Гроза

ЛЮДИ ЖДУТ ПРИЛЕТА АИСТА, ПОТОМУ ЧТО ОН НЕСЕТ С СОБОЙ ВЕСНУ. ВСЕ ВИДЯТ БЕЛУЮ ПТИЦУ, СПУСКАЮЩУЮСЯ В СВОЕ ГНЕЗДО. А ВОТ КОГДА ОНА УЛЕТАЕТ, НЕ ЗНАЕТ НИКТО. МОЖЕТ, ОНА НЕ УЛЕТАЕТ ВОВСЕ, А ОСТАЕТСЯ С НАМИ, ЭТА БЕЛАЯ ПТИЦА, ОСТАЕТСЯ В НАС, КАК СИМВОЛ ВЕСНЫ, КАК ВЕЧНАЯ ВЕРА В ТОРЖЕСТВО СВЕТА.

Назир Сафаров

Спутнику жизни, верному другу, матери детей моих Мукамбар Кариевой с душевной радостью посвящаю.

Автор

ДЕХИБАЛАНД

В Нуратинских горах, если подходить к ним со стороны Кермине, а именно на склоне Ак-тага располагался некогда город Зайнулабар. Так, по крайней мере, говорят нам историки. Устные предания добавляют, что женщина Зайнулаб, чьим именем назывался город, была женой имама Мухаммеда Ханафи. А было все это в отдаленные времена нашествия арабов.

Теперь на месте бывшего города остался кишлак под названием Дехибаланд — «Высокое место». Каждый идущий теперь из Газганского рудника в Кермине непременно проходит через этот кишлак, поднимается затем на новую высоту «Черный ворон» и попадает в глубочайшую щель, промытую горным ручьем. Пропасти и пещеры в этой промоине настолько ужасающи, что одинокого путника охватывает невольный страх. Этот жуткий путь ведет в бывшую Кермине, то есть в теперешний, современнейший, среди пустынных мест недавно построенный город Навои.

Как мы уже сказали, кишлак Дехибаланд располагается вблизи дороги, ведущей в Кермине, а на холме около кишлака стояла раньше мечеть, названная именами двух правоверных. Называлась она — мечеть имама Хасана, имама Хусана.

Тут же рядом в описываемые нами времена имелся маленький родниковый хауз. Он всегда был полон до краев и всегда в нем кишели маленькие шустрые рыбки. Над зеркалом прудика, осеняя и затеняя его весь, раскинулись ветви старого тутового дерева с белыми, сочными, медовой сладости плодами. Что делалось с рыбками, когда эти плоды, перезрев, начинали сыпаться в воду! Впрочем, о питании здешним бесчисленным рыбкам заботиться не приходилось. Путники останавливались около хауза и зимой и летом, и каждый норовил покормить рыбок хотя бы крошками. Да и мальчишки из кишлака любили прибегать сюда и забавлялись, кидая рыбкам какой-нибудь корм. Ведь не могло же быть, чтобы путник прошел мимо хауза, не остановился бы на короткий отдых, умыться, попить холодной родниковой воды, отдохнуть под широкой и благодатной тенью тутовника. Примечательно, что никогда ни один человек еще не позарился на рыбок. Пьют люди зеленовато-прозрачную воду из хауза, а напившись, не забывают произнести слово удовлетворения и благодарения, «шукур» — говорят они. А потом кидают рыбкам корм и развлекаются, глядя, как стаи рыбок со всех сторон набрасываются на плавающий кусочек лепешки, как самая ловкая или сильная схватывает добычу и уносится с ней, а остальные бросаются вдогонку, щиплют хлеб, теребят, а когда кончается брошенный корм, то в ожидании новой подачки выпрыгивают из воды, кувыркаются и резвятся…

…Стояла осенняя пора. Перевалило за полдень. Близилось время совершения третьего намаза. Суфий кишлака Дехибаланд Аймат-бобо подметает двор мечети имама Хасана, имама Хусана. Суфию больше шестидесяти лет. Он среднего роста, полноватый и бородатый, глаза у него слегка косят, по-видимому, он уже устал от своей работы: время от времени выпрямляется с трудом, морщась и охая, стоит, опершись на палку метлы и причитает:«Ох, старость — не радость». В это время он смотрит вдаль на сельское кладбище.

Впрочем, с этого высокого места, с холма, от мечети видны обширные пространства Нуратинского оазиса: привольные пастбища, большие и маленькие кишлаки, горы Ак-таг, Кок-таг и Джоди-таг. Горы — в дымке, в неподвижности, в дреме, в вековом непробудном сне.

Мысли старца в это время тоже, как видно, далеко. Он вспоминает своих ровесников, давно перешедших в потусторонний мир, вспоминает знакомых и близких, проживших свой век и успокоившихся на том вон кладбище. Усталое, тучное тело тянет его к земле. Аймат-суфий присел и, прочитав молитву об успокоении духа умерших, почувствовал как будто некоторое облегчение, но взгляда своего от кладбища оторвать все равно не мог. Начали оживать в нем далекие и близкие воспоминания, свое пережитое, слышанное от отца и деда, запомнившееся навсегда.

«О, святая сила, — думал старик, — что пользы теребить душу, что пользы думать. Требовалась молитва об успокоении умерших, я ее совершил. Что же еще требуется, чтобы успокоиться мне самому? Им — царство небесное, а живым благоденствие… Ну, теперь уж встану, поднимусь как-нибудь. Займусь приготовлением к намазу. Спину разломило, а встать надо».

Старик сделал усилие, чтобы подняться, но к удивлению и к испугу своему, подняться не смог, не хватило сил, ноги стали вялыми и ватными, а в глазах затуманилось, поплыло, закачалось.

— Что это со мной? — невольно вслух прошептал суфий. В колеблющемся тумане над кладбищем появились как будто фигуры людей, худые, костлявые, над каждой могилой по человеку. Вон как будто покойный Мирхаджи, вон пастух Сарымсаквай, а этот еще справа от пастуха… о аллах!.. Суфий не только крепко зажмурил глаза, но и загородил их рукой. Так с закрытыми глазами он просидел довольно долго, когда же открыл их, то никакого тумана и никаких фигур над могилами уже не было. В мире царила тишина, только слышался отдаленный лай собаки да еще шел к мечети со стороны кладбища человек в обличии дервиша. Этого живого дервиша суфий испугался почему-то не меньше, чем туманных и расплывчатых фигур над могилами.

Он снова хотел подняться, но снова зашумело у него в ушах, а перед глазами пошли круги. Схватившись за голову, суфий зашептал:

— Защити меня, аллах! Что это происходит со мной? Горе, горе, кажется, настал мой последний час. Да, разумеется, все мы знаем, что жизнь преходяща, а смерть всесильна. И шаха и дервиша ждет на этом свете один конец. Слава аллаху, я честно хранил на этом свете вверенную мне душу. Неблагочестивых поступков старался не совершать, не лгал, одурманивающих и пьянящих напитков не пил, никого не обижал, не воровал, не развратничал. Прожили мы со старухой тихо, мирно и честно. Стыд был для нас сильнее смерти, а совесть — прежде всего. Судьба не наделила нас детьми, но мы не роптали на аллаха, — продолжали славить его за все, что он нам послал. Однако моя старуха состарилась быстрее, чем я, и если сейчас прервутся мои дни и закроются мои глаза, то как же она будет существовать без меня? Ведь мы были в жизни опорой друг другу. А теперь вот силы покинули мое тело, ноги и руки перестали слушаться меня, зрение меркнет… Ослабела и старуха. Как она будет скитаться в одиночестве и согбенной дряхлости?

Так суфий просидел некоторое время. Постепенно немного сил вернулось к нему. Удалось кое-как подняться на ноги. Многократно благодаря аллаха, он двинулся с места. Сначала ухватился за столб мечети, потом мелкими шажками добрался до ее стены и, держась за стену, словно ребенок, который только еще учится ходить, осторожно стал пробираться к двери. На пороге он снова присел. Человек в облике дервиша не выходил из головы. Суфий опять посмотрел в сторону кладбища и увидел, что незнакомец значительно приблизился к мечети. Суфий не мог оторвать от него взгляда. Кто это?

Между тем странник подошел к воротам, поднялся по ступенькам и оказался во дворе мечети. Под мышкой он держал что-то завернутое в синий платок, наверное, что-нибудь из одежды и лепешку, — предположил суфий, — сытый конь ведь никогда не устанет.

Оглядывая окрестную долину оазиса с высоты Дехибаланда, незнакомец от восхищения покачивал головой и прицокивал языком. Отчетливо были видны ему и все кишлаки и все пастбища, раскинувшиеся между Ак-тагом и Кара-тагом, пастбища, зеленевшие свежестью ярких трав.

Налюбовавшись прекрасными окрестностями, пришелец мельком, исподлобья взглянул на суфия, затем, не поприветствовав даже его, схватил стоявшие поблизости ведра и скорым шагом, перескакивая через ступеньку, направился в сторону родника.

Всех здешних людей суфий знал. Не похож он на здешнего. И как же это так — не произнести ни одного приветственного, доброго слова! Очень удивился незнакомцу Аймат-суфий. Он положил метлу на землю, сел на супу[1] и стал наблюдать за странным человеком, рассуждая про себя: «Да, он похож на странствующего дервиша. Но ведь те ходят в рубище, в отрепьях, в то время как одежда этого человека вовсе не похожа на рубище. Такую чалму носят только хаджи, то есть те, кто совершил паломничество в Мекку и Медину. Так кто же он — хаджи или дервиш? И откуда он появился?

Между тем, зачерпнув два ведра воды, незнакомец снова поднялся по ступенькам и принялся поливать двор мечети.

«Ни приветствия, ни доброго слова, — продолжал удивляться про себя суфий, — брови, густые, черные, волосы лохматые, переносица низкая, губы толстые, глаза живые, веселые. Ему как будто любое море по колено».

Занятый этими мыслями, суфий и не заметил, что подошло время третьего намаза. Как бы очнувшись, он взглянул на тень от мечети и убедился по этой тени, что время третьего намаза приблизилось и наступило. Со словами «Ох, и глупец же я» он хотел проворно подняться, но не тут-то было. Немощность оставалась при нем. Кое-как, сначала на четвереньки, а потом уж в полный рост поднялся он, выпрямился, охая и морщась, с еще большими трудностями вскарабкался на башенку у правого крыла мечети. Надо было прокричать азан, призывая правоверных на молитву. Суфий отдышался после восхождения на высоту, распрямился как только мог, тронул пальцами мочки ушей и, подняв глаза к небу, возгласил:

— Аллах-и-акбар![2]

Услышав голос суфия, пришелец мгновенно опустился на колени и застыл в неподвижности. Он поднялся только тогда, когда суфий прокричал последние слова азана:

— Лаиллахо илалах![3]

Тогда он провел обеими ладонями по лицу, отнес ведра на место, а сам опять поспешил к роднику, на этот раз, чтобы совершить омовение.

Теперь скажем несколько слов о суфии. Аймат-суфий был из тех, кто бескорыстно служит людям, выполняет разные поручения. По мере своих сил всю жизнь он помогал своим односельчанам во время свадеб или других обрядов. Старательно и вовремя он обходил кишлак и оповещал всех о дне и часе свадьбы или поминок.

Твердого назначенного жалования, ни месячного, ни годового, у нашего суфия не было, доходов определенных тоже не было никаких. По неписаному правилу каждый, кто справлял какой-нибудь обряд, давал суфию четыре лепешки и сколько-нибудь мелких денег.

А между тем, каждый прожитый день, приближавший суфия к старости, прибавлял и тревог. Те услуги, которые он оказывал в прежние времена проворно и быстро, теперь давались ему все труднее. Теперь не только эти обряды, не только подметание двора мечети и вообще содержание его в чистоте, не только уборка снега с крыши, но и просто хождение по земле превращалось в труд.

Тяжела забота о существовании самого себя, еще тяжелее забота о существовании близкого человека. Дума о хлебе насущном — извечная спутница человека. Для суфия, которого все заметнее покидали силы, невмоготу стало быть на побегушках у людей, но отказаться от обязанностей суфия он боялся. Ведь и жена его, служившая односельчанам кайвони[4], тоже уже состарилась, согнулась и не годится для исполнения такого рода услуг. Тем самым она лишилась той мзды, которая доставалась ей, как плата за ее бескорыстную службу. Жить им, старикам, становилось все тяжелее и тяжелее. Боязнь остаться голодными начала преследовать суфия и день и ночь. Да, старость все настойчивее и быстрее вела его к неизбежному — к могиле. От имени своей старухи и от своего имени он взывал к милосердному богу: «О, всевышний создатель! Кроме тебя, нет у нас утешителя, не уготовь ты нам в старости, ни мне, ни моей жене, худшей участи. Если понадобимся мы тебе, то возьми вверенные нам души в один и тот же день. Другого нам ничего не нужно»…

Незнакомец, появившийся около мечети столь внезапно во время полуденного намаза, вошел в мечеть. Молящиеся стояли в мечети друг за другом, словно четки, нанизанные на нитку, пришелец же отошел в сторонку, в угол, и там, не отрывая взгляда от минбара[5], совершал свою молитву. Сначала молящиеся его не видели, потому что все смотрели на имама и старательно молились, подражая ему и повторяя его движения. Но когда в конце намаза имам стал произносить слова приветствия, поворачивая голову то направо, то налево, то и молящиеся тоже повторяли эти слова и тоже поворачивали головы в разные стороны и тогда, конечно, не могли не увидеть в уголке мечети постороннего странного человека, с длинными волосами, падающими на плечи, в чалме. Но лишь только закончился намаз, именно в тот момент, когда правоверные вместе с имамом проводили ладонями по лицу, незнакомец исчез. Суфий тотчас заметил его исчезновение. Он, ковыляя, немедленно вышел из мечети, как бы для того, чтобы поправить оставленную за дверьми обувь молящихся. Выстраивая галоши по струночке, он не переставал дивиться: куда это так быстро мог исчезнуть этот дервиш.

Имам, вышедший на террасу мечети вместе с прихожанами, тоже спросил:

— Мне показалось или правда во время намаза находился в мечети некто чужой?

Люди отвечали на это каждый по-своему:

— Да, и я, кажется, видел постороннего человека…

— Действительно, молился в уголке какой-то человек…

— Удивительно, куда это он так быстро исчез…

Наконец все разошлись, опустела мечеть и суфий опять остался один. Он никак не мог успокоиться, обошел двор и так как не знал, как зовут незнакомца, то просто кричал: «Эй, странник!» «Эй, дервиш!» «Куда же вы подевались?» «Странный вы человек, зачем прячетесь?» Но незнакомец не откликался и не являлся на зов. Суфия опять охватил страх. Разные мысли шли ему в голову. «Если бы это был действительно человек, — думал суфий, — зачем бы ему скрываться от глаз людей? Тогда он и пришел бы к мечети иначе и ушел бы иначе. Пожалуй, это святой… Или, пожалуй, это дух предков. Может, именно его-то и видел перед смертью, доброй памяти, мой покойный отец? Ведь покойная, доброй памяти, матушка, рассказывала мне, что бедняга отец, повстречавшись с духом предков в облике дервиша, в тот же день слег, потерял речь, а потом и преставился. Вот и мне теперь явился тот же дух и в том же облике дервиша».

Подумав так, суфий еще больше забеспокоился. Сердце у него сильно билось, все тело охватила непонятная слабость.

«Что же мне теперь делать? — думал суфий. — Пойду подмету вокруг могил имама Хасана, имама Хусана и полью их водой, прочитаю молитву об успокоении их души».

Он взял метлу, ведро и побрел к могилам имама Хасана, имама Хусана. Его колотила дрожь. На лбу выступил пот, и если бы кто-нибудь мог видеть сейчас лицо старика, он поразился бы его смертельной бледности.

Пока суфий подметал и поливал вокруг могил, подошло время вечернего намаза, солнце уже зашло. Старик вспомнил, что не успел совершить омовенье, а нужно немедленно идти на башню и провозглашать азан. Он совсем растерялся и не знал, как ему быть: если сейчас совершить омовение, то он не окажется вовремя на башне. Если сразу идти на башню, то получится, что он провозгласит азан, не совершив омовенья. Тогда его предадут позору и отстранят от обязанностей суфия.

— Простит мне аллах, — утешил суфий сам себя. — Кто же узнает, совершал я омовение или нет, а то, что я опоздаю на башню, узнают все. И он, оставив ведро и метлу, поковылял к минарету. Сначала ему нужно было подняться по ступенькам на террасу мечети, а потом преодолеть двенадцать ступенек самого минарета. Пока он преодолевал эти двенадцать ступенек, сердце его застучало еще сильнее, в глазах потемнело, дыханье перехватило, и земля как будто покачнулась под ногами и завертелась. Он оперся на стену минарета, попытался прокричать «Аллах-и-акбар», как вдруг покачнулся и бухнулся прямо на лестницу.

Правоверные, уже тянувшиеся к мечети, увидели это, и с криками: «Что-то случилось с суфием!», «Суфий упал!» — побежали к нему. Лестница была узкая, подниматься по ней можно было только по одному. Те двое, которые поднялись первыми, увидели, что суфий лежит неподвижно, скорчившись и свешиваясь головой с верхней ступеньки лестницы.

— О, горе!

— О, бедняга суфий!

— Что это с ним случилось? — причитали люди.

Суфий был жив, но дышал редко, тяжело и сознание не возвращалось к нему.

Карим-каменотес обхватил суфия, положил его прямо на спину и сказал одному из прихожан:

— Произнесите вы азан, а то люди ведь ждут…

Привыкшие за двадцать лет к голосу Аймата-суфия, молельщики удивились, увидев на минарете другого человека.

Между тем Карим-каменотес с помощью других людей спустил суфия по узкой лесенке вниз.

— Так, так, потихоньку, — говорил Карим-каменотес сам себе, опуская беднягу с плеч и укладывая его на циновку на террасе мечети.

— Сосед мой, что с вами? — попытался он спросить у суфия, но тот ничего не ответил. Он храпел, задыхался, жилы на его шее вздулись, вид у него был страшный.

— Что же нам теперь делать? — спросил Карим-каменотес у людей, сошедших вместе с ним с минарета.

— Да что же мы можем сделать? И все ведь случилось за один миг… Ничего мы не можем тут сделать, пропустим только время намаза.

— Пока не надо его тревожить. Может быть, отлежится и придет в себя…

Оставив суфия на циновке, они поспешили на молитву. Кариму-каменотесу десятиминутное моленье показалось за десять дней. Едва дождавшись конца намаза, он поспешил на террасу, споткнулся о калоши прихожан, но, к счастью, не упал и опять оказался возле старика. Он опустился на колени и, всматриваясь в лицо суфия, громко позвал: «Сосед! Сосед!» Но сосед лежал неподвижно с открытым ртом, с закатившимися глазами и не дышал.

— Наш суфий отдал богу душу… Царство ему небесное… — Карим-каменотес поднял глаза к небу, провел ладонями по лицу, затем своим поясным-платком подвязал умершему подбородок, а лицо его накрыл белым платочком.

— Святая сила! Ведь совсем недавно он был здоровехонький! — удивлялись люди, выходившие после намаза из мечети на террасу. — Вот так-то… Мы предполагаем, а бог располагает. Все мы бренные в этом бренном мире… Если уж так внезапно он понадобился создателю, так уж, наверное, удостоится небесного рая; безобидный он был человек… — так говорили сельчане, как бы утешая и умершего и самих себя.

— Воля аллаха… выпало ему прямо в мечети испустить дух: на минарете он упал, а на террасе мечети преставился… быть ему, значит, в раю… Смерть тоже ведь — милость божья.

Тут в разговор вступил имам.

— Рассветет — и будет уже пятница[6]. Бог даст, доживем до утра и совершим праздничное моление. Это тоже проявление милости аллаха к нашему праведному суфию. Сообщите всем близким и дальним, пусть завтра, собравшись на праздничный намаз, все многочисленные правоверные наших мест примут участие в джанозе[7] по нашему покойному суфию. Тогда легче ему будет предстать перед всевышним. И еще одну особенность судьбы нашего суфии мы не должны упускать из внимания. Суфий дожил до возраста пророка[8] и, кроме того, из мира временного перешел в мир вечный, никогда не имея детей. Я думаю, все захотят совершить благодеяние и примут участие в похоронном обряде.

Тогда опять заговорил Карим-каменотес.

— Справедливы и правильны слова имама. Все вы знаете, что суфий был праведным человеком, искренним и душевным. Найдется ли человек, который был бы обижен им, и человек, у которого он взял бы и не отдал?

— И мухи не обидел за всю жизнь!

— Да, справедливы слова имама. Где рождение, там и смерть. Суфий всегда помнил о смертном часе. Однажды он мне, как соседу, высказал свое завещание. «Сосед, — сказал он, — у меня, не считая старухи, нет более близкого человека, чем вы. Сердце мое чует, что едва ли я доживу до возраста пророка, хотя, разумеется, ведомо это одному лишь аллаху. Так вот, деньги на похороны и поминки мною припасены, да и саван для меня не придется искать, я все приготовил…» Так он мне говорил, будто знал, что скоро умрет. Я ему сказал, что надежды лишен один только сатана, а человек, пока дышит, надеется, и, бог даст, вы доживете еще до ста лет… И знаете ли, как он мне на это ответил? «Абу Муслим, рожденный под счастливой звездой, и то не вечно жил на свете… Нет, когда придет мой последний час и я умру, в тот же день заверните меня в саван и похороните, а могилу как следует притопчите ногами».

— Зачем же затаптывать могилу? — я тогда не удержался от смеха. Прошу простить меня, господин имам и все правоверные, но слова его показались мне смешными.

— Да затем, чтобы грешник, раб божий суфий, не вздумал больше возвращаться в этот ложный мир. Затопчите мою могилу, чтобы крепче была…

— Святой человек был наш суфий…

— Терпеливый, стойкий был человек…

— Всем делал только добро…

— Никого не обидел…

— Надо всем принять участие в похоронах и поминках…

Посоветовались, посоветовались и решили нести покойника в его хибарку, домой. Пять-шесть сельчан во главе с Каримом-каменотесом двинулись печальной процессией к дому суфия. Пока шли, негромко переговаривались между собой.

— Труднее всех теперь будет его старухе.

— Да, плохо, когда в старости один из супругов умирает, а другой остается жить. У нее ведь нет никого, кто бы позаботился о ней.

— Несчастные, прожили жизнь на этом свете, а детей так и не завели.

Перед калиткой замолчали, кое-как протиснулись в нее вместе с покойником.

— Сразу в дом понесем?

— Как бы не перепугалась старуха, надо предупредить.

— А что же нам делать? Все равно ведь должна узнать…

— Давайте положим его пока во дворе, а вы, Карим-ака, потихоньку зайдите и с осторожностью сообщите несчастной о случившемся.

Дворик был маленький, окруженный со всех сторон домами соседей, узкий и кривой, не двор, а клетушка. Глиняная, приземистая кибитка в одну комнатку, рядом кухонька, крытая сухим камышом, в ней очаг. Стены и потолок ее покрыты копотью. Как на ладони, тут все богатства, все кухонное добро: висящий на гвоздике грязный мешочек с солью, сшитая из старых лоскутков рукавичка, браться за горячее, грудка кизяка, котелок с тюбетейку, чугунный кувшин для воды…

Услышав движение во дворе, старушка крикнула из комнаты:

— Эй, кто там? Это вы, суфий?

— Должно быть, она дожидается своего суфия… — негромко отозвался на это Карим. — Ну делать нечего, что случилось, то случилось, надо идти.

— Кто там? — повторила старушка, — почему вы не откликаетесь, суфий?

Теперь она выбрела на терраску и начала всматриваться в сумерки. Ей, состарившейся, с ослабевшим зрением, нелегко было, как видно, сразу узнать стоявшего перед ней человека. Наконец она поняла, что это вовсе не ее суфий.

— Кто вы такие?

— Это я, ваш сосед Карим.

— Добро пожаловать, сосед Карим.

Наступило молчание. Карим-каменотес не знал, что говорить дальше, как высказать горестные слова. Сельчане, пришедшие вместе с ним, тоже молчали.

— Каримджан, почему вы молчите? Да вы, я вижу, не один… Глаза-то мои — чтоб им пусто! — совсем ослабели, никуда не годятся.

— На все воля аллаха, дорогая соседка.

— Да что случилось? Говорите скорее! Где мой суфий?

— Быть покорным судьбе предписано каждому мусульманину и каждой мусульманке… Все мы в руках аллаха, и кончаются наши дни бисмиллахир-рахман-ир-рахим… во имя аллаха милостивого и милосердного…

— Неужели… суфий… — старуха, видимо, поняла, что случилось.

— Суфий был смиренным мусульманином, чистым как ангел, как вы сами… Да будет милостив к нему аллах в вечном мире!

— О, горе мне! Ангел был мой суфий! Как же мог он оставить меня, беспомощную, мучиться в этом ложном мире, а сам!.. — старушка кричала, тряслась и вдруг начала ладонями сильно бить о землю, словно виновницей всех людских бед была эта земля. — Мой повелитель, мой милый суфий, а каков был наш уговор? Почему вы ради собственного покоя бросили меня, горестную, здесь? Нет, не останусь я скорбеть на этом свете. Нет, нет! Уйдя в мир настоящий и вечный, вы не можете бросить меня в этом ложном мире! Нет, уж берите с собой и меня, несчастную… Каримджан, вы мой самый близкий сосед. Устройте место в могиле рядом с суфием и для меня. И вы, милые мои, чтобы не делать двойной работы, копайте могилу сразу и для меня. На этом свете я уже отмучилась, отстрадала, мне нечего больше здесь делать. Теперь у меня одно только последнее желание — о нем и прошу всевышнего — оказаться мне в одной могиле с суфием, чистым, как ангел, совершившим благодеяний больше, чем было волос у него на голове и в бороде. О, мой суфий, зачем же вы ушли, не попрощавшись со мной? Или для того, чтобы не утруждать свою старушку? А ну-ка погляжу я на вас, насмотрюсь я на вас.

Старуха бросилась на охладевшее уже тело своего дорогого супруга и забилась в рыданиях. Иногда она отрывалась от тела, разгибалась и всплескивала руками, ударяя над головой ладонь о ладонь.

— Суфий, вы всегда излучали добрый свет, где же вы теперь? Почему весь мир окутался мраком? И небо — черное, и земля — черная. И небо и земля скорбят вместе со мной!..

Опять она распрямилась и, поднимая лицо к небу, всплескивала руками.

Взглянув вверх, Карим-каменотес увидел, что небо заволокло черными тучами, луна то прорывалась сквозь рваные клочья туч и тогда освещала печальную картину на дворе суфия, то опять скрывалась, и тогда на земле наступала тьма.

Вдруг старуха вскрикнула и повалилась как деревце, подрубленное умелым ударом топора. Недаром говорят, что в день Страшного суда поможет сосед. Карим-каменотес быстрым движением приподнял голову старухи, спросил, что с ней, но ответить она ничего не смогла. Ее унесли в дом и там уложили. Она лежала маленькая, сухонькая, беспомощная.

— О, аллах, вот уж не думали, не гадали, что такие события обрушатся одно за другим. Комната у них одна, куда же денем покойника?

— Придется положить рядом со старухой, не на дворе же его оставлять.

Карим-каменотес взял ветхое одеялишко и постелил его возле старухи. Суфия уложили на это ватное одеяло.

Никого особенного не обрадовавшие своим рождением, ничего особенного не совершившие на этом свете, не нажившие ни детей, ни добра, вот теперь лежат они, старик и старуха, лежат безмолвно, безропотно, как жили, лежат, дожидаясь отправки в последний путь…

Карим-каменотес решил сходить домой и рассказать о случившемся жене. Тем, кто оставались около старухи, он наказал неотрывно смотреть за ней и напомнил им поговорку: «Пока больной жив, жива и надежда». И еще он сказал:

— Надобно сейчас же сообщить гассалу, чтобы пришел и обмыл умершего. Упокойная молитва будет совершена во время пятничного намаза.

— И к могильщику надо бы послать человека, — добавил один из сельчан.

Выходя из кибитки, Карим-каменотес окинул взглядом пожитки суфия. В нише — небольшой сундучок, в другой нише — старое ватное одеяло, на земляном полу дырявая кошма, потрескавшиеся чайник и пиалы, глиняный кувшин — держать воду, да еще один узкогорлый кувшин для умывания, большая глиняная каса-миска, старая паранджа, износившийся серый мурсак[9]. Вот и все богатство, которое нажили, на этом свете и оставляли после себя суфий и его жена.

— Помочь бы чем-нибудь старушке…

— Чем ей поможешь?

— Подождем до рассвета, там видно будет. Кажется, моя жена сама пришла.

Мужчины все вышли из лачуги и действительно встретили во дворе жену Карима-каменотеса. Что же она увидела, войдя в кибитку? Суфий — мертв, жена его — чуть жива. В страхе соседка бросилась наружу. На дворе — темень. Ужас окончательно обуял ее. Она стала громко звать соседок по именам, и те одна за другой стали выходить на ее зов. Когда, собравшись, они все вместе вошли в комнату, старуха уже не дышала.

КУШМАЗАР[10]

Столь внезапно появившийся и так напугавший своим появлением Аймата-суфия человек в шапке дервиша вновь пришел к мечети, имама Хасана, имама Хусана на рассвете следующего дня. Он огляделся. Вокруг мечети не было ни души. Два ведра стояли на том же месте, где он их оставил вчера. Он надеялся встретиться с суфием и, если бы удалось расположить к себе старика, то остаться бы при мечети его помощником.

«Ладно, — подумал пришелец, — суфий, наверное, скоро придет, а пока примусь-ка я за работу, подмету двор и побрызгаю его водой».

Вестники утра петухи орали вовсю в кишлаке, будто старались перекричать друг друга, собаки лаяли, не уступая им.

Старики, из тех, кто встают с петухами, уже один за другим тянулись к мечети. Они останавливались, чтобы разглядеть незнакомца, подметающего двор, потом усаживались на супе и заводили между собой неторопливый разговор.

«Наверное, обо мне говорят, — думал пришелец. — Однако уже утро, старики собираются к мечети, почему же до сих пор нет суфия? Он должен приходить раньше всех».

Вдруг, оторвав взгляд от подметаемого двора, он увидел, что со стороны кишлака быстро движется к мечети многолюдная процессия. Не трудно было разглядеть, что несут сразу два табута[11]. Когда процессия подошла поближе, он вышел ей навстречу и присоединился к толпе. Один табут накрыт халатом, другой паранджой. Это может означать только одно: хоронят мужчину и женщину.

Обычно на похоронах впереди гроба идут сыновья умершего. Они плачут и восклицают: «Отец наш любимый!» или «Матушка наша милая!», «Родимая наша матушка!», «Лишились мы наших близких!»

Видя, что никто не плачет и не стенает впереди табутов, дервиш предался печальным мыслям. «Оказывается, они тоже одинокие, как и я. Да, такова уж участь всех одиноких и бездетных. Когда окончатся мои дни, меня и похоронить-то по-человечески будет некому. Как только закроются мои глаза, так и погаснет мой свет… Ни следа, ни имени не останется от меня среди людей. У этих покойников был хоть, наверное, свой дом. Односельчане приготовили им могилы, усердствуют ради всевышнего… а у меня?

Поднимать покойников по крутым ступенькам в мечеть было неудобно и трудно, но молодые парни ловко справились с этим и поставили табуты на террасе. Ради пятницы было тут особенно многолюдно.

Голос муэдзина призвал к заупокойной молитве. Дервиш оказался среди молящихся, он во всем, подражал их движениям, но не мог освободиться от мысли: «Почему же до сих пор нет суфия? Почему к молитве призывал другой человек?»

Он украдкой рассматривал всех собравшихся, шарил глазами по толпе, но суфия нигде не заметил.

Моленье закончилось, и те же молодые люди подняли погребальные носилки и понесли их к кладбищу.

— Так, молодцы, — одобряли их старшие, хорошо и в тонкостях знающие обычаи, радуясь, что обряд выполняется по всем правилам. Так передвигались над толпой два табута до самого кладбища, а людей не убавлялось, а прибавлялось. Дервиш тоже подставлял плечо то под один табут, то под другой.

Кладбище находилось на открытом, ничем не огражденном возвышенном месте. Небольшая старая мечеть, построенная когда-то из плоского кирпича посредине кладбища, обрушилась со стороны Кыблы[12], пришла в негодность, но многочисленные пестрые знаки, привязанные к палкам вокруг нее, по-прежнему придавали ей некую таинственность и святость.

Давно уж повелось, что могильщики на этом кладбище вскрывали старые могилы, отгребали в сторонку старые кости, подчищали и подновляли место и клали туда новых покойников. Но на этот раз могильщик поступил по-другому. Для суфия и его супруги он вырыл новую, просторную могилу. Некоторые, видя такое дело, невольно подумали про себя: «Отчего это могильщик ради какого-то жалкого бедняка затратил столько трудов, в то время как мог ограничиться легкой работой?» Но, оказывается, могильщик поступил таким образом не случайно. Он, копая могилу, думал так: «Что хорошего видели они на этом свете? Суфий, так же как и я, прожил всю жизнь, служа людям, я рою могилы и засыпаю покойников землей, а суфий помогал людям на свадьбах, на тех же похоронах и во время исполнения других обрядов. Я ведь хорошо знал и самого покойника и его жену.

Аймат-суфий женился на вдове старше себя на десять лет. Они жили в старой кибитке, доставшейся его жене по наследству от прежнего мужа. В этой кибитке, величиной с куриную клетку, они прожили до конца своих дней, так и не дождавшись ребенка. Вот у кого стоит поучиться супружеской верности. Поучительно ведь и то, что в мир иной они перешли в один день. Это милость божья на них. А что было бы, если бы один из них умер, а другой продолжал бы жить? Конечно, на все воля божья, но несомненно, что участь оставшегося была бы горька. Уж, наверное, не каждому выпадает такое счастье, как выпало суфию и его жене, которые поровну делили радости и горести жизни, а потом взяли да умерли в один день. Так пусть же эти люди, чистые, как ангелы, лежат в просторной и чистой могиле».

Вот с какими мыслями могильщик вырыл новую могилу на открытой и обособленной части кладбища.

Положить тело суфия в могилу помогали могильщику два других человека, а также Карим-каменотес. Когда же подошла очередь покойницы, не нашлось никого, кроме Карима. Тогда вскочил с места горестно сидевший в сторонке незнакомец-дервиш.

— Если позволите, я помогу, — сказал он Кариму и подошел было к погребальным носилкам.

— Погодите-ка, вы сначала скажите, женаты ли вы?

— Нет, я не женат.

— Так отойдите в сторону. Умершую женщину опускать в могилу дозволяется ее мужу, детям, а если их нет, то бедняку, имеющему жену. Так указывает шариат.

Дервиш приложил обе руки к груди, попятился назад, не зная, куда девать глаза, примостился возле одной старой могилы. Бегая взглядом по людям вокруг, он искал среди них суфия… Слова Карима-каменотеса сильно задели дервиша.

Тем временем каменотес поименно вызвал трех знакомых ему женатых людей.

— Подойдите, помогите могильщику, это на том свете зачтется, — сказал он и, бережно сняв с одних погребальных носилок обветшалую паранджу, с других — халат, передал их одному из молодых людей. Опустив с помощью стоявшего тут женатого человека легкое, как перышко, худенькое тело старухи в могилу, положили его рядом с суфием.

Когда пришла пора закрывать боковое углубление в могиле, не хватило глиняных катышей, новые находились в двухстах метрах. Незнакомец опять обратился к Кариму-каменотесу:

— А таскать катыши дозволяется ли мне шариатом?

— Дозволяется, допустимо. Бегите, поторопитесь совершить благодеяние… — как бы утешил и ободрил его каменотес.

Передаваемыми из рук в руки катышами закрыли боковое углубление в могиле, затем всю могилу засыпали и заровняли землей.

— Мусульмане! Каким человеком был Аймат-суфий? — громко произнес Карим-каменотес, обратившись ко всем стоявшим вокруг.

— Хорошим был человеком Аймат-суфий, царство ему небесное! — ответила толпа.

— Какой женщиной была старуха Ходжар-кайвони? — снова обратился с вопросом к людям Карим-каменотес.

— Хорошей женщиной была старуха Ходжар, трудолюбивой и бескорыстной. Да вознаградится ей на том свете.

Услышав слово «суфий», дервиш остолбенел. Озираясь вокруг, как помешанный, он бормотал про себя: «Как суфий? Какой суфий? Не снится ли мне это? Какой суфий, почему суфий?»

Люди, слыша, как бедняга разговаривал сам с собой, перешептывались:

— Это дивана[13].

…На третий день после похорон Карим-каменотес по какому-то делу пришел к мечети. Опять он увидел незнакомца подметавшим и поливавшим двор. «Вот хорошо, — подумал Карим-каменотес, — кстати, поздороваюсь с этим человеком и познакомлюсь с ним, а если он обиделся на мою грубость на кладбище, то извинюсь. Правильно говорят в народе: «И один враг — это много». Он повернулся в сторону дервиша и произнес приветственные слова, но тот продолжал подметать двор, как будто ничего не услышал.

Подумав, что незнакомец слаб на ухо, Карим подошел поближе и повторил слова приветствия, но дервиш отвернулся от него и перешел со своей метлой в дальний угол двора.

Карим-каменотес сначала огорчился и даже рассердился на дервиша за такую его дерзость, но потом успокоился и подумал: «Как бы ни было, ведь это бедный и бесприютный человек. Один раз я его уже обидел нехорошим словом, и будет неправильно, если я его обижу снова. Рана от ножа заживает, рана, нанесенная языком, — никогда. Как видно, я, желая соблюсти требования шариата, ранил душу беззащитного человека. Быть может, я унизил его, назвав убогим. Но он ведь и в самом деле выглядит убогим. Кроме того, зачем находиться в незнакомых местах, среди незнакомых людей, где нет ни одного близкого человека, ну да ладно, может быть, представится еще подходящий случай и я сумею загладить эту обиду в его душе». С этой мыслью он ушел от мечети.

ЧЕРТОВ МОСТ

Караваны, направляющиеся из Самарканда в Бухару или, напротив, из Бухары в Самарканд, а также и жители местных кишлаков, которых необходимость заставляла выходить или выезжать в путь-дорогу, непременно должны были подниматься на возвышенность «Черный ворон». С этой возвышенности дорога, спускаясь вниз, разветвлялась на многие ветви и разбегалась, подобно оврагу, промытому бурными водами в рыхлой земле. Значит, чтобы с одной дороги, там внизу, попасть на другую дорогу, надо было либо подниматься опять на возвышенность, либо идти по низине напрямик. Вот это место в низине между дорогами и называлось Чертовым мостом. Путникам, особенно зимой, не хотелось проделывать длинный обход на возвышенность, а хотелось пройти или проехать покороче. Болото, селевая вода, снег, все это подмерзало зимой, превращалось в гололед и порождало соблазн пройти напрямик. Но недаром же называли это место Чертовым мостом. Лед проваливался, каждый год происходили здесь несчастные случаи, ломали себе ноги лошади и ослы. Однажды лед проломился под ногой верблюда, нога сломалась. Старший каравана велел прирезать его, а мясо раздал людям.

Вот и теперь у этого самого Чертова моста случилось несчастье.

Стояла пора чилли[14], особенно суровая в этот год. Смеркалось. Дороги между гор и пастбищ, дома кишлаков, улицы, все покрывал и окутывал зимний мрак. Ветер выл, как голодный волк. Вместе с ветром летели острые, жесткие снежинки, которые секли и жалили кожу лица и рук не хуже пчел или скорпионов.

В такой-то вот, что называется, божий гнев, в этот ледяной ветреный вечер появился на Чертовом мосту одинокий путник. За веревку он тянул осла, нагруженного мешком с мукой. Верхний болотистый слой сая уже замерз, но в одном месте поверхностный ледок проломился под ослом, и он сначала одной ногой, а потом, когда начал биться, высвобождая ногу, и всеми четырьмя увяз в клейкой густой грязи.

Путник был стар и слаб. Как ни тянул он за веревку, как ни понукал осла, бедное животное не могло сойти с места. Как муха, попавшая в паутину или в мед, осел не мог вытащить ног из липкой, глубокой, подзастывшей грязи. Наконец, осел обессилел, смирился со своей участью и лег, завалившись на бок. Старик долго еще возился в ледяной грязи, но и сам постепенно истратил все силы и тоже упал и замер, скорчившись, рядом с ослом.

Хозяин осла был не только старый, но и тощий человек, как видно из очень бедных дехкан. В эту зимнюю студеную пору на нем была легкая, к тому же ветхая одежонка, на ногах чарыки, а на голове истрепанная синяя чалма из грубой материи.

Жизнь, полная невзгод и лишений, да и время само по себе, рано согнули этого человека по прозвищу Джаббаркул-аист.

Злую беду обрушил сегодня на Джаббаркула-аиста Чертов мост. Старик совсем окоченел на морозном ветру, чарыки его захлебнули грязь. Кое-как он сумел выдернуть ногу из одного чарыка и стал растирать пальцы руками, чтобы вернуть им чувствительность, при этом полой грязного халата он все старался прикрыть колени. Из второго чарыка вытащить ногу ему так и не удалось.

Он огляделся вокруг, ища помощи и спасенья. Но откуда она возьмется здесь, эта помощь? Пещеры вокруг наводят ужас на людей в вечерние часы, кажется, что за камнями прячутся злые духи или, по крайней мере, хищные звери.

Беда, беда настигла Джаббаркула-аиста. Недаром говорится в пословице: «Чтобы наказать бедняка, не ругай его и не бей, а разорви на нем рубашку». Воистину так. Ведь осел был его первым помощником, его опорой, и вот судьба отнимает у него это полезнейшее животное, и сам он остается теперь закоченевший, погрязший в болоте.

«Что же, бог с ним уж, с ослом, пропал осел, — думал старик, — теперь лишь бы самому остаться живому и не ради меня самого, а ради детей. И он начал шептать, словно Азраил уже спустился к нему и занес руку:

— Дети мои голодны, — говорил он. — Считается, что отец думает о детях, а дети — об играх. Нет, мои несчастные дети думают не об играх. Они голодны сейчас и во все глаза глядят на дорогу, ждут, не появится ли отец. В доме нет ни куска лепешки, ни горстки муки. Все, что у нас оставалось, это мешок пшеницы, припасенный на семена. И вот отец взял эту пшеницу, погрузил на осла и повез на мельницу, чтобы обменять на муку. Почему обменять, а не просто смолоть? Зима затянулась. Беспрестанно то шел снег, то лил дождь. Вода в арыках замерзла, мельницы все остановились. А мельник тоже себе на уме: дает муки меньше, чем было пшеницы. Он говорит: не хочешь менять на таких условиях, я не неволю. Отправляйся назад домой.

Старик, все больше и больше коченея, явственно увидел вдруг свой дом и жену и детей. Как наяву услышал он голос младшего сына:

— Мама, я хочу есть. Когда же придет отец?

Не менее явственно услышал Джаббаркул-аист и ответ матери:

— Терпение — главное в жизни, терпение дает дивные всходы. Будьте терпеливыми, дети мои. Отец скоро придет. Вот уж тогда накормлю я вас. Знаете ли вы, какими терпеливыми были дети в старину?

— Какими, какими?

— В старину дети, если и были голодны, то держались как сытые. А если кто-нибудь говорил, что он голоден и просил поесть, то мать ему отвечала так; «Подождите, отец ушел сеять пшеницу. Вот она прорастет, расколосится и поспеет. Тогда начнется уборка пшеницы. Потом молотьба. Получится большой ворох из зерен с мякиной. Все мы пойдем туда. Ты вместе с братишкой усядешься на осла, и вы вдоволь накатаетесь. Тем временем подует необходимый ветерок.

Мы провеем ворох, отделив зерно от половы. Зерно на мельнице превратится в муку, из муки мы напечем вкусных лепешек. Будем есть их горячими. А полову и солому отдадим ослу. Ведь и он терпеливо дожидается своей доли…

— Но разве отец ушел не на мельницу? — спрашивает младший сынишка, сдерживая слезы.

— На мельницу, на мельницу. Он вчера еще ушел и скоро придет обратно. Разожгу-ка я огонь в очаге. Мороз разошелся вовсю.

— Испечешь катырму[15], да, мама?

— Испеку, испеку.

— И мне, мама?

— И тебе испеку…

Джаббаркул-аист коченел все больше и больше. Тогда он заговорил, обращаясь к аллаху:

— Если бы ты действительно существовал, — говорил старик, — ты услышал бы меня, увидел бы, в какую беду я попал, и облегчил бы мое положение. За что ты так сурово поступаешь со мной? В чем мои грехи? Конечно, не безгрешен я, без греха только один ты, создатель, а я лишь твой раб. Самое время теперь мне покаяться. Есть у тебя и такие рабы, которые сыты, одеты, обуты, бездельничают, море им по колено. Им легче служить тебе, всевышний. А я признаюсь, что не всегда удавалось мне совершать на дню пять обязательных намазов. Это мой тяжкий грех. Помню и еще один. В том году пост совпал с самым жарким месяцем года, с уборкой урожая. День и ночь я проводил в поле. Надо было посеять хлеб и взрастить? Надо. А если посеял и взрастил, надо его убрать? Надо. Сказано было тобой же через пророка, оказывается: «Ты мне даешь усердие, а я тебе изобилие». В последнюю неделю поста ты неимоверно усилил жару. Поверь мне, солома в поле перегорала в пыль, иные люди клали в землю яйцо, и оно там испекалось, можно было его есть. Зачем же скрывать мне теперь от тебя… Все равно, наверное, твои ангелы сообщили… и тот день я не удержался и выпил глоток воды… Но ведь я умирал от жажды. Если бы я, подобно удостоившимся твоих милостей, богатым и обеспеченным рабам наелся бы плова на сахарлык[16], а днем бы спал, а просыпался бы только перед третьим намазом… Но ведь у бедняков так: работают руки, значит, работает и рот. Да ладно, если бы я был один, а то вон их семь ртов, а рук у меня только две. Много ли наработают они. Ты сам ведь говорил через пророка, если только не искажены твои слова:«Пять пальцев созданы мной и все они равны»… До сих пор раскаиваюсь в том, что выпил тогда я этот глоток воды… Уж за этот грех, думал я, бог меня не оставит без наказанья. Вот теперь и наступило время расплаты. Но пожалел бы ты моих детей. Они-то в чем виноваты?.. Да, пожалуй, больше не было у меня грехов. Обещаю и впредь не грешить. Ради детей моих, услышь ты мольбу мою, господи!

Наконец, терпенье причитавшего Джаббаркула-аиста иссякло.

«Видно, бог совсем отвернулся от меня, — подумал он. — Побил меня бог, как в народе говорят, двумя руками. Лишился я осла, пропала и пища для детей. Да и сам я вряд ли доживу до рассвета».

Ночь становилась все холоднее, а метель свирепее. Было уже около полуночи. И тут-то в ночной темноте, там, где дорога спускается с пригорка, стал вырисовываться силуэт человека. Человек тот с трудом и медленно шел по скользкой и бугристой ледяной низине, но все же видно было, что он не изнеможден, не выбился из сил, уверен в каждом своем движении. К тому же шел он с пустыми руками, без поклажи. Он шел и без цели — добавим мы. Этот юноша, которому не исполнилось еще и семнадцати лет (лишь начали пробиваться черные усики), надеялся укрыться от злого зимнего ветра в какой-нибудь пещере. Конечно, там нет горячей печки, растопленной бабушкой, — думал юноша, — но, как говорят, дорогу осилит идущий. А может быть, набреду на какое-нибудь теплое пристанище, на человеческое жилье. Пусть исполнится то, что написано на роду.

Не успел он спуститься с бугра в низину, как наткнулся на что-то лежащее на дороге. Сердце его забилось со страху. Вспомнились сразу разные сказки про джиннов и рыжих пери, которые идут на любые хитрости, лишь бы овладеть душой и телом красивого юноши. Молодой путник тотчас запричитал заклинанье: «Злой дух, нечистая сила, сгинь с глаз, пропади, пропади! Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим! Во имя аллаха милостивого и милосердного!» Бабушка всегда говорила ему в детстве, что эти слова, будучи произнесенными, заставляют отступить нечистую силу, а из человеческой души изгоняют страх и слабость.

«Если бы то, что лежит на дороге, было нечистой силой, — подумал юноша, — оно бы сейчас исчезло. Значит это не джинн, а что-нибудь другое». Юноша и в самом деле почувствовал себя смелее и подошел к тому, кто на дороге. Тут он увидел, что это лежит съежившийся, закоченевший человек. Сначала юноша не поверил своим глазам. Откуда здесь взяться человеку в такую пору. Все люди сидят сейчас в теплых домах. Но сомнений быть не могло, перед ним на дороге лежал действительно человек.

«А я-то считал себя самым несчастным человеком на свете, — подумал юноша, — оказывается, есть еще несчастнее меня. Ладно, мне уж, значит, так на роду написано. А этот человек почему попал в такое положение? Жив ли он?

Юноша повернул человека и со страхом взглянул ему в лицо. Тот на мгновенье приоткрыл глаза. «Ладно, душа еще в теле». Юноша стал трясти несчастного, растирать ему щеки. Одновременно он спрашивал: «Кто вы? Скажите, кто вы? Как вы сюда попали?»

Редкая борода, острый нос, морщинистая кожа…

— Отец, а отец, где наш дом? В какой стороне?

— Осел… — чуть слышно проговорил человек, — мой осел…

— Какой еще осел?

— Осел… увяз в грязи… мешок с мукой…

Юноша огляделся и только сейчас увидел еще и осла, действительно, увязшего в грязи, и мешок рядом с ним.

— Ну, осел-то ладно, — сразу же решил юноша. — Первым делом надо спасать человека — отнести его в тепло и притом быстро, но куда. Ладно, что будет со мной, то и с ним. Была не была. А ну-ка, отец, давайте. Если не будете двигаться, замерзнете совсем. Давайте-ка берите меня за шею. Можете ли вы хотя бы стоять?

Молодой человек поднял старика на ноги, но понял, что если его отпустить, то он опять упадет. Тогда он ухватил старика за пояс и, взвалив себе на плечо, зашагал по грязному льду.

Юноша этот, широкогрудый и плечистый, был от рождения богатырь. Он легко поднимал шестипудовую тяжесть, запросто кидал на арбу мешки с зерном. Так что вообще-то ему ничего не стоило нести на плече этого тщедушного старика. Долго ли, коротко ли тащил юноша-богатырь свою ношу, но вот впереди и вверху показался вроде бы огонь. Его можно было бы принять и за звезду, только откуда же взяться звезде в такую непогоду. Значит это не звезда, а настоящий огонек, — возликовал юноша. Держитесь, отец, похоже, что мы спасены.

Вскоре, подойдя к подножию холма, юноша увидел ступеньки, ведущие наверх, к высокому огоньку. Тащиться по ступенькам было тяжелее, чем по ровному месту, даже и такой силач как наш спасатель старика начал было задыхаться, но собрал все силы, а чтобы отвлечься, принялся считать ступеньки под ногами. Но потом отбросил это занятие и, не сдерживая больше радости, громко заговорил:

— Держитесь, бобо[17]! Видите — огонек совсем уже близко, а где огонек, там и человек; где человек, там сандал; где сандал, там тепло; где тепло, там жизнь. Держитесь, отец! Вы хоть бы подбодрили меня возгласом «хайт», подобно тому, как погонщик погоняет верблюда. Хоть мы с вами и не верблюды…

С этими словами юноша преодолел последнюю ступеньку и оказался перед большим зданием, которое в темноте показалось ему настолько величественным, что он принял его за мечеть.

Не снимая старика со своего плеча, молодой человек подошел к окошку, которое как раз и светилось во тьме. Из-за окна доносились голоса разговаривающих людей. Кто-то там в комнате читал выразительно:

— Мал-и-джах ахлида йук мехр-и-ва-фо

Бас менча мехр-и-вафо — мал ила джах.

Юноша не понял точного смысла этих слов, но их музыкальное звучание его взволновало, он забыл на мгновенье и о ледяном пронизывающем ветре и о несчастном старике, покоящемся у него на плече.

— Да, — продолжался разговор, — очень мудро выразился почтеннейший Навои. Мал-и-джах ахлида йук мехр-и-ва-фо…

Любви и верности подчас лишен богач,

Но верность и любовь уж сами есть — богатство.

То юноше казалось, что в комнате разговаривает много людей, то, что там один человек, который разговаривает сам с собой. Он поспешно подошел к двери, постучался в нее и крикнул как можно громче:

— Эй, кто-нибудь помогите!

Дверь открылась, из помещения на улицу повалил синий дым. Первое, что увидел юноша в помещении, был сандал, дымивший посредине комнаты. В сандале горели аккуратно сложенные пеньки деревьев. В углу комнаты, на разостланном синем платке лежала раскрытой какая-то книга. Ну, а на пороге, само собой разумеется, стоял хозяин этого дома.

Тот, кого мы назвали хозяином, был уже знакомый нам человек, которого мы видели похожим на дервиша около мечети имама Хасана, имама Хусана. Не дожидаясь никаких вопросов от хозяина, юноша торопливо заговорил:

— Бободжан, помогите. Скорее надо снять с него чарыки, не отморозил ли он ноги…

— Вносите же его скорее в тепло.

Хозяин и гость вдвоем стащили обледенелые грязные чарыки с ног старика. Юноша пощелкал пальцем по его ступням.

— Чувствуют ваши ноги?

Старик кивнул утвердительно.

— Ну и хорошо, руки-ноги целы.

Юноша принялся благодарить хозяина дома, как будто тот спас его самого, а тот, не очень-то обращая внимания на похвалы, взял из ниши глиняный светильник и поднес его поближе к лицу старика. Тотчас он удивленно воскликнул:

— Э, да это же наш Джаббаркул-аист!

— Джаббаркул-аист? Так вы знаете этого человека? — удивился теперь и юноша.

— Я ведь цирюльник, а это мой постоянный клиент. Он из отдаленного верхнего кишлака. Как же попал бедняга в такую беду? Вы-то ему кем приходитесь?

— Никем я ему не прихожусь, бободжан, но хорошо, что он оказался вашим знакомым. Я случайно наткнулся на него на Чертовом мосту… — и юноша рассказал, как он нашел замерзающего человека.

— Такова уж, видно, судьба.

— Да, видно, судьба… Путь мой пролег как раз через то место, где лежал несчастный старик. Ведь если бы я шел правее или левее… Тьма на улице непроглядная и ни одной живой души вокруг. Один я оказался на дороге и надо же, набрел на старика… Правильно вы говорите, такова уж, видно, судьба.

— Притом ни одного шага судьбы не совершается без причины, причина порождает другую причину, все на этом свете связано одно с другим. Так-то, браток. Если бы вы не вышли сегодня ночью в дорогу, то что было бы с этим бедняком? То-то вот и оно, ну-ка давай пододвинем его к огню… А на вашем счету теперь великое благодеяние.

— И на вашем тоже, бободжан.

Юношу звали Хатам. Греясь у огня, он восклицал время от времени:

— Ах, огонь! Хороший огонь! Милый огонь! Почему тебя не было там, в ледяной долине?

— Главное, выжил бы старик. Теперь выживет. Дадим ему сейчас горячего чаю.

С этими словами хозяин худжры[18] принялся переливать кипяток из чугунного кувшина в чайник.

— Таков уж закон, пока горячее питье не попадет человеку в желудок, человек не согреется.

— Ну ладно. Я ухожу, вверяя этого бедного старика вам, а вас аллаху.

— Куда же вы в такую лютую ночь?

— Застрял в болоте и осел старика. Если он еще жив, то я непременно вытащу его из грязи.

— Без воли божьей и колючка не вонзится в ногу… И мне бы надо пойти…

— Нет, нет, ваше дело возиться со стариком, а я отправлюсь один.

— Постойте-ка, вы сказали что вас зовут Хатам? Что-то мне вспоминается…

— Я вас тоже теперь узнал. Как-то раз у поворота дороги под старым деревом я у вас брился. Так вы тот самый Ходжа-цирюльник?

— Судьба, судьба, сынок. Так ты до этого раза никогда не встречал этого старика?

— Не встречал, бободжан.

— А не врешь ли ты?

— Лжец — враг аллаха, бободжан.

— Так-то так, но все же впредь постарайся не говорить неправды. А теперь иди, да возвращайся. Нам есть о чем поговорить с тобой не спеша.

Ходжа открыл дверь и выпустил Хатама на улицу.

Выйдя из освещенного помещения в ночную тьму. Хатам некоторое время стоял, не различая дороги. Но постепенно кругом начало просветляться. Сперва выступила из мрака мечеть, потом появились и ступеньки, по которым он недавно сюда поднялся. Холод как будто немного ослаб, и ветер стал тише. Хатам спустился по лестнице и зашагал в сторону Чертова моста.

Ко всем приключениям и хлопотам прибавилась еще одна забота. Его чуть было не назвали лжецом. И почему он сказал: «Возвращайся, нам есть о чем поговорить. О чем он собирается со мной говорить? И почему он меня заподозрил во лжи? Ведь действительно этого старика я вижу впервые. Когда я брился в тот раз у цирюльника, там брился и какой-то старик. Голова у него была вся в родинках, так что цирюльник изрезал ему всю голову, а к каждой ранке прикладывал клочок ваты. Вся голова была в вате. Может быть, это и был тот самый старик… Но что из того, если я его все равно не запомнил и не узнал…

Но сам тот случай Хатам, шагая теперь в непроглядной тьме, вспомнил хорошо и подробно.

Однажды он шел и увидел, что около самой дороги, под старым карагачом, устроился цирюльник со своими инструментами. Давно уж юноша не был у цирюльника, волосы у него отросли и теперь он решил воспользоваться счастливым случаем. Он поздоровался, но брадобрей, занятый своим делом, не обратил на него никакого внимания, хотя и ответил на приветствие.

На низком табурете сидел с выражением нетерпения жидкобородый пожилой человек, с подвязанным на шее передником коричневого цвета. Похоже, бритва брадобрея доставляла ему мученье, он сидел, стиснув зубы, а при каждом движении бритвы глубоко втягивал морщинистую шею.

— Да не будьте же ребенком, наберитесь терпенья, — ворчал цирюльник, — у вас же не волосы, а настоящие гвозди. И это бы ладно, но в волосах у вас гнездится несчетное количество родинок. Тут есть родинки матки, вокруг них как цыплят вокруг наседки множество родинок-детенышей.

То и дело цирюльник прилеплял вату к порезам на голове старика.

Правя бритву, он взглянул, наконец, и на юношу, стоящего в стороне и ожидающего своей очереди.

— Вы бы присели, молодой человек. Скажите-ка, приходилось ли вам бывать на хлопковом поле? — спросил вдруг цирюльник, показывая глазами на голову старика. — Хлопчатник сначала завязывает бутоны, потом цветет, потом образует коробочки. Коробочки созреют и раскрываются, вот вам и хлопок… Не напоминает ли вам голова этого человека хлопковое поле?

Хатам не знал, что ответить на слова брадобрея.

— Ну, это я так болтаю, просто, чтобы поговорить.

Рука его не переставала работать, но и язык тоже.

— С другой стороны говорят, что родинки к счастью, и у кого больше родинок, тот и счастливее.

— Если так, то дедушка должен быть счастливейшим человеком, — осмелился наконец ввернуть свое словцо и Хатам.

— Вам бы такое счастье, — отозвался бедняк, — а я уж им сыт по горло. Да скоро ли вы перестанете меня мучить, дорогой мой Ходжа?

— Терпенье, мой друг, терпенье. Это только молодость нетерпелива, а вам торопиться уж некуда. Да, молодость это ветер, это горенье, не правда ли, молодой человек? — продолжал балагурить цирюльник. — Ни ветер, ни огонь обуздать нельзя, но старость, оказывается, укрощает и то и другое. Не остается под старость ни огня, ни ветра, а остаются только немощи да болезни… И выходит, что на свете нет ничего ценнее и прекраснее молодости… Да, да, придет время, и вы меня вспомните. Сейчас вы думаете, что болтаю вздор, но когда-нибудь скажете сами себе: а ведь прав был тог юродивый брадобрей!.. А вата — это хорошее дело, — продолжал болтать без умолку Ходжа-цирюльник. — Вот случится вам простыть, подожгите ее, а потом понюхайте, все как рукой снимет. Или ранение какое-нибудь. Жгите вату в чашке. На стенках останется нагар. Этот нагар и прикладывайте к ране… Я-то сейчас не нагар прикладываю к его голове, а просто вату, но и то, видите, кровь не течет, остановилась. Да что толку. Волосы отрастут снова. Не пройдет и двух недель, как он появится опять, понукая своего осла… Вы думаете, эта бритва терзает его родинки? Она терзает мое сердце. Я ему сколько раз говорил: бери пример с меня. Вот я отрастил волосы и хожу себе и неверным от этого не стал. А он твердит одно: «Отращивать мусульманину волосы на голове запрещается шариатом»… А я вам скажу, что мы неучи и невежды. Темные мы и бестолковые. Невежество и злоба свили гнездо в голове у нас, мусульман. Не смейтесь, но мы подобны овцам. Когда им связывают ноги и когда подносят нож к горлу, они безропотны и бессильны. Мы тоже позволяем вязать нас по рукам и ногам и безропотно ждем, когда нам перережут горло. Но почему? Мы ведь не овцы! Мы только и знаем говорить: «Вай хам гузор!.. Инам мегузарад».

Хатам не знал этих слов, но тогда не стал переспрашивать разговорившегося цирюльника, а продолжал слушать.

— Жить, со всем свыкаясь и примиряясь, — это уже бедствие. «Смирись с судьбой! Слово бога за каждый миг жизни!» А если несправедливость и унижение? Тоже с этим надо смириться, тоже за это благодарить? Только и умеем повторять «Инам мегузарад»… Великий человек Низами сочинил, оказывается, такую газель:

Ты смертен, так зачем же шахом хочешь стать?

А шахом став, зачем же зло творишь на свете?

Слова цирюльника и эти стихи произвели тогда на Хатама сильное впечатление. Брадобрей продолжал:

— Все его старания, оказывается, до тех пор, пока он не станет шахом. Достигнув же этой высоты, он забывает, что и он такой же смертный. Он поступает как ему вздумается, по своему произволу. Подданные для него, все равно, что овцы. Ну, а овец, известное дело, употребляют в пищу. Но если и эмира и нищего одинаково создал бог… Вы верите в это, дедушка?

— Ох, голова у меня совсем закружилась, снял бы ты уж с меня этот передник…

— Ну, ладно, идите. Освобождайте место. Долина, вместившая одного дервиша, вместит и другого… Садитесь, мой светик, — обратился он к молодому человеку.

Обо всем этом вспомнил Хатам на пустынной дороге среди темной и холодной ночи. Он все убыстрял шаг… Ему не терпелось скорее найти осла, вернуться в дом Ходжи и послушать его.

РАДИ ДРУГОГО, НЕ ДУМАЯ О СЕБЕ…

Осел в промерзлой грязи был еще жив, но сколько ни пытался Хатам поднять его на ноги — не мог. Все же он не отступился, изо всех сил тянул осла за задние ноги, подтаскивая постепенно из глубокой грязи поближе к твердому месту. Но оказалось, что у бедного животного на твердом месте нет сил не только стоять на ногах, но просто пошевелиться, да и сам юноша выбился из сил. Руки ломило от холода. Он трогал осла носком сапога: «Ну жив ли ты?», — осел приоткрывал глаза, в которых стояла тоска, и тотчас закрывал их снова.

— Бедное, бедное животное! Хозяин мало того, что нагружает тебя свыше сил, но еще садится и сам. И разве он спрашивает у тебя, тяжело ли тебе? Бедное, безответное животное. Если бы ты мог думать, то, наверно, спросил бы, есть ли на свете справедливость? И в первую очередь, есть ли справедливость среди людей. Ну вот я один из людей. А что я видел хорошего, живя на свете? Один богат, а другой беден. Богатые говорят в этом случае: «Пять пальцев на руке, и все они не равны между собой. Точно так же бог создал и людей. Поэтому смиритесь с неравенством». А твой владелец такой же труженик, как и ты. Уж вы-то, пожалуй, равны между собой, оба горькие горемыки. Но мир, говорят, подобен вертящемуся колесу. То, что сейчас вверху, потом оказывается внизу и наоборот. Ведь сказал же некий осел, твой собрат: «Если бы меня подковали, как коня, то я бы гору сдвинул с места». Не родственник ли тебе этот осел? А ну-ка давай попробуем, поднимем тебя за хвост…

На этот раз осел и сам старался не меньше Хатама. Кое-как он выпрямил задние ноги (благо тянули за хвост) и, опираясь мордой о землю, пытался встать и на передние ноги. В конце концов ему это удалось, осел стоял теперь на всех четырех ногах, хоть и было это жалкое зрелище.

«Мешок-то не пропадет, — думал между тем Хатам. — Мешок не сдохнет и волки его не съедят. А тварь замерзнет, если не будет двигаться. Как видно, даже ослу это понятно, если бы не понимал, откуда бы взялись у него силы, чтобы подняться».

Стремена не то прилипли вместе с грязью, не то примерзли к бокам осла, узда затвердела, как деревянная. Дрожа мелкой дрожью, осел ступил раз, поскользнулся, едва не упал снова, ступил другой ногой и наконец посеменил по дороге.

У мечети Хатам завел осла под навес, сложил в углу несколько сухих поленьев, положил на них два корявых пня и развел огонь, чтобы под навесом стало хоть немного теплее. На душе у него полегчало и успокоилось, теперь оставалось только сходить за мешком. Но сначала он зашел в дом погреться и заодно порадовать старика. Но цирюльник сразу же сделал предупреждающий жест, приставив палец к губам. Старик, оказывается, только что задремал.

— О пшенице он горевал больше, чем об осле. Дома, говорит, нет ни горстки муки, дети голодные.

— Если так, не буду откладывать, пойду за мешком. Этот осел все равно несколько дней будет непригоден к работе.

— Добро, мой сын. Зима есть зима. Невозможно среди зимы ждать, когда потеплеет и откладывать дела на теплые дни. Невозможно также сидеть сложа руки в ожидании еды, которой нет. Но не тяжела ли окажется ноша?

— Неужто не поднять мне двух пудов? Силы у меня еще есть. К тому же, пока я туда да обратно, глядите и рассветет. Только две половинки составляют целое. Сделаем доброе дело, обрадуем старика…

ТОВАРИЩИ ПО ЖИЛИЩУ

С того самого дня, как Джаббаркул-аист попал в беду и как Хатам спас его, вместе с ослом и мешком муки, с того самого дня этот юноша, ведший до сих пор скитальческую жизнь, поселился и стал жить в одной худжре с Ходжой-цирюльником. И сам-то Ходжа-цирюльник, надо сказать, здесь обосновался совсем недавно и случайно. Словно с неба свалился он в мечеть кишлака Дехибаланд, но никто не поинтересовался всерьез, откуда он взялся и почему тут живет. Только Карим-каменотес высказался о незнакомом пришельце: «Этого человека, — сказал Карим, — дал нам сам бог. Речь его вполне разумна и похож он на честного и правоверного человека. Если он приживется у нас и заместит покойного Аймата-суфия, то душа суфия будет на том свете обрадована». Эти мудрые слова пришлись по сердцу жителям Дехибаланда, и скиталец Хаджи сделался обитателем худжры при мечети.

То событие, когда юноша принес на плече замерзающего старика, а потом еще дважды ходил в долину, невзирая на лютую стужу, пробудило в душе у Ходжи-цирюльника безграничное уважение к молодому человеку. Из причины проистекает следствие, из глины возникает строение, из ночного происшествия возникло то, что юноша и Ходжа-цирюльник стали жить вместе.

Однообразные дни летели, догоняя и перегоняя друг друга. У Хатама не было никакого дела. Целыми днями он скучал, тосковал и не знал, как скоротать день до вечера, а потом оказывалось, что прошло уже много дней. С каждым днем и с каждым месяцем он все больше наливался молодой беспокойной силой. Это был тот возраст, про который говорят, что душа не умещается в теле. А между тем ему приходилось целые вечера проводить у сандала, поправляя и подкладывая в огонь пеньки, да слушать монотонный голос Ходжи-цирюльника, читавшего при свете коптилки разные книги: «Четыре дервиша» Хаджи Хафиза, «Тысячу и одну ночь».

В одну из таких зимних длинных ночей Ходже пришла мысль обучить Хатама грамоте.

Хатам обрадовался, но усомнился — получится ли что-нибудь из этой затеи. Ведь он никогда не держал в руках ни пера, ни бумаги, хотя, правильно говорят, что при сильном, искреннем горе, даже если нет у человека обоих глаз, все равно он ведь заплачет… При желаньи все можно преодолеть.

Вот с такими-то сомнениями он начал учиться грамоте у Ходжи-брадобрея. Сидя у сандала, он писал на дощечке букву за буквой и вскоре начал различать их. При всем том он помогал Ходже в работе: то подметал двор мечети, то сгребал снег. Если же кто-нибудь приходил побриться, то Хатам и тут не сидел без дела. Тотчас он подвязывал клиенту передник, увлажнял и размягчал ему волосы. Под его сильными, крепкими пальцами волосы, жесткие словно медная проволока, постепенно становились податливыми и мягкими, как шелк. А ведь известно, чем мягче волосы, тем безболезненнее действует бритва. Вот почему Ходжа, начиная брить голову клиенту, всегда теперь с благодарностью говорил: «Будь всегда здоров и счастлив, мой сын Хатамбек!»

Но такая жизнь была Хатаму не по душе. Кроме того, он думал: «Ну, допустим, я научусь ремеслу цирюльника и стану таким же мастером-брадобреем, как мой наставник, но ведь правильно говорят в народе, что два соловья на одной ветке не поют. Не окажется ли второй цирюльник лишним для одного кишлака?»

Со своей стороны Ходжа-цирюльник почувствовал настроение своего ученика и понимал его мысли. «Конечно, — рассуждал он про себя, — юноше скучно в этой худжре. Ему самая пора развлекаться, веселиться со своими сверстниками. Но, аллах всемилостивейший, откуда же здесь взяться развлечению и веселью? Если бы нашлось для него дело, которое увлекло бы его, он занялся бы им и утешился, но откуда возьмется здесь дело, способное увлечь и утешить молодого, сильного человека? В этих местах и без того многие не имеют никакого дела.

Жизнь крестьянина зависит от неба, от погоды. Будет дождь — будет и работа, будет и жизнь. А нет, так не миновать горя и нужды. Конечно, живут все по-разному. У некоторых богарные ячменные поля, вдоволь напившиеся живительной влаги, с такими тяжелыми полновесными колосьями, что сгибаются крепкие стебли. На зеленых пастбищах благоденствуют многочисленные стада. Но много ведь и таких, как этот бедняк Джаббаркул-аист. Трудятся в поте лица ради мешка муки. Но и все же, как бы ни был беден Джаббаркул-аист, все же у него есть земля и есть дело на этой земле. А Хатам? Что же делать ему? Идти пастухом к богатому скотоводу? Даже и это вряд ли возможно, потому что немало в селе бедняков, желающих стать наемными пастухами. А если и найдется такая возможность? Покажите мне человека, который, будучи наемным пастухом, выбился бы в люди и увидел бы настоящую, хорошую жизнь. И разве мало в этих краях молодых людей, которые из-за недостатка не в состоянии жениться, обзавестись семьей и так и дожили до сорока лет, так и продолжают стареть в холостом одиночестве?»

Эти размышления цирюльника прервал приход посетителя. Старик произнес все полагающиеся слова приветствия и попросил:

— Понадобилось привести в порядок и бороду и волосы на голове, усто[19].

— С удовольствием все сделаем для вас, присаживайтесь.

Ходжа показал посетителю на стул, на который полагалось сесть, вымыл руки водой из кувшина, тщательно вытер их, взял аккуратно сложенную накидку, растряхнул ее и обвязал вокруг шеи посетителя. Налив из кувшина в горсть воды, он смочил волосы старика и начал пальцами растирать и размягчать их.

— Волосы у вас, оказывается, мягкие, как шелк, не надо и размягчать. Лучше я наточу как следует свою бритву.

— Вот ведь что происходит, дорогой мой усто, раньше брадобреи постоянно жаловались на мои жесткие волосы. Де, трудно их размягчить, де, быстро о них затупляется бритва. А теперь… Вместе с человеком стареют, оказывается, и волосы. Они становятся слабыми, ненадежными, как сама жизнь.

— Что делать? На свете нет ни одного живого существа, которое не старело бы. Да ладно бы — живые существа, со временем распадаются даже скалы и камни. Этот мир одновременно, и старый и новый. Человеку с началом сознательной жизни все кажется новым, он ведь все видит и познает в первый раз. Но очень скоро он состарится и будет вынужден оставить этот мир. Новое зарождается, а старое отмирает. И мы с вами уйдем, а наше место заполнят новые люди…

— Но люди на свете, как и цирюльники, бывают разные. Дай вам бог здоровья, таких цирюльников, как вы, я еще не встречал.

— Спасибо на добром слове. Заходите еще. Посидим за пиалой чая, поговорим по душам.

— Смотрите, дикого коня прикормишь, а он и кормушку перевернет. Как бы я, привыкнув к вашему чаю, не обернулся назойливой мухой.

— Ну, что вы такое говорите… Сейчас закипит чай, и мы посидим, поговорим по душам, — и Ходжа стал было наливать воду в чугунный кувшин.

Тут новый клиент взял цирюльника за руку и заговорил извиняющимся тоном.

— Мы, конечно, посидим еще и поговорим по душам, усто. Но только я должен вам объяснить, что давно уж собирался познакомиться с вами и сегодня зашел не случайно, а именно с этой целью. Скажу вам, что и я тоже — цирюльник.

— Превосходно. Значит, у нас — одно ремесло. Жалею, что до сих пор не был знаком с вами.

— Я-то что! А вот с кем вам следовало бы познакомиться, так это с человеком по имени Додхудай…

И старый цирюльник рассказал, что вот уже десять лет он ходит домой к этому достопочтенному человеку и бреет ему бороду и голову. А домой приходится ходить потому, что человек этот — калека и самостоятельно передвигаться не может. Так оно все и шло, но, с сожалением приходится отмечать, что зрение у старого цирюльника слабеет, руки дрожат и бритва уже не слушается так, как прежде. Старый цирюльник понял, что пора сворачивать свое дело. Впрочем, еще раньше это поняли его клиенты, их становилось все меньше и меньше.

— Вот я и хочу, — закончил старик, — попросить вас, чтобы вы взяли Додхудая под свою опеку и ходили бы к нему по пятницам вместо меня. Вот с какой надеждой я пришел к вам.

Ходжа хоть и отдаленно, но слышал о Додхудае. Надо сказать, что все прихожане мечети имама Хасана, имама Хусана говорили о нем с большим почтением. Будто бы он очень благочестивый человек и собирается на свои деньги воздвигнуть в мечети колонны из газганского мрамора. Ходжа, не задумываясь, дал старику определенный и положительный ответ.

— Я вижу, вы призываете меня на доброе дело. Если вы останетесь довольны мной и тем, как я продолжаю вашу работу, одно это будет для меня большой наградой.

Так Ходжа-цирюльник приобрел еще одного постоянного клиента в Дехибаланде. Если все остальные клиенты ходили бриться к нему, то к новому клиенту он стал ходить сам. Каждую пятницу утром он посещал дом Додхудая и брил его. С каждым разом он узнавал его все лучше и лучше. Постоянно они вели душеспасительные беседы. Ходжа говорил:

— Если брать для сравнения разум и желание, то первое — вода, а второе — огонь. Когда разум ведет в одну сторону, а желание — в другую и все время одерживает верх, то получается худой конец.

— Не думайте, что Додхудай не следует тому, о чем вы толкуете, мой Ходжа-ишан[20]. Покойный мой отец ради благодеяния построил на свои средства мечеть. Идя по названному вами пути разума и я ради благодеяния, хотя и являюсь калекой, совершаю пятничный намаз вместе с молельщиками, соблюдаю пост, не забываю о жертвоприношениях, раздаю и зякет[21]…

Ходжа-цирюльник, усмехаясь, принимался разъяснять, как смотрит на это шариат.

— Совершать намаз — не такое уж, как вы думаете, большое благодеяние. Пятиразовый намаз — обязанность каждого мусульманина. А вот то, что отцом вашим была построена мечеть, — можно назвать благодеянием. Если вы на свои средства выкопаете арык или построите мост над рекой, то и это будет благодеянием, ибо из арыка будут люди пить воду, поливать земли, а по мосту будут ходить пешеходы. Если же вы выроете хауз и заполните его водой, то и это будет благодеянием, вы принесете пользу народу.

— Мне понравилось, как вы работаете, — повернул разговор в другую сторону Додхудай в тот день. — Вот вы сами видите мое положение, без посторонней помощи ни встать, ни сесть не могу. И днем и ночью нуждаюсь в помощнике. У меня был слуга, который водил меня каждую неделю на пятничный намаз и приводил обратно, но жизнь его оказалась коротка, царство ему небесное.

Ходжи тоже произнес «Царство ему небесное» и провел ладонями по лицу.

— Без чьей-либо помощи, как видите, не могу ходить в мечеть и совершать намаз вместе с молельщиками. Это, оказывается, такой проклятый недуг, что не могу сесть ни на коня, ни на арбу. Теперь, мой Ходжа, сделайте мне одну услугу — век не забуду: если бы нашелся какой-либо смиренный мусульманин, который водил бы меня каждую пятницу в мечеть… С одной стороны, как вы сами сказали, это было бы благодеянием, с другой — и я бы отблагодарил его.

Слегка задумавшись, Ходжа ответил:

— Наверное, найдется такой человек, ведь так много людей без дела.

— Но, мой Ходжа, мне не надо всякого человека без дела, — с легким раздражением произнес Додхудай, но тотчас, взяв себя в руки, продолжил: — Сами понимаете, мне нужен человек такой же честный и совестливый, как вы, верный раб божий, мне нужен истинный мусульманин…

— Понимаю, понимаю… Не поговорить ли мне с ним самим?

— С ним самим? Кто же он сам? — спросил, оживившись, Додхудай. — Да скажите же откровенно, кто он? Неужели правда есть такой человек!

— Однажды появился в нашем кишлаке юноша, его характер понравился мне. Мы живем с ним в одной худжре. Он только и думает о том, как бы помочь кому-нибудь. Прожил я целую жизнь, но такого великодушного человека не видел. И имя его под стать ему — зовут его Хатам, что значит доблестный, щедрый. По-говорю-ка с этим юношей, авось согласится.

— Сколько ему лет? — поинтересовался Калека.

— Совсем еще молодой. Но сила у него богатырская. Скажу-ка ему. Если согласится, то приведу с собой или же пошлю его к вам, а вы поговорите с ним.

— Поговорить-то поговорю, но это уже неважно. Важно, что он понравился вам. Было бы хорошо, если бы к следующей пятнице решилось дело, я мог бы пойти в мечеть на молитву.

— Я поговорю с ним и сообщу вам его ответ. А теперь с вашего позволенья пойду. Счастливо вам оставаться…

— Дорогой мой Ходжа-ишан, приподымите-ка вон ту курпачу[22], сложенную вчетверо.

— А что такое?

— Делайте, делайте, что я говорю.

Приподняв один угол курпачи, Ходжа увидел там одну бухарскую таньгу[23].

— Берите же ее, — ободрил цирюльника Додхудай, нехорошо, если вы уйдете с пустыми руками.

— Я оказываю вам услуги бескорыстно. Слава богу, я не голоден, нет у меня детей, которые ждали бы меня с куском хлеба. Так зачем же мне деньги? Что с ними делать?

Долго еще после ухода цирюльника ворчал про себя Додхудай.

— Бывают же странные люди. Не знает, что делать с деньгами. Зачем, говорит, мне деньги? Не голоден, говорит… Ну и чудак! Бывают же чудаки.

Тут Додхудая разобрал смех и он долго смеялся, никак не мог остановиться. Уже и слезы от смеха потекли по его щекам и он вытирал их платком, вытащив его из-за пазухи, а смех все разбирал и разбирал калеку: «Вот так-так! Видите ли, он не знает, зачем ему деньги! Видите ли, он не знает, что с ними делать. Не голоден, говорит… Что ж, по-твоему, голодны покровители шариата и защитники ислама, столпы общества, шейхи и верховные судьи? А ну-ка покажи-ка им деньги — оживляются и молодеют прямо-таки на глазах. Мой покойный отец, оказывается, говорил: «Деньги разъединяют даже отца с сыном». И в самом деле — так. Деньги — самое главное и для живого, и для мертвого. Они обеспечивают человеку высокое положение. Видимо, Ходжа-цирюльник думает, что будет жить вечно. Есть у него черный хлеб на пропитание и достаточно, на что же еще и деньги. Недальновидный, близорукий человек! Ведь жизнь поворачивается то так, то этак. Вот, к примеру, я, если б не было у меня богатства, давно я сгинул бы в нищете. Тем, кто сейчас ухаживает, за мной, нужны мои деньги, а не я сам. Им нужны мои угодья, имущество и скотина. Покойный мой отец построил мечеть на свои деньги. Кончились дни его, нет теперь этого мудрого человека. Однако идущие молиться мусульмане говорят: «Идем в мечеть Маматбая». Называя его имя, они прославляют бога. Вот на что способны деньги. Вот вам сила и могущество денег. Когда наступит смерть и Ходжа-цирюльник умрет, кто же вспомнит о нем? Его имя будет зарыто в землю вместе с его телом. Ну, ладно, каждый думает по-своему и каждому свое».

Разговаривая с самим собой и размышляя, Додхудай утомился и не заметил, как задремал…

РОЖДЕНИЕ ДОДХУДАЯ

Восточная граница Бухарского эмирата охватывала Нурату и прилегала к землям Джизакского музафата[24], то есть Туркестанского губернаторства. Там-то, в этих отдаленных от Бухары местах, вблизи отдаленнейшего кишлака Дехибаланд жил богатейший на всю Нурату скотовладелец Маматбай. Были в Нурате и другие богачи и другие влиятельные люди, но никто не мог сравниться с Маматбаем. Его неисчислимые стада и табуны паслись на обширных пространствах от пастбища Англамас и до пастбища Кошкудук. Богатые луга переходили там в зеленые горные склоны. На приволье с каждым годом умножались стада и табуны Маматбая, увеличивалось его богатство.

И все же Маматбай не считал себя счастливым человеком. У него было две жены, молодых и красивых, но не давал им аллах детей. Очень сильно мучила Маматбая его бездетность. Особенно переживал он, когда в мечеть имама Хасана, имама Хусана, построенную им самим, повадился ходить один юродивый дервиш, прозванный прихожанами Камаль-джинни, то есть Камалем-умалишенным. Этот Камаль, как только около мечети появлялся Маматбай, завывал всегда одну и ту же песенку, которую с его легкой руки вскоре знала уж вся округа. Может быть, в других местах юродивый пел и другие песенки, но здесь твердил все время одно и то же:

У кого есть дети, у того есть имя.

Имя у бездетных умирает с ними.

Дорогие детки как цветы на ветке.

Только там, где есть цветы,

Соловья услышишь ты.

Эта вздорная песенка полусумасшедшего нищего, как ни странно, трогала Маматбая до слез. Приближенные, в окружении которых он постоянно шествовал, как могли утешали его:

— Ведь это же убогий человек, и слова у него все убогие, стоит ли обращать на них внимание.

Другие относились к делу серьезнее и настоятельно советовали Маматбаю взять себе третью жену, полагая, что бездетность столь достопочтенного человека зависит не от него, а от его жен.

Недаром говорят, что девушка — это камень в праще аллаха. Аллах же может попасть в цель в кого угодно и на любом расстоянии. Волею ли судьбы, усердием ли свата-приятеля, с помощью ли всесильных денег, но только очень скоро дочь казия из священной Бухары (правда, с окраины этого города) отправилась в Нурату и сделалась третьей женой Маматбая.

Больше всех новоприбывшей интересовались две первые жены. Они что-то все высчитывали на пальцах, постоянно шушукались между собой и ежедневно тщательно изучали каждое изменение на лице молодой соперницы. Вскоре на ее округлившихся щеках и на лбу появились коричневатые пятна. Через три месяца после совершения брака она потребовала самых кислых гранат. Маматбай, не помня себя от радости, незамедлительно послал человека в Шахрисабз за самыми кислыми гранатами. Но чем радостнее было Маматбаю, тем горестнее его двум первым женам. Молодая беременная соперница очень скоро почувствовала их ненависть и рассказала об этом мужу.

Предусмотрительный Маматбай быстро принял необходимые решительные меры. В тот же день он отправил будущую мать к ее отцу в Бухару, подальше от всех козней и опасностей. За нее теперь можно было быть спокойным, но мучения начались для самого Маматбая. Он, как челнок в ткацком станке, метался теперь туда и сюда между Бухарой и Нуратой. Кроме того, как говорится в народе, покоя не знают ноги путника и уши человека, имеющего несколько жен. Вместе с радостью юная жена принесла Маматбаю бесчисленные тревоги и хлопоты. Особенно неистовствовала старшая жена. Каких только она не перепробовала средств, чтобы с одной стороны приворожить мужа опять к себе, а с другой стороны, чтобы отвратить его от молодухи. В этих действиях она находила поддержку своей подруги по несчастью. Как говорится, одинаково усердно молят бога и убегающий и догоняющий. Отложив семь бухарских таньга, они обводили ими вокруг головы, а потом шли с этими деньгами к заклинателям, колдунам, знахарям, добывали у них разные приворотные и отворотные талисманы. Тем не менее, чтобы еще больше раззадорить и разозлить свою союзницу, каждая из них норовила в разговоре уколоть и уязвить другую.

— Шесть месяцев и девять дней исполняется сегодня с брачной ночи, — говорила подпрыгивая вторая жена Халпашша[25] первой жене Кимматпашше. — Через три месяца надо ждать гонца из Бухары. Уже сейчас пора нам готовить суюнчи[26].

— Каждую неделю вы обнимаете нашего муженька и выходит он от вас довольный и ублаготворенный. Почему же радоваться мне, а не вам. Уж тогда бы я порадовалась, если бы не разродилась эта приехавшая из-за гор, из-за дол.

— Лучше просите себе долгой жизни, чем смерти другому.

— Чем такая жизнь, лучше гнить в земле.

— Не говорите, и не гневите бога. Авось, он смилостивится и у нас тоже появятся дети и мы будем счастливыми женами счастливого человека.

— Если бы аллах мог сделать, почему же он не сделал этого до сих пор? Нет, счастье, на которое ты надеешься, разве что приснится. Воистину, дом с детьми — базар, а без детей — могила. Несчастные мы, несчастные. В расцвете лет и сил, а уже устарели. Свет наш гаснет, а погасший свет снова не загорится…

— Но надо же надеяться. Пока мы живы, будем надеяться…

— Ха! Нет уж, не питайте тщетных надежд. Луна взойдет — для нее, и солнце взойдет — для нее же, все блага жизни достанутся ей, выскочке из Бухары. Что оно богатство, если нет от него счастья, да пусть он подавится своим богатством.

С этими словами и с рыданиями Кимматпашша бросилась наружу.

— Это еще что за плач? — тотчас послышался с террасы гневный голос Маматбая. — Можно подумать, что умерли ваши дети и рыдаете вы по ним.

Халпашша, хотя и не кричала и не рыдала во весь голос, но у нее глаза были полны слез, а сердце было полно тоски.

«Видишь, как сказал, — думала она, — умерли ваши дети… Да если бы у меня было дите и оно бы умерло и я тосковала бы по нему, мне было бы легче, чем теперь. Бог дал, бог и взял. Я покорилась бы его воле. Зато не стыдно было бы перед мужем и перед людьми. Разве мало тех, у кого умирают дети… Всевышний создатель, почему же, предназначив женщину к рожанью детей, ты лишил меня этой возможности? Упреки отравляют мне жизнь. Муж через каждое второе слово попрекает меня, называет бесплодной. Но почему же тогда бесплодна и его другая жена? А если этот недуг и неизлечимый, то виновата ли я? Кто поможет, у кого искать исцеления?.. Попросить, чтобы он отпустил меня? Ну, даст он развод, а кому я нужна с этой славой бесплодной женщины? Неплодоносящее дерево годится лишь на дрова. Но ведь и мужа нашего Маматбая тоже можно причислить к неплодоносящим деревьям. Правда, с женой из Бухары ему, кажется, повезло, улыбнулось ему счастье… Правда цветок в бутоне — еще не цветок. Ему надо раскрыться. А ей надо родить. Всякое бывает при родах. Рожать для женщины это значит умереть и воскреснуть. Нет, я не желаю смерти этой бухарке, как Кимматпашша. Она-то ни в чем не виновата. Пусть рожает благополучно, я порадуюсь, право, порадуюсь…»

Так утешала сама себя Халпашша и за этими мыслями, действительно, забывала о своем горе.

Тут произошло неожиданное событие. В то время, когда по всем расчетам молодой жене Маматбая Шамсикамар оставалось ходить беременной еще больше двух месяцев, из Бухары вдруг прилетела весть, что она родила. Привез эту новость семнадцатилетний братишка Шамсикамар. Как нарочно Маматбая в этот день не оказалось дома, он поехал в соседний кишлак на обряд обрезания.

Тяжелее всех добрую весть восприняла Кимматпашша. Она прибежала к Халпашше и, кривя губы, спросила:

— Слышали… добрую весть?

— Слышала…

— Обрадовались?

— А что такое?

— Скажите же мне, обрадовались или нет?

— Ну… обрадовалась, а вы?

— Почему бы не порадоваться и мне, если все делают вид, что радуются… Только очень уж она оказалась скороспелой. Известно, что не вовремя крикнувшему петуху голову отрезают. Известно также, что некий мулла, у которого ночью ничего не выходило с женой, срывал свою досаду на прихожанах на утреннем намазе. Известно также, что нажитое нечестным путем впрок не пойдет. Ваш муженек обвинял, обвинял нас в том, что не приносим ему наследника, а теперь наследником должен будет признать ребенка от другого мужчины.

— Что вы заладили «ваш муженек» да «ваш муженек». Почему же он мой, а не ваш?

— Это вы питаетесь объедками с бухарского стола, вы наслаждаетесь, а не я. Да не дуйтесь, не обижайтесь, милая соперница. Нищий дуется — торбе своей вредит… Но оставим эти пустые разговоры, лучше скажите, сколько месяцев и дней прошло после брачной ночи у этой… из-за гор, из-за дол?

— Не считала я.

— Еще бы считать! Ведь змеи и скорпионы досады жалили вас в ту ночь… вот вы, значит, и лишились памяти… А прошло семь месяцев и четыре дня. Это если считать сегодня, а поскольку родила она вчера, то — семь месяцев и три дня. А сколько времени должна мать носить ребенка в утробе?

— Откуда я знаю? Я ведь не носила…

— Я знаю. Девять месяцев, девять дней, девять часов и девять минут. Вот сколько! Юная дочь почтенного казия за два месяца до свадьбы отдалась какому-нибудь любовнику и зачала. А почтенный казий, прослышав через верных людей, что наш муженек ищет молодую жену, да такую, чтобы обязательно родила, перекинул свою поганую дочь из Бухары в Нурату. В праще аллаха оказался не камень, а тухлое яйцо… Но мы еще посмотрим, у кого настоящая любовная страсть, горячая, как огонь, а у кого ледышка зимой…

Кимматпашша была женщина тридцати пяти лет, стройная, с властным характером. Она любила хорошо одеваться и любила разные украшения. Без устали подводила глаза сурьмой и красила брови. Дело в том, что хотя она и была белокожей, но волосы и брови у нее были рыжеваты, она завидовала черноволосой и чернобровой Халпашше и ревностно следила за своей внешностью.

Халпашше было двадцать пять лет. Лицом она была кругла, черные волосы волнисты, брови дугой, взгляд мягкий и ласковый, на щеке родинка величиной с чечевичное зернышко. Она была скромна, молчалива и даже теперь, в исключительных, можно сказать, обстоятельствах, вела себя сдержанно, в то время как старшая жена бегала как угорелая от одних соседей к другим. Она, как видно, задумала во что бы то ни стало опорочить молодуху из Бухары и тем самым отомстить Маматбаю. Где бы ни собрались несколько женщин, она оказывалась тут как тут.

— Странно, что родила та в семь месяцев… Захотел аллах дать ребеночка нашему рабу божию и положил его прямо на дороге — бери! Нет, дыма без огня не бывает…

Наконец возвратился домой хозяин. Всем не терпелось увидеть, как он воспримет неожиданное известие. Но ничего особенного всем любопытным (а любопытство их было подогрето болтовней Кимматпашши) увидеть не удалось. Как только Маматбай вошел во двор, братишка жены Фазылджан, исполнявший роль гонца, побежал ему навстречу.

— Поздравляю с сыном, поччаджан![27] Отец мой шлет вам поздравление с рождением атчапара[28].

— Поздравляю и я его с внуком, а вас с племянником. Как здоровье вашей сестры?

— Хорошо, слава богу.

— Благодаренье аллаху, что дал он мне сына. Довелось-таки Маматбаю стать отцом, — тут он увидел Кимматпашшу, высунувшуюся было в дверь и спрятавшуюся обратно. Тень набежала на сердце. «Да… — подумал он, — моя радость сегодня — траур для старших жен. Хватит теперь этого траура на всю жизнь… Впрочем, если будут вести себя хорошо, пусть живут, если же нет… пенять им придется на себя!»

Тут к хозяину подскочил верный слуга Сахиб.

— Да принесет вам счастье ваш сынок Давлатъяр[29].

— Да сбудутся твои слова, но почему Давлатъяр? Что ты этим хочешь сказать?

— Разве плохое имя?

— Доброе пожелание — уже полбогатства… Но по обычаю право дать имя первому ребенку остается за дедушкой и бабушкой. Как скажет казий в Бухаре, так и будет.

— Имя это уже есть, — вступил в разговор Фазылджан. — Мой отец произнес его, когда повитуха только еще перерезала пуповину.

— Можем ли мы услышать его?

— Моего племянника зовут Додхудай[30].

— Одно другого лучше! Но ведь и в самом деле этого дитя дал мне бог. Только дал бы он его счастливым и долголетним…

— Додхудай! — громко крикнул хозяин, как если бы сын его был уже взрослым и надо было его позвать. Все засмеялись.

— Простите, хозяин, — сказал Сахиб-саркор, — но Додхудай ваш пока еще в священной Бухаре. Как будем действовать: выйдем в путь или же терпеливо будем дожидаться, пока сын сам не появится здесь на пороге и громко не поприветствует вас?

Люди захохотали.

— Да нет уж, надо постараться самим. Боюсь, без отца он вырастет непослушным. Сахиб! Приведи-ка сюда с конюшни…

— Которого, хозяин?

— Приведи-ка Черного Беркута. Пусть юный дядюшка моего Додхудая получит это сокровище в подарок за добрую весть, на суюнчи.

Сахиб-саркор побежал на конюшню. Все обратили взгляды в ту сторону. И вот, через некоторое время слуга, держа веревку накоротке, вывел черного, как смоль, с белой отметиной на лбу коня. Конь вздыбился, перебирая в воздухе передними ногами, заржал. Все видели, как сверкают глаза красавца, как лоснится черным шелком, переливаясь на солнце, его шерсть, Казалось, если бы не веревка, так и взмыл бы он кверху, под облака.

Так ознаменовалось рождение Додхудая, принесшее одним радость и торжество, а другим злость и досаду.

ПИР НА ВЕСЬ МИР

Слухи, которые с таким усердием и рвеньем распускала Кимматпашша, не подтвердились. Никакого тайного любовника, с которым Шамсикамар якобы встречалась еще до своей брачной ночи, не оказалось. Просто ребенок родился семимесячным, недоношенным в чреве матери. Дедушка-казий тотчас заказал лучшим бухарским шапочникам некое мягкое и теплое гнездо, в которое положили новорожденного и под надзором опытных старух-повитух стали выхаживать и выкармливать. Месяца через три ребеночек стал выглядеть нормальнорожденным младенцем, и счастливый Маматбай, которому надоело мотаться между Бухарой и Нуратой, стал подумывать, как бы забрать и жену и сына домой.

Как ни естественно было это желание отца и мужа, как ни естественна была такая просьба, казий воспротивился ей и под всякими предлогами оттягивал время, не давал согласия. Дело в том, что и сама Шамсикамар отнюдь не торопилась и не горела желанием покидать Бухару. Она знала, что на новом месте ее ждет враждебное отношение двух первых жен, нареканья, пререканья, которые будут отравлять ее молодую жизнь и портить здоровье. Она даже осмелилась и высказала мужу свои сомнения.

Но и Маматбаю не было никакого резона бросать на Нуратинской земле свои обширные угодья, пастбища и стада. Он вовсе не собирался переезжать в Бухару. Конечно, у него было право сказать казию: «Ваша дочь — моя законная жена, она должна находиться там, где нахожусь я. Вы же — казий и лучше других знаете, что законы шариата на моей стороне». Да, так он сказать мог, но не хотел. Не следовало все начатое со взаимными почестями, с почтительностью и уважением переводить на ссору, оскорбления и вражду. Маматбай решил идти путем осторожности. Он надеялся постепенно ублажить тестя, смягчить его сердце и тогда уж увезти молодую жену вместе с сыном по доброму согласию и желанию. Посоветовавшись со своими нуратинскими сотрапезниками, он пригласил казия в гости, а с ним и еще нескольких именитых бухарских жителей.

Бухарцев усадили на почетные места, у ног тестя зарезали жирного барана, накрыли стол, вообще соблюли все обычаи, соответствующие приему самых дорогих и почетных гостей. Все поздравляли казия с внуком, а хозяина с сыном, желали всем долгих лет жизни, изобилия и богатств. Затем Маматбай надел на тестя драгоценный парчовый халат, а на других гостей халаты из банораса[31]. Опять посыпались взаимные поздравления. Наконец, когда все немного затихли, хозяин начал говорить, придавая своим словам как бы оттенок мечты и желания.

— Слава аллаху, — говорил он, — благодарение богу за то, что самые заветные цели наши достигнуты. Вы, господин казий, пребывавший доселе в положении отца, а я, покорный раб божий, ваш покорный слуга, влачивший свои дни в жалкой бездетности, стал отцом. Радуюсь безмерно я этой милости аллаха и возблагодаряю в пятикратных молитвах. Но хочу я также, если бы, на то было ваше согласие, достопочтенный отец моей жены, ознаменовать рождение моего сына, а вашего внука великим празднеством. В его и вашу честь разверну я огромный дастархан, дабы накормить изобильнейшим пловом всех людей, живущих и вблизи и вдалеке… Если бы вы осчастливили меня своим согласием на это празднество… Слава аллаху, все мы временны в этом мире. Бисмиллах-ир-рахман-иррахим, во имя аллаха милостивого и милосердного, когда настанет моя кончина и покину я этот мир, мой свет, оказывается, не погаснет. Ваш внук Додхудай зажжет свет в нашем доме, заведет семью, детей и будет продолжен род Маматбая.

— Иншаллах![32] — проговорил казий.

Гости повторили как эхо вслед за ним это благословение и пожелали Додхудаю долгих лет жизни.

Проявлявший радушное гостеприимство и чрезвычайную учтивость Маматбай показался гостям щедрее и блистательнее легендарного Хатама — щедрейшего из щедрейших. Его солидная, упитанная фигура, его похожее на сдобную лепешку белое лицо, мохнатые черные брови, красивые усы без единой серебринки в них, подстриженная под форму продолговатого подбородка черная-пречерная борода, пешаварская[33] чалма, намотанная на подобную круглому арбузу голову, хорошо сидящий и радужно переливающийся всеми цветами парчовый широкий халат — все это было одно к одному и так шло Маматбаю, что он с каждым часом казался гостям все более внушительным, красивым и щедрым.

Однако все ждали, что скажет казий, даст ли он согласие на грандиозное празднество, одобрит ли его. После долгого молчания казий раскрыл ладони, чтобы прочитать молитву благословения, а прошептав ее про себя, громко проговорил: «аминь». Все, как эхо, повторили за ним: «аминь, аминь».

Развернулись приготовления к празднеству. Своим домашним и слугам Маматбай приказал: «Все мое достояние, а если этого не хватит, то и сердце мое — все, все Додхудаю. Не жалеть ничего!» В окрестные города и кишлаки поскакали глашатаи, чтобы созывать людей на торжественный плов и улак[34].

Как известно, перед такими событиями ходит множество толков и слухов. К одному услышанному слову прибавляется десять других, а потом все эти слова переиначиваются, перевираются, правда превращается в ложь, а ложь — бывает и такое — превращается в правду.

— Что там случилось?

— Что, что! Да ничего. Просто один богач надумал жениться и устраивает свадьбу для целой Бухарской области.

— А вот и не так. Он давно уже женился на дочери верховного казия (обыкновенный казий с окраины Бухары, как видим, превратился в верховного) и теперь радуется рождению сына…

— Да, две первых жены не рожали ему детей, а дочь казия сразу и родила.

— Говорят, богатыря родила, Очень крупного мальчика, вот и будет большое празднество.

— В таком случае не то что богач, даже я продал бы последний халат и устроил какой-никакой праздник.

— Халат свой побереги, ведь на празднике встречают гостя по халату.

— Верно! Шах Машраб воскликнул однажды: «Ешь, мой халат, наедайся досыта, тут встречают тебя, а не меня!»

— И так говорят: идешь на плов, наедайся дома.

— Да, чтобы не выглядеть голодным и жадным и не стать посмешищем для людей.

— А нас-то пустят на этот праздник?

— Не бойся, двери будут открыты и для шаха и для нищего.

— Уж те, кто приедут верхом, наверное, на улице не останутся.

— И лошадям и ослу будет выдан корм на все дни праздника…

— Кто угощает человека, тот кидает кость и его собаке…

— Тогда, пожалуй, поедем.

Люди толпами повалили в Нурату. Ехали туда и прославленные наездники, любители состязаний, которым достаточно услышать, что там-то состоится улак, как они бросают все и скачут на место празднества.

Большинство наездников, участвующих в подобных состязаниях, не имеют своих коней, они состязаются на скакунах, специально выращиваемых и содержимых богачами-любителями.

Улак — древнейшая мужественная игра соседствующих народов: казахского, киргизского, туркменского, узбекского и таджикского. Владельцы табунов с особенным тщанием выпестывали и лелеяли коней для улака. Ведь в случае победы и завоевания приза главная слава доставалась не наезднику, а коню, ну и, естественно, хозяину коня, вырастившему и воспитавшему доблестного скакуна. Выбирали для этой цели жеребят самых драгоценных пород, до трех лет растили на глазах и только потом передавали наездникам для проверки их качества и для испытания на улаке. Иногда конь оправдывал надежды, а иной раз оказывалось, что для улака он не годится. Что ж, ждала такого коня арба и черная повседневная работа.

Славились две породы, скаковых коней. Первые — крупного сложения, с могучей, крепкой спиной, широкой грудью, с крутым крупом. Такой конь — верный пособник богатырю-наезднику во время отчаянного козлодрания. Половина успеха зависит от такого коня.

Вторые отличались тонким экстерьером, длинными ногами, красиво изогнутой шеей, легкостью серны, быстротой ветра, способностью как настичь убегающего противника, так и уйти от погони. Первых коней называли карабаирами, а вторых текинцами.

И вот из далеких и близких краев, гарцуя на выезженных конях, расспрашивая, где же Нурата, стали съезжаться на празднество многочисленные любители улака, знаменитые всадники, прославившиеся на многих подобных празднествах. Маматбай выделил специальные комнаты для именитых гостей, назначил людей, которые отвечали бы за радушный прием их, за угощение, за удобства.

Стояла поздняя осень. Земледельцы уже убрали урожай на полях и в степи, садоводы тоже собрали всю сладость плодов земных. Все лето зеленевшие и украшавшие собой землю обширные пастбища теперь соломенно желтели, листья опадали с деревьев, шурша на ветру или под ногами. Наступили ранние холода. Гости, приглашенные на празднество из-под Бухары, Зирабулака, Ромитана, кутались в лисьи шубы и ватные халаты. Они горячили своих скакунов, да тех, застоявшихся на привязи, истосковавшихся по вольным просторам, не надо было и горячить, они только и ждали ослабления узды, кусали удила, рвались вперед. А уж если всадник опускал поводья, да еще к тому же взмахивал камчой, то они неслись стрелой, наперегонки, и степь оглашалась громкими ликующими криками.

Дехибаланд за все время своего существования не видел такого торжественного празднества, такого наезда гостей, и посвящалось это празднество рождению Додхудая, которому теперь не исполнилось еще и полутора лет.

Как говорится в народе: интересуются не отлетом, а прилетом аиста. Так и тут, никто не заметил отъезда в свое время Шамсикамар в Бухару, но все ждали ее возвращения в дом мужа. Но что простое любопытство людей по сравнению с душевными муками и пытками двух первых жен Маматбая?

Поэтому, несмотря на все распоряжения Маматбая, несмотря на распорядительность Сахиба-саркора, которому было поручено ведение празднества, все же с приемом гостей на женской половине обстояло не все благополучно. Ведь кто же как не жены должны встретить каждую гостью, осветить и обогреть ее радушной улыбкой. А как раз главная хозяйка дома, старшая жена — Кимматпашша, сгорая от ревности, зависти и ненависти не могла ни улыбаться, ни произносить приветливые и добрые слова. Она вообще не обращала никакого внимания на гостей, полностью отошла в сторону. Встречать женщин-гостей пришлось одной Халпашше. Видя ее проворство и чистосердечное радушие, слыша ее то и дело повторяемое: «Добро пожаловать, гости дорогие», «Милости просим, гости дорогие», — женщины тотчас принялись судить и рядить:

— Ведь, скажите-ка, обе они женщины, обе создания божьи, а какая разница. Такая же как между огнем и водой.

— Старшая жена, оказывается, женщина неприятная и злая…

— Да. А вторая, смотрите-ка, веселая, приветливая…

— Так должны вести себя разумные женщины. И мучайся, а кажись веселой и доброй.

— Дождется старшая жена, укажут ей на дверь.

— Недаром говорят: «Если муж к тебе остынет, то и все люди остынут».

— Перестаньте же, — вступила в разговор седовласая благообразная семидесятилетняя Айшабиби, — вы на праздник или на базар пришли? У всех у вас есть дочери, сыновья, сами будете их выдавать замуж и женить, тогда и вам не избежать пересудов. На одного посмотришь — позавидуешь, на другого посмотришь — бога поблагодаришь, что сохранил тебя от подобного положения.

Это замечание почтенной женщины никто не стал оспаривать, напротив, все как бы образумились и переменили разговор, стали угощаться яствами, разложенными на дастархане, наливать чай в пиалы и передавать их друг дружке.

Празднество решено было продолжать ровно неделю — от пятницы до пятницы. Установили четыре казана, каждый из них рассчитан на пять пудов риса и соответствующее количество других продуктов: жира, мяса, моркови, лука. Запасены были также перец и кишмиш, зарезали несколько откормленных баранов, телок и жеребят. Чтобы обеспечить дастархан свежими горячими лепешками, пригласили специальных пекарей и построили для них четыре тандыра[35]. В распоряжение пекарей передали около пуда семян кунжута[36].

Празднество началось. Для приготовления большого утреннего плова в четырех казанах были позваны четыре повара, прославившиеся в окрестных кишлаках Нураты своим мастерством. Каждый из них получил строго отмеренное количество риса, мяса и других сопутствующих продуктов, причем следили, чтобы все продукты были одинакового качества. Прослышавшие об этом люди переговаривались между собой:

— Да, известно, что плов в конечном-то счете зависит от продуктов. Разве вы не слышали поговорку: «Вкусен плов у сестры, потому что зять масла и мяса дал». — Слышать-то слышали, но и видели таких никудышных «сестер», которые умудряются испортить самые хорошие продукты.

— Да… если плов подгорит…

— А если получится недосоленным или пересоленным?

— Хуже, когда рис недопреет или перепреет…

— А иная «сестра» прозевает, а образуется корка на стенках казана…

— Что вы прицепились к сестре. Праздничный плов готовят мужчины…

Между тем погода испортилась и подул пронизывающий осенний ветер.

Повара развели огонь под казанами, когда уже перевалило за полночь. Разгорающееся пламя четырьмя очагами осветило темную холодную ночь. К рассвету в двух казанах плов был готов к подаче на стол, а в двух других приближался к готовности.

Двор Маматбая широк, как небо над Нуратой. Против двустворчатых ворот в глубине двора построены в ряд небольшие комнаты. Перед этими комнатами на террасах разложены кошмы и курпачи, там ждут гостей полные угощений изобильные дастарханы.

Многие гости прибыли уже накануне и расположились в комнатах, многие продолжают прибывать на осликах и лошадях, дети выбегают навстречу новым всадникам, они ловят коней за узду. Для них подержать коня за узду уже радость, а некоторые наиболее сердобольные гости разрешат даже и проехаться, только с наказом:

— Ладно, покатайся, сынок, но шагом, скакать на этом коне тебе нельзя, он тебя выбросит из седла.

Другие, привязывая коней к коновязи, сердито говорят детям:

— Смотрите, не вздумайте отвязать и покататься. Конь мой, тяжел норовом, кусается и лягается. — Подвесив стремя к седлу, они уходят туда, где уже угощают утренним пловом, откуда только и слышно: «Добро пожаловать», «Милости просим», где выказывают всяческую любезность и радушие.

Ошпаз[37], у которого плов поспел первым, был человеком доброго нрава, краснощеким и безбородым, с редкими волосками на подбородке и на щеках. Усевшись на сложенном в несколько слоев одеяле, постланном около казана и получив благословение от Сахиба-саркора, он широким жестом снял крышку с котла. Большой плоской шумовкой, вмещавшей два фунта плова и имеющей рукоятку не меньше аршина, он с боков переместил плов к центру горкой и прикрыл крышкой. Через некоторое время он стал, поддевая острым багром, вытаскивать из казана и класть в таз большие куски обжаренного мяса. Вкусный запах распространился по всему двору, несказанно обострив аппетит и у гостей, и у хозяев.

Два помощника повара, усевшись рядом с ним справа и слева, стали нарезать хорошо упревшее мясо на равные куски.

Вытерев белым поясным платком потное лицо, победоносно встав у котла с шумовкой в руке, ошпаз наконец возгласил:

— Ну, давайте! Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим! Во имя аллаха милостивого и милосердного!

Зачерпнув шумовкой плов из котла, повар положил его на первый лаган[38]. Тотчас поверх риса были положены и кусочки мяса. Лаганы с пловом, переходя из рук в руки, передавались сидящим на паласах гостям.

Через полчаса был почат плов и во втором казане. За три часа были опустошены все четыре котла. Насытились более двух тысяч человек. Они расходились, желая Маматбаю умножения богатств, а полуторагодовалому Додхудаю долгих лет жизни.

УЛАК

Как закончился утренний плов, так и наступил черед состязаниям. И всадники и зрители — все повалили на пастбище, называемое Купкарихан. В Нуратинской долине не оставалось ни старого, ни малого, кто не прослышал бы о предстоящем улаке. Со стороны Кермине по предгорьям. Ак-тага муравьиными цепочками, вереницами ползли неисчислимые любители азартного зрелища. Из кишлаков Актепе, Чашма, Гадойтомпас, Самара, а также из десятков других мест люди на конях, ослах и верблюдах, но многие, полагаясь лишь на свои ноги, стремились вовремя попасть в урочище Купкарихан. Погода стояла как в худшую зимнюю пору: дул неприятный, пронизывающий ветер. А ведь среди стремящихся на улак были одетые и обутые тепло, но были и шедшие в изношенных, дырявых таштаванах[39], в ветхих халатах, не имевшие чалмы или шапки, иные обвязывали уши поясными платками.

Бравые всадники, выездившие и размявшие своих скакунов, одетые специально для улака, чуть ли не с рассветом были уже на месте. «Прославлюсь или осрамлюсь?» — думал каждый из них.

Накануне владельцы лошадей и наездники совещались, советовались, как лучше действовать, чтобы победить. В одиночку выиграть в таком состязании нельзя. Поэтому наездники одного кишлака или просто объединившаяся группа наездников уговаривались действовать согласованно и заодно. Они решали, на каком коне поскачет тот или иной наездник сначала, каким конем будет заменен уставший скакун, как помогать друг другу во время многолюдной схватки, как защищать наездника, который имеет возможность выиграть…

И вот она, эта степь для скачек. Посредине гладкой равнины устроена чортахта, то есть деревянный настил на четырех прочных столбах. Там собрались сам хозяин празднества, его ближайшие друзья, почетные гости, те, кто проводил состязания, те, кто будет выдавать призы. Вот уже музыканты, возвестившие на карнаях о начале праздника. Тогда заиграли на сурнаях и бубнах, загремели на всю степь, показывая свое искусство. Взгляды всех зрителей со всех четырех сторон обращены к чортахте и к наездникам, собравшимся вокруг него. Среди зрителей повсюду шутки, смех, разговоры, пересуды. Одни хвалят Маматбая за такое празднество и увеселение, другие осуждают.

— Ишь, разбогател… Накормил пловом две тысячи человек. Нурата никогда не видела такого, как сегодня, улака. От Бухары до Самарканда не осталось ни одного города или кишлака, откуда не прибыли бы наездники.

— А поглядите, друг, кони-то какие! Только дай волю — взовьются к небу.

— Видите вон того, с белой отметиной на лбу…

— А какие разные масти: то белые, как хлопок, то черные, как крыло у ворона.

— А чем плох вон тот, рыжий конь?

— Нет, вон тот серый дунан[40] красивее всех.

— Впервые вижу пегого коня… да все они хороши, один другого лучше… мне бы такого…

— Мечта — не порок.

— Мало ли чего пожелает душа!

— Легче луну достать с неба, чем такого коня. Мы с вами ведь не Маматбай.

— Не завидуйте. Зависть — плохое чувство. Чем бесплодно мечтать, усердствуйте во имя аллаха, он и проявит милость. Он — всемогущ, что для него один конь. Ведь что предначертано судьбой — так и будет.

— Аллах милостив, только почему-то он милостивее к богатым. У богатого — дела на мази, а у бедного лицо в грязи.

— Посмотрите-ка на этого неблагодарного, наелся плова, а теперь ругает богатых.

Вокруг засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь… Смех изгоняет тоску из сердца и продлевает жизнь. Для бедняка смех — богатство. А горечь подтачивает наши силы и сокращает годы…

— Эй, тише, тише! На чортахте что-то начали говорить, давайте послушаем, шум и гам приостановились, над степью воцарилась тишина.

К краю чортахты подошел не старый еще, солидный человек в лисьей шубе, в чалме матово-серебристого цвета, краснощекий, чернобородый с красивыми усами. Он обращался и к участникам состязания, находившимся поблизости от него, и к зрителям, заполнившим долину.

— Ассалом алейкум, дорогие гости!

По всей степи прокатилось в ответ:

— Ваалейкум ассалом!

— Мы рады вам всем, друзья! Да никогда не лишит всевышний своих мусульман радостного расположения духа! Аминь!

Все замерли в тишине, как заколдованные, как бы прислушиваясь к протяжным отзвукам на каждое слово, долетавшим со стороны ущелья.

— Мулла Маматбай[41] имел на то желание и с благословения аллаха пригласил вас, дорогих гостей, отовсюду. И опора ислама священная Бухара и обширные земли Восточной Бухары и украшение всей земли — Самарканд услышали приглашение на этот с великой щедростью устроенный той[42], на этот улак. И хотя причина этой великодушной щедрости вам известна и яснее солнца светящего в небе, и мы надеемся, что нет тут несведущих и ни для кого не осталась тайной причина великой благотворительности муллы Маматбая, все же напомним, что благовелением милостивого и всемогущего аллаха мулла Маматбай стал отцом. Благословим же его и пожелаем, чтобы дитя и само было счастливым и принесло с собой счастье в этот мир. Аминь.

— Аминь! — прокатилось по всей степи.

— Возблагодарив милость аллаха, Маматбай дал своему сыну имя Додхудай, что означает «данный богом». Благословим это имя, правоверные братья, чтобы действительно сын оказался даром божьим, пожелаем ему, чтобы жил он долго, а богатствами своими превзошел бы даже и своего доблестного отца Маматбая.

— Аминь! — Опять прогремели тысячи собравшихся и расположившихся в долине людей.

— А теперь, всадники-богатыри, мое слово к вам. Я изложу вам условия сегодняшнего праздничного улака, а вы слушайте внимательно, чтобы потом неукоснительно соблюдать изложенные условия… Тогда и для зрителей это будет красивое зрелище и вы сами получите удовольствие от состязания. И вы будете рады, и мы будем рады, и аллах будет рад. И доволен останется достопочтенный и щедрый хозяин праздника, и он же покорный ваш слуга, и он же раб всемилостивейшего и всемогущего аллаха — мулла Маматбай.

После этих слов говоривший воздел руки к небу.

По условиям, высказанным этим распорядителем в лисьей шубе и матово-серебристой чалме, устанавливались три приза: одна кобыла, один бык и один верблюд. На дранье выбрасывается туша козла. Кто из наездников отнимет его у других и донесет до установленного знака на расстоянии версты, тому и достанется приз.

Все, что говорил распорядитель, стоящий на деревянном помосте, касалось в первую очередь участников состязаний, но оказалось невозможным остановить и всеобщее возбуждение и шум. Наездники тоже пришли в возбуждение, кони их горячились. Тот конь, осажденный уздой, пятился назад, тот высоко вскидывал голову, кроме того, каждый всадник старался протиснуться поближе к чортахте. Наездники оттирали друг друга, стремясь занять положение, из которого удобнее будет поймать брошенную в толпу состязающихся тушу козла. Каждый будет стремиться поймать эту тушу первым, ловко подложить ее себе под ногу и прорываться с ней сквозь живую стену противников.

Вот двое йигитов, в светло-коричневых каракулевых шапках, в красных халатах, подпоясанных зелеными шелковыми платками, встали на краю помоста и начали раскачивать белого козла с обрезанными ногами и головой. Все наездники, держа камчу в зубах и протягивая вперед руки, рванулись к чортахте.

— Сюда!

— Сюда бросай!

— Мне бросай, долгих лет твоим сыновьям! Джигиты еще раз качнули козла что было сил и с возгласом «Аллах-и-акбар!» бросили безголовую и безногую тушу в толпу.

Козел угодил в объятия всадника на темно-сером коне. Наездник, ловко подставив грудь козлу, ударил, коня камчой. Десятки всадников спереди, сбоку, сзади, протягивая руки, голодными волками набрасываясь на темно-серого коня, начали отнимать козла. Но овладевший козлом наездник был не одинок. Впереди него другой всадник тянул за узду его темно-серого коня. Оказавшиеся по бокам темно-серого скакуна наездники не подпускали остальных. Один всадник сзади понукал коня, ударяя его камчой по крупу. Скакавший в окружении сотен коней и всадников карабаир темно-серого цвета головой отталкивал противников и стремился могучей грудью пробиться сквозь толпу.

Соперники тоже не бездействовали. Они со всех сторон нападали на карабаира, преграждали ему путь, протягивали руки, громко понукали своих коней, отчаянно стремились завладеть козлом.

Наконец темно-серый карабаир, собравшись с силами, резко рванулся вперед. То ли от непрестанных ударов камчой по крупу, то ли и у него взыграла душа и проснулся азарт, он, вскинув уши, оскалившись, с горящими глазами и что называется, забивая ногами гвозди в землю, пошел ломить напрямик, могуче заржал, прорвался сквозь неистово кричащую и визжащую мешанину из коней и всадников и вырвался на простор.

Зрители восторженно завопили. Они издалека подбадривали всадника на темно-сером коне, орали как могли, свистели, визжали и улюлюкали. Но если бы находиться среди зрителей, то в невообразимом гвалте и шуме можно было бы различать отдельные членораздельные слова и фразы.

— Босимбек-палван![43]

— Жми!

— Держись, Босимбек-палван!

— Это же не кто-нибудь, а сам Босимбек-палван, прославленный Босимбек-палван на своем Байчибаре! Не родился еще тот наездник, который мог бы отобрать у него схваченного козла.

— И не скоро родится.

— Так-то так. Но смотрите, сколько у него противников сегодня. Нелегко придется Босимбеку.

— Да, тут лев схватился со львами.

— Вот правильно ты сказал…

— Как мужчина сказал…

— Поглядите-ка на рыжего коня, он загородил дорогу…

— Эй, ты! Ты зачем загораживаешь дорогу! Если силен, то сумей отнять козла!

— Куда ему отнять! У Босимбека пальцы железные, руки как клещи…

— Не ругайтесь, друзья! Это же — улак, это только для сильных.

— Какой сильный не будь, а один в поле не воин.

— Да, если бы не сообщники, никакой Босимбек ничего бы не мог добиться.

— Не будь защитников, противники давно бы разодрали не только козла, но и Байчибара с Босимбеком.

— Да, они заранее сговорились…

— Еще вчера сговорились…

— На таком улаке, если не объединиться вчетвером — впятером, то и нечего делать.

— Милостью аллаха победит сегодня Босимбек на своем Байчибаре.

И правда, упорному, сильному и умелому Босимбеку-палвану удалось вырваться из толпы, прорваться из окружения отборных карабаиров, молодых текинцев, опытных и цепких наездников. Но это была еще не полная победа, а только две трети победы. Теперь Босимбеку с прижатым к груди козлом надо было уйти от погони и донести ношу до обозначенной цели. А ведь скачущие по пятам и вокруг всадники с пустыми руками не будут созерцать со стороны, как Босимбек несет к заветной черте козла. Стоит только одному скачущему достать до него рукой, вцепиться, замедлить на мгновение скачку и тотчас десятки других всадников клубком обовьются вокруг счастливчика, которому победа казалась такой близкой. Честь и ревность — вот два главных чувства, владеющих здесь людьми, да, пожалуй, доступны эти чувства и животным. Вот почему темно-серый конь под Босимбеком, хотя и был весь в мыле, собрался с последними силами и последним рывком ушел от преследующих, достиг черты. Босимбек сбросил на землю уже ненужный улак и тот шмякнулся так, что конь остановился и замер на мгновенье и только потом уж легко и грациозно понес наездника назад к помосту и к зрителям.

Тысячи зрителей кричали, приветствуя победителей (в равной степени — всадника и коня), но как бы ни кричали они, если бы их оказалось в сто раз больше и если бы кричали они в сто раз громче, все равно было бы мало, чтобы воздать должное героям улака. Их подвигом восхищались не только зрители, но и все соперники, не добившиеся успеха.

Наездники передавали усталых коней владельцам. На потных конях растягивали подпруги, и каждый владелец или конюх, отведя коня в сторону, прогуливал его, водя в поводу до тех пор, пока не обсохнет, пока не выравняется у него дыханье, пока не придет в себя.

Между тем кони для второго круга состязаний уже были готовы и поджидали наездников. Тут был двойной тщательный выбор: коневоды выбирали наездников, а наездники выбирали коней. Каждый коневод мечтал, чтобы на его коне скакал опытный, а тем более прославленный наездник. Каждый наездник заинтересован в опытном, сильном и ловком коне. Но, оказывается, всего этого мало для успеха. Надо, чтобы между конем и наездником возникло взаимопонимание и установилась внутренняя связь. Конь и наездник должны слиться в одно и понимать друг друга не то что с полужеста и с полуслова, но внутренним чутьем заранее, прежде жеста и слова.

Сначала имелось в виду, что призом второго круга будет бык, но Маматбай, как видно, изменил свое решение, и распорядитель с помоста провозгласил:

— Великодушный и щедрый Маматбай ставит призом второго круга верблюда. Пусть храбрые и сильные покажут свою храбрость и силу. Пусть конь, имя хозяина коня, а также имя наездника прославятся среди людей до Самарканда в одну сторону и до священной Бухары в другую сторону. Да удостоятся эти имена слуха самого повелителя правоверных. Пусть слава о них разнесется до самых отдаленных краев! Иншаллах!

— Иншаллах! — возревела толпа.

Снова показались на помосте те самые рослые джигиты в светло-коричневых каракулевых шапках. Они подняли большого серого козла и стали его раскачивать, собираясь бросить наездникам. Снова всадники столпились около чортахты, протягивали руки, кричали:

— Бросай!

— Мне бросай!

Но рослые джигиты играли с наездниками как кошка с мышкой, делали вид, что окончательно бросают козла, а сами не бросали его, оглядывая зоркими взглядами участников улака. Они и горячили наездников и выбирали, кому из них бросить козла и тем самым сразу же отдать ему преимущество перед другими. Нетерпеливые зрители кричали им:

— Не томите!

— Уж бросать, так бросать!

— Не задерживайте улака!

Наконец джигиты высоко подняли козла, собираясь бросить его вправо, но резко повернувшись, бросили в другую сторону. Козел полетел прямо в руки Кара-чавандозу[44]. Тот молниеносно подложил тушу себе под ногу и камчой стеганул коня.

Кругом вопили:

— Кара-чавандоз!

— Давай!

— Жми Кара-чавандоз!

Кара-чавандоз, как и Босимбек, в первом случае был окружен защитниками и помощниками. Пять тигроподобных всадников скакали справа и слева от него, конечно, он крепко держал козла, прижимая ногой к туловищу коня, и, если бы даже противники настигшего и дотянулись руками, все равно отнять козла у Кара-чавандоза было бы нелегко. Но ведь бывало на других улаках, когда преследующие оказывались сильнее и сваливали всадника на землю вместе с конем и козлом. Сейчас противники решили окружить обладателя улака плотным кольцом, чтобы не пустить его дальше, в ровную степь. Они так и сделали. Кара-чавандоз походил среди них на пробку, плавающую среди бурных волн. И хотя и от всадников и от коней валил пар, как от кипящего котла, Кара-чавандоз держался спокойно и гордо. И своего коня и самого себя он особенно не утруждал, берег силы для решающего рывка, дожидаясь подходящего момента.

Вся эта стремительно передвигавшаяся каша из коней и наездников уже значительно отдалилась от чортахты. Зрителям приходилось с напряжением вглядываться в свалку, чтобы понять, что там происходит; они обменивались мнениями о происходящем.

— А почему Босимбека не видно в круге?

— Босимбек как следует потрудился, чтобы завоевать первый приз и теперь, наверно, отдыхает.

— Нет, настоящий наездник не знает усталости. Мне приходилось видеть наездников, которые в пылу страсти и азарта продолжали борьбу с переломанной рукой или ногой.

— Ну, это неправда!

— А вот и правда!

— Эй, приятели, что же вы заладили одно и то же? Ругайтесь у себя дома, а здесь не мешайте нам смотреть.

— Кто тебе завязывает глаза, смотри на здоровье!

Вдруг поднялся неимоверный шум и крик. Это конь Кара-чавандоза прорвался сквозь окружение. Согни всадников устремились за ним. Кара-чавандоз скакал, оторвавшись даже от своих защитников и помощников. Быстрые как ветер текинцы, словно поджарые борзые собаки преследовали его. И тут среди преследующих все увидели Босимбека. Казалось, что кричать громче уже нельзя, но крики усилились во много раз.

Догоняя тяжеловатого и утомившегося карабаира, Босимбек зашел с правой его стороны. Призовой рубеж был уже недалек. Кара-чавандоз уже высвободил козла из-под ноги, готовясь бросить его на землю, и в это самое мгновенье Босимбек, точь-в-точь как сокол сбивает на лету бедную утку, черной молнией проскочил мимо, и улак оказался у него в руках. Босимбек сразу же выправился в седле, огляделся вокруг и, взмахнув камчой, повернул влево. Всадники бросились за ним. Никто не заметил, каким образом и когда рядом с ним оказался еще один наездник, на коне по кличке Орел. Когда наездники поравнялись стремя в стремя, Босимбек передал ему козла и оставалось уже несколько сажень до последней черты, как вдруг Орел споткнулся, перелетел через голову, а всадник оказался под ним. Конь вскочил на ноги и шарахнулся в сторону, человек же, угодивший под него, оставался лежать на земле вместе с добычей. Все зрители побежали туда, началась суматоха. Участники состязания угрожающе окружили Босимбека, как будто он был виноват, что конь под тем человеком, которому он передал козла, споткнулся. Но некоторые уже заступались за него.

— Почему пристаете к Босимбеку, чем же он виноват? Он просто хотел удружить хозяину празднества, он проявил великодушие.

— Великодушие!.. А каков результат?

— Разойдитесь и оставьте Босимбека в покое! Кто виноват, так это судьба, а вовсе не Босимбек.

— Веселье и праздник превратились в траур…

— Да кто же этот упавший?

— Кто-кто… Говорят тебе, хозяин празднества Маматбай.

— Маматбай?

— Вот тебе на! Вот уж и правда судьба. Да что же делал Маматбай среди участников состязания?

— Он был любителем улака. Решил вспомнить молодость…

— Расходитесь! Расходитесь! Состязания закончились.

— Благословим молитвой покойника…

— Да благословит его аллах! — прокатилось по степи как единый выдох. Страшным эхом отозвался этот возглас тысяч людей в межгорьях и ближайших ущельях.

Начал сыпать мелкий снежок, резко похолодало. Люди расходились. Вскоре снег повалил сильнее. Всадники, пуская коней то рысью, то вскачь, разъехались в обширной степи в разные стороны. Труднее пришлось пешим. Ветер усилился, началась настоящая метель. Степь быстро покрывалась снегом. Люди шли по грязи и снегу, и, защищаясь от пронизывающего ветра, запахивали полы халатов и повязывали поясными платками головы.

— Кто бы мог подумать, что такой праздник превратится в траур?

— Да что там говорить! Судьбой это называется, судьбой…

— Зачем нам с тобой надо было идти в такую даль в старых чарыках?

— Мы-то уже горем пополам доберемся домой, а вот с хозяином вышло плохо. Если бы его не искала смерть, разве преградил бы он Босимбеку дорогу, потянулся бы к козлу?

— Он, быть может, не умер бы, если бы Босимбек из великодушия не отдал ему улак?

— Не говори так, сынок, ведь это судьба, это смертный час его настал, вот он и умер, — сказал, вмешавшись в разговор густобородый старик, которому можно было дать за шестьдесят. — Кому от огня суждено умереть, а кому — от воды. Маматбаю, как видно, от улака… Наступил смертный час, кончились дни его. Царство ему небесное, — сказал старик, проводя ладонями по лицу. — Улак — порождение шайтана. Кто знает, может быть, это дело Маматбая не понравилось богу…

— Если вам поверить, то и мы согрешили тем, что смотрели улак.

— Придется нам мерзнуть и мокнуть, вот нам и наказание за наш грех, хоть бы благополучно добраться домой.

— Быть жирным пристало овце, а не человеку, — снова завел бородатый старик. — Покойный сначала чем-то понравился аллаху, ну стал он отцом. Ну, хорошо, родился у тебя сын, довольствуйся этим, возблагодари аллаха, соверши какое-нибудь благое дело, тем более, если у тебя богатство переливается через край. Ну прокопай арык, чтобы им пользовались люди, помоги нуждающимся…

— Вода удерживается на твердой земле, отец, а в песке она исчезает.

— Прямое слово раскалывает камень. Верно ты сказал, сын мой. Но человека понять нелегко. Богатым станешь — завидуют тебе, в нужде пребываешь — не хотят помочь тебе. Все хотят справедливости, все хотят исполнения своих желаний, но, как видим, не всем удается… Ладно, сынок, говорить об этом можно бесконечно, да и оставим новопреставленного в покое. И без того вместо праздника вышел траур. Кто знает, может быть, дух его летает около нас и терзается… Что поделаешь, вышло не как хотел Маматбай, а как рассудил аллах… — И чтобы перевести разговор на другое, старик заговорил более оживленно:

— Как же это получилось, что Кара-чавандоз выпустил из рук добычу?

— Босимбек — несравненный наездник, счастливый наездник. Из великодушия отдал козла хозяину праздника, но конь погубил Маматбая…

— Кому же будет присужден приз?

— Босимбеку-палвану.

— Он не возьмет.

— Кто же возьмет, Кара-чавандоз, что ли?

— Кара-чавандоз упустил улак, он не имеет права на приз. А у Босимбека уже есть приз — кобыла. Верблюд пойдет, наверное, за грехи Маматбая…

Постепенно все разъезжались в разные стороны. Радости в сердцах от улака ни у кого не было, напротив, у всех было такое настроение, будто в душу им набросали сажи от казана.

К сумеркам разбушевался буран. Ветер выл голодным волком, он слизывал и сдувал покрывший землю снег, сбрасывал его в пропасти и там в ущельях и пропастях выл и скулил еще надсаднее, нежели здесь, в ровной степи.

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

Еще вчера только скакали по кишлакам джигиты, привставая на стременах, они скакали и возглашали: «Кто не слышал, пусть услышит, а услышавший пусть расскажет другим! Все завтра приходите на утренний плов к Маматбаю!» Теперь те же самые глашатаи, сзывавшие людей на празднество, разносили по окрестностям скорбную весть: «Скончался Маматбай! Все приходите на погребальный обряд!»

Люди, услышав эту весть, изумлялись и удивлялись: «Господи! Какая участь, — говорили они. — Значит, ребенок своим рождением принес смерть отцу. Значит, с самого начала не было суждено Маматбаю испытать счастья отцовства. Вот, оказывается, какова была воля аллаха. Царство небесное Маматбаю».

Независимо от того, родственники или вовсе чужие люди, но все мусульмане этих горных и степных мест считали своим долгом поспешить на погребальный обряд, какие бы важные дела не приходилось оставить ради этого.

Сотни людей, конных и пеших, многие из которых не только никогда не переступали порога Маматбая, но и не знали, где он живет, направлялись теперь к его усадьбе, чтобы принять участие в траурном обряде. Цепочки следов на снегу со всех сторон сбегались к дому умершего. Во дворе, на террасе, в комнатах — всюду полно соболезнующих людей, всюду разговоры о безвременной кончине Маматбая. Знавшие об этой кончине меньше, расспрашивают тех, кто знает больше. Никто не говорит о чем-либо другом, кроме этой внезапной и странной трагедии. Только на минуту, когда к разговаривающим подошел почтенный старик из Коштамги и его с почетом усадили на курпачу, отвлеклись от предмета разговора, потому что старик, как и полагается, заговорил сперва о погоде. Но уже через три слова разговор вновь возвратился на стезю.

— Большой снег выпал, — сказал старик, — да и сейчас продолжает сыпать.

Все посмотрели на окна, за которыми, действительно, хлопьями валил снег.

— И это милость аллаха. Будет больше корма животным и хлеба людям.

— Умирать так летом, а не зимой, умирать так сытым, а не голодным. Но, оказывается, смерть приходит, невзирая на зиму и лето.

— Так значит, никто из нас с вами не был на вчерашнем улаке?

— Почему же — никто? Я был на улаке. Прямо перед моими глазами его конь споткнулся и упал. Конь-то вскочил и побежал дальше, а вот Маматбай остался лежать неподвижно. Оказывается, он попал под коня. Конь своей тяжестью раздавил ему грудь и, кроме того, у него оборвалась шейная жила. Когда люди подбежали, кровь текла у него изо рта.

— Значит, душа человека, оказывается, живет в шейной жиле?

— Воля аллаха. Разве стал бы он, устроитель празднества, сам хвататься за козла, если бы смерть не пригнала его к этому месту?

— Да, козел — это только повод для смерти. Настал, оказывается, его смертный час, вот и все. Все мы рабы аллаха. Так, значит, было написано у него на роду.

— И мальчик остался сиротой. — Напомнил старик. — Сколько еще разных потрясений придется ему пережить, пока он достигнет совершеннолетия и сделается законным наследником богатств отца. И как поведут себя его три вдовы.

— Неизвестно, какие они окажутся вдовы… Бусинка не остается валяться на земле.

В это время на пороге появился суфий. Старик будто только и ждал его:

— Заходите, суфий. Как раз я собирался спросить у вас…

Суфий, дородный мужчина лет сорока пяти с лицом смугло-румяным, как хорошо выпеченная лепешка, с густыми мохнатыми бровями, вошел в комнату, сложил почтительно руки на груди и, поклонившись присутствующим, приветствовал их. Тем временем он успел оглядеть цепким взглядом всех, кто был в комнате.

— Почему задерживается погребальная молитва, суфий? — спросил старик.

— И не спрашивайте… — суфий сокрушенно и сожалеючи покачал головой.

— Не приходится ли дожидаться людей из отдаленных мест?

— Нет, нет, — снова покачал головой суфий, — все родные и близкие уже пришли.

— Так в чем же причина задержки джанозы?

— Мне кажется, что домуллы-имамы никак не сговорятся между собой.

— О чем им сговариваться? И почему же они так долго сговариваются?

Суфий пожал плечами и улыбнулся.

— Не скрывайте, скажите правду. Все мы здесь не чужие.

Суфий задумался, морщины на лбу его углубились.

— Говорите же, не заставляйте всех ждать.

— Я точно не могу судить, верно ли, нет ли… это ведомо только богу… Но, по-видимому, домуллы-имамы спорят о том, кто же из них имеет право прочитать упокойную молитву, — сказал, настороженно оглядываясь, суфий.

— Неужели это правда? — сказал старик, взявшись рукой за свой воротник, и воскликнул: «О боже!».

— Да вон они, сидят в комнате рядом с этой и не могут, по-видимому, договориться между собой…

— Не могут договориться? Удивительно ведь это, а? — усмехнулся старик.

— Извините, уж я пойду теперь, — повернулся к двери суфий.

— Конечно, ведь вы же должны служить, суфий. Аллах-и-акбар, аминь! — старик встал с места. — Нет пользы и нам сидеть, заперевшись, в этой комнате. — Он вышел наружу. Остальные пошли вслед за ним.

Снег выпал большой. Под его тяжестью согнулись ветки деревьев. Несмотря на то, что дул холодный ветер, смешанный со снегом, во дворе, в комнатах, у ворот, на улице было полно народу.

Взглянув на выстроившихся в длинный ряд соболезнователей, старик подошел и присоединился к группе людей, стоявших у входа в соседнюю комнату. Действительно, суфий был прав: в комнате спорили два муллы, голоса их хорошо были слышны здесь, на улице.

— Я не дрался из-за наследства, подобно вам, — говорил один мулла, — я не собираюсь захватывать то, что по праву принадлежит другому человеку.

— И я не оспариваю наследства, — отвечал мулла из соседней мечети. — Но самым первым имамом в этой мечети, построенной благоверным и достопочтенным Маматбеком — да пошлет ему аллах царство небесное! — был я. А раз так, то и погребальную молитву должен отправлять я. Это мой долг.

— Когда-то вы были имамом этой мечети. Но не по собственной воле вы ушли из мечети имама Хасана, имама Хусана. Не предложили ли вам уйти и не сказали ли при этом: «Скатертью дорога»?

— Что я слышу? И от кого? От сайкелды, от пришедшего из-за гор…

— Что это с вами? — вмешался в спор Сахиб-саркор, тоже находящийся в комнате, — ведь стыдно же должно вам быть…

— Разве есть у этого человека стыд? Иначе он не совал бы свой нос в чужую мечеть.

— Я здесь не чужой. Это не я пришел из-за гор, а некто другой. Откройте глаза пошире и посмотрите, кто здесь чужой, а кто нет.

— Попрекают меня тем, что я пришел сюда издалека, из-за гор. Что из того? Я получил образование в священной Бухаре в медресе верховного казия. А вы, мулла, — недоучка. Если мы начнем говорить о законах шариата и о пути духовного совершенствования, то вам не избежать позора. Ну-ка скажите, сколько имен у всевышнего?

— У всевышнего одна тысяча сто имен, — быстро ответил другой мулла.

— Правильно. Хвала и честь вам. А теперь назовите-ка, прославляя, эту тысячу сто священных и благословенных имен. После этого, так и быть, я уступлю вам сегодняшнюю молитву.

— Согласен. Считайте. Только сотворю вот молитву… Аузи биллахимина-шайтан-ир-раджим, бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим… Приступаю. О джаббар[45].

— Раз.

— О халлах[46].

— Два.

— О карим[47].

— О джалил…

— Постойте, постойте, — закричал Сахиб-саркор. — Уж не собираетесь ли вы перечислять все тысячу сто имен всемилостивейшего аллаха?

— Именно так и есть.

— А что же будет с погребальной молитвой? Пришедшие на погребение и так уж превратились в сосульки. Да и старики в мечети измучались в ожиданьи. Нет уж оставьте ваш спор, исполняйте свои обязанности!

— Верно вы сказали. Я встаю. Скажите участникам похорон, что сейчас заупокойная молитва будет прочитана мной в мечети.

— Нет, — вскочил другой мулла, загораживая дорогу первому. — Читать заупокойную молитву — мое право.

— Не преграждайте мне путь! Не превращайте благодеяние в грех! Отправляйтесь в свою мечеть. Там ждут вас не усопшие, а живые правоверные…

— Вот прочитаю молитву, тогда и уйду…

Снова вступил в разговор Сахиб-саркор.

— Почтенные господа, я уразумел, наконец, предмет вашего спора. Я был Маматбаю верным слугой. Я не уменьшал его богатство, но способствовал его приумножению. Сослужу ему еще одну службу и помирю вас. На похоронный обряд я выставляю не одно животное, а два: кобылу и верблюда. Делаю я это для того, чтобы вы, два имама, не позорились друг перед другом. Пусть один из вас возьмет кобылу, а другой верблюда.

— Кобылу мне!

— Ладно пусть кобыла достанется вам, а верблюд вам, домулла.

— Согласны! — воскликнули оба имама почти в один голос. Теперь они начали состязаться в любезности друг перед другом, уступая друг другу право первым войти в мечеть и первым начать молитву.

Табут, едва ли не примерзший к земле, силой оторвали и понесли. Послышался вопль женщин. Все три жены покойного били себя по лицу кулаками и царапали себе щеки. «О, мой повелитель!» — восклицала молодая вдова. — Кого теперь Додхудай будет называть отцом?! Кто будет его гладить по головке? Кто будет ласкать меня, о, мой повелитель!»

Вопли молодой женщины сотрясали сердца собравшихся и вызывали слезы у них на глазах.

Никому не было известно, как появился на свет Маматбай, но все теперь знали, каким образом погас свет его жизни, когда ему только-только исполнилось сорок восемь лет.

— Невиданное празднество было устроено в Нурате, многолюдные зрелища. Кто же знал, что призовые верблюд и кобыла понадобятся для похорон?

— Смерть приходит без гонца, она не предупреждает о своем приходе, — так рассуждали участники похорон, возвращаясь с кладбища, где положили Маматбая на его «настоящее» место.

— Отец ушел в мир настоящий, а сын остался здесь, в призрачном мире.

— Кто знает, какие превратности готовит ему судьба?

— Никто, кроме аллаха.

— Пока не гадайте. Если продолжится наша жизнь, то увидим, что ждет Додхудая, узнаем, что написано у него на роду…

НАСЛЕДНИКИ

Будьте вы неладны,

соперницы-жены,

Ни дня у них ладу,

Ни дня без ссоры.

Старая песня

Тают снега, утекает вода, идет жизнь. Очень скоро забыли о нелепой и неожиданной смерти Маматбая. Еще не разошлись люди с его похорон, а уж началась скрытая борьба между тремя женами покойного. К двадцати дням с его смерти она из скрытой превратилась в явную. Две первые многоопытные жены теперь открыто, по малейшему поводу придирались к бухарке Шамсикамар. Раньше у них была только одна забота — ревность и зависть, теперь возникла новая задача — поделить оставшееся наследство.

Тем временем шла весна. С каждым днем становилось теплее. По краям глиняных крыш появлялась ярко-зеленая бахрома, кое-где по углам, где были устроены, водосточные желоба, падали вниз крупные хрустальные переливающиеся разными цветами на солнце капли. С вершин Нуратинских гор снега как бы сползли в складки и морщины и там мерцали тусклым серебром, равно как и на северных склонах, менее доступных пригревающим солнечным лучам. Постепенно весь мир из коричневого и серого становился на время изумрудно-зеленым. Под нарастающим солнечным теплом и светом оживало все на земле.

Оживление царило и в доме Маматбая, но это было иное оживление. Вместо того, чтобы радоваться и наслаждаться таким неповторимым даром природы, как весна, там три жены каждый день спорили и скандалили из-за оставшихся от покойного мужа несметных богатств. Старшая из жен — Кимматпашша по любому поводу бросалась на робкую младшую Шамсикамар, а вскоре стала нападать и на свою постоянную соперницу — Халпашшу.

— Чтоб тебе пропасть! — кричала она на молодую вдову. — Из-за твоего щенка погиб мой лев Маматбай! Это ты своим появлением принесла нам всем несчастье! Если бы не ты, он бы и сейчас сиял передо мной во всем своем львином величии, а все мы были бы в добром здравии и веселии.

Кимматпашша беспрерывно лила слезы, показывая, что она одна была верной и любящей женой Маматбая, завывала на весь дом и даже еще громче, чтобы слышали и соседи. На самом же деле она едва дождалась сорокового дня, чтобы змеей вползти под теплое одеяло в постель Сахиба-саркора. Она и раньше, с давних уж пор была тайной любовницей этого приближенного к баю человека, теперь же могла уж больше не скрывать своих отношений и вскоре сделалась его женой. С этого дня дом Маматбая стал для Сахиба-саркора не местом службы, а своим собственным домом. Но все же это не был еще в полной мере его собственный дом, поскольку он не был домом одной только Кимматпашши. Существовал ведь еще законный наследник Додхудай, а также его мать Шамсикамар. Задача состояла в том, чтобы любым путем выжить из дома эту бухарку и остаться в доме одним. Они не собирались поступиться хотя бы частью наследства, которое само плыло им в руки.

Кто лучше Сахиба-саркора мог знать все оставшиеся после Маматбая отары, стада, табуны, земли и воды. Ведь он вел все дела и знал то, чего мог не знать сам Маматбай. Так что распределение богатств между наследниками зависело только от Сахиба-саркора, от его совести.

Основной наследник всех отцовских богатств Додхудай был еще несмышленым младенцем. Его молодая мать не успела еще приобщиться к хозяйству мужа и ничего в хозяйских делах не понимала. Уж во всяком случае никак не могла она сравниться с хитрой, опытной, обладающей волчьей хваткой Кимматпашшой. Кимматпашша нарочно, чтобы вывести в конце концов из терпенья молодую мать, при каждом удобном и неудобном случае старалась ее уязвить, уколоть, обидеть.

— Пропасть твоему роду! Козыряешь своим ублюдком, которого родила неизвестно от какого ублюдка.

Какой бы кроткой и безропотной ни была Шамсикамар, и она иногда не могла стерпеть.

— Забралась под теплое одеяло к управляющему и еще недовольна. Чего же еще тебе надо?

— Ишь ты! Нашелся у нее язык! Чтоб ты подохла! Родившая ублюдка от ублюдка. Попробуй-ка и ты выйти замуж вроде меня. Кому ты нужна со своим ублюдком?

Только Халпашша, вторая жена покойного, не вмешивалась в разговоры и во все эти скандальные дела с дележом наследства. Этому наследству она предпочитала мирное безропотное существование. Она говорила, что все наказания от аллаха, не пропускала ни одного из пяти ежедневных намазов, любила уединение, довольствовалась каждым днем жизни, дарованным ей, и возносила аллаху за каждый прожитый день благодарности и хвалу.

Что касается Шамсикамар, то у нее ни к чему не было никакого интереса, кроме как поскорее уехать бы из Нураты и не видеть ее больше никогда-никогда. Поскорее распределили бы наследство, отдали бы ей сына, не надо было бы видеть больше ненавистную Кимматпашшу, выслушивать ее оскорбления. Молодая вдова ночей не спала, плакала навзрыд, молила аллаха: «Чтоб пропала моя вдовья доля! Если бы отец не продал меня, как скотину, этому уже имеющему двух жен, не пришлось бы теперь страдать и маяться. Лучше бы мне совсем не родиться на свет, чем родиться девочкой! О, боже, боже!»

Если сравнить все богатства Маматбая с сундуком, который предстоит открыть, то ключ от сундука был в руках у Сахиба-саркора. Но он медлил открывать этот сундук, а тем более на глазах у людей захватить все его содержимое. А может быть, кто знает, не остатки ли совести жили в нем. Но вернее всего причиной того была не совесть, а осторожность и осмотрительность хитрого человека. Так или иначе он все оттягивал и оттягивал раздел имущества, несмотря на то, что новая его жена и сообщница Кимматпашша ни днем, ни ночью не давала ему покоя. А уж особенно ночью.

— Поймите вы, несмышленый мужчина, что Додхудай — ублюдок, настоящий ублюдок. Как же он может владеть наследством! Ведь если он родился не от Маматбая, почему он должен иметь права наследника? Почему вы, зная это, ведете себя так, как будто не знаете?

— Длинноволосая, но короткоумая дура! — отвечал на это Сахиб-саркор. — Я думаю всегда о деле, а ты трещишь у меня над ухом бог знает о чем. От Маматбая или не от Маматбая родился Додхудай — это тайна, покрытая мраком. Но зато все знают, что он ради сына устроил празднество и зрелище на весь мир. Об этом знают теперь не только здесь, в Нурате, но и за тридевять земель. Кто же после этого поверит тебе, что Додхудай не сын Маматбая? Знаешь, как вытаскивают волосок из теста? Тихонечко, аккуратно, медленно. А то он оборвется, конец его останется в тесте и его уже там не найдешь. Так и мы наше дело должны вытягивать тихо, медленно, безболезненно, точь-в-точь, как волос из теста.

Кимматпашша вроде бы понимала правоту мужа, обмякала, они обнимались, миловались, но на другой день она опять принималась пилить Сахиба-саркора за медлительность и бездействие.

— Да умерьте же свою прыть, моя пашша, — опять сердился Сахиб-саркор. — Это дело я знаю лучше вас. Маматбай знал ведь, что ребенок родился преждевременно и тем не менее устроил празднество в его честь. Только вот празднество обернулось смертью, и веселье превратилось в траур. Царство ему небесное!

— Ишь ты, «царство небесное». А может, аллаху не понравилось, что ради незаконнорожденного ребенка устроено пышное празднество…

— Лучше уж не открывайте рта. Все, кто ели плов на том угощении, будут свидетельствовать против нас. Если мы обратимся к мнению людей, то лишимся и того, что имеем. Не останется к нам у людей никакого доверия и уважения. Надо действовать осмотрительно, все обдумав. Додхудай — младенец. Я думаю добиться, чтобы мне отдали под опеку все его наследство. Попробуем. Пока что не очень травите Шамсикамар, потерпите, не злите ее, не восстанавливайте против себя, а значит, и против меня. А то она упрется и скажет, что сама способна быть опекуншей. Вот когда вытурим ее из Нураты, тогда посмотрим…

Вскоре после этого разговора Сахиб-саркор созвал почетных народных старейшин. Когда аксакалы важно расселись в круг, он чуть не плача заговорил:

— Царство небесное моему хозяину Маматбаю, да пошлет ему аллах на том свете всяческое блаженство! Все вы знаете, что при жизни он мне доверял все свое хозяйство, — да будет его место в райском саду! Тридцать лет я служил ему верой и правдой и ни разу он не упрекнул меня в нерадивости или нечестности. Душа у него была широкая, словно большая река. Я не расхищал достояния Маматбая, не присваивал его богатств, как многие делают в моем положении. Напротив, я удваивал, удесятерял его собственность. Я намерен и впредь так же честно и безупречно служить своему хозяину тем, что буду служить его наследнику, мальчику Додхудаю. Буду увеличивать численность его отар, стад и табунов. Если казий — дедушка сироты и все почтенные аксакалы выскажут мне доверие, то я хотел бы стать опекуном Додхудая до его совершеннолетия, тем самым я буду радовать дух его покойного отца, не дам погаснуть его свету. Теперь слово за вами. Я знаю: кто позарится на чужое добро, а тем более на достояние сироты, тому не избежать гибели на этом свете и вечных мук на том свете. Перед памятью покойника и перед именем аллаха клянусь, что я говорю правду.

Тут Сахиб-саркор пустил слезу, все растрогались, а больше всех казий — дед сироты. Он тотчас же высказал полное доверие бывшему управляющему. Остальные ничего не могли уж добавить или как-нибудь вмещаться в происходящее. Через несколько дней опекуну вручили скрепленную печатью опись всего наследства, включив в этот документ также имя матери наследника Шамсикамар. Не медля больше ни дня, бухарский казий с дочерью и внуком, погрузив имущество на верблюдов, пустились в длинный путь в Бухару.

Когда караван тронулся, было по-весеннему ясно и тепло. Приятный ветерок дул со стороны гор. Смотреть на изгибы холмов в сиянии солнца доставляло радость душе. На деревьях уже набухли почки, на обогретой солнцем земле ярко зеленела молодая трава, в долинах курился синеватый пар, в чистом небе звенели жаворонки, а над вершинами гор парили орлы.

Солнце ушло за горы и начало быстро темнеть, когда путники, покачиваясь в такт тяжелой поступи верблюдов и звякающим при каждом шаге колокольчиков, миновали мечеть имама Хасана, имама Хусана.

«Напрасно мы вышли в путь в такой поздний час, — подумал казий, — видимо, ночь застигнет нас в пути». Однако возвращаться не стал. «Если аллах возьмет нас под свою защиту, то сохранит от всяких бед и напастей». На горных дорогах страх прокрался и в сердце Шамсикамар. Ей стали мерещиться в темноте разные злые духи. Крепко прижимая к груди маленького Додхудая, она шептала:

— Всемилостивейший и всемогущий создатель, сохрани моего мальчика.

Когда с большим трудом впотьмах добрались до Чертова моста, неожиданно разразилась гроза. Молнии освещали на мгновенье окружающее пространство, все приобретало жуткий зеленый цвет, после чего ночной мрак становился еще чернее. Беспрерывно оглушительно грохотал гром. Обрушился сильный ливень. Молнии сверкали так, как будто шел во тьме великан, размахивая и разя направо-налево огненным оголенным мечом. Верблюды ревели, кони ржали, маленький Додхудай плакал на груди у Шамсикамар тоненьким голоском, словно захлебываясь в струях ливня. Как ни закутывала, как ни прятала мать мальчика от дождя, все равно все промокли насквозь. Торопились пройти страшный и опасный горный проход, а когда наконец прошли его, когда наконец добрались и до Бухары, было уже поздно. Мальчик оказался простуженным. Ни искусные лекари, ни их снадобья не помогли. Бедняжка Додхудай оказался парализованным навсегда.

ДОДХУДАЙ

Ходжа и Хатам один за другим вошли в резные, орехового дерева, двустворчатые широкие двери. Их ждали в доме, мы подали знак, что можно войти, и они пошли через двор в сторону комнат, в которых жил байбача, молодой бай Додхудай, сын знаменитого и богатейшего Маматбая.

Обширный сад по левую руку граничил со степью. По краю сада располагались два длинных строения: одно для хранения сена, другое для содержания скота. Справа видны были кухня, очаги и амбар. Сад зеленел и цвел. По краю плоских глинобитных крыш сидели и дремали на солнце многочисленные горлинки. Со стороны степи, из-за горизонта выплывали в небо пышные ярко-белые облава. А небо над домом и вокруг прозрачное, чистое и синее…

Когда проходили двором, Хатам увидел около очага совсем молоденькую, тонкую, стройную девушку. Совпало так, что когда он смотрел в ее сторону, она тоже посмотрела на него. Этот взгляд сверкнул так же быстро, мгновенно, как молния, но точно так же, как молния, он ослепил и поразил юношу. Ходжа ушел уже на несколько шагов, а Хатам все стоял на месте, не понимая, что же произошло. Ходжа, оглянувшись и увидев остолбеневшего молодого человека, и не зная причины его остановки, ободрил:

— Иди, иди, не стесняйся, сынок.

Хатам как бы очнулся от ослепления и быстро: догнал Ходжу. Как раз в это время Додхудай крикнул им из комнаты:

— Заходите же, где вы там?

Ходжа и Хатам вошли в комнату молодого бая. Начались приветствия и молитвы.

— Да пошлет вам аллах исцеленье!

— Аллах-и-акбар!

— Великих радостей в вашей жизни.

— Добро пожаловать, братец!

— Доброго вам здоровья и радостей! — Хатам приложил обе руки к груди.

— Как зовут моего гостя? — спросил Додхудай, оглядывая Хатама с ног до головы.

— Хатамбек, Хатам. Как и обещал, я привел его, чтобы вы сами с ним обо всем поговорили.

— Вы правильно поступили, мой друг. Но, наверно, вы сами уж говорили с ним, и он знает, зачем пришел.

— Да, между нами был уже разговор…

…А разговор, если возвратиться немного назад, был такой.

— Сын мой, Хатамджан, — обратился однажды Ходжа к молодому человеку, — я знаю, ты всегда готов на благодеяние ради другого человека. Так вот нашлось одно дело. Только не знаю, по душе ли тебе будет эта служба.

— Вы же знаете, что для вас Хатам готов отказаться от куска хлеба, лишь бы сделать доброе дело. Если вы заранее уже одобряете эту службу, как же мне она будет не по душе?

— Спасибо, сын мой… Но служба службе рознь. А если та, о которой я теперь говорю, не могла и в голову прийти человеку, тогда что ты на это скажешь?

— Пусть даже она никому не приходила в голову, но если вы, а не какой-нибудь посторонний человек, считаете эту службу достойной меня, то я должен ее исполнять, пока мне под силу.

— Под силу-то она, под силу. Это же человеческая, а не верблюжья и не лошадиная работа. А любая человеческая работа человеку под силу… Видишь ли… Есть один калека, у которого не работают ни руки, ни ноги. Зовут его Додхудай. Он сын бая, на деньги которого выстроена мечеть, при которой мы с тобой обитаем. До недавних пор, оказывается, один человек приносил на закорках Додхудая каждую пятницу в мечеть на намаз и уносил обратно домой. Но пришел к этому человеку смертный час, и он умер. Да успокоит его всемилостивейший аллах! И вот если бы эту работу ты теперь взял на себя, то, может, это было бы благодеянием ради ближнего, а? Как ты думаешь?..

И вот теперь и Хатам и Ходжа предстали перед калекой. Ходжа был доволен, что выполнил обещание, данное Додхудаю. Он легко улыбнулся и сказал:

— Надеюсь, вы сами уж договоритесь обо всем остальном.

— Хорошо. Договоримся или нет, а поговорить ведь — не грех. Каких краев ты являешься сыном, братец?

До сих пор у Хатама никто не спрашивал ни о его прошлом, ни о том, откуда он родом. Только Ходже-цирюльнику он сам однажды сказал, что родился в горах. Точно так же ответил он и на вопрос Додхудая.

— Горцы люди прямые и простодушные, — отозвался Додхудай, — а живы ли твои отец и мать?

— И отец и мать умерли.

— Да будет их место в раю. Инно-лилло-валайкум-роджнуна… — к прочитанной Додхудаем молитве присоединились и гости.

— Зато у тебя, наверное, есть братья и сестры?

— Никого у меня нет.

— Долгих лет жизни тебе, братец… В горах, говорят, такой превосходный воздух. Почему же ты покинул горы и приютился в худжре при мечети, построенной моим благословенным отцом?

— Такова, значит, была воля аллаха. — С этими словами Хатам поклонился и приложил руку к сердцу.

— Голова раба божьего — это камень в праще аллаха. Как он захочет, так все и случится. Это и есть судьба, о которой ты, братец, упомянул.

Додхудай замолчал и закрыл глаза. «Какой ужасный недуг, — думал между тем Хатам, — какая тяжелая участь. Если бы я был лекарем и мог излечить этот недуг…»

— А каковы твои мысли насчет женитьбы? — неожиданно спросил калека.

Хатам покраснел и опустил голову, не зная, что отвечать. Он то взглядывал исподлобья на Додхудая, как бы спрашивая, что может означать этот вопрос, то снова опускал взгляд. Ведь недаром говорится в народе, что невинный юноша бывает даже стыдливее красной девицы. Молчание прервал Ходжа.

— Куда ему жениться! Во-первых, материно молоко на губах еще не обсохло, во-вторых, ни угла, ни двора, в-третьих, в кармане пусто.

— Я это вижу, поэтому и спросил. В таком случае мы поступим вот так…

Хатам насторожился и навострил слух, но Додхудай все не говорил, как же «вот так» собирается он поступить. Он снова закрыл глаза и надолго замолчал. Хатам в нетерпеливом ожидании вопросительно посмотрел на Ходжу, но тот лишь пожал плечами. Хатам вспомнил вдруг почему-то о той ослепившей его девушке-красавице, которая бросила на него взгляд, когда он шел двором и пронзила как молнией. Кто она этому калеке, не сестренка ли? Или?.. Да нет, не может этого быть! Не намекает ли он теперь на эту девушку, если заговорил о женитьбе?

Додхудай вздрогнул и открыл глаза, как бы проснувшись после долгого сна. Оглядевшись вокруг, он неторопливо заговорил:

— Смерть родителей — это участь, которая не зависит от нас самих. Приходится с этим мириться. Но оставшиеся в живых, будь то сын или дочь, не могут избежать своей судьбы: достигнув совершеннолетия, дочери спешат выйти замуж и быть матерями, а сыновья — жениться. Женская доля — рожать детей, затем женить их, выдавать замуж, думать о внуках и правнуках. Женщина — услада жизни, но самые сладкие плоды жизни — дети…

«К чему он все это говорит? — с тревогой думал Хатам. — Что он хочет этим сказать? Или испытывает меня? Но ведь правду сказал Ходжа, в кармане у меня ни гроша, мне ли мечтать о женитьбе. Или этот калека человеколюбив и болеет душой за других людей? Если его отец построил мечеть, то… то… может, он намеревается женить меня за свой счет? За счет моей службы ему? Хочет проявить обо мне отеческую заботу, хочет быть мне отцом? Он — калека, зачем ему одному такие богатства?»

Тут перед мысленным взором юноши опять возникла та девушка с молниевидным взглядом и опять этот, вспомнившийся взгляд опалил юношу, как огнем.

— Вы совершенно правы, — вступил в разговор Ходжа, — все сущее на свете, а в особенности человек, живет для детей.

После некоторого молчания Додхудай продолжал говорить:

— Мой досточтимый Ходжа-ишан, должно быть, сказал тебе, что я — калека и лишен не только этих радостей, но даже и мыслей о них. Да, нет и не будет мне в жизни никаких услад. Ни счастья, ни детей. Мое богатство — это мечты, надежды и желанья, которым никогда не исполниться.

Глаза Додхудая наполнились слезами, он не смог больше говорить, будто к горлу у него подкатил комок. Ходжа быстро схватил чайник и поднес к губам калеки. Потом вытер слезы Додхудаю, а вслед за ним и себе. Воцарилась гнетущая тишина. Хатам терзался, взглядывая исподлобья то на калеку, то на Ходжу. За это краткое, печальное мгновение о многом подумал юноша. «А я-то считал, — думал он, — что один я на свете несчастный. Оказывается, есть еще более несчастные и горемычные люди! Бог дал этому смиренному мусульманину богатства, а вот счастья, оказывается, не дал!».

Тишину снова нарушил сам Додхудай.

— А ничего не говорил тебе мой Ходжа-ишан о твоей службе здесь?

— Говорил. Мне все известно.

— Ну и как? Подходит это тебе?

— То, что подходит вам и моему Ходже-бобо, подходит и мне, — сказал юноша.

— Молодец, молодец! Уже из слов Ходжи о тебе мне все было понятно. Ты, оказывается, доблестный и великодушный йигит. Дай бог тебе долгих лет жизни и благоденствия, братец. От хорошего человека — радость, от плохого — пакость. Спасибо вам, мой Ходжа. Благодаря вам, нашел я себе такую бесценную опору, такой жемчужный светильник, как Хатам. Оба вы понравились мне…

— Благодарю, — сказал Ходжа, а Хатам молча поклонился.

— Вот еще что, не доставляет ли тебе неприятность мое обращение к тебе словом «братец»?

— Почему же мне должно быть неприятно? Ведь я и правда вам как младший брат… Надеюсь заслужить ваше благословение, принеся вам хоть какую-то пользу…

— Верю. Говорят, у бога гнев один, а милостей — десять. Кажется, бог внял моим мольбам, которые я обращал к нему во время молитв, внял моим стенаниям в течение длинных бессонных ночей. Тысячекрат слава всевышнему создателю, который послал мне тебя.

Додхудай опять закрыл глаза и надолго замолчал… Затем стал говорить про себя:

— Мой ишан Ходжа! Братец Хатамбек! Видите?

— Что? — спросил, оглядываясь вокруг, Ходжа.

— Ангелов.

— Ангелов? — испугался Ходжа и снова огляделся вокруг.

— Вот, вот, все они раскрыли руки для молитвы я благословляют нас.

— Не заболел ли он? Нет ли у него жара?

— Похоже, так и есть, не бредит ли он. Посмотрю-ка, бисмилла-ир-рахман-ир-рахим, — Ходжа, положив ладонь на лоб Додхудаю. — Ай-ай-ай! Похоже, есть жар.

— Что теперь будем делать? — спросил озабоченно Хатам.

— Ангелы заждались ответа. Не мучай их, не заставляй ждать! — бормотал между тем Додхудай. — Теперь, оказывается, ты будешь мне не братом, а сыном, а я тебе отцом, понял? Мое имущество, все мое богатство — твое. Устроим свадьбу с карнаем и сурнаем, с весельем и музыкой, угостим всех людей большим пловом…

Додхудай вздрогнул и открыл глаза, будто проснувшись. Он обливался потом, но в глазах у него светилась радость.

— О творец, что за чудо! Неужто ожила моя рука, а, Хатамбек? Да, да, рука ожила. Пальцы мои шевелятся. Не веришь? Вот, вот, шевелятся… — Додхудай действительно шевелил пальцами.

Ходжа-цирюльник схватился от удивления за свой воротник.

— Правда, пальцы ваши шевелятся. Додхудай, шевеля пальцами и радуясь, говорил:

— Это все от аллаха и благодаря счастливому приходу Хатамбека, не так ли, сынок? Иди, иди же, сын мой, обними меня. Многократная слава аллаху…

Хатам обнял Додхудая, а Ходжа-цирюльник всхлипывал и вытирал слезы…

ПРЕКРАСНАЯ ТУРСУНТАШ

Читателям уже известно, что Додхудай родился преждевременно, семимесячным ребенком. Кроме того, его простудили при поспешном отъезде из Нураты в Бухару. Он вырос, достиг совершеннолетия, но так и остался неподвижным. Ни руки, ни ноги у него не работали. Дни и ночи лежал он в постели и так проходила его жизнь. Он рано остался полным сиротой. Мать его Шамсикамар умерла, пришлось ему переехать опять в Нурату под полное покровительство второй жены Маматбая, кроткой и доброй Халпашши, которая, не посчитавшись со своей относительной молодостью, полностью отдала свою жизнь уходу за пасынком и полностью заменила ему родную мать. Не осталось ни одного средства, к которому не прибегала бы Халпашша, чтобы излечить Додхудая. Она пробовала лечить его с помощью знахарей, заклинаниями и заговорами гадалок и прорицательниц, изгнанием злых духов и жертвоприношениями коз и овец, травами и разными снадобьями — все оказалось напрасным.

Но все же болезнь Додхудая была не из тех, при которых говорят, что лучше бы уже он умер, чем маяться и мучить родных и близких. Помимо неподвижности Додхудай чувствовал себя как нормальный, здоровый человек. Хорошо ел и пил, ни на какие другие болезни не жаловался. Только нужно было вовремя помогать ему перевернуться с боку на бок.

Все время приходилось подыскивать помощников — то мужчину, то женщину, но даже щедрые подарки не могли удержать их надолго.

В народе не зря говорят, что здоровье это самое большое богатство. Ни отары овец, ни табуны лошадей, ни обширные пастбища не могли помочь Додхудаю, не приносили ему здоровья. Были минуты, когда, несмотря на скупость, Додхудай говорил, что готов отдать все до последней нитки, только быть бы здоровым.

Халпашша всю себя посвятила уходу за пасынком, но сказывался уже ее возраст, все труднее давались ей хлопоты по дому и по уходу за тяжелым, беспомощным калекой, все острее чувствовалась нужда в помощнице. Пробовали уговорить то одну женщину, то другую, но никто не соглашался, говоря: «Вот еще, золотая дубинка на мою голову! Не захочешь никакого богатства». И вот когда все надежды были уже потеряны, когда Халпашша готова была взять помощницу на любых условиях, некая женщина привела за руку девочку лет тринадцати, тоненькую, миловидную, с красивыми большими глазами и с бровями, сходящимися на переносице. Девочку звали Турсунташ. Она была единственной дочерью в семье бедного пастуха. Внезапно и отец и мать ее скончались почти одновременно от какой-то непонятной болезни, и она осталась круглой сиротой. Старуха соседка, приютившая временно сироту, спросила у Сахиба-саркора, что делать с девочкой дальше, и тот посоветовал отдать девочку в дом хозяина, Додхудая. Он убедил старуху, что именно такая помощница очень нужна Халпашше, а главное успокоил, что в доме нет мужчины, который позарился бы на Турсунташ. Пусть она подрастает, а там, глядишь, найдется какой-нибудь неженатый раб божий и судьба девочки определится. Эта старуха и привела собственноручно подрастающую красавицу в дом калеки и передала ее из рук в руки Халпашше.

Додхудай был на седьмом небе от радости, он говорил: «Внял создатель моим мольбам. Оказывается, аллаху стоит только захотеть, и он достойному рабу своему дает желаемое и просимое прямо в руки, ставит прямо на его жизненном пути. Тысячекратная слава аллаху!»

В порыве благодарности и признательности он подарил, старухе овцу, готовящуюся принести ягнят.

Девушка оказалась расторопной, хорошей помощницей, не знающей устали. Халпашша научила ее разным работам по домашнему хозяйству, обращению с посудой, готовить пищу, стирать белье. Затем на девочку возложили обязанность ухаживать за самим Додхудаем: умывать его, мыть ему руки, одевать и раздевать, укладывать в постель и поднимать когда надо. Также обучили ее растирать паралитику руки и ноги и, наконец, кормить его.

От постоянного присутствия молодой красавицы, от постоянного созерцания ее и от постоянных, ее прикосновений Додхудай блаженствовал и постепенно привык к своему блаженству. В его голове начали зарождаться непривычные мечты и мысли, а в нем самом непривычные желания. На первых порах он и сам считал эти мечты и желания неосуществимыми, но невольно, на всякий случай, чтобы постепенно приучать девочку или вернее сказать отучить ее от чрезмерной застенчивости и стыдливости, стал иногда вести с ней двусмысленные разговоры.

В один из таких дней, почувствовав, как видно, гнетущую тоску в своей одинокой постели, он позвал:

— Эй, где вы там все? Бросили меня одного…

Тотчас в дверях появилась Турсунташ.

— Куда ты запропастилась? Разве я не говорил тебе, чтобы ты не оставляла меня?

— Бабушка-пашша приказала мне постирать белье.

— Сколько раз я говорил ей… Чтоб ее упрямство ее же извело!

— Можно, я вымою ваши руки? — стыдливо спросила Турсунташ.

Налив из медного кувшина воды в фарфоровую чашку, Турсунташ намочила в ней чистое полотенце, которое держала в руке, и, слегка выжав его, повернулась лицом к Додхудаю.

— Садись поближе ко мне! — приказал тот.

Турсунташ осторожно села, сторонясь Додхудая, и вытерла каждый его палец влажным полотенцем. Точно так же она вытерла ему руки по локоть, лицо и шею. А Додхудай тем временем неумолчно говорил:

— Ты, девчонка, ничего еще не знаешь, я тебе говорю.

Девочка, занятая своим делом, не поднимала головы, а Додхудай все старался втянуть ее в разговор.

— Почему не спросишь, о чем я хочу рассказать? Отец твой Чуливай и мать твоя Тухтабуви сегодня рано утром приходили ко мне в гости.

Турсунташ замерла, в недоумении глядя на Додхудая.

— Что ж ты разинула рот? Не удивляйся! Афанди, оказывается, говаривал: неужто я, седобородый, стану врать? А ты знаешь, что говорил Афанди?

Турсунташ ничего не отвечала.

— Ну ладно. Истории Афанди интересны, рассказать-то их можно, да вот боюсь — смеяться придется до смерти. А тому, что я сказал, ты не удивляйся. Отец твоего покойного отца работал тридцать пять лет чабаном у моего покойного отца. Бедняга до сорока пяти лет ходил холостяком, подобно мне… Ачил-шутник, — сказал Додхудай усмехнувшись. — Он и в самом деле был шутник, рассказывал забавные истории и все время развлекал и веселил моего отца. Так знай же — тот самый Ачил-шутник был твоим дедом. У него, оказывается, была луноликая дочь, могущая поспорить по красоте и с луной, и с солнцем, стройная и изящная, про таких в народе говорят: съест морковку — в животе видно, выпьет воды — сквозь горло просвечивает. Мой отец Маматбай сосватывает твою будущую мать Тухтабуви с твоим будущим отцом Чуливаем. Отец мой отечески опекает твоих родителей, не позволяя роду и племени своих слуг-чабанов развеяться по свету. Он за свой счет устраивал их свадьбы, соединял их друг с другом, спаривал девушку с йигитом. А что означает спаривать, знаешь? Если не знаешь, то узнаешь. Я сам покажу это, ладно? Погоди, я еще не кончил говорить, это я, если хочешь знать, говорю от всей души ради твоей же пользы. Девочка, родившаяся от тех самых Чуливая и Тухтабуви — это и есть ты, Турсунташ. Прелестная, чернобровая девочка — это и есть ты, Турсунташ. Сегодня девочка, а завтра-послезавтра луноликой красавицей, невестой будешь ты сама. Поняла?

— Я принесу обед, — сказала, отстраняясь, Турсунташ.

— Погоди с обедом, да сядь-ка ты ближе. Да будет царство небесное твоему отцу и твоей матери!

Турсунташ начала всхлипывать.

— Не плачь. Испокон веков заведено, что у детей умирают родители. Вот я для тебя заботливее даже родителей твоих. Ну, перестань плакать. Ведь от плача твоего они не воскреснут. Благословим, чтоб было им царство небесное, — сказал Додхудай. — Турсунташ закрыла руками лицо и надолго замолчала.

— Родители если умрут, то это ладно, главное, чтобы друзья не умерли. Недаром эта мудрость была высказана нашими предками. Благодари бога. И милый твой, и друг твой — это я. Твои отец и мать были очень близки мне, очень они были верны моему покойному отцу. И судьбы наши схожи. Я хочу сказать, что мы с тобой рано осиротели. Для мальчика это проще, он где хочешь найдет приют. А каково одинокой девочке?

Турсунташ пригорюнилась и начала всхлипывать, Додхудай ее утешал.

— Ты пуглива, как горный джейран. Держись свободнее, не стесняйся. Я теперь не чужой для тебя. Чувствуй себя хозяйкой в этом просторном доме, живи привольно. Все мое хозяйство, да и все мое богатство считай своим.

Додхудай на некоторое время замолчал, не то размышляя, не то предавшись воспоминаниям.

— Странный я видел сон. Твои дедушка и бабушка впереди, а твой отец с матерью позади их. Они все четверо вошли в дверь и приветствовали меня. Как будто наяву я их всех видел. Да. Пришли ко мне в гости. Чтобы к добру оказался этот сон… Но ты не бойся. Гости, оказывается, пришли не с плохими намерениями. Наверное, они потому пришли, что я всю ночь, пока не спал, и сам думал о тебе. А на рассвете, как только уснул, они и явились. Оказывается, они все знают о нас с тобой. Гляжу я на них, а они и похожи на себя и не похожи. Обликом-то они похожи, я их сразу узнал, но одежда… одежда иная, сшита из белой бязи. Человек, увидевший их, сразу сказал бы, что это ангелы. А твой отец с матерью ведут тебя за руку… Пришли они на порог вот этой террасы… Посмотри-ка туда, вот на этот порог они пришли… Тут и присели. Я никак не пойму, то ли это явь, то ли сон. А отец твой Чуливай мне говорит: «Не сон это, хозяин, а самая настоящая явь. Мы с женой очень озабочены судьбой нашей дочки. Ведь она, Турсунташ, была для нас светом очей, радостью жизни». Ну, а я им отвечаю, твоим отцу и матери: «Будьте спокойны за дочь свою Турсунташ. Если есть, на свете что-нибудь редкостное, так это ваша девочка. Может, кто-нибудь будет утверждать, что девочек на свете много, но я говорю о той, каких больше нет на свете, — о редкостной девочке по имени Турсунташ. Правильно ли я говорю?

Турсунташ потупилась, покраснела и отвернула свое лицо.

— Тут отец твой, — продолжал калека, — тоже принялся тебя хвалить. Так хвалил, так хвалил! Но и правда, в тебе столько красоты и прелести, что, как ни хвали, не перехвалишь… А что же ты не спросишь, какие слова про тебя говорил отец? Мне как-то даже неудобно повторять эти слова. Он говорил, что ты подобна нераскрывшемуся еще бутону красной розы, что ты мягка и нежна, как шелк, бела, как сахар, сладка, как мед, вкусна, как свежие сливки. Так кому же не захочется попробовать такое лакомство? — продолжал твой отец. Вот чем обеспокоены мы с женой… Помню, я во сне очень удивился речам твоего отца. Прямо скажу, в былые времена, когда твой отец был жив, я не обращал на него никакого внимания. Я думал, что Чуливай простой чабан, один из бесчисленных чабанов отца. А оказалось, он красноречивее многих древних поэтов, он восхитил меня своими речами. Я внимательно слушаю, а он продолжает: «Благодарение богу, — мы увидели своими глазами, что единственная наша дочь, единственная наша память — Турсунташ — в надежных руках, под защитой Додхудая. Вверяем нашу дочь вам, а вас — богу», и тут вдруг они все исчезли. Слышишь?

— А матушка моя ничего не сказала? — спросила девочка, едва справляясь с волнением.

— Лжец — богу враг. Матушка твоя не вмешивалась в разговор, но всем видом своим и взглядом она поддерживала слова твоего отца. Короче говоря, твои родители поручили тебя мне. Они так и должны были поступить, потому что девочка — все равно что красивое яблоко, так и бросается в глаза. Ты еще молода, еще не понимаешь, что ты сладкий плод, налившийся соком. А у кого же не потекут слюнки, увидев такое яблоко, кому же не захочется насладиться, отведав его! Кому же не захочется сорвать такой плод! В кишлаке кишмя кишат голодные и жадные старые холостяки. Да сохранит тебя бог от плохих глаз, тьфу, тьфу!

Турсунташ отстранилась от Додхудая и отвернулась от него.

— Не отворачивайся! Это я о тебе пекусь, а если бы ты осталась одна, то досталась бы какому-нибудь жадному старику. Что же ты опять отодвигаешься от меня! Я еще не кончил говорить, подвигайся ближе, да садись же ближе ко мне… спасибо той тетушке, твоей Тути. Верно говорят: что знают старики, того не знают и ангелы. Хорошо, что тетушка твоя посоветовалась с Сахибом-саркором. Саркор — из тех, кто стремится совершать благодеяния. Не жалко даже жизни для таких людей, они стоят того…

Додхудай закрыл глаза и долго молчал. Затем как бы спросонья он открыл глаза и в недоумении огляделся вокруг.

Турсунташ тоже невольно огляделась, недоумевая, что такое увидел ее хозяин.

— Да, вот чудеса, увидел я еще один сон. Удивительный сон. Ну, скажи-ка, что я увидел?

Девочка в растерянности молчала и едва выговорила:

— Откуда мне знать…

— Правильно. Сон видел я, откуда же тебе знать. Но надо, чтобы ты знала, надо, чтобы ты обязательно знала. Я должен подробнейше все тебе рассказать. Думаю, что аллах не простит мне, если я утаю какие-нибудь подробности. Видел я, что аллах обеспокоен твоей судьбой. Надо непременно исполнить его волю, а то он накажет и тебя и меня.

— Но как узнать мне его волю? Вы говорите так непонятно…

— Правильно. Откуда тебе все знать, если я не расскажу. Садись же около меня и слушай. Да подвинься поближе ко мне!

Турсунташ немного подвинулась к калеке и немного повернулась к нему лицом. Ее заинтересовало уже, что там он увидел во сне.

— Да, своими глазами я видел и своими ушами я слышал, что аллах обеспокоен. Но все же по виду его можно было понять, что он бесконечно рад твоему приходу в мой дом. А теперь, если мы как можно скорее не исполним его воли, он проклянет нас и нашлет всяческие напасти. Да, чем быстрее мы исполним его желание, тем лучше. Знаешь ли, что ты теперь должна делать…

В это время в комнату вошла пожилая, согбенная женщина. В одной руке она держала большую чашку, а в другой чайник. Сейчас трудно было бы узнать в ней некогда молодую, совестливую и добрую Халпашшу, которая так и состарилась в этом доме, глотая отраву совместной жизни с завистливой и бесстыдной Кимматпашшой. Халпашша, как мы уже знаем, сделалась матерью недоноску и паралитику Додхудаю, заменила ему бедняжку Шамсикамар. Вместо радости она видела в жизни одни только страдания, погибли все ее лучшие мечты, и стремлением совершить благодеяние она тоже ничего не добилась. Только сморщилось ее лицо, согнулся некогда стройный стан, увяла и разрушилась красота.

Халпашша поставила на дастархан принесенные ею чайник и чашку и обратилась к юной помощнице:

— Если ты уже умыла его, то иди и займись своим делом. Я сама накормлю его.

Турсунташ направилась было к выходу, как вдруг Додхудай крикнул:

— Эй ты, вернись!

Турсунташ так и застыла на месте.

— Сама ты иди в комнату! — приказал Додхудай старухе. — Кормить меня будет она. Пусть впредь кормит меня она! Не утруждай себя, когда есть готовая помощница, — сказал он, обратился к девочке, указывая возле себя место: — Садись сюда!

— Ладно, поступай, как хочешь. А я теперь стала не нужна тебе? — сказала бедняжка и направилась к двери.

— Что, что ты проворчала? Говори слышнее! — Халпашша, не прекословя, вышла из комнаты. Воцарилась тишина.

Девочка довольно резко отодвинулась, даже, можно сказать, отпрянула от калеки.

— Что это за выходка? Ты что, хочешь сбежать от меня? Иди, иди же ко мне, садись ближе, не съем я тебя…

Из послушания хозяину Турсунташ опять хотела подвинуться поближе к нему, но видно было, что все ее юное существо сопротивляется этому. Больше всего ей хотелось бы сейчас вскочить и убежать, но осмелиться на это она никак не могла бы. Раздираемая всеми этими чувствами она молчала, потупясь.

— Что же ты на меня не смотришь, — не унимался калека, ну-ка живо взгляни на меня! Кому говорю! Да смотри веселее. Что сказали твой отец и мать: «Вверяем нашу дочь вам, а вас — богу». То-то вот и оно. А отцу разве можно прекословить? Наверное, ты помнишь и, слова бабушки Тути, которая за руку привела тебя ко мне. Что говорила бабушка Тути? Ну-ка вспомни… А она говорила вот что: «Как хорошо для бедняжки Турсунташ, что на свете оказались вы, хозяин. Вон какая она красивая, соблазнительная девочка. Сводники эмира рыскают по всем кишлакам. Если они проведают о существовании Турсунташ, не миновать ей эмира. Пропадет девочка ни за грош». Ну-ка вспомни, говорила это бабушка Тути или нет? Говорила. А эмиру ты понадобишься на одну только ночь. Да, на одну только ночь ты станешь лакомым угощением для эмира, а утром тебя прогонят прочь. Я не буду тебя ничего заставлять делать насильно, но ты хорошенько подумай. Если же скажешь мне «нет», то сразу отдам тебя сводникам эмира. И тогда — пеняй на себя…

ОБЯЗАННОСТИ ХАТАМА

Тоска и печаль наполняли сердце Хатама, но у него не было другого выхода, кроме как безмолвно носить их в себе.

В доме, куда он приходил для исполнения своих тягостных обязанностей, был один только свет, но зато это был свет души, свет звезды, свет, искупающий всю остальную тьму его жизни.

Когда ему удавалось хоть мельком увидеть опять ту девушку, которую увидел он в первый день своего прихода сюда, забывалась вся грусть, небо опять становилось синим, а солнышко красным. Но девушка мелькала где-нибудь вдали и тотчас пропадала из глаз. Дом Додхудая поглощал ее и ревниво прятал в своих недрах. После этих редких и коротких мгновений Хатамбек чувствовал себя словно пробудившимся от сладкого сна.

И вот снова наступила пятница. Надо опять нести Додхудая на закорках в мечеть, а потом и обратно.

По пути в дом Додхудая Хатам вспомнил свои минувшие дни. В детскую пору, в сиротстве усыновил его один зажиточный человек. У этого человека был единственный ребенок — девочка по имени Хумор. Она была очень избалованной, и Хатаму всегда приходилось носить ее на закорках. Но ему никогда не надоедало это занятие. Носить этого невинного, легкого, как перышко, ребенка доставляло ему удовольствие. Тогда ему было около шести лет. Целыми днями он играл вместе с Хумор и вовсе забывал о своем сиротстве… А теперь… Теперь он носит на закорках тяжеленного Додхудая… по облику человека, но неподвижного, с безжизненными ногами и руками. Додхудай не может сам ни встать, ни сесть… Ни дать, ни взять — мешок соли…

Хатам шел по дороге и думал обо всем этом. Во дворе Додхудая он встретил Ходжу-цирюльника. Тот, оказывается, уже обрил голову Додхудаю, подстриг ножницами его бороду и усы и теперь заворачивал в тряпицу бритву, оселок и другие принадлежности. Хатам постучался в дверь, вошел и поздоровался.

Додхудай по своему обыкновению полулежал в постели, опершись плечом на несколько положенных друг на дружку подушек и обратив взгляд к потолку.

— Кто это, не Хатамбек ли? Ваалейкум ассалом, заходи же, мой милый, заходи.

— Как вы себя чувствуете, дядя? — спросил Хатам, здороваясь с Додхудаем.

— Слава богу, слава богу. Добро пожаловать, сынок.

— Поздравь дядю, — радостно сообщил Ходжа-цирюльник, — у него значительно оживились пальцы и стали шевелиться еще больше. Поздоровайся с ним за руку!

Хатам присел на пятки около Додхудая и взялся за его парализованную руку, одновременно он вознес молитву аллаху: «Дай вам бог совсем выздороветь». Ходжа оживленно суетился вокруг.

— Хатам, сынок, ты положи-ка руки хозяина ему на грудь, посмотри, как он будет шевелить пальцами.

Хатам сложил тяжелые бесчувственные руки паралитика у него на груди, и Додхудай пошевелил пальцами и обрадованно рассмеялся как ребенок.

— Еще неделю назад ваши пальцы шевелились гораздо меньше. Бог даст, скоро вы будете щепотку плова доносить до рта хоть правой, хоть левой рукой.

— Да что там плов! — радовался и Ходжа. — Что там поднести плов ко рту или даже пиалушку с чаем. Бог даст, увидим, как хозяин своими ногами дойдет до самой мечети!

— Дай бог, дай бог, — говорил и Додхудай, все еще шевеля пальцами у себя на груди.

— Аллах-и-акбар! — хором проговорили и Хатам и Ходжа.

— Да, хорошо что вспомнили о мечети. Хатамбек, сынок мой, время идет, надо бы нам поторопиться. Пока доберемся, как раз и подоспеет время намаза.

Хатам приложил правую руку к сердцу. Он взял сложенный на сундуке банорасовый халат, накинул его на плечи Додхудаю и кое-как засунул в рукава безжизненные одутловатые руки. На ноги хозяину он надел ичиги, а на голову тюбетейку с намотанной на нее чалмой. Затем он троекратно опоясал Додхудая поясным платком. Когда калека совсем был одет, Хатам присел около него, взвалил его себе на плечи и спину и с большим усилием, как тяжелонагруженный верблюд, поднялся на ноги, воскликнув при этом: «Помоги мне аллах!»

С калекой на закорках Хатам вышел во двор. Тут он снова увидел ту девушку. Странное чувство охватило его. Ему показалось, что девушка смотрит на то, как он тащит ее хозяина с удивлением и насмешкой. «Осел ты или йигит?» — говорил, казалось, взгляд девушки. Под этим взглядом ноша показалась вдруг нестерпимо тяжелой. Но волей-неволей надо было ее нести.

Погода стояла теплая, небо сияло чистой синевой. Давно уже растаяли снега, всюду чувствовалось ранневесеннее пробуждение земли. Ярка и прекрасна весна в Нурате. Сначала покрываются нежной зеленью плоскости полей и склоны гор, вскоре словно алые реки и озера разольются среди изумрудной зелени — расцветут полевые маки.

Хатам нес калеку, а люди, попадавшиеся им навстречу, мельком взглядывали на них и, поздоровавшись, скорее опускали глаза. По ровному месту Хатам шел быстро, как иноходец, на выбоинах и буграх замедлял ход, а потом снова ускорял шаг.

Проходя невдалеке от Чертова места, он вспомнил, как зимой спасал здесь бедняка Джаббаркула-аиста и его осла, застрявших в грязи, и его теперешнее положение показалось вдруг унизительным и обидным. От этого и сама ноша стала давить сильнее, но отдыхать было некогда: едва успевали к началу намаза.

Тело паралитика, размякнув, противно приклеилось к спине Хатама и к его плечам. Переходя через ручей, он споткнулся и упал на колени, но калеку, к счастью, не уронил. Поднатужившись и опершись одной рукой о землю, он снова поднялся на ноги.

— Не повредил ли ты себе ногу, дитя мое? — донеслось сверху.

— Как будто ничего, не беспокойтесь, — ответил Хатам, а сам подумал, что и впрямь, не вывихнул ли он себе ногу в щиколотке.

— Но ты же хромаешь, сын мой…

Хатам тащил свою ношу молча, но боль в ноге становилась все сильнее и нестерпимее. Калека продолжал говорить над его головой.

— Да пошлет тебе аллах постоянный достаток! Пусть в золото превращается даже жена, которую ты возьмешь в руки!

Додхудай ждал, что Хатам тотчас поблагодарит его за такое нешуточное благословение, но тот вместо «спасибо» молчал, словно набрал в рот воды.

«У юноши не достало ума понять всю глубину и важность произнесенного мной благословения», — подумал калека и, желая как бы испытать молодого человека, добавил:

— Если не мной, то пусть аллахом воздастся тебе, сынок.

Беспрерывные благословения Додхудая посеяли смятение в сердце Хатама, они ему показались лицемерными.

«Что хорошего можно ожидать от благословении этого богача, который нашел себе двуногого осла? Какого золота желает он мне? Разве он не знает, что золото достается вовсе не тем, кто старается потом заработать его?»

— Не болит ли у тебя нога? — снова спрашивал Додхудай, — не тяжело ли тебе?

— Вспомнилась мне одна притча. Не рассказать ли ее вам?

— Расскажи, сынок, расскажи.

— Некий человек, оказывается, спросил у Насреддина, едущего верхом на ослице: «Как понять, дорогой Афанди Насреддин, что сам ты едешь на осле, а мешок взвалил себе на плечо? И что же ответил Афанди?

— Да, что же ответил Насреддин? — заинтересовался калека.

— Оказывается, ответил он так: «Разве ты не видишь, что ослица у меня сужеребая, готовится принести осленочка. Если бы я еще и мешок возложил на нее, тем самым я перегрузил бы бедное животное».

Додхудай расхохотался там, наверху:

— Ох и Афанди Насреддин! Выходит, если он мешок взвалил себе на плечо, ослице от этого легче?.. Ну-ка, ну-ка, нет ли у тебя еще таких же смешных историй про Афанди? Рассказывай самые интересные. Чтобы не было у тебя никогда печальных дней, чтобы жил ты всегда весело и беззаботно!

— Спасибо вам. И вы ведь говорите мне самые лучшие благословения. Таких я уж, наверное, не услышу на этом свете.

— Все блага, которые тебе не достанутся на этом свете, ты получишь на том.

— Вместо вашего осла, которого вы отдали временно Ходже-цирюльнику… продолжать ли мне говорить?

— Разве я плохо сделал, что отдал осла Ходже?

— Нет, вы хорошо поступили. Но и он вам неплохо услужил. Вместо одного осла нашел другого.

— Что ты такое говоришь?!

— Если я допустил неучтивость и сказал что-нибудь не так, простите меня. Я просто хотел вас повеселить и посмешить.

— Намерение-то благое…

— Разве я не стал ослом вместо отданного вами? Вот вы ведь ездите на мне, только почему-то не кладете на спину подстилки и не седлаете меня.

— Зачем ты произносишь слово «осел»? Оно, оказывается, очень неблагозвучно, каждое слово отличается от другого. Мудрецы говорили, что у слова может быть тридцать две разных цены. Хороший человек говорит — ласкается, плохой говорит — кусается. Зачем ты говоришь, что стал моим ослом, вместо того, чтобы сказать «моим сыном»?

— Хотел вас посмешить, поэтому и сказал такое.

— Я понимаю, сын мой. Ты простодушный и добрый юноша. Поэтому давеча я тебя благословлял. Шейхами не напрасно было сказано: «Не бери золота, а бери благословение», — это мудрейшее высказывание.

— Правильно сказано. Быть может, так и говорили древние. Быть может, они даже следовали сказанному. Ведь это, наверное, древнее изречение?

— Совершенно верно, сынок.

— А позволите ли вы вашему молодому слуге сочинить новое благословение в дополнение к изречению шейхов?

— Никто не отказывался от благословения, сын мой. Ну-ка, дослушаю, скажи, какое у тебя новое благословение? Я весь превратился в слух.

— Золото вам, а благословение — мне. Ну как? Хорошо?

— Хорошее благословение. Притом под стать тебе, великодушному Хатаму.

— Сочиненное Хатамом благословение понравилось вам, я рад этому, дядя. Впредь пусть так и будет: золото — вам, а благословение — мне. Согласны ли вы на это?

— Тысячекрат согласен, сын мой. Здоровье — огромное богатство. Как видишь, я больной человек. Поэтому и благословляю, чтоб ты всегда был в добром здравии.

— Я тоже желаю, чтобы исполнялись ваши молитвы.

— У меня от тебя нет секретов. У меня хватает богатства, хватило бы и возможностей. Если бы я пожелал, то подобно древним царям мог бы возлежать на парчовых одеялах, на пуховых подушках. Четверо здоровенных слуг носили бы меня на резных носилках. Но я посчитал это излишним для себя.

— Почему же, дядя?

— Потому, что такое великолепие достойно повелителя правоверных — тени бога на земле, а не такого раба божьего, как я, не такого калеки.

— И вы — тень бога на земле. Не слишком уж прибедняйтесь.

— Во всяком случае, если в мечеть я буду добираться с мучениями, то это будет полезно для моей потусторонней жизни. Вот почему я выбрал тебя, сын мой.

— Неудивительно, если у вас потусторонняя жизнь будет замечательной.

— Аминь.

— Аминь, — сказал Хатам, затем добавил: — Как бы вы в прекрасной потусторонней жизни не забыли своего молодого слугу Хатама.

— Если доведется мне попасть в рай, то я, заходя в него, не забуду тебя, сынок, можешь быть спокоен. Если будешь служить чистосердечно, за это благодеяние воздастся тебе. Не устал ли ты, сын мой?

— Вы продолжайте благословлять, тогда у меня прибавляются силы, Мне уж кажется, что на моих плечах — не вы, а мешок пуха, — сказал Хатам, подпрыгивая.

— Тише, тише, не утомись. Можешь быть спокоен, до конца своих дней буду благословлять тебя, до тех пор, пока не умру.

— А могу я узнать, какие молитвы вы будете за меня возносить?

— Это уже предоставь мне самому, сын мой.

— Лишь бы не проклинали. Боюсь проклятий. Уж вы только благословляйте.

— Чтоб в обоих мирах — и на этом, и на том свете тебе жилось прекрасно. Вот что я желаю тебе! — сказал Додхудай.

— Этот мир — один из названных вами двух миров?

— Да, этот мир, в котором мы с тобой живем, — временный, а настоящий — там, на том свете.

— Неужто на том свете мне будет житься так же прекрасно, как и на этом?

— Это знает один аллах. Мусульманин должен славить аллаха за каждый миг жизни. Кто-то голоден, а кто-то сыт, но все временны в этом суетном мире. Крепко придерживайся путей шариата, будь тверд в вере! Если ты не соблазнишься усладами этого мира и будешь вести бедное существование, тебе воздастся на том свете, где и будешь наслаждаться, дитя мое.

— Так и скажите, дядя: двери рая настежь для хатамбеков! Но каково будет на том свете тем, кто не мучился на этом, кто сам не трудился, заставлял работать других. И это было бы неплохо мне узнать. Не расскажете ли, если не трудно? Если только можно. Не утомил ли я вас беспрерывными вопросами?

Додхудай насторожился. Этот последний вопрос Хатама ему не понравился. Чтобы прекратить нежелательный теперь разговор, он замолчал, пожаловавшись на головную боль.

— Что с вашей головой? — удивился Хатам. — С чего она разболелась?

— Когда я много говорю, у меня всегда болит голова. Давай-ка лучше мы помолчим.

«Вот так, — подумал про себя юноша, — говорят, правдивое слово камень раскалывает, где же тут устоять голове?»

Тем временем они добрались до мечети Хатам хотел осторожно пройти в калитку, но помешала свисавшая нога Додхудая. Тотчас двое молельщиков, а также и Карим-каменотес, бросились на помощь Хатаму, но юноша отстранил их помощь, сказав:

— Отойдите, я сам.

Люди послушались его и отошли в сторону.

БРАТ И СЕСТРА

Весенний ласковый ветерок был напоен ароматами, ведь на берегах ручейков и бурливых саев ярко зеленели свежие травы, в том числе и пахучая мята. По небу торжественно и медленно плыли пышные, молочно-белые облака. Поднявшийся на вершину Нуратинских холмов и посмотревший оттуда вниз, на долину, человек изумился бы причудливой пестроте долины: на ее дне лежали тени от облаков и тени эти тоже медленно двигались.

Отнесший свою тяжелую теплую ношу домой Хатам возвращался по дороге, овеянной дыханием холмов и степей, а сердце его терзалось, и в голове шевелились беспокойные, тревожные мысли. Можно сказать, что он роптал на аллаха. «Почему столько несчастий предназначено одному человеку? — думал Хатам. — Ведь я такой же правоверный мусульманин, как и другие, почему же я беззащитнее всех других. Аллах лишил меня отца и матери, обрек на сиротство. Как будто этого мало, теперь вот еще… Только этого не хватало, господи!»

Шум воды, вырывающейся из ближнего ущелья, отвлек Хатама от горестных мыслей. Вот он, тот заболоченный сай, где ввергся в бедствие Джаббаркул-аист. Вот эти места, где из-за мешка пшеницы бедный старик боролся со смертью. Вон Чертов мост…

Над холмами появился молодой месяц. В его слабом, зеленоватом свете таинственно мерцают степи и склоны холмов. Крикнула птица. Внизу шумит сай. На душе у Хатама стало еще тревожнее. Скорее бы дойти до жилища Ходжи-бобо, успокоиться и отдохнуть. По словам этого тяжеленного, как полный мешок, Додхудая, люди, страдающие на этом свете, будут наслаждаться на том. Так устроил аллах. Но почему он пожалел своих милостей на таких молодых и здоровых, как я, способных перевернуть горы, трудолюбивых. А тому мешку мяса… Или, может, здоровье это и есть милость, а беспомощность калеки… Запутаешься совсем в этих премудростях. Надо будет сегодня же обо всем поговорить с Ходжой-бобо. Вдруг новое волнение нахлынуло на юношу, одинокого в этой тихой весенней лунной степи. «Как же так, — подумал он, — я страдаю и томлюсь из-за тебя и до сих пор не знаю даже твоего имени. Ведь если бы в обиталище этого калеки не попалась бы ты мне на глаза в первый же день, не таскал бы я на себе до сих пор эту гору мяса. А теперь… Только увидеть бы тебя. А если бы встретиться с тобой и поговорить… После такого счастья можно и умереть. Но возможно ли на земле такое счастье?»

И Ходже-цирюльнику было беспокойно, не спалось в эту ночь. Начало весенних дней тревожит и будоражит, манит, если не вдаль, то в степь. Он собрался выбраться из своей сырой норы при мечети и ночевать на дворе под открытым небом, но в это время возвратился Хатам Он вошел в комнату без приветствия и молча сел напротив Ходжи. Почувствовав необычное настроение своего жильца, Ходжа сказал:

— Ассалом алейкум, сын мой!

— Ваалейкум ассалом, бободжан!

— Что случилось, сынок? У тебя сегодня какое-то настроение…

— Почему же, бободжан?

На некоторое время оба задумались. После неловкого молчания заговорил Ходжа:

— В этом временном мире все мы как пузыри. Я знаю, что словами ты не бросаешься. Но если я спрошу, то ответишь ли мне как отцу?

— Какой же может быть у меня секрет от вас, бободжан?

— У тебя на душе какая-то тайна. Поверь своему Ходже-бобо…

Хатам подумал: «Неужели он говорит о девушке, что в доме Додхудая», — и вдруг покраснел.

— Если обещаешь сказать правду, то спрошу тебя.

— Разве я когда-нибудь говорил вам неправду, бободжан?

— Не обижайся на меня…

— Вы — мой отец, мой наставник.

— Тогда вот какой у меня к тебе вопрос. Почему ты до сих пор ничего не расскажешь о себе?! Кто ты, что тобою пережито? Проснулся я вчера, смотрю, а тебя нет в постели. Вышел на двор, поискал тебя там. Ей-богу, встревожился за тебя.

«Неужели он знает, что у меня на душе?» — с беспокойством думал Хатам. Ходжа между тем продолжал: «Весна, сынок, весна. С наступлением весны человек меняется. Ведь все пробуждается к новой жизни — трава, деревья, животные, всевозможная живность. В особенности же такие молодые люди, как ты. И девушки тоже… Такое уж время — весна… Но ты не ответил на мой вопрос».

— Я же говорил, что у меня нет ни отца, ни матери. Я сирота.

— Это я знаю, но это и все, что я о тебе знаю. Остальное все ты держишь в своей душе. А ведь ты стал мне как родной сын. Кем же мне интересоваться, как не тобой, Я, глядя на тебя, все время вспоминаю газель Машраба. Давай-ка подумаем вместе над словами этой газели.

В том городе чужом душа моя скорбит,

Среди чужих людей брожу я, одинок.

Куда бы я ни шел, любой бесцелен путь,

Бездомный сирота, бреду я одинок.

Присяду под забор немного отдохнуть,

Ненужный никому, скитаюсь, одинок.

Чем провинился я перед тобой, аллах,

Что должен, дни влача, скитаться, одинок?

Отторгнут от людей, от близких и друзей,

С бездомною судьбой влачусь я, одинок.

Как вопли мне сдержать больной души моей,

Свои одежды рву и плачу, одинок.

И целы и крепки сердца у всех людей,

С разбитым сердцем я скитаюсь, одинок.

Хатам слушал газель и все ниже опускал голову на грудь. Наконец и слезы заблестели у него на глазах.

— Вот видишь, — заговорил Ходжа. — Не ты один сирота. Оказывается, такой великий поэт, как Машраб, тоже мучился, живя на свете без отца и без матери. Так что — не плачь. Не плачь, прошу тебя, а то и у меня разрывается сердце.

— Простите меня, я причинил вам огорчение. Раз уж вы спросили меня, то я расскажу свою историю, только не знаю вот, вытерпите ли вы всю боль и печаль моего рассказа… Я лишился отца и матери, когда мне было два или три года. Мои родители, оказывается, жили очень бедно. Никогда они не ели досыта даже черного хлеба и умерли от истощения.

— Царство им небесное. Аминь.

— Аминь… Тогда богатый наш сосед, не имевший детей, но мечтавший о ребенке, усыновляет меня. Но посмотрите-ка вы на милость божью. Муж и жена, много лет мечтавшие о ребенке и усыновившие чужого мальчика, вдруг рожают и свою девочку! Воистину, если бог захочет оказать милость, то дает двумя руками, зато, если захочет наказать, бьет тоже двумя руками. Дочку они назвали Хумор[48]. Чувствовали они себя на седьмом небе. Не было никого и вдруг сразу и сын и дочь. Угостили они народ большим пловом.

— Да, Хумор, — красивое имя, — вставил свое слово Ходжа-бобо.

— Еще какое красивое, бободжан! — невольно вырвалось у Хатама.

Он замолчал и тяжело вздохнул. Слезы опять навернулись у него на глаза. Но он продолжал рассказ.

— Мы росли дружно, как родные брат и сестричка. Я старался оберегать отца и мать от тяжелой работы и все, даже и по дому, делал сам. Заготавливал дрова на зиму, ухаживал за овцами и прочим скотом, сгребал снег с крыши конюшни, сарая, скотника и со всех домов, И внутренний дворик и наружный двор я всегда держал в чистоте. Весной открывал и поднимал виноградник в саду, осенью опять закапывал виноградные лозы. В общем, хоть я и считался сыном, но больше был похож на батрака. Развлекал я и свою сестренку Хумор. Особенно любила она кататься на мне. Возьмет хворостинку и погоняет меня, словно осла, а сама хохочет. Глядя на нас хохотали и наши родители, не могли они удержаться от смеха. Быстро летело время, быстро росли мы с Хумор, и вот беда выскочила вроде разбойника с ножом прямо из-под наших ног… Рассказывать ли мне дальше, бободжан?

— Какая беда? Конечно, рассказывай!

— Вы же знаете, что красота девушки очень часто оборачивается бедой и несчастьем для нее же самой. Густые каштановые волосы Хумор, ее изогнутые брови, лучистые глаза, красивые губы, все это было сотворено как бы сверхъестественной силой. Весь облик ее излучал красоту, подобно тому как солнце излучает свет и тепло. Да, она была какая-то особенная, моя сестричка. И все движенья ее, все повадки были под стать красоте… Слушаете ли вы меня, бободжан?

— Говори, говори, сын мой.

— Вот сейчас весна, и тогда тоже была весна. Тополи распускали свои душистые листья, плакучие ивы были в золотистом цвету. Сады утопали в нежно-белом цвете. Порхавшие в деревьях птички словно соревновались в сладкоголосом пеньи, доставляя слушавшим неописуемое наслаждение.

Хатам замолчал и задумался.

— Что у тебя на сердце, рассказывай же, — подбодрял его Ходжа.

— Не рассказывать хочется, а кричать. Только если бы польза была от моего крика.

— Не ропщи, сын мой. Если одна половина суток темная, то другая ведь светлая. Давший нам в удел темные дни, может быть, не пожалеет и светлых. А ты рассказывай дальше.

— Однажды перед нашим домом появились, гарцуя на конях, слуги эмира. Без спроса ворвались они во двор. Сначала мы растерялись, потом отец опомнился и пригласил незваных гостей в дом, в мехмонхану — комнату для гостей за дастархан, который был у нас постоянно накрыт. Об их истинной цели мы узнали лишь после их ухода, со слов отца. Это были, оказывается, «сваты» от эмира. Хумор потеряла сознание. Мать онемела. Отец, оказывается, добился отсрочки, сказав, что как бы ни было, мать есть мать. И надо с ней посоветоваться. Слуги сказали: «Нрав эмира нашего известен всем, в том числе и вам. Или будет ваша дочь у него, или ваша голова… Сами знаете, да не вздумайте спрятать куда-нибудь красавицу, а то конец всей семье… Мать начала было проклинать эмира, а отец испугался и, озираясь, прошептал: «Закрой рот, и у стен есть уши!»

Я побрызгал водой в лицо сестрице, и она открыла глаза. Тотчас она принялась громко кричать о том, что убьет себя, бросится в Аксу, а отец утешал ее как мог, успокаивал.

— Возьми себя в руки, дочка, не плачь и не шуми преждевременно. На все воля аллаха, И волос не упадет с головы без его воли и колючка не вопьется в босую ногу.

В эту ночь я долго не мог уснуть, только в полночь забылся сном, как вдруг меня растолкала пробравшаяся ко мне Хумор. Она поманила меня выйти с ней на улицу, мы вышли и спрятались за ворох сухой кукурузы.

— В чем дело, Хумор, что ты хочешь? — спрашивал я, а она вместо ответа только всхлипывала.

— А у тебя было с ней что-нибудь… Ну… такое… тайное… — озабоченно спросил Ходжа-бобо. — Ну… взгляды, любовь, одним словом…

— Что вы! Она же была моя сестренка! Только здесь за этим ворохом кукурузы Хумор бросилась мне на шею. «Акаджан, братец, — горячо шептала она, — спаси меня. Отец ничего не может сделать, он в растерянности. Он боится эмировских палачей и продаст меня эмиру. Не будет у тебя сестренки. Уж лучше мне провалиться сквозь землю, чем достаться эмиру. Мать скорбит, но она не будет противиться отцу. Я сама слышала их разговор. Отец наказал ей смотреть за мной, чтобы я не исчезла или чтобы со мной не случилось чего. А то, быть, де, всем нашим головам отрезанными и валяться в высохшем сае. Мать причитала: «Горе мне! Уж лучше бы мне родить камень, а не девочку. Погибла наша юная девочка во цвете лет!» Она плачет, но сделать ничего не может. Нет у меня надежды ни на отца, ни на мать, только на тебя осталась надежда, спаси меня! Да, ты моя единственная надежда! Только надо спешить, надо убежать до рассвета…» Вот что горячо мне шептала Хумор, а что я мог ей ответить? Сердце мое горестно сжималось, я понимал всю бедственность ее положения, но я думал и о том, что жизнь ее родителей висит на волоске. Ну и начал я говорить ей, что надо все обдумать и обсудить, нельзя так вот решать с бухты-барахты, нельзя думать только о себе и предать родителей в руки жестоких палачей. Разве мы не должны думать о судьбе матери и отца?

Хумор отдернула руки с моей шеи и оттолкнула меня.

— Ах, так… Значит, и ты туда же… Значит, правильно я надумала, как мне спасти моих родителей. Теперь я знаю как… А вы все думаете только о себе. Видеть не хочу никого из вас.

Она сделала попытку уйти, но я загородил ей путь.

— Хумор, сестра, возьми себя в руки. Что еще ты надумала? Что ты такое говоришь?

— Им не нужна дочь, а тебе не нужна сестра. А отцу моему нужно только богатство. Чтобы сгорело это его богатство! По горло сыта я всем. Не хочу! Надоело! Душа сама готова вырваться из меня. А вы все уходите, уходите, исчезните с глаз моих, видеть вас всех не хочу… Не могу! Не хочу!

Я испугался. Я не верил своим глазам, что такая прелестная, нежная, прекраснодушная, юная Хумор за одну ночь превратилась в исхудалое, болезненное существо. Я боялся произнести слово или хотя бы звук, да по совести говоря и не знал, что сказать. Но душа моя ныла, сердце болело, предчувствуя недоброе, ум мой догадывался, что она задумала что-то страшное. А ведь скоро наступит утро, — думал я, — и какое утро. Опять появятся слуги эмира и совершится насилие. Не помня себя, я закричал: «Хорошо, Хумор, давай руку, бежим отсюда, бежим скорее!»

В то же мгновение как гром раздался голос отца: «Стой, сукин ты сын!»

Оказывается, он все время стоял по другую сторону кукурузного вороха и слышал весь разговор, отец пошел на меня, а я стоял неподвижно. Не мог же я оставить здесь Хумор и убежать. Отец бил меня до тех пор, пока сам не выбился из сил, а когда из дому на шум выбежала мать, он набросился и на нее. Он бил ее, приговаривая: «Подберешь осиротевшего ягненка — жир в доме будет, подберешь осиротевшего ребенка — кровь в доме будет». Оказывается, правильно говорили шейхи в старину. А ты, — он обернулся ко мне, — уходи из этого дома, проклятый, чтобы я тебя больше не видел в наших местах». Он вытолкал меня за ворота, сопровождая пинками, словно собаку.

Хатам не мог рассказывать дальше. Его душили рыданья, плечи его тряслись.

— О, горе! — восклицал и Ходжа, — поражаюсь, как же ты носил до сих пор в своем сердце столько печали?

— Если бы вы знали, как прекрасна, умна и душевна была Хумор! Отец запер ее. Оказывается, дарованная богом красота унесла ее в могилу.

— В могилу?!

— Да, бободжан. В самом расцвете лет.

— О, аллах! Да что же ты тянешь? Говори скорее, жива Хумор или нет!

Вместо ответа Хатам покачал головой. Потом он продолжал:

— Когда я вспоминаю сестренку, мне хочется бросить все, порвать с этим миром и удалиться куда-нибудь в пустыню. А если я вспоминаю о ней в то время, когда несу на себе Додхудая, мне хочется сбросить на землю эту жирную горячую тушу. Скажите, бободжан, воздастся ли эмиру за гибель таких юных и прекрасных, как Хумор?

— Воздастся, дитя мое, воздастся… Рано или поздно, но воздастся. Говорят, по содеянному — воздаяние… Какой же оказалась судьба твоей сестренки?

— Ох, и не спрашивайте, бободжан… Сказать — язык не поворачивается, не сказать — душа горит… Чем больше вспоминаю, тем сильнее разрывается сердце… Я не смог спасти ее. Проморгал я, проморгал! Запоздалое сожаление! Вот где у меня жалость о сестренке! — Хатам горестно ударял кулаком по груди. — Как свинец осела она здесь. Не думайте, что я так и ушел после этого, как отец прогнал меня словно собаку! Я стал думать, как бы спасти сестренку. Безжалостный отец запер свою дочь в доме, я же следил за всем и выжидал момент. Но я ведь теперь был чужим для этого дома, был изгнан из него. Выжидая удобный момент, я проиграл. Люди эмира прибыли на рассвете, они открыли дверь и увидели Хумор, висевшую на веревке. Поднялся страшный крик, плач и шум. Отец бился головой об стену и громко вопил. Мать лежала без сознания. Слуги эмира ускакали без оглядки, позабыв и попрощаться, как люди, которым нет дела до смерти Хумор.

Между тем отец, окончательно ополоумев, бегал по двору и кричал:

— Горе мне! Будь проклят эмир! Увял наш цветик, не успев распуститься, погибла наша девочка. Умереть бы мне вместо тебя.

Тут он увидел меня, подбежал ко мне и стал обнимать.

— Слеп я был, сынок, слеп и глуп. Поздно раскрылись незрячие мои глаза, чтобы ослепнуть им совсем! Лишился я твоей сестренки, лишился милой нашей Хумор!

И он опять и опять принимался колотить себя кулаками по голове. Мать очнулась, но лежала без сил. Соседки окружили ее. Я подошел к ней, опустился на колени, поцеловал и разрыдался. Соседки присоединились ко мне. Мать пошевелила губами и я понял, что она просит пить. Наклонил чайник над ней.

Бедняжка попила, но не могла уж произнести ни одного слова. Вскоре она опять впала в забытье, а к вечеру тихо скончалась.

На похороны собралась вся округа. Два гроба люди передавали из рук в руки и так донесли до кладбища. Я был как во сне, но иногда до меня долетали слова из толпы: «такова уж судьба», «такова участь», «так уж судил аллах». Эти слова острыми когтями впивались мне в грудь. Ведь если бы эмир не потянулся своими ручищами к нашему сокровищу, ничего не случилось бы.

На кладбище была приготовлена сдвоенная могила, где мы и оставили обоих несчастных. Люди вскорости разошлись, а я плакал, положив голову на могилу. Уходить мне не хотелось. Так я и заснул, обнимая могилу. Вдруг слышу голос:

— Лучше бы мне умереть…

Оглянувшись, вижу, что у моих ног валяется отец. Тот самый человек, который вчера называл меня сукиным сыном и пинками прогнал из дома, лежал теперь у моих ног, плакал как ребенок и умолял меня:

— Сын мой Хатамджан, прости меня грешника ради аллаха. Отпусти мне мою вину. А тебя не пущу никуда из дома. Здесь ты вырос, здесь твое место. И сад и двор. И все мое богатство теперь твое. Считай, что меня уж нет в живых. Какой я живой? Теперь я живой мертвец, не оставляй же меня…

Я посмотрел на него и подивился. Вчера еще это был румяный, полнощекий чернобородый человек с живым блеском в глазах. Теперь глаза его ввалились и зияли, как две могилы, кожа сделалась желтой как солома, а борода побелела. В другом месте я его даже и не узнал бы. Сердце у меня сжалось. Я вдруг сорвался с места и бросился бежать, словно нищий, за которым гонятся собаки. Отец кричал мне: «Стой, стой, куда же ты?» — но я бежал, не оглядываясь…

— О, горе, о, горе! — восклицал Ходжа, обхватив голову руками.

— Вышло так, что я причинил вам боль своим рассказом. Простите меня, бободжан. — Но тот долго еще сидел, закрыв глаза и покачиваясь в немой тоске из стороны в сторону. Наконец он спросил:

— А твой настоящий отец умер, когда ты был совсем маленьким? Значит, ты совсем не знаешь, кто был твой настоящий отец?

— Став постарше, я слышал от стариков, что мой отец обвинялся в восстании против эмира. Он был казнен в Бухаре вместе с другими восставшими.

— Не помнишь ли ты, как звали твоего отца?

— Как же не помню? Моего отца звали Шайзак.

— Аллах всемилостивый, что я слышу! Значит, покойный Шайзак был твоим отцом?!

Ходжа затрясся от волнения, как в лихорадке, выпучив глаза, в изумлении смотрел он на Хатама, словно видел впервые. На самом же деле он видел в эти мгновения как наяву площадь в Бухаре, секиру палача, толпы народа, отрубленные головы казненных.

Когда Ходжа был так же молод, как теперь Хатам, он скитался по бухарским базарам в поисках пропитания. Зарабатывал на хлеб, таская мешки с разным грузом. Однажды со стороны Регистана послышался гулкий гром барабанов и душераздирающий рев карнаев. По многолюдному базару взад и вперед сновали конные глашатаи, они кричали:

Слушайте, люди города!

А услышав, поторопитесь!

Сегодня на Регистане

Будет великая казнь!

Жизнь эмира сохранена!

Злоумышленники под стражей!

Покушавшиеся на эмира,

Изменившие вере,

Неблагодарные твари

Будут сейчас казнены!

Слушайте, люди города!

А услышав, поторопитесь!

Люди сворачивали свою торговлю и толпами валили к Регистану. На ходу они спрашивали друг у друга: «Кто нее это осмелился навлечь на себя гнев эмира?» Вместе со всеми побежал и Ходжа.

Выстроившись в ряд, держа сверкающие секиры, стояла стража. Палачи были наготове. Все ждали оглашения приговора. Теперь Ходжа задним числом явственно вспомнил, что один из осужденных, главный зачинщик бунта был похож на Хатама. Обычно перед казнью осужденному говорили: «Выскажи свою последнюю просьбу». Шайзаку же крикнули: «Прочитай свою последнюю молитву». Как сейчас прозвучали в ушах Ходжи громкие слова молодого йигита-бунтаря:

— Придет время, и эмиру отрежут голову.

Эти слова потонули в многоголосом восклицании толпы: «Аминь. Аллах-ин-акбар!»

ВОСПОМИНАНИЯ ХОДЖИ

Горестный рассказ Хатама так взволновал Ходжи-бобо, поверг его в такую печаль, словно все рассказанное произошло с ним самим. Невольно он вспомнил и свою жизнь, мытарства и муки сиротства, невзгоды и бедствия, пролетевшую молодость, почти уж прошедшую жизнь, сегодняшнее жалкое существование. До сих пор он никому не рассказывал о своей жизни, не попалось ему на пути такого друга, такого заботливого товарища, такого близкого человека, с кем можно было бы поделиться печалью и горем. Поэтому все выпавшие на долю Ходжи страдания тяжелым, плотным свинцом осели на дне души. От рассказанного Хатамом возмутилась и взбаламутилась душа, она выплеснула наружу собственную горечь, собственные воспоминания.

Вспомнилась ему та поздняя осенняя пора, когда поспели уже все фрукты, созрел урожай, были готовы для человека все дары земли. Вот шагает он, молодой, в расцвете сил и здоровья в сторону бухарского базара Чорсу. Шагает он туда в поисках своего ежедневного пропитания. Поверх истрепанного халата, который у него и рабочий и праздничный (если б случилось оказаться на какой-нибудь свадьбе), он обмотал веревку длиной в две сажени. Он скитается по бухарскому базару от утра и до вечера — ищет работу. Не постоянную работу, о которой нельзя и мечтать, а хотя бы кто-нибудь позвал на пять минут помочь, поднести, поднять, это было бы удачей и счастьем. В таких случаях мигом взваливал он на себя мешок с пшеницей, вязанку дров и чуть ли не бегом, трусцой устремлялся вперед. Доставив груз до места и получив медную монетку, он опять возвращался на базар в ожиданьи новой удачи. Этим он занимался и зимой и летом — круглый год.

Бухарский базар всегда кишит народом. Люди словно муравьи передвигаются цепочками и потоками по узким кривым улочкам. Глиняные кибитки и дворики лепятся там один к другому, не хватает воды, воздух душный и спертый. Но не замечая ничего этого, каждый занят своими заботами и делами. Торговцы зазывают покупателей, кто как может, их крики сливаются в общий многоголосый гам. Торговец клевером хвалит клевер, торговец дынями хвалит дыни, водонос — свою воду, насвайфуруш[49] — насвай. Босой, в отрепьях бегает по базару возжигатель гармалы, убеждая и уверяя, что ее дымок исцеляет от всех недугов, а также охраняет От сглаза. Но больше всего тут попрошаек — нищих и дервишей. Они визгливо кричат, причитают, голосят, распевают, стонут, бегают, кривляются, хватают прохожих за рукав или за полу халата.

Одним словом, очень люден, и шумен бухарский базар. Вот торговец курдючным салом кричит:

Репа — в животе не укрепа.

А вот курдюк.

Курдюк — не репа!

Рябой, с черным, продубленным лицом торговец держит в руках полуразвернутый кусок ткани, преграждает дорогу идущим, трясет своей тканью перед их лицами:

— Сколько хотите, столько и дайте.

Сколько бы ни дали, не прогадаете.

С пятаком расстанетесь, а в барыше

Останетесь. Дешевый товар с изъяном,

Дорогой товар с обманом. Моему товару

Износу нет, будете носить до преклонных

Лет. Моего товару днем с огнем поискать,

Его нельзя из рук выпускать…

А чего только нет в рядах, где торгуют старьем! Заплатанные-перезаплатанные кавуши и ичиги, лицованые-перелицованные паранджа и халат, кисейный платок и моток шерсти, овчина и полусъеденный молью треух, пешаварская чалма, топор, коса, шумовка, казан, кетмень, простая лопата…

В коврово-войлочных рядах продающих больше, чем покупающих. Этот товар не каждому по зубам. Тут перекупщик вцепился в руку хозяина ковра, трясет ее, а сам говорит, не умолкая, не давая торговцу опомниться: «Цену даем хорошую. Чем плохая цена? Разве это плохая цена? Где вы видели такую же цену? Да скажите же только два слова: «Пусть будет впрок».

Однако торговец молчит и, более того, отрицательно трясет головой.

— Какой несговорчивый человек! Где вы еще видели такого несговорчивого человека? Ну, давайте, давайте. Одна таньга больше, одна таньга меньше — где же разница? Что такое одна таньга? Всегда где-нибудь заваляется одна таньга. Ну, ладно, ладно, добавляю еще одну таньгу.

Совсем ошалевший от этой болтовни хозяин ковра ничего уж не понимает. Наконец у него вырывается: «Ну хорошо, хорошо, пусть будет впрок».

В хлебных рядах толкучка, как и везде. Тут мешки с пшеницей разных сортов, с ячменем, с кукурузой, кунжутом, просом, горохом, машем, фасолью, рисом… Торговцы мукой не успевают взвешивать на весах, кому пуд, кому полпуда, кому четверть пуда, деньги суют себе в карман.

Откуда-то слышится голос маддаха[50]. В газелях он прославляет семью эмира, а также его вельмож. Среди копошащихся в других улочках людей кричат арбакеши: «Дорогу, дорогу! Посторонись, раздайсь, посторонись, берегись!» В воздухе пыль, на лицах пот, в небе жгучее солнце, дышать нечем, гомон, суета, крики, толкотня, одним словом — бухарский базар.

По этому-то базару бродил однажды утром Ходжа в поисках нанимателя. С надеждой вглядывался он в лица всех проходящих, но никакой работы не находилось. Да и не один он искал здесь работу. Немало было и других, обвязавшихся подобно ему веревками, или уж тащивших груз. Вот солнце поднялось к зениту, раскалив всю Бухару, вот оно склонилось к горизонту, вот начало уж и смеркаться.

Голодный, обессилевший шел Ходжа между рядами лавчонок, как вдруг услышал отчаянный крик:

— Помогите, правоверные, спасите!

Ходжа бросился на крик и увидел, что двое с завязанными лицами раздевают прохожего. При появлении Ходжи они мгновенно исчезли, как будто провалились сквозь землю. Ходжа поднял прохожего на ноги, отряхнул его халат, спросил, не нанесли ли воры ему каких-нибудь повреждений.

Пострадавший отряхнулся, похлопал Ходжу по плечу и сказал:

— Живи долго и счастливо, сын мой. А ты, оказывается, силен и отважен, как лев. Если бы не ты, я лишился бы всего, что у меня есть, а может, и жизни. Слава аллаху, это он мне послал тебя. Могу ли я узнать имя того счастливого человека, у которого такой сын?

— Я нищий, бездомный человек, к тому же сирота. Родителей моих, увы, нет в живых.

— Царство им небесное. У кого же ты думаешь приютиться в этом крае? Есть у тебя родные или друзья?

— Нет у меня никого, кроме аллаха. А место моего пристанища и обитания — чайхана Лабихауз.

— Лабихауз — неспокойное место. Его любят разбойники.

— Что же мне делать, таксыр… да и что мне бояться разбойников? Взять у меня нечего.

Этому муллаобразному, аккуратно подстриженному и хорошо побритому человеку, как видно, понравился молодой храбрец, а может быть, ему просто захотелось отплатить добром за добро. Во всяком случае мысли его приняли такое направление: «Этот парень, оказывается — бесприютный сирота, — думал избавленный от грабителей, — а силы ему не занимать. Мне очень был бы нужен такой человек. Если не пожалею для него чашку похлебки, то очень будет полезен в хозяйстве. Впереди зима. Нужно заготовить дров, нужно корчевать пни, пилить доски. Нет, его мне послал сам аллах. Не следует его упускать. К тому же он, кажется, послушен и добр».

Так думал про себя человек, избавленный от грабителей. Молча прошли они площадь Регистан и когда проходили вблизи Лабихауза, Ходжа нарушил молчание.

— Ну, таксыр, мне в эту сторону. Или вы хотите, чтобы я проводил вас до вашего дома?

— Сделай божескую милость, век буду бога молить.

Они пошли дальше. Около богатых двустворчатых ворот, где предстояло им расставаться, спутник Ходжи, захватив бороду в руку, заговорил:

— Сын мой! Я не знаю даже твоего имени… Но хочу с тобой посоветоваться по одному делу. Если согласишься, почему бы тебе не жить у нас, это лучше, чем ночевать в чайхане… И помогал бы нам в чем-нибудь, а?..

От неожиданности Ходжа растерялся. Правду говоря, у него как будто просветлело в душе. Ему показалось, что если он не ответит сию секунду, то человек передумает, поэтому он выпалил, запинаясь:

— Если вы считаете достойным… вашего счастливого дома… если смогу быть полезен…

— Заходите сюда!

Ходжа вошел в узенькую комнатку возле передней. Через, миг хозяин принес старую курпачу и продолговатую подушку.

— Как вы насчет еды?.. Впрочем, совсем из ума выжил. У гостя не спрашивают согласия — его угощают… Я ведь тебя не со свадебного пиршества привел сюда… Приветим чем бог послал, а угощенье пловом останется за мной — будем перед тобой в долгу. Вот комнатка, это твоя спальня. Уборная вон там. Правильно ты сделал, что расстелил курпачу, полежи отдохни, завтра спокойно поговорим. Хороших тебе сновидений…

От этой внезапно проявленной милости Ходжа пришел в замешательство… Он предался думам, чувствуя себя на седьмом небе. «Не напрасно говорят, что этот мир не лишен хороших людей, если кто-то один нечестивый, так кто-то другой обязательно — истинный мусульманин. Ведь не сравнить жизнь в чайхане и здесь! Халат мой ночью служит мне покрывалом, а днем он нужен мне как одежда. Но как укрываюсь? Если укрываю им голову, то ноги остаются голыми. Поневоле приходилось лежать съежившись. А в этой комнатке я могу спать по-царски…» Сытый, под теплым, уютным покрывалом, он разговаривал сам с собой: «От кого же эта милость? От этого человека или от аллаха? Из-за грабителей мне довелось сделать добро этому человеку. Отвечать добром на добро — дело каждого, но добром на недоброе — дело мужественного. Этот человек ответил добром на добро. Спасибо ему. Впредь и я не буду жалеть доброго дела, на какое я только способен». Он и не заметил сам, как заснул.

Ранним утром Ходжа проснулся от покашливания хозяина и, вскочив с постели, поздоровался.

— Сначала умойся, потом только здоровайся, — сказал хозяин.

Если это с одной стороны было наставлением, то с другой — замечанием для Ходжи.

— Если будешь вставать до восхода солнца, то и на душе у тебя будет чисто, и дела будут идти хорошо… Когда аллах, оказывается, созвал все живые существа и стал распределять каждому долю его пропитания, то не явилась птица, называемая совой. Аллах направил своего посланника Джабраила, чтобы он доставил к нему эту птицу. «Почему не явилась вовремя?» — строго спросил аллах. Сова ответила: «Всемогущий создатель! Я была занята пересчетом всего сущего на этом свете». «Это какой такой счет-пересчет пришлось тебе вести?» «Прости меня, грешницу, мой аллах, хотелось узнать, кого больше на свете — мертвых или живых». «Так скажи же, кого оказалось больше?» «По моему счету — больше мертвых. Потому что я считаю мертвыми и тех, кто спит на рассвете. Они сами лишают себя блага. Ведь ты в это время раздаешь пропитание», — вот как ответила, оказывается, сова. Вот почему, сын мой, если будешь вставать рано, то всегда будешь сыт.

Много еще наставлений дал хозяин молодому Ходже. Затем рассказал о работе, которую надо было выполнить, и ушел в медресе. Был он, оказывается, мударрисом[51] одного большого медресе… Ходжа к вечеру сделал всю порученную ему работу. Вспахал землю, повалил виноградники и обрезал бесплодные ветки. Из этих обрезков он сделал крепкие вязанки. Затем он вскрыл корни гранатов и обрезал ненужные мелко разветвленные корешки, подложил под корни сухие куски глины…

Возвратившись из медресе, мударрис сразу же принялся наблюдать за работой Ходжи. Он остался очень доволен и благословил молодого работника: «Чтоб всегда жил ты в достатке и питался пловом, сын мой!»

Ходжа сильно устал. Ведь в этот первый день он особенно старался, чтоб показать хозяину, на что он способен. У хозяина через край переливались добрые чувства к нему, допоздна мударрис сидел с ним в комнатке, беседуя, забавляя рассказами из Суфия Аллаяра, Ахмада Яссави, Машраба, из «Тысячи и одной ночи».

Проходили дни и месяцы, Ходжа стал своим человеком в этой семье. У муддариса была засидевшаяся в девушках дочь Махи, миловидная, но с маленьким бельмом в левом глазу. Девушка поначалу закрывала свое лицо, когда приносила Ходже завтрак, чай и обед. Но потом привыкла, начала улыбаться, задевать парня словцом и даже заигрывать. И сама девушка и все ее выходки постепенно сделали свое дело. Ходжа дождаться не мог, когда Махи появится снова в его каморке, а при виде ее вся душа Ходжи расцветала и трепетала. Он понимал, что с ним приключилось, и знал, что никакого лекарства от этого недуга нет. Конечно, он только вздыхал и стенал про себя и никогда не допустил бы не только недостойного поступка, но и жеста по отношению к дочке хозяина, но ему-то от этого было не легче.

Между тем Махи стала все чаще показываться на глаза молодому работнику, тем более, что отец ее часто и надолго отлучался из дома.

В народе говорят: «Завидев телку, бычок веревку рвет». А Ходжа ведь тоже был на привязи покрепче любой веревки.

Так прошла зима и снова повеяло весенним теплом. В хаузах и арыках растаял лед, потекли по земле мутные потоки воды. Снова пришла пора вскрывать виноградники, работы у Ходжи было — от темна до темна. Деревца, рассаженные им, начали дружно цвести, ласточки на террасе спешно лепили под крышей свои гнезда, на выступах глиняных крыш прорастала травка и завязывал бутончики мак-самосейка.

Однажды Ходжа, намахавшись с утра кетменем, зашел в полуденный час в свою прохладную комнату, прилег отдохнуть и задремал. Сквозь дремоту он услышал, будто скрипнула и открылась дверь. Он взглянул и увидел, что перед ним стоит Махинисо.

— Ну, йигит наш устал? — заговорила она.

— Да еще как устал!

— Разве йигиты устают? Вставайте, расскажите мне сказку, которую вы услышали от моею отца.

Ходжа приподнялся на постели.

— Что пользы повторять сказку, слышанную от вашего отца?

— Нет! — с твердостью и капризно настаивала девушка. — Вы расскажете ту сказку, которую я не слышала от отца, а вы слышали.

— Какая же это сказка, которую вы не слышали, а я слышал!

— Какой хитрец, будто ему непонятно. Ну давайте начинайте рассказывать, я уже слушаю!

— Не понимаю! Если вру, то умереть мне моментально у ваших ног!

— Вай, не пугайте меня… Какой вы, оказывается, мастер запутывать разговор…

— Вот не сойти мне с места, никак не могу догадаться, какую сказку хотите вы.

— Сказать? — произнесла девушка, строя глазки и играя косичкой.

— Сказать…

— А вы хотите, чтобы я разжевала да в рот вам положила?

— О если б было так, проглотил бы с удовольствием, — расхохотался Ходжа.

— Смотрите, чтобы не встало поперек горла! Да не лишились бы того, что вам суждено, — сказала девушка обиженным тоном.

— О том, что мне суждено, аллаха буду молить, — воскликнул юноша и простер руки кверху.

— Умоляли лучше бы не аллаха, а меня…

— Умоляю вас, Махинисо, скажите же мне, какую сказку должен я рассказать. Вы только чуточку намекните, напомните мне, а дальше я и сам догадаюсь.

— Сказку о любви, о влюбленных, неужели так трудно было сообразить… — Девушка смущенно улыбнулась, и на ее длинных, изогнутых, словно сабля, ресницах задрожала слеза, похожая на росинку, что хрустально-чистая и прозрачная появляется рано утром на лепестке цветка.

Девушка была любимицей и баловницей матери. Мать хотя и проведала о тайной любви дочки к юноше, но свернуть ее с этого пути уже не могла. Увещевания, вроде тех, что тебе не ровня, что отец ведь не кто-нибудь, а мударрис в большом медресе, на влюбленную девушку не действовали. Рано или поздно, но матери пришлось все рассказать мужу, И вот однажды в поздний час, почти уж в полночь хозяин вошел в комнату крепко спящего юноши и бесцеремонно разбудил его.

— Разговор у нас будет короткий, — начал мударрис. — Как работником я тобой очень доволен. Не даром ты ел мой хлеб. Кроме того, я тебе сейчас за твой труд хорошо заплачу. Вот и деньги. Будет лучше, если ты их сразу же сосчитаешь. Ведь говорится в народе, что даже деньги, найденные на земле, полагается сосчитать. А зашел я к тебе попрощаться с тобой. Если хочешь сделать мне приятное, то еще до рассвета покинь Бухару. Уходи, куда хочешь, на все четыре стороны. Пусть аллах даст тебе счастье в пути.

— А в чем дело, таксыр? Какой проступок я совершил, могу ли узнать?

— Пусть все это останется между нами. Как говорится, сломанную руку рукав укрывает, а разбитую голову — тюбетейка. Знаем про все ты да я, да еще аллах. Понял?

— А ваша дочь Махинисо тоже знает?

— Не называй имени моей дочери! До свиданья, пусть счастье даст тебе бог! — мударрис поднялся и указал рукой на открытую дверь.

Задумавшись на мгновение, Ходжа сказал:

— Неужели вы меня гоните? Я не ожидал от вас этого. Не мне, а дочери своей причиняете вы зло. Любовь не выбирает человека, перед ней равны и царь, и нищий. Не забывайте, что горечь любви бывает невыносимой!

Затем Ходжа надел свой халат, снова обвязался той самой веревкой в две сажени, сложил вещи в мешочек, взял его под мышку и вдруг, подкинув вверх кошелек, рассыпал его содержимое по комнатке. Пустой кошелек он протянул мударрису и решительно шагнул в настежь открытую дверь…

ХИТРОСТЬ

В эту пятницу Хатаму захотелось взобраться на башню мечети имама Хасана, имама Хусана и полюбоваться оттуда на природу, на горы и пастбища Нураты, о которых так увлеченно говорил Ходжа-бобо. С этой мыслью он поднялся на минарет. Оглядывая оазис, охваченный с севера обширными пастбищами и лугами, а с юга — горами, он был поражен многоцветием нуратинской весны, бескрайностью просторов, на которых паслись отары овец, стада коров, табуны лошадей.

— Которая же это гора Джуба? Вон та Кухи… Вон наверняка гора Джуди. Говорят, там осталась лодка пророка Нуха. Интересно, там ли эта лодка и поныне? Увидеть бы своими глазами все это… Если верить словам поднимавшихся на гору Джуди, то деревья там похожи, оказывается, на лодку. Но разве бывают деревья, похожие на лодку? И еще говорят, что стволы деревьев там неохватные и имеют лодкообразные дупла… Даже четыре человека и то будто бы не могут обхватить одно дерево… А какая же из этих гор — гора Скупая?

Хатам всегда с интересом прислушивался к разговорам Карима-каменотеса с Ходжой-цирюльником. Увлеченно слушал он и рассказы людей, приходящих побрить бороду, о разных событиях в кишлаках Нуратинского вилайета, в дальних и близких местах. Говорят, в Нурате есть большой кишлак, называемый Джуш. Большой базар вилайета, оказывается, еженедельно происходит там. Для покупок и продажи товаров сюда прибывают люди с Кермине и других вилайетов. С тех пор, как Хатам услышал об этом, он часто бывал мыслями на джушском базаре.

Теперь, находясь на башне, Хатам думал обо всем этом и искал взглядом джушский базар. Вдруг ему вспомнились слова о газганском мраморе. «Газганская гора близка к нуратинскому руднику», — говорил Карим-каменотес. Он выбирал стихи из газелей шейха Саади, Физули, Джами, Навои и высекал их на камне, наносил на надгробные мраморные плиты вместе с молитвами, радуя тем самым дух покойников. Еще недавно, в день пятничного намаза, показал он народу мраморную колонну, сделанную им для мечети по заказу Додхудая. Люди были изумлены работой каменотеса, его искусством. С дехибаландской башни отчетливо была видна Газганская гора. Одним краем она соприкасалась с Дехибаландской возвышенностью. Хатам задумался. Сделать из цельного камня такую большую колонну! Это ведь не легенда, а правда. Как же ему удалось отделить от горы такой большой камень? А Додхудай немилосердно притесняет таких как Джаббаркул-ата, использует в своих целях редкостный талант Карима-каменотеса, а на мне ездит как на осле… Какое из этих дел — благодеяние? Если я вместо того, чтобы быть ослом, буду помогать каменотесу, то разве останусь я голодным? Что же делать? Что хорошего можно ждать От этого калеки, чтоб он подавился своим благодеянием! Если бы не был замешан тут Ходжа-бобо, ни в коем случае я не вернулся бы в этот дом. Да еще если бы не… Но об этом лучше не думать.

Спустившись с башни, Хатам пошел к роднику, чтобы и в этот раз, как обычно, омыть родниковой водой лицо и руки. Теперь его путь лежал в сторону кишлака Зайнулабар к дому Додхудая. По дороге встречались ему редкие прохожие. Наверное, у каждого из них свои заботы и свои печали, может быть, и потяжелее, чем у этого идущего им навстречу юноши с едва пробивающимися усиками. Но самому юноше кажется, что ни у кого нет горшей, нежели у него, судьбы. Он шел к дому Додхудая. Весенний теплый ветерок с легкой прохладинкой веял в лицо, а на сердце было тяжело, и неизбывная тоска снедала его. Он чувствовал, что все его сердце занимает теперь девушка в доме Додхудая. Он и на службу-то к Додхудаю ходил теперь только ради того, чтобы увидеть ее. Если бы не она, давно бы он перестал ступать через этот порог.

Если бы нашелся хоть один близкий Хатаму человек, который мог бы понять его, если бы он сказал этому юноше:

— Откуда твоя печаль? Зачем стенанья и жалобы на судьбу? Иди сюда, о, юноша с плачущим сердцем. Видишь — весна, все обновляется, зеленеет и расцветает. Мы молоды, а жизнь преходяща. Давай поговорим по душам, забудем о мелочных горестях жизни, развеемся и возвеселимся. Давай, идя по жизни, помогать друг другу…

С этими мыслями и грезами Хатам не заметил и сам, как дошел до дома Додхудая.

В доме Додхудая, как только пройдешь в широкие двустворчатые ворота, попадаешь в просторный двор, где стоит сдвоенная супа. Но сегодня Хатам увидел здесь еще и человека, сидящего на земле и обхватившего руками голову, как бы в отчаяньи, и глядящего неподвижно перед собой. Рядом с ним стоит и дремлет одноухий осел. Хатам сначала узнал осла, а потом уж разглядел и его хозяина.

— Э, да это ты, животинушка! Узнаешь старого знакомого? — обратился Хатам к ослу и хлопнул его по крупу.

От этих слов хозяин осла встрепенулся, поднял голову и как бы спросонья посмотрел на Хатама. Узнав юношу, своего спасителя в ту ужасную морозную ночь возле Чертова моста, Джаббаркул-аист вскочил на ноги, но тотчас пошатнулся и едва не упал.

Хатам бережно усадил старика на прежнее место.

— Проклятые ноги… Немеют и затекают, если посидишь неподвижно. Счастья тебе, сынок… Благополучен ли и здоров ли?

— Спасибо, а как вы сами?

— Я жив-здоров, кое-как существую на этом свете.

— И то хорошо. Не умирайте, живите на счастье ближним. Как они живы-здеровы?

— Спасибо, спасибо. Да вот Саттаркул часто вспоминает и спрашивает о вас.

— Саттаркул?.. Это который же из них?

— Который родился вслед за моей дочкой. Дети не перестают вспоминать, как вы тогда спасли меня от смерти, доставили в худжру Ходжи-цирюльника, обогрели, сохранили мне жизнь. Вот и довелось нам свидеться. И несчастный ослик тоже со мной. Это ведь и спутник мой, и друг-утешитель, даром, что бессловесный. Хорошо, что он у меня есть, вот кое-как и существую. А Саттаркул — тот самый, помните, когда вы заладили: не останусь да не останусь, хотя мать моих детей уже готовила катырму…

— Да, вы лежали обессиленный у Ходжи-цирюльника, вот почему я собирался быстро вернуться в худжру, а жена ваша тем временем, оказывается, принялась готовить катырму. У меня не хватило терпения, я возвратился к вам.

— Так вот, когда у вас не хватило терпения, мальчонка ухватился за край вашей одежды: «Без вас катырма будет невкусная, никуда мы вас не отпустим, акаджан[52]!» Это и был Саттаркул.

— А-а, теперь знаю, худощавый… Теперь я вспомнил, гостеприимным оказался ваш Саттаркул… Молодец!

Хатам похлопал старика по плечу. Два дорогих друг другу человека немного посмеялись от души. Слово за слово и разговор зашел о «долгах-платежах».

— В здешних кишлаках живут бедняки-дехкане, у которых работают зубы, лишь когда работают руки, — начал говорить Джаббаркул-аист. — Все они находятся в долгу у богача Додхудая. У того-то есть кусок земли, но не на чем пахать, а имеющий лошадь, не имеет земли или семян. Всегда у бедняка руки коротки. До неба далеко, а земля тверда, сынок, и куда же они могут подеваться?.. И опять в конце концов идут к этому скупому калеке. С этой же целью и я пришел… А он, оказывается, и лица моего видеть не хочет.

— Почему? — спросил Хатам с волнением.

— Потому что прошлогодний долг все еще на моей шее. Я-то пришел со склоненной головой, а он, оказывается, сказал: «Умеющий просить зерно для сева пусть расплатится сначала за прошлый год». Да и обругал еще нечистым отродьем! Пришлось обменять на муку пшеницу, которую я хранил на семена. Из-за нужды пришлось. И вот теперь в доме нет ни пригоршни муки, ни горстки семян. Не умерли мы, рабы божьи, с охами-вздохами дожили до весны. А время идет… Додхудая знает только тот, кто обращался к нему с просьбой. Сердце у него черствое, смягчить его — легче помереть.

Джаббаркул-аист говорил, а сам чертил землю палкой для понукания осла. Хатам углубился в свои мысли. Тяжелую тишину нарушил юноша:

— Так что же теперь делать будете? Если в доме у вас нет ни пригоршни муки, а дети голодны… И посеять нет ни горстки зерна! Куда вы пойдете, кому поведаете о своем горе?! Вдруг он посветлел лицом, как если бы в голову ему пришла какая-то хорошая мысль.

— Атаджан[53]! Вы побудьте здесь, не уходите никуда, я сейчас вернусь. Посмотрим, может быть, что-нибудь придумаем, ладно?

— Долгих лет жизни тебе, сынок, — сказал старик, глубоко вздохнув.

Хатам как обычно прошел через ворота в сторону дома и крикнул еще издалека:

— Я пришел!

Ведь до тех пор, пока не раздастся голос из дома, разрешающий войти, никому нельзя было заходить в комнаты. Хатам в надежде хоть взглянуть на девушку, жившую здесь как в заточении, оглянулся вокруг, но никого не увидел.

— Иди же сюда, сынок мой, Хатам! — послышался из комнат глухой, слабый голос Додхудая. Чуточку приподняв правую руку и приглашая юношу сесть, калека сказал: «Теперь мне можно и встать»… Хатам же сразу поддержал его, усадил и навалил подушек за спину. Одевая Додхудая, он нарочно не спешил, оглядывался, надеясь посмотреть на девушку. Девушка где-то здесь, в доме, и кто знает, может быть, и она мечтает увидеть Хатама… Думая обо всем этом, Хатам тяжело вздохнул. Прежде чем взвалить на плечи свою живую ношу, он снова бросил взгляд в ичкари. Убедившись, что и на этот раз надежды его не оправдались, он, качнувшись, словно нагруженный верблюд, встал на ноги, воскликнув: «О мой аллах, помоги же мне!»

Быстрыми шагами он вышел к воротам.

У ворот дожидался его Джаббаркул-ата. Хатам сделал вид, что встретил его случайно, и нарочито стал приветствовать и справляться о его семье:

— Эге, это ж вы, мой Джаббаркул-ата! — воскликнул он, остановившись. — Ассалому алейкум… Как здоровье вашей жены? Бегают ли здоровенькими Саттаркул и его братишки?

Джаббаркул растерялся, не зная, что говорить и что делать. К тому же он был удивлен тем, что Хатам несет Додхудая на закорках!

— Ну, что ты стал, почему не идешь?! — окрикнул с раздражением Додхудай.

— Сейчас, сейчас. Вы этого человека знаете?

— Этого плута знаешь разве и ты?

— Не говорите так, он мне как родной отец, — сказал Хатам, подойдя близко и подав руку Джаббаркулу.

Джаббаркул протянул было руку к Додхудаю, но тот брезгливо отвернулся и пробурчал: «Нашел же человека, будто бы не осталось больше людей на земле!»

— Не говорите так, дядя. Мой Джаббаркул-ата — прямой, честный человек.

— Да уж прямее косы! — сказал презрительно калека. — Ну, пойдешь ли ты! На плечах у тебя ноша, а ты стоишь и болтаешь.

— Интересная история вспомнилась мне, рассказать ли?

— Ладно, иди и рассказывай.

— И вы за мной… — Хатам мигнул старику.

— Так что же не идешь?

— Иду, уже иду… Было ли, не было ли, сытые ли, голодные ли, но волк сделался поваром, а лиса — стражником, лягушка — певицей, черепаха — весовщицей, воробей — ябедником, а ворона — знахарем. И недалеко это было, а поблизости отсюда. Подружились туявай-верблюд и ишаквай-осел… — Рассказывая, юноша оглянулся и увидел, что Джаббаркул не двинулся с места, стоит как вкопанный. Он крикнул ему: «Что же вы стоите, идите за мной, дело есть!» Между тем он продолжал рассказывать сказку:

— Мой спутник в длительных походах любезный верблюд. Давно уж в самом сердце моем заноза сидит одно слово… — Слушаете ли вы меня, дядя?

Додхудай читал молитву про себя, крепко зажмурив глаза, и не обращал внимания на сказку Хатама. Не дождавшись ответа от калеки, юноша переспросил: «Слышите ли вы мою сказку, дядя?» Когда и на этот раз седок ничего не ответил, Хатам сильно встряхнул его. У Додхудая открылись и засверкали глаза. Как бы проснувшись, он посмотрел вокруг и спросил:

— Что случилось, не упал ли ты?

— Да, чем-то вы понравились аллаху, я споткнулся о камень… Хорошо, что не упал..

— Будь осторожен. Напрасно ты повел за собой вон того нечестивца… С кем поведешься, от того и наберешься.

— Не говорите так, он безвредный человек. Вам не хочется слушать историю про осла и верблюда?

— Рассказывай, я тебя слушаю.

— Вот так-то, значит, и говорит осел: «Давно уж в самом сердце моем занозой сидит одно слово. Будет ли дозволено мне его произнести, дабы облегчить сердце?»

Верблюд высокомерно взглянул на своего спутника осла и разрешил ему говорить. Осел продолжал: «Хочу спросить тебя по-дружески, скажи мне, когда на тебе навьючен тяжелый груз, что легче для тебя, спуститься с возвышенности к саю или подняться от сая на возвышенность?» Верблюд, взмахивая вверх головой, громко рассмеялся.

«Хвала тебе, мой верный спутник и друг Ишаквай, что занозой в твоем сердце сидела моя беда. Вижу теперь, что ты верный друг. Если же отвечать на твой вопрос, то отвечу я так: когда я спускаюсь с возвышенности к саю, то груз свисает вперед и тянет меня под гору, идти для меня в таком положении — одно мученье. Когда я взбираюсь в гору, то ноша тянет назад и мучаюсь я еще больше. Так что, если сказать тебе по совести, то будь они прокляты и возвышенности и саи».

Додхудай опять сидел на закорках у юноши, закрыв глаза, и шевелил губами, твердя молитвы, прославляя аллаха.

— Ну как вам моя история с ослом и верблюдом? — спросил Хатам.

Додхудай молчал, словно не слышал вопроса рассказчика, а Джаббаркул-аист от души посмеялся.

— Давайте излагайте сейчас свое прошение моему седоку, — посоветовал Хатам. Сейчас мы одинаково далеко и от дома и от мечети. Оказывается, прошение к вам, дядя, — как можно громче возгласил Хатам и одновременно хорошенько встряхнул сидевшую на нем тушу.

Додхудай открыл глаза, перестал шевелить губами и раздраженно спросил:

— Какое еще прошение? Говорите, я слушаю.

— Рук моих не хватает… — жалобно начал Джаббаркул-аист… — Нужда заела… Не смог я вовремя выплатить свой долг. Признаюсь, виноват. Долг и душа даются человеку временно, с условием возврата, которое нельзя человеку не выполнить. Я не отрицаю…

Додхудай вдруг разгневался и закричал:

— Слышишь, что говорит этот нечестивец? Попробовал бы отрицать…

— Имущий ликует, а неимущий вздыхает. Ругайте, зовите нечестивцем, плутом, что же я могу сказать на это. Только не откажите… До конца своей жизни буду молить за вас бога.

— Сколько раз я помог тебе семенами? — с угрозой спросил Додхудай.

— Семенами?.. Семенами два раза… Да, да, два раза. Это мой долг до судного дня, я его до сих пор не уплатил.

— Ты — мошенник! Ты — паразит! — крикнул Додхудай. — Вы слышали, что он говорит: «до судного дня…» Он мне собирается отдать долг на том свете! Нет, братец, долги этого света надо отдавать на этом свете. Этого требует и шариат. Если нет денег, то есть двор. Зачем тебе двор? Отдай его мне. Этот двор тебе как золотая палка на голову. Ну, что же ты молчишь?.. Будь хоть вором, хоть жуликом, хоть развратником, да все же совесть знай. Ах, ты, мошенник!

— Я бедняк, но никак не мошенник.

— Нет, ты мошенник и паразит!

— О, аллах! За что такие ругательства?.. Ведь я такой же раб божий, как и вы, перед богом мы все равны.

— Слышите! Он за словом в карман не лезет.

— Можно ли и мне словечко сказать? — подал свой голос и Хатам.

— Говори, говори! Что ты хочешь сказать в защиту этого плута?

— Я только удивляюсь, неужели аллах слышит все то, что слышим и мы?

— Тут нет ничего удивительного. Все, что выпадает на долю человека — от бога. Пять пальцев на твоей руке ведь не равны между собой! Судьба божественна, а сожаленья напрасны.

— Как же не жалеть-то мне его? Уж хотя бы вы пощадили малышей Джаббаркула-ата, это было бы истинное благодеяние!

— Неужто мало с моей стороны было благодеяний?! Если он умеет брать, пусть умеет и возвращать. Имеющий совесть и благочестие так не поступает.

— Верно, но как же быть, если бог не дает? — умоляюще произнес Джаббаркул-ата.

— Не хватай бога за ноги, нечестивец!

— Я сказал лишь о том, что бог не дает, таксыр. Дождя не было, а кяризец-амин[54] не Дал воды. В нуратинской степи трава не пошла в рост, засохла. Посевы завяли и погибли.

— Так я ли виноват в этом?

— Нет, все — от бога! — сказал Джаббаркул-ата.

— Опять прицепляется к богу, нечестивец! Эй ты, остановись-ка на мгновение! Тебе я говорю! Отдохни!

Хатам остановился.

— Неблагодарный раб божий! Побойся винить бога! Ты стал богоотступником, проси бога об отпущении грехов! Мусульманином еще называется! Кайся, богоотступник!

— Я не богоотступник. Слава богу, я мусульманин.

— Сваливает свою вину на бога, а еще называет себя мусульманином! Мусульманин славит бога и будучи в достатке, и будучи в нужде. Сначала уплатишь свой долг, а потом… Долой с моих глаз! Ну-ка, Хатамбек, двигайся, ускорь шаг!

Оскорбления калеки тяжело подействовали на Хатама, но он поневоле прикусил язык, продолжая идти. Повернувшись кругом, посмотрел на Джаббаркула-ата, на его одноухого осла и преисполнился гневного возмущения. Ноша на плечах показалась ему тяжелее Гиссарских гор…

«Говорят, язык — без костей. Чего только не наболтал этот ворчливый скупец! — шептал про себя Хатам. — И почему не проглотит земля этого зверя, а?! О боже, о бог мой! Кто же из них двоих мусульманин? Кто определит это, если каждый действует от имени бога, заслоняется именем пророка, а думает лишь о себе! Трудится коняга, а ест осел! И ведь этот жадюга никогда не признается, что насытился! Не зря бог лишил змею ног. Если бы у этого хищника были и ноги целы, то спаси бог… Это что за участь такая, чтоб безногий да безрукий калека, не способный трудиться, тварь, не умеющая проглотить куска пищи, если кто-нибудь не положит этот кусок ему в рот, чтобы эта тварь подобно клопу сосала кровь людскую! Да еще язык какой длинный! Есть ли хоть какая справедливость в Нурате? Что делать? — шепотом задавал себе вопросы Хатам. — Джаббаркул-ата правильно сказал: имущий ликует, а неимущий вздыхает… Так нет ли излечения от этого недуга? Сейчас жизнь дьявола, сидящего на моих плечах, — в моих руках. А что, если одним махом вклинить его в землю?!. Нет, нет, эта мысль ошибочна, — стал утешать себя юноша. — Если я его убью, то его покровители и слуги не оставят меня целым! Все в жизни делается по их воле и прихоти. О, если бы такие люди как Джаббаркул-ата поняли друг друга, соединились бы в единый кулак и все вместе пошли бы против Додхудая! Ведь многие языки победили бы один язык. Пока подобные Додхудаю хищники не окажутся в одиночестве, Джаббаркулам не видать жизни!»

— С кем ты разговариваешь?.. Ну-ка, ускорь шаг! Опоздаем на молитву, — сказал раздраженно Додхудай.

— Не опоздаем. У меня есть просьба к вам, дядя.

— Прямо сейчас?

— Да, неотложная просьба.

— Ну, говори.

— Скажу, если дадите слово, что исполните. Таково мое условие.

— А если не исполню?

— Тогда не скажу.

— Предположим, ты скажешь, но просьба окажется неисполнимой?

— Нет, я не буду просить невозможного. — Ладно, говори.

— Прошу вас дать мне два чанача[55] пшеницы.

— Зачем понадобилась тебе пшеница?

— Мы с вами уже условились. Дали слово. Поэтому не спрашивайте…

— Знаю, ты пожалел того с одноухим ослом…

— Если бог не пожалеет, то много ли значит жалость раба божьего.

— Вот, молодчина… Вот за это слово я бы дал и коня, если бы ты попросил. Ты сказал как настоящий мусульманин.

— Коня не надо, дайте в долг два чанача пшеницы. Верну с процентами.

— С процентами, конечно. Скорее пусть шайтан свернет себе шею, нежели йигит не сдержит слово.

— Спасибо, вот теперь, несомненно, ваша молитва будет принята аллахом и он воздаст вам по заслугам.

— Дай бог, аминь!

— До свиданья, всего вам хорошего, Джаббаркул-ата, — сказал Хатам, направляясь к мечети.

— И я туда, — Джаббаркул-ата поспешил сесть на осла. — Помолюсь в мечети за вас, сынок. Помолюсь всемогущему создателю, чтоб досталось вам то счастье, которого не довелось вкусить мне…

Понукая осла, Джаббаркул-ата поехал к мечети вслед за Хатамом.

В МЕЧЕТИ

Как ни тяжело было Хатаму тащить свою ношу, на душе у него сначала было еще тяжелее. Так тяжко было у него на душе, что хоть зажигай свет. Но теперь неожиданно просветлело. Даже дышать стало легче, бедняга повеселел. «Все-таки растаял скряга, — думал он, таща на себе этого самого скрягу, — если бы он не растаял, что было бы с несчастным Джаббаркулом? Оказывается, я кое-что могу и умею. Размягчил даже твердокаменное сердце Додхудая».

Он шел теперь быстро, чуть ли не вприпрыжку, забывая о боли в ноге. Он радовался, как ребенок. Ведь дверь хлебного амбара Додхудая открылась для Джаббаркула. Получит он семена. Так вот, интересно: чья же это милость, Додхудая или аллаха?

В то время как Хатам размышлял об этом, послышалась песня.

Друга просить — аллах не приведи,

Врага умолять — аллах не приведи,

Подлецу задолжать — аллах не приведи.

Додхудай, услышав слова песни, вдруг встрепенулся, забеспокоился, заерзал на плечах у юноши, начал оглядываться вокруг. Наконец он не выдержал и спросил:

— Хатамбек, откуда доносится этот голос поющего, чтоб ему сгинуть.

— Голос слышен, а поющего не видно.

— Нет, ты посмотри, хорошенько посмотри, он где-то поблизости. — Казалось, Додхудая обуял страх от этого голоса и этой песенки. Между тем Хатам и сам запел только что услышанные слова и даже зашагал, покачиваясь в такт песне:

Врага умолять — аллах не приведи,

Подлецу задолжать — аллах не приведи.

— Что это еще за шутовство! — рассерженно закричал Додхудай. Меня тошнит от этой песенки. Или ты тоже лишился ума, как Камаль-лашкар? Замолчи же!

— А что случилось, хозяин?

— Он еще спрашивает, что случилось?! О, аллах, отверни от меня лицо этого негодника! Видеть его у меня нет мочи, от одного голоса его меня бросило и в жар и в холод.

— Но ведь многим людям нравятся его песни, — возразил Хатам. Я сам видел, что как только он появляется на улице, так его начинают упрашивать: «Камаль-вай, спой нам, не откажи, мы дадим тебе денежку». В ответ на это Камаль, приплясывая, говорит или напевает: «Песня за денежку не продается, песенка божья даром поется». Вот как он говорит. Многие считают его святым человеком.

— Не называй его святым, а то и сам увязнешь в грехе. Будь он проклят, этот бездельник! Вишь что поет: песня за деньги не продается. За деньги все продается, этот закон касается и таких безумных, как этот Камаль.

Песенка юродивого опять послышалась за бугром.

Додхудай закричал как в истерике:

— Чтоб из могилы слышался его голос! Ну-ка давай быстрее, я хочу оказаться в мечети до того, как появится этот поганец! Давай же скорее, скорее!

— Хорошо, хорошо, поторопимся. А ну-ка, животинушка, пошел, пошел! — Хатам ударил себя два раза по заду и устремился в сторону мечети, обгоняя и пешеходов и едущих на ослах. Но, обливаясь потом и запыхавшись, он приостановился.

— Ладно, отдохни! — примирительно разрешил ему Додхудай. — Голоса этого бездельника больше не слышно.

— А что плохого он вам сделал, что вы не можете его ни слышать, ни видеть!

— Не спрашивай! Да проклянет и накажет его аллах! А ты отдохни. Теперь мы уж скоро доберемся до мечети. Вместе помолимся там, услышим наставления муллы, как совершать добрые поступки, благодеяния. О, аллах, сохрани мою веру, приготовь мне райское местечко в загробной жизни!.. А что это такое стучит? Тук — тук… тук — тук…

— Что может стучать? Наверное, сердце мое от натуги стучит… А совершить намаз совместно с вами мне едва ли удастся.

— Почему же?

— Я не знаю молитв, которые читаются во время намаза.

Хатам понял, что «так-тук», «так-тук» — это стук трепещущего сердца и, усмехнувшись, покачал головой. Додхудай обеспокоился пуще прежнего.

— Молиться, совершать намаз к лицу вам, — сказал, вытирая пот с лица, Хатам.

— Почему намаз, который к лицу мне, не к лицу тебе?

— Потому, что я не знаю молитв, которые читаются на намазе.

— Дело в рвении, а не в знании молитв. Расскажу один случай, а ты послушай. Можешь даже немного передохнуть. Однажды некий кочевник проезжал на лошади по городской улице и увидел муэдзина, провозглашающего азан на башне мечети. Сразу же он сошел с лошади, привязал поводья к ветке дерева и присоединился к молящимся. Кочевник этот в жизни не совершал намаза и не знал стихов корана, которые читаются на намазе. Взглянув на молельщиков и прислушавшись, он понял, что каждый шепчет что-то свое и тоже начал шептать: «Лошадь я вверил дереву, себя вверяю праведному аллаху, молельщики шепчут, и я шепчу», потом он стал повторять вслед за людьми поклоны, приседания и вставания. Намаз был совершен и принят аллахом, бог отвел место кочевнику в раю. Ты теперь помял, что такое рвение?

Додхудай ждал ответа, но поскольку Хатам продолжал молчать, Додхудай снова спросил:

— Ты понял, я у тебя спрашиваю?!

— Да, я слышу, что вы спрашиваете… Вы сказали, что бог отвел кочевнику место в раю?

— А ты сомневаешься в этом?

— В этом-то я не сомневаюсь… Откуда вы-то узнали, что бог отвел место тому кочевнику в раю? Вот что хотел бы я знать.

— Тебе обязательно это знать? Если тебе что бы то ни было сказал человек старше тебя, так уж ты верь ему. Молодые не должны прекословить старшим. Понятно?

— Понять-то я понимаю… Кочевник совершил намаз — это уж ладно, этому можно поверить, а вот кто видел, что бог отвел ему место в раю? И какой грех, если мне хочется знать и понять это? Так учил меня мой Ходжа-бобо. Может быть, вы сами видели, как бог отвел место кочевнику в раю?

Додхудай захохотал:

— Да кто же видел бога своими глазами? Каждый мусульманин познает бога только разумом. Мы не видим бога, но бог видит нас и наблюдает за нами..

— Бог никогда, что ли, не спит?

— Прекрати! Не будь богоотступником! Что очевидно аллаху, то неведомо рабам божьим. Все во власти бога — земля и время… И еще одно скажу тебе: с богом никто не виделся. Только через Хазрата Джабраила наш пророк разговаривает с богом. Я говорю это потому, что и такие знания когда-нибудь пригодятся тебе… Понял?

— Немного, — ответил тогда Хатам.

— Вот и молодчина. Что больше всего дал бог людям, так это дней. Немного-понемногу, день за днем будешь узнавать все больше и больше и вдруг станешь мударрисом, а?

— Да, не удивительно, раз уж вы учите меня. И так я уже многому у вас научился.

— То-то же, ты, проказник, неспроста допытываешься и докапываешься до всего! Ну, отдохнул? Потихоньку трогайся, а я тебе расскажу все, что знаю о светопреставлении.

— Вас самого, оказывается, можно назвать святым. Ведь я только что подумал: «А что, если я спрошу о светопреставлении», а вы сами и заговорили о нем. Расскажите, какое оно, светопреставление, такое ли оно, как о нем думают правоверные?

— Еще спрашиваешь — такое ли оно? Да разве оно может быть не таким? Никогда не сомневайся, не то станешь богоотступником, а уж это самое тяжкое преступление. А теперь слушай. Светопреставление это день Страшного суда. В этот день солнце с утра приблизится к земле на длину копья. Наступит страшная жара, горы расплавятся, реки будут кипеть. Мертвые встанут из могил и, воздев руки, будут вопить: «О, Мухаммед!», «О, аллах!» А наш пророк Расул-иль-аллах, то есть посланник бога, будет стенать и рыдать: «О, мои мусульмане, горе! Горе!» Он будет протягивать руку таким, как мы с тобой праведным мусульманам, жарящимся на невыносимой жаре и всех поведет к главному весовщику аллаха. Эти весы и есть то самое место, где плохие мусульмане отделяются от хороших, где лучшие оказываются вместе с лучшими, а худшие с худшими. Главный весовщик взвешивает на весах все совершенные нами в этом бренном мире поступки и грехи наши и благодеяния. У кого окажется больше грехов, тех отправляют в ад, а у кого окажется больше благодеяний, тех отправляют в рай.

— А где хранятся все наши поступки, и благодеяния, и грехи?

— Эта книга называется аммол. Два ангела беспрерывно записывают в эту книгу все человеческие поступки. А хранится книга у главного весовщика.

— И наши с вами поступки тоже записываются в аммол?

— А то как же!

— Если так, давайте совершать как можно больше благодеяний. А что такое благодеяние? Каким бывает оно?

— Да вот то, что ты делаешь сейчас, самое-самое благодеяние. Ворота рая будут открыты для тебя, сын мой. А в раю… В раю все приготовлено, что только не пожелаешь. Вместо воды будешь всегда пить шербет. Тебя будут всегда окружать красавицы гурии с тонкими талиями. Они настолько нежны и изящны, что когда пьют воду, вода просвечивает у них в горле, когда съедят хоть немного моркови, заметно в боках. Они — красавицы. Щеки у них — алые цветы, губы — полураскрытые бутоны. Смело отказывайся от всех наслаждений на этом свете, истинные наслаждения только там, понял?

— Понял. Значит, надо скорее отправляться на тот свет, зачем зря шататься на этом? Вам уж наверняка открыты ворота рая, а вот у меня, оказывается, дела плохи, — сказал Хатам.

— Не надеется лишь шайтан. Почему же ты говоришь, что твои дела плохи? Даст бог, мы с тобой вдвоем войдем в рай.

— Нет, — сказал со вздохом Хатам, — ведь я же не построил мечети, как это сделал ваш отец…

— Строить мечети дано не всем. Великое благодеяние и то, что делаешь сейчас ты. Ты на своих плечах носишь меня в мечеть на намаз и обратно домой. Это большое благодеяние. Если ты хочешь, чтобы было тебе хорошо в потустороннем мире, то отрекись от наслаждений в этом мире, сынок.

— Я и так уж отрекся, дядя. От чего еще мне отрекаться? Если бы у меня была возможность построить мечеть подобно вам и вашему отцу! Нет, трудно быть похожим на вас. У меня же нет, как у вас, земли, воды, богатства, чабанов, слуг, чайрикеров. Оказывается, ежедневно в пятикратном намазе мусульмане благословляют вашего отца и вас, и на джума-намазе домулла-имам произносит имя вашего отца при чтении хутбы. Трудно быть похожим на вас. Ваши родители знали, оказывается, какое вам дать имя. Вы, оказывается, и есть додхудай, данный богом.

— Верно говоришь, вот посмотри, — сказал Додхудай, показывая правую руку. — Пять пальцев не равны, подобно этому сам всемогущий аллах создал кого богачом, а кого нищим. Вот возьми меня или твоего приятеля Джаббаркула-аиста. Я направил тебя на путь истинный и обучил намазу. Это благодеяние. Этим благодеянием тебе обеспечена хорошая жизнь на том свете. Вот и прибыли живы-здоровы в мечеть. Пусть сопутствуют тебе духи имама Хасана, имама Хусана, брат мой!

Поднимаясь по лестнице как обычно, Хатам увидел Ходжу-цирюльника и Карима-каменотеса и поздоровался с ними.

Во дворе мечети было полно народу. Увидевшие Додхудая люди расступились на две стороны, говоря: «Дорогу, дайте дорогу!», а Хатам с возгласом: «Берегись! Посторонись!» — пробирался между выстраивавшимися в два ряда молельщиками. Додхудай поклоном головы здоровался с людьми, держался гордо, словно все эти люди специально вышли его встречать.

Поднявшись по ступенькам на высокую террасу, Хатам зашел в правое крыло мечети, подошел к поставленному возле минбара для чтения хутбы приспособлению — низкому широкому табурету, присел на корточки и с помощью людей усадил Додхудая на табурет.

Некоторые из молельщиков подходили к Додхудаю, здоровались с ним, снова возвращались и становились в ряд. Хатам перевел дыхание, вытер пот с лица, поправил одежду на себе, намотал одолженную Додхудаем чалму палевого цвета на голову и сел рядом с ним на корточки.

В ожидании домуллы-имама молельщики молча сидели стройными рядами, некоторые из них перебирали четки.

Обычно люди высоких сословий совершали намаз внутри мечети, а большинство молельщиков: ремесленники, бедняки — на террасе мечети на широком дворе. Находившиеся внутри мечети молились богу на ковровых или тканых из шерсти толстых, мягких подстилках, а те, кто был снаружи, поклонялись аллаху на постланных на землю собственных халатах или поясных платках. В особенности людно бывало в мечети имама Хасана, имама Хусана по пятницам, когда здесь собиралось не меньше пятисот правоверных.

В полдень солнце поднимается к зениту, а по ступенькам мечети медленно поднимается Имам Урганджи, поддерживаемый под руки двумя прихожанами.

Правая нога имама немного короче левой, поэтому он ходит, припадая всем туловищем на одну сторону. Когда люди хотят сказать друг другу что-нибудь об имаме, всегда добавят и прозвище — хромой. Он среднего роста, с продолговатым лицом и плоской переносицей, отчего ноздри его приплюснутого носа смотрят не вниз, а выворочены кверху. Говорит он гнусавя. Губы его, хотя толсты и мясисты, но как-то так устроены, что не могут скрывать крупных некрасивых зубов. Имаму приходится как бы натягивать свои губы на широкие резцы, чтобы их не было видно. По этой же причине он старается не улыбаться.

Рыжая борода давно уж с проседью.

В дни джума-намаза имам одевается по-особому. Поверх летнего легкого халата — ватный бекасамовый чапан. Чалма на голове могла бы сравниться по величине разве что с гнездом аиста, она белоснежная и придает мулле величие, несмотря на его хромоту. И вот, ведомый под руки двумя прихожанами, он важно поднимается по ступенькам мечети.

Сидящие на подстилках с молитвенно сложенными руками прихожане все разом встают в знак уважения к имаму. Он и сам в ответ на почтительность молящихся идет как бы в полупоклоне. Снимает кавуши, говорит «бисмилла» и проходит в мечеть. Там он среди множества людей видит Додхудая, приближается к нему, почтительно благословляет и желает: «Да пошлет вам аллах исцеление», — затем приступает к совершению полуденного намаза. По окончании обряда муэдзин, внимательно наблюдающий за имамом, произносит слова: «Аллах-и-акбар! Аллах-и-акбар!». Услышав возглас муэдзина, люди, подражая имаму, возносят свои молитвы. Если наклоняется имам, то наклоняются и все молящиеся, если он шепчет стихи из корана, то шепчут и люди. Так завершаются две части намаза. С возгласом «аминь!» все приподнимают ладони для благословения и, обращаясь к аллаху («Да будут приняты наши молитвы»), проводят ладонями по лицу.

В это время откуда ни возьмись появился Камаль-лашкар. Он поднялся на террасу мечети и, ни с кем не здороваясь, ни на кого не глядя, пошел прямо к минбару. И прихожане и домулла-имам, не зная, как быть, безмолвно наблюдали за диваной. Про намаз все забыли, послышались перешептывания и смешок. Камаль шел, размахивая палкой, глаза его были неспокойны, так и казалось, что он сейчас кого-нибудь ударит своей палкой.

Страшен, непригляден был вид этого человека, прозванного и юродивым и сумасшедшим и святым. У каждого сердце ушло бы в пятки при встрече с этим человеком в каком-нибудь диком безлюдном месте. Высоченного роста, худющий, костлявый, со спутанной бородой, волосатой грудью, в лохмотьях, босой, то бормочущий непонятные слова, то напевающий что-то хриплым голосом этот человек и правда производил жуткое впечатление.

Хатам видел Камаля впервые и, пораженный, не мог оторвать от него взгляда. Между тем юродивый подошел к минбару, во весь голос заорал:

— Люди! Ассалом алейкум!

В разных углах мечети послышались неуверенные ответы: «Ваалейкум ассалом».

— Люди! Я только сейчас спустился от аллаха, прямо от его престола. Лжецы и обманщики, оказывается, главные враги бога. А знаете ли вы, что среди вас есть лжецы и обманщики? Они суть безбожники. Они зарятся на чужое добро, они хотят сделать его своим. О, это жестокие и бессовестные люди… Вот то существо, у которого неподвижны и руки и ноги… у него нет веры, нет благочестия. Я говорил о нем с аллахом и с главным ангелом Джабраилом. Но справедливый аллах очень правильно мне ответил. «Камаль, — сказал он, — ну как же еще я могу наказать этого человека? Я лишил его всех наслаждений жизни, что же еще мне с ним сделать?»

После этих слов некоторые захихикали, некоторые покачали головами. Иные говорили:

— Блаженный, баловень аллаха, он и правда вроде святого.

Другие шептали про себя:

— Юродивый, блаженный, что с него возьмешь? Хочешь — не хочешь слушай, что он говорит. Рот ему не заткнешь.

Хатам с удивлением слушал высказывания юродивого. Только теперь он понял, почему так испугался давеча Додхудай, услышав голос этого полоумного бродяги.

Между тем Камаль как разгорячился, так же сам и остыл. Он отошел в сторонку, сел возле колонны и затих.

— Образумил его господь, — зашептали в мечети, — утихомирился, бедняга, успокоился его дух.

Намаз завершился без дальнейших происшествий, но когда имам стал подниматься по ступенькам на минбар, его хромая нога подвернулась, и он покатился вниз. Сразу же трое-четверо прихожан поспешили ему на помощь. Среди них оказался и Камаль-юродивый.

— Где мой кузмунчак[56]?! — кричал он, копаясь в своем кармане. — Сглазили нашего имама, надо скорее надеть ему на шею кузмунчак.

Кое-кто рассмеялся на эту выходку блаженного. Другие одернули:

— Почему смеетесь в мечети? Разве здесь показывают обезьян?

— Ну уж и посмеяться нельзя. Ну, посмеялся человек, ругаться, что ли, нам из-за этого?

— Имам лежит на полу, а вы смеетесь.

— Не смейтесь в доме аллаха!

Несколько молельщиков подняли муллу на ноги и, поддерживая со всех сторон, повели на минбар. Муэдзин закричал:

— Правоверные, сядьте все на свои места.

Все расселись, затихли и обратились к имаму, который успел уже подняться на свое возвышение. Воцарилась полная тишина. Имам, касаясь золоченой шарообразной рукоятью своей трости левого плеча, нараспев обратился к слушающим:

— Уважаемые прихожане, правоверные! Знайте, не забывайте, напоминаю вам. Нынешнее наше богослужение — не просто богослужение, оно совершается один раз в неделю, по пятницам. Это — джума-намаз. Пятничное богослужение совершено нами, правоверные, чтобы смыть все грехи, накопившиеся за неделю. Все мы не безгрешны и волей или неволей грешим между двумя пятницами. Иногда мы грешим по неведению, иногда думаем о благодеянии, а на самом деле совершаем грех. Наш пророк, посланник аллаха, дал нам джума-намаз, чтобы смыть все грехи вольные и невольные, накопившиеся от пятницы до пятницы.

Верно то, что золото не ржавеет, но железо и сталь ржавеют. Сердце аллаха не ржавеет подобно золоту, но сердца простых людей покрываются ржавчиной подобно железу. Благодать — очищающая сердце от ржавчины, чудо, стирающее пыль с души — это чтение корана, это прославление бога, это совершение джума-намаза, то есть сегодняшнего пятничного богослужения. «Чтобы лучезарно сияли ваши души, никогда не оставляйте обыкновения совершать намаз и джума-намаз!» — так говорил наш пророк, пророк конца света Мухаммед Мустафа зиллилоху алайхиссалом. Это самый последний пророк, после него не будет больше пророков!

На этом месте речи имама все молящиеся встали, повторили его слова и снова уселись каждый на свое место.

— О, аллах, услышь молитву нашу, прими богослужение наше тебе, всевышнему создателю, аминь!

— Аминь! — хором подхватила мечеть.

— Возносимые молитвы наши посвящаем душам наших покойных отцов и матерей, о, аллах, спаси их от мук преисподних, посели их в раю! Аминь!

— Аминь! Аминь! — повторили все.

— Да покровительствуют нам наша опора, наш защитник ислама, эмир священной Бухары, аминь!

Все сказали «аминь», но кто смотрел, тот увидел, что юродивый Камаль как-то странно дернулся на этом месте богослужения, глаза его опять беспокойно забегали, и весь он пришел в странное возбуждение. Имам между тем продолжал провозглашать благословения.

— Да пошлет аллах исцеление от недуга щедрому и доброму прихожанину нашему, правоверному и благочестивому Додхудаю, аминь!

Камаль-юродивый вскочил как ужаленный.

— Не говорите «аминь», не благословляйте этого лжеца и обманщика, не берите грех на свою душу!

Ближайший к Камалю человек дергал его за край одежды, пытаясь усадить на место, но тщетно. Юродивый был хоть и костляв, но силен.

— Держите этого идиота, ловите его! — закричал Додхудай.

Между тем вид Камаля сделался так страшен, что никто не смел подойти к нему. Внезапно, никем не задерживаемый, он опять устремился к минбару и вырвал трость из рук имама. Имам от испуга свалился с минбара и закричал:

— Помогите, нога моя, о, нога моя, помогите!

Человек десять бросились к нему, бережно подняли и вынесли из мечети. Юродивый между тем, не обращая внимания на общее смятенье и подражая распевающему голосу имама, понес несуразицу:

— Алхамдилилло! Барышник и паразит. Лжец в доме бога!

— Ловите же! Гоните проклятого идиота! — продолжал кричать Додхудай.

Несколько человек двинулись было к минбару, но Камаль поднял посох имама и замахнулся им.

— Попробуйте подойти! Мой ребенок, моя дочка томится в доме Додхудая словно в темнице. Да, Турсунташ — моя дочь! — Неожиданно Камаль разрыдался.

— Хатам! Что ж ты смотришь?! Эй, мусульмане, ловите и вяжите этого сумасшедшего! — повелел Додхудай.

Хатам растерялся, не зная, что делать. Трое прихожан снова приблизились к минбару. По голове одного из них треснул посох.

— Не боюсь я вашего эмира! Все вы живете в страхе перед мужеложником и бабником. Бабы! Бабы! — кричал Камаль.

— Ловите!

— Вяжите!

— Он задел повелителя правоверных, этот нечестивец! — послышались голоса.

— Ну-ка, ну-ка, попробуй подойти кто-нибудь из вас! — сказал, приготовившись к защите, Камаль.

— А ну его, быть может, бог с ним справится, — сказал, отступая назад, один из молельщиков. Глядя на него, отступили и другие.

— Я в дружбе с богом, мы с ним заодно. Он каждый вечер приходит ко мне домой. Заходим на кладбище имама Хасана, имама Хусана, и беседуем там с ним по душам. Да, бог неплохой человек, точно такой же, как и я. Он крепенький, из прочной глины. Оба мы сотворены из райской глины. Пожаловался было я домулле-имаму на Додхудая, и он защитил Додхудая: «По миру пойти тебе, видать, на роду было написано. Не пеняй на Додхудая, считай, что это от бога». На уме у муллы — отвлечь меня и посеять раздор между богом и мной… Вчера я побывал у бога. «Это ты пустил меня по миру, а юную мою дочь передал Додхудаю?» — спросил я. Мой приятель обиделся. Пожурил меня: «И ты, как вижу, стал легковерным, словно некоторые мои рабы божьи». И еще сказал мне бог: «Размножились люди, которые сами совершают преступления, а вину сваливают на меня. Недалек судный день. Тогда я рассчитаюсь с ними». А еще он сказал: «А для чего я дал тебе руки, ноги, язык, разум, почему не используешь их? Не хочу видеть неспособных и беспомощных! Разве же на всех вас хватит меня одного! Каждый должен уметь защитить себя, везти свой воз. Вот и с Додхудаем рассчитывайся ты сам». Сейчас я исполню повеление бога. Бисмилла! Аллах-и-акбар! — крикнул Камаль и бросился на Додхудая. Хатам успел загородить его собой. Посох попал по Хатаму…

— Алакуз[57]! — крикнул Камаль.

Ждавшие своего хозяина за дверью четыре собаки ворвались в мечеть, пробежали сквозь строй людей и, окружив Камаля, залаяли на окружающих. Молельщики перепугались и бросились вон.

— Ну, все. Пошли теперь! — успокоил собак Камаль. Собаки перестали лаять и побежали за ним…

БЕЗУМНЫЙ ПРАВДОИСКАТЕЛЬ

Камалю не удалось сделать то, что он хотел, Видя бесполезность дальнейших действий, он ушел.

— Ловите же, поймайте этого полоумного и закидайте его камнями! — кричал Додхудай.

— Что же вы стоите и смотрите?! — вторил ему нарядно одетый, седобородый и дородный местный богач. Но никто не прислушался к их голосам.

— Что он кричит? Если ему надо, пусть сам и ловит сумасшедшего, пусть сам и закидывает камнями.

— Ему видите ли хочется, чтобы ловили другие, а он стоял бы и смотрел в свое удовольствие.

— С сумасшедшим связаться — с сумасшедшим сравняться. Правильно в народе говорят: с дураком свяжись — сам дураком будешь.

— А он, Камаль, все-таки молодец, сам себе хозяин, свободный и вольный: что хочет, то и говорит. Пусть говорит, а мы послушаем.

…Когда Камаль размахнулся что есть силы посохом и хотел ударить Додхудая, Хатам успел загородить калеку, и удар пришелся ему по голове. Посох рассек голову. Все, кто увидел, что по лицу Хатама течет кровь, поспешили к нему на помощь. Камаль тем временем, как ни в чем ни бывало, своей покачивающейся походкой вышел из мечети и был таков. Вскоре издалека, со стороны полей, послышалась его песня.

Друга просить — аллах не приведи,

Врага умолять — аллах не приведи,

Подлецу задолжать — аллах не приведи.

Между тем к Хатаму подбежал Ходжа-цирюльник.

— Хатамджан! Что с тобой случилось, сынок? Ты никак весь в крови.

— Ему досталось посохом от того полоумного. Но рана несерьезная, заживет.

— Зажить-то заживет, но все же, подожди, я сбегаю за снадобьем. — Пробившись сквозь толпу, цирюльник побежал в свое жилище.

Додхудай все еще не мог успокоиться и бормотал:

— Это что же такое? Все только смотрят и бездействуют. Разве это правоверные, разве это мусульмане? Средь белого дня, в мечети, где полно народу, в то время, когда совершается джума-намаз, в благословенном доме аллаха какой-то негодяй оскорбляет повелителя правоверных, священнейшего эмира, тень самого аллаха на нашей грешной земле, обливает его грязью, а всемилостивейшего, всемогущественнейшего аллаха называет своим другом, а себя называет сотрапезником аллаха, и все люди слышали эти святотатственные, кощунственные слова и никто пальцем не пошевелил, чтобы оборвать этого негодяя, поймать его и наказать. Что за позор? Что за беззаконие? Где же наша мусульманская вера?

— С сумасшедшим связаться — с сумасшедшим сравняться, — проговорил кто-то в толпе.

— Сумасшедший? Кто говорит, что он сумасшедший?! — угрожающе крикнул Додхудай. — Не сумасшедший он, а враг повелителя правоверных!

— Конечно, он сумасшедший, — вмешался Карим-каменотес. Разве здравомыслящий человек скажет, что он сейчас только сидел на небе с богом и разговаривал?

— Да, юродивый он, блаженный. Что с него возьмешь? — послышались голоса.

— Ну и ну! — только и нашелся сказать Додхудай.

В это время цирюльник с глиняной чашкой в руках снова пробрался через толпу, он взял из чашки жженую вату и начал прикладывать ее к ране Хатама.

— Если человеку все время говорить, что он свинья, то он и правда захрюкает. Если сумасшедшему внушать, что он сумасшедший, то от этого он лучше не станет, — говорил Ходжа, перевязывая рану.

— Камаль не такой уж сумасшедший как кажется, — вставил свое слово Карим-уста.

— Может быть, и по-другому, но все равно он безумец. Удивляюсь, сынок, как это ты позволил разбить себе голову?!

— Не мог же я обидеть того, кто уже обижен богом.

— Молодец, хоть и молод. Мудрое слово сказал, сынок. Недаром, оказывается, родители нарекли тебя Хатамом. Ну, ладно, что случилось, то случилось, — обратился уста-Карим к молельщикам, — намаз совершен, зрелище закончилось, теперь можно расходиться по домам.

— Ну, пошли.

Расходясь, люди переговаривались:

— А верно ли, что Камаль-юродивый ушел и так останется ненаказанным?

— Камаль — свободная птица.

— Хорошо, что не поймали его, а то, верно, забросали бы камнями.

— Кто бы его забросал, не ты ли?

— Если бы кто-нибудь начал, от имени шариата, разве правоверные остались бы в бездействии. Толпа есть толпа.

— О какой толпе ты говоришь? Я тоже был в той же толпе, но я в жизни не бросил бы камня в блаженного Камаля.

— А почему он разбушевался? Может быть, ему не понравилось что-нибудь в словах муллы?

— Не в словах дело. Просто он зол на Додхудая.

— Мало ли кто может злиться на Додхудая… Этот парень, который его таскает, откуда он? На здешнего не похож.

— Да мало ли их скитается разных бродяг в поисках пропитания. И он вот — один из них.

— Смолоду — несчастный человек.

— Но, оказывается — силач, легко ли носить эту жирную тушу.

— Нет, а я восхищаюсь Камалем-юродивым, называют его полоумным, но ведь говорит-то он так, будто в здравом уме.

— Так оно и бывает. То, что нормальный человек побоится высказать, сумасшедший скажет. Что с него взять?

— А правда ли, что с ума сходят от большого ума. И если очень умный человек, то обязательно в конце концов свихнется?

— Не поэтому ли мало теперь умных людей?

Собеседники дружно рассмеялись. Вскоре, пожелав друг другу всяческого добра, они разошлись по домам.

…Додхудай после всей этой истории долго не мог прийти в себя. Он спросил у Хатама:

— Не поймали этого негодяя? Наглец должен быть пойман и наказан.

— О каком наказании вы говорите?

— Во-первых, У тебя разбита голова. Ты должен выступить первым истцом. Во-вторых, он оскорбил эмира. Разве можно об этом молчать?

— Что стоит оскорбление безумного человека?

— С эмиром шутки плохи.

Хатам испугался и задумался: «Значит, так, — думал он, — я получил посохом по голове и на меня же еще одна напасть. Ведь если бы я не загородил Додхудая, то удар пришелся бы по нему. Почему же вместо того, чтобы самому обвинить Камаля, он теперь опять подставляет меня?

— Как твоя голова? — с притворной заботливостью спросил Додхудай.

— Моя голова, как видите, на месте.

— А ты не дал еще мне ответа насчет Камаля.

— Какого ответа?

— Чтобы предать Камаля в руки палачей нашего эмира.

— Помню, помню. Ну-ка, садитесь мне на закорки, оставим это, чтобы было о чем дорогой поговорить.

Они отправились в путь. Им пришлось идти мимо Ходжи-цирюльника и Карима-каменотеса, разговаривавших в тени тутовника. Ходжа сидел, низко опустив голову и нахмурившись, как видно, он был не в духе. Юноша с калекой на закорках прошли мимо, а Ходжа между тем говорил усто Кариму:

— Что вы заладили: «ваш приятель» да «ваш приятель!» Каким приятелем может быть мне Додхудай?

— Не сердитесь, Ходжа. Просто мне жалко этого юношу. Недаром говорят, что бедняка собака кусает, даже если он на верблюде. Правдивая поговорка. Иначе, удар, предназначенный Додхудаю, не достался бы бедному Хатаму.

— Не говорите мне этого, усто Карим. Я же не виноват, что Хатам с легкостью мотылька бросился загораживать Додхудая.

— Беглая собака всегда вынуждена поджимать хвост. Додхудай одурачил несчастного юношу, поймал в ловушку. Вы ведь…

— Что я? Почему вы опять на меня?..

— Нет, я просто хотел сказать, что вы ведь человек ученый, знаете жизнь, умеете отличать добро от зла… Чем только кончатся все эти невзгоды?..

Ходжа усмехнулся. Его густые брови то приподнимались, то опускались. Он глядел в одну точку, выпятив свой толстые губы. Потом оживился и сказал:

— Знаете, чем все это кончится?.. Дело в том, что и все люди, жившие прежде нас, задавали себе тот же вопрос, ломали над этим голову. Но так ни до чего не додумавшись, уходили на тот свет. Мир этот древен, дорогой усто Карим, ох, и древен! Немало было мудрых людей, немало написали они мудрых книг, хотели установить новый порядок на этом свете. Но справедливые и мудрые слова, написанные ими в этих книгах, не нравились эмирам и ханам. Мудрецам за их справедливые мысли отрезали языки, выкалывали глаза, отрубала головы. А иных сжигали на кострах вместе с их мудрыми книгами. Много храбрецов было повешено или зарезано. Да и сейчас разве мало хороших людей сидит в зинданах[58]?

— Да, дорогой Ходжа, так оно и есть. Я хоть и неграмотный человек, но все понимаю. А как быть и что делать? Сказать — язык не поворачивается, не сказать — совесть мучает. Я много раз видел, как перерезают горло беднякам или отрубают головы.

— А интересовались ли вы, в чем была вина этих казненных?

— Что пользы в моем любопытстве? Ведь все равно я не мог бы вызволить обреченного из рук палача.

— Конечно, не мог бы. Никому еще не удавалось спасти осужденного, будь он виноват, будь не виноват. Но все же надо бы поинтересоваться, в чем вина узника.

— Нельзя сказать, что мне совсем не хотелось узнать, в чем виноваты предаваемые смерти, не один я, все интересуются, идут потом разговоры. Большинство зарезанных — это сказавшие что-нибудь про эмира или взбунтовавшиеся против него.

— Браво, усто! В свое удовольствие живут не только властители и насильники, но также льстецы, подхалимы, угодливые, подобострастные люди. Ведь все люди на земле происходят от одних прародителей. От ячменя ячмень, от пшеницы пшеница произрастает. Точно так же и человек от древнейших отца и матери. По-существу, люди друг другу все — братья и сестры. Поскольку это так, то нельзя ли нам всем жить дружно и ладно?

— Это вы у меня спрашиваете, у невежды и неуча? Спросите лучше, что можно изготовить из газганского мрамора? Я вам тотчас отвечу.

— Да, усто Карим, и вы, умеющий вдохнуть жизнь в газганский камень, происходите от тех же прародителей.

— Выходит, что эмир и этот вот Додхудай — мои родные братья?

— Выходит, что так.

— Нет, я не хочу марать свой род. Кто такие эмир с Додхудаем, и кто такой я? Они волки в человеческом облике, а я мирный каменотес.

— А что же вам не нравится, например, в Додхудае?

— Не знаю, что вам нравится в Додхудае.

Ходжа долго хранил молчание. Он глядел куда-то перед собой в одну точку и лишь изредка взглядывал на каменотеса.

— Простите меня, мой друг, усто Карим, оказывается, и вы любознательный человек, любите докапываться до истины.

— Куда уж мне докапываться до истины. Я простой каменотес. Обрабатываю мрамор, делаю чашку, делаю чернильницу, высекаю надписи на могильных камнях.

— Из того же мрамора делаете колонны для мечетей.

— Разве это плохо?

— Что вы! Разве я говорю… Вы — зодчий, вы мастер — золотые руки.

— Да уж во всяком случае, не склочник, не доносчик, не любитель копаться в чужой душе.

— Простите, усто Карим, я не хотел сказать вам ничего плохого. Я сказал, что вы любознательны в самом хорошем смысле, в том смысле, что вы мудрый человек, понимающий человек. Тысячу раз простите меня.

— Откуда взяться мудрости?! Профессия каменотеса досталась мне от отца. С тех пор как я себя помню — тешу камень, отламываю его от газганской горы, полирую, выделываю различные предметы. В этом труде проходит вся моя жизнь. Но, конечно, зачем мне скрывать от вас, вы разбередили мою душу. Очень часто, когда люди разговаривают о нашей жизни, появляются у меня мучительные вопросы, на которые я не нахожу ответа. Многое мне не нравится, но я ничего не могу придумать. А с кем мне поговорить по душам? Не с кем. С имамом Урганджи, э-ге-ге. Не успеешь и рта раскрыть, как он схватит тебя за горло. Так-то вот, мой ишан Ходжа. Сомнения, как муравьи, кишат в моей голове. Уж я думаю, что это арвох хочет меня сбить с пути истинного, тогда я произношу молитву. Да, да, не смейтесь, мой Ходжа.

— Ну и что, молитва сразу же освобождает вас от искушения нечистого?

— Я так и знал, что вы будете смеяться над бедным каменотесом.

— Простите, простите, усто Карим, я над собой смеюсь, а не над вами, Возникающие у вас сомнения — это неизменный спутник каждого, кто стремится отличить верное от неверного, правду от кривды. О если бы мы, мусульмане, привыкшие в любом случае ссылаться на шайтана или рахмана, могли бы вместо этого действовать по уму-разуму! К сожалению, многие причины препятствуют нашей свободе. Простите, хотя я и так уж разболтался, но еще одно хочу вам сказать, можно?

— Если хотите сказать что-нибудь полезное, то слушаю вас всей душой, мой ишан Ходжа.

— Вот видите — если полезное! Я скажу, а полезное это или нет — решайте сами.

…То, что я скажу, может быть, касается нашей веры, а может быть, это сказка. Я буду говорить, но смысл сказанного должны улавливать вы, усто Карим. Видите ли, оказывается, между аллахом и нашим пророком, посланником бога на земле, есть посредник, связной Джабраил-алайхиссалом. Понимаете ли вы это?

— Уж лучше вы объясните мне.

— Посредник — это слуга бота. Каждое волеизлияние аллаха, каждое его слово он передает пророку, а каждое слово нашего пророка несет аллаху. Но дело в том, дорогой усто, что этого Джабраила, который носил бы слова бога пророку, никто, оказывается, не видел: ни шах, ни дервиш, ни один человек.

— Значит, этот слуга аллаха невидим для человеческого глаза.

— Кто это вам сказал?

— Кто мог сказать? Наш домулла Урганджи, например, и в коране, оказывается, это записано.

Возражая Ходже-цирюльнику, Карим то краснел, то бледнел, ибо сильно были затронуты его богобоязненные и благочестивые чувства.

— Много чего записано в коране. В том числе и рассказ о посреднике Джабраиле, носящем вести от бога и слова от пророка, но можно ли верить рассказу, не имеющему в жизни основы, я спрашиваю у вас, усто!

Долго молчал усто Карим, не зная, что ответить… Так и не дождавшись ответа, Ходжа снова заговорил:

— Нет ни одного человека, кто бы видел глазами эту связь, происходящую между пророком и богом при помощи Джабраила, Ведь и в наши дни есть люди, которые выдают ложь за правду, а правду за ложь!.. Но у меня другое обыкновение, усто Карим, я верю не услышанному, а увиденному собственными глазами, и постижимому человеческим умом. Не знаю, как вы, но я именно такой. Если я схватил правду за подол, то никто не может вырвать ее у меня. Разговоры о непостижимом я слушаю с сомнением и подозрением. А вы, как только у вас в душе появляется сомнение, сразу все сваливаете на сатану, произносите молитву и думаете, что изгоняете сатану. Тем самым вы сыплете песок в глаза правде и ослепляете сами себя. Нет, усто, размышлять, чтобы добраться до корня правды, — это не грех. Напротив, это — благодеяние.

— А они называют это грехом, — сказал, пожав плечами, Карим-каменотес. — Они говорят: «Не сомневайся! Не то станешь богоотступником! Бойся адских мук!» и рассказывают нам об ужасах того света.

— Видел ли хоть один человек тот свет, который наполняет ужасом ваше сердце? Есть ли такой человек, кто побывал на том свете? Так усто Карим, будете ли вы теперь верить рассказу о Джабраиле — вестнике бога и пророка? — сказал, улыбаясь, Ходжа-цирюльник.

Карим-каменотес медлил с ответом. Видимо, этот разговор был для него так непривычен, что он просто перепугался. В это время откуда ни возьмись подул сильный ветер, который еще больше напугал бедного каменотеса.

— Дорогой мой ишан Ходжа, что это за ветер, откуда он взялся? У меня и без него на душе было неспокойно. И в голове у меня гудит, словно и там беснуется этот сумасшедший ветер.

— Откуда взяться бесам в вашей голове, усто Карим? Вы человек, но чище ангела. Вы обтесываете газганский мрамор и тем радуете людей. День за днем вы как бы воздвигаете себе долговечный памятник.

— О каком памятнике вы говорите? Нет, нет, я еще не сделал надгробного камня на свою собственную могилу.

— Каждое ваше изделие — это ваш памятник. А мраморные колонны, которые вы делаете для мечети? Это же вечный памятник мастеру! Вы, усто Карим, до сих пор, как видно, не поняли, кто вы такой на самом деле. Но это мне и нравится в вас больше всего, поэтому я и подружился с вами. Без стеснения я открываю вам тайники своего сердца и от чистой души кланяюсь вам.

— Что вы, что вы, мой ишан Ходжа! Что вы такое говорите? Кто — я и кто вы!

— Кто такой я? Человек, не нашедший своей дороги. Я кумган для умывания человеческих рук. Вы же, вы драгоценное изделие умелого гончара, притом из чистой, замечательной глины.

— Я из глины?!

— Да, да! Из такой глины, из которой можно изготовить не простой глиняный кувшин, но и фарфоровое изделие, чайник, пиалу, даже сказочный фарфоровый дворец, только не находится для этого умелого мастера… Но подождите, может быть, он еще найдется.

— Спасибо, ишан Ходжа. Как говорится — сердце сердцу весть подает. С первого раза, как только увидел вас, вы мне пришлись по нраву. Но, боже, боже, как испортилась вдруг погода. Откуда только взялся этот ветер?

— Вот что я скажу вам, усто Карим. Этот ветер был скован по рукам и ногам и находился в темнице у бога, в его зиндане. Аллах разгневался на выходки Камаля-юродивого в мечети, а также на наше с вами богохульство, на наши сомнения в святости корана. И приказал он Джабраилу расковать ветер и открыть крышку зиндана. И вот теперь из-за одного Камаля, да из-за нас двоих могут пострадать тысячи людей. А если дождь хлынет вслед за ветром. Как бы не начался всемирный потоп.

— Что вы, что вы, мой ишан Ходжа! Не пугайте меня так, да и Джабраила оставьте в покое. Не верю я… Разве впервые я вижу на земле ветер? А дождь? Да пусть он льет! Ведь сейчас весна, самое время лить дождям; деревья, трава, все растения так и глядят в небо, ожидая божьей влаги.

Загрохотал гром. Несколько молний одна за другой ярко осветили небо. Одна за другой быстро погнались по небу черные тучи, нахмурило. Ветер все усиливался, поднимая пыль и мусор. Деревья закачались и зашумели. Птицы то поднимались кверху, паря на крыльях против ветра, то резко ныряли вниз, к земле. Сверкало и грохотало.

— Спаси аллах, пойдем скорее отсюда, мой Ходжа, не будем стоять здесь мишенью для молнии.

Как бы подтверждая его слова, ударом ветра обломило большую ветвь тутовника прямо у них над головами. Они побежали к жилищу Ходжи и вскоре оказались и а террасе. В то же мгновенье обрушился страшный ливень. Взрывы молнии то и дело освещали землю, но затем все вокруг покрывалось мраком.

— Видать, наше богохульство пришлось не по душе аллаху, мой Ходжа? Или, может, это виноват Камаль-сумасшедший?

— Все называют его сумасшедшим, но в его словах много правды и смысла. Вы, как видно, не поняли сути того, что наговорил там Камаль. «Размножились люди, которые сами совершают преступления, а вину сваливают на меня. Недалек Судный день. Тогда я рассчитаюсь с ними». Эти слова заставляют каждого человека задуматься. Нет, Камаль сказал такое, чего не сказал бы иной мудрец. И где? В мечети, прямо обращаясь к собравшимся. Нет, усто Карим, сумасшедший такого не сказал бы.

— Но ваш приятель Додхудай считает его сумасшедшим.

— Что вы такое говорите?! Какой приятель?

— Не обижайтесь, мой ишан Ходжа. Если вы считаете меня своим другом, то не должны обижаться. Но пусть вата нога впредь не ступает на порог Додхудая. Не стоит Додхудай вашей ноги.

— Но поймите, он мой клиент, и он — калека. Я же цирюльник, это мое дело в жизни, моя профессия. Клиентов я обслуживаю и у себя дома и хожу к ним домой.

— Расскажите мне как другу, спросить ведь — не грех, кем вам приходится тот юноша, который живет у вас и таскает на закорках Додхудая-калеку?

— Никем он мне не приходится.

— Но все говорят, что это вы представили юношу Додхудаю и устроили его в том доме в должности осла.

— Правду говорят, чужой рот решетом не покроешь.

— Так же, как не накроешь луну подолом.

— Верно, это я послал юношу в дом Додхудая, но я сделал это из жалости, пожалел несчастного человека, калеку. Я поступил так по своему убеждению. Разве помочь несчастному — не благодеяние?

— Думая совершить благодеяние, вы совершили недоброе дело. Не обижайтесь, но другу можно высказать горькую правду. Не знаю, соответствуют ли мои слова шариату и тарикату, но только я не считаю Додхудая совестливым и благочестивым человеком.

— Но ведь и вы нанялись к нему на работу и делаете мраморную колонну для мечети?

— Это я делаю не для него, а для людей. Моя колонна останется после его и после моей смерти. Это будет мое наследство народу, но я ведь не посылал своего сына к богачу Додхудаю, чтобы он ездил на нем, как на осле.

— В этом кишлаке я беззащитный пришелец, усто Карим. Может, я и неправильно поступил…

— Напрасно мы погорячились, мой ишан Ходжа. Если я сказал что-нибудь обидное для вас, простите. Я дал волю своему языку, думая, что другу можно все говорить напрямик. Извините меня…

…В то время как Ходжа-цирюльник и Карим-каменотес, укрывшись от непогоды, вели беседу между собой, Хатама с Додхудаем на закорках непогода застала в пути у Чертова моста. Внезапно подул сильный ветер и в одно мгновение сделалось темно, как ночью. Ветер крутил и нес землю, песок, комочки глины, мелкие камешки, так что нельзя было открыть глаза. Тотчас Додхудай закричал: «Хатам, Хатам, у меня глаза забиты землей, я ничего не вижу».

— Если б и вправду было так, — пробурчал про себя Хатам.

— Ты что-то сказал? У меня в глазах песок, не могу смотреть.

Молнии, гром, сильный ветер и бешеный ливень — все смешалось вокруг, а со стороны гор стал напирать сель — потоки жидкой и вязкой грязи вперемежку с камнями.

— Лохавла валь кувата… — От посланной напасти сам же нас и спаси, о всемогущий! — стонал Додхудай. — Хатам, нельзя ли нам укрыться где-нибудь поблизости от этой беды?

— До кишлака далеко. Ближе всего кладбище. Не желаете ли туда?

— Не время смеяться, что же мы будем делать? Меня лихорадит…

— Может быть, мне бежать, как можно быстрее?

— Нет, нет, меня и так растрясло. Тяжело дышать… Не умереть бы мне тут…

— Что поделаешь? Живы будем — на одной земле будем, умрем — в одной земле будем. Что на роду нам написано, то и сбудется.

В небе загрохотало так, будто гора ударилась о гору. Казалось, сейчас рухнет сам небосвод. Ливень превратился в сплошной поток воды. Он заливал и глаза и рот. Жидкий сель хлынул с шумом, смывая и неся все, что встречалось ему на пути: мусор, хворост, мелкие камни. Хатам со своей ношей шлепал по жидкой грязи, равномерно покачиваясь, словно сундук на морских волнах.

— Гляди себе под ноги, ступай осторожнее, — стонал Додхудай, — не поскользнись, а-то упадем и покатимся…

— У всех, кто в одной лодке, одна судьба, говорят.

— Да брось ты свою лодку! Сторонись селя. Погибнем. Возьми влево к возвышенности. Как-нибудь поднимись на холм, — не то командовал, не то умолял Додхудай.

Хатам послушался, взял левее и стал взбираться на холм. Склон холма был покатый, но неровный, скользкий, с множеством каменных глыб на пути. К тому же ливень мешал смотреть…

— Хатам, как думаешь, где сейчас может быть полоумный Камаль?

— Откуда мне знать.

— Не пустился бы этот негодяй по нашему следу… А собаки-то его с высунутыми языками, настоящие тигры, позапрошлой ночью мне снилось, как на меня напали все его четыре собаки. До сих пор не могу прийти в себя от страха…

С трудом добрались до дому. Додхудаю и в эту ночь снились разные ужасы. То его терзали и рвали страшные собаки Камаля, то он тонул в жидком селе, захлебываясь водой и грязью. Он просыпался, стонал, обливаясь потом и задыхаясь, а как только засыпал, опять на него набрасывались кровожадные псы с высунутыми языками.

ДВЕ МЕРЫ ПШЕНИЦЫ

Внезапное нападенье сумасшедшего Камаля, устрашающий ливень, кошмарные сны, — все это доставляло мучительные страдания Додхудаю. От пережитого у него даже губы обметало болячками, словно после простуды.

Каждый раз Хатам торопился поскорее донести калеку до его дома в надежде хоть мельком, хоть издалека, хоть краем глаза увидеть Турсунташ. Сегодня же у него была и еще одна цель: очень ему хотелось помочь бедному Джаббаркулу и выпросить у хозяина те две мерки пшеницы на семена, которые тот пообещал. Они прибежали мокрые от дождя, а Хатам еще и потому, что обливался потом. Однако забыв про себя, он бросился переменять одежду Додхудаю и добился-таки и благодарности и благословения, но этого было мало парню: главное состояло в том, чтобы смягчить каменное сердце упрямого калеки, раздобрить его, а потом уж напомнить про обещанное. Переодевая калеку, он приговаривал:

— Ничего, дядя. Дождь это ведь божья милость. Ведь не случайно говорили древние мудрецы: «От дождя земля расцветает, от благословения — люди». Говорят еще: «Земля сыта будет и люди сыты будут». Наши тревоги и мученья уже позади, а для всех растений и зверей дождь целебен и благодатен. А если земле хорошо, то и живущим на ней — хорошо. Вот так. Теперь вы во всем сухом, чистом и белоснежном, как ангел. Ложитесь и отдыхайте на своих пуховых подушках, под многослойными одеялами.

— Молодец Хатам, спасибо тебе. Если уж не от меня, так пусть от аллаха воздастся тебе.

— Аллах жалует каждого раба своего, который неукоснительно исполняет заветы божьи. Но почему вы, дядя, говорите: «Если не от меня?» Вы ведь, слава аллаху, состоятельный человек, и кому как не вам воздавать ближним и творить добро тем людям, которые вам делают добро?

— Я знаю, ты умный, сообразительный юноша. Но что значит наше добро здесь по сравнению с той прекрасной жизнью, которая обеспечена правоверным на том свете. Конечно, только тем, кто свято чтит законы шариата и твердо следует по пути, указанному этими законами.

Хатам, услышав опять эту бесконечную песенку о потустороннем блаженстве, едва не вспылил, но вовремя вспомнил правило: «Сначала дело, а потом хоть и дружба — врозь». Он почувствовал, что сердце калеки уже размягчается и продолжал действовать в том же направлении.

— Моя единственная мечта, увидеть, как вы дойдете в мечеть собственными ногами.

— Да совершится твоя мечта, мой мальчик, к хорошему пожеланию, оказывается, присоединяются и ангелы, слуги аллаха, поэтому неудивительно, если твои пожелания дойдут до слуха всевышнего и будут приняты им для исполнения. Да будет так, аминь.

Хатаму очень хотелось выпросить семена для Джаббаркула, поэтому он сейчас не гнушался ничем, начиная от лести и кончая лицемерием, хотя никогда в жизни не был ни лицемером, ни плутом. Он уж, по поговорке, куй железо пока горячо, и думая, что железо достаточно раскалилось, то есть, что сердце Додхудая достаточно размякло, хотел сразу спросить про семена, но замолчал, выжидая, не заговорит ли сам калека.

Он ждал долго, и камень мог бы уж что-нибудь сказать за это время, но только не Додхудай. Тогда, чтобы ускорить события, юноша пошел на новую хитрость.

— Ну, теперь вам хорошо и спокойно, отдыхайте, а я, пожалуй, пойду.

Он встал с места, сложил руки на животе и склонил голову.

— Посиди еще немного. Скоро сготовится обед, поешь, а тогда уж и пойдешь.

Между тем Додхудай оглядел статную молодую фигуру юноши и острая зависть обожгла его так, что кровь ударила в голову и в глазах потемнело.

— Что с вами, дядя? — обеспокоенно спросил Хатам, почувствовав, что с хозяином что-то случилось.

Додхудай лежал безмолвно, с закрытыми глазами, но перед его мысленным взором не уходя стоял рослый, стройный, красивый юноша, сложивший руки на животе и склонивший голову. Усы только еще пробивались и очень шли к его смуглому лицу, плечи широкие, грудь открытая, вид цветущий, словно у молодой чинары. Юный йигит. В голове у калеки завертелись, закрутились, сшибаясь друг с дружкой и приводя в смятение самого Додхудая, мысли.

«Они вон какие! А я почему иной? Говорят, что здоровье — это огромное богатство. А у них и нет ничего, кроме здоровья. У них нет хлеба, чтобы наесться досыта, они доживают до конца жизни, так и не заимев второго халата. Так кто же богат — они или я? Джаббаркул-аист или я, Додхудай? Я или этот юноша, который стоит сейчас передо мной и который таскает меня в мечеть на своих плечах? У него силища — ударит по скале и раздробит ее в прах, у него великолепное здоровье. А если бы он и подобные ему были сыты и вообще ни в чем не нуждались? Разве они исполняли бы мои желанья и повеленья? Я повелеваю ими, потому что я богат, а они бедны. Но каким богатством мне гордиться, чем утешаться? Я одинок, бездетен, калека, лишенный всех услад жизни. Я несчастнейший человек… Конечно, я не виноват в этих несчастьях. Все это божественное провиденье, судьба. Отняв здоровье, она дала мне безмерное богатство. Несчастнейший калека, я могу, если захочу, осчастливить десятки нуждающихся людей, таких как Джаббаркул и Хатам. Но если их сделать счастливыми? Попробуй дай им хоть немного воли! Когда собака взбесится, она в первую очередь кусает хозяина…

— Вам лучше, дядя?

Додхудай опомнился, услышав голос Хатама.

— Ты все еще здесь?

— Дожидаюсь вашего позволенья уйти.

— До свиданья… Эй, хозяйка! Хатам собирается уходить. Вынеси ему две лепешки.

— Спасибо, спасибо, не надо мне лепешек.

— Как? Что ты говоришь? Отворачиваться от хлеба — неблагодарность и грех. Все живое только и занято заботой о своем ненасытном горле, о хлебе насущном.

Видя, что Додхудай никогда сам не заговорит об обещанных двух мерах пшеницы на семена, Хатам решился напомнить ему об этом.

— Вот, дурная у меня память. Ведь я надеялся сегодня унести обещанную вами пшеницу. Этот сумасшедший в мечети, этот ливень совсем сбили меня с толку, совсем я забыл о ней.

— Ты, может, и забыл, но я хорошо помню.

— Я знаю — вы человек, который умеет держать свое слово.

— Ладно, я от своих слов не отказываюсь. Но пшеница-то в амбаре. Не спеши. Завтра придет Сахиб-саркор, я скажу ему, и он свешает тебе пшеницы, а мешок-то у тебя есть?

— Мешок? — растерянно пробормотал Хатам.

— Нищий, оказывается, если и хлеб найдет, так торбы нет, куда положить… Ну, ладно, ладно, авось найдется тебе мешок.

Словечко «нищий» больно задело Хатама, но он решил сдержаться и вовремя прикусил язык. А что ему было делать? Додхудай же, как ни в чем не бывало, говорил уже о другом.

— Замечательная сегодня весна. Все на земле просыпается и оживает. Вон, видишь как разыгрались горлинки за окном, гоняются друг за дружкой…

— А если не придет Саркор-бобо, значит придется мне уходить без пшеницы? Пожалели бы бедняков…

— Ах, бедненькие, ах, мученики! А если бы не было меня, чтобы вы все делали? Вот ты заботишься о бедняках, а обо мне при этом думаешь ли хоть сколько-нибудь?

— О вас не один я, о вас все думают. Действительно, если бы не было вас, то откуда бы взялись неимущие бедняки? Если аллах создал вас для бедных, то значит и бедных он создал для вас. Бог заранее предназначил вас и их друг для друга, чтобы было кому помогать и чтобы было к кому обращаться за помощью. Так разве же можно о вас не думать?

— Да, да, все от бога. Истинным мусульманином становятся постепенно. Вот я прочитаю тебе четыре строчки из газели…

Если ты почитаешь раба своего,

То и все почитают его,

Если ты унижаешь раба своего,

То и все унижают его.

Что же хотел сказать поэт? Ведь слова, нанизанные в этой газели на строчки, это жемчужные слова, они взяты из божественной книги, из священного корана. Сомневающийся в этих истинах мусульманин — не мусульманин, а богоотступник. Почему-то бог не все пальцы создал равными. Если рабу божьему при создании его богом написано на роду быть почитаемым, то его и почитают везде. Понял теперь?

— Спасибо, дядя, я все понял, но все же не лучше ли, если вы отдадите пшеницу, не дожидаясь Саркора-бобо. А я бы ее сейчас и отнес.

— Как же я тебе ее отдам? Кто ее будет вешать и отсыпать?

— Амбар же рядом. Доверьте мне, я насыплю в мешок две меры пшеницы и принесу показать вам.

— Эй, бабушка, иди-ка сюда! — К своей неродной матери Халпашше Додхудай обращался на «ты», называя ее к тому же бабушкой.

— Здесь я, говори, что тебе надо, — отозвалась Халпашша из ичкари.

— Открой амбар, насыпь в мешок две меры пшеницы и отдай Хатаму. А потом амбар запри на замок. Поняла? — Из внутренних комнат послышалось «поняла», и вскоре во двор вышли Халпашша и девушка-служанка, прикрывавшая лицо платком. Точь-в-точь как молодая яркая луна, одним лишь краешком выглядывающая из-за черного плотного облака: Она бросила мгновенный взгляд на Хатама, но как только глаза их встретились, сразу же закрылась еще больше. Обе они — и старая и молодая — шли к амбару. У Хатама забилось сердце в груди. Он понял, что вот сейчас настал тот момент, когда он может оказаться совсем рядом с Турсунташ и даже сказать ей какое-нибудь слово. Он поглядел на Додхудая. Тот лежал с закрытыми глазами. Юноша встал, тихо вышел и в один миг оказался около амбара. В открытую дверь заглянул внутрь. Девушка, привстав на цыпочки, тянулась и не могла дотянуться до меры, подвешенной высоко на столбе.

— Бабушка, можно я ей помогу, — сам удивляясь своей смелости, сказал вдруг Хатам. Старуха была и слеповата и глуховата. Услышав посторонний мужской голос рядом с собой, она перепугалась.

— Это ты, что ли, Хатам. Напугал меня.

Но Хатам уже не слушал ее. Со словами: «И зачем так высоко вешать меру… Сейчас я достану ее», — он оказался около Турсунташ. Девушка так растерялась, что забыла или не успела закрыть лицо. Хатам, отдавая ей меру, говорил: «Старый приходит — быть угощению, молодой приходит — быть работе. А уж если тут двое молодых — ты да я, — какая же работа останется не выполненной. Не так ли?»

Девушка молчала, держа меру в руках и охваченная непонятным для нее самой волнением. Щеки ее покрылись румянцем, черные, изогнутые, словно крылья ласточки, брови трепетали, как бы и вправду готовые взлететь.

С чувством сладостной близости, называя девушку просто по имени, снова обратился к ней юноша Хатам:

— Почему молчишь, Турсунташ?

Полузакрывшись платком, но все же оставив открытыми глаза и как-то радостно сверкнув ими, она ответила:

— Работа… Пропади она пропадом, их работа…

— Так-то так. Но ведь если бы не работа, то мы и не встретились бы сейчас здесь в амбаре. Ну-ка давай подержи мешок. А вы, бабушка, сядьте в сторонке, отдохните. Где работают двое, молодых, пожилому человеку делать нечего. Отдыхайте.

Хатам ловко зачерпнул зерно ведром и пересыпал его в меру.

— Давай, держи мешок, Турсунташ, да подставляй его ближе, ближе. И что стоило бы тебе показаться лишний раз на глаза, когда я прихожу в дом…

Хатам, тревожился за свое рискованное поведение, поэтому торопился. Но все же успел спросить шепотом:

— Можно я что-то скажу?

— Можно. Скажи.

— Я все время жду мгновения, чтобы увидеть тебя.

— И я тоже, — вырвалось вдруг у девушки, покрасневшей, что называется, до корней волос.

Хатам не ждал таких прямых, искренних задушевных слов от Турсунташ и невольно растерялся. Поэтому он спросил, чтобы хоть о чем-нибудь спросить:

— Как тебе здесь живется? Не обижают ли тебя?

Держа мешок в опущенных руках, девушка ответила на вопрос вопросом:

— А вы были бы рады, если бы мне здесь было хорошо, в этой клетке, в этой темнице, в этом скорбном доме?

— Н… нет… никогда…

— Сил уже нет у меня, — послышалось вдруг бормотанье старухи. — Тяжела стала я, словно каменная, тянет меня к себе земля.

Хатам придвинулся еще ближе к Турсунташ и еще тише проговорил:

— Теперь мы познакомились с тобой. Посмотри же на меня не стесняясь и сама покажи мне свое лицо.

Девушка откинула покрывало с лица и близко и прямо посмотрела Хатаму в глаза. От волнения над ее верхней свежей и алой губкой выступили мелкие светлые росинки, а глаза увлажнились и заблестели.

— Я убью себя, — прошептала она едва слышно, но словно бы крикнула во весь голос.

— Что ты? Что ты? За что? Зачем? Я говорю, что нам надо жить, а ты… Я хочу тебе помочь… Хочешь?

Откуда-то издалека, словно с того света, послышался голос Додхудая:

— Где вы там? Вы что эту пшеницу вытягиваете из колодца?

— Сейчас, сейчас, — закряхтела бабушка Халпашша, с трудом поднимаясь на ноги.

— А где Хатам? Я кричу, а никто меня не слышит.

— Здесь я, — Хатам вошел в комнату к Додхудаю, держась за живот.

— Где ты был? — сердито спросил калека.

— Где… Живот у меня схватило, вот я и ходил.

— Я всех зову, кричу, а никто меня не слышит.

— Я слышал вас, дядя, но…

— Знаю, знаю, живот схватило, а теперь тебе хорошо?

— Теперь я на седьмом небе, дядя.

— Я знал, что ты так ответишь. Хочу сказать тебе, что ты молод и многого еще не понимаешь. Добром на добро может ответить каждый, это не штука. Добром на зло ответить может только человек, доблестный духом. Понял, что я сказал?

— Понял. Не каждый умеет ценить добро.

— Уступишь доблестному, сам станешь доблестным, уступишь подлому, превратишься в собаку. Будь доблестным, Хатамбек.

— Понимаю. Не напрасно говорят: сорок дней благодари то место, где кормился один день.

— Да, ты молодец, все понимаешь. Волей судьбы я делюсь с тобой своим хлебом. Если будешь это ценить, никогда не узнаешь нужды. Как, перестал болеть твой живот?.. Кстати, хочу загадать тебе загадку, разгадаешь ли?

— Как знать, — пожал плечами Хатам.

— Сколько сезонов в году?

— Четыре.

— Верно. И у каждого сезона есть свои прелести. Ну-ка опиши их мне. Начиная с весны.

— Прелести? — «Что хочет от меня эта лиса, — думал Хатам, — нет ли тут какой-нибудь ловушки?»

— Ну, так я слушаю.

— У весны много прелестей. С какой бы начать… Весной приходит тепло, тают снега. Вода впитывается в землю. Потом земля нагревается и от нее идет пар. Потом вырастают травы, степь и холмы — все покрывается зеленью. Потом пробуждаются сады, деревья. Расцветают цветы… Что же еще сказать? Вот это и есть прелести весны.

— Нет, ты перечислил еще не все.

— Что же осталось? Ах, ну да. Птицы летают парами, вьют гнезда, выводят птенцов…

— А еще?

— Еще? Крестьяне пашут землю и засевают ее.

— Еще!

— Есть и еще? Вроде я все сказал. Ах, да. Матери мочат урюк, варят сумалок — проросшую пшеницу с солодом — и раздают его детям. Потом начинается навруз — праздник весны; равнины и горы украшаются в это время цветущими тюльпанами. И старый и малый, все веселятся на этом празднике. Не об этом ли вы меня спрашиваете?

— Не об этом.

— Разве можно перечислить все прелести весны? Что же я пропустил? Я же говорил вам, что у меня плохая память.

— Хитришь. С памятью у тебя все в порядке.

— Умереть мне на этом месте, если я знаю еще что-нибудь.

— Почему ты упустил самое нужное?

— Самое нужное? Что бы это могло быть — самое нужное? — Вдруг Хатам ударил себя ладонью по лбу. — Ах, ведь и правда! Совсем не работает у меня голова. Только теперь я понял, о чем вы спрашиваете.

Весной прилетают аисты крылаты,

Весной наши женщины становятся брюхаты.

Девочки в детишек с куклами играют,

Мальчики проворно «чижика» гоняют.

Хатам так бойко и выразительно прочитал эту народную шутливую песенку, что Додхудай расхохотался. Он никак не мог остановиться, и смех его перешел, наконец, в икоту, калека начал задыхаться и посинел. Хатам испугался. Не зная, что делать и как помочь Додхудаю, он стал громко звать женщин: «Бабушка, Турсунташ, где вы?!» Обе тотчас прибежали к постели хозяина.

— Ай, ай, — запричитала старуха, — что с ним, что с ним такое?..

— Не знаю. Дядя рассмеялся, а потом и начал задыхаться.

— Зачем ты его смешил? Ведь у него такая болезнь: когда рассмеется, то остановиться уже не может. Начинается припадок. Эй, Турсунташ, что ты стоишь и смотришь? Неси воды!

Хатам и Турсунташ одновременно бросились за кувшином. Одновременно они протянули руки к кувшину и руки их на мгновенье соприкоснулись. Они замерли, глядя друг на друга. Но долго это продолжаться не могло. Хатам отдернул руки, сказав:

— Ладно. Неси воду ты. Не забудь мое слово…

Девочка передала кувшин старухе, и та начала брызгать водой на лицо. Додхудая. Больной вздрогнул, судорожно дернулся и, наконец, вздохнул.

— Не загораживайте его, не стойте перед ним, пусть ветерок коснется его лица, — распоряжалась Халпашша. — А ты что тут стоишь? — набросилась она на девушку. — Твое место в ичкари. Ступай туда!

Додхудай, окончательно придя в себя, озирался по сторонам. Халпашша, растирая ему лицо и грудь, приговаривала:

— Другим людям смех прибавляет здоровье, а тебе и смех не на пользу…

— Почему плачешь, мать? Разве со мной что-нибудь случилось?

— Ты же знаешь, что смех вреден тебе, зачем смеялся?

— Вот этот шайтан рассмешил меня… Перед этим он много хорошего наговорил мне о прелестях весны, но главного все же не сказал. Ведь от весны до весны каждая семья съедает все, что было накоплено за год и оказывается похожей на обмолоченный колос. Весной толстый становится тонким, а тонкий совсем обрывается. Вот в какое тяжкое время ты пришел просить у меня пшеницу. Понимаешь теперь?

— Не забуду вашей доброты.

— Да, желательно, чтобы ты этого не забыл. Тебе полезно учиться у меня. Ну, а теперь дело сделано. Осел, как говорится, уже прошел через болото. Ты, наверное, рад.

— Я рад. Но если речь зашла об осле… Дайте мне вашу животину. Отвезу на нем пшеницу, а к пятнице возвращу.

— Возьми, да смотри, не оставь его голодным.

Хатам взвалил мешок с пшеницей на осла, сам сел в седло и направился в ту сторону, где жил Джаббаркул-аист.

ЖУРАВЛИНЫЕ КРИКИ

Воздух чистый-чистый, светло-светло на земле. Степь, окруженная со всех сторон горами, благоухает на солнце. Привольно и душе Хатама, чувствует он некоторое облегчение и просветление, едучи на семенящем осле. Он рад был, что сумел помочь Джаббаркулу-аисту и облегчил его участь, но не покидала его мысль о Турсунташ и о сказанных ею словах: «Я убью себя».

«Почему она покушается на свою жизнь, — думает Хатам. — Или, может быть, это она так сказала? А если она воскликнула это искренне и с болью души, то почему открывает свою душу мне, незнакомому человеку? Как бы не случилось несчастья до моего возвращения в этот дом. Уж не вернуться ли мне сейчас?» — Хатам остановил было осла, но потом подумал: «Ну возвращусь я, и что изменится? Ведь для того, чтобы спасти Турсунташ, надо встретиться с ней, поговорить… Но кто мне это позволит? Нет, это не такое простое дело… Видно, она чувствует безысходность своего положения, если решается на такое. Да, она беспомощная девушка, но я-то ведь полон сил, я ведь йигит. Я должен спасти ее, во что бы то ни стало спасти!»

Хатам ехал, охваченный этими противоречивыми чувствами. Он вспоминал свой разговор с Турсунташ в амбаре, печальное лицо девушки, ее глаза с набежавшими слезами и вдруг в его памяти ожила Хумор… Вспомнилось, как тогда, в полночь, его разбудила Хумор, как за ворохом кукурузы плакала она горькими слезами и умоляла спасти ее. Тоска обуяла душу. Если бы он тогда, не теряя времени, сделал что-нибудь для спасения бедняжки сестренки, то, быть может, она… И вот теперь другая невинная девушка попала в положение Хумор и тоже взывает к Хатаму о помощи. У Хумор были отец и мать, был, хотя и не родной, брат. А у Турсунташ кто? Никого у нее нет! Одинока она! Одна-одинешенька!

«Верно ли говорят: друг одинокому — бог?! Если бы это было верно, то всемогущий аллах ведь не создал бы Турсунташ и Хатама такими несчастными. Турсунташ — нераскрывшийся цветок. Будь он проклят, Додхудай, похожий на майского жука! Хочет погубить цветок еще до его цветенья. Быть может, поэтому Турсунташ и покушается на свою жизнь? Турсунташ — в пасти дракона, который проглотит ее, когда захочет… Бояться надо и развратного Сахиба-саркора, как же спасти бедняжку девушку! Если бы я смог стать ее спасителем… Если бы я смог!»

Еще не стерлись на земле следы ручьев и потоков дождевой воды, но уже в помине не было черных туч, захвативших было все небо от края до края. По чистому синему небу гуляли белые облака. Трава, правда, была еще примята недавним ливнем и не успела еще распрямиться и встать. Но подножия больших и малых гор, просторные пастбища Нураты под просторным, необъятным небом зеленели после дождя яркой зеленью. Только недавно еще перепуганные грозой, то сбивающиеся в кучу, то шарахающиеся от резких ударов грома овцы и ягнята мирно паслись теперь среди зелени, пощипывая свежую травку. До слуха Хатама долетела песенка пастуха.

Овца идет и ягненочек с ней,

Ай, душа моя, радость.

Вслед за овцой другая идет,

Ай, душа моя, радость.

Какая девушка по соседству живет,

Ай, душа моя, радость.

Как увижу ее, душа замрет,

Ай, душа моя, радость.

Хатам даже остановил осла, чтобы послушать незатейливую песенку. Звонкие голоса овец и ягнят словно вторили песенке чабана. Остановившись, Хатам невольно залюбовался картиной пастбища. Вон табуны лошадей и оттуда доносится возбужденное ржанье. Молодые жеребятки носятся друг за дружкой. Коровы, волоча чуть ли не по земле свое набухшее вымя, не умещающееся между ногами, бродят, ведя за собой своих телят.

«Теперь время окота, — подумал Хатам, — появляются на свет маленькие ягнятки, их шелковые шубки их краса, но в то же время их беда. Им ведь не дадут и одного дня прожить, умерщвляют сразу после появленья на свет, чтобы получить шкурку-мерлушку. Не гулять им по привольному пастбищу, не щипать свежую травку. Не трудно понять, почему так истошно орут в это время овцы-матки. Носили ягняток в чреве своем, с муками произвели на свет и тут же потеряли их навсегда. Потерянно бегают они по пастбищу, озираются по сторонам, бросаются к чужим ягнятам, обнюхивают их, беспрерывно блеют, призывая своих деток, внезапно останавливаются с недоуменным видом, затем, будто горе и отчаяние уступили надежде, опять пускаются в бесплодные поиски. А вымя у них набухает от избытка молока, вот-вот лопнет и, конечно, болит. Им необходимо, чтобы сейчас же нашелся ягненок, который отсосал бы материнское молоко.

«А у меня и у Турсунташ получилось наоборот, — с горечью подумал Хатам. — Мы остались на свете без матерей. Если бы не были мы сиротами, то не пришлось бы переживать нам таких душевных мук…»

Но картина степного весеннего пастбища навеяла еще и другие мысли. С одной стороны, набожный Додхудай… На пастбищах тысячи овец и ягнят, коров телят, лошадей… Наконец — пастухи. И все это принадлежит одному Додхудаю. Зачем ему одному столько богатства? Одному человеку? А почему же беден Джаббаркул-аист? Разве не один аллах создавал их? И аллах ли тут виноват или же причастен к этому порядку и сам Додхудай или его пакостный отец?

Юноша не мог найти ответов на все эти вопросы, но он почувствовал тоску на сердце, как будто ему стало тесно в обширной степи.

Все чаще теперь, вспоминая о Хумор, покоящейся в могиле далеко от этих мест за высокими, достающими, кажется, до неба горами, на шахрисабской земле, Хатам думал и о Турсунташ. Эти два имени, два образа, две судьбы сливались в его сердце в одну скорбь.

— Хумор, Хумор! — вдруг громко закричал он. Этот отчаянный возглас докатился до Кара-тага и обратной волной вернулся к кричащему. «Мор-мор», — ответило эхо.

— Даже горы повторяют твое имя, — прошептал Хатам. — А ты, Турсунташ, неужели и с тобой будет то же, что и с Хумор? Говорят, что слепой может потерять свой посох только один раз в жизни. Нет, я тебя никому не отдам. Я спасу тебя от всех бед. Пусть называют меня все последним подлецом, если я не спасу тебя!

Хатам весь находился в огне этих мыслей и чувств, когда услышал прилетевшие с неба протяжные и серебряные крики: «курлы, курлы!» Он стал вглядываться в небо, но сначала ничего не увидел, кроме белизны облаков и синевы неба, но крики журавлей продолжались: «Курлы! Курлы!»

— Где вы, где вы, вестники счастья и радости? Если бы могли узнать о моей печали, если бы могли вы почувствовать ее! Где вы? Почему я не вижу вас?

Он оторвал взгляд от сияющей выси, чтобы дать отдохнуть глазам, а когда снова посмотрел вверх, то увидел, как медлительные, царственные птицы делают большой круг среди пестрого облачного неба. Он почувствовал такую радость на сердце, что невольно даже запел, а пока пел, слезы нахлынули на глаза и тут трудно было бы разделить: где кончается пенье, где начинается рыданье. Эта песня и печальная и горестно-жалобная, волнующая, согревающая сердце, была криком любви и мятежа, бурным излиянием души влюбленного юноши.

Пусть замрут ваши гибкие крылья на миг,

Журавли,

Чтоб услышали слово мое и мой крик,

Журавли,

Доброй вести от вашего крика я жду,

Журавли,

Пусть с любимой я светлое счастье найду,

Журавли!

Казалось, вся нуратинская степь, все обитатели ее, бегающие, шныряющие, ползающие и порхающие, замерли, слушая переливы этой печальной песни, а вместе с ней и волнующее курлыканье журавлей.

Томленье бессонных ночей, боль разлуки, безнадежная мечта о встрече и о наступлении счастья вырывались вместе с песней из самых глубин юношеской души.

Хатам вспомнил случай с журавлями, происшедший в такое же весеннее время в позапрошлом году, в пору празднования Навруза жителями горных кишлаков Кизилемчак, Гилай и Чунгарак Шахрисабского вилайета. На горных вершинах-тогда лежал еще снег, а в степи и у саев весна взяла уже все права. Ранним цветеньем цвели фруктовые деревья, а у позднецветущих все равно уж набухали бутоны. Тогда, как и сейчас, чист и свеж был воздух, мир, овеянный дыханьем весны, блаженствовал в теплых и ласковых лучах солнца. На празднике и стар и млад отстранялись хотя бы на день от всех забот и горестей и радостно, весело праздновали Навруз. Соседи, друзья, родственники объединялись семьями, резали овец и коз, варили мясо в казанах, накрывали дастарханы, все были в приподнятом, радостном настроении, все были добры и гостеприимны.

Ребятишки, лепившиеся как ласточки на склоне горы и наблюдавшие оттуда за праздником, закричали вдруг: «Журавли, журавли, журавли!» Все, забыв о празднике, обратили взгляды вверх, на небо, в котором как раз над местом празднования кружились большие, плавные птицы и не могли уже оторвать взгляд от журавлей, тогда тоже кто-то запел эту песню:

Пусть замрут ваши гибкие крылья на миг,

Журавли,

Чтоб услышали слово мое и мой крик,

Журавли…

Да, бесчисленные журавли, образовав круги, летали над землей, где люди праздновали Навруз, и кричали свое: «курлы, курлы, курлы». А на земле люди — женщины, молодые девушки, невесты — тоже в круговых хороводах кружились под звуки бубнов, дутаров и тамбуров…

Вспомнилась Хатаму та весна, тот Навруз, и мысли его улетели далеко-далеко. Он помнит, как матери радовались тогда и не могли нарадоваться веселью молодости, приволью весеннего праздника и все благословляли: «Слава аллаху, даровавшему нам весну. Умершие ушли, а живые вот увидели вестников Навруза — журавлей, услышали их пение. Молодость — весна человеческой жизни. Дай бог эмиру быть совестливым, бекам — благочестивыми. Живите долго, не знайте горя, деточки, сыночки». Брат и сестра, Хатам и Хумор, тоже веселились среди молодежи. Хумор временами, может быть, от стыдливости, отворачивала лицо в сторону и умолкала. Кто знает, о чем она думала тогда. А может быть, она предавалась сладостным тайным мечтаниям, глядя с доброй завистью на молодых невест, и спрашивала себя: «Хумор, а когда ты будешь невестой?.. Сколько еще остается Наврузов до того времени, когда ты станешь счастливой?»

Сидевшая в дружеском кругу за дастарханом белолицая женщина тихо встала, прошла между молодыми, похлопала по плечу сначала Хатама, затем Хумор и сказала:

— Милые мои, не нарадуюсь вашей молодости, вашей красоте. Видите кружащихся журавлей?.. Вон над вами. Знайте, помните то, что скажу вам: если журавли видят людное место и кружатся над ним, то это — к счастью. Видите? Они поздравляют нас с праздником Навруза. Вы, брат и сестра, бог даст будете счастливы.

— Почему только мы вдвоем, тетушка? — спросила Хумор, положа правую руку свою на грудь, приподнимавшую ее атласное сборчатое платье.

— Почему?.. Потому, что я заметила, журавли, летающие над горами, смотрели на вас. Это признак счастья.

— Ай да тетушка! — рассмеялась тогда Хумор. Настолько звонко, что все вокруг оторвали взгляды от журавлей на небе и разом посмотрели на Хумор.

Хумор была цветком того Навруза-саиля[59], а теперь ее нет.

У Хатама, смотрящего теперь на журавлей, летающих над нуратинской степью, закипело на сердце, его душевная рана открылась и заболела, он словно безумный закричал журавлям:

— Где счастливая весть, которую прокурлыкали вы нам в ту весну, где то счастье, которое вы принесли нам тогда на своих крыльях? Неужели вы не видите Турсунташ, томящуюся в домашней тюрьме, когда кружитесь над землей? Вот видите, я тот самый Хатам! Как птица без гнезда, скитаюсь я по нуратинской степи. Вы не страдаете подобно мне, вам в небесной выси чужды наши людские горести и печали, но люди, сыновья и дочери Земли, ждут вас, каждую весну жаждут услышать ваши крики. Вот вы прилетели, и люди радуются вашему прилету. Да расстелется нуратинская степь ковром под вами, да ляжет под ваши ноги изумрудная весенняя травка! Раз уж дано вам счастье вольно летать в синем небе, наслаждайтесь же этим счастьем. Радуюсь я за вас, но зависти нет в моем сердце. Конечно, и я хотел бы взлететь в звездные выси, но что поделаешь, это дань не мне, а вам. Руки мои коротки, куда уж мне до звезд, когда до одной-единственной моей звезды, до моей Турсунташ, не могу достать рукой. Кто может мне покровительствовать кроме вас, журавли? Уж не Карим ли каменотес, не Ходжа ли бобо, не Джаббаркул ли аист? Нет, они сами нуждаются все в моей поддержке. А когда нет задушевного друга, с кем можно поделиться тайнами сердца? Вот я делюсь с вами, разговариваю вслух здесь, в степи. Если бы кто-нибудь увидел меня сейчас со стороны, то верно посчитал бы за сумасшедшего. Но я этого не боюсь — увидел я вас, поделился с вами своим горем, и на сердце у меня полегчало. Ладно, не задерживайтесь здесь больше, летите куда вам надо, вы ведь в пути и, наверное, спешите. До свидания, дорогие журавли, добрые птицы, вестники весны и счастья!

И опять с неба послышалось: «курлы, курлы, курлы», словно журавли и впрямь услышали и поняли юношу. Потом, как будто посоветовавшись между собой, они замедлили взмахи крыльями и, вытянув шеи и глядя на землю, начали снижаться, собираясь спуститься на землю. Сердце у Хатама замерло. Если сядут, значит, и вправду будет мне счастье в жизни. Неужели…

Журавли опустились на открытое ровное место. Они подпрыгивали там на длинных ногах, взмахивая крыльями, немного приподнимались над землей и снова касались ногами земли, словно исполняли свой журавлиный танец.

«Так ли уж я несчастен, — думал Хатам, глядя на журавлей. — Есть ведь у меня задушевный человек, мой Ходжа-бобо, есть ведь у меня Турсунташ, которую надо спасти, есть несчастный Джаббаркул-аист, которому надо помочь, есть заботливый и спокойный Карим-каменотес. Есть у Джаббаркула-аиста его сын Султанмурад, который всегда радуется, когда видит меня… Вон сколько хороших людей!»

Хатам сел на осла и, понукая, тронул его с места.

— Ну-ка, давай, давай шевелись, скотинушка. Мы еще поживем. Спасибо вам, журавли!

Медленно пробираясь на осле по узкой витиеватой тропинке, Хатам видел отсвет красного солнца. Казалось, что за горой полыхает пламя огромного пожара, что все там горит и плавится, а потом словно через край казана переливается через черный край горы яркой огненной лавой, а отсветы этой лавы играют в небе, освещая белые облака и делая их тоже яркими, красными.

«Значит, завтра будет хороший, солнечный день, — подумал Хатам. — Такой закат — к хорошему дню».

Когда Хатам впервые добирался до жилища Джаббаркула-ата, и степь и горы, все было покрыто снегом, все было черным и серым. А на этот раз по-весеннему зеленела земля. Теплый, ласковый ветер гладил кожу лица и рук. Вот и сам Джаббаркул-ата стоит у дверей, своего жилища и смотрит из-под ладони на приближающегося Хатама.

— Ба, да это же Хатамбек! — вскричал наконец Джаббаркул.

— Он самый, ассалом алейкум!

— Ваалейкум ассалом! Тысячекратная слава аллаху, волей которого ты полюбил нас. — Старик раскрыл объятья и прижал Хатама к груди. — Добро пожаловать, свет моих очей! Зачем заставляешь так скучать по тебе? Со вчерашнего дня дергалось у меня правое веко, предсказывая какую-то радость… Султанмурад, Айбадак, где вы? Брат ваш пришел. Мой сын Хатамбек пришел, — кричал старик, не помня себя от радости. Он выглядел похудевшим пуще прежнего. Долговязое тело его еще более изогнулось, подобно луку, глаза глубоко впали, припухлости под нижними ресницами взбухли, сгустились многочисленные морщины на лице. У Хатама при виде бедняка снова радостное настроение сменилось печалью.

Стрелой вылетел со двора Султанмурад, он на миг растерялся, остановился, но Хатам сказал, раскрывая объятья:

— Султанмурад! Иди же, братик мой, поздороваемся!

Тринадцатилетний юноша бегом кинулся в объятья Хатама. Это был долговязый, с крайне впалыми щеками, лопоухий, но гибкий, улыбчивый парень.

То и дело вытирая краем халата слезы, Джаббаркул-ата взял осла за поводья и повел на двор. Его двор располагался прямо на склоне горы и окружен был забором, сложенным из дикого камня, человеку по пояс, а также имел хиленькую кривую дверь, сколоченную кое-как из четырех досок.

Уводя осла, Джаббаркул увидал свою дочку, выглядывавшую из дверей дома и позвал ее:

— Иди, доченька моя, не стесняйся, не бойся, это же брат твой, если и не родной, то лучше и ближе родного, кормившегося с тобой одной грудью. Иди же к нему, встреть его.

Но девушка стояла, не двигалась.

— Если он мой брат, то почему же вы с матерью говорили о нас совсем другое?

Разговор между отцом и матерью, который, оказывается, слышала Кутлугой, действительно происходил и действительно он касался и ее, Кутлугой, и Хатама, которого отец теперь почему-то называет ее братом.

— Не дело держать около родителей девушку, достигшую совершеннолетия, — заговорил однажды Джаббаркул.

— Но разве ты видел когда-нибудь, чтобы родители своих дочерей, достигших совершеннолетия, прогоняли из дома и выбрасывали на улицу? — ответила мать.

— Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я говорю. Дочь ведь — отрезанный ломоть…

— И чей же это ломоть? В чьих руках?

— Да вот хоть бы Хатамджан… Что надо — йигит…

— А он что же, просил у тебя руки нашей дочери? Что-то я не слышала от него ни одного слова. С чего же ты взял, что наша дочка — его ломоть?

— Юноша в таком положении, что не может сам заговорить о своей женитьбе. У него ведь ничего нет. Ни кола, ни двора…

Вот этот-то разговор и слышала Кутлуг. Вот почему она теперь не бросилась навстречу Хатаму, а стояла в растерянности, не зная что же ей делать…

КУТЛУГОЙ

Жил чабан по имени Мадали, ровесник Джаббаркула-аиста. Однажды зимой, когда разыгрался буран, пастух простудился, начал кашлять, чем дальше тем сильнее. Кое-как он лечился народными снадобьями, ходил к ишану, пытаясь исцелиться молитвами, но ничего Мадали не помогло. Горлом начала идти кровь и, поболев еще немного, Мадали скончался. После него осталась вдова Айбадак, с которой он прожил до этого пятнадцать лет, детей у них не было. Волею судеб Айбадак по прошествии года со дня смерти мужа стала женой сорокалетнего холостяка Джаббаркула. Не рожавшая пятнадцать лет Айбадак через девять месяцев после нового замужества родила девочку. Велика была радость родителей, и назвали они новорожденную Кутлугой, что значит — приносящая счастье.

«Что видел я в жизни хорошего? Только и нажил я на этом свете — моих детей. Смерть — права и безжалостна. Кончатся мои дни — бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим, слава богу, есть кому продолжать мой род. Кутлугой уже повзрослела. Уж, наверное, найдется на свете и для нее суженый, не жить же одной. Найдется, наверное, ровня и для нее. Как только найдется ровня — так отдавай дочь даром, говорили, оказывается, люди, жившие до нас, наши предки. Хорошо сказано. По мне бы можно прочитать молитву бракосочетания с одной только чашкой воды. Пусть жених возьмет невесту как есть, а потом обеспечит всем необходимым. И то знает всевышний, что рабы божьи — временные жители на этом свете. Сегодня есть человек, а завтра, глядишь, и нет его», — так думал Джаббаркул-аист.

Теперь Джаббаркулу Хатама словно сам бог послал. Кому же мог не понравиться такой йигит? Молодой, красивый, умница, доброго и тихого нрава, а силища — гору может своротить. «Султанмурад еще мальчик. Если бы Хатам, волей судеб, оказался бы суженым моей дочери, — думал Джаббаркул, — он стал бы крыльями моего хозяйства. Понапрасну и бесплодно проходят дни юноши в хибарке одинокого, безземельного Ходжи-цирюльника и в доме Додхудая. Этот прямо-таки, как осла, оседлал юношу и ездит на нем, зря пропадает такой добрый молодец. Трудную долю послал ему бог. И до каких пор будет он так бесплодно влачить свои дни? Я и по себе знаю: покуда наш брат одинокий мужчина не женится, порядочной жизни ему не узнать. Если бы не умер пастух Мадали, пошли ему аллах царствие небесное… я-то не желал ему смерти, но так уж вышло…

Если бы не умер пастух Мадали, то я, может быть, так и прожил бы на свете, не имея ни жены, ни детей. Разве есть в каком-нибудь доме в нуратинской степи девушка, которая ради Джаббаркула-бедняка расчесывала бы свои черные волосы, да проглядывала бы свои черные глаза, глядя на дорогу, не идет ли по ней Джаббаркул? Если и была такая девушка, то почему-то она не повстречалась мне до моих сорока лет. Я не забываю добра. Тысячекрат я прославляю аллаха за то, что мои мечты и надежды осуществились. Наконец, я женился, когда мне исполнилось сорок лет, и женой моей оказалась Айбадак. Как не благодарить аллаха за наше счастье, лишь бы не лишил он нас его. Не успели мы оглянуться, как у нас уже — четверо детей. Вот почему я считаю себя и богачом и баем. Додхудай ли богач и бай? Собаке не пожелаю его судьбы, лучше быть голодным, да с чистой совестью. Нет, я и моя семья — мы все счастливы. Черным хлебом, но сыты. Теперь осталось только одного желать — чтобы скорее появились внуки. Они будут говорить: «Дедушка, бабушка», а я их буду ласкать. Пусть они дергают меня за бороду, прижимаются щечками к моему лицу, гладят меня по щекам ладошками. Сладость жизни как раз в этом. Любое богатство, состоящее из денег и вещей, по сравнению с этим — ничто. Грош им цена.

Терпенье — красное золото. Довольство малым обходится дешево. Почему бы могла не понравиться Хатаму моя Кутлугой? Ведь человек сам по себе существо приятное, симпатичное. А тем более Кутлугой. Разве не таких девушек называют луноликими? Только бы встретились их глаза. Не наша вина, что мы бедны. Ведь и Хатам не богач. Говорят, должны подбираться ровня к ровне. А разве не ровня моей дочери Хатамджан?»

Кутлугой смотрела в приоткрытую дверь и не знала, как поступить. Сердце у нее усиленно колотилось. Отец велел выйти и приветствовать юношу. Но это ведь значит оказаться с ним лицом к лицу. В душе ей хотелось оказаться рядом с этим юношей, смотреть на него и разговаривать с ним, но все же она стеснялась. Девичья гордость говорила в ней. Как же так: незнакомый юноша, никогда не встречались они ни тайно, ни явно, ни разу не обмолвились ни одним словом. Отец простодушен, он думает, это так просто, но я ведь не мальчишка Султанмурад, я ведь — другое дело. Я ведь взрослая девушка. Разве он не подумает про меня: «Ну и не терпится ей, если сама первая выходит ко мне». Стыд, позор. А отец что-то задумал. Так просто он не позвал бы меня. Ведь говорят, что если есть невеста, то есть и капризы, а отец простак и не знает ничего этого. Проходя двором, Хатам увидел девушку за приоткрытой дверью, сказал ей: «Ассалом алейкум, сестричка Кутлугнисо», — и, не дожидаясь ответа, сразу поспешил к Джаббаркулу. От этой поспешности девушка сконфузилась в своем убежище. Она покраснела, как от досады, ее бросило в жар. Но тотчас она подумала: «Кто знает, может быть, он так торопится к моему отцу по важному делу».

Хатаму и в самом деле хотелось быстрее разгрузить осла.

«Как он заботится о моем отце, — думала между тем Кутлугой, — если бы мне досталась хотя бы часть его заботливости и любви… бывают же такие люди: делают добро другим и сами же наслаждаются этим. Оказывается, бог дал ему широкое и доброе сердце. Мой Хатамджан и добр и благодетелен, таким женихом, таким возлюбленным можно было бы гордиться. Этот юноша достоин любви…»

Даже думая про себя, Кутлугой краснела от своих мыслей, как если бы говорила вслух, а ее кто-нибудь подслушал. В смущении, стыдясь сама себя, она быстро прошла на террасу, села к ткацкому станку и стала торопливо работать.

Между тем, тетя Айбадак подошла к Хатаму и, здороваясь с ним, словно родная мать похлопала его по плечу.

— Ну как, прошла твоя голова? Видать, этот сумасшедший как следует огрел тебя палкой.

— Ничего, голова уже не болит. Как ваше здоровье, тетушка?

— Слава аллаху, пока не в земле, а на земле и то — слава аллаху.

Хатам впервые услышал это выражение: «Не в земле, а на земле» — и задумался над ним. Что хотела сказать этим тетушка Айбадак? Понятно, что живой человек ходит по земле, а покойника зарывают в землю, но не имеет ли выражение тетушки особого смысла. Мол, погляди на меня и решай сам: только с виду я живая или в действительности. Как видно, тетушка Айбадак зоркая, умная женщина и все понимает. Слово от слова отличается. Говорят в народе, что слову может быть тридцать две разных цены…

Айбадак жестом пригласила Хатама к угощению. Джаббаркул ввел дорогого гостя через узкую одностворчатую дверь в жилую комнату. Первое, что бросилось Хатаму в глаза — над абризом[60], около двери, два кувшина, большой и маленький, оба со сломанными носиками. Хатам потянулся было сам к кумгану[61], но старик проворно опередил его и, схватив кумган, стал наливать из него воду в маленький. Тут на пороге появился Султанмурад. Он попросил у отца кумган, желая лично услужить гостю. Джаббаркул, отдав кумган, уступил мальчику эту честь, сказав:

— Не надо расхолаживать стремления молодых услужить старшим.

Хатам умылся и вытерся поясным платком. После этого все перешли из нижней части жилья в почетную, верхнюю часть. Тут было пусто. Поверх соломы постлана латаная-перелатанная кошма, а также овчина. Сандал, обогревавший жилье зимой, еще не убран. Старик усадил юношу на почетное место возле сандала.

— Дай нам бог благоденствия и здоровья. — Провел по лицу в знак молитвы и обратился к гостю:

— Мы рады, что пришел к нам Хатамджан. Теперь не будет в нашем доме беды и горя.

Разостлали дастархан, положили на него две тонкие лепешки и немного урюка и джиды. Хозяин налил чай из чайника в пиалу, а потом обратно из пиалы в чайник, разломал лепешки, подал гостю в руки пиалу с чаем, заклепанную свинцом в нескольких местах и с обкрошенными краями.

— Бедное у нас угощение, да все свое, не стесняйся, сынок.

— Труд дехканина — драгоценный труд. И ничто не может сравниться с тем, что выращено своими руками, на своей земле.

— Объедки, летом выбрасываемые на помойку, зимой годятся в пищу. А то, что мы насушили летом, теперь наша основная еда. Если бы аллах не поселил нас, нуратинских рабов своих, в безводной, безжалостной пустыне, счастливее нас не было бы никого на земле. Земли без воды, все равно что тело без души. И земли без воды и тело без души мертвы, сынок. И посеявший и пасущий смотрят на небо, находясь в тяжелой зависимости от него. Земли тут вдоволь, было бы желание обработать ее и засеять. Но быть земледельцем в нуратинской степи, значит, каждый год рисковать, испытывать судьбу и счастье. Пашешь землю — надеешься, а что будет, не знаешь. В благословенный аллахом год соберешь урожай, а в тот год, когда аллах гневается, все труды пропадают напрасно. Погибают и затраченные тобой труды и затраченные на посев семена.

Хатам проговорил, чтобы взбодрить старика.

— Бог даст, весна в этом году будет благоприятной и лето выдастся хорошим, амбар ваш наполнится зерном и заживете вы, не зная забот.

— Даст бог, и мы на это надеемся. Когда за дело берется йигит, которому бог помогает совершать добрые поступки, всякий шаг его оборачивается благодеянием. Люди изумлены твоим поступком в мечети имама Хасана, имама Хусана. Если бы ты не загородил тогда своей грудью, а вернее своей головой Додхудая, он сейчас был бы уже покойником. По правде говоря, он и так уж живой мертвец. Ни божьего гнева, ни наказанья, наверное, не бывает хуже и страшнее, сынок. Говорят, он взял в служанки молоденькую сиротку. Говорят, что он при ее помощи и у нее на глазах отправляет даже свою нужду. Каково? А ты получил по голове из-за этого существа. Да пусть бы он сдох! Уж не знаю, чем он угодил аллаху, если спасся от смерти.

Сочувственные слова старика о Турсунташ разбередили сердечную рану Хатама… Он хотел было заговорить о девушке, но от какого-то стыдливого чувства замолчал.

Налив в пиалу чаю и передавая Хатаму, старик говорил:

— Вот так-то, сын мой. От Додхудая хорошего не жди. Жизнь твоя пропадет попусту. Будь проклята эта вечная нужда! Она и меня привязала к нему. Я хоть без веревки, а на привязи, сын мой… От этих разговоров нет пользы ни на грош. Угощайся. Джида полезна как лекарство. Говорят, она очень целебна, ешь же, угощайся.

— Спасибо, верные слова. Когда у детей корь, то поят их отваром джиды. Это, значит, она и вправду целебна.

— Кроме целебности она очень сытна. Не напрасно ее называют хлебной джидой.

Положив одну джиду в рот, Хатам стал ее сосать, отпил чаю из пиалы, задумался: «Хумор погибла во цвете лет. Джаббаркул — бедняк, Турсунташ несчастна. И везде — Додхудай! Мне надо скорее вернуть ему осла. Что там с Турсунташ? Поспешу же».

Хатам обратился к старику:

— Атаджан, успокоение души — семена наши готовы, теперь остается поскорее посеять их. Каковы ваши расчеты?

— Да какие могут быть расчеты, сын мой. Ведь у меня нет пары волов, чтобы я мог в мгновение ока вспахать землю. Поддерживает меня все та же животина, которую ты спас от смерти… Что поделать, с плачем и мольбами, царапая землю, думаю, справимся вместе с Султанмурадом…

— А что, если мы запряжем вместе с вашей животиной осла Додхудая и вспашем землю?

— О… Мед тебе на язык, что может быть лучше этого!

— Так и сделаем, атаджан! Время не терпит! Ночь светла, словно день, по пути я видел поля. Как раз впору пахать. Неужели за ночь не высеем полмешка пшеницы?

— Зачем такая спешка, сынок? Эту ночь погости у нас. Отдохни. И на рассвете, думаю, работа от нас не убежит.

— Пока колеблющийся колеблется, рискующий возводит дом, оказывается. Есть у вас плуг да борона?

— Есть, сынок, есть.

— Погрузим плуг и борону на двух ослов и сейчас же отправимся на пашню. Приходит старый человек — к угощению, приходит молодой человек — к работе. Скорее читайте молитву, благодарите аллаха.

Джаббаркул-ата невольно проговорил «Аминь!», а потом позвал: «Султанмурад, где ты? Собирайся быстрее, сынок. Кажется, плуг и борона наготове у тебя? Где они?»

Султанмурад никогда не заставлял отца что-нибудь повторять дважды. Он в один миг очутился под навесом, где лежали орудия пахоты. Айбадак удивилась, заметив суету на дворе, и спросила у мужа:

— Что случилось, что за беспокойство среди ночи?

— Это не мы, это мир такой беспокойный, — ответил Джаббаркул. — Оказывается, Хатам привез нам пшеницы на семена. Но ведь говорят же: не оставляй сегодняшних дел на завтра, да и время такое, что дорог каждый час. С весенним севом медлить нельзя.

Пока Султанмурад вытаскивал из-под навеса плуг и борону, Айбадак успела еще раз подумать про юношу: «Вот бы такого жениха нашей дочке. Да, этот юноша достоин мечты. Полюбился он моему старику, хоть бы полюбился и нашей дочери».

Кутлугой в это время все еще сидела за станком и ткала шалчу[62]. Но мысли ее тоже были заняты Хатамом. Она не знала, выйти ли ей во двор попрощаться с юношей. С одной стороны, ей очень хотелось выйти и, казалось ей, отец одобрил бы этот ее поступок, с другой стороны, — думала девушка, — это ведь совсем чужой нам йигит, а тем более мне. Ведь никогда мы не разговаривали друг с другом, не сближались, как же я к нему выйду? Но вдруг отец снова будет меня ругать, что не вышла, не попрощалась?

Кутлугой работала на станке проворнее, чем мать. Под ее ловкими руками равномерно подпрыгивал челнок и пряжа превращалась в полосатую синюю шалчу. Руки ее работали, но мысли были далеко от станка.

Странное чувство овладело ею. Так и хотелось ей увидеть Хатама. Вольно, свободно побыть с юношей этой лунной, и таинственно тихой ночью в просторах безлюдной степи, по душам…

Кутлугой днем и ночью, как бы состязаюсь с матерью, ткала шалчу. За месяц они обе успевали наткать шалчи три аршина длиной, полтора шириной. Они отдавали ее Джаббаркулу, он продавал материю и на вырученные деньги покупал шерсти. Немного денег от выручки он каждый раз оставлял на продукты. Взвалив и шерсть и продукты на осла, возвращался домой.

Дома шерсть раскладывали на овчине, трепали ее тонкими палками, размягчали, затем пряли, красили и тогда уж ткали. Раз в неделю они могли позволить себе горячую еду, в остальные дни перебивались кое-как на лепешках и чае. И все же радовались, что худо ли, бедно ли прожили еще один божий день.

Мигали в небе редкие-звезды, когда Джаббаркул, Хатам и Султанмурад, погрузив на ослов пшеницу, плуг и борону, отправились в поле. И вблизи и вдалеке слышался лай собак. Джаббаркул беззвучно шептал молитву: «Боже милостивый, пошли удачу всем людям на земле и мне, горемычному, тоже…»

НОЧНЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ

Домашняя дума в дорогу не годится, так же, как и домашний счет для базара. Надеялись быстро и распахать землю и посеять пшеницу, а растянулось на сутки. Только на другой день к полуночи закончили они свой сев. Хатам заторопился, и без этого он задержал, не возвратил вовремя чужого осла. Джаббаркул-ата отговаривал его от ночной дороги, но юноша и слышать не хотел, настоял на своем, извинился, поехал.

— Ну, коли так, — напутствовал его старик, — счастливого тебе пути, да будет аллах твоим спутником, сын мой.

— До свидания, акаджан, — подошел и Султанмурад, — когда же опять придете к нам?

— Теперь, когда поспеет пшеница, — засмеялся Хатам, — вместе будем убирать и молотить ее. Хорошо?

— Хорошо, акаджан, — несколько растерянно и опечаленно отозвался Султанмурад.

— Скажи не «хорошо», а «бог даст», — поправил отец мальчика. Скажи: «Дай бог, чтобы сбылись ваши слова».

— Дай бог, чтобы сбылись ваши слова, — повторил мальчик.

Окончательно попрощавшись, Хатам отправился в путь. Осел был измучен работой, поэтому юноша не стал садиться на него, побрел сзади. Из-за горизонта выплыла полная луна. Она как будто только и ждала минуты и вышла, чтобы освещать дорогу Хатаму. Но уж зато и светила! Выливала весь свой свет под ноги бедному юноше.

Вместо того, чтобы радоваться сделанному делу, Джаббаркул возвратился домой печальным и расстроенным. Старик ругал себя за то, что отпустил Хатама в ночную дорогу. Айбадак тотчас заметила, что муж ее в дурном настроении и спросила, не случилось чего.

Старик присел на краешек супы.

— Зачем я согласился и отпустил его. Ну он-то ладно, молод, а я-то что думал своей седой головой. А если отпустил, то почему не пошел сопровождать? Недотепа я…

Айбадак показалось, что старик говорит сам с собой и забеспокоилась:

— Что это с вами, муж мой? Только сумасшедшие разговаривают сами с собой.

Вместо ответа Джаббаркул-ата крикнул сыну:

— Султанмурад, оседлай-ка осла.

Сын послушно пошел к сараю.

— Что это вы придумали, ночью седлать осла? Куда это вы хотите поехать?

На этот раз старик ничего не ответил, но растянулся на супе и тяжело вздохнул.

Айбадак всполошилась еще больше:

— Вай, вай, горе! Кутлуг, иди же сюда! Что-то такое с отцом. — Она села на супу и положила голову мужа к себе на колени. Подбежала обеспокоенная Кутлугой.

— Отец, милый, что с вами случилось?

— Что случилось? — ответила за отца мать. — Он своротил работу, которая по силам только разве волшебнику. За десятерых они наработали с Хатамом.

— Да, он наработал за десятерых… — прошептал и старик.

— О ком это он говорит?

— У отца жар. Он, наверное, бредит.

— Нет у меня никакого жара и говорю я в своем уме. Султанмурад, ты оседлал осла, где ты?

— Вот видишь, он и вправду бредит, доченька. Скорее приготовь ему место в комнате, уложим его.

В это время и Султанмурад появился в комнате, он хотел сказать отцу, что осел уже оседлан. Однако отец, поняв это, прошептал:

— Не надо. Я, оказывается, устал, и силы изменили мне. Хатам ушел один, думал, догоню его… Не вышло. Кружится голова. Супа качается подо мной, что это?

Айбадак заголосила:

— Султанмурад, Кутлугой! Бегите за кем-нибудь, не лишиться бы нам отца, горе какое!

Вслед за матерью заплакала и Кутлугой.

— Отец, отец, открой же глаза!

Все бросились поднимать старика, кое-как унесли его в комнату и уложили на постель. Обессиленный старик вскоре уснул…

Между тем Хатам со своим ослом брел среди лунной ночи. Несмотря на яркий свет луны, небо было усеяно звездами. Время от времени синеву неба прочерчивала огненным следом падающая звезда. Прохладный степной воздух сам лился в грудь. И Хатам и его спутник осел, едва-едва передвигавшие ноги в начале пути, теперь оживились и зашагали быстрее. Вот уж они добрались до Уара-тага. Теперь придется им по узкому ущелью пройти через горы и тогда они снова окажутся на равнине. Тут юноша вспомнил о Джаббаркуле, который не хотел отпускать его в ночную дорогу. Ведь именно около этой горы замерзал тогда, завязнув в грязи вместе с ослом, сам Джаббаркул. Начали мерещиться разные ужасы. Вспомнилось, что в этих местах рыскают голодные волки. Хатам стал утешать и подбадривать себя тем, что волки особенно голодны и кровожадны зимой, а теперь ведь весна. В стороне от дороги померещился верблюд, поднявший голову к небу. Что здесь делать верблюду в ночное время? Подойдя ближе, Хатам увидел, что никакой это не верблюд, а каменный утес, принявший такую причудливую форму. Поэтому, когда в другой стороне он увидел льва, то уж не испугался так сильно. Действительно, и лев оказался тоже ничем иным, как скалой.

Хатам жалел уже, что ушел из бедного, но гостеприимного дома Джаббаркула. «Не послушался я атаджана, — думал он, — до крайности я упрям. Впредь, если сегодня доберусь благополучно, всегда буду слушаться старших. А как же быть с Додхудаем? Он ведь тоже старше меня. Уж с ним-то никто не сравнится в поучениях и назиданиях. Советует лучше отца родного, да только всегда за его советами скрывается его же собственная корысть. Коварен и лицемерен. Но все же сумел я его перехитрить и выманил пшеницу для Джаббаркула. Здорово я его провел… Но так ли уж я его провел? Ведь если бы не было ему от меня никакой корысти, если бы не таскал я его каждую пятницу в мечеть, едва ли смягчил бы он свое сердце».

Диковинные мысли и бурные чувства обуревали Хатама во время этого подлунного путешествия.

«Ведь я всем сердцем невзлюбил Додхудая, он мне противен и отвратителен. Я видеть его не хочу. Тогда почему же я продолжаю его таскать на себе? Турсунташ… Если бы не она, я больше не ступил бы на его порог. Ради этой бедняжки я терплю невообразимые муки и буду терпеть их. Ведь должен я видеть ее хотя бы время от времени и знать, в каком она положении находится. А как же это возможно, если не бывать у них в доме? Не дай бог, если она прислушается к нашептываниям сатаны и наложит на себя руки… Но ведь ничего не происходит без воли божьей, даже заноза, оказывается, не вонзается в ногу без воли аллаха. Тогда зачем же бог допускает, чтобы молодая прекрасная девушка терпела такие лишенья? За какие-такие ее грехи? И какие у нее могут быть грехи? За что ее карать и наказывать? Пощади ее, аллах, пожалей…»

Юноша стал смотреть на небо. Луна и бесчисленные звезды сияли там. Вот я не сплю, и они не спят, мерцают, а луна льет свет. Мы видим, мы должны видеть друг друга. О, если бы и я мог плавать в высоком небе подобно луне и оттуда смотреть на грешную землю!

Чего только не пожелает человеческая душа! Не будем же смеяться над юношей. Ведь говорят же, что хорошее желание это уже половина дела. Говорят так же, что не надо стыдиться светлой мечты…

А мечта о Турсунташ крепко засела в душе Хатама. Как сейчас он слышит ее слова: «Я убью себя» и вздрагивает от воспоминания, точь-в-точь, как вздрогнул тогда, когда все это происходило на самом деле. Чтобы отвлечься от печальных воспоминаний, стал думать о семье Джаббаркула. Вызвал в памяти образ тетушки Айбадак. Невысокая, худая, на лице темноватые следы от оспы. Лицо увядшее, в глазах печаль и усталость. К пряди седых волос подвешен ключ. Тут Хатаму вспомнилась мать Хумор — тетушка Рисолат.

Странные эти женщины. Будто нет другого места носить ключ, кроме как подвязав его к волосам. И он вспомнил, как однажды они с Хумор попались на воровстве.

Хумор была сластена. Когда мать уходила куда-нибудь из дому, девочка повсюду начинала искать ключ от сундука со сладостями. Если Хатам стоял при этом в стороне, Хумор говорила:

— Ах, так! Не хочешь искать вместе со мной, хочешь воспользоваться готовеньким. Так вот, не дам же тебе ни леденцов, ни халвы.

И она вновь принималась шарить под кошмой, под одеялами, перешаривая весь дом. Тетушка Рисолат замечала, что в сундучке время от времени убывает, поэтому каждый раз перепрятывала ключ в другое место.

В тот день не осталось места в доме, где не пошарила бы Хумор. Хатаму же казалось, что он точно знает, где спрятан ключ: в нише, в одной из чашек, стоящих там. Но ниша располагалась так высоко, что Хумор не могла дотянуться туда, разве что если бы Хатам подставил ей свои плечи. Хумор стала настаивать на этом, а Хатам ее отговаривал.

— Ничего с нами не случится, если один раз мы не поедим сладостей. Скоро мать вернется со свадьбы, принесет и сахару, и кишмиша, и парварды, и халвы. Зачем нам выглядеть воришками в глазах матери? Да еще упадешь чего доброго. Воровство до добра не доводит.

— Это я-то по-твоему воришка! — напустилась на Хатама избалованная отцом и матерью Хумор. — Вот какой, значит, у меня друг и брат. Прекрасно, можешь убираться на все четыре стороны.

Хатам испугался и промямлил:

— Как хочешь, можешь вытворять что тебе заблагорассудится. Съешь хоть все сладости. Знаешь, где ключ?

— Где? — лицо у Хумор прояснилось.

— Я, конечно, не пророк, но, по-моему, он вон там, в нише, в одной из трех чашек.

— Тогда подставляй-ка мне свои плечи.

Хатам присел на корточки, и Хумор легко, словно козочка, вскочила на него.

— Вот, нашла, — донесся сверху ее голосок. — Ты угадал, он был в чашке. Ну, а теперь — скорее на террасу, а то мать может возвратиться раньше времени. Если она появится, не забудь кашлянуть. Ну-ка, покашляй, а я послушаю. Так, хорошо, — Хумор одобрила кашель Хатама. — Только смотри в оба, не прозевай.

Но эти предосторожности были уже излишни. Дети не знали, что пока они искали ключ, мать уже возвратилась домой и, догадываясь о их затее, спряталась в комнате, где находился заветный сундучок.

Сундучок тетушки Рисолат открывался в три поворота ключа. При первом повороте в замке звенел колокольчик, при втором повороте колокольчик звякал два раза, при третьем повороте колокольчик звякал три раза, и крышка сундука поднималась.

Хумор каждый раз, когда приходилось залезать в сундучок, вздрагивала при повороте ключа. Ведь замок как бы оповещал всех: «В сундучок залезли воришки, ловите воришек!» Но что поделаешь, если Хумор так любила и халву и сладкие шарики, начиненные абрикосовыми ядрышками. Не забывала она прихватить и золотистого навата — сахара в кристаллах, который любил Хатам.

На этот раз не успел замок звякнуть дважды, как раздался грозный голос Рисолат:

— Так вот вы где!

Хатам так растерялся, что сразу же убежал, оставив Хумор на месте преступления. Она попалась с поличным. С тех пор матушка Рисолат стала привязывать ключ к своим волосам.

Вспоминая все это, Хатам и не заметил, как миновал страшную горную промоину. Он словно вышел из темноты к свету, почувствовал себя легко и свободно среди обширной, гладкой, освещенной луной степи. К тому же — светало. Дышалось глубоко, полной грудью. Вскоре показались холмы Дехибаландской возвышенности. На радостях Хатам заговорил, обращаясь к ослу:

— Ну вот, почти добрались. Давай, веселее перебирай ногами. Теперь ты видел осла Джаббаркула-ата. Он чем-то похож на своего хозяина. Крестьяне говорят, что если животина похожа чем-то на своего хозяина, то это к счастью, а если не похожа, то скоро сдохнет. Однако хорошо, что ты не похож на своего Додхудая. Не приведи господи! Вот видишь, мы и добрались до Дехибаланда. Светает. В этот час нам нельзя будить и тревожить твоего хозяина. И Ходжа-бобо я тревожить не буду. Значит, давай-ка пойдем мы к роднику. Да… Оказывается нелегко пахать землю и сеять пшеницу. Надо, оказывается, помнить об этом, когда мы уминаем я — готовый хлеб, а ты ячмень. Оказывается, пока пшеница становится пшеницей, а потом и хлебом, много приходится употребить труда и усилий. Но дехкане все выдерживают. Иначе нечего было бы есть ни ослам, ни людям. Вот только бы весна в этом году выдалась благоприятная. Пошли аллах удачи каждому хлебопашцу. Да… в поте лица вспахали мы сегодня землю. К тому же и дорога нелегка. Но все равно ничего плохого с нами не произошло. Сейчас умоемся в роднике — и всю усталость снимет как рукой. Если бы у меня спросили, кому всех лучше на свете, я показал бы на этих рыбок, что кишат в хаузе. Никаких у них нет особых забот, разве что покормиться. Видишь, едва завидели нас и выстроились словно войско головами в одну сторону, а хвостами в другую. Все двинулись в нашу сторону, жалко, что нет у нас ни кусочка хлеба, а то бы мы их сейчас покормили.

Привязав осла к дереву, Хатам с наслаждением умылся водой из родникового хауза. Вода была ледяная, поэтому каждый раз плеская воду себе на лицо и черпая ее пригоршнями, чтобы облить и голову, Хатам крякал и восклицал: «Ух! Эх! Ну и вода! Холодная, а жжется словно огонь…»

Вдалеке перекликались дехибаландские петухи.

«Не зря их называют, оказывается, вестниками зари, — думал Хатам. — Теперь черед за ослами. Я слышал, что и ослы любят реветь в эту пору».

И действительно, будто угадав мысли Хатама, вдалеке заревел осел. Тотчас ему ответила и его животина, привязанная к дереву.

— Ну, теперь черед муэдзинов, вскоре закричат и они, призывая правоверных к молитве… А вода-то как лед, лицо мое загорелось…

Рыбы играли, выпрыгивая из воды, толкались около Хатама, выпрашивая подачки, перепрыгивали друг через дружку.

— Не видите разве, что ничего у меня нет, — говорил Хатам, вытираясь поясным платком.

С минарета мечети имама Хасана, имама Хусана послышался призыв суфия на первую молитву. Хатам последний раз взглянул на рыбок, сел на осла и пустился в путь. Все больше прохожих, спешащих на утреннюю молитву, попадались ему навстречу. Хатам здоровался с ними, понукал осла, ударяя пятками о его мохнатые бока, а про себя думал: «Как только приеду, сразу же постучу в дверь. Если, к моему счастью, откроет Турсунташ, то, не разводя мелочного разговора, смело скажу ей сердечное слово: «Турсунташ, без тебя на этом свете мне темно, как в могиле». Посмотрю-ка, что она ответит?! Я ей скажу: «Не зная брода, не лезут в воду. Не думай о смерти, смерть безжалостна. Пока живы, мы должны действовать». Ну-ка, что она мне ответит?.. А потом я скажу: «Если хочешь, уйдем из этого дома. Как бы с тобой не стряслась такая же беда, что и с Хумор?..»

Вдруг, когда уже начались холмы, Хатам увидел Камаля, сидящего в окружении своих четырех собак. Он был в том же обличии, в котором видел его Хатам на джума-намазе в мечети имама Хасана, имама Хусана, и разговаривал не то сам с собой, не то обращаясь к собакам, но речь его была похожа на бред:

— Вы считаете это неправдой, но бог видит, что это правда. Зачем врать? В этом мире лжецов только с вами я сошелся, не так ли? Кроме вас, не было у меня верных друзей! Уж можете не отвешивать мне поклона. Когда должен друг пригодиться другу?.. Когда друг попадает в беду! Скажу прямо: сколь бы верными ни были вы, а все еще у меня на испытании. Храни вас бог от тех черных дней, когда падет на мою голову какая-либо беда, тогда-то и будете вы испытаны, да! Пока еще у меня пропитание, богатство… Тебе говорю, дочка, а ты, невестка, слушай… Да, четырехглазый богатырь-полководец… Да, да, ну-ка, что-то хочет сказать мне, кажется, четырехглазый богатырь. Послушаем? Да, да, послушаем!, Что?.. Порою посланник бога, а порою — лишь ужимки?!. Ничего себе, что и говорить! Да, посмотрите-ка?! Жирное мясо презирают, а с бедренной части жрут… «Махрам[63] себе не могу подыскать…» Из Хувайдо хотят послушать… с аппетитом у них в порядке…

Камаль потрынькал на своем посохе как на дутаре[64], как бы настраивая дутар, затем крепко зажмурил глаза и, покачиваясь, стал напевать на слова газели Хувайдо. Спешащие на молитву прохожие один за другим остановились и слушали его пение. Кончив петь, он снова обратился к своим собакам и понес и понес:

— Беднягу поэта жалею. Такое содержание в его газелях, сумел же он написать такое, а жил в муках, не мог найти себе близкого друга, с кем можно было бы поговорить по душам, поделиться тайнами сердца. Да, молодец! Сетуя на жестокую судьбу, писал да писал газель за газелью. Мы такого не делаем. А этот чванливый, высокомерный эмир еще придет ко мне с поклоном. На месте мне сдохнуть, если вру… Нет, правду я говорю. Дел у меня еще много, не дурак я, чтобы умирать!.. Еще одну тайну приходится огласить. Ладно уж, чего таить, что там эмир! Я здорово отдубасил и самого бога. «Если лжецы враги бога, а их развелось видимо-невидимо, почему же ты так беспечен?! Так и будешь сидеть?!» — сказал я богу.

Один из молельщиков прошептал своему спутнику: «Понес несуразицу, уйдем-ка, чтобы Не пропустить время первого намаза».

Эти молельщики ушли, но остальные стояли и слушали, по всей видимости, предпочитая намазу болтовню Камаля-лашкара.

«Спустись-ка со своего престола! Навести-ка своих бедных и несчастных рабов, заселивших землю по твоей милости с надеждой на пропитанье. Спроси-ка у них, как они живут, как себя чувствуют. До каких пор ты будешь слушать этих подхалимов, называющих себя муллами да имамами. А? А бог мне что ответил? Ничего. Так знай, — сказал я ему, — в один прекрасный день подведут тебя твои подхалимы. И что же мне ответил аллах? «Не учи меня, говорит. Еще не родился на свете такой человек, который мог бы меня учить». Вот что он мне ответил. Ну и рассердился же я. Что? Правда глаза колет? — говорю ему. Ну и низко же ты пал. Скромному — совершенство, спесивому — гибель. Встал я, отряхнул подол и ушел, что называется умыв руки. Но если у него есть голова, то уже верно он задумается над моими словами. Я ведь дурного не хотел, так, только сделал маленькое замечание. К тому же удар коня может выдержать только конь. Сильный сравнится только с сильным. Прежде-то мы с богом были неразлучными друзьями. Я знаю, что быстрые руки кормят, а быстрый язык губит. Но что же мне делать, если у меня язык без костей — мелет и мелет себе. Вон юноша на осле, знаете ли вы его? Он едет на осле Додхудая, а Додхудай ездит на нем самом как на осле. Разве йигит, имеющий совесть, может сесть на ослицу? Разве может он подставить свою спину другому наподобие осла?»

Хатам впервые услышал такие слова о себе самом. Он направился было к сумасшедшему, намереваясь сказать ему что-то, но тот опередил юношу:

— Поезжай, поезжай, баба! Продолжай свой путь. Не подходи ко мне, а то напущу собак. Туркуз! — Четырехглазый!

Псы вскочили, зарычав, готовые рвануться с места.

Слова Камаля перевернули всю душу Хатама… «Нет, он не сумасшедший, не сумасшедший!» — твердил про себя Хатам. Кое-как он добрался до дома Додхудая, но там его ждали еще большие огорчения.

НА ПОРОГЕ ОТЧАЯНИЯ И НАДЕЖДЫ

Бабушка Халпашша как будто только и ждала прихода юноши, едва он постучался, сразу открыла дверь. Но сразу же она и напустилась на него:

— Где ты пропадаешь? Ведь хозяин весь извелся, думая о тебе.

— Я, право… я думал… — забормотал Хатам в свое оправдание… — а как дядя Додхудай, здоров ли он?

— Здоров, если это можно сказать про калеку. Тут у нас предвидится радостное событие. Наверное, и ты порадуешься вместе с нами? Твой хозяин надумал жениться.

— Жениться? — не поверил своим ушам юноша, — на ком?

— На Турсунташ, — заговорщицки прошептала старуха.

— На какой Турсунташ? — невольно переспросил Хатам. Смысл сказанного старухой, как видно, не дошел до него.

— Вай, на какой же еще, если не на нашей служанке!

У Хатама на миг потемнело в глазах, словно его чем-нибудь тяжелым оглушили по голове. Это кровь снизу сильным толчком ударила в голову. Однако он удержался на ногах и, даже не подав вида, повел осла к сараю. Он вспомнил светлый и сладкий сон, приснившийся ему недавно.

Ему снился одинокий огромный карагач, ствол которого не обхватить и троим. Сквозь его раскидистые ветви не пробивается ни одного солнечного лучика, а на ветвях сидят невидимые глазу бесчисленные поющие соловьи. Все они поют, заливаются на рассвете. И снится Хатаму, что Турсунташ очень нравится пение соловьев. Поэтому она с первыми лучами солнца просыпается и идет к великану-карагачу, но идет она не одна. Она будит его, Хатама, берет за руку и тянет за собой. Она говорит: «Идем, будем слушать соловьиные песни».

Хатам просыпается, оглядывается и не видит никого вокруг, кроме Турсунташ. Он идет к дереву вместе с ней. Никогда еще Турсунташ не была так прекрасна, как в это утро, во сне. Темные волосы, еще не причесанные после сна, бегут волнами по обеим сторонам лица и оттеняют его белизну. Хатам не думал, что так притягательны ее глаза под густыми бровями и в длинных ресницах. Сердце Хатама трепещет от чистоты того утра, от пенья соловьев и от красоты розоволикой Турсунташ…

Теперь, привязав осла, сняв с него потник и положив сена в кормушку, Хатам опустился на порог сарая и мучительно соображал, что же ему делать.

«Эх, Хатам, Хатам, — думал он. — Неужели у тебя не достанет чести, достоинства и мужества, чтобы спасти прекрасную Турсунташ? Она на грани гибели, это ясно. Нет, нет, если я не спасу ее, то я не достоин дышать воздухом, ходить по этой земле, под этим небом, я не достоин памяти моей матери. Нет, никуда не уйду отсюда, не защитив Турсунташ. Не допущу ее бесчестия, если понадобится, пожертвую даже жизнью…»

…Турсунташ, это значит — прочный камень. Да, камень-то долговечен, а женская доля? В большинстве своем женщины бывают несчастны. Одну терзает свекровь, другая мучается из-за плохого мужа. Вот возьмем — бабушка Халпашша, матушка Рисолат, тетя Айбадак, Хумор, Турсунташ… У каждой по-своему, но у всех у них тяжелая участь. Бедная мать Турсунташ! Наверное, новорожденное дитя, свет своих очей и усладу жизни, она нарочно назвала таким именем, чтобы прочное, нерушимое было счастье у дочки. Но как бы имя это не сыграло плохую шутку. Что если Турсунташ укрепится в мысли и сделает что-нибудь с собой? Ждет ли она моей помощи? Надеется ли на нее? Хатам как бы слышит голос Турсунташ: «Если ты йигит, помоги несчастной. Спаси меня от унижения и оскорбления. Чтобы не раскаиваться потом всю жизнь после моей гибели». «Да, но как я тебя спасу? — отвечает мысленно юноша, — ведь ты заперта в ичкари, нас с тобой не подпускают друг к другу. Если бы сейчас я услышал твой голос, если мог бы сказать тебе хоть слово. Но ты надейся и верь. Непременно я вызволю тебя из лап этого негодяя. Тигр перед прыжком не идет на попятную, йигит не отрекается от своего слова. Я ведь поклялся спасти тебя. А плакать бесполезно. Никто еще из подобных нам, униженных и оскорбленных, не достиг своей цели при помощи плача и слез. Я знаю, что ты хрупка и одинока, но потерпи, не теряй надежды. Нелегко выбраться из этого ада, ведь я должен похитить тебя. Но для этого надо мне с тобой поговорить…» И снова Хатам словно бы слышит голос Турсунташ: «Куда же ты меня поведешь? Просто ли будет тебе со мной. Я ведь девушка». «Да, это так, — мысленно отвечал Хатам, — вот я — юноша, поэтому везде могу найти приют. Не знаю, что бы я делал, если бы был девушкой, наподобие тебя».

«Да полно, юноша ли ты? — продолжается мысленный разговор. — Как понимать твои слова?

— Как хочешь, так и понимай. То, что ты делаешь, разве это дело юноши, дело йигита? Таскать на своих плечах этого калеку-кровопийцу… Стыдно!

— Этот упрек я полностью принимаю. А теперь послушай о деле. Говорят, сломанную руку укрывает рукав, а разбитую голову — тюбетейка. И мне надоел этот полумертвец. Но спешить тут нельзя. Додхудай не так прост. Мы должны обдумать наши действия. Руки-ноги у него не действуют, но его богатство — это заряженное ружье. Да что ружье! Это пушка, способная сокрушать крепости. Ведь бывают случаи, когда деньги оказываются сильнее приказов эмира. Главное, береги себя, не должна ты, такая прекрасная и юная, достаться этому полумертвецу…»

Так рассуждал сам с собой Хатам, сидя на пороге сарая, а между тем Турсунташ прошла из комнат в сторону кухни. Как видно, ее послали заваривать чай. Прежде чем скрыться на кухне, девушка успела сделать знак Хатаму.

В мгновенье ока юноша оказался рядом с ней. Глаза Турсунташ были влажны.

— Что я могу сделать для тебя? — прошептал Хатам.

— Я не знаю. Делай что хочешь? Они собираются совершить свадебный обряд. Я согласна на все, что ты скажешь. Только бы не видеть этого самого…

— Убежим?

— Я же сказала, что согласна на все.

— Тогда ровно в полночь я тихонько постучу в дверь.

В это самое время в ворота вошли двое мужчин. Один из них был Сахиб-саркор, другого никто не знал.

ВЕРШИТЕЛИ СУДЬБЫ

Да, Сахиба-саркора Хатам знал хорошо. Верой и правдой служил этот Сахиб-саркор еще Маматбаю, будучи управляющим делами. После смерти хозяина он сумел жениться на хозяйке и стал, таким образом, обладателем всех богатств. Конечно, вместе с вдовой и ее богатствами достался ему еще и Додхудай, ставший его пасынком, но калеку он не очень-то принимал во внимание. Он знал, что весь у него в руках и поэтому заботился о приумножении его богатств, как если бы это были его собственные богатства. Тем самым он вошел в безграничное доверие к Додхудаю.

Но вот кто второй мужчина, вошедший сейчас в дом, Хатам не знал. Разные подозрения закрадывались к нему в душу.

Додхудай не сегодня сделался беспомощным калекой. Парализовало его еще в младенчестве. Не оставалось ни знахарей, ни исцелителей, ни заклинателей, ни снадобий, ни зелий, которые не были бы использованы Додхудаем. Ничто не исцелило его, и он перестал надеяться.

Однажды Сахиб-саркор, будучи в поездке по делам хозяйства, остановился на ночлег у своего приятеля-горца. Беседуя за вечерним дастарханом, он — к слову пришлось — рассказал о болезни пасынка. Приятель-горец рассказал ему, что в кишлаке за горой живет очень сильный табиб. Прибегающие к нему с убеждением и верой в исцеление излечиваются от своих недугов.

— Не надеются лишь покойники, — сказал тогда Сахиб-саркор, — надо показать Додхудая прославленному табибу. Но только не волочить же калеку в такую даль. Нельзя ли табиба пригласить в дом больного?

На другой день Сахиб-саркор увиделся с лекарем и подробно рассказал ему о больном и его болезни.

Этот табиб оказался неказистым на вид человечком, маленьким, сморщенным, безбородым, курносым. Можно сказать, что он был уродцем. И первый же вопрос его озадачил Сахиба-саркора. Он спросил, женат ли его пасынок.

— Куда же ему жениться, — едва не рассмеялся Сахиб-саркор.

— И не было никогда желания?

— Уж не знаю. Желание-то, может, и было, но не годится он в женихи.

— Большая ошибка, что при его желании вы его оставили холостым. Как же это получилось, что, заменив ему отца, вы не попытались его женить? Или, может быть, у вас не было на примете подходящей невесты?

Вдруг Сахиба-саркора как осенило. Он вспомнил о Турсунташ.

— Есть, есть такая девушка!

— Девушка для него — лучшее и единственное лекарство. Вы должны его женить и немедленно.

Эта мысль о женитьбе Додхудая отвечала и тайным помыслам Сахиба-саркора. Ведь как только девушка появилась у них в доме, он сразу же, что называется, положил на нее глаз. «Зеленовата, сыровата, — подумал он тогда. — Пусть немножечко дозреет. Никуда не денется. Теперь же получается как нельзя лучше. Додхудая, как мужчины, опасаться не надо. Он не сможет нанести девичеству Турсунташ никакого ущерба, будет только числиться ее мужем, а на самом деле… У Сахиба-саркора даже слюнки потекли при мысли о том, что будет на самом деле. Этот нераспустившийся бутончик, этот лакомый кусочек сам плывет к нему в руки. Теперь дело стояло лишь за тем, чтобы этого лекаря, предлагающего столь странное лекарство, пригласить в дом и чтобы он сам рассказал и внушил больному, что ему необходимо для исцеления. Почему бы ему не пойти к Додхудаю домой? Конечно, жаждущих исцеления много и около его собственного порога, но чего не сделают деньги? Разве Додхудай поскупится на десяток овец? Ведь говорил же он: «Ничего не пожалею, половину богатства отдам за излечение от недуга». Так и быть, — думал Сахиб-саркор, — со своей стороны, подарю этому лекарю коня. И тогда все получится как нельзя лучше: у Додхудая будет жена, у старухи помощница, работящая невестка, а у меня утешение — девчонка, не целованная даже матерью. Буду называть ее доченькой. «Доченька моя, доченька милая, доченька, моя красавица!» Растает она от моих ласковых слов, в которых нуждается больше, чем нищий в куске хлеба. Приручу ее, приласкаю, станет она послушной… О, цветочек моей души! — мечтал про себя Сахиб-саркор, — не знаю, средство ли ты исцеленья немощного калеки, но — средство моего омоложения. Если допустит аллах быть мне жертвой твоих прелестей: твоей белоснежности, твоей хрупкости, подобной раннему цветку, твоего красивого подбородка, твоих длинных ресниц, черных бровей, больших глаз, нежной шеи… О, услада моей души и утешение тела, о, моя юная, не целованная даже матерью! С тобой возвратятся ко мне мгновенья молодости…»

И вот лекарь уже осматривает больного. Он уколол ему палец иголкой и спрашивает: «Больно? Что-нибудь чувствуете?» Додхудай отрицательно покачал головой. Когда были перепробованы уколы в пальцы и в руки до локтей, табиб попросил, чтобы больного раздели. Сахиб-саркор ловкими движениями снял с калеки яхтак[65], а также рубашку. Обнажилось желтовато-белое рыхлое, вялое тело. Табиб начал трогать, нажимать, щипать; растирать грудь, шею, плечи, спину, живот больного и все спрашивал: «Больно? Что-нибудь чувствуете?»

В тех местах, где больной ничего не чувствовал, он отрицательно качал головой, но иногда вскрикивал, морщился, ежился, словно от щекотки.

— Есть мудрое изречение, — говорил Сахиб-саркор. — Если дело идет к выздоровлению, то табиб сам появляется на пороге, теперь-то, бог даст, вы избавитесь от недуга.

Табиб, между тем, взял руку больного, приложил пальцы к запястью и начал шевелить губами. И Додхудай и Сахиб-саркор уставились на него и затаили дыханье, думая, что он читает молитву или, по крайней мере, какое-нибудь заклинание.

— Одышка у вас, слабое сердце. Во всем виновата бездеятельность, неподвижность. Нужны движенья. Ну-ка поднимите руку…

Додхудай попытался поднять ее и не мог. Едва-едва лишь пошевелил ею, лежащей поверх одеяла.

— Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим, я излечиваю не своею рукой, а рукой моего непревзойденного учителя Лукмана-хакима, — сказал табиб, как бы помогая больному. Он взял руку Додхудая и несколько раз поднял ее вверх и опустил. — Где нет влаги, там ничего не растет. Почему быстро принимается и развивается дерево, посаженное у арыка? Потому, что обильно питается водой. Вода — кровь земли, жизнь для растений, для деревьев. И человек, представьте себе, некое дерево. И дерево живет водой и солнцем. И человек жив кровью, солнечными лучами. Если тело человека неподвижно, то кровь начинает густеть. Вот в чем причина того, что ваши руки и ноги перестали работать. От вас требуется движение! Побольше движения! Движение и еще движение! Вот что вам следует делать. Не ленясь, двигайте ногами, руками, телом. Это не дело одной — двух недель или года. Существует поговорка, что недуг прибывает мешками, а убывает золотниками. Но не теряйте надежды. Если будете выполнять мой наказ, то излечитесь. Очень жаль, что вы не женаты. Но и это еще не поздно. Вы должны жениться, не откладывать этого дела надолго, но только непременно на девушке, которая сама согласна выйти за вас замуж. Да, жениться вам надо не на вдове какой-нибудь, а на молоденькой девушке. С одной стороны, она еще ни в чем не осведомлена и будет делать все, что вы ни скажете, она пойдет по тому пути, на какой ее направит мужчина. С другой стороны, чтобы оживить ваши онемевшие члены и привести их в движение, нужна девушка, на которую смотреть — уже наслаждение. Юная девушка передаст вашему телу своей огонь, свою силу. Да, юная красавица, не целованная даже родной матерью, — вот залог вашего исцеления.

— Да-где же найти мне такую красавицу?

— Деньги помогут решить эту трудную задачу.

— Какое богатство сравнится со здоровьем? — вмешался в разговор Сахиб-саркор. — А нецелованная девушка есть и не надо далеко ходить.

— Кто же она, не целованная даже родной матерью, — прикинулся ничего ие понимающим и ничего не знающим Додхудай.

— В наших руках она, живет под этим же кровом.

— Красивая? — поинтересовался табиб.

— Она и сейчас уже красавица, хотя еще не раскрывшийся бутончик. А что будет, когда расцветет…

— Сколько ей лет?

— Груди у нее еще маленькие, не очень заметны, таксыр…

— Еще лучше, на первых порах ей большого ума не надо. Облизывая ее, как кошка котенка, приучите ее к своим ласкам, приручите к себе, она будет вам и лекарством и усладой. И не надо с этим делом тянуть. Бог даст, еще она вам родит и наследника.

Додхудай не удержался и расплакался. Лекарь положил его голову к себе на колени и гладил ее, приговаривая:

— Все будет, как я сказал, успокойтесь. У вас сразу же изменится душевное состояние. Если ежедневно утром и ночью перед сном вам будет производить растирание юная красавица, если она будет гладить вам руки, ноги, плечи, спину, живот, то во всем теле у вас начнется движение крови и соков, и вы постепенно будете оживать. Закон мусульман позволяет каждому мужчине время от времени обновлять жену, если у него есть средства ее содержать. Сам наш пророк женился четыре раза. А вы, дожив до такого возраста, еще ни разу не женились! Ай, ай, ай, сколько хорошего вы пропустили в жизни. Вон поглядите на отчима своего Сахиба-саркора. Не тот лекарь, который лечит, а тот, который все испытал на себе. Мужчина, который питается казы[66] и кумысом, никогда не стареет. Посмотрите на него, он хотя и сед, но резвый, как рысак перед состязаниями.

Мужчины расхохотались, и Додхудай сквозь слезы присоединился к ним.

— Чтобы к добру был наш смех, — сказал Сахиб-саркор, — ничего, я не жалуюсь. Могу даже и поделиться.

Снова все рассмеялись.

— Наш смех, это и есть благословение аллаха рабу, его Додхудаю.

— Благословение исходит от пророка, а не от меня. Если не будем следовать пророку, то будет это с нашей стороны богохульство.

— Отложить дело на завтра, означает погубить его. Сможете ли вы, таксыр, прочитать молитву бракосочетания?

— Если Додхудай дает согласие и если девушка готова, то не принять участия в таком благодеянии просто грех.

— Вот спасибо. Девушка готова, она ведь живет тут же, в этом же доме.

— Согласны ли вы взять в жены девушку по имени Турсунташ? — обратился табиб к Додхудаю.

— Согласен.

— Тогда зовите сюда скорее девушку и старуху.

— Бисмиллах-ир-рахман-ир-рахим… Да исполнится то, чему должно исполниться…

Сахиб-саркор вышел из комнаты.

БЕДНАЯ ТУРСУНТАШ

На улице вокруг дома, на дворе — тишина. Все что происходит, происходит в ичкари. Хатам затаился под окошком, стиснув зубы, слушает разговор трех дьяволов, находящихся в доме, стараясь не пропустить ни одного слова. Хохот их обжег душу как кипятком, трудно сдерживаться, но Хатам не двигается, да и что он может сделать в своем положении. Он услышал, что они уговорились немедленно бракосочетать калеку и юную Турсунташ. Если бы нож всадили Хатаму в самое сердце, ему бы не было так больно, как от этого их решения. «А что же Турсунташ? — думает он, — погибла она, гибнет. Теперь все зависит от ее ответа. «Да» или «нет» скажет она? Вдруг она не сможет сказать «нет»? Она ведь одна там в окружении трех коршунов. Или бедняжка промолчит, а они ее молчание посчитают за согласие. Да, она будет молчать со страху, а они ей объявят, что молчание — знак согласия. Они ведь на все способны. Прочитают молитву бракосочетания, как это требуется по законам шариата и — дело сделано. Кто потом будет разбираться? Кому пожалуется бедная девушка, до чьего сердца дойдут ее плач и стоны?»

В это время в комнату ввели Турсунташ и старуху. Воцарилась мертвая тишина. Затем послышался голос табиба.

— Садитесь, вот сюда, бабушка, и вы садитесь, молодая невеста. Не стесняйся, доченька, скажи, как тебя зовут?

Девушка молчала, и Сахиб-саркор обратился к табибу:

— Таксыр, она, видимо, стесняется сразу троих мужчин, ведь она же девушка, не целованная даже матерью. Дозволяется ли при нашем обряде мне произнести имя невесты?

— Дозволяется, дозволяется. Путь открыт. Вполне можете вы назвать имя девушки, но может назвать его и ваша супруга. Кимматпашша не проронила ни слова, тогда Сахиб-саркор взял дело в свои руки.

— Ну ладно, так и быть, я сам назову благословенное имя невесты, ее зовут Турсунташ.

— Очень красивое имя, оказывается, у невесты, — сказал табиб, жадно оглядывая девушку, скрытую под паранджой. — Не стесняйся, доченька, откройся, покажи свое лицо. Мы ведь ровесники твоего отца, а может, и старше. Да будет прочной, как камень, судьба нашей доченьки… Табиб принялся читать молитву бракосочетания. Послышалось бормотанье табиба: «Аузи-биллахи-минашшайтанир-рахим, бимиллах-ир-рахман-ир-рахим…»

Некоторое время в доме царила мертвая тишина, слышалось только бормотанье читающего молитву да всхлипыванья невесты.

— Согласна ли ты быть его женой, — прозвучал наконец строгий голос табиба.

Поскольку Турсунташ ничего не ответила, заговорил Сахиб-саркор.

— Ну, почему же ты молчишь, дочь моя, почему плачешь? Счастье улыбается тебе, не будь неблагодарной, не отказывайся от собственного счастья, не губи своей жизни, скажи же что-нибудь, ответь досточтимому таксыру.

Табиб повторил свой вопрос:

— Девушка Турсунташ, согласна ли ты отдать свою душу и тело Додхудаю, сыну Маматбая?

Еще и в третий раз пришлось лекарю задать свой вопрос, Турсунташ молчала. Опять начал лисой увиваться Сахиб-саркор.

— Уж скажи, что согласна, доченька! Счастье будет у тебя большое, все блага будут твои. Хлеба всегда у тебя будет вдоволь. В очаге твоем всегда будет гореть огонь, а в котле жариться мясо. Нет у тебя соперницы и бояться тебе этого нечего. Сама ты будешь полной хозяйкой всему. Ни одной девушке не довелось стать невестой Додхудайбая, тебе довелось, будь благодарной! Кто бы ни отдал Додхудайбаю не целованной матерью девушки! Оказывается, ты счастливая, доченька, погляди-ка, погляди с улыбкой на своего жениха Додхудайбая! Развеселись и дай согласие. Да, не теряй времени. Одно только слово, что тебе стоит сказать?

— Я согласна быть служанкой, только служанкой! — проговорила Турсунташ, рыдая.

— Благословите жениха и невесту благожеланием, таксыр. То, что она сказала о согласии быть служанкой, означает «да» с ее стороны. Благословите, таксыр, пусть они будут мужем и женой до конца жизни.

— Аминь! — сказал, раскрыв руки для благословения, табиб.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Вся жизнь рухнула в один час. Свобода юной, невинной девушки, чистые увлечения и радости, мечты и желания, сама молодость, сама красота были принесены в жертву бесчувственному калеке Додхудаю. Но и Хатаму, оказавшемуся невольным зрителем происшедшего, Хатаму, все слышавшему и не имеющему возможности даже пальцем пошевелить, чтобы защитить бедную Турсунташ, было не слаще.

Когда все завершилось, юноша, не помня себя, выбежал за ворота. По пути, минуя кухню, он схватил зачем-то большой нож с рукояткой из слоновой кости и сунул его за голенище. Это был нож Сахиба-саркора, им он обычно резал скот. Нож был с широким, острым лезвием и с красивой резной рукояткой. Хатам и сам не знал, зачем ему это оружие, никогда по характеру своему он не смог бы пустить его в дело, но теперь бездумно и механически схватил он этот нож и сунул его за голенище.

Солнце уже склонялось к закату, был час третьего намаза. Из глубины степных просторов дул слабый, очень теплый, весенний, пахнущий молодой травой, ветерок. Юноша взбежал на холм и бросился на свежую густую траву.

То ли время летело незаметно для бедного Хатама, то ли вообще быстро смеркается в нуратинской степи, но вот уже загустела небесная синева, вот уж, словно черной завесой, подернулось небо и загорелись над степью бесчисленные яркие звезды. Правду ли говорят преданья, будто для каждого человека загорается в небе своя звезда? Она падает, когда жизненный путь человека окончен. Если увидишь падающую звездочку, значит, где-то в это мгновенье умер человек. «Давным-давно, — думал Хатам, лежа среди теплой весенней степи, — просверкала на небосводе и угасла, прочертив огненный свет, звездочка моей сестренки Хумор. А где же моя звезда? Наверное, вон та, самая тусклая и маленькая. А где звезда Турсунташ? Ведь звезды бывают, оказывается, счастливые и несчастливые. Так и говорят про человека, что он родился под счастливой звездой. Вон та, едва мерцающая звездочка, готовая померкнуть в любое мгновение, звездочка, светящаяся рядом с моей, — может быть, это и есть звездочка Турсунташ? А вон те, яркие звезды? Не может же быть такой несправедливости, чтобы, например, Додхудаю досталась яркая звезда? Пусть это будет лучше звезды моего Ходжи-бобо или Джаббаркула-ата. Или Карима-каменотеса».

Хатам вспомнил, глядя, на звездное небо, сказку о созвездии «Золотой кол», которую рассказывала ему Рисолат-буви. Семь звезд около «Золотого кола» это семеро разбойников. Каждую ночь они пытаются украсть сказочного коня, привязанного к золотому колу. Подкрадываются, приближаются, окружают. Но как только протягивают руки, тотчас светает, встает заря, наступает сияющее утро и семеро разбойников исчезают до следующей ночи.

«Не так ли получается и со мной, — думал Хатам, — только я протягиваю руки к Турсунташ, как она уплывает от моих рук…»

Вдруг послышался стук подков двух всадников и вскоре показались в стороне на фоне еще не совсем темного неба их силуэты. Всадники разговаривали и смеялись. Один голос принадлежал Сахибу-саркору, а другой табибу.

— Ну и хороша же она, белоснежная и нежная Турсунташ… — сказал один.

— Но как же будет дальше? Если Додхудай не сумеет воспользоваться таким цветком и сорвать его, неужели цветочек завянет понапрасну?

— Свои люди, сочтемся, — ответил Сахиб-саркор. — Никогда еще не бывало, чтобы яркая бусинка осталась валяться на земле. Оба захохотали.

У Хатама от возмущения, злости и бессилия потемнело в глазах. Между тем, всадники скрылись за вершиной холма.

«Сахиб-саркор сегодня уже не вернется к Додхудаю, — промелькнуло в мыслях у Хатама. — Свое дело он сделал, куда ему торопиться. За целостность новоиспеченной жены он, конечно, не беспокоится».

На мгновенье Хатам представил себе Турсунташ в одной постели с калекой и взвыл от боли. Один голос ему кричал, что этого не может быть, Турсунташ не допустит… «А вдруг», — говорил другой голос. «А сам я что же делаю в такой час? Валяюсь в степи и гляжу на звезды».

Юноша вскочил и чуть не бегом пустился к дому Додхудая.

После обряда бракосочетания распоряжаться Турсунташ было поручено бабушке Халпашше.

«Расторопная девушка. Если она не сгодится моему сыну Додхудаю как жена, то уж в домашнем-то хозяйстве пригодится ведь, — думала старуха. — Свыкнется. Да и куда же она денется? Вот сама я ведь какая — ни днем, ни ночью нет покоя — самая что ни на есть служанка… Что я видела хорошего, родившись на свет? Вот уже и жизнь кончается. Одной ногой на дороге, другой — в могиле. Лишь бы бог уготовил теперь хорошую жизнь мне на том свете. Жалко Додхудая. Он не больной и не здоровый. Что-то среднее. Он нуждается в уходе как в воде. Слава богу, вот уже и цели добился. Лишь бы до конца все было так же хорошо, больше ничего и не желаю».

Прочитав последний, пятый намаз, старуха вошла в комнату Додхудая.

— Гость твой остался доволен, сынок? Как ты сам, рад? — спросила она, присев на корточки на овчине. — Если дело к выздоровлению больного, то, оказывается, табиб сам входит в дверь. Разве прибыл бы великий хаким в твой дом, пробираясь через горы и степи? Да, вот проклятая моя память, ну, поздравляю теперь с красивой женой!

— И вас поздравляю со снохой, мать, — сказал жених, расплываясь в улыбке.

— Спасибо, спасибо, сынок, благодарение богу, ведь и для меня в жизни нашелся, оказывается, день, когда я стала свекровью — заимела свою сноху. Теперь, надеюсь, бог не пожалеет и малюток для нас, сынок… Вскоре, даст бог, ты будешь отцом, а я в старости лет буду иметь внуков. Не надеется лишь шайтан, я сильно надеюсь на бога.

— Пусть исполнятся ваши мечты и надежды, матушка. Ну, быстрее, не тяните, уберите со стола, наведите порядок!..

— Сейчас, сейчас, быть мне жертвой твоей, деточка.

— Мать!

— Да, деточка!

Додхудай сказал «мать», но почему-то замолчал, не мог вымолвить дальше ни слова. Старуха с подносом в руках стояла, ждала, что скажет сын. Желая услышать от Додхудая какую-нибудь добрую весть, она поторопила его:

— Да, что это ты замолчал, сынок?.. Говори, не томя мое сердце…

— Почему же томится твое сердце? В такой радостный день?!

Старуха повеселела и засияла:

— Чтоб бог никогда не лишал нас радости, сынок. Говори, я вижу, что ты хочешь сказать. Ты теперь не юнец, а взрослый йигит. Если бы пораньше ты женился, то к нынешнему времени уже имел бы трех-четырех детей.

— Ох и говоришь ты много, мать! Если ты знаешь, что я хочу сказать, то возьми да и скажи сама! Но нет, ведь ты не гадалка и не знаешь, что у меня в голове, хе-хе!

— Если даст бог узнать, то и узнаю. Вот на кончике языка у меня держится словечко, сказать ли?

— Говори скорее, — сказал, слегка раздражаясь, Додхудай.

— Моя сноха…

— Сноха? — повторил удивленно Додхудай.

— Потерпи, слушай меня! Моя сноха Турсунташ готова. Ну-ка давай подарок на поглядение невесты!

— Да ну?! — произнес, жеманно прищурившись, Додхудай.

— Что за «ну»… Я показывала, как делать, а она сама, невеста твоя, украшала-убирала твою комнату. Все, что имелось у меня, развесили. Лучшими вещами из твоего сундука украсили комнату твоей невесты.

— Да ну?! — сказал Додхудай, улыбаясь, вне себя от радости.

— Да вот увидишь, удивишься, когда зайдешь в комнату. Когда твой покойный отец женился на мне, в которую я пришла невестой, даже в брачную ночь не была убрана в таком достатке. Так поступил твой отец, боясь проклятой моей соперницы Кимматпашши. Ну-ка, давай быстрее.

— Что велишь делать? Что мне делать теперь?

— Ты готов?

— К чему?

— Время уже позднее. Все готово.

— Да ну? — сказал улыбаясь Додхудай.

— Парчовый матрац, одно на другое множество одеял, пуховые подушки — все ждет-дожидается милого жениха…

— Так быстро?

— А что, ты на завтра хотел оставить?

— Говоришь, невестушка согласна?

— Да, я нарядила мою сноху! Надбровная позолота, подвеска на серебряной цепочке, золотой браслет, перстни с изумрудными и жемчужными камнями, нитки жемчуга… Бедняжка, девушка, оказывается, никогда не видела хорошей одежды, а теперь вот посмотри, это, скажешь, не Турсунташ, а пери, настоящая пери!

— Что же ты не договариваешь, мать! Если сноха твоя красавица, то и сын твой — красавец, хе-хе!

— Да, да, верно ты сказал! Вы так и есть теперь красавец с красавицей!

— Лишь бы она, жена моя, была рада!

— Да есть ли день, когда она не была бы рада, сынок?

— А почему тогда она плакала во время чтения молитвы бракосочетания?

— Какая же девушка не плачет при этом! Если хочешь знать, плач девушки означает ее радость, деточка! А теперь и ты как мужчина обласкай ее, разговаривай с ней мягко и нежно, найди дорогу к ее сердцу. Девушка — это нищая, нуждающаяся в ласковом слове. Теперь послушай вот что… есть еще мне что сказать…

— Что еще там такое? Хорошее ли собираешься сказать? — насторожился Додхудай.

— Неплохое. На этом свете человек живет, стремясь к исполнению своих желаний, сынок… Ты пока приготовься, а я сейчас приведу невесту на салом[67]. Пока на это уговорила я ее… Она юная девушка, не так ли, сын мой?

— «Пока на это уговорила я ее» — что это означает?

— Потерпи. Все скажу. Девушка — это не сладость, чтобы я могла взять да положить ее тебе в рот.

— Да что ты так тянешь, мать! Ведь только сейчас ты сказала «Турсунташ готова», а теперь…

— Турсунташ готова, но с одним условием.

— С условием?

— Да есть у нее, оказывается, одно условие. И высказала она его без стеснения. Оказывается, она не такая уж простачка. Взяла да смело все и сказала. Уж раз дело начато, придется тебе согласиться с ее условием.

— Да что она такое сказала?

— Она говорит, что, если уж так суждено, то согласна стать твоей женой, но она не согласна с бракосочетанием, совершившимся тайком, в комнате. Она это бракосочетание считает недействительным и молитву, прочитанную лекарем, тоже считает недействительной.

— А что же мне делать?

— Свадьбу придется делать, многолюдную свадьбу с пловом, с песнями, с танцами, чтобы было много народу… Тогда она придет и ляжет рядом с тобой, как жена.

— Это ты сама, наверное, придумала, не хватило бы ума у девчонки сказать такое.

— Зачем мне придумывать? Только безумный становится между мужем и женой. Ну, ладно, сейчас я введу ее на салом, спроси у нее самой… да не сердись на нее. Сегодня не согласится, после свадьбы согласится. Долго терпел, потерпи и еще немножко. Турсунташ не убежит и никуда не денется. Даже лучше, если состоится пышная свадьба. Что ты хорошего видел, родившись на свет. Праздники продлевают жизнь, оказывается. Человек радуется… На этом свете человек, живет мечтой и желаниями. Если сама девушка говорит «подожди», значит, надо уж подождать. У невесты только одно ведь условие, надо с ним согласиться. Если человек терпелив, он дожидается, когда зеленые фрукты созревают и становятся сладкими. Конечно, наша ягодка уже созрела, но это говорит только о том, что со свадьбой надо поторопиться. Нельзя тянуть и откладывать. А уж потом Турсунташ будет твоя и с головой и с ногами. Она будет принадлежать тебе и во всем будет поступать так, как ты захочешь. Ты выполнишь одно лишь ее условие, а потом она всю жизнь будет выполнять твои условия… А теперь приготовься, сейчас я выведу ее на салом…

Старуха ушла в ичкари.

Между тем Хатам бежал, что было сил по ночной степи к дому Додхудая. Он спрямил путь и оказался не около ворот, а около задней стены двора. Воспользовавшись ножом, он наделал зарубок в глиняном дувале и быстро перелез через дувал. Залаял пес. Хатам не растерялся и позвал его: «Бурибосар, Бурибосар», собака-волкодав узнала Хатама и замолчала.

Юношу охватил страх, ноги его сделались словно ватные, коленки дрожали, и весь он был как в лихорадке. Пробежав двор, он подошел к задней двери. Тихо и ни души. Время уже за полночь. Турсунташ должна ждать его, но у Додхудая все еще горит свет. В передней, где спит бабушка Халпашша, — темно. С замиранием сердца Хатам посмотрел через окно в комнату Додхудая. Додхудай спал один. Где же Турсунташ? Не спит ли она вместе со старухой. На мгновенье Хатаму подумалось, не привела ли она в исполнение свою угрозу, и он похолодел. Но уже независимо от самого себя он теперь решительно действовал, прислушавшись еще раз и ничего не услышав, кроме храпенья старухи, он постучал ногтем в стекло. Вдруг послышалось бормотанье Додхудая. Хатам сначала испугался еще больше, но скоро понял, что калека просто бредит во сне. Он бормотал: «Саркор… ишан-хаким… Не нужен мне этот парень в доме…» Хатам подождал немного и постучал в стекло еще раз. Дверь вдруг с легким скрипом приотворилась, и на двор выскользнула Турсунташ. Юноша схватил девушку за руку и почувствовал, что она вся дрожит.

— Скорее… сюда… — Хатам повлек Турсунташ к дувалу. Присел на корточки. — Становись мне на плечи, взбирайся на дувал… скорее.

Турсунташ, чтобы ловчее было действовать обеими руками передала Хатаму небольшой, но увесистый узелок.

— Что это у тебя?

— Надо. Держи крепче, не потеряй! — прошептала девушка, проворно вскарабкиваясь на дувал. Она легко спрыгнула на землю уже с той стороны дувала, на свободе, и позвала:

— Давай скорее, я уже выбралась.

Юноша распрямился и огляделся вокруг. На земле тишина, на небе чисто. Луна, как бы хвалясь своей красотой и яркостью, заливала мир своим щедрым прохладным светом.

ОТВЕРЖЕННЫЕ

Чем дальше уходили беглецы от усадьбы Додхудая, тем выше поднималась луна. Небо светлело, а звезды меркли. Потом небо начало светлеть не только вокруг луны, но и с восточного края — приближался рассвет. Облака, висевшие над черными скалами вокруг Чертова моста, засеребрились.

— Не страшно тебе, Турсунташ?

— Страшно, боюсь… — девушка помолчала, словно переводила дыханье и спросила шепотом, — а правда ли все это?

— Что ты такое говоришь, о чем? — юноша обнял девушку за плечи.

— Правда ли, что мы ушли оттуда, освободились?

— Ну, а как же! Видишь же — мы в степи и совсем одни…

Они достигли страшных размывов и ущелий с отвесными стенами вокруг Чертова моста. Хатам не шел, а летел, как на крыльях. Он тоже не мог поверить, что Турсунташ, красавица Турсунташ, увидеть которую хоть мельком он почитал за великое счастье, теперь с ним рядом и навсегда.

— Куда мы идем? — спросила девушка.

Хатам словно бы сразу отрезвел и опомнился. Ведь он и сам не знал, куда они идут.

— Уж, наверное, для двоих найдется где-нибудь место, Турсунташ… Сейчас мы выйдем к мечети имама Хасана, имама Хусана. Уже недалеко, можно сказать, мы уже добрались.

— Мечеть? А кто у тебя там?

— Все равно, что отец. Прямо к нему и зайдем.

— Вместе? Но я стесняюсь…

— Сейчас не время стесняться. Юноша ласково погладил волосы девушки, заплетенные в сорок тонких косичек.

Несмотря на полуночное и даже предутреннее время, Ходжа-бобо не спал. Он сидел и читал, какую-то книгу. Увидев на пороге своей каморки Хатама, держащего за руку незнакомую девушку, он изумился так, словно перед ним возникло привидение. В растерянности он спросил то, что видно было и без вопроса.

— Это ты, сынок мой Хатамбек?

Юноша вторично поклонился Ходже и еще раз произнес все полагающиеся слова приветствия.

Турсунташ поклонилась, как полагается невесте кланяться родителям жениха.

— Ваалейкум ассалом, — обрел наконец дар речи Ходжа, — что привело тебя сынок в такой час? У тебя все в порядке. Где ты пропадаешь? Кто эта женщина, что рядом с тобой?

Хатам рассказал обо всем, что случилось. Чем дальше он рассказывал, тем озабоченнее и мрачнее становилось лицо Ходжи. Он задумался и долго молчал, словно не решаясь заговорить.

— Жаль. Нехорошо получилось. Очень нехорошо.

Турсунташ смотрела на хозяина лачуги одновременно и с надеждой и с испугом. Что значит это его «жаль» и «нехорошо». Уж не стал бы он отговаривать Хатама… Ведь вернуться назад в ту тюрьму — хуже смерти. Юноша почувствовал волнение девушки и жестом — мол, не бойся ничего, — успокоил ее.

Ходжа-бобо сидел в глубокой задумчивости. Он весь съежился, будто на него должен свалиться камень. Казалось, он хочет сказать что-то решительное, но не хочет говорить этого в присутствии девушки. Хатам подумал, не попросить ли Турсунташ выйти из комнаты на некоторое время, но тотчас отказался от этой мысли: он боялся всяких случайностей и не мог уж допустить, чтобы Турсунташ находилась где-нибудь не у него на глазах.

Наконец Хатам нарушил затянувшееся молчание:

— Ходжа-бобо, — сказал он, — мы просим, чтобы вы прочитали молитву бракосочетания. Из невесты и жениха мы хотим стать мужем и женой. Если вы хотите не греха, а благодеяния, не отвергайте нас.

— Сын мой, Хатамбек, — заговорил не спеша Ходжа-бобо… — Странно как-то все у вас вышло. А кроме того, подумал ли ты о том, что будет дальше, какие из всего этого могут произойти последствия?

— Теперь поздно уж думать о последствиях. Будь что будет. У нас не было другого выбора, не было времени и посоветоваться с вами, извините уж нас. Что поделаешь? У тех, кто сидит в одной лодке — одна судьба. Мы вместе, вдвоем решали… и ко всем бедствиям мы готовы. Но вы единственная наша надежда. Я пришел к вам за помощью…

Ходжа сильно расчувствовался, слушая юношу, и решился:

— Ладно. Значит, девушка согласна стать твоей женой?

Хатам не успел ответить, как у девушки вырвалось:

— Я согласна, согласна, — и тотчас слезы полились у нее из глаз.

Ходжа грузно и медленно поднялся с места.

— В такой момент чашка родниковой воды может заменить все обряды и церемонии. — Он протянул юноше чашку с водой, — выпей три глотка, сын мой. Присядем.

Юноша отпил воды и вернул чашку Ходже, а тот подал ее невесте.

— Теперь и ты отпей три глотка.

Турсунташ истово и усердно исполнила немудреный обряд.

— Молодцы, дети мои, молодцы, — начал говорить Ходжа. — Век вам прожить вместе. Чтоб счастье ваше было чистым, как эта родниковая вода, и чтоб ничто не омрачило его. Муж и жена — пара валов, говорится в народе. Именно так и в жизни. Муж и жена должны делить все радости и невзгоды жизни. Не будет, наверное, ошибкой сказать, что лишь терпеливые люди могут быть супругами. Это мое слово вы всегда должны помнить. Вскоре рассветет и я не знаю, что вам предстоит пережить. Это знает один лишь бог… Мое пожелание — чтобы ваша любовь тоже была чистой, как родниковая вода, и чтоб эта чистая любовь одержала победу над вашими врагами. Обет верности друг другу, обет бракосочетания, дети мои, таков, что ты, жених Хатамбек, если по какой бы то ни было причине отлучишься куда-нибудь, то должен обеспечить свою жену всем необходимым на шесть месяцев. Ты, доченька моя, будешь верной своему мужу. Дай вам бог послушных и способных детей! Будь то сыновья или дочери — вместе вы станете их воспитывать. Эти обещания вы должны сейчас дать друг другу. Даете ли слово не нарушать их?

— Даем слово, — ответили жених и невеста.

— Дочь моя, Турсунташ, отдаешь ли свое тело Хатаму сыну Шайзака?

Турсунташ посмотрела на Хатама… Хатам смущенно прошептал: «Что ж ты не говоришь «да», Турсунташ прошептала: «Да».

— Ты, Хатам, сын Шайзака, принимаешь ли в жены девушку Турсунташ?

— Принимаю, — ответил Хатам.

— Пусть даст вам бог счастья, аминь! — Ходжи раскрыл ладони для благословения. — Доброго вам пути! Пусть сам бог будет вашим спутником. Пусть врагов ваших постигнет неудача. Пусть исполнится все, о чем вы мечтаете. Лофато илли али лосайф илло зульфикар, от всяких бед и несчастий храни вас сам бог, аминь-аллах-и-акбар! Поздравляю вас с бракосочетанием, сын мой Хатамбек и дочь моя Турсунташ.

Молодые встали и благодарно поклонились благословившему их.

Воцарилась тишина. Ходжа-бобо не произнес больше ни слова. Во всем облике его чувствовались озабоченность и сильное волнение. Чуткий Хатам сразу заметил это:

— Бободжан! Мы доставили вам столько забот и беспокойства… Но другого выхода у нас не было, никого нет у меня, кроме вас…

— Ты кто для меня? — спросил Ходжа.

— Хотел бы быть вашим недостойным сыном, бободжан.

— Не говори «недостойным»! — твердо сказал Ходжа. — Не обжигай моей исстрадавшейся души!.. Ты поступил доблестно, подставив свою молодую голову под смертельную опасность. Ты взял под свое покровительство беззащитную девушку. Это не только доблестно, но и благородно, сын мой! Буду молить всевышнего, чтобы и конец получился хороший. — Ходжа на мгновение умолк, на его глаза навернулись слезы. — Сын мой Хатамджан, дочь моя Турсунташ! О если бы этот счастливый миг продлился для вас на всю жизнь!.. Я знаю, что едва рассветет, Нуратинскую долину перевернут вверх дном. Негодяй Додхудай, его развратный отчим Сахиб-саркор, и наконец, ищейки эмира пустятся на конях на все четыре стороны, вынюхивая ваши следы. Что поделаешь, все во власти сильных! Второе — вас, прежде всего, будут искать вот здесь, в моем жилище, в мечети…

Ходжа вытер слезы и замолчал.

— Мы на всю жизнь благодарны вам… Но не лучше ли вам остаться в стороне от всего, что с нами случится дальше. Мы не хотим подвергать вас никакой опасности… Благословите нас и уйдем куда-нибудь. На все было наше собственное желанье. И радости и мучения, проистекающие из этого, мы разделим между собой…

— Лучше вытекли бы мои глаза, лучше бы меня поглотила земля, чем видеть вас в таком положении, дети мои. Эй, всевышний, эй, повелитель, эй, всемогущий аллах! Почему ты сам же ввергший этих молодых людей в пучину страданий и бедствий сидишь сложа руки, как посторонний зритель?! А? Что делать, дети мои? Таково уж, видно, веленье судьбы.

Ходжа достал новый халат и отдал его Турсунташ. Затем он взял узелок со своей рабочей одеждой и протянул его юноше. В мешочек он положил две с половиной лепешки и сушеный урюк.

— Возьми, сынок, теперь вам все пригодится, а своя ноша, как говорят, не тянет.

— Спасибо, атаджан. Плохой человек не может превратиться в хорошего, но плохие дни могут обернуться хорошими днями. Может, и для нас наступит счастливое время. А теперь мы пойдем. Уже светает. Если что понадобится, спросите о нас у Джаббаркула-ата, он будет знать. До свидания.

— До свидания, дети мои. Надеюсь, что мне еще доведется увидеть вас счастливыми. Может быть, приведется увидеть и ваших детишек. Буду играть с ними, усадив их на плечи…

За порогом стояла лунная ночь, в которую и ушли, держась за руки, молодые муж и жена.

…Луна ушла за Нуратинские горы, но темнее от этого не стало, потому что теперь посветлел уже не только один восточный край неба, но и все небо. Запели самые ранние птицы. Послышалось звучное «вак-вак». Это был голос кваквы, называемой в народе — хаккум что значит «птица правды». Хатам прошептал про себя: «Сказывай, сказывай правду». Но голос кваквы, ее заунывные крики на заре похожи были на стенания, на звуки печали и скорби. От этих криков сердце Хатама невольно сжалось, как от дурного предчувствия.

Турсунташ дрожала и льнула к Хатаму. Она шептала время от времени:

— Страшно. Хатам, мне страшно.

— Чего ты боишься, — успокаивал ее Хатам. — Нуратинские горы я исходил вдоль и поперек, знаю все саи и пастбища, нет места, где не ступала бы моя нога. Волков, что ли, боишься ты?

— Я боюсь не четвероногих волков, а двуногих. Они гораздо страшнее.

— Давай разговаривать, чтобы дорога и ночь не показались такими длинными.

— Ночь скоро кончится, видишь — уже светает. Боюсь, не увидел бы нас кто-нибудь. Далеко ли нам добираться?

— Да, мы должны идти быстрее, чтобы дойти до возвышенности, пока не совсем рассвело.

— А потом?.. Что там, на возвышенности? Кто там у тебя? К кому мы идем?

— Никого там у меня нет. Но там ущелье, промоины. В одном месте я знаю пещеру. Мы спрячемся в ней на целый день. Отдохнем. А с наступлением вечера снова пустимся в путь.

— А дикие звери? Я боюсь.

— Не бойся. Я уже не раз ночевал в этих ущельях. В пещере зимой тепло, а летом прохладно. И никому ту пещеру не отыскать.

— Хорошо, что есть хоть такое место, где мы можем переночевать. — Девушка тихо, но глубоко вздохнула.

— В очень давние времена, оказывается, наши предки все время жили в пещерах, — пошутил Хатам, — и пробавлялись охотой… А что у тебя в узелке, такой он тяжелый, уж не золото ли?

— Золото, — серьезно ответила девушка. — Я, наверное, дура, неправильно поступила… Когда состоялось это проклятое бракосочетание, Халпашша навешала на меня полпуда золотых и серебряных украшений, повела на салом к Додхудаю. Ну, а я поставила ему условие, что стану его женой только после настоящей свадьбы и большого плова для всех людей. Перехитрила его. А когда бабушка и Додхудай заснули, я сняла все украшения и сложила их в узелок.

Турсунташ видела, что Хатам нахмурился.

— Или лучше мне было ждать тебя в этих украшениях?

— То, что ты провела Додхудая, это хорошо. А вот украшения… Ну да, что произошло, то произошло. Назад их теперь не понесешь. Значит, говоришь, там серебро и золото?

— Если бы ты увидел, рот бы раскрыл.

— Увижу, наверное. Ты сама наденешь их все и покажешься мне, как невеста. Пещера будет для нас как ичкари. Ты нарядишься там и выйдешь на площадку перед пещерой во всей красе ко мне на салом. Хорошо?

— Значит, наша свадьба произойдет в безлюдной пещере? — многозначительно спросила Турсунташ.

— Если нам обоим будет там хорошо и радостно, то чем не свадьба? Только вот на салом, на погляденье лица невесты полагается мне дарить тебе дорогие подарки, а у меня ничего нет. Только вот сердце мое… — Хатам взял руку девушки и положил себе на грудь. — Да, только любовь есть у меня, но зато на всю жизнь. Лишь бы ты не поставила мне каких-нибудь условий, как Додхудаю, не назначила каких-нибудь испытаний.

— Испытания все впереди, — сдвинув брови, ответила Турсунташ. — А условие у меня есть…

— Тяжелое? Лишь бы не потерять мне надежды. Ну-ка, не мучай меня, скорее говори про свое условие.

— Условие одно. Мне нужно именно твое сердце.

— Только-то? На! — юноша широко распахнул халат. — Бери и сердце и душу. Быть мне жертвой твоей!

— Есть и еще одна просьба. Ты должен беречь себя. Наши враги хитрее четвероногих волков и кровожаднее их. И они нас будут искать…

— Знаю…

— Чтобы уцелела твоя голова на этом опасном пути, — вот мое единственное желание. — Слезинка заблестела на реснице девушки, словно росинка на утреннем цветке.

Хатам как мог утешал и подбадривал девушку.

— Придет время, когда в глубокой старости ты будешь рассказывать своим внукам как сказку о том, что мы переживаем с тобой в эту ночь. А может быть, эти пережитые нами события, будут как легенда потом переходить из уст в уста… Только вот мы и сами не знаем, что нас ожидает в ближайшие сутки.

Разговаривая и не заметили, как дошли до пещеры. Она находилась на правой стороне сая в страшном на вид ущелье вздымающихся к небу гор. Снизу ее совсем не было видно.

Турсунташ испугалась темной пещеры.

— Я боюсь, — зашептала она, — ни за что на свете не пойду в эту дыру.

— Ну, ладно. Ты постой здесь, а я войду и снова выйду. Ты увидишь, что бояться тут нечего.

— Нет, не ходи и ты! Никуда ты не пойдешь, не пущу!

Хатам привлек девушку к себе, прижал к груди, погладил ее по волосам.

— Ладно, ладно, джаным[68], пусть будет по-твоему. Только не бойся. Я же говорил тебе, что не раз ночевал в этой пещере и ничего со мной не случалось. Здесь нет ничего такого, чего надо бояться. Правда, и я сначала побаивался, подобно тебе, потом привык. Ночевал, будто у себя дома. А если ты не хочешь заходить в нее — не надо. Давай расположимся на этой площадке. Вот уже и утро. Это первое утро нашего с тобой счастья. А вечером, как только стемнеет, сразу же снова пустимся в путь.

— Куда, к кому мы пойдем?

— Ты их не знаешь. Есть семья, с которой я сроднился, словно их сын. Сам старик — замечательный человек. Многое испытал он в жизни, главным образом от бедности. Живет он в отдаленном заброшенном кишлаке, куда и нищие не доходят. Это только название, что кишлак. На самом деле там нет никакого кишлака, живут они одни и некому будет доносить. Там такое же укромное жилище, как и эта пещера. То место нарочно создано аллахом для таких беглецов, как мы с тобой. У них есть еще сын и красивая дочь Кутлугой.

При словах «красивая дочь» тень пробежала по личику Турсунташ, она прикусила язычок и ничего не сказала. Напротив, поторопила юношу:

— Ну, говори, говори, что же ты замолчал?

— Ты там не будешь скучать. С Кутлугой вы будете, как родные сестры. Пока временно мы остановимся у них, а там видно будет, посоветуемся с ними, осмотримся. А теперь тебе надо отдохнуть, ты ведь устала.

Хатам снял халат и разложил у входа в пещеру.

— А ты… ты разве не будешь отдыхать, — спросила девушка, застыдившись.

— Я-то? Я-то — ладно. А ты отдохни и вздремни.

— Если ты не ляжешь, то не лягу и я.

Юноша помедлил и первым лег на халат.

Девушка тихо улеглась рядом, стараясь не прикасаться к нему.

Так они некоторое время лежали тихо и неподвижно, а потом Хатам повернул лицо к девушке, привлек ее к себе, она не сопротивлялась…

Хатам проснулся первым и вдруг ясно и холодно осознал весь смысл происшедшего. Додхудай и его приспешники не будут сидеть сложа руки. Этот калека сумеет по-своему изобразить события людям эмира. Его бракосочетание остается ведь в тайне. Возможно, он и постыдится назвать во всеуслышанье Турсунташ своей женой. Люди будут смеяться над ним. Но никто не помешает ему назвать бедную девушку воровкой. Он объявит, что босоногий неблагодарный оборванец ходил к нему в дом, сбил с пути девушку-служанку, они украли все драгоценности, которые были в доме, золото, серебро, украшения из камней и скрылись. «Вот почему нас будут ловить, — думал Хатам. — Турсунташ, прихватив узелок с драгоценностями, поступила с истинно женским легкомыслием. Очень даже нехорошо она сделала, усугубила наше и без того бедственное положение. Если нас поймают, то опозорят перед всем народом, объявят ворами и сдадут на руки палачам эмира. А там только одно — перережут горло острым длинным ножом. Я-то не раскаиваюсь в том, что сделал, я защитил и спас от рук омерзительного калеки юную безвинную девушку. Если Додхудай — раб божий, то ведь и Турсунташ — раба божья. Почему же она не имеет права стать женой, пусть такого же бедного, как она, но такого же молодого и здорового, крепкого человека? Разве это не надругательство, не унижение и оскорбление, положить в постель беспомощного калеки тело, жаждущее ласки, любви и всех житейских радостей? Нет, — думал юноша, — за свой поступок я готов отвечать хоть перед эмиром, хоть перед богом. Но если за воровство…»

Сидя около спящей девушки и предаваясь своим тревожным раздумьям, Хатам невольно любовался красавицей. Всем своим видом она манила, притягивала его, вновь зажигала в нем незнакомое ему раньше, сладостное пламя, наполняла его теплой, тревожащей силой. Эти сросшиеся над переносицей брови, изогнутые длинные ресницы, полураскрытые губы, маленькие, округлые холмики, приподымающие красное шелковое платье. Хатам смотрел как завороженный и глаз не мог оторвать от спящей Турсунташ и не верилось ему, что это — его жена.

Вдруг что-то встревожило его. Он вскочил на ноги и бегом поднялся на вершину холма. С нее как на ладони видны были все нуратинские пастбища. Увидев у подножия холмов и на равнине мирно пасущихся коров и овец и убедившись в том, что никого там нет, кроме пастухов, Хатам успокоился, хотя долго еще сидел на вершине холма, любуясь свежими весенними красками и наблюдая, как медленно меркнет день.

Когда он вернулся к Турсунташ, она все еще спала, но, видимо, почувствовав, что на нее смотрят, открыла глаза. Несколько мгновений она смотрела на Хатама, словно ничего не понимая, но потом быстро огляделась по сторонам и тревожно спросила:

— Где это мы, Хатам? Стыд какой, все проспала.

— Где же мы можем быть, кроме того места, куда пришли рано утром. Это наш дом, но, увы, мы должны сейчас же перекочевать отсюда.

— Куда?

— Ну… К этому, моему старику… я же тебе рассказывал… вставай, пошли. На ходу освежимся. — Юноша отряхнул халат, на котором они спали, взял узелок.

— До свидания, наша священная пещера, — сказал он, — под твоей сенью прошла наша первая брачная ночь. Теперь тебе счастливо оставаться, а ты пожелай нам счастливого пути, пожелай, чтобы не погибла весна нашей юности…

Они уже вышли на большую дорогу и шли по ней довольно долго, когда в небе показалась луна. Ночная мгла поредела, посеребрилась, сквозь ее голубоватую завесу стали проглядываться по сторонам округлые холмы и обширные пастбища. Стрекотали кузнечики, издалека от стад, табунов и отар доносился лай сторожевых собак. Хатам шел и не спеша рассказывал, как он познакомился с Джаббаркулом, как вытащил их вместе с ослом из грязи поймы, как совсем недавно выпросил для Джаббаркула пшеницы на семена и привез ему эту пшеницу…

Турсунташ сначала слушала молча, но потом воскликнула:

— Я восхищаюсь твоей добротой и доблестью, Хатам-ака. Кроме того, ты бескорыстно таскал на своих плечах тяжеленного Додхудая, думая, что совершаешь благодеяние. Посмотрим теперь, как тебя отблагодарит за это благодеяние Додхудай.

— А ты думаешь — как?

— Его долг теперь поступить доблестно.

— Что-о?

— Да. Ведь ты справлялся с делом, которое не каждому по плечу, ты делал большое доброе дело. Если бы я была на месте Додхудая, я приказала бы не разыскивать и не преследовать нас. Я бы сказала: «Этот юноша сделал мне столько хорошего! Хорошим ответить на хорошее может каждый, а вот хорошим на плохое это дело только доблестного человека». Вот как я рассудила бы на месте этого Додхудая.

— Нет уж, чего-чего, а доблести и благородства от Додхудая не жди. Давай-ка лучше прибавим шагу, чтобы подальше уйти от этого доблестного и благородного человека.

— Если бы ты мог сейчас меня спокойно выслушать… Не спеши, успеем еще к твоему старику. Послушай сначала, что я скажу…

— Ну и что ты мне скажешь?

— Скажу, что нам нужно возвратиться назад.

— Куда, в пещеру?

— Не в пещеру, а в дом Додхудая.

Хатам даже остановился от неожиданности и посмотрел на свою подругу с испугом, как на ненормальную.

— Это почему же нам надо туда возвратиться?

— Да, прийти в дом Додхудая с поклоном и с просьбой.

— Да что ты такое говоришь? Какая просьба?

— А просьба такая. Вот мы полюбили друг друга. Теперь мы муж и жена. Но мы по-прежнему будем служить вам, вам и бабушке Халпашше… Подумай, не лучше ли поступить так, чем скитаться бездомными бродягами от старика к старику и оказаться в конце концов в руках палачей эмира?

— А как же твое бракосочетание с Додхудаем?

— Мы объявим его недействительным и расторгнутым.

— Кто же его расторгнет?

— Я сама расторгну. Я ведь не сказала, что я согласна, когда спрашивал меня этот табиб. Если есть в Додхудае хоть немного благородства, он согласится с этим.

— Додхудай покажет тебе благородство, велит содрать с нас обоих кожу и набить ее соломой.

— Да, но если нас поймают, думаешь, с нами поступят лучше? И так — сдерут кожу и так — сдерут кожу. Но если мы явимся сами и во всем повинимся, то, может, и не сдерут. Так не лучше ли нам возвратиться?

— Нет, не лучше!

— А если мы скажем, что мы влюбленные? — в голосе девушки послышались умоляющие нотки. — Влюбленным ведь многое прощается.

— Тахир и Зухра, Лейли и Меджнун тоже были влюбленными. Но счастье не улыбнулось им. Если ты думаешь, что наше время лучше тех давнишних времен, то ошибаешься. Не лучше, а хуже. Нам нет возврата. Тигр не идет вспять, и йигит не берет назад своего слова. Чему суждено быть, джаным, того не миновать. У сидящих в одной лодке — одна судьба. Такими, сидящими в одной лодке среди безбрежного и бурного моря, оказались мы с тобой. Бог даст — выплывем, а не доберемся до берега и утонем, считай, что такова была воля аллаха. Вот и все. Договорились?

— Договорились, — пролепетала девушка, напуганная твердостью тона Хатама.

— А раз так, то пошли. — Он взял ее за руку. — Пошли вперед.

Во второй половине ночи, ближе к утру, они добрались до лачуги Джаббаркула. Хатам сказал спутнице:

— Ты подожди, я сначала войду один.

Он постучался в дверь и вскоре со двора послышался голос: «Кто там?» Это был голос Джаббаркула, вышедшего, как видно, во двор задать корма ослу. «Сейчас, сейчас», — говорил Джаббаркул, и дверь открылась.

— Э, да это же наш сынок Хатам! Наш богатырь! Почему в такое безвременье? Не случилось ли какого несчастья? — Джаббаркул, не дав Хатаму ничего ответить, обнял его и повлек в жилье.

— Эй, где вы там? — кричал он. — Не время спать, пришел наш Хатамбек, — кричал старик на весь дом вне себя от радости.

Предрассветной тишины в доме как не бывало. Проснулась и засуетилась тетушка Айбадак, вскочила с постели Кутлугой, встал и Султанмурад. Все они, казалось, не могут нарадоваться приходу гостя, только Кутлугой, едва произнеся слова приветствия, скрылась за столбом и стояла там, тяжело дыша, с учащенно бьющимся сердцем, закрыв половину лица краем платка. Но Хатам не обратил на девушку никакого внимания, даже ни разу не поглядел.

— Ата!.. — начал было Хатам и осекся, умолк на мгновение, как бы не решаясь сказать что-то важное. Кутлугой вся напряглась, вся обратилась в слух и ждала, что же скажет Хатам.

— Ата! — повторил юноша.

— Я слушаю тебя, сынок, говори же. — Джаббаркул увидел, наконец, что Хатам чем-то встревожен и сам не в себе.

— На улице стоит гостья… Я пришел не один… со мной гостья…

— Так сразу бы и сказал. Откуда же нам знать? Ведь наш дом — это твой дом. Почему ты оставил ее на улице, а не ввел сразу?

Старик направился было к дверям, но юноша опередил, его и со словами: «Я сам, я сам» — выбежал на улицу.

Он ввел Турсунташ, которая голову накрыла халатом, а лицо загородила платком. В доме все были удивлены: кем же может быть эта неожиданная гостья? Но уж как бы там ни было и кем бы она ни была, ведь говорят же в народе: «Входящего в дом собака не кусает». Всех больше удивлена была Кутлугой. Она, каждый день и каждый час поджидавшая Хатама, недоумевала, почему он пришел не один, а с какой-то женщиной. Кто она ему? Ведь отец говорил, что Хатам одинок и несчастен.

Айбадак первая поздоровалась с Турсунташ. Хатам, наконец, нарушил всеобщее неловкое молчание:

— Турсунташ, открой свое лицо и поздоровайся со всеми. Не было у нас с тобой отца, теперь он у нас есть, не было у нас матери, теперь она у нас есть. Появились у нас и два крыла — преданный Султанмурад и заботливая сестра Кутлугой.

Хозяева дома посмотрели друг на друга недоуменно, все еще не понимая, как видно, в чем тут дело.

— Простите и примите под свой кров меня и мою жену, а вашу невестку Турсунташ… У нас не было другого выхода… — И Хатам рассказал, что с ними произошло и каким образом они оказались на пороге Джаббаркула.

Джаббаркул и Айбадак слушали хмурясь, качая головой и мрачнея с каждым услышанным словом. Кутлугой, усевшись за столбом террасы, давно уже плакала. Хатам, рассказывая, и сам уж чувствовал, что все, совершенное им, не нравится хозяевам дома и больше другого не нравится его ночной приход сюда вместе с молодой Турсунташ. Не успел он закрыть рта, как Айбадак высказала свое неудовольствие вслух:

— Нехорошее дело затеяли вы, — сказала она Хатаму, — добром не кончится.

Старик отвел юношу в сторону:

— Сын мой, Хатамджан, понятно, что вас обоих потянуло ко мне, и вы пришли просить крова. Очень я это ценю, свет моих глаз. С великим удовольствием хотел бы я вам помочь… Но со стыдом думаю, что моя жалкая лачуга не сможет стать вашим убежищем. Не обижайся на мои слова, а рассуди сам, ты же умный и понятливый юноша… Ты думаешь, что ищейки эмира, добравшись до мечети имама Хасана, имама Хусана, не доберутся потом сюда? Додхудай ведь знает, что ты мне названый сын. А если они поймают вас здесь, то жестоко отомстят и вам и мне с моим бедным семейством. Вот почему я вынужден выдавливать из себя эти неприятные слова… Ты совершил благодеяние, спас девушку, защитил ее, пожертвовал ради нее собой… Уж лучше бы колючка, предназначенная тебя уколоть, уколола меня…

У Хатама не хватило терпенья слушать старика дальше, он его перебил:

— Атаджан! Правду говорят, что мудрость приходит с годами. Вы все говорите правильно, но время не ждет. Нам надо спешить. Вы меня неправильно поняли. Я пришел только для того, чтобы получить ваше благословение и попрощаться.

Он взял Турсунташ за руку и сказал ей: «Пошли». Она покорно и безмолвно подчинилась ему.

— Куда? Хатам, сын мой! Куда вы? — запричитал старик, рванувшись вдогонку за молодыми, но силы изменили ему, и он без чувств повалился на землю.

ЭПИЛОГ

Сияющее с утра небо к полудню стало заволакивать черными тучами. Они медленно двигались с востока, поглощая одну за другой вершины гор и холмов. Порывами стал налетать ветер, поднимая с земли сначала лишь пыль, но потом и мусор. Кроны деревьев метались по ветру с такой же легкостью, как если бы это были распущенные женские волосы. Когда тучи закрыли три четверти неба, стало темно, как в сумерки, потом потемнело, и все небо, земля окутались мраком. Вдруг часто, наперебой засверкали молнии и сразу со всех сторон оглушительно загрохотало. Земля и небо, долины и горы, все перемешалось во мраке, все дрожало, освещалось и гасло, все бурлило и кипело, словно в котле. Чуть позже обрушился на землю сплошной стеной воды грозовой ливень. Струи воды неистовствовали на ветру, переплетались между собой и, если бы было кого, стегали бы больно, как плети. Но пуста была под грозой и ливнем нуратинская степь. Пастухи загнали, свои стада в укрытия, все живое попряталось в ужасе перед разбушевавшейся стихией.

И пришедший в себя Джаббаркул, и жена его Айбадак, и дочь его Кутлугой, и сын его Султанмурад, и Ходжа-бобо в своей каморке, примыкающей к мечети имама Хасана, имама Хусана, сколько бы не вспоминали, сколько бы ни гадали, где сейчас находятся и переживают грозу бедные Хатам с Турсунташ, ничего не могли бы предположить. Удалось ли им спастись от сарбазов эмира, или схвачены они и валяются сейчас в грязной яме зиндана, дожидаясь публичной казни, или, может быть, в той пещере лежат они, обнимаясь все крепче, и от страха и от любви, и что с ними будет дальше, и как им жить, и куда идти, и чем питаться, казалось, ничего не увидишь, не угадаешь за сплошной стеной ливня, в беспрерывном грохотании грома и в сверкании небесных молний. Но вот в этом хаосе звуков вдруг стал прослушиваться конский топот. Все отчетливее и отчетливее. Это сарбазы эмира настигали беглецов, неся им муки и смерть.

СПОЛОХИ ГРОЗЫ

Бывает так: томов премногих тяжелей оказывается иной раз всего несколько эпистолярных строк, каким-то непостижимым чудом предельно сгущающих, концентрирующих в себе энергию мысли. И обронены они словно бы ненароком, и не претендуют вроде бы ни на какие откровения, а по скрытой сути своей подобны зерну, из которого на глазах произрастает, кустится колос. До того плотно спрессована, точно и ясно выражена в них искомая истина, ослепительной зарницей осветившая вдруг темнеющий небосвод.

Такое ощущение внезапной вспышки, мгновенного просверка истины оставляет датированное 1958 годом письмо Александра Твардовского Владимиру Фоменко, где, казалось бы, между делом заходит речь о «взаимоотношениях» искусства и жизни, литературы и истории. «Ведь это верно, — рассуждает автор письма, — что жизнь без искусства, т. е. правдивого отражения ее и закрепления ее преходящести, была бы попросту бессмысленна. Более того, жизнь, действительность не полностью и действительна до того, как она отразится в зеркале искусства, только с ним она, так сказать, получает полную свою действительность и приобретает устойчивость, стабильность, значимость на длительные сроки. Чем был бы для самосознания многих поколений русских людей 1812 г. без «Войны и мира»? И что, например, для нас семилетняя война 1756—63 гг., когда русские брали Кенигсберг и Берлин и чуть не поймали в плен разбитого ими Фридриха II? Почти — ничто. Примеры эти можно было бы находить и приводить во множестве…»[69].

Продолжим же примеры, мысленно представив себе, как много утратили бы в нашем теоретическом знании, в наших представлениях бурная петровская эпоха без романа Алексея Толстого «Петр Первый» или эпоха великого Навои без одноименного романа Айбека. И как потускнели, повыцвели, поблекли бы краски кочевой казахской степи второй половины прошлого и начала нынешних веков без эпопеи Мухтара Ауэзова «Путь Абая»! Куликовская битва в романе Сергея Бородина «Дмитрий Донской» и завоевательные походы Тимура в его трилогии «Звезды над Самаркандом», исторические и этнографические приметы времени, слагающие панорамное бытоописание национальной истории в романах Абдуллы Кадыри «Минувшие дни» и «Скорпион из алтаря»; многотрудный и многострадальный путь народа, из юрты в мир, во всем его драматизме прослеженный Тулепбергеном Каипбергеновым в трехтомном «Дастане о каракалпаках», — все это художественно неповторимые, самобытные явления одного преемственного ряда.

В этом неразрывном ряду произведений, созданных мастерами советской прозы об историческом прошлом своих народов, закономерно назвать и романы старейшего писателя, аксакала узбекской литературы Назира Сафарова. И широко известный, общенародно признанный роман «Навруз», приблизивший нам, современным читателям, героику и трагедию Джизакского восстания 1916 года, рассветную зарю Великого Октября, ярко пламенеющую над обновленной революцией древней землей. И новый, недавно завершенный роман «Гроза», чей заглавный поэтический образ, несомненно подсказан писателю тем же неодолимым «вихрем Октября», который смел «все тяжелое и горестное».

Роман называется «Гроза», хотя действие его, лишенное точных хронологических обозначений — лишь некоторые исторические реалии указывают на конец прошлого века, — разворачивается не в грозу, а скорее в предгрозье. Но в таком опережении событий, которым еще только предстоит свершиться во второй книге романа — писатель работает над ней в настоящее время, — заключен большой емкий смысл. Природная гроза, бушующая над миром, где затерялись горемычные влюбленные, уже предвещает грозу социальную, чьи сполохи разгораются в душах людей негасимыми искрами вольномыслия и свободолюбия. Втягивая в свое необратимое движение человеческие судьбы, народная история непрерывно торит, прокладывает себе путь вперед и пока что отдаленные, но все более слепящие вспышки молний, все более гулкие громовые раскаты сопровождают ее неумолчный ход.

Творческая многогранность — в природе писательского таланта. Истинный талант не терпит повторов в стиле, манере, интонации повествования. «Гроза» — произведение принципиально иной образной структуры, нежели «Навруз». В отличие от предыдущего, в новом романе Назира Сафарова нет ни исторически реальных героев, ни действительных, доподлинных событий, творческое воображение, художественный вымысел выходят здесь на открытый простор, не стесненный ни документальными свидетельствами эпохи, ни автобиографическими воспоминаниями писателя. Туго скрученный динамичный сюжет не чурается приключенческой интриги, направляемой волей неожиданного, непредвиденного и непредсказуемого случая, рокового стечения или счастливого совпадения происшествий. Таковы первая встреча Хатама и Джаббаркула-аиста, вызволение Джаббаркула от неминуемой гибели у Чертова моста, смерть Маматбая на улаке, разбушевавшаяся стихия природы, ставшая причиной болезни и увечья Додхудая, бухарская Одиссея Ходжи-цирюльника в доме мударриса, которого он до этого спас от грабителей. Имеет место и до поры до времени не разгаданная тайна, которую заключает судьба героев — Ходжи-цирюльника, Хатама, Турсунташ. Такая нескрываемая занимательность действия, частые его перебросы во времени и пространстве, нередкие перебивы вставными новеллами-воспоминаниями, возвращающими нас к причине, из которой «проистекает следствие», подобно тому, как «из глины возникает строение», — все вместе указывает на самобытную поэтику дастанной повествовательной традиции. Своей опоры на нее писатель не только не скрывает, но подчас даже усиленно демонстрирует то прямым вмешательством в действие вроде: «Теперь скажем несколько слов о суфии…» или обращением к читателям, которым «уже известно» рассказанное прежде, то литературной реминисценцией, иногда даже цитатной, в авторской речи и речи героев, уподобленных Зухре и Тахиру, Лейли и Меджнуну; или ориентацией лексики на устойчивые ряды образных ассоциаций (луноликие девушки-красавицы, хрустальные слезы-росинки на ресницах, как на лепестке цветка, невысказанные вслух тоска и печаль, лежащие на сердце камнем, и т. д.) Стилизация? Безусловно. Но не как литографическая копия, тиражированный оттиск с образца. Как намеренно обнаженный прием. Как средство социально-исторической конкретизации характеров и обстоятельств. Повествуя о «делах давно минувших дней», писатель воссоздает их так, как они преломлялись в народном мировосприятии и самосознании, отвечая сложившемуся пониманию добра и зла, красоты и уродства.

Той же художественной задаче служит вовлечение в повествование восходящих к народному творчеству, веками отшлифованных разговорных форм, будь то неторопливая наставническая беседа самородных философов-мудрецов (в духе ее выдержан диспут Ходжи-цирюльника и Карима-каменотеса о смысле бытия, правде и неправде, вере и безверии) или искрометное острословие аскиячи с его широким — от лукавого юмора до едкой сатиры — ироническим диапазоном (таковы ответные реплики Хатама на богонравные сентенции ханжи и лицемера Додхудая, диалоги молодого Ходжи-цирюльника и дочери бухарского мударриса). К эстетике народного творчества, закрепленной литературной традицией дастана, восходят и другие изобразительные приемы, выразительные средства, к которым также свободно прибегает писатель. Это и одухотворение природы с обобщающей символикой ветра и бури, ливней и снегопадов, весеннего пробуждения земли, пахоты и сева, журавлиного клина в небе, ночных звезд — знаков-предначертаний человеческой судьбы. И иносказательность сновидений-пророчеств, плачей-причитаний, в условной образности которых по-своему опосредованы духовные реалии жизни, бытующие в ней представления и верования. И развернутое живописание бытового колорита празднеств, зрелищ, обрядов, приближенных пестроцветьем и многоголосием бухарского базара или задором и азартом улака — «древнейшей мужественной» игры-состязания. Так самой образной системой повествования заявляет о себе эстетическая категория народности. Ее многоразличные проявления выступают образующим началом, цементируют единство содержания и формы, жанра и стиля на всех уровнях их структуры — от движущего сюжет дастанного мотива прекрасной, но обреченной любви, преград и препятствий на пути к счастью юных влюбленных до речевого строя, открытого напору народного словотворчества — пословиц и поговорок, афоризмов и анекдотов, поучений и назиданий.

Однако народность — не только и не просто традиция художественного воссоздания народной жизни. Советская многонациональная литература вложила в нее куда более широкий философский и социальный смысл, органично связанный с утверждением ведущей роли народа в истории как подлинного вершителя, преобразователя судеб нации, творца национальной культуры, движущей, направляющей силы общественного прогресса, которая аккумулирует его духовную мощь, жизнедеятельную энергию. Такое понимание народности сродни осознанному, последовательному историзму художественной мысли, социальному оптимизму писательского взгляда на мир и человека в мире.

К роману «Гроза» сказанное приложимо самым прямым, непосредственным образом. Пока мы не знаем, как сложатся дальше, во второй книге, пути и судьбы его героев. Выбьется ли Джаббаркул-аист из нужды и нищеты, которые преследуют его по пятам? Спасутся ли от сарбазов эмира, защитят ли себя Хатам и Турсунташ, смело бросившие вызов коварному Додхудаю, уберегут ли счастье, взятое с бою, любовь, «перед которой равны и царь, и нищий»? Дойдут ли до «корня правды» Ходжа-цирюльник и Карим-каменотес, в напряженном поиске истины раздумывая и споря о высшем человеческом предназначении на земле, правом и неправом устройстве мира, преходящих и вечных ценностях духа? Но не что иное, как зерна правды, которой упорно доискиваются и эти, и другие герои, уже восходят на ниве народной жизни, наполняясь благодатным соком трудовой морали народа, питающей в людях гордое чувство собственного достоинства, душевное целомудрие и благородство. «…Лучше быть голодным, да с чистой совестью. Нет, я и моя семья — мы все счастливы. Черным хлебом, но сыты», — размышляет бедолага Джаббаркул-аист. «Труд дехканина — драгоценный труд! И ничто не может сравниться с тем, что выращено своими руками, на своей земле», — вторит ему юный Хатам. Что перед этим слепая вера Додхудая во всемогущество денег, несметных богатств, которых достало бы «осчастливить десятки нуждающихся людей, таких, как Джаббаркул и Хатам?» Пока что он тешится их несчастьем, но страх перед будущим, когда Джаббаркул и Хатам могут стать счастливыми, уже не оставляет в покое: «Попробуй дай им хоть немного воли! Когда собака взбесится, она в первую очередь кусает хозяина…». Неизлечимый недуг, приковавший Додхудая к постели, физическая немощь, превратившая в полумертвеца, недвижный «мешок мяса», под стать социальной болезни, парализующей феодально-байские верхи сословного общества. Назовем ее болезнью паразитирования правящего класса-на народном труде: и такой расширительный смысл прочитывается в тех диалогических сценах, где Додхудай восседает на закорках Хатама, который носит его в мечеть на молитву. Словно «дьявола, сидящего на моих плечах», — думает Хатам…

Как вода точит камень, так жизнь размывает освященные религией моральные заповеди непротивления злу, долготерпеливых — «терпенье — красное золото» — страданий, безропотного смирения и покорного мученичества перед власть имущими. Недаром признается Хатам, какими «острыми когтями впивались» ему в грудь привычные слова: «Такова уж судьба», «Такова участь», «Так уж судил аллах», которые он, вместо ожидаемых проклятий бухарскому эмиру, слышал при погребении названой сестры Хумор и ее несчастной матери.

Сомнение в догматах веры, которым проникнуты и праведные наставления мудрого Ходжи-цирюльника, и еретические — под маской юродства — проповеди Камаля-лашкара (особенно его проповедь в мечети), предвещают богоборческое безверие. С осознания и защиты личностью своих прав начинается борьба за права народа, порыв к которой предвосхищает мечта Хатама о том, чтобы «такие люди, как Джаббаркул-ата, поняли друг друга, соединились бы в единый кулак и все вместе пошли бы против Додхудая! Ведь многие языки победили бы один язык. Пока подобные Додхудаю хищники не окажутся в одиночестве, Джаббаркулам не видать жизни!» Как ни сильны в Кариме-каменотесе «богобоязненные и благочестивые чувства», свою мраморную колонну в мечети он ставит не для богача-бая и даже не для покровительствующего тому аллаха, а для людей и завещает ее в «наследство народу», которое переживет мастера. Как ни бесправна Хумор, но, предпочтя смерть гарему, она и в малых пределах возможного совершает выбор, которым зовет живых воздать «эмиру за гибель таких юных и прекрасных». Ее трагическая участь подвигает Хатама на решительные действия в защиту Турсунташ, чье спасение, хотя бы ценой собственной жизни, представляется делом не удали и доблести, а долгом чести и совести. «Иначе, — восклицает он, — я не достоин дышать воздухом, ходить по этой земле, под этим небом, я не достоин памяти моей матери!» И отца, добавим вослед герою, зная, что Хатам — сын Шайзака, поднявшего в Бухаре восстание против эмирской власти, казненного йигита-бунтаря, который и в смертный час на эшафоте читал не дозволенную «последнюю молитву», а отважно предрекал эмиру конец от народного гнева. Так сплетаются в романе судьбы людей и поколений, сцепляются события их жизни, создавая движение времени, движение истории. Включаясь в это бурное, стремительное движение, только идущий вперед прокладывает собственный путь, осиливает собственную дорогу. На эту сквозную идею повествования работают многие находки Назира Сафарова.

В числе их — начало романа: интригующее появление незнакомца, который окажется Ходжи-цирюльником, мрачное предчувствие близкого конца Айматом-суфием, сначала его внезапная кончина на минарете, затем смерть верной жены, старой Ходжар-кайвони, описание их убогого быта, обряда двойного погребения со скорбными словами сострадания бедной, но честной жизни; Такой сюжетный зачин сразу вводит в роман ведущую социальную тему, которую далее подхватывает новая сюжетная линия: спасение Хатамом Джаббаркула-аиста.

Интересно и увлекательно изложена предыстория Додхудая, потребовавшая большого ретроспективного отступления в главах, главным героем которых выступает его отец Маматбай. Что же до самого Додхудая, то его образу в силу приданного обобщения суждено, думается, стать таким же нарицательным обозначением социального типа, как, скажем, герою «Смерти ростовщика» С. Айни. Среди других новеллистических отступлений-ретроспекций необходимо выделить рассказ Хатама о гибели Хумор, переданный внутренним монологом (вот нам и обновление, обогащение дастанной традиции современными приемами повествования!), воспоминание Ходжи-цирюльника о Бухаре и доме бухарского мударриса. Проповедь Камаля-лашкара в мечети — одна из тех ключевых сцен, в которых идейный смысл романа — пробуждение социального сознания угнетенных людей — достигает своей кульминации. Иной содержательной стороной повернута та же идея в сцене сборов Джаббаркула-аиста и Хатама на ночную пахоту: апофеоз труда, взаимовыручки тружениками друг друга, поэтизация их бескорыстия, доброжелательного участия в судьбе ближнего, внутренней потребности творить добро.

Немало находок в стилевом и лексическом строе повествования. Писатель наделен даром образного видения, и это накладывает явственную печать на словесную ткань, в которой преломляются реалии труда и быта социальной и духовной жизни народа. Благодаря этому роман в целом не несет на себе балласта описательности: авторское слово экономно и лаконично. «Он, как челнок в ткацком станке, метался теперь туда и сюда между Бухарой и Нуратой» — только и всего, что сказано о бесконечных поездках Маматбая, истомившегося ожиданием рождения сына. «Радости в сердцах от улака ни у кого не было, напротив, у всех было такое настроение, будто в душу им набросали сажи от казана», — так передано подавленное, после гибели Маматбая, состояние участников затеянного им праздника. Писателю нет нужды многословно рассказывать о том, какое множество народа съехалось на похороны Маматбая — он довольствуется лишь одной, но выразительной деталью: «Цепочки следов на снегу со всех сторон сбегались к дому умершего». Не развернутым описанием со стороны, а через образное уподобление раскрывается Сахиб-саркор, выведенный как социальный тип байского прихвостня — управителя и прихлебателя, также наживающегося на эксплуатации народа: «Если сравнить все богатства Маматбая с сундуком, который предстоит открыть, то ключ от сундука был в руках у Сахиба-саркора». Чуткость к душевным движениям, отвечающим характеру молодого Ходжи-цирюльника, избавляет от необходимости пространно разъяснять, как природно в нем чувство личного достоинства: эту черту героя доносит красноречивый эпизод, которым завершается его воспоминание о пребывании в доме бухарского мударриса: «Затем Ходжа надел свой халат, снова обвязался той самой веревкой в две сажени, сложил вещи в мешочек, взял его под мышку и вдруг, подкинув вверх кошелек, рассыпал его содержимое по комнатке. Пустой кошелек он протянул мударрису и решительно шагнул в настежь открытую дверь».

Особо — о развитом чувстве детали, поданной броско и выпукло, несущей на себе большую социальную и психологическую нагрузку. Через спор двух имамов «о том, кто же из них имеет право прочитать джанозу» — заупокойную молитву — и комическое разрешение спора дается сатира на мусульманское духовенство. В авторском описании намаза нет ни слова о неравенстве людей, казалось бы, равных перед сотворившим их аллахом, но мыслью об этом пронизана вся сцена в мечети: «Обычно люди высоких сословий совершали намаз внутри мечети, а большинство молельщиков — ремесленники, бедняки — на террасе мечети, на широком дворе. Находившиеся внутри мечети молились богу на ковровых или на тканых из шерсти толстых, мягких подстилках, а те, кто был снаружи, поклонялись аллаху на постланных на землю собственных халатах или поясных платках». Ничего не надо добавлять и к сказанному о бедности Джаббаркула-аиста — бытовые детали восполняют все: «Разостлали дастархан, положили на него две тонкие лепешки и немного урюка. Хозяин перелил чай из чайника в пиалу, а потом обратно из пиалы в чайник, разломал лепешки, подал гостю в руки пиалу с чаем, заклепанную свинцом в нескольких местах и с обкрошенными краями…»

Социальные, психологические, бытовые детали, образные уподобления и сравнения, метафоры и символы в словесной ткани повествования — ибо всем этом зачастую говорится как о «художественных особенностях» письма, формальных признаках манеры. Но одной ли форме принадлежат столь колоритные приметы стиля, разве не содержательны они по своей сути? Поэтика романа — не нечто внешнее, со стороны заданное его идеям и образам, но единая, внутренне взаимосвязанная система выразительных средств, изобразительных приемов, реализующих, воплощающих социально-историческое, идейно-нравственное содержание произведения. Одно не существует отдельно от другого.

Такое нерасторжимое единство содержания и формы, органичный их синтез счастливо найдены Назиром Сафаровым. В образном строе его нового романа «Гроза» давняя дастанная традиция обрела новую жизнь; обогатилась социально-аналитическим качеством современного реализма. И благодаря этому стала тем полноводным руслом, в которое широко и свободно влился многоструйный поток исторического бытия нации, соединивший в своем глубинном течении судьбу человеческую и народную.

Историю недостаточно знать, — ее надо уметь чувствовать, переживать нравственно и эстетически. О таком переживании истории писал академик Д. С. Лихачев в эссе «Служение памяти» («Наш современник», 1983, № 3), в одном синонимическом ряду сближая понятия память и совесть, память и культура, память и нравственность. Если память человека, размышлял он, создает духовную основу личности, нравственный стержень характера, то историческая память народа определяет нравственный климат, в котором живет народ.

Читая роман Назира Сафарова, невольно вспоминаешь суждения ученого. Они помогают уяснить актуальное и познавательное, и воспитательное значение этого повествования, перебрасывающего мост народной памяти в туманную, зыбкую даль минувшего.

В. ОСКОЦКИЙ

Примечания

1

Земляное возвышение для отдыха.

2

Аллах велик!

3

Аллах — и только он!

4

Кайвони (то же, что и дастархончи) — женщина, преимущественно пожилая, которую во время справления обрядов — свадеб, поминок и т. д. приглашают для наблюдения за приготовлением пиши, приемом гостей, вообще за распорядком.

5

Минбар — возвышение в мечети, с которого читается проповедь.

6

У мусульман пятница — праздничный день.

7

Джаноза — моленье перед похоронами.

8

То есть до шестидесяти трех лет.

9

Мурсак — верхний халат с короткими до локтей рукавами, одежда для старух.

10

Кушмазар — сдвоенная могила.

11

Табут — погребальные носилки.

12

Сторона молельни, обращенная к Мекке.

13

Дивана — безумный, юродивый.

14

Чилля — зимнее сорокадневье с 25 декабря по 5 февраля. Время самых суровых холодов.

15

Катырма — тонкая слоеная лепешка из пресного теста, испеченная в котле.

16

Сахарлык. Во время мусульманского поста разрешается есть ровно в полночь. Это и есть сахарлык.

17

Бобо — дедушка.

18

Худжра — комната, келья.

19

Усто — мастер, умелец. Принятая форма обращения к человеку любого ремесла.

20

Ишан — духовное лицо, здесь — уважительная форма обращения.

21

Зякет — очистительная милостыня в пользу бедных в размере 1/40 стоимости имущества.

22

Курпача — мягкая подстилка для сидения, отдыха.

23

Таньга — серебряная монета достоинством в 15 копеек в старой Бухаре.

24

Музафат — область.

25

Пашша — слово, прибавляемое при вежливом и почтительном обращении к женщине.

26

Суюнчи — подарок человеку, принесшему радостную весть.

27

Почча — старший зять, муж старшей сестры.

28

Атчапар — букв. всадник, джигит, здесь в значении — мальчик.

29

Давлатъяр — мужское имя. Дословно: человек, которому сопутствует богатство.

30

Додхудай — богом данный.

31

Банорас — кустарная шелковая ткань.

32

Дай-то бог!

33

Пешавар — название индийского города.

34

Улак — конные состязания, на которых группы конников или отдельные конники отнимают друг у друга тушу козла. Выигрывает тот, кто доскачет с козлом до определенного места. Иногда эти игры называют по-русски козлодранием.

35

Тандыр — небольшая глиняная печь для выпечки лепешек.

36

Семенами кунжута посыпают лепешки перед выпечкой.

37

Ошпаз — повар.

38

Лаган — плоское блюдо, на котором подают плов.

39

Таштаваны — самодельная обувь на жесткой подошве; носили обычно горцы.

40

Дунан — конь-четырехлеток.

41

Здесь слово «мулла» употребляется как приставка при почтительном обращении в сочетании с именем собственным.

42

Той — пиршество.

43

Палван — богатырь, силач.

44

Прозвище — Черный всадник.

45

Могущественный.

46

Создатель.

47

Милостивый.

48

Томная.

49

Насвайфуруш — торгующий насваем — табаком, который закладывается под язык.

50

Маддах — профессиональный рассказчик священных историй.

51

Мударрис — преподаватель медресе.

52

Акаджан — братец.

53

Атаджан — отец дорогой.

54

Кяризец-амин — распределяющий кяризную воду.

55

Чанач — примерно два пуда.

56

Кузмунчак — черные бусы четок с белыми крапинками.

57

Алакуз — пучеглазый.

58

Зиндан — тюрьма в эмирской Бухаре в виде ямы.

59

Саиль — народное гуляние.

60

Абриз — яма, закрываемая крышкой, для стока воды при умывании.

61

Кумган — металлический кувшин с узким горлышком.

62

Шалча — небольшой домотканый палас.

63

Махрам — придворная должность в Бухарском ханстве.

64

Дутар — двухструнный щипковый инструмент.

65

Яхтак — легкий летний халат без подкладки.

66

Казы — колбаса из конины.

67

Салом — церемония, заключающаяся в том, что молодая жена ежедневно по утрам (обычно до рождения первого ребенка) кланяется родственникам мужа.

68

Джаным — душа моя.

69

А. Твардовский. Из писем о литературе. Вступительная заметка, публикация и комментарий М. И. Твардовской. «Вопросы литературы», 1983, № 10, с. 192.

Content

Гроза

ДЕХИБАЛАНД

КУШМАЗАР

ЧЕРТОВ МОСТ

РАДИ ДРУГОГО, НЕ ДУМАЯ О СЕБЕ…

ТОВАРИЩИ ПО ЖИЛИЩУ

РОЖДЕНИЕ ДОДХУДАЯ

ПИР НА ВЕСЬ МИР

УЛАК

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД

НАСЛЕДНИКИ

ДОДХУДАЙ

ПРЕКРАСНАЯ ТУРСУНТАШ

ОБЯЗАННОСТИ ХАТАМА

БРАТ И СЕСТРА

ВОСПОМИНАНИЯ ХОДЖИ

ХИТРОСТЬ

В МЕЧЕТИ

БЕЗУМНЫЙ ПРАВДОИСКАТЕЛЬ

ДВЕ МЕРЫ ПШЕНИЦЫ

ЖУРАВЛИНЫЕ КРИКИ

КУТЛУГОЙ

НОЧНЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ

НА ПОРОГЕ ОТЧАЯНИЯ И НАДЕЖДЫ

ВЕРШИТЕЛИ СУДЬБЫ

БЕДНАЯ ТУРСУНТАШ

СТРАШНАЯ НОЧЬ

ОТВЕРЖЕННЫЕ

ЭПИЛОГ

СПОЛОХИ ГРОЗЫ

Примечания