Вадим Шарапов

Командир особого взвода

Серия «Боевая фантастика»

Иллюстрация на обложке Ивана Хивренко

© Вадим Шарапов, 2020 © ООО «Издательство АСТ», 2020

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

* * *

Вадим Шарапов

Родился в Тюмени. Творческая каша в голове зародилась благодаря истфаку ТГУ, а еще – уральской и сибирской рок-тусовке середины 90-х. Перепробовал многое. Работал охранником, научным сотрудником музея, монтировщиком декораций в театре, ведущим на радио, корреспондентом теленовостей, пиарщиком и много кем еще. Мотался автостопом по Сибири и окрестностям. Болеет Севером и недолюбливает юг. Ценит грамотный русский язык, хороший сюжет в литературе и верных друзей в жизни.

Россия. Новосибирск. Наши дни

В университетской аудитории было тихо. Солнечный зайчик бегал по потолку, натыкался на лампы, дрожал, повторяя рябь воды в уличной луже. Потом успокоился и притих в углу.

– Так что вы мне скажете, уважаемый Александр? – профессор Ангела Румкорф откинулась на спинку стула и посмотрела на высокого светловолосого парня, который задумчиво глядел в учебник, машинально потирая ладонью висок. – Не надо смотреть в книгу, там этого нет. Смотрите лучше в конспекты… ах да, я и забыла, Александр, что у вас были дела поважнее, чем мои лекции.

Светловолосый вскинулся в праведном негодовании.

– Ангела Викторовна! Вот вы ко мне придираетесь, честное слово!

– Я? – непритворно изумилась женщина. Опираясь на трость, она тяжело поднялась со стула и подошла поближе к расстроенному студенту. Пригладила свои седые волосы, коротко стриженные без намека на модную прическу. Потом вынула из рук Александра учебник и небрежно провела пальцем по обрезу страниц, которые сухо затрещали.

– Что тут у нас? Ах, бессмертный труд академика Мартынова… Чушь какая. Это, господин Рассказов, давно пора переписать. Учебник устарел, но, к сожалению, кое-кто в Минобре этого просто не понимает. Уцепились за свои чины и теплые места, развели бюрократию…

В голосе профессора Румкорф, несмотря на почтенный возраст, проскальзывали звонкие, почти девичьи нотки. Небрежно брошенный учебник шлепнулся на парту.

– Что вы на меня так смотрите, Дарья? Я что-то не то сказала, или на мне что-то не то написано?

– Нет… Ангела Викторовна… – тихо отозвалась тоненькая сероглазая девушка в джинсовой куртке, украшенной несколькими яркими значками. – Просто… я подумала…

– Это у меня на семинарах всегда поощряется, госпожа Пономарева, – усмехнулась пожилая женщина. – Говорите, не мнитесь, не укушу.

– Вы рассказывали на прошлом семинаре про начало войны, – помолчав, сказала девушка. От волнения она, сама того не осознавая, наматывала прядь рыжих волос на палец, – все эти политические предпосылки, первые дни, соотношение сторон. И только вскользь, практически одним словом упомянули про… про так называемых Охотников. Про особые части. Я потом попробовала поискать в архиве, у нас же практика. Но почти ничего нет, одни обрывки… как будто такого и не было никогда.

– Так это же легенда, Даш, ты что! – рассмеялась соседка девушки, пышная брюнетка с яркой восточной внешностью и длиннющей черной косой. – Какие Охотники? Это прямо как городские страшилки про Черную руку, Зеленую простыню…

Аудитория зашумела.

– Тихо, уважаемые коллеги! – Ангела Румкорф подняла руку. – Тихо. Вы же не школьники, а вполне солидные третьекурсники истфака. Которые уже должны уметь анализировать и делать выводы.

Она снова тяжело оперлась на трость и прокашлялась.

– Прошу прощения… Так вот, Дарья. Вы совершенно правы. Охотники – не миф. Они были. Создание Особых частей – это тяжелая, крайняя и вынужденная мера, на которую государство было вынуждено пойти в те, самые первые дни, когда враг спустил с поводка не только армию, но и силы, которые оказались выше людского понимания. Мы привыкли, что живем в мире сугубо материальном, где все подчиняется законам природы. Оказалось, что это не так. Оказалось, что есть другие законы, которые вполне можно назвать «что-то иное», и они способны стереть нашу реальность в порошок.

– Но… – Александр Рассказов ошарашенно вскинул руку жестом школьника, просящегося к доске. – Как же так?! Почему об этом так мало пишут?

– Потому что многие архивы после войны были намеренно подвергнуты чистке, – спокойно ответила Румкорф. – Потому что армейские архивы и данные спецслужб до сих пор засекречены. А еще – потому что почти все подразделения Охотников полегли в полном составе, не оставив после себя даже списков контингента. Кстати, их и было-то немного, всего несколько взводов.

Студенты жадно слушали, тридцать пар глаз не отрываясь глядели на профессора. Потом соседка Дарьи все-таки осмелилась вставить слово.

– Ангела Викторовна, но ведь сейчас рассекречивают почти все. Каждый день появляются новые статьи, которые основаны на архивных документах. Вон, Прижинцев, доцент с вашей кафедры, рассказывал нам недавно, что сумел получить доступ к личным архивам высшего руководства…

– Ну, для начала я бы советовала вам, Зейнур, делить все, что говорит господин Прижинцев, как минимум на четыре, – коротко улыбнулась Румкорф. Переждала вспышку смеха и продолжила: – Поймите вот что. ВСЕ архивы никогда не будут открыты. Потому что вещи, которые там хранятся – рапорты, донесения, сводки об операциях Охотников – содержат такое, чего обычным людям знать не нужно. По одной банальной причине. Бессонница замучает, или кошмары. Это как раз тот случай, когда вроде бы трусливая поговорка «Меньше знаешь – крепче спишь» оправдана на все сто процентов.

– Тогда откуда вы знаете про Охотников? – требовательно спросила Дарья.

– Откуда… – Ангела Румкорф сняла очки с толстыми стеклами и провела по морщинистому лицу рукой, словно стирая какие-то старые воспоминания. Тяжело опустилась на стул и невидяще уставилась в окно. Потом глубоко вздохнула.

– Ладно. Годы мои уже не те, чтобы зря опасаться.

Она надела очки, внимательно посмотрела на Дарью, обвела взглядом серьезные лица студентов.

– Я знаю про Охотников потому, что мне самой довелось столкнуться с их работой. Не скажу, чтобы это было приятно, хотя и воспоминаний об этом у меня почти не осталось. Слишком мало лет мне тогда было, понимаете ли… Но кое-что в память мне врезалось намертво. И кое-кто. Поэтому потом, уже став взрослой, я начала искать. По крупицам, буквально по молекулам воссоздавать картину.

Молчание – напряженное, внимательное – разлилось по аудитории.

– Начнем с того, что первые отряды Охотников формировались в условиях, близких к хаосу. После первого магического удара страна балансировала на грани поражения. Так уж получилось, что командиром самого успешного Особого взвода стал человек, хлебнувший горя – и штрафбата.

Штрафники

Грязной рукой с обломанным ногтем он выковырял из смятой пачки сырую трофейную сигарету. Пару раз щелкнув колесиком самодельной зажигалки, глубоко затянулся. И тут же закашлялся – надсадным глухим кашлем, выворачивающим наружу легкие. Дерьмо, не табак. Бросил окурок под ноги, где на дне окопа под гнилым деревянным настилом чавкала грязь и стылая вода, валялись ржавые консервные банки и размокшие бинты, оставшиеся от старых боев.

Лес молчал.

Степан пристроил локти за осыпавшимся бруствером, внимательно оглядел опушку через штатный прицел карабина. Кусты стояли непроглядной стеной – черт его знает, что там сейчас творится. Разведгруппа, посланная командованием, еще прошлой ночью уползла через проволочные заграждения – Степан сам помогал им подгонять снаряжение, раскуривал самокрутку на дорожку. И ни слуху ни духу.

– Рядовой Нефедов! – сзади негромко окликнул его капитан Рыбаков, сидевший на чурбаке и что-то быстро писавший, подложив планшетку на колено. – Иди сюда. Что там от разведки слышно?

– Ничего, товарищ капитан, – крутнул головой Степан, – ушли – и точка. Словно сгинули.

– Н-да… – пробормотал капитан, сдвинув на затылок фуражку и открывая незагорелый лоб, пересеченный полоской бинта. Он еще раз посмотрел на листок, дописал пару строк. Потом сложил и протянул рядовому.

– Вот что, Степан. Передай это донесение майору. Ждать мы больше не можем, завтра полнолуние. Так ему на словах скажи. Да не робей перед погонами, Иванцов поймет, мужик свой. Он уже с утра ждет, три раза вестового присылал.

– Знаю, – буркнул Нефедов, засовывая листок глубоко в нагрудный карман. – Я с ним с сорок первого воюю, он тогда еще майором был, в разведбате вместе…

– Тем более, – капитан уже думал о другом. – Давай, Степан, отправляйся.

Назад Степан Нефедов вернулся уже к закату. Дружок, Сашка Беляев, молча пододвинул ему котелок холодной «шрапнели» и вернулся на свое место – к брустверу, следить за не по-доброму притихшим лесом. Но Степану было не до еды. Он разыскал капитана и передал ему короткий приказ Иванцова.

…– Значит так, бойцы. Слушать меня внимательно, – Рыбаков устал, поэтому говорил еле шевеля губами. Которую уже ночь он совсем не спал и черные круги под глазами становились у капитана все шире.

– Начинаем операцию по зачистке этого района леса приданными нам силами. Хреновыми, скажем прямо, силами. Времени нет, до утра ждать нельзя. Карты местности будут у каждого закреплены в памяти. Внимание! По данным одной из разведгрупп, в лесу находятся развалины старого погорелого монастыря. Что это значит – объяснять никому не надо. Операция начинается ровно в двадцать ноль-ноль. Приступить к подготовке!

Степан помрачнел. Он без всякого аппетита жевал холодную кашу, думая о том, что единственная вернувшаяся разведгруппа на самом деле не сумела доставить ни одного пленного, вдобавок потеряв при этом двоих своих, сгоревших в пыль вместе с освященными оберегами. Еще одного пришлось выносить на себе – обезумевший, он непрерывно кричал: «Тень в подвале! Тень в подвале!», – пока ему не заткнули рот тряпкой и не связали. Сейчас он мычал и извивался в блиндаже.

Отец Петр, настоятель Свято-Апостольского монастыря, спокойно раскрыл Евангелие и стал вслух читать из Деяний Апостолов, обходя мрачно замерший строй. Вслед за ним шел молодой служка, окропляя бойцов святой водой. Священник рисовал солдату на лбу углем восьмиконечный крест и вкладывал в руку пистолетную обойму с черными патронами, где на каждой гильзе было фабрично оттиснуто «Да воскреснет Бог и расточатся врази его». Потом, после напутственной молитвы, все как-то враз кончилось. Капитан Рыбаков еще раз коротко оглядел бойцов и отдал тихую короткую команду. Нефедов, как и все остальные, молча вышагнул из окопа и пошел вперед, шурша долгополой зеленой курткой. В бога он не верил, но понимал, что в такой ситуации, как сейчас, хороши все средства. Тем более что никто толком и не понимал, как надо действовать. «Еще бы муллу позвали, – подумал Нефедов отстраненно, – или шамана какого-нибудь. Хрен редьки не слаще».

И на самой опушке их взяли в тяжелый оборот.

Сначала из лесного сумрака возникли юркие черные твари, которые молча бросались на солдат, но тут же рассыпались яркими искрами, едва касаясь формы. Сжав зубы, Степан пару раз отмахнулся стволом карабина, не замедляя хода. Двоих полусформировавшихся оборотней, найденных по острому запаху логовища, прикололи серебряными кинжалами чернецы.

На этом удача кончилась. На левом крыле вдруг заорали истошно, заматерились, лесную тишину разорвали гулкие беспорядочные очереди – стреляли куда попало, без перерыва, пока вместо выстрелов не послышались щелчки бойков. И крики – тягучие, уже нечеловеческие. Так кричат от страшной боли, когда разум уже отказал, остались только нервы и агонизирующая плоть. Степан рывком отбросил карабин за спину и выдернул из-за голенища длинный кинжал, блеснувший черненым серебром.

– Не рассыпаться! – надсаживаясь, заорал капитан Рыбаков. – Отходить с флангов!

Из-за деревьев уже виднелись заросшие развалины. И оттуда, из подземных щелей, из обрушенных проемов окон молча лезли ссутулившиеся фигуры в обрывках истлевших одежд. Самым страшным было то, что некоторые из них сжимали в иссохших руках новенькие немецкие автоматы. И стреляли. Пули цвиркали над головой, по кустам, отбивали кору с деревьев. Рядом всхрипнул и умолк, заваливаясь в мох, Сашка. А мертвые монахи, неизвестно чьей волей поднятые из пепла столетнего пожарища, двигались, дергаясь, как марионетки. Нефедов выматерился, заметив, как сбились в кучу и побледнели необстрелянные солдаты из последнего пополнения.

– Стоять! Ты куда, сволочь?! – схватил он за воротник тощего паренька с круглыми от ужаса глазами. Карабин тот волочил за ремень, как палку – дулом по земле. Нефедов ударил его кулаком по зубам, паренек всхлипнул, но продолжал вырываться из рук.

– Ботва деревенская! Стреляй, в господа душу мать, если штыка нет! – Следующая зуботычина привела солдата в чувство. Он вскинул карабин. И тут Степан упал, сбитый с ног тяжелым мохнатым телом, прямо над ухом скрежетнули по металлу каски длинные клыки. Дико заорал рядом молодой, снова бросивший карабин и закрывший голову руками.

– Х-ха… – хрипел Степан, ворочаясь под смрадной тушей. – Вре-ешь, сука… Вре-ешь…

Чувствуя, как рвется и трещит несокрушимая ткань куртки, он по рукоять всадил заговоренный дедовский кинжал в горячее брюхо и провел булатом долгую смертельную черту. Хрустнуло чужое мясо, расступаясь под ножом, и зашипела на серебре нечистая кровь. Рык умирающего оборотня почти оглушил Нефедова – он рванулся и вытянул свое жилистое тело из-под твари. Оглянулся по сторонам. Рядом дергал ногами в грязных сапогах давешний паренек, у которого на разорванной шее уже не было головы.

– Бляя-а! – прошипел рядовой, сам щерясь не хуже волка. Но про смерть трусоватой деревенщины он тут же забыл. Хуже было то, что шагах в пяти, прислонившись к сосне и стреляя из «Токарева», стоял капитан, зажимая другой рукой грудь. Из-под пальцев по куртке расползалось алое пятно. Прострелив голову обгорелому трупу, Рыбаков сполз вниз. Увидев метнувшегося к нему Степана, он разлепил губы и выдохнул:

– Степан. Где отец Петр. Найди. Его. Нельзя. Чтобы побежали. А то всем конец… – и уронил голову в мох.

Священник обнаружился впереди, почти у самых развалин. Он спокойно стрелял, окруженный четырьмя оставшимися иноками. Черные фигуры, покрытые коркой обгорелой кожи, падали, но на их место вставали другие. Отец Петр неразборчиво крикнул что-то, сверкнув белыми зубами на запорошенном сажей лице.

И тут Степан Нефедов, бывший командир разведвзвода, а ныне – обиженный начальством штрафник, рванул на груди ворот рубахи. Страшный матерный рык из его груди, на которой мотался старинный, дедов еще амулет, перекрыл автоматные очереди.

– Слушать мою команду, так вашу перетак, трусы, сволочи! За мной, кому жить охота! Режь бл**ским тварям поджилки, мать их… – и рванулся вперед, не пригибаясь и отведя в сторону руку с потускневшим кинжалом. За ним из-за деревьев, медленно, а потом все быстрее, бросились бойцы, побросав карабины и выдирая из чехлов штыки и саперные лопатки.

И началась резня. Твари умирали молча, молодые волколаки визжали под ножами, а люди коверкали рты матюгами и богохульствами – человек не архангел, а в бою все дозволено. Степан, глаза которого заливала кровь с распоротого лба, резал и колол, не чувствуя даже, как на плечах повисло сразу несколько мертвецов. Он таскал их по поляне, обрубая обгорелые пальцы и прикрываясь чьим-то торсом от выстрелов.

И вдруг тяжесть со спины упала. Кто-то толкнул Степана живым, упругим плечом, коротким хватом, словно кузнечными клещами, остановил его руку в замахе и пробежал вперед. Рядовой крутнул головой туда-сюда, смахивая с ресниц капли крови. Из леса молча появлялись здоровенные мужики в пятнистой форме, со странными короткими ружьями. Один из них на глазах Нефедова встретил кинувшегося наперехват волколака выстрелом, который разметал клочья паленой шерсти и дымящего мяса в разные стороны.

Спецкоманда Иванцова подоспела вовремя.

Степан, чувствуя, как ноги подкашиваются, опустил клинок и сел прямо на мохнатый труп, трясущейся рукой шаря по карманам кисет с табаком. Он уже не оборачивался на редкий стук выстрелов и равнодушно глянул, когда мимо него протащили, заломив локти вверх, схваченного в подвале немецкого эсэсмана-инвольтатора. Волоча ноги, по поляне бродили уцелевшие солдаты, собирая карабины, и кто-то вполголоса, но от души читал благодарственную молитву, прерываясь и шипя от боли через каждое слово.

На плечо штрафника опустилась тяжелая ладонь. Он обернулся и поднялся, морщась от внезапной боли в прокушенной насквозь щеке. Перед ним стоял майор Иванцов.

– Товарищ майор… – начал было Степан, но Иванцов отмахнулся широкой, как лопата, ладонью. Глядя в лицо Нефедову светлыми, почти прозрачными глазами, он помолчал. Потом тяжело усмехнулся.

– Вольно. Благодарю за проявленный героизм… снова старшина Нефедов. И пойдем со мной, Степа. Выпьем за победу и за помин души твоего капитана. А потом поможешь мне наградные листы писать.

Степан кивнул и пожал протянутую руку.

– Я сейчас, товарищ майор. Только карабин подберу.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Давайте так, – Ангела Румкорф облокотилась на учительский стол и достала из своего портфеля толстую кожаную папку. – Вместо того, чтобы, как говорится, растекаться мысью по древу…

– Мыслью? – переспросил Александр.

– Нет, Саша, именно мысью. Посмотрите в интернете на досуге, что это… так вот, вместо этого я буду иногда просто зачитывать вам цитаты из различных книг, военных документов или научных работ. Некоторые из этих работ еще не опубликованы. Некоторые – не будут опубликованы никогда, или находятся в закрытом доступе. Признаюсь, чтобы добраться до них, мне пришлось воспользоваться своими связями. Благо, они у меня есть, – Румкорф усмехнулась и открыла папку. – Итак, начнем.

«После того, как были сформированы первые отряды Охотников – их можно назвать „прототипами“, – обкатывать их работу пришлось сразу же в боевых условиях. Времени на тренировки попросту не было. Действия нацистского руководства, игнорировавшего все ранее подписанные конвенции, едва не привели к магическому коллапсу, когда прорыв реальности, организованный Аненербе, вызвал мощный выброс энергии, породившей тварей, способных изменить ход войны.

В свою очередь, советское командование приняло беспрецедентное решение. Вновь созданные Особые взводы не подчинялись никому, кроме короткой цепочки непосредственного командования, не превышающей двоих-троих человек, находящихся в непосредственном контакте с оперативниками. Эти люди напрямую отчитывались перед Ставкой Верховного Главнокомандующего. При этом войсковая иерархия практически утратила смысл. Так, известно, что одним из Особых взводов командовал оперативник в звании старшины – при этом любые сторонние попытки подчинить это подразделение пресекались быстро и жестко. На карту было поставлено будущее».

(Матвей Первый. «Первые месяцы Великой Отечественной. Закрытые страницы». Ограниченный доступ)

Принеси меду

– Тхоржевский! Казимир! Рядовой Тхоржевский!

Казимир встрепенулся и открыл глаза. Сверху сыпалась земля. Откуда? Но тут же он взглянул наверх и все понял. На краю ямы, из которой местные хуторяне брали песок для всяческого строительства, высилась угловатая, точно вырезанная из твердого картона, фигура лейтенанта Васильева.

– Тхоржевский!

– Я, товарищ лейтенант! – Казимир вскочил, подхватывая винтовку, ремнем обвившуюся вокруг левой руки. Лейтенант несколько секунд разглядывал его – сверху вниз, точно раздумывая, стоит ли вообще говорить с обычным солдатом в грязной шинели, только что поднявшимся от неуставного сна. Потом махнул рукой.

– Слушай, Казимир, – лейтенант протянул откуда-то из-за спины большую жестяную банку из-под растительного масла, которое в войну присылали по ленд-лизу. – Ты вроде говорил, что дед у тебя когда-то в этих краях пасечником был?

– Да, товарищ лейтенант, – Тхоржевский грязным кулаком потер лицо, и лейтенант снова про себя отметил, какой же все-таки этот солдат худой и нескладный, – точно, был дед пасечником. Мать рассказывала, что вроде как и сейчас даже есть. Только не видел я его давно, деда-то. Знаю, что живет здесь, даже пройти смогу, а вот есть там сейчас пасека или нет – наверняка не скажу. Извините.

– Ничего. Раз сможешь пройти, то и хорошо. Все же родная кровь, верно? Дед тебе не откажет.

– Вы о чем, товарищ лейтенант?

– Слушай, Тхоржевский… Я ж тебя не в службу, а в дружбу прошу – хотя сам понимаешь, мог бы и приказать как офицер солдату и подчиненному. Но я тебя прошу… Казимир, принеси меду, а? Без сладкого уже и жизнь не в радость. Больше здесь нигде не достать, а спросишь кого-нибудь – молчат как мертвые, только головами мотают, как будто не меда прошу, а чего-то непонятного. Достань меду, рядовой, а?

– Давайте банку, товарищ лейтенант, – Тхоржевский протянул руку, и Васильев со смешанным чувством облегчения и легкого стыда сунул ему в пальцы жестянку. Казимир зачем-то осмотрел ее со всех сторон. Блестящий ребристый корпус банки показался ему чем-то вроде немецкой мины: такая же, с виду тихая, но изнутри – смертельно опасная. Бодрясь, он подкинул банку в руке и улыбнулся.

– Все в порядке, товарищ лейтенант. Будет мед! Так я пойду?

– Иди, – махнул рукой Васильев, уже глядя куда-то в сторону. Но, видимо, он увидел что-то такое, от чего его лицо мгновенно изменилось, и он торопливо пробормотал: – Стой! Погоди!

Казимир, уже двинувшийся было в сторону леса, замер. Сзади по траве зашуршали чьи-то тяжелые шаги. Пыхнуло дымом, едкая вонь крепкого самосада обожгла Казимиру ноздри. Не оборачиваясь, он судорожно подтянул ближе свою потрепанную «трехлинейку». Шаги приблизились и замерли.

– Товарищ лейтенант, вы далеко отправляете бойца? – спросил старшина особого взвода Степан Нефедов. – Извините, что интересуюсь, сами понимаете – бдительность нам велели проявлять, да и леса тут неспокойные.

Васильев досадливо поморщился, но возражать не стал. Нефедов был хоть и младше по званию, но связываться с ним не хотелось. Особый взвод, под личным контролем полковника Иванцова, выполнял такие задания – даже думать не хотелось, с чем сталкиваются в глухих лесах эти битые жизнью мужики, собранные со всех фронтов. К тому же старшина был у Иванцова на особом счету, старый знакомый. Поэтому сейчас Васильев медленно повернулся и сказал, не глядя в глаза Степану:

– Я попросил рядового Тхоржевского сходить к родственникам, они тут на хуторе живут. Ничего срочного, старшина.

– На хуторе? – старшина глянул в лицо Казимиру – словно бритвой полоснул. – Интересно как… Слушай, Тхоржевский, что ж ты мне не говорил-то об этом? Мы тут землю роем, информаторов ищем, местных долдонов деревенских расспрашиваем, которые двух слов связать не могут. А у тебя родственники, значит?

Лейтенант, видя, как парень испуганно мнется с ноги на ногу, вдруг почувствовал глухое раздражение, сменившееся злостью на чересчур дотошного старшину и на себя, который не может осадить его и поставить на место. Он решительно шагнул вперед и встал между старшиной и Казимиром.

– В чем дело, Нефедов? Я, конечно, понимаю, что вы из особого взвода, но кто вам полномочия дал допросы устраивать? Пусть этим смершевцы занимаются, а ваше дело – ловить всякую нечисть, так?

Секунду Степан Нефедов с непонятным выражением на лице глядел на Васильева. Потом чуть усмехнулся и опустил голову.

– Верно говорите, товарищ лейтенант. Наше дело такое. Стреляй да лови, больше ничего. Разрешите идти?

– Идите, старшина, – внутренне Васильев понимал, что старшина уступил ему только по своей прихоти, но чувство облегчения пересилило, и он повернулся на каблуках, – и вы, рядовой Тхоржевский, идите. Все ясно?

– Так точно! – козырнул Казимир и вскинул ремень винтовки на плечо.

В лесу было прохладно и необычно тихо. Солнце здесь кое-как пробивалось сквозь лапы старых елей, до земли обросшие длинными бородами черного мха. Тхоржевский вспомнил, что в этих местах всегда было мало птиц, непонятно почему. Ни щебета не слышно было, ни гнезд, которые так любят зорить деревенские мальчишки, по пути не попадалось.

Пробираясь по заросшей лесной дороге, по которой еще до войны хуторяне возили товары на ярмарку, он постепенно пришел в хорошее настроение, хотя и мрачнел каждый раз, как вспоминал колючий взгляд старшины. Умный мужик этот Нефедов, ничего не скажешь, лейтенант против него кажется просто пацаном. Казимир невесело улыбнулся, вспомнив, как однажды старшина на спор в одиночку вышел против пятерых своих же, из особого взвода, и как здоровенные мужики мячиками разлетались по траве, когда Нефедов вытворял над ними свои почти неуловимые взглядом приемы. Против такого не попрешь – будешь потом, дурак дураком, лежать вот так же, носом в пыли.

Думая о том, о сем, Казимир и не заметил, как оказался на развилке. Заросшая широкая дорога по-прежнему уходила вперед, зато в сторону от нее тянулась еле видимая тропочка. Не знай он этих лесов сызмальства, так, пожалуй, и не заметил бы. Раздвигая кусты банкой, парень свернул на тропинку и уверенно пошел вперед, одними губами проговаривая про себя странные слова чужого языка, непонятные, но накрепко затверженные с детства. Перед ним заклубился синеватый туман. Хищный, словно бы живой, он тянул свои языки к лицу и холодом пропитывал гимнастерку – но, повинуясь неслышимым словам, расступался, подталкивал в спину, словно бы даже говоря: «Иди! Не бойся!»

Казимир не боялся. Шаг за шагом он пробирался сквозь туман – и вдруг все разом закончилось. Он стоял на залитом солнцем лугу, за спиной высился строй елей, а тропа – чистая, не заросшая – вела к большому, просторно рубленному из толстых бревен дому, огороженному высоким забором. Рядом с домом были понатыканы желтые коробочки ульев. Дедовская пасека. А вот и он сам, разогнул спину от пчельника и смотрит из-под ладони, приставленной козырьком. Как всегда, без накомарника и дымника. «Пчела, она не пуля. Укусит, бывает, да не со зла. А если к ним подход знаешь, так и не укусит никогда», – еще маленькому Казику повторял дед, когда брал на руки и подносил к улью.

– Дедушка! – крикнул Казимир и бегом побежал к высокому человеку в черной рубахе.

…– Ну надо же, и впрямь Казик, – приговаривал дед уже в доме, в который уж раз ероша Казимиру волосы на голове своей мозолистой ладонью с длинными и не по-крестьянски тонкими пальцами. Он сидел напротив, за широким столом, по-хозяйски откинувшись на резную спинку старого дубового кресла. Зато бабушка, радостно-смущенная и совсем потерявшаяся от неожиданного появления внука, все ахала и суетилась, не зная, как лучше принять дорогого гостя, пока дед не прикрикнул на нее как бы в шутку:

– А ну-ка, пани Анна, сядьте уже и не мельтешите вокруг!

Казимир оглядывался вокруг, вспоминая, как давно не был здесь. Но ничего не изменилось. Изнутри дом выглядел все так же – совсем не деревенским хутором. Потемневшие портреты предков, шляхтичей Речи Посполитой; сабля-карабела в простых черных ножнах, цепью прикованная к стене. Бабушка Анна поставила перед внуком большой железный кубок, полный до краев.

– Выпей с дороги, внучек, – улыбнулась она, и Тхоржевский тут же подхватил холодный кубок со стола и не колеблясь, выпил до дна. В голове приятно зашумело, старый вкус домашней наливки сладко прошел по горлу.

– Отчего так долго не появлялся, Казик? – спросила бабушка, но дед тут же прицыкнул на нее:

– Ишь, какая! Не видишь разве – солдат он, человек на службе государственной. Да и война была большая. Куда ему появляться-то? Это мы с тобой здесь сидим в глуши, ни о чем не тревожимся, а Казимир – дело молодое у него. Нынче здесь, завтра там!

– Да я что ж… я же понимаю, – чуть всхлипнула бабушка, но тут же отерла глаза кружевным платком и улыбнулась. А дед уже вставал из-за стола, чуть сутулясь и застегивая у горла янтарную пуговицу рубахи.

– Пойдем-ка, внук, во двор. Ты ж вроде за медом пришел? Вот пчел и навестим…

Во дворе дед остановился, да так резко, что Тхоржевский от неожиданности налетел на его широкую и твердую как камень спину. Потом он обернулся, и Казимир глянул в его по-молодому холодные и веселые, со странной красноватой искоркой, глаза.

– Вот что, Казик. Ты никому про дорогу до нас не говорил?

– Да что ты, дедушка, – не отвел твердого взгляда солдат, – ни одной душе, ни живой, ни мертвой не говорил ни слова. Ни к чему им знать.

– Это и верно, – Болеслав Тхоржевский качнул головой и одобряюще сжал плечо внука холодными пальцами, – ни к чему. Слышал я, по окрестным лесам бродят ваши, все доискиваются, что да как.

– Это, дедушка, люди из особого взвода. Они на зло чуткие, оборотней вырубают под корень и прочую нечисть, которая от немцев осталась и людям покою не дает. Тяжелая работа у них. А до хуторян им дела нет. Да и туман не пустит…

– Как знать, – задумчиво протянул дед, заложив ладони под кожаный пояс с подвешенным к нему широким ножом. – Как знать…

Потом он махнул рукой и рассмеялся.

– Ну, что-то я разворчался, старый черт. Co zanadto, to nie zdrowo[1], как у нас говорят. Пойдем, Казик, за медком.

На пасеке дед ловко управлялся с ульями, не обращая внимания на гудевших вокруг пчел. Да и Казимиру не было до них дела – с детства привык, что гудят, да не кусают. Тягучий мед стекал в корчагу (банку дед Болеслав пренебрежительно повертел в руках и кинул в сторону: железяка только вкус меда испортит) и сладкий аромат плыл над пасекой, смешиваясь с запахами нагретого солнцем травостоя. Казимир тоже умело вынимал рамки с сотами, только отмахиваясь, когда какая-нибудь особенно беспокойная пчела вилась совсем близко от лица. Дед протянул ему полную корчагу, оказавшуюся неожиданно тяжелой.

– Подержи-ка, – и быстро замотал горлышко тряпицей.

Отойдя от ульев, Болеслав Тхоржевский долго молчал. Потом вздохнул и сказал:

– Ну что ж, Казик. Хорошо, что зашел к нам. Только помнишь ведь – нельзя тебе слишком часто здесь бывать, рано пока что. Принесешь своим меду – и бардзо добже. За нас не беспокойся, мы подождем, ничего не случится. А теперь иди, тебя уже, поди, заждались. Солнце на закат клонится.

– Что? – рядовой глянул на небо. И впрямь, уже вечерние тени ложились на траву. А показалось, будто провел на хуторе всего полчаса. – Да, пойду я, дедушка.

На прощание они обнялись – крепко, по-мужски.

– С бабушкой не прощайся, – махнул рукой дед, – не любит она этого. Ну, будь здоров, внук.

Привычно миновав туман, по лесной дороге Казимир летел как на крыльях. Радостно было, что своих не затронула война, а еще боялся опоздать на вечернюю поверку. Только на опушке остановился ненадолго перевести дух, да поправить ремень. Корчага оттягивала руки, гимнастерка на спине пропиталась потом. Вдалеке уже виднелись палатки части. Приметив лейтенанта Васильева, Казимир спешно бросился к нему.

– Товарищ лейтенант! Я медку принес, как вы и просили… – и тут заметил, что у Васильева странное, какое-то хмуро-враждебное выражение лица. Он еще не успел ничего подумать, как сзади больно рванули за плечи, и Тхоржевский ударился грудью о твердую сухую землю. Кто-то навалился тяжестью на спину и умело вязал заломленные руки, но Казимир не сопротивлялся, глядя туда, где в нескольких шагах от него растекалась лужа меда из разбитой вдребезги корчаги.

* * *

– Ну что? Долго еще в молчанку играть будешь? А? – особист поставил одну ногу на стул и наклонился совсем близко, так что Казимир почувствовал, как изо рта у него несет махорочным духом. – Нечего сказать? Совсем нечего? Ты куда вчера ходил?

– К деду… за медом, – глухо отозвался солдат, морщась от этого непереносимого запаха, – на хутор ходил. Меня лейтенант Васильев попросил.

– Попросил… С лейтенантом вашим мы еще разберемся, меду ему захотелось! А вот с тобой… Какой, к чертовой матери, хутор, Тхоржевский? К родственникам ходил? Расстреляли твоих деда и бабку еще в сороковом, Тхоржевский! Понял? Расст-ре-ля-ли! Как шпионов, работавших на польскую разведку, к стенке поставили. В сороковом году! Что скажешь?

– Не работал дед ни на какую разведку, – упрямо сказал Казимир. – Он пчел разводил. Мед…

– Мед? Ты что тут лепишь, рядовой? Дед твой, Болеслав Тхоржевский, был из польских аристократов. Якшался в свое время с румынами из Трансильвании, темные дела какие-то творил. Ты знаешь, что о нем ни в одной тамошней метрической книге записи нет?

Казимир Тхоржевский молчал. Он знал. С самого детства знал, что дед и бабка – не такие как все остальные. На старых потемневших портретах в доме были и их лица – ничуть не изменившиеся. Но всякий раз, когда он, еще мальчишкой, пытался поговорить об этом с дедушкой, тот мягко его останавливал: «Не время, внук. А как придет оно, это время – ты сам все поймешь». Поэтому он сейчас упорно молчал, понимая, что выхода уже нет.

В кабинет постучали и вошел вестовой с какой-то запиской. Капитан быстро пробежал глазами строки на листе бумаги, побледнел, кивком головы отпустил вестового прочь. Потом с размаху кинул бумагу на стол, прижав ладонью.

– Знаешь, что случилось, Тхоржевский? Могу сказать. Вот что. Особая группа, посланная на этот твой хутор – да, да, чего уставился, можем и мы пройти там, где ты прошел! – вся эта группа при попытке задержания твоих… родственников, была УНИЧТОЖЕНА! Вся! Ты понял, что это значит?!

– А дед и бабушка? – тихо спросил Казимир. Особист несколько мгновений оторопело смотрел на него, запнувшись на полуслове. Потом оскалился, как зверь.

– Деда с бабкой жалеешь? Радуйся, сволочь – не взяли их. Словно сгинули в этих чертовых лесах… И хутор тоже куда-то делся. Глаза отвели. Ничего. Найдем. Это я тебе обещаю, – капитан выплевывал слова как пули, не отводя взгляда от сидящего на стуле рядового, на лице которого медленно появлялась странная улыбка.

Казимир улыбался, широко и спокойно. Он понял, что теперь этот капитан больше не сможет сделать ему ничего плохого. Никогда. Подумав о том, что дед был прав, Тхоржевский рассмеялся и встал со стула.

– А ну, сидеть! – рыкнул особист, отступая на шаг и расстегивая кобуру. Он был озадачен, не понимая, что вдруг случилось с этим тихим узкоплечим солдатом, до сих пор упрямо молчавшем и ни разу не шелохнувшемся во время допроса. – Сидеть, я сказал!

Но рядовой уже шагнул вперед.

– Товарищ капитан, они же вас не трогали. Попросили бы по-хорошему – дед и меда дал бы, и… – что-то такое было в его холодеющих зрачках, что капитан отшатнулся, и последнее слово смазал выстрел.

Падая на пол, рядовой Тхоржевский уже ни о чем не думал. Последнее, что он успел увидеть и услышать – с грохотом распахнувшуюся дверь кабинета, крик: «Ты что делаешь, сука!» – и старшину Нефедова на пороге, с белым, бешеным лицом. Потом пришла смертная тьма.

…Но оказалось, что умирать легко и нисколько не больно, а пистолетная пуля ничуть не страшнее укуса пчелы. Тьма уступила место розовому свету и затихли ангельские перезвоны вокруг – а потом на Казимира повеяло запахом меда и знакомый голос, голос деда Болеслава, произнес:

– Вот и пришло твое время понять, внук.

Тьма навалилась снова. Тьма… мед… голоса… лес… дорога, пролетающая под ногами… туман, который ласково обнял тело и понес высоко над елями, баюкая…

Казимир шел по лесу, машинально сжимая и разжимая кулаки. Руки ныли – сегодня они с дедом весь день тесали бревна для нового дома, который будет стоять рядом с хутором. Его нового дома.

В сумерках Тхоржевский видел хорошо и поэтому издалека заметил неподвижную фигуру, стоявшую на перекрестке двух лесных дорог. Чуть приблизившись, он узнал старшину Степана Нефедова, который молча курил, с прищуром вглядываясь в подходившего Казимира. В руке старшина держал берестяной туесок.

Казимир подошел и встал напротив, тоже не говоря ни слова. Нефедов докурил, бросил окурок в мох и притоптал сапогом. Потом оглядел бывшего солдата с ног до головы – бросил взгляд на выцветшую, перемазанную землей гимнастерку с пулевой дыркой на груди, на отросшие волосы. Кашлянул и поправил фуражку.

– Казимир… Ты прости, коль что не так. Я-то знаю, что теперь ты мертвый и вроде как ни к чему мне, живому, с тобой разговаривать. Разные у нас дороги. Но я вот что попросить хотел…

Нефедов снова покашлял – и протянул туесок.

– Казимир… Принеси меду.

Россия. Новосибирск. Наши дни

Давно прозвенел звонок, объявивший на весь корпус университета об окончании пары, но с места никто не сдвинулся. Все слушали.

– А этот командир Особого взвода, – спросил Александр, блестящими от внутреннего волнения глазами глядевший на Ангелу Викторовну, – каким он был, это известно?

Она пожала плечами.

– Известно, хоть и не очень много. Вы знаете, Александр, Степан Нефедов не был каким-то мифическим героем. Прежде всего, он был солдатом. Однако было в нем кое-что, отличавшее его от остальных – и в этом сходятся все очевидцы, которым хотя бы раз довелось так или иначе повстречаться со старшиной Нефедовым.

– И что же это?

– Командир Охотников отличался невероятной, просто железной волей. Видимо, как сейчас сходятся во мнении специалисты, в том числе и знатоки военной психологии, у него была интереснейшая психическая особенность. Он был абсолютно уверен в том, что поступает правильно. На это накладывалось практически полное отсутствие страха, а главное – совершенно обыденное отношение ко всем магическим и потусторонним вещам. Проще говоря – Степан Нефедов был уникален тем, что окружающая реальность будто бы прогибалась, подстраиваясь под него. Проявлялось это в самых обычных мелочах…

Закон пишут люди

Грузовик скрипнул сцеплением и остановился на обочине.

Скользя по весенней грязи, Степан подбежал к нему и рванул на себя дверь. Шофер – молодой парень в сдвинутой на затылок замасленной кепке, весело глянул на него.

– Привет, – поздоровался Степан, – мне бы до Черновилова доехать. Возьмешь?

– А почему не взять-то? Давай, браток, садись.

Нефедов закинул тощий вещмешок, влез в кабину и захлопнул дверь. Скрежеща всеми своими железными частями, «полуторка» двинулась по разбитой дороге.

– Курить у тебя можно? – спросил Степан, кое-как умостившись на прорванном сиденье.

– Давай, – разрешил шофер и тут же просительно глянул на нечаянного пассажира. – Может, и мне табачку отсыплешь? Уши пухнут, сутки не куривши уже.

Нефедов кивнул головой и достал из кармана потертый кожаный кисет. Сыпанув на ладонь щедрую горсть крепкого самосада, из того же кисета он извлек сложенную гармошкой газету и оторвал полоску. Шофер искоса глянул и тут же отвернулся – на пожелтевшей газете был виден портрет генерала Пермякова. Поймав взгляд паренька, Нефедов хмыкнул.

– Этого-то вроде расстреляли же? – спросил шофер, изо всех сил давя на заедающий рычаг передач. – Писали, мол, за провал важной войсковой операции.

– А я его в кисете ношу, да? – коротко рассмеялся Степан. Потом посерьезнел. – Ты вот что… как тебя?

– Иван, – через плечо бросил шофер, крутя баранку.

– Вот что, Ваня. Тут, как говорится – меньше знаешь, крепче спишь. Это во-первых. А во-вторых – без разницы мне, кто на моей самокрутке изображен. Кроме Самого, конечно. Понял? Или все еще любопытствуешь?

Парень было хотел что-то возразить, но услышав холодный смешок старшины, промолчал. Немного подождав, Нефедов чиркнул спичкой и нещадно задымил, поглядывая в окно. Дорога петляла между холмами, поросшими молодым сосняком. Тут и там в траве виднелись желтые пятна лисичек.

– Богатые места, – задумчиво сказал Степан, выдыхая горький дым в открытое окно, – даже интересно, почему так мало людей здесь живет. На карте всего две деревеньки. Черновилово – ну тут понятно, станция, склады, расположение воинских частей. И Волково рядом.

Иван крутнул руль и нехотя отозвался:

– Какое там… Волково-то нынче совсем заброшено. Один погост остался. Жили там раньше, верно. Старая деревня, дед говорил – еще барская.

– Вон что… – старшина коротко поглядел на шофера. – И что же? На войне всех выкосило или сами разбежались?

– Да… как сказать, – парень помусолил в зубах цигарку, потом сдвинул кепку на лоб и решительно закончил: – Говорят, нечисто там, – и пристукнул ладонью по рулю.

Нефедов вроде и не отреагировал. Как смотрел в окно, так и продолжал смотреть, скользя взглядом по сосенкам и желтым песчаным проплешинам. Потом выщелкнул догоревший окурок в окно и кашлянул.

– Нечисто, говоришь… Бабки плетут или сам боишься?

– Ты, земляк, говори, да не… – вскинулся было Иван и тут же поймал глазами серебряный отблеск на груди старшины. И обмяк, прикусил язык. То была не обычная «звездочка» или «отвага», привычная для демобилизовавшегося солдата.

Знак Охотника.

Иван побледнел, нещадно выкручивая баранку на крутом повороте.

Об Охотниках говорили разное – кто называл их душегубами почище немцев, а кто, как Ванькин дед, каждое воскресенье выпивал за их здравие чарку водки, крестясь на образа в красном углу. Там, где в войну проходили их отряды, нежить оставалась лежать мелким пеплом, а живым бояться было нечего. Но живые все равно боялись.

Нефедов перехватил взгляд шофера, скосил глаза на серебряный кругляш. Потом вдруг фыркнул и рассмеялся – совсем по-мальчишески, запрокидывая голову и широко открыв щербатый рот.

– Вон ты чего! Значка испугался. Не слышал, что ли, что Охотники только для всякой погани опасны?

– Много чего слышал, – хмуро ответил Иван. Дернул рычаг, машина взвыла и пошла чуть быстрее, – слышал вот, что после боя вас и награждать было некому. И не за что.

Он покосился вбок и невольно осекся. Рот старшины покривила злая усмешка. Степан дернул щекой, помолчал. Потом все же не сдержался.

– Много ты знаешь, Ваня… Если бы не мы… – и закусил губу, молча махнул рукой. Шофер упрямо набычился, смотрел прямо перед собой, боясь повернуть голову. Но Нефедов уже и думать забыл о брошенных сдуру словах. Перед глазами у него как наяву встал кровавый, совсем вроде бы недавний сентябрь сорок первого на побережье у самой Балтики.

…– Где они? Куда пошли? – надрываясь, хрипел седоусый капитан с простреленной грудью, дергаясь на кровавых тряпках, брошенных на землю вместо носилок. – Куда пошли?

Он повторял это упорно и без остановки, никак не реагируя на врачей, умело пластавших на нем задубевшую от грязи шинель.

– Куда пошли? Куда?

Медсестра, совсем еще девчонка, безуспешно пыталась успокоить его, громко повторяя на ухо:

– Все хорошо, товарищ капитан! Они вернутся! Вернутся! Тише вы!

Старшина Степан Нефедов, чуть поодаль спокойно набивавший патронами магазин своего автомата, точно знал, что уже не вернется никто из первой штурмовой волны. Затишье, от которого звенело в ушах, было зловещим. И тем внезапней стала атака смертников, подкрепленных боевыми магами. В один миг земля под ногами роты вздыбилась огненным смерчем, зашипело синее пламя, словно кто-то зажег горелку – и живые факелы по сторонам взметнулись с режущими уши криками, принялись судорожно метаться, валиться почерневшими головешками, затихая насовсем. Беспорядочная стрельба не остановила фигуры в черных мундирах, которые бежали не разбирая дороги, перепрыгивая лужи огня. Степан дернулся в сторону, увидев, как синевато блеснувший штык прошел мимо, ударом приклада разбил немцу лицо. Тут же выстрелил в грудь другому, выдернул из голенища короткий нож, перехватил за лезвие и метнул, целясь в клеенчатый плащ мага, изготовившегося для нового огненного удара.

– Поляков, сука! Где твои люди, Поляков!? – отстреливаясь, орал за спиною в телефонную трубку белый как бумага военврач. Крик сменился хрипом, и обернувшись, Нефедов увидел, как голова майора разлетелась брызгами.

Тогда, в сентябре, из всего отделения под командой Степана живым остался только он сам. Бронекатера с реки подошли, как и было запланировано командованием – но уже слишком поздно для тех, кто в полном составе был изрезан, изорван и опрокинут с берега в стылую воду, покрытую масляными пятнами и кровяными разводами. С ходу сломав сопротивление врага, десант, расстегнув бушлаты и открыв синие полоски тельняшек, тут же окунулся в резню. А старшина Нефедов остался сидеть на берегу, сплевывая кровь и выкашливая жирную сладковатую гарь из легких. Какой-то молоденький командир из новичков, наткнувшийся на него, и уже открывший было рот, замолчал, стремительно бледнея, когда увидел глаза Степана, молча и даже как-то скучно двинувшегося на него. Потом был штрафбат и много всего – совсем даже неинтересного.

«Полуторка» взбрыкнула на ухабе, и Степан оторвался от воспоминаний. Иван, насвистывая что-то веселое, глядел вперед, выставив локоть в окно. И вдруг резко нажал на педаль тормоза. Старшина с размаху саданулся грудью об железную ручку и коротко выматерился, помянув неведомую бабушку Прасковью.

– Ваня, ты чего? Одурел? – но тут же замолчал, скрипнув зубами.

Ивану показалось, что старшина проскользнул сквозь закрытую дверь – так быстро все случилось. Грузовик еще останавливался, буксуя на склоне, а Нефедов уже стоял на одном колене – уперев левую руку в землю, в согнутой правой сжимая плоский «парабеллум». Дуло пистолета хищно шарило по сторонам.

У ног Степана на краю дороги лежал труп. Узкое мертвое лицо, покрытое грязью и кровью, было неузнаваемо изуродовано ударом чего-то тяжелого. В груди, обтянутой тонкой серой рубахой, еще кровоточили четыре прокола. Но даже и в таком виде мертвец оставался тем, кем и был.

Слишком белые волосы, слишком совершенная форма длинного тела. Лесной альв, бессмертный, лежал здесь на пригорке, и земля подплывала его кровью.

Иван выбрался из кабины и растерянно подошел к Нефедову.

– Это что же получается? – спросил он. – Сроду здесь такого не было…

– Значит, теперь есть, – сквозь зубы сказал Степан, не переставая быстро-быстро вертеть головой. Ноздри его раздувались, как у гончей, напавшей на след, – Ваня, ты бы шел в кабину. Мешаешь только.

– Ну как знаешь… – обиженно начал было шофер и не договорил, сбитый с ног мелькнувшим в воздухе телом. Старшина дернулся в сторону, и второй альв, летевший на него, кувыркнулся мимо, вскочил на ноги и замахнулся, – но замер, глядя в черное отверстие дула.

– Тих-ха, – сказал Нефедов, глядя в горящие бешенством красные зрачки. Кривой сизый шрам у него на щеке побелел. – Тих-ха. Ты, брат, быстрый, да я побыстрее. И шофера моего отпусти, ни при чем он. Ну?

– Его убил человек, – прошипел альв, не двигаясь с места. Первый повел рукой, и Иван похолодел, чувствуя, как кожа на горле натягивается под лезвием зазубренного железного ножа.

– И что? – спросил старшина, поднимаясь на ноги. Голос его звучал спокойно, словно бы даже и равнодушно. – Вижу, что вилами добивали… Давай, отпусти шофера. Ты убьешь его – я убью тебя. Если отпустишь, будем разбираться. Я сам буду разбираться.

– Его убил человек! – резко крикнул альв. Белые волосы взметнулись вихрем, когда он мотнул головой. Старшина опустил пистолет.

– Слушай внимательно. Законы здесь написаны не мной и не тобой. Их наша власть пишет. И я сейчас за эту власть отвечаю. Убил ваш – дело ваше. Убил человек – найду его я. А не ты. Понял?

Альв коротко прошипел сквозь зубы что-то непонятное. Мускулы его тела дрожали как в лихорадке, и Иван закрыл глаза. Потом нечеловеческая хватка разжалась. Беловолосый отступил на шаг.

– Ты обещал, – сказал он.

Степан кивнул головой.

– Точно, – сказал он. – Обещал.

Не сводя с него глаз, оба альва коротко поклонились, сошли с холма и исчезли в придорожных кустах.

Нефедов еще постоял, потом длинно выдохнул и сунул «парабеллум» в кобуру. Вытер пилоткой пот со лба и повернулся к Ивану, бессмысленно глядевшему на дорогу.

– А я уж думал, все, – усмехнулся он. – Там в кустах еще четверо ждали. Давай, Ваня. Заводи, поехали.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Очень приятно видеть, что мои спонтанные лекции вас настолько заинтересовали, что вы рассказали об этом в других группах, – профессор Ангела Румкорф выглядела неважно. Темные круги под глазами, губы, чуть тронутые синевой – но, несмотря на это, она приветливо улыбалась, глядя на забитую до отказа аудиторию.

– Ангела Викторовна, вам плохо? – озабоченно пискнула Дарья, с тревогой глядя на пожилую преподавательницу. – Может быть…

– Ценю вашу заботу, Даша, но все в порядке. Это сердце, у меня с ним давние проблемы, однако не настолько, чтобы прямо сейчас упасть и умереть. Честное слово. Открою небольшой секрет – пришлось повоевать, чтобы мне разрешили продолжить эти лекции. Очень уж скользкую тему я, как оказалось, подняла. Ну что ж, я очень разочаровала этих сверхбдительных товарищей. Поэтому продолжим.

Румкорф достала неизменную папку, к виду которой студенты уже успели привыкнуть. Пошелестела бумагами, уже собираясь что-то прочесть с листа – и вдруг передумала.

– Вы спрашивали меня в прошлый раз, каким был командир Особого взвода, – негромко сказала она. – Так вот. Чем дальше, тем меньше времени у него, да и у всех остальных, кто служил во взводе, оставалось на такую роскошь, как просто побыть человеком. Но иногда…

Дед

Степан еще раз перечитал кривые, разъезжающиеся по листку бумаги строчки. Потом аккуратно сложил его пополам, еще раз перегнул. Подумал – и разорвал на мелкие кусочки. Высыпал их в жестянку из-под американской тушенки, стоящую на подоконнике вместо пепельницы, и чиркнул спичкой. Тяжело опустился на стул и долго смотрел на мечущийся по бумаге огонек. Молча закрыл лицо ладонью и тихо, едва слышно взвыл, навалившись грудью на край письменного стола.

Молодой солдат, совсем еще мальчишка, из первогодков, который только что доставил старшине письмо («Пляшите, товарищ старшина! Из дому пишут!»), жалостливо морщил лицо, переминался с ноги на ногу у дверей, не осмеливаясь напомнить о себе. Потом все-таки робко покашлял в кулак. Степан Нефедов убрал ладонь и поднял на него глаза. Лицо его было спокойным. Белый шрам да бьющаяся жилка на виске – и все, ничего больше не понять, хоть целый день смотри.

– Спасибо, Коля, – качнул старшина головой, – все нормально. Обожди, я распишусь, что получил. Порядок нужен, без порядка никуда…

Скрывая облегчение, почтальон подставил журнал, и Нефедов начертил хитро закрученную подпись напротив нужного крестика на серой бумаге.

– Разрешите идти? – солдат поправил брезентовую сумку и козырнул. Нефедов поднялся и подошел к нему, шаря по карманам галифе.

– Коля, слушай… Вот, возьми деньги, передай там на крыльце кому-нибудь из ребят, кто посвободнее. Скажи, мол, старшина просил… водки бутылку. Хорошо?

– Ясно, товарищ старшина. Передам, – почтальон принял смятый комок бумажных денег. И не вытерпел, спросил: – А что случилось-то?

Степан Нефедов сумрачно глянул на него, махнул рукой.

– Иди, Коля. Человек один умер. Хороший был человек.

Когда за солдатом хлопнула дверь, Степан снова подошел к столу. Сел, положил голову на стиснутые добела кулаки.

Дед… Ах, деда, деда, что ж ты так? Обещал – дождешься меня. Обещал еще и правнуков уму-разуму научить.

Не успел.

…– Стало быть, уходишь, Степа, на войну? – в толпе воющих баб и девок, провожающих эшелон, Константин Егорович, «дед Кистентин», как называла его бабка, оставался спокойным. Как всегда, чуть улыбался краем рта сквозь прокуренную свою бороду. А может, вовсе и не улыбался.

– Ухожу, дедушка, – Степан, тоже нимало не волнуясь, глядел, как заполняются людьми теплушки, как бегут с котелками те, кто еще успел набрать кипятку на дорогу.

– Ну, добро. Слушай меня, внук, – гуднул дед, положил каменной тяжести руку на плечо Степану. – Попадешь на войну – бей их, гадов. Как я в турецкую, да отец в гражданскую. Чего еще сказать? Сердцу воли не давай, головой думай. Сердце – оно потом, как отвоюешь, о себе даст знать. Молитву не забывай.

– Не верю я в бога, деда, – отозвался внук, закуривая. Константин Егорыч усмехнулся в усы.

– Ну не веришь – и ладно. Бог с тобой, вот и все. А уж мы с бабкой за тебя помолимся, ох как помолимся… Ты, главное, не бойся. Ни человека, ни нечисть. А зверей я тебя сызмальства научил не бояться.

Помолчал и добавил:

– Жаль, отца нет… Он бы посмотрел, какой солдат вырос.

Степан почти и не помнил отца. Знал, что тот воевал, в гражданскую вроде бы командовал эскадроном, а после – был егерем, оберегал окрестные леса. И погиб вместе с женой, отбиваясь от стаи волков, натравленных на заимку волей одного варнака-колдуна, обиженного на то, что егерь Матвей Нефедов не разрешил ему вольничать, как прежде, когда никакой власти не было.

Но Матвея земляки любили – много за что, не перечесть тех, кому помог. И человеком он был сильным и спокойным. Поэтому после похорон мужики, не сговариваясь, молча взяли рогатины и винтовки с наговорными пулями и пошли в чащобу. Там, у болота, в короткой стычке, двое из них истекли кровью, но и чернокнижник не ушел – подох как змея, скрючившись на вилах и не уставая проклинать своих губителей. Орал он, пока отец егеря не вбил ему в рот комок горящей смоляной пакли. Там же, на краю трясины, колдуна сожгли, а пепел смешали со стоялой водой. Плюнули на то место и вернулись в деревню – поминать Матвея и Марью. Пили, плакали, орали песни, дрались и мирились.

Один только дед Константин был неподвижен, молчал чугунно и лишь без закуски глотал стакан за стаканом самогон. На третий день он встал, хрястнул пустую бутыль об стол, пластанул ситцевую рубаху на груди пополам, только пуговки поскакали по половицам – и принялся плясать. Без остановки, несколько часов подряд, отшвыривая мужиков, пытавшихся крутить ему руки. Рухнул, обессилев, только затемно, и воющая над ним бабка Авдотья еле сумела дотащить неподъемного мужа до постели.

Проспавшись, он сразу же отправился к шабрам и привел в дом пятилетнего внука Степана, который все дни поминок жил там, в стороне от мужицкой гульбы. Привел и сказал спокойно:

– Ну вот, Степка. Теперь мы тебе заместо батьки с мамкой…

Внук, хоть и мал, понял все и только головой кивнул. Уже тогда дед про себя удивился – ни слезы, ни крика у Степки не вырвалось.

А как только зазеленел май, дед Константин увел внука с собой в лес – и до осени. Так и повелось. Когда Степан подрос, он и сам чуть ли не круглый год пропадал в чаще, с ружьем да кавказским кинжалом – еще прадед, который с Ермоловым служил, привез домой бритвенно-острый клинок с серебряной чеканкой.

Первого оборотня тринадцатилетний парнишка поймал на это лезвие. Едва не переломившись при том под тяжестью волчьего тела. А когда увидел, что шерсть исчезает, и перед ним на земле дрожь бьет помирающего голого мужика с синеватой кожей, то сблевал. Но дед не дал отвернуть глаза.

– Смотри, Степан. Хорошо смотри. Ить вот оно как, мог он человеком быть, а выбрал – нелюдем стать и людей резать. А нелюдю – и смерть нелюдская. Ни похорон ему, ни дна ни покрышки.

Старый Константин рассказывал внуку все, не скрывая секретов. От него первого Степан узнал, как надо правильно убивать и как правильно жить, так, чтобы глаза от людей не прятать.

– К примеру, как оно, – учил дед, пока снаряжал патроны или подшивал драную об ветки одежду, – иной человек – дрянь гнилая, и Лесному не всякому в подметки сгодится. И наоборот – вот те же альвы или мавки. Они живут и нас не трогают. И мы с имя в ладу должны жить. Ежели то не черные альвы, Степка. Тех опасаться надо, ненавидят они людей. Коли встретится такой – бей первым, но и по сторонам гляди – они поодиночке не ходят.

– А те, что не черные? – спрашивал внук.

– С теми я сам в последнюю турецкую войну плечом к плечу в разведке служил. Из нас таких, у кого ни кола ни двора, ни царя в башке, собрали отряд «охотников» – для ночных действий, значит. Плохо башибузукам турецким спалось, пока с нами альвы ходили. Быстрые они и бесшумные – проскользнут там, где человеку и пути-то не видится. Только все одно – нелюдская у них суть, жестокие очень. Пленных не берут, и не дай Господь к ним в руки врагом попасться. Смертную муку примешь, неделю умирать будешь, а они рядом петь на своем языке и смеяться будут. Понять их трудно. Но если один раз понял, и они тебя за своего приняли – навек своим будешь.

– А ты им свой, дед? – поинтересовался как-то Степан.

Константин Егорыч долго молчал, сплевывал табачной слюной на траву. Потом поерошил бороду и ответил задумчиво:

– Это как сказать… Кому вроде как и за своего сойду.

Весь день после этого он ходил и что-то бормотал про себя. А вечером подозвал Степана, который на улице у заимки возился с капканом, и сказал решительно:

– Собирайся, внук. Пойдем. Хочу тебя показать кое-кому.

Они шли всю ночь, петляя по одному деду ведомым приметам и тропкам. А потом и вовсе пошло бездорожье, пришлось перелазить через рухнувшие стволы и продираться сквозь спутанные ветви. Только к рассвету они вышли на удивительно чистую поляну, трава на которой росла словно бы вся одного размера. Дед оставил Степана посередине, а сам исчез на другом краю леса, кинув напоследок короткое «жди».

Усталый Степка и не заметил, как задремал. Спал он крепко, но проснулся – словно внутри толкнулась пружина. Затуманенная голова еще не успела ничего сообразить, а тело уже вскинулось на четвереньки, рука нашарила кинжал.

– У него хорошее чутье, Охотник, – тихий, шипящий голос раздался сзади совсем рядом. Парнишка суматошно крутанулся, полоснул впереди себя острием. Потом замер.

В двух шагах от него стоял альв. В непонятной зеленой одежде, висящей лоскутами, с ножом, который он небрежно крутил на ремешке. Смотрел на Степана холодно и равнодушно, чуть морщился от запаха дедовской махры. Дед стоял рядом и привычно усмехался.

– Зачем ты его привел? – спросил альв.

– А то сам не понимаешь?

– Хочешь, чтобы я научил… Охотник, ты понимаешь, чего хочешь? Нам запрещается это. Нас и без того мало, а если люди узнают…

– Не узнают, – твердо сказал дед.

– Чего ради? – вскинулся альв. Нож мгновенно исчез из его пальцев.

– Того. Ты помнишь егеря, который тебя, Сурраль, третьей зимой спас от гулей? Это его сын.

Альв замер неподвижно. Потом мазнул по лицу Степана черными зрачками, отвернулся.

– Да. Ты прав. Это мой кровный долг.

– Иди с ним, внук, – сказал дед. – Иди. Надо тебе узнать больше. Я вот староват уже, а он…

Степка узнал позже – «он» возраста не имеет. Сколько в этих лесах жил Сурраль, не было известно никому. Но с тех пор Степан Нефедов проводил с альвом почти все время. Четыре года подряд он жил, спал и дышал так, как ему тихим голосом приказывал безжалостный воспитатель, кроивший тело юноши по своему разумению. Писать, читать и уважать советскую власть его научили сельская учительница и дед. Не научили только верить в бога – наверно, и тут виною всему был альв Сурраль: трудновато верить в то, чего не можешь увидеть сам, когда рядом – вон они, чудеса.

Потом альв исчез. Ушел однажды и сгинул, растворился в лесах, словно бы и не было никогда его рядом. Куда ушел, не смог сказать и дед. От него на память ученику остался только костяной нож, да шрамы на всем теле, которые от этого ножа и появились – Сурраль всегда повторял, что тренировка без крови не имеет смысла.

А потом началась война.

Степан, которому только-только стукнуло девятнадцать, в военкомат поехал сразу же, как по репродуктору, прибитому на столбе у сельсовета, прочитали приказ о мобилизации. Даже хотел со своей винтовкой, но Константин Егорыч не дал.

– Ружье, Степка, тебе там дадут. Ружей на войне много – только стреляй… Главное, стреляй метко. Или ты его, или он тебя.

Напоследок, у поезда, дед повесил внуку на шею свой медный крест да бабкин оберег. Бабушка Авдотья солдата не провожала – уж так повелось в роду Нефедовых, что на опасное дело мужики испокон веку уходили, не оборачиваясь и не слыша причитаний за спиной. Так ушел и рядовой Степан Нефедов, махнул деду рукой и запрыгнул в теплушку. Не зная еще, что воевать ему придется без передышки всю свою жизнь, даже когда война давно уже кончится…

…Старшина Степан Нефедов поднял голову. В коридоре простучали шаги, дверь приоткрылась и в нее просунулась голова Сашки Ерохина из комендантского взвода.

– Товарищ старшина, я вам принес… Водки, как просили.

Нефедов принял газетный сверток, развернул бумагу, поставил на стол зеленую бутылку. Нашарил на полке пыльный стакан, протер рукавом. Содрал пробку с бутылки и налил водки сразу по рубчик. Поднял стакан и с выдохом проглотил обжигающую жидкость в три глотка. Закашлялся и вытер глаза.

Не пил Степан с самой юности. Сначала запрещал дед, потом отучил Сурраль, говоривший, что пьяного в лесу по запаху не найдет только слепой безногий волк. На войне тоже как-то не до того было. Но сейчас старшина пил водку, словно в стакане была обычная вода. Пил, и легче ему не становилось.

За окном смеркалось. Уже давно простучал колесами и ушел эшелон, увозя конвойную команду. Начальник эшелона сунулся было к коменданту, но Ерохин его не пустил, как тот ни ругался и ни грозил рапортом по начальству. Под конец приезжий покрыл всех матом и уехал ни с чем.

Степан сидел и глядел на пустую бутылку. Мыслей не было, только тяжесть, где-то там, на месте сердца. Поэтому он и не услышал сразу, как бесшумно отворилась обычно скрипучая дверь. Обернулся, роняя стул, только тогда, когда на плечо легла узкая ладонь.

– Ты разве совсем постарел, ученик, что разрешаешь так подкрадываться?

– Сурраль…

Альв обошел комнату, сел напротив Степана. Брезгливо тронул пальцем бутылку.

– Легче стало?

Нефедов опустил голову.

– Дед у меня, Сурраль…

– Знаю, – перебил его альв, – потому и пришел. Держи. Это твое.

Он положил на стол замшевый мешочек. Потом поднялся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, сказал, не оборачиваясь:

– Сегодня думай сердцем, Степан. Сегодня можно. А завтра – уже нет. Я тебя хорошо научил. Такие как ты, воюют всю жизнь.

И исчез, как будто растворился во тьме коридора.

– Сурраль! – Степан кинулся следом, распахнул дверь. Никого.

Он вернулся и взял в руки мешочек. Потом развязал его и достал оттуда скрученный в трубку листок бумаги и коробочку.

Медленно развернул записку.

«Здравствуй, Степан!

Чую, что больше нам с тобой не свидеться. Знаю, что воевал ты все это время честно, как я учил, да и отец бы твой гордился, будь он сейчас жив. А по мне не грусти – это сколь же можно небо-то коптить? Тебя вырастил, пора и честь знать. Об одном жалею – что не довелось мне тебя обнять, пока старые кости еще носят. Ну, это ничего.

Передаю тебе, внук, награду твою. Десять лет без малого, почитай, она тебя ждала – еще с первой похоронки, которую мы с бабкой на тебя получили. Так и лежала в красном углу. Думал – вернешься, а я ее тебе за столом накрытым и вручу при всей родне. Но теперь уж держи ее и надень сам. Заслужил, внук. Считай, и от меня тебе эта награда.

А теперь – прощай, Степушка. Нечего нам с тобой, мужикам, долгие проводы устраивать. Приезжай в родные места, навести наш дом. Твой он теперь – боле никого не осталось.

Твой дед Константин Егорович Нефедов».

Степан открыл коробочку. Там на черном бархате лежал, тускло отсвечивая полированным серебром, Георгиевский крест. Старшина достал его, сжал в кулаке, чувствуя, как острые грани врезаются в ладонь.

И заплакал.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Я обещала вам рассказать больше о том, почему Охотники были и оставались такими уникальными воинскими частями, – профессор Румкорф в упор глядела на Александра, и ее взгляд отдавал холодом. Студент невольно поежился. – Сейчас, коллеги, мы с вами ступаем на очень тонкий лед. Разговор пойдет о вещах действительно страшных, таких, с которыми обычные люди не сталкиваются никогда. Особый взвод же – сталкивался с этим едва ли не каждый день.

Шелест листов в кожаной папке.

«Войсковая операция по зачистке окрестностей деревни Новодворово завершена. Силами подразделения Охотников и приданного им контингента все поставленные задачи выполнены. Потерь среди списочного состава нет. Получить письменный рапорт непосредственно от командира взвода не представляется возможным. Дата: 194… год, 12 мая. Капитан Порошин».

– Я намеренно опустила названия воинских частей и более подробные указания на место действия, поскольку в открытом доступе этой информации никогда не будет. Но все же мне известно, что там было на самом деле…

Родина не забудет

Сергей ударился головой о борт грузовика и проснулся. Как всегда, пробуждение было мгновенным – словно из одной темной комнаты шагнул в другую, посветлее. Он поглядел на небо. Светает.

Впереди над бортом все так же маячил силуэт впередсмотрящего – незнакомого мужика с погонами сержанта. Он должен был следить, не висят ли где-нибудь над дорогой провода, которые грузовик может зацепить. Чтобы их вовремя приподнимать, сержант еще перед отправлением срубил в лесу длинную ветку с рогулькой на конце. Впрочем, похоже было, что он тоже спит – по-неживому моталась голова в пилотке, горбатилась спина под натянувшейся шинелью. Сергей потянулся и потряс впередсмотрящего за ремень.

– Сержант! Слышь, сержант!

– А? – очнулся тот, машинально подхватив падающую ветку, и уставился на солдата непонимающими глазами. Потом поежился и свободной рукой протер глаза.

– Фу, черт… И не заметил, как заснул. Дорога тянется, ни огонька кругом, ни звездочки. Вот и сморило… – в голосе сержанта слышалась виноватая нотка. Он украдкой посмотрел кругом, но, увидев, что все спят, успокоился.

– Земляк, ты уж не говори никому, ладно?

Сергей пожал плечами: мол, мне-то что, я – могила. Сержант протянул ему ледяную ладонь.

– Федор.

– Рядовой Сергей Никольский, товарищ сержант…

– Брось ты. Не на плацу, не тянись, – махнул рукой Федор и снова отвернулся к дороге, теперь уже внимательнее вглядываясь вперед. Небо уже совсем посветлело, и стали видны деревья, мимо которых ехал грузовик. «Откуда здесь проводам-то взяться?» – еще сонно подумал Сергей, и тут же Федор, словно прочитав его мысли, снова поглядел на него.

– Провода не провода, а мало ли что… Сверху виднее, чем шоферу – может осыпь или завал случился.

Сергей ничего не ответил, но сержанту, похоже, наскучила молчаливая езда. Он прислонил рогатку к борту и достал из кармана пачку «Казбека» – дунул в гильзу, прикурил и, катая папиросу в углу рта, спросил:

– Ты-то хоть знаешь, куда едем?

Сергей покачал головой. Он вообще как-то смутно вспоминал события этой ночи. В памяти крутилась только какая-то черная воронка, выбрасывавшая куски воспоминаний: сигнал тревоги, сбросивший его с холодного и жесткого топчана, тяжесть автомата в руках, молчаливая посадка в кузов грузовика бок о бок с такими же темными силуэтами. И еще худощавое лицо кого-то, кто внимательно за ними наблюдал. Никольский напрягся, пытаясь вспомнить это лицо в свете фонаря, ему казалось, что от этого зависит что-то важное, какая-то главная деталь непонятной мозаики. Но образ скользнул и сразу же пропал. Сергей досадливо поморщился и поднял глаза.

У противоположного борта, на скамье, мотаясь на кочках, сидя спали солдаты. В утреннем свете, с закрытыми глазами, они казались совсем неживыми – только блестела роса на щеках и бровях. Всматриваясь в каждого, Никольский понял, что никого не узнает. Прямо напротив него, положив кудрявую голову на плечо пожилому старшине, спала светловолосая женщина. «Капитан медицинской службы», – глянул Сергей на петлицы и продолжал пристально смотреть в красивое лицо с полуоткрытыми губами. Будто почувствовав это, женщина резко открыла глаза. И тут же выпрямилась, отстранившись от пожилого, который тоже заворочался, выходя из дремы. Медичка поглядела по сторонам и пристально – на Сергея, который под ее взглядом, сам того не осознав, подтянулся и надел пилотку, которую до этого держал за пазухой.

– Мы где? – хрипловато спросила она, не отводя глаз. Услышав ее голос, сержант выщелкнул окурок на дорогу и ответил, еле заметно подмигнув Сергею.

– Неизвестно, товарищ капитан. Едем и едем, который уже час трясемся по лесам. Разрешите спросить – может, вы нам объясните, что и как?

Некоторое время белокурый капитан медслужбы молча смотрела на Федора. Потом чуть усмехнулась. Усмешка вышла странно безжизненной, словно бы только одной половиной лица.

– Меня зовут Ольга. «Товарищ капитан» звучит, конечно, по уставу, но слишком длинно. Не для наших с вами условий. Проще называть друг друга по именам.

Федор, как показалось Никольскому, слегка растерялся, но тут же подшагнул ближе и протянул Ольге руку.

– Федор. Коли так, значит, будем по именам.

– А вы? – женщина снова посмотрела на Сергея.

– Сергей, – коротко сказал он, внутренне злясь на разбитного сержанта.

Ольга слегка прищурилась, словно бы поняла, что творится у рядового в мозгах, потом расстегнула офицерскую планшетку и достала из нее карту. Пожилой седоусый старшина, сидевший рядом с ней, хмыкнул:

– Вы бы тогда, товарищ… Ольга, разбудили бы всех, а то непонятно как-то получается, – и тут же зычно скомандовал: – Па-адъем!

Солдаты зашевелились, будто бы от выкрика все разом вдруг включились. Сергей, словно во сне, видел, как они замедленными движениями разбирают автоматы, сложенные под ногами, кашляют, закуривают. Все это время он смотрел на Ольгу, склонившуюся над картой. А в голове билась только одна мысль: «Она-то зачем… с нами? Мало, что ли, солдат?»

Внезапно грузовик остановился. Заглох мотор, и в тишине стало слышно, как на ветвях, где-то рядом с дорогой пересвистываются синицы. Дверца кабины хлопнула, и вдоль борта послышались чьи-то шаги. А потом в кузов запрыгнул человек – он словно бы одним движением перебросил свое крепкое тело внутрь и вот уже стоял среди солдат, поправляя фуражку с малиновым околышем.

У Сергея екнуло сердце и на миг пресеклось дыхание, хотя вроде бы и вовсе было не с чего. Самый обычный старшина, в выгоревшей полевой форме, на ногах – не сапоги, а немецкие шнурованные парашютные ботинки. На левом бедре у старшины висела пистолетная кобура, из которой выглядывала перемотанная черной изолентой рукоятка – вроде бы «парабеллум». Все в нем было ладно и пригнано, но… неправильно, словно ему было наплевать на устав. Но Никольский не обратил внимания на форму, его притянули к себе глаза человека. Серые, ледяные, почти прозрачные.

Старшина обвел всех взглядом, снял фуражку и хлопнул ею об коленку. Потом улыбнулся, показав металлическую коронку.

– Понятно. Все проснулись. Ну что ж, самое время, поскольку мы почти что прибыли. Будем знакомы, я вроде как ваш командир – старшина Нефедов. Степан.

Тишина сгустилась, уплотнилась, еще немного – и можно будет резать ее ножом как масло. Сергей не понимал, что творится. Глядя на старшину Нефедова, он вдруг понял, что это и был тот самый человек, лицо которого под фонарем ночью врезалось в память. И похолодел, потому что разом понял еще одно – для него, Сергея Никольского, незнакомый Степан сейчас был больше, чем командиром. Ему нельзя было не подчиняться. Этот невысокий крепкий мужик, который так запросто разговаривал сейчас со всей разномастной командой, непонятно почему был властью.

Старшина за несколько минут успел пошутить о чем-то с Федором, попросил табачку у одного из солдат, вежливо поздоровался с Ольгой – все это как будто не замечая, что в кузове по-прежнему царит тишина. Солдаты хмуро глядели на Степана, и в их взглядах Сергей ловил тот же самый страх, что и у него.

На полуслове Нефедов оборвал анекдот, который рассказывал. Присел на скамейку. Седоусый старшина поспешно, словно от горячего, отодвинулся, освобождая ему место.

– Так. Понятно. Шутка не удалась, – усмехнулся Степан и сдвинул фуражку на затылок, – Ольга, разрешите-ка мне планшетку вашу.

– Старшина, – Никольский услышал в голосе медика звенящую нотку близкой истерики и вскинул на нее глаза, – собственно, по какому праву вы здесь командуете? Я старше по званию, и…

Нефедов на миг замер. Потом протянул руку к планшетке и, глянув в глаза Ольге, произнес какое-то слово. Вроде бы произнес. Сергей ничего не услышал, только губы шевельнулись, и показалось, что вокруг фигуры старшины вспыхнула светлая полоса. Мигнула и тут же пропала, и пропало все вокруг, а потом рядовой понял, что стоит коленями на шершавых досках, зажмурив глаза и низко опустив голову. «Да что такое творится?» – ошалевший Сергей рванулся с колен, и тут же оказалось, что он, как и прежде, на скамье, сжатый плечами соседей, а Степан уже держит в руке карту и что-то говорит.

– …на этом самом месте раньше стояла деревня Новодворово. Вот здесь, на карте, она отмечена. Богатая была деревня, колхоз-передовик. Только карта-то довоенная. Теперь там даже пепелища не осталось, все травой позарастало. Но, – старшина ткнул пальцем в сгиб карты, – позарастать-то позарастало, а лучше не стало. Посредине пепелища – колодец. Целый.

Капитан медицинской службы Ольга сидела с белым лицом и кивала, когда Нефедов во время разговора коротко поглядывал на нее, точно просил подтвердить слова. Еще недавно Никольскому это показалось бы странным, но сейчас и он, не замечая того, кивал, а слова Нефедова прочными кирпичиками ложились в голову.

– И вот что странно, – старшина откинулся на борт и закурил, не переставая водить пальцем по карте, – местного колдуна в Новодворово еще до войны не стало. Помер, и передать силу не успел никому. Ну, от этого крестьяне особо не печалились. Волколаков в этих местах сроду не водилось, на погосте тоже все спокойно было всегда. А как только спалили немцы деревню, так и началось. Окрестные хуторяне извелись все, житья не стало от призраков. Мы-то, конечно, после того, что тут каратели сотворили, чистили эти места еще в войну, да некогда было тогда как следует…

Сергей собрался с мыслями и все-таки посмел возразить, откуда-то на это взялись силы.

– Товарищ старшина. А мы-то там на кой? С бору по сосенке нас собрали, а теперь – призраки какие-то, нечисть…

Нефедов перевел взгляд на рядового. В глубине его зрачков метнулось удивление и тут же пропало.

– Ты, Сергей, вот о чем подумай. Кто-то этих призраков направляет, видно сразу. Гонит оттуда прочь, выпроваживает, чтобы с проклятого места ушли. Да только им уйти нельзя, они или к своему прежнему мертвому двору привязаны, или житья людям не дадут. И нам надо этого «кого-то» найти. Быстро найти, пока он еще смертей не наделал. Ясно? На то вы и солдаты, чтобы приказ выполнить.

– И что, много смертей было? – вопрос задал пожилой старшина, который только сейчас заметил, что самокрутка у него в пальцах давно исчадила и затухла.

– Хватает, – буркнул Степан, – недавно девчонка молодая в лес отправилась после заката. Ворожить на милого хотела, дура, а деда не послушалась. Нашли ее выпитую уже. А до этого еще троих – с пути сбились, демобилизованные солдаты. Заночевали около тех мест.

Ольга хотела спросить еще что-то, но тут старшина пружинисто поднялся.

– Приехали. Так. Всем из машины, строиться на поляне.

После построения старшина приказал проверить оружие, снять автоматы с предохранителя и выстроиться в цепь. Сам он расстегнул кобуру, достал «парабеллум» и загнал в него обойму. Потом повернулся к солдатам.

– Значит, вот что. Операция эта простая, ничего тут шибко сложного нет. Было бы сложное, нас бы с вами сюда не послали, а послали бы специалистов похитрее. Колдун этот тут прячется, больше ему негде, здесь ему проще всего силу поддерживать. Идем и берем. Ясно?

Цепь двинулась из леса на опушку, обходя пни и поваленные деревья.

Новодворово и впрямь было большой деревней. Когда-то было. Сейчас от нее осталось только широкое поле, сплошь покрытое буграми, заросшими лебедой и крапивой. Не уцелело ни единого дома, и посреди этой пустоты совсем неуместным казался совершенно целый колодец-журавель. Даже ведро, прочно окованное железом, не поржавевшее, стояло на краю колодезного сруба. Журавель тонко поскрипывал – угловатый силуэт на фоне серого неба.

Сергей шел в цепи, напряженно, до боли в глазах вглядываясь вперед. Ему казалось, что сейчас откуда-нибудь метнется человек или зверь – и полетят стреляные гильзы, все завертится в суматохе боя. Один только раз он видел, как брали живьем немецкого мага, выкуривая того из бункера под Винницей. Немец, которому нечего было терять, щедро расходовал свою Силу, посылая вперед жутких тварей, созданных из плоти и костей солдат, своими трупами заваливших все коридоры подземного укрепрайона. Они не боялись обычных пуль и тупо бежали вперед, разрывая всех попадавшихся на пути. Тогда бункер забросали гранатами и динамитными шашками. Оглохшего мага, из носа и ушей у которого текла кровь, выволокли из-под земли и тут же, рядом с его убежищем, сожгли, облив мазутом.

Никольский вздрогнул, когда кто-то хлопнул его по плечу, и едва не нажал на спусковой крючок. Рядом шел Степан Нефедов. С виду старшина был совершенно спокоен и даже пистолет держал небрежно, в опущенной руке. Не глядя на рядового, Нефедов спросил:

– Сергей, ты ничего не чувствуешь?

Вопрос был неожиданным и непонятным. Никольский удивленно пожал плечами и уже открыл рот, собираясь ответить, что вроде бы ничего, как вдруг его накрыло. Во рту защипало и стало кисло, будто лизнул батарейку. И сразу же дернуло несколько раз вперед, как за веревочку. Сергей остановился и испуганно поглядел на старшину.

– Да, товарищ старшина, почувствовал. Как будто вон в ту сторону тянет… – он показал рукой вперед, на колодец.

– Понятно. Значит, там, – Нефедов пошел быстрее.

Сергей тоже ускорил шаг и спросил:

– А что это, товарищ старшина?

– Понимаешь, – быстро сквозь зубы сказал Степан, – ты до войны кем был?

– На заводе работал, – растерялся Никольский, – а что?

– А то. Ты, когда получку давали, за нее в табеле расписывался? Расписывался. Вот и любой колдун, когда заклятье творит – вроде как свою роспись ставит. Ни с чем не спутать. Только кроме всего прочего, она еще и указывает на него, пока свежая. А тут, сдается мне, свежее просто некуда. Загибай цепь! – вдруг крикнул Степан и несколько раз выстрелил куда-то. Шагах в десяти кувыркнулась в лебеду какая-то тварь размером с крупную собаку.

– Пугаешь, гад? – прошипел Нефедов.

Другая тварь, оскалив зубы, выпрыгнула откуда-то сбоку и ткнулась в плечо Никольскому, едва не опрокинув его на землю. Но не вцепилась, а замерла на месте, как-то недоуменно покачиваясь на тонких паучьих лапах. Щелкнул выстрел, и она осела вниз. Рядовой заметил, как Степан, скривившись в болезненной гримасе, поспешно прикусил зубами висевший у него на шейной цепочке непонятный предмет – похоже, какой-то оберег.

Призраков Никольский не заметил. Только пахнуло смрадным ветром, откуда-то налетел горький туман, но развеялся клочьями у самого колодца. Первым в его черный зев заглянул пожилой старшина, выпустив туда наугад пару автоматных очередей.

– А ну, тихо! – сказал невесть как снова оказавшийся рядом Нефедов, и Сергей, глянув на него, поразился, увидев мокрое и серое от боли лицо, как будто старшину что-то жевало изнутри, но он еще держался.

– Тихо! – повторил Степан и тут же сказал: – Ты лучше давай, старшина, сам туда лезь.

«Да вы что?!» – хотел заорать во весь голос Сергей и тут же осекся, увидев равнодушные лица солдат. Даже Ольга, замершая поодаль с пистолетом в руке, ничего не сказала, слепо уставившись в одну точку. Седоусый старшина молча кивнул головой, бросил автомат, будто бесполезную железяку и вскочил на край колодца. Сергей дернулся к нему – помочь, остановить, но старшина уже камнем рухнул вниз.

Время замерло. Никольский остановившимся взглядом смотрел на колодец – и тут сруб точно взорвался. Вверх полетели обломки почерневших бревен и брызги воды, которая искрящимся фонтаном застыла над головами. А потом из колодца показалась голова старшины, который, вцепившись в кого-то, тянул его наверх, одной рукой держась за цепь журавля.

– Быстро! – окрик Нефедова хлестнул кнутом. – Помогать ему, ну!

Сергей кинулся к колодцу и вцепился в ворот мокрой гимнастерки, вытягивая старшину наружу. Тот с хрипом перевалился за край, и Никольский увидел, что второй, полуоторванной рукой он намертво сжимает за горло кого-то, заросшего черной шевелящейся шерстью, отдаленно напоминающего горбатого человека. И тут же рядовой почувствовал тупой удар в грудь, напротив сердца. Его откинуло от сруба, но другие солдаты уже тянули колдуна наверх.

Никольский поднялся с земли и посмотрел на грудь. Гимнастерка была разорвана, и точно под левым соском торчал длинный железный штырь, пробивший сердце. Но боли не было и никаких неудобств не было тоже. Сергей попытался было вздохнуть, и тут же понял, что это совсем не обязательно, и что все это время он не дышал. Попытался удивиться или рассердиться, но не получилось, словно все это время чувства, которые он испытывал, были только воспоминанием о них. Зато теперь он помнил – но тоже отстраненно и равнодушно, – как поднялся ночью с досок старого блиндажа, превращенного в госпитальный морг, – поднялся он, и с ним еще десяток таких же убитых. Последний резерв зачистки.

Тогда он повернулся, и молча двинулся обратно к куче солдат. Втиснулся между ними и ухватился за холодную мокрую кожу завывающего колдуна.

Степан Нефедов выпустил из губ оберег. Боль уже ушла, больше не раскалывалась голова – видимо, заклятье исчерпало Силу. Он сделал несколько шагов и не удержался – шатнуло. Тогда Степан сел прямо на землю и, не оборачиваясь, сипло приказал:

– Кончайте его.

И зажал ладонями уши, согнулся, весь сморщившись. Не в человеческих силах было выдержать страшный крик колдуна, которого заживо рвали на куски мертвые солдаты. Он не мог причинить им никакого вреда и поэтому кричал и кричал, распадаясь на кровавые части.

Потом вой прекратился.

Нефедов встал. Он облизнул соленые губы и почувствовал вкус собственной крови, которая текла из носа. Старшина размазал ее по подбородку, махнул рукой и повернулся.

Солдаты стояли и молча глядели на него. Они не двигались. Ольга… Федор… Сергей… пожилой старшина… никто из них не шевельнулся и ничего не сказал, когда старшина Нефедов достал из нагрудного кармана тонкую металлическую пластинку со сложными символами. Он сглотнул и криво усмехнулся.

– Ну, вот и все. Жаль, анекдот я вам так и не рассказал. Да это ничего. Благодарю за службу… а Родина не забудет, – и переломил пластинку пополам. Бросил обломки в лебеду и пошел прочь, не видя, как беззвучным пламенем вспыхивают и исчезают тела.

Грузовик на опушке уже урчал мотором.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Но как они жить-то с этим могли? – недоуменно, почти с отчаянием спросила всегда веселая Зейнур. Сейчас от ее веселья не осталось и следа. – Как? Это же… это ужасно, просто ужасно! Мне кажется, я бы с ума сошла сразу же. А они так годами…

– Да… – протянул староста группы Димка Воробьев, пощипывая редкую юношескую бородку. В мягком вечернем свете, падающем из окна, он был похож на молодого монаха с какой-нибудь из картин Нестерова. Черный свитер это только подчеркивал.

– Как… – повторила Ангела Викторовна. – Вы поймите, ребята, что время было совсем другое. Сейчас мы бесконечно далеки от тех лет, ведь прошло уже больше полувека. Это – во-первых. А во-вторых… Хотя нет, пожалуй, это самое главное. Они были уже как бы и не от мира сего. В той сумасшедшей мясорубке, когда бок о бок с людьми воевали альвы, а против них вставал овеществленный Мрак, выживали и сохраняли рассудок только те, кто чувствовал свою правоту.

Она помолчала.

– Или, – добавила совсем тихо, – те, у кого был такой командир.

«По сообщению командира Особого взвода, аномальная активность в окрестностях дер. Прилоги пресечена силами подразделения, без привлечения посторонних. Потери в пределах допустимого. Прошу разрешения вывести Особый взвод из активных действий сроком на семь календарных дней для восстановления полной боеспособности. Иванцов.

Резолюция: Разрешаю. Подпись…»

– В пределах допустимого? – с ужасом переспросила Зейнур. – И все? Это всегда так было? Одна строчка?

– Всегда.

Круг земной

Метель разыгралась к ночи.

Завьюжило так, что вытянутой руки было не увидеть – снежные хлопья неслись над землей, хлестали по деревьям, переметая все тропки и дороги. Беда человеку, который в такую круговерть окажется в лесу, далеко от жилья. Пропадет ни за что.

Деревня Грачи словно бы замерла. Даже собаки не перегавкивались, отлеживались по конурам, взъерошив шерсть. Редкие окошки светились сквозь снежную муть – в такую погоду даже сена корове подкинуть, и то хозяину надо набраться смелости.

Но военный грузовик, с кузовом, крытым брезентом, упорно пробивался по заметенной дороге. Рычал мотором, порой буксовал на одном месте. Тогда из-под тента молча выпрыгивали люди, наваливались плечами на мерзлое дерево кузова, выталкивали машину вперед и снова забирались под брезент. К полуночи трофейный «Опель Блитц» въехал в Грачи и замер, почти уткнувшись тупым носом в стену крайней избы.

– Ни черта не видно! – шофер, молодой парень в черном танковом комбинезоне, матюгнулся и вылез из кабины. Помогая фарам ручным фонариком, он посветил вокруг и похлопал по брезенту.

– Вылезай, приехали!

На голос лениво отозвалась собака – забрехала, зазвенела цепью. Скрипнула дверь, и на пороге избы встал здоровенный мужик в рубахе и подштанниках, с берданкой в руках.

– Кого там черти носят ночью? – громыхнул он могучим басом.

Под луч фар вышагнула фигура в черном, отозвалась спокойно:

– Чего ругаешься? Раз носят, значит, надо. Особый взвод, остановимся у вас тут на денек, – жилистый, невысокий мужик, по погонам судя – старшина, поднялся на крыльцо, не обращая внимания на ружье. Волосы на его непокрытой голове трепала вьюга. Хозяин невольно отступил на шаг, а когда глянул на петлицы – крест в звезде, так и вовсе опустил берданку и отвел глаза.

– Охотники? – пробормотал он и посторонился. – Заходите в избу… товарищ старшина. Только тесновато у меня, тут уж не обессудьте. Жена да трое ребятишек. Да замолкни ты! – это уже выскочившему с лаем псу.

Старшина обернулся в темноту, что-то тихо и неразборчиво сказал подбежавшему шоферу. Хозяин тем временем во все глаза смотрел, как из кузова один за другим бесшумно выпрыгивают солдаты. Подошли ближе, выстроились у крыльца. Все как один – широкоплечие, косая сажень в плечах, и самый малорослый – на полголовы выше командира.

– Разобраться по избам! – приказал старшина. – Саша, машину загони во двор и укрой как следует, а то с утра не откопаем. Выполнять…

Солдаты мгновенно исчезли в метели. Проводив их взглядом, старшина снова повернулся к хозяину и усмехнулся.

– Не узнаешь, Николай? Понятное дело, давненько я у вас не был. Ну, зови в дом, что ли. Парень я не гордый, где постелишь, там и лягу, – и, не дожидаясь ответа, сам шагнул в сени. Оторопевший мужик повесил берданку на гвоздь и поспешил следом за неожиданным гостем. В избе, при свете керосинки, которую зажгла полусонная жена, он уставился на старшину. Вгляделся хорошенько – и охнул.

– Степан? Ты, што ли? Степан Нефедов?

– Он самый, – военный пригладил волосы и сел на табурет, стягивая сапоги. Потом откинулся на стену и устало прикрыл глаза.

– Дак… это же сколько лет-то прошло? – Николай суетился, озадаченно взмахивал руками. Огромный, он был похож на медведя, который отмахивается от надоедливых пчел. – Ведь в самом начале войны еще…

– Да не мельтеши ты, Коля, – отмахнулся Нефедов, – сядь вот лучше, расскажи, что тут у вас и как?

Хозяин присел на скрипнувшую под ним скамью. Потом спохватился, снова вскочил.

– Степан, так что ж мы насухую-то с тобой разговоры разговариваем? У меня вот и самогон есть, и сало…

– Не пью, спасибо, – покачал головой Степан, – не приучен. Чаю выпью с удовольствием, а если и сахару в него положишь – так и совсем спасибо.

– Наталья! – шепотом, прозвучавшим чуть тише обычного баса, позвал жену хозяин. – Чайник поставь!

Его жена молча повозилась у печки, вздула огонь, поставила объемистый чайник и снова ушла в другую комнату, даже вроде бы и не глянув в сторону ночного пришельца. Нефедов улыбнулся.

– Хорошая у тебя хозяйка, Николай, нелюбопытная.

– Э! – махнул рукой мужик. – Ты не смотри, что слова не сказала. Завтра вся деревня знать будет, что ты вернулся. Баба же, сам понимаешь…

– Пусть говорит, – Нефедов думал о чем-то другом. Он рассеянно погладил кота, который мявкнул и перевалился на другой бок, и спросил: – Так значит, в Грачах спокойно все?

– А что здесь сделается? Всю войну тишина была. В начале, говорят, тоже. Да что я тебе рассказываю-то? Я как на пятый год по ранению комиссовался, сразу в председатели сельсовета и попал… Так и живем.

– Председатель сельсовета? – хмыкнул Степан. – Ишь ты. И в лесах спокойно?

– Так ведь ваши-то, Охотники, здесь в войну не один раз проходили. Тишь да гладь, – Николай помялся нерешительно, а потом все же спросил: – Слышь, Степан, вы-то сюда по заданию, или как?

– Или как, – отозвался Нефедов, снимая кипящий чайник, – или как. Постоим тут у вас сутки, отдохнем, метель переждем – и дальше поедем. Здесь нам делать нечего.

– Ну и слава богу, – Николай заметно повеселел, видно было, что разом успокоился и ободрился, – и то верно – что вам здесь делать-то? Но, однако, нагрянул ты, Степан, нагрянул… Кто бы и знал, что ты живой? Ведь даже Татьяна не верила.

Он осекся, увидев, как Степан медленно поставил жестяную кружку на стол. Молчали долго. Потом старшина провел ладонью по лицу, словно смахивая что-то, и глухо спросил:

– Она здесь?

– Жива-здорова, – растерянно сказал Николай, виновато сутулясь на табурете, – как раньше одна была, так и сейчас.

Нефедов поморщился, как от сильной боли, и встал. Он сильно побледнел и теперь какими-то медленными, неуверенными движениями обхлопывал себя по карманам. Все-таки нашел коробку папирос, потоптался на половике и как был, босой, вышел в сени. Через пару минут Николай вышел вслед за ним.

– Степан… Ты чего? Что стряслось-то?

– Она что, замуж так и не вышла? – спросил Нефедов, в темноте жадно затягиваясь «Казбеком». Красный огонек на конце папиросы разгорался и угасал с легким треском.

– Вон ты о чем… Да нет. Женихи к ней сколько раз приезжали, а она им – от ворот поворот. Девка-то видная была, да и сейчас в самом цвете. А не идет замуж и все. Наотрез отказывает всем. И отец ейный понять не может – отчего так? Как-то раз выпил он, обозлился, и на нее с вожжами попер. Поучить хотел дочку. Мол, вышибу дурь из головы! Так она руку ему перехватила. И говорит – если еще раз такое случится, уйду и только ты меня и видел. Старик вожжи бросил, поругался еще для порядку, да тем и закончилось. Все ж таки любит он ее, дочка ведь.

– Понятно, – окурок зашипел и погас в снегу. Степан захлопнул дверь. Пурга уже успела нанести снегу на порог.

– Ладно. Утро вечера мудренее. Коля, ты постели мне где-нибудь, устал я как собака.

Вскоре хозяин уже могуче храпел в соседней комнате. А вот Степану Нефедову, лежащему на полу под тощим одеялом, не спалось. Не от холода – протопленная печь исправно грела, да и не боялся старшина никаких морозов. Он ворочался с боку на бок и вспоминал, прогоняя от себя сон.

* * *

Осень сорок четвертого года выдалась жаркой. Долго стояло бабье лето, и еще даже в октябре казалось, что до зимы далеко. Только вот лесные пожары не давали продохнуть. Горький дым стелился над проселками, забивался в дома. Горели торфяники в Прилогах, у Артузовских карьеров, под Коммунарами и Чернодольем. Грачи стояли в стороне, и гарью их не задело.

Но потом пришла беда пострашнее.

Один из сельчан, который забрел далеко в лес, нашел на дереве парашют. Купол висел высоко, прочно надевшись на острые, как пики сучья старой сухой липы. Под ним болтались резаные стропы. Парашют был немецким, но вот что интересно – следов того, кто эти стропы обрезал, спрыгнул и ушел, на влажной земле не оказалось. Только еле заметный отпечаток ноги. Хватило и этого – местный лесничий, Федор Марков, мужик битый-перебитый жизнью, прошедший и суму и тюрьму, один лишь раз глянул на примятую глину и сразу помрачнел.

– Альв, мужики, – сказал он сквозь зубы, – черный альв, не наш.

А когда собравшиеся стали галдеть, спрашивая, с чего он так решил, Федор зыркнул на них свирепо и снял с куста шиповника кожаный ремешок с непонятными мудреными узлами на нем. Кинул приезжему из района уполномоченному, который с досады в душу бога мать выругал своих солдат, прохлопавших такую вещь. Вязка и точно, была альвовская – такими они обозначали количество ими убитых.

– Ты не подумай, лейтенант, что этот шнурок черный здесь просто потерял. Нарочно он оставил, чтобы презренье свое показать к нам, людям – мол, сроду не поймаете, сколько ни ищите, а вот я вам дам хлебнуть… Так что помяните мое слово – крови будет много.

Уполномоченный с командой, расквартированной в Прилогах, обрыскал все леса, да только немецкий диверсант как сквозь землю провалился. А кровь не заставила себя долго ждать.

Ночью перед самым рассветом в Прилоги пришли гули.

Откуда взялась эта нечисть, самая страшная, болотная – гадать не приходилось. Они шли и шли, подгоняемые неслышным черным приказом; возникали на лесной опушке, как будто вырастая из земли. Серые, сгорбленные, с бесформенными черепами, обтянутыми жесткой шкурой, с отростками позвонков, торчавшими на спине. Гули были повсюду, и деревенские только успели похватать кто вилы, кто ружьишко – но уже было поздно и все кончилось быстро. Спастись удалось только двум мальчишкам, выпасавшим в ночное лошадей. Появившиеся утром соседи из Чернодолья не нашли деревни. Дымились, догорая, избы и повсюду – на траве, на земле, на расщепленных бревнах – была кровь. Брызгами и целыми лужами. От самого городского лейтенанта, форсившего перед деревенскими девчатами в хромовых сапогах и новенькой форме, осталась только офицерская планшетка да пистолет с расстрелянной обоймой. А от ночных тварей на солнечном свету остались только дотлевающие кости.

Страх сгустился над лесами. И был этот страх неистребимым, смертным, заставлял бледнеть даже отживающих свое стариков. Война, которая шла где-то там, далеко, достала и до этих мест.

Тогда сверху тяжким молотом бахнул приказ – сельсоветам не предпринимать никаких действий! ждать! не паниковать! И уже через три дня в Грачах высадилась новая команда. Вел ее спокойный как камень старшина. Мужики из района поглядели на него и недоверчиво закачали головами – морда самая что ни на есть рязанская, шрам на щеке, росту среднего. Разве ж такой справится?

Степан хорошо запомнил тот день. Едва его взвод попрыгал в дорожную пыль, как на них всем скопом налетели ревущие навзрыд бабы, с воплями и причитаниями мельтешившие перед глазами. Еле выдравшись из их цепких пальцев, Степан облегченно вздохнул, дал команду разойтись по хатам, а сам отправился в сельсовет.

Уже издалека, подходя к избе, над которой бился по ветру линялый красный флаг, старшина с удивлением услышал переборы гармошки. Мужской голос выкрикивал частушки, в которых через слово – мат-перемат. Нефедов подошел ближе и увидел, как две бабы тянут за рукав пиджака рослого детину, пьяного в дугу и напрочь расхристанного. Красная его рубашка, по всему видать, недавно купленная, была разорвана на груди и вымазана грязью. Парень отмахивался от настойчивых уговоров и продолжал орать похабщину.

Потом он швырнул трехрядку на землю и подобрал валявшийся на дороге камень. Не успели бабы и охнуть, как в доме напротив, с голубыми ставнями и заросшим палисадником, зазвенело выбитое стекло. Детина победно выматерился и замахал кулаком.

– Танька! Вот тебе, стервь такая! Чтоб знала, кому отказываешь! – надсадно проорал он. Потом схватил было другой булыжник, но тут же охнул и выронил его, потому что рука словно попала в тиски. Рванулся, но без толку. Нефедов не спеша разжал его пальцы и вынул из них камень.

– Тебя самого по пустой голове этим бы камнем приласкать, – сказал он, – чтоб сквозь дырку мозгов чуть-чуть добавилось. Да только боюсь, последние утекут.

– Ты еще кто такой? – оскалился детина. Думал он недолго и сразу замахнулся, чтобы ударить непрошеного заступника кулаком – в лицо, сразу наверняка, чтобы потом затоптать сапогами.

Промахнулся.

Степан чуть отклонился вбок и приласкал буяна ударом открытой ладони в лоб. Вроде бы и не сильно двинул, но в воздухе мелькнули грязные сапоги, и парень всем своим немалым весом грянулся об землю. Не успел он прийти в себя, как старшина поднял его за ворот, как щенка. Чувствуя на шее твердые, будто деревянные, пальцы, парень присмирел и стоял теперь на коленях, мотая лохматой головой.

– Здоровый мужик, – задумчиво сказал Нефедов, глядя на замолчавших баб, – здоровый, а не в армии. Руки-ноги вроде на месте. Ну?

– Я на побывке. Извиняюсь, – хрипло сказал протрезвевший горе-гармонист. Встать он и не пытался – мимолетный взгляд старшины, равнодушно скользнувший по его лицу, отбил всякую охоту подниматься на ноги.

– Так. Забирайте его, – старшина отступил на шаг и женщины, словно того и ждали, бросились к парню, – и чтоб больше я его здесь не видел. Увижу еще раз – отправлю в район.

Он повернулся и пошел, чувствуя, как в спину угрюмо и хмуро смотрят.

– Погодите! – высокий женский голос взвился в тишине. Степан остановился и повернулся. Светловолосая девушка, открыв скрипнувшую калитку, встала в палисаднике.

– Слушаю, – спокойно сказал он, оглядев ее с ног до головы. Высокая, статная, и смотрит прямо, не отводя синих глаз. А еще… Взгляд его на миг потемнел, потом стал таким, как обычно.

– Спасибо, – серьезно сказала девушка. Потом, секунду поколебавшись, протянула руку: – Татьяна.

Степан пожал крепкую теплую ладонь и внезапно почувствовал, что сам смущается. С чего бы? Поморщился, махнул рукой.

– Не за что. Степан Нефедов.

– Получается, есть за что, – усмехнулась Татьяна. – Вы, товарищ старшина, не знаете, как этот Колька распоясался. Пятый день здесь на побывке, а уже… – она не договорила. Степан хмыкнул.

– Больше не будет, – коротко пообещал он, развернулся и пошагал к сельсовету. Татьяна смотрела ему вслед, заслоняясь рукой от яркого солнца.

Уже вечером, выйдя на крыльцо после долгого разговора с задерганным председателем, Степан остановился и закурил. Председатель Прокудин – одноногий мужик с запавшими от недосыпа глазами и редкой бородой, беспрерывно смоливший махру, не сказал ему ничего нового. Путаный получился разговор и непонятный. Людей по деревне удалось разместить быстро и без всяких накладок, а вот про другое председатель говорил скупо.

Ясно было одно – в окрестных лесах неспокойно. Прокудин давно уже строго-настрого запретил ходить в лес поодиночке. За дровами теперь приходилось отправляться целой артелью, а женщины и вовсе не ходили по грибы и ягоды – боялись. После того, что случилось в Прилогах, в этом не было ничего удивительного.

Нефедов пожал плечами. Потом сосредоточился, свел брови, стиснул зубы. И тихо, одними губами, шепнул:

– Ласс, ко мне.

Ничего вроде бы не случилось, только за спиной загустела до полной черноты тень, падавшая на землю. Потом в тени кто-то шевельнулся, встал и вышагнул вперед.

– Слушай, Ласс, – не оборачиваясь, сказал старшина, – такой приказ. Нужно обойти деревню по периметру. Пройтись по опушке, посмотреть на следы. Особое внимание – на ручей, который из леса в озеро впадает. Видишь тот лесок? – Нефедов указал на березовую гриву, врезавшуюся в поле. – Начни оттуда.

Какая-то старуха, вывернувшая было из переулка, испуганно ахнула и опрометью метнулась обратно, гремя пустыми ведрами на коромысле. Альв проводил ее презрительным взглядом, улыбнулся, показав острые белые зубы. Молча кивнул и отступил обратно в тень, исчез так же неслышно, как и появился. Степан бросил окурок в пыль и отправился дальше. Он шел в церковь, давно заприметив крест, видневшийся из-за домов неподалеку.

Небольшая церквушка встретила Степана распахнутыми дверями и полной тишиной. Старшина вошел, на ходу стянув с головы фуражку. Креститься на закопченные иконы не стал, гулко покашлял в кулак. Откуда-то послышался голос:

– Кто там?

Степан промолчал. Из притвора, спешно вытирая руки тряпицей, вышел священник – сухонький старичок, одетый в выпачканный известкой подрясник. Его длинные седые волосы были собраны в косицу и перевязаны ремешком.

– Извиняюсь, – прошамкал он бодро, – ремонт у нас. Храм совсем обветшал, вот и занимаюсь помаленьку, с Божьей помощью.

Он поздоровался со Степаном за руку.

– Отец Мефодий. А вы кто ж будете?

– Степан Нефедов. Командир особого взвода. Из города к вам, батюшка, прислали.

– Понимаю, понимаю, – священник мелко закивал, – самое время. Нечисть разгулялась не на шутку, словно последние дни близятся…

Они долго разговаривали, сидя на лавке. Священник, на удивление, оказался толковым. Он сам предложил Степану то, о чем тот хотел просить – с молитвой обойти все дома в Грачах и окропить их святой водой. Старшина, правда, особо на это не полагался, да и сам отец Мефодий, уже прощаясь, сокрушенно вздохнул.

– Поможет ли? – только и сказал он, и, шаркая ногами, скрылся в церкви.

Поглядев на треснувший циферблат своих стареньких трофейных часов, Нефедов спохватился и с досадой присвистнул. Время было уже позднее, а он, захлопотавшись, совсем забыл о том, что надо где-то устроиться на ночлег.

– Елки-палки! – громко сказал старшина, соображая, что делать. И тут же заметил в сумерках что-то белое. Приглядевшись, Степан понял, что к нему приближается женщина в головном платке, накинутом на плечи.

Татьяна подошла ближе и встала совсем близко, глядя на него безмятежными глазами.

– Это вы, товарищ старшина? – спросила она и тут же рассмеялась. – Ой, да я же забыла, что Степан вы. Полуночничаете, Степан?

– Да нет, – Нефедов почесал в затылке, – совсем из головы вылетело, что надо бы с постоем определиться. А сейчас придется в машине спать. Хорошо хоть своих расквартировал.

– Зачем же – в машине? – снова улыбнулась Татьяна. – Пойдемте к нам. Отец у меня сам солдат, воевал в японскую. Поймет. Да и что тут рассуждать, кто откажет, если власть вас прислала?

Старшина пробормотал что-то невнятное, но тут девушка сама взяла его за руку. Он невольно дернулся в сторону, смутился еще сильнее, но послушно пошел за Татьяной, поглядывая по сторонам. Но все было тихо, только перебрехивались по дворам собаки.

Месяц, выкатившийся из-за туч, бросил поперек улицы длинные тени от телеграфных столбов. Татьяна шла быстро, изредка взглядывая на Степана и улыбаясь. Они уже почти дошли до знакомого палисадника, когда Нефедов резко остановился.

– Стоп, – негромко сказал он, а потом добавил: – Вы, Таня, не пугайтесь.

Но девушка все равно тихо ахнула и прижалась к Степану, когда из черной тени выступил Ласс, сверкнув холодной белозубой ухмылкой. Нефедов осторожно отстранил Татьяну, мысленно ругая сам себя – черт-те что, связался на свою голову. Альв молчал, но старшина успокаивающе кивнул ему головой, и Ласс начал говорить тихим, шипящим голосом.

И то, что он докладывал, было скверно.

– Много следов. Они были здесь прошлой ночью. Наблюдали. Не напали, хотя могли. Следы везде, но больше всего их – в том лесу, на который ты показал. Ты был прав, Старший, – альв качнул головой.

– Продолжай.

– С ними был один… из нас, – последнее слово далось Ласу с заметным усилием, он выговорил его почти с ненавистью. – Он их вел.

– Гули? – спросил Степан.

– Да. И не только, – альв посмотрел на прищурившего глаза командира и бесстрастно продолжил: – И болотные псы. Они нападут, Старший. Скоро.

– Понятно. Иди, – Нефедов невидяще смотрел перед собой, не заметив, как Ласс снова пропал, став одним из сгустков теней. Степан выругался и тут же осекся, вспомнив, что рядом стоит Таня. Она смотрела на него, прикусив нижнюю губу и комкая в руках платок.

– Извините, Таня, – сказал он, – не ночевать мне у вас сегодня. Сами видите, не до сна теперь…

И, едва договорив последнее слово, исчез, скрылся за углом почти так же стремительно, как альв, оставив растерянную девушку одиноко стоять у калитки.

Остаток ночи пролетел пулей.

Разбуженная Лассом людская команда мгновенно и споро принялась за дело, бесшумно рассредоточившись на краю деревни, у ручья, который отрезал крайние избы от темневшего леса. Председатель Прокудин, которого старшина поднял с кровати, засуетился было, хотел позвонить в район, но эбонитовый аппарат глухо молчал, только потрескивало что-то в трубке, словно никакой телефонной связи здесь отродясь не было.

– Гони баб с детьми по погребам! – скрипя зубами от злости, приказал Степан пацану – председателеву сыну. – Приказ, скажи! А мужики пусть берут ружья и по дворам караулят, ясно?

Пацан суматошно умчался, а старшина кинулся к своим.

Гули пришли под утро.

Вначале дозорным показалось, будто стена леса колыхнулась и стала медленно двигаться вперед. Потом по ноздрям людям ударил запах – жуткая трупная вонь. Одновременно стал слышен скрежет, словно кто-то с силой сцеплял костяные гребенки. Отец Мефодий, мелко крестясь, обошел позицию, не уставая махать кропилом – остановился только там, где молча сидели на корточках трое альвов, неспешно заряжая винтовки.

– А теперь идите, батюшка, – Степан благодарственно пожал священнику руку, – помолитесь за тех, кому это нужно.

– За всех помолюсь, – прошамкал отец Мефодий, – коль воины на правое дело идут, тут уж Господь не разбирает, кто в какой вере.

– Ласс, за мной, – приказал старшина, уже не слушая. – Саня, за старшего!

И кинулся вперед по высокой траве, забирая вправо и огибая по широкой дуге гриву леса, чтобы зайти сзади.

Теперь, спустя долгое время, Степан никак не мог вспомнить – кто начал бой? Вроде бы, когда гули, рыча и беснуясь, подступили совсем близко, и самые резвые из них уже вытянули вперед когтистые руки, их встретили автоматные очереди и гулкие одиночные выстрелы снайперских винтовок альвов. Мертвая нечисть перла вперед и разлеталась гнилыми обрывками, заливая траву вонючей сукровицей.

А потом через бесформенные головы тварей длинными прыжками перемахнули болотные псы.

Составленные из обрывков плоти и обломков костей, перемотанных водорослями и сухожилиями, они двигались с ошеломляющей быстротой, только вперед, выискивая безглазыми мордами живых. Но это были не те живые – они не стояли кучей, отмахиваясь вилами и палками, не промахивались и не бежали в страхе. Альв Тэссер первым бросил винтовку и взметнулся вверх, на лету несколькими взмахами располосовав пса костяным клинком. Вслед за ним врукопашную поднялись и все остальные. Люди дрались молча, псы и гули хрипели, умирая на ножах.

Степан бежал, раздвигая кусты. Подлесок кончился, и теперь старшина, не останавливаясь, несся по березняку, перепрыгивая через бурелом. Он и сам не смог бы сказать, почему бежит именно туда, вглубь, где березы сменялись елями. Ноги несли сами, и костяной амулет на груди резал шею, наливаясь мертвенной, ледяной тяжестью, где-то рядом черной тенью скользил Ласс – кровный должник, брат, Стерегущий Спину.

Они выскочили на маленькую поляну оба сразу – и покатились по траве, сбитые тяжкой волной заклятья. Кувыркнувшись через голову, Степан вскочил, не обращая внимания на боль: словно бритва прошлась по груди, и гимнастерка уже висела лентами, пропитываясь кровью.

Посреди поляны, странно горбясь, стояла фигура, по горло затянутая в черный комбинезон.

Альв.

Нефедов перебросил кинжал из руки в руку, ощерился не хуже волка. Свистнул пронзительно и кинулся вперед. Но альв махнул рукой, и из леса на поляну выскочил десяток псов.

– Что ж ты, сука, – зло рассмеялся старшина, стягивая с плеч гимнастерку, – сам справиться не можешь? Собак позвал?

Болотные псы бросились на него. Сбоку предостерегающе вскрикнул Ласс, махнул ножом – гнилые брызги полетели в разные стороны. Альв посреди поляны не шевелился, но из леса выбегали все новые и новые псы, проворно неслись вперед, скаля пасти, полные разномастных зубов. Степана снова сбили с ног и теперь он крутился на траве, заляпанной кровью, сорванным голосом выхрипывая матюги.

Черный альв впервые поднял голову. Он улыбался. Очень медленно диверсант начал произносить слова – на древнем, скрежещущем языке. Одно за одним срывались они с его губ, и воздух постепенно начал мерцать и свиваться бледными вихрями, срезавшими траву.

«Хана, – пронеслось в голове у старшины, стряхивавшего с клинка ошметки болотника, – сейчас он договорит – и все, хана». Черный воздел вверх длинные, бледные ладони, готовясь произнести последнее слово, которое сомнет, разметает врагов, превратив их в желе, развешанное по ветвям деревьев.

И упал.

Нефедову показалось, что из леса вылетела белая молния, которая поразила альва в голову, лопнувшую кровавым дождем. Нелепо мотнув руками, труп отлетел на несколько метров и упал прямо на спины сгрудившимся псам. Лязгая челюстями те принялись ожесточенно рвать его на части, не замечая, что и сами разваливаются, превращаются в прах, разлетающийся под последними порывами ветра.

– Ласс! – позвал Степан, озираясь по сторонам. – Живой?

– Здесь, – устало отозвался его товарищ. Он сидел на траве и раз за разом втыкал лезвие ножа в землю, счищая с него чужую кровь. Старшина тронул его за плечо и тоже посмотрел туда, куда был направлен застывший взгляд альва.

Она была белой.

Замерев посредине поляны, волчица смотрела на Степана – зрачки в зрачки, не отрываясь, и вздыбленная шерсть на ее загривке постепенно укладывалась. Нефедов без страха подошел к ней, но только лишь протянул руку, как она отпрянула и одним длинным прыжком скрылась в лесу. Старшина сел и покачал головой.

– Вот оно как… – сказал он, глядя в землю.

Взвод уезжал. Солдаты уже погрузились в машины, бережно поставили носилки с ранеными. Альвы ушли раньше – повесили за спину винтовки и растворились в сумерках.

На рассвете Степан подошел к дому с голубыми ставнями. Он опустился на корточки, нашарил под ногой мелкий камешек и, несильно размахнувшись, кинул его в стекло – дзынь! Подождал немного, но все было тихо, никто не поглядел в окно. Нефедов постоял еще, потом пожал плечами и пошел по улице.

– Степан…

Татьяна, бледная, стояла, прислонившись к забору, и смотрела на него. Он подошел к ней и взял ее лицо в ладони. Погладил по щекам.

– Спасибо. Спасла.

– Ты… сразу знал?

– Сразу? – переспросил он недоуменно. Потом понял. – А, ну да. Как только увидел.

– И не сказал никому? – переспросила девушка недоверчиво. Степан спокойно улыбнулся.

– Зачем? Живете среди людей – ну и живите себе. Вас таких мало. Вон, даже священник – про тебя знает, а истребить не просит.

Степан еще раз погладил Татьяну по щекам. Потом вдруг, как будто решился – быстро поцеловал в губы и отвернулся.

– Прощай, Таня.

– Вернешься? Степан! – голос ее прозвенел перетянутой струной, чуть тронь – и оборвется. Но он не обернулся.

Скрипнул песок под каблуками сапог, и вечный «государев мужик» Степан Нефедов пропал в утреннем тумане, оставив за спиной успокоенно спящую деревню Грачи. Он шел, сжав губы, и холодная роса каплями стекала по его лицу.

* * *

Степан вышел на крыльцо и потянулся, щурясь от яркого света.

Метель улеглась и теперь снежные сугробы, которые намело за ночь, искрились на солнце. Старшина довольно хмыкнул и глянул за ворота. Грузовик уже стоял – мотор работал и клубы синего дыма плыли над дорогой.

– Ну, Николай, бывай, что ли, – Степан обернулся и пожал руку хозяину, выбравшемуся из избы следом. Потом что-то вспомнил и улыбнулся. – На гармошке-то больше не играешь?

Николай басовито рассмеялся.

– Да уж и забыл давным-давно. С войны не играл…

Он долго смотрел, как Степан пробирается к калитке, отгребая снег, и вдруг окликнул его.

– Старшина… Ты это… К Татьяне не пойдешь, что ли?

Нефедов, уже взявшийся одной рукой за щеколду калитки, посмотрел на него.

– Нет, Коля. Не пойду. Незачем ей душу бередить зря.

– Ну так… – мужик растерянно хлопал глазами.

Степан ткнул пальцем в сторону грузовика.

– Видишь? Вон мои дети, Коля. С бору по сосенке. Большие уже, и пороху нюхали, и крови хлебали. А все одно – дети. Каждого как свои пять пальцев знаю.

Он открыл калитку и пошел к грузовику. Запрыгнул на подножку, обхлопал шинель от снега. Стукнул дверцей и уже на ходу прокричал, высунувшись в окно и перекрывая взревевший мотор:

– Вернусь, Коля! Вернусь!

Россия. Новосибирск. Наши дни

Аудитория снова была набита битком – яблоку упасть негде. Горячо спорили, шумели, листали какие-то книги. Но как только на пороге показалась Ангела Румкорф со своей неизменной тростью, тугим портфелем и бледной, холодной улыбкой на лице – шум как ножом отрезало.

– Продолжим? – спросила она.

– Ангела Викторовна, – покашляв в кулак для солидности, спросил все тот же Александр, – вот скажите, пожалуйста… Получается, что Особые взводы – они работали только на зачистках? И нигде больше.

– Нет, – ни секунды не помедлив, отозвалась Румкорф. – Напрасно вы так думаете. Да, по сути подразделения Охотников были, как бы это выразиться… очень узкоспециализированным инструментом. Это был не тяжелый топор, а, скорее, стилет. Для точных единичных ударов.

Она похлопала рукой по папке.

– Здесь, коллеги, много вещей, подтверждающих мои слова. Нет, я, разумеется, не специалист в тактике и стратегии, но изучила достаточно источников, чтобы ответить вам со всей уверенностью, Александр.

Профессор Румкорф открутила пробку на бутылочке с водой, отхлебнула глоток и продолжила:

– Порой Охотникам приходилось выполнять очень специфические задания…

Простая работа

Майора Половодова взяли ночью. Тихо и без шума.

Взяли вместе с его ППЖ – «походно-полевой женой», связисткой из штаба полка. Ничего не подозревающий Половодов спал сладким сном на топчане в своей офицерской землянке, когда выбитая дверь грохнула об стену и несколько черных фигур мгновенно окружили парочку. Разбуженный майор некоторое время тупо смотрел в дуло пистолета, сунутое ему прямо под нос, суматошно вдыхая запах смазки и пороха. Потом обмяк, сел, свесив ноги в кальсонах на пол и обхватив худые плечи руками. Связистка, прикрывшись одеялом, неподвижно смотрела на обступивших топчан, чуть прищурив немыслимой синевы глаза, в которых не было и тени страха. Красивая девка, ничего не скажешь. Два месяца назад Половодов приметил ее среди пополнения, прибывшего в полк, и тут же, что называется, «положил глаз».

И не он один. Многие пытались завести с Натальей скорый фронтовой роман, да никому не удалось. Лешка Шутов из разведроты, известный на весь полк красавец и ухажер, даже хлопнул по рукам с друзьями, что не пройдет и недели, как переспит с девчонкой. Однако, после того не прошло и пяти дней, и однажды под утро Шутов явился в роту злой как черт и с огромным синяком под глазом. На все вопросы и смешки дружков отвечал только матом, а успокоившись, махнул рукой:

– Ну ее к черту! За проигранный спор расплачусь, и больше чтоб не спрашивали ни о чем!

А вот Половодову удалось. Ни ростом, ни статью не вышел майор – самый обычный, худой как жердь, на носу металлические очки. Командовал майор секретной батареей, которая стояла в лесу, куда хода не было никому из полка. Большой, в несколько километров, участок леса был со всех сторон утыкан постами, которые чуть что – открывали огонь на поражение. Правда, и так понятно было, что где-то в этом лесу стоят реактивные установки – «Катюши», да не обычные «Катюши». Откуда были такие слухи – особисты так выяснить и не смогли. Обычные солдатские разговоры – кто-то где-то слышал, а может и сам придумал.

Секретная батарея показала себя осенью, когда сумела остановить прорыв немцев, подкрепленных адскими гончими. «Царица полей», зарывшаяся по самые зубы в землю, уже изнемогала под натиском врага, еще чуть – и сомнут, и не остановить тогда будет… Но по небу вдруг ширкнули огненные стрелы, словно сам древний Перун сошел помочь своим славянам.

От грохота можно было сойти с ума. А впереди, в самой гуще немцев, всколыхнулась и закипела земля, словно в чертовом котле разбрызгивая ошметки горящей лавы. Там, внутри зыбкой синей стены, маревом дрожащей в каких-то метрах от окопов, плавилась сталь и горел воздух – но на солдат по-прежнему дул холодный октябрьский ветер, будто и не было ничего. Потом синяя стена рухнула внутрь и все накрыл непроглядный мрак, разом обрезав крики и жуткий нелюдской вой.

После боя из расположения батареи молчаливые санитары выносили закрытые с головой тела. На одних носилках ветер трепанул брезент, откинул угол, откуда бессильно свесилась рука – и остолбеневшие солдаты, прежде чем прозвучал резкий окрик особиста, успели заметить обтянутый высохшей кожей череп, словно бы человек голодал до самой смерти. С узкой ладони свисала серебряная цепь, увешанная непонятными знаками. Солдат разогнали по блиндажам, но было уже поздно – по окопам пошла гулять история о том, как на секретной батарее наши маги собственной жизнью пожертвовали, чтобы посильнее заклясть чудо-снаряды, которые спасли полк.

Пару-тройку таких болтунов забрали в особый отдел, откуда они потом вернулись тихими и молчаливыми, словно воды в рот набрали. На том все и закончилось.

Как в землянке у майора Половодова появилась эта самая Наталья – никто даже и не заметил. По всем правилам, должен был майор жить в расположении своей батареи и носа оттуда не показывать. Но, видимо, были у него связи в штабе – и жил Половодов неплохо, чуть ли не каждый день ездил на «виллисе» в ближайший городок, откуда возвращался ночью, да еще и под хмельком. До поры до времени никто на это не обращал внимания. Даже когда связистка каждое утро стала выходить из блиндажа майора, и то – позубоскалить на эту тему среди простых солдат много желающих не нашлось. С утра до ночи шло строительство новой оборонительной линии, ожидались затяжные бои. Тяжесть сырой земли на лопате – вот и все, что в такие дни помнит каждый, кто не при кухне, да не сидит на «губе».

Потом с Половодовым и вовсе стало твориться что-то неладное. Днями он молчал, глядел покрасневшими от недосыпа глазами в одну точку, невпопад отвечал на вопросы. И еще больше похудел, так что китель висел на нем уже как на вешалке.

– Да что вы мне все майором тычете? – раздраженно отмахнулся комполка Севастьянов, когда ему доложили о странностях Половодова. – Меньше по ночам надо… – и полковник загнул крепкое словцо, хлопнув по столу ладонью.

Следующей ночью был авианалет. Земля встала дыбом, и полковник, вытряхнутый из кровати, дрожашими пальцами застегивал рубаху, когда в распахнутую дверь, светя себе фонариком, без стука вбежал начштаба.

– Товарищ полковник! Бомбят!

– Слышу, что не в ладушки играют! – заорал в ответ Севастьянов и выскочил на улицу.

Горела роща, в которой стояла секретная батарея. Факелами вспыхивали березы и среди всего этого хаоса метались и орали люди, пытаясь что-то тушить, что-то взрывалось и с треском полыхало, застилая рощу клубами черного дыма.

– В душу мать! – скрипя зубами, выматерился полковник. – Батарея! З-землю рой, начштаба, но чтобы батарея цела была! Сам! Сам иначе рядовым пойдешь!

– Цела ваша батарея, – спокойно произнес кто-то позади, негромким вроде бы голосом перекрыв треск огня и крики людей. Севастьянов яростно обернулся, уже готовый разорвать наглеца голыми руками – и наткнулся на холодный взгляд серых глаз. Небрежно оперевшись на стену блиндажа, позади стоял невысокий человек в черном глухом комбинезоне. На бедре у него висела кобура с пистолетом. Человек перекатывал из угла в угол рта травинку и безмятежно глядел в наливающееся гневом лицо комполка. Угадав настроение полковника, сбоку подскочил начальник штаба и закричал:

– Кто такой? Отвечать… старшина! – еще повысил он голос, углядев погоны, освещенные бликами огня. – Быстро!

Ободренный молчанием в ответ, начштаба расстегнул кобуру, уже готовый выхватить свой «ТТ».

– Тихо! – вдруг схватил его за руку Севастьянов. Пораженный майор разжал пальцы на рукояти пистолета, а полковник, уже не обращая на него внимания, пристально всмотрелся в лицо старшины, который стоял так же, не изменив позы.

– Товарищ старшина… – начал было он, но тут неизвестный вытянулся по стойке «смирно» и четко произнес:

– Старшина Нефедов, командир особого взвода, прислан по приказу командования…

– Так. Понятно, – кивнул большой, всклокоченной со сна головой Севастьянов. Помолчал и спросил: – Охотники?

– Так точно, – отозвался старшина Нефедов, прищуренными глазами разглядывая горящую рощу.

Начштаба судорожно вздохнул и осторожно застегнул кобуру. С Охотниками лучше было не связываться. Он отступил на шаг, стараясь стать незаметным – впрочем, на него и так уже никто не обращал внимания. Полковник по-прежнему не отводил взгляда от старшины.

– Поясни, Нефедов, – спросил он наконец, – как это – батарея цела?

– Обыкновенно, – отозвался старшина и снова оперся плечом на бревно стены, – мы ее вчера перебазировали. Без шума и пыли. Оставили только маскировочные сети, да часовых не стали снимать.

– Так вы что ж, знали о налете?

– Знали.

– И… кто? – в голосе Севастьянова скользнуло жадное и хищное нетерпение, а пальцы рук скрючились, как когти. Степан Нефедов понял и усмехнулся краем губ.

– И это знаем, товарищ полковник. Сегодня возьмем. Даже, – тут он поддернул рукав и поглядел на светящийся циферблат часов, – даже уже взяли.

– Кто? – выкрикнул комполка.

– Майор Половодов, – спокойно, рубя фразы на короткие куски, сказал старшина, – он вашу батарею рассекретил. С большой охотой притом. Но ему помогли это сделать. Ее мы тоже должны взять.

– Связистка? – только и спросил Севастьянов, обессиленно потирая широкую грудь, заросшую седым волосом. Нефедов кивнул.

– Она. Опоздала самую малость. Если бы сумела передать раньше… труба вашей батарее.

Он снова поглядел на часы и козырнул.

– Разрешите идти, товарищ полковник? Дел много.

Севастьянов кивнул головой и в тот же миг старшина словно бы канул во тьму, растворившись в ней моментально и без остатка. Начштаба недоуменно заморгал глазами, всматриваясь в темноту и пытаясь понять – куда делся непонятный человек. Потом он решился и спросил:

– Товарищ полковник! Но вы ему не приказали доложить о следствии…

– Остынь, Иванов, – оборвал его полковник и сморщился, точно от зубной боли, – они мне докладывать и не обязаны. Понял? А кому они докладывают – не твоего ума дело. Со своих ухарей лучше спроси!

* * *

Особый взвод взял майора с его связисткой тепленькими и без происшествий. Но потом в дело вмешался отряд СМЕРШ, командир которого, крепко сбитый лейтенант с орденской планкой на гимнастерке, заартачился и приказал немедленно отрядить связистку для допроса в его ведомство.

– Старшина! – зло проговорил он, когда Нефедов покачал головой. – Ты мне тут ваньку не валяй! Ваше охотничье дело понятно какое – взять кого скажут, повязать, стрелять без промаха! А допросы вести нам оставь.

– Майора забери, – спокойно предложил ему старшина, не обращая внимания на двух сержантов-смершевцев, беспокойно переминавшихся у него за плечами, – он и званием повыше, и батареей секретной командовал. Еще одну дырку для ордена провертишь заодно.

– Брось, старшина, – оскалился смершевец, – с Половодовым и так все ясно. Предатель, и точка. А вот связистка эта – она нам более интересна, шпионка, потому что. Да ты не бойся, старшина, не бойся. Мы в расположении части допросим, все чин по чину.

С минуту Степан Нефедов молча смотрел ему в глаза, потом повернулся, оттолкнув плечом одного сержанта и зашагал прочь, на ходу бросив:

– Ну забирай, лейтенант. Нам для своих ничего не жалко. И ты не пожалей потом.

Двое суток прошли быстро. На допросах майор Половодов недоуменно бормотал что-то, озираясь по сторонам, словно человек, только что очнувшийся от тяжкого забытья. После того, как старшина Нефедов подробно рассказал ему, как и когда командир батареи рассекретил свое подразделение, Половодов дико посмотрел на него и вдруг рухнул на колени, пытаясь поймать руку отшатнувшегося старшины.

– Товарищ… товарищ старшина! – заговорил он торопливо, давясь словами. – Товарищ старшина! Я все подпишу! Я предатель, конечно… а что с Наташей? Что с ней будет?

– Забудь о ней, – жестко проговорил Нефедов, – ты ее больше не увидишь. Тебе, майор, теперь не об этом надо думать.

Но Половодов не слушал. Он обхватил голову руками и теперь раскачивался, тихо мыча и глядя расширенными глазами на стену, словно видел там что-то, другим недоступное. Впрочем, это было уже не важно. Вызванному наряду Нефедов приказал доставить майора в город и сдать в распоряжение НКВД вместе с подписанными протоколами. Сам он вышел из душного блиндажа, закурил и вдруг почувствовал страшную усталость, словно эти несколько дней таскал бревна или мешки с песком… Лег прямо на брезент, кучей валявшийся около окопов, расстегнул ремень и тут же провалился в сон, словно в черный омут без сновидений.

Проснулся старшина оттого, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Как всегда мгновенно вытряхнув себя из сна, Степан сел и провел ладонью по лицу, стряхивая налипшую осеннюю паутину. Над ним стоял тот самый лейтенант из СМЕРШ – только сейчас он выглядел усталым и чем-то расстроенным, у губ залегли резкие складки. Нефедов молча поднялся и вопросительно поглядел на него.

– Здорово, старшина, – нехотя, сквозь зубы, сказал смершевец, – похоже, ты прав оказался. Чертова связистка! Допрашиваем ее, допрашиваем – как заговоренная. Да и вообще чертовщина творится! Двое наших начали ее колоть, потом пришли с допроса и разом свалились – один с сердечным приступом, а второй как в лихорадке. Оба здоровые мужики… Ерунда какая-то! – в сердцах выкрикнул он, рубанув ладонью воздух.

– Это потому, что вы с ней как с человеком… – пробормотал Степан, снова затягивая ремень. Лейтенант остолбенело смотрел на него, приоткрыв рот как мальчишка, которому только что рассказали страшный секрет.

– Пойдем, – резко сказал Нефедов и не дожидаясь, скорым шагом двинулся вперед.

– Сюда, – хмуро произнес лейтенант и рывком открыл тяжелую дверь. Заходя следом за ним, Степан поморщился – спертый воздух шибанул как молотом.

Потом он пригляделся. У стены стоял большой стол из чисто оструганных досок, на котором горела лампа в абажуре и были аккуратно сложены серые папки с какими-то делами.

Связистка сидела на табурете, у противоположной стены в углу – и смотрела на них. Сложив руки на коленях, чистая и безмятежная, в как будто только что отглаженной гимнастерке и юбке. Смотрела своими ярко-синими глазами и кривила губы в презрительной усмешке, от которой ее лицо почему-то казалось только красивее. Взбешенный особист, которому вся кровь бросилась в лицо, резко шагнул к ней, вскидывая кулак.

– Ах, ты… – и тут же бессильно уронил руку, когда Наталья рассмеялась – словно горсть серебряных колокольцев рассыпали по полу. В этом смехе было что-то завораживающее, и смершевец невольно сделал еще шаг вперед.

На плечо ему легла твердая ладонь.

– Стоять.

Он не послушался, и тогда ладонь больно сжалась клещами, а неприятный голос снова повторил:

– Стоять, я сказал! Отойди. – И лейтенанта откинуло к дверям, крепко приложив спиной об доски. Он выругался и тут же опомнился, широко раскрытыми глазами глядя на мрачного Нефедова.

– Знаешь, что? Погуляй-ка ты, командир, за дверью, своих проведай. Заскучали поди. Кто это начертил? – вдруг спросил он, ткнув пальцем в прорезанную чем-то острым на земляном полу глубокую линию, размеченную символами. Линия замыкала стул, на котором сидела женщина, в полукольцо – от угла до угла.

– Это… наверно, сержант Плахтин. Он всегда так делает, сколько раз я ему говорил…

– Толковый парень, – задумчиво хмыкнул Нефедов, – надо бы его за такое поощрить. А ты иди, лейтенант, иди.

Когда ошеломленный и возмущенный смершевец послушно закрыл за собой дверь, Степан закурил и повернулся к связистке. Она по-прежнему сидела не шевелясь, но теперь в ее взгляде сквозила злоба и… что-то еще, похожее на опасение.

– Говори, – равнодушно сказал старшина, присев на стол.

Наталья вдруг рванулась с табурета, ударилась обо что-то невидимое и зашипела. В этом не было ничего человеческого – словно смертельно ядовитая змея металась перед человеком, не в силах покинуть круг. Нефедов молча курил. Когда связистка снова затихла и с каменным лицом уставилась в пол перед собой, он аккуратно задавил окурок в пепельнице и встал.

– Ты – суккуб, – сказал он. Это не было вопросом, и ответа не последовало. Да Степану он был и не нужен.

– Я думал, вас таких давно не осталось. Ошибка вышла, значит. Долго разговаривать мне с тобой не о чем. Выбора у тебя два. Или рассказываешь все, что знаешь, называешь всех, с кем связана: позывные, время выхода в эфир – и тогда отправляешься в тыл под защитой моих Охотников. Волос с головы не упадет, обещаю. Или вариант второй – ты расскажешь все, что знаешь. Но уже не сама, а принудительно. Принудить я тебя сумею, опять же обещаю. Потому что ты не женщина, да и вообще не человек. И работать, значит, с тобой можно не по-человечески. Ясно?

– Да кто ты такой?! – крикнул вдруг суккуб и расхохотался. – Ты что, думаешь, что напугал меня? Чем ты хочешь меня убить, человек? Пулей? Ножом? Сейчас я пока питаюсь страхом этих идиотов. Они делают меня сильнее. К сожалению, один из них оказался чуть поумнее остальных.

– Это точно, – кивнул головой старшина, скучающе осматриваясь по сторонам, – поумнее.

– Ничего, – оскалилась Наталья, – я все равно выйду из вашего круга. И тогда…

– И тогда ты в него снова войдешь и будешь сидеть там столько, сколько я скажу, – медленно оборвал ее Степан. – Или там же умрешь. Ты вообще знаешь, кто я такой?

Суккуб снова зашипел – яростно, оскалив удлиняющиеся на глазах клыки. И тут старшина Нефедов метнулся к ней, размываясь в полете, на ходу достав словно бы из ниоткуда длинный черный клинок. Он пересек черту, неуловимым движением повернулся и приставил нож к горлу существа.

– А! А-а! А-а-а!!

Мучительный крик, перерастающий в страшный визг, заполнил все помещение. Суккуб выл и судорожно дергался всем телом, не в силах пошевелиться. На лбу у него злым светом наливалась медная пластинка амулета, словно бы вросшего в кожу. Черное лезвие, прижатое к шее, медленно багровело. Потом Степан поднес нож к лицу Натальи.

– Знаешь, кто я? – голос его был по-прежнему спокоен.

– Н-нет! – содрогаясь, прохрипела она, пытаясь откинуть голову назад.

– Нет? Точно? А помнишь Суу-Л’ира, – спросил старшина, глядя в черные глаза без белков, – твоего брата? Помнишь, я вижу… Еще бы, он же, как и ты, работал на немцев. Только в нашем тылу. Красивый такой летчик-капитан, грудь в медалях. Человеческое имя, понятное дело, было у него другое. Все жены большого начальства от него с ума сходили. Помнишь?

Он отступил на шаг.

– Мне пришлось его убить. Вот этим ножом, другой бы просто не взял. Слушать меня! – чуть повысил голос Нефедов, глядя как голова связистки бессильно клонится вперед. – Убить насовсем. В пыль. Так, что ему больше не воскреснуть. Ты этого же хочешь? Твой брат был нелюдь, и умер как нелюдь. И как дурак. Ты тоже?

– Нет… – замотала головой связистка, – Нет! Я… нет! Я знаю тебя! Я сделаю все, что скажешь, я хочу жить!

– Понятное дело. Все хотят, – пожал плечами Нефедов и отступил обратно за черту, сорвав медную пластинку со лба Натальи. Нож из его руки исчез так же мгновенно, как и появился. Старшина снова сел на стол и спросил:

– Значит, контакт можно считать налаженным?

Наталья кивнула, сгорбив плечи и неверными движениями длинных пальцев ощупывая исчезающий ожог на шее.

Старшина устало вздохнул и зевнул во весь рот.

– Не выспаться мне со всеми этими делами, – пожаловался он сам себе. Подошел к двери, распахнул ее и крикнул: – Эй, лейтенант! Ты где там? Заходи…

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Волоколамск, – задумчиво произнесла Ангела Румкорф. – Это боль, которая с годами не проходит. И позор, который запятнал историю моей родной страны. Все вы знаете, что там случилось. И кстати, – она повернулась лицом к студентам, – у кого-нибудь есть в тех краях родные, или, может, какие-то корни?

Поднялись несколько рук, и профессор вздохнула.

– Да, я и не сомневалась…

– Там до сих пор нельзя жить, – полувопросительно-полуутвердительно сказала Дарья.

– И, боюсь, нельзя будет жить никогда. В радиусе нескольких десятков километров до сих пор остаются следы примененной немецкой армией магии. Уже столько лет прошло… но эти вещи гораздо хуже и страшнее даже ядерной бомбы. Там хотя бы можно провести дезактивацию. А здесь – только полная изоляция, запретная зона и постоянный контроль на границах, чтобы ничего не просочилось наружу.

– Зачем они это сделали? – спросил кто-то.

– А зачем, например, работал японский отряд 731, о преступлениях которого и сегодня нельзя читать без содрогания? Зачем действовала организация Аненербе? С точки зрения нацистов, это был просто эксперимент по применению новых разработок. Перспективных разработок… Последствия оказались настолько ужасными и непредсказуемыми, что от дальнейшего применения было решено отказаться. На какое-то время. А потом такой возможности уже не было – затянувшаяся война перешла в позиционную стадию.

Ангела Румкорф вздохнула.

– Волоколамск еще ждет своих исследователей, слишком многое там до сих пор остается просто догадками, а поспешно уничтоженные нацистами документы и материалы осложняют задачу историков. Но вот что знаю я… Еще до того, как Волоколамск перестал существовать, в его окрестностях нашлась работа для Охотников…

За махорку

Ночной дождь кончился. От мокрой земли под лучами солнца поднимался легкий парок, последние ручейки еще стекались в лужи, высыхая на глазах.

Косарь пошарил в сумке, достал оттуда брусок, несколькими легкими касаниями поправил лезвие своей «литовки» и спустился с обочины на луг. По сапогам хлестнули перья мокрой травы, стегнуло холодком. Он поплевал на руки и замахнулся. Коса тонко запела, укладывая траву ровными рядами. Плавно, не торопясь, двигался косарь по луговине, оставляя за собой темный след.

Утомился он не скоро – оторвался от косьбы только тогда, когда почувствовал, что солнце вовсю начинает припекать затылок. Тогда он аккуратно обтер косу пучком травы и прислонил ее к березке, одиноко стоящей посреди луга. Широким шагом направился назад, к дороге. Взял сумку, достал оттуда узелок с едой и уселся на камне, отмахиваясь от появившихся уже оводов, нацелившихся на широкую спину под пропотевшей рубахой.

Позади послышался громкий шлепок и короткий матерный возглас. Косарь обернулся, прожевывая хлеб, и увидел, как невысокий человек в военной форме смахивает грязь с галифе. Левая рука у него висела на перевязи, рядом на земле валялся тощий вещмешок и палка с набалдашником из оленьего рога.

– Помочь, браток? – спросил косарь, поднимаясь с камня. Военный глянул на него, наклонился, чтобы поднять мешок, и тихо охнул, хватаясь за колено. Крепкая рука подхватила его под локоть, не давая упасть.

– Спасибо, – уголком рта улыбнулся человек, опираясь на палку, – ты понимаешь, какое дело… Вроде как из госпиталя-то выписали, да не долечили еще. Наука, что с них возьмешь! А мне в часть надо, вот и добираюсь еще с ночи, хромаю потихоньку. Колено разрабатываю. Пока до Волоколамска доберусь, глядишь, и вечер будет. Да и дорога тут, я тебе скажу – то ни одной машины, то все груженные под завязку и пассажиров не берут. Свернул на проселок, решил, что так ближе будет. Да не туда свернул, похоже. Заблудился.

Он протянул руку.

– Степан.

– Михаил, – отозвался косарь, пожимая мозолистую ладонь, про себя отметив, что старшина (по погонам заметил), по всему видать – мужик жизнью битый, не тыловик, хотя орденских планок и не видно. Зато нашивки за ранения на пол-рукава. Пошарил глазами, поискал знаки рода войск, но не нашел. Непонятный старшина.

– Ты чего здесь, Михаил? От деревни вроде далеко, да я тут и деревень-то давно уж не видел.

– Там деревня, за лесом, по другой дороге. Березовая Грива, – махнул рукой мужик, продолжая рассматривать Степана с ног до головы. Тот заметил это, улыбнулся шире, блеснула металлическая коронка.

– Любопытствуешь?

– Да как сказать… Нечасто здесь военные появляются, в наших-то местах.

– А что здесь такого, в ваших местах? – заинтересовался старшина, присаживаясь на камень и вытянув больную ногу перед собой. Он пошарил по карманам и огорченно сплюнул.

– Вот зараза! Папиросы в госпитале забыл! Всю ночь не до курева было, а сейчас захотелось – и на тебе! Эх-х…

– Махру курите, товарищ старшина? – хохотнул Михаил. – Если да, то у меня с собой найдется.

– Здорово! – обрадовался Степан, доставая из нагрудного кармана зажигалку – старую, побитую, из латунной гильзы от трехлинейки. – Махра, брат, это даже получше, чем папиросы. Первое дело от усталости!

Михаил бросил ему на колени увесистый кисет и поднялся.

– Пойду за литовкой схожу.

Когда косарь вернулся, старшина уже свернул толстую, с большой палец, самокрутку и теперь дымил, блаженно прикрыв глаза и жадно затягиваясь, словно ядреный самосад и на самом деле был для него лекарством от всех болезней.

– Так что здесь, в ваших местах, такого? – повторил он вопрос. Михаил хотел было отмахнуться, перевести все в шутку, но вдруг наткнулся на взгляд из-под век. Острый и внимательный, он царапнул, словно когтем, и шутить отчего-то расхотелось, хоть старшина и улыбался по-прежнему добродушно.

– Да… чего тут? Гиблые здесь места, – неохотно отозвался Михаил, постукивая бруском по лезвию косы, – нехорошие.

– Интересно, – Степан снова затянулся, самокрутка яростно потрескивала, выпуская огромные клубы сизого дыма, – гиблые, говоришь? А вроде ничего, красиво, и леса не топкие, сосны да березняк, редко где елки попадаются. Сам сказал, даже деревня твоя – Березовая Грива. И часто гибнут здесь?

– По весне двоих волки загрызли. Приезжие, из района. Переписывать приезжали население. Капитан какой-то, а с ним девчонка молодая совсем. Волки их порвали, в лесу дело было – машина у них встала, мотор заглох.

– Волки? – переспросил Степан настороженно. – Или?..

Михаил помрачнел, опустил косу, глянул исподлобья. Старшина почувствовал, что задел мужика своими словами. Непонятно было только – с чего он так напрягся.

– Волки. Кому больше? После этого комиссия приезжала, разбирались. Всех мужиков в сельсовет перетаскали, спрашивали, что да как, да не было ли каких обид… Так и уехали ни с чем. А чего тут решать, если и так ясно, что волки! Одни кости оставили на дороге.

– Понятно, – Степан неопределенно хмыкнул и начал подниматься, опираясь на палку, – ладно, Михаил, спасибо тебе за махру. Добрая махорка. Отдохнул я, теперь дальше пойду. Ты мне только расскажи, куда точно нужно идти, чтоб до Волоколамска добраться.

– Погоди, старшина, – косарь придержал его за рукав. – ты вот что… Давай-ка я тебя подброшу до шоссе. У меня лошадь с телегой вон там на опушке. Все веселее, чем пешком. Да еще раненому.

– Это точно! – охотно согласился старшина, вскидывая на плечо вещмешок. – Ну, давай свой гужевой транспорт!

До шоссе они добрались через час с небольшим. Пегая лошадка, хоть все время всхрапывала и озиралась, но бежала ходкой трусцой, и Степан, которого под ярким солнцем сморил сон, очнулся только тогда, когда Михаил осторожно потряс его за плечо.

– Вставай, старшина, – сказал он, – приехали.

Телега стояла на проселке у самого выезда на шоссе, по которому туда-сюда сновали грузовики.

– Вон, в той стороне Волоколамск. Сейчас быстро доберешься, – показал Михаил и стал разворачивать лошадь.

– Спасибо, Миша, – старшина пожал ему руку и добавил, усмехнувшись: – Добрая у тебя махорка, добрая. В голове от нее аж звенит.

– Давай-ка я отсыплю, – добродушно гуднул мужик и, не слушая возражений, быстро пересыпал в чистую тряпицу чуть ли не половину кисета. Потом чмокнул губами и легонько стегнул лошаденку вожжами. Телега скрипнула и покатилась по проселку.

Степан поглядел в широкую удаляющуюся спину, покрутил головой и рассмеялся, подбросив в руке махорку. Потом крепче сжал набалдашник палки и пошел на обочину, тяжело прихрамывая.

* * *

Холодный ноябрьский дождь мелкой дробью стучал по черной ткани комбинезона, капли стекали с нее не впитываясь, падали в переполненную водой губку мха.

Степан Нефедов провел по мокрому лицу ладонью и посмотрел на часы. Стрелки слабо мерцали в полумраке, показывая без пяти семь.

– Начинаем через пять минут, – сказал он не оборачиваясь, зная, что сейчас услышит за спиной. Тихие щелчки затворов, шорох задвигаемых в ножны кинжалов. Он протянул за спину руку ладонью вверх, и в нее легла обжигающе холодная, морозящая пальцы пластинка ударного амулета.

– Саан’трай. Марл’аарс нист’са![2] – скомандовал Степан на гортанном, шипящем языке альвов и краем глаза увидел, как несколько темных силуэтов мгновенно стали просто тенями среди деревьев, исчезая в сплетениях еловых ветвей. Последний звук – шелест затвора снайперской винтовки. И снова тишина…

Полковник Иванцов был спокоен. На этот раз – на самом деле. Стоя на пороге, старшина внимательно посмотрел на него – не нервничает, иначе бы давно грыз длинный янтарный мундштук и курил одну за одной «Герцеговину Флор». Спокоен – значит, задание простое. Или… полковник все давно спланировал и решил.

– Проходи, Степан, – Иванцов махнул рукой в сторону стола с расстеленной на нем картой, – садись. Как ранения?

– Порядок, товарищ полковник. Уже и не помню про них – только когда погода плохая, сразу побаливать начинают. Лучше всякого барометра.

– Побаливать… – проворчал полковник. – Знаем мы такое. Гордые все, никто долечиваться не хочет, все на «авось» да «небось» надеются.

– Да нет, товарищ полковник, – усмехнулся Нефедов, – на «авось» мне уже поздно, остается только на медицину. Народную.

– Нелюдскую, – уточнил Иванцов и хмыкнул, – ну да лишь бы на пользу… Ладно, Степа. Речь не о том. Посмотри на карту.

Старшина вгляделся в россыпь топографических знаков, и некоторое время разглядывал карту из края в край. Потом вопросительно поднял глаза на полковника.

– Волоколамский район? – осведомился он, доставая пачку папирос. Щелкнул зажигалкой и закурил, не спрашивая разрешения. Впрочем, Иванцов не обратил на это внимания – они двое знали друг друга слишком давно.

– Точно так, – кивнул полковник, который тоже закурил и теперь, морщась, разгонял дым широкой ладонью, – а если еще точнее, то несколько деревень в полусотне километров от него. Здесь и здесь. Особенно нас с тобой интересует вот эта – Березовая Грива называется. Ты что, Степан?

– Березовая Грива, во-он как, – протянул Нефедов, выдыхая дым к потолку, – был я там. Можно сказать, что и недавно совсем. В июле, когда из госпиталя возвращался. Хорошие леса. И что там случилось?

– Случилось вот, – Иванцов устало зевнул, – волки там случились. Не простые волки, Степан, как ты понимаешь.

Нефедов выжидающе молчал, и полковник, справившись с зевотой и растирая красные глаза, рассказал, что два дня назад в этом районе было совершено нападение на машину, перевозившую обмундирование и сапоги. Шофер, который сумел как-то отбиться от волков, привел машину – всю, от руля до крыши залитую своей кровью. А вот напарника его волки выдернули из кабины в один миг.

– Чего они тем проселком-то поперлись? – недоуменно спросил Степан. – Это же крюк километров в десять!

– Спекульнуть сапогами хотели в деревнях, – неохотно объяснил Иванцов, потирая шею, – крестьяне за хорошие сапоги да новую форму много чего дадут – и деньги, и самогон, и сало, и чего душа попросит…

– Понятно. И что, шофер так просто это и рассказал? Все на волков, значит, списал… Может, он сам своего напарника и того – за деньги-то? Или с местными сговорился. Люди жадные бывают.

– Да он вообще ничего не рассказал, Степан, – кривя рот, точно от сильной зубной боли, сказал полковник, – он и до Волоколамска-то не доехал, так на шоссе и помер. Его другие шоферы нашли. А как увидели, в каком он виде – сообщили куда надо. Таких зубов, которыми его порвали в лоскутья, у крестьян как-то, понимаешь, не бывает.

– Понятно, – Нефедов кивнул головой, – и что дальше?

– А дальше – на «разморозку» его…

На лице у Нефедова проступило отвращение. Он хорошо знал, что такое «разморозка». В НКВД могли разговорить всех. Почти всех, заставляя говорить быстро и охотно. Но кое-кто оставался в ведомстве магов военной разведки. Только там свежий, еще не окончательно окоченевший труп мог собственными устами рассказать о своей смерти. Правда, после этого мертвец неизбежно превращался в груду черного, дымящегося мяса, а ритуалы, которые при «беседе» использовались, могли довести впечатлительного человека до обморока и нервных припадков. Но в военной разведке таких нервных и впечатлительных не было. Степана, который видел и не такое, от «разморозки» просто подташнивало. Но он понимал, что по-другому нельзя. Поэтому и сейчас старшина только помолчал и снова спросил:

– Что он рассказал?

– Что волки были не просто волками. Что один превратился прямо на его глазах. А самое главное – что этот «волк» был из Березовой Гривы.

Степан переступил с ноги на ногу. Под сапогом что-то хрустнуло. Он опустил глаза и увидел на полу обломки янтарного мундштука. Нефедов ошибался – полковник Иванцов вовсе не был спокоен. Степан быстро повернулся.

– Что еще, товарищ полковник?

– Вчера туда была послана опергруппа армейской разведки… Пятеро наших… – полковник цедил слова сквозь зубы, постукивая кулаком по столу, – им было приказано выяснить и ликвидировать источник… опасности. Не вернулся ни один. Пятеро, Степан! Там сплошные оборотни! – Иванцов сорвался на крик, но тут же снова каменно замер, перекатывая желваки на скулах.

Нефедов молчал. Пятеро оперативников вполне могли справиться со всем населением деревни. Если только… это население было человеческим. Полковник продолжил совсем тихим голосом:

– Был переломлен амулет связи. Понимаешь, что это значит?

– Их убивали, – бесстрастно кивнул головой Нефедов.

– Последний оперативник сумел передать только это, про оборотней, и связь прервалась окончательно. И вот что, Нефедов. Это – наше дело. Я о нем Москву не информировал, и чекистам я его не отдам, ясно? – Иванцов уже не говорил, а рычал сквозь стиснутые зубы, комкая в руке сломанную папиросу. – Не отдам, Степан! Бери своих – и туда. Действуй по обстановке. Все полномочия твои, остальных посылай на хрен!

В деревню вошли с четырех сторон. Над острыми скатами крыш висела огромная, сумасшедше-багровая луна.

Полнолуние, вторая ночь.

И ни огонька в окнах, ни отблеска лампы, ни лая собаки, учуявшей незваных гостей. Альвы скользили в тени заборов, их снайперские винтовки, обмотанные косами, сплетенными из травы, не блестели. Тишина.

Степан прислонился к стене дома и осторожно выглянул из-за угла. Сначала ему показалось, что на площади клубится бесформенная серо-черная масса, словно тени водят друг за другом хоровод. Потом он понял и похолодел, одновременно опускаясь на одно колено.

Это были волколаки. Двадцать… тридцать… пятьдесят? Больше. Наверно, все население Березовой Гривы кружило здесь, под луной – взрыкивая, на ходу обрастая шерстью, скаля клыки. В середине дьявольского круга стоял человек. Совсем голый, перемазанный черной кровью, он держал над головой толстую книгу и нараспев выкрикивал:

– Во черном поле, на перекрестке, лежит бел-горюч Алатырь-камень! Кто к камню подойдет, камень тот отопрет, кровавый ключ отворится, чтоб крови напиться…

Степан огляделся по сторонам и увидел деревянную лестницу, приставленную к чердаку. Он бесшумно и осторожно взобрался наверх, на самый конек. Человек на площади, окруженный звериным клубком, продолжал выкрикивать слова. Шар луны пламенел уже невыносимо, иглами впиваясь в зрачки. С него словно капала кровь, проливаясь на землю.

Нефедов переломил пластинку амулета. На него обрушилось морозное облако, заискрилось вокруг тысячами снежинок, опадая на плечи. Шепотом проговаривая заученную наизусть строку, он чувствовал, как леденеют губы, отказываясь двигаться, как мир вокруг замедляется, превращаясь в вязкий кисель звуков и движений. Толпа на площади взвыла в один голос, но этот вой растянулся, дробясь на тягучие звуки: «У-у-о-о-а-а-а!» Покрытый кровью человек пошатнулся, уронил черный том и сжал руками голову, падая на колени. Холод стал невыносимым, подбираясь к самому сердцу. И тогда Степан выстрелил. Красные брызги веером повисли над площадью. Обезглавленное тело рухнуло и задергалось в конвульсиях. Волколаки стали поворачиваться на него – медленно, выдираясь из пут заклинания. Послышалась скороговорка выстрелов. Каждая серебряная пуля выжигала огромные дыры в плоти, отбрасывая оборотней в пыль, кувыркая тела по площади. Вой достиг невыносимой высоты, постепенно ускоряясь, мохнатые силуэты заметались все быстрее, но их было уже слишком мало, чтобы успеть напасть, чтобы прорвать слабеющий круг холода.

Последний оборотень грохнулся в пыль и умер, сипя и вздрагивая. Тогда Степан соскользнул с лестницы и бегом кинулся на площадь. Альвы были уже там – равнодушно работали кинжалами, отрезая головы людям, с которых сыпались последние остатки шерсти. Здесь были все, от мала до велика. Нефедов глядел на груду тел и чувствовал, как на него наваливается свинцовая усталость.

– Командир! – рядом появился один из солдат. – В деревне больше никого. А вон там один живой остался. Пуля мимо прошла, но сбежать он не успел.

– Пойдем, – хмуро буркнул Степан. Он шел мимо трупов, и настроение портилось с каждым шагом. Нефедов понимал, что иначе никак нельзя – волколак, однажды попробовавший крови, нормальным не станет никогда, и человеком его считать можно будет только до следующего полнолуния, когда жажда крови снова обернется безумием зверя. Но лучше от этого не становилось, потому что среди убитых были дети и женщины.

– Чертова мать! – выругался Степан. – Жаль, что я этой сволочи башку отстрелил сразу!

Он пнул книгу, валявшуюся около разрисованного кровью тела, и перешагнул через него, направляясь туда, где трое альвов, стоя неподвижно, держали на прицеле крепкого мужика, вжимавшегося спиной в бревенчатую стену.

– Так, – не доходя пары шагов, Нефедов остановился и пригляделся. Потом присел на корточки: – Кого я вижу. Никак, Михаил?

Белый от страха мужик, челюсть которого мелко тряслась, судорожно кивнул, обхватив грязные плечи руками. Альвы пристально глядели на командира, ожидая приказа. Стволы их винтовок не шевелились, мертво уставившись в лицо недавнему оборотню.

– Вот, значит, почему места у вас гиблые, – презрительно усмехнулся Нефедов, снова поднимаясь на ноги, – волки шалят, значит?

Он сунул руку в карман, нашаривая папиросы.

– Ну, раз так – извини.

Альвы отошли на шаг, вскидывая винтовки. В это время пальцы старшины нащупали в кармане что-то мягкое. Он вытащил замызганную тряпицу, встряхнул ее – на землю посыпались крошки табака. Степан бросил тряпку под ноги и досадливо посмотрел на мужика.

– Хороша у тебя была махорка, Михаил! Получается, придется мне добром за добро отплатить.

Старшина вздернул плечи и замер, глядя в черные, без зрачков, глаза одного из снайперов. Думал он недолго.

– Ладно. Ведите его в машину, отвезем в Волоколамск. Пусть там с ним разбираются, у нас и своих дел по горло.

Помолчал и добавил:

– Не иначе, бог тебя надоумил такую махорку вырастить… Миша. Зачистить здесь все!

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Совсем уже лето за окном, правда, Даш?

– Ага. Тепло, прямо июнь!

– До июня вам, коллеги, еще очень далеко. А вот экзамены неуклонно близятся, – насмешливый голос профессора Румкорф вдребезги разнес идиллию. Покрасневшие девушки, с ногами взобравшиеся на подоконник аудитории, шустро спрыгнули и прошмыгнули на свои места.

– Наша история еще далека до завершения. Кстати, эти лекции не входят в учебный план. Вы точно уверены, что хотите тратить на это свое время, которое могли бы провести с большей пользой?

Студенты возмущенно зашумели.

– Ладно, ладно, – Ангела Румкорф помахала рукой, – проехали. Считайте это шуткой. Тем более, вы люди молодые, у вас в сутках по двадцать шесть часов, не меньше. Хорошо. Прежде, чем я начну рассказ, у вас есть драгоценная для каждого мыслящего человека возможность задать мне вопрос.

Поднялась рука.

– Так… Ержан Жумагулов, верно?

– Да, – невысокий коренастый паренек со скуластым лицом и узкими тревожными глазами вздохнул и спросил:

– Ангела Викторовна… Вы рассказываете нам о том, как они воевали. Но ведь они же еще и… – Ержан запнулся на мгновение, – еще и умирали. Ведь они же не были неуязвимыми, верно? Командир – он всегда один. Но вокруг него постоянно погибают его люди, подчиненные. Его солдаты. А он остается.

– Я поняла, – задумчиво отозвалась преподавательница. – Да, бывало у них и такое. Нет, погодите, я неправильно выразилась. Это происходило постоянно. По сути, Особый взвод все время находился в ротации. Кто-то отправлялся в госпиталь, кто-то погибал, приходили новые кадры. Я только хочу отметить вот что – в госпиталь Охотники попадали крайне редко. Специфика работы этих частей была такова, что чаще всего ранение вело к гибели. Какой-то статистики по альвам, входившим в состав Особого взвода, вообще не существует… Ядро подразделения составляли несколько человек, ветераны, которые прошли огонь и воду. Но и они были не застрахованы от гибели.

Она посмотрела на задавшего вопрос студента.

– Вы правы, Ержан. Командиру тяжелее всего.

На то и война

Он открыл глаза.

Ничего не изменилось. Кругом была непроглядная темнота, и сколько он ни напрягал зрачки, нигде не было ни единого отблеска света. Провел рукой по лицу. Ладонь стала мокрой – непонятно, то ли кровь, то ли просто вода. Потом он вытянул руку вперед и медленно пошел, пока обожженная ладонь не уткнулась в холодный камень стены. Под ногами что-то звякнуло. Степан присел и вслепую пошарил вокруг. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти кинжала.

Сунув его в ножны на поясе, он притронулся к гудящей голове и поморщился от резкой боли, нащупав длинную рваную рану от виска до подбородка.

– Хорошо приложился, – хрипло сказал Степан и сплюнул под ноги. Голос прозвучал глухо, как в погребе. Еще раз зачем-то дотронувшись до стены, Нефедов пошарил в нагрудном кармане и достал латунную зажигалку. Чиркнул колесиком, поставил гильзу на камень. Неяркий язычок пламени резанул по глазам, словно прожектор, и старшина поспешно отвернулся, досадуя сам на себя – теперь несколько минут перед глазами будут вертеться белые пятна.

Он огляделся по сторонам. Взгляду такого освещения вполне хватило, и старшина увидел небольшое помещение – кирпичные стены, брызги чего-то темного на железной двери, криво висевшей на одной петле. И труп в черной куртке, с неловко подвернутыми под себя руками и ногами, лежащий в дальнем углу. Степан натянул на ладонь рукав гимнастерки, подхватил нагревшуюся зажигалку и шагнул ближе, снова выдергивая из ножен кинжал.

Шаг, другой… По лицу мазнул знакомый неприятный холодок, словно мимо метнулась какая-то птица, на лету задев щеку мокрым крылом. Скривившись от боли, снова гвоздем ткнувшей в висок, Нефедов пригляделся. Потом перехватил кинжал за лезвие, зажмурился и сильно метнул, целясь в неярко блестевшую на кирпиче руну.

Вспышка ударила сквозь закрытые веки. Степан отмахнулся от едкой кирпичной пыли и подошел к мертвецу.

Под телом обнаружился «вальтер» с полной обоймой, который Степан, недолго думая, сразу сунул в карман. И больше ничего. Ни документов, ни каких-нибудь нашивок на куртке. Только татуировка слева на груди – две руны «зиг».

– Эсэсовец, стало быть, – пробормотал Степан, – да еще и маг… Видали мы таких.

За косо висящей дверью что-то зашелестело, скрежетнуло по металлу. Старшина отскочил к стене, распластался спиной по камню, направляя ствол «вальтера» в щель. Дверь еще раз тяжело проскрежетала и рухнула внутрь.

– Живые есть? – неуверенно сказали в дверном проеме.

Нефедов не отвечал, внимательно вглядываясь в темноту, медленно и бесшумно дыша ртом. Потом тихо присел на корточки и спросил:

– Абросимов? Ты что, к теще на блины направился? Тебя кто так учил в незнакомые помещения заходить?

– Товарищ старшина! – из дверного проема, сжимая в руке автомат, появился тощий, стриженный «под ноль» солдат, с ног до головы перемазанный кровью и грязью. На его лице радостное удивление смешалось со страхом. – Это вы, товарищ старшина?

– Бабушка с того света! От двери отойди! – рявкнул на него Степан, поведя стволом «вальтера». – Быстро! Эй, там, ну-ка, не шевелиться! Стоять смирно, иначе пуля!

– Товарищ старшина… – пробормотал Абросимов, бестолково перекладывая автомат из руки в руку, – это со мной человек, товарищ старшина…

Нефедов внимательно посмотрел на него, потом, не опуская пистолета, сказал в сторону:

– Выходи, только спокойно. Абросимов… тебя как по имени?

– Се… Сергей, товарищ старшина, – от неожиданности запнулся на полуслове рядовой.

– Ты вот что, Серега. Видел кого-нибудь?

– Да нет. Никого. Крысы только.

– Понятно… Погляди там, в углу. Вроде доски какие-то валялись. Зажигалка, я чувствую, долго не протянет. А ты заходи, заходи, не жмись! – кивнул головой старшина, глядя, как в комнату, перешагивая через груды кирпичей, пробирается высокий сутулый старик в драном пальто. На его лице, заросшем клочковатой седой бородой, поблескивало старомодное пенсне. Обеими руками старик крепко прижимал к груди набитый чем-то портфель. Степан присвистнул.

– Интересная у вас пара, я погляжу. Абросимов, ты же вроде как из пехоты? Где ты его откопал?

Сергей, с треском ломавший об колено доски, побросал обломки в кучу и потянулся за зажигалкой, продолжавшей гореть еле видным уже огоньком. Обжегся и, зашипев от боли, уронил раскаленную гильзу на камни. В наступившей темноте он виновато объяснил старшине:

– Так точно, товарищ старшина, из пехоты. Недавно после ранения. Оставили меня с такими же калеками, расположение части охранять. Только я сам попросился на штурм, потому что война же… Каждый человек на счету! Вот я и подумал… А этот… прибился в подвале. Немцев-то мы всех в верхних казематах положили, гранат потратили – не сосчитать! А потом сунулись этажом ниже. И тут Сашка Полозков… ну, то есть сержант Полозков уже наладился в первую дверь гранату бросить. А оттуда по-русски – не стреляйте, мол, и выходит этот дед. Без оружия. Кричит, что профессор какой-то, археолог, раскопки здесь вел. Какие такие раскопки? Сгоряча наши его чуть не пристрелили, да Полозков не дал. Отведи, говорит, Абросимов, его до особистов. Я и повел. А тут как рванет! И завалило верхние двери, а меня как на крыльях по воздуху шагов десять несло, пока в стену не впечатало. Очухался, гляжу – а лампочка еле светится, и дед этот рядом, а больше никого нет. И обратно пройти нельзя.

– Погоди-ка, Абросимов, – прервал солдата Степан. Нашарив в темноте зажигалку, он снова чиркнул колесиком и отдал ее Сергею, – слушай… Мы где сейчас?

– Вы что, товарищ старшина? – испуганно переспросил тот, по-детски вскидывая брови. – Вы же, когда своих вели в подземный ход, нас тоже инструктировали перед боем. Что немцы здесь, в фортах, командный пункт оборудовали, и надо осторожнее, говорили.

Старшина посмотрел на него странно расширенными глазами.

– Я говорил? – медленно произнес он. Внезапно Нефедов пошатнулся и, теряя равновесие, стал нелепо шарить вокруг себя рукой с растопыренными пальцами, словно пытаясь вцепиться в воздух. Абросимов подскочил к нему и еле успел подхватить тяжелое тело.

Оказавшись на полу, старшина почти мгновенно пришел в себя и попытался подняться.

– Лежите, товарищ старшина! – умоляюще попросил Сергей. – Вы и так весь в крови, вас перевязать надо.

– Не моя кровь, – глухо отозвался Нефедов и все-таки поднялся, покачиваясь и скрипя зубами. Он вытащил пистолет и проверил обойму. Потом обернулся, и Сергей увидел его сразу почерневшее лицо.

– Вот что, Абросимов. Сейчас я пойду впереди, а вы с дедом – за пять шагов. Понял? Смотри на меня внимательно, следи, что буду делать. И упаси тебя бог поперек батьки в пекло соваться. Ясно?

– Так точно! – торопливо закивал головой Абросимов.

Нефедов перевел немигающий взгляд на старика.

– Не знаю я, какой такой вы археолог и зачем здесь. С этим наверху разбираться будем. Но пока что – все понятно?

Старик, который протирал пенсне грязным носовым платком, близоруко прищурился.

– Молодой человек! Я достаточно пожил на свете, чтобы понимать…

– Вот и хорошо, – оборвал его Степан и двинулся к выходу из комнаты.

– Товарищ старшина, – тихонько окликнул его Сергей, – а ваши-то где? Вы же с взводом уходили?

– Нет больше взвода. Я один, – ровным голосом отозвался старшина и канул во тьму. Двое поспешили за ним.

* * *

– Значит, так. Работа у нас, как всегда, простая, – Степан Нефедов ухмыльнулся и подбросил на ладони окатанный водой камушек, – поэтому слушайте всеми ушами, я повторять не буду.

Он прошелся по комнате и зачем-то выглянул в разбитое окно. Во дворе полуразрушенного прямым попаданием кирпичного дома никого не было. Вдалеке тяжко били орудия, и в оконной раме тихо позванивал уцелевший осколок стекла. Нефедов подошел к обеденному столу с разложенной на нем картой города. Весь лист, уже потертый на сгибах, был изрисован разноцветными линиями, которые пересекались друг с другом, словно заключая город в паутину.

– Идем отсюда. Здесь старый подземный канал, который выходит к реке Прегель. Сейчас о нем никто не знает, считалось, что он засыпан. По моим данным, – старшина голосом надавил на слово «моим», – пройти по нему можно до самых коммуникаций южного форта. Понятное дело, что просто так, на дурака, мы в лоб на обслугу и гарнизон не полезем. Но наши в это время начинают внешний штурм, поэтому гарнизон будет занят не тем, что творится под землей. А наша работа – выйти вот сюда, по возможности, бесшумно – если потайная дверь, о которой мне сообщили, не заржавела и не просела. Дальше начинается самое интересное. Источники в городе сообщили, что в южном форте на нижних этажах скрывается группа магов, которые сейчас создают над всем кольцом укрепрайона «щит Зигфрида». И пока они его будут держать, артиллерия зря потратит снаряды, потому что стены фортов станет невозможно разбить…

Степан достал папиросу и закурил. Обвел взглядом тех, кто собрался в комнате. Они слушали его внимательно, не прерывая молчания и не задавая вопросов. Люди и альвы. Все одинаково грязные, с лицами в разводах угольной пыли. Люди к тому же по глаза заросли густой щетиной. Степан с легкой завистью отметил, что альвы даже сейчас ухитрялись выглядеть отдохнувшими. «Хорошо им, спать-то не нужно», – подумал он и тут же забыл про это.

– Распределение обычное. Впереди идут трое – я, Ласс и Тэссер, как самые тихие. За нами Никифоров и Турухай, – Степан подмигнул высокому светловолосому парню с черной повязкой на левом глазу и маленькому буряту. Оба были обвешаны поверх комбинезонов оберегами из кованого железа и кости, – вашей задачей будет понятно, что – вовремя отследить охранные заклинания и их усыпить. Без шума. Учтите только одно – там они на каждом шагу, в каждой стене, так что работы много.

– Остальные, – старшина помолчал и закончил жестко: – как обычно. Ушами не хлопать, смотреть даже не в оба, а во все три глаза! Слишком много здесь, в этом Кенигсберге, древней магии намешано, так что… документы сдать, оружие проверить.

На столе быстро выросла стопка солдатских книжек. Только альвы стояли неподвижно – людских документов у них не было, они с неохотой соглашались носить даже обычные солдатские жетоны, которые у каждого висели на одном шнурке с костяным знаком клана.

– Ну, айда, – Степан свернул карту.

Комната опустела, только дымился на полу окурок папиросы.

Вход в канал оказался на месте. Даже трава вокруг искрошившегося от времени кирпичного кольца была кем-то заботливо скошена. Из черной дыры в земле тянуло холодом и сыростью. Двое альвов, не раздумывая, нырнули в лаз, остальная команда замерла, выжидая. Турухай что-то тихонько рассказывал Никифорову, и Степан прислушался.

– …настоящим шаманом был дед. Большим шаманом-заарином Эрдэни Жамбалов был. По воздуху мог летать, мог дождь вызвать, ветер поднять. Чудеса творил.

– По воздуху? – с улыбкой переспросил Никифоров.

– Я сам это видел, многие видели. А до посвящения дед дарханом был, кузнецом. Поэтому сам Божинтой-дархан, небесный коваль, его защищал, силу ему давал. Однажды пришел к деду человек из Москвы. С солдатами приехал, золото они искали. Откуда у шамана золото? У деда всего богатства и было, что железная майхабша, ну, вроде шапки с оленьими рогами, да еще ташуур – плеть священная. Московский человек не поверил, стал угрожать, приказал солдатам все перевернуть. Дед ничего не сказал, ни слова. Солдаты ничего не нашли. Тогда начальник сказал – если завтра золота не будет, весь род Эрдэни отвечать будет. Дед две ночи молился, ничего не ел, не пил, не разговаривал ни с кем. А потом, на третий день, никто не пришел, только московский начальник, один. Наказал его Божинтой-дархан, все тело ожогами пошло, куски отваливались, как от пожара. Кричал деду: только вылечи меня!

Никифоров недоверчиво усмехнулся.

– И что дед?

– А дед сказал…

Но бурят не успел договорить. Из темноты подземелья дважды мигнул огонек.

– Порядок, – Нефедов достал из кобуры пистолет, – за мной. И чтоб ни звука.

На зубах у него хрустнул желтый шарик, расплылся горечью, и старшина со свистом втянул воздух, унимая дрожь. Тусклый солнечный свет нестерпимо резанул по расширяющимся зрачкам. Он закрыл глаза и пошел вперед.

Зев канала заглотал цепочку людей. На поверхности осталось только несколько стрелков из пехоты, которые молча и поспешно рыли окоп, напряженно оглядываясь по сторонам.

…Время тянулось как резиновый жгут. Бесчисленные повороты и изгибы канала, по которому они брели по пояс в ледяной воде, перестали откладываться в памяти. Брошенная Турухаем нить слабого заклинания позволяла, хоть и еле-еле, видеть в кромешной темноте. Правда, вид был один и тот же – низкий свод, стены и спины тех, кто впереди. Остановились только один раз – пока альвы ходили вперед, проверять развилку канала, не отмеченную на карте. Это оказался тупик.

Дальше Степан шел очень медленно, пригнувшись, и слушал беспрерывное тихое бормотание за плечами. Никифоров с Турухаем старались изо всех сил, так что охранные руны, выдавленные на кирпичах, грязной крошкой сыпались в воду, не успевая вспыхнуть.

Шагнув в очередной раз, старшина почувствовал под ногами сухую каменную кладку. В тот же миг Ласс остановился как вкопанный, а идущий рядом Тэссер наклонился к уху Нефедова.

– Впереди дверь. Опасно, Старший, – шелест голоса альва был почти неслышим. Степан пригляделся.

В темноте низкая железная дверь, перекрывавшая проход, не казалась зловещей. Но обострившимся, уже не обычным, а внутренним взглядом он сумел увидеть ряды кованых заклепок и гравированный рисунок… что-то непонятное, клубок глубоко врезанных в металл линий.

– Турухай. – Бурят, тут же оказавшийся рядом с дверью, развел руки, словно собираясь обнять ее. Ладони засветились синим, вспышки побежали по кончикам пальцев. В тишине стало слышно, как дверь скрипит, поддаваясь напору.

– Ложись!

Турухай упал ничком, и Степан, откатившийся к стене, увидел, как из двери навстречу ему тянутся, прорастают волчьи головы с ощеренными пастями и вздыбленной железной шерстью. Их становилось все больше, словно чудовищный бутон раскрывал свои лепестки. Что-то крикнул Никифоров, тоннель заполнился густым запахом крови, вкус которой металлом отдался на языке, кирпичи свода начали трещать, вырываясь из скреп.

Тишина.

Степан вскочил на ноги, понимая, что вокруг стало светлее. Искореженная дверь висела на одной петле, в воздухе висела густая пыль, сквозь которую с той стороны пролома тускло мигала тревожная красная лампа. Бурят лежал неподвижно у самой двери, обхватив голову руками.

– Без сознания. Транс… – доложил оторвавшийся от маленького шамана Никифоров, комбинезон его дымился и висел клочьями, открывая голое тело. Старшина кивнул.

– Некогда. Оставим здесь. Харченко! Будешь с ним, ждите нас. Остальные – вперед. Как только кто-то появится – огонь! Мы уже здесь нашумели, дальше таиться смысла нет…

Осторожно протискиваясь мимо остывающих, вишнево светящихся остатков двери, отряд двинулся вперед. Здесь уже был электрический свет, по стенам горели зарешеченные фонари. И сразу же, словно лопнула какая-то перепонка, стали слышны тяжкие удары, будто гигантский кулак долбил где-то вдалеке. Альвы были уже в конце коридора, Тэссер махнул рукой – никого.

– Смотреть сзади! – открыто, в полный голос приказал старшина, неторопливо снимая с ремня гранату.

Третий подземный этаж. Опять никого. Они вышли к шахте лифта, в которой болталась цепь, спущенная сверху. Теперь удары отдавались еще отчетливей, пол под ногами подрагивал. Батарея форта била по врагу. Где-то снаружи шел штурм, там рвались гранаты и снаряды, но здесь по-прежнему не было ни души, словно весь гарнизон был на верхних этажах.

И когда Нефедов уже почти поверил, что они смогут дойти до немецких магов без боя, из-за поворота вышел человек.

Секунду он смотрел на старшину в упор. Одетый в черное, перепоясанный толстой серебряной цепью, худой как скелет, он и передвигался, как скелет – рывками поворачивая лысую голову с татуированными на грязном лбу готическими буквами. Увидев Степана, человек вскинул руку, до этого висевшую плетью, но больше ничего не успел сделать. Грохнул выстрел, и он повалился на пол, рассыпаясь, как кукла, которую скрепляли проволочки.

– Маги там! – крикнул Никифоров, показывая на дверь в стене. Впереди и вправду что-то ощущалось, какое-то большое зло, готовое вот-вот вырваться наружу. Раскаленный воздух маревом дрожал над коридором, и думать уже было некогда, некому и незачем. Нужно было делать. Старшина вырвал чеку, швырнул гранату под дверь и отшатнулся за угол, даже не надеясь, что взрыв сумеет ее вышибить. Но дверь распахнулась и гулко лязгнула об стену.

Это стало сигналом.

– Гули! – крикнул кто-то сзади, и затрещали выстрелы. Нежить посыпалась отовсюду, пачкая слизью каменные стены, бесформенные приземистые тела заполнили коридор. А из-за них слаженно ударили автоматы. За гулями шли опытные люди. Солдаты. И это было хуже всего, потому что обереги, заставлявшие нежить отступать, на солдат не действовали никак.

– Никифоров, за мной! – надсаживая голос, заорал Степан и прыгнул в комнату, из которой валили клубы густого и жирного дыма. По ноздрям резанула горькая вонь. Здесь тоже были гули, но пробиваясь вперед, Нефедов смотрел не на них, а на трупы в черном, лежащие головами к центру тщательно начерченного круга. Их было несколько десятков, и это их кровь ручейками текла в центр большого зала, скапливаясь в углублении, где была замурована металлическая чаша, окруженная горящими факелами.

Припав к чаше, из нее жадно, по-звериному лакало черную жидкость существо в красном балахоне. «Опоздали! – отчаянно мелькнуло в голове старшины. – Ритуал прошел! Опоздали!»

Но существо медленно подняло голову, с которой капала кровь, и Нефедов вдруг понял, что это не так. Тот, кто стоял перед ним, трансформировался, его лицо плыло, на глазах превращаясь в жуткую, зеркально отблескивавшую маску, с которой сыпались лохмотья кожи. Это и был «щит Зигфрида» – еще немного, и он превратится в живой отражатель, справиться с которым не смог бы никто. Будь на месте Степана ученый из кремлевских лабораторий, он бы сразу понял, что здесь, в этом зале, построенном на забытом в незапамятные времена могильнике, пересекались силовые линии, теперь взломанные последним ритуалом мертвых магов. Словно в гигантском котле, потоки темной энергии хлестали из пузырящейся кровью чаши, окутывая зеркальную фигуру невидимым плащом. Но старшине не было до этого дела. Всадив кинжал в глазницу наседавшего гуля, не обращая внимания на боль в распоротой когтями щеке, он рывком разодрал нашитую на комбинезон заплату и выхватил тяжелую глиняную фляжку. Размахнулся, и изо всех сил швырнул ее в голову существа.

За спиной Никифоров произнес Слово.

В один голос от боли взревели гули, корчась на полу, и эхом отдался такой же вой из прошитого пулями коридора. Фляжка, кувыркаясь в воздухе, разбилась об зеркальное лицо – фигуру в балахоне окутало облако искрящихся капель. Существо пронзительно закричало. Нефедова ударило, отшвырнуло этим криком, и он врезался спиной в стену, сполз на пол. А «щит» продолжал кричать, и зеркало таяло, покрывалось мутной шипящей коркой.

Алкагест, Универсальный Растворитель, сделал свое дело. В глиняной фляге, разбитой изнутри на перегородки, он хранился в виде отдельных растворов – только так можно было сдержать его всепожирающее действие. Сейчас компоненты соединились, и спасения не было. Существо уже не кричало, а хрипело и булькало, проваливаясь в дымящуюся чашу, кровь из которой мешалась с его разваливающейся плотью.

– Старший! – крик Ласса хлестнул по нервам. Уже не обращая внимания на то, что творится, Нефедов выскочил из зала, за ворот комбинезона выбросив в дверь еле шевелящегося Никифорова. За его спиной с грохотом обрушились своды.

Коридор был завален битым кирпичом и трупами. Альвы, побросав винтовки, вместе с людьми отстреливались из автоматов от наседавших эсэсовцев, которых было много… слишком много. Магии здесь не было, зато свинцовые пули исправно находили свою цель.

– Живые! Назад! Уходим все! – старшина прохрипел это сорванным голосом. Но его услышали, и начали отступать к лестнице. Ласс и Тэссер отходили последними. Старшина обернулся и увидел, как из-за кирпичной баррикады высунулся ствол «панцерфауста». Он отреагировал мгновенно, выстрелил навскидку, целясь в мелькнувшее лицо. Боек сухо и равнодушно щелкнул, в патроннике было пусто. И тут же в их сторону полетел сгусток огня.

Взрыв был страшен, словно на воздух взлетел весь форт целиком. Свет мигнул и погас. Посыпались кирпичи, и через секунду еще одна исполинская кувалда врезала сверху, перемешивая людей и камни. Но этого старшина Нефедов уже не видел.

* * *

Степан шел быстро, вспоминая в уме заученный наизусть чертеж форта. Абросимов со стариком еле успевали за ним. Рядовой вздрагивал от каждого шороха, готовясь пустить в ход автомат, но все было тихо, – ни души. Только завалы, из-за которых приходилось кружить по каменному лабиринту снова и снова. От Нефедова нельзя было добиться ни слова, он как будто кого-то искал, лихорадочно перебираясь через кучи кирпича, переворачивая искромсанные тела. Внезапно он остановился и громко сказал:

– Нет. Их не найти. Они все там.

– Кто, товарищ старшина? – спросил Абросимов, который едва не влетел Степану в спину.

– Мои, – безжизненно сказал старшина. – Никого не осталось. Все там полегли. А я вот… живой.

– Товарищ старшина! – умоляюще заговорил Сергей. – Вы себя не вините! Война же! Нам самим сейчас надо выбраться, а мертвые мертвыми и останутся. Их все равно найдут потом!

Старшина скрипнул зубами и схватил Сергея за грудки.

– Да ты что? Ты знаешь, кого в мертвые записал? Я же с ними…

Но тут он увидел худое, совсем еще мальчишеское лицо, тонкую шею над грязным воротом гимнастерки и разглядел страх в глубине зрачков. Нефедов разжал пальцы.

– Верно, – произнес он безжизненно, – надо выбираться. Ладно, за мной.

Теперь он пошел медленнее, часто останавливаясь и раздумывая. Завалы были повсюду, но Степан все-таки нашел дверь, которая вывела их на металлическую лестницу с покореженными ступенями. Ожидание выстрелов становилось невыносимым, и Абросимов, весь сжавшийся в комок, не сразу понял, что ослепительный квадрат света, бьющего прямо в лицо – просто неяркая утренняя заря. Старик, все так же крепко прижимавший к груди портфель, не произнес ни слова, но когда они перешагнули через порог и оказались под открытым небом, судорожно не то всхлипнул, не то рассмеялся.

Внутренний двор форта был распахан снарядами, каменные плиты топорщились в разные стороны, во все стороны нелепо торчали рваные витки колючей проволоки. Нефедов постоял, зажмурившись, и осторожно открыл глаза.

Шагах в десяти стоял полковник Иванцов и молча смотрел на него.

Степан провел рукой по лицу, но видение не исчезло. Иванцов смотрел на него, и выражение лица полковника было непонятным, словно он очень хочет и не может поверить.

– Товарищ полковник, – сипло сказал Нефедов. Он поднес руку к голове, собираясь откозырять, но тут же вспомнил, что фуражки на нем нет. Тогда он опустил руку и повторил: – Товарищ полковник, старшина Нефедов…

– Вольно, Степан, – торопливо сказал Иванцов и быстро подошел, почти подбежал к старшине, – вольно. Живой!

Он крепко обнял Нефедова, а тот ответил тихо:

– Я-то живой. А вот мои…

Иванцов отстранился и глянул старшине в глаза. Потом опустил голову и хотел что-то сказать, но сбоку послышались легкие шаги.

– Старший…

– Ласс! – Нефедова как будто ударило током, он судорожно дернулся и повернулся к альву. Ласс был все так же спокоен, словно и не было подземного боя – только высокий лоб был перевязан свежим бинтом.

– А где… – старшина замялся, словно боясь произнести последние слова. Но альв понял его и повел головой в сторону. У ворот стояли носилки, и хмурый Никифоров аккуратно укрывал плащ-палаткой Турухая, лежащего с закрытыми глазами. Рядом курил Харченко, и еще двое в черных комбинезонах тихо разговаривали. Словно почуяв взгляд Степана, все они повернулись к нему и без улыбки покивали – мол, порядок, командир.

– Тэссер? – старшина неверяще повернулся к альву. – Остальные?

Ласс покачал головой.

– Никого пока что, – и молча отошел, подхватив свою винтовку.

В это время полковник Иванцов, пристально вглядывавшийся в заросшего бородой старика, вздрогнул и подошел к нему ближе. Тот, словно этого и ожидая, дребезжащим голосом обратился к нему:

– Извините меня! Но я ученый… Я археолог! Я был варварски, грубо захвачен немцами и был вынужден – понимаете, вынужден им помогать в их… э-э-э, шарлатанских раскопках. А теперь я прошу отправить меня домой. Я пожилой человек…

Иванцов, все это время не отрывающий глаз от лица профессора, теперь прервал его:

– Альфред Фогель?

Старик осекся на полуслове и отшатнулся. Иванцов подошел к нему вплотную.

– Альфред Фогель? Не узнаете меня?

– Простите, я не понимаю… – забормотал «профессор», но полковник уже подал знак двоим солдатам, которые подошли и встали за спиной старика.

– Я уверен, что понимаете, – усмехнулся Иванцов, – мы с вами не встречались, кажется, с тридцать четвертого года, господин Фогель. Тогда, в Мюнхене, вы еще выдавали себя за любителя редких оккультных книг. За простого антиквара. Надо думать, сейчас у вас в портфеле тоже антиквариат, магистр?

Старик молчал. Его плечи слегка напряглись, пальцы на ручке портфеля побелели от напряжения.

– Тихо, – сказал полковник, – не советую. Если не они, – Иванцов кивнул на солдат, – то Степан вас скрутит, не успеете и пальцем пошевелить.

Нефедов поднял голову и равнодушно посмотрел на немца. Ему не было никакого дела до того, что сейчас творится вокруг, но, поймав его взгляд, Альфред Фогель обмяк, ссутулился и тихо охнул.

– Господин полковник, у меня сердце… Я прошу обращаться со мной, как с военнопленным. Я настаиваю.

– В часть. Отвечаете головой, – Иванцов властно понизил голос, и солдаты подхватили археолога за локти, повели к «виллису», тихо рычавшему поодаль мотором.

– Ты знаешь, кого ты привел, Степан? Ему же цены нет! Это он проектировал всю руническую сеть Кенигсберга, все ловушки, связки, точки входа! – Иванцов, впервые за много дней, улыбался. – Не будь меня, так бы и ушел старый волчара, и особисты бы ничего не узнали. А ты его привел, старшина. Ну, верти дырку в гимнастерке. Буду писать представление на орден.

Степан Нефедов медленно расстегнул ремень с кобурой и протянул его полковнику. Рука повисла в воздухе. Иванцов непонимающе смотрел на старшину. Еле шевеля губами, Нефедов проговорил:

– Товарищ полковник. Готов пойти под арест. Я погубил свой взвод, подвел людей. Обещал им, что они выйдут отсюда живыми. Я их обманул. Готов пойти под арест.

– Да ты что… Степан? – Иванцов ошеломленно протянул руку. – Задание твое выполнено. Понимаю, тяжело своих людей терять. Но на то и война, старшина!

– Все мы так говорим. На то и война, товарищ полковник.

Степан Нефедов отвернулся от Иванцова и пошел как пьяный, не разбирая дороги, волоча за собой ремень с кобурой. Он шел, тяжело поднимая ноги, спотыкаясь в неглубоких воронках. Полковник глядел ему вслед. Горькие складки у его губ прорезались глубже. Он посмотрел на Ласса, который так же неотрывно смотрел в спину уходящему.

– Пригляди за ним, ладно?

Альв кивнул. Полковник Иванцов подошел к «виллису» и прищурился, заслоняясь ладонью.

Над дымными пожарищами Кенигсберга вставало солнце.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Я все время рассказываю вам о том, по какой грани ходили Охотники, – спокойный, холодный голос Румкорф резал тишину, – и это, конечно, верно. Они творили такие вещи, которые нам с вами, теперь, с высоты прошедших лет, практически невозможно представить.

– И все же, – голос профессора потеплел, и это было так неожиданно, что Дарья и Зейнур недоуменно переглянулись, – на любой войне есть передышка. Знаете, как в старой песне из советского кино: «Как известно, в дни войны есть минуты тишины…»

Она прошлась вдоль рядов парт.

– Сегодня я расскажу вам как раз о такой тишине. Точнее, о людях, с которыми приходилось иметь дело старшине Нефедову, и не только на войне…

Чугай

Пополнение прибыло рано утром.

Старшина Нефедов медленно перевел глаза с гигантских сапог, размера не меньше чем сорок пятого, выше – пока не уперся взглядом в переносицу солдата. Для этого ему пришлось запрокинуть голову так, что Степан еле успел подхватить фуражку. Новичок был похож на медведя, поднявшегося на задние лапы. Впечатление довершала массивная нижняя челюсть, мохнатые брови, и кулаки, напоминавшие приличных размеров арбузы.

– Так, – задумчиво сказал Нефедов, – понятно. Такого у меня еще не было. Как фамилия?

– Чугай. Иван, – пробасил солдат, с легким недоумением разглядывая невысокого старшину.

– Рядовой Чугай, надо думать? – переспросил Степан.

Новичок помолчал, потом неохотно отозвался:

– Так точно. Рядовой Чугай.

– Хорошая у тебя фамилия, рядовой Чугай, – усмехнулся старшина, – крепкая. А сейчас вот что. Расскажи-ка мне, откуда ты такой взялся, боец…

– Мамка такого родила, – хмуро ответил Чугай, переступая с ноги на ногу. Он не понимал – что нужно от него этому недомерку, нацепившему погоны с лычками?

– Это понятно, что мамка, а не дух святой, – спокойно продолжал старшина, – почему к нам, спрашиваю? Сам попросился? Не похоже вроде.

– Да что ты пристал, старшина? – прорвало Чугая. – Сам, не сам… Дело мое у тебя, вот и листай. Сразу поймешь, за что сюда. Или особиста спроси, он разъяснит. Сам я сюда не просился, и от пуль не бегал. Так что это вам виднее, зачем меня с передовой сняли!

– С передовой… – Нефедов продолжал разглядывать рядового все с той же усмешливой искоркой в глазах. Потом пригасил ее и спросил равнодушно: – А на передовой что – устав не учат? Или устав не учат только в штрафбате, где ты лямку тянул до сих пор?

Рядовой Чугай скрипнул зубами – негромко, но отчетливо. Потом шагнул вперед и навис над Степаном, кривя рот.

– Ты вот что, старшина… Кто прислал меня сюда – это их дело. А командовать мной не каждый может. И уж точно, не такой как ты. В штрафбате и не таких видали, – солдат выругался и отвернулся.

– Не таких, значит? – в голосе Нефедова звякнуло железо. Он чуть отстранился и вдруг несильно ткнул оторопевшего новичка указательным пальцем в бок.

– Ты присядь, Ваня. Не загораживай свет. А то я просто ужас как не люблю, когда нужно глаза высоко подымать.

От легкого тычка Чугай вдруг задохнулся, ноги его заплелись, и он грохнулся на землю, слепо шаря ладонями по траве. Старшина присел рядом, сорвал травинку, покусал ее, думая о чем-то своем.

– Очухался? – наконец спросил он.

«Сейчас я эту суку… Пополам его поломаю!» – рядовой схватил наглого старшину за плечо, сжал кулак. И ткнулся лицом в землю, чувствуя, как невыносимо полыхает от боли вывернутая кисть.

– Все понятно. Как ты в штрафбате живой остался с таким хулиганским поведением – ума не приложу, – сокрушенно покачал головой Нефедов, продолжая тремя пальцами держать запястье Ивана. Потом вдруг отпустил, отошел в сторону, посвистывая. Чугай медленно поднялся – весь красный от злобы и унижения. Зарычал, пригнулся, становясь еще больше похожим на матерого медведя. Во рту стало солоно от крови.

– Стоять, – Степан Нефедов пристально смотрел в глаза рядовому, и в его голосе и взгляде больше не было и намека на усмешку, – и слушать меня. Ушами. Уже не спрашиваю, зачем тебя сюда прислали – и так ясно, кто же рядом с людьми медведя станет держать? Выходит, выбора у тебя и не было. А сейчас, пока не начал тут передо мной звериные танцы устраивать, лучше оглянись.

Тяжело дыша, Чугай повернул голову, ставшую невыносимо тяжелой. И обомлел, когда наткнулся взглядом на черный кружок дула. Холодно блеснула осветленная оптика снайперской винтовки. Альв, который стоял в пяти шагах, приложив приклад к плечу, делал это с виду небрежно – даже прислонился спиной к сосне и улыбался, открывая ровные белые зубы. Улыбался так безмятежно, что было ясно – не промахнется, вышибет мозги одним выстрелом, дернись Чугай хоть на шаг в сторону. Рядовой замер, чувствуя, как на выдохе тяжело, с хрипом выходит из груди горячий воздух. Теперь дуло смотрело ему точно между глаз.

– Танс’ар. Ль’миссэ тира с’трасс? Инстраль ол, – сказал альв через плечо рядового, обессиленно ссутулившего плечи.

– Маар’та. Ласс’ни рильнар[3], – старшина покачал головой, и альв послушно опустил винтовку, но не убрал, продолжая держать на виду.

– Везучий ты, рядовой Чугай, – невозмутимо, словно ничего и не было, продолжил Нефедов уже по-русски. Говорил, как будто забивал гвоздь за гвоздем, – страшно везучий. Вот сейчас здесь только ты, я и Ласс, больше никого. И никто не видел, как ты на меня хотел дуром попереть. А если бы кто-нибудь из начальства поблизости попался? Ехал бы ты сейчас, Ваня Чугай, в трибунал под конвоем, и уже сам господь бог тебя оттуда вытащить не смог бы. А сейчас, считай, как и не было ничего.

Рядовой подавленно молчал. Старшина словно вывернул его наизнанку, углядев подспудное, темное, что с детства таилось за душой. То, о чем Иван никогда и никому не рассказывал.

– Об этом не думай, – Нефедов будто угадал мысли Чугая, – еще и не то здесь увидишь. Сейчас пойдешь вон туда и устроишься, где скажут. Потом можно спать хоть до завтра. Извини, Ваня, больше не дам. Раз попал сюда, будешь жить как все. Ласс, проводи.

Иван медленно кивнул головой. Старшина показал на лесную тропинку, которая огибала старую сухую сосну. На могучем стволе была приколочена табличка, острым концом глядевшая туда же, в глубь леса. На ней не было ни слова, только непонятный знак – крест в звезде.

* * *

Зима наступила незаметно. Вроде бы еще вчера лес стоял голый, под ветром и проливными дождями, а сегодня – на тебе, снег повалил крупными хлопьями. Но к вечеру, впервые за две недели, распогодилось, и на небе показались звезды.

Под этими крупными звездами и накрыли длинный стол, наспех сколоченный из горбыля, выпрошенного в хозвзводе, Доски гладко обстругали рубанком, чтобы отметить день рождения Сашки Конюхова. В особом взводе он был с самого начала – и до сих пор ни ранения, ни царапинки; даже когда один раз рядом рванула немецкая мина, пролетел по воздуху вверх тормашками и остался цел, только неделю потом плохо слышал на одно ухо. «Везучий ты, Санька, – завистливо говорили друзья, – и в госпитале ни разу не был!» Маленький конопатый Конюхов отмалчивался и по своей привычке беззвучно посмеивался, вертя в руках финский нож, которым постоянно вырезал из подходящих деревяшек разные фигурки.

За столом было шумно. Передышка, которая выпала взводу после операции в Новодворово, пришлась кстати. Особенно расслабляться своим старшина не давал, но люди есть люди – отдохнули, за две недели обжили лесную поляну, выловили почти всю рыбу в озере неподалеку. И сейчас веселились, как могли.

Именинника усадили, как водится, во главе стола, хотя Санька все пытался забрать миску и примоститься где-нибудь с краю. Только когда Степан в шутку прикрикнул на него приказным тоном, тот смирился и отчаянно махнул рукой:

– Эх, пей-гуляй, однова живем!

Хохот прокатился по поляне. Все знали, что Конюхов никогда не пил ни капли. Даже когда на задании приходилось сутками мерзнуть, не разводя огня, и Нефедов давал «добро» на пятьдесят грамм – его фляжка оставалась нетронутой.

– Давай, Санька, вдарь стопку! – рассмеялся кто-то.

– Да что на него добро переводить? Все равно что в песок лить!

– Сами выпьем, и без того мало!

– Год не пей, два не пей – а сегодня бог велел!

– У всех стаканы полны? Товарищ старшина! А вы как же?

Степан поднял свой граненый стакан, до краев полный крепким чаем. Молча обвел взглядом собравшихся, на каждом чуть задержал глаза, кивнул пятерым альвам, которые сидели особняком и держали вырезанные из кости кубки. Разговоры и шум стихли. Нефедов поднялся, кашлянул, положил руку на плечо Конюхову.

– Ну, Александр, вот и еще один год тебе добавился. Знаем мы друг друга давно, поэтому говорить буду мало. Удачи тебе, Охотник, долгой жизни! И вот еще что, – старшина подтолкнул к Саньке второй стакан с чаем, – ну-ка, до дна!

Конюхов растерянно покрутил стакан в пальцах, потом поднес к губам и долгими глотками выпил холодный черный чай. На последнем глотке он остановился, потом поставил стакан на доски и под радостные крики выронил из губ в ладонь тяжелую серебряную звезду.

– А это твоя награда, Саша. Нашла тебя, как и полагается. Носи! А поскольку ты ее еще до охотников заслужил – в открытую носить можешь, – и Нефедов протер платком орден Красной Звезды. Ласс, бесшумно появившийся за плечом у солдата, тут же провернул дырку в сукне гимнастерки.

– Спасибо… спасибо, товарищ старшина… ребята! – Конюхов хотел сказать еще что-то, помолчал, потом просто сел, накрыв орден ладонью.

После первой гулянка пошла в гору. Выпили еще, помянули тех, кто не дожил, потом фронтовых друзей, потом кто-то притащил из палатки гармонь.

– Товарищ старшина! – Степана тронул за плечо вестовой из штаба дивизии. – Вызывают вас…

– Ну, мужики, вы тут веселитесь – в меру, понятное дело, а я скоро буду, – Нефедов с досадой встал и поправил фуражку.

…Возвращался он уже в полной темноте, сердитый и озабоченный. Не дойдя нескольких шагов до освещенной поляны, старшина услышал громкие голоса и замедлил шаг. Это были Чугай и Конюхов. Иван – огромный, хвативший изрядно лишнего, что-то яростно доказывал имениннику, остальные слушали.

– Да мне вас всех перепить – раз плюнуть! Особенно старшину!

– Ты за словами-то последи, Ваня, – хмыкнул Конюхов, заклеивая самокрутку.

– А что? И отвечу за свои слова! В бою он силен, не поспоришь! А вот насчет водки – слаб. Точно говорю! И не пьет никогда водку-то, видать боится, что она его победит, а не он ее.

– Степан боится? Ты, рязань косопузая, что говоришь? Не язык, а помело! – резко сказал кто-то. Но Чугай, обычно обидчивый, только отмахнулся огромной ладонью.

– Да ему со мной не тягаться! Со мной и до войны никто по этой части поспорить не мог!

– Верно, – ехидно заметил Конюхов, – зато по всем другим…

Степан вышел на поляну и разговор оборвался, как отрезанный ножом. Чугай засопел и набычился.

– Так что, Ваня? Значит, слабак я по части водки? – Нефедов, улыбаясь, сел напротив него. – Да ты не стесняйся, давай говори. Перепьешь меня?

– Перепью! – Чугай вскинул лохматую голову, с вызовом взял стакан. – Да только вы, товарищ старшина, не согласитесь…

– Это почему же?

Степан глянул на Ласса, который с отсутствующим видом водил кривым ножом по точильному камню. Тот, словно ждал этого, подал старшине кружку – мятую жестяную посудину, обмотанную по ручке потрескавшимся кожаным шнурком.

– Эх, сколько лет с собой ношу, – сокрушенно подмигнул Ивану старшина, – а думал, только чай буду из нее пить. Чего уж мелочиться, давай по-взрослому…

Позади кто-то ошарашенно крякнул. Перед Чугаем поставили точно такую же кружку, забулькала по жестяным стенкам водка. Притихшие бойцы изумленно собрались вокруг стола, во все глаза глядя на то, как непьющий старшина взял полную кружку. Понюхал. Резко выдохнул, в три глотка прикончил до дна. Взял ломоть черного хлеба, занюхал, положил перед собой.

Глядя на него, и Чугай выпил свою порцию, и тоже не стал закусывать.

– Наливай еще!

Молча, в гробовой тишине выпили еще несколько кружек. Степан сидел ровно и все так же улыбался, а вот его соперника начало заметно пошатывать. Для устойчивости Иван поставил локти на стол, навалился грудью на жалобно заскрипевшие доски.

– Ну что, герой, может, сам свалишься? – Санька поставил на стол новую бутылку. Но Чугай упрямо покачал головой, медленно разлил водку по кружкам. Нефедов удивленно пожал плечами, – как знаешь, мол, – снова выпил одним духом, даже не поморщившись.

– Ну силен… – прошелестело по людям. Иван выдохнул, несколько раз останавливаясь, через силу, выпил свою водку, брякнул кружкой по столу. Теперь Степан налил себе и ему сам.

Еще две кружки.

– Н… не могу больше, – пробормотал Чугай. Он сидел с закрытыми глазами, бледный, лицо покрылось крупными каплями пота.

– Да ты что, Ваня? – удивился старшина. – Мы же, считай, только начали, а ты уже все? Давай-ка…

Солдат взял кружку. Протолкнул в себя два глотка водки. Кружка выпала из руки и покатилась по земле. Чугай зажал рот руками, вывернулся из-за стола, метнулся в кусты. Ноги заплелись, и он грохнулся всем телом, пытаясь встать, сотрясаясь от рвотных спазмов.

– Э-эх! – хлопнул себя по коленке Нефедов. – Проиграл!

Он встал из-за стола, по-прежнему твердо, словно не пил ни грамма. Взял свою кружку, вытряхнул из нее последние капли жидкости.

– Ладно. Чугая, как проспится, ко мне. Всем отбой, мужики. Отдых наш завтра кончится, так что ловите последние часы, – и прямо, не качаясь, пошел к себе в палатку, провожаемый взглядами. У входа в палатку обернулся, нашел взглядом Конюхова.

– Саша, ты потом зайди. На завтра кое-что обсудить надо.

Когда Санька зашел в палатку, Нефедов уже снял сапоги и сидел за столом, что-то чиркая карандашом на развернутой карте. Охотник долго смотрел на него, потом не выдержал и взмолился:

– Товарищ старшина! Как у вас это получилось?..

– Тихо, Саня, а то все сбегутся, – Степан улыбнулся, щелкнул пальцем по кружке. Почесал затылок и решительно бросил карандаш.

– Так и быть. Возьму грех на душу. Только если ты никому, понял?

– Да ты что, Степан? – возмутился Конюхов, переходя на шепот. – Сколько ты меня знаешь?

– Ладно, ладно, – Нефедов взял со стола фляжку, отвинтил крышку, поднес ее к самому носу товарища.

Конюхов дернулся, скривился от отвращения.

– Спирт? – спросил Нефедов.

– Да уж! Чего ты мне его суешь? Знаешь же, что я даже запах этой дряни не выношу!

Старшина налил в кружку пару глотков спирта.

– А ты, Саня, выпей, – он подтолкнул кружку вперед, – может, понравится.

– Да ну тебя, Степан! – обиделся тот, потом принюхался и взял кружку со стола. Поднес к лицу, изумленно глянул на старшину и пригубил. Выпил до дна. – Вода?

– Точно, – кивнул Нефедов, – и всегда чистая. Хоть бензин в нее наливай, хоть уксус.

– Это как так?

– А вот так. Еще когда на войну уходил, мне эту кружку дед отдал. Бери, говорит, внук, она еще в русско-турецкую свою службу служила. Колдун один в Черногории ее заговорил деду, да так крепко заговорил, что уж сколько лет прошло, а заговор кончаться и не думает… И мне кружка пригодилась – я ведь водку-то только один раз и пробовал, по молодости лет. А так – никто и не подкопается, сидит старшина и пьет из своей. Сколько нальют, столько и выпью, если надо.

– Так ты что? – медленно проговорил Конюхов и вдруг расхохотался. Сквозь смех, мотая головой, еле выговорил: – Ты что… воду из нее пил… все время?

– Точно! Ничего, Чугаю полезно будет. Парень толковый, пьет только много. Зато, глядишь, завтра проснется и на отраву эту глядеть долго не сможет…

Степан рассмеялся, вторя Конюхову. Потом ткнул пальцем в карту.

– Ну ладно. Потехе час – это хорошо. А теперь, Саша, слушай приказ на завтра…

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Уникальность Особого взвода – я говорю именно про тот Особый взвод, которым командовал старшина Нефедов, – состояла еще и в том, что в нем рядом с людьми воевали альвы.

Профессор Румкорф цепко глянула на аудиторию.

– Казалось бы, а что такого уникального? О союзе людей и белых альвов написано множество книг, даже фильмы и сериалы снимают. Недавно видела краем глаза один – мамочки мои… Несмотря на то что после войны все альвы исчезли, будто растворились где-то в лесах – мы о них помним.

Она пожала плечами.

– Но это другое. Во взводе под командованием Нефедова альвы и люди составляли слаженную боевую силу. При этом альвы подчинялись беспрекословно, хотя обычно они крайне негативно, если не сказать еще хуже, относились к попыткам подчинить их человеческому командованию. В случае Особого взвода это стало возможным благодаря тому, что Степан Нефедов сам был воспитанником альвов – об этом я вам уже рассказывала. Узы побратимства, неизвестные нам ритуалы, клятвы и обещания – все это делало старшину безусловно главным.

Тишина.

– Но дело в том, – сказала Ангела Румкорф, – что это же самое накладывало на Степана Нефедова обязанности, от которых он просто не мог отказаться.

Матвей Первый

Старая деревянная дверь скрипнула, взвизгнула рассохшимися петлями. Солнечный блик скользнул по свежевымытому полу, поскакал на стену и там застыл, подрагивая в полумраке.

– Есть кто? – громко спросили у дверей.

Лязгнуло что-то – должно быть, жестяное ведро, – и из-за поворота коридора выглянула немолодая женщина в синем халате, стряхивая мыльные брызги с мокрых рук.

– Что ж вы кричите так? – укоризненным полушепотом сказала она, нахмурившись. – У нас тихий час. Всех перебудите!

– Извиняюсь. День добрый.

Посетитель шагнул от порога внутрь, но остановился, с сомнением глянул на свои грязные сапоги.

– Да заходите уж, – махнула рукой женщина, – ничего страшного, моем мы часто. Здравствуйте. Меня Людмила зовут, я дежурная сестра.

Она, щурясь, пыталась разглядеть лицо человека, стоящего напротив. В ореоле ослепительного солнечного света он показался очень высоким. Но тут дверь закрылась и оказалось, что нет – самого обычного, среднего роста мужчина в военной форме, и фуражка на голове. На плечах – шинель, почему-то внакидку, не в рукава. «Старшина, – глянув на погоны, увидела она, – из пехоты, похоже». Муж у Людмилы тоже был в звании старшины, пока не погиб на Карельском фронте.

Оттого и в званиях она не путалась.

– Степан Нефедов, – старшина неловко кивнул и коротким движением плеч сбросил шинель прямо на пол.

– Ой, – испугалась Людмила и кинулась поднимать, но наткнулась на взгляд льдяно-серых глаз и застыла. Степан протянул ей что-то закутанное в ватное одеяло.

– Надо думать, это по вашей части, Людмила.

Она подставила руки – и тяжелый, нагретый сверток лег ей на ладони. Чуть шевелясь. Еще раз ойкнув, сестра откинула угол одеяла.

Младенец сладко спал и чуть улыбался, словно в мамкиной колыбели. Но взгляд Людмилы будто почувствовал – повернул головку и открыл глаза.

– Тихо! – Нефедов положил руку на плечо Людмиле и успокаивающе повторил: – Тихо.

– Так он что… – пробормотала дежурная сестра, покачивая сверток на сгибе локтя.

– Ребенок он, – твердо сказал старшина Степан Нефедов, – значит, никакой разницы. У вас тут приют…

– Детский дом, – машинально поправила его женщина.

– Да хоть так. Значит, теперь вы ему вместо семьи станете, правильно? Могу я быть спокоен?

Людмила вскинула голову, прямо и твердо посмотрела в глаза старшине.

– Можете, товарищ старшина.

– Степан я, – Нефедов усмехнулся и достал из кармана коробку папирос, – не на фронте ведь.

– Скажите… Степан. А откуда он?

Нефедов промолчал. Он поднял с пола шинель, отряхнул ее, хотя ни пылинки не налипло на черный ворс. Надел – теперь уже в рукава. Перед глазами дежурной сестры мелькнул потрепанный шеврон – крест, вписанный в красную звезду, на фоне щита и меча. Старшина поглядел на побледневшую Людмилу и задумался, покусывая губу.

– Вы вот что, Людмила, – сказал он наконец, – вы пацана определите как следует и возвращайтесь. Все равно ведь бумаги надо выправить, чтоб потом никаких лишних вопросов не возникло. А я пока покурю на крыльце.

Он стукнул мундштуком папиросы о коробку и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Людмила поглядела на младенца. Он уже не спал и улыбался ей, глядя на нее во все глаза.

Во все огромные, нечеловеческие, ярко-золотистые глаза с черным зрачком.

* * *

– Нефедов, – полковник Иванцов был зол, как черт, и спокоен, как камень.

Степан посмотрел на него и снова упрямо уставился в стену.

– Ты дурака не валяй, Степан! – в голосе полковника явственно скрежетнуло ржавое железо. – Сказано – нужно дать людей. Значит, дашь. Это приказ из Москвы, понял?

– А они в Москве понимают, что у меня во взводе всего половина осталась? – тихо ответил старшина, оскалившись в нехорошей улыбке. – Что в приграничной полосе зачистка идет, какая им и не снилась? Что на каждом шагу здесь – чертова каша, да такая, что ни в сказке описать…

– Еще что скажешь, Нефедов? – полковник Иванцов сжал в зубах янтарный мундштук. – Короче. Приказ есть приказ. Выполнять. При себе оставишь пятерых на выбор. Потом подкрепление тебе кинем из пехоты. Сколько попросишь, столько и дадим.

Старшина махнул рукой. Потом четко, по-уставному, откозырял и уже стоя на пороге, покачал головой.

– Лучше бы смершевцев дали…

Иванцов не выдержал и рявкнул так, что в окне тонко взвизгнуло стекло:

– СМЕРШ тебе? А может, мехом внутрь наизнанку вывернуться здесь? Нету! Пехоты хватит! Грамотно поставь приказ – все за тобой пойдут!

– Мясо это, – тихо ответил Нефедов, – щенки. И учить их некогда.

Он вышел и прислонился к каменной стене. Место для штаба было выбрано грамотно – толстые своды, прочная монастырская кладка, черная от многовековой копоти.

Нямц. Монастырь-крепость.

Правда, ни одного живого монаха давно не осталось – всех вырезали эсэсовцы и свирепствовавшая здесь нежить, поднятая боевыми ритуалами. Гарь, кружащиеся над стенами тучи ворон, сбитые с куполов кресты, расщепленные столбы ворот – таким осенний Нямц запомнился тем, кто пришел сюда после.

Степан провел рукой по глубокому шраму в камне и вздохнул. Злость постепенно проходила, уступая место усталости. Третьи сутки на ногах, надо бы и поспать немного.

Особый взвод располагался в бывшей трапезной. Солдаты спали вповалку прямо на застеленном слежавшейся соломой полу, укрывшись куртками и плащ-палатками от ледяных сквозняков. Только альвы, как всегда, были на ногах – все до единого, они молча чистили оружие.

– Ласс! – негромко окликнул Нефедов одного из них.

Альв обернулся и через миг, неслышно скользя, уже был рядом, оставив полуразобранную винтовку на столе.

– Я посплю немного, – Степан зевнул, – если что, сразу буди.

– Понял, Старший, – резкий шипящий голос над ухом.

Степан устроился на соломе, подгреб ее под бока и завернулся в шинель. Перед тем, как провалиться в сон, еще раз прислушался. Из людей тоже спали не все. За спиной кто-то тихо рассказывал:

– …и тут на нас эта погань и навалилась. Все как один – гнилые, насквозь видно, у кого руки нет, у кого ноги. Даже и слова-то не знаю такого, чтоб их обозвать похуже.

– Покойники они, Ермолаев, – сонно сказал старшина, – покойники, да и все.

– Э, нет, товарищ старшина! – возразил ему тот же голос. – Покойник – он кто? Он в земле спокойно лежит и не шатается где попало. Оттого и покойник, что спокойный. А эти? Резвые какие – чисто братья Знаменские!

В углу засмеялись, но Нефедов уже этого не слышал. Он спал и дышал во сне глубоко и ровно.

Поспать ему дали ровно три часа.

– Старший…

Нефедов открыл глаза и приподнялся на локтях. Ласс убрал руку. Неподалеку стоял хмурый Иванцов и что-то объяснял человеку в черном кожаном плаще с погонами полковника. Когда Степан заправил гимнастерку и подошел к ним, Иванцов резко, на полуслове оборвал рассказ.

– Знакомьтесь. Степан, это полковник Хан-Гирей из Москвы. Прислан Особупром, – Иванцов голосом даванул на последнее слово.

«Хан-Гирей? – удивился старшина, – фамилия как будто из книжки. Из бывших, что ли? Да еще и из Особого Управления?»

Он козырнул, но Хан-Гирей протестующе поднял ладонь.

– Не нужно, старшина. Не до этого. Зовите меня Сергей Васильевич. Наслышан я о вашем Особом взводе, наслышан… Потому и приехал сам, хотя пакет можно было передать и фельдъегерем. Что же касается моей фамилии, – тут он улыбнулся, тронул густые усы, у черных глаз разбежались ломаные морщинки, – да, я из потомственных дворян. Не удивляйтесь.

– Никак нет, – сухо отозвался Нефедов. Он крепко растер лицо ладонью, стараясь прогнать мутные остатки сна. – Всякое в жизни бывает. О чем говорить будем, Сергей Васильевич?

Хан-Гирей согнал улыбку с лица. Он вопросительно глянул на Иванцова, который коротко кивнул головой. Тогда полковник поставил на стол фанерный чемоданчик и щелкнул замком. По трапезной словно пробежала тень, и холодный воздух взметнул языки огня в очаге.

– Что это? – спросил Степан, глядя на завернутый в шелковый платок предмет, который сухощавый полковник достал из чемоданчика. Спросил зазря, потому что уже сам понял – что.

На стол перед ним лег ли’рраат антоль.

Священный Знак альвовского клана. За свою жизнь Степан, сам воспитанник альва, повидал немало таких. Но все они были белыми, а этот – черным как уголь и потрескавшимся, глубокие руны на поверхности, покрытой темным лаком, совсем не светились. Сзади, в звенящей тишине вздохнул Ласс.

– Этот Знак не должен существовать, – сказал Хан-Гирей.

Степан неверяще смотрел на него. Альвы за столом сидели молча и неподвижно, только их глаза черными дырами буравили ему затылок.

– Это как понимать? – наконец, спросил Нефедов.

Полковник Иванцов тихо, еле слышно, матюгнулся и сморщился, как от сильной боли. Сергей Хан-Гирей перевел взгляд на Ласса.

– Ты знаешь этот антоль? – спросил он.

Альв посмотрел на Степана и, лишь когда тот разрешающе кивнул, отозвался:

– Это клан Стриг’Раан. Это…

– Это чудовища! – яростно прошипел, вставая из-за стола, снайпер Тар’Наль. Он задел костяной кубок, который, дребезжа, покатился по столу, но альв даже не обратил на это внимания, вцепившись длинными пальцами с острыми ногтями в цевье винтовки.

– Молчать, – не глядя на него, ровно сказал Степан, – Ллирт’уун норт-та риен, Тар’Наль. Нистра л’ьен. Мар![4]

Альв осекся и медленно опустился обратно за стол. Все остальные продолжали молчать. Даже проснувшиеся люди, которые повылазили из-под шинелей, не произносили ни слова.

– Да. Это клан серых альвов, или темных, как их многие называют, – Степан крутнул колесико зажигалки и затянулся папиросой, не спрашивая разрешения, – но это не простой клан… Сергей Васильевич. Это клан Стоящих Вне Закона. Когда-то они совершили нечто такое, чего даже альвы не смогли им простить. Нам, людям, и подавно даже представить этого нельзя. Во всех легендах альвов таких кланов было только два – клан Тор’Раан и второй, Стриг’Раан. Но Тор’Раан исчез давным-давно. А Стриг’Раан люди выкосили весь в гражданскую. Тогда ведь не разбирали, кто кого, тем более таких не жалели…

– Исчез не весь, – прервал его Хан-Гирей.

Степан дернулся, как от удара, обернулся и увидел, как ошеломленно встают альвы, сжимая костяные обереги.

– Не весь, – повторил московский полковник.

Он придвинул к себе стул, сел и заговорил, покашливая и разгоняя перед собой едучий папиросный дым.

– Мы так и думали. Но потом оказалось, что мы ошибались. Стриг’Раан был уничтожен почти целиком, это верно. Выжило всего семеро. И все эти годы они не поддерживали контактов ни с кем. Вообще ни с кем. Кроме черных альвов, старшина. С той стороны.

Нефедов хмыкнул.

– И что, так и жили втихомолку, тише воды, ниже травы? Разведка прохлопала?

Полковник не подал виду, что услышал замечание. Иванцов тем временем развернул на столе карту. Хан-Гирей продолжал, не меняя тона:

– Только сейчас выяснилось, что всю войну остатки клана Стриг’Раан готовились. Сначала мы не могли их найти, а когда нашли… Не могли понять – к чему готовились? Почему так тщательно скрывались? Никаких доказательств их связи с врагом не было, да они и не сотрудничали с людьми, с альвами – только с черными.

– Оттого и скрывались, что своих боялись, раз Тар’Наль о них так говорит! – внезапно брякнул один из солдат – тот самый Ермолаев, что рассуждал про покойников. Степан показал ему кулак, Ермолаев тут же умолк. Тар’Наль холодно улыбнулся, покосившись на солдата, как на неразумного ребенка.

– Мы Стриг’Раан не трогали и не тронем. Это запрещено навечно. С ними не заговорит ни один из нас, не подаст им руки и не протянет кубок в час, когда нужно будет смочить губы умирающему. Они и так мертвы, – равнодушно сказал он по-русски, роняя слова, точно автомат. На этот раз Степан не прервал его.

– Верно, – отозвался Хан-Гирей, – но сейчас у этих стир’кьялли[5] все готово для того, чтобы родился Последний.

Из руки Тар’Наля выскользнул оберег и разлетелся на плитах пола костяными брызгами.

Последний… Степан Нефедов вспомнил, как об этом рассказывал Сурраль, его воспитатель. Когда придет Последний, говорил он, никто не сможет ему противостоять. Но Последний сможет родиться только тогда, когда Стоящий Вне Закона, стир’кьялли, возьмет себе жену из другого клана, и она полюбит его и сама пойдет с ним, зная, кто он. И выдержит все страшные обряды, которые проведут над нею и ее мужем, и будут проводить над ними каждый день и ночь в течение двенадцати лун. Если они останутся живы до этого – родится орудие мести, безжалостное существо. Заключительный обряд, проведенный над ним после смерти его отца и матери, сделает его Последним. И противостоять ему не сможет никто, потому что он станет вместилищем, пустой оболочкой для вихрей смерти, и сила его будет расти с каждой новой гибелью. Так говорил Сурраль, и Нефедов накрепко запомнил его слова.

Зачем-то Степан прикоснулся к кобуре, провел по холодной рукоятке пистолета пальцами. Потом отогнал от себя воспоминания и спросил:

– Это точно?

– Да, – просто ответил Хан-Гирей, и Нефедов поверил ему. Полковник не врал.

– Понятно теперь, почему мы, – севшим голосом сказал старшина, стараясь не встречаться глазами с Лассом.

Но людям Особого взвода это было непонятно. И общее непонимание выразил опять-таки неугомонный Ермолаев.

– А почему мы, товарищ полковник? Взяли бы их всех армейские, да и дело с концом! Мало одного взвода – два пригнать или три. Пока последнего такого не прищучат!

– Нельзя, – сказал Степан, – никак нельзя. Не все так просто, Вася. Убить тех, кто породил Последнего, могут только свои же… Альвы. Вот так. А убить их они никак не могут – запрет не дает. И получается сплошная сказка про белого бычка.

– А мы, значит… – удивленно протянул солдат.

– А мы, значит, можем. Потому что тут каждый – уже давно не из клана. Потому что у нас теперь своя семья, так получается, и мы для всех остальных вроде как тоже стир’кьялли. Только нужные. Верно, товарищ полковник?

Хан-Гирей молчал. Полковник Иванцов тяжело глядел в карту и тоже не говорил ни слова.

– Ясно, – сказал старшина Нефедов. Он повернулся к своим и спросил: – Кто?

Альвы не отвечали. Только Ласс медленно подошел к старшине и стал рядом.

– Ни про кого плохо не скажу, если откажетесь. Только все равно кому-то придется это закончить. Или этот Последний закончит потом нас с вами. Верите? Тар’Наль?

Снайпер покачал головой, глядя в пол.

– Не могу, Старший.

– Аррэль?

Альв с совсем юным лицом мрачно и серьезно снял с шеи оберег, висевший на кожаном ремешке, и положил его на стол.

– Я иду. Если я умру, пусть умру вне клана.

– Я иду…

– Я иду…

Четверо. Старшина оглядел их с ног до головы. Потом повернулся к Хан-Гирею.

– Это все, Сергей Васильевич. Ну… и я, понятное дело. Остальным разрешите отдыхать, товарищ полковник? – это уже было сказано Иванцову.

Выходили ночью. Как только он сделал первый шаг за порог, в стылую дождевую мглу, старшина Нефедов отогнал от себя все ненужные мысли и стал тем, кем становился всегда в такие моменты. Машиной, размеренно отмеряющей шаги, ловящей звуки и запахи и бесстрастно делящей их на опасные и безразличные. Эта машина выбирала путь, обходила лесные завалы и болота, она рассчитывала азимут и грызла плитки концентрата. Она не думала, подчиняясь инстинкту, многократно усиленному войной.

Двое суток в пути промелькнули стремительно. Лес, насыщенный ловушками альвов, опутанный древними заклятьями и невидимыми нитями магии, сдался, пропустив их через себя без тревоги, открыв тропу, ведущую прямо к последнему убежищу клана Стриг’Раан.

Но люди взвода все равно немного опоздали.

Потом, слушая рассказ Нефедова, устало сидевшего перед ним, полковник Иванцов ловил себя на мысли, что старшина как будто чего-то недоговаривает. На этом месте он несколько раз запинался и перескакивал с одного на другое, словно бы собираясь с мыслями.

Отряд добрался и вышел к убежищу как раз тогда, когда роды начались. Первый крик роженицы пригвоздил к земле всех до единого – это был вой, в котором слышалась смертная мука, рвавшаяся сквозь голос, достигая немыслимой силы. Нефедов сказал, что всем в отряде показалось, будто земля плывет под ногами, а корни деревьев выворачиваются и нависают, готовые раздавить. Старшина так побелел, что Иванцов, лязгая графином об край стакана, налил ему воды и поспешно пододвинул к самим пальцам. Выпив воды, Степан уже совсем спокойно, даже как-то буднично доложил, что дальше все пошло как обычно, пришлось только встряхнуть Аррэля, готового бросить винтовку. Убиты были все семеро, боевая магия не сработала, подавленная на корню умело поставленными Словами Перехвата. Замученных ритуальными пытками отца с несчастной матерью, превратившихся в нечто, уже не похожее на альвов, застрелил лично старшина.

– Трупы? – быстро спросил Хан-Гирей, сидевший рядом и беспрерывно разглаживавший нервной рукой свои роскошные усы.

– Сожгли трупы, Сергей Васильевич, – равнодушно ответил Степан, – и младенца тоже. Я лично истратил весь свой запас охранных оберегов. Теперь на том месте лет сто трава не вырастет, не то чтобы человек или зверь туда забрел.

– Ясно… – столичный полковник недовольно захлопнул папку с отчетом. – И все-таки вам, товарищ старшина, нужно было доставить… э-э… несостоявшегося Последнего лично мне. Как полагается!

Он уже не называл Нефедова по имени.

– Для чего, товарищ полковник? – вяло отозвался Степан, еле сдерживая зевоту. – Он же, как вы говорите, несостоявшийся. Обычный был младенец, и родиться не успел даже. Пепел один от него остался. И клана Стриг’Раан больше нет, не осталось никого из них. Задание выполнено, товарищ полковник.

– Хорошо, – резко бросил ладонь на черную папку полковник Сергей Хан-Гирей, – можете идти, старшина.

Нефедов поднялся и молча пошел к двери.

– Старшина! – остановил его голос Хан-Гирея. – Спасибо.

Он ничего не ответил.

* * *

Все, что он рассказал полковнику, было правдой.

Почти все.

Они и впрямь опоздали, и роды уже начались. Но младенец успел родиться и теперь слабо попискивал, шевелясь на волчьей шкуре, весь забрызганный чужой кровью. Пригвоздив кинжалом к земле последнего из магов Стриг’Раан, так и не успевших закончить смертный ритуал, Нефедов брезгливо пнул в сторону костяные крючья и иглы с тянущимися от них кровавыми веревками, и повернулся к своим.

– Всем выйти отсюда! Ласс, останься. Надо закончить.

Он достал из кобуры парабеллум, повертел его в руках и сунул обратно. Потом положил руку на плечо своему брату, Стерегущему Спину.

– Ласс…

– Я знаю, – ровно перебил его альв. Он достал свой длинный нож, зазубренную, прочную как сталь кость неведомого зверя, сверкнувшую полированным боком. Присел, положив руку на голову хрипящего, содрогающегося в агонии тела с вырванными глазами. Потом резко вонзил клинок в горло и сразу – в сердце. С матерью Ласс поступил так же, только дольше сидел неподвижно и что-то шептал почерневшими губами. Два коротких удара – и поток крови, освобожденно плеснувшей вверх.

– Ребенок, – сказал Степан, – как с ним?..

– Оставь его, Старший.

Нефедову показалось, что он ослышался.

– Что?

Ласс резко повернулся к нему, и старшина увидел на глазах альва слезы.

Этого просто не могло быть. Альвы не плачут. Но сейчас перед Нефедовым стоял его лучший снайпер – и слезы катились по его белым щекам.

– Оставь его…

– Ласс, да ты что? Это же Последний!

– Нет, Старший. Ритуал не был завершен, и завершить его теперь некому. Мы оба это знаем и чувствуем. Это просто дитя. Наше дитя, без клана и семьи. Ты знаешь, Старший, как редко у нас рождаются дети?

– Его нельзя отдать альвам. Они узнают и не примут, Ласс, никто из кланов не примет.

– Тогда… его надо отдать людям, Старший. Они примут. Ты сделаешь это?

– Нельзя, Ласс!

– Это была моя сестра, Старший! – крикнул снайпер отчаянно. – Его мать… Она пропала давно. Мы думали, что она умерла.

– А она не умерла, – только и сумел сказать Степан Нефедов, чувствуя себя так, будто его огрели по голове пыльным мешком. Потом он поглядел в глаза Стерегущему Спину, развел руками и коротко рассмеялся, словно и не было вокруг полутемной землянки, залитой кровью.

– Ну и денек… Забирай его и пошли отсюда, нам еще обратно пробираться.

– Людмила… Вы его запишите как найденыша. Мол, обнаружен бойцами такого-то взвода – вот, здесь все написано, я вам сам написал для удобства. Война все спишет, сами понимаете. А если надо будет деньжат подкинуть или еще чего – тут полевая почта приписана…

– Да вы что, Степан? – сестра гневно выпрямилась. – Слава богу, нет у нас нужды ни в чем, на полном государственном довольствии состоим! Наш детский дом один из лучших считается, понимаете?

– Это я так, – смутился старшина, – не подумавши. Извините.

– То-то.

Нефедов докурил папиросу, огорченно заглянул в опустевшую коробку и аккуратно спрятал ее в карман шинели. Поправил ремень и спустился с крыльца.

– Спасибо вам, Людмила. Пойду я, наше дело казенное. Может, еще и встретимся.

– Погодите! Степан! – вдруг окликнула его женщина. – А имя-то? Самое главное!

– Имя? – нахмурился старшина. Постоял с минутку и вдруг просветлел лицом. – Матвеем назовите. Точно! Пусть Матвеем будет. И фамилию дайте – Первый. Матвей Первый. Чтоб гордился потом, когда в ум войдет.

– Кого-то из родни Матвеем звали? – спросила сестра.

– Отца моего так звали, – улыбнулся в ответ старшина Степан Нефедов.

Приложил ладонь к козырьку и быстро зашагал прочь.

Россия. Новосибирск. Наши дни

Первым задать вопрос успел Александр. Светловолосый юноша отчаянно, обеими руками поерошил свою шевелюру и выпалил на одном дыхании:

– Ангела Викторовна! А кто-нибудь… ну, из простых людей, не историков, не ученых – кто-нибудь оставил свои воспоминания, мемуары, в которых упоминаются Охотники? Научные труды и закрытые доклады – это понятно, а просто воспоминания? Ведь не может же быть, чтобы ни единого слова?

Студенты закивали, по аудитории пронеслись возбужденные шепотки.

– О, – Ангела Румкорф поудобнее перехватила рукоять тяжелой трости из черного дерева, на которую опиралась, – однако, Саша, вы хотите очень многого!

– Ну… я… – смешался юноша, но Румкорф улыбнулась.

– Ответ на ваш вопрос – да. Такие воспоминания есть. В свое время их тщательно вычищали, и почти все они теперь доступны только исследователям, обладающим особыми правами и разрешениями. Проще говоря – с нужным допуском. Однако у меня есть аудиозаписи нескольких интервью. Точнее, рассказов, записанных в домашней обстановке. Как они оказались в моем распоряжении – история отдельная, со всеми элементами хорошего детектива. Но для нас сейчас это несущественно. Давайте послушаем.

Она открыла небольшой тонкий ноутбук и пощелкала кнопками мыши.

– Рассказчик – танкист. На удивление, даже через столько лет он сохранил очень ясную память о тех событиях…

Госпиталь

– А если все так и было – тогда вы почему не сгорели вместе с экипажем?

Ничего себе вопросик, правда? Услышишь такое – и поневоле начинаешь задумываться, не спятил ли.

Особист Меркулов был совсем тихим с виду. В круглых очках, одно стекло в которых треснуло, тощий, сутулый. Медаль «За отвагу» на кителе пристегнута. Значит, воевал, хотя по нему и не скажешь – больше похож на скрипача из еврейской семьи. Был у меня в детстве один такой знакомый, Ганя Фрайберг. Круглый день пилил на скрипке, так что до войны уже стал лауреатом разных конкурсов. А что потом с ним случилось в Одессе, когда бомбами накрыло Молдаванку – не знаю.

Но тот капитан из Особого отдела, как оказалось, на Ганю был похож только лицом и голосом. Зато хватка у него была, как у французского бульдога, и настырности – на батальон. Допрашивал он методично, прерываясь только на то, чтобы постучать по столу мундштуком «Казбека» и прикурить, чиркнув самодельной зажигалкой. Клубы синего дыма плыли по комнате, а мне казалось, что это снова горит мой танк…

Плохо, плохо получилось, что и говорить. А самая главная беда – в танке вместе с моими ребятами (за них я и так себе никогда не прощу) сгорели секретные документы, которые нам приказано было передать в штаб. Кто же его знал, что не вся немчура попала в окружение. Один из таких гадов, хоронившихся по лесам в надежде пробраться к своим, увидел на лесной дороге мой танк. Откуда у фрица – в тылу, в глухом лесу взялся «панцерфауст» – теперь уже не разобраться. Может, сошел с ума и вместо остатков сухарей таскал железяку на собственном горбу. А может, специально поджидал растяпу – если из идейных, которым наплевать на голод и холод.

Выстрел пришелся аккуратно под башню. Меня самого спасло только то, что я, в нарушение всех инструкций, тогда высунулся из люка по пояс. Решил осмотреться в лесу – тоже мне, горе-следопыт. Хотя, если бы не это… лежать бы мне сейчас внутри куска спекшейся брони. А так – взрывом меня выкинуло из люка и швырнуло на обочину дороги. Очнулся уже от тряски: разведчики, приотставшие в деревне на краю леса, услышали взрыв, примчались и гнали теперь свой «виллис» на полной скорости, чтобы довезти меня в санбат.

Да уж лучше бы сгореть в танке, чем потом от стыда сгорать перед своими.

Срезал дорогу, нечего сказать.

В тот день с утра я, как всегда, потащился на перевязку. Постоял в курилке, обсудил с мужиками фронтовые вести. Разведчик Сева Кулугуров, признанный госпитальный остряк, громко читал вслух сводку Совинформбюро, остальные слушали, посмеивались одобрительно, когда Сева вставлял от себя крепкую шуточку.

– Вломили, стал быть, гансам по первое число! – сказал, постукивая костылем, Иваныч, пожилой мужик, который в госпиталь попал из-под Ельни, из самого пекла. – Отольется им теперь! Будут знать, крысюки…

– А! Танкистам почет! – Сева заметил меня и помахал газетой. – Андрюха, ты случайно родом не с Правобережной Украины?

– Сибиряк я, – пожав руку Иванычу и другим, я закурил.

– Оно и видно. Все махру смолят, а богатый сибиряк – «Дукатом» балуется, – добродушно отозвался огромный моряк Гриша Цыбань по прозвищу «Пскопской». Прозвище он получил после того, как в госпитальном саду, где висел пошитый из простыней экран, прокрутили фильм «Мы из Кронштадта». На фразе испуганного ополченца «мы пскопские, мобилизованные!» – все, кто смотрел кино, так и грохнули смехом, вспомнив Гришу, который всегда важно отвечал на вопросы о родине: «С-под Пскова мы. Пскопские, значит».

– Да ладно тебе, Гриша! – усмехнулся Кулугуров. – Все знают, что по Андрюхе медсестренка Даша неровно дышит! Чуть свободная у ней минутка – сразу в нашу палату: мол, как вы тут живете? А глядит на него…

Я аж закашлялся. Уже подбирал слова, чтобы ответить позлее, но тут Иваныч поддержал меня за локоть и укоряюще прогудел в сторону Севы:

– Ишь, заноза… Чего к человеку пристал? А мы тут, Андрейка, вишь ты, радуемся, что наши Правобережную Украину освободили.

– Хорошо… – тут я вспомнил, что механик-водитель моего танка, Сашка Придорожный, родом был с Украины. Подавив в себе налетевшую было грусть, задавил окурок в пепельнице и вздохнул: – Ну, мужики, опять мне на перевязку. Полчаса мучений.

Провожаемый сочувственными голосами и взглядами, я медленно пошел в операционную.

– Отделался ты, Андрей Васильев, легко, что тут сказать, – военврач, усталый мужик, по лицу которого, почерневшему от недосыпа, годов было не разобрать, махнул рукой, глядя, как медсестра осторожно отдирает присохшие бинты от моей стриженой макушки.

– Ай, ч-черт! – не сдержался я, зашипел, слезы сами потекли из глаз. Больно!

– А ты не чертись! Не чертись, солдат! – строго приговаривала медсестра тетка Марья. Была она родом откуда-то из енисейских староверов – высокая, прямая, неулыбчивая, с лицом, точно хоть сейчас его на старую византийскую икону. И с удивительно ласковыми руками. Чуткие руки эти были просто волшебными – вот и сейчас я почувствовал, как прикосновение прохладных пальцев загоняет мою боль глубоко-глубоко.

– Потерпи, парень, – сказала тетка Марья, – другие вон как терпят, христовые, а и то ничего…

За дверями кто-то кашлянул. Военврач распахнул застекленную створку. Там переминался с ноги на ногу незнакомый солдат.

– Товарищ лейтенант! – увидел он меня и встал по стойке «смирно».

– Вольно, – махнул я рукой, – не видишь что ли, ни погон у меня, ни формы…

– Особист приказал… чтобы вам явиться сейчас к нему, товарищ лейтенант!

– Да придет он, – тетка Марья зыркнула на солдата из-под черных бровей так, что он аж отступил на шаг, – перевязать не дадут, окаянные!

– Сейчас иду, – сказал я и закрыл глаза, чувствуя, как быстрые пальцы ловко кладут витки бинта на голову.

Особист молча курил.

Увидев меня, подбородком указал на стул, придвинул ближе к себе лампу. Развязал картонную папку, пошелестел бумагами.

– Значит вы, Васильев Андрей Николаевич, утверждаете, что повели боевую машину по лесной дороге, потому что хотели сократить путь? – голос его звучал монотонно, как скрип мела по школьной доске.

– Да! – я слышал этот вопрос уже несчетное количество раз и теперь не сдержался. – Сколько можно-то, товарищ капитан? Чего вы из меня врага лепите? Ошибся, давно это признал и готов вину искупить. Но не враг я! Та дорога разведкой на сто раз была проверена, в тылу находилась… – тут голос у меня сорвался, я захрипел как подстреленный и замолчал, глотая воздух.

– Успокойтесь, – не было в голосе у Меркулова ни гнева, ни раздражения. Вообще ничего не было, словно и не человек. – Продолжим…

– Предлагаю малость повременить.

Голос прозвучал прямо за моей спиной. От неожиданности я дернулся и привстал. Кто-то вошел в кабинет так незаметно, что даже скрипучая дверь не издала ни шороха. Меркулов вскинул голову, и впервые я увидел на его сухом лице тень эмоций – досады и… опасения?

Должно быть, мне показалось. Тем временем человек обошел меня и встал сбоку от стола. Щурясь от света лампы, я все-таки сумел его разглядеть. Среднего роста мужчина – крепкий, жилистый, со светлыми волосами и простецким, неприметным лицом. Без усов и бороды, да и вообще выбрит чище некуда. Аккуратно выправленная под ремнем старенькая гимнастерка, орден Красной Звезды. До блеска начищенные сапоги. И серо-ледяные, безжалостные глаза. Раз поглядев в них, я с трудом смог оторваться от этого взгляда – точно вывернули наизнанку, обшарили, обмерили и оценили. А потом отпустили – мол, все с тобой, Андрей Васильев, понятно.

Потом я понял, что показалось странным. На гимнастерке у мужчины были всего лишь погоны старшины, но вел он себя так, словно капитан Меркулов был ему ровней по званию.

Словно прочитав мои мысли, незнакомец улыбнулся, тускло блеснув железом в глубине рта – коронка, похоже на то. Особист тем временем оправился от неожиданности.

– Я веду допрос согласно инструкциям, и… – тут мужчина перебил Меркулова на полуслове:

– Уже не ведете, товарищ капитан. Андрей Васильев вне подозрений. Проверено. Я его забираю.

Лицо Меркулова исказилось, и он вскочил из-за стола так резко, что стул под ним с грохотом опрокинулся.

– Что вы себе позволяете, старшина? – крикнул он так, что я снова дернулся. Не ожидал такого от вечно спокойного следователя. Но старшина мгновенно оказался рядом с особистом, глядя в упор.

– Позволяю… капитан, – сказал он, и голосом словно оттолкнул того к стене. Потом бросил на стол лист бумаги. – Ты сюда глянь, Меркулов. Вот твои доказательства, приобщи их к делу.

Медленно, словно нехотя, капитан взял лист со стола. Долго читал, под конец его лицо разгладилось и стало таким, как всегда – невозмутимым. Дочитав, он вскинул глаза на старшину.

– Голем? С панцерфаустом? Бред… Как такое возможно, Нефедов?

– Выходит, возможно, – отозвался тот, кого назвали Нефедовым, – раньше нам такие не встречались. Мы-то думали, что им только ножи или топоры можно давать. А теперь, оказывается, что кто-то их научил на спуск нажимать.

– Взяли? – жадно спросил Меркулов.

– Какое там. – Я увидел, как у Нефедова дернулась щека, хищно искривилась верхняя губа. – Дуролом из разведбата попер на голема со своими – мол, стрелять-то ему больше нечем. А мы подтянулись только через пять минут. Пока добежали, тот уже успел руки-ноги половине ловцов повырывать, все кругом кровищей залил. А от крови они крепнут…

Он помял в пальцах папиросу. Я сидел и слушал, даже дыхание затаил, пытаясь понять – кто же он такой, старшина этот?

– Пришлось мне, – продолжил Нефедов, – стрелять. В рот, чтоб в табличку. Сам знаешь, промахиваюсь редко.

– И что потом? – вопрос вырвался у меня сам собой, я прикусил язык, но было поздно.

Нефедов снова глянул на меня, мазнул ледяными зрачками. Помолчал, но ответил.

– А потом – суп с котом, лейтенант. Куча обломков и больше ничего. Табличку-то я разбил, голем и тю-тю, – старшина снова перевел взгляд на Меркулова, – а полковник потом мне…

Тут оба одновременно глянули на меня. Старшина замолчал и сунул папиросу в зубы.

– Короче. Забираю у тебя Васильева.

– Да бери, мне-то что? – особист равнодушно пожал плечами, укладывая новую бумагу в папку. Не глядя на меня, он захлопнул картонную обложку и глухо сказал:

– Вы свободны, лейтенант.

Напоследок я хотел что-нибудь сказать, но пальцы Нефедова – твердые, будто стальные – легко вздернули меня за локоть со стула, и спустя секунду я оказался в коридоре. За спиной хлопнула дверь.

– Счастливая мамка тебя родила, Андрей Васильев, – насмешливо, но по-доброму сказал старшина, сунув руки в карманы галифе и раскачиваясь передо мною на каблуках. Тут и меня взяла обида – вспомнилось, что звание лейтенанта не в тылу заработал. Накатила волна злости.

– Знаете, что, товарищ старшина? – процедил я медленно, стараясь не обращать внимания на вернувшуюся боль. – Я, между прочим, уставы учил…

– И что? – Нефедов снова не дал мне договорить. Глядел он на меня через плечо, прищурившись, и вроде даже весело. Только где-то на самом дне зрачков чувствовалось, что устал этот человек смертно и шутить со мной никакого желания у него нет.

– Отдыхай, лейтенант. Теперь ты по всем законам чист, а все прочее – не твое дело. Лечись давай, крестник.

Старшина было шагнул прочь, но остановился. Повернулся ко мне и протянул руку:

– Степан.

– Андрей… – я пожал крепкую ладонь, а глаза не мог оторвать от потертой, заштопанной гимнастерки. Как же так… пропустил я, не заметил, что кроме «звездочки» на груди у старшины было и еще кое-что. Тускло и страшно сверкающее лучами из кованого серебра.

Знак Охотника.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Ангела Викторовна, – голос человека в хорошем сером костюме был ровным и вежливым, – я прошу вас понять, какие последствия могут быть у ваших… лекций.

– И какие же? – невозмутимо спросила профессор Румкорф, щелкая замочком кожаного портфеля. – Только побыстрее, очень вас прошу, а то через несколько минут в эту аудиторию набьется толпа студентов, и тогда, боюсь, разговора у нас с вами не получится. Хотя, если честно, он и сейчас вряд ли получится… Но попытайтесь.

– То, что вы рассказываете этой молодежи, составляет государственную тайну.

– Да бросьте! Вам показать всю эту кучу бумаг и разрешений, которые я получила, прежде чем начать рассказывать? Или, может, прямо сейчас позвоните в свое ведомство и выясните, что гриф секретности уже снят? Времена меняются.

– Меняются, – сдерживаясь, раздраженно подтвердил человек в сером костюме, – но вы должны…

– Я никому ничего не должна, – отчеканила Ангела Румкорф, – кроме вот, их, пожалуй.

Она кивнула на открывшуюся дверь аудитории, в которую робко просунулись две головы.

– Ангела Викторовна, можно?

– Минутку! – Головы переглянулись и спрятались. Глядя на человека в костюме льдистыми светлыми глазами, профессор Румкорф спросила медленно:

– Или мне самой сейчас набрать вот этот номер, – она произнесла десять цифр, и лицо ее собеседника изумленно дернулось, – и пригласить к телефону Иванцова?

– Откуда… – человек, надо отдать ему должное, почти мгновенно справился с потрясением. Он кивнул и очень вежливо произнес: – Пожалуйста, примите мои извинения, Ангела Викторовна. Больше я вас не побеспокою.

– Да уж постарайтесь. И, когда будете уходить, скажите там этим нетерпеливым, что можно уже заходить.

Проводив человека взглядом, Румкорф хмыкнула.

– Итак, – громко сказала она, когда студенты расселись по своим местам, – давайте-ка закрепим пройденный материал. Вот вам еще одни воспоминания. На сей раз их автор – человек, которому довелось поработать в угрозыске сразу после войны. Время тогда было сами понимаете какое. И кроме простых и понятных уголовников, среди людей, бывало, ходили Иные…

Везучий

Серегу Осинникова, «Осину» – зарезали картонным ножом прямо у меня на глазах.

Расскажи про такое кому-нибудь – не поверят. Картонным? Это как?

А вот так.

Когда я опустил дымящийся «шварцметалл» и повернулся, он стоял, привалившись спиной к бревенчатой стене, и подошвы его ботинок медленно, очень медленно скользили по траве. А руками он зажимал горло, и я увидел, как между пальцами сочатся ручейки крови – яркой, точно нарисованной на серой коже перчаток. Осина всегда носил перчатки – это было в его «козырном» стиле.

Потом кровь изо рта плеснула ему на подбородок, и он съехал спиной по бревнам, оставив на случайном гвозде длинный лоскут пиджака.

– Осина! – я рванулся к нему, но наткнулся на взгляд серых глаз. Кроме боли там было еще что-то. «Не подходи!» Второй рукой он шарил по земле, будто что-то искал, не сводя с меня глаз. Я понял, что это, когда он сжал в кулаке прозрачное лезвие.

Нож вспыхнул и переломился. Черные капли горящего картона текли по кожаной перчатке, выжигая в ней дорожки, и воняло чем-то невыносимо, и Осина все сильнее щурился в судороге, а лицо его белело.

За спиной у меня кто-то заворочался, и прыгнув в сторону, я увидел Кольку-Винтореза, который стоял на коленях и качался, держась за грудь. Лицо у него было все в крови, но бандюга на это не обращал внимания. Только смотрел, как горит нож, и тянулся к нему растопыренной пятерней. Я ударил его в скулу, двинул от всей души, и он опрокинулся на спину, но сознания не потерял. Сунул правую руку в карман ватника и выдернул оттуда «наган». Новенький, в заводской смазке.

Мелодично тренькнул барабан, щелкнул курок, но я уже нажал спуск «шварцметалла». Хороший немецкий пистолет, никогда, сколько работаю в угрозыске, меня не подводил.

А сейчас подвел.

Пусто щелкнул боек, что-то скрежетнуло внутри, затвор намертво заклинило. И тут же наган полыхнул ответной вспышкой. Ощущение, словно кто-то крепко вдарил мне палкой по лицу. Странно, но темноты не было. Правая щека стала мокрой, и я, удивляясь, что еще жив, смотрел, как Колькин палец медленно выбирает ход спускового крючка «нагана».

Потом Винторез утробно крякнул, покосился набок и заскреб землю каблуками хромовых сапог. Револьвер он выронил, и рука судорожно тряслась, а указательный палец скрючился и дергался теперь, будто Колька все еще спускал курок.

Рука тряслась, а бандит все не падал, скособочившись и закатив глаза. Но я уже понял, почему. Сзади Винтореза держали за плечи. Крепко держали.

И держал его не человек.

Уложив Кольку лицом вниз, он аккуратно, быстрым плавным движением свел его руки вместе и одним взмахом обмотал вокруг кистей короткий шнур, закончив его сложным узлом. Винторез что-то пробулькал и его стошнило, к вони горелого картона добавился резкий и кислый запах.

Альв не обратил на это внимания, только наклонился и выдернул из затылка Кольки длинную блестящую иглу. Сунул ее в кожаный футляр на поясе, достал другую, всадил еще глубже. И поглядел на меня. Глаза у него были черные, без зрачков.

А я вспомнил про Осину. Черт! Бросив «шварцметалл», я рванулся к нему – он сидел, опираясь на локоть, все еще сжимая в дымящейся перчатке остатки проклятого ножа, и мне показалось, что я успею…

– Он умер, лейтенант. Ему не поможешь.

Я не понял этих слов. Я тряс Осину за плечи – вставай, Серега, вставай, ты что, мы же его взяли, взяли мы Винтореза, вставай, Серега! Я весь перемазался в его крови, и тогда чьи-то руки вздернули меня вверх, оторвали от Осины, и я развернулся, чтоб заехать в морду тому, кто мешает мне поднять товарища… Промахнулся.

– Ну-ка, тихо. Тихо!

Тут в морду получил я – жестко, прямой короткий тычок, от которого перед глазами у меня вспыхнули искры. Зато земля перестала крутиться, и я смог вздохнуть, расцепить сжатые в ярости зубы.

– Вот и хорошо. Ласс, свиэр’тил рассэ![6]

Альв шагнул ко мне и мертво заклещил в ладони мой локоть. Пальцы у него были ледяные, это я почувствовал даже сквозь свитер. Потом (я даже дернуться не успел) он выдернул свою иглу и всадил мне ее в шею.

Боль разом утихла, а в голове стало ясно и холодно. Правда, поворачиваться теперь пришлось всем телом, «по-волчьи».

– С-с-суу… Ну спасибо… – просипел я. От иглы или от чего-то еще, только голос у меня пропал, оставив сдавленное шипение. Стирая со щеки кровь, я глядел на человека, который стоял передо мной и прикуривал папиросу. И чем дольше я на него глядел, тем сильнее мне становилось не по себе.

– Привет, Борисов, – поздоровался со мной Степан Нефедов. – Головой только не дергай, отвалится к ёшкиной маме. Лучше присядь, потолкуем.

Это точно был он. И даже погоны остались те же – выгоревшие погоны старшины. Звездочек не прибавилось. Хмурый и жилистый, невысокого роста, в черном комбинезоне, он стоял и разглядывал поднятый с земли «наган» Кольки-Винтореза. Старшина Нефедов.

– Вы как здесь… оказались?

Не шевеля головой, я попытался нашарить в кармане пачку папирос, но на ее месте обнаружилась только здоровенная дыра в подкладке. Нефедов протянул мне уже размятую «казбечину», сам затянулся, выпустил струю дыма в небо.

– Оказались вот, – ответил с неохотой, – везет тебе, Борисов, сам не знаешь даже, как. Как новорожденному везет. Видать, мамка за тебя крепко молилась.

– Я детдомовский.

– Ну, значит, кто-то еще. Как тогда, в сорок четвертом, под Брянском, помнишь?

– Как не помнить. В атаку пошли – двести было, а вернулись семеро…

– Вот-вот. Вернули, – голосом надавил Нефедов, – семерых.

Все это время он озабоченно хмурился, поглядывал на часы. Альв, которого он называл по имени – Ласс? – неподвижно замер рядом с постанывающим и ворочающимся в блевотине Винторезом, не высказывая никаких эмоций. Только ногой в мягком кожаном сапоге без каблука прижимал бандита к земле. С виду этот альв выглядел совсем хрупким, узкоплечим, но я помнил других таких же, как он, и понимал, что Винторез под сапогом сейчас стонет от боли.

Брянская область, май 1944 года

Мы вляпались серьезно. Сначала Сашка Куренной, наш взводный, еще пытался храбриться, тихонько пел: «Шумел сурово брянский лес…», но, получив жестокий удар в затылок, свалился нам под ноги. Никто его не поднимал – нам, трусящим по лесной тропке в сыромятных ошейниках, жестоко стягивающих гортани, было не до того. Только Пушок, рядовой Пушкарев, дернулся было в сторону, но захрипел, когда веревка рванула его обратно. Куренного поволокли позади, он мычал, и голова его болталась по-неживому.

Черные альвы гнали нас в свое логово, как скот.

Я встретился взглядом с Кузьмичом. Он был самым старшим во взводе. Самым опытным, самым рассудительным и никогда не унывавшим. Даже в отступлении, которое складывалось в недели и месяцы, даже тогда, когда мы попали в окружение и выбирались болотами, рискуя нарваться на облавные отряды немцев. Тогда старый вояка держался лучше всех, делился с нами махрой и подбадривал ядреными шутками. «Вот выберемся, хлопцы, – первый на бабу заберусь, и ну над ней трудиться!»

Сейчас в глазах Кузьмича я увидел только ужас. Точнее, в одном глазу. Второй был выбит, липкая кровянистая дорожка тянулась из пустой глазницы по щеке.

– Все, Вовка. Отвоевались! – выдохнул он быстрым шепотом. – Хана нам…

– Почему? – спросил я, чувствуя, как мокнет ледяным смертным потом гимнастерка на спине. – Ты что, Кузьмич? Прорвемся!

– Не… От этих не сбежать. И назад не смотри. Не смотри!

Но я уже оглянулся.

Там резали нашего взводного. А он мычал, давился кровью, пытался выкрутиться из рук черных. Только потом я понял, что сначала ему отрезали язык – а сейчас не мог оторвать взгляда от равнодушных темных лиц. Двое придавили Сашку к земле, а третий наклонился над широкой, волнами мускулов ходящей спиной, располосовал грязную гимнастерку. Потом всадил лезвие узкого и длинного кинжала под правую лопатку.

Хруст ребер словно бы что-то внутри меня надорвал, и я перегнулся пополам, выташнивая под ноги желчь. Белый как известка Кузьмич ухватил меня под мышки, бормоча:

– Тока не падай, Вовка, не падай… Нельзя падать…

А я слышал хруст и бульканье там, сзади и знал, что вот сейчас, в эту секунду, черные альвы делают «орла крови», выворачивают Куренному ребра и вынимают опавшие, дергающиеся легкие, чтоб разложить их, как крылья.

И я даже не мог заткнуть уши.

Наверно, дальше я все-таки шел сам, потому что остался жив. Но путь вглубь леса мне не запомнился, а очухался я только тогда, когда меня окатили холодной водой. Захлебнулся, закашлялся и открыл глаза.

Мы были в лагере черных.

А дальше осталась только – кровь, кровь, кровь…

* * *

– Все помню, – хмуро ответил я. Альв, повинуясь кивку старшины, таким же мгновенным движением выдернул иглу из моей шеи, и онемевший позвоночник с явственным скрипом наконец-то обрел подвижность. Боль не возвращалась. Я затянулся папиросой и поднял глаза на Нефедова.

– Долго они что-то, – непонятно сказал тот, снова глядя на часы.

– Кто?

– Кто надо. Группа зачистки. А! Легки на помине…

Во двор влетела «полуторка», завывая мотором и страдальчески дребезжа всеми своими фанерными частями. Из кузова попрыгали люди. Рослые, плечистые как на подбор, в одинаковых черных комбинезонах без знаков различия, но при этом – все какие-то разные. Рассыпались по двору, привычно и умело осматривая каждый уголок. Недоумение мое росло.

– Что ищете, старшина?

– Кольку твоего. Винтореза ищем.

Несмотря на то, что улыбаться было больно, я рассмеялся.

– А вон там кто лежит тогда? Привидение? – махнул рукой в сторону альва, который коротко покосился на меня и снова уставился в спину лежащему бандиту.

– Там? – Нефедов глядел на меня и, похоже, думал о чем-то. – Ну пойдем, покажу тебе, кто там лежит.

Он подошел к Винторезу, я – шипя от боли поплелся за ним. Дышалось отчего-то с трудом, но в целом, нормально, бывало и хуже.

– Ласс, р’тисслар са[7], – коротко приказал старшина, и альв, не переспрашивая, вынул еще одну иглу и всадил Кольке за ухо на всю длину. Меня передернуло, а он без усилия перевернул связанного на спину.

Я обомлел. Лицо Кольки-Винтореза отваливалось кусками. Кожа вспучивалась, ходила желваками, трескалась, а из-под нее… Во все стороны из-под этой треснувшей кожи топырились короткие шипы, точно у рассерженного ежа. На кончиках некоторых из них ворочались маленькие глаза, разглядывавшие нас с голодной тупой злобой. Существо дергалось, но не могло пошевелиться – видно, Ласс хорошо знал свое дело.

– Ч… ч-то это? – я сам не узнал своего голоса, который задребезжал и сорвался петушиным выкриком.

– Мангыс, – спокойно сказал за моей спиной Нефедов и чиркнул спичкой, – я же говорю – везучий ты, лейтенант.

– Он что… съел его?

– Взял. Но не целиком. А то, что осталось, сейчас мои ищут. Потому и не повезло твоему другу, ты уж извини. Мангыс ему мог и пальцем горло перерезать, да под руку ножик из американского сухпайка попался. А потом он за тебя взялся.

Старшина покачал на ладони мой «шварцметалл». Потом передернул затвор, и тот остался у него в руках. На землю посыпалась густая бурая ржавчина и куски пружины.

– Видал? Слепить на твой ствол Ржавое Слово ему было – как два пальца… облизать. А его бы «наган» не подвел. Подвело другое – что пытался себя вести как человек. На кой ему, сам подумай, тот револьвер сдался? Куда проще пальцем было тебя проткнуть. Тут он и прокололся, потому Ласс его взять и успел, воткнул свой стиалл куда надо. Вовремя мы…

– Как всегда, – пробормотал я. Пусто было в голове, пусто и холодно, и только одна мысль стучалась – что ж я Насте скажу, Сережкиной жене?

Брянские леса, 1944 год

Они пришли тогда, когда семеро нас, остававшихся в живых, уже ни на что не надеялись. На моих глазах умер Пушок, когда альвы срезали с него все, что можно, оставив голые кости, и вытянули красные нити жил, накручивая их на заостренные колья. Потом обмяк на веревках Кузьмич, перестав страшно кричать и материться, весь дымящийся и черный от ожогов.

Хуже всего была музыка – непрерывная, монотонная, сводящая с ума мелодия. Под нее, пританцовывая, двигались наши палачи, сдирая кожу, подвергая нас, одного за другим, немыслимым мукам, которые могут причинять только черные альвы. У них были безжалостные руки и рысьи глаза.

И все же их караульные проглядели опасность.

Когда с деревьев, обступивших поляну, полетели костяные стрелы, я подумал, что это бред. Но черный, уже схвативший меня за подбородок, охнул и упал в костер. Потянуло горящей плотью. А из-за деревьев уже бежали – нет, умопомрачительно быстро двигались, скользили люди в пятнистых куртках, с обнаженными ножами в руках.

Среди черных не было трусов, посреди лагеря они сошлись с врагами лицом к лицу. Люди и альвы рвали друг друга на куски, резали ножами на кровавые ломти, дробили врагу кости и падали мертвыми. Но альвов падало больше. А с деревьев летели и летели стрелы, и ни одна не пропадала впустую. Пленных не брали, да они и не просились в плен.

Что-то чиркнуло по моим веревкам, и я, не удержавшись на ватных ногах, повалился, ударившись лицом о корень дерева. Надо мной присел человек – худощавое лицо его было искажено в яростной гримасе, зубы оскалены. Увидев черные зрачки, расширенные на всю радужку, я понял, что он сейчас под действием каких-то боевых снадобий – раньше мне приходилось слышать о таких, но применялись они только в спецчастях. А потом я увидел нашивку на рукаве комбинезона. Крест в пятиконечной звезде. Охотники.

Лицо своего спасителя я видел совсем недолго, но запомнил твердо. Потом он несколько раз навещал меня в госпитале, задавал вопросы. И вдруг исчез. Куда? – никто о том не знал.

Это был он самый.

Степан Нефедов.

* * *

– Понял теперь, лейтенант, почему ты везучий? – рассеянно спросил старшина, глядя на то, как несколько его людей выносят с заднего двора что-то длинное, накрытое брезентом.

– А вот и твой Винторез, почти в целости, но далеко не в сохранности, – усмехнулся он. – Ну, я так думаю, МУР об этом шибко жалеть не будет?

Он присел возле носилок, на которые уже уложили Осину. Лежал мой друг, подставив лицо неяркому сентябрьскому солнцу, вытянувшись всем своим длинным и нескладным телом, и одна рука свешивалась с носилок – пальцы скрючились, словно пытался дотянуться и после смерти до бандита. А я смотрел на него, и тяжелый камень рос в душе.

Старшина вздохнул, поправил покойнику руку, покачал головой.

– Геройским парнем был Сергей Осинников. Понял он, с кем схватился, и тебя спас, заговоренный нож остановил. Только поздно… Жаль, что таких чаще всего посмертно награждают…

Он положил широкую ладонь Сереге на лицо, закрывая ему глаза. Из-под пальцев старшины выкатилась слеза и скользнула по небритой щеке Осины. Меня шатнуло, и я отвернулся.

– Ладно, лейтенант. Рапорт я составлю, отмечу вас в нем, – я равнодушно слушал слова Нефедова, они проскальзывали мимо сознания. Он, видимо почуяв это, оборвал фразу на полуслове, помолчал. Пожал мне руку и пошел к «полуторке». Но тут же вернулся.

– Ты вот что… Шибко не прыгай ближайшую неделю. Я начальству твоему сообщу. Нельзя тебе сейчас на задержания, да и вообще – полежи дома, оклемайся.

– Почему – нельзя? – спросил я, выталкивая слова непослушным языком. Очень хотелось спать.

– А потому, – старшина поглядел куда-то вниз. Опустив подбородок, я увидел на своем свитере круглую дырку и темное пятно, расплывшееся вокруг нее – на груди слева. Сквозь дырку виднелся свежий рубец на коже.

– Потому что убил тебя этот самый мангыс-Винторез, – мягко сказал старшина Нефедов. – Два выстрела было, а не один. Только второго ты не помнишь и помнить не можешь. Секундой позже – и ни мои обереги, ни Лассовы стиаллы тебя бы уже не спасли. Точно в сердце попал он тебе из «нагана» – меткий, паскуда, они все такие… А ты – живехонек, только поболеешь немного. Ну, бывай, Борисов, не хворай.

И уходя, повернувшись ко мне спиной, он добавил своим обычным, насмешливым тоном:

– Я же говорил – везучий!

Россия. Новосибирск. Наши дни

«Дома. Я дома», – Ангела Викторовна опустилась на скамеечку в прихожей, долго снимала ботинки, морщась от боли в ногах – привычной уже, застарелой. В коридор не спеша, важно вышел кот Тихон, обнюхал протянутую к нему ладонь, мяукнул хрипло и с достоинством удалился на кухню.

Женщина с трудом поднялась, взяла домашнюю трость – легкую, алюминиевую – прислоненную к стене. Сначала чайник. Потом в кабинет, уже с чашкой горячего чая и тарелкой бутербродов.

Ангела Румкорф жила одна. Ни детей, ни мужа, от которого осталась только фотография в металлической рамке на столе. Устроившись поудобнее, она взяла телефон и набрала номер.

– Привет, папа. Как ты?

…

– Да, я в порядке. Хотела у тебя кое-что спросить, насчет войны. Но это, конечно, лучше при встрече.

…

– Да, толковые ребята, слушают и вопросы задают. Им интересно.

…

– Пожалуйста, не забывай принимать таблетки, ладно? Я понимаю, что не генеральское это дело, но я от тебя не отстану, понял?

…

– Завтра буду им рассказывать про Севастополь. Потом… что ты говоришь?

…

– Думаешь, так будет правильнее? Хорошо. Ну все, целую, звони сам тоже.

Положив трубку, Ангела Викторовна задумалась. Потом протянула руку и покрутила диск на дверце маленького, но солидно выглядящего сейфа, вмонтированного в стену рядом со столом. Дверца мягко щелкнула и открылась. Настольная лампа очертила круг света, и в этот желтый яркий круг легла еще одна папка – уже не кожаная, картонная, сильно потертая, с надписью выцветшими чернилами на обложке «Особый взвод. Начато в 1979».

Профессор Румкорф открыла папку и достала верхний пожелтевший лист из толстой стопки документов. Прищурилась и прочитала вслух:

– Согласно собранным разведданным и прогностическим сводкам, ожидается активизация немецкой агентуры на следующих участках фронта…

Дхармапала

[8]

– Приказать тебе не могу. Сам понимаешь. Могу только просить. Ты эти места лучше всех знаешь.

– Не надо. Когда?

– Сегодня ночью.

– Идти одному?

– Одному. Двоих прикрыть не получится. У них там, кроме волчьих ям, еще и маги, сам понимаешь. Но тропу мы тебе пробьем.

– Ясно. Разрешите идти готовиться?

– Погоди. Документы сдай, награды…

– Наград не ношу. Книжка вот. Да не первый раз, все как надо сделаю.

– Знаю. Иди. Нет, погоди, Степан.

Полковник Иванцов крепко стиснул твердую ладонь. Положил руку на плечо старшины, собирался было что-то сказать, но осекся – развернул Нефедова, легонько подтолкнул в спину. «Иди».

Дождался, пока тот вышел, сам сел за стол, поставил локти на разложенную карту. Кулаками подпер виски и закрыл глаза.

Степан Нефедов сидел на чурбачке, смолил, щурясь от едкого дыма, папиросу и неспешно выстругивал что-то ножом из дощечки.

Мелкий дождь моросил, покрывая выцветшую гимнастерку темными крапинками, но старшина внимания на это не обращал – прицеливался к светлой деревяшке, чертил финкой, срезал тонкую, витую стружку. Кто-то прошел рядом, встал перед ним, угловатая тень накрыла Нефедова с головой.

– Отскочи, Чугай, – не поднимая глаз, буркнул старшина, продолжая резать, – свет застишь. Батя стекольщиком был?

– Папаша у меня всю жизнь печником работал, – Чугай опустился на траву рядом, крякнул, примащиваясь огромным телом. Потом и вовсе лег, заложил ручищи за голову, стал смотреть в небо.

– Сказать что-то хотел? – Нефедов закончил вырезать два плоских острых колышка и теперь кончиком лезвия царапал на них какие-то значки. Чугай промолчал. Степан наконец поглядел на него усмешливо, покатал в зубах мокрый мундштук окурка, выплюнул под сапоги.

– Я говорю – сказать чего хотел, или так, на тучки небесные полюбоваться пришел?

– Ну… – начал тот неохотно. Потрещал костяшками пальцев, потом протянул дальше: – В общем, ребята прислали. Спрашивают, что такое намечается. Вы же у начальства были, товарищ старшина?

– Вань, а Вань? Ты с каких пор меня на «вы» стал величать? – Степан дунул на колышки, спрятал их за голенище, а финку сунул в брезентовые ножны. – Начальства рядом вроде нету.

– Степан Матвеич, – Чугай повернулся на бок, оперся на локоть, – не темни. Ясно же, что ты собрался куда-то. Почему один? А мы?

– А вы остаетесь. Потому что это приказ. И куда и зачем я иду – знать не нужно, даже вам.

– Зря ты так, Степан Матвеич…

– Мне виднее. Ты лучше вот что сделай. Ботинки мои старые найди. Я их вчера сдуру выбросить решил, выставил из землянки в кучу валежника. В сапогах не пойду, обносить не успел; а ботинки, хоть и латаные, зато по ноге растоптаны.

– Нашел башмачника… – пробормотал Чугай, но тут же подскочил, ухнул, стряхнул с маскхалата щепки и травинки. – Все остальное готово, или еще чего нужно?

– Нужно. Еще нужен гвоздь кованый, его у Саньки Конюхова возьми. Остальное готово. За старшего останется опять же Конюхов. Ухожу в ночь.

– Понятное дело…

Чугай ушел, а Степан сгорбился на чурбачке, закурил новую папиросу и долго невидящим взглядом следил, как дождевые капли кропят блестящие голенища новых сапог.

* * *

– Он справится? – требовательно спросил человек в шинели внакидку, стоя спиной к чуть слышно потрескивающей керосинке.

– Только он и справится, – ответил полковник Иванцов. Лицо его было серым от недосыпа, покрасневшие глаза, которые полковник непрерывно тер широкой костистой ладонью, чтоб разогнать усталость, глубоко запали в глазницах.

– Почему вы так считаете? – человек в шинели стоял, укрытый тенью, и Иванцов не видел его лица, только силуэт в ореоле света.

– Почему так считаете? – повторил человек. – Есть же спецчасти, диверсанты, разведгруппы в конце концов… А вы настаиваете на посылке одного человека, да еще из Охотников. Это, конечно, профессионалы, но они чистильщики, у них совершенно другая обязанность.

– Я знаю, – перебил полковник, – но все-таки продолжаю считать, что лучше Нефедова никого нет. Во-первых, он знает эти места не по топокартам, у него отсюда родом дед. Во-вторых, он… скажем так… воспитан не только людьми.

– Альвы? – быстро переспросил собеседник. – Интересно…

– Да, альвы. Он прошел такую жестокую школу, которую нам с вами и представить-то трудно. Раз пообещав, он не остановится. Во-вторых, он практически невосприимчив, иммунен к действию Боевых Слов. И наконец, – Иванцов прищурился и все-таки сумел разглядеть лицо в сгустке теней, ответить на пристальный взгляд своим, не отводя глаз, – наконец, он проверен со всех сторон, и прошлые грехи, за которые он ответил, приказано считать забытыми. Или у вас есть сомнения?

Тишину нарушил голос человека в шинели:

– Нет. Сомнений у меня нет.

– Тогда ставьте задачу.

– Хорошо, – немного помедлив, согласился человек, – задача такая. По нашим сведениям, в этом районе, где немцы развернули мощную оборонительную сеть, их поддерживают не только собственные боевые маги, хотя и без них никак – но и местный, очень сильный колдун.

– Один колдун? – хмыкнул Иванцов.

– Один, – кивнул головой собеседник, – но не из последних. Достаточно сказать, что в наведенную им сеть угодили две группы, заброшенные с воздуха. Естественно, с целью ликвидации. Пойми, Иванцов, – человек оперся на стол, шинель соскользнула у него с плеч и упала на пол, но он даже не заметил, – он нам как кость в горле, этот чертов колдун! Времени нет, мы не можем задействовать еще одну группу. А твой Нефедов, буду говорить честно, приходится ему дальним родственником по матери.

– Это что же… Значит, вы с самого начала знали, что пойдет Нефедов? – глухо спросил полковник.

– Знал, не знал… – собеседник Иванцова махнул рукой. – Не в этом дело. А дело в том, что Степан может на него как-то повлиять. Поговорить или еще что… В общем, сделать так, чтоб колдун работал на нас. Если это не получится – тогда уничтожить. Ликвидировать.

– Предлагаете Нефедову лично убить своего родственника?

– Я не предлагаю, – человек поднял шинель, продел руки в рукава и внимательно посмотрел на Иванцова. – Я не предлагаю. Я – приказываю.

* * *

Безлунная ночь сменилась блеклым рассветным утром, когда он наконец-то вышел к деревне. Позади остались километры, которые пришлось проползти через бесконечные витки колючей проволоки, огибая ямы с кольями и превозмогая ломящую боль в висках, разливающуюся холодом от стиснутых в зубах оберегов. От них остро и мучительно ныли зубы, и кровь текла из носа почти не переставая, но выплюнуть ледяные пластинки было нельзя, потому что где-то в воздухе, почти задевая мокрые от пота лопатки, шевелилась невидимая сеть. Она раскинула щупальца повсюду, и только обереги мешали тому, кто эту сеть расставил, учуять Степана и насмерть пригвоздить к болотному мху. Если бы на его месте был кто-то другой, не такой чуткий, воспитанный людьми, он бы попался и висел бы уже, как выжатая досуха муха в паутине. Иванцов не ошибался.

Колоть спину и затылок перестало только перед самой деревней, у проселочной дороги. Нефедов поднялся в придорожных кустах на колени, облегченно вздохнул и тут же досадливо сплюнул, тихо выматерившись. Было утро, но в деревне тут и там горели огни и слышались голоса, где-то играли на гармошке.

«Свадьба, – огорченно подумал старшина, – вот мать их за ногу! Не вовремя… Гулеванить-то здесь горазды, суток на трое затянут. А я, похоже, в самый разгар попал».

Он завертелся на мокрой траве, сдирая с себя маскхалат – добротный, непромокаемый. Под ним Степан был одет в сорочку, обтрепанный, но чистый пиджачок. Брюки он выпустил поверх латаных высоких ботинок, которые в глаза не бросались. Встал, прошелся, подвигал плечами, сунул перемазанную кровью тряпицу в карман, вытащил оттуда кепку. Сойдет.

«Так. Теперь – тихонько, тихонько, краешком леса. Главное – выйти к домам, а там изобразим…»

Он уже миновал крайние избы и осторожно пробирался глухим переулком, избегая совсем светлых мест и уверенно восстанавливая в памяти знакомый маршрут, но тут его окликнули:

– Э-э… Ты кто? Чего прячешься?

Степан застыл на месте, скрипя зубами и ругая себя на все лады. В следующий миг он «изобразил», превратился в пьяницу – ссутулился, покосился на бок, громко икнул.

– А? Че… во? Што гов-воришь? Ково там, прячусь. Н-не прячусь я…

– Хех, ишь нахлестался, – успокоенно помягчел голос, – ты погоди, свадьба-то ить началась только! Еще два дня гулять будем, а ты уже хорош. Поди, на танцы собрался?

Степан помотал головой, забурчал невнятно. Но тут мужик, оказавшийся моложавым и черноусым, подошел совсем близко и глянул Нефедову в лицо, как тот ни старался прятаться, надвигая кепку на глаза.

– Ты чей? – черноусый нахмурился. Глаза его медленно расширились. – Погоди, погоди… Ну-ка… Степан? Нефедов? Ты ж у красных? Ах ты…

Он сунул пальцы в рот, чтоб свистнуть, и тогда старшина ударил – мгновенно и точно, выхватив финку из рукава. Стальное лезвие звякнуло об зубы, проткнув подбородок снизу, свист заглох, не родившись. Вторым ударом Нефедов по рукоять вогнал финку под мышку, распоров сердце. Поглядел убитому в выпученные глаза и вспомнил.

«Митька-Хлюст, сынок Антипа Змеева, на краю этой деревни у них богатый дом был. Мы как-то с дедом сюда заходили, здесь у деда дружок жил… Самого-то Антипа забрали за убийство еще до войны. А этот, значит, вырос, вылитый папаша лицом… Понятно».

Труп он свалил в канаву, забросал травой. Некогда было делать что-то еще. Уже не скрываясь, хрипло напевая бессмысленную песню, Степан проволокся по улице, хватаясь за тын и краем глаза замечая, как на одном из дворов, за высоким забором, кипит веселье. Похоже, это был дом жениха.

Деревню он прошел быстро, хоть пару раз и падал нарочно, пачкаясь в пыли и долго, с пьяными стонами, поднимаясь.

Где искать колдуна – теперь не было никаких сомнений. Горький вкус оберегов, которые он снова держал в зубах, вел его надежней любого компаса, не давая отклоняться от направления. Под ногами петляла узкая тропа, которая упрямо бежала вдоль берега реки. И чем дальше, тем отчетливее он понимал, где она закончится. Горло резало ядовитым, привкус металла стоял во рту.

Степан остановился и сел, укрывшись за толстой сосной.

– Стоп, – сказал он сам себе, невнятно, сквозь обереги, – стоп. Это как так?

Он знал, где закончится тропа. Там, укрытая со всех сторон старыми ивами, стояла мельница. Она давным-давно уже не работала, колесо, раньше вертевшееся в ручье, сгнило и осыпалось, стены покосились. Хлеб давным-давно уже возили грузовиками на совхозный элеватор, и в мельнике нужды не было.

Только старшина помнил и еще кое-что. Рядом с мельницей перед войной появился большой светлый дом с крышей, аккуратно уложенной скатным железом, с тесовыми наличниками и высоким крыльцом. Одно было необычным – рядом с домом не было огорода. Ничего не росло – ни картошка, ни вилка капусты, и даже земля была гладкой, словно утоптанной, отползая от дома лишенной травы проплешиной.

Там жил Никанор Ефимов.

Никто и никогда не звал его «дядька Никанор» – только по имени с фамилией. Жил здесь Ефимов тихо, ни с кем не общаясь, кроме как с безответной и молчаливой женой. По деревням о нем говорили шепотом, и только Степкин дед однажды, зло сплюнув, сказал громко, не таясь:

– Чертов сын этот Никанор! Никогда у нас ни в ближней, ни в дальней родне такого не было, чтоб человек якшался с кем попало. Отродясь никто по черным книгам не учился!

Сказал – и как отрезал, больше о Никаноре дед не упоминал ни разу. Но Степка запомнил. После этого пару раз ему пришлось видеть того издалека. Всегда бледный, прямой, словно жердь проглотил, Ефимов проходил мимо деревни, крепко ступая негнущимися ногами в высоких сапогах. На что он жил, кто и зачем к нему ходил – о том все молчали. И даже власти его не тронули, хоть и приезжали несколько раз из города. После таких визитов Никанора не было видно неделю-две, а потом он опять появлялся, сидел на крыльце дома, построенного неизвестно кем.

– Так, – сказал Степан, мрачно разглядывая зажатую в руке кепку, – вот оно как получается. Ладно…

Он посидел еще немного, потом принялся расшнуровывать ботинки. Подвигал пальцами ног, заправил концы шнурков внутрь. Поднялся и пошел, шаркая подошвами по земле.

Когда он поднимался на крыльцо дома, уже чуть осевшего и потемневшего, дверь распахнулась перед ним, хоть он не коснулся ее и пальцем. Распахнулась и зевнула в лицо черным проемом.

– Заходи, – сказали из темноты.

Он зашел, шаркнул подошвами о половик, лежащий за дверью.

Никанор Ефимов сидел за пустым столом, сцепив перед собой руки, и смотрел на Степана Нефедова. Смотрел страшным черным взглядом, и зрачки его расплывались во весь глаз, превращаясь в черные провалы. Степана качнуло, он почувствовал, как противно заныло в основании черепа и закружилась голова.

Но стоило покрепче прикусить оберег, и все прошло, только на зубы словно плеснули ледяной колодезной водой. Старшина зашипел от боли и скривился.

– Умный, – насмешливо сказал Ефимов.

Дверь за спиной у старшины лязгнула, хрустнула петлями, затворилась с тяжелым кованым стуком.

– Умный… – повторил колдун странным высоким голосом. – Потому и пришел, что умный. Родню, значит, прислали. Тоже умные. Родню мои сторожа плохо чуют. Да ты садись, садись. Чего в зубах зажал, боишься?

– Береженого Бог бережет, – в ответ усмехнулся Степан, – а говорить надо «присаживайся», а то примета плохая, – и почувствовал на миг, как Никанор растерянно дрогнул. Но колдун тут же оправился, снова навис над столом, расправив широкие плечи.

– Ты зачем пришел, Степан Нефедов?

– Уговаривать тебя буду. Пряниками угощать. – Степан потер шрам на лице, собираясь с мыслями. – Только не знаю, с чего начать.

– Поздно меня уговаривать. Я уже давно себя уговорил.

– Чем же тебя таким сладким твои теперешние хозяева подманили, что ты на них работать пошел? А, Никанор?

– Ты, Степан, хоть мужик по виду и стреляный, а щенок. Думай, что говоришь. Нет у меня хозяев.

– Ну как же нет, – Нефедов засмеялся, – когда вон они, тут недалеко фронт сдержать пытаются? Плохо выходит, правда, ну да с твоей помощью может и провозятся еще…

– Нет у меня хозяев! – повысил голос Никанор Ефимов, и тут Степан увидел, как дверь в боковую комнату чуть приоткрылась. За ней мелькнула светлая детская головка – не поймешь, мальчик или девочка. Тут же послышался испуганный женский шепот, дверь захлопнулась. Колдун перехватил взгляд старшины, ощерил крупные желтые зубы.

– Углядел? Ну и ладно. Теперь детей ращу, будут мне опорой на старости лет, и никакая ваша власть не помешает…

– Опорой на старости лет? – Нефедов положил ладонь на гладко оструганную доску стола, несколько раз глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. – Сука ты, Никанор. Кто немцам сеть помог сплести? Паутину развесил над районом кто? Наших кто в эту паутину запутал? К стенке бы тебя, да только вот эта власть, на которую ты шипишь, поручила мне передать, что все грехи тебе спишутся, если нам поможешь.

– Помогу? – Ефимов задрал бороду, рассмеялся в потолок. Потом снова впился в Нефедова глазами: – Хватит, поговорили, земляк… Сейчас ты шелковым станешь. А там, глядишь, за тобой и приедут…….!

Слова, которое произнес Никанор, старшина не услышал – гулко зазвенело в ушах, прикушенные обереги взорвались холодом, выбрасывая ледяные стрелы прямо в мозг. Несколько досок в полу выстрелили гвоздями вверх, отскочили, и оттуда рванулись вверх узловатые шипастые корни, оплетая ноги старшины. Но еще быстрее, чем корни, Нефедов рванулся вверх, и отростки захлестнулись вокруг пустых расшнурованных ботинок, а Степан грохнулся коленями на стол, сжимая в каждой руке по деревянному колышку. Прямо перед глазами он увидел белое лицо колдуна и пляшущие в черных ямах глазниц багровые искры. Ефимов завыл, раскинув руки – и туда, в эти длинные ладони старшина вогнал колышки, выворачивая чужие руки в суставах, прибивая к столу. Дерево вошло в дерево, как в масло, и загорелось, выбросив вверх два длинных языка ослепительного пламени, которое поползло вверх по коже Никанора.

Тот разинул рот, широко, словно собираясь вывернуть лицо наизнанку.

Степан не успел увернуться. Из почерневших сухих губ колдуна выпрыгнула живая чешуйчатая стрела, воткнулась старшине в грудь, пониже правой ключицы, пробив тело насквозь. На половицы плеснула длинная нить крови, и корни задрожали, свиваясь кольцами.

Все это тянулось одну длинную секунду. А потом Степан Нефедов, коротко взмахнув рукой, всадил Ефимову в висок сплющенный на конце четырехгранный гвоздь, и череп хрустнул, расседаясь как спелый арбуз. Из дыры плеснуло копотное пламя с ошметками мяса. Колдун съеживался, обугливался, превращаясь в груду тряпок на скамье.

Сзади страшно закричали. Валясь со стола, Степан увидел, как на него бросилась жена Никанора – волосы дыбом, на растопыренных пальцах рук длинные острые когти, не похожие на человеческие. Выставив здоровое плечо вперед, старшина отшвырнул ее к стене и тут же всадил под грудь лезвие финки. Постояв еще миг, женщина осела и мягко стукнулась об пол.

Шипастые корни уже увяли и пожухли. Теперь они безжизненно, воняя гнилью, чернели вокруг выломанных досок, словно остатки погребального венка. Тяжело опустившись на стул, старшина тут же дернулся, услышав шорох из комнаты. Окровавленное лезвие в его руке искало цель. Но сквозь боль, чувствуя, как расползается на груди и спине мокрое пятно, он увидел, что на него молча смотрят двое детей – мальчик и девочка, лет трех-четырех, одинаково белобрысые и замурзанные. Девочка прижимала к себе тряпичную куклу.

Обереги молчали. Степан выплюнул их, и металлические пластинки, превратившиеся теперь в обычные бесполезные железки, забренчали на цепочке. Он глядел на детей, а те во все свои ярко-синие глаза смотрели на него. Не шевелясь, не произнося ни слова. Потом девочка тихо сказала:

– Мама…

Поколебавшись, Степан сунул финку в ножны и шатаясь, собрав в горсть гимнастерку на ране, выбрался из дома. Нужно было уходить, как можно скорее, пока немцы, наверняка уже почуявшие, как рухнула и расползлась защитная паутина, не прислали сюда автоматчиков. Он спустился к ручью и босыми ногами ступил в холодную воду, не чувствуя острых камней на дне. «Дойти…»

Старшина шел, пока не подвернулись ноги. Тогда он с размаху повалился в воду, чувствуя, как холод ручья гасит боль, пожаром разливающуюся в груди.

Вечером вторых суток на него наткнулась группа войсковой разведки.

Где-то, теперь уже в тылу, который еще два дня назад был передним краем, капитан снял трубку полевого телефона.

– Докладываю. Так точно. Еще жив, товарищ полковник.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Кто в это вообще серьезно верит-то? – горячился обычно невозмутимый Иван Стабров, рассудительный и немногословный здоровяк из третьей группы. – Народные приметы – ну ладно, пусть! Погоду предсказать или урожай, еще туда-сюда, могу как-то уложить в голове. Но все эти байки про леших, водяных, домовых…

– Банников, – подсказала Ангела Румкорф, которая возникла в аудитории удивительно бесшумно для человека, передвигающегося с тростью, и уже несколько минут с интересом наблюдала за спорщиками.

– Ой… Извините, мы тут орем на весь факультет. Ну да, банники и прочие овинники, – развел руками Иван. – Все просто, это же очевидные суеверия, отголоски дохристианских верований… Например, у Фрэзера в «Золотой ветви»…

– Я помню, что писал Фрэзер, – безмятежно сообщила в пространство Румкорф, поставив портфель на стол, – а также Токарев, Рыбаков, Леви-Строс и другие очень умные люди. Но вот что я вам скажу, Иван… – она достала кожаную папку. – Есть многое на свете, друг Горацио, что неподвластно электрификации. Ну, или как-то так.

Девушки прыснули, а Иван нахмурился.

– Не будьте таким серьезным, господин Стабров. А знаете, что? Сейчас я вам расскажу одну историю. Которую я сумела восстановить по рапорту и рассказам очевидцев событий. Речь в ней пойдет как раз про баню, а заодно и про такие вещи, которые вы, Иван, как завзятый рационалист, можете, конечно, посчитать коллективной галлюцинацией.

Даже когда профессор Румкорф шутила, глаза ее оставались колючими и внимательными.

– Но, учитывая, что все участники этой истории были битыми жизнью и повоевавшими мужчинами, не склонными к преувеличениям, а также то, чем все обернулось – вряд ли это выдумка.

В первый пар

Веник был хорош.

Степан еще раз вдохнул березовый дух, примерился, взмахнул вязанкой прутьев точно саблей.

– Эх, благодать! – сказал громко и расстегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке, покрутил головой от удовольствия.

– Товарищ старшина, баня готова! – раздалось издалека. Скрипнула калитка, из огорода степенно вышел сержант Файзулла Якупов. Достал трубочку, закурил, заулыбался белозубо, приглаживая щетку черных усиков и сощурив узкие глаза.

– Чего смеешься, Татарин? – Степан Нефедов перебросил веник из руки в руку, качнулся влево-вправо, будто в ножевом поединке, неуловимо-быстро перетек вплотную к Якупову.

– Якши! – засмеялся сержант. – Быстрый ты, шибко быстрый. В баню пора!

– Нет еще, – Нефедов прошел мимо него в огород, пробираясь сквозь разросшийся бурьян по тропинке. – В первый пар нам нельзя.

– Почему? – удивился Якупов, даже вынул трубку изо рта.

– Банник, Хозяин, пусть попарится всласть. Столько лет эту баню как следует не топили, сейчас он злой как собака. Пойдешь в первый пар – угоришь или обваришься, точно. Сейчас пойду, веничек ему запарю. А уж потом и мы…

– Такой большой, Степан… – хмыкнул Татарин.

– …а в сказки верю? – закончил за него старшина. Сунул веник под мышку и потопал к бане, не оборачиваясь.

Возле вросшей в землю, сложенной из толстенных бревен бани, почерневшей от времени, двое кололи дрова. Женька Ясин, из нового пополнения, сняв пропотевший тельник, играл колуном, с маху раскалывал здоровенные чурбаки. Парень был мускулистым, широкоплечим, так что, глядя на него, Нефедов вспомнил Чугая, который погиб под Ельней.

– Ванька поздоровее был, – сказал он вслух и вздохнул. Маленький сухощавый Сашка Конюхов, который на лету подхватывал поленья, точно пули свистевшие из-под колуна, покосился на него.

– Ты чего, командир? – и ловко, не глядя, выхватил из воздуха очередное сосновое полено.

– Да так, – сумрачно отозвался Степан и зашел в баню.

Уже в предбаннике шибануло приятным жаром, с примесью хвойного духа. Мужики постарались, разогрели как надо. Степан снял ботинки и толстые вязаные носки, потоптался на скрипучих досках, разминая босые ступни, потом открыл еще одну дверь и забрался в парилку, щурясь от почти нестерпимой жары.

Быстро набрав кипятку в новенькую шайку, умело сработанную тем же Конюховым, Степан положил в него веник, поглядел, как сухие листья начинают набухать и расправляться. Встал посреди парилки, уважительно поклонился на четыре стороны.

– Здравствуй, хозяин! – негромко проговорил, глядя как в щелях каменки бьется пламя. – Помоги чистоту навести, грязь, болезни свести… А мы тебя уважим за это первым парком.

Показалось, или пламя в трубе и вправду прогудело глухо, словно бы кто-то сказал: «Ладно»? Степан повернулся и вышел из парилки, утирая вспотевшее лицо рукавом.

– Ну и разогрели вы!

– А что? – Ясин наконец-то воткнул колун в пенек и потянулся. – Банька что надо! По-нашему, по-сибирски.

– Белье припасли? – Нефедов стоял, чувствуя, как земля чуть холодит ноги, и смотрел на облака, наползающие из-за кромки леса.

– Все в порядке, товарищ старшина, даже и на вас комплект новенький раздобыл, еще в Бортково на складе! – весело доложил Конюхов. От скуки он уже нацелился метнуть свою знаменитую финку в стену бани, но Нефедов глянул на него грозно, и Санька опустил уже замахнувшуюся руку.

– Я тебе кину… В баню пусть никто не заходит, Хозяина уважать надо. Ясно?

– А-а… – понимающе протянули оба, а Якупов от калитки снова засмеялся.

– Смейся-смейся… – проворчал Степан и уселся на пенек. Он сидел и смотрел на полуразвалившуюся избу, которая еле виднелась из-за бурьяна.

* * *

Когда особый взвод, точнее, семь человек, которые от него остались после операции под Львовом, отвели «на переформирование», Нефедова к себе вызвал полковник Иванцов. Разговор не затянулся. Глядя на почерневшего от недосыпа, обросшего щетиной старшину, полковник долго молчал. А у Степана первый раз в жизни руки от усталости тряслись так, что табак из самокрутки сыпался на пол и рвалась тонкая бумага.

– Значит, так, – Иванцов выдал Степану коробку «Казбека», смахнул недоделанную самокрутку со стола. – Сделаем вот что. Здесь в районе есть одна деревенька… точнее, была до войны. Родня у меня там жила, дядька с теткой, колхозники. Недавно с дядькой я повидался, они из эвакуации вернулись. Говорит – от деревни не осталось ничего, после того как там немцы похозяйничали. Кто успел уйти в лес – ушел, кого эвакуировали – только сейчас возвращаются. А возвращаться-то вроде как и некуда, одни развалины. Похоже, там танковая часть стояла, почти все дома по бревнышку раскатали, то ли от злости, то ли от скуки. Дядькину хату тоже наполовину обрушили.

Полковник помассировал кисть левой руки. После залеченного ранения пальцы постоянно мерзли – видимо, пуля задела какой-то нерв.

– Но это все неинтересно. Главное вот что – баня у них там осталась. Хорошая баня, еще прадед строил, на века. Баню немцы не тронули, хоть и сами в ней не мылись, не запоганили. Стоит себе в огороде, целехонькая, хоть сейчас затопи да парься. Вот туда и направляйтесь. На неделю. Приказ я уже составил, а жить в палатках вам не привыкать. Отдохните, выспитесь как следует. Потом будешь пополнение принимать, а сейчас приказываю отдыхать, понял?

– Так точно, – старшина справился с дрожащими руками, выпрямился по стойке «смирно».

– Чего тянешься? – недовольно махнул рукой Иванцов. – Иди уж… богатырь, тоже мне. Грузовик ваш на ремонте, возьмешь «полуторку» в хозяйстве Фомина, он знает…

– …Старший, – тихий шипящий голос вывел старшину из раздумья. Он повернул голову и увидел Ласса. Альв сидел чуть поодаль на корточках, внимательно вглядываясь своими глазами без зрачков в лицо Нефедову.

– Что?

– Тар’Наль вернулся. Говорит, что все спокойно.

– Вот и хорошо, – старшина отозвался вяло, потом зевнул. – Выспаться бы мне, Ласс. После баньки – самое то, а? Попарюсь – и на боковую.

Он зевнул еще раз, поднялся, спросил:

– А ты как? Помыться не желаешь?

Альва слегка передернуло, он высоко поднял брови и улыбнулся холодной, едва заметной усмешкой, чуть приподняв краешки губ.

– Нет, Старший. Благодарю…

– Извини, – старшина сокрушенно развел руками. – Позабыл!

Оба они знали, что Нефедов шутит. Воспитанный альвом, он никогда не забывал, что они соблюдают чистоту по-своему, составляя настои и отвары из разных цветов и кореньев, очищающих тело и убивающих любой запах. Вот и сейчас от Ласса ничем не пахло, так что даже собака не смогла бы учуять его по ветру.

– Однако первый пар прошел. Пора и нам, – сказал Степан. – Мужики, а ну готовьтесь грешные тела мыть!

Первыми в баню отправили самых молодых, хотя парни упирались, не желая, чтобы «товарищ старшина» пользовался веником уже после них.

– Да как же так? – бурчал Женька Ясин. – Непорядок! Вам, товарищ старшина, надо первому, в лучший пар, с новым веником…

– Ясин, – проникновенно отозвался Нефедов, который уже снял штаны и сидел в одних бязевых подштанниках, – иногда я жалею, что ремня тебе всыпать не могу. Отставить пререкаться! Топай мыться, и побыстрее.

– Ну ладно, ладно! – притворно испугался Женька и скрылся в бане. Скоро оттуда понеслись громкие вопли: – Эх! Наддай! Сильнее! Охаживай его как следует! Жарь по бокам! Эх! Ух! А-ах!

– Разнесут баню, черти, – ухмыльнулся Андрей Никифоров, отрядный колдун, который появился из-за бани и подошел неслышными шагами. Высокий и жилистый, он мало походил на мага, даже здесь не расставаясь с трофейным автоматом.

– Мыться тоже с ним будешь? – съязвил Конюхов, тыкая пальцем в оружие.

– Точно, – спокойно отозвался Никифоров. – Тебя им буду парить, вместо веника. Славно пойдет! Особенно если взять за ствол, да промеж лопаток…

– Не ссорьтесь, – лениво протянул Степан. Он сидел, прислонившись лопатками к теплым бревнам бани и чувствовал, что может просидеть так хоть сто лет – не двигаясь, чувствуя, как старое дерево вытягивает из тела усталость. – Что там у тебя, Андрей?

– Ничего. Грибов насобирал, – колдун развернул плащ-палатку и предъявил кучу маслят.

– Ой, мои любимые! – совершенно по-детски обрадовался Конюхов. Потом подозрительно посмотрел на Никифорова. – Андрюша, а ты их как собирал?

– Как? – растерялся тот. – Н-ну… руками и ножом…

– Точно не заклятьем? А то, если они сами к тебе в плащ-палатку прыгали, я их есть не буду!

– Тьфу, блин! – Никифоров дал подзатыльник хохочущему сержанту, осторожно уложил плащ-палатку на пенек, изрубленный колуном. Подошел Якупов, потрогал маслята пальцем.

– Бик якши, после бани поджарим с лучком…

– Да уж. Ты, Татарин, повар знатный, – старшина прислушался.

Стукнула дверь, и из предбанника вылетели все трое молодых – распаренные до малинового тела, с прилипшими тут и там березовыми листьями.

– Ох-х… не могу! – стонал Ясин. – Упарили!

– Значит, Хозяину понравилось, – Степан Нефедов потушил окурок и поднялся. – Ну, мужики, айда.

– Хорошая баня… – прошептал Конюхов. Маленький сержант сидел на полке, полузакрыв глаза, и на его блестящем от пота теле все резче выделялись старые багровые шрамы. А Нефедов лежал рядом, и, хотя прошло уже больше десятка минут, был почти сухим, а шрамы, которых у него было куда больше, оставались белыми.

– Командир, а ты почему не потеешь? – спросил Никифоров. Даже в бане колдун не снял с шеи железный оберег-ворон, и теперь, морщась, то и дело плескал на него холодной водой из бочки.

– Это только мертвые не потеют, – стальная коронка тускло блеснула в луче света из маленького оконца, когда Степан улыбнулся, – а я живой. Только тяжело потею, долго… что правда, то правда. Я, Андрюша, в свое время столько альвовских настоев выпил – мало не покажется. Учитель из меня дурные соки выгонял, он сам так говорил. Приучал тело работать быстрее и сильнее, раны залечивать. А на вкус все эти настои, скажу я тебе – дрянь страшная. Похлеще того, который ты нам под Волоколамском давал, чтобы волки нас не чуяли, помнишь? Так вот – тот просто малиной был. После альвовских сутки выворачивало сначала с непривычки-то, человек к ним не приспособлен. Многие помирали, говорят.

– А ты? – спросил Конюхов, и тут же, опомнившись, захохотал во все горло.

– И я, – старшина пожал плечами и перевернулся на живот, – ну, уважил наш Хозяин! Ай да баньку истопил! Обязательно надо оставить ему тут свежий веник. Не забудь, Саня. А теперь – ну-ка, Файзулла, поддай на каменку, да пройдись по мне березовым как следует!

Переждав лютый жар, вырвавшийся из каменки после ковша воды, татарин принялся стегать Степана веником – да так, что тот вскоре почувствовал, как тело становится звонким и легким, точно воздушный шарик…

Грохот двери заставил его подскочить. В баню ворвался Женька Ясин – уже одетый, передергивая затвор автомата.

– Немцы! – крикнул он.

– Чего? – Нефедов еще не успел осмыслить, но тело уже исполняло привычный ритуал, собираясь как пружина перед боем. – Какие немцы? Откуда?

– Отряд на опушке леса… Ласс заметил… Похоже, из окруженцев, а может десант… – Женька торопился, захлебываясь словами.

– Тихо, не шустри! – остановил его Санька Конюхов. – Сколько?

– Человек двадцать. Все в пятнистом, ранцы за плечами… Идут врассыпную.

– Ясно. Значит, не простая пехтура, – подытожил Никифоров, натягивая штаны.

Они едва успели выскочить из бани и повалиться в полынь, как тут же попали под обстрел. Немцы оказались зоркими и опытными, огонь повели густо, и даже Тар’Налю, в первую же минуту прострелившему головы двоим, пришлось залечь и откатиться за пенек. Пули взвизгивали, чавкали, врезаясь в бревна, гудящие под выстрелами, шипели в сырой траве.

Степан, подкатившись к остаткам забора, выцелил перебегавшую фигуру в камуфляже, нажал на спуск и тут же, на выдохе, подловил второго. Немец выгнулся, повалился в борозду между кучами сопревшей картофельной ботвы, заскреб каблуками по земле и угомонился.

Сзади вскрикнул Конюхов, длинно выматерился сквозь стон. Обернувшись, Нефедов увидел, что конопатый сержант зажимает ладонью плечо, а сквозь пальцы у него сочится кровь, лентой сползая по руке.

– Сашка, за баню! – крикнул он. Рядом вдруг возник Ласс.

– Нет, Старший, второй отряд заходит с другой стороны. Они обошли деревню, – альв оставался невозмутим, и только длинные пальцы с нечеловеческой быстротой порхали над патронником карабина.

– Проворонили! – старшина заскрипел зубами.

– Нет, Старший, – повторил Ласс. – Они шли под Незримым Словом, но их увидел Тэссэр. Кроме него, их не увидел бы никто, – альв выстрелил дважды, приник к земле, когда автоматная очередь сбрила траву у его головы.

– Никифоров, сзади! – старшина надсадно крикнул во весь голос, выщелкнул опустевшую обойму из «парабеллума». «Пропало чистое белье», – мелькнула нелепая мысль.

И тут он увидел, как распахнулась дверь бани, хотя изнутри за нее никто не держался. В проеме показалось что-то – мохнатое, черное, словно бы клубящееся, как дымный сгусток. Нефедову показалось, что он различает два глаза – горящие красные точки. Файзулла Якупов крякнул, что-то быстро сказал по-татарски, словно отгонял дурной знак.

– Сюда! – густой голос перекрыл выстрелы, над огородом будто прошелестел банный веник.

Мгновенно сообразив, что к чему, Степан крикнул:

– Отходим к бане! За мной! – и рванул в открытую дверь предбанника.

За ним ввалились остальные, каким-то чудом поместившись в небольшом пространстве. Выстрелы снаружи сразу же стали слышаться еле-еле, словно всю баню обернули гигантской подушкой. Бойцы стояли, тяжело дыша, перемазанные травяной зеленью и грязью.

– Сашка тут? – Нефедов вытянул шею.

– Здесь… – прерывисто отозвался из полумрака Конюхов, которому Ласс бинтовал руку быстрыми витками. – Чего теперь, командир? Я, конечно, понимаю, что тактика и стратегия… Но они же нас окружили. Ясин погиб, пулю прямо в лоб получил, я сам видел…

Скрипнула, открываясь, дверь в парилку, но жаром оттуда не дохнуло – наоборот, холодом точно из погреба. Черный дым стоял в дверях плотно, как кисель. И там, в глубине, два тусклых глаза смотрели сквозь него. Потом дым вдруг как-то сжался, втянулся сам в себя – и оказалось, что посредине парилки стоит маленький мужичок с черной бородой, в длинной исподней рубахе.

– Не бойтесь, – сказал он. Все молчали, и только Степан перевел дух и устало сел на лавку.

– Чего бояться? – сказал он. – Русский банник не обидит.

– Не обижу, – подтвердил мужик. Глаза его, цвета раскаленного угля в печке, впивались поочередно каждому в зрачки долгим взглядом. – Уважили. Истопили баню. Все честь по чести.

Хозяин говорил отрывисто, речь его напоминала пощелкивание поленьев в топке.

– Все сделали. За что обижать? – тут банник перевел взгляд в окно. В это мгновение пуля выбила стекло, обдав его веером стеклянных брызг, но Хозяин даже не поморщился, не отвел лица, только черные волосы на затылке заострились иглами, встали дыбом.

– Они сюда пришли. Кто звал? – теперь банник разговаривал сам с собой. – Дом порушили. Даже пса убили. Теперь снова пришли. НЕ ДАМ!! – вдруг заревел он так страшно, что отшатнулся даже старшина, ударившись затылком о бревенчатую стену. Только Тэссэр остался неподвижен, выцеливая кого-то сквозь выбитое окно. По ушам ударил выстрел, гильза покатилась по доскам.

Обернув к солдатам особого взвода закопченное лицо, банник улыбнулся, показывая острые шилья зубов.

– Сейчас сам пойду, – сказал он и тут же стал струей дыма, клубящегося под потолком. Дым проскользнул в печное поддувало, втянулся туда целиком.

Нефедов проскользнул к оконцу, осторожно выглянул.

– Твою мать… – пробормотал он.

– Что там?

– Сам посмотри, – Степан кивнул Никифорову, и тот одним глазом глянул, оставаясь за бревнами.

Немцы были совсем близко, перебежками окружали баню. Труп одного из них, подстреленного Тэссэром, валялся на траве, каска откатилась в сторону, из развороченной глазницы сочилось кровавое месиво. Черная дымка скользнула к нему, втянулась в раскрытый предсмертной конвульсией рот. Труп дернулся. Солдаты, уже оставившие его за спинами, этого не видели – отстегивали с ремней и доставали из подсумков гранаты, готовясь забросать ими баню.

Мертвый солдат медленно встал, его руки цепко ухватили автомат, поменяли пустой магазин. Скрюченные пальцы оттянули и отпустили затвор. Услышав лязг, один из немцев оглянулся, вскрикнул не своим голосом.

– Пригнись! – Нефедов оттолкнул колдуна от оконца. За стенами бани ударила длинная очередь – весь рожок автомата вылетел в секунды, кто-то заорал, захрипел, падая на землю. Старшина снова выглянул наружу. Мертвецов прибавилось, а посреди огорода под выстрелами дергался труп, истекая черным дымом. Пронзительные вопли на немецком прекратились, когда дважды покойник снова рухнул на землю, превратившись в мокрое решето.

– Хорошо он их, – хмыкнул Степан. Дым уже сочился из печки, снова собираясь в чернобородую фигуру.

Теперь банник был совсем черен лицом, глаза потускнели.

– Тяжело, – выговорил он медленно. – Внутри быть тяжело.

Пули – измятые, исковерканные – заскакали по половицам, горохом посыпались из рукавов исподней рубахи. Банник остановил неподвижный взгляд на Никифорове, который умоляюще подался вперед, точно просил о чем-то.

– Можно… – прошептал он. – …иди сюда.

Колдун шагнул вперед и протянул руки. Банник цепко ухватился за его кисти длинными пальцами. И словно взорвался, охватив со всех сторон черным студнем тумана.

– А-а-а! – Никифоров протяжно взвыл, упал на спину, выгнулся так, что пятками и лбом коснулся досок. Руки он выбросил в стороны, и оцепеневший Нефедов увидел, как скрюченные пальцы раз за разом пробивают дыры в толстом дереве. Потом Андрей перекатился на бок, встал. Поглядел на старшину глазами, затянутыми кровавой пеленой. И шагнул к двери.

– Куда! – Конюхов рванулся вперед, зашипел от боли в плече, когда Степан резко его осадил, дернув обратно.

– Ждем! – яростно приказал он.

Никифоров, волоча ноги, вышел во двор – и был встречен выстрелами в упор. Но вокруг колдуна уже ворочалось пыльное облако, разраставшийся смерч подметал траву, вырывая ее с корнем, перемешивая с землей – и пули канули в этом облаке. Немцы пятились, заслоняя лица от пыли и хлещущей травы.

Пронзительно заскрипела дверь бани, и Степан увидел, как толстые ржавые гвозди, щедро вколоченные в нее когда-то давным-давно, медленно разгибаются, с визгом выползают из досок наружу. Но автоматы на это никак не реагировали, оставаясь висеть на ремнях.

– Чудеса, – старшина привалился к стене.

Грохнул взрыв, по бревнам стегнули осколки гранаты. Дверь окончательно развалилась, зазвенели петли, гвозди исчезли в крутящемся облаке. На полуразрушенной избе поодаль просела крыша, повалились ничем больше не поддерживаемые дверные косяки.

– Башку пригни! – Нефедов силой повалил Якупова, который все порывался стрелять в немцев. – Куда палить собрался? Видишь, что с пулями творится?!

Ласс, Тар’Наль и Тэссэр аккуратно убрали винтовки за спины, прижались к полу, отвернув лица от вихря. Степан, не поднимая головы, пошарил рукой по лавке, сунул руку в карман штанов, где звякнули обереги. На ощупь сломал один из них, сунул в рот.

Мир полыхнул холодным оранжевым пламенем. Фигуры немцев засветились тревожно-багровым, мечущимся – а кокон вихря истончился, став почти невидимым. И прямо посреди него Нефедов увидел фигуру с раскинутыми руками – ослепительно-белую, обросшую, точно черными иглами, гвоздями. Остриями наружу.

Он выплюнул пластинку, сильнее вжался в пол бани. Воздух взвыл и оглушительно лопнул, бревна затряслись, из пазов посыпалась моховая труха. Сильно и часто застучало по дереву, точно сотни молотков одновременно грохнули с размаху.

Тишина.

Потом Степан поднялся на ноги и вышел из бани, держа наготове «парабеллум». За ним начали выбираться остальные, щурясь на солнце, показавшееся из разрыва в облаках.

Сначала старшине показалось, что живых во дворе нет. Повсюду валялись трупы немцев – истыканные, насквозь пробитые гвоздями, торчащими в головах, руках, ногах… Трава на огороде осталась только по углам, а посредине чернела голой, точно вспаханной землей проплешина, в центре которой, раскинув руки, лежал Никифоров и очумело смотрел в небо.

– Живой? – Нефедов в два прыжка добежал до него, опустился рядом на колени. Колдун помолчал, подумал.

– Ага… – неуверенно сказал он и попытался подняться. С первого раза не получилось, но упрямый Никифоров все-таки сел и затряс головой.

– Едреный стос, – тоненько протянул он, оглядывая поле боя. – Кто это их так?

– Не помнишь, что ли? – подоспевший Санька Конюхов помог колдуну подняться на ноги и картинно осмотрел его, поворачивая здоровой рукой то туда, то сюда. – Это ж ты был! Как завыл, как выскочил во двор! Я лежу мордой вниз и думаю – ну все, хана, прощай, Родина, Андрюха разозлился…

– Да ну тебя! – разозлился Никифоров. – Я по-человечески спрашиваю!

– Ты их, Андрей, ты, – Степан похлопал его по плечу и тут же насторожился, дернул стволом пистолета в сторону. Из-за угла бани, кряхтя и волоча ногу, выполз Женька Ясин.

– Жека! – радостно заорал Конюхов, побежал навстречу. – Живой!

– Оглушило меня, – начал оправдываться Ясин, глядя попеременно то на изумленного старшину, то на Саньку. – Товарищ старшина, товарищ сержант, я не специально… успел одного фрица подстрелить, а тут пуля… Лоб оцарапала, а мне показалось, будто лошадь копытом!

– Живой, живой, зараза! – Конюхов, не слушая лепечущего Ясина, тряс его за плечи так, что здоровенный парень мотался, как тонкая осинка.

– Э, совсем сдурел Саня! – Файзулла Якупов стоял на пороге бани и улыбался хитро. Он уже успел набить трубочку и теперь пускал в небо колечки дыма. – Совсем парня угробишь, дурной…

– Что было-то? – не унимался за спиной у Степана уже совсем очухавшийся Никифоров, который уселся на пень и растерянно стряхивал землю с подштанников. Что-то в нем выглядело странно. Старшина пригляделся внимательнее, и только сейчас заметил, что оберег, который висел на шее колдуна, исчез бесследно – остался только длинный багровый ожог там, где была железная цепочка и фигурка ворона. Он уже собирался рассказать, но тут Конюхов откашлялся и подбоченился.

– Значит, дело было так, Андрей…

Тэссэр и Ласс за его спиной переглянулись с одинаковым выражением и пожали плечами. Ласс сделал вид, что затыкает уши. Потом альвы демонстративно повернулись и удалились.

– Ну все, погнал сержант, – сокрушенно сказал Ясин. – Теперь не остановить. А я все это видел, сейчас припоминаю. Как меня эти гвозди не задели – ума не приложу, я ж даже не прятался, просто валялся как дурак. Будто кто-то за угол оттянул…

Нефедов вздрогнул.

– Вот что, мужики! – на его окрик повернулись все, Конюхов осекся на полуслове, даже альвы замедлили шаг. – Значит, все понимают, кто нам помог? Даже ты, Файзулла?

Якупов вытащил трубку изо рта, быстро и серьезно покивал, потом провел ладонями по лицу, что-то тихо прошептал.

– Вот так, – продолжил Нефедов, – а если все понимают, то надо в ответ помочь. Чуть вконец баню не разнесли.

Он поглядел на черные бревна. Вся стена бани, обращенная к огороду, была густо утыкана гвоздями. Шляпки их блестели как отполированные.

– Надо, думается мне, дверь заново сколотить, окно починить. Стекло, поди, можно тут найти, хотя бы кусок небольшой. Ну и внутри тоже – лавки оскоблить, печку поправить… Короче – чтобы всё было чика в чику.

Люди молча закивали.

– Я еще крышу переложу, – сказал Ясин. – Я по крышам мастак.

– Хозяину спасибо, – татарин провел широкой ладонью по дверному косяку. Внезапно глаза его открылись до необыкновенной ширины, и он заорал: – Э! Ты что! Куда сел!

Нефедов, холодея внутри, развернулся, готовый ко всему.

И увидел, как Никифоров, матерясь, поднимается с пенька. Прямо с плащ-палатки, полной маслят.

На миг все замерли. Первым захохотал Конюхов. Он повалился на землю, тоненько повизгивая и колотя босыми пятками по разбросанной траве. Засмеялся Файзулла, бросив трубку и утирая набежавшие слезы, потом голосисто заржал Женька Ясин, откинув голову и широко разевая рот.

– Особый… особый взвод! – сипел Конюхов. – Так твою растак! На себя… на себя поглядите!

В сердцах поддав по пеньку ногой, Никифоров заскакал, держась за ушибленные пальцы. Повалился рядом с Конюховым и тоже засмеялся. Старшина смотрел на них и чувствовал, как пружина внутри медленно раскручивается, отпускает, слабеет.

– Ну вот что, бойцы… – он начал говорить и вдруг захохотал сам.

Старшина Степан Нефедов стоял и смеялся – хлопая себя ладонями по бокам, приседая, хохоча радостно. Как в детстве.

Облака совсем разошлись, и вскоре с чистого неба брызнул теплый грибной дождь.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Саша, у вас ведь отец, насколько я помню – подводник?

Вопрос был задан совершенно обыденным тоном и не поднимая головы – Ангела Румкорф вносила результаты в какую-то таблицу и делала это по старинке, не пользуясь ноутбуком. Остро заточенный карандаш тыкался в клетки на разграфленном листе бумаги. Но вот бег карандаша замедлился, женщина подняла взгляд и, прищурившись, поглядела на Александра. Рассказов артистически приподнял бровь и изобразил киношно-утрированное недоумение.

– Все верно, Ангела Викторовна… Он всю жизнь на «железе», как сам говорит. В основном на Северном флоте, да я и родился на севере, под Северодвинском. Есть там такой поселок Сопка.

– Есть такой поселок, – думая о чем-то своем, кивнула преподавательница. Потом досадливо дернула подбородком. – Ах ты ж! Не в ту графу засадила цифру… ненавижу эту отчетность.

– А к чему вопрос, можно поинтересоваться? – осторожно спросил студент. Румкорф еще несколько раз яростно чиркнула в таблице, потом отложила лист в сторону и выдохнула с облегчением.

– Фу-ух. Все. А вопрос мой, уважаемый Александр, к тому, что и в тех краях тоже довелось побывать Охотникам. Причем, как на суше, так и на море. И даже под водой.

– Расскажете?

– Для начала, Александр, почитайте-ка о подлодке Щ-401. А потом поговорим.

На следующий день, дождавшись, когда лекция началась, Александр поднял руку.

– Чем порадуете, Рассказов?

– Я узнал про ту подлодку, о которой вы спрашивали, – сказал Саша. – В общем, судьба у нее ничем особо не примечательная, такая же, как у многих других. «Щука», десятой серии, была построена в тридцать пятом году. В боевых действиях участвовала с самого начала войны. Командовал лодкой Аркадий Моисеев. В сорок втором году Щ-401 пропала без вести, предположительно у берегов Норвегии… Все.

– Исчерпывающе. Скажите, Александр, а не припоминаете ли вы, где эта лодка находилась в феврале того же сорок второго?

– В районе Перс-фьорда, – не задумываясь, ответил юноша. – Там с лодки был высажен десант. Постойте…

Он осекся.

– Вот именно. И сейчас я немного приоткрою вам историю и состав этого десанта. Но учтите – в этом деле было нечто такое, о чем его участники так и не рассказали. А потом рассказывать стало попросту некому. И даже я знаю только отдельные кусочки мозаики…

Колыбельная

– Баренцево – оно и летом-то не шибко приветливое. Вода, как лед. По доброй воле купаться не полезешь.

Чернявый, горбоносый боцман со «щуки» перекатил форсисто заломанную папироску из левого в правый угол рта, почесал обросший жесткой смоляной щетиной подбородок и выдохнул сизую струю горького дыма.

– А сейчас, по зиме, здесь не вода, а чистая смерть, – продолжил он, прищурившись на волну. – Выловили мы как-то сбитого фрица, ну, летчика… Он, пока под перископом шли, рядом с нами на парашюте спустился, считай, пробыл в воде всего ничего, минут десять. Всплыли, подцепили, вытащили – без толку, уже готов, проморозился, как треска на леднике. Как рыбы в такой воде живут – удивляюсь я безмерно. Но живут же! А нерпам тут и вовсе разлюли-малина, прямо курорт. Всплываешь, бывало, а она пузо греет, прямо на палубе у аварийного буя развалилась и этак машет ластами: привет, мол, бродяги! Потешная зверюшка, умная. Капитан строго-настрого приказал их не стрелять и даже не думать, чтобы как-то еще охотиться. Да нам зачем такое баловство? У нас и так харчей хватает…

Степан Нефедов скупо улыбнулся. Он стоял возле лодочной рубки, опираясь спиной в бушлате на холодное рубочное железо, и не спеша докуривал «казбечину». Лодку покачивало с борта на борт, волны бились об нее – не сильно, почти ласково, хотя зимний ветер вгрызался в тело под бушлатом с жестокой, беспощадной силой. Уже смеркалось, и тонкая линия горизонта потерялась в тучах.

– Штормяга идет, – вздохнул боцман, – тут не то, что у нас на Черном, до костей пробирает.

– Сам-то откуда? – спросил его старшина особого взвода. Спросил без особого интереса, просто чтобы поддержать беседу, потому что скоро нужно было опять нырять в тесное, душное, пропахшее соляром и тысячей других запахов нутро «щуки», а этого не хотелось до зубовного скрипа. Нефедов привык воевать везде, хоть под землей – но сидеть в стальной, руками человека сотворенной рыбине, скользящей на глубине, и при этом не иметь возможности повлиять хоть на что-нибудь… Такой расклад Степану определенно не нравился.

– Сам я с Пересыпи, – ухмыльнулся боцман. – Анищенко моя фамилия, да все Одессой кличут. Ни в жисть бы не подумал, что здесь окажусь, за тыщи километров. Война не спрашивает, старшина.

– Это точно, – качнул головой Нефедов. Он собирался было сказать что-то еще, но тут с самого верха рубки их окликнули:

– Анищенко!

– Я, тащ командир! – насторожился чернявый боцман.

– Хватит там лясы точить. В лодку! И старшину прихвати… Или шкертиком его там принайтуй покрепче, чтобы не смыло.

– Так точно, тащ командир!

Анищенко подмигнул Степану Нефедову и выплюнул окурок в воду.

– Вот и поговорили, старшина. Давай, пехота, топай в люк, сейчас погружение сыграют, кажись.

Командир Щ-401 капитан-лейтенант Моисеев был совсем молод. Он не разменял еще и четвертого десятка, но был крепок скулами, жесткая складка в углу губ выдавала в нем человека решительного. Он встретил Нефедова внизу, под трапом рубочного люка.

– Товарищ старшина, мне приказано доставить вас по указанным координатам. Так?

– Так, – ответил Нефедов, глядя, как Моисеев потирает висок и мучительно морщится от прихватившей его головной боли.

Помощник командира тронул его за рукав кителя и спросил:

– Может, еще порошок попросить у доктора?

Моисеев отмахнулся, не глядя.

– Спасибо, Николай Владимирович, уже легче. Не до того сейчас, – он снова перевел взгляд на Степана Нефедова.

– Однако больше этого я не знаю. Только координаты и то, что вас всего двое. Причем один из вашей команды – он не…

– Альв он, – спокойно сказал Нефедов. – Альв да я. Все. Вам разве уже десант не доводилось на лодке перебрасывать?

– Было дело, – каплей Моисеев невесело улыбнулся. – Но уже давненько, да и группа тогда была побольше, и задача ясная-понятная – разведка.

– Ну вот, – ответил Нефедов, – значит, опыт имеется. Только у нас задача совсем другая, и вам, товарищ капитан-лейтенант, знать ее не надо, вы уж извините.

– Да я не об этом! – командир подлодки раздраженно мотнул головой. – Я человек военный, и что такое «военная тайна» понимаю отлично. Но высадка в Перс-фьорде в такое время года – дело совсем непростое. По сводкам погоды, там штормит уже неделю, и конца этому не предвидится. На глубине – ладно, там тишь да гладь. А при всплытии? Как высаживать вас прикажете?

– Высадимся как-нибудь, – все так же безмятежно ответил ему Нефедов. – Добраться сначала надо. А потом… потом поглядим.

– Поглядим? Ну что ж, поглядим. Мне вы не подчиняетесь, так что вопросов у меня не будет. Только под ногами не мешайтесь, ладно? – Моисеев отвернулся и приказал: – Все машины полный вперед. Курс по заданным координатам.

Он дождался подтверждения и устало вытер вспотевший лоб. Лязгнул рубочный люк, и Нефедов, в который уже раз прислушался к своим ощущениям, ловя запахи мокрого стылого железа, моря, дизельного топлива, а еще – промозглой северной зимы. «Под ногами путаться последнее дело, это точно», – подумал он.

В лодке было холодно, будто в заиндевелом погребе, на подволоке висели капли. Нефедов снова и снова оглядывал узкие – только разойтись двоим – внутренности лодки, взгляд его скользил по путанице труб и вентилей.

– Да уж, – сказал он негромко, – тут не потанцуешь.

– Во время боевой тревоги такие танцы, бывает, выделывают моряки, на суше и не снилось, – отозвался кто-то.

Командир особого взвода обернулся на голос. Это был старший помощник Фирсов, задумчиво ерошивший аккуратно подстриженную бородку. Нефедов ничего не ответил, только пожал неопределенно плечами. Потом спросил:

– Где мой человек?

– Согласно вашему настоятельному пожеланию, размещен в офицерской каюте, без доступа к нему. У двери выставлена охрана, – сухо ответил Фирсов.

– Спасибо, – сказал Степан, – можете показать, где это у вас?

– Даже провожу.

Матрос, стоящий у двери каюты, посторонился под взглядом старпома. Степан кивнул Фирсову и шагнул за порог. «Комингс», – поправил он себя мысленно.

Ласс сидел неподвижно, его узкое лицо белело в полумраке каюты, освещенной сейчас одной лампочкой. Альв с ногами забрался на узкий диван, обшитый кожей, обхватил руками колени. При виде Нефедова его лицо не дрогнуло ни единым мускулом, только чуть расширились черные, без зрачков глаза.

Находиться на подлодке Лассу было мучительно. Человеку – и тому порой становится не по себе среди этого скопления железа, но для альва, который железо не переносит и прикасаться к нему не станет ни под каким видом, это была просто затянувшаяся пытка. Но так приказал Старший. Приказал – и все остальное больше не имело никакого значения.

– Сит’арниал, маэсстан[9], – сказал ему Степан. Ласс почти незаметно кивнул и снова замер. Дышал он редко и четко, будто какой-то механизм. Фирсов, который сунулся было в каюту вслед за старшиной, смутился и отступил назад, наткнувшись на взгляд холодных светлых глаз Нефедова.

– Сейчас погрузимся, пойдем на электромоторах, – сказал он негромко. – Ночью будем на месте. Но как всплывать…

– Нормально всплывать будете, – отозвался старшина. – Тихо и спокойно.

Старший помощник хмыкнул, но ничего не сказал.

Ночью «четыреста первая» прокралась в нужный квадрат. Даже на глубине Нефедов слышал отдаленный шум – это ревел наверху северный шторм, перед которым бессильны боевые корабли. Такой шторм способен играючи сделать из подлодки бесформенный кусок льда, чтобы потом свирепыми ударами воды кувыркать этот кусок, забавляясь с ним по своей прихоти.

– Я не стану всплывать, – устало сказал Моисеев, по старой привычке грызущий в зубах пустой мундштук. Курить командир подлодки давно бросил, но мундштук с янтарным чубуком и врезанным серебряным кольцом остался – подарок брата, еще довоенный. – Вы как хотите, старшина, только сейчас скомандовать всплытие будет просто самоубийством.

– Ждите, – голос старшины Нефедова царапнул по нервам всех, кто сейчас находился в центральном посту.

– Чего ждать? Да там… – вскинулся было боцман, но Моисеев зыркнул на него колюче, и одессит осекся на полуслове. Капитан-лейтенант чувствовал темную и тяжелую силу, которая шла от невысокого старшины, расходилась вокруг него, будто волны от брошенного в воду камня. Эта сила давила и пригибала. Охнул где-то позади старпом, акустик сорвал наушники и болезненно всхлипнул, сморщив совсем юное лицо.

– Товарищ командир…

Моисеев, нахмурившись, повернул голову. Рулевой Анфилофьев испуганно смотрел на него.

– Кровь у вас, товарищ командир, – пробормотал он. Капитан «щуки» недоуменно провел рукой под носом и посмотрел на красные блестящие пальцы.

– Ждите, – хрипнул Нефедов чужим голосом. Он весь напрягся, как струна, опираясь одной рукой на трубу перископа, а вторую, со сжатым кулаком, вытянув вверх.

Тишина упала на центральный пост, окутала лодку будто огромным ватным облаком. Мир словно бы замер на всем скаку, с маху ударившись о неведомую преграду.

– Сейчас! – голос Степана Нефедова стегнул бичом, лязгнул по ушам подводников, как пистолетный выстрел.

– Всплытие! – почти крикнул Моисеев.

– Есть всплытие! – отрепетовал рулевой.

Лодка рванулась вверх, как будто никакой толщи воды над ней не было, а была вместо этого невесомая пустота, которая сама выталкивала «щуку» на поверхность.

– Есть всплытие!

– Теперь быстро, – сказал старшина, и Фирсов с Моисеевым переглянулись, безмолвно удивившись полному спокойствию в его голосе. – Есть у нас, товарищи моряки, десяток минут в запасе, как раз хватит, чтобы резиновую лодку привести в готовность.

Вода вокруг подлодки была похожа на масло – ни единого шороха, даже ряби не было на ней, и так до самого берега, угадывавшегося впереди. Шторм бушевал вокруг, но его было почти не слышно, и это было так странно и жутко, что моряки, спускающие с борта лодку, молчали и только ежились, торопясь поскорее закончить дело.

– Перс-фьорд, точно, – сказал штурман уверенно. – Не видно ни черта, конечно, но эти места я знаю, как свои пять пальцев, еще до войны здесь ходили. Что с погодой, не понимаю… Быть такого не может.

Уже отталкиваясь коротким веслом от борта «щуки», Нефедов негромко сказал, подняв лицо вверх:

– Забирать нас когда – помнишь, Аркадий Ефимович?

Моисеев, не удивившись неуставному обращению, коротко кивнул, потом, спохватившись, что его не видно в кромешной тьме, отозвался:

– Двадцать четвертого с двадцати двух ноль-ноль, по двадцать пятое, до часа ноль-ноль. Жду на этом месте.

– Правильно. Теперь командуй погружение и побыстрее, – это было последнее, что услышал капитан-лейтенант. Лодка ушла на глубину, а наверху, как бы очнувшись, опоздавший шторм взревел с удвоенной яростью. Но топить ему было уже некого.

* * *

– В точности успеваем, товарищ командир, – сказал Фирсов, через плечо штурмана сверяясь с картой и одновременно поглядывая на свои часы – трофейный Moser, тайная зависть всех офицеров на базе.

– А как иначе? – пробормотал Моисеев. – Еще одна ночная прогулка. Теперь главное, чтобы старшина не подкачал.

– Такой не подкачает, – уверенно отозвался боцман Анищенко. Капитан-лейтенант глянул на него коротко. – Да я что, я на вахте, – зачастил Одесса, разводя руками.

– Товарищ боцман… – укоризненно протянул старпом.

– Виноват! – Анищенко исчез, мгновенно выскользнув из отсека.

– По местам стоять к всплытию, – Моисеев надел на голову шапку, покрепче натянул ее на уши.

На этот раз Щ-401 всплывала не спеша, стряхивая с себя потоки воды, словно морской зверь, ворочающийся в волнах. Шторма не было – теперь уже по-настоящему. Небо было ясное. Даже слишком ясное.

– А, чтоб тебя… – выругался командир, поднимаясь в рубку. Над его головой огромными полотнищами переливалось полярное сияние, будто кто-то разматывал в небе яркие огненные ленты – зеленые, багровые, желто-синие. Сияние отражалось от волн, и мокрый корпус подлодки матово блестел в этом призрачном, тревожном, каком-то неживом свете.

– В прошлый раз вытянутой руки было не видать, зато сейчас – иллюминация через край! – прокомментировал Фирсов. – Все смотрите, вот они мы!

– Тихо, товарищ старший помощник, – оборвал его Моисеев. – Шутить потом будем, когда из похода вернемся.

– Сполохи нынче какие-то будто не те, – сумрачно сказал старшина торпедистов, который, пользуясь случаем, тоже вылез на палубу и жадно дышал колючим ветром. – Сроду таких не видел, хоть всю жизнь в этих местах прожил. С чего бы им красными быть?

– Есть, товарищ командир! – крикнул вахтенный с левого борта. – Вижу лодку!

– Приготовиться, – тут же насторожился Моисеев. – Глядеть в оба!

Лодка прыгала на волнах, точно черная туша какого-то зверя, и капитан-лейтенант видел в бинокль две головы – белую и темную.

– Точно, они, – бросил он через плечо Фирсову.

Когда старшина Нефедов поднялся на борт, внимательный взгляд командира «щуки» обежал его с ног до головы. Старшина был грязен до черноты. Вся его длинная, перехваченная ремнем куртка с поднятым воротом была густо покрыта черной засохшей дрянью – не то смолой, не то глиной. Но тут Моисеев, сам еще до войны охотник с изрядным стажем, уловил тяжелый, резкий запах, от которого волосы на его затылке встали дыбом, а руки закололо ледяными иголочками. Запах крови. Ему не почудилось, потому что Анищенко кхекнул ошарашенно:

– Ничего себе, сказал я себе… Товарищ старшина, кого это вы завалили? Многих немчура недосчитается?

Нефедов посмотрел на него своим обычным холодно-отстраненным взглядом, точно подсчитал, взвесил и измерил. Подвинулся, пропуская вперед Ласса, и ответил наконец, перекидывая за спину немецкий автомат:

– Достаточно, товарищ Одесса. Но это дело разглашению не подлежит. Или надо объяснять?

– Да я со всем уважением, товарищ старшина, – хохотнул Одесса и тут же посерьезнел. Поравнявшись с Моисеевым, он совсем тихо, одними губами сказал: – Особый взвод – они такие… Кровь-то на нем не людская, или сами не чуете, товарищ командир?

Моисеев хотел было построже оборвать боцмана, но тут запах крови ударил ему в ноздри, леденя их, лишая нюха. Был он, запах этот, почти что невыносим, от него хотелось забиться подальше и зажмуриться, потому что всплывал из глубины рассудка тяжелый, липкий ужас. Помотав головой и разгоняя наваждение, капитан-лейтенант увидел, что старшина смотрит на него – очень внимательно.

– Это ничего, – сообразив что-то, сказал Степан Нефедов. – Это мы поправим. Товарищ командир, можно попросить выдать мне чистое из ваших запасов? А это… – он содрал с себя автомат, отдал его, обмотав шарфом, Лассу, и стянул куртку, – это мы, пожалуй, пустим в свободное плавание.

Он швырнул куртку за борт, оставаясь в застегнутом под горло черном комбинезоне невиданного раньше Моисеевым пошива. Булькнуло весомо, точно в волны упал камень. И тут же из рубочного люка высунулся акустик.

– Шум винтов! Идет прямо на нас!

– А-а, твою на… – яростно ругнулся Моисеев. – Откуда они здесь? Проворонили! Срочное погружение!

Грохот бегущих людей, сухой звон кремальер люков, короткие команды и шипение воды в цистернах балласта – все это Нефедов воспринимал отстраненно. Тело, хоть и непривычное к тесноте подлодки, само делало что полагается. А полагалось ему забиться подальше в угол и не отсвечивать, чтобы не мешать людям, которые умеют делать свою привычную работу. Лодка валилась вниз, Моисеев командовал рулевыми, боевое освещение превращало отсеки в мелькающий калейдоскоп фигур и лиц.

– Предельная глубина!

Лодка клюет носом, старшина Нефедов хватается за какую-то трубу. Ласс рядом, кажется, приклеился намертво к переборке, при этом ухитряясь ее не касаться.

– Сброс! Всплески! Бомбы!

– Держаться в отсеках!

Удар!

Удар!

Удар совсем чудовищной силы, вышибающий из легких воздух. Плафоны освещения сыплются искрами, где-то срывает задвижку и слышится свист воды под давлением.

Удар!

Еще удар!

Лодка скачет, как взбесившийся жеребец, она швыряет экипаж в своем нутре то к подволоку, то на палубу, обрушиваясь снова вниз.

– Носовые заклинило!

– Проваливаемся! Глубина девяносто пять! Выше предельной!

– Держаться!

Удар, теперь снизу. Под днищем лодки скрипит что-то, будто огромные пластины чешуи едут по скользкому железу – с привизгом, протяжно, невыносимо проходясь по натянутым нервам.

– Лодка не слушается рулей! Глубина сто пять! Остановилась!

– Тишина в отсеках, – это Моисеев. – Осмотреться! Доложить тихо.

– Первый чисто…

– Второй чисто…

Чисто везде. Лодка замерла неподвижно.

Нефедов оглянулся на Ласса – тот замер, как статуя, оскалив длинные острые зубы. В его глазах плескался такой ужас, что старшина невольно схватил его за каменной твердости плечо, горячее, как печка.

– Что, Ласс?

– Тилсаан нейа сорран, – прошептал альв. – Мирдрастал![10]

Нефедов тоже застыл.

– Уверен? – спросил он.

Альв только кивнул. Но старшина уже и сам чувствовал то, что поднималось наверх из подсознания, туманило мозг волной холодного оцепенения. Он не глядя, сорвал с шеи звякнувшую пластинку оберега (кожа на пальцах зашипела и выстрелила резкой болью), сунул ее в рот и раскусил пополам.

Лодка распахнулась перед ним, обнажив глубину ледяного моря. И внизу, в этом море, медленно просыпалось НЕЧТО.

– Всем держаться крепче! – заорал Нефедов, надсаживая голос. – Слушать меня! Держитесь, ну!

– Что… – начал Моисеев – и не договорил. Степан прыгнул к нему, уперся одной рукой в грудь, притиснув к переборке, а второй намертво, до крови из-под ногтей вцепился в какой-то поручень.

По лодке точно врезали снизу огромной мягкой киянкой – сразу по всему днищу, выталкивая «щуку» наверх, неумолимо, беспощадно, вместе с цистернами, полными балластной воды, с заклинившими рулями и ни черта не соображающими людьми. Стрелка глубиномера стремительно летела влево, к нулю. Кто-то орал истошно, благим матом, кто-то ругался, загибая колено за коленом, кто-то молча, со смертным ужасом, обливался ледяным потом. Глубиномер уперся в «нуль», и «щука» разом покосилась, лишившись привычной воды под килем.

Думать обо всем этом Нефедову было некогда. Он вскочил и в два прыжка оказался у люка, ведущего наверх, в рубку.

– Куда! Куда, черт! – завопил Анищенко.

– Быстрее! Наверх меня выпусти, боцман! Иначе все подохнем! Ну! Мое слово! Мы наверху уже!

– Люк! – раздался окрик командира подлодки. – Боцман! Быстрее!

Одесса, подчиняясь приказу, крутнул кремальеру, и Степан, надрывая жилы, рванулся наверх, чувствуя, как молчаливой тенью позади двигается Ласс, не отставая ни на сантиметр. Они вылетели из рубки на палубу в одно мгновение, за которое обычный человек только и успел бы, что пошевелиться. Вдыхая горячий, пахнущий железом и раскаленными камнями воздух, командир особого взвода замер, пытаясь понять, что перед ним.

Моря не было. Вместо него под «щукой», палуба которой перекосилась на левый борт, стелилось живое. Огромные полукружья чешуи, каждое размером с половину подлодки, нахлестывающиеся одно на другое исполинским кружевом. Гигантские, тускло отсвечивающие костяным блеском шипы, столбами уходящие в небо, окружали «четыреста первую», чудом не задевая лодку.

Немецкому эсминцу всего-то в кабельтове от них, повезло меньше. Сразу два шипа насквозь пронзили корабль, будто он был сделан из тонкой бумаги, и теперь немец полыхал, окутанный клубами черного дыма, лежа на правом борту. С него горохом сыпались люди, падая на чешую, разбиваясь вдребезги, расползаясь прочь от горящего корабля.

– Что это? Ч-что это? – сзади раздался крик старпома Фирсова. – Этого не может быть!

Кто-то из моряков зарыдал, не стесняясь, всхлипывая, как ребенок. Нефедов не оборачивался, вцепившись в леер.

– Старшина, – ломкий голос Моисеева, в котором безумие сдерживает только железная воля боевого командира, – объясните.

И тут же – заикающийся, дрожащий хрип Одессы:

– Круг зубов его – ужас… крепкие щиты его – великолепие… они скреплены как бы твёрдою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними… Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас… Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь… оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою…

Боцман замолчал, всхлипывая, точно и не было весельчака-одессита, неунывающего балагура, который прошел огонь, воду и медные трубы.

– Как-то так, – сказал Нефедов, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завыть от исходящих от чешуи волн ужаса и безысходности. – Левиафан. Лучше и не опишешь. Даже от суеверий есть толк. Библию, значит, читал, боцман? А говорил, что комсомолец всей душою. Или нет?

Надо было что-то говорить, пусть даже полную чепуху, просто нельзя было молчать, потому что перед ними сейчас было невозможное, непредставимое рассудку. И оно с ними еще не закончило.

– Бабушка читала… – простучал зубами Анищенко, подвизгивая, как нашкодивший щенок.

– Командир и все, кто сейчас сдуру высунулся на палубу! – сквозь зубы сказал старшина Степан Нефедов. – Слушай мою команду. Лечь лицом вниз, зажать уши. Плотно зажать! Не смотреть по сторонам! Не смотреть, ясно? Кто хочет жить и в базу вернуться живым – лечь и не смотреть! Хотите – молитесь хоть богу, хоть черту, хоть командиру.

Он знал, что его послушаются, и по-прежнему не оглядывался назад. Времени почти не осталось – а может быть, не осталось совсем, потому что здесь само понятие «время» дало трещину.

В небе что-то воздвиглось, закрывая собой горизонт, поднимаясь все выше, точно гора, растущая прямо из моря на глазах у Ласса и Нефедова. И капитан-лейтенанта Моисеева, который до сих пор оставался на ногах.

– Дурак ты, что ли, Аркадий Ефимович? – сказал ему Нефедов равнодушно. Командир «четыреста первой» пошатнулся, но сумел устоять прямо.

– Я… офицер… я… обязан… – сказал он хрипло.

– Как знаешь. Если что, подлодку старпом приведет из похода. Смотри, если сможешь.

– Ты… человек вообще… старшина?

– Когда как, – отозвался командир особого взвода. – Теперь нишкни, командир. Все на волоске.

Гора приближалась, окутанная тьмой и проблескивающими молниями. А потом она зависла над самой лодкой, и из этой ледяной, невообразимой тьмы кто-то посмотрел. Мельком, только скользнув по ничтожным букашкам взглядом, в котором не было ничего человеческого или понятного, только ощущение невообразимой тяжести и власти. В этом коротком проблеске чуждого разума были последние времена, когда небо рушится на землю, а гигантский змей пожирает саму суть вселенной.

Раздался сухой стук – это потерявший сознание Моисеев рухнул на палубу, с размаху приложившись к железу головой без шапки. Нефедов потянулся навстречу взгляду и начал выдирать из себя слова, которые нельзя было произносить никогда и нигде. Он швырял эти слова вверх, с брызгами крови, расставаясь с каждым из них навсегда, тут же забывая это слово и переходя к следующему. Ласс вторил ему высоким голосом – а может, это им только казалось. Эти слова не предназначались для человеческой гортани, но сказать их было нужно так, как никогда в жизни. Услышать их не мог никто из людей, оставшихся в живых и затыкающих уши изо всех сил – но каждое слово перекраивало мир, словно бритвой.

Двое на палубе пели колыбельную. «Спи, – говорили эти слова, – спи, как встарь, от начала времен. Спи, твое время еще не пришло. Не пробуждайся более никогда».

Время, судорожными толчками двигающееся вперед и замирающее, вдруг словно взорвалось, и пошло вскачь. «Мозер» на руке старпома Фирсова сделал несколько сумасшедших оборотов стрелками по кругу вперед и назад. И затикал, как прежде.

Тьма отступила. Гора уходила под воду. Чешуя медленно исчезала в кипящих, свивающихся водоворотами и бурунами волнах возвращающегося на свое место Баренцева моря. Лодку тряхнуло так, что Нефедов прикусил себе язык, и тут же «щука» встала на ровный киль. Ей повезло еще раз, потому что гигантский водоворот слизнул мертвый эсминец поодаль, но не тронул Щ-401, только швырнул на палубу несколько очумевших рыбин.

Небо было чистым, северное сияние пропало, будто его никогда и не наблюдалось в этих краях.

Степан Нефедов обессиленно сполз по железу рубки на палубу, чувствуя, что в ослабевших ногах будто нет ни одной кости. Рядом зашевелился старпом, оглядываясь с безумным лицом.

– Всё уже, Николай Владимирович, – сказал ему Нефедов. – Всё.

– Что это…

– Вопрос, конечно, правильный. Но несвоевременный. Может быть, потом, в подходящий час, расскажу. Но, скорее всего, не расскажу никогда, потому что больше не встретимся. А теперь у вас, товарищ старший помощник, забота простая – капитана в лодку поскорее отнести и передать в руки доктора. Если тот, конечно, еще живой.

– Ничего не помню, – прокаркал Одесса, держась за голову. В смоляных волосах белел широкий клин седины. – Шо за напасть такая? Как будто жбан чачи без закуски дерябнул…

– Чача – она такая. Штука коварная. Кого хочешь с ног собьет, – согласился с ним Нефедов. Боцман поглядел на него пустым взглядом и махнул рукой.

– Меньше знаешь – крепче спишь.

Еще раз глянув на командира особого взвода, старпом Фирсов отвернулся и начал раздавать команды. Капитана уже несли в лодку, а на горизонте показался первый проблеск восхода. Море, опять ставшее простым, родным и знакомым, уже успокоилось.

Фирсов начал подниматься в рубку, но услышал позади бормотание и невольно прислушался. Старшина Степан Нефедов, непослушной рукой выковыривая из помятой пачки папиросу, негромко что-то напевал себе под нос.

Фирсов слушал.

– Левиафанищу… холодно зимой, – бормотал старшина.

Чирканье спички об коробок.

– Левиафанище… взяли мы домой.

Россия. Новосибирск. Наши дни

Доска в аудитории была исчерчена стрелками, кружками и квадратами с торопливыми меловыми надписями. Саша Рассказов устало вздохнул и вытер лоб рукой, оставив на нем отчетливый белый след.

– М-да… Вы, Александр, безусловно проделали большую работу, пытаясь увязать в стройную схему взаимодействие Охотников, частей СМЕРШ, войсковые операции, – одобрительно сказала Ангела Румкорф. – Это при том, что я вам рассказываю далеко не все. Большая работа, коллега. А теперь сделайте вот что…

– Что? – обрадованный похвалой Рассказов гордо посмотрел на сокурсников. Дарья украдкой показала ему большой палец, но тут же стушевалась под насмешливым взглядом преподавательницы.

– Возьмите тряпку. И сотрите всю вашу схему с этой замечательной доски. Она в корне неверна. Как говорил в великом фильме «Чапаев» главный герой: «На то, что вы тут говорили – наплевать и забыть». Давайте последуем словам Василия Иваныча.

– Но почему? – взвыл Саша.

– Во-первых, потому что Охотники практически ни с кем не взаимодействовали. Чаще всего они добивались того, чтобы им хотя бы не мешали. Во-вторых…

– Ангела Викторовна, – довольно невежливо перебила ее Зейнур. – Простите, но я давно хотела спросить.

– Что же с вами делать, госпожа Икрамова? Спрашивайте, раз приспичило…

– Откуда у вас столько информации? Вы все время повторяете нам, что вот это секретно, то секретно, это только при допуске, а вот это вообще никто не знает. А вы – знаете. Как? Вы же, извините, все-таки просто преподаватель!

Профессор Румкорф долго молчала. Видно было, что она колеблется, хочет и не решается о чем-то рассказать. Наконец, она тяжело вздохнула и ответила – похоже, сама себе:

– Ай, да к чертям. Сколько можно ходить вокруг да около?

Она поглядела на замершую в ожидании Зейнур.

– Да, вы правы. Похоже, пришло время, когда надо кое-что прояснить. Видите ли, Зейнур… видите ли, коллеги, – поправилась Румкорф, обращаясь уже ко всей аудитории. – Дело в том, что Румкорф – моя фамилия по мужу. Настоящей же своей фамилии, которую мне дали родители в Германии, при рождении, я, конечно, не помню. Маленькая была, да и проблемы с памятью… Как, собственно, не помню и родителей, погибших при бомбежке Рутцендорфа, моего родного города. Меня усыновил советский офицер.

Зейнур закусила губу, ее глаза стали огромными, девушка приложила ладонь к губам.

– Моя фамилия по отцу – Иванцова. И да, я лично встречалась со старшиной Нефедовым. Тогда, сама того не желая, я послужила инструментом для одной из операций Охотников. И, раз уж мы об этом заговорили, слушайте…

Карта ноль

– Рыбалка тут знатная, нечего сказать.

Человек, который произнес эти слова, раскатав резиновые болотники, поглубже зашел в воду неширокой речки. Качнул тальниковым удилищем, наспех обструганным, с клочками сочной коры, забросил крючок со свежим червяком подальше. Пробковый поплавок запрыгал на мелкой ряби.

– Правда, рыбешка мелковата. Вот, помню, под Курском…

Договорить он не успел, леска дернулась раз и два, поплавок ушел под воду. Ловко, не торопясь, человек повел удилищем. Схватил широкой ладонью бьющегося карася, выдрал крючок, бросил рыбу на траву.

– А этот, смотри-ка, даже не с мизинец. Ну, будет у нас с тобой уха!

– Уха – это хорошо, – отозвался второй человек, неподвижно сидящий на берегу. Он притушил окурок папиросы, бросил его в маленький костерок. Хрустнул суставами, потянувшись длинно, с удовольствием. – Уха, можно сказать, пища богов.

Рыбак собирался закинуть наживку еще раз, но вдруг прислушался. Рука с удилищем замерла. Он вышел из воды, поскрипывая мокрой резиной сапог, выдернул заправленные под ремень полы брезентового пыльника, надетого поверх армейского кителя.

– Так-так, – сказал, ни к кому не обращаясь. Бросил удилище под куст и принялся снимать пыльник.

Невдалеке послышался шум мотора, и на поляну, подскакивая на кочках, влетел запыленный «виллис», погромыхивая сочленениями. Машина еще не успела остановиться, как из нее ловко выскочил молодой лейтенант с офицерской планшеткой на боку. Подбежал, четко козырнул.

– Товарищ полковник…

– Чего там у тебя? – резким жестом руки прервав его доклад, буркнул полковник Иванцов. – Давай уже.

Лейтенант, запыхавшийся от усердия, козырнул еще раз и протянул полковнику пакет. Иванцов нетерпеливо, с хрустом плотной бумаги, вскрыл его, пробежался глазами по строкам.

– Хрен нам с тобой в обе руки, а не уха, – досадливо дернул он щекой. – Митрохин!

– Я! – отозвался шофер «виллиса».

– Рыбу прибери, понял? Вечером что-нибудь сообрази там…

– Сообразим, – шофер лязгнул дверцей, достал откуда-то небольшое жестяное ведерко и принялся собирать еще трепыхавшихся на траве карасей.

– Поехали, – полковник мотнул головой, бросил пыльник на руки лейтенанту.

– Сейчас. Костер только потушу, – отозвался Степан Нефедов.

* * *

Полковник Иванцов прошелся по комнате.

Под подошвами хромовых сапог противно поскрипывала кирпичная крошка. Армейская разведка наспех расположилась в приземистом одноэтажном здании, которое осталось целым после яростных артобстрелов и штурма городка Рутцендорф – помогли толстые, на совесть положенные кирпичные стены. Старик сторож, которого отыскали тут же, в подвале, бормотал, что в здании раньше находился детский приют, но Иванцов, впервые перешагнув порог, понял это и сам. Остро, в самое сердце его кольнул вид разломанных железных кроватей детского размера, наваленных в углу небольшого зала. Виду полковник не подал, только сильнее нахмурился, вспомнив о своей больной дочке, оставшейся в Москве.

Из бывшего приюта тоже пришлось выбивать немцев – и, судя по всему, не только пехоту. Одна стена зала была оплавлена до самого кирпича и жирно, стеклянисто блестела. Вошедший вслед за Иванцовым старшина Нефедов бросил короткий взгляд на стену, и, походя, мазнул кончиками пальцев по кирпичам. Понюхал пальцы, хмыкнул.

– Что? – спросил полковник, перешагивая какое-то тряпье. – Огнеметом шарахнули?

– Шарахнули, да не огнеметом. Это «торсхаммер», рунический квадрат. Кто-то не пожалел себя, вложился как надо, аж до сих пор отдает. В этот угол лучше не садиться и ничего тут не делать, а то можно нахвататься всякого…

– Слышал? – кивнул Иванцов сопровождавшему их капитану. Тот покосился на Нефедова, заметил знак Охотника на гимнастерке, коротко кивнул – уважительно, соглашаясь.

– Распоряжусь.

Полковник толкнул скрипнувшую дверь, вошел в небольшую комнату – видимо, кабинет директора или распорядителя приюта, – остановился у тяжелого, приземистого дубового стола с ножками в виде резных львиных лап. На прожженном зеленом сукне была разложена карта городка и окрестностей, над которой склонились трое. При виде полковника двое выпрямились и встали по стойке «смирно», третий же не переменил позы, оставшись как был – почти навалившись грудью на карту, просыпая на нее папиросный пепел. Только блеснул стеклами круглых очков на Иванцова.

– Бросай курить, Владимир Иваныч, прокоптился уже весь, – гуднул тот, пожал руки всем троим. – Степан, иди сюда.

Нефедов молча кивнул каждому из троицы, подошел к карте, машинально провел большими пальцами под ремнем, заправляя складки гимнастерки. Отступил к стене, привалился плечом.

– С чего начнем? – спросил полковник. – Товарищ майор, давайте-ка, докладывайте.

Майор Полторацкий, назначенный комендантом Рутцендорфа, кашлянул в кулак.

– Значит, так, – сказал он. – Обстановка в городе спокойная, дома и улицы зачищены. Немцев из числа военных нет. Ни людей, ни… – он запнулся, глянул на Нефедова. – …ни альвов, никого. Последний огневой контакт был вчера, выкурили из подвала ополченца. Старый дед, из ума совсем выжил. Разведка сумела его взять живьем, отобрали старую берданку, навтыкали по шее и сдали в особый отдел. Комендатура работает, ведется фильтрация. Саперы прошли, мин не обнаружено. С местным населением бойцы ведут себя аккуратно. Все спокойно. Только вот…

– Что «только вот»? – резко спросил Иванцов. – Майор, докладывайте четко!

Полторацкий снова закашлялся, жилы на худой шее выступили резко, набрякли. Видно было, что майор нездоров, но держится.

– Только вот мы не получили доступа в район кирхи, – негромко сказал он.

– Как то есть не получили? – переспросил Иванцов, недоуменно дернув плечом. – Вам что, немцы особый доступ должны предоставить? Что за ерунда?

– Товарищ полковник, разрешите мне, – вступил в разговор капитан Чирков из военной разведки.

– Давай. Что там у тебя? – полковник, как всегда, когда раздражался, стал говорить громко и сухо, каждым словом будто подчеркивая свое недовольство происходящим.

– Здесь, рядом с площадью, на карте обозначена кирха с примыкающим к ней кладбищем. Местные жители говорят, что городу лет четыреста, и кирха построена одной из первых. Стояла тут всегда. И кладбище было с тех пор, как начали селиться в этих местах. На карте есть. А так – нет. Пропали. Как корова языком слизала, по-другому не сказать.

– Пропали? Чирков, это тебе что – портянка, что ли, или кисет? Как они могли пропасть? Это же кирха, а не записка от… беглой жены, понимаешь! Кладбище тоже, не на бумажке нарисовано!

– Так точно, товарищ полковник. Пропали. Сначала разведка, потом патрули докладывают одно и то же. Говорят, что улицы, которые должны упираться прямо в кирху, почему-то выводят обратно на площадь. Как только ни пробовали – и пешком, и на машинах. Даже на танке прокатились, танкистов попросили подбросить. Так и проскочили до самой площади, вылетели на нее, на полном ходу, чуть бабку-немку не задавили. А кирхи нет. И кладбища. И что хуже всего – вчера на одной из тех улиц пропал один из патрулей, три бойца и сержант. Ни следов, ни крови, ни оружия.

– Твою мать… Местные что говорят?

– Все местные, проживающие в ближних к месту районах, опрошены, – от карты разогнулся человек в круглых очках. – Все опрошены по нескольку раз. Вразумительных ответов не добились, кроме одного. Некий Рудольф Шульце, бывший наборщик из городской типографии, на допросе рассказал, что кирху и кладбище «спрятал» некий лысый эсэсовец. Вот, сами послушайте, я прочитаю.

Очкастый Владимир Иванович, он же командированный из Москвы по особым делам товарищ Гартунг, достал из папки лист бумаги с машинописью и прочел:

– «Этот лысый из СС там всеми командовал. Он велел зарезать Марту, школьную учительницу, чтоб использовать ее кровь. Я прятался и все видел. Звание? Нет, просите, господин офицер, я не разбираюсь в эсэсовских погонах. Но этот лысый там командовал всеми. Я слышал, как он приказал сделать что-то, чтобы иваны… извините, господин офицер, чтобы ваши солдаты не нашли кирху, пока кладбище не будет полностью готово. С ним был еще один в черном балахоне, перепоясанном поясом из металла. Мне показалось, что серебряным. Этот черный был очень высокий, очень. Почти на три головы выше всех солдат. И очень худой, с бельмом на глазу. Страшный, как сатана, половина лица будто сварена, как сырое мясо… Он расправился с Мартой, это он… Пока кладбище не будет готово…»

Владимир Иванович сунул лист обратно в папку, обвел всех глазами, потом пожал острыми плечами.

– Дальше ничего вразумительного этот Шульце не сказал, понес полную ахинею, впал в истерику. Пришлось сдать его в госпиталь, понятно, под охраной. Впрочем, соседи Шульце говорят, что он много пьет, почти не просыхает. Ухитрялся даже под обстрелами доставать где-то спиртное и напиваться до полусмерти. Правда, эта Марта, учительница, действительно пропала, так и не нашли. Но мало ли кто сейчас где пропадает?

– Та-ак… – протянул Иванцов, уперевшись сжатыми кулаками в карту. – Хорошенькое дело. Бредятина. И что это вообще, к черту, значит?

– Это значит, что под боком у нас сейчас – улей.

Все обернулись на голос. Степан Нефедов оттолкнулся плечом от стены и шагнул вперед. Взглянул на карту без всякого выражения, стукнул об стол картонным мундштуком «казбечины».

– Что… – начал было Полторацкий, но полковник Иванцов поднял широкую ладонь, и майор осекся.

– Говори, старшина.

– Кирха и кладбище – место особое. Такие людские места альвы называют Ма’Ллар – вроде как «место, где много», если перевести грубо. То есть, место, где можно творить магию, не тратя своих сил. Почти. А если ее подкрепить кровью – то магия усиливается во много раз. Никуда эти ваши кирха с погостом не делись, там они, на месте. Только в таком пузыре, что ли… Объяснять долго. Важно другое – что будет, когда пузырь лопнет.

– Ерунда какая-то, – не выдержал капитан Чирков. – Пузырь лопнет? И что тогда?

– Тогда Рутцендорфу кранты придут, – спокойно ответил Нефедов. – И всем здешним жителям тоже. Потому что все кладбище встанет и пойдет.

На мгновение в кабинете установилась мертвая тишина – такая, что стало особенно хорошо слышно, как в соседней комнате трещит пишущая машинка, а где-то далеко еле слышно бухает артиллерия.

– То есть как? – севшим голосом спросил Полторацкий. – Куда пойдет?

Иванцов не слушал его. Он впился в лицо Нефедова острым, тяжелым взглядом. Старшина не отводил глаз.

– Уверен? – наконец спросил полковник. – Степан, ты уверен?

– Я, может быть, и нет. А вот он – да, – Нефедов чуть отодвинулся в сторону.

Капитан Чирков горлом издал неопределенный звук, Гартунг вздрогнул и поправил очки. За спиной старшины Нефедова стоял альв. Откуда он появился, никто из присутствующих сказать бы не смог. Дверь кабинета, плотно закрытая, не скрипнула, окно было зарешечено и крест-накрест заклеено полосками бумаги. Но альв был здесь. Черными, без зрачков глазами он поглядел на карту, потом перевел взгляд на Иванцова.

– Сарт’ла висс, Маэн[11], – сказал Ласс.

– Привет и тебе, Ласс, – отозвался полковник, кивнув головой. На прочих альв не обратил внимания, словно в комнате больше не было ни одного человека. Бесшумно двигаясь в своей кожаной одежде, он подошел к карте и положил узкую твердую ладонь на бумагу. Посмотрел на старшину. Нефедов кивнул.

– Ласс и Тэссер уже побывали в том районе. Они говорят – кирха там. Мы-то ее не видим, наши глаза не для этого. Тычемся, как слепые. А еще они сказали, что кладбище просыпается. Скоро. Ночью.

– Ёшкин малахай… – пробормотал Чирков. – У нас тут гарнизон-то хрен да маленько…

– Гарнизон тут не поможет, – сказал Нефедов, не поглядев на него. – Знаю я того лысого, сдается мне. И второго хмыря в балахоне видал, запомнил на всю жизнь.

Он чуть улыбнулся, блеснув железной коронкой во рту. Полковник Иванцов тяжело опустился на заскрипевший под ним стул, сжал губы. Подумал, достал портсигар, щелкнул им. Закурил, продолжая молчать.

– Это… как тебя? Ласс? – заговорил Полторацкий. – Сколько их там? Солдат сколько?

– Говорить с вами, товарищ майор, он не будет, – холодно отозвался Степан Нефедов. – Только со мной. Это сейчас неважно. Товарищ полковник, – старшина чуть повысил голос. – Я прошу Карту Ноль!

Иванцов молчал, дымя папиросой. Альв замер неподвижно: казалось, еще немного, и он сольется с тенями, растворится в них полностью. Гартунг снял свои очки и протирал их носовым платком, щурясь на свет из окна.

– Понимаешь, что это значит? – спросил Иванцов, и в голосе его впервые за все время прозвучала страшная усталость.

– Так точно, – Нефедов согласно кивнул. – Только я еще лучше понимаю, что будет, если этого не сделать. Хоронить будет некого, а сюда придется бросать с фронта войска в таком количестве, что представить трудно. Потом ровнять все с землей и заливать сверху алкагестом как минимум. Жить после этого ни здесь, ни на сорок верст вокруг будет нельзя. Никому и никогда. Как в Луцке.

Чирков вздохнул, почти всхлипнул. Он воевал в тех местах, и Луцк запомнил хорошо. До сих пор перед глазами капитана стояло дымное, подсвеченное багровым облако, в котором крутилось что-то чудовищное, невообразимое человеческим разумом. Немецким магам, которых не успели вовремя блокировать, попала в руки книга, о которой думали, что ее не существует. Тогда они, жертвуя собой, провели последний ритуал, и реальность в городе лопнула, как яичная скорлупа.

Луцк переродился – даже дома превратились в то, перед чем пасовало человеческое зрение, не в силах воспринять геометрию других измерений. Что стало с жителями, он не хотел вспоминать. Потом город был стерт с лица земли в буквальном смысле – на эту войсковую операцию потребовалось огромное количество людей. И танков, артиллерии, авиации… Последними по искрошенным в пыль руинам шли особые группы саперов, домолачивая все, что хотя бы отдаленно напоминало остатки домов. Шли – и гибли, не выдерживая невидимой смерти, висевшей над мертвым Луцком. Сгорали обереги, в кожу вплавлялись нанесенные специальным порошком защитные знаки, лужами металла разливались танки, свернувшие не туда.

Теперь на месте Луцка оставалась круглая черная плешь. Население окрестных сел и деревень было отселено подальше, дороги огибали гиблое место. Виной всему была одна, всего одна проклятая книга!

Чирков невольно передернулся от гнева и отвращения.

– Луцк вспомнил, капитан? – на него глядели спокойные глаза Нефедова. – Правильно вспомнил. Здесь, конечно, труба пониже и дым пожиже, но примерно то же самое будет. Если не успеем.

– Должны успеть! – рубанул воздух ребром ладони Иванцов. – Иначе с нас всех не только погоны, головы поснимать надо! Степан, – он посмотрел на Нефедова, – кто тебе нужен?

– Мои, – коротко сказал старшина. – Обойдусь без танков, да и волкодавы из военной разведки мне здесь не нужны. Хотя знал я одного… Таманцев бы не помешал, да.

Степан вновь усмехнулся углом рта.

– Нет уже Таманцева, – буркнул Иванцов, – сам же знаешь. А твои и так у тебя. Будет тебе Карта Ноль. Надеюсь, что не понадобится.

– Знаю. В общем, мне нужны мои. И… – старшина с силой потер лоб рукой и закончил жестяным, без выражения голосом: – И один ребенок. Девочка. Сирота.

* * *

Девочку отыскали быстро. Помог все тот же старый сторож, который проводил отряженных Чирковым бойцов в дом фрау Гертруды Зиблих, где временно укрывались приютские воспитанники. Сама фрау Зиблих, добрая, необъятных размеров женщина, когда-то была поварихой в этом самом приюте, и теперь громко сокрушалась, видя, как русские солдаты уводят девочку прочь. Слезы текли по ее широкому лицу, а руки бессильно мяли оборки серого платья. Успокаивать ее никто не стал, только Чирков через переводчика коротко пояснил: девочку хотят расспросить по важному делу. Фрау Зиблих не поверила, но возражать не осмелилась, только всхлипывала часто.

Девочка, которую, как выяснил капитан, звали Ангела, была тихой и робкой. Молча, не сказав ни слова, она взяла свой узелок, так же молча пошла вместе с Чирковым и двумя бойцами. На вид ей, тощенькой, было лет десять, не больше. Вначале капитан попытался с ней заговорить, но на все вопросы Ангела только вздрагивала испуганно.

Поглядывая на нее, бредущую рядом, Чирков ощущал острую, почти невыносимую жалость. Он был военным, а значит, человеком дисциплинированным, и приказы начальства выполнял точно. Но внутри его грызла мысль о том, что эту девочку ожидает что-то ужасное. Капитан вспоминал Нефедова, его невыразительный голос, знак Охотника на гимнастерке. Он, как и все, слышал про Охотников, и хотя ни разу не видел их в работе, но сталкивался с результатами этой самой работы не один раз. Они появлялись там, куда никто другой не сунулся бы ни за какие коврижки. Потом так же незаметно исчезали. Сколько их погибало в схватках с Тьмой, никто не знал. Знак Охотника, словно каменная стена отделял человека от всех прочих, ставил его особняком, лишал семьи, личной жизни, детей. Лишал жалости к себе и к другим.

По тому, как с Нефедовым, который был простым старшиной, разговаривал полковник Иванцов, было понятно – таких Охотников, как он, можно пересчитать, пожалуй, по пальцам одной руки, да и тех хватило бы с избытком. Вот только от этого на душе у капитана было еще тяжелей.

– Прибавить шаг! Времени мало, – скомандовал он бойцам, чтоб хоть как-то заглушить в себе эту непрошеную жалость к чужому ребенку. Ангела, спотыкаясь, брела рядом.

Нефедов в эти самые минуты ничего такого не чувствовал. Он был занят и предельно сосредоточен. Старшина плел «руненшутц» – сложный охранный оберег, вязать которые умели только единицы. Обережное заклятье включало в себя слова, да еще рисованные на куске кожи руны и внешне выглядело совсем просто – россыпь четко начерченных знаков, идущих по спирали. Квадрат кожи мог бы спокойно уместиться в ладони ребенка. Правда, у того, кто осмелился бы взять его в руки, через миг ладони не осталось бы совсем. Как не осталось бы и самого смельчака. Руненшутц подчинялся только тому, с кем был связан плетением, или тому, кого связавший указал бы в качестве носителя.

Пот заливал лицо Степана, гимнастерка на спине давно промокла насквозь. Сидя посредине подвальной комнаты без окон, он медленно, по миллиметру, вырисовывал последнюю руновязь. Снаружи дверь в комнату стерегли Ласс и Тэссер. Нефедов чувствовал, как воздух вокруг него становится горячим и вязким, как кисель. Вдыхать его было мучительно трудно.

Все! Он провел последнюю черту. Оберег затрещал, вспыхнул на миг и тут же покрылся толстым слоем инея. Этот иней не таял в руках и не мочил пальцы, но пронизывал холодом до самых костей, оставляя на коже ожоги мороза. Степан аккуратно положил его в кожаный чехол на ремешке, потом повесил на шею, чувствуя, как холод проникает через три слоя дубленой кожи.

Дверь отворилась, в комнату бесшумно вошли альвы.

– Я готов, – сказал старшина, поднимаясь на ноги.

* * *

– Ангела, значит, – повторил Нефедов вслед за Чирковым. – Ясно. Спасибо, товарищ капитан. Теперь наше дело, вы не мешайте. Хотите, будьте рядом. Но чтоб ни вздоха, ни слова. Понятно? За этот круг не выходить.

– А что… – начал было Чирков, но Нефедов не дал ему договорить.

– То, что сейчас будет – необходимо. Никак без этого, понимаете? Хотим людей спасти, надо торопиться. Все!

Он подошел к девочке, которая стояла у дверей в подвал и испуганно смотрела вокруг. Шею и плечи Ангела кутала в старенький платок, придерживая его на груди рукой. Ее глаза, и без того большие на худеньком лице, стали совсем огромными, когда она увидела Ласса, статуей застывшего в углу.

– Bitte entfernen Sie… das Kopftuch[12], – коротко, подбирая слова, сказал ей Нефедов. Девочка посмотрела на него с ужасом. Тогда старшина присел на корточки, взял ее за свободную руку двумя ладонями и тихо, ласково сказал что-то, что Чирков не расслышал. Ангела закивала, попыталась улыбнуться и разжала вторую руку. Платок упал на пол и остался лежать у ее ног.

Дальше все случилось почти мгновенно. По обе стороны от девочки выросли Ласс и Тэссер, которые схватили ее за руки и развели их в стороны. Нефедов одним плавным движением переместился ей за спину. Он сорвал с шеи кожаный мешочек и выхватил из него белый, искрящийся под лампой квадрат. Лицо старшины дернулось от боли, он выкрикнул какую-то непонятную фразу и вдавил квадрат прямо в спину Ангеле, между лопаток.

Девочка закричала. Это был крик невероятной муки, вибрирующий визг смертельно раненного животного. Ее худенькое тело выгнулось в дугу, так, что она почти достала затылком до собственных пяток. Внезапно вой оборвался на самой высокой ноте, и девочка рухнула прямо на руки белому как мел Нефедову, стиснувшему в зубах костяную пластину амулета.

– Да что ж ты делаешь, сволочь! – не выдержал Чирков. Он рванулся было, чтобы остановить, прекратить – но тут же что-то швырнуло его назад, впечатало в шершавую стену. Совсем рядом оказалось нечеловеческое лицо с черными глазами, в подбородок уперлось острие костяного ножа. Чирков замер, глядя в глаза альву.

– Отпусти его, Тэссер, – голос Нефедова звучал устало. – А ты, капитан, охолони малость. Тебе только что жизнь спасли. Вышел бы ты из круга – и пока, суши портянки на тот свет.

– Зачем с ней… так… – хрипло, с ненавистью проговорил капитан.

– Все с ней в порядке, – сказал старшина. – Спит девчонка. Проснется и даже не вспомнит ничего. Нам ее с собой взять придется, а без руненшутца она и пяти шагов не пройдет. Теперь вокруг нее защита такая, что не позавидую тому, кто к ней с дурной мыслью сунется. За тебя-то спокоен, вон ты как вскинулся, чисто Аника-воин.

Он внимательно глянул на Чиркова.

– Что, товарищ капитан? Нелюди мы, Охотники?

– Нет… – растерянно пробормотал Чирков. – Я просто… не ожидал такого.

– Бывает, – Нефедов уже думал о чем-то своем. – Все. Теперь до вечера готовимся.

Закат навалился на Рутцендорф как-то сразу, будто в небесах разлили ведро багровой краски. Солнце стремительно упало за горизонт, и сумерки вступили в свои права. Городок жил тихой жизнью – проходили по своим маршрутам военные патрули, изредка проезжала машина, местные жители сидели по домам, соблюдая комендантский час.

Степан Нефедов, одетый в черный комбинезон, устроился на куче щебенки у стены полуразрушенного дома, глядя туда, где пустая улица давала крутой поворот. На ремне у старшины висел «парабеллум» в потертой кобуре и нож в простых серых ножнах. Рядом стоял высокий светловолосый парень. Это был Никифоров, маг из особого взвода.

– На самом деле там никакого поворота нет, – сказал Нефедов капитану Чиркову, который подошел и теперь, прищурившись, пытался рассмотреть улицу в полумраке.

– А что там? – спросил Чирков.

– Кирха там. И погост ихний. Только глаза всем заморочены. И не просто заморочены, а даже сдвинулось все кругом. Если сейчас туда пойдете, товарищ капитан, то выйдете к площади, которая у нас за спиной. Такая вот геометрия, понимаешь, – усмехнулся Нефедов. Тут же посерьезнел и тихо спросил у парня: – Никифоров, что видишь?

– Почти ничего, – отозвался светловолосый. – Вроде есть какие-то очертания. Ясно, что туда надо идти. Если бы время было как следует подготовиться…

– Если бы нашей бабушке да дедушкин… прибор, – отозвался Нефедов. Посмотрел на Чиркова. Капитан заметил, что глаза у старшины тоже стали черными, как у альвов – две бездонные дыры.

– Все, капитан. Попрыгали, понеслись. Ждите сигнала. Какого – не знаю, но ты точно не пропустишь. Давай, как договорились – следите. Чтоб здесь и мышь не проскочила, а главное, чтоб не шлялся никто. Всем оглобли заворачивай.

Он встал, взял за руку безмолвно стоящую в тени Ангелу, тут же отпустил, погладил по голове. Девочка серьезно, уже без страха посмотрела на него, кивнула и медленно пошла по улице.

– Warten Sie[13], – негромко окликнул ее Степан. Девочка послушно остановилась.

– Слушай, старшина, – спросил Чирков, радуясь хоть малой отсрочке, после которой, как он ясно понимал, спрашивать будет некогда и не у кого, – а зачем ты ребенка-то с собой тащишь?

– Ты волком только на меня не смотри, – Нефедов ухмыльнулся. – Давай покурим напоследок, потому как непонятно, доведется ли потом покурить.

Они закурили, каждый свое.

– С собой ее тащу, потому что в том заклятье, которое они вокруг кирхи и кладбища сплели, есть только одна уязвимая щель. Напролом туда идти – можно хоть на танке, все без толку будет. Да ты сам видел, как тут танкисты гарцевали, опять на ту же площадь и приехали. А щель здесь такая, что пройти сквозь нее можно, но только поводырь должен быть особенный.

– Как она? – Чирков посмотрел на Ангелу.

– Как она. Девочка, да еще и сирота. Отрезанный ломоть. Объяснять всего не буду, только одно запомни – ей сейчас ничто не грозит. Если в нее выстрелить из пушки, то снаряд в стволе разорвется. Если из пулемета – в нем патрон переклинит. А если вдруг найдется ухарь, который с ножом кинется, он сам себя и зарежет. За ней пойдем, она нам откроет дорогу. А дальше уже наша забота, мы тоже вроде как не от мира сего.

– Прямо как в сказке, – удивился капитан.

– Такие сказки в гробу бы виделись, – сплюнул Нефедов. – Ладно, хорош трепаться. Пора.

Он бросил окурок под ноги, наступил на него подошвой шнурованного парашютного ботинка, и, прежде чем Чирков успел что-то сказать еще, исчез в тени, кивнув Ангеле. Девочка вышла на середину улицы и пошла вперед, зябко кутаясь в платок. Вслед за ней, нога в ногу, след в след, как волки, двинулись три темные фигуры.

«Нефедов… Никифоров… третий кто?» – подумал Чирков. Третьего он не знал, но это точно был кто-то из особого взвода, большая часть которого невидимо и неслышно притаилась в развалинах вокруг. Уважение к Охотникам, щедро смешанное со страхом, еще возросло у Чиркова, когда несколько часов назад он увидел смертный обряд. Особый взвод отпевали живьем. Причем и по-христиански, и по совсем древним, языческим обычаям. Каждый из Охотников становился живым мертвецом, уже не имевшим ничего общего с обычными людьми.

– Часто вы так? – спросил тогда капитан у Степана Нефедова.

– Каждый раз, – усмехнулся в ответ старшина.

– А как же ваши альвы?

– Им незачем, они и так стир’къялли.

– Кто?

– Это значит – все равно, что мертвые. Клан их считает мертвецами, неуязвимыми.

Теперь эти стир’къялли ушли вперед и ждали людей где-то там, рядом с вероятным проходом. Чирков еще раз глянул на светящийся циферблат часов, вздохнул и приготовился ждать. На всякий случай он проверил обойму в пистолете, хотя совершенно непонятно было, понадобится ли ему «ТТ», если из открывшейся вдруг дыры на него попрет непонятно что.

* * *

Шаг в шаг. След в след. Еще раз. Еще раз. Двести шагов. Триста. Четыреста.

Улица по бокам стремительно чернела, мир распадался на хлопья, подобные горелым обрывкам черной бумаги. Эти хлопья кружились и дергались, застилая все поле зрения. Чувствуя, как начинает болезненным током пронизывать зубы сунутая под язык пластинка оберега, Нефедов аккуратно двигался вслед за еле виднеющейся в сумятице черных хлопьев фигуркой Ангелы. Девочка двигалась безжизненно, как автомат, не прибавляя шаг.

Позади дышал Никифоров – долгий вдох, три коротких выдоха. Транс.

Старшина не видел, но знал и чувствовал, что их малая группа входит сейчас, словно узкий острый клинок, в тело сплетенного вражескими магами заклинания, раздвигая и разрезая руновязь. Где-то там, вокруг защиты, которой сейчас прикрывала их, сама о том не зная, Ангела, бесновались такие силы, которые могли бы превратить в лужи кипящего металла целую танковую дивизию, испарить озеро или город. Но внутри руненшутца стояла мертвая тишина, нарушаемая только звуком шагов и дыханием.

Глядя в спину Ангеле, старшина видел, как постепенно тает иней, покрывающий ее платье между лопаток. Руненшутц отдавал свою силу без остатка.

Внезапно вокруг будто лопнул невидимый гигантский пузырь. Хлынули звуки – безжизненный хор тянул литанию на латыни, что-то скрежетало, щелкало в такт.

Они прорвались внутрь.

– Ложись! – шепнул Нефедов, сильным толчком свалил Ангелу на землю и зажал ей рот. Девочка, которую до сих пор прикрывало охранное заклятье, заворочалась протестующе, ее зубы впились Нефедову в ладонь.

– Тихо, тихо… – прошептал он. – Аккуратно.

Девочка слабо простонала что-то непонятное.

– Спи, – сказал Степан. Рисковать было нельзя, поэтому он не стал произносить Слово Силы, а вместо этого легонько царапнул Ангелу по шее острым костяным шипом, который вынул из наплечного кармана. Девочка моментально обмякла, задышала медленно и почти неразличимо, потом слабое дыхание и вовсе прекратилось. Степан приложил два пальца к тонкой шее. Пульса не было.

Хорошо.

Мартаан, альвский яд, состав которого не был известен даже Нефедову, гарантированно превращал любого человека в труп. Но только ночью и только до восхода солнца. Пока в небе царило Солнце Мертвых – Луна – такой человек не дышал, его сердце не билось. С восходом солнца он просыпался, чувствуя тяжелую слабость, но больше никаких неприятных последствий для организма не было.

Хорошо. Теперь даже те, кого может исторгнуть из себя кладбище, примут Ангелу за мертвую, сродни себе, а значит, никакого интереса не проявят.

Нефедов осторожно положил Ангелу на траву, огляделся вокруг. Пение лезло в уши, но пока что никого не было видно. Группа оказалась на самой окраине кладбища. Прямо на Степана слепо уставился замшелый, изъеденный временем и дождями каменный ангел на чьем-то покосившемся надгробии. Сзади из темноты вынырнул Никифоров, набросил на тело девочки плащ-палатку, обшитую лоскутами ткани. Теперь, даже вблизи Ангелу нельзя было отличить от заросшего травой могильного холмика.

Впереди мигнул огонек. Ласс. «Никого. Можно», – понял Степан. Под языком нестерпимо саднило, лютая горечь стояла во рту. Он выплюнул истончившуюся пластинку амулета, скрипнул зубами.

Через кладбище они пробирались, чувствуя, как под ногами шевелится земля. Там, в глубине, под каменными плитами, в истлевших гробах все сильнее ворочались те, от кого должен был остаться только прах. Но сила, которая звала их наружу, была сильнее смертной. Кости срастались с корнями. Прах замешивался с глиной. То, что вскоре должно было вырваться на свободу, ничего общего с приличными немецкими покойниками уже не имело.

Пение нарастало. Нефедов почувствовал, как в виски будто вворачивают тупые коловороты. Покосился на Никифорова и Турухая – те тоже выглядели в неестественном полумраке, будто мертвецы. Только Ласс и Тэссер двигались свободно – никто не знал, почему, но на альвов не действовала смертная магия, хотя руническая накрывала так же, как людей.

«Вперед. Быстрее!» – жестом показал он всем. Альвы кивнули и тут же исчезли. Никифоров и Турухай наддали ходу, передвигаясь от надгробия к очередной плите, зигзагами. Степан искал глазами часового – он ожидал увидеть все, что угодно. Но никого не было, только светились всполохами узкие окна кирхи.

Почуяв опасность, он дернулся в сторону, отмахнулся выхваченным ножом. Тварь, которая спикировала сверху, истошно завизжала, падая в траву, занялась ярким, коптящим пламенем, растопырив длинные многосуставчатые конечности.

– В душу мать! – рыкнул Нефедов, наступив на бесформенную шипастую голову кованым ботинком. Таиться не было смысла. – Ласс, Тэссер, держи фланги!

Дверь кирхи, точно выбитая залпом из орудия, вылетела наружу и взорвалась острыми щепками. Одна из них вспорола комбинезон старшины, но не задела тело, сломалась об каменный крест позади. Из двери дунуло гнилью. И – поползла Тьма.

Кладбище взбугрилось, смялось, точно лист мокрого картона. Слева и справа сухо стукнули винтовки альвов, щелкнули затворы, еще два дымных факела занялись у самых стен кирхи. Никифоров вдруг повалился на спину, крестом раскинул руки. Но глаза его были открыты, он выкрикивал обрывки слов, казавшихся бессмыслицей. Поморские наговоры, Степан знал их хорошо. Визг донесся из-за ближайшего надгробия, повторился в дальнем углу погоста, отразился и словно вывернулся наизнанку.

Потом из дверной тьмы выскочил и кинулся к Степану черный силуэт. Похожий на голого, дымящегося человека, он несся вперед скачками, дергаясь, словно марионетка. Пальцы раскинутых рук твари на глазах удлинялись, скребли по земле, как полутораметровые ноги огромного краба, вздымая буруны земли и вырванной травы.

Выстрел – силуэт разлетелся черными хлопьями. Еще один… Выстрел. Еще… До выбитых дверей, из которых толчками выплескивалась тьма, было уже подать рукой, но сверху огромным невидимым колоколом рушилось страшное, глушащее молчание. Из тьмы вышла еще одна фигура, ступила на гравий дорожки.

Винтовка в руках Тэссера разлетелась на куски, альв едва успел отбросить ее от себя. Степан замер, глядя на фигуру.

Сросшаяся как-то боком, двухголовая, она шла враскачку, цепляясь одной из рук за стену кирхи. Две лысых головы, с сочащейся из черных провалов глазниц слизью, вихлялись на трубчатых шеях. Черный балахон и кожаное пальто с погонами СС сплавились комьями. Увидев Нефедова, фигура остановилась и разинула два широченных рта с обломками зубов. Сообразив, что сейчас случится, старшина метнулся вбок, но не успел. Вой, вылетевший из ртов вместе с брызгами крови, ударил его словно молотом, швырнул на фигуру каменного ангела, тут же развалившуюся пополам.

Боль полыхнула внутри, но Степан уже рванул карман, сжал в кулаке оберег. Тело тут же онемело, словно прихваченное сильным морозом. Боль ушла вглубь. Нефедов навскидку выстрелил из «парабеллума», серебряные пули канули в глазницах твари, но ничего не случилось. А со всех сторон уже поднималось кладбище, и валились, рассыпаясь, кресты и статуи.

Внезапно фигура резко замерла, прекратив выть. Перед ней стояла невысокая худенькая девочка, зябко стянув на груди серый платок.

– Ангела?!? – не своим голосом крикнул старшина Нефедов. «Быть не может! А как же мартаан?» – пронеслось у него в голове. Немецкая девочка шагнула к замершей твари и вытянула вперед руки.

В черное небо с горизонтом, стянутым краями невидимого пузыря, ударила ослепительная молния, целое ветвистое дерево, замершее, как показалось старшине, на целую вечность. Стены кирхи потекли, плавясь пузырящимся кирпичом. А потом грохнуло и полыхнуло так, что Нефедов мгновенно оглох и почти ослеп. Кладбище на долю секунды превратилось в белую, без оттенков, равнину, изрезанную угольными тенями. Потом все погасло.

Перевалившись на бок и плюнув кровью на каменную плиту, Степан сел и помотал головой. Кирха превратилась в груду оплывшего камня, из которой торчал скрученный в спираль крест. Двухголовая фигура исчезла, и на ее месте булькала, шипя, воронка, заполненная чем-то вязким.

Потом Нефедов увидел Ангелу. Девочка неподвижно лежала в центре выжженного до асфальтовой твердости круга диаметром в десяток метров. Пока Нефедов ошеломленно смотрел на нее, Ангела пошевелилась и чуть слышно застонала.

– Сейчас… Сейчас! – старшина поднялся на ноги, не обращая внимания на вновь вспыхнувшую боль, и побежал к девочке.

– Живая? – он взбросил ее на руки, всмотрелся в измученное лицо. Детское тело было горячим, как печь, оно обжигало руки даже сквозь одежду.

– Ласс, Тэссер, ко мне! – Нефедов кивнул появившимся альвам. Оба были целы, несмотря на то, что кожаная одежда висела клочьями.

– Ласс, к Никифорову, быстро. Тэссер, сообрази что-нибудь из своего, чтоб можно было ей в рот влить…

Ласс дернулся было, чтоб исполнить приказ, но вдруг остановился, словно ткнувшись в невидимую преграду. Тэссер молча глядел куда-то за плечо Нефедову. Очень спокойно Степан положил девочку на твердую спекшуюся землю. Потом поднялся с колен и поглядел туда же.

Перед ними стояло разбуженное кладбище. Но здесь больше не было когда-то похороненных бюргеров, солидных банкиров, отцов семейств. Не было героев войн и уважаемых бургомистров. На краю круга, подступая все ближе, шевелилась жуткая масса исковерканных заклятьем останков, не имеющая никакого подобия людей. Издавая тягучий стон и скрежет, эта масса придвигалась все ближе.

И вдруг – как по команде, неупокоенные остановились. Потом двинулись в обратную сторону. Расширяя круг, отходя дальше от замершей группы. Нефедов все понял и похолодел. Пузырь, который теперь уже не сдерживала руновязь, вот-вот должен был лопнуть, открывая тварям доступ в мир живых. Они чувствовали это и шли на зов, которому не могли противиться.

Степан провел пальцами по ремню, но там болтались лишь пустые ножны. Тогда старшина выхватил у Ласса костяной нож и упал на колени. Понимая его без слов, оба альва согнулись над ним, изо всей силы, до хруста давя на плечи невероятно тяжелыми для изящных тел руками. Нефедов вспорол ножом рукав комбинезона и вытянул вперед руку. А потом изо всей силы полоснул по ней узким белым лезвием, проводя черту от плеча к запястью, погружая клинок почти наполовину. Кровь хлестнула струей.

– Карта Ноль! – закричал Нефедов, срывая голос.

Мир остановился.

Перед глазами у старшины висели шарики крови – неподвижные, словно все происходило во сне. Он поднялся на ноги, освободился от хватки альвов, так и замерших в неестественных позах. Ярко-алый бурун крови так и остался висеть в воздухе, постепенно поднимаясь вверх, рассеиваясь в воздухе на мириады кровяных крошечных иголок. Заполняя небо, кровь нависла над погостом. Сейчас где-то там, снаружи, за границами пузыря, жители целого города и все солдаты валились с ног, как сбитые кегли, теряя сознание от мгновенной слабости. Отдавая, сами не зная того, часть жизненной силы. Карта Ноль, последний козырь, крайнее средство.

– Карта Ноль, – без всякой интонации повторил Нефедов. Откинулся назад и стал падать – медленно, будто сквозь резину. Прикрывая глаза, он еще успел увидеть, как стремительно светлеет небо и багровая, висящая в воздухе кровавая взвесь рушится вниз, иглами сокрушая все, что не было живым.

* * *

– Нет, рыбалка тут все-таки так себе, – полковник Иванцов поморщился, выбрасывая на берег очередного карася-недоростка. – Никакого удовольствия!

Степан Нефедов, который помешивал варево в котелке над костром, зачерпнул оттуда деревянной ложкой, подул, попробовал. Причмокнул губами.

– Не скажите, товарищ полковник. Уха что надо.

– Сиди уж. Знаток! – отмахнулся Иванцов, выбираясь на берег. – Есть можно хоть?

С этим вопросом он зачем-то обратился к Лассу, который неподвижно стоял на берегу. Альв озадаченно посмотрел на него, перевел взгляд на котелок и обратно.

– Ну ладно, ладно. Вы такого не едите, – проворчал полковник. Подвинулся поближе, сам попробовал уху на вкус.

– М-да. А ведь точно, есть можно…

Старшина пружинисто поднялся на ноги, поморщился, скрипнул зубами. Иванцов сурово покосился на него.

– Чего скачешь козлом? Герой… Сядь, я сказал. Как руки себе пластать, так это его приглашать не надо. А как ухи поесть по-человечески, так он торопится.

– Ангелу хочу проведать в госпитале, – отозвался Степан.

– Проведать… А ты не торопись! Я ведь, между прочим, тоже не деревянный по пояс. В порядке твоя Ангела, спать до вечера будет. Вечером проведаешь, никуда не сбежит.

Иванцов помолчал, потом признался все так же ворчливо, точно его уличили в чем-то непотребном или стыдном:

– Я ведь, слышишь, Степан, думаю ее забрать к себе. В Москву отправлю, к жене. И той веселее будет, врачи рекомендовали ей прогулки, а в одиночку гулять не здорово…

– Это хорошо, – кивнул головой Нефедов.

– Сам знаю, что неплохо. Ты мне лучше вот что скажи… Как она так смогла, а? Ведь был же этот самый альвский яд…

– Не знаю я, товарищ полковник, – через силу признался Нефедов. – Всю голову себе сломал. И Ласс с Тэссером не знают, я спрашивал.

– М-да. Мистика какая-то. Ведь если бы не она, то… – полковник, не договорив, махнул рукой.

– Я за ней присмотрю, – сказал старшина. – Пока могу.

– Присмотрит он… За тобой, похоже, тоже в оба глаза нужен присмотр.

Молчали долго, хлебали уху. Потом Иванцов отвалился от костра и поглядел на небо.

– Ясно завтра будет.

Подумал и покачал головой.

– А рыбалка тут все-таки с нашей не сравнится. Вот, помню, под Курском…

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Ангела Викторовна, – декан исторического факультета недовольно откашлялся, – я все же хотел бы, чтобы вы знали… Ваши действия я расцениваю как самоуправство. Учебный план…

– …которого мои лекции совершенно не касаются и которому никак не мешают, – невинно заметила Ангела Румкорф.

– Кхм… Да, не затрагивают. Но тема, поднятая вами – я уже не говорю о том, что она базируется на сомнительных источниках, не поддающихся проверке. Я говорю, в первую очередь, о том, что…

– Нет уж, погодите, – глаза Румкорф опасно сузились, и декан внезапно почувствовал, что у него на лбу проступила испарина, – давайте-ка с этого места поподробнее. «Не поддающихся проверке»? Вот что, Гордеев. Мы сейчас в этом кабинете одни, и я тебе так скажу с глазу на глаз, не разрушая твой драгоценный авторитет перед подчиненными. Ты не рановато в цари подался, дорогой мой Юрик? Забыл, как сидел здесь же, только по другую сторону стола, и слезы лил, умоляя тебя не отчислять за твои подвиги в общежитии?

– Ангела… – попытался сорвавшимся голосом что-то пробормотать декан Гордеев, но поперхнулся словами под яростным ледяным взглядом.

– Что «Ангела»? Тогда я тебе поверила и использовала свою власть, чтобы вытащить тебя из той каши, которую ты сам себе заварил. Теперь декан ты. Поднялся неплохо так, и даже, в общем, по заслугам – парень ты толковый и ученый временами тоже с головой. Не заставляй меня пожалеть о твоем спасении, Юра. Не надо. Ты знаешь, – тут Румкорф встала, не опираясь на трость, и нависла над съежившимся Гордеевым, как валькирия, – я в гробу видела все эти подковерные игры и грызню за власть. Наплевать мне, кто с кем спит, и кому подмахивают кафедральные девицы. Но если ты мне сейчас вздумаешь мешать, Гордеев…

Она снова села и совершенно спокойным, будничным тоном закончила:

– Я все твое уютное гнездышко разнесу на кусочки. И когда это цунами из дерьма утихнет, то ты, неожиданно для себя, окажешься директором какого-нибудь филиала в Усть-Зажопинске. С кучей научных публикаций, куда уж без этого.

– Зачем вы так? – устало сказал декан. – Я все помню, Ангела Викторовна. И я не козел какой-то, что бы вы там себе ни думали. Просто поймите – на меня давят…

– Не задавят. Обещаю, Юра, – жестко сказала Румкорф, – давить вообще больше не будут. Уж поверь. А теперь извини, у меня лекция. И никто мне не помешает в эти светлые головы вложить еще немного правды…

Обещание

Письмо жгло карман, лежало напротив сердца каменным грузом. Андрей машинально сунул руку под телогрейку, коснулся застегнутого клапана гимнастерки. Вздрогнул, как будто от удара электрическим током.

Как же быть? Люба…

Он поудобнее примостил ремень «папаши»[14] на плече, привычно осмотрел себя спереди – не грязный ли? Все утро пришлось таскать патронные цинки, они хоть и запаяны наглухо, а руки все равно пачкают – до черноты. К начальству грязным лучше не подходить. Но вроде порядок, ненужных следов нет. Штопаный-перештопаный вид – так на то она и телогрейка, много всего пережила, от «колючки» до пары осколков вскользь.

Ладно. Хватит топтаться на месте. Чему быть – того не миновать.

Рядовой Андрей Торопов, хрустя по свежевыпавшему снегу, подошел к лесной опушке. Взводный, лейтенант Мережа, как раз был здесь, торопливо осматривал старые, заплывшие стрелковые ячейки, укрытые сухостоем.

– Это ж когда их тут нарыли-то? – пробормотал он и резко обернулся, заметив Торопова, кинул руку на кобуру. Нахмурился, отчего его худое лицо с хрящеватым острым носом, собралось сеткой морщин.

– Торопов? Ты чего тут? Кто приказал? Почему не на разгрузке?

– Закончили уже, товарищ лейтенант, – доложил Андрей, вытянувшись перед взводным. – Все перетаскали.

– А-а, – Мережа распустил морщины, вздохнул и сдвинул шапку на затылок. – Ясно.

– Разрешите обратиться по личному вопросу, товарищ лейтенант, – хрипло сказал Андрей.

– По личному? – усмехнулся Мережа. – Так ты ж вроде и так уже обратился… Ну давай, что там у тебя.

– Вот… – рядовой протянул лейтенанту захватанный пальцами бумажный треугольник. – От жены…

Мережа развернул бумажный лист, вчитался. Сдвинул густые черные брови, пробираясь через частокол кривых букв, второпях натыканных на бумаге – с кляксами и густыми помарками. Следя за его беззвучно шевелящимися губами, Андрей представил, как письмо писала какая-то медсестра. Торопливо, под сбивчивую диктовку Любы, морщась от пляшущего огонька керосинки. Или наоборот – у окна, при ярком дневном свете. Но все равно торопливо, потому что вот уже виднеются в воротах эвакогоспиталя грузовики, полные «ранбольных», и надо бежать, потому что врач в приемной будет ругаться, а на матюги он зол…

Люба, Люба… Как же так?

Лейтенант закончил читать и неторопливо, размеренными движениями сложил треугольник обратно. Протянул его Торопову. Молча сунул руку в карман шинели. Достал пачку трофейных «мокрых»[15], щелкнул зажигалкой. Глазами показал Андрею на пачку. Тот помотал головой.

– Спасибо, товарищ лейтенант, не курю я.

– Не куришь – это хорошо, – отозвался Мережа. – А вот все остальное – плохо. Очень плохо… Как же так с твоей женой вышло-то?

– Врачи не знают, товарищ лейтенант, – Андрей стиснул холодными пальцами цевье автомата, с трудом выталкивая слова сквозь зубы. – Говорят – в легких процесс, то ли после простуды, то ли от недоедания. Сожрал ее, они только спохватиться успели… А сейчас она умирает, и все… Сделать ничего не могут.

– Ясно, – глухо отозвался взводный. – Сочувствую тебе, Торопов. Война, сволочь, даже в тылу не щадит никого… Ну, а ко мне-то ты зачем пришел?

Андрей вздохнул и решительно посмотрел в худое, обветренное лицо лейтенанта.

– Отпустите попрощаться с ней, товарищ лейтенант! Я вас очень прошу! Мы тут уже две недели торчим, как от фронта нас отвели, так и держат без дела. Командованию виднее, я понимаю… – он отчаянно торопился, чтобы связать бьющиеся в голове мысли, не дать им разбежаться в стороны. – Товарищ лейтенант, я быстро, одна нога здесь, другая там! Мы же с Любой… душа в душу три года… А сейчас она там умирает, а я здесь… Мне добираться-то всего ничего, за несколько дней обернусь, ее же эвакуировали как раз по соседству, можно сказать!

В груди не хватило воздуха, последние слова вылетели изо рта задушенным хрипом. Торопов умоляюще глядел на взводного, пытаясь разглядеть что-нибудь в непроницаемом выражении лица.

– Ясно… – снова протянул Мережа, и Андрей сник. «Не отпустит». Но следующие слова лейтенанта оказались для него полной неожиданностью.

– Понимаешь, рядовой Торопов, я-то лично не против. Приказа о нашей передислокации пока не было, на фронте вроде бы затишье… хотя ваньке-взводному, сам понимаешь, никто о планах командования не докладывает. Но все-таки тихо. Опять же, взысканий по службе у тебя нет, наоборот – благодарности. Звания не выслужил, зато две медали имеется. Ты воюешь-то давно?

Захваченный таким вопросом врасплох, Андрей невольно задумался.

– Так с самого начала, товарищ лейтенант. Добровольцем ушел, только-только институт окончил. Потом ранен был под Вязьмой, полгода в госпитале провалялся, упросил, чтобы не комиссовали меня…

– С женой в институте познакомился, что ли? – вроде бы небрежно спросил Мережа, но Торопов уловил в голове сочувственные нотки.

– Никак нет. Еще в школе. Со второго курса института уже вместе были.

– Да… дела…

Взводный задумался. Снял шапку, поерошил слежавшиеся волосы, от которых поднимался еле заметный парок.

– Вот что, Торопов. Лично я бы тебя отпустил. Считай, что мое согласие у тебя есть. Но вот какая штука…

Он посмотрел рядовому прямо в глаза.

– Не я сейчас взводом командую.

– То есть как – не вы? – Андрей так удивился, что даже не добавил привычного «товарищ лейтенант».

– А так. Взвод наш, согласно последнему приказу, вплоть до отдельного приказа придан в распоряжение особой команды, – он осекся, потом добавил вполголоса: – Охотникам…

В груди Торопова словно смерзся ледяной булыжник. Сердце екнуло, бешено заскакало, между лопатками стало мокро, словно вокруг не зима, а баня. Охотники…

Андрей слышал байки об этих людях. Или они не люди? Говорили, что Охотники появляются там, где черным-черно от вражеского колдовства, где простые солдаты сгорают, как спички, не в силах сделать и шага среди боевых заклятий и чудовищных ловушек.

Говорили… Да кто в эти байки верит-то? В окопах, когда выдалась свободная минутка, горячий чай и затяжка табака, еще и не такое травят. Сам Торопов всегда слушал такие побасенки с усмешкой – образованный человек все-таки.

– Эй, студент! – спрашивали его. – А ты-то, ученый-копченый, что думаешь?

– Да ничего я не думаю, – отнекивался он, посмеиваясь. – Охотники, колдуны, магия… Прямо Средние века какие-то, а не Красная Армия!

– Зря смеешься, студент, – обиженно пробасил огромный бронебойщик Федор Смыслов, как раз закончивший очередную «побаску». – Вот ты грамотей, да еще и городской. А я сам видел, как Охотники работают.

– И как? – засмеялся Андрей. – Как работают-то, Федя? – со Смысловым он был на самой короткой ноге и мог позволить дружескую подначку, ведь не зря же однажды тащил на себе тяжеленного сибиряка до медсанбата. Успел, доволок вовремя, не дал изойти кровью.

– А так, – вдруг помрачнел Федор. – не приведи тебе Господь и все угодники увидеть, как… Страшно это, Андрюха.

Торопов обомлел. Услышать от медведя Смыслова слово «страшно» – это было что-то из ряда вон. Бронебойщик, который один стоял против шести танков, с места не сдвинулся, выкарабкался из проутюженного окопа, спалил несколько бронированных зверей – и вдруг «страшно»?

– Да что ж ты страшного-то в этих Охотниках нашел? – спросил он полусерьезно, все еще ожидая услышать в ответ что-нибудь вроде «не ссы, студент, я ж пошутил»! Но Смыслов смотрел в землю и катал по скулам тяжелые желваки.

– Не могу рассказывать… – медленно отозвался он, и бойцы, кучковавшиеся у костра, полыхавшего в железной бочке из-под мазута, притихли неверяще.

– Приказ, что ли, такой? – не понял Торопов.

– Да не приказ… Если бы приказали: мол, не трепись, товарищ Смыслов, военная тайна – все легче было бы. А только, Андрюха, нет таких слов у меня, чтобы рассказать. Да и не помню я почти ничего, если уж совсем честно.

Медленно, запинаясь через каждые два слова, разводя руками, Федор Смыслов говорил о том, что видел под Волоколамском. Слушая его, рядовой Торопов чувствовал, как волосы колкими иголками топорщатся на руках, дыбом встают на голове, точно у смертельно испуганного зверя. Этого просто не могло быть… но голос бронебойщика звучал размеренно, и слова падали одно за другим.

– Такой тьмы я никогда не видел. Небо будто бы треснуло, и по шву разошлось, а земля завернулась в трубку. Семенов, наш снайпер, кинулся бежать. Куда там – осыпался крошевом, просто кровь со льдом, кусками… Думаю – ну все, хана. Точнее, даже не думаю, а вою что-то в голосину, землю зубами грызу. Вот тогда они и пришли… Охотники.

Дальше рассказ Смыслова превратился в полный бред, из которого с трудом можно было что-нибудь понять. Кто-то сунул бронебойщику «козью ножку» с ядреной махрой, и тот высмолил ее в пару затяжек, даже не заметив, что окурок обжигает пальцы. Когда прозвучала команда строиться, Торопов с облегчением засуетился, схватил автомат и свой «сидор», а потом побежал, за привычными действиями пряча свой страх.

Разговор тот забылся, а теперь вот – словно кто-то повернул в голове кран, и воспоминания хлынули потоком.

– Охотники? – растерянно переспросил он. – Товарищ лейтенант, а зачем нас… Ну…

Взводный досадливо отмахнулся, без нужды поправляя планшетку и кобуру с пистолетом. Делал он это суетливыми, мелкими движениями, так не похожими на него, обычно уверенного в себе.

– Кабы знать, рядовой! Короче, вот что. Хочешь к жене – тогда иди и сам спрашивай. К Охотникам иди. Там их командир, старшина… Нефедов вроде. Да, точно. Степан Нефедов. Обращайся к нему.

– Старшина? – еще больше удивился Андрей. Лейтенант искоса глянул на него.

– Чего глаза пучишь? Вон, у энкаведешников звания – каждое на два выше армейского будет. А что до охотников, так их старшина может еще и повыше полковника. Или не выше… Непонятные они, Торопов. Кому подчиняются – тоже не разберусь никак. Да и не моего ума дело, если подумать. Кру-гом! Иди и выясняй!

Андрей бросил ладонь к ушанке, четко повернулся и шагнул было вперед, по своим же протоптанным следам. Но тут же остановился как вкопанный и нерешительно обернулся.

– Товарищ лейтенант…

– Ну? Чего тебе еще? – раздраженно спросил Мережа, без нужды шаря по карманам шинели.

– А где их искать-то, Охотников?

– А… – взводный ткнул пальцем куда-то вправо. – Дойдешь сейчас до развилки, где указатель «Хозяйство Батурина» прибит к сосне. Иди в том направлении. Увидишь горелый грузовик – сверни от него в лесок, там тропинка. По ней и придешь. Свободен.

– Так точно…

Все так и вышло. Развилка, грузовик, воняющий гарью, за ним кривая тропка вглубь сосняка. Через полчаса Торопов вышел на поляну, раздвигая ветки заснеженных кустов.

– А ну-ка, стоять, голубь сизый, – сказали негромко, и в бок рядовому ткнулось что-то твердое – похоже, ствол. Андрей замер на месте и, скосив глаза, увидел рядом невесть откуда взявшегося паренька в странном камуфляже. «Похоже, немецкий, егерский», – сообразил Торопов. Паренек был невысокий, но широкоплечий и коренастый, его темные глаза равнодушно рассматривали бойца.

– Кто такой?

– Рядовой Торопов. Из приданного вам взвода я… Мне нужен старшина Нефедов.

– Всем нужен старшина Нефедов, – непонятно хмыкнул парень. – Ладно. Топай вперед, во-он к той палатке, рядом с навесом. Видишь?

– Вижу, – Андрей шагнул вперед. У самой палатки – большой, из тяжелого прорезиненного материала, – паренек остановил его и свистнул как-то по-особому, переливчато и резко.

– Жди, – коротко сказал он и мгновенно словно бы испарился без следа.

Полог палатки зашевелился, откинулся вбок. Торопов вдохнул морозный воздух, сжал зубы. Из палатки вышел человек в черном комбинезоне, похожем на танковый, со знаком Охотника на груди. Был он невысокого роста, как и недавний паренек, непримечателен лицом, не шибко плечист. Но, взглянув на него всего один раз, Андрей почувствовал, что перед ним – не обычный человек. Нет, не так. Андрей, весь окаменев от страха, почувствовал, что перед ним спокойно и расслабленно стоит нечто, глядящее на рядового спокойными серо-ледяными глазами. Это нечто смотрело как человек, дышало как человек и даже выглядело по-человечески. Но каким-то внутренним чутьем рядовой Торопов почувствовал, что здесь от человека осталось очень мало. Человечье место под кожей этого существа занимала Смерть – и она неторопливо, оценивающе разглядывала маленького окаменевшего человечка, стоявшего сейчас перед ней.

Но тут человек улыбнулся коротко, во рту блеснула металлическая коронка. И наваждение сразу рассеялось. Андрей аж всхлипнул от облегчения, суматошно подумал: да что за ерунда ему только что померещилась?

– Старшина Степан Нефедов, – сказал невысокий мужчина. – Командир особого взвода. Чего тебе, товарищ рядовой?

– Здравия желаю, товарищ старшина, – прокаркал Торопов севшим от недавних переживаний голосом. Нефедов вроде как удивился, глянул на него повнимательнее и хмыкнул негромко.

– Чувствительный, однако… Да не тянись, товарищ рядовой. Здесь тебе не плац. Рассказывай, а я покурю пока.

Вот только покурить ему не удалось. Андрей вновь достал из кармана гимнастерки замызганный конверт, протянул его Нефедову. Тот вскинул брови, но конверт взял, развернул и быстро, почти мгновенно, прочитал. Подал письмо обратно.

– Понятно… Невеселые дела, рядовой Торопов. А от меня что нужно?

– Так я к нашему взводному ходил, товарищ старшина… Просил его отпустить меня с женой повидаться. Он не возражает. Но приказал идти к вам, потому как вы сейчас нами командуете. Вроде как…

– Вроде как да, – задумчиво отозвался Степан Нефедов. Он все-таки достал из кармана коробку «Казбека», смял картонный мундштук папиросы и закурил, выпустив струю сизого горького дыма в небо. Потом покачался с носка на каблук и уже хотел было что-то сказать. Но тут дернулся полог палатки, и оттуда высунулась чья-то стриженая голова.

– Тащ старшина! – позвала голова. – Срочно!

Нефедов бросил зашипевшую папиросу в снег и, уже заходя в палатку, коротко приказал:

– Жди здесь, рядовой.

Ждать пришлось не очень долго, минут десять. Морозило не сильно, даже терпимо, поэтому Торопов даже не успел замерзнуть (пришлось, правда, снять варежки и приложить их к застывшим щекам), когда полог палатки снова откинулся.

Старшина Нефедов холодно посмотрел на рядового и покачал головой. Потом протянул руку и резким движением согнул пополам стебель сухого камыша, торчащего рядом с палаткой.

– Извини, Торопов. Жена умирает, говоришь?

– Так точно, товарищ…

– Не могу отпустить тебя. У меня сейчас каждый боец на счету. А без тебя одним меньше, понимаешь?

В груди у Андрея что-то оборвалось и ухнуло, оставив сосущую пустоту. Не понимая, что делает, он вытянул руки по швам и спросил чужим хриплым голосом:

– Разрешите идти?

– Погоди, – сказал Нефедов. Он что-то напряженно обдумывал. Андрей тупо остановился, словно автомат – без мыслей, без возмущения.

– Значит, так, – старшина особого взвода дернул щекой, остановился на секунду, потом продолжил: – Нельзя мне это тебе говорить, но все равно скажу. Сегодня ночью будет бой. Один бой. Для этого нам твой взвод и нужен, вместе с тобой и со всеми остальными. После этого боя – можешь отправляться к жене. Это мое слово. Что бы потом ни случилось, хоть армейская операция, хоть наступление по всем фронтам – после боя я тебя отправлю к жене. Понял?

– Так точно! – Торопов почувствовал, что с плеч будто свалился тяжеленный камень, который давил на него целый день. «После боя» – это было близко, это было понятно и правильно.

– Иди, рядовой. Не расслабляйся только, – Нефедов снова закурил и стоял у палатки, провожая взглядом фигуру бойца, пробиравшегося обратно по еле протоптанной тропе.

* * *

Ночной бой был коротким и страшным. Особый взвод блокировал вражеских магов, но из лощины, протянувшейся зигзагом на востоке полевой карты, откуда-то из переплетений болотных мертвых деревьев, ударили твари, поднятые боевой магией. Их не учуяли даже альвы, прочесавшие лес вдоль и поперек. Твари долго лежали здесь, под корнями, годами, а может и столетиями дожидаясь того, кто черным словом сможет выпустить их на волю – чтобы рвать на куски все живое, до чего можно дотянуться. И ночью эти твари дотянулись до живых, привычных к солдатской работе, но не готовых к давящему ужасу, смердящему раскрытой могилой.

Охотники отреагировали быстро, почти мгновенно. Особый взвод изогнулся петлей, охватил лощину мертвым кольцом, без выхода. На зубах у людей хрустели костяные обереги и глиняные тонкостенные ампулы, кровь текла по лицам, защитные заклятия растягивались радужными щитами. Дымились на коже вытатуированные руны, и зубы заострялись, точно костяные иглы.

Когда сверху на лес упало утро, придавив землю мутным, серо-свинцовым котлом низких клубящихся туч, оно принесло с собой тишину – без единой птицы, без шелеста сухих ветвей на резком ветру. Лес замер, будто оцепенев от ужаса. Бой закончился.

Несколько оставшихся бойцов из приданного Охотникам взвода (все перебинтованные, еле держась на ногах) молча стояли перед сложенными в ряд товарищами. Двадцать человек сходили в свой последний бой, и теперь мирно лежали на грязном, закопченном снегу, вытянув руки по швам так, будто все еще находились в строю. Среди них, спокойно закрыв глаза, лежал рядовой Андрей Торопов – в располосованной телогрейке, из-под которой виднелось кровавое месиво развороченной клыками и когтями груди. Вперемешку с обрывками выцветшей гимнастерки и бумажными клочками.

– Эх, – хрипнул черный от копоти и крови Федор Смыслов, закручивая махорку, – жаль студента. Хороший был парень.

Старшина Степан Нефедов, прихрамывая и чуть кривясь на правый бок, подошел к нему неслышно, мягко ступая по мерзлой траве, проглядывавшей из-под снега.

– Идите в расположение части, рядовой, – сказал он сухо и коротко. Смыслов тяжело глянул на него, провел огромной ладонью по своей голове.

– Шапку потерял, – растерянно сказал он. – Каптерщик загрызет, когда за новой приду… Товарищ старшина, а с нашими-то как?

– За ними сейчас похоронная команда отправлена, – отозвался Нефедов. – Потом все как положено. На снегу не бросим. Всех запишут, на всех наградные листы посмертно… Сам понимаешь. Давайте, отправляйтесь в свое расположение, и в санбат заглянуть тоже не помешает.

В его голосе скрежетало ржавое железо, и Смыслов только молча кивнул. Потом подхватил свой автомат, подозвал остальных, и весь десяток побрел через почерневшую поляну. Когда бойцы скрылись в лесу, Нефедов скрипнул зубами и присел перед телом Торопова.

– Товарищ старшина, – сержант Санька Конюхов, его бессменный помощник, подошел и встал рядом. – Степан Матвеич, там скоро приедут, я встречу?

Он осекся и отшатнулся, видя, как Степан вытаскивает из-за ворота толстого свитера связку оберегов.

– Товарищ старшина! Ты что?! Это же…

– Нишкни, Саня, – спокойно отозвался Нефедов, каменея спиной под комбинезоном. Отозвался так, что Конюхов осекся на полувдохе. – Я ему обещал.

– Нельзя же, – шепотом сказал Конюхов, белея лицом.

– Погляди лучше по сторонам, – посоветовал ему старшина. – Мое слово было сказано. Мое, понимаешь? Не сдержать – лучше сдохнуть сразу.

Конюхов коротко и яростно выругался чернейшими матюгами, но послушно отошел в сторону и присел на мерзлую кочку, внимательно поглядывая туда, куда только недавно ушли остатки взвода.

Нефедов выбрал из связки пластинку остро отточенного серебряного амулета и сорвал его с цепочки. Потом засучил левый рукав до локтя и опустился на колени. Не задумываясь, не мешкая ни секунды, не позволяя себе ни тени сомнения, старшина резанул себя лезвием амулета по предплечью и ладони левой руки. Яркая кровь потекла по коже, начала собираться в сложенной ковшиком ладони. В эту лужицу Степан бросил зашипевший амулет, и кровь вскипела, лопаясь алыми пузырями. Закрыв глаза, Нефедов положил ладонь правой руки на лоб мертвеца. Начал произносить Чужую Речь – слово за словом, чувствуя, как они режут губы, точно битое стекло. Он не позволял себе пошевелиться, дрогнуть, сместиться даже на миллиметр. Слова падали с его губ, и вокруг фигуры заструились дымные косы, свивавшиеся в мутный кокон, отгораживающий старшину от всего остального мира – живого и теплого.

Последнее слово сгорело на губах, и Степан Нефедов перевернул сложенную ковшиком ладонь. Кипящая кровь не долетела до мертвой груди – превратилась в розовый туман, истончившийся в воздухе.

Рядовой Андрей Торопов открыл дымные, неживые глаза. Их взгляд медленно нащупал лицо Нефедова, перекрестился с его зрачками. Старшина медленно поднялся и встал во весь рост.

– Вставай, товарищ боец, – сказал он просто. – Я тебе обещал.

Торопов смотрел на него долго, а потом вдруг как-то сразу оказался на ногах.

– Что со мной? – спросил он равнодушно. – Я умер?

– Выходит так, – спокойно ответил старшина особого взвода. – Но мое слово покрепче смерти будет. Я тебе обещал, что после боя ты к жене отправишься?

– Обещал, – согласился мертвый рядовой.

– Иди. Тебя никто не увидит, кроме нее. Попрощаешься – и все. Потом сам знаешь, куда.

– Наверно, знаю, – помолчав, сказал Андрей. – Разрешите идти?

– Разрешаю. Больше тебе ничьих приказов не выполнять.

Нефедов протянул руку, и рядовой Андрей Торопов медленно подал ему свою холодную ладонь.

– Спасибо, – сказал ему старшина. И левой рукой резко, изо всей силы оттолкнул Торопова прочь. Дымный кокон лопнул, и старшина, не удержавшись на ногах, повалился в снег. Он был один, рядом никого не было, только чернел протаявший до самой голой земли четкий круг, затянутый серым пеплом.

– Всё? – спросил Конюхов устало. – Узнай кто, за такое нас по головке не погладят…

– А кто узнает-то? – выдавил Нефедов, мучительно борясь с подкатывающей тошнотой. Он сплюнул на снег. Плевок был ярко-красным. Охнув от боли в боку, старшина подошел к лежащим в ряд убитым и поднял солдатский «сидор», сиротливо лежащий на пустом месте, между двумя бойцами.

– Это ж его вроде? – пробормотал старшина. Мешок был распорот сбоку – похоже, когтем. Из дырки высовывалась какая-то книга в серой бумажной обложке. Нефедов аккуратно потянул ее, раскрыл на середине.

– Николай Тихонов. «Песня об отпускном солдате»[16], – прочитал он вслух.

– Стихи, что ли? – удивился Конюхов.

– Да вроде… Тихонов. Не знаю, не читал такого, – сказал Степан, и вдруг его повело вбок. Чтобы устоять на ногах, он крепко ухватился за плечо сержанта.

– Я, похоже, ранен. Угораздило все-таки, – озадаченно сказал Нефедов. – Не вовремя.

Из леса, взрыкивая мотором, выезжал грузовик, покрытый брезентом.

– Посиди пока, Степан Матвеич, – озабоченно сказал Санька. – Я сейчас. Покажу им, что да как – и сразу вернусь.

Нефедов его не слушал. Он смотрел в небо.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Вы узнали уже очень многое. Пожалуй даже, вы представляете собой нечто уникальное – за последние полвека такой объем информации, который вы получили на этих лекциях, не был доступен никому, кроме людей, которых можно было пересчитать по пальцам одной руки, – Ангела Румкорф вздохнула. – И даже на этой руке еще оставались бы свободные пальцы. Скажу честно, несколько раз меня посещала мысль – а не открываю ли я некую шкатулку Пандоры? Но знаете, что?

– Что? – спросила Дарья.

– Есть такой девиз, которым очень любят козырять всяческие чиновники, втыкая его куда попало. «Никто не забыт, ничто не забыто». Благородные слова, вот только очень часто они так словами и остаются. А я так не хочу.

Профессор Румкорф взяла кусок мела и крупными буквами написала на доске «Крымская наступательная операция».

– О чем вам говорят эти слова? – поинтересовалась она.

– Сорок четвертый год, апрель, – тут же ответил Иван Стабров. – Освобождение Крыма и Севастополя. В сорок втором немцы 250 дней потратили, чтобы Севаст взять. А в сорок четвертом нашим войскам понадобился всего месяц, чтобы очистить почти весь Крым.

– Верно. Хочу заострить ваше внимание именно на боях за Севастополь. Это была одна из самых тяжелых операций для Охотников, перед которой меркнет даже Кенигсберг. В Севастополе потери списочного состава спецподразделений, по некоторым сведениям – увы, неофициальным – достигли двух третей.

– Почему так? – спросил Ержан Жумагулов.

– Потому что Охотники были вынуждены действовать прямо во время общевойсковой операции, посреди ожесточенных уличных боев. В Севастополе немецкое командование сосредоточило лучшие ковены магов, отборные отряды черных альвов, город под завязку был набит заклятьями и маголовушками. Чтобы вы понимали, скажу вот что: после этих боев очертания некоторых бухт Севастополя изменились так сильно, что старые карты пришлось менять.

– Страшно… – тихо сказала Вера Федорова, обычно очень тихая и только внимательно слушавшая. – У меня бабушка тогда там всю оккупацию провела…

– Страшно, – согласилась профессор Румкорф. – Но свое дело Охотники сделали. А потом наступили будни. И тут не обошлось без кота.

– Что? – студенты подумали, что ослышались.

– Да-да, коллеги. Именно без кота. Усатого и хвостатого…

У самого Черного моря

Старшина Степан Нефедов сидел на ступеньке каменной лестницы, спускающейся к самому морю, и пристально смотрел на кота.

Кот, в свою очередь, на старшину не смотрел, и вообще – всячески его игнорировал, тщательно вылизываясь. Коту не было дела до шумящего внизу моря, до чаек в небе и даже до мальчишек-рыбаков, которые устроились неподалеку, на ржавом и горелом немецком танке без башни, забрасывая в волны удочки.

Непонятно было одно – что они надеялись там поймать. Да, море в Казачьей бухте совсем недавно было вычищено, волны больше не светились неестественно-зелеными отблесками, и не шипели тихонько, набегая на гальку. Но все равно – боевые маги врага поработали «на совесть» (подумав об этом, Степан поморщился и длинно сплюнул под ноги). Здесь дралась до конца окруженная и прижатая к берегу дивизия СС, укомплектованная людьми и черными тюрингскими альвами. Ровно пополам тех и других. В плен никто не сдался, да их бы в плен и не взяли. Зато перед смертью альвские маги сделали то, что умели лучше всего. Крови было вполне достаточно, и призванный этой кровью «Гнев Тора» молотом обрушился на Казачку, размалывая в пыль камни, вздымая до низких туч столбы воды, ставшей неестественно вязкой и кислотно-жгучей, мгновенно обгладывающей живых и мертвых до костяков.

До сих пор весь берег бухты был усыпан выбеленными, раздробленными в мелкое крошево костями, и уже невозможно было разобрать, людские ли это кости, альвские ли. Кислота сожгла берега, повесила над Казачкой едкий туман, от которого экипажи бронекатеров выхаркивали легкие, а борта кораблей расползались, точно сделанные из мокрого картона.

Очистка бухты тоже забрала несколько десятков жизней – гибли отряды «чистильщиков», горели заживо колдуны альвов из клана Сорр’Най, на ходу восстанавливая рвущуюся в клочья магическую защиту. Но свое дело они сделали хорошо – не дали заразе руновязи расползтись дальше по морю.

Уже через неделю над изгрызенными кислотой берегами Казачьей появились первые чайки, громкими криками выражавшие свое недовольство тем, что никакой рыбешки, даже мелкой, не было видно в волнах.

– Вернулись, значит, – сказал пожилой боцман Разоренов с флагмана «Аскольд», нещадно дымя крепчайшим самосадом. – Это хорошо. Севастополь без чаек будто и не живой был.

– Что им жрать-то тут, Степаныч? Нет же ни черта, даже последнего краба полудохлого не осталось, – усомнился Сашка Конюхов из особого взвода.

– Это тебе что – аквариум? – глянул на него Разоренов. – Бухта же в море выходит. Значит, и рыба вернется, дай только срок. Эти гады тут не все до конца угробили. Я тебе так скажу: Казачку за просто так не взять!

Конюхов ничего тогда не сказал, а просто пожал плечами.

Степан Нефедов еще раз внимательно поглядел на кота и достал из кармана портсигар, полный «Казбека». Кот, равнодушный к табаку, продолжал вылизываться. Был он худой и серый, в матросскую полоску, как и подобает коту, проживающему не где-нибудь, а в Севастополе. Шерсть на коте была щедро припорошена сажей – видимо, полосатый шлялся где-то в лабиринте взорванных, выброшенных на берег кораблей и прочего железного лома, которого в освобожденном городе было полно. Время от времени кот останавливался и сидел неподвижно, глядя вдаль.

– Ну ладно, – задумчиво сказал старшина. Он неспешно развязал вещмешок и достал оттуда что-то завернутое в промасленную газету. Правое ухо кота еле заметно дрогнуло, но серый сохранил каменную невозмутимость.

– Кис-кис, или как там тебя, – Нефедов развернул газету и потрогал пальцем копченую рыбину весом в добрых полтора кило. – Иди сюда.

Кот еще несколько мгновений не двигался, потом встал и аккуратно подошел к Степану. Глядел он отстраненно, всей мордой демонстрируя, что, в общем-то, подошел совершенно случайно, а вовсе не за какой-то там едой, пусть даже и пахнущей до одурения вкусно. Потом кот потерся тяжелой лобастой головой об локоть Нефедова, и коротко, хрипло мяукнул.

– На, – Степан отломил у рыбины хвост и положил его перед котом. – Питайся. Из самого Архангельска, можно сказать, курьерская доставка, специально для твоего благородия.

Нефедов кота не обманывал. Жирная копченая треска и в самом деле еще недавно плавала в Белом море. Ребята из особого взвода, переброшенные сюда из-под Архангельска, где им тоже пришлось несладко, все-таки нашли время, чтобы прихватить с собой «копчушку» для командира. Сам Нефедов уже месяц питался почти одним только сухим пайком. Старшина еще сильнее отощал, хоть и не утратил крепости – жилистое тело вытерпело бы и не такое. В разоренном чудовищными по силе и ярости боями Севастополе никакой еды не было, немногочисленным оставшимся жителям помогала армия, организовавшая пункты питания. Свой усиленный паек, полагавшийся ему как Охотнику и полученный вчера, Степан тут же отдал какой-то женщине с пятью детьми, закутанными в тряпье и смотревшими на старшину голодными глазами из черных впадин на лицах.

Сейчас Нефедов потянул носом, чувствуя, как пахнет копченая треска. Улыбнулся, блеснув коронкой, и снова сказал коту:

– Питайся. Раз уж ты сумел здесь выжить, стало быть, не зря.

Кот, которого уговаривать было не нужно, уже ел – быстро, но аккуратно, придерживая рыбий хвост лапой. Однако даже при этом он ухитрился сохранить вид аристократа.

– Ладно хоть вилку с ножом не просишь, – хмыкнул Степан, глядя на то, как солидных размеров хвост превращается в дочиста обглоданный скелетик. Сам он отщипнул кусок с трескового бока, положил в рот и стал с аппетитом жевать. Потом протянул руку и погладил кота.

Серый вздрогнул, но не отскочил и когти выпускать не стал. Положив ладонь на кошачью спину, где острыми бугорками выдавались позвонки, Нефедов почувствовал, как где-то под мохнатой шкурой будто включили небольшой моторчик. Кот заурчал.

– Вот и правильно, – устало сказал старшина. – Вот и хорошо.

Усталость была почти смертельной, она давила на него, словно многопудовая гиря, избавиться от которой невозможно. Несколько недель беспрерывного поиска, ликвидации ловушек и зачистки оставшихся гнезд, где засели «кампфмагиры» и порожденные ими чудовища – эти несколько недель вымотали бы до предела любого. Вражеских магов, людей и иных, здесь было полно, как тараканов на старой кухне. В Севастополь немецкое командование стянуло все резервы, отчаянно пытаясь удержать этот город, любой ценой оставить его у себя. Когда поняли, что оставить не удастся – в ход пошли самоубийственные заклинания, сложнейшим образом сплетенные руновязи и целые сети заклятий, обращавших в пепел своих и чужих. Камень зданий плавился и разливался, как вода, застывая огромными лужами самых невероятных форм. Горел даже воздух, пробиться сквозь это обжигающее марево не могла ни пехота, ни танкисты. Смогли только Охотники – и заплатили за это сполна. Бриалл Эр’Тарсилл, Слово Черной Крови… Эта альвская магия была почти неотразимой, особенно тогда, когда ее направляла на цель ярость и ненависть смертников, которым терять было уже нечего.

Нефедов, продолжая гладить мурчащего кота, перевел взгляд назад, где вдалеке, из-за городских руин врезался в небо столб дрожащего зеленоватого свечения. Туда, где когда-то стоял Малахов курган, теперь было лучше не соваться никому живому. Старшина вспомнил, как со звоном лопались стеклянные обереги, осыпаясь с шейных шнурков мелким черным прахом; как полыхали пронзительно-острой болью защитные клейма на коже – и невольно поежился.

Кот тут же почувствовал перемену настроения человека, насторожился и даже ненадолго оторвался от остатков хвоста. Поглядел на Степана, коротко муркнул, будто спрашивая: «Ты это чего?»

– Не отвлекайся, а то мне что – чайкам, что ли, выбрасывать? – сурово попенял ему Нефедов.

Позади послышалось цоканье кованых сапог по ступеням лестницы. Кот, успевший догрызть хвост трески, сделал плавный прыжок, чуть задержался на самой нижней ступеньке, подозрительно глянул на старшину зелеными глазищами… И пропал, как и не было его.

– Товарищ старшина, вызывают… – сказали сзади.

Степан Нефедов досадливо вздохнул, аккуратно завернул уполовиненную треску обратно в газету, сунул сверток в вещмешок и поднялся. Похлопал ладонями по черному комбинезону, стряхивая белую пыль.

– Поехали, – коротко отозвался он.

* * *

Город постепенно оживал. Возвращались беженцы, когда-то покинувшие Севастополь, успевшие спастись от нечеловеческой безжалостности черных альвов. Из подвалов выбрались те, кто чудом ухитрился не попасться на глаза немцам, уцелеть в аду городских боев и всепроникающих рунических заклятий. Таких было совсем немного, горсточка людей, больше похожих на черные, качающиеся тени. После короткой проверки их направляли – кого в госпиталь, а кого в пункты питания, или на прежнее место жительства. Хотя не было уже в Севастополе никакого «прежнего» места…

Степан Нефедов сидел за наспех сколоченным деревянным столом и хлебал суп, экономно откусывая от горбушки ржаного хлеба. Суп был горячим и вкусным, о большем и мечтать не приходилось. Старшина наслаждался каждым глотком, чувствуя, как съежившийся внутри желудок, уже привыкший к холодной тушенке и сухарям, будто расправляется. Из Круглой бухты, рядом с которой обосновалась группа особого взвода и стояла полевая кухня, крепко тянуло гарью, но теплый летний ветер гнал ее прочь, а если глядеть в синее небо с редкими облаками – и вовсе верилось, что никакой войны на свете нет.

– Красота, – пробормотал Степан, отхлебнув ароматного черного чая из своей жестяной кружки.

– А, товарищ старшина? – недослышав, приставил ковшиком ладонь к уху повар – коренастый сивобородый дедок, на гимнастерке которого Нефедов заметил медаль «За отвагу». – Добавки вам? Мигом сообразим!

– Нет, Аникей Палыч, мне хватит, – отдуваясь от сытости, Степан облокотился на стол. – Чаёк допью и хорош расслабляться.

– Чай не пил – откуда сила? – рядом, будто из ниоткуда, возник бурят Никифоров, протягивая старшине два бумажных пакетика.

– Чай попил – совсем ослаб, да? – Нефедов надорвал оба пакетика, высыпал в ладонь крупинки бурого порошка. Поморщился, потом высыпал порошок в рот и стал торопливо пережевывать. Лицо его мучительно исказилось и побелело, зрачки глаз расширились почти во всю радужку. – Ух, ч-черт…

– Чайком запей, чайком, Степан Матвеич! – бурят торопливо подал старшине кружку. Повар тревожно следил за ними, помешивая черпаком в котле, но помалкивал. Нефедов поймал его взгляд и судорожно, через силу улыбнулся.

– Без этого нам никак, Аникей Палыч… – сказал он и в два глотка допил чай. – Слишком много всего Охотники нахватали здесь, так просто не пройдет.

– Да что я, не понимаю, что ли… – пробормотал повар.

– Товарищ старшина, вы как? – спросил Санька Конюхов, полируя ветошкой вороненую сталь трофейного «маузеровского» штыка.

– Лучше всех, – резко ответил Нефедов, – где остальные?

– Согласно распоряжению, списочный состав отдыхает! – отрапортовал Конюхов, не отрывая взгляда от штыка.

– Какому еще распоряжению? – хмыкнул Степан. – Кто распорядился?

– Я распорядился.

Степан встал из-за стола, его чуть качнуло, но он тут же крепко притопнул по земле ногой, обутой в немецкий шнурованный десантный ботинок, выдохнул, упрямо мотнул головой. На самом-то деле шаги человека, который теперь стоял рядом, он услышал еще минуту назад, но виду не подал.

– Товарищ генерал, – сказал он, – не ждали вас…

– А я без приглашения, – генерал Иванцов махнул рукой подскочившему Конюхову, – садись, чего распрыгался? Чаем угостите, а?

Огромная кружка, больше похожая на кастрюльку, тут же перекочевала по рукам и оказалась на столе, напротив Иванцова. Полковник потянул носом и удивленно хмыкнул:

– Надо же… Травы крымские, благодать. Откуда? Здесь же все перепахали бомбами да снарядами вдоль и поперек.

– Так это и не отсюда, – отозвался Конюхов. Он придирчиво осмотрел штык, нашел на нем еще какой-то, одному себе видимый изъян и достал из кармана маленький точильный камень. Провел по лезвию раз-другой, хмыкнул довольно и убрал камень обратно в карман, а штык точным движением вогнал в ножны. – Эти травки я еще под Симферополем собирал, в Керменчике, возле старой крепости… как ее…

– Неаполь Скифский, – отозвался Иванцов, после того как осторожно подул на травяной отвар и сделал первый мелкий глоток.

– Ага, – Санька кивнул, – точно. Я раньше думал, что Неаполь – это который в Италии. Даже книжку в школе читал, про Гарибальди. А оказалось, у нас свой есть, поближе.

– Ученье – свет, – вздохнул генерал и нехотя поставил кружку, внимательно глянув на Степана Нефедова. Конюхов, перехватив этот взгляд, тут же поднялся, похлопал себя по карманам.

– Курево забыл, – сокрушенно сказал он. – Разрешите, товарищ генерал, схожу за папиросами. Да и медку прихвачу заодно.

– Медку? – не понял Иванцов. – Какой еще мед?

– Обыкновенный, – сказал Нефедов, снова усаживаясь за стол. – Луговой, крымский. Конюхов тут с одним пасечником познакомился, чуть ли не земляки оказались. Теперь раз в неделю он к нам с медом и приходит, то соты принесет, то просто в горшке… Мы тоже думали – ну какой тут мед-то, после всего этого? Оказалось, уцелели пасеки, даже поблизости от Севастополя есть. Сам-то я на этот мед смотреть не могу, но штука полезная.

– Ну вы даете, – усмехнулся Иванцов. – Тут даже в штабе армии ни о каком меде слыхом не слыхивали, а Охотники, я гляжу, лучше всех устроились…

Он тут же резко осекся, замолчал, глухо покашливая. Вспомнил, видимо, чего на самом деле нахлебались бойцы особого взвода. Санька Конюхов понял его молчание по-своему.

– Да все в порядке, тащ генерал, все по-честному! – с жаром сказал он. – Мы ему за каждый горшок меда платим столько, сколько попросит!

Иванцов махнул рукой: иди, мол. Конюхов козырнул и убежал, а двое остались сидеть за столом молча.

– Дело есть? – наконец, спросил старшина.

– Дел у нас с тобой до самой смерти хватит, – невесело улыбнулся Иванцов. – Но это потом. А сейчас, Степан, ты не поверишь, ничего особенного как раз и нету. Вышибли мы тварей отсюда, сейчас фронт дальше покатился, а у нас, стало быть, немного времени есть, чтобы выдохнуть.

– Непривычно, – старшина скупо улыбнулся. – Даже тревожно как-то.

– Ишь ты, подозрительный какой! – притворно-сурово цыкнул на него Иванцов. – Видишь же, я тоже сижу с тобой, чай пью. Значит, что? Значит, имеешь право расслабиться.

Он поглядел в холодные глаза Нефедова, вздохнул и глухо сказал:

– Это я, конечно, зря. Ты, Степан, даже сейчас, когда за столом и без оружия, все равно смотришь так, будто целишься в кого-то. Не создан ты для мирной жизни, я так полагаю.

– Спросили бы меня еще, для чего я создан, а для чего нет… – пробормотал Степан.

– Никого из нас не спрашивали. Я вот тоже – где родился, там не пригодился, – словно поставил увесистую точку Иванцов.

Замолчали. Позвякивал чем-то у своей кухни повар; потом принялся точить ножи, и вжиканье железа по камню странным образом успокаивало. Разговор снова завязался, неспешный и мирный, и тянулся так часа полтора – Нефедов трижды заваривал новую порцию травяного чая, теперь уже в собственном, помятом и закопченном жестяном чайнике.

Под вечер вернулся растерянный Конюхов. Был он притихший и молчаливо-злой, на лбу прорезалась глубокая морщина, брови сдвинулись мрачно. Крепко закусив зубами картонный мундштук папиросы, Санька курил короткими, резкими затяжками, потом бросил окурок и остервенело втоптал его в песок сапогом.

Нефедов молча глядел на него.

– Не будет меда… Точнее, будет, да не тот, который я хотел, – сказал Конюхов. – Помер пасечник.

– Как так? – удивился Нефедов. – Крепкий мужик был вроде, хоть и на деревянной ноге скакал. Всю оккупацию пережил, недавно еще хвалился, что соседской вдове предложение сделал, жениться на ней хотел… Дела-а.

– Хотел, – тускло сказал сержант, – да перехотелось.

Он помялся немного, и это не укрылось от глаз Степана.

– Ты говори уже, Саня, чего топчешься, – приказал он.

– Тут вот какое странное дело, товарищ старшина. Я после того, как узнал, что Маркелыч помер, решил сгонять еще до одной пасеки, как раз и ребята-танкачи из хозяйства Абросимова подвернулись, ехали на трофейном «цундаппе» в ту же сторону. Добрался до того бортника…

– И? – с интересом спросил генерал Иванцов, хлебая чай.

– И та же самая хреновина, товарищ генерал. Помер пасечник в одночасье, и тоже мужик-то нестарый был совсем. Жена сказала – в ночь подскочил, будто кто-то толкнул, подался на улицу, ульи проверять зачем-то, хотя сроду так не делал. Поутру проснулась – в постели его нет. Вышла на улицу, а он у самого крыльца лежит, лицо страшное, черное все, руки к сердцу прижал.

– А что странного? – отмахнулся Иванцов. – Время тяжелое, вот и надорвался, поди, мужик, сердце прихватило. Здесь люди многое пережили, не каждый сдюжит.

Генерал произнес это простецкое «сдюжит» с тяжелым вздохом, задумавшись о чем-то своем.

– Не каждый, – покладисто согласился боец. – Только я потом на третью и четвертую пасеки поехал. Понимаете, зло меня взяло – да как так-то? Неужели без меда останемся? Нет, думаю, найду! Тем более что абросимовские ребята нарисовали мне по-быстрому, где эти пасеки стоят. Ну, добрался…

Он прервался на минуту и налил себе настоя из чайника. Шумно выхлебал его, вытер мокрые губы ладонью. Нефедов слушал молча, чувствуя, как знакомые иголочки охотничьего инстинкта будто покалывают его изнутри, что-то здесь было совсем неправильно.

– Добрался, – продолжил Конюхов, – а шиш мне! Еще один пасечник, совсем молодой парень, демобилизовали по ранению, а ульи ему от батяни достались… Короче, тоже помер, и так же от сердца, в эти самые дни. А на четвертой пасеке застал я хозяйского брата – только-только с похорон вернулся он, своими руками братана в домовину положил и на погост снес. Он-то мне, конечно, меду отвалил не скупясь, да и я денег не пожалел. А впридачу он рассказал, что брат его… ну, сами понимаете.

– Так же умер? – спросил Нефедов.

– В точности. Лицо черное, страшное, руки у груди. Только на этот раз прямо у своей бани. Шел он туда к ночи, помыться, исподнее чистое в руках нес и веник под мышкой. Двух шагов не дошел.

– Интересное кино… – протянул генерал Иванцов, цепко поглядев на Степана.

– Да тут не кино, а прямо целая пьеса получается, – пожал плечами Санька. – Потому что я еще не все рассказал. Этот последний пасечник, оказывается, тоже чуть в ящик не сыграл позавчера.

– Рассказывай, – старшина Нефедов весь подобрался и сидел теперь за столом так, точно готов был через мгновение распрямиться пружиной, чтобы метнуться в погоню… вот только за кем?

– А я что? – огрызнулся Конюхов. – Виноват, тащ генерал… докладываю. В общем, ввечеру этот самый брат-пасечник у себя по хозяйству возился. Уже стемнело, тут он из сараюшки вышел – говорит: помню, мол, луна над головой круглая и здоровенная, как блин на сковородке. И будто тень какая-то наползла на нее, а потом и на него. Закружилось все, огоньки какие-то. И густейший запах меда, до тошноты, аж с ног сбивает, дохнуть не дает, просто все кругом этим медовым запахом пропиталось. Тут он сомлел и ничего больше не помнил. Только, говорит, вдруг услышал какое-то завывание, и тут же морок прошел, будто тряпку с луны сдернули. Глядит – а это кот.

– Какой кот? – не удержался Иванцов.

– Его кот, какой же еще. Здоровенный котище. Пока тут немцы были, он где-то ныкался от них, а вернулся – толще прежнего, зверюга, чисто тигр уссурийский! Ну так вот, очухался пасечник, а перед ним сидит его кот – видно, что страшно ему, шерсть распушил так, что вдвое себя шире, клыки оскалил, весь в комок собрался; и фыркает, шипит, орет дурным голосом, а сам глядит словно бы куда-то вбок. Потом как сиганет прямо хозяину через плечо – и все, тут пасечник второй раз сомлел, повалился, где стоял. Кое-как потом на карачках до хаты добрался, заперся на все засовы и всю ночь «Отче Наш» без перерыва читал.

– Живой, значит, – констатировал Нефедов. – Дела… Коту-то спасибо сказал?

– Похоже на то, – кивнул Конюхов. – Кот, кстати сказать, вернулся утром, в добром здравии. Нажрался сметаны – хозяин ему от щедрот чуть не полную крынку в миску вывалил – и спать пошел, как ни в чем не бывало.

– Вот что, старшина, – сказал Иванцов, вставая из-за стола и привычным движением проводя большими пальцами сзади под ремнем, поправляя складки на гимнастерке. Китель носить он не любил, офицерская гимнастерка была привычнее.

Нефедов тоже встал, приготовился слушать. Чаепитие кончилось. Теперь, похоже, началась привычная для Охотников работа.

– Вот что, старшина, – повторил Иванцов. – Думаю, тут все понятно. Надо разобраться, и самое главное – как можно скорее, пока время позволяет. Лишних слов говорить не буду, незачем. Действуй по обстоятельствам, как умеешь. Я по своей линии тоже кое-кого запрошу.

Он повернулся и пошел к «виллису», стоящему неподалеку, возле которого уже несколько часов скучал шофер. Тот с облегчением подхватился с земли, где сидел в тени на расстеленной плащ-палатке, побежал заводить мотор. У самой машины генерал обернулся. Нефедов смотрел на него, и взгляд его светлых глаз был спокоен, как всегда.

– Давай осторожнее, Степан, – сказал Иванцов. – Чует мое сердце, много тут дряни могло остаться от черных.

– Так точно, – ответил Степан Нефедов. – Не в первый раз.

– В первый, не в первый… Просто осторожнее, я тебя прошу. Да, и спасибо за чай. Отменный.

* * *

Работали как всегда – быстро и без всякой суеты. Да и с чего суетиться? «Торопливость нужна при ловле блох», – эту фразу каждый в особом взводе заучил, как азбуку. И каждый – на своем собственном опыте, оставшись в живых после ошибки, чудом выпутавшись из такого, что и пепла бы не оставило от обычного человека.

Все пасеки Охотники прочесали словно частым гребнем, так что ни одна мелочь, ни единая тень магии или обрывок заклятья не прошли бы мимо особого чутья взводных колдунов, мимо лозы Саньки Конюхова или железных амулетов Никифорова.

Вот только ни теней, ни обрывков не нашлось. Ни на первой пасеке, ни на второй и третьей, где в горницах жались по углам испуганные домашние покойных пасечников, да жужжали над ульями ко всему, кроме цветов, невозмутимые пчелы. Пару раз Женька Ясин вроде бы ловил что-то непонятное, какой-то отголосок, но потом разводил руками:

– Ничего, товарищ старшина.

Только когда прошлись еще раз, на первой пасеке сержант Файзулла Якупов полез куда-то под крыльцо, потом выбрался, весь в трухе и паутине, и показал Нефедову обрывок солдатской нательной рубахи.

– Чуешь, Степан Матвеич? – сказал он, прищурив черные татарские глаза.

– Ну, Файзулла, от тебя ничего не скроешь…

Степан помял обрывок в руке. От бязи резко пахло медом и еще чем-то, отчего волоски на руках старшины встали дыбом. Якупов нахмурился.

– Яман, – коротко сказал он. – Плохо это.

– Посмотрим, – отозвался старшина. Он обернулся и негромко позвал: – Ласс.

Безмолвная фигура выступила из тени у самой стены дома. Белые волосы, черные, без зрачков глаза, кожаная одежда, скроенная и сшитая без железного ножа и иглы. Альв молча посмотрел на Нефедова.

– Что скажешь? – старшина подал ему лоскут ткани.

Альв принял клочок, сжал в кулаке на мгновение, потом поднес к лицу и тут же отпустил. Лоскут беззвучно упал на землю у его ног, обутых в кожаные мягкие сапоги без каблуков. Нефедов, не чинясь, нагнулся, подобрал обрывок рубахи и взглянул альву в глаза. Лицо Ласса исказилось в короткой и страшной гримасе отвращения.

– Приманка, – сказал он. – Картасс’эн. Тот, кто это сделал, вызвал тьму. Тот, против кого это сделали, уже не мог спастись.

– Какую тьму? – быстро и резко спросил Степан.

Лицо Ласса снова стало неподвижным и бесстрастным. Он издал короткий шипящий полувздох-полузвук. Из тени вышагнула еще одна фигура.

– Тэссер, – не глядя на второго альва, буркнул старшина. – Знаешь про это?

– Знаю, – кивнул головой альв-снайпер. – Больше, чем Ласс.

Альвов Ласса и Тэссера в отряде, с легкой руки насмешника Саньки Конюхова, прозвали «свитой» Нефедова. Там, где был старшина, всегда, по первому его зову могли появиться эти двое – стир’кьялли[17], отпущенные родным кланом на верную смерть – служить кровному брату. С другими Охотниками альвы почти не разговаривали, молча признавая их своими, но предпочитая растворяться в тенях, да так хорошо, что заметить их не удавалось почти никому, даже при солнечном свете. Вот и сейчас Тэссер, любимым оружием которого была снайперская винтовка, отделанная резной костью, стоял в полумгле, держа оружие на сгибе руки, затянутой в темную прочную кожу.

– Так, – сказал Нефедов. – Рассказывай. Что там про эту тьму?

Тэссер с легким сомнением поглядел на Файзуллу, который присел на чурбак и скручивал «козью ногу». Поймав его взгляд, татарин пожал плечами.

– Яхши, курить не буду, нос твой поберегу.

Тэссер перевел взгляд на старшину. И рассказал.

…

– Интересное кино получается, – соображал Конюхов вслух, придирчиво разглядывая на свет лезвие ножа. – Эта хреновина, выходит, нам от союзничков досталась?

Вжжжик. Вжжжик. Нож разведчика ходил по точильному камню, издавая мягкий шорох. Нефедов, сидящий за столом напротив, вроде бы рассеянно глядел в небо, но его сузившиеся, неподвижные глаза выдавали раздумье.

– Неважно, – вдруг сказал он. – То есть, конечно, важно, только у меня другой вопрос. Кто?

Отрядный колдун, бурят Никифоров осторожно тронул концом длинной костяной иглы грязный лоскут рубахи. Прочертил по ткани сложный невидимый узор, поморщился и сказал что-то неразборчивое. Переспрашивать никто не стал – и так всем было ясно, что выругался.

– Не видели мы его, потому что заклятье наложено криво и косо, – процедил Никифоров. – Как попало. Торопился, наверно, тот, кто это наводил, сильно спешил. Мне дед еще в детстве говорил, что торопиться нельзя в таких делах. Как у нас говорят – тургэн горхон далайда хуурэдэггуй…[18] Тот хотел, чтобы только одного человека долбануло. А получилось, что остановить тварь уже нельзя, и теперь любой, от кого медом сильно пахнет, будет умирать…

Он помолчал.

– И вот что еще скажу, командир. Есть как будто ниточка тоненькая. Пройти по ней я не смогу, силы не хватит, вот если бы обрывок свежий был… Но чую, что ведет она к большому чему-то. И это что-то – совсем не из здешних мест. Не могу понять. След куда-то туда тянется, – Никифоров ткнул пальцем в сторону далекой Казачки. – На воде. Похоже на…

– Торговое судно «Омаха». Порт приписки – Хьюстон. Америка, – сказал генерал Иванцов, устало опускаясь на лавку рядом с Нефедовым. – На камнях лежит в Казачьей, за одним пирсом, так сразу и не увидишь. И давно, еще до войны, когда Севастополь наш был.

– Как эту «Омаху» вообще сюда занесло? – удивился Конюхов. – Вроде бы все конвои или в Мурманск шли, или вообще на Дальний Восток…

– Как занесло, уже не важно, – отмахнулся Иванцов. Он закурил, постучал мундштуком по столу. – Слушать надо внимательнее. Я же сказал – еще до войны. Обычное дело – пришло судно с товаром, потом что-то с котлами случилось, застряло здесь. Команда на берегу куковала, а потом разбежалась, когда война началась. Первыми же бомбежками «Омаху» и накрыло. Сейчас это просто куча ржавого железа, дырявая, как решето. Вот только интересная штука получается. Говорят, что на борту осталось все нетронутое. И товар, и всякие приборы. Местные даже обшивку не взяли.

– И не пытались? – спросил старшина.

– Пытались, как без этого. Здешний народец ушлый, на ходу подметки срежет, даром что не Одесса… Пытались, но не получилось. Народ пошел на двух лодках – и сгинул с концами. Только пустые лодки потом нашли. При немцах тоже, говорят, был случай. Хотели на металл пустить судно. Попробовали – и как отрезало, больше не совались. Даже тюрингцы, которые во всякой руновязи мастаки. Бросили, огородили тот пирс «колючкой», и забыли про него.

– Вот как… – протянул Степан. – А сведения откуда?

– Оттуда, – сказал генерал. – Из первых рук. Взяли мы одного интересного рыбака. Сам с ним сегодня поговоришь. Тише воды, ниже травы мужичок, что до войны никому на глаза не лез, что при немцах сумел остаться в сторонке… Весь такой сусальный, что прямо праведник. Да вот оказалось, что с гнильцой этот маарсти…

Иванцов ввернул альвское слово, которым те называют совсем плохого, негодного человека. Нефедов усмехнулся невольной оговорке.

– Теперь ясно, куда идти.

Иванцов колюче глянул на него и наткнулся на ответный острый взгляд.

– Ишь ты, – проворчал генерал, – «теперь ясно» ему… Без приказа не пойдешь. Людей положить хочешь?

– Каждый раз это слышу. Нет, не хочу, – отозвался старшина, разводя руки в стороны и хрустнув суставами. – Поэтому жду приказа.

– Приказ будет, когда поймем, против кого идти придется, – сказал Иванцов. Он достал папиросный окурок из мундштука, поискал глазами пепельницу, не нашел и аккуратно притоптал «чинарик» в пустой консервной банке из-под ленд-лизовской тушенки.

– Против кого идем – я знаю, – блеснул металлической коронкой Нефедов, непривычно широко и зло ухмыльнувшись. – Мои все знают. А вот как с этим справиться… пока нет, не уверен. Но есть соображения. И как только соображения превратятся в уверенность, товарищ генерал, я сразу приду с планом операции.

– Стратег, – хмыкнул генерал Иванцов, – прямо полководец!

– Никак нет, – равнодушно отозвался Степан Нефедов. – У меня все просто. Больше взвода не дадут, дальше смерти не пошлют.

Южная ночь накрыла Севастополь черным покрывалом с расточительно щедрой россыпью звезд. В очередной раз подивившись про себя тому, как быстро на юге темнеет, старшина Нефедов остановился на пустом перекрестке, рядом с полуразрушенной будкой неизвестного назначения, в дверном проеме которой на одной петле висела разбитая дверь. Повертел головой туда-сюда, прислушался, а потом еще и пригляделся особым образом. Никого. Тишина.

Он отстегнул клапан нагрудного кармана и достал оттуда тонкий хрустальный осколок с острыми гранями, на вид не длиннее мизинца. Осторожно крутнул в пальцах, потом из того же кармана вынул аптечный пузырек. Сковырнул резиновую пробку, принюхался. Запах лугового меда был свежим и сильным.

Степан аккуратно обмакнул хрусталь в пузырек. Подождал секунду – и сильно сжал осколок в кулаке. Скрипнул зубами, когда острые грани вспороли кожу. Кровь смешалась с медом, и на секунду острый медно-медовый запах шибанул в ноздри, как будто Нефедов стоял у открытой бочки. Голова резко закружилась, но старшина устоял на ногах, только чуть пригнулся.

А потом головокружение сразу закончилось, и Степан повернул голову. Разбитая дверь будки слетела с петли и громко, будто выстрелив в тишине, брякнулась на обломки кирпичей. В дверном проеме, и без того непроглядно черном, поднялась чья-то тень.

– Умеешь ты, Степан Матвеич, удивить, – в молодом голосе послышалась незлая усмешка. – Этому-то ты откуда научился?

– Мир не без добрых… – устало ответил старшина, вытирая носовым платком с кровоточащего кулака хрустальную пыль. Он не сказал слово «людей», и от будки долетел короткий смешок – тень оценила шутку.

– И верно.

– Здравствуй, Казимир, – Нефедов достал из кармана портсигар, постучал картонным мундштуком «казбечины» по крышке и закурил.

Казимир Тхоржевский задумчиво смотрел на звезды, и в глазах вампира, как обычно, тлели искры красно-медового цвета.

– А мед здесь особенный, – сказал он, вышагнув из двери под открытое небо. – Духовитый. Голову кружит, прямо как крепкое вино.

– Тут я не знаток, тебе на слово поверю. С вином как-то не дружу сызмальства, – пожал плечами старшина.

– Да и я теперь… не дружу, – хмыкнул Тхоржевский. – Что, Степан Матвеич, опять беда?

– Не без того. Хотя на этот раз больше твой совет нужен.

– Как скажете, товарищ старшина, – вампир развел руками и улыбнулся, но глаза оставались холодными и внимательными.

– Есть такое дело… Что можешь сказать за неживого, которого альвы называют Канриаш’Ар?

Казимир оскалил острые клыки в невеселой улыбке. «Надо же, как паренек за эти несколько лет изменился, – подумал Нефедов. – Заматерел бывший рядовой, когда через кровь прошел».

– Интересно… – сказал вампир. – Да, могу сказать. Конечно. Медоубийца. Или даже, скорее, «Тот, Кто Убивает через Мед». Хотя корявый перевод все-таки. Откуда он здесь? Или?..

– Да вот, похоже, что не «или», а именно здесь, – ответил Степан. – Союзнички подсобили. Оказалось, что капитан американского торгового судна это с собой привез. Как Стража. За товары боялся, капиталист хренов.

– Идиот, – бесстрастно констатировал Тхоржевский. – Медоубийцу нельзя приручить. Один небольшой промах – и конец.

– Знаю. Но этот ушлый мужичок думал, что ему один только рейс так отходить, а потом знакомый колдун Канриаш’Ара обратно заберет и усыпит.

– Не забрал, я так понимаю? – вопросительно приподнял бровь Казимир.

– Верно понимаешь. Судно это застряло в Казачке с лопнувшим паропроводом. А потом началось. Когда бомбили, вся команда лыжи смазала, а капитана жадность подвела. Решил быстренько сбегать на борт, чтобы деньги из сейфа забрать. Там его осколком и приложило наповал.

– А Медоубийца остался возле тела.

– Так точно. И болтался там несколько лет, пока мы город обратно не отбили. Поэтому «Омаху»… судно это, никто разорить и не смог, все мародеры там и остались лежать. А в тот день, когда тюрингцы воду в Казачке закляли, что-то, видать, поломалось в заклятьи. Или ослабело оно. И воспользовался этим другой хитромудрый рыбачок, которому пасечник, сосед его, поперек горла стоял. Представляешь, обозлился этот рыбачок, что соседские пчелы у него сынишку зажалили, чуть не до смерти… А на самом деле? Его дурной сынок полез на пасеку и начал палкой ульи ворошить. Вот пчелы его и приласкали. А вместо того, чтобы как-то по-свойски с соседом поговорить или обиду загладить – решил он воспользоваться пьяной болтовней одного своего собутыльника…

– С того самого американского судна, надо думать?

– Точно. Старшего помощника. Чифа, или как там он у них называется… Этот самый старпом тут болтался, поскольку все деньги пропил и никак не мог наняться на другое судно, чтобы домой податься. От безделья и по пьяни чиф нашему рыбаку за бутылкой самогонки рассказал о капитанском Страже. Покойничек-то, как оказалось, шибко своему старпому доверял. Так доверял, что даже книжечку ему показал с нужными Словами Силы. После того, как капитан погиб, старпом эту книгу, конечно, себе захапал, вместе с прочими вещичками. Ну, слово за слово – и обиженный сосед стал просить его эту книгу продать. А старпом, хоть и забулдыга – ни в какую. Ну, тогда рыбачок не стерпел, прирезал американца и в балке закопал. Такая вот история. Пропал старпом, как и не было. Искали, конечно, да где там найти…

Сосед, который книгой завладел, сначала ее прятал, а потом решил пустить в ход. Все верно рассчитал – кто в нынешней неразберихе будет думать, отчего какой-то пасечник помер? И пустил. Только криво, потому что как следует разобраться в чужом языке глупость не позволила. Так и получилось, что Канриаш’Ар все окрестные пасеки и опустошил. Точнее, опустошил бы, да, похоже, обычный кот ему помешал. Спугнул, что ли.

– Больше всего я не люблю дилетантов, – брезгливо сказал вампир.

– Слова умные знаешь, – одобрительно покивал Нефедов. Потом тяжело взглянул на собеседника. – Сам-то, рядовой Тхоржевский, давно всему научился? Или у тебя там, за дедовской пазухой, день за год идет?

Казимир дернулся, но смолчал и опустил голову.

– Ладно. Забыли. Я о другом, – двинул ладонью старшина, будто разрубая что-то невидимое. Он прошелся туда-обратно по отливающей белым дороге, под подошвами ботинок скрипели мелкие камешки.

– Как Медоубийцу кончить, чтобы малой кровью?

– Ты сам уже ответил. Кот, – кратко ответил Казимир Тхоржевский и рассмеялся, глядя на удивленное лицо старшины. Нефедов хотел что-то сказать, но вампир поднял ладонь.

– Погоди, Степан Матвеич. Я сейчас не шутил. Честно говоря, я даже удивлен немного, потому что для Охотников это не сильно сложное задание. Просто – хлопотное оно. Больше всего эта тварь боится не оружия, не колдунов и не боевой магии. А кошек. Почему – неизвестно. Может потому, что кошка – единственное из животных, кто совсем не боится Медоубийцу и сразу на него бросается? Не знаю… А вот из кошек Канриаш’Ар больше всего боится котов определенной породы. Таких… на тигров они похожи, точнее описать не могу. Сразу слабеет и хочет сбежать. Вот тут его и бей. Лучше сразу на всю катушку, чтобы он не успел опомниться.

– Похоже, знаю я, где такого кота взять, – сам себе прошептал Степан, но Казимир его, конечно, услышал.

– Это хорошо, но еще не все. У всех твоих бойцов должны быть особые обереги. Смотри, я сейчас покажу.

Тхоржевский нагнулся и прямо пальцем начертил в дорожной пыли странный геометрический рисунок. Старшина пригляделся и кивнул.

– Это знакомо, – сказал он. – Как же. Джеббал Заг, конечно, сволочью был редкой, как мне говорили, но Знак его до сих пор действует исправно.

– И это знаешь? – во взгляде Казимира мелькнуло уважение. – Непростой ты человек, Степан Нефедов. Если еще человек, конечно… Я тебе нужен?

– Спасибо, Казимир, – Нефедов протянул вампиру руку и пожал холодную и твердую ладонь. Улыбнулся. – Принести меда не попрошу, здесь у самих полно.

Оба рассмеялись, потом Тхоржевский повернулся и вошел в будку. Старшина еще несколько минут постоял на перекрестке, глядя в черный проем. Потом посмотрел на ладонь. Порезы уже почти затянулись, осталась только сухая корка крови.

– Если еще человек… – пробормотал он и зашагал прочь.

* * *

Пасечник Дмитро Ковалевский замотал головой так, что Санька Конюхов, стоящий рядом со Степаном, аж присвистнул:

– Гляди, оторвется башка-то!

– Васька нужен? Не отдам! Он же мне жизнь спас! Да меня жена со свету сживет, если я такого кота отдам!

– Не боись, Дмитро, – весело сказал Конюхов. – Он у нас как сыр в масле будет кататься и сыром заедать, точно тебе говорю! Чтоб я так жил!

– Да на что он вам? – изумленно спросил пасечник. – Мышелов, конечно, знатный, и соседским котам спуску не дает, а кошки от него уже столько нарожали… Так ведь простой кот же, а вы…

– А мы Охотники, – веско сказал старшина Нефедов. – И дело у нас охотничье. Не скрою, Дмитрий Петрович, опасное дело. Затем и нужен твой кот.

Дмитро, окончательно растерявшийся от того, что его назвали по отчеству, тяжело вздохнул и почесал в затылке. Нефедов крепко взял его за локоть и сказал, не отрывая взгляд светлых глаз от лица пасечника:

– И за твоего брата мы тоже заплатим, с лихвой. Больше ничего не скажу, извини. А кота вернем в целости, слово даю.

– Если за брата, – построжел пасечник, – то берите. С Дарьей своей я поговорю, она поймет. Сейчас, погодите малость.

Он скрылся в доме и через несколько минут появился, неся на руках огромного полосатого кота. Чесал его между ушей и бормотал:

– Ну что, Василий? Надо, значит, надо… Ты уж того… на своих-то не кидайся.

Кот сидел спокойно, но, когда хозяин подошел к Охотникам, начал тревожно ворочать лобастой башкой и пару раз мяукнул. Мяуканье было хриплым и басовитым.

– Точно, тигра ты и есть, – согласился с котом Конюхов. Нефедов протянул руку.

– Цапнет! – предупредил пасечник опасливо, но кот вдруг притих и послушно подставил старшине голову.

– Не цапнет, – спокойно отозвался Степан, глядя в янтарно-желтые глаза с узкой щелью зрачка. Василий потерся лбом о жесткие пальцы старшины, привычные к ножу и спусковому крючку пистолета.

– Ишь ты, – удивился Ковалевский. – Сроду такого не было!

– Иди-ка сюда… оп-па, – Нефедов взял на руки тяжеленного кота, поудобнее подпихнул его под пушистый зад. Василий тут же удобно устроился, уцепившись передними лапами за прочную ткань комбинезона старшины на плече. Кивком Степан поблагодарил хозяина, и все трое вышли за ворота пасеки. Безмолвный Дмитро смотрел им вслед.

До самой базы отряда кот ни разу не мяукнул. Он вообще спал на плече у старшины, который старался ступать мягче и ровнее, старательно обходя кочки.

На базе у Круглой бухты Нефедова и Конюхова встретил хмурый Никифоров, который сидел прямо на земле и старательно выстругивал какие-то дощечки, шириной в ладонь и длиной в пол-локтя. Увидев кота, которого старшина сгрузил с плеча прямо на стол, бурят просветлел и заулыбался.

– Пш-пш-пш! – на бурятский манер позвал он кота. Василий, который по-хозяйски этот самый стол обнюхивал, подошел к нему и, не теряя достоинства, позволил себя почесать и погладить. Никифоров глянул на Степана.

– Это хорошо, – коротко сказал он. Потом подал одну дощечку старшине. На гладком дереве, глубоко врезанный, виднелся знак Джеббала Зага.

Нефедов одобрительно кивнул, потом сказал:

– Идем утром, когда рассветет. Втроем. Остальные пусть отдыхают, это же не Куликовская битва какая-нибудь… Ты, я и Конюхов. И он, – указал на свернувшегося клубком кота, которому повар Аникей Павлович уже подсунул осколок глиняной миски со сметаной.

– Тогда вчетвером, – отозвался колдун и снова принялся строгать.

Утро было хмурым и прохладным, словно и не было теплой и ясной ночи с луной в полнеба. Трое шли быстро, не останавливаясь почти до самого пирса. Безмятежно урчащего Василия старшина заботливо упаковал в вещмешок, оставив торчать только голову. Кот, на удивление, не сопротивлялся и никаких попыток выкарабкаться из тесного мешка не предпринимал, будто знал, что здесь ему безопаснее всего.

– За него отвечаем все. Если увидите, что коту плохо и мне тоже кранты – тогда сначала спасайте кота, а я как-нибудь сам разберусь, – сказал Нефедов перед отправлением. Подумал и добавил: – Хотя, если все делаем правильно, то никого спасать и не придется.

Уже потом, вспоминая тот день, Никифоров разводил руками и огорченно говорил:

– Я нож тупил, строгал деревяшки… Знал бы – лучше бы подушку с собой взял, поспал бы прямо на берегу!

На борт «Омахи», ржавой грудой поднимавшийся из воды, лезть не стали. Не хватало еще блуждать в мешанине гнутого взрывами, зазубренного металла. В упор глядя на судно, Нефедов молча достал из кармана костяную пластинку, издающую душный, резкий запах меда и липнущую к пальцам. Вечером, когда пластинку отдал старшине Ласс, он произнес всего несколько слов.

– Не подходи к нему близко. Это дело миур’саур[19], не твое.

– Постараюсь.

Сейчас Нефедов в самом деле собирался сдержать обещание и зря не сделать ни единого шага. Поэтому он достал липкий амулет, посмотрел сначала на Никифорова, потом на Конюхова – и сломал податливо хрустнувшую кость точно пополам, по глубокой борозде пропила.

Небо над «Омахой» словно бы стянулось, завернувшись по краям, как полыхающий багровым цветом свиток. Ржавый борт лопнул по шву, выстрелив заклепками, вода у пирса вскипела и исчезла, обнажив дно, покрытое частями скелетов и отдельными костями. Мир вокруг Нефедова стал ненастоящим, мертвенным, и старшина чувствовал, как сквозь истончившиеся стены этого мира на него смотрят неисчислимые и невыразимые взгляды, от которых кровь превращается в ледяную кашу. Он переживал такое ощущение много раз, но всегда – будто в первый, ощущая, как кровь течет из носа по губам и капает с подбородка. Боевая магия «Маятник» приморозила пальцы к обломкам костяной пластинки, но Степан, чувствуя, как на каждое плечо словно взвалили по тяжеленному мешку, медленно встал на одно колено и дернул завязку армейского «сидора».

Василий вылетел из вещмешка полосатой молнией, метнулся вперед и заорал так, словно был не котом, а как минимум, живым корабельным ревуном. А впереди, из развороченного борта «Омахи», медленно, пришибленное ударом магии, лезло что-то отвратительное, рвущее мозг болью, клубящимся комком когтистых щупалец оставляющее зарубки на плитах пирса. Лезло – и запах гнили, крови и меда становился невыносимо тошнотворным, лез в горло, не давал дышать.

Кот заорал еще раз, и вдруг неживой дернулся назад, а ледяные иглы боли разом пропали из головы старшины. Василий стрелой понесся вперед, яростно завывая, но старшина Нефедов, пока еще человек – оказался быстрей кота. Одним движением, превратившись для Конюхова и Никифорова в размытый силуэт, Степан увернулся от когтей и зубов полосатого миур’саур и спеленал его по всем лапам.

Окоченевший, мертвый мир вдруг будто бы пошел вперед, двинулся с протяжным стоном. Кровь из носа у Нефедова потекла еще сильнее, а деревянные дощечки, висящие у всех троих на шее, затлели и стали обугливаться.

Медоубийца взвыл, пятясь и подергиваясь маревом, будто в жаркий день, когда горячий воздух плывет над каменистой дорогой. Под ухом у Нефедова выл Василий, и через все это безобразие, удерживая кота, яростно, сражавшегося с вещмешком, старшина заорал, разбрызгивая капли крови с губ и подбородка:

– Давай!

Никифоров вскинул руки.

Три Знака с треском взорвались, не причинив вреда тем, на чьих шеях они висели. Пропитанные магией деревянные осколки полетели вперед. Мимо цели не прошел ни один. Плывущим взглядом старшина успел заметить, что Конюхов, припавший к земле, оттолкнулся и прыгнул. В мареве блеснул его нож.

И все кончилось.

* * *

– Вот знаешь, командир, о таком предупреждать надо, – вяло сказал сержант. Он попытался сесть, но потом просто махнул рукой, оставшись лежать на берегу, раскинув руки и ноги. – «Маятник», это же такая штука… Как из пушки по воробьям. У меня ощущение, как будто меня мехом внутрь вывернули, потом обратно, а потом еще раз. И внутрь напихали битого стекла и всякой дряни.

– Тебе бы книги писать, – хрипло отозвался Нефедов. Он расстегнул залитый кровью комбинезон и теперь сидел, обхватив руками голову, которая нещадно болела.

– И напишу! – оживился Конюхов. – Мне бы только встать… ох, елки-палки.

Никифоров глухо застонал и открыл глаза.

– О, вот и наш чародей очухался, – попытался съязвить Конюхов. – Ты чего сделал, а? Это твое заклятье меня как бревном по башке шарахнуло!

– Нельзя по-другому было, – глухо сказал Никифоров. – Нас кот спас. Всех спас. Если бы его не взяли, и «Маятник» бы нам не помог. Думаешь, мне легко было?

– Да ты просто руками махнул! – возмутился сержант.

– Э, балаболка, – беззлобно отвернулся бурят. – Трещи-трещи. Живой главное…

– Да все я понимаю, – промычал Конюхов. Ему все-таки удалось сесть, и теперь он жмурился, глядя, как сквозь тучи пробивается утреннее солнце. – Все понимаю, но есть теперь долго не смогу. Примерно до вечера…

– Ты лучше скажи, зачем ты ножом махал? – спросил Нефедов.

– Да затем, – серьезно ответил Санька, – что эта тварь напоследок почти дотянулась до нашего спасальца, кормильца и поильца. То есть до кота. Ты же, командир, сам дал приказ перед боем – кота беречь пуще глаза. Я и взбрыкнул. Кстати, а где он, спасалец-то? Куда делся?

Нефедов встревоженно обернулся. И тут же успокоился. Кот Василий, устроившись на пустом вещмешке почти у самой кромки воды, не торопясь доедал беломорскую копченую треску.

– А я-то думал, чем пахнет, – потянул носом Никифоров. – Ишь, шустрый!

– Заслужил котофей. Законная добыча, – развел руками Конюхов.

– Из мешка забыл достать, – сокрушенно сказал старшина. – Так и не попробую, значит.

Россия. Новосибирск. Наши дни

«Особые условия всегда требуют особенных действий. Порой эти действия идут вразрез не только с привычной нам моралью, которую можно назвать „общечеловеческой“, но и подвергают испытанию все устоявшиеся представления человека о физическом мире, природе вещей и так далее. Работа Особого взвода практически полностью строилась на одном главном принципе: любой инструмент, который годится для того, чтобы победить в схватке с врагом и обеспечить выполнение боевой задачи – должен быть задействован с максимальной эффективностью. Все остальное вторично. Кто-то может посчитать это еще одним применением на практике старого принципа „цель оправдывает средства“. Но дело в том, что в случае с Охотниками цель всегда одна – защитить живых людей, а не превратить их в расходный материал. И такая цель действительно оправдывает все, на что приходится идти в боевой обстановке».

(Генерал-полковник В. С. Иванцов. Закрытая лекция в Академии Генерального Штаба Вооруженных Сил РФ. Совершенно секретно. Только для слушателей)

Ангела Румкорф закончила читать вслух и положила лист обратно в папку.

– Вообще-то, я должна была бы сейчас это сжечь в пепельнице, – меланхолично сказала она. По аудитории прокатился смешок. – Зря смеетесь, молодые люди. Только мой скверный характер защищает вас от знакомства с подпиской о неразглашении. Но речь не об этом. Что вы должны уяснить из вышеприведенной цитаты? Что Охотники не гнушались ничем и никем.

– Даже вампирами? – спросил Александр. – Вы нам рассказывали про то, как Нефедов защитил солдата, который потом стал… ну…

– Да, я помню. Слово «вампир» мне никогда не нравилось, – поморщилась Румкорф. – Создание, которое поставил на службу взводу старшина Нефедов, было чем-то гораздо более сложным, нежели чем какой-то банальный кровосос из фильмов про графа Дракулу. Оно сохранило все черты человека, а железная воля командира Особого взвода выковала из него непревзойденный инструмент для самых непростых операций.

Она помолчала.

– Конечно, это требовало соблюдения определенных условий, соглашений и взаимных договоров. Но как раз такой человек, как Степан Нефедов, который давно уже стоял, образно выражаясь, на кромке двух миров… боже, как я ненавижу пафос… такой человек стал связующим звеном. Правда, в Корее все пошло немного не так, как планировалось…

Умбра-Два

Набережная любого приморского города, будь он шумный и многолюдный, или совсем маленький – особое место. Сюда приходят посмотреть на море. Пошуметь с друзьями. Помечтать и поговорить. И все-таки все смотрят вдаль, туда, где море сливается с горизонтом. Наверно, так было еще в древнем Херсонесе и Пантикапее.

Пожилая пара не стала исключением. Он и она, сумерки над приморским бульваром и кипарисы, свечками тянущиеся в небо, где уже виднелись звезды. Романтика южного лета.

– Комаров только не хватает, – разрушая всю эту романтику, негромко сказал седой старик, на котором идеально сидел легкий льняной костюм. У старика был чеканный, точно с резной камеи, профиль и прямая спина. Руки с тонкими, но сильными пальцами лежали на серебряном набалдашнике тяжелой трости.

Его спутница – изящная и тоже совсем седая женщина, несмотря на теплый вечер закутавшая плечи в легкую пуховую шаль-«паутинку», посмотрела на него с улыбкой.

– Не замечала за тобой страсти к этим насекомым, милый. Впрочем, учитывая ваше некоторое родство…

– Фу, – поморщился старик в притворном отвращении, – как ты можешь, Настя? Сравнить меня с комаром!

– Не притворяйтесь, пан Казимир, – рассмеялась женщина, – тоже мне, аристократ!

– Между прочим, – оскорбленно отозвался Казимир, подпустив в голос брюзгливо-высокомерную нотку, – мои предки были… это самое… шляхтичи. Моя жена могла бы это запомнить!

– Шляхтичи на пасеке?

– Это потом они пасечниками стали. А сначала-то! Сабли, замки, кунтуши всякие… «Польша раздорами сильна!» – и так далее. Погуляли, в общем, знатно, так что потом только пчелы и остались.

– Вот-вот, – отмахнулась его жена. – Зато гонору не убавилось.

Мимо скамейки прошла компания подвыпившей молодежи, о чем-то громко споря и передавая друг другу открытую бутылку. Один из парней приотстал, похлопал себя по карманам и подошел к сидящей паре.

– Отец, закурить не найдется?

– И тебе, сынок, не болеть, – с усмешкой отозвался Казимир. В его глазах вдруг вспыхнули едва заметные красноватые огоньки. – А зачем тебе закурить?

– Смеешься, батя? – хмыкнул парень и вдруг застал на месте. Его лицо резко побледнело, он неуверенно поднял руку, неотрывно глядя в глаза старика.

Женщина успокаивающе положила тому ладонь на локоть.

– Дорогой, ну что ты…

– Погоди, Настя, – мягко прервал ее муж. – Молодой человек, курить вредно. Вы же в этом уверены. Более того, курить очень противно. Пожалуй, вы бы лучше дали отрезать себе палец, чем закурили хотя бы еще одну сигарету. Я прав?

– Д-да, – запнувшись, пробормотал неудачливый курильщик.

– Это очень хорошо. Прощайте, юноша, и больше не курите. Эти деньги вам пригодятся, честное слово.

Казимир отвел глаза, и парень, пошатнувшись, отступил на пару шагов.

– Из… вините, – выдавил он и пошел, почти побежал прочь, на ходу выронив зажигалку, которая звонко брякнула о брусчатку набережной.

– «Зиппо», – хмыкнул Казимир, легко поднявшись и подбирая зажигалку. – Отрадно видеть вкус к хорошим вещам в таком возрасте.

– Вот зачем ты это сделал? – укоризненно спросила Настя. – Опять не утерпел? А он мучиться будет теперь, без курева-то.

– Ну… Stara miłość nie rdzewieje, ты же знаешь, – отшутился старик.

– Эх, – жена положила голову ему на плечо, – «не ржавеет»… Все равно ты мне вечер не испортишь. Смотри, какая лунная дорожка на море…

– Прямо как тогда, – медленно и задумчиво отозвался ее спутник. – Только море совсем другое.

* * *

– Я прошу твоей помощи, са’энте, – стоящий перед Нефедовым альв был высок по меркам своего племени, почти на пол-головы выше старшины. И очень стар. – Твоей и людей, над которыми ты властен.

– Которыми я командую, – устало поправил его Степан Нефедов. Он отвернулся и поглядел на бойцов особого взвода. Ближе всех, на старом перевернутом вверх дном рыбацком кунгасе сидел Файзулла Якупов – ссутулившись, положив тяжелые руки на колени, глядя перед собой пустыми глазами. Голова татарина была перебинтована, и ржавые пятна пробивались сквозь белизну повязки. Чуть поодаль сержант Лаврентьев трясущимися от усталости руками пытался разжечь костерок под котелком с водой.

– Чая хочется, – виновато сказал он, поймав взгляд старшины. Нефедов молча кивнул и снова посмотрел на того, кто стоял перед ним.

– Смотри на моих людей, – сказал он тихо, привычно подбирая слова чужого языка. – Видишь? Я скажу – и они пойдут. Но многие из них ранены, их руки дрожат, их глаза красные от бессонных ночей. Единственное, что в порядке у моих людей – это оружие, потому что они ценят его сильнее, чем себя. У моих людей тоже есть предел, за которым они, усталые, начнут ошибаться и медлить. Ты хочешь, чтобы они пошли на смерть прямо сейчас?

Альв молчал, глядя в глаза Степану, и тот вдруг почувствовал все отчаяние беловолосого. Это отчаяние смотрело из черноты глаз, скрывалось за каменно-неподвижным лицом, покрытым клановой татуировкой и охотничьими метками.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Значит, так. Ты – из одного клана с тем, кому я обязан всем, что у меня есть. Всем, что умею. И тем, что до сих пор живой. Поэтому отправлюсь я сам. Как у нас говорят, долг платежом красен. А у меня этих долгов накопилось, как блох у собаки. Поэтому я отправлюсь один.

– Куда пойдешь, товарищ старшина? – спросил Якупов. – Зачем пойдешь? Один? А мы что же? Думаешь, не справимся?

– Справитесь, куда вы денетесь, – ответил Нефедов. – И еще раз справитесь, если нужно будет, а потом еще раз. А потом я лично, своими руками, то, что останется от взвода, метелкой в угол замету и все. Это же запросто – раз, и готово. Да, Файзулла?

– Плохо говоришь, командир, – буркнул татарин и осторожно потрогал висок сквозь повязку. Покривился от боли. – А если ты сам пойдешь, один – метелка не пригодится, да?

– На меня и зубной щетки хватит, – невесело отшутился старшина. Якупов шутку не принял: глядел выжидающе, прищурившись, и Степан помрачнел.

– Значит, так. Файзулла, ты здесь останешься за старшего, пока я не вернусь. Одному всегда легче. Вон, альвы тебе подтвердят… – он резко оборвал фразу на полуслове.

Не было альвов.

Ни одного.

Ласс, Тэссер, Тар’Наль – никого рядом. Когда они остались там, прикрывать отход мангруппы, Нефедов был почти спокоен. Не в первый раз, даже не в десятый. Но прошли уже сутки после возвращения в расположение. И никого.

Степан машинально прислушался к ощущениям, словно бы включил внутреннее ухо. Обереги молчали, их тонкие пластинки безжизненно висели на шее, не обжигая и не леденя кожу, как это бывало в секунды опасности. Один из оберегов резал Ласс, на этот Знак у старшины была самая большая надежда. Но – молчание.

– Саэр’Тай, – он повернулся к неподвижно замершему альву, – мы пойдем вдвоем.

Вокруг внезапно что-то изменилось. Выстрелила тонкой ледяной иглой боли пластинка «Стража» – серебряного оберега в виде граненой иглы. Нефедов мог легко отличить сигнал «Стража» от прочих – этот укол всегда отдавался во рту мятным онемением, точно от конфеты-леденца.

Якупов быстро поднялся с кунгаса, стиснул в кулаке отомкнутый приклад своего «судаева». На его лицо упала тень, превратив острые скулы в ретушь, как на старом черно-белом снимке.

– Вдвоем не надо, – молодой голос царапнул остро, но Нефедов не пошевелился, так и стоял расслабленно, – втроем будет лучше.

– И то верно, – отозвался старшина равнодушно, – а если еще балалайку с собой взять, то по дороге можно сплясать. И медведя, опять же, с кольцом в носу, захватить не помешает.

– Я не умею на балалайке, – сказал Казимир Тхоржевский, аккуратно обходя альва по широкой дуге, – мне на гитаре как-то привычнее. Могу даже спеть. Романс, например. А медведю с нами будет не очень хорошо, испугается мишка.

– Романс… Аристократ, – с уважением покачал головой Степан, закуривая. – Сразу видно шляхту, прямо пан Володыевский.

– Он не поляком был. – Казимир сел за грубо сколоченный стол, избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, аккуратно откинул полу серого английского пальто, чтобы не испачкать чем-нибудь ненароком.

– Как-то не ожидал тебя здесь увидеть. В прошлый раз, помнится, ты мне сказал, что теперь тебя долго не будет.

– В прошлый раз я и сам не знал, что дальше будет.

Тхоржевский впервые за разговор поднял голову и глянул Нефедову в лицо.

– А теперь там Настя.

Удивить старшину было трудно, почти невозможно. Но сейчас командир особого взвода резко закашлялся, выкинул в пыль окурок, в несколько затяжек добитый почти до мундштука. Хрипло ответил:

– Откуда знаешь?

– А ты забыл? Ты же ничего никогда не забываешь. Теперь мы оба точно знаем, кто из нас где. Даже если не хотим знать.

– Ты не должен был знать, куда ее отправили.

– А я знаю.

– Так, – сказал Нефедов. – Значит, знаешь. Настя-санинструктор, значит… Ладно, нашим легче. Сейчас пойдем вдвоем. Ты и я. Только переоденься, очень тебя прошу.

* * *

Он хорошо помнил тот день. Прибрежная деревенька Мяоси на всех, даже самых крупных картах Манчжоу-Го обозначалась несколькими черными точками, хотя и находилась не так далеко от Люйшуня, бывшего Порт-Артура. Ничего интересного не было в этой россыпи кособоких домишек, с неизменными сохнущими на берегу рыбацкими сетями, йодной вонью гниющих на солнце водорослей и стеклянными поплавками, болтающимися в мусорной воде рядом с облезлыми кунгасами. Ничего, кроме одного.

«Отряд 732».

Он был здесь, скрытый в серых бетонных бункерах на Крестовой горке, поросшей жесткими как проволока кустами – так, что отойди на двадцать шагов, ничего и не заметишь, никаких пулеметных гнезд, потайных люков. Но на эту горку никогда не садились птицы, облетали стороной, как будто чуяли, что скрыто внутри.

Отряд зашел ночью, с моря, скрытый наведенным опытной рукой туманом. Вместе с людьми из взвода шла морская пехота, бойцы батальона Романцева, которым приказано было прикрывать снаружи. И – Настя Левандовская, санинструктор. Взвод одним махом проскочил Мяоси, где не гавкнула ни одна собака – то ли поработали колдуны, а то ли всех собак уже поели – жилось здесь совсем не сытно.

Казимиру Тхоржевскому карта была не нужна, он и так знал, куда идет. Со стороны было похоже, будто клок серого тумана скользил к подножию горы – быстро, еще быстрее, человеку не угнаться. Перед закрытыми глазами вампира тлело багряное зарево, высвечивая контуры бункеров, в которых плескалось что-то похожее на коптящий черным пламенем огонь. «Отряд 732» почти успел открыть Врата и выпустить в этот мир чудовище, которое в японских секретных бумагах равнодушно и тускло называлось «Заключительное исследование».

На подходе к бункеру Тхоржевский даже не замедлился – смятая гармошка проклепанной стальной двери отлетела в сторону, а пулеметный расчет, за один миг превратившийся в иссушенных мумий, шуршащих пергаментной кожей, так и остался валяться в узкой нише дота. Ни сожаления, ни злости Казимир не испытывал – ему просто нужно было восполнить силы, потерянные в стремительном перемещении. Да еще эта дверь…

На какое-то мгновение он вышел из состояния тумана и увидел рядом старшину Степана Нефедова. Увидел – и невольно дернулся в сторону, наткнувшись на взгляд, в котором не было ничего человеческого – сияющие ледяным огнем глаза на черном лице, с которого хлопьями осыпалась кожа. Сквозь зажатые в зубах обереги Нефедов, кривя окровавленные губы, промычал:

– Бегом! Бегом! Там уже… Пошел! – и метнулся вперед, размывшись в движении. Нет, быстрее или сильнее Казимира он не был, но почему-то у Тхоржевского не возникло и мысли о том, что такому приказу можно не подчиниться. Он рванулся дальше, обгоняя, чувствуя только голод и желание поскорее покончить со всем этим.

И провалился в черное небо на плоскогорье, обрамленном безжизненными серыми пиками скал. Л’йенг, обитель демонов. Небо, которого здесь, в подземном бункере не могло быть. Но Врата были открыты, и над ними стоял, нарастая, непредставимый человеку вой существ, которые шли в этот мир оттуда, извне.

– Куда! – каркнул Нефедов, обернувшись и увидев, как несколько матросов кинулись следом за Охотниками. – Куда без приказа прете?! Никифоррр…

Он захлебнулся рычанием, но взводный колдун его понял и припал к земле, разводя руки так, будто собирался распрямиться и прыгнуть в небо, как в воду. Сзади что-то загудело, треснуло, бетонные плиты коридора обрушились, сминаясь, как пластилин и отсекая морскую пехоту – храбрых солдат, но обычных людей.

Никифоров почти успел, но санинструктор Левандовская – белая, с расширенными от ужаса глазами – оказалась по эту сторону завала вместе с Охотниками, сжимая в руках смешной и бесполезный автомат.

Туман, окутывавший Казимира, рвался в клочья, и его опаляло чужое дыхание, оставлявшее на коже тысячи порезов, тут же затягивавшихся и открывавшихся вновь. Он отбивал удары и вбивал, втаптывал обратно бесформенные силуэты, появлявшиеся из черного, маслянистого как нефть марева Врат. «Мне плохо, – мелькнула мысль, – а он как тогда?»

Но старшина Нефедов был жив. Что-то хрустнуло, зазвенело вокруг, точно огромная связка колокольчиков, весь мир поплыл, сминаясь, будто меха гармошки. «Йах! Рфнуи птхагат! Иштрахцтар!» – Тхоржевский, будто из-за закопченного стекла, отстраненно отметил, что Нефедов, выплевывавший непроизносимые слова, выпрямился во весь рост и дымящейся рукой метнул что-то в липкое марево между гигантскими расходящимися створками.

Дальше не было ничего. Только ослепительно-красный свет, корежащий тело грохот и тишина.

Вампир Казимир Тхоржевский, боевая единица «Умбра-Один» в личном распоряжении командира особого взвода, очнулся от жуткой, нестерпимой боли.

Болело все тело, каждая косточка и мышца, будто все их размолотили кувалдой, ошпарили кипятком, а сверху, для верности, еще засыпали негашеной известью. Но это была ерунда, это легко можно было стерпеть. Зато рот болел так, будто в нем пузырилась концентрированная серная кислота.

– У-у-а-у! – Тхоржевский взвыл и рывком поднялся, царапая губы скрюченными пальцами. Что-то мешалось во рту, между намертво стиснутыми острыми зубами, что-то ледяное и смертельно неприятное.

– Живой? – он услышал знакомый голос, но боль, терзавшая зубы и язык, не давала сосредоточиться. – Что такое? А, черт! Кто постарался?!

Рывок – и изо рта будто вытащили электрическое стрекало для скота. От нахлынувшего облегчения Казимир рухнул на спину, раскинув руки, и уставился в закопченный бетонный потолок.

– Это я, товарищ старшина… – послышался звенящий от еле сдерживаемых слез девичий голос. – Когда его стало трясти, он так зубами скрипел, что я испугалась – вдруг сломаются?

– И ничего лучше серебряной ложки не нашла? – хрипло спросил старшина Нефедов. – На курсах санинструкторов научили, что ли? Не знал, что теперь с бинтами и зеленкой еще и ложку выдают…

– Это моя! – девушка всхлипнула. – Бабушкина… была… мама на прощание дала, когда меня призвали. Я ее всегда в сумке ношу!

Тхоржевский со стоном поднялся и сел. Пощупал губы – вроде целы, только онемели и ничего не чувствуют. Напротив него Степан Нефедов, кривясь в невеселой улыбке, разговаривал с этой девчонкой из морской пехоты… как ее… кажется, Настя. И фамилия польская, Левандовская. Интересно…

Старшина посмотрел на него. Вид у Нефедова был – хоть сейчас в гроб, черная, обгоревшая кожа на лице висела клочьями. Но из-под нее уже проглядывала свежая, розовая. Степан дернул рукой, чтобы почесаться, но наткнулся на возмущенный взгляд санинструкторши и махнул рукой. Потом подобрал с бетонного пола что-то, тяжело и глухо звякнувшее.

– На, посмотри, – сказал он Казимиру. – В руки не даю, и так увидишь. Против тебя даже фамильная драгоценность не устояла. Силен, бродяга, а с виду и не скажешь…

Он повертел в пальцах оплавленный и прокушенный насквозь черенок серебряной ложки.

– Спасибо, – сказал Тхоржевский. – Спасибо. Мы здесь успели?

– Успели, – устало отозвался старшина.

– А Врата? Это же было…

– Болтай меньше, – спокойно оборвал его Нефедов. – Что было, того больше нет. С моря десант подошел, сейчас здесь все оцепят – и привет, выходи – не бойся, заходи – не плачь. Наше дело сделано.

– Десант? – удивился Казимир. – Быстро они.

– Это не они быстро, а ты медленно. Шестой час лежишь, как король на именинах. Вставай уже. Хотя какой толк тебе вставать-то? Белый день на дворе, а тебя сейчас куренок затопчет, богатыря такого…

– Ничего… – виновато пробормотал Тхоржевский и сам себе удивился: перед кем оправдывается-то? Настя Левандовская смотрела на него серыми огромными глазами и наматывала на палец прядь волос.

– Вы извините, – жалобно сказала она.

– Нет вам прощения… – он попытался улыбнуться и почувствовал, как трещит сухая кожа на губах. – Если не скажете, как вас потом можно найти.

– Вот молодежь пошла – на ходу подметки режут, – хмыкнул Степан Нефедов, поднялся и, хромая, зашагал к выходу из бункера. Двое проводили его взглядом и снова посмотрели друг на друга.

– Настя, да? – спросил он. Губы у девушки задрожали, но она быстро справилась с собой и улыбнулась – легко, почти незаметно.

– А я вас почему-то не боюсь… Казимир, да? Вы поляк?

– Так точно, – ответил Тхоржевский, смахивая с лица пепел и еще какую-то шелуху, похожую на старую паутину. – Знаете, есть такой старый и глупый анекдот, там еще слова такие: «А чего нас бояться?»

Настя рассмеялась и тут же посерьезнела.

– Ой! – вдруг вскрикнула она, вскакивая и подхватывая свою сумку. – У меня же приказ!

– У всех приказ, – мрачно сказал Казимир, – а также война и другие скверные штуки. Надо идти, да. Идемте, Настя.

Завал уже разобрали – может быть, не без помощи того же Никифорова. Они шагнули наружу, в пасмурный утренний свет, и сразу стала слышна дальняя артиллерийская перекличка, свист ветра и разговоры десанта – все как обычно, когда передовая где-то вдалеке, а тут вроде бы почти совсем и нет никакой войны.

Настя Левандовская споткнулась, ойкнула и выронила сумку.

– Я помогу, – Казимир наклонился, поднял тяжелую брезентовую сумку, поглядел на красный крест и протянул Насте.

– Спасибо.

Она сделала несколько шагов, потом повернулась и посмотрела на Тхоржевского.

– Вы не подумайте, Настя, – усмехнулся он. – Обычно я симпатичный, не то что сегодня. Тяжелая ночь, понимаете…

– Я понимаю, – Настя держала сумку обеими руками, прижимая к груди, и улыбалась ему. – Я хотела сказать, что…

«Та-дахх!»

Упругий раскат выстрела, и за ним, сразу же, почти слившись – еще один. Огромные глаза. Сумка с пробитым красным крестом, валящаяся из рук. И медленное, в застывшей, вязкой тишине, падение.

– Настя! – Казимир подхватил ее на руки. Такая легкая… Он, который мог бы руками вырвать танковый люк, не понимал – почему такая легкая?

– Где?! – крик Нефедова, стегнувший как плеть.

– Сволочь… – это сержант Конюхов. – Не уследили. Тихо сидел, гад, как суслик, схрон себе вырыл на склоне. Снайпер, паскуда, да еще и не простой. Тут кусудама у него, толково сделана. Тэссер – и тот не учуял, похоже, морок навели. Уже распороли падлюгу, охнуть не успел…

– Успел! Проворонили! – снова старшина.

Он не понимал. Вокруг говорили какие-то слова, но он чувствовал только тяжелый, острый, медный запах крови, текущей по рукам. И глаза… Они еще глядели на него, но взгляд уже потерял глубину, становился тусклым, стеклянным. Неживым.

– Не дам!

Нефедов не успел подойти. Серое облако непроницаемой мглы окутало высокую фигуру, замершую с той, другой, бессильно обвисшей, на руках. Степан понял, что сейчас случится, рявкнул:

– Казимир! Отставить! Ты что творишь!?

Но уже понимал, что не успел. Махнул рукой и сел прямо на землю, морщась от боли. Поймал вопросительный взгляд Никифорова, покачал головой.

– Поздняк метаться, пол покрашен…

Через несколько бесконечно долгих минут облако задрожало, распалось на мелкие иглы тумана и обрушилось в жухлую истоптанную траву.

Казимир Тхоржевский стоял неподвижно, уронив руки вдоль тела, пустыми глазами глядя в землю. Его лицо, исхудавшее за эти несколько минут так, что под кожей почти просвечивали кости черепа, стало похожим на белую бумажную маску. Крепко держась за него, уткнувшись головой в плечо, рядом стояла Настя. Санинструктор Анастасия Левандовская. Очень медленно она повернулась и отыскала глазами старшину Степана Нефедова.

– Товарищ старшина, – спокойным, сильным голосом сказала Настя. – Не ругайте его, пожалуйста. Он мне все рассказал. Я его простила.

Нефедов поморщился и устало пожал плечами.

– Когда только успел? А, я все забываю, что в этом чертовом тумане вашем время шутки шутит. Здесь минута, там – часы… Наказать его – и как? Он сам себя наказал, похоже.

Старшина встал, хрустнул плечами, зачем-то похлопал ладонью по безнадежно перемазанному кровью комбинезону, стряхивая цементную пыль со знака Охотника на плече. Казимир не произнес ни слова – стоял все так же, не поднимая глаз.

– Хорошо, что здесь больше командиров нет. – Нефедов криво усмехнулся. – Значит, так. Казимир Тхоржевский! Слушай мою команду!

– Так точно, – просипел вампир в ответ. Его руки дрожали мелкой дрожью. Настя дотронулась ладонью до его локтя.

– Хорошо, что слушаешь, – в голосе командира особого взвода будто заскрипело ржавое железо. – Значит, уши есть, хоть для чего-то твоя голова пригодилась. Принимай напарника. Теперь вы оба – мои люди. Пока я живой, это так. И даже если я не живой – ничего не изменится. Согласия твоего не спрашиваю, мне наплевать и растереть. Как я скажу, так и будет. Ты поклялся, и она поклянется. Клятву эту не разорвать, ты сам знаешь.

– Знаю…

– Слово сказано.

Степан Нефедов повернулся к Насте Левандовской. Посмотрел ей в глаза – мрачно, долго и неотрывно. Взгляд она выдержала, не моргая.

– Ну, милости прошу в отряд… Умбра-Два.

* * *

– А море там было совсем другое, да, – седая женщина, улыбаясь, смотрела вдаль, между кипарисами, и глаза ее блестели, как в молодости.

– Мне Черное больше нравится, – отозвался ее спутник. Он тоже улыбнулся, и во рту, под лунным светом, заблестели две серебряные коронки. Жена лукаво взглянула на него и прищурилась.

– Странные мы с тобой, – сказала она. – Совсем не как в книжках.

– Не вспоминай даже, Настя, – поморщился старик и даже передернул плечами, словно от внезапного холода. – Кто меня недавно уговорил купить это чтиво? «Влюбленный вампир», ну надо же! И ведь печатают такую муть.

– Не бурчи, – его спутница ткнула старика кулачком в бок. – Зато романтично. Ты же мне вслух читал…

– Могу даже по памяти, – Казимир Тхоржевский театрально поднял седые брови, откашлялся и завывающим голосом, фальшивя, как плохой актер на сцене, начал:

– «Диана почувствовала, как холод обжег ее роскошную грудь, с которой серебряным потоком стекала вода. Но не холод от дождя был тому виной. Прекрасный мужчина ласково прикоснулся к ее лицу своими длинными, точеными пальцами…»

– Точеными. На токарном станке! – хихикнула Настя. – А потом он страстно и томно обнял ее, небось?

– А как же. Всю, – согласился ее муж.

Они рассмеялись и снова замолчали.

Потом старая седая женщина с молодыми глазами спросила тихо:

– Ты помнишь, где нам надо искать?

Старик встал и подал ей руку.

– Пойдем. Нужно немного пройтись.

* * *

Заброшенная еще с русско-японской войны батарея стояла в густом лесу – успел вырасти за полвека. Кусты пробивались через трещины в каменных стенах, стволы деревьев проросли сквозь потолки взорванных потерн и казематные амбразуры.

Ночь, заволокшая тучами небо, накрыла батарею непроглядным мраком. Но три пары глаз, внимательно оглядывавшие окрестности, ни в каком освещении не нуждались.

Казимир, конечно, оказался прав – Настя была здесь. Точнее, неподалеку, в окрестностях деревеньки с незапоминающимся названием. Они тут все были такие – Яндятунь, Юдятунь, Ляндатунь, Куандятунь… и еще целая куча разных «туней», «фаней» и «гоу». Рядом с одной такой «гоу» – десять домиков, половина снесена бомбежкой до фундамента – взвод добивал уцелевших японских колдунов-онмеджи, которые наплодили всяческой нечисти. На это задание ушли восемь человек. А с ними – Умбра-Два.

Нефедов, всю дорогу злой и раздосадованный «полным провалом секретности», как он выразился, только хмыкнул непонятно, увидев, как Настя и Казимир обнялись, стоя на краю опаленной котловины, в которую превратилась бывшая сопка, отмеченная на карте как «высота 210».

– Намиловались? – спросил он потом. – Голубочки вы наши зубастые.

– А вы, товарищ старшина, не смейтесь, – обиженно сказала Настя Левандовская, сверкнув белыми остренькими клыками. – Я эти зубы себе не выбирала, если что.

– Я вообще редко смеюсь, – буднично сообщил Степан Нефедов, глядя в небо. – Вот если анекдот удачный… но на это Конюхов мастер, больше некому. Ты, кстати, своему суженому-ряженому давно в рот заглядывала? Нет, я все понимаю, дареный конь, конечно…

– Тьфу на вас, товарищ старшина, – фыркнула Настя. Потом внимательно посмотрела на Казимира. – Казик, это сейчас Степан Матвеевич о чем говорит?

Тхоржевский замялся. Потом очень натурально изобразил тяжелый вздох – если бы Нефедов точно не знал, что вампиру дышать незачем, поверил бы сразу.

– Открой рот, – строго сказала Настя. Осеклась и прошептала: – Это как?

Казимир потрогал пальцами два серебряных клыка и поморщился.

– Побаливают, конечно. Но уже почти привык…

– Да зачем? – вырвалось у Насти отчаянно.

– Полгода назад, когда мы с тобой… в первый раз встретились, та ложка мне дорого обошлась. В бункере и так творилось черт-те что, а тут еще и ты… Рана никак заживать не хотела. Я думал – даже говорить не смогу толком. А потом разозлился. Да как так-то? Я такое прошел уже, о чем люди даже подумать не могут, чтобы не поседеть сразу. А тут – ложка… В общем, я пошел к деду своему. Он у меня – кремень, такой человек…

– Не человек, конечно. Но кремень, эт-то точно, – ехидно вставил Нефедов.

Казимир отмахнулся и продолжал:

– Он мне дал средство одно, старинный рецепт нашей семьи. А потом обмолвился: «Знаешь, Казик, солнечного света ты не боишься. Так, может, сам поймешь, что бояться какого-то металла тебе попросту глупо?» Вот так я и понял, что все дело во мне, а вовсе даже не в серебре. Долго объяснять, как сам себя переламывал… Теперь привыкаю. Раны сразу прошли, шрамов нет, но вот с зубами получилось не очень – новые после бункера так не выросли. И я подумал – значит, так тому и быть.

– Ишь ты! Сначала тащишь в рот всякую гадость из Врат Л’Йенг, а потом хочешь, чтобы с клыками все было чика-в-чику? – непритворно изумился Нефедов, который изо всех сил делал вид, что не слушает и вообще – просто любуется природой, глядя на обгоревшие проплешины сопок.

Тхоржевский попытался было испепелить старшину взглядом, но тут Настя рассмеялась – звонко и весело.

– Мужики, мужики… Смешные вы. Да, товарищ старшина, вы тоже смешной, и не хмурьтесь, не испугаюсь все равно!

– А я чего? – пожал плечами Степан. – Я не страшный.

Умбра-Два пошла с ними – не спрашивая, зачем. Просто поглядела на старшину, который молча и серьезно кивнул в ответ.

Ночь заволокла тучами небо. Нефедов рассматривал развалины, и, кривясь от отвращения, катал во рту желатиновую капсулу – холодную, растекающуюся жидким и горьким льдом во рту. Губы немели, зато все ярче расцветал яркий оранжевый рисунок на земле – круги, сложные завитки и ломаные начертания букв, окружавшие старую батарею.

– Здесь так просто не пройти, – шепнул он во тьму.

И тьма послушно донесла обратно ответ:

– Значит, постараемся.

– Надо постараться. Времени у нас нет.

Степан знал, что это, правда, где-то внизу, в оставшихся целыми коридорах и подвалах казематов, готовился убийственной силы ритуал, который должен был намертво закрыть целый район, замкнуть его в кольцо почти непробиваемого заклятья. Но как раз это было, в общем-то, неважно. Японцев ведь почти добили, и что толку от того, что какие-то онмеджи будут огрызаться еще неделю или две? Наступать они не смогут все равно – нечем им наступать, здесь не дивизия, и даже не батальон. Кололи и не такие орехи. Нефедов вспомнил Кенигсберг и дернул головой, отгоняя непрошеные мысли. Взвод делал это десятки раз – почти привычка, очищенная от всего лишнего.

Но если бы только это… Плохо было другое – для такого ритуала всегда нужны жертвы. Чем больше – тем крепче охранное Слово, тем тяжелее потом пробить защиту. А совсем худо было вот что: старшина хорошо знал, кого принесут в жертву. Альвы. Попавшие в плен к врагу – раненые, ослабевшие, измученные. Сами они не выберутся, об этом не зря предупреждал родич. Значит, выбора нет никакого. Где же Ласс? Нет. Сейчас не время гадать.

– Сильная штука. Зубы ноют от этих рисунков, – шепот Казимира раздался словно бы прямо в голове у Нефедова.

– Хорошо, что не жмут, – буркнул он в ответ.

– Шуточки у тебя, Степан Матвеевич…

– Все, оставить трёп. Надо идти.

И они пошли.

* * *

Ночью в парке было тихо и совсем хорошо – как будто и не было рядом никакого большого города. Только ворочалось и негромко шумело внизу море, качавшее на волнах огоньки какого-то судна вдалеке от берега.

– Ничего себе – «немножко пройтись»!

– А что? Для нас с тобой – пара пустяков.

– Как же тут славно, – тихо проговорила жена Казимира, трогая рукой ствол. – Это ведь магнолия?

– Да. Постарался садовник Кебах, оставил по себе память…

За листвой, на фоне темного крымского неба, чернели башенки и резные минареты Воронцовского дворца.

– Где она? – спросила Настя.

– Иди за мной, – усмехнулся ее муж, – свет мой ясный.

– Только при луне ты мне всякие нежности и говоришь! – притворно нахмурилась его спутница, опираясь на руку старика.

Они подошли к широкой лестнице. Казимир Тхоржевский остановился и показал на одного из мраморных львов – самого нижнего слева, спящего с грустной мордой.

– Здесь.

– Ты с ума сошел? – удивленно спросила жена. – Прямо здесь, на Львиной террасе? На виду у всех туристов?

– Знаешь, милая, как говорил Эдгар По? Лучше всего прятать лист в лесу…

– Ну да… Тогда, если следовать логике мистера По, тебе нужно было спрятать это в подвалах Массандры.

– Вот черт, – пораженно почесал затылок Казимир. – Точно. А ведь я не догадался!

– И слава богу. Там бы мы целый год искали.

Они подошли к постаменту, и Настя похлопала спящего льва по лапе.

– Привет, львище!

– Пусть спит, – улыбнулся Казимир. Он ловко пробежался пальцами по белому мрамору сзади на постаменте, что-то нажал несколько раз. Скрежетнул камень, и в мраморной плите открылась узкая ниша.

– Да, большим затейником был маэстро Бонанни. Всех львов доверил ученикам и подмастерьям, и только этого высек сам, своими руками.

– Скорее… – чуть слышно попросила Настя. – Скорее.

Тхоржевский сунул руку в нишу, его спина напряглась.

– Ага…

Он выпрямился. В его руке была темная, покрытая пылью бутылка.

* * *

…Нефедов рванулся, уже понимая, что не успевает – не хватило совсем чуть-чуть, самой малости, какого-то мгновения. Движения замедлялись, растягивались, точно в вязкой патоке. Ближайший онмеджи – сухой, желтый, скрюченный будто какой-то болезнью – что-то крикнул, его рука прочертила в воздухе дымный, тающий след. Вокруг захрустело, будто в воздухе ломались какие-то невидимые льдинки. Старшина почувствовал, как перехватила горло жестокая сила, не давая вдохнуть. А ведь почти дошли…

Кто-то отшвырнул его назад, как щенка. Степан со всего размаха приложился головой об кирпичную стену, вытянул руку, чтобы уцепиться покрепче – и увидел, как покрывается морщинами кожа, как истончается кисть руки, а пальцы становятся по-стариковски узловатыми. «Что за…?» – мысль не успела даже закончиться. Сухопарый онмеджи вскрикнул утробно – и взорвался, распадаясь в воздухе и заливая все вокруг кровавым дождем. Пленники, лежащие в начерченном круге, не пошевелились, но их разметало к стенам каземата, как поленья. А в самом центре стояли, ухватившись друг за друга так, что не оторвать, Казимир Тхоржевский и Настя Левандовская. В них били копья багрового света, и оба они – Умбра-Один и Умбра-Два – стремительно старели. Седели волосы на головах, истончалась кожа, заострялись лица. Казимир вытянул руку вперед, хищно скрючив пальцы. В ладони бился, разрастаясь, черно-красный клубок.

– Не… удержу… – почти простонал он.

Нефедов судорожно тряхнул головой, краем взгляда увидел, что рука в порядке – почудилось, что ли? Начал вставать, но непослушные ноги только скребли каблуками сапог каменный пол. Он зарычал от бессилия.

– Что?! Что мне сделать? – крикнула Настя.

– Сосуд… Нужен… сосуд… – вампир проталкивал слова сквозь искривившийся от усилий рот. Левандовская отчаянно обернулась, зашарила глазами по каземату. И тут Степан увидел.

– Там! – заорал он. – У ступеньки! Бутылка!

Это и правда была бутылка. Самая обычная, из-под дорогого японского саке, не стеклянная, а фарфоровая, она валялась рядом с лестницей. Настя молнией метнулась, схватила бутылку, бросилась к напарнику.

Тхоржевский упал на одно колено, вцепился в фарфоровый сосуд и резко прижал к нему ладонь. Раздался треск.

– Лопнет! – тревожно вскрикнула Настя.

Но бутылка выдержала. Короткий вой всасываемого внутрь воздуха резко оборвался. Старшина Нефедов снова попытался встать. «Да что ж за ерунда такая?» – с досадой подумал он, глядя в потолок. Каменный свод вдруг закружился, навалился сверху и погасил свет.

– Товарищ старшина, – жалобно.

– Погоди, Настя. Он сам, – мужской голос.

– …твою душу мать. – А это что? Это кто?

– Ну не ругайтесь, товарищ старшина!

Степан Нефедов открыл глаза, еще раз крепко, по-боцмански выматерился и сел, рывком подтянув ватное тело. Ночь уже сменилась холодным рассветом, в кустах чирикали птицы. На земле, угасая, дрожал отдельный оранжевый пунктир исчезающих магических линий.

– Все, что ли? – спросил он сипло. – Как пленные? В порядке?

Высокий седой старик, стоящий перед ним, кивнул.

– Все, Степан Матвеевич. Все живы, над самыми тяжелыми уже знахари клана работают.

Нефедов удивленно разглядывал морщинистое худое лицо. Из-за спины Степана вышла такая же пожилая, совершенно седая женщина, одетая в черный комбинезон особого взвода. Старшина вздохнул и потер ладонью нещадно ноющий висок.

– Вот оно как… Это вы, значит… Как же так получилось?

– Выбора не было, – сказал Казимир Тхоржевский холодно и спокойно. – Или так, или – ты сейчас с нами уже не разговаривал бы. Пришлось удар на себя принять. Добротное заклятье, надо сказать, качественно сработано было. Извини, Степан Матвеевич, но ты все-таки пока еще человек. Хотя бы по большей части. Не беспокойся, работать мы сможем, сила никуда не делась.

Командир особого взвода покачал головой.

– Как там у Чехова, что ли, было… «Хоть ты и седьмой, а дурак». Разве я за это беспокоюсь? Я за своих людей беспокоюсь, вот что. Даже если они не люди совсем. А вообще – ну тебя, Казимир. У меня дурацкая привычка, похоже, появилась.

– Какая? – в один голос спросили Казимир и Настя.

– А такая… Как только тебя увижу – значит все, обязательно буду полночи мордой в землю валяться. Очухаюсь – опять утро, будь оно неладно, башка болит, во рту как будто кошки устроили свадьбу. А ведь не пил ни грамма, вот что обиднее всего!

Нефедов говорил весело, а на душе у него как будто скребли острыми коготками эти самые неведомые кошки. Настя Левандовская, будто почуяв его состояние, присела рядом, положила сухонькую старушечью ладонь старшине на плечо.

– Товарищ старшина, не переживайте. Бутылка-то у нас осталась. Казик говорит – все можно поправить, дайте только срок.

– Правда? – спросил Степан. Тхоржевский пожал плечами.

– Я уже немного разобрался, что почем. Со временем этот яд сам превращается в противоядие. Такой у него механизм действия. Только ему надо… ну, настояться, что ли. Как хорошему вину.

– И долго? – Нефедов поднялся, покачиваясь. Мир вокруг мерзко кружился и подергивался, как будто пленка в плохо отрегулированном киноаппарате.

– Да лет пятьдесят, – задумчиво сказал Казимир, глядя на Настю.

– А-а. Ну, полвека-то, это самая малость. Не успеет, как говорится, стрижена девка косу заплести…

Послышались легкие шаги, и старшина оглянулся.

– Ласс, Тэссер, – без удивления сказал он. – Я все понимаю, сложное задание. Но где вас тени носили?

* * *

Набережная Ялты, как всегда ночью, искрилась огнями. После Воронцовского парка она казалась многолюдным бульваром – да, в общем-то, так и было. Ялта не спит никогда. У причалов отдыхали после дневных трудов яхты и катера, а вдоль моря прогуливались влюбленные парочки, командировочные, отпускники, молодежь – все, кому жалко тратить время на сон. Стоял самый конец теплого южного сентября – вроде бы не сезон, но это же Ялта.

Молодая пара почти ничем не отличалась от других. Стройный темноволосый мужчина и тоненькая девушка шли под руку, улыбаясь и глядя друг на друга. Хотя нет, отличие все-таки было. Одеты оба были так, будто только что вернулись с вечеринки, посвященной послевоенным годам. Впрочем, льняной костюм мужчине очень шел. За девушкой волочился конец пуховой шали, небрежно перекинутой через дамскую сумочку, висящую у нее на плече.

– Слушай, – спросила девушка, – а ты потом так его и не видел? После войны?

– Нет, – помолчав, отозвался мужчина. – Точнее, несколько лет, конечно, да. А потом – как отрезало. Его вообще никто потом не видел. Ни его, ни части людей из взвода. Никифоров, Конюхов, Якупов, другие… все как в воду канули. Я пытался… ну, ты же знаешь, как мы умеем? Не получается, никак. Он ведь сначала пытался на гражданке устроиться, даже демобилизовался, по слухам. Представляешь? Он – и на гражданку! Ерунда какая-то.

– Да уж…

Они подошли к парапету и облокотились на перила, глядя на воду. Грузный пожилой мужчина с трубкой во рту и в потертой капитанской фуражке, стоявший поодаль, глянул на них весело.

– Что, молодежь, не спится? Эх, мне бы ваши годы.

– Нет, лучше не надо, – рассмеялась девушка. – В каждом возрасте своя прелесть.

– Да какая тут прелесть? – проворчал пожилой и сдвинул «капитанку» на затылок, пыхнув густым клубом трубочного дыма. – Я сорок лет в море отходил, от матроса до капитана. И сейчас бы лучше был где-нибудь на палубе, чем вот так вот, сухопутным торчать здесь, на набережной. Жена была жива – со мной сюда приходила… А сегодня погода-то какая роскошная! Прямо не ночь, а чистое наслаждение, хоть ложкой ее черпай. В такую погоду в море быть – все, что душе нужно.

Он покачал головой, потом вежливо приподнял фуражку за козырек, кивнул и пошел восвояси, дымя старенькой трубкой.

– Морской волк, – с уважением сказал Казимир.

– А ты меня до сих пор плавать не научил… – шутливо-обиженно протянула Настя. – Пока я старенькой была, как-то даже несолидно было визжать и на мелководье плюхаться. Ну, зато уж теперь ты от меня не отделаешься!

Они зашли в густую тень маленькой улочки, ведущей прочь от набережной.

– Извините, – спросил кто-то сзади, – огонька не найдется?

– Не курю, – отозвался Казимир.

– Жаль.

– Стойте, стойте! – поспешно сказала Настя. – Казик, ну ты что? А зажигалка?

– Ох, и верно, – молодой человек смутился и с досадой легонько хлопнул себя по лбу. Потом пошарил в кармане пиджака и достал «зиппо». Подал, не глядя, через плечо. – Вот, пожалуйста.

– Спасибо, – чиркнуло, прокрутившись, колесико, вспыхнул оранжевый огонек и тут же погас.

– Хорошая зажигалка, – сказал старшина Степан Нефедов, протянув «зиппо» обратно. – Но спички все равно лучше. А что не куришь – одобряю, Казимир.

Оба – мужчина и женщина – обернулись мгновенно, не по-человечески быстро, рванулись на голос растерянно и неверяще.

Но в густой тени старой улочки не было ни единого человека.

Россия. Новосибирск. Наши дни

Ангела Румкорф закончила очередную лекцию, больше похожую на приключенческую историю, и замолчала. Молчали и ее слушатели, только поскрипывали стулья, загудел чей-то телефон, поставленный на вибрацию, и с улицы доносился обычный городской шум.

– А что потом? Война же закончилась… – наконец, спросила Дарья. – И куда Особый взвод?

– Я читал, что такие люди… ну, такого склада характера, как старшина Нефедов – они к мирной жизни не приспособлены совсем, – ответил ей Саша, в то же время вглядываясь в лицо Румкорф. – Для них война – это навсегда.

– А кто вам сказал, что война закончилась? – удивилась Ангела Викторовна. – Да, немецкая армия капитулировала. Но работы у Особого взвода и у Охотников не убавилось. Совсем наоборот, ее даже стало больше. На огромной территории страны хватало всякого и без линии фронта. Например, в Сибири.

– В Сибири? – переспросил Димка Воробьев. – А что там? Нет, я понимаю, что на Севере, где-нибудь на Таймыре, и сейчас находят старые немецкие базы и стоянки подлодок.

– Не совсем там… Если точнее – в районе нынешнего Красноярска. Там, уже после войны, пропал Особый взвод, который неофициально называли «Двойкой». Подготовка у его бойцов была, конечно, значительно слабее, чем у тех, кто служил под командованием Нефедова. Но ведь и задания у них были не такие сложные. А когда спохватились, что связи с группой нет – было уже поздно. Так что старшине и его людям предстояла командировка в те места, которые числились в секретных донесениях под обозначением «Гора»…

– А-а, – понимающе протянул кто-то с задней парты. – Знакомая тема. Она и сейчас в народе «Горой» называется.

– Именно так. Только о таком прошлом, – профессор Румкорф с нажимом выделила слово «таком», – в учебниках и газетах не пишут.

На горе и под горой

Лежали молча.

Под животами стыло намокали комбинезоны: мох, пропитанный дождевой осенней водой, походил на почерневшую губку. Но пошевелиться было нельзя. Всюду, между деревьями и в подлеске, чувствовалась смерть, ее горький, неощутимый обычным человеческим нюхом запах резал ноздри альвам, медным привкусом расползался по языку старшины Нефедова.

Степан, лежащий во мху, незаметно повел лопатками, заставил мышцы сокращаться, чтобы чуть-чуть согреться, не пошевелив при этом ни рукой, ни ногой. Единственное, что он позволил себе – немного сдвинуть указательный палец, поудобнее устроив его на изогнутом железе спускового крючка. Хотя знал, что стрелять, скорее всего, не придется.

Тихо. Тихо. Только не шевелиться…

Ветер прошумел в верхушках сосен, сверху посыпались пожелтевшие иголки, застревая в волосах. Высохшая шишка царапнула Степану лоб, оставив белый след, но он даже не вздрогнул. Когда ветер стих, снова наступила тишина – мертвая, почти призрачная. Здесь, в этом лесу, не было никакой живности, даже муравьи не ползали во мху. Все живое давно бежало, оставив после себя только почерневшие сосны с осыпающейся хвоей. Краем глаза Нефедов заметил какое-то шевеление, яростно скосил зрачки. Нет, это просто ветер вздыбил траву рядом со старшиной, который неподвижным булыжником застыл среди поросли багульника.

Только не шевелиться…

* * *

– Скучаешь, Степан? – хозяин дома, старик Родионыч, покашливая, вышел на крыльцо и начал, кряхтя, примащиваться рядом со старшиной. – Табачку не отсыплешь?

– Это завсегда, – старшина сунул руку в нагрудный карман своего черного комбинезона, достал пачку «Казбека». – Угощайся.

– Ишь ты, по-царски… Я-то думал, махорка у тебя, а тут «Казбек». Ну-к што ж, угощусь, – Родионыч размял папиросу, чиркнул спичкой и выпустил клуб дыма. Тут же он снова закашлялся.

– Тьфу ты… кха-кха!… черт его дери. Каждый раз с утра будто ваты в грудь набили…

– Бросай курить, – улыбнулся Степан, думая о чем-то своем.

– Скажешь! Тебе легко, ты вон, как я замечу – покурил-покурил, а потом, если надо, и неделю к ним не притрагиваешься, а я не могу. Привычка. Шахтер – он завсегда шахтер, там и так целую смену без курева натыркаешься, потом на свет божий вылезешь – как же не покурить?

Старик поглядел на Нефедова, нахмурил редкие брови, заметив, что старшина его и не слушает.

– Думаешь, Степан?

– Да, есть над чем подумать. Тут хорошо, чисто, голову продувает.

Изба Родионыча стояла на самом берегу Енисея, на отшибе деревни Атаманово, почти сползая небольшим огородом под обрыв. Забор уже давно съехал вниз, но хозяин особо не беспокоился, приговаривал только:

– Да кому оно нужно, это добро? Все равно я там не сажаю ничего!

Давным-давно схоронив жену, старик жил бобылем. Когда-то он и впрямь работал шахтером, где-то в Кузбассе, вынес оттуда целый ворох грамот, инвалидность да скрюченную руку, придавленную обвалом в забое. Распрощавшись с горной работой, он переехал поближе к родным местам под Красноярск, там и схоронил жену, а на войне потом потерял двоих сыновей.

– Чего молчишь-то, Степан? – снова спросил старый шахтер, здоровой рукой доставая из коробки «Казбека» еще одну папиросу. – Можно? Не разорю?

– Да бери ты хоть все, Родионыч! – отмахнулся старшина. Он неотрывно смотрел через реку на другой берег, где поросшей лесом громадой в сумерках высилась гора. Проследив его взгляд, старик кивнул.

– Дурные места, Степан… Зачем туда глядишь? Туда и по грибы никто не плавает, одни медведи шастают.

Старшина Нефедов не слушал его. Он думал о своем.

* * *

Генерал Иванцов аккуратно свернул носовой платок, вытер им вспотевший лоб и снова потянулся к стакану с чаем. Сидящий напротив Степан Нефедов свой чай уже допил и теперь рассеянно сгибал в пальцах ложку, точно пластилиновую, скатывая ее в трубку.

– Ты что делаешь? – прогудел Иванцов. – У меня на всех вас ложек не хватит! А ну, положи!

Спохватившись, старшина ложку привел в порядок, коротко извинился.

– Ерунда. Ты вот о чем лучше думай, Степан, – Иванцов подошел к сейфу, шлепнул на стол карту, – вот об этом. Война закончилась, надо мирную жизнь строить.

Нефедов хмыкнул.

– Для кого закончилась, – сказал он, невольно дотронувшись до шрама на щеке, – а для кого и нет.

– Для всех закончилась! – Иванцов достал изгрызенный янтарный мундштук, зарядил его сигаретой. – И ты не исключение.

– Я – исключение, – Нефедов сумрачно посмотрел в глаза генералу, без напряжения выдержал посуровевший вгляд, зрачки в зрачки, – и мои люди тоже такие же.

– Люди… нелюди… – генерал резко пододвинул стул, сел, уперся локтями в карту. – Хватит, старшина! Ты уже давно не хуже меня во всем этом разбираешься! Пользуешься тем, что я тебя не могу спросить, не жмут ли погоны. Потому что и снимать у тебя нечего, да и не за что… пока. Слушай внимательно, Нефедов. Война – кончилась.

– Это я знаю. Демобилизация идет вовсю. Только нас она, как я понимаю, не касается, верно, товарищ генерал? О каком тогда конце речь?

Генерал досадливо крякнул, затушил окурок в бронзовой пепельнице, изображающей лапоть.

– Вот же… Что мне с тобой делать, Степан? Все правильно ты говоришь. Только не с той стороны. Твой взвод – это, как ты понимаешь, настолько ценная боевая часть, что распускать ее пока никто не собирается. Таких частей у нас – раз, два и обчелся, но ни у кого нет подобного боевого опыта, как у особого взвода номер три.

Нефедов вздернул бровь. Он впервые слышал про номер.

– Три? – переспросил он. – А первые два где?

– Это, брат, нам с тобой знать не нужно. Нету их. Сгинули. Первый – еще до войны. Больше ничего не скажу, да и не об этом речь. – Иванцов шумно выдохнул, потер щеки ладонями. – Устал я. Выспаться бы, а? Слушай дальше. Ждет тебя, красавец писаный, дальняя дорога… На Енисей, в тайгу.

– А ручку позолотят мне там? Знакомые места, – Нефедов закурил.

– Знакомые, да не совсем. Смотри на карту.

Оба склонились над бумагой.

– Здесь все и будет, – Иванцов ткнул пальцем в карту. – Над Енисеем. Стране нужна атомная энергия, Степан.

– Ясно, – старшина отвел равнодушный взгляд от карты. Он накрепко запомнил все топографические цифры, изгибы Енисея, метки высот и теперь укладывал их в памяти: аккуратно, точно в свой потертый планшет. Остальное было не его делом. – Какова наша задача?

– Прыткий какой, ты смотри… Это место там называют Гора. И там, что бы ни случилось, будет построен комбинат. Секретный комбинат, Степан, – генерал нажал голосом на слово «секретный».

– Мало ли у нас секретов? – Нефедов пожал плечами. Иванцов устало посмотрел на карту.

– Немало… Только тут другое. Именно на этой Горе или в ее окрестностях три месяца назад оборвалась связь с особым взводом номер два.

Когда он отвел глаза от стола, перед ним сидел будто бы другой человек. Старшина прищурился и глядел на генерала своим обычным, холодным и цепким взглядом, в котором не было ничего человеческого. Такой взгляд бывает у хорошего стрелка, перед тем как пуля из ствола винтовки безошибочно находит цель. Живую цель.

– Всех не возьму, – сказал он, – пусть люди отдохнут. А Сашке Конюхову и вовсе на свадьбу пора.

– Так-то лучше, – генерал закурил снова.

* * *

– Ласс.

Слово было произнесено шепотом, одним шевелением губ. Вокруг не было никого – но несколько мгновений спустя из тьмы, которую ручной фонарик располосовал желтым конусом света, вперед шагнула фигура. Остановилась на самой границе света и тьмы. Тихо брякнули костяные амулеты, намеренно сжатые в ладони. Нефедов выключил фонарик.

– Старший…

Еле слышное шипение в голосе ясно показывало, что рядом стоит альв. Но старшина и так знал, кто перед ним.

– Ласс… – он помолчал и перешел на язык, знакомый с детства, потому что найти в русском нужные интонации было трудно. – Приказывать не хочу и не буду. Людская война кончилась. Ты сам знаешь, что договор с альвами почти утратил силу, теперь вы не обязаны нам помогать. Альвы честно сражались рядом с нами, теперь ваши земли в неприкосновенности. Ты знаешь это.

– Знаю, Старший.

– Кланы приняли назад своих бойцов, они дали им новые имена и новые ли’рраат антоли[20]. Теперь больше нет того, что связывало кланы и людей. Ты знаешь это.

– Знаю, Старший.

– Моя война всегда со мной. Она поцеловала меня в губы, Младший, и теперь не уйдет. Я не желаю приказывать. И не могу просить. Я просто спрашиваю. Ты – уйдешь?

Ласс молчал. Он молчал минуту или две. Потом черная тень на границе света и тьмы чуть шевельнулась.

– Я – стир’кьялли, Старший. Ты спрашиваешь зря.

Из темноты выступили еще двое. Тэссер и Тар’Наль, альвы-снайперы. Нефедов уже давно видел, как изменились тени, но молчал, никак не показывая это. Теперь посмотрел на каждого, качнул головой.

– Мы все стир’кьялли, – сказал Тэссер. – У нас нет другого пути, мы присягали тебе на кости, железе и крови…

– Я освобождаю вас от присяги, – ответил старшина. Он нагнулся, взял щепоть земли из-под ног. Потом медленно снял с шеи костяной оберег на тонком кожаном шнуре, положил в ладонь поверх земли. Свободной рукой вынул из ножен финку и полоснул чуть выше, по бугру около большого пальца. Кровь потекла в ладонь, согнутую ковшиком.

– Железо отворяет кровь. Кровь обмывает кость. Кость ложится в землю. Земля впитает кровь. Кровь источит железо, – он резко сжал пальцы и сломал оберег, превратив его в горсть костяных осколков. Ледяной ветер ударил ему в лицо, ладонь онемела, точно на сильном морозе. Альвы молча смотрели, как из кулака по запястью текут черные струйки, переплетаясь и застывая. Ласс шагнул вперед и положил свои пальцы на кулак старшины.

– Ты освободил меня от присяги. Я себя от присяги не освобождал. Мы все пойдем рядом с тобой.

Трое кивнули, отступили в тень, растворились во мраке, словно их и не было.

– Ран’стал, тэллэс…[21] – сказал им вслед Нефедов. – Спасибо.

* * *

– Что глядишь туда? – спросил у старшины старик Родионыч. – Плохое место, сынок.

– Гляжу, потому что мои все это время там были, на берегу, – Нефедов не хотел темнить, да и незачем было, – я их еще вчера туда отправил. А сейчас они возвращаются.

– Ох ты… – проворчал старый шахтер. – На том берегу? Да как же они… А почем знаешь, что возвращаются?

– Потому что они уже здесь, – Степан ткнул пальцем за край обрыва, – я их чую.

Родионыч хотел что-то сказать, но окурок вывалился у него из пальцев, когда, будто из ниоткуда, у крыльца появились двое. Мокрая, блестящая от воды кожаная одежда плотно облегала узкие тела, стянутые ремешками капюшоны оставляли открытыми только глаза. Нечеловеческие, угольно-черные, без белков – точно дыры, пробитые вглубь черепа.

– Говори, – Нефедов даже не пошевелился, сидел расслабленно, жевал травинку. Ласс, который стоял чуть впереди, пожал плечами… и этот жест, такой обычный, окончательно убедил Родионыча в том, что перед ним не люди – таким стремительным и плавным было движение.

– Там… странно, – чуть замешкавшись, сказал Ласс. – С другой стороны, у крислирр[22] недавно стояла деревня…

– Ну да, точно, Николаевка это! – встревожившись, быстро закивал головой Родионыч.

Старшина быстро положил руку ему на плечо, останавливая. Сам он в это время вспоминал заученную наизусть карту.

– Отметки сто восемьдесят семь и девять, двести тридцать и три, – пробормотал он. – Дальше?

– Теперь деревни там нет, – бесстрастно сказал Тар’Наль. Его слова как громом поразили Родионыча, который откинулся назад. Палка, служившая старику опорой, упала в траву.

– Как же?.. – выдохнул он и зашелся в рвущем кашле, колотя себя здоровой рукой в грудь. Альвы даже не посмотрели в его сторону.

– От домов остались одни… фундаменты, – Тар’Наль останавливался, подбирая чужие слова, но на родной язык не переходил, помня о том, что Старший тоже заговорил с ними по-русски. – От бревен только щепки. Все поросло красным мхом. Такого больше нигде нет. И во мху – кости. Кругами, выложены ряд за рядом. Сначала мужские, но внутренний круг – только детские. Женских нет.

– Дальше, – голос Нефедова царапнул жестяно, – разбираться будем потом.

– В кругу – столбы, глубоко вбитые, – это снова был Ласс, он говорил равнодушно, а руки альва в это время на ощупь разбирали затвор винтовки, проверяя, все ли в порядке. – На столбах скелеты. Это не жители деревни.

Тар’Наль шагнул вперед и протянул старшине лоскут материи. Тот взял его, вгляделся – и Родионыч впервые увидел, как у Степана Нефедова исказилось лицо и задрожала щека, располосованная глубоким сизым шрамом. Лоскут оказался нарукавным знаком.

Крест, вписанный в пятиконечную звезду.

– Их жрали живьем, Старший, – сказал Ласс, – начиная с ног. Кости перемолоты в кашу, раздроблены в порошок. И всюду на костях следы зубов. Я принес.

Он вытащил из-за пазухи что-то, аккуратно уложенное в кожаный чехол. И вытряхнул на крыльцо обломок берцовой кости человека. Родионыч глухо застонал, заматерился, но старшина, не брезгуя, взял кость, поднес близко к лицу. Ноздри его раздулись, зрачки в глазах уменьшились, стали с булавочную головку.

– Здесь кран’тарен[23], – сказал он, положив кость обратно на теплые доски. – И не один. Текучая вода не дает им перейти реку, и это к лучшему. С севера и запада их держит изгиб Енисея. На востоке – две речушки, Большая и Малая Тель. Это хорошо. А вот на юге – только Кантат, совсем узкий и петляет как попало, да еще дорога вдоль него идет. Эх, елки-палки! Был бы этот чертов сын один, можно было бы попробовать. Но против двоих-троих переть малыми силами не выйдет. Даже большими людскими – никак. Так можно и последние штаны потерять, и мамка не дождется. Ну, цветочки-лютики…

Старшина вроде бы балагурил, но старый шахтер, присмотревшись, понял, что он лихорадочно думает, отбрасывая разные варианты, мысленно прокручивая ход действий. Внезапно Нефедов замер, и его взгляд, направленный куда-то в одну точку, снова ожил.

– А вот так мы еще не пробовали, – сказал он. И непонятно добавил: – Старые долги надо платить.

* * *

Еще один день промелькнул над немноголюдным Атамановым быстро и незаметно. К вечеру над Енисеем собрались тучи, накрапывал дождь, морща студеную воду. Весь день Нефедов где-то пропадал и вернулся только к сумеркам – усталый, с ног до головы перемазанный болотной грязью и еще какой-то пахучей дрянью. Но он казался веселым, зашвырнул в угол какие-то гнутые железяки, а на короткий вопрос Родионыча – не принять ли по одной? – только рассмеялся.

– Да я не пью, Илья Сергеич, вот ей же ей! А чайку твоего знаменитого, на травах, охотно принял бы, чайничек или даже два.

Пока дед заваривал чай, старшина насвистывал что-то бодрое. Пили при керосинке, потому что опять отключилось электричество. «В грозу завсегда так», – объяснил Родионыч, матюгая местную подстанцию.

Степан, обжигаясь, выхлебал сразу целую кружку крепкого душистого чая, налил еще одну, выпил до половины и только тогда откинулся к стене и закурил, вытирая вспотевший лоб.

– Чего, Матвеич? – спросил старик. – Ждешь кого, ли чо ли?

– Жду, – ответил Нефедов и прислушался.

За окном совсем уже стемнело, только барабанил дождь по стеклу. Внезапно во дворе коротко гавкнула собака, захлебнулась тоскливым воем и притихла, повизгивая, как щенок.

– Чо это там Шарик занервничал? – Родионыч поднялся было, но старшина молча протянул руку, сказал:

– Сиди. И не бойся того, что увидишь.

Потом он повернулся лицом к двери и громко сказал:

– Заходи как можешь. Приглашаю.

Сначала старый шахтер не понял, что такое случилось, и почему входная дверь смотрится мутно, будто сквозь черный кисель. А когда понял – вжался спиной в стену, рукой потянулся перекрестить лоб, да не донес щепоть, потому что Степан зыркнул исподлобья и нахмуренно покачал головой – не надо, мол. Постояльцу своему старик отчего-то верил без слов, потому и руку уронил обратно на коленку, только облизал высохшие губы. Кисель растекался у порога, потом враз собрался в черное веретено, от которого пахло землей и… медом. Не доверяя чутью, Родионыч принюхался сильнее – нет, точно мед, словно стоишь у пасеки. И вдруг веретено враз пропало.

На пороге стоял юноша, одетый в солдатскую гимнастерку, галифе и сапоги. Он улыбнулся спокойно и прошел на середину горницы. Старшина сильнее выкрутил фитиль в керосинке, и по избе заплясали ломаные тени. Только за юношей никакой тени не было.

– Здорово, Казимир, – буднично сказал Нефедов. – Без шуток, я гляжу, не можешь. Ну присаживайся.

Вампир Казимир Тхоржевский сел с другой стороны стола, и Родионыч услышал, как под тяжестью худого с виду тела заскрипели сосновые ножки табурета.

– Звали, товарищ старшина? – спросил юноша.

– А то как же, – Степан постучал мундштуком папироски по столу, трамбуя табак. – Звал.

– Однако, я вижу, бережетесь? – усмехнулся Казимир, оглядывая избу. Старик не понял, к чему нежданный гость это сказал, но старшина пожал плечами.

– Сразу не узнаешь, каким ты стал. А береженого… да ты сам знаешь. – И вдруг обнаружилось, что по обеим сторонам от Казимира, чуть сзади, неподвижно стоят Ласс и Тэссер.

– Привет, – не оборачиваясь сказал вампир, а Нефедов кивнул альвам, и те мгновенно пропали с глаз, только стукнула и тут же затворилась дверь.

– К делу, – Степан Нефедов поглядел в серые, с красноватой искоркой, глаза Казимира, – знаешь, зачем звал?

– Кран’тарен, – отозвался тот.

– На лету схватываешь, – ухмыльнулся Нефедов, поднося к губам кружку с чаем. У Казимира дрогнули губы в подобии усмешки. Потом он аккуратно взял поставленную старшиной кружку и поднес к лицу.

– Пахнет-то как, – пробормотал вампир с тоской, – а вкус я уже не помню. Так хотелось бы…

– Извини, – сказал старшина без всякого выражения. Тхоржевский хмуро посмотрел на него.

– Ты зачем меня звал? – он поднялся, и Родионычу показалось, что вампир стал больше размером, навис над столом, загораживая свет. Керосинка замигала, над фитилем поднялась тоненькая струйка копоти. Старшина не шевельнулся, он продолжал смотреть Тхоржевскому в глаза, приподняв закаменевшие плечи. Солдатская кружка в его пальцах скрежетнула и промялась, выплескивая заварку.

– А ну, сядь, – проговорил он медленно, сквозь сжатые зубы, – или разговор будет совсем другой. Ты меня знаешь. Привык там у себя… Сядь!

Казимир провел рукой по лицу и послушно сел, почти упал, на взвизгнувшую табуретку. Теперь он сутулился, и на лице у него стали заметны резкие морщины.

– Извините, товарищ старшина, – тихо сказал он, – извините. Забылся. Какие будут приказания?

– Приказаний не будет, Казимир. Будет просьба, потому что без тебя нам не справиться.

* * *

Они лежали во мху, и Нефедов чувствовал, как стынет тело, под которым растекается выжатая из моховой губки вода. Но он не шевелился, так же, как и альвы рядом, превратившиеся в призраков – бездыханных, бесчувственных, настроенных только на одно. На смерть. Сам старшина тоже почти не дышал: один вдох за два десятка секунд, и такой же осторожный выдох широко раскрытым ртом, из которого свешивался кожаный ремешок лежащего между зубами оберега.

Перед глазами у Нефедова был красный мох, в котором лежали кости. Проплешина на месте бывшей деревни Николаевки матово светилась впереди, и четыре столба, торчавших посредине, казались отсюда черными черточками на красном. Старшина ждал. Время ползло медленно, а потом вдруг рвануло вперед, словно взбесившаяся лошадь. Новый порыв ветра взметнул опавшие листья и иголки, закрутил их небольшим смерчем. Нефедов не отрывал взгляда от столбов, но и он пропустил ту сотую долю секунды, когда рядом с ними появился оборотень.

Кран’тарен был огромен, и даже сейчас, когда он припал к земле и жадно нюхал воздух, его загривок вздымался почти вровень со столбом в полтора человеческих роста высотой. В ощеренной пасти виднелись длинные острые клыки, и даже на таком расстоянии Нефедов чувствовал, как пахнет от чудовища.

Чужой кровью, гнилью и медным привкусом смерти.

А потом из-за плеча кран’тарена вышла фигура, одетая в темный балахон, подвязанный веревкой. Она спокойно погладила оборотня по вздыбившейся шерсти необхватной шеи. На краткий миг у Нефедова от удивления сбилось дыхание, но он тут же восстановил ритм, радуясь про себя, что лежит лицом к ветру.

«Значит, Казимир был прав: кран’тарен тут только в шестерках ходит… Ну-ну… Посмотрим, сказала бабушка дедушке… Значит, деревня полегла, чтобы сделать еще одного… мяса много нужно… Но где он? Где? Почему не здесь? А этот… кто он? Человек или нет? Да или нет?»

На поляну вышел второй кран’тарен. Этот был поменьше, и клыки в пасти торчали не такие большие. Нефедов знал, как быстро растут оборотни после окончательного превращения. Значит, этот был совсем недавний. Молодой кран’тарен принялся расшвыривать когтистой лапой мох – он что-то искал и взрыкивал от нетерпенья. Фигура в черном подошла ближе, присела рядом, потом обеими руками потянула что-то тяжелое из наваленных щепок, помогая чудовищу.

Кольцо крышки погреба!

В голове старшины все встало на место еще до того, как он услышал глухой многоголосый стон, который шел откуда-то из-под земли. Оборотень не питается падалью! Никогда! Так вот почему не было найдено женских костей! Сладкое живое мясо оба кран’тарена приберегли для себя, или точнее – приберег тот, кто ими командовал. Живые консервы, хорошее изобретение…

Нефедов еще думал, но его тело уже поднималось из мха, опережая выстрелы альвов, и уже хрустел на зубах оберег, прошивая стальную коронку холодной молнией боли. А над поляной стремительно темнело, точно день вдруг мгновенно превратился в ночь.

Но это была вовсе не ночная мгла. Миллионы комаров, полчища таежного гнуса из дальних болот и распадков – все жалящие и кусающие собрались здесь, влекомые неслышным зовом, которому нельзя было сопротивляться. Зовом вампира. Черное облако над остатками деревни заколыхалось – и разом обрушилось вниз, облепив три недоуменно замершие фигуры.

Оборотни очнулись почти моментально, прыгнули и покатились по мху, сбрасывая с себя «шубу» из насекомых. С их густой шерстью гнус им был не страшен, но глаза и раззявленные пасти все же были набиты мошкой. «Балахону» повезло значительно меньше. Превратившийся в шевелящийся ковер из комарья, он взвыл не своим голосом и попытался что-то выкрикнуть – видимо, отвлекающее заклятье, но тут же захлебнулся, отплевываясь и тонко визжа от мириадов укусов.

Все это Нефедов не видел, а скорее, фиксировал глазами, точно тягучую резину. Сейчас он превратился во влекомый рефлексами механизм из мяса и костей, с огромной скоростью приближавшийся к поляне. Когда старший кран’тарен, сунув морду в мох, на секунду освободил ее от комаров, перед ним выросла туманная фигура с поднятыми вверх руками. Оборотень, реакция которого так же превышала человеческую, как реакция человека – скорость улитки, рванулся вперед.

Он не успел. Нефедов опустил руки вниз, и два длинных зазубренных штыря, потрескивавших от скопившейся боевой магии, врезались чудовищу в глаза, лопнув глубоко в черепе брызгами заговоренного металла. Одновременно две разрывных пули перебили кости в передних лапах оборотня, и он повалился на грудь. От его рева воздух всколыхнулся и волнами покатился к лесной опушке. Потом тварь издохла и начала скукоживаться, дымясь и дергаясь, теряя клочья шерсти и зубы. Младший кран’тарен ударил старшину в бок, но тот успел увернуться, и жесткая морда только разодрала комбинезон. В тягуче-застывшем времени Нефедов увидел, как туча комаров медленно-медленно опускается, целясь в оскаленную пасть, но оборотень, который уже вошел в боевой режим, двигался слишком быстро для ищущих крови насекомых. Рядом дергалась фигура в балахоне, пожираемая гнусом. Действие оберега проходило, и старшина почувствовал, как мир вокруг него ускоряется, точно разгоняют кинопленку. Ревущие звуки превратились в жалобный визг «балахона», а нечто, сверлившее мозг на пределе восприятия – в яростный рев кран’тарена. Потом лапа с когтями, похожими на кривые ножи, ударила старшину, и он покатился в мох, мимо набитого стоном погреба, пытаясь достать еще один заговоренный штырь и удивляясь, почему руки не слушаются.

Выстрелы трех снайперских винтовок альвов, перезаряжаемых с нечеловеческой скоростью, слились в одну очередь, но кран’тарена, на котором пули оставляли глубокие дымящиеся ямы, это почти не задерживало. Он развернулся, впившись глазами в старшину, и прыгнул.

«Хана», – Нефедов наконец-то вытащил штырь, но понял, что уже не успеет. И тут, пока оборотень еще летел, выставив вперед лапы, тьма над поляной рассеялась, и черное веретено рухнуло, воткнувшись оборотню в голову, которая треснула и развалилась на куски, точно перезрелая дыня. Веретено упало в мох, задымившийся и вспыхнувший, а старшина успел отчаянно крутнуться на траве, уворачиваясь от туши, рухнувшей рядом. Времени, чтобы лежать и отдыхать, не было. Чтобы чувствовать боль – тоже. Степан рванулся вперед и с размаху, точно кастетом, ударил кованым штырем в голову фигуре в балахоне, только-только протиравшей заплывшие глаза. Но перед этим он повернул штырь острием к себе, чтобы удар пришелся рукоятью. Только не насмерть! Фигура ткнулась лбом в землю и застыла, нелепо сложившись.

– Ласс, Тэссер, Тар’Наль! – крикнул старшина, чувствуя, как рвотные спазмы сотрясают все тело. Его и правда вывернуло наизнанку – основательно, до желчи, а когда он, отхрипев и отфыркавшись, поднял голову, чья-то рука подхватила его под локоть и легко вздернула на ноги. Рядом стоял Ласс и протягивал флягу.

– Вода? – хрипло спросил Нефедов. Стерегущий Спину еле слышно фыркнул.

– Нет, конечно, – констатировал Степан и потянулся к горлышку фляги. И тут же взвыл не своим голосом: альвийское питье точно бритвой полоснуло по разбитым губам и прикушенному языку. Он заставил себя сделать несколько глотков, чувствуя, как в голове начинает звенеть и возвращается ясность.

Из сырого мха, шатаясь, поднялся Казимир Тхоржевский. Вампир, и без того обычно бледный, сейчас был белым как полотно, с огромными черными кругами под глубоко запавшими глазами.

– Вообще-то, – сказал он, – я предпочитаю такого не делать… слишком часто. Сразу все за один раз – это даже для моего деда многовато будет. А это кто?

Казимир вяло махнул рукой в сторону человека в балахоне. Да, теперь было точно ясно, что это человек. Небольшого роста, толстый, с плешивой головой, он уже начал приходить в себя и теперь стонал, ворочаясь в измызганном и заблеванном мху. Альвы подхватили его с двух сторон, а Ласс, бесшумно появившийся сзади, выдернул из кожаного футляра стиалл[24] и всадил человеку куда-то чуть ниже затылка. Тот обмяк и уронил дрожащие руки, которые повисли плетьми. Нефедов облегченно вздохнул – теперь он не опасался, что колдун (а в том, что это колдун, старшина почти не сомневался) выкинет неожиданный фортель.

– Так, – сказал он, оглядывая поляну. Красный мох уже начал увядать, осыпаясь бурыми хлопьями на два куска шерсти и шкуры, прикрывавших кости. Кран’тарен никогда, даже после смерти не превращается в человека, он просто высыхает, точно бурдюк, из которого выпустили воду. Старшина поглядел на болтающегося в каменных руках альвов человека.

– Кто такой? Ну? – спросил он. Плешивый пошевелил распухшими от укусов губами.

– Не убивайте…

– Ответ неправильный. Я спросил – кто такой? – Нефедов не давал волю ярости, которая в любую минуту могла прорваться наружу. Он просто спрашивал, и в голосе его скрипели ржавые шестеренки.

* * *

– Так он что – сам этих тварей привадил? – изумленный Родионыч сильнее задымил самокруткой. «Казбек» кончился, и теперь старшина, который сидел рядом на крыльце, бережно скручивал цигарку, стараясь не разбередить забинтованное плечо и туго перетянутую повязкой грудь.

– Сам. Он, Илья Сергеич, всю войну в этих местах отсиживался. Дезертир, сволочь. А места эти хорошо знал, потому что из Кедрового родом, как оказалось. Непонятно только, как он с оборотнями договорился. Через его скуленье да сопли я мало что разобрал. Похоже, он им пообещал, что к людям приведет. И мало того – сам ручей плотиной перекрыл. Кран’тарен – он ведь, когда сытый, даже понимает что-то. А этот гад еще до войны якшался с колдуном одним, тот ему и объяснил, как к себе такое зверье приваживать, чтоб не тронули и слушались. Вот он и привадил. Сначала – чтоб его защищали, если вдруг начнут дезертиров искать. А потом – просто потому, что почувствовал, как это сладко, когда чужие жизни себе под каблук кладешь.

– Паскуда… – старик покашлял горестно.

– Дальше – больше, – жестко продолжал Нефедов. – Ту деревню, Николаевку, он всю раскатать приказал. Не потому, что оборотни голодали. А потому что, как оказалось, девка там жила, которую он домогался. А она от него сбежала, да еще и своим родным рассказала. Они собирались в район звонить. Вот он и привел кран’таренов… Когда сюда прибыл тот, другой взвод – они не знали. Там были только люди, поэтому шансов у них не было, полный ноль. И ведь все рассчитал, гад ползучий! Чтоб второй, который помладше, подрос, этот… целый погреб набил деревенскими, подрезал им жилы на ногах да руках и оставил. Сам подумай, Родионыч – это человек ли?

Он вздохнул, прислонился спиной к дверному косяку и прикрыл глаза. Старый шахтер, увидев это, засуетился, встал, покряхтывая.

– Ты вот что, Матвеич… Посиди-ка, отдохни. Или поспи, это лучше всего. А я, старый дурак, к тебе с расспросами лезу… – бормотал он.

Степан сидел неподвижно, дышал глубоко. «Спит, – подумал Илья Сергеевич, – военный человек, оно и понятно. Где сел, там и спит. Ну ладно».

Он зашаркал в избу, стараясь потише стучать палкой.

* * *

Старшина Нефедов не спал. Он вспоминал. Тогда, на поляне, захлебываясь слезами, плешивый рассказал все, ничего не скрывая – да и зачем ему было нужно что-то скрывать? Кислый, медный привкус смерти отступил, пропадая с языка. Степан посмотрел на Казимира, который безмятежно чистил длинной щепкой свои аккуратные ногти.

– Властям сдашь? – спросил Тхоржевский.

– Ага. Как же. Еще и чаю ему налить, может, и на гармошке поиграть? – скрипнул зубами Степан.

– Тогда? – полувопросительно произнес вампир, но старшина уже видел, как хищно вздрогнули его губы.

– Забирай.

– Н-нет! Куда? А-а-а!.. Я все рассказал! – вой плешивого разорвал тишину, но альвы уже отступили, и он мешком плюхнулся под ноги Казимиру. Ласс выдернул стиалл и тоже отвернулся равнодушно. Вампир наклонился и схватил человечка за шею, разом превратив крик в невнятное бульканье.

– Я отлучусь, – сказал он, – ничего особенно красивого в этом нет.

– И где ты такой вежливости нахватался? Валяй. – Старшина был занят другим. Он подошел к погребу и долго смотрел вниз, туда, где плавал затухающий стон.

– Я проверил, Старший. Они все пахнут кран’тареном, – Ласс подошел и встал рядом, – на каждом его метка. Если их оставить так, то через два-три дня они превратятся. И тогда это уже не остановить.

– Ни одного? – мрачно переспросил Нефедов.

– Ни одного. Похоже, когда им резали жилы, кран’тарен кусал каждого. Точно пробуя на зуб. От его слюны нет противоядия, Старший. Только для нас… и может быть, для тебя.

– Ясно. Тогда я сам.

– Как прикажешь, Старший.

– Помнишь ту деревню под Волоколамском, Ласс? – вдруг спросил Степан, глухо покашляв в кулак. – Те сами выбрали, быть им людьми или… А этих… за что? И нам за что такая радость? Особый взвод… чтоб нам всем ни дна ни покрышки. Последний резерв…

– Сюда придут другие из твоего рода. Другие люди, – сказал вдогонку альв.

Нефедов замер и обернулся, перестав материться.

– Ага, – сказал он. – Потом сразу наступит рай земной и полная красота. За этим нас и прислали. И построят они здесь, конечно, завод по производству детских колясок!

Старшина выдернул из чехла финку и начал спускаться в погреб.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Эх, сейчас бы Новый год! – потянулся во весь свой богатырский рост Олег Горобец, краса и гордость университетской баскетбольной команды. – Тазик оливье, снежок, лыжи, коньки, катание с горок…

– Снегурочка, – ехидно подсказала Зейнур, – в костюме из магазина для взрослых. В обтяжку.

– Злая ты, Зейнур. Нечуткая совсем, – сокрушенно сказал Олег. – Вот что значит освобожденная женщина Востока. Зачем мне какая-то там Снегурочка, если есть ты? Поставишь меня на табурет, попросишь прочитать стишок…

– А потом выбьет табурет из-под ног и оставит висеть, – невозмутимо добавила Ангела Румкорф. – Прекрасная смерть от рук красивой девушки, да.

Горобец вздрогнул от неожиданности.

– Да что ж такое, Ангела Викторовна! – возмутился он. – Вы прямо как ниндзя! Подкрадываетесь бесшумно.

– Олег, вы так кричите, что я могла бы подкрасться к вам на боевом элефанте… Но скажите-ка мне вот что. Отчего вы так любите зиму? Вроде бы она совсем недавно закончилась.

– Ну… Зима, это же по-нашему. Часть национальной культуры.

– И оливье?

– Нет, ну с оливье я погорячился, конечно. Не такой уж я старый. Но согласитесь, Ангела Викторовна, хорошо же – новогодним утром где-нибудь на катке…

– Пить водку прямо из горлышка, – это была все та же неугомонная Зейнур.

– Да тьфу на тебя! – под общий хохот студентов, собравшихся на крыльце, сердито махнул рукой Горобец.

– Я вас понимаю, Олег, – сказала Ангела Румкорф. – Просто вспомнила одну историю. О том, что Новый год не всегда бывает праздником. Точнее, бывает, но смертельно опасным.

– Это по нашей теме? – Олег весь подобрался. – Расскажете?

– Куда же я денусь…

«Приказываю. Оперативной мангруппе Особого взвода, в составе… выдвинуться в район п-ва Ямал по следующим координатам… для проведения поиска в рамках операции „Ледник“. Предполагаемый уровень угрозы – третий. Действовать по усмотрению, исходя из прилагающихся разведданных и обстановки на месте. Промежуточная база – Обдорск. Командир мангруппы – старшина Нефедов».

Новый год

– Степа-ан!

Голос слышался глухо, порывы метели временами относили его в сторону так, что он обрывался, будто срезанный ножом.

– Степа-ан! Нефе-едов!

Старшина рывком сел и пошарил рукой по вытертой до самой ости медвежьей шкуре. Пистолет… Здесь.

Сон уже ушел, вместе с ним затухло и воспоминание о голосе, выкрикивавшем его имя. В свете затухающих углей не было видно почти ничего. Рядом шумно вздохнул, завозился хозяин чума – откинул шкуры, потянулся, хрустнув суставами.

– Ань торово. Ты чего поднялся, вэйсако?[25] – спросил Степан, натягивая унты. – Спи себе, да спи.

– Не… Сяй нгерть тара, ерво[26], – отозвался тот и тяжело поднялся, стал раздувать костер, загремел жестяным чайником.

В чуме посветлело. Блики огня заплясали на провисших под тяжестью навалившего снаружи снега шкурах, высветили одежду, закопченные жерди, старую оленью упряжь, свисавшую с них. За неровным кругом, очерченным пламенем костерка, плясали тени, высвечивая бок маленькой железной печки, приклад старенького ружьишка, ворох сырой одежды. Бедно жил Хороля Вануйто, ничего не скажешь.

– Сте-епан!

– Стоп, – Нефедов, уже потянувшийся за мятой жестяной кружкой с дымящимся в ней черным как деготь чаем, напрягся и застыл, рука замерла неподвижно, – Слыхал?

– Слыхал, – отозвался Вануйто, – кричит кто-то.

Он нахмурился, потер широкое лицо, заросшее редкой щетиной, и потянулся за ружьем.

В один прыжок Нефедов оказался у полога чума, осторожно откинул его. В лицо старшине ударил снег, холодные хлопья враз залепили глаза, ручейки воды потекли по щекам.

– Тьфу, черт! – ругнулся он и толкнул ногой безмятежно спавшего рядом, в меховом мешке, солдата. – Богораз, вставай!

– А? – молодой парень открыл глаза и сонно огляделся вокруг. – Товарищ старшина? Что случилось?

– Что-то случилось, – отозвался Нефедов. Он уже стоял, надевая куртку и перехватывая ее в поясе широким ремнем. – Быстро подъем! Останешься здесь, смотри в оба. Я сейчас вернусь. Где Чернецов?

– В соседнем чуме спит, они там вместе с Матвеевым…

– Понятно, – сдвинув кобуру на живот и растегнув ее, старшина вышагнул за полог.

Вьюга ударила его, шатнула, словно проверяя на прочность, рванула за капюшон куртки. Но Степан крепко стоял на ногах, только чуть пригнулся и щитком ладони в перчатке заслонил глаза. Рукавицы были лучше, в них пальцы не мерзли – но стрелять в рукавицах было нельзя.

– Сте-е… – ветер принес совсем тихий голос. Тогда Нефедов выхватил из кобуры «парабеллум».

– Эй, кто там! Сюда ходи! Сюда ходи, слышишь! – заорал он что было сил. Потом три раза, через долгие промежутки, выстрелил в воздух. Опустил дымящийся пистолет и стал ждать, закрыв глаза, вслушиваясь в метель, поворачиваясь туда-сюда как волк – всем корпусом.

Где-то рядом хрустнул наст. Темное пятно пробивалось к чуму через снежные вихри. Нефедов присел на одно колено. В своей белой куртке он сливался со снегом, а крутящиеся вокруг вихри делали его и вовсе неразличимым. Пятно приблизилось вплотную. Старшина дождался, пока тяжело дышащий лыжник пройдет мимо, встал и аккуратно хлопнул его по плечу, второй рукой перехватывая приклад карабина. От неожиданности человек охнул и повернулся, наткнувшись всей грудью на ствол «парабеллума».

– Товарищ старшина…

– Трубников? – удивленно хмыкнув, Степан поставил пистолет на предохранитель. – Ты чего тут? Пойдем в чум. Богораз! Чернецова и Матвеева сюда, срочно!

Укрывшись пологом чума от ветра, Трубников долго выбивал снег из капюшона куртки, растирал закоченевшие пальцы. Нефедов молча смотрел на него, но не торопил – видно было, что парень иззябся вконец. «Зачем он здесь? – думал старшина, машинально подбрасывая в костер мелкие щепочки. – Отсюда до стоянки километров десять будет. Как шел по такой пурге?»

Когда Трубников немного согрелся, Хороля протянул ему кружку, полную крепкого чая, – сам сел неподвижно рядом, сгорбился, стал посасывать свою трубочку.

– Рассказывай, – Степан проводил взглядом Богораза, шагнувшего за полог, и снова поглядел солдату прямо в глаза. Трубников, совсем молодой парень, пригладил волосы цвета соломы на вспотевшем лбу и поставил кружку на маленький столик у ног.

– Товарищ старшина, Никифоров передает, что дело сильно плохо оборачивается… Табкоче Ямал объявился.

– Табкоче Ямал? – Нефедов прищурился. Не поворачивая головы, он почувствовал, как замер и сжался Хороля, у которого выпала из пальцев трубка. – Как так? Он же давно в покойниках числится?

– Объявился, – парень снова глотнул чаю, закашлялся от крутого кипятка, продиравшего горло, – и не один. Связи нет, поэтому Никифоров на словах велел передать – Ямал готовится поднимать менквов.

Нефедов поднялся. Не спеша прогнулся в спине так, что хрустнули позвонки. Покрутил головой, молча снял с шеста куртку. Хороля Вануйто глядел на него, но из-за глубоких морщин, изрезавших стариковское лицо, нельзя было угадать, о чем он думает. Только когда старшина проверил обойму и снова вогнал ее в рукоятку пистолета, хозяин чума заговорил.

– Собрался, Степан?

– Да уж, – отозвался Нефедов, подгоняя ремень, – теперь некогда ждать.

– Табкоче Ямала твоими пулями не взять. Ямал шибко силен. Хитер Табкоче, может и мертвым прикинуться. Слушай меня, Степан. Шибко хорошо слушай. Есть у Табкоче Ямала три смерти. Одну он уже пережил, а сейчас ты идешь ему вторую давать. Но есть еще третья…

– Как у Кащея Бессмертного, что ли? – фыркнул Трубников. Старшина холодно взглянул на него, постучал пальцем себе по лбу – дурак, мол. Парень осекся виновато, но Хороля на него и не взглянул, продолжая говорить.

– Третья смерть у Табкоче Ямала – в его зубах. Пока он свои зубы крепко сжимает, никак не помереть ему. Ты вот что, – старик с трудом поднялся на ноги, проковылял к дальней лежанке. Пошарил в шкурах, что-то достал оттуда и повернулся к Степану. Приглядевшись, тот увидел, что ненец держит в узловатом кулаке длинный черный нож.

– Возьми вот это, – Хороля протянул нож Степану, и тот принял его, хмыкнув от неожиданной тяжести клинка. Каменный нож был очень холодным, казалось, что незаточенное лезвие покрыто черным инеем.

– Зачем это, товарищ старшина? – недоуменно спросил вернувшийся Богораз. Чернецов и Матвеев неловко толкались на пороге, пытаясь поместиться на крохотном пространстве.

– Воткни это ему в зубы, ерво! – крикнул старик неожиданно зло. – В зубы, чтоб он не мог сжать свои поганые челюсти! И закопай с ним… Он многих хороших людей погубил.

Степан молча убрал нож в потайной карман куртки. Положил ладонь на плечо хозяину чума, несколько секунд думал. Легонько сжал пальцы на худом по-птичьи плече, опустил руку и негромко сказал:

– Все – за мной…

За пологом чума их встретила снежная круговерть.

– Как ты шел? – крикнул старшина Трубникову, застегивая на ногах ремни широких охотничьих лыж. Парень вытянул руку, показал куда-то в белую муть.

– Никифоров! – отозвался он. – На меня «нитку» бросил, вон она, еще светится!

Все стало ясно. «Нитка», дорожный оберег, работала наподобие компаса, призрачным светом указывая тому, на кого была «брошена», путь к заданной цели. От маршрута можно было отклоняться, но голубая линия, невидимая чужим глазам, только изгибалась и вспыхивала ярче, не обрываясь.

– Первым идет Трубников. За ним, в одном шаге – Богораз, потом Чернецов и Матвеев. Я – замыкаю. Никому не отставать, ясно? Проводник у нас один, поэтому каждый должен видеть спину впереди идущего. Ясно?

– Ясно, – отозвались солдаты вразнобой, переминаясь с ноги на ногу, обвыкаясь к лыжам.

– Ну, тогда вперед.

Трубников с ходу взял приличную скорость, и некоторое время Степан напряженно следил, боясь, что кто-нибудь не выдержит, собьется с ноги, остановится. Но все шли ровно, постепенно старшина тоже приноровился к широкому лыжному шагу и задумался, не отрывая взгляда от широкой спины Матвеева, качавшейся перед ним.

Табкоче Ямал…

Самый сильный шаман, о котором здесь, в открытой всем ветрам тундре, говорили с опаской, оглядываясь через плечо, словно боялись, что он услышит и накажет. Множество темных историй ходило про Ямала, про его «дружбу с темными», про то, что он и вовсе не человек. Историям Степан не верил, но было еще кое-что, заставлявшее крепко задуматься. Еще в Обдорске старшина бегло пролистал старую папку под секретным грифом – отчет северной экспедиции Евладова. На нескольких листах, твердым и уверенным почерком, начальник экспедиции описывал Табкоче Ямала, особо подтверждая необычайные способности этого человека. Листы эти были из отчета изъяты и остались в архивах НКВД, как и записи экспедиции Житкова за двадцать лет до того. Табкоче Ямал упоминался и там – черный шаман, творивший злые, древние обряды, вызывавший духов мертвых, метивший кровью свои жертвы.

Когда за ним, как за «представителем вредного культа» приехали, случилось страшное. Отряд солдат, приступивший было к стойбищу шамана, исчез весь до последнего человека. Присланное подкрепление обнаружило только клочья шинелей, нечеловеческой силой погнутые и изломанные винтовки, и множество вмятин во мху, словно гигантские ноги с силой вбивали его в самую мерзлоту. Кровь была повсюду, но тел так и не нашли. А посреди всего этого, в единственном уцелевшем чуме, рядом со святилищем, устроенным прямо на нартах, неподвижно сидел Табкоче, и глаза его, круглые как у совы, светились в темноте.

Увозить его не стали. По приказу командира каждый из солдат просто разрядил в шамана, так и не пошевелившегося, всю обойму своей винтовки. Тело, до отказа набитое сплющенным свинцом, закопали тут же, на берегу озера, без всякого знака. «Нехорошо, неладно сделали, – шептались по чумам ненцы, покуривая трубки, – не убили до конца. Вернется».

Вернулся.

Споткнувшись на кочке, Нефедов тихо ругнулся. Мысли перескочили на другое. Старшина поймал себя на том, что думает о своих – как они там сейчас? Оторванный от особого взвода, Степан чувствовал себя непривычно одиноким, словно исчезла надежная защита, о которой даже и не задумываешься, пока она есть.

Два месяца назад генерал Иванцов был немногословен. Разговор с ним вышел коротким.

– Отправляйся в Обдорск, Степан, – сказал он. После недавнего ранения Иванцов еще больше сутулился, напоминая медведя-шатуна – старого, облезлого, но все еще опасного и сильного.

– В Обдорск? – Нефедов удивился. – Да это ж черт-те куда! Что случилось, товарищ генерал?

– Туда полетишь самолетом. Оттуда тоже – выделяют тебе персонального воздушного извозчика, понимаешь. Гидроплан, прямо с завода. Кое-кто, – Иванцов мельком глянул на висевшую в углу карту Москвы, – кое-кто считает, что ты там пригодишься, и даже очень. Из Обдорска пришла шифрограмма. На Ямале, на острове Белом, найдены следы базы немцев.

– На Ямале? – недоверчиво переспросил Нефедов. – Это ж прямо у пограничников под носом! Чем они смотрят?

– Так-то оно так… А ты знаешь, сколько там пограничников сейчас? Посты – один на триста километров, больше никак позволить себе не могли в войну. Тут не то что базу, тут можно целый флот в Обскую губу привести и там спрятать.

– Ну, ладно база. А я-то при чем? Там свои чистильщики есть.

– Не просто база, Степан. Есть факты – не спрашивай, что и откуда – что на этой базе в свое время работали спецы. Сеть ловушек там такая… заходи – не бойся, выходи – не плачь, как говорится. Хуже того – немцы, похоже, сумели договориться с местными шаманами, и такого там наворотили… Бомбить пытались, дальнюю авиацию посылали.

– И что?

– И ничего! Не нашли летчики этой базы, как сквозь землю провалилась… Короче говоря, старшина, приказано откомандировать тебя туда.

– Кто со мной? – Нефедов уже мысленно прикидывал варианты.

– Бери Никифорова. И все. Все! – Иванцов повысил голос, глядя на Степана, который уже собирался ответить что-то злое. – Больше никого не дам. И не могу дать. Здесь такое творится после войны, что каждый человек, альв ли – на счету. Бери кого даю! Он сибиряк, парень крепкий, да и разбирается в этих делах…

«Этими делами» генерал Иванцов всегда называл боевую магию.

Перелет до Обдорска запомнился старшине Нефедову только тошнотворной болтанкой и пронизывающим холодом, от которого ноги в шнурованных ботинках превратились в два задубевших полена. Всю дорогу Степан страшно завидовал Никифорову, который предусмотрительно обзавелся унтами и мирно спал, укутавшись в полушубок. На аэродроме их встретили – только затем, чтобы через сутки усадить в гидроплан и отправить на Ямал. Им повезло – вода в Обской губе еще не встала, самолет благополучно проскользил до самого берега.

Дальше началась выматывающая нервы и тело бесконечная северная дорога.

Олени. Олени. Олени. Собаки. Лыжи. Снова олени. Мгновенно набравшая силу полярная зима. Степан и Никифоров, вместе с несколькими приданными в Обдорске солдатами из местных уроженцев, мотались по дальним стойбищам – небритые, вечно голодные, с красными от недосыпа глазами. Но головоломка постепенно выстраивалась – сквозь глухое испуганное молчание ненцев, сквозь слухи и выдумки, кочующие по тундре, сквозь отрывочные шифрограммы, которые удавалось принять в пурге, если Никифоров мог открыть канал связи. Каждая новая часть мозаики становилась на место, и Степан, сметая крошки последних сухарей в ладонь, чувствовал, как беззвучно собирается нужный механизм – словно «парабеллум» из отдельных промасленных деталей.

Все следы вели к Белому острову – и к Табкоче Ямалу.

И вот теперь все полностью встало на свои места. Шаман вернулся – живой ли, мертвый, неважно. Степан привычным чутьем уже ощущал угрозу, исходившую от этого странного существа, с которым ему – он знал этот точно – вскоре предстояло столкнуться лицом к лицу.

* * *

– Откуда знаешь? – спросил Степан Нефедов, отставляя в сторону пустую кружку.

Никифоров постучал по старинному медному чайнику, поднял крышку, сыпанул туда еще горсть заварки.

– Завтра – Ночь Ворона. Здесь верят, что в эту ночь мертвые тоже встают из могил и идут платить живым за все обиды.

Они сидели в чуме Маруя Яптика. Совсем бедный чум, шкуры во многих местах прохудились и оттуда нещадно задувал холодный зимний ветер, заставляя спящих кучей солдат натягивать на лица куртки и сжиматься комком. Сам хозяин с извиняющейся улыбкой сидел чуть поодаль и при скудном свете очага латал рваную малицу, пришивая на нее очередную заплату, которых и так уже густо пестрело на вытертой до блеска оленьей коже.

– Отсюда до Белого совсем немного – километров десять через пролив, – Никифоров засучил рукав гимнастерки, ловко выхватил из огня печеную картофелину, подул на нее, уронил под ноги.

– Картошка здесь откуда? – удивился Нефедов, недоверчиво трогая обугленный клубень.

Никифоров улыбнулся.

– Это, товарищ старшина, трофей. Маруй говорит, что здесь несколько лет назад большой корабль всплыл из-под воды и разбился в шторм на камнях.

– Очень большой, совсем большой, – пробормотал Маруй Яптик, протаскивая нитку сквозь малицу.

– Подводная лодка, что ли?

– Похоже на то. Гляди.

Никифоров выдернул из костра не догоревшую еще палку, указал ей вбок. Приглядевшись, Степан хмыкнул. У стены чума лежал лист поржавевшего железа, на котором четко виднелась часть свастики.

– Местные жители что успели – растащили, а остальное утянуло в океан. Так что, в войну тут, видать, не совсем спокойно было…

– Понятно, – старшина снова задумчиво потрогал пальцем горячую картофелину, потом спросил:

– Значит – завтра? С Обдорском связи нет?

– Отсюда? Какое там… Даже до погранзаставы не могу докричаться. Пурга, и в голову точно гвоздь забили.

Степан уже спал, с головой закутавшись в меховой мешок, а Никифоров еще долго сидел у потухшего очага. Потом он встряхнулся, небрежным движением рук проверил охранные обереги, расставленные вокруг стойбища. Кончики пальцев резануло ледяной бритвой, и военный маг довольно усмехнулся.

Перекрестился, лег и уснул.

До Белого шли в полной тишине. Пурга закончилась, и мир вокруг стал стеклянисто-нереальным, призрачно светилось небо, на кромке горизонта сливающееся с землей странным белым ковром. Каждый скрип снега звучал как выстрел. Запасные олени сбились в плотную кучу и шли, боязливо прядая ушами. Даже собаки, обычно перелаивавшиеся друг с другом, притихли, только вожак – большой хаски, которого Никифоров прозвал Ворюгой – злобно хрипел в постромках. Солнце краем показалось из-за горизонта и снова упало, погрузив все во мглу. Абсолютное безмолвие тяжко давило на уши, и Нефедов все чаще приказывал остановиться, свериться с компасом, разворачивал карту. Ничьих стойбищ здесь не попадалось, отсюда давным-давно ушли все, кто мог.

Лед пролива перешли без приключений, оставив оленей на берегу, под присмотром испуганно притихшего Маруя Яптика, который наотрез отказался идти дальше.

– Здесь, – хрипло сказал Никифоров, – это уже почти рядом.

Нефедов глянул на него. Солдат шел, запрокинув голову и закрыв глаза, как будто его тянула вперед невидимая веревка.

– Что – рядом? – спросил он, знаками показывая солдатам, чтобы они распределились цепью.

– Святилище… – пробормотал Никифоров. Потом остановился, упал на четвереньки в снег – и зарычал по-волчьи, вздернув верхнюю губу, не открывая глаз. Как будто только этого и ждали, дружно взвыли собаки.

– Твою мать! – в пальцах у Степана пополам сломалась пластинка оберега. И тут же вокруг осыпалась невидимая паутина, открывая человеческому взгляду шевелящийся снег тундры. А из-под снега – тянулись вверх, вставали, озирались пустыми глазницами, ощерив промороженные челюсти…

Менквы. Души великанов, о которых детям рассказывают страшные сказки. Только сейчас вместо великанов на Степана и его людей шли мертвецы. Обычного роста, в обрывках шкур и погребальных бус, переставляя почерневшие ноги, на которых лопались остатки сухожилий, они поднимались, сжимая обломки копий и ножей, буравя собой мерзлоту, в которую были уложены века назад.

– Там! – Никифоров кричал, указывая за сопку. – Там святилище Ямала! Он должен быть там!

Военный маг вскинул руки, до хруста сжал в кулаках острые кристаллы кварца. Кровь потекла по запястьям, воздух вокруг него загудел, подернулся серебряными нитями. Менквы молча шли, продираясь сквозь невидимую защиту.

– Стрельба по готовности! – Степан сдернул с плеча карабин. Захлопали выстрелы. Никифоров выкрикнул что-то, вспыхнул дрожащий, перекатывающийся по снегу шар синих молний, оглушительно рвануло воздух. Несколько менквов мгновенно рассыпались в прах, так что туча пыли осела на снег. Но их было слишком много.

Нефедов плел привычную сетку движений – уворачиваясь, нападая, стреляя. Выпустив все пули из карабина, он выхватил дедовский кинжал, и теперь дрался как на тренировке, втыкая длинное лезвие в черепа, разрубая суставы. Сзади кто-то закричал, но старшина не обернулся.

– Степан! Лови!

Отбросив изломанный ударом труп, Нефедов метнулся на голос. Никифоров, белый от напряжения, с подбородком, перемазанным в крови из закушенной губы, кинул ему небольшой мешок. В шаге от старшины мешок ударился об снег, из него веером высыпались обереги. Всадив кинжал в горло менкву и чувствуя, как кулак обволакивает едкая ледяная слизь, Нефедов выдернул клинок, сшиб мертвеца с ног и сгреб разноцветные пластинки в горсть.

Он ломал их сразу все, без разбора, рыча по-звериному и чувствуя, как голову изнутри разрывает бешеный поток, от которого меркнет сознание.

Редкие снежинки, падавшие с неба, остановились и застыли, не долетая до земли.

Он побежал вперед, на сопку. Никифоров, смахнувший со лба кровь, увидел, как размывается и блекнет в движении силуэт старшины. Больше он не успел ничего заметить – удар когтей швырнул его навзничь, и в последнее мгновение маг прошептал то, что ему оставалось. Слово Резерва смело бросившихся к нему мертвецов, выжгло в снегу и обнажившейся земле исковерканный цветок розы, построило до неба стеклянную стену между людьми и ожившими трупами.

Степану казалось, что он бежит страшно медленно, движется, словно попав в густой кисель. Сердце не билось – стрекотало в груди с пулеметной скоростью, рот был полон вязкой крови. На вершине сопки кто-то стоял, и Нефедов знал, что должен добраться до этого кого-то, должен, должен… а ноги никак не хотели двигаться вперед, и он завыл от бешенства так, что кровь изо рта выплеснулась в воздух и застыла стеклянными шариками. Потом прямо перед глазами он увидел черное лицо шамана.

Табкоче Ямал глядел на него неживыми глазами, растянув в хищной ухмылке губы и оскалив длинные острые зубы, натыканные во рту сплошным частоколом. Степан ткнул в это лицо кинжалом, но клинок обломился как глиняный и зашипел на снегу, а шаман только чуть пошатнулся, схватив Нефедова за руку холодными пальцами. Старшине показалось, что в левую часть груди ударили молотом, что-то захрустело и, опустив глаза, он увидел острые концы костей, прорвавших кожу чуть пониже локтя. Боли не было, но предавшая хозяина рука разжалась, выпустив бесполезную рукоятку с острым обломком лезвия. Табкоче швырнул Степана в снег, рухнул рядом, впился зубами в плечо.

– Мое! – нечеловечески-звонким голосом крикнул он.

Время начало убыстряться, и с ним тотчас же пришла боль. Нефедов заорал во весь голос, выкатился из-под врага, не замечая, как сломанные кости скребут по насту. Пальцы другой руки нащупали грубо оплетенную рукоятку.

– Твое? Н-на, сука! Н-на, тварь! – он вскинул черный нож и с размаху всадил лезвие между зубов шамана.

Вой накрыл сопку. Менквы тупо брели, взбираясь на ее вершину – срывались, падали, катились к неподвижному телу Никифорова, оставались лежать, дергаясь в корчах, как марионетки. А наверху старшина Нефедов все глубже и глубже втискивал дымящийся клинок между скрежетавшими по нему челюстями, вязнущими в черном камне. Сквозь мельтешившую в глазах радугу он видел, как Табкоче Ямал, выпучив мертвые глаза, рвет себе горло когтистыми пальцами, не в силах выдернуть зубы из ножа, и как чернота растекается по этим зубам.

– Что? Не по себе… кусок… откусил, паскуда? – выдохнул Степан и повалился лицом в снег, успев почувствовать, как тело, приходя в себя после оберегов, ответило немыслимой болью.

– Товарищ старшина? Живой? Старшина! – кто-то бил его по лицу, тер отмороженные щеки. Степан застонал, выматерился в душу мать. Открыл глаза. Над ним кто-то склонился – огромное, в пол-неба лицо, хлопавшее глазами. Прищурившись, он наконец-то узнал Никифорова.

– Живой, хохол? – прохрипел старшина и попытался приподняться на локте, забыв о сломанной руке. – А-ах, в гробовину душу мать!

Вдоволь поматерившись и кое-как поднявшись, Степан осторожно потрогал руку.

– Ты, что ли, бинт наложить успел? – хмуро спросил он Никифорова.

Маг усмехнулся.

– Не я. Я только поднять тебя сумел. Вот он перевязывал, – подбородком указал на сидящего рядом, у разбитых саней, Матвеева. Руки у мага были перебинтованы – казалось, что он в белых перчатках.

– Все, товарищ старшина! – радостно крикнул появившийся из-за сопки Богораз. – Ни одного дохлого чучела не осталось! Мы их всех в кучу стащили и костер запалили!

Из-за сопки вверх тянулся столб черного дыма.

– Демаскировочка… Ну, значит, все, – сказал Никифоров.

– Все, да не все, – неохотно, сплюнув в снег густо-красным, отозвался Степан Нефедов. Обвел взглядом замерших солдат и пояснил: – Другана нашего, Табкоче, с почетом утопить придется. Знаю я одно место на той стороне пролива, глубокое озеро. Ненцы его «Бездонным» называют. Мне про него Хороля Вануйто рассказал. Там и утопим гада. Оттуда не выберется, да еще с этим в зубах…

Все дружно оглянулись на труп шамана, который валялся у подножия сопки. Мертвый Табкоче Ямал, скрючив пальцы в бессильной злобе, пучил глаза в темное небо. Черный нож прочно сидел у него между почерневшими зубами, и снег набивался в окровавленный рот.

– Так что, сейчас грузим его на собак, и вперед, – Степан похлопал себя по карманам в поисках папирос. Ничего не нашел и огорченно махнул рукой, – а по пути невредно нам будет мимо пары стойбищ проехать, чтоб тундра знала – нет больше шамана Ямала.

– А что с базой?

– Ну уж не-ет… – выдохнул старшина, неуклюже прилаживая на место кобуру. – Базу, я думаю, мы открыли на всеобщее обозрение, так что теперь в нее только слепой не попадет. Ты уж напрягись, браток. Пошли им сообщение – и пусть хоть все самолеты со всеми бомбами сюда шлют. А наше дело закончено.

Он посмотрел на часы, пальцем протер заляпанное кровью стекло. Долго вглядывался в циферблат.

– Ну, дела… – наконец, сказал Степан Нефедов и засмеялся. – С Новым годом!

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Это что, настоящий? – Дарья осторожно, пальцем потрогала Георгиевский крест. Потускневшее серебро, всадник на коне, копьем пронзающий змея…

– Конечно, – Саша Рассказов аккуратно положил награду в бумажный пакетик. – Это прадеда моего. Мама попросила почистить, хочет дома на стену под стекло повесить в рамке, у себя над столом. Прадед героическим мужиком был, как говорят. Даже в воспоминаниях о Первой мировой несколько раз его фамилия попадается – Старовойтов.

– Слушайте, кстати о наградах! – подал голос Воробьев. Студент хотел было сказать еще что-то, но увидел, как в аудиторию входит профессор Румкорф.

– У меня очень острый слух, господин Воробьев, – с порога сказала она. – Я все слышала. Это как-то относится к теме наших с вами лекций?

– Да, – Воробьев покраснел, – относится. Скажите, Ангела Викторовна, ведь Охотники так же, как и все остальные бойцы Красной… то есть потом уже Советской Армии… так же получали награды, верно? Тогда почему это нигде и никак не отмечено? Опять секретность? Я пытался узнать о Нефедове, ведь не может же быть, чтобы его ни разу не наградили!

– Не может, – усмехнулась Ангела Румкорф, – это верно. И про секретность тоже верно. Охотникам строжайше запрещалось носить полученные на службе в Особом взводе награды, и даже наградные колодки. Вижу ваше нешуточное возмущение и сразу скажу – да, на мой взгляд, весьма спорное решение… Допускалось ношение наград, полученных до зачисления в особые части – а таковых, как вы понимаете, было немного и далеко не у всех. Что касается Степана Нефедова, он был награжден орденом Красной Звезды. Это до взвода. А после…

Она медленно дошла до своего стола и опустилась на стул, положив перед собой портфель.

– Была еще одна особенность, о которой до сих пор мало кому известно, поскольку данные сведения до недавнего времени составляли государственную тайну. Однако мы с вами, коллеги, подняли нешуточную волну, так что хотя бы это теперь станет, как принято говорить, достоянием широкой общественности.

– Что? – жадно спросил Рассказов.

– У Охотников была своя уникальная система наград. И, в частности, только для них особым секретным указом было вновь введено звание Георгиевского кавалера.

– Ого! – присвистнул кто-то.

– А теперь приготовьтесь сказать «ого» еще раз. Старшина Нефедов имел полный бант, – тихо проговорила Румкорф. – Четыре креста. И четыре медали.

– Ничего себе, – Дарья ошеломленно покачала головой. – Это кем же надо было быть? Что сделать?

– Всех спасти. Потом спасти еще раз, – улыбнулась профессор Румкорф. – И еще. Кстати, во взводе кресты имели почти все. Только носить их открыто – все равно не могли. Но, поверьте, коллеги: все, кому Охотники спасли жизнь, об этом не забывали никогда. Что еще нужно?

Награда

Часы на Спасской башне пробили полдень.

Степан еще раз огляделся вокруг, пытаясь запомнить и удержать в памяти сразу все – неровную брусчатку Красной площади, ели у стен Кремля, купола собора Василия Блаженного, где как раз начиналось богослужение. Церковный звон переплелся с боем курантов, эхо отдавалось от стен, и Нефедову на секунду показалось, что вся площадь гудит, как один большой колокол.

Он посмотрел на часы и заторопился. Привычно большими пальцами заправил складки гимнастерки назад под ремень, поправил фуражку и шагнул к воротам Кремля. Пока часовой в будке внимательно изучал его пропуск, Степан стоял неподвижно, глядя вперед, туда, где виднелась дорога, ведущая вглубь старой крепости.

Потом у него еще несколько раз проверяли документы. Мимо, скользя по нему взглядами, то и дело проходили офицеры, которым Нефедов машинально козырял, думая о своем. Наконец, возвратив ему пропуск, очередной часовой указал на двери большого здания:

– Проходите туда, товарищ старшина. Там подождите.

Степан вошел в вестибюль и начал уже неспешно подниматься вверх по широкой, застеленной ковровой дорожкой лестнице, как вдруг кто-то хлопнул его по плечу.

Он обернулся. Позади, слегка запыхавшись, стоял улыбающийся пехотный майор в новеньком парадном кителе с несколькими рядами орденских планок на груди.

– Степан? Это ж ты, Нефедов! Ну, быстро ходишь, ничего не сказать. Еле догнал тебя.

– Не припомню, товарищ майор, извините, – старшина сокрушенно развел руками.

– Да ты что, Степан? Ну давай, вспоминай! Ну? Помнишь Ельню, сорок второй, прорывались мы к своим? Ну? Костя-лейтенант!

Да, теперь Нефедов вспомнил его.

Тогда, под Ельней, в адском котле окружения, куда немцы бросили самые отборные свои части, чтобы стереть в пыль две русские армии, этот Костя, совсем еще молодой паренек, был взводным. И он же стал единственным выжившим из всего своего взвода. После очередного артналета он, с ног до головы перемазанный грязью и кровью, скатился в траншею, где Нефедов со своими, матерясь, вычищал глину из ушей и волос. На короткий вопрос: «Кто такой?», который ему задал огромный, вечно молчаливый Чугай, парнишка трясущимися губами сумел пробормотать:

– Костя я… Костя-лейтенант, – а после этого долго озирался, не понимая, над чем так хохочут эти солдаты, одетые в разномастные куртки и маскировочные комбинезоны. Степан вывел его вместе со своими из котла, потеряв только четверых, хотя леса, по которым пришлось идти, дышали смертью.

За ту неделю под Ельней Костя-лейтенант, вчерашний курсант, изменился навсегда. Он видел, как стреляют альвы, молниеносно перезаряжая винтовки и улыбаясь. Он слышал, как по следам взвода ночью мчатся вурдалаки, переговариваясь ревом и завыванием. Он отстреливался от наседавших тварей, состоявших словно бы только из клыков и когтей. И он видел, как тот самый Чугай, так после встречи и не перемолвившийся с ним больше ни одним словом – как Чугай, взревев по-медвежьи, отмахнувшись от бинтовавших его смертельную рану, кинулся прямо с носилок на вылетевшего из чащобы оборотня, ломая его голыми руками.

Правда, Костя так и не узнал, с кем ему пришлось делить патроны и хлеб, оставаясь в уверенности, что старшина просто собрал уцелевших штрафников. Потом их пути разошлись – разбросало по фронтам. Пару раз еще Степан получал треугольники писем «от К. Панфилова», которые сумели сумасшедшими путями догнать особый взвод. А потом и думать забыл о лейтенанте.

И вот сейчас давешний Костя стоял перед ним, блестя новенькими майорскими погонами.

– Ну надо же! – обрадовался Степан. Они обнялись, потом старшина оглядел майора с ног до головы, придерживая за плечи. – Да, Костя. Заматерел, не тот уже лейтенант, что был. Не тот.

– Тебе спасибо, Степан, – снова засмеялся майор, – если бы не ты тогда, и не твои… – он на секунду запнулся, едва не выговорив «штрафники», и досадуя на себя за это, продолжил: – Не твои ребята, то и не разговаривали бы сейчас с тобой.

– Да ладно, – усмехнулся Нефедов, – брось старое ворошить. Сюда-то зачем, в Кремль? За наградой?

– А как же! – Панфилов с гордостью (видно, что уже не в первый раз) щелкнул замочком офицерской планшетки и достал сильно потершуюся на сгибах газету. Развернул, пальцем отчеркнул место в длинных списках награжденных. – Вот. Панфилов Константин Андреевич, майор… Орден Суворова третьей степени. Еще в сорок девятом, оказывается, дали, да путаница в списках произошла. Однако разобрались.

– Молодец, майор! Стало быть, награда нашла героя, – пошутил Степан и тут же снова глянул на часы, – не опоздаешь?

Панфилов удивленно глянул на него, снова пряча газету в планшетку.

– А ты, Степан, разве не… – он снова осекся, словно бы новым взглядом посмотрев на старшину. Только теперь Константин обратил внимание на отутюженную, но старую, добела застиранную гимнастерку с единственной «красной звездочкой» на груди, на солдатские, до блеска начищенные сапоги. Опустил глаза – на фуражку с линялым синим околышем, которую Степан держал в руке. «Понятно. Стало быть, обошли Степана по службе. Так и остался старшиной, сколько лет уже прошло, а ни одного ордена на груди. А ведь храбрый мужик, настоящий солдат», – подумав это, майор с сожалением, но в то же время с тайным чувством невольного превосходства покачал головой и протянул Нефедову руку.

– Ну что ж, Степан… Ты вот что. Давай-ка сегодня вечером мы с тобой встретимся, а? Посидим у друзей моих, выпьем, поговорим. Ты же не московский?

– Нет, – старшина вздохнул и руку пожал, – не могу я, Костя. Сам понимаешь – служба не ждет. Завтра уже обратно, дела…

В это время какой-то человек в обычном, гражданском костюме, проходивший мимо, окликнул их:

– Товарищи, а вы что же не в зале? Здесь опаздывать не принято.

– Эх! Увидимся, Степан, – махнул рукой Панфилов и побежал вверх по ступеням, перепрыгивая сразу через две. Нефедов усмехнулся и пошел за ним, машинально приглаживая ладонью волосы.

Кремлевский зал был полон. Сплошь кители и гимнастерки – редко-редко мелькнет среди них обычный пиджак. В шуме и говоре слышался смех и радостные восклицания, когда встречались друзья и знакомые. В глазах у Степана зарябило от блеска медалей. Летчики, танкисты, моряки – все сидели и ждали, и Нефедов тоже пристроился с краю на один из стульев, вытянул шею, стараясь углядеть, что творится впереди.

Вдруг зал замолчал – затих кашель, разговоры, и в этой тишине на сцену неторопливо поднялся сухонький старичок с совсем белой бородкой. Сосед Степана – капитан второго ранга с черной перчаткой-протезом вместо одной руки, громко сказал:

– Это ж Калинин! Сам Михаил Иваныч!

Рядом кто-то захлопал в ладоши, потом аплодисменты подхватили и остальные. Калинин приветственно помахал рукой и подошел к микрофону. Овация все не стихала, и тогда он, улыбаясь, покачал головой и сказал:

– Товарищи… Товарищи!

И во вновь возникшей тишине стал зачитывать приветственную речь. Потом началось награждение, и Нефедов с волнением вглядывался в каждого, кто выходил на сцену, пытаясь узнать – не встречались ли, не с ним ли когда-то приходилось видеться на фронте? Но знакомых лиц не попадалось, и постепенно старшина перестал щуриться и принялся разглядывать уже награжденных. Почти у каждого дырочка для ордена была прокручена в сукне на груди заранее, и теперь, возвращаясь на места, они сразу же начинали привинчивать награды. У некоторых от волнения дрожали руки и сделать это сразу не получалось – тогда просили тех, кто сидел рядом. И Степан тоже помог соседу-кавторангу, получившему третий орден Красного Знамени.

– За что Знамя, товарищ капитан второго ранга? – шепотом, уважительно спросил он.

– За Балтику, старшина, – широко улыбаясь, отозвался тот, – эх и дали же мои катера там гадам прикурить! Только брызги летели!

Тут на них зашикали, и Нефедов снова замолчал, совсем погрузившись в воспоминания и уже не обращая внимания на то, что творится в зале. Кто-то пробирался мимо него к своему месту, кого-то вызывали, а он сидел и перед глазами проходил весь его взвод. Люди… альвы… живые и уже мертвые. Те, у кого права на награду было много больше, чем у него, безо всякого сомнения посылавшего их в самое пекло.

– …старшина Нефедов, Степан Матвеевич! – в сознание Степана пробилась его собственная фамилия, которую назвал со сцены уже не Калинин, а тот самый мужчина в штатском костюме, что на лестнице предупредил их не опаздывать. В зале снова стояла тишина, только теперь уже другая – странная, напряженно звенящая.

Нефедов обернулся по сторонам и поспешно спросил у кавторанга:

– Что такое случилось?

– Охотников начали выкликать, – тихо отозвался тот, – самих Охотников.

Тогда Степан встал, неловко положил фуражку на стул и шагнул по проходу, ведущему к сцене. Он шел, глядя прямо перед собой, и ему казалось, что весь огромный зал состоит только из блестящих, распахнутых ему навстречу глаз.

Майор Константин Панфилов смотрел на идущего Степана, не веря своим глазам. А рядом вдруг приглушенно ахнул полковник-танкист, все лицо которого розовело глянцевыми пятнами старых ожогов.

– Мать честная! Так это же он… меня под Волоколамском вытаскивал! И наших всех!

А в третьем ряду потрясенно поднялся комбат морской пехоты, громадный мужик, скомкав в руке фуражку. Его дергали за китель, но он отмахивался: «Да погоди ты! Я же его помню! Если бы не они, смели бы нас черные в море… Они же все там полегли!» И все новые и новые люди поднимались с кресел и неверяще переглядывались, видя, как поднимается на сцену невысокий старшина в застиранной гимнастерке.

– Спасибо, товарищ Нефедов, – пожал ему руку человек в штатском. – От всех нас спасибо.

Он протянул раскрытую коробочку, и Степан нетвердой рукой принял ее, мельком увидев свой орден – четвертый Георгиевский крест.

– Служу Советской России, – хрипло сказал он и тут же зачем-то добавил: – Вы извините, что не в парадной форме я. Прямо с задания, не успел ничего…

Но тут старшина увидел, что из президиума к нему идет Калинин. Михаил Иванович взял Степана за плечи и долго смотрел ему в глаза. Потом расцеловал – троекратно, по-русски.

– Ты в зал посмотри, старшина, – сказал он негромко. – Там вся твоя парадная форма стоит. Все их награды – твои, можно сказать.

Нефедов повернулся, и у него перехватило дыхание. Сжимая коробочку с орденом, сквозь пелену, от волнения застилавшую глаза, он увидел, как тут и там по залу встают люди. Десятки людей. Разных званий и родов войск, офицеры и солдаты – все они смотрели на Степана и молча, стоя по стойке «смирно», отдавали ему честь.

Старшина беспомощно оглянулся на Калинина и тут же снова стал смотреть в зал. Теперь он увидел, что сбоку отдельной группой стоят Охотники.

Каждого из них он знал в лицо.

Последние солдаты особого взвода, раскиданного по всей стране и собранного в Кремле, смотрели на своего командира. А он, словно слепой, осторожно спускался со сцены, не отводя от них глаз.

Россия. Новосибирск. Наши дни

Генерал-полковник в отставке Виктор Иванцов не спал. Лежал в темноте, в спальне с наглухо задернутыми шторами, и чего-то ждал. Шторы он задергивал всегда основательно – любил, чтобы ночью было совсем темно, чтобы ни единый лучик света не проникал в комнату. Хоть луна, хоть фонари, хоть звездное небо – разницы нет, пусть уж лучше совсем хоть глаз коли. Так лучше думалось.

Иванцов ворочался на широкой кровати, будто медведь в берлоге, которому никак не удается залечь в спячку до весны. После смерти жены спал Виктор Сергеевич совсем мало – непривычно было не чувствовать под боком родного человека, опустевшая постель отдавала в бок холодом, не спасало даже толстое пуховое одеяло.

«У моря погоды жду, твою мать!» Выругавшись вполголоса, Иванцов спустил ноги с кровати, нашарил худыми ступнями меховые тапочки. Растревожила Геля своим звонком, который день уже все мысли вокруг этого… Заснуть сегодня, похоже, и вовсе не удастся. Ну что ж. Значит, опять ставить чайник. Прошаркал на кухню, щелкнул кнопкой, чайник зашумел успокаивающе. С литровой кружкой черного, как деготь чая, больше похожего на чифир, старый военный отправился в кабинет. Лампа над столом разогнала ночной мрак, свет упал на книжные полки, вспыхнул на лезвии старинного кавказского кинжала с кубачинским чернением – Иванцов пользовался им как закладкой. Сейчас кинжал лежал рядом с большим потертым альбомом в зеленой кожаной обложке.

Опустившись в кресло, генерал-полковник устроился поудобнее, отхлебнул чаю. Потом, будто решившись, кивнул сам себе головой и открыл альбом на середине, наугад.

Взгляд упал на большую выцветшую фотографию.

– Орлы, – улыбнулся Иванцов, – орелики мои…

В центре группового фото стоял он сам, еще с полковничьими погонами, в сдвинутой на затылок фуражке. Улыбался широко, беззаботно, как человек, только что выполнивший тяжелую, опасную, но нужную работу. Полковник Иванцов обнимал за плечи двоих – в черных комбинезонах без погон, только знак Охотника у каждого на груди. Слева Санька Конюхов, этого сразу узнаешь. Справа – Никифоров, бурят. Как его имя-то? Имя… не вспомнить уже. Петр? Василий? А рядом с ними кто? Парни из взвода, точно, но как их звали-то?

Иванцов досадливо крякнул. Чертова память, совсем уже старик. Он перевел взгляд в левый угол фотографии.

Степан Нефедов, как всегда, стоял чуть в стороне, словно бы случайно оказался рядом, а так – просто проходил мимо. А еще он никогда не попадал в фокус объектива. Всегда оставался немного размытым, окруженным зыбким ореолом, похожим на туман. И только светлые глаза получались неимоверно четко. Даже сейчас, с пожелтевшего фото, они глядели так, будто за кусочком картона был живой человек.

Последний приказ

Ему снова снилось кладбище.

Вот уже несколько лет один и тот же, часто повторяющийся сон – четкий, яркий словно наяву. Кладбище за высоким кирпичным забором, украшенным по верху поржавевшими металлическими завитушками. Полная тишина и безлюдье, ни живой души вокруг. Выложенная потрескавшимися каменными плитами дорожка, ведущая к железным воротам. Сквозь решетку ворот всегда было видно деревья и противоположную стену ограды – кладбище было совсем небольшим, узким и длинным. И кругом памятники – декабристам, революционерам, другим когда-то знаменитым, а теперь напрочь забытым людям; монументы, обнесенные цепями, с штурвалами и якорями; склепы, поросшие мхом. Здесь всегда было чуть пасмурно, и всегда начинался первый день осени, с пожелтевшей травой и листьями, которые ветерок гонял по каменным плитам. Кладбище не пугало.

Оно снилось ему часто, особенно перед боем или зачисткой, когда спать оставалось немного – час, полтора. Но еще ни разу во сне он не смог войти внутрь, потому что ворота всегда были закрыты, и (просыпаясь, он помнил это особенно хорошо) заперты на огромный висячий замок, да еще обмотаны поверху ржавой цепью.

В этот раз он увидел, что ворота распахнуты настежь.

– Товарищ старшина, вставайте…

Он вскочил на ноги еще до того, как проснулся окончательно. Хрустнул суставами, потянулся к автомату. Сон не забывался, но Степан усилием воли заставил себя не думать о нем, отодвинул в самый дальний угол сознания мысли о распахнутых воротах. Почему – распахнутых? Стоп.

Он зевнул и посмотрел на Сашку Конюхова, державшего в руках ремень с кобурой. Застегнул пряжку, поправил кобуру, привычно почувствовав тяжесть парабеллума. И только глянув на длинный, наспех сколоченный стол, заваленный консервными банками, уставленный кружками и бутылками, проснулся окончательно.

– Н-да… Погуляли вчера, не посрамили особого взвода, нечего сказать. Санька, где наши?

– Все здесь, кто чем занимается. Оружие чистят, дырки штопают. Альвы как всегда… ножи точат, – Конюхов махнул рукой вдоль улицы, заваленной грудами закопченного битого кирпича. Уцелевшие дома слепо таращились оконными проемами. – Только Никифоров ни свет ни заря куда-то потащился. Хочу, говорит, сфотографироваться у этих, как их… Бранденбургских ворот, что ли.

– Грамотный, – хмыкнул Нефедов, туго затягивая шнурки на высоких ботинках, – откуда только знает про ворота, бурят хитромудрый?

– Так они вчера альбом притащили, уже за полночь. Капитан переводчиков с ними, поддатый тоже. Говорит, название «Все виды Берлина». Вот они вчера и спорили, кому что больше из этих видов нравится. Сошлись на том, что у нас лучше.

Конюхов улыбнулся, сверкнул белыми зубами.

– У нас-то? Конечно, лучше, – уверенно сказал Нефедов и тут же построжал лицом. – Никто вчера не напился?

– Ни синь-пороху! – мотнул головой Санька. Два ордена Славы на его гимнастерке тонко звякнули, зацепив друг друга. – Ну… капитана, правда, пришлось унести, прямо в кузове положили. Обезножел от спирта. А наши все с понятием, уже с утра на ногах. Вас будить не хотели, но посыльный из штаба армии за вами…

– Тьфу! – Степан досадливо поморщился. – Чего раньше не сказал?

– Виноват, – сержант произнес это таким тоном, что было ясно – виноватым он себя не считает совершенно, – только сейчас-то зачем спозаранку тревожить?

– Ладно.

Конюхов помолчал, и когда старшина уже собрался идти, вдруг спросил:

– Степан, слушай… Неужели – все? А? Кончилась война?

Нефедов поглядел на него светлыми холодными глазами.

– В штабе, Саша, виднее.

* * *

Подвал, где находился штаб, выглядел аккуратно – должно быть потому, что располагался в одном из домов, который почти все снаряды и бомбы каким-то чудом обошли стороной. Старшина козырнул адъютанту, узнавшему его, и вошел, толкнув тяжелую, по-немецки основательную дверь.

– Степан? – генерал Иванцов оторвался от сосредоточенного занятия – чистки янтарного мундштука специальной щеточкой. Выглядел он, как про себя отметил Нефедов, уже не таким усталым, как в последние месяцы – видимо, сумел выспаться.

– Оцениваешь? – генерал перехватил взгляд старшины, хмыкнул довольно. – Вот, представляешь, сумел урвать сутки. Плюнул на все и давай дрыхнуть без задних ног, как медведь в берлоге. И сны, Степан, все такие… э-эх! – генерал довольно повел крутыми плечами, на которых китель сидел как влитой, обрисовывая под сукном мощные бицепсы. До войны Иванцов серьезно занимался спортом, и даже, как знал Нефедов, несколько раз брал кубки ЦСКА по боксу.

– Чайник вон там. Погоди, сейчас адъютанту скажу. Эй! – Иванцов крикнул в соседнюю комнату: – Казанцев! Чаю обеспечь нам два стакана. Ты как пьешь, Степан?

– Как и все, из стакана да ртом, – Нефедов усмехнулся, – вы за столько лет не выучили еще? Без сахара.

– Не генеральское это дело – заучивать, – его собеседник тоже улыбнулся в ответ. Зная друг друга с самого начала войны, они оба иногда позволяли себе общаться «без чинов», хотя Нефедов место свое знал и лишнего не позволял.

Принесли чай. Иванцов отхлебнул из стакана и вдруг сразу как-то посерьезнел и задумался, помешивая ложечкой крепкий настой.

– Не кончилась война? – пробормотал Степан, поглядев на него.

– А? Что? – спохватился Иванцов, вскинув голову.

– Это я так, о своем, товарищ генерал. Думаю, у вас ко мне не просто разговор за чаем, верно?

– Твоя правда.

Иванцов снова повеселел, – а может, так просто показалось. Он встал со стула, прошелся, скрипя сапогами, от стены к стене. Зачем-то заглянул в маленькое подвальное окошко, сквозь которое все равно ничего нельзя было увидеть.

– Ладно, нечего вола за хвост тянуть, – сказал он решительно. – Бери мой «виллис», Степан, и езжай в Торгау. Это отсюда…

– Полтораста километров, знаю, – закончил Нефедов, – а по нынешним дорогам и все двести получится. Может, я лучше танк позаимствую?

Посмеялись, а потом генерал вернулся к своему:

– Дело такое, Степан. Там на Эльбе, сам знаешь, сейчас и наши и союзнички загорают. Например, Полубояров со своими танкистами, их все никак передислоцировать не могут, тянут. Вот они со мной и связались. Короче говоря, со стороны американцев просьба о помощи пришла. Их разведвзвод нашел там русскую девочку…

– А мы при чем? – изумился Степан, хлебнув чаю. – Сейчас там сам черт ногу сломит: и беженцы, и лагерники, и черт-те кто! Куча мала. Пусть передадут в санбат или еще куда, зачем по кочкам трястись? Простое дело. Особый взвод по пустякам дергать…

Он не стал добавлять, что уже неделю мечтает выспаться.

– Нефедов! Тебя кто учил старших по званию перебивать? – рыкнул генерал так, что адъютант испуганно высунулся в дверь, но тут же убрался обратно.

– Виноват.

– Виноват будешь у попа на исповеди! Распустился! Герой! Пользуешься, мать твою за ногу… тем, что я тебя давно знаю! А сейчас меня слушай! И кури ты, чтоб тебя, чего мнешься?.. Простое дело, да вот не очень. Они так и хотели – просто передать ее нашим и порядок. Да вот как только девчонка к ним попала, рассказала, что ее какие-то не то альвы, не то колдуны, не то нечисть какая-то в плену держала рядом с Торгау, и что она от них сбежала, а сейчас может показать, где они прячутся. Но покажет только нашим. Вот тебе и простое дело. Американцы с ней бились несколько дней, уговаривали – ни в какую. Только тогда связались с нами. У Полубоярова тоже не дураки, они про особый взвод и вспомнили.

– На это СМЕРШ есть, – снова усомнился Нефедов, уже понимая, что надо ехать и с генералом не поспоришь.

– Без тебя знаю, что есть. Тут другое – союзники говорят, что девчонка Охотников все время вспоминает. Как заведенная, одно и то же: мол, расскажу Охотникам, где Охотники, Охотников мне дайте! К мамке не просится, родных не зовет, а все одно…

Степан насторожился. Где-то внутри, у него в душе тонко задребезжали невидимые колокольчики. Что-то было не так.

– Не понимаю, – хмуро сказал он, уставившись в пол, – почему она так уперлась? Мало кто по доброй воле Охотников зовет…

– Вот это и узнаешь, – Иванцов встал, одернул китель, давая понять, что разговор окончен.

Старшина тоже поднялся, одним глотком допил остывший чай и спросил, надевая фуражку:

– С собой можно взять кого-нибудь?

– Кроме шофера? Бери еще одного, больше тебе и не понадобится. Немцев там нет, а с союзниками ты, я так думаю, воевать не собираешься?

– Всякое бывает, – неопределенно отозвался старшина, разминая папиросу, – разрешите идти?

Иванцов уперся в него холодным, острым взглядом. Он хорошо знал эту заминку в голосе Нефедова.

– Что не так, Степан?

– Мысли всякие… Будет исполнено, товарищ генерал, ничего.

Он взял с собой Ласса.

Саня Конюхов попытался было возмутиться, но Степан пожал плечами.

– Неугомонный ты человек, сержант Конюхов. Вроде за старшего остаешься, как всегда. Командуй – не хочу, взвод налево, взвод направо! Чего хмуришься? Глаз у альва, чуть чего, надежнее, сам знаешь…

– Да надоело уже бездельничать, товарищ старшина! Ни так ни эдак… Разве я за этим старшинством гонюсь?

– А должен бы, Саня. Помнишь, что плох тот солдат, который не стремится стать генералом?

– Кто это написал? – хмуро осведомился Конюхов. Степан пожал плечами, он и сам не помнил, откуда вычитал эту фразу.

– Знаете что, товарищ старшина? По-моему, плох тот солдат, который не мечтает винтовку в сторону отложить и детей своих обнять. Да еще про жену не забыть. С утра не забыть, и в обед не забыть, и ночью вот еще пару раз не забыть… – Санька мечтательно прищурился.

– Это точно, – засмеялся Степан. Он хлопнул Конюхова по плечу и тут же ловко вынул у того из ножен финку.

– Эй! – возмутился сержант.

– Тихонько, не горячись. Я тебе свой кинжал оставлю вместо нее. Вдруг потеряю, или союзники на сувениры стырят? Жалко, всю войну со мной прошел.

– Тогда ладно. Оставляй.

* * *

Дорога на Торгау ничем не отличалась от других фронтовых шоссеек и грунтовок, которых за годы войны Степан изъездил и исходил многие тысячи километров. Похоже, еще недавно это было добротное германское шоссе, но сейчас, разбитое танковыми гусеницами, размолоченное колесами, сапогами и траками, распаханное снарядами, оно скорее мешало, чем помогало ехать. «Виллис» скакал на ухабах, то и дело обгоняя колонны грузовиков и пеших солдат. Трижды их останавливали, и каждый раз Нефедову приходилось доставать из фуражки мятый пропуск, подписанный Иванцовым.

На самой окраине Торгау начальник патруля, молодой капитан, прицепился было с расспросами, но наткнувшись взглядом на знак Охотника, тут же сник, закашлялся и велел пропустить. Когда «виллис» рванул с места, у Ласса с головы свалился низко надвинутый капюшон.

– Товарищ старшина! – окликнул Степана капитан, у которого глаза при виде альва стали большими, как плошки. – А этот… он…

– А этот – со мной. Согласно приказу, – пожал плечами Нефедов, и машина унеслась прочь, разбрызгивая лужи грязи. Ласс молчал как каменный – даже вроде бы и не держался за скобу, хотя бедный «виллис», скрипя всеми железными частями, уже готовился развалиться. Но альв ни разу не поднял головы и не посмотрел на дорогу. Когда Нефедов сказал ему, что берет с собой, Ласс просто кивнул и тут же отправился собираться. Делал он это недолго – зашнуровал тонкую кожаную куртку, в нарукавные чехлы сунул два длинных костяных клинка. Он ни с кем не прощался, и никто его не провожал.

Как и старшину.

До моста через Эльбу добирались кое-как. Шофер, крепкий мужик, который возил генерала и отказался хоть на денек доверить «виллис» кому-то другому, весь извелся, матюгаясь трехэтажно и выворачивая баранку так, что казалось – он сейчас оторвет ее совсем. По пути остановились только раз, на каком-то повороте, где торчал покосившийся дорожный столб с прибитой к нему дошечкой, на которой химическим карандашом, уже полинявшим от дождей, было написано «Хозяйство Симонова». Стрелка указывала куда-то в сторону полусгоревших фольварков.

– Изгадили землю, эх, мать ети… – сказал шофер, оглядывая бомбовые воронки на полях, и вздохнул. – Нет чтоб пахать и сеять. А у нас сейчас каково? Поди тоже кругом одни осколки.

– Были бы люди, – отозвался Нефедов, прутиком счищая брызги грязи с ботинок, – а осколки все подчистую выберут. И вспашут, и засеют. Дай только отдышаться после войны. Солдаты домой придут, главное, что живые, а уж руки-то у них по домашнему хозяйству уже зудят.

– Это верно…

Откуда-то сзади послышались отрывистые команды и хлюпанье множества ног по грязи и лужам. Старшина вместе с шофером оглянулись, Ласс только чуть скосил глаза, блеснувшие в тени капюшона. Руки он держал под маскировочной накидкой, но Степан знал, что длинные тонкие пальцы альва мягко касаются сейчас рукоятей двух кинжалов.

Конвой вел пленных – человек двадцать, все в перемазанных глиной шинелях, небритые, кадыкастые, зябко прячущие руки в рукавах. Обычные солдаты, пехота – нет черных эсэсовских шинелей, сплошь выцветшее «фельдграу».

– Эй, землячки! – окликнул шофер троих конвойных. – Куда шагаете?

Один из сопровождавших, высокий пожилой солдат, остановился.

– А ну, на месте стой! Хальт, хальт! – прикрикнул он на пленных. Те сбились в кучу, а солдат степенно откинул полу шинели, достал кисет и принялся сворачивать гигантских размеров цигарку. Автомат он забросил за спину. Глядя на него, повытаскивали свои кисеты и двое других бойцов.

– Ведем сдавать, пусть с ними особисты разбираются. Сами сдались, по лесам тут прятались, пока всю кору не объели. Чисто зайцы.

– Не боишься так оружие держать? – спросил Нефедов, кивнув на автомат.

– Чего бояться? – усмехнулся пожилой. – Куда им теперь бежать? Вплавь к американцам через Эльбу? Так те тоже за оружие по голове не погладят, цацкаться и разбираться не станут.

Где-то среди столпившихся пленных послышался смех. Шофер удивился:

– Это кто у тебя там радуется?

– Так… Есть у них там один весельчак. Всё фокусы показывает. Эй, Франц! – крикнул он. – Иди сюда! Комм, слышь!

Пленные солдаты расступились. Вперед вышел один – высокий, сутулый, коротко стриженный. Пилотки на нем не было, видимо, потерял, и поэтому он втягивал голову в воротник шинели. Зато руки с огромными ладонями-лопатищами торчали из коротких рукавов чуть ли не по локоть.

– Вояка… – хмыкнул шофер.

– Ловкий фриц, – засмеялся пожилой. – С монеткой фокусы показывает. Мол, «а ну-ка, отними». Кладет себе на ладонь ихний пфенниг и показывает – давай, забери у меня. Ты его – хлоп, а он уже успел кулак сжать. Зато сам только положи, он вмиг сцапает, не успеешь даже пальцем шевельнуть. Вон, гляньте.

Он сунул руку в карман, достал маленькую монетку, на ладони показал ее немцу. Тот кивнул, ссутулился еще больше, каким-то хищным движением вытянул шею, приглядываясь. Руки у него спокойно висели вдоль тела. И вдруг левая метнулась вперед – так что глазом не уследить – и хлопнула солдата по ладони. Тот крякнул, мгновенно сжал кулак. Но немец уже заулыбался, повертел в пальцах монетку.

– Шустрый, черт! – плюнул конвойный.

– Дай-ка я… – Нефедов кивнул немцу, показал на пфенниг в его руке.

Франц понял, раскрыл огромную ладонь, аккуратно положил монетку ровно в середину. Замер, ожидая. Старшина постоял, внимательно разглядывая пфенниг, повернулся чуть боком. Потом вдруг выстрелил рукой, стремительно коснулся пальцами чужой ладони. Но Франц уже сжал пальцы, засмеялся, потом снова открыл, подбросил монетку на ладони, без страха глядя Степану в лицо. В толпе пленных тоже хохотнули.

– Эх… – разочарованно покачал головой пожилой солдат. Но Нефедов только пожал плечами.

– Ты внимательно посмотри, – бросил он немцу, и когда тот непонимающе глянул на него, пальцем показал на монетку.

Франц перевел на нее глаза, и растерянно хлопнул ресницами. Нефедов разжал свой кулак и теперь уже сам подбросил на ладони светлый пфенниг.

– А у тебя, – сказал он, – была немецкая, а теперь советская.

– Вот это да! – охнул конвойный.

Пленные притихли. Немец ошарашенно вертел в пальцах русскую копейку.

– Поехали, – сказал старшина и повернулся к «виллису».

У моста их уже ждали.

– Старшина Нефедов? – из-под козырька фуражки на Степана глянули неулыбчивые глаза.

Коренастый майор СМЕРШа коротко пожал ему руку, буркнул:

– Стаднюк. Наслышан о тебе, старшина. Да и с меня причитается.

– Это за что же? – из вежливости поинтересовался Нефедов, оглядываясь вокруг. У моста не было почти никого – только стояла наспех сколоченная будка, в которой часовой что-то говорил в трубку полевого телефона. Рядом приткнулся пятнистый грузовик – по виду трофейный «цундапп», в кузове которого сидели трое или четверо бойцов. Внезапно раздался грохот танкового двигателя, и Степан увидел, как из проулка выкатилась пыльная «тридцатьчетверка». Из башенного люка высовывался голый по пояс молодой парень в сбитом на затылок шлемофоне. Танк промчался по улочке и сгинул где-то в путанице дворов.

– Ребята Полубоярова от безделья мучаются, – майор проводил танк взглядом, снова повернулся к Нефедову. – За что причитается, спрашиваешь? Помнишь Кенигсберг? Если бы не ты и твой взвод… не знаю, что бы с нами было. Нас же тогда в западном форте зажали. А когда вы там… ну, короче, спасибо.

Степан Нефедов равнодушно кивнул. Ему уже не раз приходилось выслушивать такие благодарности, и всякий раз они не затрагивали ничего в душе. Охотники делали свою работу. И эта работа отбирала их жизни. Нефедов вспомнил Кенигсберг, и крепостной двор, забросанный скрюченным железом, и пистолет, который у него из руки молча, но безжалостно-железными пальцами выкручивал Ласс.

Вспомнил, поморщился и забыл снова.

Майор неловко похмыкал, вынул из кармана галифе жестяной портсигар.

– Кури, старшина. Будешь? Немецкие, правда. Дрянь редкая, да больше нету ничего, «Казбек» кончился.

– Не откажусь. Сами на бобах пятый день.

Степан чиркнул зажигалкой, затянулся и аж поперхнулся до слез от страшного «горлодера», как прозвали здесь трофейные сигареты.

– Ну и хреновина! – просипел он. – Дедовская махра, фабрика Вятка от бани третья грядка, и та полегче будет! Тьфу, погань! Как ты их куришь, майор!?

И тут, глядя друг на друга, они расхохотались. Стояли на берегу реки и смеялись – старшина, втаптывая сигарету ногой в песок, и майор, уперев руки в бока. Шофер, закемаривший прямо в «виллисе», проснулся на мгновение, глянул на них и снова натянул пилотку на нос. Отсмеялись – прежняя неловкость прошла, и майор уже без стеснения ткнул старшину кулаком в плечо, чуть повыше нашивки с крестом и звездой.

– Ну что, Нефедов, отобедаешь, чем бог послал, с нами переслал?

Степан коротко подумал.

– Нет, – сказал он серьезно, и всю веселость с лица майора тоже как ветром сдуло, – нам бы скорее эту вашу кралю обратно доставить.

– Да какая она краля? – ухмыльнулся краем губ майор. – Обычная девчонка, совсем маленькая еще. Как только жива осталась, непонятно…

– Вот-вот, – медленно отозвался старшина.

– Ясно. Дело есть дело, значит. Ну, тогда пойдем, старшина.

На середине моста Нефедов остановился, подставил лицо холодному ветру. Ласс стоял рядом, смотрел вперед не мигая. У текучей воды альв чувствовал себя неуютно.

– Эх, хорошо… Сейчас бы на рыбалку.

– В Эльбе-то? – покрутил головой Стаднюк. – Ну-ну.

Река и впрямь несла по течению всякую дрянь. Какие-то горелые бревна, доски, деревянные обломки. Вода была мутной, грязная пена плавала поверху.

– Да-а… Тут удочку только закинь, можно танк выловить. А мне бы лучше карася килограмма на два.

– Ну ты хватил! Все, пришли.

Союзников было двое, и оба – простые солдаты, как отметил Нефедов. Чужая форма, чужие каски, чужие карабины «Гаранд». Все чужое. А лица обыкновенные, веселые. Переодень такого мужика в нашу шинель, и не отличишь от Васи с Рязанщины.

– Странно. А где офицер ихний? – нахмурился Стаднюк. – Предупреждали же, что будем.

Он поискал офицера взглядом и вдруг огорченно охнул.

– Елкина мать! Переводчика-то я и забыл! А сам двух слов по-английски связать не смогу. Эй, хэлло! – помахал он рукой солдатам.

Те переглянулись, засмеялись. Один, низкий и чернявый, жующий окурок дешевой сигары, ткнул пальцем в Нефедова. Небрежно бросил своему напарнику:

– Hey, Jack! Just look at this guy… What a mug, huh? I bet he doesn’t know from nothing about his own language…

Второй, здоровенный рыжеволосый детина с веснушчатым лицом, согласился:

– Yeah, – потом глянул на Ласса, – but next to him… Keep your eyes peeled with that one.

Капитан промолчал, не понимая, на что солдаты заржали еще громче. Нефедов улыбнулся невесело, показав стальную коронку. Неторопливо ответил:

– If I judged everybody I saw by appearance, I’d kick the bucket long ago. Got that, kiddo? So who’s in charge here?[27]

Сигара вывалилась изо рта у чернявого и зашипела в сыром песке. Веснушчатый разинул рот, тут же захлопнул его, попытался что-то сказать, но выдавил только неопределенный тонкий звук. Было с чего. Старшина не просто ответил по-английски – мастерски, с издевкой передал тягучий южный выговор чернявого солдата, пробубнил, будто страдая застарелым насморком. Стаднюк тоже взглянул удивленно, промолчал, глубже сунул большие пальцы за ремень.

– Да… конечно… – чернявый растерянно застегнул пуговицу под горлом, – я сейчас сообщу… Фрэнк! Ну, дубина, чего ты встал? Беги, разбуди капитана!

Рыжий детина послушно затопал к фургону, стоящему поодаль.

– Ты чего ему сказал? – поинтересовался майор.

– Да так. Посоветовал дисциплину крепить и наращивать боевую подготовку.

– Это верно. Совсем на солдат не похожи, сидят тут как на пляже…

Степан хотел напомнить Стаднюку про полуголого танкиста, но сдержался, только хмыкнул. А от фургона уже торопился крепко сбитый дядька лет сорока.

– Капитан Джеймс Максвелл, Первая армия, – он откозырял, потом оживленно потряс руку Стаднюку и Нефедову и потер помятое спросонья лицо. – Не сердитесь на моих парней, о’кей? Они тут уже одурели от скуки. Все сувениры уже обменяли на десять раз, и даже пива нормального нет…

– Ничего. Где девочка, капитан? Простите, у нас нет времени, нам нужно поскорее добраться обратно в Берлин. Не знаю, как у вас, но у нас все еще неспокойно по ночам.

– Не всех фрицев переловили? – хохотнул майор Максвелл. – Как там Дядюшка Джо, еще не надумал отпустить вас домой?

Степан исподлобья взглянул на него и коротко улыбнулся. Вроде бы весело, но Джеймс Максвелл отчего-то перестал смеяться. В ледяных глазах русского не было и намека на веселье – только бесконечно-терпеливое ожидание, и майор почувствовал, как по спине поползли холодные мурашки. «У него глаза как у снайпера, – подумал Максвелл, – все верно. Он уже измерил меня со всех сторон».

– Девочка, да-да, конечно… Фрэнк! Приведи девчонку! Осторожней там, увалень!

– Так точно! – И рыжий опять бегом припустил к фургону.

– Слушай, майор, – спросил Нефедов по-русски, – а к чему кладбище снится, не знаешь случайно?

– Кладбище? – опешил Стаднюк и задумался, раскачиваясь – с пятки на носок – на крепких ногах. Потом пожал плечами. – Да черт его знает! Я же не бабка-гадалка. Точно знаю – сейчас все сны к добру. Война же кончилась.

– Точно? Твоими бы устами да мед пить…

Вернулся Фрэнк, осторожно ступая огромными башмаками по песку. За руку он вел девочку. На вид лет семи, но определить возраст точнее Нефедов не смог – маленькая, худая, грязная, в солдатской куртке, из-под которой виднелось драное ситцевое платье и исцарапанные коленки. На ногах у девочки были стоптанные ботинки с потрескавшимися от старости носами и рваными шнурками.

– Хоть бы помыли девчонку-то! – возмущенно буркнул Стаднюк.

Майор Максвелл как будто понял – заговорил, оправдываясь.

– Знаете, мы хотели ее вымыть и переодеть, но она начала вопить и кусаться, просто как дикая кошка! С ней не справился даже Фрэнк, пока мы не пообещали ей, что позовем вас, и вы отвезете ее домой… Извините.

– Вы все правильно сделали, майор, – ответил Нефедов. Он шагнул вперед и присел перед девочкой на корточки. На него угрюмо глянули голубые глаза.

– Как тебя зовут? Ты откуда? – старшина спрашивал, а сам искал, пытался нащупать всеми чувствами любую опасность, знак беды. И ничего не чувствовал. Обереги молчали. Он покосился на Ласса, но альв еле заметно покачал головой. Ничего.

Девочка молчала, глядя в одну точку. И вдруг прошептала:

– Поля…

– Ну все, Поля, поехали домой! – Стаднюк шумно выдохнул, потом проворчал: – Слава богу… Старшина, ты переведи этому майору, что акт мы составлять не будем. А если она вдруг сообщит, что эти самые колдуны в американской зоне прячутся, то мы соглашение не нарушим, поставим в известность.

Максвелл внимательно выслушал, козырнул:

– Все ясно! – и невозмутимо пошел к своему фургону.

* * *

Попрощавшись со Стаднюком, настойчиво пытавшимся запихнуть Степану в карман пачку немецких сигарет, и очень обидевшимся, когда тот отказался, они двинулись обратно. И почти всю дорогу Нефедов не переставал слушать, напряженно ловил любой шорох, доносившийся с места, где заснула девочка, закутанная в старую шоферскую телогрейку. Она забилась туда как зверек и притихла, закрыла глаза, не отвечая на вопросы.

Наконец, устав от раздумий, старшина покосился на Ласса.

– Что думаешь?

Впервые за долгие часы альв открыл рот:

– Я ничего от нее не чувствую. Совсем ничего. Ни страха, ни боли. Пусто, Старший.

– Вот-вот. Вроде бы чисто. Но как-то слишком уж чисто для девочки, сбежавшей от колдунов…

Альв чуть двинул плечами. У Ласса это означало многое – несогласие, сомнение, даже раздражение.

– Она могла не выдержать. Ее душа могла заснуть, стать камнем.

– Красиво говоришь, – старшина вздохнул, – надо бы ее Никифорову показать для начала. Пусть поглядит, чего и как, он парень ушлый.

Вскоре он задремал, и опять увидел во сне кладбище.

С распахнутыми воротами.

Но показать девчонку буряту не пришлось. Когда в темноте «виллис» дополз до штаба, и измученный шофер поклялся, что больше с места не двинется, Нефедов отправился к генералу.

– Прибыли? – Иванцов при виде старшины явно обрадовался, но виду не подал, тут же свел густые брови, постучал мундштуком по столу. – Где девочка? С вами?

– Так точно, товарищ генерал. Я хотел ее сначала с Никифоровым… – но закончить Нефедову не удалось.

– Нет времени, Степан! Быстро ведите ее сюда, быстро! Тут касательно этих самых колдунов еще материалы подоспели. Все верно, они в нашей зоне, да только точного места никто не знает. Представляешь, как нам эта твоя девчонка важна? Уже оттуда звонили, представляешь? – Иванцов поднял глаза кверху, ткнул мундштуком в потолок. – Так что давай, сейчас за ней прибудут, передадим по цепочке.

– Не нравится мне это. – хмуро сказал Степан. – Проверить ее надо.

– Слушай, Нефедов, ну что ты за Фома неверующий? – генерал Иванцов сердито хлопнул ладонью по висевшей на стене карте Берлина. – Хватит спорить, это приказ! Свет клином на этой девчонке не сошелся! Нянькаюсь тут с тобой, генерал против старшины… Другой бы давно уже на «губу» посадил, а я…

– Так точно, – сказал старшина, но у самой двери оглянулся и упрямо сказал: – Повременить бы.

– Марш! – рявкнул Иванцов, и Степан со вздохом вышел на улицу.

Он внес девочку в штаб вместе с ватником, поставил на пол и мрачно замер у двери. Следом вошел Ласс. Похоже, альв заметно нервничал – обычно он старался не входить туда, где долгое время жили люди. Двигался он как-то неуверенно и медленно.

– Ты что? – удивленно спросил Нефедов.

Иванцов вышел им навстречу, прошел на середину комнаты, присел перед девочкой на корточки. Она вдруг скинула ватник с плеч и теперь стояла молча, опустив голову.

Ласс прошипел что-то сквозь сжатые зубы и застонал. Оберег на груди старшины вдруг обжег кожу так, что он вскрикнул от боли, словно серебро за секунду вскипело. Мгновенная и страшная догадка промелькнула у него в мозгу.

– Твою в гробовину мать! – Он прыгнул вперед и обеими руками разорвал ветхое ситцевое платье на девочке сзади до пояса. Посиневшая грязная кожа была изрезана ровными рядами угловатых значков, они не кровоточили и даже не покрылись коркой заживающих струпьев – только белесое мясо проглядывало из глубоких надрезов, складывавшихся в заклятье, которого раньше Степан не видел.

Генерал Иванцов упал на одно колено и пытался встать, на его лице застыло недоумение. А девочка Поля медленно-медленно поднимала руки, раскинув их в стороны. На пальцах стремительно отрастали острые ногти.

– Майсельхас! – выкрикнул Ласс. «Неупокоенный!» – понял Степан. Теперь было понятно, почему девочка так отчаянно отбивалась, когда союзники попытались ее переодеть и вымыть! Майсельхас, мертвец-оружие, свежий труп, начиненный свитками с заклятьями, и надежно укрытый от чужого видения многослойным Слепым Словом, замешанным на трех детских смертях, отшибающим нюх даже у самых чутких на колдовство. И сейчас он стоял перед генералом, готовясь к убийству.

Дед, прошедший огонь, воду и медные трубы, как-то рассказывал внуку Степке о таком мертвеце. Повстречаться с ним Константину Егоровичу довелось во время турецкой войны, на Шипке. Рассказывая, дед то и дело потирал глубокий белый шрам, начинавшийся от нижней челюсти и спускавшийся из-под густой бороды вниз по шее. «Главное, внук, это чтоб окаянный не начал себе грудь раздирать когтями. Разорвет – труба пришла, можно отходную читать. Тут те заклятья, что в него понапиханы, разом и выстрелят. Живой души окрест не останется».

Все это мелькнуло в памяти за треть секунды, а потом старшина схватился обеими руками за голову девочки и крутанул ее что есть силы. Сухо лопнули позвонки, голова повернулась кругом, глядя на Нефедова мутными глазами, в которых уже не осталось ничего человеческого. Майсельхас оскалил черные от крови зубы, руки его взметнулись вверх, выгибаясь под немыслимым углом, и полоснули ногтями по лицу старшины, отшвырнув его на стол. Сокрушая спиной столешницу, Степан съехал на пол, одновременно выхватывая из кобуры парабеллум. Три выстрела разнесли половину лба и грудь, но неупокоенного это не остановило. Он снова вывернул руки в суставах, готовый вонзить ногти в собственную плоть.

Ласс опередил Нефедова, собравшегося для прыжка. Он рванулся вперед размытым силуэтом и обхватил труп руками и ногами, прижался к нему, стиснув намертво. Майсельхас взвизгнул режуще. И изо всех сил ударил альва ногтями в подставленную спину, которая мешала ему добраться до своей груди. Ласса выгнуло назад, изо рта плеснула струя яркой крови, но хватку он не ослабил, только лицо искривилось от страшной боли.

– Тэ-эллэс![28] – высоким голосом крикнул он, захлебываясь.

Нефедов схватил финку, проклиная себя за то, что отдал Конюхову дедовский кинжал. Обычное лезвие плоть майсельхаса взять не могло.

Подвальное оконце штаба лопнуло, стеклянные брызги разлетелись по комнате. Две черных тени метнулись к мертвецу, и остро наточенное костяное лезвие с сияющей на нем резьбой ли’рраат антоля[29] свистнуло в воздухе, отрубая ему руку в плече. Визг неупокоенного был страшен, но нападавших это не остановило – отшвырнув Нефедова в сторону, второй тоже взмахнул клинком, и другая рука майсельхаса стукнула об пол, ногтями оставаясь в спине Ласса.

Это были Тар’Наль и Аррэль, альвы особого взвода.

Майсельхас начал распадаться. Миг – и из-под треснувшей кожи, точно отвратительный фарш, потекло содержимое. Кости, мясо и скрученная бумага, чернеющая, тлеющая на глазах. Мертвец-оружие превратился в невыносимо воняющую груду гниющей плоти. Ласс упал на пол и замер. Теперь, когда в его ранах уже не торчали ногти, кровь потекла сильным ровным ручьем. Но Тар’Наль и Аррэль склонились над раненым, и вот уже ручей превратился в тонкую струйку, а потом совсем иссяк. Белое лицо Ласса не дрогнуло.

Цепляясь за опрокинутый стол, Степан Нефедов поднялся. Он посмотрел на генерала Иванцова, который тряс головой, пытаясь прийти в себя от ударного заклятья.

– Товарищ генерал… вы в порядке? – и, не дожидаясь ответа, шагнул к Лассу, упал на колени рядом с ним.

– Он как? Живой? Ну? Что?! – старшина спрашивал, а руки его тряслись сильнее и сильнее. В комнату, чуть не вышибив дверь, влетел Санька Конюхов, но Степан на него и не взглянул.

– Теперь он сам решит, быть ему живым или нет, – бесстрастно сказал Аррэль, и второй альв кивнул молча, соглашаясь.

– К черту! – Нефедов отмахнулся.

Потом он сел на пол, положил ладонь на лоб побратиму. Альвы стояли рядом – ни вздоха, ни слова.

– Ласс. Не умирать, слышишь? Умирать нельзя. Война закончилась, – сказал он тихо, почти шепотом. – Понимаешь, какое дело?

И вдруг заорал во весь голос, заметив, что веки раненого чуть дрогнули.

– Не умирать! Понял! Ты же мне клялся! На крови, на кости, на железе! Кланом и родом! Жизнью и смертью! Землей и небом клялся! Я твой Старший, слышишь! Я приказываю! Не смей умирать!

Россия. Новосибирск. Наши дни

Ангела Румкорф аккуратно собрала бумаги в стопку, сложила эту стопку в кожаную папку и вжикнула «молнией».

Как обычно, обвела студентов взглядом.

Они сидели перед ней – разные, совсем не похожие друг на друга. И в то же время – все одинаково, неуловимо повзрослевшие за это время.

– Вот и все, – сказала она. – На этом, пожалуй, мою историю и цикл наших неофициальных лекций можно считать завершенными. Нет, я не буду торжественно говорить: «Я рассказала вам все, что знала». Поскольку это, конечно, не так. Но все, что могла – я вам, несомненно, рассказала. Надеюсь, это даст вам некоторую пищу для размышлений.

– Ну еще бы… – отозвалась в тишине Дарья.

Профессор Румкорф улыбнулась. Она почему-то ожидала, что ответит Александр. Но тот молчал, опираясь подбородком на костяшки пальцев.

– И это правда все? – спросила Зейнур. – «Конец истории», как у Фукуямы?

– У Фукуямы, конечно, все может быть, – покладисто согласилась Румкорф. – А вот у Особого взвода – нет. Поскольку от службы его личный состав никто не освобождал.

– Стоп-стоп, – растерянно выставил вперед ладони староста Воробьев. – Погодите. Какая еще служба? Уже почти шестьдесят лет прошло!

– Неужели? Скажите, Дмитрий – разве все, что я вам рассказала, не навело вас на некую мысль?

– Да оно нас всех навело! – Рассказова наконец-то прорвало. – Нефедов, он же… ну… такие просто так не уходят! Получается, что все, что в нем было от человека, просто выгорело, да? Осталось что-то совсем невероятное…

– Для своих, – тихо сказала профессор Румкорф, – Степан Нефедов всегда оставался человеком. И командиром.

Она взяла трость и шагнула к двери.

– Надеюсь, – сказала она, чуть помедлив в дверном проеме, – никто ничего не записывал? Очень хорошо. Встретимся на экзамене. Учите билеты, дамы и господа, как следует учите. Я вас всех люблю, но буду тем более беспощадна, обещаю.

Седая женщина шла по летнему городу, трость постукивала по брусчатке тротуара.

«А все-таки интересно, где же он сейчас? Вот этого мне точно никто не даст узнать. Сразу стойку сделают, чуть только потянусь туда. Даже отец, скорее всего, отделается шуточкой. Наверно, это и к лучшему. Некоторые вещи должны оставаться в тени».

Встреча

Старик прокашлял всю ночь. Надсадно, гулко, так что в груди будто что-то скрежетало, а потом старые легкие судорожно тянули в себя воздух, чтобы тут же вытолкнуть его с новым приступом болезненного кашля. Только под утро, перед самым рассветом кашель чуть поуспокоился, дал передышку, и старик окунулся в недолгий и зыбкий, как у всех сильно пожилых людей, сон.

Его старший внук вышел во двор, чтобы покормить сторожевого пса Акбарку, и с тревогой прислушался к тишине, царившей в маленьком флигеле, где жил старик. Тот сам настоял на том, чтобы переехать в отдельное жилье – не годится по ночам всех пугать своим кашлем да кряхтеньем, пусть дом и большой, двухэтажный, места хоть отбавляй. Отказался старый упрямец наотрез, так и остался во флигеле, только газ туда провели, чтобы на плите чай кипятить можно было.

– Что-то не нравится мне, как он кашляет, – сказал Бекбулат жене. – Вот точно не нравится. Похоже, совсем разболелся старый, второй день носа на улицу не показывает.

Жена, Гульнара, как раз собиралась ехать на работу – только-только закончились летние каникулы, и у нее, учительницы, дел было по горло. Но старика она любила не меньше своего мужа, и поэтому взглянула на Бекбулата с тревогой.

– Ты бы приглядывал за ним…

– А я что делаю? – вздохнул муж в ответ и сильными пальцами ласково погладил жену по щеке. – Сейчас, пока в отпуске, как раз и пригляжу. Да еще Дамирку попрошу, когда вечером из школы вернется. Пусть к прадедушке попристает, подергает его. Все веселее будет.

– Хорошо бы, – озабоченно покачала головой Гульнара, чмокнула мужа на прощанье и умчалась в школу – только пыль из-под колес машины взметнулась. Бекбулат еще раз поглядел на занавески в окнах флигеля и пошел в гараж – возиться с забарахлившей газонокосилкой.

Война ему не снилась. Никогда. Снилась всякая чепуха, обрывки и мешанина звуков, да еще всплывали из памяти лица. Лиц было много, и кому принадлежит большая их часть, старик уже не смог бы сказать – не помнил, как отрезало. А может, и вовсе, увидел как-то один раз много лет назад, а теперь память, маясь от груза прожитых лет, подкидывает ему эти лица, будто оправдываясь, что забыла куда более важные вещи. Вот например: о чем вчера с правнуком болтали? Не помнишь, да, старый ты пенек? Надо вспомнить, вот еще чуть-чуть, и само вспомнится. Э, да кого обманываешь? Яман![30] Не та голова стала, совсем не та. А ведь на войне он тоже совсем не молодой был, ребята его уважительно «бабаем» звали, дедушкой. Сколько лет прошло с тех пор? Но никак не берет к себе Аллах, уже и сына прибрал давно, и у старшего внука свои дети в школу пошли. А ты, старик, сиди и не гневи Всевышнего. Хорошо хоть сила в руках осталась, и глаза пока что видят. Можно делом заняться.

Файзулла заправил кровать – хорошо заправил, по-военному, без единой складочки – и, кряхтя, полез за коробкой с инструментом. Сел за верстак, приладился, зажег лампу. Поставил перед собой корпус корабля – уже собранный, готовый к тому, чтобы прилаживать мачты. Нет, рано мачты, палубу нужно проверить еще раз, все подогнать как следует, пушки выточить на станочке. Файзулла смахнул со лба на нос очки с толстыми стеклами, пригляделся. Хмыкнул довольно. Ни единой неровности, все как надо. Славная будет шхуна, прямо как настоящая «Святая Анна» со всеми деталями.

Стукнули в дверь, и тут же на порог шагнул Бекбулат. Увидел, что лампа загорелась.

– Доброе утро, – сказал внук. – Ты как тут? Всю ночь кашлял, как в бочку, даже у нас было слышно. Гульнара извелась вся, хотела меня за полночь погнать к тебе. Еле успокоил.

– Да нормально я, – проворчал Файзулла, примеряясь штангенциркулем к обводам корпуса шхуны. – Чего со мной сделается-то, а, внук? Скриплю себе потихоньку.

– Держи вот, – на стол с увесистым стуком встала здоровенная чашка. – Молоко с медом. Пей-пей! Полезная вещь, мед у соседа брал, со своей пасеки. Не магазинный какой-нибудь, там только и знают, как сахар с воском намешать.

– Перестань, – покачал головой старик, – что ты со мной, как с маленьким? Покашляю малость, потом само пройдет. И так доктора уже таблеток навыписывали столько, что скоро в аптечку помещаться перестанут! На одних таблетках живу, как наркоман какой-то…

– Главное, живешь! – Бекбулат похлопал его по плечу, приобнял легко, чтобы не сделать больно. Крепким вырос внук, не зря тренер по вольной борьбе. – А раз живешь, значит – нас радуешь! Пей давай. Я что, зря сюда чашку тащил через весь двор, а?

Файзулла отхлебнул горячего молока, покатал во рту медовую сладость, прищурился довольно.

– Рахмэт[31], внук, мне уже лучше стало сразу. И Гуле передай спасибо.

– Вечером сам скажешь, – мотнул головой Бекбулат. – Ладно, старый, побежал я, мне еще эту дурную косилку надо починить. Скрипит, кашляет, прямо как ты, а траву резать не хочет.

– Беги-беги, – махнул рукой старик и снова наклонился над моделью шхуны.

Внук ушел, и снова стало тихо, только во дворе для порядка пару раз гавкнул Акбарка. Знает службу, хороший пес. Прямо как тогда… где это было?

Файзулла Якупов закончил возиться с трубкой, поковырял в чубуке длинным шилом, дунул в него и протянул стоящему перед ним человеку.

– Вот, товарищ полковник. Как новую сделал. Еще послужит, не сомневайтесь.

Полковник Иванцов принял трубку и присмотрелся к перехваченному серебряным кольцом чубуку. Трещины словно и не было, только отполированное до блеска дерево, почерневшее от времени.

– Вот спасибо, Файзулла, – с чувством сказал он, – прямо удружил! Я трубку-то не курю почти, но она от деда досталась, так что берегу…

– Только не садитесь на нее больше, товарищ полковник, – хихикнул сержант Ясин, – этак никаких подарков не напасешься.

– Ясин! – рявкнул сержант Санька Конюхов, суровея лицом. Еще и кулак показал для доходчивости. Женька Ясин вытянулся по струнке и смеяться перестал – но не глазами.

– Распустились, – без строгости в голосе сказал полковник Иванцов. Потом подбросил трубку и поймал ее в широченную ладонь. – Сам знаю, что беречь надо. Уже даже специальный футляр для нее заказал, сам стальной будет, а внутри пробкой выстлан. Положу туда – и как в сейфе, пусть лежит со всей надежностью.

Позади, в кузове грузовика, раздалось басовитое собачье «гав!». Иванцов поднял бровь и неторопливо обернулся.

– Это что за четвероногое пополнение во взводе?

На полковника, свесив одно ухо вниз, глядел огромный лохматый пес, желтой шерсти в подпалинах. Выглядела собака серьезно, как матерый волкодав – мощная грудь, толстые лапы, внушающие уважение клыки… Вот только глуповато-добродушная морда портила все впечатление. Иванцов невольно улыбнулся, до того это было улыбчивое выражение.

– Это, товарищ полковник, – до хруста потянувшись, неторопливо проговорил Конюхов, – полноценный член поисковой группы. Прошу, как говорится, любить и жаловать. Кличут его Акбар, и нюх у него исключительный, особенно на всякую пакость. Акбарка, ко мне! – позвал он, и пес, насторожившись, поднял второе ухо, а потом одним упругим движением выпрыгнул из кузова. Потрусил к сержанту и лизнул ему руку. Конюхов взял пса за широкий кожаный ошейник и присел рядом с ним на корточки.

– Видишь, Акбар, этого серьезного человека? У-у, это большой начальник, понял?

Пес сел (Иванцову показалось, что не сел, а встал по стойке «смирно») и принялся яростно возить по земле пышным хвостом. Морда его выражала самое пристальное внимание и глубокое собачье уважение.

– Это такой начальник, что ух! Как увидишь его, Акбар – сразу выражай свое почтение. Осознал?

Акбар внезапно повалился на землю, перевернулся на спину и подставил Иванцову свое косматое пузо, поглядывая на него выпученным глазом и вывалив широкий язык из улыбающейся пасти. Полковник немедленно нагнулся и это теплое пузо почесал. «Как там Джек, интересно?» – мимолетно подумал он, вспоминая своего пса, старого спаниеля, который сейчас дожидался его где-то далеко, у родственников, в мирной и уже почти позабытой жизни. Мысль вспыхнула и тут же угасла, оттесненная другими, более важными.

– Ну все, товарищ полковник. Теперь Акбарка весь с потрохами ваш, – засмеялся Юсупов.

– Это хорошо, – рассеянно отозвался Иванцов. Он повернул голову и тут же наткнулся глазами на острый и внимательный взгляд человека, вышагнувшего из-за угла дома.

– А вот и ты, старшина, – сказал полковник. – Вовремя.

Старик оторвался от крошечного токарного станочка, на котором вытачивал пушечный ствол, и потер поясницу. Та сцена до сих пор стояла перед глазами. Когда это было? И где? Венгрия, Болгария? Похоже, где-то на Балканах. Война уже вроде как закончилась – для всех, только не для Охотников. Кругом были горы, и в горах таилась смерть, оставленная людьми, щедро сдобренная недоброй магией, готовая в один миг захлопнуть свои челюсти на неосторожной голове того, кто сунется в эти ущелья и на эти перевалы.

Файзулла Якупов крепко потер висок, где чуть заметно пульсировала боль. Тогда, в тех горах они не потеряли никого из своих. Пес, конечно, крепко помог. У Акбара был исключительный нюх на всяческих колдунов и нежить. Не то ему еще в малом возрасте крепко досталось, не то собака когда-то попала под удар заклятья, чудом оставившего ее в живых. Но только чуял Акбарка любое зло за версту. Прошел со взводом все Балканы, а вот в Венгрии от пули не уберегся. Или это была уже не Венгрия?

Память снова затянуло туманом, и Якупов скрипнул зубами от досады. Каждый раз, когда он пытался вспомнить то, что было после работы на Балканах, голова становилась дырявой, как старое ржавое решето. Раз – и провал в памяти, а потом уже только мирная жизнь. Где все? Куда они делись?

Хлопнула дверь, и Файзулла вздрогнул, щелкнул выключателем станочка.

– Эй, абзыкай[32], это я! – правнучек Дамирка вприпрыжку ворвался во флигель и тут же кинулся к верстаку. – Ух ты! Это что, корабль будет?

– Будет, будет, – ворчливо, но с улыбкой отозвался Файзулла, потрепав мальчишку по темным кудрявым волосам. – Как настоящий. А если ты, алтыным[33] тут мне сейчас все не порушишь, как шайтан-ураган, то будет совсем скоро.

– Я не порушу, честное слово! – закивал головой Дамирка и осторожно потрогал острый корабельный бушприт. – Прямо совсем как настоящий… И паруса будут?

– А как же без парусов-то? – удивился старик. – Где ты такой корабль видел, чтобы на нем парусов не было?

– Как там дедушка? – оторвалась от тетрадей Гульнара. Ее муж махнул рукой и зашел в ванную. Гульнара пошла за ним, остановилась на пороге и стала смотреть, как мужчина намыливает грязные, все в машинном масле и старой смазке ладони.

– Сидят с Дамиркой, как взрослые прямо, обсуждают, какие паруса лучше поставить на корабль. И почти не кашляет старый, уже хорошо, – рассмеялся Бекбулат, смывая мыльную пену с рук. – А мне так и совсем спокойно, оба под присмотром, пока ты чужие ошибки в сочинениях ищешь.

– Работа такая, – улыбнулась ему жена. – Ужинать пора уже, кстати.

– Да? Точно, вот день пролетел – я и не заметил! Зови Дамирку, и деда зови.

От ужина старик отказался, приобнял огорченную Гульнару за плечи и сказал мягко:

– Да ты не обижайся, кэдерлем[34]. Я же почти не ем, много ли старику надо-то? Что готовишь ты замечательно, это я знаю, внуку с тобой повезло во всем. А я сейчас немного чая выпью, каши поклюю – и мне хватит, старому коню какой корм?

Спорить Гульнара не стала – повздыхала немного, конечно, но потом только руками развела и пошла в дом. Все-таки наказала напоследок: если что, то еда на кухне, разогреть недолго. А Файзулла выпил кружку свежезаваренного чая и снова вернулся за верстак. Работалось сегодня как-то особенно хорошо, будто руки снова налились какой-то молодой силой. И голова прояснилась, не донимала больше тупая, ноющая ледяной иглой боль в виске. За окнами неспешно опускалась теплая сентябрьская ночь, потом загорелся, просвечивая сквозь листья рябины, фонарь у задней калитки, выходящей в небольшой заросший проулок, стиснутый с двух сторон высокими заборами.

Акбарка вдруг гавкнул, но как-то негромко, словно бы неуверенно, загремел цепью, пробежался туда-сюда вдоль проволоки, по которой ездило цепное кольцо. Потом взвизгнул по-щенячьи тоненько и улегся около конуры, посапывая тревожно.

– Эй, малай, ты чего? – старик выглянул из двери флигеля, посвистел псу. Акбарка в ответ тявкнул совсем тоненько, обрадованно, замахал в темноте хвостом. Стоя на пороге, старик вдруг почувствовал, что ему до полусмерти хочется курить. «Да что такое творится-то? – озадаченно, даже с каким-то испугом подумал Файзулла. – Ведь десять лет уже в рот табака не брал!» Но желание было таким острым, что Якупов вернулся во флигель и принялся шарить по ящикам, смущаясь, как будто вор, которого вот-вот застанут на месте преступления с поличным. Шарить пришлось долго, с полчаса, зато в самом дальнем ящике с постельным бельем вдруг нашлась старая пачка «Мальборо», до того высохшая, что бумага аж пожелтела. За спичками далеко ходить не пришлось – полупустой коробок лежал на подоконнике, рядом с огарком свечи в блюдце.

«Увидит внук – точно убьет», – так, вздыхая про себя и ругаясь под нос, Файзулла вдел ноги в теплые галоши с ветхой байковой подкладкой и по-тихому выбрался из флигеля. Задняя калитка даже не скрипнула: ведь как знал, совсем недавно смазал, чтобы открывалась без шума. Вот и пригодилось.

В переулке тишина стояла какая-то особенная, густая, будто калитка, захлопнувшаяся за спиной старика, разом отрезала его от всего остального мира. Даже фонарь на столбе не гудел, как обычно, а только помаргивал изредка, привлекая каких-то ночных мотыльков, которым дела не было до того, что на дворе уже сентябрь. Прислонившись спиной в старом, верблюжьей шерсти жилете (жена из Бухары привезла много лет назад), к теплым доскам забора, Якупов постоял, ощущая эту густую тишину всей кожей, впитывая ее в себя. Потом покопался в пачке и вытащил оттуда сигарету, хрустнувшую в пальцах пересушенным табаком. Чиркнул спичкой. И глубоко затянулся горячим острым и горьким дымом, ощущая, как тишина кругом становится просто оглушительной.

А потом взорвался скрипучим кашлем. Перед глазами плавали разноцветные круги, и ощущение было таким, будто в легкие разом закачали целый баллон со сжатым дымом. Файзулла кашлял и кашлял, и не мог остановиться. Наконец он кое-как разогнулся, с хрипом втянул в себя ночной воздух и уцепился за ствол рябины. Ноги дрожали, будто Якупов только что совершил альпинистский подъем на изрядную высоту. Пальцы обожгло резкой болью, и Файзулла, скосив глаза, понял, что сжимает в них окурок, догоревший уже до самого фильтра.

– Тьфу ты, вот точно Иблис попутал! – каркнул он пересохшим горлом, отшвыривая окурок подальше.

– Иблис или нет, а поберечься тебе, Файзулла, стоило бы. Не мальчик уже.

Голос, который ронял по-доброму насмешливые слова из темноты, был удивительно знакомым, и Якупов почувствовал, как ноги, без того дрожащие, превращаются в две вареные макаронины. Он успел доковылять до лавочки в нескольких шагах от калитки, и рухнул на нее, жадно дыша.

– Бу кем? – выдохнул старик в темноту. – Без танышмы?[35]

– Ну да, вроде как знакомы. Не узнаешь, что ли, Файзулла? Совсем старый стал? А куришь втихушку, прямо как школьник.

– Э… Старшина? Ты?

Тьма разомкнулась, и прямо под фонарь вышел командир особого взвода. Старшина Степан Нефедов смотрел на рядового Файзуллу Якупова своими цепкими глазами, улыбался, и лицо его было точно таким же, как полвека назад – без единой новой морщины.

– Командир… – прошептал Якупов неверяще. В груди глухо заныло, и старик, поморщившись, потер ладонью слева, над сердцем.

– Он самый.

– Ты… кто такой? – обмирая, спросил старик.

– Вопрос интересный. Вот ты Казимира Тхоржевского помнишь, Файзулла?

Побледневший Якупов мелко закивал.

– Так вот, – Нефедов ухмыльнулся. – Я – не такой!

Он посмотрел на обезножевшего старика и встревоженно нахмурился.

– Стоп-стоп, Файзулла, ты что это, совсем помирать собрался? Дурацкие у меня шутки сегодня, ты прости… Я это, без обмана, можешь со мной за руку поздороваться. Ты что думаешь – уже мерещится тебе всякое? Хотя после таких сигарет, – Нефедов легонько поддал ногой в высоком шнурованном ботинке пачку «Мальборо», валяющуюся в заросшей колее, – слон копыта откинет, не то что старый татарин.

Боль приотпустила, и Файзулла подал руку Степану Нефедову. Ладонь старшины была в точности такой же, какой Якупов ее помнил – твердая, как доска, прохладная и надежная. Старик вцепился в нее, будто утопающий – в брошенную кем-то спасительную веревку. Жадно вглядываясь в лицо старшины, спросил:

– Точно ты? Эйе инде![36] Удивительное дело!

– Точно я, – улыбнулся в ответ Нефедов. – Ну чего время зря тратить? Давай, Файзулла, как говорится, сядем рядком, да поговорим ладком.

– Так это, командир, – засуетился старик, – айда в дом, чаем угощу! Какой разговор на улице?

– Да нет, – хмыкнул старшина, – тут как раз ничего себе. Свежо, тихо, не мешает никто… Место удобное, одним словом.

Он опустился рядом с Якуповым на лавочку. Повернул голову и словно бы воткнул пристальный взгляд своих серых ледяных глаз в зрачки Файзуллы.

– Рассказывай, боец. Как ты тут устроился? Жалобы есть?

– Какие жалобы, Степан Матвеич? – рассмеялся было его собеседник. Но старшина Нефедов смотрел на него не отрываясь, уже без улыбки. И вдруг Файзулла, сам того не замечая, стал рассказывать все, о чем думал каждый день.

– И-эх, командир! – махнул он рукой, выложив все, что тесным комом шевелилось на языке и просило выхода в сбивчивых словах. – Да какая жизнь-то? Старый я стал, совсем старый, совсем юляр[37] стал! Памяти нет, здоровья нет, каждый день Аллаха прошу: зачем здесь держишь меня? Отпусти уже! Сына прибрал, а меня зачем держишь? Ведь больше ста лет мне, Степан Матвеич, сильно больше. Грамоту от президента дали, как долгожителю, медали дали… А мне что те медали? Я как был на войне, так там и остался, ведь другое что было – совсем не помню, командир, как жена умерла, кугячернэм[38], так память сразу дырявая стала… Только внук у меня хороший, прямо как сын мне. А правнук – просто золотой парень, не нарадуюсь.

– Ну вот видишь, – Нефедов достал из кармана коробку «Казбека», размял папиросу и щелкнул зажигалкой, – не один ты, как ни крути. Разве не так, Файзулла? Куда это ты уходить собрался-то? Здесь тебя любят, советуются с тобой.

– Э, не один, правда! Да только своих вспоминаю каждый день…

Нефедов встал со скамейки и снова отступил в глубокую, непроглядную тень. Оттуда тлел красный огонек папиросы, то разгораясь, то угасая до неприметной точки.

– Своих вспоминаю, наших. Взвод вспоминаю. Каждого помню. С каждым поговорить хочется – знаешь, как? Вот помню, Конюхов, Сашка, а? Языкастый был, язык как бритва, спуску никому не давал…

– Это точно, – засмеялся Санька Конюхов, выходя из тени. – Помнишь, как ругались с тобой, а, морда татарская? Я тебе за татаро-монгольское иго предъявлял, а ты меня темным урысом обзывал. А потом вместе арак ашали[39] после боевых-то. Помнишь? Ты мне: «Нельзя водку, Аллах запретил!» А я тебе в ответ: «Мы с тобой только что через смерть перешагнули, Файзулла, так что дурочку тут не пори и пей!»

– Сержант? – пробормотал Якупов непослушными губами.

– Старший сержант, на минуточку! – Конюхов гордо похлопал себя по плечам, на которых в сумраке угадывались погоны. – Это ты у нас вечный рядовой. Да ладно, – он подмигнул и хлопнул старика по плечу, – не в званиях счастье. Вон ты у нас какой…

Санька легко подтянулся на заборе и посмотрел во двор, где светились окна дома.

– Семья у тебя… хорошая какая, – сказал он, и в его голосе Файзулла услышал тяжелую тоску и грусть. – Любят тебя. Это ж здорово. Ладно, татарин, – улыбнулся Санька белыми зубами, – пора мне. Вспоминай почаще, глядишь и мне веселее.

Старший сержант шагнул во тьму, и она обняла его, точно плащом.

– Видишь, Файзулла, – Нефедов снова смотрел на него усмешливым взглядом, гоняя из угла в угол губ все ту же папиросу, которая, похоже, даже не укоротилась, – Санька тебя всегда любил.

– Это… как же? – выдохнул Якупов. – Конюхов же…

– Погиб старший сержант Александр Конюхов в сорок девятом году, в Карпатах, – сказал Степан Нефедов. – Сам погиб, а три села спас. Дземброня, Топольча, Быстрец, ну и так, по мелочи. Все они на месте стоят и в ус не дуют только потому, что Санька Конюхов со своей командой оказался в нужное время и в нужном месте.

– Погиб… – Якупов собирался с мыслями. Слова разбегались, но надо было обязательно спросить о других. – А Ясин? – спохватился он. – Женька-то Ясин, с ним что?

– А что со мной? – отозвался Женька Ясин, небрежно облокотившись на ствол рябины. – Повоевали мы тогда знатно. Помнишь, как баню по бревнышкам раскатать пытались? Спасибо баннику, да Никифорову еще, пожалуй, это ведь они нас тогда уберегли. Ну и удача, конечно, с нами рядышком гуляла, не без того.

– Э, да ты-то откуда знаешь? Ты тогда щепку в лоб получил, валялся совсем как дохлый! – возмутился Файзулла. Удивления почему-то уже не было, и страха тоже – никакого.

– Ну было дело, – смущенно признал Ясин. – С кем не бывает? Андрюха вон, Никифоров, вообще тогда на лукошко с грибами сел, все в кашу подавил…

Старик засмеялся, вспомнив, как матерился Никифоров. А Ясин упруго оттолкнулся от ствола рябины и канул в темноту.

– Ясин через два года после Конюхова, – ровно сказал Нефедов. – Мы тогда проводили зачистку в одном забытом углу Монголии. Ох и наследил там в свое время Унгерн, еще в гражданскую… Думали – не сдюжим. Но смогли. Троих там оставили.

– Никифоров – там же? – спросил Файзулла тихо.

– Нет, я, однако, не там, – пожал плечами колдун Андрей Никифоров, – у меня еще дела были. Домой надо было, потом в Якутию… ну, это рядом совсем, по сибирским-то понятиям.

Никифоров закурил коротенькую трубочку и что-то говорил, поблескивая прищуренными глазами, а Файзулла потянулся к нему и потрогал за руку, пожал крепкую ладонь.

– Э, почему мне не веришь? Тут я, с тобой болтаю, – выдул Никифоров облако табачного дыма и засмеялся. Потом тьма укрыла и его тоже, остался только запах хорошего крепкого табака.

– В Якутии нам тяжело пришлось, в шестидесятом. Абасы[40] лютовали у Бердигестяха, сволочь одна из шаманов отомстить так решила своему родаку. Перестарался, гаденыш… Народу полегло тогда там столько, что небо на землю чуть не рухнуло. Тогда Никифоров и остался там. Всю войну прошел, а в Якутии, стало быть, удача кончилась… Зато памятник у него красивый, – усмехнулся командир особого взвода, – можно сказать, природный. Целая скала в дом размером, под которой он лежит. И вид оттуда открывается – исключительно, знаешь, красивый, живописный такой, хоть картину пиши. Ну, художников среди нас не было, вот чего нет, того нет…

Их было много. Они выходили из темноты, здоровались, шутили, курили, кое-кто даже отхлебывал из армейских фляжек. Потом они снова уходили – в глубокую, бархатную, непроницаемую взглядом тьму. Якупов вспоминал каждого, удивляясь, насколько живо старая, обветшавшая память выхватывает откуда-то из глубины те давние события до самых мелких деталей, таких как погода, оторвавшаяся пуговица или обычные повседневные разговоры.

Потом в темноте остался только старшина Нефедов. Он снова сел на лавочку рядом со стариком, постучал мундштуком «казбечины» по папиросной коробке. Привычно дунул в него, прежде чем прикурить.

– Степан Матвеич, – спросил его Файзулла, – вот скажи мне, а «Казбек»-то ты где берешь? Его же лет сорок как не выпускают уже.

– Места знать надо, – загадочно ответил Нефедов и, покосившись на Якупова, спросил подозрительно: – Тебе-то зачем? Ты вон, покурил уже сегодня, чуть глаза на землю не выпали.

– Да так, просто спросил, – отозвался старик. Потом встал с лавочки и посмотрел на старшину.

– Где они все, Степан Матвеич? Откуда приходили?

Нефедов не удивился вопросу. Он спокойно встал и прошелся взад-вперед по колее. Пожал плечами.

– Приходили, говоришь… Они и не уходили никуда. Здесь они. Все со мной. Я – это особый взвод, Файзулла. А особый взвод – это я. Им всем возвращаться было некуда, никто их не ждал, и клятву они давали лично мне. Служить до смерти.

– А потом? – спросил Файзулла.

– И потом тоже.

Он помолчал.

– Никто нас не спрашивал, Файзулла, – сказал Степан Нефедов мягко. – Ни их, ни меня. Я даже не знаю сам, как так вышло. Пока нужны – работаем. Как перестанем быть нужны – разойдемся, кто куда. Это как в сказке: кто-кто в теремочке живет? Лучше не заглядывать в теремочек-то, там целая казарма уже.

– А я? – обида прорвалась в голосе Якупова. – Я-то как же без вас, почему? Старый был, да?

– А ты помнишь, чем от остальных отличался, Файзулла? – все так же мягко ответил Нефедов. – Ну?

– Я… – старик сглотнул и закрыл лицо узловатой высохшей ладонью в темных старческих точках. – Я… нет, не старый. Не один я был, потому что, да?

– Видишь, сам все понимаешь. Семья у тебя была, рядовой, – кивнул старшина, – до войны. Семья, дом, родные. Куда вернуться можно. Мы ведь тебя случайно подобрали в самом начале, ты как мертвый был. Никого из твоей части не оказалось больше в живых, после того как под Волоколамском по вам «Зеркалом Одина» шарахнули. Да там вообще никого не было километров на десять, даже микробов… Чего там Никифорову показалось – черт его знает, только это он настоял на своем: тащите, мол, его. Подобрали тебя, оживили, альвы ледяной осколок из головы вытащили. Болит висок-то, а?

– Да как погода меняется, хоть криком кричи, – вздохнул Файзулла.

– Ну вот. Болит, зато живой. Тебя тогда, считай, через «не могу» спасли. А потом, в сорок седьмом после того штурма в Хороге – я тебя отпустил, своей властью, мимо всякого другого начальства, даже Иванцову не доложился. Списал вчистую. Перед этим, правда, подлатать пришлось во второй раз. Удивляешься, почему такой долгожитель, рядовой Якупов? Так это не ты, это я долгожитель. Я за тебя должок тогда отдал. Какой – не скажу.

Файзулла Якупов мучительно пытался вспомнить то, что случилось в Хороге. Снова резко заболел висок, а еще – словно горячей бритвой резануло поперек груди и через спину наискось, от плеча к бедру. Что… же… было… что…

– Отставить! – голос Нефедова в один миг разрушил накатывающую боль и дурноту. – Нечего тебе это вспоминать, понял? Это приказ, Файзулла. Ты же мне всегда верил без лишних вопросов, верно?

– Как… отцу… – выдавил сквозь зубы Якупов.

– Вот и правильно. И сейчас слушай мою команду: отставить и забыть навсегда.

– Есть, командир, – старик улыбнулся, разом будто помолодев. Боль ушла, словно и не было. Он еще попытался уцепиться памятью за слово «Хорог», но тут же недоуменно пожал плечами – какой-такой Хорог? Это в Таджикистане, кажется… Э, да ну его.

– Светает уже, – Нефедов поглядел на небо. – И тепло так, словно не сентябрь еще. Бывают же в жизни простые чудеса, а? Ладно, Файзулла, пойду я. Повидались, вот и славненько. Не всем так везет в жизни – еще раз с друганами словечком перекинуться. Как думаешь?

– Не всем, – согласился Якупов. – А… – он запнулся, но потом все-таки спросил: – Еще увидимся, командир?

– Да вот не надо бы такого, – откликнулся Степан Нефедов безмятежно. – Это, знаешь, как в картах.

– Не играл я никогда в карты, Степан Матвеич, – пожав плечами, буркнул в ответ Файзулла.

– И не надо. Но что такое «перебор» – знаешь ведь? Вот это как раз перебор и будет. И так уже придется со временем вторую грамоту тебе выписывать, как долгожителю. Журналисты с ума сойдут, они такие вещи ох как любят.

– Да ты что? – охнул старик и резко поднялся со скамейки, только потом с изумлением почувствовав, что никакой боли в измученной ревматизмом пояснице нет как нет. – Это что, еще столько же на этом свете? Аллах свидетель, не хочу я!

– Нет, столько же не обещаю, – серьезно сказал старшина. – А насчет того, хочешь или не хочешь – считай, что это тоже приказ. Внуки, правнуки хотят, чтобы ты был? Хотят. Потом и праправнуки захотят тоже. Вот и будь. Ну все, Файзулла, яхши[41] поговорили, пора и честь знать.

Он просто развернулся и пошел прочь, с каждым шагом размываясь и становясь похожим на черный набросок, какие художники делают на мокрой бумаге.

– Командир! – крикнул Якупов и тут же осекся, ожидая приступа кашля. Ничего. – Командир, – повторил он.

– Чего? – размытый силуэт остановился.

– А эти-то твои… побратимы… Они-то как?

– А что с ними? – удивился голос Нефедова. – Вот они, как обычно – один слева, другой справа, два веселых…. Всю ночь нас охраняли. Нам друг без друга прямо никуда. Ласс, Тэссер!

Два тонких силуэта возникли по обеим сторонам от старшины. Файзулла прищурился и вроде бы даже увидел, как оба альва кивнули ему, не меняясь в лице, и один из них – вроде бы Ласс? – коротко поднял ладонь, на секунду оторвав ее от приклада винтовки. Якупов моргнул и уставился на пустой, светлеющий в рассветных лучах проулок.

Он аккуратно прикрыл за собой калитку, щелкнул пуговкой замка. Постоял еще, вдыхая всей грудью утренний воздух и радуясь отсутствию злого, выворачивающего ребра кашля. Удивился мимолетно: и чего на улицу понесло? зачем? Потом побрел во флигель, мимо теплицы, прикасаясь пальцами к ее холодному и мокрому от росы пластмассовому боку.

– Бабай, это ты, что ли? – прозвучал с крыльца сонный и немного встревоженный голос Бекбулата.

– Я это, я, – привычно проворчал в ответ Файзулла. – Не спится, вот и брожу. Весь свой сон, который мне Аллах отмерил, я уже извел, а что было сверх того – вам с Дамиркой отдал. Ты-то сам чего?

– А, ну если нам с Дамиркой, то у нас не пропадет, – внук уже успокоился и тихо рассмеялся. – Да мне в город надо, по делам. Решил пораньше встать. Ты же сам всегда говорил – кто рано встает…

– Тому Акбарка кое-что откусит, э! – сварливо отозвался Файзулла, но не выдержал и сам улыбнулся.

Акбарка загремел цепью, словно подтверждая – откусит, конечно, потому что службу свою несет исправно.

Якупов махнул внуку рукой и пошел в свой флигель.

– Ну, сегодня мачты точно поставлю, – бормотал он. – И мачты, и паруса.

В пустом проулке на скамейке покрывалась каплями росы забытая коробка из-под «Казбека».

Конец

Примечания

1

Co zanadto, to nie zdrowo – примерно «Много думать вредно» (польск.).

2

Рассредоточиться. Ждать моей команды.

3

– Старший, мне его пристрелить? Негодный человек.

– Не спеши. Убери оружие, Ласс.

4

Слова тебе не давали, Тар’Наль. Не вмешивайся. Сесть!

5

Все равно что мертвых (слово, обозначающее Стоящих Вне Закона).

6

Ласс, помоги ему!

7

Ласс, покажи.

8

Дхармапала («защитник Закона) – в буддийском учении гневное божество, повергающее врагов веры, причем не только людей, враждебно настроенных к Учению, но и злых духов, незримые силы. По буддийским верованиям, дхармапала, жестоко расправляющийся с врагами, сам, как божество карающее, лишен возможности достичь нирваны. В народе устойчиво бытует мнение, что молитвы, обращенные к гневным божествам, эффективнее молитв богам милостивым.

9

– Потерпи, побратим.

10

– Это не дно. Великий Ужас.

11

Приветствую тебя, Главный.

12

Пожалуйста… сними платок.

13

Погоди.

14

ППШ – пистолет-пулемет Шпагина.

15

Немецкие сигареты Mokri Superb.

16

https://soulibre. ru/Батальонный_встал_и_сухой_рукой_(Николай_Тихонов)

17

«Все равно, что мертвый». Альв, оказавшийся вне родного клана.

18

«Быстрая речка до моря не доходит» (бурят.).

19

Буквально «боевого кота».

20

Клановые знаки, которые наносятся на одежду, тело и оружие.

21

Спасибо

22

Урочище, падь.

23

Старший оборотень, отличающийся от обычных силой и размером, который не может больше превратиться в человека.

24

Специальная игла, которую альвы используют для воздействия на энергетические точки организма.

25

Уважаемый (ненецк.).

26

Чай надо поставить, начальник (ненецк.).

27

– Слышь, Джек! Погляди на этого парня… С такой рожей, похоже на то, что он и на своем-то языке двух слов связать не сможет…

– Ага. Зато рядом с ним… С этим нужно держать ухо востро.

– Если бы я судил обо всех, кого я видел, по внешности – давно бы уже отбросил копыта. Сечешь, малыш? Кто у вас здесь командует?

28

Братья!

29

Клановый знак, который наносится на одежду, оружие и тело.

30

Плохо!

31

Спасибо.

32

Уважительно-ласковое обращение к старику.

33

Золото мое.

34

Дорогая моя.

35

Кто это? Мы знакомы?

36

Да уж!

37

Дурак.

38

Голубка моя.

39

Водку пили (искаж. тат.)

40

Злые духи (якут.)

41

Хорошо.

Content

Вадим Шарапов
Командир особого взвода

Россия. Новосибирск. Наши дни

Штрафники

Россия. Новосибирск. Наши дни

Принеси меду

Россия. Новосибирск. Наши дни

Закон пишут люди

Россия. Новосибирск. Наши дни

Дед

Россия. Новосибирск. Наши дни

Родина не забудет

Россия. Новосибирск. Наши дни

Круг земной

Россия. Новосибирск. Наши дни

Простая работа

Россия. Новосибирск. Наши дни

За махорку

Россия. Новосибирск. Наши дни

На то и война

Россия. Новосибирск. Наши дни

Чугай

Россия. Новосибирск. Наши дни

Матвей Первый

Россия. Новосибирск. Наши дни

Госпиталь

Россия. Новосибирск. Наши дни

Везучий

Россия. Новосибирск. Наши дни

Дхармапала

Россия. Новосибирск. Наши дни

В первый пар

Россия. Новосибирск. Наши дни

Колыбельная

Россия. Новосибирск. Наши дни

Карта ноль

Россия. Новосибирск. Наши дни

Обещание

Россия. Новосибирск. Наши дни

У самого Черного моря

Россия. Новосибирск. Наши дни

Умбра-Два

Россия. Новосибирск. Наши дни

На горе и под горой

Россия. Новосибирск. Наши дни

Новый год

Россия. Новосибирск. Наши дни

Награда

Россия. Новосибирск. Наши дни

Последний приказ

Россия. Новосибирск. Наши дни

Встреча

Примечания