Юрий Поляков

В зоне риска. Интервью 2014–2020

2014

Мы способны на многое!

Сегодня гость «Вечерней Москвы» – писатель Юрий Поляков. Он существует в русской культуре в разных измерениях: популярный прозаик, драматург, публицист, главный редактор «Литературной газеты», общественный деятель, член Изборского клуба. А ещё Юрий Поляков – очень точный социальный диагност. В своих произведениях он описывал дедовщину в армии, разложение верхушки комсомола и партии, продажность реформаторов и вороватость новых русских. И не просто описывал, а «бил тревогу», указывая на пагубность этих явлений. Прозу и публицистику Юрия Полякова отличает афористичность. Недавно увидела свет книга «Бахрома жизни», где собраны крылатые выражения из его статей, романов, повестей, пьес и записных книжек. Читается на одном дыхании. Книгу открывают два афоризма: «В России власть и народ похожи на давно охладевших супругов: спят в одной постели, но грезят каждый о своём» и «В России две проблемы: патриотизм, принявший форму идиотизма, и либерализм, принявший форму аморализма». Мы попросили Юрия Полякова поделиться своими наблюдениями о процессах, которые происходят в нашей стране. Разговор получился интересный.

– Юрий Михайлович, какие тенденции в обществе вызывают у вас беспокойство?

– Многие тенденции. Начнём с того, что мы с вами современники нового великого переселения народов. Выходцы с бывших советских окраин перебираются на жительство в центральную Россию. Этот процесс типичен для всех империй. Причём слово «империя» я использую в нейтральном смысле – как многонациональное и многоконфессиональное государство. Наша империя – и Российская, и Советская – была названа одним английским исследователем «империей наоборот». Если Великобритания или Франция высасывали богатства из колоний, то Россия, напротив, отрывала ресурсы от метрополии и направляла на окраины. Не случайно в конце Советской эпохи была принята программа подъёма Нечерноземья, то есть «Малой России», собственно Руси. Уж слишком опустили. Не то что центральная Франция! Но почти ничего не успели: СССР рухнул. Уверен, нынешний приток мигрантов должен регулироваться государством. Необходимо учитывать интересы, обычаи и жизненный уклад коренного населения. В основном – русских. Хотя та же проблема существует и в Татарстане, и в Башкирии, и в Удмуртии, куда приезжают гастарбайтеры, а порой и гастнахлебники. Противоречия незаметно накапливаются, густеют, а потом вырываются наружу, чаще всего, когда происходит какое-нибудь криминальное происшествие – например, выходец с Кавказа или из Средней Азии убивает русского парня или насилует русскую женщину. И заметьте, за преступника сразу вступается вся национальная община, которая хорошо организована и коррупционно связана с местной администрацией. А кто защищает русских? Власть. Как правило, неохотно или неуклюже. По-моему, тут в дело должны вступать русские общины. Государство, покуда возможно, пусть остаётся арбитром. Парадокс: у нас нет русских общин и почти нет правозащитных организаций, которые отстаивали бы интересы коренного населения. А ведь оно во многих местах оказалось или в кабале, или в криминальных тисках, которые сжимают приезжие. Гастарбайтеры – люди, более сплочённые и нацеленные на успех, чем местные. Такова эмигрантская психология. Они уехали из родных мест, выпали из своих обычаев, а в поле наших традиций не попали. Отстаивать интересы русских в ситуации наплыва мигрантов должны русские общины. Не заменяя государство и законы, а помогая им! Зачатки этого есть в казачьих областях. У казаков испокон была чёткая, военная организация. У них самозащита в генах. А вот в центральной России этого качества не хватает. Но от самоорганизации русских мы никуда не денемся, если хотим сохранить свою цивилизацию.

– Многих сегодня раздражает, что элита слишком далека от простых людей. Вы согласны?

– Острейшая проблема – опасный разрыв и в материальном уровне, но, что ещё хуже, в нравственном и ментальном смыслах. Обратившись к истории, мы увидим: и в 1812 году, и в Крымскую кампанию дворянская элита, говорившая на французском языке, в большей степени ощущала себя частью народа, была более патриотична, чем нынешняя, вроде бы доморощенная. Прежних западников увлекал Шопенгауэр, нынешних – шопинг на Елисейских полях. На слуху история с Пермским губернатором Олегом Чиркуновым. Нажился на своих должностях, ушёл в отставку и теперь со словами: «Прощай, немытая Россия» отправился на незаслуженный отдых во Францию. Не слабо? За этим частным случаем целое явление – отчуждение элиты от народа. Она работает только на свой карман, жертвуя интересами Державы, а то и продавая их ради личной выгоды.

Многие правильные инициативы Кремля не реализуются именно из-за того, что изрядной части чиновников безразлично укрепление, развитие и процветание России. Они воспринимают страну как вахтовый посёлок, куда приехали заработать, а потом уедут «на юга». Была такая установка, когда отстраивались Севера, Сибирь. Люди там работали десятилетиями, но знали, что вторую половину жизни проведут, если пожелают, в Крыму или на Черноморском побережье Кавказа. Но тогда была единая страна. А теперь вырос целый класс, который в России жить не собирается. Их дети тоже не собираются. В будущем страны они не заинтересованы. Многие сбои в нашей государственной практике связаны именно с этим.

– Мы живём в эпоху, когда стабильность внутри стран пытаются раскачивать при помощи «майданов». Такая опасность для России сохраняется?

– Да, болотные события показали, что в стране есть немногочисленные, но достаточно активные и энергичные группы, которые хотят опять превратить Россию в одну большую баррикаду. Не дай бог! Эти силы имеют связи во властных структурах. Мы уже видели эту баррикаду в 1991 году. Тогда всё закончилось крушением Советского Союза. От нас отпали не только земли, которые исторически «не срослись» с основной территорией, но и те, что даже не помышляли об отделении. Кто-то убежал, боясь смуты в Москве. Кого-то просто оттолкнули, потому что советниками по межнациональным вопросам были персонажи типа Старовойтовой, Урнова и Бурбулиса. Тогда страна на 10 лет впала в полуобморочное состояние. Представьте, что Олимпиаду надо было провести в 1994—96 году, а? Мы бы ничего не смогли, не успели. Ни-че-го! Страна была полностью разорена, дезорганизована. Кремль превратился в корчму. При всех недостатках, которые налицо сегодня, поступательное движение тоже очевидно. Назад, в разруху, никто не хочет, кроме ватаги сытых и благополучных «болотников». На что они рассчитывают? Видимо, их греет пример экс-губернатора Перми Чиркунова, занявшегося виноградарством в теплой Франции.

– Есть и СМИ, которые рады раскачивать лодку, как, например, одиозный канал «Дождь», прославившийся скандальным утверждением, что, мол, блокадный Ленинград надо было сдать фашистам. Что вас больше всего возмутило в этой истории?

– Самое любопытное, что определённые люди во власти, имена которых скрываются, жёстко навязывали «Дождь» провайдерам, выкручивали руки, заставляя транслировать этот канал бесплатно. Хорош рынок! А ведь другие каналы, например, канал «Комсомольской правды», платит за трансляцию немалые деньги. «Дождь» меж тем почти даром инструктировал тех, кто «хочет бури». Я понимаю, если бы финансирование шло из-за рубежа – шагали бы тайные караваны верблюдов, гружёных свежеотпечатанными долларами. Но когда влиятельные люди из властных верхов бесплатно всовывали «Дождь» во все пакеты – это заставляет серьёзно задуматься. Российскую империю во многом погубила именно пятая колонна во власти. Например, польские тайные общества, куда входили весьма влиятельные чиновники. То же самое и с Советским Союзом. Прорабы перестройки в основном вышли из журнала «Вопросы мира и социализма» – якобы элитарного интеллектуального штаба социалистического содружества. Он выходил в Праге. Я встретил зрелость на дымящихся развалинах страны. И я бы не хотел старость встретить на баррикадах.

– Вы член Изборского клуба, который был создан чуть более года назад. Что удалось ему сделать?

– Изборский клуб занимается современной теорией консерватизма, тем, что раньше табуировалось или вытеснялось на периферию интеллектуальной и общественной жизни. Часто приходится слышать, что у России нет никакой идеологии, что мы живём без царя в голове. На самом деле, у нас все эти годы была идеология – убогий устаревший либерализм. Достаточно почитать «Российскую газету», чтобы понять: это вовсе не кремлёвский официоз, как задумывалось, это – жёсткий либеральный агитпроп, чуть припорошенный пудрой лояльности. Как такое возможно? А вот смысл консерватизма в том, чтобы взять лучшее из того, что наработала российская государственность, и поставить этот опыт на службу сегодняшним и завтрашним задачам. Любой прорыв к новому должен опираться на мощное основание. Мы, к сожалению, отказались от многих наработок советской цивилизации. А ведь она решала сложнейшие задачи: провела модернизацию страны, совершила культурную революцию, создала промышленность, победила в войне, восстановила страну, запустила человека в космос… Это же колоссальная работа, требующая небывалых подходов и форм организации. Её выполнила советская система. Заметьте, с момента краха советской власти у нас в стране не построено ни одной ГЭС. И в космосе мы до сих пор эксплуатируем то, что было создано в СССР. Изборский клуб собрал лучших мыслителей консервативного и евразийского направлений. Выходят книги, журнал. Изборцы много ездят по России. Недавно были интересные встречи в Свердловской области. На местную интеллигенцию они произвели сильное впечатление – наконец-то с ними говорили о главном, о наболевшем. А то раньше из Москвы приезжал полуэмигрантский десант, чтобы рассказывать про ГУЛАГ и общечеловеческие ценности. А людей больше волнует судьба Отечества и местного военно-промышленного комплекса, где они всю жизнь проработали…

– У нас сейчас наблюдается активное соработничество церкви и государства, появилось выражение «духовные скрепы». Как вы к этому относитесь?

– Я человек православный, крещённый в младенчестве. Но воспитан, как и всё моё поколение, в атеистическом ключе. Впрочем, морально-нравственная и бытовая стороны православия входили в нас исподволь – с бабушкиными увещеваниями. С церковью связано становление русской государственности. Но у нас страна многоконфессиональная. Поэтому симфония православной церкви и государства не должна вызывать раздражение адептов других религий. Это важно! У нас как-то стыдливо замалчивают, что в падении имперской России немалую роль сыграли инославные и чужеславные конфессии. Активными участниками свержения самодержавия были, скажем, кроме иудеев, и старообрядцы. Враждебное отношение и тех и других к Дому Романовых было отчасти оправдано историческими обидами.

Я рад возрождению православной книжной культуры. Во времена моего детства добыть Библию было почти невозможно. Мне её принесла моя бабушка Мария Гурьевна. Сейчас появились священники-писатели, воскресные школы, восстанавливаются и строятся сотни храмов. Это хорошо, если, конечно, церковь не строят на фоне домов, разваливающихся от бесхозности. Что ещё меня смущает? Мне не нравится, когда людей с атеистическими взглядами объявляют неполноценными. Как в своё время неполноценными объявляли верующих. Это неправильно! Когда говорят: «Давайте вынесем тело Ленина из мавзолея и заживём!», я возражаю: «Ни в коем случае!». Что такое мавзолей и тело Ленина? Мавзолей – это позитивистский храм. Храм религии, в основе которой была вера не в Бога, а в безграничные возможности человека. В Киево-Печерской лавре лежат мощи святых, нетленные тела праведников. Это чудо, явленное Господом. А в мавзолее лежат позитивистские мощи. Это результат веры в то, что человек может быть равен Богу. Нет, не может, я полагаю. Но так думали несколько очарованных поколений и не только у нас в стране. И пусть этот памятник эпохи атеизма останется как назидание. Разорим – потом пожалеем, как жалеем теперь о взорванных золотых куполах.

– Вы многие годы выступаете за социальную справедливость. К сожалению, здесь подвижек нет. Трудно быть патриотом страны, где такое сильное расслоение общества. Что можно сделать для улучшения ситуации?

– Увы, реформы 1990-х годов проводились людьми ненадлежащими. И попытка сегодня канонизировать Гайдара смешна. Гайдар – это горе семьи и России. Мне довелось с ним общаться, когда он был всего-навсего сыном адмирала-правдиста Тимура Гайдара. Знаете, будущий реформатор произвёл на меня впечатление не совсем адекватного человека, с придурью, что ли… Возможно, я субъективен… Но как можно экономического обозревателя газеты «Правда» назначать в реформаторы, если он не имеет никакого опыта практической работы?! И славить Гайдара сегодня – это то же самое, как гордиться тем, что больной, которому разрезал живот не хирург, а случайный прохожий, всё-таки выжил. Смешно! Гайдар и его подельники запустили страшный механизм немотивированного социального расслоения. Одни люди просто присвоили львиную долю общенародной и государственной собственности. Другие потеряли свой социальный статус, профессию, достаток. А ведь разумное социальное равенство вполне возможно. Это доказал опыт Советского Союза, где человеку были гарантированы работа, зарплата, отдых, бесплатное образование и лечение. Это всё производило громадное впечатление на Западе, запускало даже там, в капиталистической реальности, механизмы социального равенства. А мы после 1991 года двинулись в обратном направлении. У нас разрыв между кучкой богатых и основным населением гораздо больше, чем в развитых странах. Это претит чувству справедливости любого нормального человека и возмущает здравый смысл. Приезжаешь в город средней России, идёшь по центральной улице и видишь, что последние дома были построены в 1980-е. Люди живут очень скромно, чаще – бедно. Буквально выживают. А с другой стороны, читаешь, как наш миллиардер «имярек» обзавёлся очередной яхтой с площадками для вертолётов. И возникает вопрос: а что этот «имярек», порох выдумал? Изобрёл лекарство от СПИДа? Нет, просто подшустрил в залоговых аукционах, которые теперь всеми признаны жульническими.

Если бы богачи вкладывали деньги здесь, у нас, можно было бы скрепя сердце с этим смириться. Но они демонстративно поддерживают спорт в американских штатах, покупают западные команды, чудят с дворцами и яйцами Фаберже. Недавно в Монако мне показали самый дорогой в княжестве пентхаус, его за полмиллиарда евро купил наш нувориш, имени которого я даже прежде не слыхал. Представьте себе блокадный Ленинград, вокруг доходяги держатся за стенки, а мимо идёт упитанный человек, у него коробка с эклерами. И он их ест, причмокивая. Что бы там с ним сделали? Но ведь нынешнее вызывающее расслоение, по сути, то же самое. Что же, спросите, делать? У нас в Отечестве образ жизни, моральный канон задаётся людьми публичными – политиками, государственными деятелями, актёрами, музыкантами, писателями, спортсменами. У нас ещё силён патриархальный уклад.

Возьмём недавнюю трагедию в московской школе. Я уверен, что, таким жутким способом обращаясь с оружием, мальчик копировал отца. И видимо, впитал его отношение к людям. От этой фразы упадут наши правозащитники, но у нас до сих пор отношения власти и народа – это отношения родителей и детей. Хотим мы этого или не хотим. Можно над этим потешаться, а можно учитывать, борясь с негативными тенденциями в обществе.

– И последний вопрос. Чего вы ждёте от Олимпиады в Сочи?

– Многого. Грандиозное торжественное открытие на современном «с иголочки» стадионе показало, что мы снова можем многое. Кстати, впервые за много лет я увидел в этом грандиозном шоу достойное отношение к нашей советской истории. Не глумление, а признание высочайших достижений советской цивилизации. Это обнадёживает. И хотя «Тату» во время открытия тонкими голосками пели: «Нас не догонят!», я думал о другом: «Нет, теперь догоним!» По крайней мере, догоним здравый смысл.

Беседовала Татьяна Медведева

«Вечерняя Москва», февраль 2014 г.

День театра или день сурка?

– Грядёт День театра. С чем можно поздравить «именинника»?

– С тем, что он ещё жив, несмотря на глубокий кризис. Наш театр оказался пленником ложно понятой новизны и вседозволенности, застрял в своего рода «дне сурка» и никак не может выбраться. А как выберешься, если под обновлением языка понимается матершина, под творческой дерзостью – генитальная развязность, а под остротой подразумевается мучительная, как зубная боль, неприязнь к собственной стране. Многие режиссёры уверены: театр – это своего рода зрелищный «майдан», место неадекватной самореализации, где можно за казённый счёт воплотить любую самую бредовую свою грёзу. Зрителям дозволено при этом присутствовать, критикам разрешено хвалить, а несогласных объявляют мракобесами…

– Как можно судить об этом кризисе объективно? Ведь Станиславского не все принимали, кто-то считал Мейерхольда дегенеративным…

– Даже Михаил Булгаков язвил, что Мейерхольд погиб под трапециями с голыми боярами, рухнувшими во время репетиции «Бориса Годунова». Кстати, тогдашний театральный авангард и его кураторы считали «Дни Турбиных» не столько злостной белогвардейщиной, сколько устарелой «чеховщиной», по недоразумению пережившей революцию и гражданскую войну. То ли дело «Оптимистическая трагедия»! И где она теперь, эта «новая драма» тех буйных лет? А вот Булгакова ставят до сих пор. Чтобы быть современным, надо оставаться немного старомодным.

Теперь об объективных критериях. Недавно я был в Пскове на круглом столе, посвящённом состоянию российского театра. Вёл его президент Путин. Перед заседанием он обошёл реконструированный театральный комплекс, стоивший казне почти миллиард рублей, и остался весьма доволен. «Круглый стол» президента тоже, кажется, заинтересовал, хотя витиевато-цветастая уклончивость некоторых ораторов (например, Олега Табакова и псковского литератора Валентина Курбатова) вызвала недоумение. Всех удивило мелкое попрошайничество руководителя Театра Наций Миронова, умолявшего Путина отдать им в пользование помещения, где МХАТ имени Горького хранит исторические декорации. Гарант посоветовал актёру договориться с Дорониной.

– Пытались. Она нам не верит. Думает, обманем.

– Доронина – человек опытный. Видимо, не зря так думает…

– Может, за нас премьер-министр поручится?

– У Дмитрия Анатольевича других дел достаточно, – холодно прервал разговор Путин.

Затем была премьера «Графа Нулина». Актёры, выряженные пионерами, дурными голосами пели, бормотали и глумливо декламировали вечный пушкинский текст. Потом они, конечно, разделись. Оставшиеся на премьеру московские и губернские начальники сидели с лицами, искажёнными двумя сильнейшими чувствами: ужасом от спектакля и радостью, что этот кошмар по занятости не увидел Путин. Он улетел сразу после «круглого стола». Реакция гаранта могла быть непредсказуема, ведь такой «Граф Нулин» – это то же самое, что собачьи бега на новеньком олимпийском стадионе. Но больше всего мне запомнилась безысходная тоска в глазах псковских театралов, пришедших на премьеру.

– Вы против нового прочтения классики?

– Нет, я не против нового прочтения Пушкина. Я – за. Но где здесь новое прочтение? Взрослые дяди и тети, переодетые в пионеров, это же фишка конца 1980-х. Кстати, ни один советский капустник не обходился без мужиков, которые, дрыгая голыми волосатыми ногами, изображали под хохот коллег танец маленьких лебедей. Воля ваша, но новаторство многих современных режиссёров – это волосатые ноги маленьких лебедей. Не более. Если углубиться в историю театра, то выяснится: до 19-го века актёры, заморачиваясь, играли классику в костюмах своего времени. Агамемнон мог выйти к зрителям в камзоле и парике. Скрупулёзное воссоздание давней эпохи на сцене стало открытием, прорывом, революцией. А теперь, обув Гамлета в кроссовки Nike, «новаторы» изнемогают от чувства собственной гениальности. Смешно!

– Может ли театр нести воспитательные функции, наставлять? Ведь это изначально площадное, развлекательное, языческое искусство, не одобряемое церковью.

– Далеко не так. Античный театр жёстко воспитывал, показывая, к чему ведёт нарушение табу – тогдашних норм общественного поведения. А потом на площадях ставили «миракли» по евангельским сюжетам, они учили христианскому миропониманию. В нашей, российской традиции театр вообще сравнивался с проповеднической кафедрой. Должен ли театр развлекать? Конечно, но не как цирк. Театральное действо должно быть интересно зрителю. Но большинство «передовых» режиссёров этого просто не умеют. Ошарашить – да, взбесить – да, утомить – да. Увлечь – нет. Сидя на постановках младореформатора Богомолова, чувствуешь себя застрявшим в тоннеле метро, куда прорвалась канализация. Но есть приятное отличие – из зала всё-таки можно выйти, что люди и делают толпами.

– К чему должен стремиться театр? И должен ли он и кому должен?

– Театр должен стремиться к зрителю. Не случайно Станиславский назвал свой театр «художественно-общедоступным». Он имел в виду, конечно же, не цены на билеты. Речь о другом: театр должен говорить со зрителем на одном языке. При внешней очевидности, это очень не просто. Куда легче бредить на личном эсперанто. Эксперимент и метафизику превращает в искусство и делает увлекательными только дар. Однако само слово «талант» исчезло из околотеатрального обихода, как графа «национальность» из паспорта. Чувствуя свою художественную недостаточность, многие хотят отгородиться от зрителя с его неоспоримым критерием «интересно – не интересно». И вот уже пьесу не ставят, а просто читают в узком кругу «понимающих». Должен ли театр кому-то что-то? А должен ли мозг что-то сердцу? А душа должна что-то Творцу? Странный вопрос вы задали, коллега!

– А что происходит с драматургией?

– Ничего хорошего. Автор прочёл пьесу друзьям, обрёл восторг критика, неискреннего, как продавец гербалайфа, получил премию, желательно, заграничную, и на этом всё заканчивается. В репертуар такие пьесы если и попадают, то не задерживаются. Зритель не идёт. Кстати, сегодня пьесы в обычном смысле, как законченные литературные произведения, почти не пишутся. «Новая драма» – это скорее «драматургический материал». Есть вино, и есть винный материал. Спутать невозможно. Кстати, такая ситуация вполне устраивает режиссёров: их самовыражение не сковывается ничем – ни темой, ни сюжетом ни характерами, которых попросту нет. В итоге, нынешний театр иной раз напоминает мне лабораторию, где занимаются не научным исследованием, а придумыванием диковинных пробирок и пробок.

– Вы – известный драматург, лауреат многих премий, только в Москве идёт пять или шесть ваших пьес. Но ваши пьесы с трудом пробивают себе дорогу на сцену. А вот 26-летнюю Ярославу Пулинович ставят сразу. Везде, даже в Европе… Может, вы просто не то пишете?

– Ну, про премии-то вы погорячились. У меня нет ни одной собственно театральной премии, кроме «Хрустальной розы». За рубежом меня тоже ставят – в Европе, Америке, Австралии, но об этом не принято писать в нашей околотеатральной прессе. Как говорится, чужие здесь не ходят. Что касается «новой драмы», то её охотно ставят по тем же причинам, по каким раньше с колёс ставили пьесы о комсомольских стройках – только пиши. Когда друг моей литературной молодости Саша Ремез, давно, увы, умерший, сочинил в 19 лет пьесу про Ленина, её тут же поставили. Про Ленина же! И нынешний российский театр так же жёстко идеологизирован. Даже ещё жёстче! Называется эта идеология «агрессивной толерантностью». Она исключает патриотичность, уважение к традиционным и национальным ценностям, художественную адекватность, социальную и нравственную ответственность. Талант тоже не обязателен, главное – верность своему «классу». Эта идеология, заметьте, не приемлет как раз те качества, что сделали русский театр мировым явлением. Насаждается она, поверьте, достаточно жёстко. Некоторое время назад один худрук взял мою «Одноклассницу» (в Москве её поставил в Театре Армии Б. Морозов), но худруку объяснили, что с пьесой Полякова его на «Золотую маску» никогда не пригласят, а с пьесой Улицкой – примут немедленно.

– Поставил или испугался?

– Нет, не испугался, а сделал правильный ход. Он – смелый человек. Он просто очень хотел на «Золотую маску». А про Ярославу Пулинович поговорим, когда её пьесы продержатся в репертуаре хотя бы лет десять, как мой «Хомо Эректус» в Театре сатиры, собирая каждый раз тысячный зал…

– Есть ли выход из сложившейся ситуации?

– Думаю, есть. Веками в театре центральной фигурой был драматург, именно автор определял происходящее на сцене. Понятно, в прошлое мы вернуться не можем, но на какое-то время на сцене снова главным должен стать драматург, писатель. Подчёркиваю: драматург, а не «новодрамец». «Что» снова должно стать важнее, чем «как». Настоящая, профессионально написанная пьеса, адресованная зрителю, а не соратникам по эстетическому помешательству, способна ограничить бесплодный произвол режиссёров и помочь выскочить из затянувшегося «дня сурка». Но для этого многих лауреатов надо заново учить писать пьесы. Ту же Пулинович.

– Есть у вас что-нибудь новое?

– Есть. Пьеса «Как боги», опубликованная только что в «Современной драматургии», но уже поставленная в Белгороде, Ереване Владикавказе, Пензе. Сказать, что мои пьесы с трудом пробиваются на сцену, – это явное преувеличение. Увидят мою новую пьесу скоро и в Москве во МХАТе имени Горького. Ставит сама Татьяна Васильевна Доронина. Кроме того, вскоре в Москве пройдёт мой авторский театральный фестиваль. 15 коллективов из России, СНГ и дальнего зарубежья привезут в столицу спектакли по моим пьесам. Это будет танец больших лебедей.

Беседовала Анна ЧУЖКОВА

Газета «Культура», март 2014 г.

Мы – состоявшиеся

– Юрий Михайлович, вам как писателю должность главного редактора «Литературной газеты» не мешает?

– Я считаю, что в нашей российской традиции это абсолютно органично. Если мы возьмём писателей, оставивших след, они все в той или иной мере занимались «журнальной» работой. Достоевский издавал журнал, Пушкин с Дельвигом затеяли «Литературную газету», Горький редактировал прорву альманахов, организовал издательство «Всемирная литература» и серию «Библиотека поэта». Кстати, Алексей Максимович возродил ту же «Литературную газету» в двадцать девятом году. Булгаков трудился с лёгкой руки Сталина в Художественном театре. Лев Толстой занимался просветительством, буквари писал. Многие служили цензорами, «у мысли стоя на часах»: Тютчев, Апухтин, Гончаров, Полонский, Майков, Никитин… Таких, кто занимался лишь литературой, практически не было. Бабель? Он активно сотрудничал с НКВД, являлся членом коллегии карательного органа. Евтушенко? Страстно хотел возглавить журнал «Литературная учёба». Не дали. Зато объехал 100 стран, пропагандируя советский образ жизни и выполняя деликатные поручения КГБ. Тоже работа! Писатель должен заниматься делом, чтобы подпитываться от жизни. В начале питает опыт долитературной жизни, первой профессии: врач, учитель, колхозник, строитель, военный, инженер, учёный… А потом, когда литература стала профессией? Представьте себе, что Булгаков так бы и писал лишь про то, как вправлял грыжи в сельской больничке. Нет, он на время ушёл в журналистику, а это верный путь получить самые разнообразные знания, проникнуть в неведомые закоулки жизни. Мне работа в «ЛГ» тоже помогает.

– Вы производите впечатление благополучного писателя, благополучного человека. А зависть, интриги, злословие, – приходилось с этим сталкиваться?

– Не произвожу впечатление, в самом деле являюсь одним из тех немногих писателей, книги которых расходятся сотнями тысяч экземпляров, экранизируются, переводятся. Мои пьесы идут по всей стране и за рубежом. Я могу обеспечить себя и семью литературным трудом. Нас таких немного. Но слово «благополучные» тут не подходит. Благополучные – это рантье, которым по дружбе отписали акции Газпрома. А мы – состоявшиеся. Что же касается интриг, то зависть в литературной среде достигает гомерического размаха. Ведь ещё ни один писатель не объяснил отсутствием таланта тот факт, что им не написано ничего путного. Если и объясняют, то дефицитом времени. Но моя ситуация особая. Мне не только завидуют, меня часто на дух не переносят. Судите сами. «ЛГ», которая была оголтело-либеральной, с 2001-го стала газетой просвещённых патриотов. Это в творческой тусовке немодно. Я против потрясений, против «болотной» бузы в стране, ещё не оправившейся от самопогрома девяностых. Это тоже вызывает раздражение достаточно влиятельных либеральных сил, а в литературе заправляет сегодня именно либерально-прозападное лобби со штабом в Агентстве по печати. В итоге: как прозаик, как драматург я много лет нахожусь в ситуации бойкота. Мои романы, популярные у читателей, критика упорно замалчивает. Мои аншлаговые премьеры рецензируются, как правило, с сардонической ухмылкой. Во всяком случае, в либеральной печати, а это 80 % прессы. Вот свежий пример. В «Альманахе Белкина», который редактирует критик Наталья Иванова, вышла большая статья Льва Данилкина о первом десятилетии прозы XXI века. Там сказано обо всех, даже о дебютантах, выпустивших первые сборнички. Моя фамилия не упомянута. А ведь умная критика, даже отрицательная, полезна писателю, нужна. Но, к сожалению, наши либералы борются с оппонентами не с помощью открытого спора, а с помощью замалчивания. В отличие, кстати, от «ЛГ»: Данилкин и Иванова присутствуют на страницах нашей газеты…

– Давайте теперь к собственно литературным делам перейдём. Как правило, часть написанного базируется на действительности, а часть – на выдумке. Что вам легче даётся?

– Есть писатели-рассказчики. Лимонов, например. Есть писатели-сочинители. Леонов, допустим. Я считаю, что литература – это есть выдуманная правда. Я из сочинителей. Даже первые мои вещи, «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», уже были художественным вымыслом, хотя дебютные вещи, как правило, очень близки к реальной биографии автора. Проза, являющаяся мемуарами быстрого реагирования (тот же Прилепин), мне не очень интересна. Писатель должен создавать свой, параллельный мир, иногда сильно отличающийся от мира реального, как, например, у Платонова. Конечно, я не столь радикально отрываюсь от реальности, как, скажем, Пелевин. Так можно и со смысловой орбиты слететь. Но мой отрыв куда значительней, чем у той же Улицкой, обладающей ярко выраженным протокольным мышлением.

– А писание вообще придаёт вам сил или отнимает их?

– Сочинительство дисциплинирует и структурирует жизнь. Когда входишь в большой роман, это как встаёшь к конвейеру. Конечно, на следующее утро ты можешь проспать, потом прогулять, потом загулять, но тогда «автомобиль», сиречь роман, с конвейера не сойдёт никогда. Сам процесс написания мучителен. У меня есть друзья – писатели, которые сочиняют с удовольствием, радостно, но читать это без тоски потом нельзя. Творчество – тяжкий труд. Ведь даже улыбка – это напряжение мышц лица. Но когда работа близится к завершению, когда ты видишь уже не контуры, а почти готовое здание, где осталось чуть подправить, подкрасить, подштукатурить, тут у тебя открывается второе дыхание. Я чувствую радостный прилив сил. То есть, в начале ты энергетически истрачиваешься, но в конце твоя вещь сама начинает тебя подпитывать. Настоящее художественное произведение способно вырабатывать жизненную энергию! Это легко проверить, перечитав при упадке сил любимую классику.

– Что пишете сейчас?

– Я подготовил новую редакцию романа «Гипсовый трубач». Это огромный роман. Я писал его семь лет, выпуская по мере готовности частями. Летом он выйдет отдельной книгой, да ещё с моим эссе «Как я ваял «Гипсового трубача». Закончив роман, я сразу сел за новую пьесу, которую давно придумал. Но я устроен так, что не могу, например, с утра писать прозу, а после обеда пьесу. Если у меня мозги настроены на прозу, я буду писать прозу, не отвлекаясь, ибо «перенастройка» может выбить меня из творческого состояния на месяц, на полгода. Предыдущая пьеса «Одноклассники» была написана в 2007 году и с успехом идёт от Владикавказа до Владивостока. В Москве её в Театре Армии поставил Б. Морозов. А поскольку спектакли по моим пьесам проходят на аншлагах, все эти годы меня спрашивали: «Где новая пьеса?» Теперь могу ответить: «Готова. Осталось пройтись «нулевой шкуркой».

– Юрий Михайлович, последний вопрос: отдых для вас – это труд?

– В молодости я отдыхал с пишущей машинкой, теперь с ноутбуком. Чтобы получить удовольствие от плаванья в море, сбора грибов или созерцания туристических красот, я должен посидеть за письменным столом. Если несколько дней я не открывал ноутбук, то даже Кёльнский собор может показаться мне рыбьей костью в глотке мегаполиса…

Записала Любовь Лебедина

«Труд», март 2014 г.

«Наши либералы любят бегать к начальству…»

– Юрий Михайлович, на днях в прокат выходит фильм «Небо падших», снятый по вашей повести и при вашем участии в качестве сосценариста. Действие картины приходится на 1990-е годы прошлого века, и в центре сюжета герои, которых тогда называли «новыми русскими». А где сейчас этот класс людей, и кому сегодня подошло бы это определение?

– Вообще-то фильм, как и сама повесть, рассказывает о любви, изломанной, странной, но смертельно сильной. А «новые русские», кто не погиб и не уехал, стали обычными русскими. Меня сейчас больше волнует феномен «новых нерусских». Это те, кто выступает против возвращения Крыма в Россию.

– Несколько лет назад вы сказали, что одна из главных бед России – это патриотизм, который принял форму идиотизма. Сегодня ситуация изменилась? Уровень патриотических настроений растёт. Означает ли это, что и уровень идиотизма вырос?

– Удивительно, как вы, журналисты, слышите только то, что хотите услышать. Я говорил, что в России две беды: либерализм, принявший форму аморализма, и патриотизм, доходящий до идиотизма. Я по-прежнему критически отношусь к ура-патриотам, к людям, которые не опираются в своих патриотических грёзах на понимание ситуации, реального положения дел. В то же время для меня совершенно очевидно: никакая серьёзная модернизация, никакой рывок в развитии страны без патриотического подъёма невозможны. Удавшаяся Олимпиада, возврат Крыма этот подъём обеспечили реальным наполнением. Впрочем, реабилитация патриотизма, который Окуджава называл «кошачьим чувством», началась в начале нулевых годов. Процесс непростой. «Литературная газета» в 2002 году подняла вопрос о целенаправленном искажении отечественной истории в школьных учебниках. А результат – отказ от самоуничижительной модели преподавания истории – мы получили лишь недавно. Но патриотизм – это не только «любовь к отеческим гробам», это и обуздание мздоимства, и ликвидация чудовищной разницы в доходах бедных и богатых, и решение жилищной и многих иных проблем…

А неизбежность восстановления, хотя бы частичного, постсоветского пространства была очевидна всегда. Советский Союз был развален таким образом, что максимальный ущерб понесла России и русские. В итоге, мы оказались самым большим разделённым народом в мире. В прошлом году на встрече в Вильнюсе с интеллигенцией, с читателями меня спросили, каким мне видится будущее Европы, СНГ, России. Я ответил тогда, что вопрос риторический – достаточно взять школьный учебник истории за ХХ век, полистать карты и посмотреть, как менялась геополитическое устройство мира, в частности Европы. А менялось оно кардинально и неоднократно. Почему большинство уверено, что XXI век в этом смысле будет отличаться от века двадцатого? Русских, пришедших на встречу, мой ответ воодушевил. Литовцы обиделись. Однако потребовалось совсем немного времени, чтобы убедиться в моей правоте. Кстати, история с Крымом – повод задуматься о судьбе этнократических режимов в Прибалтике.

– А вы одобряете методы, с помощью которых наши границы были изменены?

– Я считаю, в достаточно сложной политической ситуации наша власть весьма разумно сумела восстановить геополитическую справедливость. Результаты референдума не оставляли другого способа решения крымского вопроса. Но воссоединение возлагает большую ответственность на Россию. Мало просто вернуть территорию, населённую русскими, надо чтобы они, вернувшись, не пожалели, чтобы в один голос сказали: «Да, здесь, в России, действительно лучше!» Будет обидно и опасно, если люди, вновь ставшие гражданами нашей страны, натолкнутся на продажность в судах, на дурь силовиков, непробиваемую бюрократию, столкнутся с нашим российским жульём, выдающим себя за капитанов бизнеса.

– У вас есть сомнения в том, что они столкнутся со всеми «прелестями» российского жизнеустройства?

– Уже появились тревожные признаки. Скажем, у нас в литературном сообществе есть одиозный персонаж по фамилии Переверзин. Он, присосавшись к собственности российских писателей, половину её уже распродал, а вторую половину довёл до разрухи. И что? Теперь он требует у новых властей Крыма отдать ему дом творчества писателей в Коктебеле. Каково? Президент Путин предупреждает, что нельзя пускать наш криминал в Крым. Но Кремль у нас полагает, а чиновник располагает! Я надеюсь, созидание разумного жизнеустройства на возвращённых территориях исподволь постепенно распространится и на всю Россию. Реформировать социум, экономику, систему власти на патриотическом подъёме можно гораздо эффективнее и быстрее. Но, увы, среди бизнесменов и чиновников немало тех, кто в России только деньги зарабатывает, а тратить и радоваться жизни предпочитает за её пределами. А ведь чиновник, настроенный антипатриотически, – это такой же нонсенс, как хромая балерина.

– Недавно по инициативе премьер-министра цены на авиабилеты в Крым перевозчики снизили почти в два раза – до 7-7,5 тысяч рублей. А как же другие регионы России?! Почему за билеты, например, в Екатеринбург приходится платить значительно больше, хотя лететь примерно столько же?!

– Зачастую дешевле за границу слетать, чем в какой-то российский город, и это, конечно, в нашей огромной стране ненормально. Об этом уже говорено-переговорено с самых высоких трибун. То, что снижение цены на авиабилеты началось с Крыма, понятно и разумно. Но в дальнейшем это непременно должно коснуться всей страны. Если этого не произойдёт, возникнет недоумение, а значит, очаг напряжённости. На Крыме, по-моему, должна быть отработана технология разумного государственного регулирования самых разных процессов, в том числе и рыночных. Так во всём мире происходит.

– За последние пару месяцев в общественный лексикон вошли такие понятия, как «национал-предатели» и «пятая колонна». Что это за категория граждан, и есть ли она вообще? Мне кажется, люди хоть и расходятся во взглядах, но каждый по-своему выступает в интересах страны.

– А если человек считает, что для России благо – распад на два десятка маленьких государств, он кто? Доброхот? Сомневаюсь. Кстати, именно об этом мечтал академик Сахаров. Всякий раз вспоминаю об этом, когда иду по проспекту его имени. Есть деятели, чьи имена навек вписаны в историю, но писать их фамилии на уличных указателях всё равно не стоит. У нас возник общественный слой, страта, которая по мировоззрению, в своей деятельности ориентирована на разрушение страны. Я называю их «геростратой». Почему они не хотят большой, сильной и обильной России? Почему родная страна для них дракон? Можно лишь догадываться.

– Вам не кажется, что это вопрос оценочности, что всё это субъективно?

– Нет, вполне объективно. Иначе и генерала Власова можно записать в патриоты. «Герострата», заметьте, заранее убеждена в неверности любого действия власти. А когда речь идёт о национальных интересах, они впадают в неистовство. Вот где полный субъективизм. Если мы вошли в Афганистан – это преступление, а если американцы – то это правильно. Если Грузия напала на Южную Осетию, пролила кровь – правильно, грузины восстанавливают территориальную целостность. А вот если Россия без единого выстрела вернула Крым – это аннексия! Придя к власти, эти люди разрушают и грабят страну. Вспомните 90-е! Вспомните гайдарономику и козырёвщину!

Их идеология – двойной стандарт. Когда я вёл программу на канале «Культура», у меня был такой случай. В студию пришли два продвинутых деятеля и стали взахлёб восхищаться перфомансом: в Питере актуальщики нарисовали огромный фаллос на разводном мосту напротив отделения ФСБ. «Ах, как смело, ах, как свежо! На мосту! Напротив ФСБ! Большое искусство!» Тогда я спросил: «А если бы подобное нарисовали на стене музея академика Сахарова – это было бы искусством или хулиганством?» Отвечают: конечно, хулиганством! Тогда я попросил объяснить разницу, они поняли, что попали в ловушку, замахали руками, потребовали перезаписи, побежали к начальству. Наши либералы очень любят бегать к начальству. Впрочем, это проблема не только русская. Например, Гейне презирал немцев, для него свет шёл из Франции. Антипатриотизм – это какая-то нравственная, а, возможно, и биологическая мутация. Главное не пускать людей с таким отклонением во власть, в том числе и медийную. Есть множество других хороших профессий, где это отклонение не так заметно и опасно для общества: дантист, например.

– Возвращаясь к разговору о патриотизме, по опросам многие считают поводом для гордости запасы нефти, газа и территорию. Правильно ли гордиться подобными вещами?

– А почему нет? Обширность территории и богатство недр не упали к нам с неба, а достались дорого. Это результат героической истории, тяжких усилий. Но мы не в меньшей степени гордимся Достоевским, Чайковским, Менделеевым, Гагариным… Однако, думаю, организаторы опроса нарочно обошли эту сторону национальной гордости. Видимо, такая была у них задача. Именно такими нас хочет видеть Запад. Именно поэтому американцы, трясущиеся над своими геополитическими интересами, как импотент над случайной эрекцией, даже не пытаются понять, что есть для России Крым. И сейчас, когда нас со всех сторон обкладывают различными санкциями, надеюсь, власть озаботится нашей самодостаточностью, подорванной Горбачёвым и добитой Ельциным. Сколько твердили, что опасно держать национальные резервы в американских ценных бумагах?! Всё как об стенку горох! Гром грянул – пора перекреститься. Если мы сделаем правильные выводы из происходящего, то через 5—7 лет будем жить в другой стране.

Беседовал Сергей ГРАЧЁВ

«Аргументы и факты», апрель 2014 г.

«Бизнесмены у меня спрашивали: «Откуда вы знаете мою секретаршу?»

В широкий прокат вышел фильм режиссёра Валентина Донскова «Небо падших» по одноимённой повести известного писателя, опубликованной в 1998 году. Написана она в обычной манере писателя— вполне серьёзное драматичное содержание щедро сдабривается иронией и сарказмом, отлитыми в форму остроумных афоризмов. Но есть у этой манеры интересная особенность: в повестях и романах сатирический флёр вполне мирно уживается с драматическим содержанием. А при переводе на язык кино ироничность незаметно уходит на второй план, уступая место мелодраме или чистой драме. Что, собственно, и произошло с фильмом «Небо падших». Потому что история фантастического взлёта и падения молодого бизнесмена Павла Шарманова (в фильме его сыграл актёр Кирилл Плетнёв), его трагичной любви к секретарше Катерине (актриса Екатерина Вилкова) ни к сатире, ни к юмору не располагает. Она могла бы быть банальной, если б не случилась в лихие 90-е, драматическую эпоху первоначального накопления капитала в постсоветской России. Затёртая история фам фаталь – роковой красавицы— окрасилась мрачными цветами и приметами смутного времени экономических и социальных реформ. Герой фильма Павел Шарманов, не слишком обременённый моральными «предрассудками» молодой человек, делает головокружительную карьеру. Бедный советский студент, промышляющий малоэтичным занятием – предоставлением (не бесплатно, конечно) страждущим парочкам кабинок охраняемых им самолётов, в десятилетие «больших возможностей» становится владельцем крупнейшей в стране частной авиакомпании. Он проходит обычный путь бизнесмена этого гремучего времени, периода наглого откровенного рэкета, безнаказанного отстрела конкурентов. Времени, когда выживаемость и успех определялись не столько умом и талантом, сколько умением приспособиться к бандитским условиям или найти надёжную «крышу». Героиня— помощник Шарманова Катерина – образованная, умная, дерзкая красавица без комплексов, тоже строящая свою карьеру не слишком чистоплотными способами. И быть бы этому альянсу гармоничным, если бы не вмешались живые человеческие чувства: страсть, ревность, муки от обмана и предательства…

– Когда повесть появилась в печати,– заметил Юрий Поляков,– ко мне подходили многие бизнесмены и спрашивали: «Откуда вы знаете мою историю и мою секретаршу?» Конечно, перипетии сюжета не копируют действительность, хотя существует реальный прототип Шарманова, я даже вид бизнеса для своего героя у него позаимствовал: парень занимался малой авиацией. Что касается героини, это такой особый психотип женщины, который ярко проявился в нашей стране именно в то время.

– Вы сами выступили в роли сценариста. У вас был соблазн что-то поменять?

– Сценарий мы писали вместе с режиссёром Станиславом Митиным. Нам хотелось пририсовать современную концовку, и мы её пририсовали. Но в основной текст не вмешивались, потому что повесть давно живёт своей жизнью… Ну давайте пожалеем Анну Каренину и сделаем так, что она промахнётся мимо поезда— это уже будет не роман Толстого…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», март 2014 г.

У орла растут крылья…

– А теперь, Юрий Михайлович, поговорим об Украине!

– А что я могу сказать об Украине?

– Вот смотрите – националисты там уже рушат памятники не только Ленину и Кутузову… Очередь дошла и до обелиска актёру Леониду Быкову – его тоже хотят снести. Обливают краской скульптуру Иосифа Кобзона… Но почему?

– Очень похоже на бузу напившихся портвейна пэтэушников.

– А разрисованный свастикой мемориал жертвам холокоста в Одессе, разбитые надгробные плиты на могилах героев Великой Отечественной войны – тоже «шалости пэтэушников»?

– Многие киевские, да и западные политики именно так и хотят представить миру фашистскую угрозу на Украине. Мол, мелкое хулиганство, неизбежное во всякой революции. Кстати, мне, как человеку, интересующемуся историей, именно сейчас по-настоящему стало понятно, как пришёл к власти Гитлер. Я читал и про мюнхенский сговор, и про Чемберлена, заигрывавшего с Гитлером, – но то был этакий театр теней. А сейчас, глядя на «правый сектор», глядя, как тепло и снисходительно относится к нему Запад, я понял – вот так оно и было. Сначала «печенюшки», а потом все ахнули: как же так? Освенцим, холокост, Хатынь! Разве никто не знал, кто такой Гитлер и что есть его национал-социализм? Знали. Но решили: на том этапе выгоднее поддержать, чтобы их руками расправиться с возродившейся Российской империей – СССР. А Гитлер взял Варшаву, Париж и бомбил Лондон…

– Но всё-таки времена меняются, может быть, мы чересчур сгущаем краски, оценивая величину и значение националистических и русофобских настроений на Украине? По крайней мере, таким вопросом задаются иные наши деятели культуры.

– Мы их ещё недооцениваем – эти коричневые оттенки… Посмотрите, едва взяв власть, новые украинские правители заявили об отмене даже регионального статуса русского языка. Не запретили пропаганду фашизма, не ужесточили ответственность за надругательство над памятниками, не открестились от Бандеры и Шухевича – пособников фашизма. Зато заявили о намерении железной рукой пресекать всякое несогласие любыми способами, вплоть до кровопролития, до атомного удара. Нет, не сгущаем! А «иные наши деятели культуры» – это классические «врагоугодники», если воспользоваться пушкинским словечком.

За кого сейчас Гоголь?

– …А Гоголь за кого?

– В каком смысле?

– Ну, сейчас и российско-украинский «культурный фронт» тоже раскололся… Сообщения, которые приходят с этого «театра боевых действий», похожи на военные сводки. Они отменили гастроли нашего пианиста Дениса Мацуева, мы запретили выступления их группы «Океан Эльзы», которая пела на Евромайдане. Ну и так далее…

– Думаю, Николай Васильевич Гоголь за Россию. За единую русскую землю. Он ведь воспринимал и великороссов, и малороссов как единый народ. Так, между прочим, в ХIХ веке считало большинство. Тогда в голову никому не приходило рассматривать говоры Юга России как самостоятельный язык. Его называли южнорусским наречием, что-то вроде поморского диалекта. И писал Гоголь, если помните, по-русски. Впрочем, Шевченко свои дневники и прозу тоже писал на русском. К тому же, например, калужанин вполне понимал полтавского жителя. А вот земли Западной Руси входили тогда в Австрию, а до того в Польшу, где велось упорное конструирование нового украинского этноса, перекодирование народного самосознания. В ход шло всё: и униатство, и искусственное изменение языка, создание эдакого «мовояза». Австрийский генштаб очень старался.

– А зачем они это делали?

– А зачем из единокровных хорватов, сербов и боснийцев сделали лютых врагов? Разделяй и властвуй.

ЦРУ и НАТО нашу общую культуру не разрушат

– Почему-то сразу вспоминается «воспитательная лекция» в детском саду по поводу русских и украинских имён Ирины Фарион, широко ныне известной русофобки и депутата Верховной Рады от партии «Свобода». Помнится, она учила ребятишек заменять русские имена на украинские.

– Кстати, едва ли не больше австрийцев и поляков над украинизацией Юга России поработала Советская власть. Тогда это называлось «коренизацией». Дошло до того, что донецкие шахтёры пожаловались Сталину: мол, не осталось практически ни одной русской газеты, и нам, русским рабочим, живущим в Донбассе, нечего почитать на родном языке!

– То была поддержка национального самосознания народов, населяющих российскую империю. Что в этом плохого?

– Скорее то было стремление интернационалистов ослабить русских как народ имперский, державный. Страну-то собирались метнуть в пожар мировой революции, где сгорели бы все. Потом, конечно, к началу 1930-х одумались, поняв: такая политика ведёт к разрушению страны. Но за эти годы украинизация Малороссии очень сильно продвинулась. Третья волна началась в 1991 году. При поддержке взявших Кремль либералов. Я отлично помню, что говорили деятели из окружения Ельцина. У них была установка: чем агрессивнее будут националистические режимы в странах, возникших на развалинах СССР, тем больше гарантий, что мощное евразийское государство не возродится. Начиная с Кравчука, практически все президенты Украинской республики были националистами – твердокаменными или пушистыми. Не важно. Достойно изумления другое: при столь жёсткой массированной атаке на русских остались ещё миллионы людей, ощущающих себя русскими, хранящих свой язык и культуру! Независимо от крови, между прочим.

– Это личное наблюдение, почерпнутое от общения с людьми?

– Да. Кстати сказать, я заслуженный работник культуры Автономной республики Крым. Стал им в 2009 году за активное участие в Ялтинском телекинофоруме «Вместе», о котором «Литературная газета» много пишет. На Украине шли спектакли по моим пьесам. Помню, когда в Харькове была премьера «Халам-бунду», меня пригласили на телевидение. В прямом эфире ведущие спрашивали меня по-украински, потом сами же переводили вопросы на русский, а мои пространные ответы не переводили. Я поинтересовался после эфира: что за цирк? Ответили: «Ну, мы же на Украине, украинский язык – государственный». «А почему тогда ответы не переводите?» «Зачем? Родной-то у нас – русский!» Кафкианская ситуация. Но понятно, зачем это делается: право на свою государственность надо мотивировать.

– А что, мотивация не может существовать без крена в национализм?

– Коммунисты считали, что может. Кстати говоря, точно так же считали и в Российской империи, определяя этническую принадлежность человека не по крови, а по вероисповеданию. Есть взаимоисключающие теории этноса, но есть и историческая практика. Объединили фламандцев с французами в одно государство под названием Бельгия. Ну, и что, разве фламандцы и французы превратились в условных бельгийцев? Нет, остались собой, хотя живут в одной стране. Пока. А чехи и словаки уже разошлись.

– Но на Украине националистическая мотивация, как показывают события, даёт противоположный эффект, фактически раскалывая страну.

– Тут имеет место скорее межцивилизационный конфликт. Лев Гумилёв, один из основоположников науки об этногенезе, считал белорусов, украинцев и великороссов единым народом, называя его восточнославянским супер-этносом. Интересно, что казанских татар он тоже включал в этот самый восточнославянский суперэтнос. Спорно, а тем не менее. Однако западных украинцев он относил к западноевропейскому суперэтносу. На территории во многом искусственно, административно образованной нынешней Украины сошлись именно две цивилизации, у которых совершенно разные ценностные ориентиры, менталитет, разная история, разные герои. Чтобы срослось, нужны десятилетия, терпение и терпимость, но всё равно без гарантий. А нынешняя львовско-киевская элита капризна, как диатезный ребёнок, который никак не может собрать игрушечную железную дорогу, подаренную добрым дядей Сэмом.

– А вот сейчас борьба двух культур или двух цивилизаций, как вы говорите, это тоже происки проклятого ЦРУ?

– Знаете, один академик-паразитолог каждую лекцию начинал со слов: «Хотим мы того или не хотим, а черви в нас есть!» То же самое можно сказать о ЦРУ. Базы НАТО под Курском – золотой сон американских ястребов.

– А война двух культур – это надолго?

– Думаю, нет. Наши культуры так тесно связаны, переплетены, что пока не разорвать. К тому же, извините за прямоту, молодая украинская культура против зрелой русской – то же самое, что я, недужный, на ринге против Кличко.

…И о патриотизме

– Юрий, вот все говорят, что присоединение Крыма к России стало и таким актом окончательной реабилитации патриотизма в нашей стране…

– Да, патриотом в России теперь быть можно, хотя сама необходимость реабилитации патриотизма говорит, о чудовищной степени разгрома нашей государственности в 1990-е, тогда «либеральная жандармерия» могла устроить писателю тёмную за «вредное» отчизнолюбие. Кстати, в 1994 году я опубликовал у вас в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума». Мне звонили и спрашивали: «Юра, ты спятил?»

– То есть, публицист Юрий Поляков сейчас без работы, да?

– Почему? Теперь надо следить, чтобы патриотизм не приватизировали те, кто разбогател на разворовывании и разоружении страны под чужие гимны и общечеловеческие лозунги. Они очень постараются патриотизм оглупить и обезобразить, чтобы потом снова объявить его «последним прибежищем негодяя». Но надеюсь, этого не случится, и патриотизм окончательно станет нашей национальной идеей.

– Теперь понятно, почему Путин снова вернулся в Кремль, да? Чтобы всё-таки вот эту задачу по реабилитации патриотизма выполнить?

– Ну, я не знаю, возможно… Я не настолько посвящён в механизмы власти…

– Вы же часто бываете в Кремле…

– Бываю. И знаете, заметил, что, начиная с 2001 года, звёзды на башнях Кремля становятся всё ярче, а у орлов растут крылья…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», апрель 2014 г.

Золотое кружево страсти

В прошлом году вышел в прокат фильм Валентина Донскова «Небо падших», снятый по одноимённой повести Юрия Полякова, главного редактора «Литературной газеты», деятеля культуры, писателя, по произведениям которого создано более десятка экранизаций. В 2012 году Юрий Поляков был председателем жюри конкурса неигрового кино XX фестиваля «Окно в Европу».

– Юрий Михайлович, ваша повесть издана в 1998 году, сейчас, через 15 лет, появился фильм. Кажется, что многое вокруг изменилось, но всё-таки это кино рассказывает о наших современниках…

– В своё время повесть была воспринята как сверхсовременная. Много раз переиздавалась. И если её ставят через пятнадцать лет, это говорит о том, что она попала в разряд «долгоиграющих» книг. Сочиняя её в 1996—1997, я держал в качестве образца горьковского «Фому Гордеева». В сущности, мой Павел Шарманов и есть Фома Гордеев «лихих девяностых». При всём обилии фильмов про «бандитскую Россию», наше отечественное кино в том времени ещё не разобралось. Почему? Потому что, замышляя фильм, режиссёр должен читать настоящую современную отечественную литературу, а не продукцию «букервальда». Ещё желательно не думать при этом о «Золотом орле», «Кинотавре», а тем более – о «Нике». Восторг тусовки – серьёзное предостережение настоящему художнику.

– В плотном ряду поделок о «лихих девяностых» картина (как, разумеется, и повесть) «Небо падших» резко выделятся глубоким пониманием внутреннего драматизма, обречённости – осознаваемой или внезапной. Одна из глав называется «Гаврош капитализма», и внимательный читатель понимает отсылку к «Отверженным» Виктора Гюго. «Небо падших» – история большой любви, обложенной со всех сторон западнями и капканами, – держит зрителя в напряжении, и до самого финала непонятно, чем всё это закончится…

– Моей повести предпослан эпиграф из «Манон Леско». Писатель должен замахиваться на архетипы, иначе даже путного типажа не получится. Конечно, все тонкости, оттенки, «странности» любви, которые способна уловить проза, кинематограф редко способен передать. Кино грубее, но и влиятельнее. Хотя бывают исключения. Мне кажется, в «Небе падших» режиссёру и актёрам сплести это золотое кружево страсти отчасти удалось.

– Когда читатель, знакомый с литературным первоисточником, сравнивает своё представление с тем, что предлагают ему в экранизации, – это почти всегда неприятие. Работая над повестью, вы наверняка описывали совсем других людей. Как восприняли вы созданных вами героев в визуальном воплощении Кирилла Плетнёва, Александра Сирина, Анастасии Паниной и Екатерины Вилковой?

– Надо сказать, это вторая экранизация «Неба падших». Первую снял ещё в прошлом веке Константин Одегов, и называлась она «Игра на вылет». Там мне нравилась исполнительница роли Катерины, выпускница баталовского курса Юлия Рытикова. Но, кажется, потом она ушла из профессии. Исполнители в ленте, снятой Валентином Донсковым, мне нравятся. Кстати, со мной советовались. Когда смотрел фильм, сочувствовал им, как живым людям, хотя, как догадываетесь, знаю наизусть каждую реплику. Для меня такое сочувствие – главная примета творческой удачи. А каких людей видел перед собой, когда сочинял повесть, я уже не помню…

– «Всё, что происходит сегодня в России, – мой материал, – в одном из интервью сказал Юрий Поляков. – Я считаю, хватит новым русским быть героями развлекательного чтива. Они – достаточно интересное явление для серьёзной литературы». На премьере картины в Доме кино вы сказали залу, что из всех ваших произведений, выпущенных на экран, только три, включая «Небо падших», можно отнести к экранизациям, другие же сняты «по мотивам». Иными словами, режиссёры чаще не справляются с переносом литературы на экран. Где проходит грань?

– Грань – это верность художественной реальности, сочинённой писателем. Мне вообще непонятно, когда берутся за экранизацию чьей-то прозы, чтобы самовыразиться. Именно так поступил в 1987 году с моей повестью «Сто дней до приказа» молодой в ту пору режиссёр Хусейн Эркенов. В советские времена это хотя бы объяснялось тем, что с помощью знаменитого названия легче было получить позицию в студийном плане. А сейчас? Зачем? Есть же авторское кино. Напиши и сними, получи премию. Правда, остаётся вопрос: кто это будет смотреть? Ведь дефицит качественной литературной основы – главный бич современного кинематографа. Режиссёр должен обогащать свой мир за счёт писателя, а не обеднять облюбованную прозу ради своих фобий и комплексов.

– Вероятно, требуется определённая смелость, чтобы смотреть на то, что кто-то чужой сделал с рождённым тобой произведением?

– Смелость тут ни при чём, нужны крепкие нервы. Я не обижен вниманием режиссёров, почти вся моя проза экранизирована. Есть удачи: например, «Апофегей», снятый Станиславом Митиным, или «Козлёнок в молоке», снятый Кириллом Мозгалевским. А есть ленты, которые мне было неловко смотреть. Но утешаюсь тем, что даже неудачная киноверсия твоей прозы – это в любом случае пропаганда твоего творчества. Ведь как устроен человек? Я сам, например, смотрю отличную экранизацию и думаю: «Здорово! Надо почитать!» Смотрю ужасную экранизацию и думаю: «Всё равно надо почитать. Вдруг книга лучше?» Мне чаще всего говорят: «А ваша книга лучше фильма!» Ну что ещё нужно автору, который по своей природе болезненно самолюбив, как прыщавый подросток?..

– Современная драматургия работает с многожанровыми конструкциями, и «Небо падших» – из этого ряда. Но в одном из интервью вы сказали, что не готовы определить жанр этой вещи. На афише фильма есть надпись «драма» – вы с такой однозначностью согласны?

– Пусть жанр «Неба падших» определяют литературоведы. Главное, чтобы читателю было интересно. А современная драматургия, увы, не умеет строить сюжет. Оригинальный, хотя бы в частностях, сюжет – теперь большая редкость. Переключаешь каналы – и кажется, что смотришь разные постановки одного и того же сценария. Когда за один день я в пятый раз натыкаюсь в телевизоре на провинциалку, потерявшую сначала невинность, потом ребёнка, потом память, а потом попавшую в тюрьму, а затем покорившую сердце одинокого олигарха, мне хочется купить винтовку, найти продюсера и зверски убить его. Раньше кино подпитывала не только проза, но и драматургия. Однако экранизировать «новую драму» так же бессмысленно, как вызывать реанимацию к египетской мумии. Впрочем, из прозы тоже выбирают для экранизации не лучшие вещи, ориентируясь на шорт-листы «Букера» или «Большой книги». Однако на эти премии ориентироваться никак нельзя – они лежат вне эстетических критериев. Это не литература, а в лучшем случае какая-то «игра в изысканный труп».

– Всякий раз в отношении любой книги прочтение потенциального зрителя, как правило, отлично и от писательского, и от режиссёрского видения. В экранизации повести «Небо падших» подобных «сюрпризов» допущен самый минимум, хотя режиссёру Валентину Донскову была дана относительная свобода – он стал соавтором сценария вместе с Юрием Поляковым и Станиславам Митиным. И по-настоящему дорогого стоит, когда новинка кинопроката стартует с одобрительным напутствием автора книги.

Беседовала Арина Абросимова

Журнал «Ролан», май 2014 г.

«В Китае нас зауважали – за Крым»

Писатель Юрий Поляков – о том, какой сегодня видится Россия с Востока и Запада.

Юрий Поляков только что вернулся из Китая, где публика познакомилась с его инсценированным романом «Грибной царь». А на другом конце Евразии, в Польше, скоро выйдет сатира «Козлёнок в молоке», переведённая на польский язык. Как «прочитываются» и понимаются столь разные произведения в столь непохожих регионах земного шара? Какой представляют себе Россию их жители? Об этом – наш разговор с популярным прозаиком и публицистом.

– У нас в последнее время вновь стало модно говорить о России как об острове, окружённом враждебными, не понимающими её странами…

– Если речь о Китае, то это точно не так. Говорю на основании многих поездок, последняя из которых – в город Тяньцзинь, спутник Пекина, в полутора сотнях километров от столицы, население – 13 млн человек. Там замечательный театр, где любит гастролировать наш балет, а на этот раз туда приехал МХАТ имени Горького с двумя спектаклями: «На дне» Горького и «Грибной царь» по моему одноимённому роману. Интерес в Китае к нашей литературе очень серьёзный, и привлекает в ней жителей Поднебесной прежде всего социальная острота. У них с такой прямотой говорить о язвах общества не принято. Притом что с реальными коррупционерами в Китае поступают предельно жёстко: безжалостно расстреливают. Это известный парадокс: у нас дозволено писать о чём захочешь, но и воровать разрешают сколько угодно. Даже не знаю, что лучше. Может, на некоторое время нам с китайцами стоит поменяться методиками: им делать, как мы, а нам – как они… Мои романы «Грибной царь», «Замыслил я побег…» и «Козлёнок в молоке» там переведены и изданы; во время встреч со студентами и преподавателями тяньцзиньских университетов (их там девять) я видел мои книги в руках у публики. Наши литературные отношения сейчас вообще на подъёме: в Китае при поддержке государства выходит 50-томная библиотека современной российской литературы, где, кстати, один том посвящён мне. А у нас в ответ издаётся 50-томник китайской литературы…

– Что вошло в ваш «китайский» том»?

– В нём впервые в Китае публикуются мои ранние вещи. В этой стране и теперь с критикой коммунистической партии не очень-то, а тогда, в середине – конце 1980-х, нельзя было единого критического слова сказать. Но сейчас они уже перевели из моего почти всё. Даже взялись за огромную ироническую эпопею «Гипсовый трубач».

– Они вообще понимают, о чём речь, или Россия для них – такая же экзотика, как для большинства россиян Китай?

– Очень хорошо понимают, потому что прошли во многом через то же самое – через гражданскую войну, строительство социализма, внедрение рыночных отношений. Только у нас, особенно демонтаж социализма, был замешен на самооплёвывании и даже самопогроме, а у них прошёл спокойнее, без агрессии против «священных коров», в форме экономической перестройки. То есть, речь идёт о том пути, к которому призывали Николай Рыжков и другие умеренные реформаторы: хозяйственную систему менять надо, а тратить время и силы на споры – выносить ли Ленина из Мавзолея и гений ли Сталин или преступник – не стоит. Там на нравственно-исторические баталии вокруг фигуры Мао Цзэдуна и великой «культурной революции» с её многомиллионными жертвами наложено табу, они решили отложить этот разговор лет на 30—50. Конечно, интеллигенция в своём кругу это обсуждает, но в общегосударственное информационное пространство спор не выплёскивается. Правы ли они? Судя по печальному опыту России, которая за 10 постперестроечных лет впала в ничтожество, – скорее всего правы. Это я вам говорю как автор тех самых «перестроечных» повестей. Если бы мне тогда сказали, что одним из результатов их публикации будет распад Советского Союза с последующим моральным, экономическим и геополитическим коллапсом России, я бы отказался от публикации.

– У нас принято подозревать полуторамиллиардный Китай в экспансионистских настроениях. Может, и культуру нашу они изучают, чтобы потом ловчее нами править?

– Нет, наша классическая культура их всегда искренне восхищала. И на новейшую китайскую культуру она оказала огромное влияние. Кроме того, там сохранился глубокий пиетет по отношению к Советскому Союзу – огромной стране, которая совершила гигантский скачок в 1920-30х годах, победила фашистов, одолела японцев… У нас об этом сейчас помалкивают, а японцы же проводили настоящий геноцид, и китайцы помнят, кто им помог спастись. Иное дело – современная Россия. К ней китайцы как истинные конфуцианцы относятся внешне с подчёркнутым уважением, но понимая, какой мы себе нанесли урон, как обрушили собственную экономику, потеряли геополитические позиции. Однако экспансионистских настроений я там не увидел. Вообще китайское государство всю свою историю развивалось в рамках «традиционного вмещающего ландшафта», как говорил Лев Гумилёв, и никогда за его пределы не выходило. Разумеется, здесь речь не о трудовой миграции, которая, при таком перенаселении, неизбежна, а именно о расширении государственных границ. Для того, чтобы на него решиться, понадобилась бы принципиальная ломка мировидения китайцев. Конечно, насчёт экспансионизма вам лучше поговорить со специалистами, но по крайней мере я не увидел со стороны китайцев ничего похожего на то, как смотрят на Россию и как поступают с ней американцы, которые сейчас нагло, просто с ногами влезли на Украину – фактическую часть русского мира… Кстати, мне и раньше китайцы говорили: зачем вы позволяете Западу вытирать об себя ноги? Сейчас они высоко оценили ту решительность, с какой Россия защитила русское население и свои геополитические интересы в Крыму, поломала наглую американскую интригу на Украине… Отсюда и новый всплеск интереса к нашей стране, её политической, культурной жизни.

– Какая человеческая встреча в Китае вам особенно запомнилась?

– С руководителем театра, где проходили гастроли. Это очень известный просвещённый бизнесмен, взявший огромное помещение (1800 мест) в аренду. При прежней власти его обвинили в злоупотреблениях и посадили на восемь лет. Теперь он оправдан и включён в список 15 самых влиятельных организаторов китайского культурного пространства. Жизнерадостный человек, просто светившийся от гордости, когда на наш спектакль приехал российский посол. Знаете, глядя на него, я убеждался, сколько общего у конфуцианства с его уважением к честному труду и нашей православной этики, впрочем, ещё больше китайское миропонимание напоминает наше старообрядчество. Только у них всё живо, а у нас жёстко выкорчёвывалось. Возродить очень трудно.

– А теперь перенесёмся в Польшу, где издаётся ваш «Козлёнок в молоке».

– Да, через восемь лет после выхода там же романа «Небо падших». Долгое время в Польше считали, что современная русская литература – это исключительно постмодернизм. Наконец терпение издателей лопнуло: «Всё, больше мы этот бред переводить не будем».

– Имеете в виду Пелевина, Сорокина?

– Ну, те, кого вы назвали – это ещё цветочки, там же крутится масса второстепенных пелевиных и третьестепенных сорокиных, которых до конца дочитать просто невозможно. Они многословны, агрессивны, но их тексты совершенно ничего не говорят о современной России. Потому что написаны теми, кто-либо целиком ушёл в литературную игру и судьба народа их не интересует, либо людьми, сидящими на чемоданах. Западные столицы они знают лучше, чем собственную страну… И вдруг поляки обнаружили, что в России есть другая, реалистическая литература, она гораздо популярнее у русского читателя, хотя, может быть, меньше отмечена всевозможными букерами.

– Что же они взялись переводить?

– Юрия Козлова, Александра Терехова… – литературу, которая говорит и болеет за Россию.

– Но сейчас из Польши до нас чаще доносятся голоса вроде заявления актёра Даниэля Ольбрыхского, который сказал, что с сегодняшней Россией, «захватившей Крым», дел иметь не хочет.

– Наши отношения с польской интеллигенцией развиваются в парадигме «Пушкин – Мицкевич». Человеческая дружба – это одно, а всё равно «Россия – монстр», «хищный двуглавый орёл»… Этот стереотип никуда не делся. Если почитать, как поляки интерпретируют войны ХХ века, вас поразит, насколько прочно они забыли, что сами собирались нападать на Советский Союз при поддержке Германии. Что активно поучаствовали в разделе Чехословакии. Что уморили 60 тысяч наших красноармейцев, которые попали в плен во время «чуда на Висле». Вот о Катыни, где расстреляны польские военные, они прекрасно помнят… Польша страдает чудовищным историческим эгоизмом, даже солипсизмом. Ольбрыхский обиделся на Россию? Я тоже обиделся на Польшу, которая согласилась разместить у себя натовские ракеты. Отчего-то все обижаются на нас, и никому не приходит в голову, что мы тоже можем обидеться. Мы, которые, в конце концов, спасли польский народ от уничтожения немцами. Пушкин же сказал: «Оставьте: это спор славян между собою… И ненавидите вы нас… За что ж?.. За то ль, что в бездну повалили мы тяготеющий над царствами кумир и нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?» К польским историческим обидам надо относиться совершенно спокойно. Их даже можно понять. Например, Львов и Вильнюс веками были польскими городами. Кстати, если они к ним вернутся, я за поляков только порадуюсь. Однако по отношению к нам у них всегда будет ревность, воспоминание о великой Речи Посполитой, чей принц садился на русский престол. Не нужно играть в бескорыстную дружбу народов. Но поскольку российская культура – это величайшая европейская культура, и польская культура – тоже великая европейская культура, они обречены на диалог и взаимовлияние. Так было и будет.

– Мы говорим о сложном отношении иностранцев к нам, но куда поразительнее другое: вот накануне 9 мая «Эхо Москвы» проводит опрос – нужно ли каждый год проводить парад Победы, и только 20 % высказываются за.

– Аудитория «Эха Москвы» специфическая: её 20 лет воспитывали на идеях антипатриотизма, на скептическом отношении к нашей истории и государственности. Особо отмечу «заслуги» передачи «Цена Победы», которая очень тонко, устами весьма неглупых людей внедряет в сознание мысль, что Победа таких жертв не стоила: сколько-де челюстей можно было бы вставить бесплатно ветеранам на «парадные» деньги… Мне всегда хочется ответить: дорогие друзья, а как быть с евреями, уже две с половиной тысячи лет празднующими ежегодно по всему миру победу над визирем Аманом, который подбивал своего суверена, персидского царя Артаксеркса, покарать еврейское племя? В результате они его политически переиграли, Амана казнили, и с тех пор евреи 2500 лет на праздник Пурим едят булочки в виде ушей Амана… Так скажите им: не надо есть «уши Амана» – на них уходит столько муки, сахара, ванили… Лучше накормить голодающую Африку! Я не еврей и «ушей Амана» никогда не ел, но был бы евреем – ел бы обязательно: это же праздник в память о спасении народа. Но ведь и наша Победа – это спасение народов! Вспомните, сравните – сколько мирного населения уничтожено у немцев и у нас. Там – около миллиона, и то в основном под англо-американскими бомбёжками, а в СССР – 20 миллионов. Почему же я должен экономить на празднике спасения МОЕГО народа?

– Мы в России сейчас, может быть, слишком зациклены на украинской беде, нам кажется – мир сошёл с ума и вошёл в такой клинч, из которого непонятно как выйдет.

– Я считаю, что ситуация совершенно понятная. Это примерно как в семье, где почему-то один из членов привычно уступает всем место, отдаёт заработанные деньги, смущённо улыбается, когда кто-то забирает с его тарелки еду… Вот так себя вела Россия последние 20 лет в результате предательства элит – сначала Горбачёва, потом Ельцина… И вдруг этот человек, придя вечером домой, говорит: всё, хватит – зарплату оставляю себе, и на место моё больше не садитесь… Все возмущаются: ты сошёл с ума, мы сейчас вызовем санитаров, смирительную рубашку на тебя наденем, санкции применим… А он стоит на своём. И через несколько дней они успокоятся: он же в принципе ничего такого не требует – только уважения как к равноправному члену семьи… Вот и Россия после 20 лет самоунижения вдруг сказала: нет, я такая же, как вы, ребята, вот моё место за столом, моя еда и моя зарплата… Пошумят, поистерят – и смирятся. Только больше уважать будут.

– Что пишете сейчас?

– Заканчиваю повесть или роман, очень острый, где события происходят в двух временных плоскостях – сегодня и в перестройку, в мае 1988 года. Герой – журналист, который в своё время боролся за свободу слова, сокрушал «империю лжи», а теперь работает главным редактором газеты, которая принадлежит олигарху, сбежавшему за границу. Показываю весь перестроечный генезис, как это было, как красивыми словами разрушалась страна… В романе, понятно, отражён и мой личный опыт. Но не только. Вещь, думаю, очень многих разозлит – они там узнают себя.

Беседовал Сергей Бирюков

«Труд», май 2014 г.

«Наша гвардия в обозе…»

– Юрий Михайлович, в конце прошлого года в Москве с участием главы государства проходило Всероссийское литературное собрание – мероприятие, которому трудно найти аналоги, во всяком случае в новой и новейшей истории страны. Его организаторы попытались свести вместе всех, кто профессионально так или иначе причастен к печатному слову, независимо от политических убеждений и эстетических пристрастий. Но многие наши коллеги по СМИ ничего лучшего не нашли в освещении этого форума, как либо вовсе молчать о нём, либо едко поиронизировать над самой идеей его и выбранной формой проведения. Язвительные стрелы, например, были выпущены в адрес президиума – потомков классиков русских литературы…

– Это была серьёзная акция, которая давно назрела, – если не перезрела. Почему? Союзы писателей, которые до перестройки, если отбросить в сторону идеологическую функцию, не только координировали текущий литературный процесс, но и были, по сути, писательскими профсоюзами. Первое они делали успешно, второе ещё успешнее. Если иметь в виду свободу творчества, то ей Союз писателей в целом не препятствовал. Мне, молодому поэту, никто не указывал, какие стихи писать. Писал, как сердце стучало. Да, больше ценились традиционные формы, новаторов, особенно неадекватных, побаивались. И что? После 91-го, наоборот, власть возлюбила новаторов, и чем дурней, тем лучше. Правда, писательское начальство оговаривало важное условие: не бузите, коллеги, против советской власти. А сейчас разве не так? Недавно исполнитель Андрей Макаревич, специализирующийся теперь на алкогольной теме, посокрушался, что Крым вернулся в Россию, и сразу исчез из телевизора, как жирное пятно под волшебным воздействием «Ферри». Вот вам и свобода слова.

Советские писатели, неважно – либералы или, скажем, почвенники – вполне могли творчески себя реализовать, если б не пили, как сапожники. Да и те, что пили, всё равно успевали – Рубцов или Светлов. К слову, в той же Московской писательской организации, в которой я состоял, либералов было немало, в том числе и в парткоме. Кстати, именно СП СССР бомбил письмами военную цензуру, чтобы пропустили в печать мои «Сто дней до приказа». Даже знаменитый «Метрополь», как теперь выясняется, оказался плодом если не любви, то согласия. Органам была нужна маленькая буза, чтобы подтянуть идеологические гайки, а Василию Аксёнову очень хотелось в Америку…

В годы перестройки Союз писателей раскололся. Началось с объединения «Апрель», которое возглавил автор романов о рабочем классе Приставкин, а потом пошло-поехало. В «Козлёнке в молоке» я это всё описал, отсылаю к первоисточнику. В итоге, имущество, которым ранее владел Литфонд, выполнявший роль хозяйственного управления при писателях, оказалось фактически в личном пользовании подсуетившихся прохиндеев, этаких профессиональных охотников на «маржу». Союз писателей сразу лишился практически всей своей материальной базы. А литература, хоть она и витает в духовных сферах, должна стоять на прочном основании. Его-то и увели крепкие хозяйственники, вроде Ивана Переверзина, которому «ЛГ» за время моего редакторства посвятила больше статей, чем основателю нашей газеты – А. С. Пушкину.

В этот без того сложный период государство чуть ли не демонстративно ушло из культурной сферы. Мол, удочку в виде свободы слова и творчества, мы вам, так и быть, дадим, а дальше как-нибудь сами. Если балетом по инерции власть ещё интересовалась, то про писателей вообще не вспоминала. Они превратились в этакий забытый полк, причём одних забыли в окопах, где бились за советскую власть, других бросили прямо на марш-броске в светлое капиталистическое завтра с Сахаровым в башке и ваучером в руке. Прибавьте к этому кризис руководящих кадров. Снова обращусь к советскому опыту – Союз писателей возглавляли люди если уж не гениальные, то по меньшей мере талантливые, состоявшиеся как литераторы. Тот же Георгий Марков был серьёзным прозаиком сибирской школы, не говоря уж о Фадееве, Федине, Симонове. Московскую организацию в разное время возглавляли три Сергея – Наровчатов, Смирнов, Михалков… А сейчас? Ни одного имени, кроме А. Битова, заведующего ПЕНом, который занят невесть чем, только не литературой. Во главе толстых журналов стояли не графоманы-номенклатурщики, «генералы от литературы», как это сейчас пытаются представить, а люди по-настоящему одарённые, с именами. Конечно, многолетние руководители журналов «Октябрь» или «Наш современник» Ананьев и Викулов по масштабу дарования не доставали до Твардовского, возглавлявшего «Новый мир», но если их сравнить с нынешним редактором этого журнала Андреем Василевским, то они просто титаны!

А что сделали в литературе Барметова («Октябрь»), Чупринин («Знамя»), тот же Василевский («Новый мир»)? Они сделали невозможное: превратили в посмешище легендарные журналы. В результате рухнула мощнейшая культурная традиция литературоцентричности, которая всегда, при всех режимах, была у нас ведущей, задавала тон в общественном мнении, выдвигала новые идеи, определяла художественное движение. Литература, отражая жизнь, влияет на неё. Литература, отражающая кишечно-психическое состояние автора, ни на кого не влияет. Может быть, этого и добивались. Любопытный факт. Против концепции неперспективных деревень насмерть стояли писатели-деревенщики. Тот же Распутин. Автором же проекта ликвидации «неперспективных деревень» была академик Т. Заславская. Кто стал светочем мысли при Ельцине. Распутин? Нет, Заславская. Правда, интересно?

…Мой учитель классик отечественной кинодраматургии Евгений Габрилович говорил мне: «Юра, не верьте, что сценарий – какой-то особый вид творчества. Сценарий – это жанр литературы, как пьеса. Только для кино. Литература – базовая основа искусства». Но так случилось, что именно она подвергалась минимизации, и это отозвалось кризисом театра, кино, изобразительного искусства, образования, культуры в целом. Да и политической мысли тоже. Так уж устроено: без хороших книг политик не растёт. Боксёр растёт, а политик нет. Поэтому убеждать в необходимости литературного собрания никого не надо. Писатели давно ждали именно такой встречи.

Да, были скептические, даже издевательские оценки. Но тут ничего не поделаешь: среди наших деятелей культуры есть странно устроенные люди: если Обама справит в Конгрессе нужду, они начнут вдохновенно рассуждать о новом витке американской демократии, а если Путин навестит лепрозорий, зашипят о том, что он популист. Отмечу, по охвату различных категорий специалистов, так или иначе причастных к литературе и издательскому делу, подобных мероприятий в нашей стране, пожалуй, не проводилось. Но идея посадить в президиум потомков и вдову литературных классиков была, по-моему, ошибочна. Во-первых, живые классики, а они у нас ещё есть, имеют к литературному процессу всё-таки большее отношение, нежели правнук Достоевского или вдова Солженицына. Почему нельзя было пригласить в президиум Гранина, Бондарева, Евтушенко, Зорина, Рейна? Во-вторых, если следовать такой логике, то всероссийское совещание офицеров должны открывать потомки Кутузова и Жукова, а съезд астрономов – правнуки Циолковского и Чижевского? Может, просто завести Всемирный конгресс благородных потомков и на этом успокоиться? Думаю, идея принадлежала советнику президента в сфере культуры – Владимиру Толстому. Конечно, принадлежность к роду великого писателя – дело хорошее, но ума эта причастность, как видно, не добавляет… Да и жёнам половым путём талант тоже не передаётся.

– Ваши впечатления о том, как президент воспринимал выступления и предложения участников форума, с чем не соглашался.

– На совещании Путин напомнил: у нас уже была эпоха, когда государство активно вмешивалось в творческий процесс. Кстати, часто вмешивалось, между прочим, по просьбе писателей. В конце двадцатых годов прошлого века стало очевидно: само собой литературное пространство организоваться не может. Литературная борьба шла на самоуничтожение. Союз писателей, созданный в 1934-м, спас многих замечательных писателей, если не от смерти, то от серьёзных проблем. Что хуже – лишнее вмешательство власти в литературу или полное невмешательство? Отвечу словами вождя: и то и другое плохо! Некоторое время назад на заседании Совета по культуре при Президенте я спросил: «Почему власть не поможет литературному сообществу выйти из кризиса?» Обычно нам отвечают так: «Вы хотели свободы, вот сами и выпутывайтесь!» Минуточку! Банкиры тоже хотели рынка и свободы предпринимательства, но, как только банки просели, в 2008-м, власть поспешила к ним на помощь с деньгами. И с какими! А могла бы сказать: «Ну, лопнут и лопнут. Другие надуются. Рынок!» Ан нет! Спасли. А что, писатели хуже банкиров? Лучше!

– И для писателей, и для журналистов не одно десятилетие актуален вопрос о творческих союзах. Не секрет, что при сломе прежней политической системы они незаметно из профессионально-творческих объединений тихой сапой превращались просто в творческие компании без всяких обязательств перед «творцами». Иначе говоря, по статусу они приравнивались к бесправным, финансово нищим общественным организациям, а то и вовсе к клубам по интересам, что-то вроде пчеловодов-любителей или кружков кройки и шитья. Об обеспечении достигших пожилого возраста литераторов пенсиями, страховками и прочих житейских надобностях применительно к «реформированным» союзам смешно было и заикнуться.

– Сегодня с точки зрения закона, сочинение книг – это что-то среднее между самодеятельностью и экзотическим досугом. Объединения же писателей – что-то вроде кружков любителей морских свинок. Я не шучу! Но тогда почему же, если надо поддержать возвращение Крыма в лоно русской державы, обращаются к писателям, а не к морским свиноводам? Значит, журналисты, писатели – всё-таки особая, социально и интеллектуально значимая категория трудящихся, как говорили в советские годы? Тогда почему этот факт не отражён в законодательстве? С 1991-го никак не примут закон о творческий деятельности. Важнейшая задача литературного собрания заключалась в том, чтобы договориться о воссоздании полноценного литературного сообщества. Соответствующий Закон был разработан и прошёл через чтения в Государственной думе ещё во времена Ельцина, который, при всей своей любви к работе с документами, отказался его подписать. Почему? Ему объяснили швыдкие советчики: писателей, учитывая их роль в перестройке и свержении Советской власти, лучше держать в ничтожестве. А если уж вам так писатели понадобятся, то вот – Гайдар, Чубайс с Кохом тоже на досуге пописывают. А гонорары у них, что твоя Нобелевка!

– Насколько проблемы языковой культуры решаются, на ваш взгляд, в качественной прессе?

– Если сравнить с 90-ми годами, то теперь об этом пишут больше. Да и настоящих писателей стало в эфире и в газетах побольше. А то прежде, как включишь «ящик» или развернёшь газету, сразу: Маринина, Донцова, Гришковец… Это смешно, особенно – Гришковец! Сейчас, например, уже никому не придёт в голову всерьёз говорить об Акунине как об известном прозаике. Он раскрученный издательский проект, о чём, надо отдать должное, и сам говорит с иронической прямотой. Теперь вот пишет свою версию русской истории. Думаю, если бы он в таком ключе написал историю Грузии или Израиля, его бы шампурами закололи! Писатель – это прежде всего язык. Вы же сразу узнаете по абзацу Платонова, Белого, Катаева, Булгакова, Олешу, Шолохова, Распутина, Белова, Искандера… Читая «писателя акунинской школы», не сразу поймёшь: то ли это детектив, то ли путеводитель по ресторанам, то ли инструкция по применению белой ленточки.

– И читающих, и пишущих людей в последнее время очень беспокоит почти массовое сворачивание книжной торговли в стране, под одну гребёнку «зачищают» и мелкорозничную торговлю периодическими изданиями…

– «Литературная газета» неоднократно поднимала этот вопрос, наши публикации под рубрикой «Куда уходит книга?» вызвали резонанс. Проблема обсуждалась на Совете по культуре при Президенте, в Совете Федерации, в Думе. Не заботит это только профильное Агентство по печати Минсвязи. «Агенпоп» давно в отношении литературы ведёт себя как ликвидационный комитет. Неужели власть не понимает, что современный книжный магазин – это скорее просветительская организация, нежели торговая. Особенно теперь, когда стала очевидна степень гуманитарной дезориентации общества. Но процессы в культуре инерционны. К примеру, когда власти ясно, что армии срочно нужна новая пушка, государство ставит задачу, отпускает «оборонке» деньги – и обстреляйся. Но как только дело касается духовной сферы, начинается какое-то «томление мозгов», причём на всех уровнях. Вроде никто не спорит, что те же книжные магазины должны быть приравнены к учреждениям культуры, что господдержкой должны пользоваться и газетно-журнальные киоски, которые в некоторых городах исчезли, как девственницы после прохождения гусарского полка. А ведь в советские времена у нас было единое ведомство – Государственный комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, и тогда подобные проблемы не возникали. А теперь никто не спорит, но никто ничего и не делает. Вот если бы чиновнику, ответственному за данную сферу, надо было бы свои собственные средства перебросить из евро-корзины в долларовую, мы бы глазом не успели моргнуть.

…Сегодня только отечественным «соросятам» не понятно, что мы втянуты в новую мировую войну – не атомную, а информационную. Информационная война – это война идеологий. Наша конституция вообще никакой идеологии не предполагает. Уже смешно! В информационной войне побеждает та страна, где люди, владеющие даром убеждать словом, приравнены к элитным войскам, к гвардии. А наша вербальная гвардия пока в обозе…

Беседовал Алексей ГОЛЯКОВ

Журнал «Журналист», №6, 2014 г.

«А у тебя-то всерьёз!»

Спектакль «Одноклассники» по пьесе Юрия Полякова в постановке Бориса Морозова идёт уже более пяти лет – с неизменными аншлагами. Что большая редкость для современной пьесы, особенно, если это не комедия положений, а произведение, посвящённое актуальным проблемам дня сегодняшнего. О феномене «Одноклассников» и о тенденциях в постановках современной драматургии размышляют главный режиссёр Московского театра «Модернъ», народная артистка РФ Светлана Врагова и автор пьесы, писатель, главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков.

Светлана Врагова. Меня как режиссёра трудно удивить зрительским успехом. Режиссёр может его предсказать, спрогнозировать. Но чаще зрительский успех, всё-таки, связан с классикой, с пьесами, которые проверило само время. Мне интересно, Юрий Михайлович, чем вы, как драматург, объясняете успех спектакля «Одноклассники»? Может ли драматург предсказать зрительский успех своей пьесы?

ЮРИЙ ПОЛЯКОВ. «Одноклассники» в Театре Российской армии являются одним из лидеров репертуара, одним из хитов. Признаюсь: хотя мои пьесы ставятся широко и по России, и в СНГ, и за рубежом, но «Одноклассники» Бориса Морозова – одна из самых удачных постановок. Очень многое совпало: ощущение времени, режиссёрский стиль Морозова, его понимание моего текста – словом, это тот редкий случай, когда пьеса нашла своего режиссёра. Поверьте, такие удачи с моими пьесами случаются не всегда. Но даже когда постановка откровенно слабая или невнятная, всё равно мои пьесы идут с аншлагами и делают кассу. Знаете почему? Потому что сегодняшний зритель истосковался по актуальной, современной пьесе – не «драматургическому материалу», а именно по пьесе, сделанной, написанной в соответствии со всеми законами театра. Таких пьес очень мало.

С. В. Согласна! Я постоянно нахожусь в поиске современных актуальных пьес. Их действительно очень мало. Хотя проводятся фестивали новой драмы, разнообразные читки, конкурсы, но пьесы, которая бы захватила, увлекла, не давала бы спать, – такой пьесы нет!

Ю. П. Сейчас объясню почему. Отчасти в этом виноваты сами режиссёры. С конца XIX века мы живём в ситуации постоянного усиления режиссёрского диктата. Сначала режиссёр определял лишь моменты, связанные с актёрской игрой, с ансамблем. Затем начал влиять на решение пространства, костюмов, музыкального оформления. Наконец, наступил период, когда в рамках целостной, драматургически выстроенной пьесы режиссёру стало тесно. Я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда режиссёр ради хронометража сокращал несколько реплик в моей пьесе, ему казалось, что они лишние. К примеру, «ты вернулся раньше на три часа», а потом выяснялось, что за эти три часа всё и произошло. Режиссёр говорит: «Да, как-то мы отвыкли от того, что у драматурга всё продумано». В результате сложился новый жанр «современная драма», который не является жанром литературы. Это не пьесы, это темы для режиссёрских импровизаций, иногда оригинальные. Но если нет диалогов, нет характеров, нет интриги, нет проблемы, нет языка, кроме мата, единственный выход для режиссёра – придумывать некую «новаторскую» форму, оправдывающую отсутствие смысла в пьесе. Но, такое «новаторство», как вы понимаете, не спасает ситуацию, заложником которой оказывается и режиссёр, и, самое главное, зритель. Это как лезвие ножа, которое нельзя затачивать бесконечно, – рано или поздно сточится совсем, лезвия просто не станет. Так и в искусстве – нельзя бесконечно искать новые формы ради компенсации бессмысленности текста.

С. В. Режиссёр обычно всегда знает, получился у него спектакль или нет. У драматурга есть такое понимание удачи или неудачи?

Ю. П. Конечно! Я сразу почувствовал: пьеса «Одноклассники» – удача. Но её мне вернули 13 театров! Почему? Потому что эта пьеса требует от режиссёра уважения к драматургу…

С. В. А без такого уважения нельзя ставить ничего – ни Андреева, ни Полякова, ни Ибрагимбекова, ни Разумовскую. А главное, такое уважение, на мой взгляд, нисколько не ограничивает творческую свободу режиссёра.

Ю. П. Именно! Борис Морозов, принимая к постановке «Одноклассники», сказал мне: «Я двадцать пять лет не ставил современную пьесу – со времени «Смотрите, кто пришёл!» Арро в Театре Маяковского…»

С. В. Мне этот интерес Морозова к «Одноклассникам» очень понятен, потому что он – режиссёр, которого всегда интересует серьёзная драматургия: Шекспир, Чехов, Островский, Толстой. Кстати, вслед за «Одноклассниками» он поставил «Вечно живые» Розова – ещё одна знаковая для нашего театра пьеса. В качестве примера вспомню, что при постановке «Катерины Ивановны» Леонида Андреева я не изменила ни одного слова. Мне это было не нужно. Но я нашла манеру произнесения текста, стиль спектакля, эту удивительную атмосферу иного времени, разную во всех трёх актах. Нашла, используя своё актёрское Я, пропустив этот текст через себя. Кстати, Борис Морозов – замечательный актёр! Сейчас об этом мало кто знает, а мы с ним учились в ГИТИСе в одно время, и я помню, как он играл Гамлета. Замечательно! Этот незаурядный актёрский дар, думаю, и даёт ему такую страсть к хорошей драматургии, к выписанным ролям, к выпуклым характерам. Я по себе это знаю.

Ю. П. Но вернёмся к Театру Российской армии. Я туда ходил, будучи школьником, студентом. Там, кстати, шёл и Леонид Андреев – его пьеса «Тот, кто получает пощёчины». Мы сидели на галёрке, и оттуда были видны только белые перчатки, которые носил герой Андрея Попова. Но сейчас, когда я оглядываюсь на историю Театра Российской армии, меня поражает одно обстоятельство. Несмотря на то, что армия в нашем обществе, да и в любом обществе, является структурой жёстко регламентированной и пронизанной железной дисциплиной, Театр Армии был одним из самых свободомыслящих в СССР. Конечно, были спектакли к датам, спектакли, посвящённые определённым темам, но были и совершенно неожиданные, актуальные постановки и по своему театральному языку, и по проблематике.

С. В. Один только спектакль «Смерть Иоанна Грозного» чего стоил! И Борису Морозову, как мне кажется, удалось эту традицию творческого свободомыслия сохранить. У него великолепная школа, он очень сильный человек, который прошёл, как говорится, «огонь, воду и медные трубы». И он уверенно выстраивает репертуарную политику, ориентируясь на классику мировую – его «Гамлет» был самым неожиданным «Гамлетом» в сегодняшней театральной Москве. На классику советскую – тончайшее прочтение «Вечно живых» Розова. На классику русскую – недавняя премьера – «Царь Фёдор Иоаннович», словно подхватывающий эстафету того знаменитого спектакля 1964 года, и на высококлассную современную драматургию – «Одноклассники». Вот вам анализ репертуара Театра Российской армии!

Ю. П. Блестящее подтверждение моей мысли! Но на вопрос мы не ответили: откуда в этой авторитарной, я не побоюсь этого слова, структуре, какой является армия, такой удивительный театр? И, как человек, служивший в армии, я понял: в армии, действительно, очень жёсткая вертикальная иерархия. Но логическим следствием этой иерархии является большое доверие подчинённому. Поясню: старший офицер даёт приказ младшему, но как именно младший офицер будет выполнять этот приказ, старшего не волнует. Главное, чтобы задача была выполнена. Командир дивизии не бегает за каждым командиром полка и не объясняет, как решать боевые задачи. То же и в руководстве театром. Ведь в «Одноклассниках» довольно иронично изображены военные, и когда эту пьесу ставили в провинциальных театрах, были даже звонки, что, мол, не стоит в таком ключе затрагивать армию. Я у Бориса Афанасьевича спросил, не может ли здесь быть проблем. На что он ответил: «Юрий Михайлович, мы же военная организация, у нас полное доверие!» И ещё одно качество Театра Российской армии мне хотелось бы отметить: это театр, который очень тонко чувствует настроения общества, откликается на них. Я довольно много хожу в театры, и порою мне кажется, что режиссёры остались в эпохе заката советской власти, когда любой намёк на «первородный грех» государства российского перед народом вызывал взрывную реакцию зрительного зала. Такой нескончаемый 1987 год. И в этом смысле я очень люблю и высоко ценю спектакль «Похождения бравого солдата Швейка». Роман Гашека – вещь сатирическая, но многоуровневая. Самый внешний план – это насмешка над имперской идеологией Австро-Венгрии, которая так раздражала тихую, но самолюбивую чешскую интеллигенцию. Но у нас сегодня весь этот антиимперский сатирический пафос отторгается, поскольку мы пережили распад империи, все эти насмешки над державностью работали, когда держава была в силе, в могуществе. Правильно, что Театр Российской армии и режиссёр Андрей Бадулин этот антиимперский пафос как будто бы вынес за скобки, выявив иные сатирические пласты произведения Гашека – а их там хватает! Это сегодня редкость!

С. В. Это действительно сегодня редкость, и я даже могу сказать почему: мы утратили ту великую школу, тот великий образовательный пласт, который и мне, и Борису Морозову, и тебе, Юра, позволил сформироваться и обрести необходимый уровень и ремесла, и мастерства.

Ю.П. А Семён Франк сказал: любая революция влечёт за собой варваризацию. И этой варваризации подвергается, прежде всего, творческая интеллигенция. В драматургии, в литературе, в журналистике орудуют уже два поколения, которые пришли в профессию, ею не владея. Ко мне приходит молодой поэт-иронист, я читаю его стихи и говорю: «Это очень похоже на Николая Глазкова, мне даже показалось, что это неизвестные его стихи». Был когда-то такой отличный поэт… Этот 25-летний парень смотрит на меня и спрашивает: «А кто такой Николай Глазков?» Я говорю: «Дорогой, читать предшественников надо не только для общего развития, но и для того, чтобы лишний раз не изобрести велосипед! А теперь, вы думаете, вам легко будет уйти от этого стиля? Вы ведь так и будете всю жизнь писать под Глазкова…» Увы, современные драматурги не умеют строить репризный диалог, не понимают, что герои должны говорить по-разному, отличаясь лексикой, интонацией, ритмом речи.

С. В. Они должны, прежде всего, мыслить по-разному!

Ю. П. Конечно! Это общая проблема! Отчасти в этом виноваты и деятели культуры старшего поколения, которые, вместо того чтобы подтягивать молодёжь до собственного уровня, напротив, стремятся выглядеть «продвинутыми» и спускаются на варварский этаж «культуры», чтобы, как точно написал Евгений Винокуров – «средь юных забулдыг умереть, валидол засунув под язык»… И это стало катастрофой! Под вопросом сам архетип русского театра!

С. В. Это при том, что русский театр, как он есть, признан во всём мире. Он опирается на достижения театра европейского, затем уже обогащает его, как мы это видели в течение всего ХХ века – и Станиславский, и Михаил Чехов, и Таиров, и Дягилев… Весь ХХ век, особенно в первой его половине, мы говорили с Европой на равных в сфере искусства. И вдруг нам навязывают какие-то «драматургические технологии», «мастерские» и т. п. Это абсурд!

Ю. П. А если бы вы знали, с каким восторгом актёры играют осмысленный, продуманный, психологически обусловленный текст! Был случай при постановке моей пьесы «Хомо Эректус», когда часть актёров отказалась в ней участвовать под предлогом, что в пьесе осмеиваются либеральные ценности. То ли их кто-то накрутил, то ли ещё что-то – не знаю. Потом, конечно, расстраивались, потому что спектакль идёт с аншлагами много лет. И в разговоре с одним из «отказников» я спрашиваю: «Ты чего отказался? Ты же в новой драме бог знает что играешь!» А он задумался и ответил: «Так ведь там всё понарошку, а у тебя-то – всерьёз!» То есть, актёры очень остро ощущают эту разницу!

С. В. Конечно! Они не могут её не ощущать, говорю вам как актриса!

Ю. П. Я бы вообще всё это направление, все эти сценические инсталляции вывел из категории «театральное искусство». Тут совсем другое. И название у меня есть: «провокативное творчество». Это ведь творчество? Конечно, люди сидят, что-то придумывают, репетируют. А цель? Цель, прежде всего, – провокация. И не надо говорить: «Мы продолжаем традиции Станиславского и Чехова!» Нет, вы продолжаете традиции совершенно других людей, у которых тоже была одна цель – провокация. Беда заключается ещё и в том, что многие молодые талантливые ребята в душе понимают, что делают не то. Но художник ведь нацелен на успех. Они видят, за что дают «Золотую маску», что вывозят на фестивали, что поддерживают грантами. Не будем также забывать о такой вещи, как культурная инерция. Вот, к примеру, сгорел где-то молокозавод – не стало молочных продуктов в городе, все понимают: надо срочно восстанавливать молокозавод. При разрушении культурных институтов, на первый взгляд, ничего катастрофического не происходит. Но проходит десятилетие, и родители удивляются: а что-то у нас дети какие-то странные, мы их учим разумному-доброму-вечному, а они – словно зверята с другой планеты. А просто дети выросли в мире, где культурные институты разрушены.

С. В. Их надо восстанавливать срочно! И роль театра в этом процессе – ведущая!

Ю. П. Кстати, именно эта проблема – проблема утраты человеком культуры и деградация человека культурного – поднимается в спектакле, с которого мы начали наш разговор. А значит, процесс восстановления начался!

Журнал «Театральная жизнь», №7, 2014 г.

Пора назвать имена «героев»

Недавно депутаты предложили запретить банкирам обанкротившихся банков занимать впредь такие же должности. Может быть, стоит и в других сферах выдавать «волчий билет» тем, кто проявил себя непрофессионально и тем самым нанёс ущерб потребителю, стране? Ситуацию комментирует Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной газеты»:

– Запрещать или разрешать непрофессионалам впредь занимать аналогичные должности – лишь полдела. Проблема шире и глубже. После переворота 1991 года произошло тотальное снижение профессионального уровня во всех сферах, в том числе и в управленческой. Процесс этот развивался ещё и в силу того, что не было ни одного серьёзного случая хотя бы морального осуждения непрофессиональных действий так называемых специалистов! Про запрет на профессию и уголовное наказание я даже не заикаюсь! Например, любой зарубежный эксперт вам скажет, что действия наших младореформаторов во главе с Гайдаром нанесли страшный урон стране. Но об этом у нас молчат. Более того, этих «профессионалов» сегодня возводят в герои. После переворота 1991 года. Россия практически на 10 лет утратила свой суверенитет. Те колоссальные проблемы, которые мы имеем сегодня, возможность Запада перекрывать нам кислород – всё это следствие финансовой политики 1990-х. У людей, которые эту политику вершили, есть имена, фамилии. Так почему о них забыли?!

Я не призываю к охоте на ведьм, но давайте честно назовём имена тех, кто накосячил в своей финансовой, государственной, военной, творческой деятельности. У нас сложилась ситуация, как в СССР: на кухнях все ругают Чубайса, а по ТВ нам рассказывают, что он по-прежнему один из самых эффективных менеджеров. Видели мы эту эффективность в ситуации с той же Саяно-Шушенской ГЭС, которую просто смыло водой. Почему не осудят тех министров, чиновников, которые развалили целые отрасли, набили себе карманы и сегодня жируют за рубежом? Расскажите нам, кто эти люди, как они оказались на своих постах? Все эти бесконечные попытки скрыть личные связи тех, кто нанёс ущерб России, добром для нас не кончатся. Особенно это очевидно теперь, когда страна, похоже, надолго оказалась в конфронтации с Западом, а возможно, и в блокаде. Мы такую блокаду можем не сдюжить, если «баррикадное братство 1991-го» будет продолжаться и дальше. Ведь это «братство» не по крови и даже не по идеям, а по нечестно набитым карманам.

Записала Ольга Щаблинская

«Аргументы и факты», сентябрь 2014 г.

«Театр актуален, если честен!»

Писатель, драматург, главный редактор «Литературной газеты» – о своей новой пьесе и о сегодняшнем состоянии театра в эксклюзивном интервью «ВМ».

3 октября во МХАТ имени Горького под руководством Татьяны Дорониной состоялась премьера спектакля «Как боги» по новой пьесе Юрия Полякова, а в издательстве АСТ готовится к выходу сборник его пьес. Перед премьерой Поляков поговорил с корреспондентом «ВМ».

– Все ваши предыдущие пьесы были остросоциальными и резко критическими по отношению к той социальной реальности, в которой мы оказывались. Почему тогда сборнику, который готовится к выходу, предпослан подзаголовок «Семь пьес о любви»?

– Несмотря на острую, как вы сказали, социальную проблематику, в основе всех моих пьес всё-таки лежат любовные коллизии. Социальная актуальность театра – не самоцель, она неизбежно возникает, если драматург честен. Возьмите любую классическую пьесу – там всегда отражены проблемы времени и даны срезы общества, как, например, в «Трёх сестрах», показана, в частности, сложная, противоречивая среда военной интеллигенции. Если внимательно анализировать диалоги персонажей в погонах, становится ясно, почему через двадцать лет, в 1917 году подавляющая часть офицерского корпуса отреклась от монархии, а добрая половина пошла на службу к советской власти. Тургенев тоже писал, вроде бы, в основном об отношениях мужчины и женщины (Базаров воспылал к Одинцовой), однако ж Иван Сергеевич – один из самых остросоциальных авторов. Кстати, что-то ничего не слышно о надвигающемся 200-летии классика. Всё заслонила предъюбилейная солженицынская суета.

– Поделитесь, о чём именно пьеса «Как боги»?

– Она в известной мере о конфликте поколений и о разрушительной силе страстей. Сейчас в театре это не в моде, но я стараюсь, чтобы мои пьесы были остросюжетными и репризными – чтобы зритель смеялся, плакал, запоминал какие-то словечки. Так было всегда. Просто такой театр почему-то стал неактуальным во времена торжества так называемой новой драмы, которая часто бывает, по-моему, не новой, а просто плохой. Как-то забыли о том, что в пьесе должен быть сюжет, что она должна увлекать, вызывать эмоции… По сюжету пьесы талантливый пассионарный молодой человек, приехавший из Сибири завоевывать Москву, хочет жить «как боги» – его любимой книгой в детстве был сборник мифов о древнегреческом пантеоне. И он терпит крах, который неизбежно терпит тот, кто захотел жить не по человеческим нормам нравственности, которые вырабатывались веками. Как и о других моих пьесах, о ней нельзя сказать, комедия это или драма. Я уже видел спектакли по этой пьесе в других городах. Зрители много смеялись, но выходили из театра со слезами на глазах.

– Этим вызвана ваша критика новых веяний в театре, которая звучит, в частности в вашем эссе «Драмы прозаика», открывающем сборник «Как боги»?

– Неправильно было бы сказать, что я «за старый добрый реалистический театр». Искусство развивается в единстве содержания, жанров и форм. Нельзя заявлять: абстрактная картина – «новая», а классический пейзаж, на котором ещё не просохло масло, – старый. Всё уже давно старое. Например, покрывшийся кракелюрами «Чёрный квадрат». Я говорю о мастерстве и профессионализме. В любом виде искусства нужно искать новые формы и пути, но делать это можно, лишь освоив то, что делали до тебя. А если ты просто не умеешь этого, не овладел по ленности или бесталанности – то какой ты тогда новатор? Ты просто недоучка.

Сегодня моду в театре устанавливают мои эстетические оппоненты, приверженцы экспериментальных направлений. Они старательно замалчивают мои премьеры, а ведь современных драматургов, по пьесам которых академические театры ставят спектакли, наберётся, может быть, всего-то человек пять.

– Почему именно МХАТ имени Горького под руководством Татьяны Дорониной?

– Это уже четвёртый спектакль по моим пьесам, который идёт во МХАТе. До этого был «Контрольный выстрел», который я писал в соавторстве с Говорухиным, «Халам-бунду, или Заложники любви» и «Грибной царь». Так как моих пьес во МХАТе идёт много, я сначала предложил «Как боги» другому театру. Но Татьяна Доронина прочитала пьесу и сказала, что хочет сама её поставить. Я стал уклоняться. Тогда она пригласила меня на ужин, мы выпивали, говорили об искусстве, а на десерт на подносе внесли договор.

– В эссе «Драмы прозаика» вы пишете, что поначалу вам казалось, что написать пьесу – это всё равно что написать конституцию. Сейчас у вас уже прошёл страх перед сценическим воплощением ваших сюжетов? Вы видите мир произведения по-своему, а режиссёр с актёрами – по-своему.

– Иногда бывает обидно, когда актёр не передал тот оттенок смысла, какой ты закладывал в текст. Но бывает наоборот: режиссёр вытягивает смысл, который я вроде бы и не закладывал. Драматургия тем и хороша, что режиссура и актёрская индивидуальность расширяют авторский замысел, развивают то, что едва обозначено в пьесе.

– Получается, что у вас сейчас такое «победное шествие» пьесы по стране?

– У меня и раньше такое было, с мелодрамой «Одноклассница» я объехал полстраны. Но про это мало кто знает. Как я уже говорил, мои эстетические оппоненты стараются замалчивать тот факт, что мои пьесы очень широко идут. Когда я вёл передачу на канале «Культура», то пытался разобраться, на каком уровне отсеивается из эфира информация о моих премьерах, по чьей команде. Так и не разобрался. Как в песне поётся: «Вот она была и нету…» Сегодня специально пощёлкал каналы: «приезжает виртуоз-балалаечник», «в театре «Подполье» ставят пьесу братьев Дурненковых «Шмась», «в Норвегии премьера Метерлинка на эсперанто…» А о том, что на днях в столичном академическом театре премьера современной русской пьесы, ни слова… Борьба-с!

Записала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», 6 октября 2014 г.

Плюралист – не приспособленец

Главный редактор «Литературной газеты», известный писатель, журналист, драматург Юрий Поляков в эксклюзивном интервью «Самарским известиям» рассказал о том, какими качествами должен обладать человек, чтобы стать главным редактором издания, когда ждать выхода в свет его нового романа, а также дал напутствие начинающим журналистам. Юрия Михайловича мы застали за работой, но, тем не менее, он согласился уделить нам немного времени для беседы.

– Сейчас многие газеты испытывают финансовые трудности. Например, недавно прошла информация о том, что печатная версия «Новой газеты» может уйти в небытие. Как чувствует себя в кризис «Литературная газета»? Не повлиял ли он на тираж издания?

– Конечно, кризис повлиял и на «Литературную газету», тираж у нас несколько снизился. Кроме того, идёт естественный процесс смены читательских поколений, и среди них становится всё больше тех, для кого комфортно знакомиться с газетой на сайте. Это тоже влияет на бумажный тираж. Хотя у нас пока изменения некритичные, потери составляют порядка 10—15 % от того тиража, который был года 3—4 назад. Есть ещё один момент. Сейчас прежде всего страдают издания, которые привыкли выживать не за счёт самоокупаемости, каких-то творческих проектов, а за счёт постоянной финансовой ренты, в частности от различного рода зарубежных фондов. Поскольку эти источники обмелели в связи геополитическим обострением и падением акций, иным изданиям стало просто не на что жить. Нечто подобное мы уже наблюдали лет 15 назад, когда либеральные «толстые» литературные журналы, процветавшие за счёт фонда Сороса, вдруг в один день сразу обнищали, потому что он закрыл программу поддержки. Мы не получали денег ни от Сороса, ни от каких-то коммерческих, общественных организаций, даже от Агентства по печати, от имени государства поддерживающего различного рода издания, мало что поимели. Мы привыкли выживать самостоятельно, хотя культурологическое издание на самоокупаемости – чушь. Посадите на самоокупаемость Третьяковку – и билет туда будет стоить ползарплаты.

– Если коротко: как проходят Ваши редакторские будни? По какому принципу Вы планируете текущий номер, будущие номера?

– Будущие номера планируются во всех газетах одинаково. Существуют планы отделов, которые ведут какие-либо направления. Они накапливают материалы, заявляют их в секретариат. Потом проходит предварительное обсуждение номера. В понедельник мы обсуждаем план предстоящего номера. В среду утверждаем этот план с поправкой на какие-то текущие события, какие-то пришедшие материалы. В пятницу, когда верстается номер, ещё раз проводится короткое совещание, на котором снимаются текущие вопросы и что-то оперативно вставляется.

– То есть, макет номера – это не догма, и туда можно даже в последний момент внести какие-то поправки?

– Конечно! Например, в понедельник, в день, когда номер практически готов, и остаётся добавить какие-то мелочи, один наш автор принёс короткое письмо к чиновникам, от которых зависит прокат фильмов о войне. Мы тут же это поставили в номер. В таких ситуациях мы всегда идём навстречу. Тем более при компьютерной верстке это сделать гораздо проще. Хотя я работал и тогда, когда был металлический набор, и если вдруг что-то надо было срочно поменять, это всё делалось тоже быстро, по отработанной методике. Также в то время существовала должность уполномоченного Главлита, цензора, который мог снять любой материал, если он в нём обнаруживал что-то несоответствующее правилам охраны государственных тайн, материал снимался фактически в день подписания номера в печать и быстро заменялся другим. Сейчас цензоров нет, точнее они сидят в других местах, в частности в мозгах и кошельках самих журналистов. Для оперативной перевёрстки существует фонд так называемых заиксованных материалов, из которого всегда можно взять примерно такой же по объёму текст, чтобы его поставить, сильно не сокращая.

– Юрий Михайлович, это Вы упомянули сейчас Вашу работу в газете «Московский литератор»?

– Да, я работал в газете «Московский литератор».

– Расскажите, пожалуйста, об этом периоде Вашей жизни: я нигде не нашла никакой информации. Вы пришли туда как поэт, а впоследствии стали работать журналистом? Как Вы стали главным редактором этого издания?

– Действительно, надо бы написать какой-нибудь «мемуарчик» на эту тему, может, и прозу… Вы мне это удачно подсказали. Я пришёл туда работать в 1978 году, когда решили возобновить выпуск газеты, закрытой на какое-то время по политическим соображениям. Наверху заподозрили, что в писательской среде «оттепель» может обернуться слякотью. К тому времени я был уже заметный в своём поколении поэт, но это же не профессия, это жанр, в котором ты работаешь как литератор, а по большому счёту – особое мировосприятие. Литератор широкого профиля может работать в качестве кого угодно. Поэтому писателю овладеть жанрами журналистики совсем нетрудно. Поверьте, гораздо проще, чем журналисту овладеть писательским ремеслом. Сначала я был корреспондентом, потом я стал ответственным секретарём, и в 1981 году меня назначили главным редактором «Московского литератора». Тогда я стал чуть ли не самым молодым главным редактором: мне было всего 26 лет. Несмотря на то, что газета имела статус внутреннего издания, её значение в культурной жизни было гораздо выше любой «многотиражки», – она оказалась на острие сложнейших идейных конфликтов того времени. Кстати, именно в «Московском литераторе» впервые, в начале 1979 года, был напечатан материал об альманахе «Метрополь», а уже потом появились статьи в «Литературной газете». Конечно, этот период дал мне большой опыт: после того, как ты пробыл главным редактором даже небольшого издания, уже можно работать где угодно. «Московским литератором» я руководил до 1984 года.

– Я думала, Вы были главным редактором до 1986 года…

– Вы-то откуда знаете? Да, была история: я ушёл из «МЛ» в журнал «Смена», стал членом редколлегии, заведующим отделом культуры. Но очень скоро поссорился с главным редактором Альбертом Лихановым, который стал индивидуальным предпринимателем на комсомольской ниве задолго до перестройки. Да и к сотрудникам этот радетель за счастливое детство относился как к крепостным. Из «Смены» я в одночасье ушёл на «вольные хлеба», как это тогда называлось. Я уже был членом Союза писателей и отправился домой писать книжки. Но вскоре скоропостижно скончался поэт Владимир Шленский, который сменил меня на посту главного редактора «МЛ», и меня попросили вернуться, пообещав улучшить мои жилищные условия. Я вернулся и проработал чуть больше года, готовя себе смену, и уже в 1986 году ушёл окончательно, и всерьёз не работал ни в газетах, ни в журналах вплоть до 2001 года, когда меня пригласили в «Литературную газету».

– В следующем году исполняется 15 лет, как Вы возглавили «Литературную газету». Понятно, что это не монархия, но… если бы Вы вдруг задумали уйти с поста главного редактора, задумывались ли Вы о преемнике, о том, кому бы Вы могли делегировать полномочия по управлению таким изданием, как «ЛГ»? На Ваш взгляд, есть ли в России такой человек?

– Вот это очень серьёзная проблема. Потому что главный редактор – как раз почти монарх, именно от него зависит курс газеты. Честно говоря, я уже несколько раз порывался уйти, но всё упирается, конечно, в преемника. Проблема в том, что «Литературную газету» обязательно должен возглавлять писатель. Когда её возглавляли писатели – такие как Константин Симонов, Всеволод Кочетов, Сергей Смирнов, Александр Чаковский, был расцвет. «Литературную газету» и затеяли писатели – Пушкин с Дельвигом, это базовая традиция. Был период, когда её возглавляли журналисты, с того момента, когда А. Яковлев буквально выгнал Александра Чаковского – и до 2001 года. Они довели газету до того, что её тираж упал до 5 тысяч экземпляров (при прежнем – в 6,5 млн!). Даже при тогдашнем глобальном обрушении тиражей это была катастрофа. Поэтому проблема в том, чтобы найти писателя, но с журналистским опытом. Учиться на ходу – это не совсем правильно. Кроме того, этот писатель не должен придерживаться крайних взглядов. Газета, отражающая интересы одного круга лиц, всегда быстро теряет читателей, поэтому редактор должен быть «плюралистом», но не до беспринципности. Он может быть, если хотите, в меру завистливым. Писатели другими не бывают. Но важно, чтобы эта зависть не переходила в воинствующий субъективизм, когда все остальные – плохие, а те, кто тебе нравятся, – хорошие, независимо от того, что они пишут. Также важно, чтобы это был человек с принципами, а не приспособленец, который в зависимости от кремлёвских сквозняков меняет свою точку зрения. Оглядевшись, понимаешь, не так уж и много людей, кому можно вверить «ЛГ». Одни слишком стары, другие – слишком молоды и не имеют для этого ни человеческого, ни профессионального опыта. Ищем. Сомневаемся. Обнадёживаемся. Но в итоге, как обычно, скипетр упадёт в случайные руки…

– Юрий Михайлович, прочитала отрывок из Вашего нового романа «Любовь в эпоху перемен», который опубликован в «Литературной газете», и создалось впечатление, что образ строгого главного редактора Вы писали с себя… Возможно, я ошибаюсь? А кто они, прототипы Ваших героев? Ваши друзья? Политики? Кто-то ещё?

– Это не совсем так. Естественно, какой-то свой опыт я туда заложил, потому что невозможно писать героя, не пользуясь личными мотивами. Но главный редактор газеты «Мир и мы», наоборот, мой антипод. Роман – история человека, который сделал ставку на либеральные ценности в нашем, российском понимании. Я подробно описываю журналистскую жизнь. Думаю, этот роман вызовет большой скандал: уж очень много скелетов в шкафу отечественной журналистики, и я их перетряхнул. Ждать осталось недолго – роман должен выйти уже летом. А сейчас выйдет фрагмент этого романа в «Московском комсомольце».

– Вы как-то сказали в одном интервью, что писать о современном периоде не хотите, иначе это будет смахивать на сюжет «Ералаша», в котором мальчика звали играть в хоккей, и пока он собирался, наступило лето». «Любовь в эпоху перемен», по Вашему замыслу, охватывает две эпохи – перестроечный период и наши дни. Легко ли Вам было решиться написать о современности?

– Я – современный писатель и всегда писал о том, что происходит с нами. Конечно, прозаик всегда запаздывает, он не журналист, чтобы выдавать репортажи день в день. Но у меня, главные события разворачиваются в 1988-м, ещё полном надежд на обновление, и в 2013 году, когда отчётливо видны последствия «катастройки», прямые последствия случившегося, как писал поэт, «развязка тех легенд».

– Как Вы считаете, стоит ли сегодня выпускать так много работников СМИ?

– Мне кажется, сейчас с журналистами такая же ситуация, какая была в своё время с юристами, менеджерами и финансовыми гениями, – явное перепроизводство. Ко мне приходит молодой человек, окончивший журфак, и его надо учить, т. к. он не владеет жанрами, очень скованно пишет. У многих узкий кругозор, они плохо знают литературу, классику… Есть ещё одна беда на наших журфаках: там преподают историю журналистики в либеральной версии, и о таких гениях, как Катков, Суворин, Меньшиков, студенты даже не имеют понятия. А глядя на иных выпускников журфака, вообще недоумеваешь, как они оказались в профессии.

– То есть, не понятно, зачем люди пошли учиться на журналиста?

– У меня однажды был забавный эпизод. Пришла устраиваться на работу девушка, и я ей предложил выполнить задание, предварительно спросив у неё, о чём бы она хотела писать. Она ответила, о кино. «Замечательно! – говорю я. – Нам нужно взять интервью у человека, который стоял у истоков советских сериалов. Он был главой объединения «ЭКРАН» и редактором самого первого сериала, который вышел на экраны Советского Союза в 60-х годах. Вы, конечно, этого не помните, но я вам подскажу: это «Сага о Форсайтах». Она смотрит на меня абсолютно ничего не понимающими глазами. Я спрашиваю: «А вы читали «Сагу о Форсайтах»?» – «Нет, Сага Форсайта я не читала. Он американец?» – «Подождите, а как вы оказались в журналистике?» – «Вообще-то, я специалист по кораблестроению, но нам перестали платить, и я подумала, где бы можно сейчас заработать денег, и окончила курсы журналистов».

– Как Вы считаете, а Институт журналистики и литературного творчества – не лишнее ли образовательное учреждение? Раньше этот институт сотрудничал с Вашей газетой…

– Я не знаю, кого они там выпускают, но ни один из их выпускников к нам не попал. Хотя вроде бы мы даже сидели в одном здании. По-моему, это просто курсы повышения тщеславия.

– Слышала, что Вы были рецензентом у Вашего друга, депутата Государственной думы РФ Александра Хинштейна, читали его пьесу, которую тот обещал поставить в Самарском театре драмы. Какова судьба этой работы?

– Я очень хорошо это помню. Мы с Александром Евсеевичем обсуждали его замыслы, он со мной консультировался как с драматургом, мы спорили о каких-то деталях. Насколько мне известно, эту пьесу взял в постановку московский «Театр Луны».

– То есть, до Самары эта пьеса не доедет?

– Ну, я надеюсь, что доедет. Обычно всё у нас едет из Москвы. Хотя, скажем, две мои последние пьесы сначала поставили в регионах, а только потом в Москве.

– Если мне не изменяет память, Вы были в Самаре в последний раз в 2012 году…

– Да, я приезжал на премьеру инсценировки моей повести «Работа над ошибками», поставленной в Смарте. Но, надеюсь, что в Самаре поставят что-нибудь новое из моих пьес. Например, новую, которую я назвал «Эсхатологическая комедия».

– Скажите, а как поживает Ваш спектакль «Козлёнок в молоке»?

– И хорошо, и плохо. Плохо – потому что закрылся Театр Рубена Симонова, где он шёл 16 лет на аншлагах. Поэтому сейчас в Москве я как раз веду переговоры с двумя театрами, которые хотят его поставить. Недавно состоялась премьера «Козлёнка в молоке» в хабаровском театре и имела феноменальный успех, город стоял на рогах. Думаю, и в Москве показ возобновится, потому что это аншлаговая пьеса.

– В прошлом году Вы принимали участие в совещании по вопросам подготовки и проведения Всероссийского фестиваля авторской песни им. В. Грушина. Благодаря большим усилиям федеральных и областных властей два противоборствующих фестиваля – Платформу и Грушинский – после многолетнего раскола удалось объединить. Однако новая концепция якобы объединенного фестиваля свидетельствует о том, что его организаторы по-прежнему не находят согласия. В этом году на Поляне планируется оставить только 6 эстрад, а формат фестиваля сделать чисто бардовским. Получается, объединение было формальным? Как, по-вашему, могут отразиться подобные изменения на самом фестивале?

– Я немножко оторвался от этого процесса и не в курсе, что там происходит, но у меня тоже сложилось впечатление, что антагонизм остался. К тому же, явно не сбылись щедрые обещания министра культуры. На подведении итогов была некая нервозность и несогласие с такой формой объединения. Поэтому я предположил, что этот конфликт пока окончательно не разрешён. Но новые фазы противостояния мне неизвестны. Лично я – за объединение.

– Что бы Вы посоветовали молодым журналистам в качестве напутствия в профессию?

– Прежде всего, проверить себя на профессиональную пригодность. Звучит обидно, однако ничего не поделаешь. Есть качества, без которых в профессии нельзя. Надо объективно на себя взглянуть, послушать мнение со стороны. Чувство слова, вербальный слух – они или есть, или их нет. Идти в журналистку, как и в писательство, без этих способностей – значит занять чужое место, испортить себе жизнь. Всегда будет казаться, что к тебе несправедливо относятся. Я насмотрелся на таких людей, которые решили стать журналистами, писателями, не имея способностей, – это не жизнь, а мука. Да, некоторые делают чисто организационную карьеру: я знаю главных редакторов, которые писать не умели никогда, но, на мой взгляд, это всё неправильно: лучше заниматься тем, к чему у тебя есть скромные, но способности. Конечно, нужно расширять кругозор, много читать и, что самое главное, стараться понимать все направления общественной мысли, жизни. Не верьте тому, что сказал Сванидзе на последнем съезде журналистов. Я был вынужден оппонировать. Он сказал, что журналист – это синоним к слову «либерал». Ничего подобного! Это примерно то же самое, как заявить: «Хирург – тот, кто режет». А мясник? А убийца с «пером»? Журналист – это человек, который способен не только осмыслить мир, в котором живёт, соотнести своё понимание с другими точками зрения, но и умеет выразить свои мысли в точном слове. Сегодня большинство журналистов косноязычно навязывают свои заблуждения читателям.

Беседовала Ксения МАЯНОВА

«Самарская правда», июль 2015 г.

С Путиным – о советской литературе

В работе форума Общероссийского народного фронта «Качественное образование во имя страны», который в эти дни проходит в Пензе, принимают участие министр образования Дмитрий Ливанов, министр труда Максим Топилин, советник президента Андрей Фурсенко, режиссёр Станислав Говорухин, писатель Юрий Поляков и другие деятели культуры и общественные деятели.

Корреспондент «Пензенской правды» задал Юрию Полякову вопрос о том, какую проблему в современном образовании он хотел бы донести до президента Владимира Путина.

Полякова заботит тот факт, что резко сократилось изучение на уроках в школе советской литературы. А ведь её лучшие образцы – это великая литература, национальное достояние России. Объём сокращается за счёт того, что увеличивается количество часов на изучение современной прозы и поэзии, которые зачастую написаны неряшливым языком, не выстраданы авторами, и, скорее всего, в памяти общества способны жить только в краткосрочной перспективе. Юрий Поляков с сожалением отметил, что курс, выработанный в 1990-х годах на снижение роли литературы в образовании и воспитании молодёжи, до сих пор кардинально не изменён.

– Только язык, литература и история формируют национальное самосознание. Любовь к Родине формируется именно на уроках истории и литературы, а не математики или физики, при всём моём уважении к этим предметам, – сказал писатель. – В 1990-е годы люди, которые тогда руководили нашим государством, совершенно сознательно пытались сломать национальный код, специально гуманитарная составляющая образования была оттеснена на вторые и третьи роли. Потом стало ясно, что перекодировать культуру не получится, пришли к власти другие люди. Но образование имеет очень большую инерцию, развернуть корабль, который 20 лет назад направили к так называемым общечеловеческим ценностям, подальше от патриотизма, пока никак не получается. До сих пор на ответственных постах сидят люди, которые считают, что и не надо России возвращаться на свой традиционный исторический путь. Я с этим столкнулся, когда участвовал в формировании списка «100 книг» для внеклассного чтения школьников. В процессе вдруг выяснилось: чуть ли не полсписка – это эмигрантская литература, причём не первой, а третьей волны. «Мы будем воспитывать эмигрантов?» – возмутился я. «Мы будем воспитывать свободных людей!» – гордо ответил крупный чиновник Министерства образования…

«Пензенская правда», 15 октября 2014 г.

Я – русский писатель!

– Если позволите, начну нашу беседу с простенького вопроса: когда началась ваша дружба с книгой?

– Она началась довольно рано, потому что во времена моего детства существовал культ книги. У нас была роскошная библиотека в школе, вся мировая классика с фантастическими иллюстрациями. Большую роль сыграла моя учительница по литературе Ирина Анатольевна Осокина. Дома у нас книг почти не было, и свою библиотеку я собирал на те деньги, которые мне давали родители на завтраки, дарили к праздникам, копил и потом шёл в букинистический магазин. До сих пор стоит на полке серенький трёхтомник Куприна, купленный в 14 лет. К студенчеству у меня уже было книжечек сто.

– Значит, оканчивая школу, вы знали, что будете гуманитарием?

– Конечно. Но готовился я в архитектурный институт, так как неплохо рисовал, но особого таланта у меня в этой области не было. Слава Богу, вовремя понял и удержался от роковой ошибки. При этом я окончил курсы юных искусствоведов при Музее изобразительных искусств имени Пушкина и даже водил школьные экскурсии. Тогда-то я понял: нельзя усилием воли восполнить недостаток таланта.

– А как же в армии обходились без библиотеки?

– В Германии, где я служил, была богатейшая гарнизонная библиотека. В Москве я не мог прочитать двухтомник Гарсиа Лорки, а там – пожалуйста. В армии я прочитал почти сто книг.

– Скажите, в те времена уже была «дедовщина»?

– В разгаре, что и послужило материалом для повести «Сто дней до приказа», написанной в 1980 году. Служил я в артиллерии и постоянно носил за ремнём какую-нибудь книгу, потому что армейская жизнь состоит из перекуров…

– Неужели, вас не презирали за интеллигентские привычки?

– Вовсе нет. Тогда не закашивали, в батареи было человек пять с высшим образованием. Армия много мне дала. Это был колоссальный психологический практикум. Когда в казарме живут бок о бок 70 человек разных национальностей и психотипов, ты учишься общаться, понимаешь, как с кем говорить. До сих пор, встречаясь с разными людьми, я использую армейский опыт общения. Думаю, ага, ты похож на ефрейтора Раздолбаева, и с тобой нужно вот так… (Смеётся.)

– Вы невольно натолкнули меня на очень важный вопрос. Почему национальная политика сейчас пущена на самотёк, в отличие от советских времен, когда этим занимались?

– Национальная политика не ведётся как следует, потому что люди, отвечающие за неё, это зачастую те же самые, которые в 90-е годы её разваливали. Увы, наверху, но особенно в среднем звене, достаточно много персон, не отягощённых государственной мыслью. Они – функционеры, иногда хорошие, но не державники. Я их описал в «Апофегее», но при советской власти они не доминировали, зато в 90-е контролировали почти всё, и теперь, забившись во властные щели, стараются сохранить либеральный подход к государству, как к жестокому излишеству. Я и мои единомышленники понимаем: без сильного государства Россия исчезнет, а они считают – чем слабее государство, тем лучше живётся человеку. Дружба народов сама не возникает, как плесень, её надо культивировать, вкладываться. Сколько раз «Литературная газета» обращалась в Роспечать за поддержкой нашего приложения «Многоязыкая Лира России» – единственного общефедерального проекта, нацеленного на популяризацию творчества литераторов народов России. Или уклонялись, или предлагали смешную поддержку, достаточную разве для дружеского банкета. А зря! Консолидация писателей очень важна для целостности страны. У небольших и малых народов писатели – это гуру, хранители языка, национального кода. Обидеть их – обидеть весь народ. Думаете, услышали? Нет. Так что укрепляем дружбу народов на свой кошт.

– Вы единственный писатель, который не побоялся сказать правду о времени правления Ельциным и о нём самом. И тем самым нажили массу врагов.

– Количество и качество врагов определяет уровень человека. А Бориса Ельцина я изобразил в «Апофегее» и в «Демгородке». Естественно, либеральная пресса на меня накинулась. В течение всего ельцинского периода я печатал жёсткую публицистику и не отступал… А теперь все антиельцинисты. Даже скучно.

– Юрий Михайлович, вас часто причисляют к касте русофилов, почвенников, которым не по пути с западниками. Что вы можете ответить на это?

– Да, я русский писатель. А какой ещё? Во-первых, я пишу по-русски. Во-вторых, происхожу, как и Есенин, из рязанских крестьян. Обе родовые ветви. Я ещё помню, как моя бабушка в городской квартире сучила нить на веретене. По мироощущению я русский человек. Если это недостаток, как считают некоторые мои критики и литературные недруги, простите! Но не надо думать, что в России быть русским – это привилегия. Становой народ в нашей «империи наоборот» всегда грузили по полной, до отказа, как ломовую лошадь, но на всякий случай придерживали, чтобы не занёсся. Власть при царе, при большевиках, да и сегодня относилась к русским с опаской. Большой народ, вдруг взбрыкнёт… И тот национальный эгоизм, который прощается другим народам нашей многоплеменной державы, русским не спускают. Сказать, что это совсем неправильно, тоже нельзя. Помните, один хороший русский писатель пригрозил, что Россия выйдет из СССР? И где теперь СССР? Однако если припечёт, то сразу вспоминают про русских. Вот и теперь: Новороссия, русский мир… Я не прошу для нас особого статуса, но и не хочу, чтобы русских считали этническим вакуумом, в котором другие народы осуществляют свои намерения.

– Вы можете назвать себя разумным консерватором?

– Конечно.

– А почему вы так опасливо относитесь к либералам, выставляя против них шипы?

– Не только к либералам, но и к крайним националистам. Либералы ради свободы готовы пожертвовать Россией, крайние националисты готовы ради России пожертвовать свободой. На мой взгляд, надо искать какую-то середину и находить общий язык. И без России нельзя, и без свободы плохо. Если в других цивилизациях либерализм – это система ценностей, то в России он носит какой-то гормональный характер. Сейчас это заметно в отношении к Украине. Чистая биохимия. Например, недавно я сижу рядом с Макаревичем на эфире у Любимова, и певец молвит: «Вот, смотрите, только что в Великобритании прошёл плебисцит об отделении Шотландии, где сепаратисты проиграли – и всё спокойно. Никакой войны. Надо учиться!». Я отвечаю: «Позвольте, и в Новороссии прошёл плебисцит, только с обратным результатом. Почему же не спокойно? Киев должен был сказать: «Мы – европейская страна, и мы, согласно демократическим принципам, принимаем итоги референдума. А они из пушек по детям!» Макаревич посмотрел на меня как на ненормального. Ему, гормональному либералу, даже в голову не приходит принять результат референдума, если он ему не нравится. И зачем нам такой либерализм? Я же не виноват, что их буквально колбасит от всего, что укрепляет русский мир и Россию. А когда страна накреняется, они счастливы, в душе расцветает сирень. Такая болезнь. К врачу надо бы…

– Выходит, именно либералы помогли Ельцину взять власть в свои руки?

– А кто, марсиане? Они и американцы.

– Вы тоже считаете, что Америка сыграла большую роль в развале экономике страны?

– Я хорошо помню ту эйфорию, которая была в 1991 году, помню и табуны американских советников в наших министерствах и ведомствах. Глава нефтяного блока, некто Бревнов, летал в Россию на работу из Нью-Йорка. Забыли? Помню, Старовойтову в эфире спрашивают: «А если б путч удался?» Она, лучась, отвечает: «Всё было предусмотрено. Нас ждали машины, чтобы отвезти в американское посольство, а оттуда выдачи нет…» Такое не забывается. Конец августа 91-го застал меня в Коктебеле. Пока было неясно, чья возьмёт, украинские коллеги на всякий случай говорили по-русски и даже предлагали сделать Крым общим. Как только победила демократия, они перешли на «мову» и заявили, что Крым теперь только украинский. «Как же так, ведь мы вам фактически его подарили!» – воскликнул кто-то. И, кажется, Павло Мовчан брякнул: «А не надо быть козлами»! Теперь отвечаю ему теми же словами.

– Скажите, расстрел Белого дома, это тоже наш позор?

– Конечно, позор, который мог остаться безнаказанным только благодаря поддержке Запада. Хотя в самой Америке президента, разбомбившего Конгресс, точно казнили бы. А наша либеральная пресса, которая сейчас рыдает о произволе полиции на Болотной площади, демонизировала требования того парламента, издевалась над ним, звала Ельцина к насилию. Но парламент требовал тогда именно то, что сделал и делает Путин: обуздание олигархов, восстановление суверенитета страны, самостоятельная внешняя и внутренняя политика, отстранение от кормила демокрадов, пересмотр жульнической «прихватизации»… Впрочем, до этого ещё руки не дошли, а народ ждёт… И когда сейчас кто-то рыдает о плохой демократии в России, я спрашиваю: «А что вы делали в октябре 1993 года? Ага, аплодировали танкам, радовались, что исполнительная власть удавила представительскую! Так чего вы хотите сегодня? В большой политике ошибки совершаются легко, а исправляются тяжело и долго. Потерпите!»

– Юрий Михайлович, но если взять всех русских классиков, то для них Родина и государство были разные вещи.

– Это не совсем правильно, это один из мифов.

– Ну, возьмите хотя бы творчество Фёдора Достоевского…

– Тогда почему он встречался с царствующими особами и поддерживал многие действия власти? Да и Пушкин поменял с годами свои радикальные взгляды на монархию. Конечно, Родина и государство – разные вещи, но, так устроена жизнь: государство, власть – это сиюминутная форма существования вечного Отечества. И борясь с недостатками власти, надо это помнить. Я ненавидел ельцинский режим, но мне никогда бы не пришло голову звать на помощь китайцев. В идеале власть должна стремиться к тому, чтобы в сознании гражданина она сливалась с понятием Отчизны, но на практике это недостижимо. Радуйтесь, если власть хотя бы движется в этом направлении.

– А если бы вы думали по-другому, вошли бы в нынешний совет по культуре при президенте?

– Наверное, не вошёл бы и не стал доверенным лицом. В ельцинскую пору я отказывался от любых предложений.

– Но ведь Владимир Путин – протеже Бориса Ельцина…

– А Александр Освободитель – сын Николая Палкина. И что? Курс политика не всегда зависит от того, кто вручил ему скипетр. Путин взял эту власть и развернул Россию в иную сторону. Потому что впереди была пропасть…

– Выходит, не будет Путина – не будет России?

– Почему не будет? Будет! Но какая? Вот вопрос… От личности зависит очень многое. Думаю, поживи дольше Андропов или приди к власти не бормотун Горбачёв, а скажем, человек дела Романов, реформы всё равно начались бы, они созрели, но явились бы не в виде самопоношения и самопогрома… Об итогах царствования судят по тому, что сделал и кому передал власть…

– А теперь от политики, если вы не против, перейдём к Году культуры. Что он дал реально России, или это оказалась очередная кампания?

– Я смотрю на это просто. На культуру всегда денег не хватает, поэтому в Год культуры даже самый жадный министр финансов вынужден раскошелиться. Уже хорошо. Но ещё надо смотреть, на что пошли деньги. Вот сделали колоссальный ремонт в старинном псковском театре, где были прогнившие полы, и крысы за кулисами бегали. Но в день открытия показали похабщину с голыми пионерками по мотивам «Графа Нулина». Местная интеллигенция выла от ужаса…

– Что вы имеет против обнажённых красивых актрис?

– Если бы красивых… (Смеётся.)

– Следовательно, в 2015 году, который объявлен Годом литературы, ваша газета получит «ого-го»…

– Никакого «ого-го» мы не получим, потому что всё отдано на откуп Роспечати, в писательской среде её прозвали «Агенпоп». Союзы писателей там почти не участвуют. О симпатиях «Агенпопа» я уже говорил. Я не против этого направления в литературе, но делать его мейнстримом по крайней мере недальновидно.

– А как вы относитесь к Захару Прилепину?

– Нормально, но шанс стать лидером поколения он упустил – не развивается, пишет от книги к книге всё неряшливее. Его дар деградирует, думаю, по причинам морального свойства. Уверяю, он нас ещё удивит своими странными с точки зрения нравственности поступками. К тому же, нельзя расписаться сразу во всех гонорарных ведомостях…

– Но если взять вашу раннюю прозу, она тоже сильно отличается от нынешней, где вы прибегаете с синтезу разных жанров и язык приобретает афористический стиль с сатирическим оттенком. Откуда возникла эта сатира? Вы её раньше прятали?

– Сатира была и в «Ста днях…», и в «ЧП районного масштаба» – с инсценировки этой повести, кстати, начиналась «Табакерка». Когда меня вызывали в ГлавПУР, то ругали не за выданные военные секреты, а за иронию по отношению к армейской жизни. Я всегда был смешливым. Распутин как-то мне сказал: «Что вы смеётесь? Вы же не Гоголь!» Да, не Гоголь, но мне смешно… Я, кстати, с пародий начинал.

– Почему перестали сочинять стихи?

– Потому что стихи – это в первую очередь состояние души.

– Но ведь в последние годы вы увлекались и эротикой. Взять хотя бы пьесу «Хомо Эректус», которая сегодня идёт в Театре сатиры, где вас почему-то не смутило, что главный герой стоит обнаженный в центре сцены.

– Эротикой не увлекаются, её или умеют писать, как Бунин, или не умеют, как большинство. Но в моей пьесе этого нет, а запретить режиссёру я не мог, поскольку не цензор. Кстати, больше всего меня ставят во МХАТе им. Горького. Недавно состоялась премьера моей новой пьесы «Как боги». Поставила сама Татьяна Васильевна Доронина. Вообще-то, в Москве у меня идёт шесть пьес, но театры, сориентированные на «Золотую маску», «Новую драму», меня не ставят, считая слишком реалистичным и русским. Честно сказать, газета мне как писателю иной раз мешает: печатаем, скажем, критическую статью про спектакль, режиссёр сердится – и к нему уже с новой пьесой не пойдёшь. Что делать? Писать такие пьесы, чтобы к тебе приходили. Вообще, я с сожалением смотрю на молодых авторов, не выдержавших испытания издательским авансом и спешащих отдать рукопись в печать. Если вещь нужно писать два года, значит и пиши два года, иначе выйдет уродец. Книга должна получиться такой, чтобы её хотелось не только прочитать, но и перечитать. Навязывать чепуху у нас умеют, достаточно взглянуть на короткие списки «Букера»… А вот если книгу хочется перечитать, посоветовать друзьям, детям… Тогда, дорогой писатель, добро пожаловать в классики!

Беседовала Любовь Лебедина

Газета «Трибуна», ноябрь 2014 г.

Эту схватку проиграть нельзя. На кону – Россия!

Сегодня автору «ЧП районного масштаба», «Грибного царя», «Гипсового трубача» и многих других любимых народом произведений исполняется 60 лет.

«Ну, погорячился…»

– …Юрий, а давайте интервью – не про ваш юбилей?

– Попробуем.

– Я не так давно ездил в Донбасс. Вернулся – и вот думаю: почему лишь каплями просачиваются в Новороссию мастера искусств, писатели? Там уже побывали Кобзон, Александр Ф. Скляр, Прилепин, Пореченков, Шурыгин. А почему другие не едут?

– Ну, потому что фронтовые бригады должен кто-то организовывать. Они сами по себе не создаются. Это серьёзная работа. Надо подобрать людей, которые этого хотят, которые это умеют. Надо организовать их переезд, надо это профинансировать. Вот как это было, когда в Афганистан ездили.

– Ну, тогда ЦК КПСС, ЦК комсомола этим занимались.

– Да, и творческие союзы очень активно работали. Пока мы были под американцами, вроде они и не нужны были, а теперь…

– Стойте! Как мы были под американцами?

– А так! У нас все 1990-е годы не было ни внешней политики своей, ни суверенитета. Скажите спасибо нашим либералам. До сих пор, когда вспоминаю Козырева и Гайдара, хочется найти свою старую рогатку. И президент Путин это признаёт, что мы сравнительно недавно вернули реальный суверенитет.

– Нет, он признаёт, что агенты ЦРУ сидели в Кремле где-то, но чтобы нас оккупировали американцы…

– Я говорю не об оккупации, а об отсутствии суверенитета. То есть решения принимались несамостоятельно, по указке. Как только стали принимать самостоятельно, «эге!» – сказал Барак Хусейнович – и начались эти санкции.

– Как-то вы слишком образно, Юрий, про это говорите.

– Это я ещё сдерживаюсь. Кстати, в Америке снова разрешили называть негров неграми…

– Это к чему?

– Просто так.

– Ну, ясно… Знаете, даже обидно было… Вот мы едем, едем и я смотрю – там указатель – Краснодон. Я думаю: вот здесь молодогвардейцы боролись с фашистами, а после войны Александр Фадеев приезжал, собирал материал для своего романа.

– Я знаю, Сергей Шаргунов хочет что-то о Донбассе написать. Видимо, Захар Прилепин тоже что-то напишет. Но желательно, чтобы не сразу набело. А то нынешние писатели прозу с фейсбуком путают. Фадеев-то «Молодую гвардию» долго писал – старался.

СССР подорвался на бомбах

– А вот ваше чутьё писательское что подсказывает? Дальше – опять война?

– Думаю, до мира далеко. То, что произошло с Украиной четверть века назад, Лев Николаевич Гумилёв назвал бы зигзагом истории. Это такие события, которые происходят вопреки объективным геополитическим законам и логике. Но так сложились субъективные обстоятельства. Рано или поздно этот зигзаг распрямится. Так вот, распад Советского Союза по административным границам, а не по историческим и культурно-этническим, привёл к тому, что были заложены бомбы под тогдашнее разграничение, которые начали взрываться. Первым взорвалось Приднестровье. Следом Осетия, Абхазия. Вот теперь дошла очередь до Украины.

– А если позвать сапёров, и эти бомбы обезвредить…

– Как? Они не могли не взорваться, эти бомбы. Потому что в суверенных государствах, которые все без исключения стали развиваться как этнократические режимы, оказались довольно крупные русские общины. Там живут русские люди, у них менталитет примерно такой же, как у нас. Русский харьковчанин мало отличается от ставропольца, а русский эстонец от псковича. Поэтому сделать из них украинцев, как и из русских в Приднестровье сделать румын, невозможно.

Напомню, наши либералы (где моя рогатка?) все 1990‐е годы потакали утверждению этих этнократических режимов. Тогда во власти у нас были люди, называвшие Россию «Эта страна». Короче: «этастранцы». Мы содержали за счёт дармовых нефти и газа националистов Украины, мы содержали за счёт транзитов и различного рода транспортных услуг националистические режимы Прибалтики и так далее. Что, в Москве тогда не знали об эсэсовской ностальгии во Львове или Риге? И это делалось специально.

– Да ладно… Не может быть!

– Нет, не ладно! Люди, которые сидели в 1990-е годы в Кремле, считали, что «эту страну», эту «империю зла» они частично разрушили, а теперь её нужно обложить по периметру враждебными режимами. Если бы с самого начала сказали, допустим, Прибалтике: не дадите избирательные права русским – не получите цветных металлов. А если бы Украине сказали: не прекратите морить людей своим «мовоязом» – будете платить за газ, как Европа. И что? Не было бы никаких энократических режимов. Рухнули бы. Я, кстати, писал об этом ещё в 90-е, сейчас вышел двухтомник моих интервью, и вот если полистать первый том – там всё написано. Когда-то нажим на русских должен был вызвать сопротивление. Вот и появились Преднестровье, Абхазия, теперь – Донбасс и Луганск. Кстати, я бы на месте прибалтов задумался, что лучше: кочевряжиться над «оккупантами» или жить в мире…

– И что – другого не было дано?

– Если бы Украина была федеративной, если бы русские в Одессе, в Харькове, в Донбассе, в Луганске могли спокойно говорить по-русски и праздновать 9 мая, любить Жукова, а не галицийского Бандеру, – эта страна могла бы просуществовать очень долго. Как, например, существует Бельгия, разноплемённая и разноязыкая. Как ни странно, наши «этастранцы», желая окоротить Россию, в конечном счёте разбудили русское самосознание и в центре, и на местах, привели к консолидации русского мира, который существовал, но по разные стороны границ и тихо… Началось сращивание разъятого русского мира. Этого не остановить, хотя будут пытаться, возможно, из Кремля. Но даже Австрия была вынуждена превратиться в сначала в Австро-Венгрию, а потом дело пошло уже к Австро-Венгро-Славии. Но прогремел выстрел в Сараеве. Уверен, однако, что такие же превращения ждут Прибалтийские лимитрофы. Литовская Русь уже, кстати, была.

…И о риторике войны

– Некоторые писатели сетуют, что цензура поднимает голову в России… А вы как считаете? Вам кто-то запрещает писать, говорить, выступать?

– Мне нет. О наступлении цензуры говорят либералы, а они странные люди. Я наших либералов называю гормональными.

– Как?

– У них нет системы идей, совокупного взгляда на мир, а есть какое-то органическое неприятие «этой страны», непонимание её интересов. Когда они были у власти в 90‐е, цензура была, на НТВ Гусинского человеку с русским менталитетом и лицом вообще было не прорваться. Слово «патриот», если помните, было ругательным. В 1993 году после того, как я опубликовал единственную в центральной прессе статью против расстрела Белого дома – «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» – меня прикрыли везде, где можно и повыбрасывали из учебников, энциклопедий и так далее.

– Так я не про тогда, а про сейчас!

– Чтобы понять, есть ли цензура, надо «тогда» сравнить с «сейчас». Я, как главный редактор «Литературной газеты», с цензурой не сталкиваюсь, никто мне не говорит, что это надо печатать, а это – нет. В последний раз Чубайс жаловался главному акционеру, что «ЛГ» его щиплет. Но это было давно. Как писатель я вообще цензуры не чувствую. Наоборот, просят: поострей, Михалыч! Да, наша информационная риторика стала жёстче. Но это специфика войны. Мы находимся в состоянии войны информационной.

Почти весь Запад принял в отношении нас абсолютно манихейскую, чёрно-белую модель – мол, вот эти хорошие, в Киеве, а вот эти сепаратисты, террористы… А мы, значит, будем на этом фоне розовую полифонию разводить? Тогда всё проиграем. А на кону сейчас Россия. Если не удастся остановить коричневый вал, который идёт с Украины, если у нас под боком образуется спонсируемое и вооружаемое Западом квази-фашистское или фашистское государство, – это будет катастрофой. Луганск придёт в Москву. Почему наши либералы не считают профашистский режим на Украине злом, я не понимаю. Чего они дожидаются? Хрустальных ночей в Киеве, или Харькове? Жёлтых звёзд на одежде и лагерных номеров на коже? Если ради победы над поднимающим голову фашизмом нужно ужесточить риторику информационную, спрямить какие-то характеристики, говорить шершавым языком плаката – это нормально, и никакого отношения к свёртыванию свободы слова не имеет.

– О чём ещё вам думается в ваши юбилейные дни…

– Мы же не хотели говорить о юбилее!

– Не удержался…

– Думаю, как рассадить всех друзей, которые придут меня поздравлять, чтобы всем хватило выпить и закусить.

– А ещё?

– О том, что мы не имеем права потерять тот хрупкий социальный мир, который сейчас сохраняется в России. Посмотрел «Солнечный удар». Михалков, конечно, – талантище, человечище и глыбища, но из фильма непонятно, почему произошла революция, если в России было всё так хорошо. Почему мальчик Егорий стал душегубом, потопителем России и русских офицеров? Британец Дарвин, евреи Землячка и Бела Кун с толку сбили? Слишком просто. Сейчас мы, кажется, повторяем ту же ошибку. Возможно, с Рублёвки социальный мир в Отечестве и кажется незыблемым, но это не так. Слишком велик разрыв между бедными и богатыми, слишком многие поступки власти необъяснимы, слишком обнаглел верхний класс…

– Что за верхний класс?

– Те, кто разбогател на приватизации, на взятках, раздулся на природном газе… Пусть оглядятся, возможно, мальчик Егорий уже работает у них садовником…

Мои герои – на сцене!

– Юрий, в последние недели герои Полякова, извините, не слезают с экрана и со сцены. Это что, специально к вашему 60-летию? «Как боги» Татьяна Доронина поставила. Потом «Грибной царь» на канале «Доверие»…

– Ну, естественно, любой юбилей предполагает какой-то смотр достижений, скажем так. Хотя что-то просто совпало. Премьера моей новой пьесы «Как боги» во МХАТЕ им. Горького у Дорониной планировалась на конец прошлого сезона… Фильм «Грибной царь» Михаил Мамедов снял года 4 или 5 назад. Но там была какая-то чисто юридическая закавыка, вот только сейчас лента попала на экран. И я, конечно, благодарен каналу «Доверие», что они его показали. На канале «Культура» покажут ещё раз фильм «Козлёнок в молоке», который поставил Кирилл Мозгалевский. Может быть, что-то ещё покажут. По моим книгам ведь снято много фильмов, практически все мои вещи экранизированы. Сейчас вот веду переговоры об экранизации «Гипсового трубача». И спектаклей тоже много идёт – только в Москве шесть.

– А по России?

– Думаю, где-то в 35-40 театрах. Это много. Я могу сказать без ложной скромности, что никого из современных драматургов так не ставят. Тем паче на большой сцене.

– Вы всегда любили в прежние годы по провинции ездить…

– А я и сейчас езжу. Вот мы с женой Натальей посмотрели «Как боги» в Туле, в Белгороде, во Владикавказе, в Ереване, в Пензе. Побывали в Венгрии, они поставили «Хомо Эректус» – очень смеялись венгры. МХАТ свозил «Грибного царя» в Китай. И там был смешной разговор. Вообще в Китае я весь переведён, меня там любят.

– Почему?

– Им интересно то, что я пишу. Там много китайцев, которые по-русски говорят, которые учились у нас – они подходят и говорят: какие вы счастливые, у вас со сцены можно говорить о коррупции, о злоупотреблении властью, можно критиковать власть, можно иронизировать, смеяться даже над ней, сердечной. Я спрашиваю – а у вас нельзя? Нет, отвечают, нельзя. Зато у вас, говорю, коррупционеров расстреливают! – Улыбаются и кивают: Да, расстреливают, но со сцены нельзя…

– Какие, Юрий, у вас смешные разговоры.

– А жизнь вообще – штука смешная. Если бы не смерть в конце…

Чего ещё ждать от этого писателя?

– А сами себе на юбилей вы что подарили?

– Скорее – читателям. 13 ноября издательство АСТ представит первый том моего десятитомного собрания сочинений, которое будет выходить в течение трёх лет. Выходит сборник моих пьес «Как боги» – семь пьес о любви. Заканчиваю новую пьесу для Театра сатиры. И ещё – новый роман, который выйдет в будущем году в издательстве АСТ и в сокращении в двух номерах журнала «Москва». Роман, я думаю, вы прочитаете с особым интересом.

– О чём он?

– Как всегда, о человеческих отношениях, о любви… Но действие происходит в журналистской среде. Меня интересует судьба журналиста, который в конце 1970-х – в начале 1980-х пошёл в поход за правдой, за честным словом – и где он оказался сейчас.

Но события происходят в двух временных пластах. Это 1988-й – разгар перестройки – и сегодняшний день. И вообще это роман о перестройке. Эта эпоха в литературе не отражена по-настоящему. Говорить о перестройке во время самой перестройки было непросто. Мы написали с Евгением Габриловичем, классиком советского кино, сценарий о перестройке в 1987 году. И на Мосфильме его тогда закрыли. Потому что наш прогноз о том, что происходит в обществе и чем всё закончится, был неутешительный, хотя абсолютно точный – всё потом подтвердилось.

– Так вы всё знали?

– Нет, это нас художественная логика к этому привела. Мы ничего не знали. Главную роль должна была играть Ирина Муравьёва, а снимать – её покойный муж Леонид Эйдлин. Но четвёртое объединение Мосфильма под управлением В. Наумова, смелого, когда надо Сталина в Тегеране застрелить, просто испугалось, вышел большой скандал, нас обвинили в подкопе под перестройку… Габрилович был потрясён до основания и больше не написал ни одного сценария. Я, молодой и жизнерадостный, оправился и пошёл дальше, поняв: когда люди бьются за свою свободу слова, они попирают чужую свободу слова. Как преодолеть это противоречие – не знаю… Может соображу, пока буду ждать следующего юбилея, о котором, я надеюсь, мы поговорим, если даст Бог…

Беседовал Александр Гамов

«Комсомольская правда», 12 ноября 2014 г.

Власть пока не понимает важности печатного слова

Завтра у писателя, поэта, драматурга, главного редактора «Литературной газеты» Юрия Полякова юбилей. Накануне мы поговорили, что он для него значит.

– Юрий Михайлович, вы довольны собой 60-летним?

– Шестьдесят – это два раза по тридцать. И всё зависит от того, как ты себя чувствуешь во вторые тридцать лет. Если как в первые, то порядок. В начале жизни думаешь, успеешь всё. Но со временем список того, что можно сделать, сжимается. А потом понимаешь: вот этого ты уже никогда не успеешь.

– Что, например?

– Я много лет хотел написать книжку о Лескове. Всё откладывал. И когда, наконец, сел за неё, то понял, при серьёзном подходе потребуется лет пять-семь: поработать в архиве, систематизировать материал, осмыслить, а потом уже писать… Я же не скоросшиватель, а писатель. Вот один литератор накатал уже десяток писательских биографий, по сути, ни в одной не разобравшись. Ещё появилась мода нанимать «помощников», а точнее – литературных негров. Когда это делал восьмидесятилетний Дрюон, понять можно. Но когда к такой «помощи» прибегает брутально-популярный молодой прозаик… Извините, это то же самое, как на свою первую брачную ночь звать дублёра! Мне, чтобы создать настоящую книгу, надо отложить остальное. А что – остальное? «Литературную газету» не отложишь – каждую среду она должна прийти к читателю. Театр сатиры, где десятый сезон с успехом идёт мой «Хомо Эректус», ждёт новую комедию. Театр Армии, где на аншлагах играют мою «Одноклассницу», тоже ждёт. Дописываю роман «Любовь в эпоху перемен». Обсуждаю с продюсером экранизацию «Гипсового трубача», готовлю к публикации свои армейские письма. Книга так и будет называться «Сто писем из казармы». Когда писать про Лескова? Но тут вдруг узнаю, что за него взялась одна прибукеровская сочинительница. Бедный Николай Семёнович! Надо писать!

При советской власти юбилеи встречали трудовыми победами, над чем мы иронизировали. А что в этом плохого? Человеку свойственно наполнять сакральным смыслом круглые даты и мобилизовать себя, готовясь к ним. У нас, русских, вообще мобилизационная психология. Климат. Мужик сидит полгода в заметённой избе, чинит инструмент, сбрую, а потом четыре месяца сеет, жнёт, молотит, без передыху.

– У вас богатый урожай к юбилею?

– Не жалуюсь. В закрома родины могу предложить спектакль «Как боги», поставленный самой Татьяной Дорониной во МХАТе имени Горького. Эту пьесу играют во многих театрах России. Во второй раз экранизирована моя повесть «Небо падших». На канале «Доверие» состоялась премьера 6-серийного фильма по роману «Грибной царь» с Александром Галибиным в главной роли. Недавно летал в Венгрию, где перевели и поставили комедию «Хомо Эректус», и, наблюдая за хохочущими зрителями, понял: проблемы у нас одинаковые. Вышли: первый том 10-томного собрания сочинений, сборник пьес «Как боги», двухтомник интервью – «Государственная недостаточность» и «Созидательный реванш», куда включены тексты с 1986‐го по нынешний год. Мало кто решится опубликовать сегодня то, что он говорил в 87-м или 93-м… Я решился…

– Вы призываете к созидательному реваншу. Но откуда он возьмётся? Вот отмечали День народного единства. Но оно разве что на бумаге… Что реально нас может объединить: олимпиада, воссоединение с Крымом, грядущий чемпионат по футболу, в который мы играем так устрашающе, что стыдно смотреть…

– Ориентироваться надо на то, что умеем. Тот, кто хорошо играет в шахматы, вряд ли поставит рекорд по толканию ядра. Поэтому если что-то не получается, не надо сразу вычёркивать себя из человечества, надо учиться, исправляться. Американцы, по исследованиям учёных, чуть ли не самая тупая нация, но они в себя верят – вон какое общество отгрохали и заправляют миром…

– Мы вроде не дураки, а в подчинении у них…

– В подчинении были при Ельцине, а сейчас суверенитет всё-таки вернули, точнее, возвращаем. Это не просто, слишком многое сдали в 90-е. Тут недавно на страницах «Российской газеты» В. Лукин учил меня верному отношению к Солженицыну. А мне хотелось спросить этого маленького человека в больших очках: «Вы лучше расскажите, почему так плохо интересы Отечества защищали, когда были послом в США при Ельцине?» Тоже мне, учитель жизни! Из-за таких учителей мы чуть не стали безоружными и беспортошными!

Объединить же нас может только позитивная программа и сильное государство. Тот, кто говорит: государства должно быть как можно меньше, или не понимает России, или желает ей гибели. На евразийском пространстве, открытом всем бурям, нашествиям, овеваемом суровым климатом, населённом сотнями племён, не может быть «кантонной» швейцарской демократии. Нам без государственного корсета нельзя. Как только он ослабевал, начинались смута, революция, распад, террор… И надо ценить свою государственность, выстраданную веками. Но и власть не должна воспринимать эту историческую традицию как индульгенцию на безответственную суровость, обязана блюсти интерес простого гражданина. Когда достигается такое равновесие, когда Медный всадник не гоняется за Евгением, а влечёт державный воз, наступает золотое время. Жаль, эти периоды в нашей истории длились недолго.

Сейчас власть, по-моему, во многом совпадает с народом в понимании внешних целей и устремлений. Возвращение Крыма – это долгожданная историческая закономерность. Земли, которые традиционно входили в состав России, населённые людьми, считающими себя русскими, возвращены на Родину. Ещё тогда, в Беловежской пуще, надо было поставить вопрос: «Мы расходимся? Хорошо! Но каждая республика уходит в тех границах, в которых вошла в СССР. Принадлежность территорий, прижитых административным способом, определяется народным голосованием». Говорит население Одессы: «Мы хотим остаться с Украиной, – пожалуйста. Нет – возвращается в Россию». Собственно, сегодня в Новороссии и случился стихийный плебисцит, который не провели в 1991 году. Если бы провели, как надо, по закону, не было бы ни Приднестровья, ни Абхазии, ни апартеида в Прибалтике… А вот во внутренней политике, думаю, такого единения народа и власти пока нет. Слишком много накопилось социальной несправедливости, слишком много необъяснимых решений…

– Почему писатели не способствуют консолидации общества?

– Какие писатели? Двадцать с лишним лет государство вкладывало деньги в постмодернистский тренд, лелеяло литераторов, равнодушных к России, к её культуре, к судьбе народа. И, наоборот, писателей-государственников не замечало. Что ж вы хотите? Литературу сознательно вывели из числа тех, кто формирует общественное сознание. Те, кто под видом реформ ломали страну, наши традиции, отлично понимали: писатели – люди влиятельные, неглупые, они могут раскусить их политику самоуничтожения, людям объяснить. Так и вышло: настоящие писатели, за исключением телевизионных шутов, осознали пагубу этого пути. Правда, к тому времени их уже отключили от микрофона. А вместо литературы стали культивировать букеровскую паралимпиаду для юношества. И сейчас, когда писательское слово так важно для развенчания чёрных мифов, которые на нас навешивают, кто его, это слово, произнесёт? Одних уж нет, а те далече. Кто вступится за Россию? Шишкин, Акунин, Улицкая, Быков, Сорокин, Пелевин? Нет, не вступятся. Они своим имиджем на Западе, нобелевским призраком озабочены больше, чем судьбой нашей страны. Но почему-то именно этих литераторов Роспечать в минувшие десятилетия навязывало нам с упорством и беззастенчивостью рекламы дамских прокладок. А писателей-патриотов не пускали ни в газеты, ни на ТВ, а на международных книжных ярмарках забыли, как выглядит русский писатель. Теперь ситуация меняется, появляются новые лица. Слежу и радуюсь, как в крупного общественного деятеля превращается Сергей Шаргунов. Но государственная политика в отношении литературы, как базового вида искусства, почти не изменилась. Я с огорчением читал план мероприятий Года литературы, там всё по-прежнему на уровне детской игры в литературу и отовсюду торчат уши замшелого либерализма образца начала 90-х…

– Ваше предложение исключить из школьной программы солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ» вызвало бурю эмоций…

– В основном – положительных. 90 процентов откликов в интернете за меня. «Архипелаг» не то что ребёнка, иного доверчивого взрослого озадачит. Зачем внушать детям, что они живут в чудовищной стране, уморившей, по мнению Солженицына, 70 млн граждан? Пожалуйста, изучайте «Один день Ивана Денисовича», он уже был в программе в 60-е годы. А ещё я спросил: почему деятели культуры, которые ссорились с нашей страной и даже порою оказывались на стороне её геополитического противника, имеют преференции по сравнению с теми, кто не ссорился и не перебегал. Я не против празднования в 2018 году 100-летия Александра Исаевича, тем более что есть постановление Правительства, а с чиновников на местах уже спрашивают план мероприятий. Я недоумеваю, почему забыли про 100‐летие К. Симонова в 2015-м, почему не вспоминают про 150-летие Горького и 200-летие Тургенева в том же 2018-м? Это случайно или нарочно? Проморгали юбилеи Твардовского, Леонова, Катаева. Ростроповичу памятник поставили, а Свиридову забыли. Если это тенденция, политика, то писателей патриотической ориентации после ухода советской плеяды будет меньше, чем уссурийских тигров. Но вроде одумались: готовят решения по юбилеям Симонова, Горького и Тургенева. Так что своего я добился.

– А вы как собираетесь праздновать? Ждёте подарков?

– Лучший подарок – встреча с хорошими людьми. Я пригласил друзей детства, юности, соратников по литературе, театру, кино, общественным делам. А собственно подарки – это вторично. Они часто ходят по кругу, и, возможно, мне вручат то, что я сам подарил кому-то лет 5—10 назад…

Беседовал Сергей Бирюков

«Труд», ноябрь 2014 г.

Лабораторная пьеса – это нонсенс!

Юрий Поляков о мастерстве драматурга и дезертирах от искусства

Сегодня, 12 ноября, исполняется 60 лет Юрию Полякову – писателю, чьи романы и повести издаются огромными тиражами, а пьесы идут в лучших театрах столицы. Премьера его новой пьесы «Как боги» во МХАТе имени Горького стала ярким событием театральной жизни Москвы, в очередной раз подтвердив, что Поляков не только самый интересный прозаик своего поколения, но и талантливый драматург, пристально всматривающийся в действительность. О задачах и проблемах современной драматургии Юрий Поляков рассказал в интервью «Вечерней Москве».

Филолог по образованию, Юрий Поляков начинал как поэт, отсюда экспрессивная эмоциональность его стиля, точность в подборе слов, свежесть и неожиданность метафор. Перейдя на прозу, он создал целую галерею характеров и судеб, своего рода энциклопедию русской жизни нового времени. Другой бы литератор эксплуатировал годами то, что наработано, но ему интересно пробовать свои силы в разных направлениях. Он – блестящий публицист. Много сил и времени отдаёт «Литературной газете», которая с приходом Юрия Полякова на пост главного редактора, пережила своё второе рождение.

Будучи одним из самых издаваемых писателей, он вступает в неизведанную и опасную зону драматического искусства. Авантюра? Риск? Конечно! Но кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Сегодня пьесы Юрия Полякова идут в лучших театрах столицы, их ставят по всей стране и за рубежом. Живые сюжеты, оригинальные персонажи, остроумные репризы, а главное, глубокий смысл и высокая художественная планка вызывают большой зрительский интерес. Если раньше люди ходили на «звёзд», занятых в спектакле, то сейчас зрители идут в театр, увидев на афише имя автора – Юрий Поляков.

«Феномен Полякова»

– Юрий Михайлович, к 60 годам вы подошли с несколькими собраниями сочинений, каждый год появляется ваш новый роман или повесть. У критиков даже появился такой термин – «феномен Полякова». В чём секрет такой работоспособности?

– Ну, не каждый год. Просто мои вещи переиздают, экранизируют, инсценируют… Кажется, будто я написал очень-очень много, но это иллюзия. На самом деле большинство моих ровесников, активно работающих в литературе, написали раза в 3-4 больше, чем я. А я как раз исхожу из ленинского принципа: лучше меньше, да лучше. Я всегда подолгу работаю над текстами, не выпускаю их из рук, пока не достигну устраивающего меня уровня. Зато потом эти книги долго служат – и читателю, и мне. Помногу раз переиздавались «Сто дней до приказа» и «Апофегей», «Парижская любовь Кости Гуманкова» и «Козлёнок в молоке», «Замыслил я побег…». Даже «Гипсовый трубач», оконченный в 2012 году выдержал уже пять изданий.

А работоспособность воспитана с детства. Я вырос в рабочей семье, у меня никогда не было ни полезных связей, ни нужных знакомств. Я всегда зависел лишь от себя и знал, что если что-то сделаю, значит, сделаю. Если не сделаю, значит, никто за меня это не сделает.

– Проза, поэзия, публицистика, драматургия – как вам удаётся так легко переходить от одного жанра к другому?

– Не знаю, какой-то тумблер в мозгах щёлкает, но в принципе это типично для русской литературы. Наши крупнейшие писатели с успехом работали в разных жанрах. Возьмите Тургенева – это проза, драматургия, публицистика и поэзия. У Толстого – проза, драматургия и гениальная публицистика. И у Чехова – то же самое, и у Булгакова, Леонова, Катаева. Разные жанры дают писателю возможность проявить разные стороны своего социального, психологического, эстетического опыта. Что-то можно полнее выразить в прозе, что-то в публицистике, что-то в драматургии. Были и чистые драматурги как, например, Островский, Эрдман, но в основном все они, за редким исключением, работали в четырёх основных жанрах – стихи, проза, драматургия и публицистика. Это совершенно нормально, потому что нет такой профессии – прозаик, поэт или драматург. Есть профессия – литератор, который должен уметь всё. Если надо, я могу, точно так же, как вы, сделать интервью. Маркес взял сотни интервью. И рецензию могу написать, и стихи сочинить на какой-нибудь случай.

Когда у меня в голове рождается идея или сюжет, я понимаю что буду писать – статью или повесть. Например, я задумался, почему в Москве практически нет улиц, связанных с Московской Русью, да и с Романовской Россией. Ни улицы Ивана Калиты, ни Александра Третьего, ни Алексея Тишайшего… Это неправильно, но не роман же об этом писать! Конечно, это статья – «Где проспект Ивана Калиты?» Или, допустим, мне пришла идея рассказать о судьбе журналиста, который во время перестройки боролся за свободу слова, и показать, куда его привела эта дорога, вроде бы вымощенная благими намерениями. Ясно, что по объёму, по населённости героями – это роман. Его я сейчас заканчиваю, называется он «Любовь в эпоху перемен» и выйдет в будущем году. Или моя новая пьеса «Как боги», которая широко идёт по стране. Это история человека, который решил, что он будет жить, выполняя все свои желания – как боги. И я с самого начала понимал, что это будет пьеса, в основе которой любовный треугольник.

Архитектура в диалогах

– Существует миф, что сочинить пьесу гораздо проще, чем роман или повесть – меньше страниц, не нужно описаний, одни диалоги: слева пиши кто говорит, справа – что говорит, вот и пьеса. Почему же тогда так мало хороших современных пьес? Какие трудности преодолели вы, осваивая профессию драматурга?

– Драматург прежде всего должен научиться писать пьесы. Проблема современной, так называемой новой драмы в том, что никто из них, начиная с Коляды и заканчивая Сигаревым, за исключением, может быть, братьев Пресняковых, писать пьесы просто не умеют – не владеют профессией. Представьте человека, который обещает вам сшить платье и даже что-то строчит, но при этом не знает, как правильно снять мерку, как кроить – это примерно то же самое. Вот почему этих пьес не видно на больших сценах, они ставятся на малых, да и там идут недолго. А чаще всего авторы просто читают их друг другу, называя это лабораторными пьесами. Лабораторная пьеса – это такой же нонсенс, как балет в уборной. Конечно, можно и там станцевать. Но зачем и кто увидит?

Первые инсценировки по моим произведениям появились ещё в советский период, но серьёзно я занялся драматургией в середине 90-х годов, когда пришёл в отчаяние от того, что видел на сценах наших театров. Мои пьесы сразу стали ставить. С. Говорухин поставил в театре у Дорониной «Контрольный выстрел». Пьесу «Козлёнок в молоке» поставил Э. Ливнев, и она уже 17 лет идёт в Театре Рубена Симонова, в Театре сатиры десятый год идёт «Хомо Эректус». Мои пьесы ставят и по России, и в СНГ, и за границей. Я только что вернулся из Будапешта с премьеры.

У нас об этом не пишут, потому что наша театральная критика нацелена на «новую драму». А я, выступив с пьесами, которые рассчитаны на зрителя, а не на критиков и на жюри, в известной мере бросил им вызов и выиграл, потому что мои пьесы идут по всей стране. В одной Москве – шесть спектаклей, которые собирают полные залы, и в отличие от «новой драмы» живут долгие годы в репертуаре. В искусстве только этим всё и проверяется: в литературе – читательским интересом, в драматургии – зрительским интересом, других критериев нет. Ты можешь объявить себя гением, обвешаться «Золотыми масками» с ног до головы, это ничего не значит, если ты не интересен другим.

– Однажды у Алексея Арбузова спросили, с каким искусством можно сравнить драматургию, и он, не задумываясь, ответил – с архитектурой. У них действительно есть много общего?

– Конечно. В архитектуре надо понимать, где фундамент, где несущие конструкции, где украшения. То же самое в драматургии. Законы построения художественного текста открыты давно, и их никто не отменял. Просто мы пережили постмодернистский период, когда люди собственное неумение или бездарность объявляли новизной, новым направлением. А всё должно быть наоборот: сначала научись, освой эту профессию, а потом объявляй новое направление.

Конечно, не так просто противостоять тотальному замалчиванию или немотивированному неприятию моей драматургии. Например, рецензия на спектакль «Контрольный выстрел», которую написал некто Должанский – я это хорошо помню – называлась «Зоологический реализм». Я сам филолог и на месте этих людей просто ради интереса попытался бы понять: ну, хорошо, нам эта драматургия не нравится, мы считаем, что это позавчерашний день, но почему спектакли идут по пятнадцать-семнадцать лет? Почему режиссёры ставят эти пьесы? Чем объяснить, что люди ходят на них? Нет даже желания разобраться. Но это беда нашей, так называемой авангардной творческой интеллигенции, этим она себя и погубит. Потому что авангард хорош тогда, когда есть арьергард. А если нет арьергарда, то это уже не авангард, а просто отряд, заблудившийся в степи. Они могут себя считать кем угодно, но на самом деле это просто группа дезертиров – людей, дезертировавших из настоящего искусства.

Игрушка для режиссёра

– Один знакомый режиссёр говорил мне, что пьеса для него лишь повод для самовыражения, постановки эффектного спектакля. Насколько правомерен такой подход, ведь с таким же успехом, можно сказать, что режиссёр – это разводящий пьесы, а режиссура – лишь средство для визуализации драматического произведения, созданного автором?

– Действительно, весь двадцатый век прошёл под знаком усиления роли режиссёра – вплоть до того, что он стал абсолютным монархом в театре. Это достаточно опасное явление, потому что когда уходит влияние драматурга, режиссёр начинает перекраивать всё на свой вкус. Мне это напоминает украшение торта. Можно его украсить и так, и этак, но торт должны есть люди, а от того что ты налепишь на него двести розочек, он вкуснее не станет. По большому счёту, вкус этого торта всё-таки определяет автор, потому то он придумывает историю, персонажей пьесы и так далее.

Но супердиктату режиссёра есть объяснение. Это произошло и потому, что современные драматурги пошли по пути создания не законченного произведения, а подмалёвка. Они вываливают драматургический полуфабрикат, который не структурирован, где характеры не прописаны, нет реприз, живого сюжета. Для детей продают конструкторы, чтобы они сами что-то собирали из разных деталей. Вот режиссёр и собирает. Как правило, такие пьесы долго не идут, потому что в них нет рассказа о человеческих судьбах.

На моих пьесах режиссёры, конечно, тоже самовыражаются, но в рамках предложенного мной авторского замысла, потому что я им даю законченное литературное произведение. Бывали случаи, когда режиссёр выбрасывал какую-то сцену без моего ведома. Я после окончания спектакля, нежно спрашивал его, откуда, предположим, во втором акте у героя в руках появился пистолет? «Как откуда? – удивляется режиссёр. – Он же уехал в воинскую часть за оружием». А зритель-то как об этом узнает, если выброшена сцена, где объясняется этот поступок героя? «Ё-моё, – говорит режиссёр, – ладно, восстановлю». И, как правило, восстанавливает, потому что мои пьесы построены так жёстко, всё так чётко прописано, что одна выброшенная реплика может сделать непонятными дальнейшие сцены. Выбросите реплику Солёного о том, что он сам себе кажется Лермонтовым, и мотивация дуэли исчезает…

– В пьесах бывают реплики, которые при чтении вызывают смех, а при перенесении на сцену – совсем не смешно. И наоборот, вроде не очень смешно, когда читаешь, а при разыгрывании на сцене – бурный приём. Вам приходилось сталкиваться с такой реакцией зрителей?

– Приходилось, а я же езжу по всей стране на премьеры и смотрю, как реагируют зрители. Бывало, что некоторые репризы, от которых, я думал, зал повалится, воспринимались тепло, но без экстаза. А другие репризы, которые я считал вполне проходными, действовали на зрителей так, что люди просто падали с кресел от смеха. Тут действительно не угадаешь. Опыт показывает, что при чтении глазами лучше воспринимается более сложный юмор, обращенный к интеллектуальному, культурологическому багажу. А на сцене чаще реакцию вызывает простоватый юмор. Это нормально. Главное, чтобы драматург владел репризой, а у нас выросло целое поколение писателей, которые не знают, как это делать.

– Сегодня вошли в моду ремейки классических произведений – Михаил Шишкин написал продолжение «Анны Карениной», Борис Акунин – чеховской «Чайки». Но ведь зритель должен узнать и полюбить героев непосредственно во время спектакля, а не по памяти другого произведения?

– Придумали это не современные драматурги, можно вспомнить Ануя «Троянской войны не будет», Стоппарда, который переделывал Шекспира. Этим занимался Евгений Шварц, который брал, сказочные, бродячие сюжеты и на них строил свои пьесы. В принципе, почему бы и нет: взять вечный сюжет и дать свою трактовку. Но если ты за это берёшься, то должен предложить такую версию, чтобы все ахнули. А все сидят и чешут репу: зачем? На мой взгляд, это постмодернистский ход от бедности собственных мыслей и чувств. Когда человек не знает о чём писать, а писать хочется, поскольку он графоман, начинается браконьерство в классических лесах.

Когда я был молодым поэтом, графоманов всегда можно было узнать по огромному количеству эпиграфов. «Нахлынут кровью и убьют» – и идёт вариация на стихи Пастернака. Или, например, «Только синь сосёт глаза» – и дальше стихи тоже про синь, но свою. Зачем мне твоя синь? Уже есть синь, сосущая глаза, у Есенина. Примерно по такому же принципу пишут и современные графоманы. Разница в том, что во времена моей советской юности графоманы были в основном люди малообразованные, а сейчас появился класс филологов-графоманов. Конечно, это графомания более высокого уровня, но с точки зрения художественности она ничем не отличается от беспомощных виршей токаря, который на досуге рифмует. Токаря я даже больше уважаю, потому что он хотя бы пытается расти, вторгается в неизвестную ему сферу. А если у тебя высшее филологическое образование, ты по крайней мере должен понимать, что пишешь фигню.

«State of the nation play»

– В Англии пьесы, которые определяют моральное состояние общества, носят термин – «state of the nation play». Их очень ценят, потому что они являются индикатором общественных настроений…

– Настоящая драматургия выполняет функцию социального диагноста. При советской власти так оно и было. При всех проблемах с цензурой мы отлично знали, что «Гнездо глухаря», допустим, поднимает одни проблемы, «Покровские ворота» – другие. А, например, Вампилов в «Утиной охоте» диагностировал так называемое аутсайдерство. Театр – это и социальный психолог, и педагог, и врач. Конечно, он не может полностью заменять собой эти структуры, но ведь в правильной диагностике всегда уже заложен курс лечения. В том случае, конечно, если эта диагностика сделана с позиций наших традиционных ценностей, нравственности, патриотизма. Потому что когда я смотрю некоторые пьесы «новой драмы», я вижу, что люди, написавшие их, патологически не любят нашу страну, где им не посчастливилось родиться. Возникает вопрос: если ты так нас не любишь, зачем живёшь среди нас? Пожалуйста, езжай в цивилизованные страны! Не едут. Там своих чудил хоть отбавляй. Не протиснешься.

– Есть мнение, что русский репертуарный театр – «уходящая натура». Подозрительно весёлые реформаторы вместо театров создают центры с ресторанами, кинозалами, магазинами, где можно хорошо провести время, выпить-закусить, потанцевать и при желании взглянуть на «Вишнёвый сад»…

– Я против превращения театров в такие центры. Считаю это ошибкой. В Москве ведь не так много «намоленных» театральных мест, их можно пересчитать по пальцам. Зачем было строить центр на базе Театра Гоголя, если есть масса новых экспериментальных площадок? Пожалуйста, иди на ровное место или возьми Дом культуры, как это сделал Швыдкой, который создал Центр мюзикла, но в основном занимается пропагандой западных «шедевров». Странная ситуация для бывшего министра культуры России. Впрочем, бывший министр иностранных дел Козырев и вообще служит в американской фармацевтической фирме. В Москве вообще что-то не то с руководством столичной культуры. Руководитель культурной сферы должен быть консерватором, потому что его задача – сохранить то, что есть. И уступать под напором новых форм. Когда же культурой руководит авангардист или постмодернист – это катастрофа, мы это уже имели в двадцатые годы. Тогда он возглавляет самопогром национальной культуры.

Репертуарные театры должны остаться, как, например, толстые журналы. Была же попытка закрыть журналы, поняли, не стоит этого делать. Театры – это те же толстые журналы, та же Третьяковская галерея, которую тоже пытаются сдвинуть. Я, например, не понимаю, почему актуальное искусство претендует выставляться в Третьяковской галерее. Во всём мире для этого вида интеллектуально-провокативной деятельности есть отдельные музеи, вот и выставляйтесь там. Есть «Винзавод», музей современного искусства, почему ты лезешь в Третьяковку? Как говорил Чапаев, к чужой славе хочешь примазаться? Это продолжение ответа на вопрос, зачем человек вместо того, чтобы написать оригинальную пьесу, переиначивает Чехова. Та же самая причина: не может создать своё, и хочет прислониться к чужому.

– Театр, утверждал Гоголь, – это кафедра, он должен отстаивать мораль, нравственность, нормы поведения. А если предметом экспериментов новомодного режиссёра, пусть даже очень талантливого, становится то, что искусством не является, если спектакль проповедует духовный распад или разврат, то общество должно как-то защищаться от этого?

– Безусловно. В русской традиции театр – это и кафедра, и место, где обсуждаются сложные социальные, нравственные и эстетические проблемы. Но не ради развала социума, насаждения хаоса, а, наоборот, ради поиска гармонии, преодоления болезненных состояний. Могут сказать, допустим, что театр Серебряного века тоже был депрессивным, упадническим и даже извращённым. А какие шедевры созданы! Да – создан. Но потом жахнула революция, вся страна превратилась в пепелище. Мы что же, этого хотим? Зачем? Мы это уже проходили.

Театр – это очень чувствительная сфера, и если мы видим, что в нём преобладают разрушительные тенденции, надо что-то противопоставить этому. Мы должны эти интенции преодолеть ещё тогда, когда они витают в информационном, культурологическом пространстве, потому что когда они опустятся в политику и социум, будет поздно.

– Юрий Михайлович, в условиях, когда нефть и рубль стремительно дешевеют, а жизнь дорожает, многие вновь заговорили о том, что в ближайшем будущем нам всем мало не покажется. По вашим ощущениям – есть ли сегодня повод для паники?

– (Задумывается.) …Тут всё зависит, как смотреть на ситуацию. Если в отрыве от происходящего в мире, то, конечно, ничего хорошего в этих процессах нет. Евро за 60 рубликов – это круто! Но если воспринять эти обидные потери, как неизбежные трудности (а такие всегда случаются, если страна отстаивает свои интересы в исторических масштабах), то ничего сверхординарного не происходит. Во-первых, когда в 91-м страна распадалась, бытовые лишения были куда серьёзнее. Помните ту дикую инфляцию, сожравшую все сбережения? Нас просто обобрали. Но Чубайса никто за это не линчевал и не собирается. Во-вторых, надо объяснить: без волевых поступков России, за которые мы расплачиваемся «санкциями», русское население в Крыму и Новороссии уже прижали бы к ногтю или уничтожали как вредителей-колорадов. Дустом! Уничтожали бы наших соотечественников только за то, что они оказались вне пределов России в результате преступного раздела Советского Союза. Надо, наконец, объясниться: Горбачёв и Ельцин нанесли колоссальный урон нашей государственности, развалив СССР по административным границам. Если затеяли цивилизованный «развод», то уж будьте любезны: с какими территориями вошли в Союз, с теми же и на выход! А принадлежность земель, приклеенных по административно-политическим гешефтам, определяется плебисцитом. В итоге и Абхазия, и Южная Осетия, и Приднестровье, и Крым, и Новороссия с самого начала пошли бы к нам, то есть, к себе домой. Сомнений нет! И Россия сегодня просто восстанавливает историческую справедливость, точнее не мешает этому, как делала в 90-е годы при либералах, вроде мистера «Да-с» – Козырева.

Процесс осложняется тем, что на Украине сейчас идёт бурный этногенез, явление тектонического порядка, оно как извержение вулкана. Можно злиться на вулкан, ненавидеть его – но это природа. Однако извержения, как и этногенез, тоже бывают разные. Есть такое понятие – «конституирующий чужой». Это когда группе населения для того, чтобы обособиться, нужно кого-то себе противопоставить. На Украине в качестве «чужого» избрали Россию и русских. Кроме того, украинский этногенез принял самую чудовищную форму – фашистской агрессии и этноцида. Вот это самое страшное! И начинаешь задумываться: что ужаснее – падение рубля или гибель тысяч русских людей под битами «украшистов»? И понимаешь, что это несопоставимые вещи.

– Извержения вулканов и прочие природные катаклизмы часто можно предсказать. А можно ли было как-то предвидеть то, что происходит с Украиной сейчас?

– С 2001 года, как я возглавил «Литературную газету, мы постоянно писали о том, что на Украине происходит формирование русофобского государства. Сейчас вышел двухтомник моих интервью, которые я давал в разные годы. Готовя тексты к изданию, я обратил внимание, что тема Украины в моих ответах, мысль о том, что там происходят опасные вещи, звучит постоянно с начала 90-х. А я не политолог, не экономист, не этнолог. Почему я, человек, занимающийся литературным трудом, предчувствовал, а те, кто напрямую отвечал за эту сферу, не прочухали? Лет 6-7 назад я пришёл в кабинет очень высокопоставленного чиновника, отвечавшего за национальную политику, и обратился за помощью. У нас закрылось от безденежья приложение «Евразийская муза», которое поддерживало прорусских деятелей в СНГ, на той же Украине. В ответ на просьбу я получил отказ: «Мне абсолютно по барабану настроения прорусской интеллигенции вне границ России». Такие вот чиновники вели политику подкармливания русофобов на евразийском пространстве, накачивая этническую спесь дармовым нашим газом. Давно пора начать называть вещи своими именами. При коммунистах за провалы виновные несли наказание. Их имена знали. В последние четверть века все провалы России безымянные. Позорно прохлопали судьбу братского народа – и хоть кого-нибудь прилюдно пожурили?

– Не все хорошие: Андрея Макаревича, например, чуть ли не объявили врагом народа за то, что он выступил в Святогорске, а из Михаила Пореченкова сейчас пытаются слепить монстра за то, что он стрелял в аэропорту Донецка. Как, кстати, относиться к поступку Пореченкова?

– Макаревич не совершил ничего для меня нового. Он остался верен себе. Вы помните в его песнях хоть одно доброе слово о России? Я что-то не помню. Теперь о Пореченкове. А как всегда в России относились к добровольцам, которые шли помогать братским народам и пророссийским политическим силам?! Их считали героями! Вспомните, как один из героев Тургенева гибнет в бою на Балканах. Как Вронский у Толстого собирается отправиться туда же, чтобы искупить свой грех. И тех, кто ехал в Испанию, чтобы бороться с фашистами, тоже считали героями. Нельзя смотреть на свою страну глазами американцев или европейцев. Кстати, а кем американцы считают своих солдат, воюющих в Иране, Афганистане, в Латинской Америке? Героями!

– Не обязательно! Многие их как раз осуждают.

– Я говорю сейчас о господствующей точке зрения. И у нас она должна быть такой по отношению к нашим солдатам и добровольцам. Конечно, всегда найдутся те, кто с этой точкой зрения не согласятся. Но вот когда к ним домой придут грабить и убивать – тогда и они поймут, что, встав к пулемёту с холостыми патронами, Пореченков, кстати, в прошлом офицер, ничего дурного не сделал. Надпись «Пресса» на каске? А если не было каски с надписью «Артист»? А вот если, глядя на любимого актёра, какой-нибудь столичный ботаник захочет научиться владеть оружием, уже хорошо. Возможно, когда-нибудь спасёт жизнь себе и близким. Объяснять подобные вещи людям, живущим в Крыму и Новороссии, уже не нужно. А внутри Садового кольца ещё приходится. Им кажется, что до них никогда не докатится… Ну-ну…

– Вы не раз говорили о том, что в основе большинства наших проблем сегодня действия либеральной интеллигенции в начале 90-х годов прошлого века. Никита Михалков, например, задаваясь в своём новом фильме вопросом о том, как это всё с нами случилось, смотрит ещё дальше. Он считает, что виноваты те же либералы, но жившие в начале ХХ века. Вы согласны с его позицией?

– В целом согласен. Но при всём уважении к таланту и патриотизму Никиты Сергеевича, я хочу напомнить ему, как активно он поддерживал выборы Ельцина в 96-м, как говорил: если караван повернёт назад, во главе его окажется хромой верблюд. То есть, свернём с пути ельцинских реформ – страну вновь возглавят коммунисты. Караван не повернул. Пьяный верблюд дошёл до самой пропасти. Михалков, осуждая российских либералов и поверивший им в начале ХХ века народ, как-то забыл о помрачении 80-х и 90-х, когда тоже поверили. Ситуация очень схожая. О безднах перестройки я написал роман «Любовь в эпоху перемен». Скоро выйдет.

– Года два назад в одном из ваших интервью вы говорили, что вероятность массового выхода людей на улицы в масштабах страны довольно высока. Сейчас теоретически вероятность массового протеста существует?

– Если власть повторит ошибку поздних коммунистов и позволит свободно организовываться, орудовать и финансироваться силам, нацеленным на переворот, вроде майданного, всё может быть. Дело ведь не только в уровне жизни. В феврале 1917 года, когда случилась революция, Россия не голодала, даже карточек на хлеб ещё не было. Голод, разруха, террор – всё началось потом. Революция, как и разруха, в головах. Я думаю, власть учла этот опыт, и организация оппозиционных сил извне теперь невозможна. Кроме того, я не верю, что уровень жизни сегодня может упасть до отметки, после которой люди начнут выходить на площади. Опять же, если человеку внятно и честно объяснить, за что он страдает – терпеть он может долго. Тем более – человек русский. Но лучше до этого не доводить.

– А разве запрещать консолидироваться той же оппозиции – это не попирание демократических ценностей?

– Если она консолидируется для того, чтобы разучивать модные танцы или обсуждать перспективы развития России – одно дело. Это – пожалуйста! Но если люди сплачиваются ради бузы, извините… Безумна власть, которая допустит такое. Кстати, ни в Америке, ни во Франции, ни в Германии разрешать подобное в голову не придёт. Видели, как они разгоняют своих бузотёров? То-то… Я не жестокий человек, но я уже один раз видел крах моей страны, миллионы поломанных судеб, залитые кровью окраины. Больше не хочу.

– Давайте, наконец, немного про ваш юбилей поговорим. Многие не любят отмечать личные круглые даты. А как вы относитесь к своим юбилеям? Как отмечать собираетесь?

– Для человека публичного, занимающегося интересными обществу делами, юбилей, я считаю, – отчёт о проделанной работе, если хотите. Такая, знаете, личная выставка достижений жизни и творчества (смеётся). В таком ключе и отмечу. Будет литературоведческая конференция в пединституте, который я окончил 38 лет назад, будет юбилейный спектакль во МХАТ им. Горького – «Как боги», поставленный самой Татьяной Васильевной Дорониной. Будет презентация первого тома собрания сочинений и двух томов с интервью. Первый называется «Государственная недостаточность», второй – «Созидательный реванш». А ещё пройдёт мой творческий вечер в Доме литераторов, на сцене которого когда-то я срывал первые аплодисменты, читая свои стихи. Покажем новую экранизацию моей повести «Небо падших».

Беседовал Игорь Логвинов

«Вечерняя Москва», ноябрь 2014 г.

«Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова»

Известный писатель Земли Русской. Юрия Полякова можно не любить, в корне не соглашаться с его высказываниями, но талант… Честно скажу, всегда получаю почти физическое удовольствие от его литературы. А самая главная его черта – удивительное чувство времени, что прошлого, советского, что сейчас. Как не относись к его всегда спорной публицистике, но в своих книгах Поляков не врёт. Никогда. Сегодня Юрию Михайловичу исполняется 60 лет!

«Поставьте меня руководить экономикой, я всё развалю»

– Юрий Михайлович, давайте подведём промежуточные итоги. Вы – известный писатель, драматург, ваши пьесы идут во многих странах, тиражи хорошие, главный редактор известной «Литературной газеты», доверенное лицо Путина… Жизнь удалась?

– Скорее да, чем нет. Я хотел стать писателем, я и стал писателем, я хотел стать драматургом, я стал им. Не могу сказать, что хотел стать главным редактором, но когда предложение поступило, то стал и редактором. Сделал с единомышленниками именно такую газету, которой мне не хватало в 1990-е годы. Но не буду говорить однозначно: жизнь удалась, скажу осторожнее: скорее да, чем нет. Например, я всю жизнь хотел выучить в совершенстве английский язык. Я его так и не выучил в совершенстве. Видимо, у меня слишком много места в голове занято литературой и общественной деятельностью, а изучение языков требует некоего мозгового вакуума.

– Ну, тогда про общественную деятельность. Как часто в жизни вы меняли свои взгляды? Есть выражение, что не меняются только дураки. И другое выражение, что менять взгляды можно, но только один раз.

– Мои взгляды претерпевали определённые изменения, они корректировались, они уточнялись, приобретали нюансы. Но кардинально я свои взгляды никогда не менял. Я был воспитан как советский человек. Для советского человека всегда было свойственно сверхценное отношение к государству. Оно у меня осталось. Если взять мою публицистику 90-х годов, когда я был в жёсткой оппозиции к той власти, то там моя постоянная тема – забота о восстановлении разрушенного государства.

– А почему вы не говорите о том, что вы писали в 1980‐е, когда вы, извините, разрушали государство?

– Это неправильная постановка вопроса. У меня, кстати, на эту тему есть эссе, довольно смешное «Как я был колебателем основ». Дело в том, что я, как вы догадываетесь, по профессии писатель. А писатель, который не обладает социальной чувствительностью и не видит недостатков общества, никому не интересен, тогда он просто плохой писатель. Понятно, что советская система была в кризисе, и любой объективный писатель, особенно с сатирическим уклоном, как я, не мог этого не заметить. Но я хотел рассказать о плохом, чтобы стало лучше. Например, когда я писал «Сто дней до приказа», показывал дедовщину, что вообще было закрытой темой, я никогда не призывал упразднить армию из-за того, что там есть дедовщина. Помню, в году 91-м меня пригласил в свою передачу Познер, шла речь об армии. Участники начали её громить: мол, не нужна, разогнать… А я стал за неё заступаться. Познер вдруг говорит: «Как же так, вы же написали «Сто дней до приказа»?» И что? Куприн написал «Поединок», но он же не призывал к поражению России ни в японской, ни в германской войне. То же самое и с комсомолом. Мне не нравилось «обаппарачивание» комсомола, не нравились молодые функционеры, для которых главным была прежде всего карьера, личное благосостояние. Кстати, я правильно их проинтуичил, многие из них стали миллионерами. Но я никогда и нигде не говорил, что в нашей сверхцентрализованной стране не нужна государственная молодёжная организация. Я считаю, что советский проект вполне был реформируем. Его можно было модернизировать, не разрушая. Это как реконструируют завод, не прекращая выпуска продукции. А мы взорвали завод.

– То есть, если бы Андропов прожил ещё лет пятнадцать, а Горбачёв вообще бы не пришёл к власти, то тогда…

– Я думаю, ничего бы не развалилось, если бы генеральным секретарём стал, например, Романов, военный системщик. В чём беда Горбачёва? Он гуманитарий. Как я, например. У него мысль за языком не поспевает. Поставьте меня руководить экономикой – я всё развалю. Тут нужен системный человек.

– Но тогда бы ни в армии не произошло никаких гуманитарных реформ, о чём вы писали, ни в комсомоле. Всё бы заморозилось, и система просуществовала бы не шесть лет, как при Горбачёве, а, скажем, пятьдесят, но потом всё равно бы рухнула.

– Не факт. Александр Третий «подморозил» пореформенную Россию, и это был последний расцвет империи. Андропов, кстати, был человек хорошо образованный, коллекционировал и разбирался в западном изобразительном искусстве.

– Многие кэгэбэшники были образованными, ну и что?

– Я к тому, что западный политический и экономический опыт был им изучен. Думаю, там план был такой: сначала привести в рабочее состояние то, что есть, а уже потом начинать какие-то реформы. Собственно, это был китайский путь.

– А по-моему, когда вы писали первые свои две вещи, так сильно нашумевшие, вы так не думали. Может, просто вы стали в два раза старше и это проблема ваших чисто возрастных изменений? Хотя и на этот счёт есть хорошее выражение: плох тот, кто в молодости не был романтиком, а в старости не стал консерватором.

– Конечно, я поумнел. Но хочу напомнить, что первые свои повести я написал, когда ещё никакой перестройкой и даже Андроповым не пахло. «Сто дней» я написал в 80-м году, а «ЧП районного масштаба» в 81-м. Надо сказать, что впервые главу из «ЧП…» – «Собрание на майонезном заводе» – опубликовали в газете «Московский комсомолец». Это была одна из первых публикаций нового главного редактора, бывшего первого секретаря Краснопресненского райкома ВЛКСМ Павла Гусева, за которую он получил свой первый редакторский выговор. Так что я писал абсолютно искренне: мне это не нравится – я должен рассказать. Чисто советский взгляд. Это мы сейчас понимаем: от того что ты это всем рассказал, ничего не изменится к лучшему, даже может хуже будет.

– Но в России всегда отношение к слову было сакральным.

– Правильно. У нас всегда так – какие-то социальные язвы сначала получали отражение в литературе, а потом появлялись политические решения. Сначала долго писали о том, что надо отменить крепостное право. Отменили. Потом писали о язвах самодержавия. Отменили самодержавие. Я был воспитан в иллюзиях позитивистского идеала. Хотел улучшить жизнь. А то что повести получились такими острыми и ехидными – ну, писательская оптика такая. Многие же писали о советских недостатках, и где это всё. А «ЧП…» до сих пор переиздаётся.

– И до сих пор актуально. Как не реформируй армию или комсомол, всё остаётся там же, в том же самом виде. Просто комсомолом это уже не называется.

– Недавно в одном магазине я презентовал свою очередную книжку, давал автографы. Кто-то «Козлёнка в молоке» подносит, девушки, конечно, «Парижскую любовь Кости Гуманкова». Вдруг парень лет 18 мне «ЧП районного масштаба» даёт. Я удивился: а почему у вас именно эта книжка? А он мне: «Вы знаете, мне интересно, как это было, что это за комсомол, я о нём только слышал». Получается, что сейчас это источник объективной информации о той эпохе.

– Да нет, ещё раз говорю: такой писатель, как вы, тем и хорош, что предвидит ситуацию. Мы же в России всё время ходим по этому заколдованному кругу. Тем более, что ментальная реинкарнация Советского Союза уже происходит.

– Она и не могла не произойти. Я даже считаю, что она запоздала. Если бы у нас десять лет во власти не были откровенные западники, нацеленные на максимальное ослабление страны, как условие вхождения в «цивилизованный мир», то это всё началось бы раньше.

– И вы сейчас это приветствуете? Вам это приятно ласкает слух?

– Ласкает, а что? И я понимаю, что такое огромное пространство, разноязыкое, разноконфессиональное, разноклиматическое, по-другому удержать невозможно. У Булгакова в «Днях Турбиных» есть монолог, по-моему, Мышлаевского про Россию. Вот, говорят, Гражданская война, всё разваливается. Да ничего не разваливается, отвечает Мышлаевский. Россия, как стол. Ты можешь его на ножки поставить, на бок, всё это будет Россия. Имеется в виду, что за многие столетия это огромное пространство выработало свою форму государственности, которая вне идеологии, вне социального или экономического устройства стремится облечься в свою привычную форму. Причём началось это раньше, чем принято думать. Зачем Ельцин вернул двуглавого имперского орла, если хотел строить страну, приятную во всех отношениях?

«Вот я приезжаю в воинскую часть и обязательно прошу, чтобы мне дали в мишень пострелять»

– Вы сказали про «Белую гвардию». Недавно знакомый вам режиссёр Снежкин поставил фильм по этому роману и Мышлаевского там играет Михаил Пореченков. Как вы оцениваете последние события в Донецке, с ним связанные?

– Абсолютно нормально. Пореченков имеет военное образование, хотел стать офицером, следовательно, у него особое отношение к оружию. Вот я служил в армии, и когда приезжаю куда-нибудь в воинскую часть, обязательно прошу, чтобы мне дали в мишень пострелять. Это же нормально. По-мужски. Лучше, наверное, чем спьяну дирижировать оркестром.

– То есть, артист в войнушку не наигрался?

– А если и так? Он часто играет военных, и роли ему удаются. Смелый человек приехал в воюющий регион, подошёл к пулемёту уникальной конструкции, дал очередь по мишеням… Что случилось-то? И я бы так сделал, если бы разрешили. Интересно, если бы так же поступил, скажем, певец-депутат Розенбаум, не чуждый ратной романтике, или актёр, сыгравший Колчака, по фамилии Хабенский, наши либералы тоже возмутились бы? Нет ли тут племенной предвзятости, коллега?

– А на каске у него было написано «Пресса». Нормально?

– Ну и что? А он должен был взять каску и написать «Стреляйте в меня! Я ватник!»? Вам самому-то не смешно задавать такие вопросы? Или хлеб отрабатываете?

– Так пресса не может быть с пулемётом, правда?

– Неужели? А почему же в гимне журналистов поётся: «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулемётом…» А генерал Ортенберг – ведущий советский журналист? К сожалению, нет на касках надписей «Актёр» или «Искусство». Мне кажется, скандал абсолютно надуман. И надуман теми, кому киевская власть нравится, а новороссийская не нравится. Почему, я не знаю. Как может нравиться власть, которая жжёт в Одессе людей, обожествляет Бандеру, антисемита и убийцу? Это какое-то помешательство части нашей интеллигенции. Гормональный либерализм.

– Вы просто как на телевизионном шоу выступаете. Кстати, недавно вы сказали, что политические ТВ-программы оболванивают людей. Я тогда подумал: как смело, ведь Поляков сам в «ящике» нередкий гость. То есть, вами тоже пользуются?

– Если вы заметили, я всегда говорю то, что думаю. И если иной раз совпадаю с официальной точкой зрения, значит, эта точка зрения мне близка. Писатель, всегда согласный с властью, – подлец. Писатель, никогда не согласный с властью, – дурак. Вот и в случае с Украиной я так думаю. Там исправляется зигзаг истории, который произошёл в 1991 году. Ведь распад Советского Союза произошёл не по историко-культурным и этно-языковым границам, а по достаточно произвольным административным линиям внутри большой страны.

– И как это всё исправить? Пойти по югославскому варианту? Вы хотите всё затопить в крови? Политика же не для того создана, чтобы с помощью телевизора натравливать одних людей на других.

– Нормальные политики должны понимать, что когда часть большого народа попадает в чуждое, а то и враждебное для него этнократическое пространство, естественно, люди начинают думать, как минимум, о федерализации, как максимум, о собственном государстве. Могла Украина сохраниться? Могла, если бы там не стали строить этнократическое общество, основанное на агрессивной украинской идее, дали бы каждому региону жить по своим обычаям. Так нет же! Вы хотите, чтобы у вас был украинский мовояз и Шухевич вместо Жукова? Ради бога. А другие хотят говорить по-русски, и чтобы у них был маршал Жуков. Они говорят: «Почему я должен становиться украинцем лишь потому, что кому-то на Галичине пели украинские колыбельные, а потом он пересел в Киев? Нам-то пели русские колыбельные!»

– Так всё поменялось после майдана. До этого в течение двадцати лет украинцы и русские как-то договаривались между собой, даже Ющенко переварили.

– Правильно. Только благодаря терпению русских. Они надеялись, что подростковый украинский национализм остепенится, повзрослеет, а он пошёл в сторону скинхедства. Кроме того, Януковича все не любили. И вдруг, после майдана, им сказали: «Шиш вам, а не ваш собачий русский язык. Кто не скачет, тот москаль?» Вы бы восстали? Я бы восстал. И теперь это уже необратимо. Современный украинский язык – это же мовояз. Там много лет работает специальный институт, те слова, что совпадали с русскими, меняются на что угодно – латынь, немецкий, польский. Помню, ещё до всех событий я был в гостях у видного украинского политика. Он пригласил меня на обед с местной интеллигенцией. И чем они развлекали друг друга весь вечер? Один другого спрашивал: а ты знаешь, как теперь будет пуговица? Как? Он называл, и все хохотали, просто со стульев падали. Но смех закончился, начались кровь и слёзы. Почитайте мою публицистику, я обо всём этом писал, предсказывал…

– А вы писали, например, как сдали русских в Туркмении за туркменский же газ?

– Об этом я не писал, я же не могу обо всём писать. Я – литератор, а не журналист. Зато я писал, как сдали русских в Прибалтике. А вы, насколько помнится, нет!

– Вы не хотите делать больно президенту?

– Во-первых, я не личный врач Путина и уколов ему не делаю. Во-вторых, если изучу проблему – напишу. Кстати, с начала 90-х я писал о том, что не вижу системы и настоящей государственной политики в отношении русских, оставшихся за границами России. Сейчас выходит двухтомник с моими интервью с 86-го по 2014 год. Первый называется «Государственная недостаточность», а второй – «Созидательный реванш». Там всё написано. А в Туркмению надо съездить.

– Ваш коллега Эдуард Лимонов – тоже хороший писатель. Он тоже говорит то, что думает, просто сейчас по Украине они с властью совпали. Его стали приглашать на госТВ, но зрелище это жалкое: когда-то свободный, независимый человек теперь работает на подпевках у Зюганова и Жириновского. Вы не боитесь, что для кого-то выглядите так же?

– Кому-то важно казаться, мне важно быть. Да, человек, говорящий вещи, выстраданные и искренние, иной раз выглядит не так выгодно, как тот, кто просто «надевает модную политическую рубашку». И что? Ряженого за версту видно. Но на ток-шоу я ходить стал реже. Мне не нравятся эти хоры лояльности, где нужно друг друга перекрикивать. Особенно это видно в передачах Петра Толстого. К тому же, там одни и те же люди, как в дорогом ресторане. В 90-х после статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», направленной против ельцинского беспредела 93-го, меня довольно долго не звали на ТВ, а приглашать начали, когда стало понятно, что либеральное единодушие всем надоело. В истории нашего государства было мощное течение мысли – консервативное, охранительное, после революции консерваторов затолкали в тёмный угол. Но иногда они возвращаются.

– Всё-таки сто лет назад, по-моему, были идеи и люди их провозглашавшие. Так, по крайней мере, это кажется по книгам. Но мы же сейчас живём и всё видим: теперь очень многие лишь прикрываются разными идеями – либеральными, консервативными – а в основе своей, извините, борются только за бабло. Так зачем же нам друг друга обманывать?

– Увы, это так. Но встречаются и люди принципиальные. Один из них перед вами. Мне неоднократно предлагали разные бонусы за изменение позиции. Когда-то я критиковал фонд Сороса, который вёл, на мой взгляд, довольно странную, я бы сказал, гуманитарно-подрывную работу в России. Мне оттуда позвонили, спросили: вы за что-то на нас обижены? Давайте мы устроим вам полугодовое турне с лекциями по Соединенным Штатам и подружимся? Я ответил: лучше дома посижу, но буду писать то, что считаю нужным.

«Только за одно это я готов и в третий раз стать доверенным лицом Путина»

– Ну, а с кем вы, мастер культуры? Когда-то, разоблачая комсомольскую верхушку, вы успешно боролись с привилегиями. А сейчас вы имеете бонусы от близости к власти?

– В «Литературке» я – наёмный менеджер. Газета доходов не приносит. Зарплата здесь у меня скромная, не идёт ни в какое сравнение с редактором какого-нибудь рядового глянцевого журнала. Да, я вхожу в разные советы, но это всё на общественных началах. У нас даже удостоверений нет. Попадёшь к ментам, а никакой бумажки.

– Так вы же – доверенное лицо Путина. Насколько это для вас важно?

– Я был два раза доверенным лицом. Я действительно считаю, что Путин совершил колоссальную вещь: он спас страну от распада, к которому её подвел Ельцин. Только за одно это я готов и в третий раз стать его доверенным лицом.

– Что это за культ личности? Простите, но я воспитывался в том числе и на вашей литературе и хорошо понял для себя, что никого, даже самого прекрасного политика, превозносить нельзя.

– Нельзя. А кто превозносит? Я, например, постоянно пишу о том, что нельзя сохранять такой чудовищный разрыв между богатыми и бедными, он противоестественный и необъяснимый никакой экономикой, а только неправильным распределением национальных богатств. Я не понимаю, почему доходы от природной ренты не идут в должном объёме на образование, культуру, здравоохранение. Что мне от яхт Абрамовича? Я не понимаю, почему чиновник, вчера ещё скромный, посидев два-три года в кресле, вдруг уже не знает, куда бабло девать. Я не понимаю, почему наше ТВ гордится своими доходами, а не уровнем вещания! Я не понимаю, почему в нашей стране писателями «рулит» Министерство связи, точнее его подразделение – Роспечать, организация технологическая. И эти мои вопросы обращены к власти, в том числе и к президенту.

– Но вы же – доверенное лицо человека, который является символом этой системы.

– Я доверенное лицо человека, восприимчивого к критике, в отличие от его предшественников. А то, что огромное количество информации затрудняет принятие решений, знаю по своему неизмеримо меньшему опыту руководства. Иногда на планёрке журналист говорит: «А давайте напишем, например, об идиотских столичный вывесках, где английский смешан с нижегородским!» Я: «Идея хорошая, но где ты был раньше! «МК» нас уже опередил!» Он: «Юрий Михайлович, я уже в пятый раз предлагаю – а вы не слышите!» «Ну, извини… замотался…»

– Слушайте, вот отличная для вас тема – выступление господина Володина со словами: «Есть Путин – есть Россия. Нет Путина – нет России».

– Вопрос коварный. Но отвечу… Я сейчас заканчиваю роман, очень острый, очень жёсткий – о журналистах, которые пошли в политику, борясь за свободу слова. Начинается сюжет в 88-м, а заканчивается в наши дни, когда герой возглавляет популярный еженедельник. Есть там и «кремлёвский пул» во всей красе. Я же реалист и вещи называю своими именами. Наверное, погонят меня после этого романа отовсюду. Кроме того, для Театра сатиры я пишу комедию, очень смешную, как мне кажется. Среди персонажей – президент России имярек.

– Гоголь тоже писал «Ревизора», царь сходил на спектакль и смеялся громче всех.

– Царь сказал очень важную вещь, в которой зашифровано, на мой взгляд, правильное отношение власти к литературе. Он сказал: «Здесь всем досталось, а мне больше всех». Это мы ещё в школе проходили. Но со временем я сообразил, человек-то был умный и понял: эта сатира ему упрёк как топ-менеджеру страны. Почему «мне досталось больше всех»? Потому что он отвечает за всё, он «хозяин русской земли», как они себя называли.

– Ну, напишите комедию про кооператив «Озеро», про Ковальчуков, Роттенбергов, это же будет здорово!

– Я не фельетонист, а, смею надеяться, художественный писатель. А писатель интересен своими обобщениями, образами, социальными прогнозами. Кризис власти начинается с того, что она перестаёт народу объяснять свои поступки. Власть не должна делать то, что она не объясняет. Придумывай, ври, но объясняй! Куда ни приеду, спрашивают: «Почему до сих пор не сидит Сердюков?» А я и сам не знаю… Ну, скажите народу, что у него сильный простатит, и он не может сидеть, боли страшные начинаются. Народ у нас добрый, пожалеет. Нет, никто ничего не объясняет…

– И так понятно: Сердюков – человек президента. Народ-то держат за дураков, посмотрите телевизор.

– За дураков нас держали в 90-е, такую ахинею несли… А сейчас если и ахинея, то духоподъёмная. По мне, это всё-таки лучше тотального самооплёвывания ельцинской поры. Но куда интереснее другое: и пораженческую прежде, и державную ахинею ныне вбрасывают в эфир одни и те же люди, их не уволили при смене курса. Может, именно поэтому вместо разумного патриотизма мы имеем «гром победы раздавайся» в исполнении Бориса Моисеева?

– Интересно с вами разговаривать. Ваши герои, как правило, люди с двойной моралью, запутавшиеся, но очень живые при этом. Извините, Юрий Михайлович, но вы мне почему-то иногда напоминаете сочинённых вами же персонажей. Вы же, как большой писатель, прежде всего пишите из себя, правда?

– Как грибы накапливают в себе яды, тяжёлые металлы, так и человек накапливает компромиссы. И когда создаётся критическая масса этих компромиссов, с человеком что-то происходит. И в какой-то момент он должен остановиться, сказав: всё, стоп, больше никогда. Мои герои живут либо накануне этого критического момента, либо с ними происходят необратимые изменения личности. В отношениях с женщинами, с друзьями, с политикой, с работой… Да, это моя тема, не буду отрицать. Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова, а Лаврецкий на Тургенева, Раскольников на Достоевского. Это нормально.

– Юрий Михайлович, забыл задать Вам один вопрос. Что Вам так дался Солженицын? Почему лишь сегодня заимели зуб на него? Почувствовали, что пора?

–Во-первых, не сегодня. Перечитайте мой «Демгородок», написанный в 92-м. Там есть уморительный персонаж – писатель-изгнанник Тимофей Собольчанинов. Ясно? Во-вторых, к Солженицыну, как к писателю, я, честно говоря, равнодушен. Это Чернышевский двадцатого века. А кто-то его страстно любит. Говорухин мне как-то сказал, что читал «Раковый корпус» четыре раза, а я на первом чуть не умер. Это нормально. Но мне не понятно, почему уже во всю идёт громогласная подготовка к его 100-летию, которое будет в 2018 году. А вот в 2015 году исполнится 100 лет Константину Симонову! В 18-м 150 лет Горькому и 200 лет Тургеневу. Они хуже? Лучше, по-моему! Но про эти даты никто ещё не слыхивал. Да, они не сидели, разве что Горький немного в Петропавловке. А вот Ходорковкий сидел даже дольше Солженицына. И что теперь? Будем ставить памятник Михаилу Борисовичу? Давайте…

Беседовал Александр МЕЛЬМАН

«Московский комсомолец», 12 ноября 2014 г.

«Близость к власти мне только вредит»

12 ноября 60-летие отмечает знаменитый писатель Юрий Поляков. Юрий Михайлович один из немногих писателей, которому удаётся создавать глубокие и хорошо написанные романы, имеющие коммерческий успех. Книгами Полякова зачитывались ещё в 80-х годах прошлого века. «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Апофегей» и все другие его романы становились знаковыми событиями, по ним снимались фильмы, ставились спектакли. Впрочем, и сегодня ситуация не изменилась. Например, в МХАТе имени Горького недавно состоялся премьерный показ спектакля по пьесе Юрия Полякова «Как боги».

– Юрий Михайлович, 60-летие – дата основательная и внушительная. Как с годами у вас меняется восприятие самого себя? Начинаете ли вы к себе относиться всё более уважительно, серьёзно или самоирония сохраняется?

– Когда после премьерного показа в театре выходишь на поклон, и тысяча человек аплодирует стоя, долго не отпускают тебя, артистов и режиссёра, понимаешь, что сумел задеть какие-то чувства, значит, что-то тебе удалось. Но я человек по складу ироничный, и моя ирония обращена не во внешний мир, как, скажем, у Войновича, а вовнутрь, на самого себя. Это не даёт забронзоветь, ну разве слегка… Когда литератор становится прижизненным памятником самому себе, писать он начинает из рук вон плохо. В этом смысле большой подарок мне сделала критика. Так вышло, для либеральной критики я слишком патриотичен и гражданственен, а для патриотичной критики слишком либерален, поэтому в 90-е годы о моих книгах почти не писали. Я был вынужден доводить тексты до такой степени художественной убедительности, чтобы, минуя мнение критики, выходить прямо на читателя и зрителя. Я долго работаю над текстом, много правлю. Над книгой, как и над женщиной, надо трудиться. Беда нынешней литературной молодёжи в интернетной торопливости. Роман – не твиттер. Твою книгу читатели должны передавать друг другу со словами «прочти, товарищ!» Так было, например, с моим «Козлёнком в молоке», который выдержал более 30 изданий.

– Вы являетесь главным редактором «Литературной газеты», скажите, нет ли у вас ощущения, что новости в российских СМИ сегодня превратились в пропаганду?

– Телевидение без пропаганды – это пожарная машина с сиреной, но без воды. К тому же, не знаю ни одной интернет-новости, которая бы затем не была высказана в теленовостях, ток-шоу и так далее. При советской власти информацию утаивали, сегодня это бессмысленно. В той или иной форме вся информация на ТВ и в прессу попадает. Она может прийти с опозданием, немного в другой подаче, с хитрым комментарием. Однако нас поставили в такие условия. Не мы начали информационную войну. Не мы стали замалчивать явления, искажать события. Не мы трясли перед мировой общественностью безобидными пробирками и на этом основании уничтожали страну. В эту информационную войну нас втянули. А на войне как на войне. И когда нам противостоит мощнейшая западная система информации, оставаться в приятном полифоническом мареве невозможно. Очень жаль, что к этому нас вынудили западные страны, на которые когда-то смотрели как на оплот свободы слова. Надо сказать, что события на Украине, участие в них США и Европы надолго подорвали в российском обществе веру в привлекательность западных идей. По нашим либералам-западникам нанесён сокрушительный удар. Я не представляю, что теперь они должны сделать, чтобы вернуть то отношение, которое было к ним в 90-е и даже в начале 2000-х годов.

– Во МХАТе имени Горького состоялась премьера вашей пьесы «Как боги». Там имеется критика действительности, но она неактуальна, те же самые претензии можно было высказать и 10, и 15 лет назад. За что, на ваш взгляд, следует критиковать власть сегодня?

– Актуальную критику ищите у Шендеровича. А я драматург. К тому же, действие пьесы разворачивается как раз в начале нулевых. И странно было бы, если бы мои герои рассуждали о майдане и газовом кризисе. Тем более, что к той любовной драме, о которой я рассказываю, всё это отношения не имеет. Что касается критики сегодняшней действительности, то она широко дана в моём новом романе, который я заканчиваю. Там есть всё, что я думаю о сегодняшней жизни. Кстати, и в предыдущей моей книге «Гипсовый трубач» тоже хватает критики. Хотя это для меня не главное, я же всё-таки не политический писатель, главная тема всех моих книг – любовь. Писать про то, какая нехорошая власть, конечно, надо, власть всегда хуже наших чаяний. И писатель, во всём согласный с властью, – подлец. Но писатель, ни в чём не согласный с властью, – дурак или провокатор.

– И всё же претензии к сегодняшней власти вы бы могли сформулировать?

– Власть не должна совершать поступки, которые она не может объяснить простым людям. Именно тогда начинается расхождение власти и народа. Я много езжу по России, и меня часто спрашивают: почему бывший министр обороны, например, до сих пор не в тюрьме. Я не могу этого объяснить людям. Меня спрашивают, почему уголовные дела на сильных мира сего заводят обычно, когда они уже отбыли за границу. А чуть раньше нельзя? Когда они собирают вещички? Почему одному олигарху его неправые доходы прощают, а другого за такие же неправые доходы наказывают? Почему Марк Захаров получает к 80-летию орден «За заслуги перед Отечеством» первой степени, а Татьяна Доронина лишь орден Почёта? Какой пункт в её наградной анкете хромает? Объясните!

– А разве раньше было иначе?

– Было. Коммунисты старались всё объяснить, но часто неуклюже. При Ельцине нам вообще ничего не объясняли, но поскольку ельцинская власть по сути была хамской и антинародной, то и претензий к ней не было. Сегодня власть выстраивает диалог с народом, она многое делает правильно, например, возвращение Крыма дало необыкновенную консолидацию общества. Вдруг тут же совершаются какие-то необъясняемые поступки. Увы, в политике, как в жизни: хорошему человеку никогда не простят недостаток, который у подлеца даже не заметят.

– Какое у вас ощущение текущего момента? Доллар растёт, производство падает.

– А что вы хотите? Это естественно, мы переживаем сложнейшую ситуацию, против страны Запад начал нетипичную войну. Мы несём экономические потери, но я считаю, этот путь необходимо пройти. Надо преодолеть, настоять на своём. Как, например, в ситуации с Крымом, где произошло восстановление исторической справедливости. Распад СССР прошёл по катастрофичному для русского мира сценарию, рано или поздно ситуация должна была исправиться. Вот она и меняется. Не может русский народ существовать раздельно, он должен срастись. Вот и срастается. Но когда срастались немцы, все радовались. Когда срастаются русские, возмущаются. Почему? Мы хуже? Нет, мы лучше! У нас не было Гитлера. Зигзаг истории начал распрямляться, когда захватившие в Киеве власть националисты попытались перекодировать русское население. Проблема в том, что разлом СССР прошёл не по историко-этническим границам, а по административным, установленным из текущих соображений. Вот сейчас эти естественные историко-этнические границы и восстанавливаются. Бороться с этим бессмысленно. Наша власть не препятствует этому. Уже хорошо. К сожалению, долгое время мы были в плену стереотипа: «что произошло, то случилось». Если бы немцы говорили так же, до сих пор было бы две Германии… Обо всём этом я писал ещё в девяностые. Не верите? Почитайте двухтомник моих интервью, который только что вышел в АСТ.

– Вы входили в совет при Министерстве обороны, сейчас являетесь доверенным лицом президента. Такая близость к власти помогает?

– Из Общественного совета Министерства обороны меня турнули, когда я спросил у тогдашнего министра-мебельщика, понимает ли он сам суть затеянных реформ. Близость к власти мне скорее вредит. Ага, говорят, недруги, присосался! К чему? Чем власть мне может помочь? Дать квартиру? У меня есть. Издать книгу? Ко мне и так издатели стоят в очереди. Поставить пьесу в театре? Но мои спектакли пользуются популярностью, театры сами их ставят с удовольствием, зарабатывая. Девять сезонов в Театре сатиры идёт спектакль «Хомо Эректус» и собирает такие же полные залы, как коммерческий «Слишком женатый таксист», хотя моя пьеса совсем не коммерческая. Сейчас я заканчиваю для Ширвиндта новую комедию, где среди персонажей есть, кстати, и президент России. Что мне власть может ещё дать? Наградить? Когда я отмечал 50-летие, награда нашла меня через два года, три раза документы возвращали, мол, не заслужил. Боюсь, и у меня в анкете какой-то есть неправильный пункт.

– А чем вредит?

– Кстати, на заседаниях президентского совета просить что-то для себя не принято, неприлично. Разговор идёт о том, что важно для страны, общества, отрасли. Помню, один писатель-историк попросил для себя авторскую передачу на первом канале. Дали. Но из совета вывели. Недавно на круглом столе по проблемам театров Евгений Миронов умолял Путина отдать ему какие-то гаражи, принадлежащие МХАТу имени Горького. Видели бы вы, как посмотрел на него президент! Я бы после такого заболел. Но актёры – амбивалентные дети природы… Однажды я говорил на Совете по культуре о развале писательского сообщества, просил правовой и организационной помощи. «Вы же хотели свободы! Получили. Вот сами теперь и разбирайтесь, без власти!» – был ответ. Я сначала растерялся, потом сказал: «А банки? Они тоже хотели рынка. Ну, лопнут – и лопнут. Новые вырастут. Почему же государство помогает им?» Кажется, подействовало. И вскоре состоялось первое литературное собрание, где о проблемах нашего сообщества на государственном уровне заговорили впервые за четверть века… Но почему в президиуме сидели потомки классиков литературы, я не понял. Тогда на каждом военном совете в президиуме должны сидеть потомки Кутузова, Суворова, Жукова, Рокоссовского…

Беседовал Александр Славуцкий

«Аргументы недели», ноябрь 2014 г.

«У меня прямой контакт с читателями и зрителями»

12 ноября Юрию Полякову, писателю, драматургу, главному редактору «Литературной газеты» исполняется 60 лет. Его книги, как зеркало, отразили путь, который мы прошли за последние 30 лет, превратившись из советских людей в буржуа. Новая идентичность не стала для нас уютной, а потому маячит вопрос: «Кто мы и куда движемся?» В своих художественных произведениях Юрий Поляков нам как лекарство прописывает «сатиротерапию», а в своей публицистике серьёзно отстаивает принципы сильного государства и социальной справедливости. В нашем интервью он размышляет о времени и о себе и говорит о вызовах, на которые должна ответить Россия.

– Юрий Михайлович, день рождения всегда повод оглянуться назад, вспомнить свой исток. Как Вы делали первые шаги в литературе?

– Мой путь типичен для тех, кто родился в 1940—60-е годы. Тогда хорошо работали социальные лифты. Выходец из любой советской страты при желании, трудолюбии и задатках мог состояться и в жизни, и в творчестве. Я родился в рабочей семье, не имеющей отношения к литературной сфере. В школе у меня была замечательная учительница словесности – Ирина Анатольевна Осокина. Она заметила и развила мои способности. Тогда отлаженно работала система литобъединений, писательских совещаний, выпуска первой книги молодого автора – сейчас к этому пытаются вернуться в рамках Года литературы. Я заметил, что существует стойкий миф о стеснённом эстетическом, интеллектуальном кругозоре моего поколения. Это неправда. Да, мы знали: если пишешь ближе к реализму – проще издать, если экспериментируешь – сложнее. А сейчас наоборот: если в текстах больше эксперимента, с тобой носятся, даже если прочесть это невозможно. Если ты реалист, к тому же социально ответственный да ещё озабоченный русской темой, Агентство по печати тебя никогда не полюбит. А литературой почему-то рулит именно оно. Наше поколение начитанное, мы прекрасно знаем мировую литературу, читали всё, и то, что нельзя тоже читали… Знали и своих предшественников, в отличие от нынешних авторов, которые вообще не подозревают, что до них кто-то что-то сочинял на русском языке. Ну, если только Набоков и Бродский… Новое поколение часто занимается изобретением велосипеда. Приходит в «ЛГ» автор. Я говорю: «Стихи неплохие, но они один в один повторяют Николая Глазкова». «А кто это?» Приносят прозу. Я говорю: «Написано неплохо, но всё это было в «Разбитой жизни» у Катаева». «А кто такой Катаев?» Мы имеем катастрофическое снижение профессионализма во всех сферах. Нынешняя молодая литература, даже обвешанная премиями, это какая-то районная детская паралимпиада. Извините, но это не старческое ворчание, а печальная реальность…

– В своих книгах Вы умеете очень точно описывать «болевые точки» в жизни социума. Одним из первых в повести «ЧП районного масштаба» затронули тему вырождения комсомольской и партийной элиты. Не могу удержаться и процитирую: «В комсомоле работают не только головой, но и печенью». Позже Вы саркастически заметили: «Чем крепче припадали к сосцам КПСС, тем громче кричали о заслугах перед демократией». Так почему выродилась советская элита?

– Элита везде склонна к вырождению. Должно заботиться, чтобы работали социальные лифты, чтобы была ротация. При советской власти лифты работали лучше, чем сейчас. Я критиковал комсомол с точки зрения идеальной молодёжной организации. Нас тогда, в начале 80-х многое не устраивало. Мы считали, что комсомол должен быть более творческим и раскованным. Мы не представляли себе, что может быть ситуация, когда у государства вообще нет молодёжной программы и серьёзных структур, как сейчас. Комсомол был организацией достаточно идеологизированной, хотя в меньшей степени, чем партия. Но при этом делал много полезного и нужного. Я помню, как мы на Совете творческой молодёжи при ЦК ВЛКСМ рассматривали вопрос покупки «Машине времени» новой аппаратуры. Андрей Макаревич не любит об этом вспоминать. Сейчас все – жертвы советской власти. Одному вместо ордена Ленина дали знак Почёта. Другому – вместо четырёхкомнатной квартиры дали трёхкомнатную. Кошмар! Комсомол содержал экспериментальные театры, устраивал выставки молодых художников, проводил совещания молодых писателей. У комсомола, как у любой структуры, было много болячек. А что наше нынешнее правительство идеально? Посмотришь в пустые глаза иного министра и горюешь: почему я не Гоголь?! Нет, я не отказываюсь от своей критики. Это была критика молодого человека, ещё не знавшего, что такое настоящий государственный развал. Убеждён, и сейчас нам нужна молодёжная структура. Её нет, так как мы ещё не выбрались из той колониальной модели, которую нам навязали в 90-е годы. Тогда была установка: чем слабее государство, тем лучше обществу, потребителю, производителю, деятелям культуры. Через младореформаторов и либералов эту лукавую идею нам внушали государства, где контролируется абсолютно всё. Там сейчас филолог-русист боится признаться в любви к Достоевскому. Санкции!

– Герои многих ваших произведений: «Грибной царь», «Небо падших», «Хомо Эректус» – бизнесмены, которые заплатили за свой успех моральным крахом. Несимпатичные персонажи – кошельковы! Вам в принципе не нравятся богатые и деловые люди?

– Я к богатым людям отношусь как к явлению природы. Есть люди высокие, есть низкие, есть блондины, есть брюнеты, есть вежливые и есть хамы, есть бедные и есть богатые. Вопрос-то в другом: у нас период первоначального накопления шёл таким образом, что человеку состояться, заработать и стать богатым, не отняв у других, не обездолив более слабых, не нарушив закон и базовые христианские ценности, было невозможно. Почему сейчас можно прихватить любого богатого человека? Потому что у каждого есть свой скелет в шкафу. Об этом я и пишу. Есть люди просто больные. Ради денег они готовы на всё что угодно. А есть люди пассионарные, которые не находили себя в советской системе, а потом в 90-е ринулись в бизнес. Об этом многие мои вещи. И роман «Небо падших», который сейчас вторично экранизирован. Об этом роман «Грибной царь». Он тоже экранизирован. В дни моего юбилея на канале «Доверие» была премьера 6-серийного фильма. В главной роли Александр Галибин. Об этом многие мои пьесы – «Одноклассница», «Как боги», «Хомо Эректус» и мой новый роман, который я сейчас заканчиваю. Он выйдет в следующем году. Меня волнует тема «Человек и деньги». Мне важна цена, заплаченная за успех. Эта проблема была центральной в русской литературе пореформенного периода XIX века. То был наш первый подход к штанге капитализма. За последние 20 лет в нашей стране произошли тектонические сдвиги, которые надо осмыслять. Литература этого почти не делает. Почему это не волнует российских писателей? Увы, многим букерятам вообще неинтересно наше общество и Россия. В этом беда нашего доморощенного постмодернизма. Возьмите того же Кундеру, он просто пышет обострённым национальным и социальным чувством. Да, он страстно, до судорог не любит Россию. И наши постмодернисты решили, если они тоже будут не любить Россию, то станут кундерами. Не станут… Признак российского постмодернизма – абсолютное равнодушие к судьбе страны. Волнует один вопрос: «Уезжать или ещё пожить в этой ненормальной стране?» Лично мне такая литература неинтересна.

– Для многих Ваших произведений характерна ностальгия по советской Атлантиде. Чем это вызвано?

– Ностальгия по тому, что ушло, вообще характерна для писателей. Возьмите эмигрантскую прозу, её главная тема – скорбь по утраченной имперской русской цивилизации. А если посмотреть, что писали до революции Бунин, Шмелёв и Куприн, то обнаружится достаточно жёсткая критика социального и политического устройства дооктябрьской России. О стране, которую мы потеряли, тосковали и Леонов, который никуда не уезжал, и буревестник революции Горький. Перечитайте «Самгина»! Писатель по роду занятий недоволен окружающей действительностью. Повышенная социальная чувствительность (наряду с нравственной и вербальной) является составной частью таланта. Писатель, который всегда доволен властью, – подлец. Писатель, который никогда не доволен властью, – дурак. Новое всегда жёстче, циничнее и неуютнее прошлого, где всё обжитое и углы сглажены. Новое манит, но когда оно приходит – ужасает. Отсюда ностальгия. И я не избежал этого чувства. Я тоже открыто и жёстко критиковал советскую имперскую цивилизацию, когда мои литературные сверстники носили фигу в глубине карманов. А потом сплясали танец маленьких лебедей на трупе льва, убитого атлантической пулей. Советская Атлантида погрузилась столь стремительно, что почти не осмыслена литературой. Сначала место взвешенного художественного и социального анализа заняла диссидентская литература, а это, за редким исключением, по сути та же карикатура из «Крокодила», только издающегося на деньги ЦРУ. Попробуйте сегодня почитать Войновича. Злобный детский лепет. Потом многие вчерашние соцреалисты бросились искупать вину, лепя романы про ужасы «совка» и кошмары ГУЛАГа, где сидели только невинные. Из виноватых, понятно, сразу делали консервы, которыми кормили оставшуюся часть населения. Так писал Приставкин. Нас, кто пытался честно разобраться в минувшей эпохе, мало. Но кое-что нам удалось. Отсылаю к моим книгам «Парижская любовь Кости Гуманкова», «Замыслил я побег…», «Гипсовый трубач». Во всех моих вещах всегда вторым планом присутствует советский период. И в моём новом романе «Любовь в эпоху перемен», который я сейчас заканчиваю, действие тоже происходит в двух временных пластах: в Перестройку и в наши дни… Сравнивайте, думайте, выбирайте!

– У Вас есть афоризм: «Поспешность хороша при ловле блох и беглых олигархов». Многие российские писатели на ура приняли капитализм, присягали олигархам, кормились из их рук. А Вы все эти годы сострадали «маленькому человеку» и выступали за социальную справедливость. Как нам её добиться без революций и потрясений? У Вас есть рецепт?

– Рецепт давно известен. У нас разрыв между богатыми и бедными должен быть разумным. Да, общество насильственного равенства неустойчиво. Но общество насильственного неравенства ещё неустойчивей. Только многовековой государственный инстинкт нашего народа сохраняет равновесие. Мы всегда понимали: неправедный уклад плох, но крах государства несёт гораздо больше бед. Это в генах. Власть часто этим пользовалась и пользуется, иной раз забывая, что терпение людей не бесконечно. О социальной справедливости должно заботиться государство. Это его прямая обязанность. И ещё: власть не должна делать то, чего не может объяснить народу. Я не экономист и не государственный деятель. Я просто понимаю: если пропасть между богатыми и бедными будет расти, всегда найдутся желающие перемахнуть её одним прыжком. А нового социального взрыва Россия не переживёт, просто развалится, возможно, навсегда. Запад учтёт опыт 91-го и просто не даст нам оправиться.

– Вы очень ярко и сатирично изобразили мирок писателей в книге «Козлёнок в молоке». Какие сейчас есть основные «группировки» в литературе? Почему Вы стоите особняком? Как относитесь к делёжке премий? Какие интересные тенденции в литературе отмечаете как редактор «Литературной газеты»? Какова картина в целом?

– Когда я писал «Козлёнка…», то как-то «проинтуичил»: литература идёт к тому, что талант и написанный текст не будут иметь значения. Литература превращается в игру, часто мало профессиональную. Возьмите книги лауреатов «Букера» или «Большой книги». Во времена моей литературной молодости тексты такого уровня вообще не рассматривались. Но критерии снизились. И что? Роман, получивший десять премий, никто не помнит и не читает. В литературе стала слишком много значить политика. Гораздо больше, чем при советской власти. Тогда была честная эстетическая критика, хоть и ограниченная идеологией. Теперь нет ограничений, но и честной критики нет – она работает официанткой, оказывающей при желании интимные услуги, у крупных издателей, концернов, олигархических фондов. Премии «Букер» и «Большая книга» полностью в руках прозападных либералов, кстати, неплохо себя чувствующих на государственной службе. Они выделяют только тех писателей, книги которых содержат негатив о России, пронизаны деструктивными, даже русофобскими настроениями. Эти писатели относятся к России и к русским с чувством плохо скрываемого раздражения. Почитайте и послушайте того же Дмитрия Быкова! Мне иной раз его жалко. Не повезло человеку – мог бы родиться на благословенном Берегу Слоновой Кости. Как это всё увязывается с государственной политикой? Не понимаю… Почему эти рычаги и средства столько лет находятся в руках людей, которые откровенно не любят наше отечество, а их семьи давно живут за границей – не понимаю. А власть не объясняет. Стесняется, наверное. Сколько говорено-переговорено, что с писателями должно работать Министерство культуры, а не Роспечать – учреждение полиграфическое, где не понимают специфики литературного творчества. И что? Ничего. Идею «передать» писателей Минкульту признали на заседании правительства верной, но в силу трудоёмкости процесса передача отложена до 2017 года. Ну, конечно же, это вам не Министерство регионального развития. В один день свернули. И вот за Год литературы у нас отвечает почти одна Роспечать. Воображаю, что это будет за год!

Знаете, надо понять: или у нас есть культурная политика, направленная на укрепление страны, или у нас её нет. Вот пример. Я участвовал в Конгрессе переводчиков, который организован Институтом перевода при Библиотеке иностранной литературы, давно и безуспешно возглавляемой Гениевой. Мне выпала честь выступать перед сотней переводчиков вместе с молодой писательницей Ганиевой. Сначала она делилась тайнами мастерства, которые обнаружила при написании своего первого и единственного романа, а потом вдруг объявила, что у нас в стране вообще нет парламента. Я спрашиваю: «Как это нет?» Она: «Он избран с подтасовками». Я: «А с чего вы это взяли? Это суд доказал?» Нет. Об этом она читала в Интернете. А я в Интернете читал, что Обама – еврей, хотя он – афроамериканец. И что? Как же можно лепить ересь ради того, чтобы тебя за границей перевели! Инакомыслие и подлость по отношению к своей стране – вещи разные. А если ты считаешь, что власть у нас неправильная, не катайся за её счёт по миру, не издавайся, беря казённые деньги… Я вот считал ельцинский режим вредным и десять лет не сотрудничал с властью. Мне этот сосательно-кусательный рефлекс нашей либеральной творческий интеллигенции никогда не нравился!

Впрочем, молодую писательницу в чём-то понять можно. Продвижением нашей литературы на Запад, даже хорошей, государство почти не занимается. А это «почти» снова отдано Агентству по печати, Институту перевода, значит, – всё тому же либеральному крылу. Писатель, который искренне заботится об отечестве, писатель-патриот сегодня фактически бесхозный. Эта бесхозность в 1990-е годы была объяснима. У власти оказались люди, которым поручили развалить страну до основания: открыть границы, разоружить армию, обрушить здравоохранение, промышленность, добить образование. В нулевые годы тоже понятно: переход от полного развала к восстановлению труден, до литературы и культуры руки доходят в последнюю очередь. Сейчас мы оказались в обстановке, когда на нас практически ополчился весь Запад, когда очень важно поддерживать в обществе сознание своей правоты, отстаивать уникальность нашей цивилизации, её константы и интересы. Как отстаивать, если в культурном и духовном пространстве у нас продолжают рулить либеральные комиссары в кожаных тужурках образца 1991 года? Почему так происходит, я не понимаю. И никто мне не объясняет. Повторю: гибель любой политической власти начинается с того, что она не хочет или не может объяснить свои поступки обществу. Во внешней политике нам сейчас всё объясняют, хорошо объясняют, а во внутренней продолжают туманно поводить очами. Почему так происходит, я не знаю…

– Рядовому читателю трудно сориентироваться в море литературы. Что Вы посоветуете?

– «Литературная газета» даёт всю палитру сегодняшней литературы. В отличие от журналов «Новый мир», «Знамя» или «Наш современник», которые говорят только о своих. Мы даём весь спектр. Литературы – море. И надо понять, что стоит читать, а на что не стоит тратить время. Человек живёт где-то 20 тысяч дней. На чтение хорошей книги уходит два-три-четыре дня. Допустим, человек читает 15 тысяч дней. Получается, за всю жизнь мы в лучшем случае можем прочесть 3-4 тысячи книг. Не так много, если учесть, что ежедневно только в нашей стране в свет выходят сотни томов! Потратить время на чтение лабуды, которую рекомендуют глянцевые журналы или телепередача «Про чтение» на телеканале «Россия-24», обидно. Надо помнить, что плохая книга делает человека хуже, и выбирать только хорошую литературу. А для этого надо читать «ЛГ».

– Сегодня главная болевая точка – это Украина. Как Вы воспринимаете трагические события, которые там разворачиваются?

– Сначала разберёмся, что там происходит. На Украине идёт бурный этногенез, формирование новой нации вокруг галицийского ядра, в которое ещё при Австро-Венгрии была заложена идейная русофобия как способ самоидентификации. Этногенез всегда агрессивен к той части сограждан, которые отказываются от навязываемой новой самоидентификации. А на Украине это, увы, приняло и вообще фашистские или квазифашистские формы. В России, к сожалению, привыкли общественные движения анализировать с политической и экономической точек зрения. Но законы этнического противостояния не менее, а, может быть, и более суровы и важны. Этногенез – это как природное явление, как извержение. Об этом говорил Лев Гумилёв. При этногенезе новая нация, чтобы самоосознаться, противопоставляет себя кому-то другому. В науке это называются «конституирующий чужой». И вот молодой украинский этнос таким «конституирующим чужим» выбрал себе русских, Россию и тех русских, которые оказались на территории Украины – образования искусственного и волюнтаристски скроенного. При советской власти в него «до кучи» были включены губернии, населённые людьми, считающими себя русскими. Впрочем, до XX века таковыми считали себя и те, кто нынче именуются украинцами. Перечитайте Гоголя! Так вот, именно они подверглись угрозе уничтожения или жёстокой ассимиляции. И восстали. Был вариант закрыть глаза на то, что миллионы людей на Украине будут уничтожены или превращены в людей третьего сорта. Слава Богу, такой ошибки не совершили, иначе в Крыму сейчас проходило бы то же самое, что и в Новороссии. И вот поставьте себя на место нашей власти. Могла она не заметить, что на Украине начался этноцид русских? Что наша соседка и родственница превращается в сателлита НАТО? Что мы получаем враждебную страну у своих границ и порабощение русского населения на этой территории? Нет, не могла. И любые санкции против нас, даже военное столкновение – зло гораздо меньшее. Вот каков был выбор. Мы могли поступить только так. Иначе – следующий майдан на Красной площади. А революция, когда именно русские стали объектом гонений, у нас уже была. Об этом теперь стыдливо помалкивают потомки комиссаров-русофобов, когда с экрана повествуют об ужасах Октября. И те люди, которые говорят: «Мы должны дистанцироваться, Украина сама разберётся» – это те, кого в давние времена называли ёмким словом «врагоугодники». У Льва Гумилёва есть такое понятие – зигзаг истории. Разрушение Советского Союза по административным границам – это именно зигзаг истории. Если бы в 1990-е у нас у власти были не болтун и пьяница, а нормальный руководитель, он мог бы отстоять такой сценарий: «Да, Советский Союз распадается. Жаль, что ж поделаешь: ни одна империя не вечна. Но тогда республики выходят из СССР в тех границах, в которых вошли в него, а принадлежность территорий, прирезанных в административном порядке, определяется плебисцитом. Как скажет население, которое там живёт, так и будет». И вот представьте, что в Беловежской пуще был бы принят такой план. И таких проблем сегодня не было бы почти нигде на постсоветском пространстве. Тогда бы и Крым, и Донбасс, и Одесса, проголосовав, воссоединились бы с Россией. Но этого не сделали, заложили геополитические мины, которые рвутся в Приднестровье, Карабахе, Абхазии, а теперь и на Украине. Там распрямляется зигзаг истории, стихийно проходят отложенные плебисциты, к сожалению, кровавые. Почему на Украине стали уничтожать русских и морально, и культурно, и физически? Об этом я писал, начиная с конца 80‐х. Сейчас, к юбилею, выходит двухтомник моих интервью. Первый том называется «Государственная недостаточность», туда вошли беседы 1986—2005 годов. Во второй том включены интервью 2006—2014 годов. Он называется «Созидательный реванш». В отличие от многих моих коллег, я могу позволить себе роскошь перепечатывать интервью, которые давал много лет назад – и при советской власти, и в ельцинскую, и в путинскую эпоху. Мне таить нечего. Люди не стыдятся искренних ошибок, людям стыдно за своё неловкое враньё и приспособленчество, ставшее со временем очевидным. Недавно я дискутировал на ТВ с литератором Д. Драгунским, и он заявил, что человеку вообще свойственно регулярно менять свои взгляды. Да, некоторым женщинам свойственно часто менять мужчин, но таких женщин обычно характеризуют кратким и ёмким словом.

– До каких пределов могут простираться границы сатиры? Вот в одной из пьес у Вас есть довольно-таки сатирический персонаж – священник. Допустима ли ирония в отношении церкви?

– В церкви такие же люди, как и мы с вами, и у них такие же слабости. До сих пор многим батюшкам не нравятся «Мелочи архиерейской жизни» Лескова. Они считают, писатель слишком ироничен в отношении клира. Но ирония это ведь не сатанизм и не лукавое инославие. Однажды меня пригласили на телепередачу, посвящённую проблемам религиозного сознания, но разговор почему-то свёлся к обсуждению дорогих часов и ремонта квартиры Святейшего. Я выступил против такого поворота, сказав, что у мусульман, иудеев и католиков тоже немало проблем, но почему-то внутриконфессиональные нелады принято у нас в телестудиях рассматривать исключительно на православных примерах. А зря! Давайте побеседуем, например, о педофилии у католиков. Больше всех во время эфира резвилась одна ведущая девица. Когда всё закончилось, редактор её даже упрекнул, мол, не слишком ты на Патриарха наезжала? Она ответила: «А мне по барабану. Я – католичка». Вот это уже безобразие, когда под видом борьбы за гуманизм, атеизм, общечеловеческие ценности, просто-напросто бьются за общинные или конфессиональные интересы. Что же касается моего персонажа отца Михаила Тяблова из «Одноклассницы», с успехом идущей по стране, – он отнюдь не сатирический. Когда писал пьесу, между прочим, советовался со знакомыми священниками, в частности с другом моей поэтической юности, замечательным поэтом Владимиром Неждановым. Он стал батюшкой, у него приход в Зеленограде. Они мне давали советы, я что-то убрал, что-то добавил. В пьесе показан обычный современный российский священник. И был смешной случай. Одним из первых пьесу поставил Владикавказский русский театр. Перед премьерой вдруг раздаётся звонок: «Это отец такой-то из Владикавказа. Мы только что посмотрели прогон спектакля. Если вы православный человек, вы должны снять этот спектакль из репертуара.

Не может быть таким пастырь. Почему он на прихожанок заглядывается? Почему он потратил на себя деньги, выделенные на строительства храма?» В общем, раздраконил… Я перезвонил сразу директору театра: «Владимир Иванович, мне сейчас звонил отец имярек. Ругался… Что делать?» Он ответил: «Забудь! Он у нас был раньше заведующим отделом пропаганды и агитации обкома комсомола. И тоже всех ругал!»

– Недавно Вы достаточно жёстко прошлись по Солженицыну. А ведь для многих это культовая фигура, причём с положительным знаком. За что Вы его так?

– По Солженицыну прошлась газета «Культура», именно вы дали, сократив до выпада, мой комментарий, вызвавший такую бурю в прессе и в Интернете. В чём суть? Я всего-навсего напомнил, что юбилей Солженицына будет только в 2018 году, а уже сейчас принято постановление о праздновании и ведётся активная работа. Но у нас же есть и другие писатели. Например, почему-то совсем забыли о 100-летии Константина Симонова. На мой взгляд, по меньшей мере он фигура равновеликая. Грядут юбилеи Тургенева и Горького. О них вообще ни гу-гу. Они разве менее значительны, нежели Солженицын? Они гораздо выше. Думаю, что даже самый лютый гулагоман спорить с этим не станет. Получается непонятный перекос. Те писатели, которые серьёзно скандалили со своей страной, почему-то имеют странные преимущества перед теми, кто не ругался всемирно со своим Отечеством. Мы не заметили 100-летие Леонова, Катаева, Твардовского… Шолоховский юбилей прошёл как-то между делом. У нас что, люстрация? Принят закон, по которому мы выбираем для увековечивания только «сварливых» деятелей культуры? Мы ставим памятник Ростроповичу через 5 лет после его смерти. А где памятник Свиридову? Да, он не отъезжал из страны, не бегал с автоматом по Белому Дому, но он писал великую музыку. Со дня его смерти прошло пятнадцать лет. Где памятник? Кстати, в гневных отповедях, особенно в «Российской газете», занявшей позицию какого-то мелкого правозащитного бюллетеня, больше всего нажимали на то, что Солженицын не «уехал», как я сказал, а его «выслали». Во-первых, человек, которого высылают, как раз и уезжает. Разве не так? Вот, если бы его запаковали и отправили малой скоростью, тогда сказать «уехал» нельзя, а только «выслали». Во-вторых, Сноуден, высказавший о США соображения, не понравившиеся тамошней власти, может только мечтать о высылке, которой подвергся автор «Ракового корпуса». Однако он сидит у нас взаперти, зная, что на родине его ждёт пожизненный срок или электрический стул. Что с чем сравнивать?

Что же касается Солженицына, то я повторю что уже говорил: нельзя «Архипелаг ГУЛАГ» изучать в школе. Для чего в головы молодых людей XXI века закладывать мстительные фантазии, фобии, недостоверные факты и гипертрофированную антисоветчину, которой была поражена диссидентская интеллигенция середины ХХ века. Зачем? Достаточно и «Одного дня Ивана Денисовича», изданного в советское время и входившего в советскую школьную программу. На эти мои соображения никто по существу не возразил. Началась истерика. Особенно удивили стенания актёра Евгения Миронова, который, видимо, знает только тех писателей, в экранизациях которых участвовал. Бывает. Я знал одного артиста: он даже не подозревал, чем закончился роман «Война и мир», так как его самого «убили» в Бородинском сражении. Был глупейший, странный для серьёзного политика комментарий Владимира Лукина. Кажется, в 90-е годы он служил послом в США. Теперь понятно, почему Америка не хочет видеть в нас равноправного партнера. Порадовало, что наш народ за последние годы поумнел и понял цену лукавому прозападному либерализму. 80 % из тех, кто обсуждал проблему Солженицына на форумах, были на моей стороне. И ещё – самое главное. Как мне стало известно, готовятся постановления правительства по 100-летию Симонова, 150-летию Горького и 200-летию Тургенева. А в ряду этих юбилеев пусть широко отпразднуют и 100-летие Александра Исаевича Солженицына. Своим трудолюбием он это заслужил.

– У вас есть чудесный образ: «В памяти каждого человека есть тупик Позора, проспект Взятых вершин, улица Исполненных желаний, проезд Несбывшихся надежд…». Каким своим достижением вы гордитесь больше всего?

– Человек живёт в нескольких плоскостях. Одна из них бытовая. Я горжусь своей семьей. Я женат уже 40 лет. Редкий случай в творческом сообществе. У меня дочь, внук и внучка. Я горжусь тем, что за 14 лет (я пришёл в «ЛГ» в 2001-м) тираж «Литературки» вырос в несколько раз. Мы серьёзно повлияли на общественное сознание, начав пересмотр событий 1991 и 1993 годов, изменив своими выступлениями механизм присуждения государственных премий, мы первые заговорили о необходимости целокупной программы по истории и литературе, именно мы во многом инициировали корректировку ЕГЭ… Перечислять можно ещё долго… Что касается моей литературной работы, скажу прямо: критика меня не любит, почти не замечает… Для либералов я слишком патриотичен, для патриотов слишком либерален. Чтобы прорвать этот «заговор молчания», я должен был напрямую выйти на читателя и зрителя. И я сделал это, как выражаются в дурацких американских фильмах. Больше, чем самая положительная рецензия, меня радует звонок из издательства: «Юрий Михайлович, на складе опять закончился «Гипсовый трубач», срочно переиздаём, одобрите новую обложку!» То же самое с моей драматургией. Часто говорят, что современная пьеса может существовать только в виде камерной постановки или даже в лабораторном чтении. Чушь! Во МХАТе им. Горького у Дорониной и в Театре сатиры у Ширвиндта мои пьесы собирают тысячные залы. Они идут по стране и за рубежом. Мои критики – это читатели и зрители. У меня с ними прямой контакт…

Беседовала Татьяна Медведева

Газета «Культура», 12 ноября 2014 г.

Социальный сейсмограф

ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ:

Считается, что классическая литература способна дать ответы на многие злободневные вопросы, в том числе политические. А произведения современных авторов способны хоть что-то важное подсказать в глобальном плане, или литература утратила это качество и может говорить только о любви?

В. Рябухин, Тверь

– Литература во все времена являлась и продолжает оставаться очень точным социальным сейсмографом. Почему, например, верховные правители прошлого увлекались литературой, театром? Потому что они искали и находили там ответы. Например, известно, что после премьеры «Ревизора» Гоголя император Николай I сказал: «Всем досталось, а мне больше всех». Считается, что так царь признал правоту Гоголя. Да не это он признал! Он признался в том, что если административно-бюрократическая машина функционирует так, как показал это Гоголь, то он, как топ-менеджер страны, совершает серьёзные ошибки. Они и обернулись потом Крымской катастрофой. Царь отнёсся к пьесе как к источнику, указывающему на его промахи. Но далёких выводов не сделал. К сожалению, и наша нынешняя власть, по моим наблюдениям, редко воспринимает литературу в качестве такого источника. А ведь литераторы, в отличие от политологов и прочих экспертов, предупреждают заранее. Писатель говорит: эта лавина может сойти. А политолог вопит: лавина пошла! Но Кремль почему-то слушает политологов, а не писателей.

«АиФ», ноябрь 2014 г.

2015

Писателей без идеологии не бывает

В ноябре минувшего года писателю Юрию Полякову, главному редактору «Литературной газеты», члену Совета при Президенте РФ по культуре и искусству, исполнилось 60 лет. Мы беседуем с ним о времени – советском и постсоветском, о книгах, литературе и политике.

– Юрий Михайлович, в каком настроении и с какими мыслями Вы встретили свой юбилей?

– Я встретил свой юбилей в оптимистическом настроении, с массой творческих планов, и у меня к 60-летию вышел первый том собрания сочинений в 10 томах. Готовя этот том, я залез в свои архивы и нашел там много неопубликованных стихотворений. Одно из них я написал 11 ноября 1984 года, накануне своего 30-летия. Оно полно ужаса от того, что мне завтра 30 лет, даже строчку помню: «…я сердцем леденею от мысли, что мне завтра – 30 лет…». И так стало смешно накануне 60-летия читать про этот ужас 30‐летнего мальчика. Сегодня я куда оптимистичнее.

– В некоторых Ваших произведениях выражена глубокая ностальгия по советскому времени. Это тоска по молодым годам или по социалистическому строю?

– Конечно, это ностальгия и по молодости тоже. У меня была настоящая советская молодость, комсомольская, я был активен, много лет возглавлял комсомольскую организацию Союза писателей. Кстати, многие скрывают сегодня эти эпизоды своей жизни. Вот Михаил Швыдкой был секретарём комсомольской организации журнала «Театр», и мы с ним сидели вместе на заседаниях бюро Краснопресненского райкома комсомола, которые вёл первый секретарь Павел Гусев, нынешний редактор «МК». Я охотно рассказываю об этой части моей жизни. Кстати, без неё я бы не написал «ЧП районного масштаба». Я вырос в рабочей семье, в заводском общежитии, стартовые возможности у меня были очень низкие, но благодаря советским социальным лифтам, как сейчас принято говорить, я добился того, чего хотел. Получил филологическое образование, защитил кандидатскую диссертацию, стал писателем и т. д. В этом смысле я вспоминаю советскую власть добрым словом. Конечно, у неё было много недостатков, и как раз о них я и писал в моих первых книгах. Поэтому упрекать меня в необъективном отношении к советской власти нельзя. Но я принадлежу к тем людям, которые считают, что в советской цивилизации достоинств было гораздо больше, чем недостатков. Я хотел улучшить Советскую власть, а не свергнуть. Убеждён, это была вполне реформируемая система. Однако я не сторонник и той точки зрения, что в СССР вообще не было недостатков, и он рухнул в результате лишь заговора тёмных сил. Это тоже неправда. Недостатки были, и очень серьёзные, и они не исправлялись, вот в чём беда. Американцы смогли усовершенствовать чудовищный рабовладельческий строй, а мы не сумели вполне гуманный социалистический. Увы!

– Сейчас в книжных магазинах можно купить практически всю мировую литературу в красочном издании, но наряду с известной классикой и качественной литературой есть много низкопробных «творений». Как отличить хорошую книгу от никчёмной? Есть такой градусник?

– Есть. Во-первых, надо читать «Литературную газету». Это издание – независимое, мы эксперты именно в вопросах современной литературы. В отличие от других периодических изданий, освещающих книжный рынок, мы не принадлежим ни к какому издательскому холдингу, который может диктовать нам условия. Ведь в чём сейчас проблема? Большинство изданий, которые пишут о книгах, так или иначе материально зависят от крупных издательств. Мы же освещаем все сколько-нибудь значительные новинки, даём им оценку объективно, без чьей-либо установки.

Во-вторых, у меня есть круг друзей-экспертов. Кто-то – специалист по исторической литературе (я слежу за исторической литературой, особенно по сталинскому периоду). Кто-то – по художественной литературе, кто-то в стихах разбирается. Я всегда с ними советуюсь. Я тоже в чём-то соображаю, например, в современной прозе, драматургии, им подсказываю… Такая вот взаимопомощь.

Литература – это море, в день выходит сотня книг. Поэтому человек, даже если он в день читает по книге, что в принципе невозможно, то осилит за всю свою жизнь где-то 15—20 тысяч книг. А у нас столько названий выходит за несколько месяцев. В России. За всеми новинками невозможно уследить. И поэтому важно читать «Литературную газету», иметь друзей-книгочеев.

– Кстати, а насколько Вам известна армянская литература и Армения сама. Есть ли у Вас там друзья? Вы недавно, по-моему, были в Армении…

– Должен Вам признаться, что современную литературу Армении сегодня в России читатели знают неважно, и я в том числе. В своё время, конечно, все знали Сильву Капутикян, Гранта Матевосяна – они были глыбами… Называли – Распутин, Матевосян, Думбадзе, Кулиев, Гамзатов, Капутикян, Евтушенко… Увы, после развала СССР культурные связи были оборваны, но с Арменией – в меньшей степени. И мы сейчас, благодаря участию Зория Балаяна, Лии Иванян, начали выпускать приложение к «Литературной газете» – «Страна Наири». Пока проект делаем на средства спонсоров с армянской стороны, и я думаю, о современной армянской литературе в России читатели будут иметь некоторое представление. Друзья среди армян, конечно, есть: всю жизнь дружу с поэтом Сергеем Мнацаканяном, многие годы с журналистом Ашотом Джазояном…

– Как часто оно выходит, это приложение?

– Раз в месяц, на четырёх полосах формата А2, это очень прилично. Меня лично связывают с Арменией тесные творческие связи, у меня там вышло несколько романов в переводе Лии Иванян. Активно сотрудничаю с русским театром в Ереване, где идут три моих пьесы. Больше у меня идёт только во МХАТе им. Горького – четыре. Все их поставил замечательный режиссёр Александр Григорян – легенда армяно-русского театрального мира. Кстати, в этом году исполняется 50 лет, как он работает в театре им. Чехова в Ереване. Уникальный случай! Я приезжаю и на презентации, и на премьеры. Должен сказать, что в Армении охотно ходят на эти пьесы и любят их.

– «Литературная газета» в советское время издавалась сотнями тысяч экземпляров. В 90-е годы тираж резко упал. Вы возглавляете издание с 2001 года. Как сейчас читают «ЛГ»?

– Максимальный тираж «Литературной газеты» при Чаковском был шесть с половиной миллионов. Это была одна из самых тиражных газет и самая любимая газета многонациональной советской интеллигенции. Когда я приезжаю в Армению и встречаюсь с людьми, скажем, старше 40 лет, им не надо объяснять, что такое «Литературная газета». Но если при Чаковском эта газета была весьма полифонична, давала разные точки зрения, за что её и любили, то в 90-е она стала, я бы сказал, истошно либеральной. Все писатели с другими точками зрения были изгнаны из газеты. Имя Валентина Распутина не упоминалось в газете с 1991 по 2001 год. Я сам был любимым автором «Литературной газеты». Но когда я 6 октября 1993 года опубликовал в «Комсомольской правде» статью против расстрела Белого дома, то с 93-го по 99-й тоже не упоминался в газете. Меня наказали за инакомыслие.

– Зато буквально через два года Вы становитесь главным редактором…

– Когда я пришёл, тираж газеты был меньше 20 тысяч. И как выяснилось, при обилии периодических изданий завоевать утраченные позиции очень тяжело. Мы бились много лет, прежде чем достигли тиража 100 тысяч экземпляров. Благодаря чему? Только благодаря тому, что мы вернули всех изгнанных авторов: патриотов, государственников, разумных либералов. И постепенно возвращали читателей. Нам особенно важно было снова завоевать учителей, это же наш читатель! Инженер, думающий военный, бизнесмен – это всё наши читатели.

– А насколько вообще востребована бумажная пресса? Что её ожидает?

– Обвала интереса к бумажной нашей версии пока нет. Хотя снижение заметно, идёт явное перетекание читателя с бумажной версии на сайт. Я думаю, этот процесс при поколениях, выросших на бумажной литературе, будет постепенным, пока сохранится инстинкт развёрнутой свежей газеты. Потом, после нас, этот процесс пойдёт гораздо интенсивнее.

– То есть, Вы полагаете, что бумажная пресса со временем вообще исчезнет?

– Нет, я так не думаю. Например, на Западе издатели мне рассказывали, что сначала вроде бы интерес к бумажным изданиям пошёл на спад, книги стали читать в Интернете, а потом вдруг всё обернулось вспять. И они интересную вещь заметили: художественную книгу, которая в Интернете не пользуется спросом, нет смысла печатать на бумаге. А та, что вызывает интерес пользователей, хорошо расходится и в бумажной версии. Как будто, прочитав книгу в Интернете, ты прочитал её не по-настоящему. Так что, думаю, пока помучаемся с бумагой. А может, случится и так – бумажная продукция станет модой, возникнут закрытые клубы любителей бумажной книги, фанаты запаха типографской краски. Кто знает…

– Как Вы полагаете, писатель – зеркало, отражающее действительность, или творец своего мира?

– И то и другое. Для начала писателю надо научиться отражать свою эпоху. Сейчас выросло целое поколение писателей, читая книги которых, вообще не понимаешь, откуда они, где выросли, какую страну, культуру представляют. Обязательно писатель должен уметь описать своё время, свой социум, свой народ. Например, сегодня немало писателей, которые пишут по-русски, но стесняются сказать: я – русский писатель. А кто ты тогда? Нет людей вообще. Но есть подпольные люди. Ещё одно наблюдение: каждый писатель говорит на языке своего поколения. Это и особая версия родного языка, это и особый мир явлений, которые ближе его поколению. Литераторы говорят на языке своего времени, этим объясняется, почему вдруг писатель, в своём поколении безумно популярный, следующему уже неинтересен. Пришло поколение с другим языком, появились писатели, которые говорят на языке своего поколения.

– Ну, Толстой и Достоевский остаются.

– Конечно, потому что они принесли новые идеи, новую систему образов, новую эстетику. Вот они и остаются. Они интересны уже всем поколениям.

– Давайте перейдём к злобе дня. События на Украине взволновали весь мир, но более всего эта проблема коснулась России. Чем закончится эта война? Что будет с народом, живущим в ДНР и ЛНР?

– То, что происходит сейчас на Украине, случилось бы рано или поздно. В мире есть немало стран, где в одном государстве оказались собраны разные народы. Взять ту же Бельгию – она была создана после поражения Наполеона, так перекроившего карту Европы, что все запутались. Она объединяет народы, которые вместе жить никогда не собирались. Тем не менее, уже скоро 200 как живут бок о бок. Так же возникла и Италия, там до сих пор есть регионально-этнические проблемы, но государство существует. Если бы к власти на Украине пришли нормальные люди, люди с евразийским сознанием, то конфликт можно было бы смягчить. Но, к сожалению, там захватили власть националисты. Они не смогли сохранить многоплеменную страну, ведь галичанина, малоросса, крымчанина и дончанина считать украинцами – то же самое, как всех темнокожих именовать «неграми». В XX веке произошло то, что Лев Гумилёв называл зигзагом истории: к Малороссии прилепили территории, которые заселены русскими, потом Западную Украины и вдобавок Крым. Но они так и не срослись, не сроднились. Если бы украинская власть пошла на федерацию, не гноила русский язык, то страна, возможно, и уцелела бы. Но неумные люди решили окриком и наскоком из русских сделать украинцев. Можно ли армянина заставить быть азербайджанцем? Нет. И нашла коса на камень. Сделать уже ничего нельзя.

– А что делать с двойными стандартами? Почему Косову можно самоопределиться, а луганским и донецким русским, которые там проживают, Нагорному Карабаху – нельзя?

– Ничего нельзя с этим сделать. К этому надо относиться как к традиционной несправедливости по отношению не только к России, а вообще к народам Евразии. Запад всегда был несправедлив. Что вытворяли во время Первой мировой войны турки, союзники немцев, и что делал просвещённый Берлин, когда началась резня армян? Ничего. Тихо кивал. В геноциде армян немцы тоже повинны, они были хорошо осведомлены о том, что творят турки. К нам, народам, населяющим Евразию, относятся как к людям второго сорта. Ну и что? Пусть относятся. Нужно делать своё дело. Решать свои вопросы. И относиться к ним так же, как китайцы, считающие себя сердцевиной мира. Судя по всему, Украина распадётся на две-три части. К этому всё идёт. Думаю, в результате возникнет Новороссия. В каких отношениях она будет с Украиной, Россией – сложный вопрос, многое зависит от расстановки политических сил в мире. Могу только предполагать, что после кошмара, который Киев устроил в Донбассе и Луганске, они в Украину больше не вернутся. Такие обиды не прощают. В коллективном сознании людей, которые живут сейчас в этом регионе, сформировалось к действиям Киева такое же отношение, как у армян к геноциду. Да это и есть геноцид, но только осуществляемый более современными методами.

– При чтении многих современных произведений в стихах и прозе вспоминается пролетарский поэт Иван Бездомный, который впоследствии сам признал, что его искренние революционные творения были чудовищны. Насколько вредит литератору идеологическая ангажированность, и может ли писатель, поэт быть вне идеологии?

– Тут есть две крайности. Писателя без идеологии быть не может. Это исключено. Даже если он тщательно её скрывает. Даже если у него нет своей идеологии, а есть только отрицание господствующей идеологии – это уже идеология. Это называется идеология антиэлиты. Если не нравится всё, а главное – народ. Самое страшное, кстати, когда приходит к власти антиэлита, как сейчас на Украине. Но литература глубже и шире идеологии. У самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом. Вот эту правоту должен понять писатель. Не оправдать! Понять… Когда ты политизирован, то мыслишь по-манихейски: чёрное – белое, чёрное – белое. Но писатели давно нашли способ, как стравливать этот излишний политический пар. Я тоже пользуюсь этим способом. Это – публицистика. Казалось бы – зачем писать статьи? Скажи то же самое в романе. Но писатель-то понимает: едва в романе герои начнут спорить на политические темы долго и нудно, как у Солженицына, читать не будут, как не читают сегодня толстенные романы автора «ГУЛАГа». Статьи дают возможность остудить в себе излишнюю политизированность, охладить ум.

– То есть, политика мешает художественному слову?

– Чрезмерная политизированность. Не надо отказываться от своих политических взглядов, но и не надо быть их рабом.

– Но Вы же участвуете в политической жизни страны?

– Это уже другой разговор. Конечно, участвую. По некоторым моим статьям даже принимались политические решения. После статьи «Где проспект Ивана Калиты?» по стране пошла волна присвоения улицам и переулкам имён нашей корневой истории. Это же бред! Приезжаешь в город Егорьевск и ходишь по улице Розалии Землячки, которая там никогда не была. Зачем мне Розалия Землячка, извините? У нас есть Святая Феврония, княгиня Дашкова, Анна Ахматова, Галина Уланова… Это одна форма участия в политике – словом. Можно участвовать делом. Я много лет вхожу в Президентский совет по культуре. В своё время именно мы подняли вопрос о том, что у нас совершенно чудовищные учебники истории. И процесс выработки консолидированного взгляда на историю всё-таки пошёл.

– У нас на носу Новый год, и наша беседа выйдет в преддверии праздника. Что бы Вы пожелали нашим читателям?

– Судьбы российского и армянского народов исторически тесно связаны. В последний приезд в Ереван я встречался с президентом Армении, его видение того, что происходит в мире, его усилия по укреплению и восстановлению связей между Россией и Арменией мне очень близки. Надеюсь, в будущем году мы станем ещё ближе к взаимной выгоде и взаимной помощи. Верю, что в будущем году окончится безумие, когда Запад решил поставить Россию в угол. Вы сначала найдите такой угол, в котором мы бы поместились! Надеюсь, в будущем году Европа опомнится. А пожелания? Чтобы мы все были здоровы и счастливы в будущем году, а наш общий ковчег не штормило бы…

Беседовал Григорий Анистонян

«Ноев ковчег», январь 2015 г.

«На культуре народ зарабатывает вечность»

Писатель, поэт, драматург Юрий Поляков рассказал, для чего стране нужен Год литературы.

– 2015-й объявили Годом литературы, рядом война, у нас экономические проблемы… Такой год действительно нужен сегодня?

– Я думаю, это замысел государственный и не случайно инициатором и главным организатором был Совет Федерации, Валентина Матвиенко. Смысл в том, чтобы подстегнуть развитие культуры, поднять духовно-нравственный градус общества. Прошёл Год культуры, а следом логично посвятить последующие года другим главным видам искусства: театру, кино, изобразительному искусству, музыке…

– Думаете, будет продолжение?

– А иначе, какой смысл начинать? Что касается сложной ситуации, знаете, даже во время Великой Отечественной войны выходили толстые журналы, ставились фильмы и пьесы, печатались романы. И писатели внесли серьёзный вклад в дело Победы. Я считаю, что никакие трудности не должны на культуре отражаться.

– Есть мнение, что такими вот годами мы пытаемся спасти страну от духовной деградации, которая тихо подступает всё ближе и ближе, вам так не кажется?

– Культурно-духовная энтропия – это общемировой процесс, и не только у нас. В США чуть ли не четверть населения не грамотна. Тут дело в другом. Я спорил с Никитой Михалковым по этому поводу на заседании, посвящённом Году культуры. Он стал иронизировать: мол, культурой надо заниматься не год, а всегда. Кто ж спорит? Но менталитет нашего народа, живущего в суровом евразийском пространстве, мобилизационный по своей природе. Это связано с циклами нашей производственной деятельности, с коротким летом, с лютыми морозами, у нас одна треть территории лежит в зоне мерзлоты. Авральная психология. Мы действительно способны собраться и за краткий отрезок времени сделать многое, в том числе и то, до чего не доходили руки. Европейская цивилизация другая, там дела делают медленно, но систематично. И если уж мы исторически, так сформировались, надо этим пользоваться – сосредоточиться и решить. Помните: «Россия сосредоточивается»? И в минувший Год культуры было сделано много нужного.

– Много, но не всё. Закон о Культуре, например, не принят.

– Не принят. Зато разработана государственная культурная концепция. Отказались, наконец, от бредового понимания культуры как системы «оказания культурных услуг». Почему бы тогда не считать Кремль «комбинатом политических услуг»? Затвердили ключевую роль культуры в развитии общества. Уже немало. Со времён «гайдарономики» полагали, что всё зависит от финансов. Да, законы не приняты. В том числе и закон о творческой деятельности и творческих объединениях. Увы, с правовой точки зрения, Союз писателей для государства так и остался чем-то вроде общества любителей морских свинок. А ведь мы уже лет восемь как передали президенту комплект документов по этой важнейшей теме. И что? Не решены и другие задачи. Например, выступая на открытии Года культуры, я обратил внимание собравшихся на то, что у нас в половине театров вообще не идут современные отечественные пьесы. «Давайте предложим каждому театру в течение года выпустить на сцену пьесу современного автора!» Поддержали аплодисментами. И что? Сходите в Московский академический театр им. Вахтангова – узнаете!

– Это грустно. И кажется, что совсем немного на такую огромную страну ярких молодых авторов, или появляются, но мы не узнаём о них?

– Нет, у нас есть талантливые авторы. Но как вы думаете, к какому министерству относятся писатели и книгоиздательский процесс? Правильно, к Министерству связи, к агентству Роспечать. Почему? Разве писатели почтальоны? Люди, возглавляющие это агентство почти два десятилетия, плохо разбираются в литературе. Вот вопиющий пример. Все знают: мы живём в большой многонациональной стране, где от того насколько дружны народы во многом зависит наша общая судьба, особенно в нынешней геополитической ситуации. Национальные писатели имеют огромное влияние на свои социумы. Гамзатов, Кулиев, Тукай, Кугультинов, Карим – это символы целых национальных миров. И что? На открытии Года литературы в МХТ имени Чехова не прозвучало ни одной строчки национальных писателей России, не было названо ни одного имени. А теперь представьте себе, что скажут якутские, татарские писатели? «Зачем нам такая Федерация, если про нас в Москве даже не вспоминают?» А ведь чем меньше народ, тем большее значение для его сохранения имеет родной язык. Как могло случиться такое? Это же прямое свидетельство вредоносной профнепригодности чиновников!

– Литература – это всегда отражение жизни. Значит, такое отношение в обществе.

– Общество вынуждено доверять свои интересы чиновникам. Тут-то и засада. Сегодня государство в целом старается опираться на традиционные ценности, но иные чиновники продолжают донашивать кожанки образца 91‐го года и старательно за казённый счёт поддерживают нигилистическую ветвь отечественной литературы в ущерб традиционному направлению, а то и просто откровенно русофобничают. С этой точки зрения молодому автору выгоднее быть либералом болотного разлива. Сразу заметят и поддержат.

– Вам кажется это принципиальным? Литература должна выполнять политические задачи?

– У литературы много функций и уровней. Она сама по себе как вид эстетической деятельности, но есть у неё другие функции – воспитательная, социальная и политическая, конечно. Тут примерно как с любовью. Конечно, это дело интимное, а что же дети, получающиеся в результате? А сексуальное насилие? И т. д. В 1990-е ельцинская команда активно финансировала писателей, которые буквально «в порошок стирали» советскую литературу, чтобы разрушить прежнюю систему до основания. Одни стирали остатки великой литературы, другие уничтожали наш ядерный щит. Делали общее дело. Вот нам теперь американцы и хамят как хотят. Казалось, сегодня государству выгоднее поддерживать внятных, социально ответственных писателей… Но гладко на бумаге, дальше начинаются овраги и болото. А премии дают за книги, которые стыдно читать.

– Невозможно сделать премии более или менее объективными?

– Я советовал «Большой книге» периодически менять экспертов и модераторов, говорил: «Пригласите критика из Сибири или с Урала – и вы увидите другую литературу». По барабану. Там только свои, в том числе и по «пятому» пункту. Сейчас вся литературная общественность требует от Роспечати сообщить, кому выделены гранты в рамках Года литературы. Молчат. Хотя по закону обязаны. В таком режиме писательское сообщество и существует много лет, требуя, чтобы нас вернули в лоно Министерства культуры.

– Тогда это одна из основных задач Года литературы?

– В общем, да. Мы хотим вернуться в профессиональную среду. Ведь странная ситуация. Это как если бы Минсельхозом руководил эстрадный певец. Он хороший человек, он поёт, но аграрий всё-таки лучше.

– Недавно в Госдуме сокрушались по поводу того, что исчезли знаменитые некогда литературные журналы, почему это произошло?

– Литературные журналы не исчезли, они есть. Никуда не делся «Новый» мир, «Юность», «Знамя», «Нева», «Наш современник». Увы, исчез журнал «Молодая гвардия». Но те что остались выходят очень маленькими тиражами 1—2—3 тысячи. Раньше выходили сотнями тысяч. Да, существовал книжный голод, была всесоюзная система подписки. Журналы в обязательном порядке поступали в библиотеки. Если бы журналы снова в обязательном порядке поступали во все библиотеки (а их в стране более 100 тысяч) – дело можно было бы поправить. Но кому-то не хватает то ли административной воли, то ли коммерческой заинтересованности. Есть ещё одна причина. При советской власти каждый литературный журнал возглавлял крупный писатель, и они своим творческим и гражданским масштабом поднимали журнал. «Новый мир» редактировали Симонов, Твардовский… Сейчас некоторыми журналами руководят даже не литераторы, а как какие-то невнятные персонажи. Например, бывшая секретарь-машинистка редакции.

– Книжные магазины и библиотеки, какой в них смысл? Нужно ли вкладывать в это деньги, если в основном читатели в Интернете?

– Книжные магазины и библиотеки надо превращать в читательские клубы, как это происходит во многих странах. Литературные кафе. К книжным магазинам нельзя относиться как к обычной торговой точке. Сегодня по налогообложению дом книги мало чем отличается от винного магазина. Разве так прививают любовь к чтению! У нас в стране осталось всего тысяча книжных магазинов, это чуть ли не на порядок меньше, чем в той же Франции. Несколько лет назад в знаменитом и единственном на всю Москву магазине «Поэзия» на Суворовской площади открылся магазин «Мир унитазов».

– Во многом ситуация с культурой в стране наводит на мысли, что государству выгодна деградация общества, которое не читает, только телевизор смотрит. Легче управлять.

– Это иллюзия. Технологический рывок, модернизация без читающего и думающего народа не возможны. Кремль это понимает, Путин постоянно говорит об этом на заседаниях Совета по культуре. После моего эмоционального выступления президент дал команду возродить эталонное издательство «Художественная литература». Не его вина, что эталонным, как прежде, оно так и не стало, ибо кадры решают всё. Но на уровне среднего звена важность приобщения к книжной культуре явно недооценивают. Так, директора Московского дома книги Надежду Михайлову даже не ввели в оргкомитет Года литературы. Она всё-таки пришла на заседание и остро выступила перед начальством, рассказав про эпидемию закрытия книжных магазинов. На следующее заседание её просто не пустили, сказав, что она не прошла контроль ФСБ. Увы, в сфере культуры осталось много людей, которые пришли на государственную службу из бизнеса. Они не понимают, что культурная политика и вышибание бабок любой ценой— разные вещи. Как только становится ясно, что тут особо не срубишь, не заработаешь, они сразу скучнеют. Да, культура – дело затратное, но именно на ниве культуры народ зарабатывает себе Вечность.

Беседовала Марина Суранова

«Парламентская газета», февраль 2015 г.

«На самом деле Горбачёвскую перестройку начал я…»

…А вот мы автора «раскололи» сразу. «Любовь в эпоху перемен»… Он специально назвал так своё произведение. С одной стороны, как это у него всегда бывает, «первым делом, первым делом» – любовь. Ну и потом ему, видимо, очень хотелось, чтобы читатель не пропустил и ещё одного, может быть, самого главного героя творения – эпохи. А речь идёт о времени горбачёвской перестройки образца апреля 1985 года.

Командировка по тревожному письму

– Честно говоря, я начал писать о любви, а потом обнаружил, что на самом деле это о перестройке. Кстати, это роман о журналистах. У меня был давнишний сюжет про человека, который случайно находит у себя на рабочем столе фотографию девушки, пытается сообразить, откуда она могла взяться, и начинает вспоминать свой давний роман времён, когда он был молодым репортёром. Я хотел написать рассказ о странностях любви, а когда стал работать, то пришлось описывать время, в котором происходят события. Вот он приехал в городок Тихославль по тревожному письму. Помните такую популярную рубрику в советских газетах?

– Да, да, сами прежде всего искали в «Комсомолке» такие статьи.

– Вот и мой герой-журналист отправился в такую командировку. Я отсчитал двадцать пять лет, именно столько девушке на снимке, и попал в 1988-й. Вдруг понял, что, оказывается, описываю самый разгар горбачёвской перестройки. Но я же реалист, я же не постмодернист, который всё придумывает, мне надо реконструировать эпоху. Люди говорили об определённых вещах, у них были мечты, они бредили, допустим, Явлинским…

– Кудрявым, красивым!

– Разве? Я как-то красоту Явлинского не застал. И вот я стал восстанавливать приметы времени – и увлёкся. И в результате сначала из рассказа получилась повесть, а потом и целый роман. И теперь я даже не знаю, что в романе основное – любовная история или художественная реконструкция перестройки, а главное, нашего тогдашнего перестроечного сознания.

– Ну, мы сейчас о любви и не будем говорить, потому что любовную интригу читатели найдут в романе сами и прекрасно с ней справятся… Давайте акцентировать внимание как раз на эпохе перемен. Здесь надо, наверное, кое в каких нюансах разобраться. Юрий Михайлович, с того времени, как мы все хотели перемен – помните знаменитую песню Виктора Цоя? – претерпели ли изменения ваши взгляды на эти желания и перемены?

– Мои взгляды претерпели очень сильное изменение. Потому что я был не только наблюдателем происходящего. И даже не пассивным участником тех событий перестроечных, я был одним из глашатаев перестройки. Потому что мои вещи – «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа» – были в ряду первых перестроечных книг…

– Мы ими зачитывались, мы передавали их из рук в руки. Это ходило, знаете, как знамя…

– А ведь они были написаны до перестройки. «Сто дней до приказа» – моя первая повесть об армии – была написана в 1980 году, а вышла в 1987 году.

– Так это вы перестройку начали?

– Ну а кто ж ещё? Конечно. Без меня не обошлось. «ЧП районного масштаба» я написал в 1981 году, а вышло оно в 1985-м, в журнале «Юность», редактором которого был Андрей Дементьев, смелый человек. Надо сказать, что «ЧП…» вышло до перестройки – даже в энциклопедиях неправильно пишут. Эта вещь вышла в январском номере «Юности» в 1985 году, доживал последние недели бедный Черненко, и никому ещё в голову не могло прийти, что через полгода грянут перемены. Говорят, Черненко поел скверного копчёного леща. Жаль, не угостил Горбачёва. Но это я сейчас так думаю, а в романе старался восстановить…

– …ваше тогдашнее отношение к переменам?

– Да, да. Сейчас, задним числом, говорят, что надо было всё делать по-иному, это бесполезно. Мы делаем выводы, уже обладая нынешним опытом, а тогда мы были простодушны, как монастырские девственницы.

А какая у нас сейчас эпоха?

– …Тогда нам всё казалось прекрасным и радужным.

– Мы все были воспитаны в романтической парадигме линейного прогресса. Переведу на русский язык – нам казалось, что завтра не может быть хуже, чем сегодня, уже потому, что это – завтра. Выросло целое поколение, которое видело, как жизнь, может быть, не так быстро, как хотелось бы, но улучшается. Вот я, например, вырос в заводском общежитии маргаринового завода в Балакиревском переулке недалеко от Лефортово. И я очень хорошо помню, как в 60-е ходил в школу по этому переулку мимо одной-единственной личной машины «Победы». Я до сих пор помню фамилию владельца – Фомин… ещё где-то во дворе притулилась раскуроченная трофейная «Амфибия», которую привёз кто-то из фронтовиков… Потом, когда я студентом туда приехал, в переулке уже было много машин. А когда я сам стал водить, там просто припарковаться стало негде. Но нам казалось: жизнь улучшается слишком медленно, а надо бы скачком, хлоп – и в изобилии. На этом нас и поймали…

– Вообще советские люди были заражены романтизацией революции, мы думали: повезло же тем, кто жил в эпоху перемен…

– Нам же не объясняли, что любое серьёзное изменение государственной структуры – это обязательно падение уровня жизни, рост преступности, межэтнические конфликты. Нам не рассказывали на уроках истории, что гражданская война была на 30 % социальным конфликтом и на 70 % межнациональной резней. Страна-то многонациональная. И много ещё чего не рассказывали. Когда затевали перестройку, народу никто не объяснил, что с началом реформ вы станете жить гораздо хуже. Ведь если бы нам в 1988 году сказали: в 1991—92 году пенсия будет 5 долларов, будут закрываться заводы, многие останутся без работы, целые области станут депрессивными, шахтёры из самой высокооплачиваемой категории станут нищими… Перестройка закончилась бы на следующий день, а останки Горбачёва так бы и не нашли…

– Может, и рассказывали, но мы же этого не воспринимали.

– Тех, кто пытался предупредить, обзывали «красно-коричневыми». Мы были убеждены, что надо обязательно всё сломать. Плюс ко всему, мы настолько привыкли верить, что у нас в стране всё делается по плану, что, когда появился Горбачёв, никому в голову не пришло, что у него нет реального плана перемен, что он просто-напросто геополитический Хлестаков. Андропов, очень неглупый человек, говорил: мы не знаем страну, в которой живём. А надо бы знать! И когда начали преобразовывать строй, выяснилось, что строй-то не совсем такой, каким его себе представляли.

– Юрий, вы всё время перебрасываете параллели из одного времени в другое. А можем ли мы сказать, что сейчас тоже идёт эпоха перемен? Что нас роднит с тем временем?

– Александр, нас как раз с тем временем ничего не роднит. Тогда ломали так, что щепки летели. Нынче многие, в том числе и наша либеральная оппозиция, упрекают нынешнего президента и его команду в чрезмерной осторожности. У всех свои претензии. Одни возмущаются, почему, например, не отбирают незаконно приватизированные заводы, а другие требуют дополнительной приватизации того, что ещё не перешло в частные руки. Все обвиняют власть в нерешительности. Но люди, которые сейчас находятся у власти, пережили ту самую перестройку и видели, как от поспешности просто рухнула страна. И я думаю, что нерешительность, которая уже идёт во вред стране, связана именно с тем жесточайшим опытом конца 80-х – начала 90-х годов.

– А вы не считаете, что власть проявляет нерешительность?

– Почему? Я тоже так считаю. По многим позициям.

– В экономике, в политике, где?

– Везде, кроме Крыма. Когда было сказано, что нам нужно развивать реальную экономику, замещать импорт, уходить от зависимости продовольственной, медикаментозной, технологической и т. д.? Это было сказано ещё 10 лет назад. «Литгазета» оборалась по этому поводу. И что, нельзя было поторопиться, напрячься, построить всех?

– Построить всех или построить экономику?

– Построить всех, чтобы построили экономику. Нет, ждали санкций, когда за яблочко нас запад взял, и тогда вдруг, наконец, это со скрипом заработало. Сколько было говорено о том, что не надо крупным чиновникам иметь счета и собственность за рубежом, не надо офшорами баловаться, надо вкладывать в Россию деньги, а не развивать американскую промышленность? Когда это было сказано? Тоже больше десяти лет назад. Спохватились, когда стало понятно, что через эти счета, через эту собственность нашу элиту взяли за мошонку, когда это стало прямой угрозой для безопасности и суверенитета страны.

– Но дадут ли они плоды, эти движения, как вы думаете?

– Дадут, если деньги, которые вынуты из наших недр, будут вкладываться в нашу страну, в нашу социалку, в наше образование и спорт, а не в семизвёздные турецкие отели. Почему-то, когда американский бизнес вкладывает средства в Америку – это даёт прибыль, а у нас, значит, не будет давать?

– Так рубль крепчает, а доллар, наоборот, и многие экономисты уверяют, что это для нашей экономики плохо.

– Я не экономист и не могу судить об экономических тонкостях, но совершенно очевидно даже гуманитарию: если миллиардами отсюда вывозят деньги, которые заработаны здесь, ничего хорошего в этом нет. Если муж несёт не в дом, а из дому, то его в конце концов выгоняют вон.

От разрушения нас спас Крым

– Юрий, вы сказали, что писали роман о любви, а оказалось, о перестройке…

– Нет, это и о любви, конечно, и о перестройке, и о нашем времени. Герой, почти мой сверстник, вспоминает юность. Перед читателем проходит вся эпоха – от конца 70-х до сегодняшнего дня. Я хотел показать, что те противоречия, которые сейчас есть в нашем обществе, тянутся из тех лет.

– Теперь понятно: перестройку вы утопили в любви…

– А вам бы лишь поёрничать! Но постараюсь ответить серьёзно: художник отражает жизнь неразделённую. Не понимаю, что такое политический писатель, что такое эротический писатель? В жизни всё слитно. Конечно, роман надо прочитать, его бессмысленно пересказывать… Со стороны глядя на написанную вещь, вижу, что мне удалось показать самые разные слои тогдашнего общества. Герой у меня из простых, как тогда говорили: от сохи. Героиня из семьи околохудожественной интернациональной советской интеллигенции…

– Еврейка, что ли?

– А хоть и еврейка. Много показано разных типов журналистов…

– Интересно посмотреть, как видит наш цех представитель писательского цеха!

– Тут я похож на двуликого Януса. С одной стороны, я, конечно, прежде всего писатель, но много лет я отдал и журналистике. У меня есть кое-какие наблюдения над журналистским сообществом.

– Не очень страшные?

– Не страшней, чем в Большом театре… К сожалению или к счастью, люди везде подвержены примерно одним и тем же и порокам, и добродетелям. Всё дело в дозировке, в соотношении… К журналистике это относится в полной мере. Журналист сам не замечает, как из человека, отвечающего за правду, превращается в человека, который откровенно врёт.

– Кажется, этот посыл особенно актуален сегодня.

– Конечно.

– Каким образом это стыкуется со свободой слова?

– Мой опыт главного редактора говорит: самые серьёзные ограничения сегодня журналист терпит не от государственной власти, а от той политической тусовки, к которой принадлежит, и от корпорации, которая ему платит. Кстати, у меня подробно в романе описаны цензурные отношения советских времён: даже есть эпизод, когда герой приходит к уполномоченному Главлита, помните таких? И видно, что сейчас корпоративный диктат и установки гораздо жёстче ограничивают журналиста в самовыражении. Если газета принадлежит корпорации, которая занимается выкачиванием нефти из наших недр и перекачиванием денег за границу, журналист этого издания никогда не спросит: а хорошо ли это? Либералу не придёт в голову, например, хвалить книги патриота. А патриот вряд ли объективно оценит книгу писателя-либерала. И этот диктат гораздо сильнее государственного. В советские времена признаком профессионализма было умение обмануть цензуру, обойти главного редактора и сказать то, что они не хотят слышать. А главный редактор, которого ты обошёл и которому за это шею не намылили, он потом бы тебе говорил: молодец! Потому что сам мечтал о том же. Это был заговор мечтателей, рыцарей свободы слова против реальности. Сейчас ситуация иная: такого понятия как правда вообще не стало. У либералов одна правда, у патриотов другая, у сырьевиков – третья, у оборонщиков – четвёртая, у бюджетников – пятая… Раньше если журналист получал партийный выговор за крамолу, он становился тайным героем в своей профессии. Ему помогали. Жданов тайком передал продовольственные карточки Зощенко и Ахматовой, которых сам же и разнёс, к чему его вынудила многоходовая интрига соратников. А сейчас, если ты нарушил корпоративную или тусовочную установку, тебя вышвыривают из профессии навек. Ты никому не нужен…

– По-вашему получается, что тогда было больше свободы у журналиста, чем сегодня?

– Внутренней, безусловно, больше… Тогда профессиональная задача была – сквозь препоны и рогатки донести до читателя своё представление о правде. А сейчас доносят просто информацию, соответствующую установкам корпорации, тусовки, оппозиции, вспоенной капитолийской волчицей.

– Больше как раз слышится обвинений в том, что у нас сейчас превалируют вседозволенность, эпатаж, какие-то выплески журналистские.

– Это разные вещи – эпатаж и стремление разобраться в тайных пружинах происходящего или произошедшего. Вот пример. Беседует Познер с митрополитом Иларионом. Зашла речь о жертвах 30-х. И начали они друг другу, как в пинг-понг, перебрасывать разные хулы в адрес Сталина. И тиран он, и кровопийца, и т. д. Они разве кроме Сталина никого не знают? Они не знают, кто тогда был начальником ОГПУ, НКВД? Кто принимал политические решения вместе со Сталиным? Кто был начальниками лагерей? Не знают, что система ГУЛАГа сложилась задолго до того, как Сталин пришёл к власти? И заложил её Троцкий? А в антирусском погроме 20-х кто виноват? Что ж они не вспомнили, что утесняли все конфессии, но казнили лишь православных батюшек, мулл, раввинов, ксендзов тоже утесняли, но не так жестоко. Разве они, владыка Иларион и «талмудист» Познер, таких фамилий как Троцкий, Зиновьев, Ларин, Ягода, не знают? Знают. Но если называть эти фамилии, всё оказывается сложней, а ниточки тянутся не туда, куда хочется…

– Вы упрекаете в одномерной оценке событий?

– Конечно. Если называть другие имена, то вдруг выясняется, организаторами и активными участниками той кровавой вакханалии были иногда дедушки или бабушки наших нынешних либералов… И получается, именем Сталина они отводят вину от своего клана, а значит, от себя. Я однажды спросил Сванидзе: как вы относитесь к старому коммунисту по фамилии Сванидзе, который написал донос, запустивший кремлёвское дело и большой террор? Он на меня посмотрел, как на человека, сквернословящего при дамах. Одно дело ругать Сталина, как персонифицированное зло, другое дело объяснить, почему твой родственник был доносчиком.

– Согласно теории, революционная ситуация базируется на экономических причинах, следствие которых – недовольство властью. Вот сейчас возникли экономические причины – кризис, помноженный на санкции, привёл к тому, что народные массы стали беднее. Но, вопреки той логике, рейтинг власти растёт. Чем это объяснить?

– А почему я должен хуже относиться к власти, которая, например, вернула России её исконные территории? Почему этого не сделали либералы, когда они были у руля? Мне всегда хочется спросить: ребята, вот вы такие умные, что ж не подняли вопрос про Крым, когда сидели в Беловежской пуще? Кравчук тогда за незалежность всё бы отдал, даже стратегические запасы сала. Я служил в Германии, наша часть стояла прямо на краю Гамбургского транзитного шоссе, а над ним шёл воздушный коридор, по которому беспрепятственно из ФРГ в западный Берлин летали самолёты. Проигравшая Германия получила этот коридор по договору. А мы в Калининград коридор не оговорили. Почему? Что ж это за государственные мужи? Кто бы отказал в таком транзитном коридоре? Белоруссия? Литва? Никогда, они с трепетом ждали, когда у них про Клайпеду спросят. Ни о чём не спросили. Теперь, когда наконец-то наша власть стала задумываться об утраченном, почему должно это раздражать? Потому что представителям креативного класса придётся менять машину не каждый год, а раз в два-три? Перебьются.

– То есть, вот это главный критерий, который…

– Это не главный критерий. Это один из критериев.

– Но один из решающих, да?

– В какой-то мере. Если бы Крым не стал, как и положено, российским, там бы сейчас уже была американская база. Нам пришлось бы бросать гигантские деньги, чтобы как-то защититься. Уровень жизни просто рухнул бы. Или мы сжались бы до размеров Московского княжества. Вы хотите этого? Разве после развала Союза стали жить лучше? Я не хочу.

– Ну, вы резки в оценках…

– Я же не атташе по культуре. Думаю, и роман мой вызовет скандал. Я пишу о том, что обычно замалчивается.

А Украина повторяет наш путь?

– Сейчас всё чаще приходится слышать, что вот то, что переживает сейчас Украина, мы уже прошли в начале 1990-х…

– Нет, это не так. В начале 1990-х в России к власти пришли люди, настроенные абсолютно антинационально, антипатриотически. Вспомните Бурбулиса! Я-то хорошо помню. В декабре 1993 года «Комсомольская правда» напечатала мою статью «Россия накануне патриотического бума». Смелое решение. Ведь тогда слово «патриот» было практически запрещено после расстрела Белого дома. Мне звонили и говорили: ты что, с ума сошёл, какой бум, всё, с патриотизмом покончено, у власти «транс-космополиты», которые сдают интересы государства как пустые бутылки, по гривеннику штука.

– Кстати, тогда вообще была в ходу фраза «Все 70 лет у нас было плохо…». Каждый материал в газете начинался этими словами. Какой уж там патриотизм?

– Вот именно. А на Украине сейчас пришли к власти ультра-националисты. Представьте себе, что начнётся в России, если завтра наша власть скажет: никаких вам автономий, никаких языков, кроме русского. Страна развалится.

– Но результат-то похожий получается. У нас в 90-е годы распродавали страну, сейчас примерно то же самое происходит и на Украине.

– Распродавали. Но режимы по идеологической направленности абсолютно разные. Россия уцелела, преодолев, с одной стороны, олигархический космополитизм (не полностью!). С другой стороны, мы не впали в ультра-национализм – это хорошо. Но так и не озаботились русским вопросом – это плохо. А Украина впала в галицийское неистовство. Разве могли предположить офицеры Австрийского генштаба, придумывая концепцию «украинства», что вызовут к жизни такие химеры? Геополитическое значение Австрийской империи сжалось до размеров венского шницеля, а запущенный ими этно-проект набирает обороты. Надеюсь, на Украине рано или поздно придут к власти люди, которые понимают, что нельзя всех сделать галичанами. Так не бывает. Но к тому времени Украина значительно уменьшится. Лет через 20, когда страсти усядутся, и Украина, полагаю, сожмётся до размеров, в каких пришла в щедрый Советский Союз, получив Крым, Львов, Донбасс, Харьков, там будут горевать и сокрушаться. «Какими мы были идиотами! Нам подарили то, за что другие народы сражаются веками, а мы из-за какой-то хуторской спеси всё потеряли». Я не геополитик, это мой гуманитарный прогноз.

– Будем надеяться, что какой-нибудь украинский писатель, может, Анатолий Шарий, напишет примерно такой же роман о своих переменах… Одной из причин разрушения СССР многие политологи считают то обстоятельство, что экономику СССР прежде всего подкосила гонка вооружений. Вам не кажется, что появились симптомы возвращения этой гонки?

– Гонка вооружений – это неизбежное зло. Пока существует угроза войны, любое государство, которое хочет сохранить суверенитет, должно держать порох сухим. Николай Второй, прекраснодушный наш император, в своё время предложил всеобщее разоружение, за десять лет до Первой мировой войны высказался в этом духе. Его подняли на смех, на том всё закончилось. Разумно выстроенный ВПК может вытянуть всю экономику. Я не специалист, но в 90-е годы у нас вообще не было гонки вооружений, мы ничего не тратили на ВПК, только крейсеры на иголки резали. И что, разбогатели? Армия голодала. Я жил в 90-е на Хорошёвке. Рядом стояла воинская часть, где, кстати, я был в «карантине», когда сам призвался в 76-м. Так вот, пока идёшь в магазин, обязательно 2—3 солдатика подойдут и попросят на хлеб. И я, как автор повести «Сто дней до приказа», чувствуя свою вину, всегда давал им деньги. У меня это даже описано в романе «Замыслил я побег…». И что? Исключив расходы на оборону, мы в 90-е годы стали жить лучше? Нищими стали все, кроме нескольких десятков прохиндеев, которых почему-то величают «олигархами».

– Юрий, а про нынешнее наше время не хотите написать роман?

– Так ведь роман «Любовь в эпоху перемен» и о нашем времени. Газетой «Мир и мы», где разворачивается сюжет, владеет олигарх по прозвищу Кошмарик. Чувствую, что некоторые параллели не понравятся… Вы думаете, я романтизирую нынешнюю жизнь? Нет. Многое в сегодняшней жизни не устраивает. Но, по крайней мере, мы вернули суверенитет, сами стали определять, как нам жить дальше. Я не хочу жить в такой России, жизнь которой определяют какие-то «псаки» за океаном. Не хочу!

– То есть, это всё-таки роман о двух эпохах перемен?

– Конечно. Я заставляю читателя сравнивать. Иногда эти сравнения в пользу того времени. Иногда в пользу этого. Но роман не трактат, где в правый столбик пишем плюсы социализма, в левый – капитализма, а внизу сухой остаток. Нет, проза даёт более сложную картину мира.

– А человек сам лучше стал или хуже?

– Человек со времён Библии, глиняных табличек Ашурбанипала и папирусов один и тот же. Он не хуже и не лучше. Просто жизнь может обострять в нём отрицательные черты, а может обострять, как было в годы Великой Отечественной войны, лучшие качества. Сейчас, я думаю, ситуация получше. 90-е годы многому научили…

Не хочу туда, где следы «Тангейзера»…

– Юрий, хотели бы вы снова вернуться назад? Что бы вы сказали людям того времени, чтобы они сделали всё по-другому?

– У меня было такое раннее стихотворение с эпиграфом из Тарковского: «Как я хотел вернуться в «довойны» – предупредить, кого убить должны». В общем, мой лирический герой пытается открыть людям глаза 21 июня 41-го, а ему отвечают: «Мы закидаем шапками фашистов, не дав границу даже перейти». Заканчивается вещь так:

А я про двадцать миллионов шапок,

Про то, что завтра грянет, промолчу.

Я так скажу: «Фашист кичлив, но шаток.

Одна забава русскому плечу!»

Историческое знание не спасает от ошибок сегодня. Разве украинцы не знают про «руину»? А поди ж ты…

– Мы думали, вы нам какие-то рецепты всё-таки скажете…

– Рецепты выписывают врачи – у них есть две печати – круглая личная и треугольная. Вы идёте с этим рецептом в аптеку, покупаете лекарство, допустим, от головной боли, а у вас высыпает роскошная сыпь по всему телу…

– Получается, что вы просто констататор, а человечество читает опусы писателей, вроде бы как бы учится, а потом опять наступает на те же самые грабли?

– Романы «Война и мир» и «Преступление и наказание» читали во всём мире Что, после «Войны и мира» не было войн?

– Две.

– А после «Преступления и наказания» никто старушек за браслетик не убивал? Вот вам и ответ.

– Человечество не меняется.

– Да. Это и хорошо, это и плохо.

– А они поженятся? Вот тот парень, журналист, и девушка, которая парня совратила?

– Да, они поженятся, но счастья это им не принесёт. В романе всё очень непросто. Там довольно сложная коллизия. Когда описываются отношения между мужчиной и женщиной, важны каждый нюанс, каждая деталь. Меня, конечно, опять обвинят в том, что много эротических сцен…

– А много, да? Вы нам одну почему-то предоставили…

– Ну, хватит… а то меня запишут в «Тангейзеры»…

В общем, ребята, надо читать… Роман «Любовь в эпоху перемен»…

Беседовали Любовь Моисеева, Александр Гамов

«Комсомольская правда», апрель 2015 г.

Победа вошла в генную память народа

Код поколения

– Юрий Михайлович, вы представитель не воевавшего поколения, но на тему войны писали и высказывались не раз. Скажите, а это корректно – судить о тех событиях и спорить о них людям, «пороха не нюхавшим»?

– Без сомнения. Кстати, развернувшаяся сегодня дискуссия по большому счёту не нова. Об этом как-то подзабыли, но впервые я оказался на острие сходных споров о Великой Отечественной войне в конце 70-х, после того, как напечатал цикл стихов о войне «Непережитое». Смысл претензий был тот же: почему поколение не воевавших пишет о войне. Я ответил статьёй «О праве на чужую боль», высказав точку зрения, которой придерживаюсь и поныне. Война была грандиозным испытанием, задевшим весь организм народа и страны до мельчайшего капилляра. Жуткие потери и героический подъём, испытанный тогда, – всё это вошло в генную память народа.

– Что называется – вошло в кровь?

– Можно сказать и так. К слову, теперь известно, что по наследству передаются не только мутации, но и некий приобретённый опыт. Механизм только другой. Так что академик Лысенко был не таким уж мракобесом. На его холодостойких сортах зерновых в войну продержались. Лучше поэта Н. Дмитриева, моего сверстника, об этой кровной памяти не скажешь:

В пятидесятых рождены,

Войны не знали мы, и всё же

В какой-то мере все мы тоже

Вернувшиеся с той войны…

Историческая память неистребима, пока жив народ, поэтому её стараются исказить и перелицевать, вернув изнанку…

– Память памятью, но согласитесь – нападок на нашу Победу много…

– Увы, сложилась целая субкультура циничного, небрежного, снобистского или сверхкритического отношения к Победе и войне. Откуда? В СССР о многом не принято было говорить, и напрасно. Хотя слово «политкорректность» пришло к нам только в 90-е, Советский Союз был страной истошной политкорректности, многие темы табуировали из интернациональной деликатности.

– Например?

– Например, не принято было говорить о предыстории иных стран так называемой народной демократии. Никто даже не заикался, что Польша собиралась напасть на нас вместе с Германией. Если бы Гитлер не передумал, проглотив сначала «кичливого ляха», так бы оно и случилось. А теперь все изумляются, что внуки Пилсудского в санкционном раже бегут далеко впереди американского паровоза.

– Ну, какая-то информация об этом просачивалась…

– Минимальная! И все очень удивились, когда в конце 80-х все загнанные внутрь противоречия и тлеющие конфликты вскрылись, полыхнув.

– Вот тут вам придётся пояснить подробнее.

– Смотрите: после Победы в состав СССР вошёл ряд территорий, население которых воевало в союзе с немцами: Западная Украина, Прибалтика… Разве те, кто поддерживал немецкий режим, после войны аннигилировались?

– Да нет.

– Бандеровцам давали десять лет, и они возвращались домой ещё не старыми, способными оставить потомство. К тому же, Хрущёв, заигрывая с влиятельной украинской элитой, свернул жёсткую борьбу с остатками бандеровщины и даже досрочно выпустил многих сидевших за участие в УНА[1]—УНСО[2]. А вот те, кого они зверски убили, десятки тысяч, не вернулись и не дали потомства! Теперь мы изумляемся, откуда в Киеве свастика? А что случилось с еврейским населением Вильнюса, которое просто исчезло, как и не было? Кто это сделал? Прощённые деды тех, кто сегодня громче всех кричит о «советской оккупации». При этом они не были, заметьте, поражены в правах: работали, вступали в партию, порой занимали высокие руководящие посты… Неполиткорректно? А что делать… Правда!

– Неужели были такие примеры?

– Ну как же. Откуда в верхушке ЦК компартии Украины, прежде всего идеологической, оказалось столько «западенцев»? Кто того же Кравчука с его анкетой двигал во власть ещё при коммунистах? Никто и не пытался анализировать те или иные назначения с точки зрения, я бы сказал, не национальных, но культурно-исторических наклонностей. Считали, если человек – член КПСС, он не может быть антипатриотом или антисоветчиком. Ещё как может! Почти все первые секретари союзных ЦК оказались сепаратистами, начиная с Ельцина.

– Однако возникновение антипатриотических настроений в стране, победившей фашизм, всё-таки кажется патологией.

– Почему же? Скажу и о том, о чём вообще не говорят. Оппозиция Сталину, троцкистская, военная, номенклатурная планы переворота связывала, в том числе и с разгромом СССР в войне с немцами. Скажете: дикость! Почему? Ведь те же самые люди за четверть века до того желали поражения царской России в германской войне и на этом взяли власть. Разве они не могли желать поражения сталинскому СССР, второй раз пройти тем же путём?

– Что, мол, вы на Тухачевского и иже с ним напраслину возводите?

– Какая напраслина? Почитайте материалы операции «Клубок». Замечательный историк Ю. Жуков рассекретил. Есть примеры намеренного «подрыва» военного потенциала страны. Так, ещё Ягода и Гамарник в ходе спецоперации «Весна» «зачистили» многих русских офицеров, имевших опыт германской войны. Их убирали как профессионалов и… как сторонников курса Сталина. Кто убирал? Армейский комиссар Гамарник и прочие участники военного заговора. Да, к 1941-му прогерманское лобби разгромили. Но семейная традиция – тоже вид исторической памяти. Если ты ненавидишь Геракла, то и все его подвиги тебе отвратительны. Со Сталиным и Советской эпохой примерно то же самое. Удивляюсь, как они пользуются электричеством Днепрогэса, плавают по каналу Волга – Дон?

Большая «заказуха»

– Честно говоря, для меня это несколько неожиданный поворот беседы. Я думала, вы будете во всём винить Запад.

– Теперь займёмся Западом. Тамошняя пропаганда постаралась подточить чувство победителей у наших людей. Они ведь, европейцы, дружно легли под Гитлера. Почему же не опустить упорных русских хотя бы виртуально. Впрочем, в 90-е и наша государственная информационная политика была до оторопи антипатриотична, а в отношении Великой Отечественной войны просто кощунственна. Помню, в 98-м в эфире доказывал теле-троллю по фамилии Лобков, что комсомол и гитлерюгенд не одно и то же, а он не верил. Считали, чем быстрее гордость победителей заменят на чувство вины, тем проще будет войти в семью цивилизованных народов и улечься на коврике в азиатской прихожей. А пока народ чувствует себя победителем, ему трудно внушить, что живёт он неправильно.

– Победителей не судят?..

– Может, и судят, но только не побеждённые. Не немцам учить нас человеколюбию. А подтачивали потихоньку, грамотно, скажем, разговорами о потерях. Никто не спорит: они огромны! Мы как-то сцепились по этому поводу в эфире с Познером. Я спросил: вы помните, сколько из этих миллионов относится к потерям военным, а сколько составляет мирное население?

– Цифры чудовищные, это известно.

– Соотношение лишний раз показывает, что наше дело правое. Мы потеряли на миллион солдат и офицеров больше, чем немцы. Причём значительная часть наших погибла не в сражениях, а в концлагерях, в плену, их попросту уморили голодом. Вермахт потерял около 7 миллионов военных, мы – около восьми. Остальные двадцать миллионов человек – это потери среди нашего мирного населения. У немцев гражданских погибло около миллиона, да и то в основном под бомбами союзной авиации, которая, кстати, обеспечила до 90 % разрушений на территории рейха. Взять тот же Дрезден, стёртый с лица земли. Но Познер, не ответив, ушёл на рекламу.

– Вы хотите сказать, что существует проект…

– Без проекта даже собачью будку не строят. На развенчание нашей Победы Запад бросил огромные средства! Сколько в Голливуде сняли фильмов про то, как американцы, вопреки бестолковым русским, одолели Гитлера! Перебежчик Резун совсем не случайно взял в качестве псевдонима фамилию великого генералиссимуса Суворова и огромными тиражами издавал «антипобедные» книги со скоростью несушки-рекордсменки? Спрашиваю знакомого издателя: «Что, хорошо берут?» Отводит глаза, мол, это многоходовая негоция… Понятно? Ещё недавно на полках томов про героев рейха было в разы больше, чем книг о героях СССР. Но на подобное тогда закрывали глаза. Теперь спохватились.

– Вот объясните – почему? Нет, почему так себя вела интеллигенция?

– Возникла некая цеховая мода на скептическое отношение и к советскому периоду в целом, и к войне в частности. Строй был неправильный, а, значит, Победа тоже. Внёс лепту и Солженицын – человек пострадавший, причём не совсем безвинно, и придавший своей обиде многотомную основательность. Он и «вбросил» информацию про 70 миллионов погибших в ГУЛАГе, увеличив число жертв больше чем на порядок. Кстати, в «Архипелаге» вполне приязненно изображены бандеровцы и власовцы.

– На святой авторитет замахиваетесь?

– Отмахиваюсь, ибо за полемику с Н. Д. Солженицыной «Российская газета» устроила мне проработку в духе «Правды» 1930-х годов. Думал, исключат из «Единой России». Но я подметил интересную вещь. У нас почему-то охотнее канонизируют деятелей культуры, которые так или иначе ссорились со своей страной, и, желательно, вообще эмигрировали, хотя бы на время. Сигнальчик наивным: если будешь честно жить и работать в своей стране, не встанешь, несмотря на обиды, в строй её хулителей, то классиком тебе не быть и памятника тебе никогда не поставят, как Георгию Свиридову.

– Жёстко вы…

– Почему же? Вот на всю страну прогремело 90-летие Эрнста Неизвестного. Он уехал из СССР сам – его, кстати, не высылали, как Солженицына. А великий русский живописец Коржев так и ушёл полузабытым…

– Но его выдавливали…

– Эрнста? Ух ты! А как выдавливают? Я вам скажу: заказов не дают, запрещают выставки, морят безденежьем, голодом. Но Неизвестный сделал памятник Хрущёву и выбросил, по его собственному признанию, немалый гонорар в окно. Тогда, значит, и меня выдавливали, запретив «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа». Но я же не выдавился! Выдавился тот, кто хотел выдавиться.

– Вас это задевает?

– Что? Что плохо выдавливали? Нет. Меня задевает другое. Мы отметили 90 лет Неизвестного широко. А почему замолчали 90-летие братьев Ткачёвых? Блестящих живописцев! Фронтовиков! Один из них, кстати, потерял на войне руку. Кто заметил их юбилей? Почти никто. Да, они не уезжали, не ссорились с Советской властью. И что? Стали хуже картины писать? Или вот, пожалуйста, почти за четыре года до столетия упомянутого Александра Солженицына по городам и весям уже разосланы циркуляры, как должно этот юбилей праздновать. А постановление о столетии Константина Симонова, которое грянет через полгода, подписано на днях. И то в результате скандала, возникшего после нашей перепалки с вдовой Солженицына. Увы, бедный автор «Жди меня» не догадался сжечь партбилет и выдавиться за границу…

– По этому поводу и правда «эфир молчит»…

– Эх, пропадать так с музыкой! Не вытерпев положенных десяти лет после смерти, без всякой круглой даты поставили в Москве памятник Ростроповичу. Хорошо? Очень! Но Георгию Свиридову в этом году сто лет. Ни гугу. «Литературка» в отчаянии объявила сбор подписей за установку памятника великому композитору. Вы думаете, хоть кто-то из начальства позвонил? Никто. Даже из Союза композиторов не удосужились. Увы, Свиридов сочинил гениальную «Метель», а плюнуть в Политбюро забыл! Это целая идеология: поссорься, наскандаль, выдавись, и тебя вернут с почестями. А вы ещё спрашиваете, где у нас патриотичные деятели культуры? Удивительно, что такие вообще у нас есть…

Бревно в глазу

– Мне кажется, вы подводите к мысли о том, что идея неприятия страны закладывается с «младых ногтей», я правильно понимаю?

– Именно так. Выросло целое поколение идейных скандалистов. Я не против скандала в искусстве, но он должен быть творческим взрывом, а не вычисленным бизнес-планом. Почему без конца снимают фильмы о смертных штраф-батах, злобных политруках, безжалостных особистах, кровавых генералах, отдающих дурные приказы? Потому что иначе на фестивали, особенно в Европу, не возьмут. За «Балладу о солдате» нынче не дадут даже копыта от «Кинотавра».

– А что вы не приемлете в современных фильмах о войне?

– Есть и удачи. Например, «Дорога на Берлин». Но их мало. Удивительно: нашим киношникам дают большие деньги к славным датам, а у них всё время выходит какое-то поношение, пошлятина или пакость, как в фильме про поручика Ржевского, снятом к 200-летию победы над Наполеоном. Спрашиваешь: «Вы спятили?» Отвечают: «Ну, это же сказка на военную тему, как у американцев!» Но в их-то сказках они самые лучшие. А в наших сказках мы почему-то самые худшие – дебилы. Правда, интересное кино?

– Заказная неправда, с вашей точки зрения?

– Да, именно так. Неправда под видом борьбы за достоверность. Или сказка, где наш прежде находчивый Иван-дурак стал Ванькой-кретином.

– Вы видите в происходящем специальное передёргивание исторических фактов?

– Конечно. Задача любым способом, в том числе с помощью искусства, убедить народ, что семьдесят лет он скитался по тоталитарной пустыне, зачем-то воевал с культурными нациями, пока его не вывели, сами знаете куда и сами знаете кто…

– Для вас это – как… пакостить в своём доме?

– Для меня – да. Но есть люди, которые считают иначе. Позиция иных либералов проста: в душе они полагают: если бы победили немцы, мы бы жили в Европе. Смердяков окончил МГУ и устроился на ТВ.

– Воевал бы хуже дед, пил бы баварское?

– Примерно. И не надо упрощать, считать, что это позиция каких-то уродов. Нет, увы. Например, не обижайтесь, но Шаламову добавили срок за то, что он в заключении агитировал за победу Гитлера. К сожалению. Обида пересилила патриотизм. Не будем осуждать человека жестокой судьбы. Но это опубликовано и, увы, документально подтверждено: Шаламов уверял, что Сталина можно одолеть только с помощью Гитлера. Кстати, автора «Колымских рассказов» арестовали как члена подпольной троцкистской организации. Это не умаляет его большой талант, но во многом объясняет его взгляды и жестокую судьбу.

А судьи кто?

– Вы недавно резко выступили с критикой либералов, заметив в том числе, что пора создавать худсоветы. Тогда вопрос. А судьи кто? Кто будет судить и решать, что хорошо и патриотично, а что – плохо и вредно?

– Людей, настроенных патриотично и при этом профессионально понимающих, как работают механизмы передёргиваний и подмены, у нас немало, кстати, и среди честных либералов тоже. Я вообще против того, чтобы противопоставлять либерализм и патриотизм. В большинстве стран они не антиподы, а союзники, соратники, хотя и каждый со своим пониманием смысла происходящего. Худсоветы по составу должны отражать всё многообразие мнений и позиций. Но поскольку нормальных людей всегда больше, чем самоликвидаторов, я за работу и расклад сил в таких советов спокоен. Именно потому сама идея общественного контроля вызвала истерический взрыв. Визжат, как обесчещенные весталки! Мотивация такая: на Западе сразу скажут, что у нас полицейское государство. Неужели? В Англии Совет по телевидению возглавляет сама королева, но Альбион по-прежнему оплот свободы. Во всех странах есть аналогичные общественные советы с широкими полномочиями. Кстати, такие советы могут отсечь не только русофобские наветы, но и патриотическую халтуру. Ненавижу холуйскую пафосность.

– А не поздновато ли мы кинулись биться за патриотизм?

– Вообще-то, врачи бьются за жизнь больного, пока есть надежда. Мой опыт общения с молодёжью говорит, что она в большинстве своём спонтанно патриотична. Состояние и направленность умов – это, знаете, некая таинственная биоэнергетика. Вроде бы те, кто формировался в атмосфере 90-х, должны были вырасти эдакими «отчизнофобами», всё шло к тому. Ан нет! Вместо упадка – взлёт. Это, скажем так, имманентный патриотизм, не воспитанный, не внушённый, а идущий от генетической памяти. Нелюбовь к Отечеству воспринимается ими как духовный недуг. И они правы.

– Хорошо, а как вы предлагаете распутывать клубок проблем?

– Спорить, доказывать, убеждать. Чёрное называть чёрным, даже, если за это тебя отовсюду повычёркивают. Ничего, потом впишут, никуда не денутся. Например, из штаб-квартиры «Золотой маски» звонили в областные театры и убеждали не ставить мои пьесы. В отместку за позицию. И что? Ставят по всей стране. Только в Москве идут шесть спектаклей. Конечно, кто-то к открытому спору не готов, есть люди, занимающиеся оголтелой и, подозреваю, небезвозмездной демонизацией нынешней власти, советской эпохи.

– Будете вести разговор о «пятой колонне»? Вы, кстати, полагаете, что происходящее – это результат осознанных или всё же бессознательных действий?

– Люди подхватывают вирус антипатриотизма в семье, в школе, в вузе, в телеэфире. Посмотрите «Исторические хроники» Сванидзе! Оказывается, Михаил Светлов уходил в запои, чтобы избежать ареста. Ну да, забрать в кутузку мертвецки пьяного поэта очень трудно! Есть люди, убеждённые, как и академик Сахаров, в том, что большая Россия вообще не нужна, лучше десяток аккуратных удельных княжеств. Другим наша цивилизация мнится тупиком. Кто-то очень ценит отечественную культуру и русский язык, а своего народа как-то стесняется…

Что же касается «пятой колонны», то тут особая история… Речь скорее об особой общественной страте или «консорциуме», если взять термин Льва Гумилёва. Я назвал эту страту «геростратой», имея в виду поджигателя Герострата. Цель «геростраты» – уничтожение общества, которое её и породило. Откуда такое стремление? Не знаю. Тайна. Возможно, это один из механизмов исторического обновления. Больной социум, победив «герострату», выздоравливает, даже усиливается, а вот не одолев – погибает, уступая место другим, новым сообществам.

Впрочем, я пытаюсь понять это явление не как учёный, а как писатель. Вот сочинил роман «Любовь в эпоху перемен», в котором пытался разобраться в перестройке, точнее, в судьбах людей той эпохи. Мне есть что сказать о тех годах, во многом определивших наше будущее…

– Ну, и как вы смотрите на наше будущее?

– Я думаю, процесс выздоровления всё-таки идёт, и «герострату» мы одолеем.

Беседовала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», май 2015 г.

Дом на песке

– Юрий Михайлович, сейчас у России со всеми этими санкциями столько проблем, что то и дело раздаются мнения: может, лучше пойти на компромисс…

– Отступать нельзя: тогда утратим суверенитет навсегда. Увы, так устроена западная цивилизация, договаривается только с сильными, слабых запрягает. Молодые поколения иногда не понимают, почему так держались за Сталинград, столько народу положили. Или взять Невский пятачок, на котором до сих пор ничего не растёт – металла в земле больше, чем почвы. Но если бы мы потеряли Ленинград, Сталинград – не выиграли бы Великую Отечественную войну. Не хочу драматизировать, но сейчас похожая ситуация. Если мы не выдержим напора, если сломаемся – не станет единой России. Следующий этап – расчленение страны. В Краснодар и Екатеринбург будем по загранпаспортам ездить.

– Отношения России и Украины по-прежнему болезненные… Недавний приезд Путина в Крым глава Украины П. Порошенко назвал вызовом для всего цивилизованного мира…

– А я, например, считаю вызовом цивилизованному миру бомбёжки и расстрел из орудий мирного населения! Но Запад давно не смотрит на мир глазами гуманистов, он смотрит на планету как геополитический мясник. А Путин приехал в российский регион. Мы же не возмущаемся, что Меркель заглянула в Дрезден, хотя он сравнительно недавно не входил в ФРГ. Государственные границы, проведённые в исторической горячке, не соответствующие расселению народов, имеют свойство возвращаться к своим этно-историческим очертаниям. Крым – только начало. Процесс этот неизбежный и, на мой взгляд, коснётся и других территорий, где исконно живут русские и союзные им этносы.

– Ну, если на присоединения Крыма у большинства реакция положительная, то другую инициативу властей – публичное уничтожение санкционных продуктов – практически все восприняли как издевательство.

– Реакция, по-моему, правильная. Я до сих пор помню, как мне били по лбу, если оставлял недоеденный кусок хлеба или кашу: «Ты бы в войну так не доел, когда мы на очистках картофельных жили!» Уничтожение продуктов кажется мне диковатым. Но ещё непонятнее другое: долгое время мы целенаправленно губили целые отрасли нашего сельского хозяйства. Сейчас радуются: там фермы стали развивать, тут засевать поля. А кто раньше-то мешал?! Зачем всё надо было уничтожать? Когда едешь по Средней России, вокруг одни сорняки, коровники пустые, оранжереи без стёкол… Кто-то был заинтересован, чтобы у нас розы были голландские, картошка израильская, помидоры французские! И лосось шведский, хотя свой косяками ходит. Странно, что квас ещё русский остался. Не досмотрели…

– Ну, всем же ясно, кто эти «кто-то».

– А мне не ясно. Я не слышал имён. Почему власть не назовёт имена, почему не расследует? Тут недавно грозный представитель Следственного комитета сообщил, что, наконец, выяснены имена владельцев Домодедовского аэропорта, виноватых в ненадлежащей охране объекта, из-за чего стал возможен кровавый теракт. Как говорил мой друг Гена Игнатов, убиться веником! Во-первых, крупнейший аэропорт не будка починщика обуви. У нас что, общенародную собственность прохожим под честное слово раздавали? Во-вторых, грозный представитель так и не открыл телезрителям имена хозяев. Испугался, что ли? Общество не может нормально развиваться, когда не анализируются ошибки и не называются конкретные виновники провалов, косяков, катастроф. А у нас до сих пор не названы и не наказаны хотя бы общественным порицанием организаторы развала 91-го и бойни 93-го… А перестройка? Что это было? Почему юбиляра Горбачёва чествуют в Лондоне и презирают в своей стране?

– Вы коснулись темы перестройки в вашем новом романе «Любовь в эпоху перемен». Давайте об этом…

– В романе тема перестройки – центральная. Моё глубокое убеждение: все наши нынешние проблемы коренятся именно в той эпохе. Поразительно: люди, взявшиеся за коренное преобразование советского общества, не имели даже чётких планов и программ. Умный рынок сам всё устроит. Ну да, а картошка сама окучится. Экономический обозреватель «Правды» Гайдар, по сути, журналист, реформирует сложнейшее кризисное хозяйство страны! Да человеку с таким лицом нельзя доверить фикус во время отпуска поливать. Именно оттуда, из перестройки, родом министры, которые не знают, чем занимаются. Иногда показывают заседания правительства по телевизору, всмотритесь в глаза наших государственных мужей – там тоска. Я был учителем и помню: такая же тоска была у второгодников, которым я давал задание, обещая потом отпустить их на двор поиграть в футбол. Видимо, для нашего правящего класса футбол – их личный бизнес. Сидят и ждут, когда Путин отпустит. А кто-нибудь когда-нибудь объяснял нам, какое общество мы строим? Если социально сориентированное, то почему такой разрыв между бедными и богатыми? Отчего глава иного предприятия, ничем себя не проявивший, кроме часов за миллион долларов, получает столько, что даже боится в печати признаться? А музейный работник на Соловках, на Севере, живёт на двенадцать тысяч рублей в месяц! Это нормально? Музейщик экскурсии водит, а глава корпорации водит за нос. У нас есть долговременный проект? У коммунистов были планы и идеология, плохие или хорошие – другой вопрос. Я не хочу ехать в поезде, на котором написана только станция отправления. Кондуктор, нажми на тормоза или объясни, куда едем! Кстати, именно с Горбачёвым началась прекраснодушная активность при отсутствии понимания своих действий. Хотя некоторые герои в романе «Любовь в эпоху перемен» считают, что тайный-то план был: люди проникли во властную элиту и выполнили свою миссию – развалили огромную страну, векового оппонента Западной цивилизации. Злонамеренность порой маскируют под дураковатость.

– Вы так думаете?

– Так думают некоторые мои герои. Но возьмите карандашик и выпишите в столбик имена активных участников перестройки, развала страны, приватизации, либерализации, и вы с удивлением обнаружите, что многие из них давно отбыли на ПМЖ на Запад, а дети почти поголовно там. Выходит, реформы делались не в интересах тех, кто остался в стране, а для тех, кто уехал! Да, после революции был тоже гигантский исход, но белые эмигранты водили такси, стояли у конвейеров, бегали официантами, а не скупали дворцы вдоль Южного побережья Франции и в аристократических кварталах Лондона. Почувствуйте разницу! Всё это наводит на размышления. Помните, что вещали лидеры перестройки о социальной справедливости, о недопустимости того, что в райкоме партии дают на батон колбасы больше, чем на заводе в заказе. И что они сделали, взяв власть? Всё приватизировали, разрубили страну на части, лишили людей пенсии, социальных льгот, бесплатного образования и лечения.

– А оппозиция?

– У тех, кто рвётся к власти через Болотную площадь, программы нет тем более. Программу нашей оппозиции я определяю двустишием: «Мы создаём Кремлю проблемы за то, что сами не в Кремле мы». Их задача не улучшить жизнь людей, их задача – прорваться к власти, а потом по схеме 1990-х.

– Но, согласитесь, несмотря на все сложности, сегодня положение не сравнить с разрухой перестройки…

– Конечно, по сравнению с 90-ми, когда страна просто разваливалась, и людям было не на что жить, мы продвинулись. Да, мы только в 2001 году с приходом Путина прекратили всероссийский самопогром во главе с семибанкирщиной. Я понимаю, после десятилетия разгула ельцинской семейственности повернуть огромный государственный корабль сразу невозможно. Но прошло пятнадцать лет! За такое же время когда-то большевики с нуля промышленность отгрохали, понастроили вузов, домов культуры, а мы до сих пор олигархов в государственную бронетелегу запрячь по-настоящему не можем, взбрыкивают.

Темпы развития у нас очень медленные. На Соловках, я оттуда приехал, нет ни одного банкомата. А ведь это мировой туристический центр! У Грефа, конечно, очень красивые галстуки, но может и о Державе пора подумать? Гигантские деньги вращаются в нескольких больших городах, создавая абсолютно немотивированно богатый класс, который ничего не производит, да и тратит в основном за границей. Увы, бизнес по свой стяжательской природе космополитичен: Родина там, где маржа жирнее. Только умное и волевое государство заставляет бизнес быть патриотичным. Значит, власть должна принять такие законы и меры, чтобы воротилам ничего не оставалось, как быть патриотичными, иногда даже бескорыстными. Скажу более: в нынешней исторической ситуации дело вести надо так, чтобы непатриотичность была для бизнеса опасна. По-другому никак. Америка у ворот!

От наших дореволюционных предпринимателей (а русскому капитализму история отпустила всего несколько десятков лет) остались Третьяковская галерея, МХАТ, больницы, школы, музеи по всей стране… А что мы имеем за четверть века от наших олигархов, которых набили, как чучела, общенародными активами, а они из любого кризиса норовят выскочить за счёт казны или смыться с котомками и потомками за границу? Ничего пока не имеем! Почти ничего. Вы думаете, народ, который обозвали избирателями и успокоились, этого не видит, не понимает? Видит и понимает. Мы, продолжая непатриотичную социально-экономическую политику, уподобимся библейскому дому на песке. А дом должен стоять на камнях. Наши краеугольные камни: патриотизм, ответственность государства и бизнеса перед народом, социальная справедливость и открытость… О вере поговорим в другой раз.

Беседовала Ольга ШАБЛИНСКАЯ

«Аргументы и факты», сентябрь 2015 г.

Почему есть улица Высоцкого, и нет улицы Свиридова?

Юрий Поляков о своём новом романе и о дефиците «государственной завитушки» в мозгах нынешней власти

В издательстве АСТ вышел новый роман Юрия Полякова «Любовь в эпоху перемен». Как автор знаковых перестроечных повестей 80-х, выросший за 30 лет в убеждённого государственника, смотрит сегодня на то бесшабашное время? Какую эволюцию проделали другие его тогдашние единомышленники? И почему в оценке писателем нынешних действий власти звучит гораздо больше критических нот, чем ещё год назад? Об этом наш разговор накануне презентации романа на Московской международной книжной выставке-ярмарке.

– Юрий Михайлович, что это вдруг вас «вернуло» на три десятилетия назад?

– Тут такая история. Мне захотелось написать рассказ в бунинской традиции о том, как человек, уже едущий с ярмарки, вспоминает свою давнюю утраченную любовь, которая теперь ему кажется самой главной в жизни. Однако я не постмодернист и тем более не автор «Большой книги», а реалист и, кстати, обладатель Золотой медали премии имени Ивана Бунина. У моих героев всегда есть биография, профессия, родные и близкие. Они не трансцендентальные бомжи и живут не на виртуальной Рашке-помойке, а в нашем вполне реальном Отечестве со всеми достоинствами и недостатками. Герои моего нового романа – журналисты. Мне давно хотелось написать о людях этой профессии, накопилось много наблюдений, идей… Я ведь сам в журналистике с 1975 года, когда стал внештатным корреспондентом «МК».

В центре романа судьба редактора еженедельника «Мир и мы» («Мымры») – Гены Скорятина. А поскольку его давняя любовь, о которой он вспоминает, случилась в 1988 году, то действие разворачивается в двух временных пластах: тогда и теперь (конкретно – в 2013 году, когда я начал вещь). 1988-й – разгар перестройки, её переломный момент. Только что в «Советской России» вышло ярко-упёртое письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами!», Александр Яковлев мутно и анонимно ответил ей в «Правде», шли споры, можно так жить или нельзя, куда нам девать Сталина, что нужнее – социализм с человеческим лицом или капитализм с его сладким гниением. И чем больше я погружался в то время, перечитывая тогдашнюю прессу, расспрашивая людей, тем яснее понимал, что коснулся темы, которая нашей литературой, кино, театром практически обойдена. Имею в виду не дежурную мифологию о перестройке, а её оценку с точки зрения сегодняшнего времени. Почему Андреева предвидела крах перестройки? А кем на самом деле был Яковлев, чью волю выполнял? Что двигало Горбачёвым – он реализовывал программу, или просто поспевал за своим языком? И, как у меня часто бывает, рассказ начал разрастаться в повесть, а повесть – в роман. Мой герой в 1988 году – смелый молодой журналист, лезущий на рожон. А потом он прошёл вместе со страной крушение СССР, пережил лихие 90-е, ельцинизм, и в путинской России стал редактором задиристого либерального издания, принадлежащего беглому олигарху «Кошмарику». И уже никаких моральных табу, тормозов, никаких иллюзий насчёт свободы слова. Для этих людей она то же самое, что Отче наш для попа-расстриги.

– Удалось вам открыть, кто управлял Горбачёвым, Яковлевым и пр.?

– Я же не политолог, а тем более – не криптолог. Я художественный писатель и могу лишь честно и, как мне кажется, достаточно объективно нарисовать картину, и не я виноват, если у читателя складывается убеждение: то, что мы тогда считали спонтанным порывом, оказалось тщательно подготовленным мероприятием. Люди, которые, как мы полагали, болели о судьбах России, на самом деле решали свои вопросы, а потом многие из них наплевали на страну и уехали подальше на ПМЖ, откуда теперь говорят нам разные гадости, как дочки Горбачёва и Гайдара. Задел я и ещё одну табуированную тему: извечную борьбу в интеллигентской среде между либерально-космополитическим и консервативно-почвенническим направлениями. Есть даже глава «Отказники и лабазники». Думаю, многие разозлятся.

– Можно сказать, что это ваш сегодняшний ответ себе самому тогдашнему, автору хлёстких повестей 80-х «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа», «Апофегей»?

– Безусловно. Своего рода полемика писателя Полякова, отпраздновавшего своё 60-летие, с писателем Поляковым, только-только отметившим 33-летие. Кстати, я в романе и себя достаточно иронически изобразил, эдакий живчик ускорения, воплощающий то самое наивное самообольщение, непоколебимую веру в завтрашний день только потому, что он завтрашний. В этой книге, думаю, многие узнают себя, начиная с отцов Державы. Подозреваю, это не улучшит моих с ними отношений.

– Наверное, не очень весело писать книгу с отрицательным главным героем?

– Я не сказал бы, что Скорятин отрицательный, скорее он «плохой-хороший человек», а такой типаж характерен для отечественной литературы. Как чаще всего бывает в жизни, в нём всего перемешалось – приспособленчество и талант, благородство и подлость. За свои победы он платил ту цену, какую с него требовало время. Но роман написан в традициях моего гротескного реализма, т. е. – с иронией.

– Вы сказали о разделённости тогдашней интеллигенции на лагеря. А сегодня российская литература более едина в своём потоке?

– К сожалению, разделение только усилилось. Прежде всего, колоссальный разрыв по уровню профессионализма. У нас сегодня рядом с действительно серьёзными авторами гомонит туча ПИПов – персонифицированных издательских проектов. Одни делают свою ювелирную литературную работу, другие клепают на конвейере одноразовую книжную бижутерию. Почему-то именно ПИПы в основном и резвились на книжной ярмарке на Красной площади. Второй водораздел связан с системой ценностей. Одни опираются на русскую консервативную мысль, другие – на западные постмодернистские модели, а вместе с ними заимствуют пренебрежительно-скептическое отношение к стране, подарившей им великий язык. И там, и там есть люди более и менее одарённые. Ни космополитизм, ни патриотизм сами по себе успеха на литературном поприще не приносят. Успех приносит талант.

– Когда посмотришь на то, что у людей в руках в метро, усомнишься в ваших словах. Широкой публике, подозреваю, эти споры между направлениями не очень интересны, она читает массовое коммерческое чтиво.

– Это как в науке. Работают 30—50 лабораторий, и только одна-две совершают прорыв. В 30-е годы в СССР работали сотни писателей, они пребывали в сложных отношениях, полемизировали, ругались, а то и строчили доносы на коллег. Из всего этого многообразия имён по большому счёту осталось не больше десятка – Шолохов, Алексей Толстой, Леонов, Булгаков, Ильф и Петров, Катаев… Ну, вы сами можете продолжить. Перестройка в этом смысле дала очень мало. Работая над романом, я много перечитал, пересмотрел… 90 % из того, что в ту пору увлекало людей, сейчас читать просто невозможно. Политическая острота ушла, а художественности, оказывается, и не было. Плохая литература устаревает мгновенно, хорошая живёт долго, великая – вечно.

– Но всё-таки один-два гения где-то рядом с нами сегодня ходят?

– Эпоха, которую мы доживаем, – это всё ещё эра Русской революции. Никто не знает, кого предпочтёт время. Почему из двух равнозначных для современников авторов, одного потомки забывают, а второго зачитывают до дыр. Почему останки одних праведников нетленны, а кости других не отличишь от грешного праха? В 60-е, когда начинал Владимир Богомолов, и даже в 70-е, когда он написал роман «В августе сорок четвёртого», мог ли кто-то подумать, что именно он станет самым читаемым писателем-фронтовиком? Премии дают за одни книги-фильмы, а читают-смотрят потом другие. Каким улюлюканьем встретили картину «Москва слезам не верит»! Говорили: что за дурацкий гибрид любовного романа с производственным! Итог известен.

– Прежде всё-таки была хотя бы одна объединяющая фигура – Солженицын.

– Солженицын, извините, никогда не был объединяющей фигурой. Наоборот, разъединяющей. Не случайно его похороны оказались на редкость малолюдны. Шолохов почти сразу уловил: автору «Денисовича» собственная писательская судьба дороже судьбы Отечества. Солженицын отомстил – гальванизировал старую сплетню о том, что «Тихий Дон» – плагиат. Кстати, писатель, призывавший жить не по лжи, даже не подумал извиниться, когда была найдена, наконец, рукопись первой части «Тихого Дона», и даже злопыхатели признали свою неправоту. Сейчас парадоксальная ситуация: если власть в советский период с Солженицыным боролась, то теперь насаждает, как картошку. Мне всегда больше нравились дикорастущие писатели.

– Год назад вы были полны энтузиазма: Россия встаёт с колен, мы вернули Крым, твёрдо заявили свои права в мире… Но что изменилось в реальной жизни людей? Стало ли меньше коррупции, больше ли власть прислушивается к гражданам?

– Это два разных вопроса. От советской уравниловки через ельцинскую растащиловку мы оказались в ситуации, которую я бы назвал «Шариковщина наоборот». Отобрали у всех и поделили между немногими. Я вернулся из поездки по Русскому Северу, целые города не имеют магистрального газа. «Сила Сибири», где ты? На Соловках совсем абсурд: ни одного банковского автомата, хотя это объект ЮНЕСКО, большой туристический поток… Монетаристы, в чём дело? Почта наглухо закрыта, так как за восемь тысяч в месяц люди работать отказываются. А интересно, какое жалование у нашего главного почтмейстера? Я бы эту сумму прописью вывесил у входа в каждое почтовое отделение! Меня тревожит нездоровая социально-нравственная атмосфера в стране. Так и хочется спеть нашей осоловевшей элите: «Потому что нельзя быть на свете богатой такой!»

Но возвращение отторгнутых территорий – другое дело. ФРГ в среднем стала жить хуже после слияния с Восточной Германией. Однако почти никто там не говорит: не надо было воссоединяться. А вот почему власть никак не разберётся с тем, чтобы наши огромные ресурсы использовались на благо всего народа, а не для обогащения немногих и вывоза денег за границу, я не понимаю. Почему у нас патриотизм заканчивается там, где начинается прибыль?

– Несколько недель назад я попал на территорию ЗИЛа, зрелище потрясло. Великий в прошлом завод стоит наполовину разрушенный, пустой, будто туда кинули нейтронную бомбу. Понимаю, заводы нынче из столиц выводят. Но не губят! Как можно было это распродать, разворовать?

– Я помню это циклопическое предприятие кипящим, работающим, многолюдным. У нас на ЗИЛе были дни советской литературы году, кажется, в 1981-м… Теперь там построят элитное жильё, недоступное обычному работяге, а раньше, между прочим, управленцы и рабочие жили в одном доме, построенном заводом. Теперь у первых жемчуг мелок, а у вторых щи пустые. Что, управленцы стали лучше, потому высоко оплачиваются? Не заметно, по-моему, наоборот. Управленческий корпус деградирует. Кто виноват? КПСС тоже не любила каяться, тем не менее, где-то раз в 10 лет, как змея сбрасывала старую шкуру, по-советски неловко признавала ошибки, допустим, на съездах, где критиковали курс предыдущих персонажей. А сейчас? Мы провозгласили импортозамещение. Чем замещать-то? Погибли целые отрасли. Однако я ни разу не услышал, почему это случилось, почему завозят израильскую картошку, а свою не сажают? Кто конкретно виноват? Нет имён. Какая-то атмосфера глухого сообщничества! По ТВ выступает представитель Следственного комитета: «Мы наконец-то после двух лет кропотливой работы установили владельцев Домодедовского аэропорта, которые виноваты в том, что стал возможен теракт, знаем их имена и накажем!» Долгонько что-то! Ну, думаю, зато сейчас узнаю имена и явки. Нет, не назвал. Глаза спрятал. Если ощущение неприличного сообщничества казначеев и казнокрадов возникло и у меня, человека, традиционно лояльного к власти, то что же должны чувствовать люди, к ней традиционно нелояльные?

– Да, тон нашего разговора явно отличается от прежних бесед. Не думали ли, как многие писатели сегодня, уйти от неприглядной действительности в биографическую тему?

– Уходя от современности, уходишь от искусства. Но угадали, я потихонечку собираю материал к жизнеописанию Николая Лескова для молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей». Это единственный из писателей первого ряда, о котором в ЖЗЛ никогда не выходило книг. Ни одной! Как и о его современнике, императоре Александре III, хотя о других писателях и царях выпущено по две-три монографии. Лесков – очень сложная, во многом замолчанная, оболганная фигура. Материал собирается трудно. Я писатель, а не скоросшиватель. Чем глубже погружаюсь в лесковскую тему, тем яснее, какую огромную работу надо проделать, чтобы не стыдно было стоять на одной полке с «Мольером» М. Булгакова, «Тютчевым» В. Кожинова, «Алексеем Константиновичем Толстым» Д. Жукова.

– Вы найдёте увлечённого единомышленника в лице композитора Родиона Щедрина. Он уже три оперы по Лескову написал, а «Левша», который недавно поставлен в Мариинском театре, просто хватает за сердце горькой русской тоской за то, как Россия обращается со своими собственными сыновьями. По сути, это ведь не только о Левше, но и о самом Лескове…

– Обязательно послушаю. В сентябре в Петербурге я председательствую в жюри Первого фестиваля русской комедии, который пройдёт в театре имени Акимова. Пригласили меня как комедиографа, чьи пьесы широко идут в России и за рубежом, держатся в репертуаре десятилетиями. Сейчас Театр сатиры начал репетировать мою новую, острую комедию «Чемоданчик». Она как раз о том, про что мы с вами говорим. Кстати, один из персонажей – президент РФ. Давайте этой деталькой пока и ограничимся, чтобы не лишать зрителя удовольствия.

– А что с кино?

– Вышла экранизация моей давней повести «Апофегей», режиссёр Станислав Митин, а я соавтор сценария. Вторично экранизирована повесть «Небо павших», режиссёр Валентин Донсков. Снят Михаилом Мамедовым 6-серийный фильм по роману «Грибной царь» с Александром Галибиным в главной роли. С тем же Митиным, моим давним другом и соавтором, пишем сценарий по моему роману «Гипсовый трубач». Сергей Никоненко хочет поставить на студии имени Горького комедию «Московское сафари» по мотивам моей комедии «Халам-бунду». Я не пишу безотходные сценарии, как, скажем, Юрий Арабов, я не вхожу в пул «Золотого орла», «Кинотавра», «Золотой маски»… Однако тот же «Апофегей» имел один из самых высоких рейтингов среди игровых телефильмов на канале «Россия».

– Вы сказали, что были на севере и вообще много ездите. Каковы главные положительные и отрицательные впечатления?

– Прежде всего – удручающая неравномерность развития регионов и уровня жизни. Одни выкачивают средства из страны и тратят их на роскошную жизнь за бугром. А чуть отъедешь от Москвы – видишь, как другие живут в разрухе. Много зависит от конкретных руководителей. Недавно был в Переславле-Залесском. Там Усилиями патриотически настроенных предпринимателей создан замечательный культурно-этнографический, познавательно-развлекательный центр. А с другой стороны – еду по Егорьевскому району, захожу в храм – прекрасное здание, роскошный классицизм: в будущем году церкви исполнится 200 лет. Но с реставрацией и конь не валялся. Молодой батюшка, интеллигентный, музыкальное училище закончил. Спрашиваю: «А разве вам патриархия или епархия не помогают?» Он глаза отводит: жаловаться на священноначалие нельзя, а врать не хочется – Спаситель не велел. Я летаю на мои премьеры. Прилетаешь – и по состоянию аэропорта и дороги в город сразу понятно положение дел в губернии. Побывал в Белгородской области – просто другая страна: продумано, аккуратно, чисто – всё для блага человека. В Пензе построили роскошные театр и областную библиотеку… А переберёшься в соседнюю область, березы те же, но такое впечатление, что оттуда недавно ушли оккупационные войска, прихватив всё ценное и взорвав коммуникации. В нашей стране кадровый голод, даже голодомор. Где она, президентская кадровая тысяча? Кажется, рассосалась без следа и результата. У настоящего чиновника должна быть в голове государственная завитушка. Летаю – и вижу, вот у этого мэра она есть, у этого и головы-то нет. Он работает на пользу себе и своим отдалённым потомкам. Благо конфискации имущества у нас нет и не предвидится.

– Тема памятника князю Владимиру, казалось бы, отвлечённая, неожиданно стала горячей. Вроде все этого Владимира уважают, но ведь никакого на него запроса в обществе не было, пока инициаторы не подняли шум и не выжали голоса публики в интернет-опросе. Что, у нас более жизненных проблем и тем для споров нет?

– Споры вокруг памятника равноапостольному князю Владимиру мне не понятны. Он крестил Русь. Москва – столица Великой Руси. Памятник ему давно должен был стоять в Первопрестольной, а не только в Киеве. Где стоять? На лучшем месте. Увы, вне конкретного политического интереса у нашей власти почти нет монументальной стратегии на общенациональном уровне. Отсюда, наверное, и недоумение, даже протесты. С другой стороны, наша интеллигенция протестует, только когда что-то идёт вразрез с её мифологизированной картиной мира. Если, скажем, власть захочет вернуть Дзержинского на Лубянку, сами понимаете, визгу будет столько, будто режут стадо свиней. Но вдруг, никого не спросив, между делом поставили памятник Ростроповичу. Я не против Ростроповича, он всемирно-брендовый виолончелист, но сразу вопрос: а где памятник Георгию Свиридову, которому в этом году исполнилось бы 100 лет? Наверное, он сделал для нашей музыки не меньше Ростроповича! Или вот: назвали улицу именем Высоцкого после того, как Алексей Венедиктов попросил об этом в прямом эфире президента. Оперативно сработали! А где же улицы Вертинского, Улановой, Аполлона Григорьева? Где, наконец, площадь Ивана Калиты – отца Московского чуда? Сколько говорено-переговорено. Ни с места! Выходит, чтобы тебя услышали, надо на «Эхе Москвы» работать? Недавно смотрю: плывёт теплоход – опять-таки «Ростропович». А где «Михаил Глинка»? Там же, где «Композитор Римский-Корсаков»…

– Может быть, и они есть.

– Возможно. Но я ни разу не видел. Не должна культурная политика страны зависеть от активности наследников и нахрапистости просильщиков. Не важно, бегал ли «смеживший очи гений», как Ростропович, по Белому дому с «калашом», важно, какой вклад он внёс в развитие отечественной культуры и упрочение Отечества. О втором условии как-то стали забывать, и даже укоренилось мнение: если деятель не пободался с Державой, то вроде бы и увековечивать его как-то неловко. Не набузил на памятник. А потом из-за кремлёвской стены смотрят на Болотную площадь и удивляются: за что?

А за то, что правая рука не ведает, что творит левая…

Беседовал С. Бирюков

«Труд», сентябрь 2015 г.

С «Чемоданчиком» на «Смотрины»

С 1 по 17 ноября пройдёт первый международный фестиваль современной пьесы «Смотрины». Одиннадцать театральных коллективов России, ближнего и дальнего зарубежья привезут в Москву спектакли, поставленные по пьесам и прозе Юрия Полякова, и покажут их на сцене Театра «Модерн», что на Спартаковской площади. МХАТ имени Горького, Театр сатиры и Театр Российской армии, в чьих репертуарах много лет держатся пьесы этого драматурга, сыграют спектакли на собственных сценах. Заочно, а на самом деле, как обычно, при полных залах, покажут пьесы Юрия Полякова в Оренбурге, Владикавказе, Владивостоке, Пензе, Волгограде, Самаре, Нижнем Новгороде, Плевене, Санкт-Петербурге, Туле, Ставрополе, Одинцове и на других далёких и близких к столице площадках. Событие, прямо скажем, нерядовое, даже трудно и припомнить, когда в последний раз проводился фестиваль одного драматурга, к тому же, здравствующего, полного замыслов и готовящего нам очередную премьеру, по слухам, скандальную. Как возникла идея такого фестиваля? Почему называется он «Смотрины? Что нам покажут? Обо всём этом мы спросили виновника торжества писателя Юрия Полякова.

– Юрий Михайлович, значит, у драматургов тоже бывают бенефисы?

– Редко, но бывают.

– А почему «Смотрины»?

– Вообще-то, «Смотрины» – это моя пьеса, по которой Станислав Говорухин, как режиссёр и соавтор (между прочим, это была его первая работа в театре), пятнадцать лет назад поставил спектакль «Контрольный выстрел», успешно идущий в МХАТе имени Горького и по сей день. А взяли это название в работу, потому что фестиваль ориентирован на драматургию, которая интересна не только жюри какого-нибудь тусовочного конкурса, но прежде всего зрителям. Фестиваль обращён к таким пьесам, которые можно смотреть, которые могут собирать залы, а не два десятка любителей лабораторного чтения по ролям или показов для своих. Увы, разрыв между «новой драмой» и нормальной, качественной драматургией, по которой сейчас тоскуют и зрители, и актёры, и режиссёры, принял угрожающие размеры. Пройдите по Москве, поглядите на театральные афиши: в большинстве репертуаров вообще отсутствуют современные авторы. В лучшем случае – Вампилов, Довлатов, Володин, Розов… Недавно я был председателем театрального фестиваля в Питере «Виват, комедия!» Так вот, самая современная отечественная пьеса, там представленная, это «Чужой ребёнок» Шкваркина, написанная в 1933 году. И это не смешно…

– Может, обойдемся классикой?

– Классика – это как раз некогда современная пьеса, пережившая свою эпоху и благодаря художественности оставшаяся интересной публике. Обычно правящее эстетическое меньшинство всякой культурной эпохи такие произведения недооценивает. Например, для 20-х годов комедии Булгакова и Эрдмана были неконъюнктурно остры, к тому же «старомодны», точнее, внятны по форме, за что их обожала публика, но не любили Латунские и Семплеяровы из акустической комиссии, которые переквалифицировались ныне в экспертов «Латунной маски».

– Золотой?

– А я что сказал?

– Латунной.

– Я оговорился. Слегка. Так вот, чтобы иметь в будущем классиков, надо сегодня иметь просто интересных нынешним людям театральных писателей. Гоголи, Островские, Чеховы рождаются не в музеях и не в докторских диссертациях, а на премьерах. Кто-то из актуальных авторов быстро забудется, кто-то продержится десятилетие, а кто-то, пройдя сквозь сито забвения, станет классиком. Так было всегда.

– А Вас, значит, на «Смотринах» и будут показывать в качестве такого кандидата в классики?

– Это вы приятно сказали! Идти в искусство, не мечтая стать классиком, властителем дум, то же самое, что ложиться под нож пластического хирурга ради того, чтобы переставить местами веснушки на носу. Главный аргумент сторонников «подвального» и «пробирочного» театра таков: современная пьеса, прочно обосновавшаяся в репертуарах, авторы, собирающие полные залы, – всё это в принципе невозможно. Так как театр переживает упадок, он утратил влияние на общество. Время такое: постмодерн. Всё соотносительно. Чушь! Певцу без голоса всегда кажется, что в зале плохая акустика. Мои пьесы годами, даже десятилетиями держатся в репертуарах, идут на аншлагах от Владикавказа до Владивостока. Для примера, «Козлёнка в молоке» сыграли 560 раз. Жаль, что спектакль погиб, когда произошло поглощение Театра имени Симонова «вахтанговцами». Но, надеюсь, ещё один раз «Козлёнка…» сыграют специально на «Смотринах». Идём дальше: «Хомо Эректус» сыгран в Театре сатиры более 300 раз! А ведь у них зал на 1200 мест. Это уже не лаборатория, это цех по сбору аэробусов! Наверное, поэтому и решили начать фестиваль с «нормальной» драматургии вашего покорного слуги – автора, который, простите за прямоту, сегодня интересен и зрителям, и режиссёрам, и директорам театров, отвечающим за кассу…

– Не интересен только «Золотой маске»…

– Ну, это скорее мне месть как главному редактору, ибо сегодня только «ЛГ» и газета «Культура» открыто пишут о том, что эта премия стала препятствием для нормального развития отечественного театра. Впрочем, я уверен, если этот проект возглавят люди широкие, умные, не покорные диктату тусовки и подавляющего меньшинства, а главное не такие корыстные, у «Маски» есть будущее.

– Давайте ещё поговорим о фестивале поподробнее! Что, где, когда?

– Давайте. Откроется он 1 ноября в МХАТе имени Горького, на сцене которого увидели свет четыре мои пьесы. Ну, торжественные слова и так далее. Потом покажут спектакль «Как боги» в постановке Татьяны Дорониной. Завершатся «Смотрины» в Театре сатиры, с которым меня связывает давняя творческая дружба. Сыграют «Хомо Эректус». Была, конечно, мысль закрыть фестиваль премьерой новой вещи – «апокалиптической» комедией «Чемоданчик», которую репетирует сейчас Александр Ширвиндт и где заняты Наталья Селезнёва и Фёдор Добронравов. Но не сложилось, не успели… Создание спектакля, если только это не грёза воспалённого самовыражения, – процесс сложный, непредсказуемый. Вспомните Анатолия Эфроса! Сейчас читаю стенограммы его репетиций Чехова. Бездна! Зато в рамках фестиваля состоятся другие премьеры, так сказать, на местах – в Хабаровске, Астрахани, Добриче (Болгария), Иркутске, Оренбурге… Из Крыма, из Симферополя в Москву привезут премьеру «Жить как боги». Готовит сюрприз и худрук «Модерна» Светлана Врагова. Это фантасмагория «Они» – новая версия моей комедии «Женщины без границ», которую, кстати, на своей сцене в рамках «Смотрин» сыграет театр Балтийского флота. Видимо, трагикомическая история дамы, запутавшейся в гендерной самоидентификации, интересна и боевым морякам…

– А почему для фестиваля выбрана площадка «Модерна»?

– Ну, во-первых, с этим театром и со Светланой Враговой меня связывают давние творческие планы. Во-вторых, при советской власти в этом историческом здании Московской хлебной биржи был Первомайский районный дом пионеров, где я, живя поблизости и учась там же, в школе № 348, приобщился мальчишкой к театральному искусству. Бакунинская улица, Спартаковская площадь, Балакиревский переулок, Разгуляй – это всё места моего московского детства… Ну вот, чуть слезу не вышибли.

– Не хотела. Но вернёмся к «Чемоданчику». О чём Ваша комедия?

– О чемоданчике.

– Не мелковата тема? Обычно вы берёте крупней. «ЧП районного масштаба», «Любовь в эпоху перемен», например…

– Ну, не знаю… Если вы считаете, что ядерный чемоданчик, украденный у президента России, это мелко…

– А кто украл? Террористы?

– Нет, у меня всё, как в жизни. Я же реалист. Кто охранял, тот и украл. А возвращает его народу тот, у кого украли.

– Вы хотите сказать, что на сцене появится президент нашей страны?

– Повторяю: я реалист. А разве в нашей стране что-нибудь без президента происходит? Я ещё надеюсь, что он когда-нибудь вернёт украденные у народа недра, вклады и веру в справедливость. Да, в моей комедии всё, как в жизни: гарант лично является в квартиру злоумышленника и выслушивает всё, что о нём думают в народе. Но это лишь один из многих поворотов сюжета. Знаете, я показал «Чемоданчик» в журнал, где обычно печатаю мои новые пьесы. Главный редактор долго мялся, а потом сказал: «Ну, нельзя же так… У меня будут проблемы…» А вот Ширвиндт не побоялся. Обещаю: будет весело и достанется всем…

– И автору?

– Не исключено.

– Когда премьера?

– В этом году.

– Но вернёмся к фестивалю «Смотрины». Он одноразовый или, так сказать, долгоиграющий?

– Надеемся, долгоиграющий, ведь ничего подобного пока не существует, ниша пуста, театрального фестиваля, ориентированного на традиционную зрительскую современную пьесу, без которой невозможно существование репертуарного театра, попросту нет. Мы первые. Надеюсь, поддержка со стороны Минкульта и департамента культуры Москвы не иссякнет и в новом году, и тогда время «Смотрин» настанет для других авторов и театров, хороших и разных…

Беседовала Виктория Пешкова

Газета «Культура», октябрь 2015 г.

Наш Юрий Мольерыч!

Скоро в Москве и многих других городах России пройдёт довольно необычный театральный праздник – Международный фестиваль современной русской драмы, организованный при поддержке Министерства культуры РФ и Департамента культуры Правительства Москвы. Главная изюминка мероприятия в том, что на нём будут представлены постановки пьес всего одного автора – Юрия Полякова.

Ну, и к чему такому писателю «Смотрины»?

– Юрий Мольерович… Извините – Михайлович, фестиваль назвали нетривиально – «Смотрины». Как правило, смотрины устраивают человеку тогда, когда не имеют о нём никакого представления… Казалось бы, тут явный нонсенс, ибо речь-то идёт об известном и популярном писателе, книги которого издаются огромными тиражами, которого читают от Камчатки до Калининграда и далеко за пределами России, лауреате литературных премий, ярком публицисте, главном редакторе «Литературной газеты»…

– Вы так хорошо говорите, что даже не хочется перебивать… Но придётся. Чтобы объяснить. Действительно, фестиваль называется «Смотрины». И мы назвали его так не случайно. Во-первых, так называется моя пьеса, которая во МХАТе, в постановке замечательного режиссёра Станислава Говорухина идёт под названием «Контрольный выстрел». С другой стороны, пьеса, вынесенная на сцену, действительно, как смотрины невесты: вот её, наконец, видят во всей красе. Потому что, в самом деле, у драматургии такая особенность – она предназначается в первую очередь для воплощения на подмостках, а потом – для чтения.

– То есть, это не Полякова смотрины, а…

– Минуточку, дойдём и до Полякова. И в-третьих, фестиваль задумывался как демонстрация пьес, которые можно смотреть. Потому что новая драма, которую нам втюхивают уже 20 лет под видом последнего слова русской драматургии, её же смотреть невозможно!

– Кстати, редкое явление, когда фестиваль посвящён одному автору.

– Когда стали разбираться и думать о том, есть ли у нас современный автор, которого ставят так много и в таких серьёзных театрах, и появилась кандидатура вашего покорного слуги. Только в одной Москве идёт шесть спектаклей по моим пьесам. А по стране вообще очень много. Более того – фестиваль получился международным. В столицу приезжают творческие коллективы из СНГ – Казахстан, Армения. И даже венгерский театр.

– А на каком языке они играют, интересно?

– На венгерском, конечно. Спектакль будет сопровождаться субтитрами.

– Вы и по-венгерски пишете?

– Пока нет, перевели. И очень хорошо перевели. Чему вы удивляетесь?

– Да у вас в пьесах что ни реплика – то афоризм. Это можно перевести? А субтитры не будут мешать восприятию?

– Мою пьесу и на китайском играли в Тинзине. А ещё я был на спектакле в Китае, который играли на русском. И вот бегут на субтитрах иероглифы – и китайцы смеются! Потом ко мне подошёл один местный житель, владеющий русским, и сказал – какой вы счастливый человек. Я говорю – а что такое? У вас в России – объясняет – можно со сцены обличать коррупцию – а показывали мою инсценировку «Грибного царя». Я говорю – минуточку, у вас же расстреливают за коррупцию. Он говорит – да, у нас расстреливают, но обличать со сцены – нельзя. Я говорю – а у нас нельзя расстреливать за коррупцию. А обличать публично – можно!

– Юрий Михайлович, на каких площадках столицы будут играть ваши пьесы в рамках фестиваля?

– Московские театры, естественно, будут играть каждый на своей сцене. Откроет показы 1 ноября спектаклем «Как боги» МХАТ им. Горького под руководством Татьяны Дорониной, где у меня было поставлено четыре пьесы. Закроется парад спектаклем Театра сатиры под руководством Александра Ширвиндта «Хомо Эректус», где, кстати, на выпуске третья моя пьеса, называется «Чемоданчик». 6-го будут играть «Одноклассницу» в Театре Российской армии, а все приезжие театры…

– «Одноклассников»?

– Моя пьеса называется «Одноклассница», а спектакль называется «Одноклассники». А приезжие коллективы будут играть на сцене Театра «Модерн» – это на Спартаковской площади. Все спрашивают – почему Театр «Модерн»? Ну, во-первых, мы давно дружим со Светланой Враговой, руководящей театром, и, кстати, она тоже сейчас выпускает спектакль «Они», мистическую комедию по моей пьесе «Женщины без границ». Но лично для меня очень важно и то, что в этом здании хлебной биржи когда-то при советской власти был Первомайский дом пионеров, куда я школьником ходил во все кружки, начиная с духового и заканчивая театральным. И именно там начался мой интерес к театру.

– Тут получается некий парадокс. Вы только что говорили, что этот ваш фестиваль, ваши пьесы как бы противовес модерну, а показываете их в Театре «Модерн»?

– Не путайте, я говорил о новой драме, а не о модерне вообще. Это разные субстанции. Модерн, кстати говоря, дал блестящих драматургов и во всём мире, и в нашем Отечестве, чего нельзя сказать о новой драме. Но ещё очень важную вещь я хочу сказать. Мы хотели показать вот этим идеологам театральной премии «Золотая маска», которые говорят, что сегодня вообще невозможна социально значимая пьеса, сейчас не получится собрать большой зал на современную русскую пьесу, в репертуарах их быть не может…

– Юрий Михайлович, получается какой-то вызов у вас?

– Вызов «Золотой маске», которая всё время пытается доказать, что в России нет по-настоящему актуальной национальной драматургии. А мы хотим сказать, что есть. Человеку, у которого слабый голос, всегда кажется, что в зале, где он поёт, плохая акустика.

– А как вы представляете себе вашего зрителя? Кого ждёте на этих спектаклях?

– Я своего зрителя неплохо знаю. Потому что я всё-таки езжу по возможности на все премьеры. После премьер, как правило, бывают обсуждения… Мой зритель – это человек, который идёт в театр не для того, чтобы просто развлечься, забыться, потом выйти и через пять минут, пока до метро дошёл, забыть, о чём ему там говорили… Но и не тот, кто идёт в театр, чтобы помучиться, пытаясь понять и осмыслить какой-то совершенно чудовищный эксперимент. Мой зритель традиционный, воспитанный на великом русском и советском театре, который хочет, чтобы, с одной стороны, ему было интересно, а с другой, чтобы то, что он видит и слышит, заставляло задуматься, проанализировать и понять происходящее вокруг и с ним самим. Вот в чём сила театра. И вообще, кризис нашего театра сегодня заключается в том, что главным в нём стал режиссёр. А должен быть – автор. Потому что именно автор формулирует то послание, которое зрителям отправляет режиссёр, актёры и т. д. Драматург – наконечник стрелы, а сценическое решение – её оперение. Каким бы цветастым, необыкновенным ни было оперение – хоть ты из колибри его сделай, если нет наконечника – всё бессмысленно. Вот наш сегодняшний театр во многих случаях – это стрела со страусиными перьями без наконечника.

– Отрицая «новую драму», как вы это назвали, и продолжая реалистические традиции в литературе, не боитесь прослыть старомодным? Метод этот, как теперь говорят, «не в тренде», вроде бы?

– Да, один персонаж в нашем театральном бизнесе, фамилия ему Бояков, так напрямую и сказал мне: минуточку, но ведь сейчас так никто не пишет! Но скажите, а что такое в театре современность пьесы и что такое старомодность? Возьмите середину 20-х годов. Одновременно идут на сцене «Оптимистическая трагедия» Вишневского и «Дни Турбиных» Булгакова. Если вы почитаете тогдашнюю критику, то основной лейтмотив публикаций таков: «Оптимистическая трагедия» – завтрашний день советского театра, вот так теперь все будут писать и так будут играть. А «Дни Турбиных» – извините, это какая-то старорежимная фигня. Ну и что сейчас играют?

– Сейчас играют «Турбиных».

– Вот об этом и речь. Для того чтобы быть современным, надо быть немного старомодным.

– Ваш афоризм?

– Конечно! Чужие использую только со ссылкой на первоисточник, что молодые писатели редко делают… Иногда слышу, как мои формулировки приписывают себе. Впрочем, и пишут они так же. Вы напишите хорошую пьесу, и у вас её возьмут в репертуар. Мы хотели просто показать, что это возможно, потому что все пьесы, которые привезут, это все репертуарные спектакли. То есть, они ко всему прочему ещё и кормят театр.

Всё началось с «Левой груди Афродиты»

– Юрий Михайлович, а почему вообще на вашем творческом поле возник этот жанр – драматургия?

– Здесь есть два момента. Во-первых, это связано с особой психологией творчества. Есть какие-то темы, какие-то образы, какие-то внутренние движения, которые лучше отражаются в драматических вещах. Вот не случайно же, допустим, прозаик Антон Чехов писал пьесы. И Максим Горький, и Леонид Андреев, да и Пушкин Александр Сергеевич уважал этот жанр. То есть, в какие-то моменты ты понимаешь, что вот этот сюжет лучше отдать пьесе. И наоборот. Вот у меня есть отличный материал, я хотел написать на эту тему пьесу. Не идёт. Но у меня был ещё один стимул. Это моё отчаяние в 90-е годы, когда мы с женой Натальей, заядлые театралы, ходили в храмы искусства и видели такой кошмар, такой ужас, что… Вот незабываемое впечатление: стоят на сцене два мусорных бака, в одном сидит один бомж, в другом – другой и… размышляют о смысле жизни… И я подумал – я просто обязан написать такую пьесу, которую люди будут смотреть, и им будет интересно, они будут смеяться, но потом – задумаются. На этом дыхании и родилась первая пьеса, которая называлась «Левая грудь Афродиты». Кстати, она тоже будет представлена на фестивале. И потом пошло, пошло…

Может быть, я и остановился бы на первом опусе, но тут вмешался случай в виде руководителя Театра им. Евгения Вахтангова Михаила Ульянова. Мы тогда закончили работу над фильмом «Ворошиловский стрелок», и Ульянов попросил режиссёра Говорухина: Стасик, напишите с Поляковым мне пьесу для театра, но современную, такую приличную, чтобы без матюгов, без беспорядочных половых связей на сцене, ну, что-то такое хорошее, я, говорит, с таким удовольствием поставлю…

И мы с Говорухиным написали пьесу «Смотрины». Но когда Говорухин понёс рукопись Ульянову, тот вдруг говорит – нет, слушайте, это очень остро, я не могу это поставить. Тогда её предложили руководителю «Ленкома» Марку Захарову. Захаров посмотрел и говорит – да что вы, с ума сошли, у вас тут Корзун такой мерзавец, олигарх, а у меня эти люди на самых дорогих местах сидят, я не буду ставить. И взяла только Доронина. И вот это была первая постановка Говорухина в театре. А пьеса идёт до сих пор, с 2000 года. И 15 лет очень хорошо собирает залы…

– На наш пристрастный взгляд, одно из основных достоинств предстоящего фестиваля в том, что те, кто мало знаком с этой стороной творчества писателя, получают весомый стимул, чтобы приобщиться к миру, который того стоит! А знатоки и поклонники творчества Юрия Полякова получают редкую возможность увидеть на подмостках пьесы, которые не идут в Москве. Потому что приезжают из провинции замечательные театры – например, иркутский с пьесой с совершенно необычным названием: «Халам-бунду».

– 15 лет прошло, как я её написал, и её вновь поставили. И вдруг мне звонит директор и говорит – наш иркутский зритель как с ума сошёл, на эту пьесу как повалил, давно у нас такого попадания не было. А театры, действительно, приезжают очень интересные – в нашей стране множество прекрасных творческих коллективов. Но есть ещё одна деталь. Всего в столицу приедут 15 театров и привезут нам постановки 11 пьес. Но при этом на своих площадках, в своих городах, и в нашей стране, и за рубежом, будут играть ещё около 30 театров. И во Владикавказе, и в Белгороде, и в Калининграде. Я, например, не знал, что в Костроме идёт инсценировка «Козлёнка в молоке». А в рамках фестиваля это вдруг выяснилось, и мы его тоже включили в программу.

– Нам, как уроженцам Оренбуржья, приятно отметить, что будет в этом хоре и голос Оренбургского театра драмы, по соседству с которым мы когда-то жили. Недавно встречались с Павлом Церемпиловым, директором этого театра, и узнали, что вы были в тех краях на премьере?

– Да, они поставили очень красивый спектакль по роману «Грибной царь». И в дни фестиваля его будут играть на своей сцене под нашим логотипом «Смотрины». А 30 октября полечу в Астрахань, там играют премьеру спектакля по моей пьесе «Как боги».

…А потом на сцену выйдет Президент России

– Юрий Михайлович, вы проговорились о том, что Театр сатиры репетирует вашу новую пьесу «Чемоданчик». Мы её читали и весь вечер ухохатывались. Безумно смешная пьеса! Но самое главное, что в ней вы ведь замахнулись на очень святое для нас. Потому что у вас впервые в пьесе появляется такой необыкновенный герой – президент большой страны… Более того, это Президент Российской Федерации. Не побоялись? Санкция Кремля есть?

– Во-первых, когда я что-то пишу, я никогда не думаю, что мне за это будет потом. Это началось ещё с моих первых повестей. Второе – это мой ответ тем злопыхателям, которые клевещут, что якобы у нас полицейское государство. Согласитесь, что пьеса – очень сердитая политическая сатира.

– И ещё какая! Ужас, ужас…

– А что делать? Президент обязан появиться, поскольку интрига развивается вокруг ядерного чемоданчика, который, как известно, неотъемлемый атрибут российского главы государства. Президенту без чемоданчика – это как царю без скипетра и без державы…

– Вы самого главного не сказали. В пьесе указано время действия – 2018 год. Кто президент-то?

– А в этом вся интрига. Мы не будем раскрывать. Пусть это будет секретом. И пусть зрители, когда они придут на премьеру в Театр сатиры, а она намечена на начало декабря, тогда это и узнают.

– Либо заглянут на сайт «Комсомольской правды»…

– Я надеюсь, что «Комсомолка» не выдаст меня с потрохами. Кстати, я пошлю Владимиру Путину приглашение на спектакль.

– Вот и журналиста вы представили в очень смешном виде…

– Да, зовут этого персонажа Захар Правдоматкин.

– Нет, ну, Юрий Михайлович, вы ж сами в некотором роде журналист, как вы на святое подняли перо? Он совсем не похож на журналиста. И фамилия не похожа. Нет таких журналистов! Нет таких фамилий!

– Я был когда-то в некоем краеведческом музее, и там был топор, который в начале 1930-х годов подарили краевой партийной конференции. На нём с одной стороны было написано «бей по правому уклону», а с другой – «бей по левому уклону». Так вот, я хочу сказать, что я нанёс сдвоенный удар отечественной журналистике. У меня же вышел роман «Любовь в эпоху перемен», где тоже действуют либеральные журналисты.

– Нет, ну, мы это печатали, мы это стерпели, там была более-менее приличная фамилия у нашего коллеги, и он был немножко похож на некоторых из нас…

– Неужели вам не понравилось и имя пресс-секретарши Президента – Мурена Шептальская?

– Вы же программки ещё не печатали, давайте переименуем журналистов. А то напридумывают тут…

– Самое смешное, что я ничего не придумываю, я имена многих своих героев беру с кладбищенских плит. И ведь это фамилии некогда живых людей. И фамилию Супер-штейн я нашел там… В пьесе «Чемоданчик» так зовут художественного руководителя подвального театра «Экскрим».

– Неожиданно! Мы думали, что вы скажете – смотрю по телефонным справочникам. А оказывается всё гораздо интереснее… Надо сказать, что в вашей пьесе масса сюрпризов и немыслимых поворотов событий… Например, сообщение о том, что Эйфелеву башню повалили митингующие парижане… Или в ответ на жалобу, что нас, Россию, не принимают в Европу, Президент отвечает – тогда мы её себе возьмём.

– Больше того – придётся брать.

– Юрий Михайлович, ваши пьесы вообще все очень смешные и едкие. Но осталось впечатление, что в этот раз вы даже себя превзошли. Что, допекло до самых печёнок?

– Честно говоря, есть некое ощущение, что всё, что касается внешней политики нашего государства, продумано и выстроено, а во внутренней политике, если конь и валялся, то не очень настойчиво. И вот это социальное раздражение, видимо, и проявилось, причём какие-то вещи даже на подсознательном уровне.

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», октябрь 2015 г.

В драматическом театре главный – писатель!

– Юрий Михайлович, 1 ноября стартует Международный фестиваль современной русской драмы «Смотрины». Скептики сомневаются – зачем, дескать, нам ещё один фестиваль к десяткам существующих. Театры к нам приезжают разные, с очень разным репертуаром, но в центре внимания – ваши пьесы. С учётом огромной «любви» к вам многих либералов, вопросы, как говорится, возникнут. Чем ответите?

– Ответить можно только уровнем пьес, качеством постановок и любовью зрителей. Других способов нет. Да, фестивалей много, но тех, что реально сориентированы на современную русскую пьесу, продолжающую традиции нашей социально-психологической драматургии, попросту нет. «Смотрины» фактически первые. Я в сентябре был председателем жюри нового театрального фестиваля «Виват, комедия!» в Петербурге. Нужное дело? Очень. Но вот беда: среди номинантов самой «юной» отечественной комедией оказалась «Чужой ребёнок», написанная Шкваркиным в 1933 году. Увы, попытка сделать критерием художественности мнение жюри и статьи ангажированных критиков, привели к тому, что из репертуаров театров почти исчезли современные отечественные пьесы. Те, за которые дают «золотые маски», не интересны зрителям, а те, которые люди с радостью смотрели бы, не нравятся законодателям театральной моды, то есть, подавляющему меньшинству. Им нравятся лабораторные чтения в кругу соратников, где никто не встанет, не уйдет, не скажет: «Что за чушь!» И получается замкнутый круг. Хороших современных пьес не пишут, так как их не ставят. А не ставят, потому что их не пишут. Я один из немногих, кому удалось этот круг разорвать. В одной Москве идёт шесть моих спектаклей, идут они годами, а то и десятилетиями, как «Контрольный выстрел» в МХАТе им. Горького, как «Хомо Эректус» в Театре сатиры. Легендарный «Козлёнок в молоке» был сыгран за семнадцать лет на аншлагах 563 раза! А вот вам для наглядности география постановок моих пьес: Санкт-Петербург, Мурманск, Калининград, Симферополь, Тула, Тамбов, Иркутск, Ставрополь, Белгород, Рязань, Оренбург, Тобольск, Псков, Тверь, Самара, Волгоград, Нижний Новгород, Владикавказ, Харьков, Пенза, Владивосток, Кишинёв, Ереван, Шимкент, Минск, Курган, Кешкенет (Венгрия), Плевен, Лос-Анджелес, Сидней, Тинзин… Думаю, убедительно даже для тех, кому не нравятся мои эстетические, а главное – политические взгляды. У нас не модно быть патриотом и поддерживать государство, а вот сосать властную грудь – это пожалуйста!

– Вас задевает то, что спектакли, поставленные по вашим пьесам, ни разу не были отмечены «Золотой маской», и с чем вы это связываете?

– Нет, это как раз укрепляет меня в сознании, что как драматический писатель я иду в верном направлении, ибо отношусь к пьесе, как к полноценному литературному жанру. Убеждён, в синтетическом искусстве театра ведущим является слово. Оно содержит то послание, которое адресуют залу актёры, постановщик, художник, композитор… Слово – это сама стрела, а всё остальное – это оперение, тоже, разумеется, необходимое. Можно станцевать «Яму» Куприна, можно спеть «Ревизора», можно «спантомимить» «Мастера и Маргариту». А зачем? Для этого есть цирк и оперетта. В драматический театр идут прежде всего за словом. Там главный – писатель, а не режиссёр. Кстати, большие режиссёры, Станиславский, например, это понимали. «Золотая маска» же ориентируется только на «новую драму», а та предлагает не пьесу, а некий «драматургический материал», такой, если воспользоваться живописной аналогией, подмалёвок, доводить который до ума будет режиссёр. То есть, приладит к стреле роскошные, ни на что не похожие перья при отсутствии собственно наконечника. И что? Хорошую, настоящую пьесу можно читать как повесть. Почитайте «новую драму»! С ума сойдёте от скуки… Говорю искренне: для меня в плане современной драмы «Золотая маска» – это детская паралимпиада, а я, извините, давно уже в большом спорте.

– Многие считают, что сейчас с театральных подмостков куда-то ушла социальность и острота.

– Социальная острота ушла вместе с актуальным словом. Современные мысли, чувства, тревоги, надежды, проблемы общества – всё это приносил в театр писатель. Писатель, а не изготовитель «драматургического сырья». Не случайно многие лучшие наши драматурги – Гоголь, Чехов, А. К. Толстой, Леонид Андреев, Горький, Булгаков, Леонид Леонов, Константин Симонов – были при том крупнейшими прозаиками. Есть и ещё одна причина, о которой не принято говорить, но я всё-таки скажу. Современная пьеса на сцене – это всегда риск для театрального начальства, ибо разговор о сегодняшнем дне требует оценки происходящего, выраженной гражданской позиции. А у многих нынешних худруков психология «рантье», стригущего купоны со своей театральной недвижимости. Зачем нарываться? Знаете, за Гамлета, убивающего Клавдия фаллоимитатором, особо не упрекнут, даже похвалят, а вот за нынешние реалии можно и пострадать. Причём не обязательно от властей предержащих. Помню, мы с Говорухиным предлагали пьесу «Смотрины» («Контрольный выстрел») одному театру с бодрым советским названием. Художественный руководитель замахал руками: «С ума сошли! У вас там олигарх – почти мерзавец! А у меня такие на самых дорогих местах сидят!» Именно поэтому московские театры просто шарахались от моей пьесы «Одноклассница», решился её поставить только Борис Морозов в Театре Армии, а теперь она на аншлагах идёт по всей стране и за рубежом.

– Но Театр сатиры объявил о скорой премьере спектакля «Чемоданчик». Я так понимаю, это пример довольно острой политической сатиры?

– Да. Это апокалиптическая комедия: у президента России украли ядерный чемоданчик. Сами понимаете, что тут началось! В предуведомлении написано: «Все герои и события вымышлены, все совпадения не случайны».

В результате, гарант конституции является на квартиру к злоумышленнику, чтобы забрать казённую вещь. Не трудно догадаться, что в спорах и обвинениях речь идёт о нашей сегодняшней жизни. Честно говоря, я не сразу поверил, когда Александр Ширвиндт взял пьесу и начал репетиции. Премьера намечена на конец осени.

– Чего вы ждёте от фестиваля «Смотрины»?

– По большому счёту я жду, что наши «Смотрины» обратят внимание заинтересованных, как говорится, сторон на то направление современной русской драматургии, которое может и должно питать отечественный репертуарный театр. Теперь о самом фестивале. Откроется он 1 ноября в МХАТе имени Горького, где увидели свет рампы четыре мои пьесы, а закроется 17 ноября на сцене Театра сатиры знаменитым «Хомо Эректусом». Спектакли, которые привезут в Москву театры России, ближнего и дальнего зарубежья, покажут на сцене Театра «Модерн». Там же пройдут круглые столы и мастер-классы. В дальнейшем «Смотрины» должны, мы надеемся, при поддержке Минкульта РФ и Департамента культуры Москвы стать фестивалем пьес современных российских драматургов, хороших, разных, но помнящих, что театр существует для зрителя, желательно умного…

Беседовала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», октябрь 2015 г.

Соискатели забвения

– В конце календарного года жюри литературных премий традиционно оглашают «короткие» списки. Вам не кажется удивительным, что некоторые авторы присутствуют в каждом из них (например, Гузель Яхина, Роман Сенчин)?

– Можно добавить ещё несколько имен. Но зачем. Узок круг этих литераторов, и страшно далеки они от читающего народа. Что же касается небесталанного Романа Сенчина, то он мне порой напоминает угрюмого юношу, которого приглашают на чужой семейный праздник, но не для того, чтобы выдать за него дочку, а чтобы было с кем потанцевать прыщавым её подружкам. Впрочем, если он туда ходит, значит, ему нравится. Пусть себе пляшет под чужие оркестрики. А вот Гузель Яхина – это другое, это проект, это готовят смену уставшей и навсегда упустившей Нобелевскую премию Людмиле Улицкой. Да, нелюбовь к России Светланы Алексиевич показалась шведам убедительнее. Яхнина – это проект на вырост, так сказать, изящное «русоедство» с тюркским колоритом. Посмотрим…

– Чего в этом больше? Некой «компанейскости» или реального отсутствия выбора? Многие считают, что есть некий литературный заговор. Согласны с этим?

– Всё гораздо сложнее. После разгрома СССР встала задача преодоления советского наследия и миропонимания. Ведь людям надо было как-то объяснить, почему заводы и целые отрасли становятся собственностью каких-то вороватых прохиндеев, вхожих в Семью пьющего гаранта, а геополитические интересы страны сдаются, как пустые бутылки после загула. По писателям, как властителям дум, носителям патриотизма и социального оптимизма, пришёлся главный удар. Конечно, некоторые сами заранее сложили полномочия: перелетел в США Евгений Евтушенко, уверявший, что «любил Россию всею кровью, хребтом», перешёл на амбивалентный клёкот Владимир Маканин, стал строительным подрядчиком Михаил Шатров – и «так победил». Но большинство писательского сообщества не приняло случившегося в стране. И тогда с помощью срочно созданных премий, прессы и телевидения стали формировать новый литературный олимп, где ни Солоухину, ни Соколову, ни Розову, ни Бондареву место не предусматривалось. Когда я в 2001 году пришёл редактором в «ЛГ», то обнаружил: Белов, Распутин, Ю. Кузнецов и многие другие авторы русского направления не упоминались там 10 лет. Леонид Бородин упоминался, но лишь до того момента, когда озаботился судьбой Отечества. Отбирали на этот «нью-олимп», исходя из антисоветизма кандидата, а ещё лучше – русофобии, на худой конец довольствовались социальной апатией. Стиль, направление не имели веса: можно быть постмодернистскими бормотунами, кондовыми реалистами. Не важно. Главное – мировоззрение, скептическое (в мягком варианте) по отношению к русской цивилизации и то, что Достоевский называл «идеологией государственного отщепенства». Эта тенденция видна во всех длинных и коротких премиальных списках. Книги, исполненные веры в Отечество, здорового отношения к миру, отсеиваются на дальних подступах как неприличные.

– Зачем вообще нужны литпремии? В чём их смысл? Они могут кому-то помочь, особенно – достойному? Вы верите в их объективность?

– Частично на этот вопрос я ответил. В идеале система премий должна способствовать выявлению талантливых авторов, но для этого надо корпус экспертов и жюри формировать из людей разных политических взглядов, эстетических пристрастий и (даже странно говорить об этом в многоплеменной стране) разных национальностей. Увы, этническая симпатия многим заменяет эстетическую оценку. Заметьте, ещё ни разу автор, пишущий на родном языке (татарском, якутском, аварском и т. д.), не попал ни в один список той же «Большой книги». Даже Год литературы умудрились открыть в МХТ им. Чехова странным капустником, где не прозвучало ни одного имени, ни строчки наших «нерусских» классиков Тукая, Хариса, Гамзатова, Кугультинова… Возможно, организаторы решили, что они «закрыли» тему Пастернаком, Мандельштамом и Бродским. Но я-то как раз считаю их русскими поэтами. В результате, премии стали эдаким ситом, вылавливающим из потока те книги, иногда талантливые, где непременно присутствует «отчизноедство». Совсем не случайно многие лауреаты «Букера» и «Большой книги» оказались потом на Болотной площади и в добровольной эмиграции, как Дмитрий Быков или Борис Акунин. А пестун Роспечати, обитатель одного из швейцарских кантонов нудноватый прозаик Михаил Шишкин опубликовал в западной прессе накануне 70-летия Победы хамское письмо, где словосочетание «бандитская Россия» – это самая нежная оценка нашей страны. И что? Ничего. На открытии книжного салона в СПБ соруководитель Роспечати Владимир Григорьев вдруг заявляет, что я-де не разделяю позиции Шишкина, но он имеет право на своё мнение, так как является лучшим стилистом русской литературы. Я не шучу. Полиграфическое агентство «Роспечать», приписанное к Министерству связи, теперь раздаёт лавровые венки? Знаете, даже в разгар советской власти, даже члены Политбюро не позволяли себе давать оценки художественного уровня того или иного писателя, а тем более навязывать их с трибуны, для этого существовало профессиональное сообщество. Но главное даже не в этом, а в том, что «стилистов» с помощью государственного агентства ищут исключительно среди тех литераторов, кто Россию зовет «Рашкой». Не верите? Загляните на сайт «Института перевода» (дочки Роспечати) и заметьте, каких именно авторов там за казённые деньги переводят и продвигают за рубеж. Швейцарца Шишкина вы обнаружите там сразу…

– В русской литературе всегда было две платформы – писатели-либералы и писатели-традиционалисты. На ваш взгляд, каково их соотношение сил сейчас?

– Кстати, именно в полемике западников и славянофилов рождались самые плодотворные идеи того времени. Однако в ту пору «западников» никто не обвинял в небрежении Россией, в предательстве, а просто они видели её будущее иначе. Сегодня же «западник» – это тот, кто видит своё будущее на Брайтон-бич или в Лондоне. Вот в чём беда! Впрочем, что мы хотим от писателей, если там же видят своё будущие иные высшие государственные чиновники с чадами и домочадцами. Если брать уровень интеллектуальный и художественный, то традиционалисты были всегда мощнее. Разве можно сравнивать писательский уровень, скажем, Чернышевского и Достоевского, Гроссмана и Шолохова? Примерно такое же соотношение сил осталось и поныне. Покажите мне постмодерниста, владеющего русским словом на уровне Владимира Личутина? Нет таких. Однако общественному сознанию с помощью информационных технологий (и премий тоже) навязываются либеральные авторитеты. Так сложилось, в последнюю четверть века в сфере культуры власть демонстративно отдавала предпочтение в основном либералам. Не верите? А вот факты! Государственную премию в области кинематографа в этом году получил Сокуров, который останется в истории как самый скучный режиссёр всех времён и народов, а юбиляр и «бесогон» Михалков не получил, хотя его тоже выдвигали. Или вот пример из театральной жизни, близкий мне как драматургу. Татьяна Доронина и Олег Табаков. Оба замечательные актёры-сверстники. Руководят театрами – МХАТ и МХТ. Но Табаков – полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», а Доронина – не полный. Случайно? Возможно… Идём дальше. Вип-хохмач Геннадий Хазанов – тоже полный кавалер. Говорите, народ его любит! Почему же тогда у всенародного любимца, замечательного сатирика и исследователя древнейшей русской истории Михаила Задорнова нет даже медальки 2-й степени ордена «За заслуги перед Отечеством»? Тоже случайно? Ну-ну… Мы что же, на геополитическом уровне укрепляем страну, а внутри, как в 20-е, боремся с «великодержавным шовинизмом»? Хорошо ли это для самочувствия самого многочисленного народа нашей федерации – русского? Или другой пример – совсем вопиющий! Москвичи, конечно, заметили появление в Москве, спустя пять лет после смерти маэстро, памятника выдающемуся виолончелисту Мстиславу Ростроповичу, который защищал в 91-м с автоматом в руках Белый дом. Хорошее дело? Замечательное, если учесть, что в 91-м, в отличие от 93-го, никто Белый дом не штурмовал. Однако о памятнике великому русскому композитору Георгию Свиридову, ушедшему в 1998-м, никто, кроме «Литературной газеты», даже не пикнул. А ведь через несколько дней будут отмечать (весьма скромно) столетний юбилей Свиридова. Про улочку или скверик Галины Улановой я не заикаюсь: балерина не догадалась эмигрировать из Отечества и умереть за рубежом. Думаю, примеров достаточно. Конечно, после возвращения Крыма власть к патриотам потеплела, ведь наши либералы дружно осудили эту «аннексию». Впрочем, потепление заметно лишь только внутри кремлёвской стены. Снаружи-то всё по-прежнему: на книжную ярмарку «Нон-фикшн» не пустили несколько патриотических издательств. Не формат. Зато либеральные витии на этой же ярмарке, профинансированной в основном Роспечатью, как прежде учили народ разуму и звали к топору, виртуальному, разумеется. М-да… Царь любит, да псарь не любит.

– Что происходит с литпроцессом сегодня?

– Идёт как обычно. Пишут много, издают тоже, венчают премиями, хвалят в статьях. Потом эти книги, не разрезанные, рядами стоят в библиотеках. Порекомендовали купить в фонды. Кто? Но Народному фронту не до идейной борьбы, он иномарки из-под задов чиновников выхватывает. Литераторы, которым наскучило сочинять, теперь просто поют по телевизору или комментируют послание президента. Тоже дело. Дюма вот пытался под Парижем ананасы на продажу выращивать. Но писатель – это не тот, кто пишет, а тот, кого читают. А таких всегда было немного.

– Вы читали роман Романа Сенчина «Зона затопления»?

– Я скучных писателей не читаю и другим не советую. Если автор не захватил тебя с первых десяти страниц, значит, он просто занимается не своим делом. Вы же не станете слушать тенора, давшего «петуха» с первых слов арии «Куда, куда вы удалились?!»

– Эта книга – практически полный повтор «Прощания с Матёрой» Валентина Распутина. Однако сам Сенчин отрицает, что это ремейк. Можно ли, на ваш взгляд, назвать ремейком книгу, где совершенно идентичный сюжет, только лишь развивающийся в другом временном отрезке? Это не противоречит писательской этике? Если серьёзно: можно ли так откровенно заимствовать идеи, тональность, стиль?

– Всё зависит от чувства меры. Вы, наверное, знаете роман Алексея Иванова (Пермь) «Географ глобус пропил». Так вот, не удивляйтесь, сюжет заимствован из моей повести «Работа над ошибками», опубликованной в 1986 году в журнале «Юность». Вещь имела всесоюзный резонанс, её экранизировали и инсценировали, переиздают до сих пор. И что? Ничего. Позаимствовал. То, что чужое произведение может автора натолкнуть на собственный замысел, в литературе дело обычное, но чем лучше писатель, тем дальше он уходит от «первотолчка». В любом случае, порядочные люди берут хотя бы эпиграф из первоисточника, мол, помню, люблю, благодарен. Но если шоумен Маслюков владеет брендом «КВН», не им придуманным, что же вы хотите от пермского прозаика? Сенчин поступил в духе времени. Кстати, до Распутина примерно о том же был написан опубликованный в «Новом мире» замечательный роман «Потоп» Р. Уоррена, автора моей любимой «Всей королевской рати».

– У вас не было никогда желания взять классический сюжет и слегка его «оттюнинговать»?

– Почему ж нет? На этом построен мой много раз переиздававшийся роман «Козлёнок в молоке». Изготовление на пари из пустячного человека гиганта мысли – бродячий сюжет. Но «бродячий сюжет» – это стриженая овца, а какую шерсть ты на ней вырастишь и что из неё свяжешь – варежку или рыцарский плащ – зависит уже от тебя. Для этого нужно немного: талант, мастерство и усидчивость. Лучше оттачивать текст, чем шляться по букеровским фуршетам.

– Нет ли у вас ощущения, что на место настоящих писателей приходит всё больше «стилизаторов»: Акунин, Пелевин, Сорокин?..

– А что им остаётся, если своего-то стиля нет. Свой стиль придумать невозможно, его можно отточить, развить, выгодно подать, но сесть, положить перед собой томик Чехова и сказать: займусь-ка я выработкой своего литературного стиля – нельзя. С таким же успехом можно, глядя на статуэтку ангела, отращивать крылья. Стиль – это вибрации твоего тонкого тела. Помню, лет сорок назад на совещании молодых писателей Герой Социалистического Труда прозаик Анатолий Ананьев рассказывал нам, начинающим, как он выработал стиль: несколько раз от руки переписал «Войну и мир». Попробуйте сегодня почитать Ананьева – уснёте. Кстати, литературное сообщество всегда представляло собой своего рода закрытый клуб, зайти в который можно, только предъявив талант в качестве пропуска. Сегодня это тоже закрытый клуб, но теперь предъявляют всё, что угодно: папины деньги, национальную принадлежность, сексуальную ориентацию, семейные связи, политические взгляды, а талант… в последнюю очередь. Если вы мне в десяти рецензиях на романы из короткого списка «Большой книги» хоть раз отыщете слово «талант» или производные от него, я поставлю вам бутылку. Сегодняшнее литературное сообщество – это… какой-то фитнес единомышленников. А стиль теперь заимствуют примерно так же, как одалживают у богатой подружки на выход платье от «Макс-Мары», вот только возвращают обычно с пятнами от закуски.

– Можете ли вы дать определение писательской успешности?

– Перечитываемость и, как следствие, переиздаваемость. Остальное, начиная с хвалебных рецензий и премий, – всё это от лукавого. Критики – народ жуликоватый, им питаться надо. Эксперты и члены жюри тоже на зарплате, скажет работодатель, и они увенчают любого графомана, удачно подколовшего «полицейское государство» на «Дожде». А вот читателя не обманешь, он может однажды лохануться, купив книгу букеровского номинанта, но в следующий раз в руки не возьмёт и детям завещает. Зато если ты оправдал надежды читателя, начинается другая жизнь, и премиальные жюри становятся для тебя (также и в смысле материального благополучия) чем-то вроде пунктов раздачи бесплатного супа бомжам. Количество проданных экземпляров моего нового романа «Любовь в эпоху перемен», вышедшего в сентябре этого года и, конечно, никуда не номинированного, уже превысило совокупный тираж всех книг из списка «Букера». А общий тираж моей повести «Парижская любовь Кости Гуманкова», впервые опубликованной в 1991 году, думаю, давно превзошел тираж всех книг из длинного списка «Большой книги» за 10 лет её существования. Вот вам и вся арифметика успеха.

– Нет ли у вас ощущения, что сегодня в литературе наблюдается некоторый кризис идей?

– Конечно, и особенно в тех текстах, которые то и дело всплывают на глади премиальной вод. Мы с вами стали свидетелями кризиса либеральной идеологии не только в экономике и политике, но и в культуре. Передовой отряд творческих либералов, постмодернисты, заплутали в русских лесах и пропали без вести. Люди потянулись опять к базовым ценностям, к традициям, к спектаклям, где не матерятся и не отправляют Спасителя в бордель, к книгам, где, как сказал Твардовский, «всё понятно, всё на русском языке». И процесс оздоровления пошёл бы гораздо быстрее, литература снова могла бы занять положенное ей место в духовной жизни общества, помочь воспитанию чувств, укреплению державы, если бы во власти за литературу и книгоиздание отвечали люди, которые связывают своё будущее с Россией.

– Нужно ли новаторство в литературе?

– Конечно. Талант всегда нов. И настоящая новизна должна добавлять что-то к тому, что сделано предшественниками. Но чаще всего те, кто считают себя новаторами, наоборот, убавляют, снижают планку, за новизну выдаётся простое неумение сделать лучше, при этом косорукость нахально объявляется «новым словом». Увы, большинство так называемых первопроходцев в искусстве – обычные проходимцы.

– Вы когда-то говорили о том, что необходимы худсоветы. Как раз для таких случаев. Вам не кажется, что именно литпремии абсолютно сбили ориентиры? Гением можно объявить кого угодно. И большинство читателей не будет это анализировать.

– А как же без худсоветов? Это как консилиум в медицине. То же самое. Особенно, если автор не совсем здоров. В искусстве честный взгляд со стороны необходим. Сколько академических криков и стенаний было о метафизике Малевича и его «Чёрного квадрата», хотя нормальные люди всегда знали: это просто «прикол века». И вот эксперты с помощью новейших методов выяснили: Казимир закрасил не получившиеся работы, как ребёнок неудачный рисунок, да ещё сделал шутливую приписку, отсылающую к знаменитой мистификации французского художника 19 века, назвавшего свой чёрный прямоугольник «Битвой негров в тёмной пещере». Так вот, литературный авангард сегодня и есть «битва негров в тёмной пещере», так проще спрятать отсутствие таланта и мастерства. «А что это?» – спрашивают. «Я так вижу! – гордо отвечает новатор. – Это моё самовыражение…» Во-первых, было бы что выражать. А во-вторых, в искусстве самовыразиться можно только через мастерство, а его-то как раз и нет. В Московском доме книги наблюдал интересную сцену: взыскующий читатель спрашивает: «А где тут у вас современные русские писатели?» «Вот, целый стенд номинантов литературных премий!» – отвечает продавец-консультант. «Девушка, я вас не про номинантов спрашиваю, а про писателей!»

Беседовала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», декабрь 2015 г.

2016

«Самовыраженцев» просим не беспокоиться!

– Юрий Михайлович, расскажите о Международном фестивале современной русской драмы «Смотрины».

– Наш фестиваль называется «Смотрины», потому что спектакли ставят, чтобы их смотрели. А многие современные постановки скучны, оскорбляют нравственность и зрителей. Часто представляют собой театральный эксперимент на грани безумия. Нормальному человеку сложно понять то, что делает в МХТ им. Чехова – при участии Табакова – Богомолов (спектакль «Идеальный муж». – Ред.).

Эта идея давно витала в воздухе. Так складывалась в нашей стране последние четверть века культурная политика, что государство традиционно поддерживало (видимо, в противовес советскому наследию) экспериментально-провокативную драматургию. Власть сделала – через фестивали «Новая драма», «Золотая маска» – это направление главным.

В результате у нас не стало современной драматургии, которую можно ставить на большой сцене. Выросло два поколения авторов, пишущих пьесы, которые годятся только для маленьких залов: мат и физиологические отправления на сцене не все выносят. Также далеко не всем нравятся бессюжетные произведения.

Есть среди этих спектаклей те, за которые даже можно премию на каком-то заграничном фестивале получить.

Но таких театральных постановок, которые включают в репертуар, потому что публика их постоянно хочет смотреть (как это было с пьесами Розова, Арбузова, Володина, раньше – Булгакова, Эрдмана, Катаева), сегодня почти нет. Потому что власть традиционное направление не поддерживала. В репертуарах значительной части государственных театров современные пьесы вообще отсутствуют. В том же «Современнике» спектаклей по пьесам современных русских драматургов вообще нет.

– Представители «новой драмы» выступают за полное упразднение репертуарного театра!

– А почему? Певцу со слабым голосом всегда кажется, что в зале плохая акустика. Они, авторы «доаристотелевской драмы», не могут написать то, что взволнует зрителя, а значит – задержится в репертуаре. Вместо того, чтобы писать хорошо, они стремятся упразднить репертуар.

Когда человек не способен талантливо изобразить на холсте кувшин с яблоком, он объявляет себя абстракционистом. Сложно ведь проверить, почему он – абстракционист. То ли этот художник перерос фигуративную живопись, то ли, наоборот, не дорос до неё. Как правило новаторство, включая «новую драму», – следствие неумения. Сколько раз я на спор предлагал… Вы говорите, что так пишете, потому что переросли аристотелевскую драму. Ладно, один раз напишите – для пробы – аристотелевскую драму, такую, чтобы её поставили в репертуарном театре, чтобы зрители на неё ходили. Мне-то написать пьесу в стиле «новой драмы» – три дня работы. Предлагал пари конкретным людям. Не написали, не умеют!

– Теперь появился фестиваль традиционной драмы.

– Да, многие поняли, что он нужен. Министерство культуры выделило деньги. По сравнению с бюджетом «Золотой маски» – смешные. Но, если тратить на то, на что дают, а не пилить, – вполне хватает.

«Смотрины» будут проходить ежегодно. В 2016-м мы планируем привезти порядка десяти-двенадцати спектаклей (как и в этом году) из разных городов России, ближнего и дальнего зарубежья. Также покажем две-три постановки, идущие в московских театрах. Главное условие участия – пьеса современного автора, пишущего на современные темы, тяготеющего к традиционному пониманию театра и назначения искусства. «Самовыраженцев» просим не беспокоиться.

– Первый, прошедший в ноябре, фестиваль посвящён вашему творчеству. Почему именно пьесы Полякова стали в этот раз центром внимания?

– Мне просто предложили показать пример, поскольку я один из тех немногих авторов, кому удалось пробить стену, выстроенную «Золотой маской» и «Новой драмой» вокруг театра: спектакли по моим пьесам идут в самых разных театрах. Ведь наши оппоненты утверждают: драматургия никогда уже не будет собирать большие залы. Министерству культуры постоянно внушали: народу на «Смотринах» будет мало. Но в МХАТе им. Горького, Театре сатиры, Театре Российской армии и Театре «Модерн», где в рамках фестиваля шли спектакли по моим пьесам, о недостатке публики говорить не приходилось.

– Сегодня можно уже говорить о том, что внутри театрального сообщества накопились противоречия?

– Да, «Золотая маска» всегда отмечала как правило только экспериментально-провокативную драматургию и спектакли так называемого режиссёрского театра. А поиски в традиционном формате… Есть искусство просвещающее, доставляющее эстетическое наслаждение. Но «Золотая маска» его замечать отказывалась. Для этой премии существует только эксперимент, эпатаж, протест, депрессия. Круг интересов сузился до нескольких имён.

Сегодня восстала сама театральная общественность, которой это надоело. Если человек очень хорошо, тонко ставит Чехова, но три сестры у него, обсуждая барона, не подмываются, сидя на биде, то вроде как уж и нет режиссёрского мастерства! «Литгазета» давно и резко критикует «Золотую маску», но пока сами люди театра не осатанели от этого высоколобого кретинизма, никакого движения не наблюдалось. Последней каплей стал новосибирский скандал, когда Христа отправили в бордель!

– Речь о спектакле «Тангейзер» в Новосибирском театре оперы и балета. Эту постановку из репертуара изъяли, директора сняли.

– Кажется, да. Но сначала предлагали доработать.

– В день открытия фестиваля «Смотрины» видел спектакль МХАТа им. Горького по вашей пьесе «Как боги». Юмор и сатира, присутствующие в ваших произведениях, по-моему, в адекватной дозировке, в этом спектакле, как мне показалось, приглушают проблему, идея тонет во взрывах хохота…

– Я реалист, стараюсь целокупно воспроизводить нашу жизнь, а в ней трагическое, комическое, драматическое переплетено. Но когда это проза, мои повести и романы, читатель получает это смешенье комического и трагического в моей дозировке. В театре же есть ещё трактовка постановщика, актёрское понимание роли. Роль, скажем, комическая или даже гротескная, а артист своей энергетикой придаёт ей трагизм. И наоборот.

Я писатель с чувством юмора. А есть прозаики, начисто его лишенные. Я как-то дал Распутину почитать мой «Демгородок», над которым тогда, в середине 90-х, вся страна смеялась. На следующий день спрашиваю: «Валентин Григорьевич, удалось полистать?» А он и говорит: «Да нет, Юра, я вашу книжку не полистал, внимательно прочитал. Всю ночь не спал… Вот скажите мне, почему вы в этой книге всё время смеётесь? Ведь Россия же гибнет!» Всё зависит от точки зрения!

– Вы, как реалист, даёте юмора столько, сколько его в жизни, а постановщики (возможно, из коммерческих соображений) эту норму превышают…

– В современной драматургии комедиографов почти нет. Гуркин, Птушкина, Москвина, ну и я, если позволите… Когда режиссёру попадает в руки репризная вещь с комедийными характерами, конечно, он отрабатывает! Ему же надо зал собирать. Почему на моих пьесах всегда аншлаги, где бы они ни шли? Поэтому. Но бывают режиссёры, которые, наоборот, вымарывают репризы, не любят, когда слишком много в зале смеются… По-разному…

– В вашем недавно вышедшем романе «Любовь в эпоху перемен» есть мысль о том, что произошла «виртуальная либерализация России». Если согласиться с тем, что либерализм был только в прессе и вообще имел внешний характер, а на самом деле патриотические силы восстанавливали мощь, то трудно поверить в то, что ЦРУ об этом ничего не знало…

– Это мысли моего героя. У нас голова устроена так, что мы в течение дня можем придумать и забыть несколько личных космогонических теорий. У Чехова в записных книжках можно найти: «Кто знает, вдруг вся наша Вселенная находится в дырке зуба какого-нибудь чудовища…» Но определённый смысл в мыслях моего героя присутствует. Имитацией либерализма занимался кремлёвский политтехнолог Владислав Сурков. Чем закончилось эта виртуальная либеральная игра? Материализацией. Болотной площадью. ЦРУ, конечно, в курсе. Но ЦРУ не Мировой разум, а всего-навсего команда высокооплачиваемых догматиков. Имитация была рассчитана не на них, а скорее на международное общественное мнение.

– Можно ли сказать, что после киевского «евромайдана» и западных санкций российское общество стало более патриотичным?

– Возвращение Крыма стало катализатором роста государственно-патриотических настроений. Все нормальные люди понимали: Крым в составе Украины – чудовищная геополитическая несправедливость, которая отдавалась болью в сердце всякого российского патриота. Не говорю русского, поскольку страна многонациональная. После возвращения Крыма лично я примирился с 4 ноября как праздником, хотя продолжаю считать, что надо отмечать Дни национального единства 4—7 ноября. Но возвращение Крыма примирило меня с той версией российской государственности, которая в уродливой антирусской форме установилась в 1991 году, но серьёзно была потом отредактирована Путиным. Нечто подобное случилось и с большевизмом. Я рассуждал так: если она, власть, вернула Крым, значит, в ней есть созидательный потенциал. И так решили очень многие люди. Если бы народ ещё не огорчали такими оскорбительными нелепостями, как открытие безумно дорогого центра Ельцина в Екатеринбурге, было бы совсем хорошо.

В то же время, благодаря этим событиям многие наши либеральные «Гюльчатай» показали личики. Окончательно стало понятно: их идеология – чем лучше для России, тем хуже для них. И наоборот. Те комментарии, которые дают либералы в отношении Крыма, Донбасса, санкций, гибели «боинга» вызывают оторопь. Люди, хоть чуть-чуть ощущающие себя гражданами страны, не могут заниматься таким «отчизноедством».

– Вы не боитесь затрагивать очень непростые темы. Чувствуете недовольство со стороны тех, кого вы задеваете в своей прозе, публицистике?

– Известные деятели «Золотой маски» звонили трём губернским режиссёрам с угрозой: появитесь у Полякова на «Смотринах» – внесём в чёрный список. Целый ряд изданий по этим соображениям игнорируют наш фестиваль. А «Новые известия» и «Новая газета» просто врут, будто на спектакли солдатиков загоняли палками – оттого-то и аншлаги.

В своё время я жёстко полемизировал с «Российской газетой» по поводу юбилея Солженицына, который будет только в 2018 году. До него у нас – 100-летие Симонова, 250-летие Карамзина, 200-летие Тургенева, 150-летие Горького – и об этом ни слова! А о Солженицыне – все уши прожужжали. Зачем навязывать и возводить в гении весьма среднего писателя, имевшего весьма странные отношения со своей Родиной? Хотите славить? Славьте. Но не давите! В результате, государственная «Российская газета» обвинила меня незнамо в чём, и внесла в чёрный список. Вот такая свобода слова. Я со своими оппонентами борюсь с помощью полемики, они со мной – с помощью умалчивания. О «Смотринах» «РГ» не написала ни строчки.

Теперь похожая история с Годом литературы. Он проводится совершенно бездарно с точки зрения государственных интересов, не говоря уж о читательских. У нас литература создаётся на 70 языках, а на открытии Года литературы не прозвучало ни одного национального имени, ни одной фразы ни на татарском, ни на аварском, ни на якутском… Это же разрушение федерации на культурном уровне! Таких примеров много. Вместо серьёзных писателей поддерживаются или коммерческие или букеровские графоманы. Зачем на Красной площади за большие деньги устраивать ярмарку коммерческих издательств? Чтобы вместо «милорда глупого» мужик понёс с базара ещё более глупую развлекуху в ярких обложках, напоминающих упаковки презервативов?

– Союз писателей и Русский ПЕН-центр играют сегодня какую-то роль в литературном процессе?

– Никакой. Это рудименты. Союз писателей СССР – чем он был силён? А тем, что являлся одновременно профсоюзом, занимавшимся социально-бытовыми проблемами литераторов, тем, что имел сеть своих издательств, журналов, газет. «Литературная газета» была печатным органом СП СССР. А сегодня… мы «АНО», извините за выражение. Потом всё растащили. С имуществом Литфонда случилась непонятная история. Журналы и газеты с помещениями приватизировали не пойми кто – машинистки, библиотекари, сторожа… Главные редактора толстых журналов – сплошь и рядом люди вообще без литературного имени.

Союз писателей – давно уже не профессиональная организация, четверть века туда принимали тех, кто зашёл и заплатил вступительный взнос. Нужно объединить реальные творческие силы. Кстати, в 30-е годы, когда создавался СП СССР, творилось нечто подобное. Писателями самоназвались все кому не лень. Но если посмотреть список тех, кто вошёл в 34-м в СП СССР, мы увидим: это в основном известные состоявшиеся писатели. Комиссары, ударники труда, активисты, недавно перешедшие с идиш на русский язык, там, конечно, тоже имелись, но не они определяли профессиональный уровень и дух этой организации.

А ПЕН-центр… Раньше занимались бурной защитой тех, кто осуждён за шпионаж в пользу США, теперь там какая-то борьба Улицкой с Битовым. Если верх возьмёт Улицкая, там будет штаб по подготовке новой Болотной. Если одолеет Битов, то ПЕН-центр сам так и останется болотом. Выбор невелик!

– В своё время вы, написав «ЧП районного масштаба», далеко не сразу, но всё-таки опубликовали её в журнале «Юность» и стали известны в читательских и профессиональных кругах. Сегодня о существовании «толстых» литературно-художественных журналов многие даже не подозревают. Куда сегодня неизвестному автору имеет смысл нести своё произведение?

– Разрушена не только система «толстых» журналов, отсутствует прежняя система критики, которая достаточно объективно судила: если появлялась талантливая вещь, её отмечали. Произошло полное размывание литературных критериев, нарушена экспертная конвенция: не выдавать чёрное за белое. Лживая критика обслуживает издательские проекты, а не литературный процесс. Уравняли графоманов с серьёзными писателями. О каком-нибудь графомане, которого прежде не взяли бы даже в литобъединение Петелинской птицефермы, рассуждают так, будто он и в самом деле писатель.

Но на читательском уровне отсев идёт. Графоманию можно издать, но она не переиздаётся. Дали кому-то «Букера» или «Большую книгу», а люди то что отмечено премией не читают и не покупают. Поэтому-то никто, если спросить, и не знает, кому дали «Букера», кому «Большую книгу». Наградили – и забыли. С другой стороны, если автор написал роман в русской традиции, и там присутствуют патриотические мотивы, «Большая книга» и «Букер» ему точно не светят. Там привечают только своих.

Сегодня неизвестный автор может, конечно, и в «толстый» журнал рукопись отдать, но у них не только мизерные тиражи, но и жёсткая цензура. Так называемый «Журнальный зал» (литературный интернет-проект, представляющий деятельность «толстых» литературно-художественных журналов. – Ред.) – проект либеральный, следовательно, дискриминационный. В России либералы либералами только называются, на самом деле это тоталитарная секта. Вот, например, знаменитый журнал «Москва», когда-то открывший читателям «Мастера и Маргариту», он в «Журнальный зал» не допущен. Русью пахнет…

– Так что же литературному неофиту делать? Как сегодня способному сочинителю пробиться к читателю?

– Если есть талант, дело небезнадёжно. Мне достаточно две страницы прочитать, чтобы понять, талантлив человек или нет. И мы таких авторов в «Литературной газете» поддерживаем. Из самотёка у нас очень много публикуется. Но дар – редкость. Везде, и в литературе тоже. Поверьте, на сто рукописей максимум одна содержит искру таланта.

Тем не менее стоящие произведения доходят до читателя. Конечно, можно не дожить до момента, когда тебя, наконец, поймут. Но никто никогда и не обещал, что сразу лавровый венок нахлобучат. Почитайте биографии классиков – Достоевского, Чехова, Некрасова. С ними сразу стали носиться? Нет. Чехову, правда, повезло, Григорович его достаточно рано заметил. Некрасов поголодал. А Достоевского и вообще чуть не казнили. Многие русские талантливые писатели подолгу мыкались. Я не говорю, что это хорошо, но так было… Неизвестному автору в наше время, если по-другому не выходит, лучше всего самому издать свою первую книгу.

– Писатель Прилепин считает, что самостоятельно и за свой счёт издавать книги не стоит, потому что никому они не нужны…

– Хорошо Прилепину с его родственными связями в верхах…

– Вы имеете в виду Владислава Суркова?

– А у него разве ещё кто-то есть? Не знал… А если у литератора таких связей нет? Первую книгу, которую ты можешь разослать, дать на отзыв, подарить понимающим людям, почему бы и не издать самому? Можно это сделать недорого, если без золотого обреза и обложки из телячьей кожи. Лучше, конечно, если издатель рискнёт или меценат раскошелится. А если нет? Ничего предосудительного в «самиздате» не нахожу. Многие замечательные русские писатели XIX века издавали первые свои книги за собственный счёт.

– Есть современные российские авторы, которых вам интересно читать?

– Вера Галактионова. Есть такой оригинальный прозаик. Считаю, недооценён Владимир Личутин. Такого языка ни у кого сейчас нет. Любопытный писатель – Юрий Козлов. Владислав Артёмов. Сергей Алексеев. Михаил Тарковский. Если говорить о раскрученных, Александр Терехов пишет талантливо, но слишком уж снисходителен к себе.

А, по сути, большинство нынешних литературных знаменитостей – это какая-то юношеская паралимпиада. Я иногда открываю какого-нибудь лауреата «Букера» или «Большой книги» и вижу: человек не то что роман написать не может, он ещё фразу строить не умеет, без слова «который» сложного предложения построить не способен! Представьте композитора, сочиняющего симфонию, не овладев гаммами… Смешно.

– Максим Кантор, Борис Акунин (можно было бы назвать ещё несколько имён) живут и творят, вкушая радость европейских пейзажей. Вы – известный писатель. Почему предпочитаете напряжённую редакционную жизнь, московскую суету спокойному существованию в комфортном климате?

– Несколько причин. Первая – у меня такой темперамент. Я не только писатель, но и общественник. Я заряжаюсь от жизни. А она всё время меняется. Отошёл в сторону – и уже плохо понимаешь происходящее. Вторая причина – я пишу реалистическую литературу. Я вынужден сверять то, о чём пишу, с реальностью. Зачем Акунину российская жизнь? Он пишет литературные ребусы а-ля Честертон на мотив придуманной дореволюционной России. Книги Кантора – это не художественная литература, а интеллектуальная игра. Такие книги где угодно можно писать. На Марсе.

Те писатели, традиции которых я по мере сил продолжаю (Бунин, Чехов, Булгаков) – были кровно связаны с российской действительностью и страшно страдали, если судьба отрывала их от Родины. Кто-то, как Алексей Толстой и Куприн, вернулся, кто-то, как Бунин, не смог. Но они от этого страдали. Русскому писателю в отрыве от России творить трудно. Довлатов не страдал, да он меня никогда и не трогал.

Скажу прямо: я русский писатель. У нас неполиткорректно на эту тему высказываться. Мы вроде как русские по умолчанию. Конечно, по своей гражданской принадлежности, по государственно-патриотическому сознанию мы – россияне. Среди россиян есть аварцы, якуты, евреи, коми, калмыки, татары, ассирийцы, более сотни народов… Но есть, знаете, ещё и русские. Я из них. У нас свой взгляд на многое, и он отличается от других. Нет, он не лучше, просто иной. Это нормально: Бог создал наш мир многоплеменным и многоязыким. Можно изъять графу из паспорта, но изъять национальный характер, который первым делом и отражается в литературном слове, из словесности невозможно. Нельзя быть в своих книгах русским по умолчанию.

Беседовал Владислав Корнейчук

Журнал «Газпром», № 1-2, 2016 г.

Писатель в эпоху перемен

15 лет назад, 19 апреля 2001 года, главным редактором «Литературной газеты» стал Юрий Поляков. Впрочем, наш разговор далеко перешёл границы этой темы. Мы говорили о творчестве, политике и просто о жизни. А начали со старейшей в России газеты, которой скоро исполнится 87 лет. Если же вести отсчёт от издания Антона Дельвига и Александра Пушкина, то «ЛГ» и вовсе без малого два столетия!

– Вам уже полтора десятка лет приходится раздваиваться – на работу журналиста и деятельность писателя. С какой мысли начинается утро: «Что с газетой?» или «Как новый роман?».

– В понедельник и во вторник меня обуревает первый вопрос, ибо в эти дни принимается окончательное решение по содержанию номера – одни материалы снимаются, другие ставятся. Учитываем текущий момент, происходящие события. Ну а во вторник завершается процесс производства газеты. На редакционном совещании в среду обсуждаем вышедший номер и основу будущего. В пятницу – ещё одна «летучка», на которой рассматриваются оперативные моменты.

Ну а в четверг и в выходные стараюсь заниматься писательским ремеслом. Но порой приходится менять планы – выкраивать время для деловых встреч, командировок, съёмок в телепередачах… Но есть ещё и творческие отпуска.

– За годы работы в «ЛГ» – я говорю лишь о литературном творчестве – вы написали три романа: «Грибной царь», «Гипсовый трубач» и «Любовь в эпоху перемен». Плюс сценарии, несколько пьес. Немало, но ваш КПД мог быть выше, если бы не газетная подёнщина…

– Согласен. Я возглавил редакцию «ЛГ», когда у меня совсем неплохо шли творческие дела, да и в материальном плане всё было нормально. «Литературная газета» давно стала для меня родной, я печатался в ней много лет. Но меня коробило одностороннее, некорректное освещение процессов, происходящих в литературе.

Сегодня, как мне кажется, «Литературная газета» стала более объективной. На её страницах выступают носители разных политических и эстетических взглядов. Удалось помочь консолидации писательской интеллигенции, наладить диалог между представителями разных взглядов и течений.

Однако мы не смогли создать творческий союз, и на данный момент в России нет писательского сообщества, которое бы оказывало влияние на духовно-информационный процесс.

– Об этом шёл разговор в ноябре 2013 года на Российском литературном собрании, где присутствовал и выступал президент России Владимир Путин…

– Мероприятие было солидным, с участием нескольких сотен писателей и поэтов, а также издателей, филологов, переводчиков, библиотекарей. Всех тех, кто связан со словом и чтением. Но на собрании почему-то председательствовали не «инженеры человеческих душ» и даже не библиотекари – хранители наследия… В президиум посадили потомков классиков – Лермонтова, Достоевского, Толстого, Шолохова, Пастернака. И даже вдову Солженицына. Это выглядело так же странно, как если бы министр обороны Сергей Шойгу проводил военный совет во главе с потомками Суворова, Кутузова, Жукова или Рокоссовского, а начальник генерального штаба ютился на задах. Генетическая преемственность – дело хорошее, но к творческому процессу отношения почти не имеет.

На Российском литературном собрании я предложил принять закон о творческой деятельности и творческих союзах и создать единое литературное общество, объединившее писателей, библиотекарей, учителей и издателей. Такие перспективы обсуждались, и президент был согласен, но до конкретики дело так и не дошло.

– Поговорим о вашем творчестве. Но прежде – о стиле работы писателя Полякова. Какой вы человек по натуре? Встаёте ранним утром, хлебнули чайку или кофейку – и сразу за письменный стол?

– Я давно приучил себя к ежедневному литературному труду. Бывают дни, если можно так выразиться, креативные. Когда настроение хорошее, слова слушаются, текст льётся на бумагу. Но случается, дело не идёт. Тогда оставляю основную работу – роман, пьесу – и занимаюсь чем-то другим. Например, редактирую текст или берусь за литературный дневник, который, между прочим, веду почти десять лет.

– Интересно! Всё началось с какого-то события?

– Я был членом Совета по правам человека при Президенте России и на одном из совещаний стал свидетелем диалога двух Владимиров Владимировичей – Путина и Познера. В этом словесном поединке президент просто классически посадил в калошу своего оппонента. Речь, помнится, шла о работе и степени свободы французского телевидения.

Затем – перерыв, народ собирается группками, что-то обсуждает. Прохожу мимо и вижу Познера в окружении «поклонников». Слышу восклицания, общий смысл которых сводится к тому, как ловко телеведущий «срезал» президента.

Я понял, что вскоре эта «легенда» разлетится по всей мыслящей кухонной Москве, и все будут восхищаться «подвигом» Познера. Хотя всё было с точностью до наоборот… В то время, а это было в 2007, и появилась идея вести дневник. Я довольно часто бываю на серьёзных мероприятиях, в том числе с участием высших лиц государства. Информация о подобных встречах просачивается либо скудная, либо, как в упомянутом случае, искажённая. И потому я решил стать летописцем… Заодно и про свои дела записываю. Как идёт работа над романом или пьесой. Как худрук театра в хамской форме вернул мне пьесу за то, что накануне в передаче Соловьёва я произнес слово «патриотизм», как чуть я не дал в морду издателю, утаившему часть моего гонорара…

– Вы намерены издать этот дневник?

– Опубликую после смерти. Это не роман, не повесть, и к финалу я не спешу. Дневник хочу писать как можно дольше. Во всяком случае, надеюсь.

– Хочу вспомнить вашу последнюю книгу – «Любовь в эпоху перемен». Нередко писатель наделяет главного героя чертами своего характера. Много ли от главного редактора «Литературной газеты» Юрия Полякова в Геннадии Скорятине, главном редакторе газеты «Мир и мы»?

– Не больше, чем в Болконском – Льва Толстого и в Раскольникове – Достоевского… Какой-то журналистский опыт в романе я использовал, но жизненная позиция Скорятина принципиально отличается от моей. Если он подчинился либеральной диктатуре ради жизненного успеха, то я не стал плыть по течению – придя в ультралиберальную «Литературную газету», я стремился сделать её изданием, ориентированным на традиционные ценности.

Рад, что роман пользуется большим спросом. Это я ощущаю на встречах с читателями, сужу по их письмам, да и расходится он хорошо. Книга уже довольно долго остаётся лидером продаж в номинации «Современная проза». Основной тираж давно раскуплен, было уже несколько допечаток.

Что же касается критики, то её – я имею в виду объективную и взвешенную – на мой взгляд, не существует. Она пристрастна и «работает» на определённые группы. Я же ни к какой из них не принадлежу. Для либералов я чужой, как, впрочем, и для патриотов. Проблемы, которые затронул в романе, уходят к «проклятым» вопросам нашей недавней истории, в которые никто не хочет влезать.

– А как вы сами оцениваете книгу?

– Писателю трудно судить. Столько раз перечитывал, правил рукопись… Отвечу коротко: удовлетворение от написанного есть. Не сочтите за бахвальство, но, кажется, я вышел на новый уровень.

– От романа «Любовь в эпоху перемен» вы уже отдышались?

– За следующую книгу возьмусь не раньше, чем через год-два. Не потому, что нет тем, идей, а оттого, что требуется творческая энергия. В данный момент я, как аккумулятор, разрядился и необходимо заново подзарядиться – от жизни. Кстати, в перерывах между прозой занимаюсь драматургией.

– Одновременно не получается?

– У меня – нет. Это, наверное, задачи для разных частей мозга. Могу совместить прозу и драматургию лишь на последнем этапе, когда редактирую роман «нулевой шкуркой» и полирую пьесу. Так было, когда подходила к финишу «Любовь…» и шла к концу работа над комедией «Чемоданчик».

Повторяю, писать одновременно роман и пьесу невозможно. Это всё равно, что любить двух женщин.

– Тем не менее многие это с легкостью делают.

– Можно любить одну, а вторую, так сказать, долюбливать. Когда чувства на разных стадиях – горения и угасания. Но любить двух женщин на высоком накале? По-моему, так не бывает.

– Вы упомянули «Чемоданчик». Действие этой пьесы происходит в Москве «не ранее 2018 года»…

– Eё текст не следует понимать буквально, пьеса во многом аллегорична. В ней я следую традициям социально-политической сатиры, начатой в 20—30-е годы Эрдманом, Булгаковым, Катаевым. Режиссёр Александр Ширвиндт сократил текст комедии, многие нюансы исчезли. Но я не могу сказать, что она стала хуже. Просто стала другой. Но спектакль идёт при аншлагах.

1 апреля состоялась премьера «Чемоданчика» в Ростовском Академическом театре драмы имени Горького, который возглавляет драматург Александр Пудин. Поверьте, для провинции взять комедию про то, как у президента России спёрли ядерный чемоданчик,– это гражданский подвиг! Поставил мою комедию Геннадий Шапошников, кстати, недавно поставивший здесь же блестящий спектакль по шолоховскому «Тихому Дону». Вообразите диапазон! Кстати, актёр Гайдамак, замечательно играющий там Мелихова, в моей комедии играет уморительного режиссёра-матершинника Эдика Супер-штейна! Фантастика!

– Почему в пьесе президент России – женщина? Мы же уверены, что он будет мужчиной. И фамилию знаем, и как выглядит…

– Потому что автор не хотел прямых совпадений и аналогий. Я не Шендерович и не Быков и не пишу сиюминутные фельетоны, а делаю вещи, которые, хочется верить, будут читать и ставить через десять, двадцать лет…

– Вы сказали, один из героев пьесы – человек по фамилии Суперштейн. Уже смешно…

– Меня раздражает, когда в фильмах или книгах фамилии героев нарочито надуманные. Я же беру их из жизни, а иногда и после жизни… Многие, между прочим, подсмотрел на могильных плитах на кладбище. И фамилия, которую вы упомянули, реальная. Жил такой человек…

«Мой» Суперштейн – руководитель театра «Экскрим». У театра нет денег, и он «халтурит» в фирме «Добромор», которая морит тараканов. Зарабатывает деньги на постановку «Гамлета».

Кстати, наибольшим успехом у публики пользуются политические шутки и те, что касаются театра. Значит, волнует, задевает людей. Я бы на месте отцов державы чаще ходил в театр и примечал, на что люди реагируют, записывал, а потом учитывал во внутренней политике. Театр – самый точный сейсмограф грядущих социальных землетрясений.

– Отвлечёмся от творчества. Мне кажется, что раньше вы более активно участвовали в общественно-политической жизни…

– Во-первых, я стал старше. Как бы ни бодрился, мне уже за шестьдесят. И если в былые времена хватало на всё, то теперь нужно делать выбор. И этот выбор я всегда делаю в пользу творчества.

– Возможно, вы поняли, что многое просто невозможно изменить?

– Пожалуй. К примеру, много лет говорил первым лицам государства: когда писателей и книжное дело относят почему-то к Министерству связи – это нелепость. Они все удивлялись, обещали исправить ситуацию, но ничего не изменилось. В такие минуты хочется нырнуть в свой новый роман и там остаться.

– Правда, что вас хотели назначить министром культуры?

– Я дважды, насколько мне известно, стоял в кадровом резерве, как сейчас модно говорить, в шорт-листе. Однажды мне даже позвонили «сверху» и сказали: готовься, тебя скоро пригласят на беседу. Я провёл несколько бессонных ночей, с ужасом понимая, что если назначение состоится, то в ближайшие годы придётся забыть о творчестве. Потому что министр – это круглосуточный администратор, а если он не администратор – то плохой министр. К тому же я тогда прилично выпивал. И отчётливо видел, как, хватив лишку, вываливаю президенту всю правду! В разгар терзаний я включил телевизор, а там – новый министр культуры Авдеев, похожий на похоронного агента. Можете не верить, но я страшно обрадовался. Между прочим, в советские времена меня звали работать в отдел культуры ЦК партии, и я два раза – к вящему изумлению людей, которые меня приглашали, – отказывался. Потому что такие предложения обычно не отвергали.

– Прочитав эти строки, люди в Кремле поймут, что они поступили верно, отказавшись от вашей кандидатуры. И всё-таки, почему сорвалось назначение?

– Думаю, что для этой должности я слишком сам по себе. Чиновник должен уметь работать в команде. Для писателя командная психология – гибель. В общем, кадровое решение было принято верное.

– Мандельштам давным-давно сказал, что «мы живём, под собою не чуя страны». А вы «чуете»?

– Думаю, да. Кстати, Мандельштам, пожив далеко от Москвы, страну почувствовал. Только власть этого не оценила. Я сам много езжу по России. Мои пьесы ставят в провинциальных театрах, бываю на премьерах, встречаюсь с читателями, примечаю, как живут люди. То, что телевидение не отражает реальности происходящего, очевидно. И боюсь, что многие наши руководители черпают информацию о жизни в России из экранных картинок. Этим «страдал» ещё Ельцин…

– Возможно, и нынешний президент страны пользуется теми же каналами информации…

– Я в этом не уверен. У него информационный круг гораздо шире. Сужу по тому, как на встречах с тем же народным фронтом он оперирует цифрами и фактами, совершенно не созвучными бодрому тону телепередач.

– То и дело показывают, какая у нас сильная армия, какое мощное оружие у неё появилось, сколько сформировано новых дивизий…

– Безусловно, держава должна быть сильной. Только непонятно, зачем об этом кричать? Если эта информация для американцев, то они и так всё знают, благо «кротов» во времена Горбачёва и Ельцина развелось множество. Может, этой мощью хотят впечатлить народ? Но такое уже было много лет назад: кричали, что разобьём любого врага на его территории, а потом пятились до Москвы… Лучше молчать, но не пятиться.

– В заключение вернёмся к «Литературной газете». Как она переживает кризис?

– Как и вся страна – нелегко. Но кажется, что самый крутой и опасный поворот мы прошли. Во всяком случае, хочется в это верить.

– Почему вы перешли на новый, небольшой формат?

– Здесь есть несколько причин. Во-первых, это дань традиции – такой формат был у первых номеров «Литературной газеты», которые редактировали Дельвиг и Пушкин. Во-вторых, это удобнее для читателей. Скажем, газету можно раскрыть в часы «пик» в переполненном транспорте… Ну и ещё, конечно, чуть-чуть на бумаге экономим… Внешний вид, безусловно, важен, но главное в газете – это содержание. Об этом мы говорим на каждой редакционной «летучке». И, как водится, готовим «гвоздь» номера. А лучше сразу несколько. Недавно за такой гвоздь – острый материал об открытии в Екатеринбурге «Ельцин-центра» – меня едва не сняли с работы… Материал назывался «Мумификация позора». Дальше рассказывать?

– Не надо! Спасибо за беседу…

Беседовал Валерий БУРТ

Svp-press, апрель 2016 г.

«Всем убежать – самолётов не хватит…»

– Юрий Михайлович, знаете, что интересно: никто из богатых отцов, чьи дети засветились в скандалах, ни разу не выступил с заявлением, мол, «я этого мерзавца выпорю, посажу на хлеб и воду». Никто не сказал, положив руку на сердце: «Мне за моего ребёнка стыдно!» Почему?

– Наверное, потому, что им не стыдно. В душе они считают: мальчик поозорничал, он имеет право, он сын, он наследник миллионов(ардов). Такая семейно-бытовая мораль, что ж вы хотите! Мне трудно себе представить барина, который винится перед своими крепостными за то, что, проносясь на рысаках, его отпрыск зашиб зазевавшегося мужика. К нам, увы, вернулась та самая классовая спесь и безответственность, с которыми боролась вся наша литература, вся наша передовая мораль, да, кстати, и Советская власть. В те времена карьера выдвиженца, замеченного в барственном отношении к простым людям, очень быстро заканчивалась. Появилось ещё при Ленине даже особое слово-приговор – «комчванство». За комчванство могли снять с поста, исключить из партии. Не помню, чтобы теперь у нас кого-то хотя бы слегка пожурили за «капчванство». При прочих недостатках тогдашние руководители старались быть демократичными и достаточно скромными в быту. Если вы увидите уцелевшие цековские дачи, то очень удивитесь: как всё непритязательно. У дельца, содержащего три палатки у Курского вокзала, фазенда куда как круче. Дача Сталина, первого лица в государстве, не идёт ни в какое сравнение с поместьем какого-нибудь акционера того же «Лукойла».

Как справедливо утверждал Остап Бендер, крупнейшие состояния часто созданы преступным путём. В 1990-е богател тот, кто переступал через мораль и нарушал закон: махинации с ваучерами, жульнические залоговые аукционы, распил бюджета, рейдерские захваты, откаты, заносы, торговля государственными интересами, губернаторскими постами и депутатскими мандатами… Они полагают, мы все это забыли и считаем их богачество естественным и заслуженным? Как бы не так!

– А почему они смотрят на других, как на быдло? Здесь вспоминается Полонский с его фразой: «У кого нет миллиарда, тот идёт на …»

– А потому что им никто не говорит, что они воры, хотя все это знают. И сами они прекрасно понимают: нельзя за символическую сумму или наволочку грязных ваучеров купить промышленный комплекс, который страна строила две пятилетки, а потом его обанкротить, выгнав рабочих и открыв отечественный рынок западным фирмам. Если бы, задарма получив народную собственность, они её преумножали, так нет, наоборот: транжирят, свинячат, а потом, как дети к няньке, бегут к президенту за казённой помощью: «Спасите – кризис!» Взрослые они только когда за наши деньги дворцы в Ницце покупают и проституток стадами в Куршавель катают.

Схватка за собственность в лихие девяностые была изначально аморальна и беззаконна, отсюда горы трупов и кладбищенские кварталы, где лежат жертвы первичного накопления. Почему богатые нас считают «лохами», «быдлом»? Тех, кто смиряется с несправедливостью, всегда сначала унижают, презирают, а потом очень удивляются, как в революцию 1905-го, когда только в Московской губернии сожгли чуть не половину помещичьих усадеб. Что же касается Полонского, то теперь, на нарах, думаю, он уже не так уверен во всемогуществе миллионов. Однако недавний скандал на Дальнем Востоке с невыплатой денег работникам комбината показал, что «капчванство» у «хозяев жизни» неистребимо. Они могут жертвовать на храмы и синагоги, соблюдать посты и при этом морить рабочих голодом. В том случае вмешался Путин. А если б не вмешался?

Почему-то считается, что происхождение состояния не имеет значения. Имеет! У меня в пьесе «Хомо Эректус» есть фраза, которую неизменно зрители встречают аплодисментами: «Украсть не стыдно, а спросить, откуда столько денег, неприлично!» В нашей, русской, православной и старообрядческой традиции большие деньги всегда воспринимались как тяжкая ноша. Не случайно была развита благотворительность. Кому жертвуют нынешние нувориши? Я не знаю. Впрочем, про одну щедрость помню: купленные яйца Фаберже нувориш Вексельберг щедро показал соотечественникам. За деньги. Не подарил, заметьте, как это сделал Третьяков со своей галереей, а лишь показал. Видимо, благотворительность в принципе чужда людям, нечестно получившим свои капиталы. Какое благо может творить человек, если разбогател, кого-то обобрав или нанеся урон казне? И мне трудно вообразить, что дети такого нувориша смотрят на мир иначе. В семье трамвайного вора фасон одежды оценивают с очки зрения доступности карманов.

Помню, у Чубайса, Коха, Гайдара, Ясина и других «реформаторов» часто проскакивала мысль: не важно, как заработаны начальные капиталы, пусть криминально (а иначе их добыть нельзя), зато во втором, третьем поколении на свет явятся цивилизованные предприниматели. Как в Британии. Но там ради промышленной революции обрекли на нищету и полурабский труд полстраны. К тому же было это несколько веков назад. А население колоний они вообще людьми не считали. Удивительно, но под проклятья в адрес суровой сталинской индустриализации, нам в 1990-е подсунули самый жестокий и архаичный путь к рынку. Эту модель с помощью СМИ буквально навязали обществу, до того 70 лет жившему в условиях пусть скудной и относительной, но всё-таки социальной справедливости. Знаете, если и ставить памятник Егору Гайдару, как иногда предлагают, то в виде резиновой куклы, которой может дать между глаз при желании любой прохожий. А дубинку надо повесить рядом на веревочке.

Со временем нам стало очевидно: как заработаны деньги – это очень и очень важно! Если бы солитёр обладал сознанием, он едва ли переживал за тот организм, из которого высасывает соки. Российский капитал зачастую просто паразитирует на нашем Отечестве. Будучи хозяевами российских заводов, газет, пароходов, многие нувориши давно живут с чадами и домочадцами за рубежом. Что им наше благосостояние? У них из окон Темза или Потомак видны. Иной раз, чтобы докопаться, кому принадлежит тот или иной аэропорт, приходится вести такие расследования, что сам Шерлок Холмс не выдержал бы и разбил свою скрипку о голову Ватсона. Я иногда иду в Кремле на заседание президентского совета мимо Царь-пушки и думаю: вдруг и её уже купили, а собственник живёт на Сейшелах? Разве это нормально?

Но и те нувориши, что живут в России, часто относятся к нашей стране, как к колонии, а к согражданам – как к расово чуждым аборигенам. И вы хотите, чтобы юные мажоры и лоботрясы, наследники нечестных капиталов, переводили старушек через дорогу, а не устраивали на зебре жуткие ралли? Накажут? Кто? Они же с младых когтей знают, что суд – это место, где ты можешь купить себе столько закона, на сколько у тебя хватит денег. Почему они должны иначе относиться к народу, терпящему такую социальную несправедливость? Им же не объяснили, что стать богаче – не значит стать лучше. Что хирург, приезжающий в клинику на «бентли», как правило, плохо управляется со скальпелем. Есть, знаете ли, такая странная закономерность. Деньги забирают человека целиком, на профессиональный, духовный рост ресурса не остаётся. Особенно это заметно, когда олигархи начинают сочинять стихи.

Увы, прогнозы, мол, через поколение дети диких капиталистов станут новыми Морозовыми и Мамонтовыми, не оправдываются. Лично меня больше всего задевает откровенный антипатриотизм российского капитала. Всё остальное – производное. Мой знакомый виноторговец запил с горя, когда воротили Крым: у него просели продажи бордо. Если человек – патриот, он никогда не позволит своему отпрыску вытворять то, с чем мы сталкиваемся. А если позволяет, значит, жить в «этой стране» такие люди не собираются.

– А если вернуться к семейным ценностям… Очень много было разводов у олигархов, когда они реально после 20-30 лет брака обирали до нитки бывшую жену, отобрав у неё буквально всё. Мне очень запомнилось интервью одного такого товарища: «У нас, как на колбасном заводе, здесь жри сколько хочешь, а выходишь – ничего не получишь».

– А что вы хотите? Если для человека главное – деньги, то всех людей, включая жён и подруг, он рассматривает с точки зрения вложения средств и извлечения прибыли. Для таких семья не малая церковь, а надомный релакс-клуб, иногда с элементами дорогого борделя. Если семейный персонал не справляется с постельно-детородно-представительскими обязанностями, можно уволить без выходного пособия, а нанять кого-то помоложе и потрепетнее. Благо выросло целое поколение юных особ, нацеленных на рынок дорогих матримониальных услуг. Осуществив в 1990-е годы вместо десоветизации – десовестизацию, мы забыли, что этим самым возвращаем в общество хорошо известные по литературной классике дикие нравы капитализма. Но диких сограждан, даже очень богатых, надо воспитывать, даже дрессировать с помощью общественного мнения и закона. Есть и другой путь – революция. Но до этого лучше не доводить. Всем не убежать – самолётов не хватит.

Беседовала Ольга Шаблинская

«АиФ», июнь 2016 г.

Культура и власть: пакт о ненападении

Он – один из самых читаемых писателей России, за экранизацией романов которого стоят в очередь режиссёры, а отечественные и зарубежные театры соревнуются в постановках его пьес. Популярность Юрий Поляков обрёл в середине 80-х с выходом повестей «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа».

Встреча читателей и журналистов со знаменитым писателем, драматургом, главой «Литературной газеты» прошла в пресс-центре «Парламентской газеты». Говорили о культуре, литературе, политике и их месте в жизни человека.

– Юрий Михайлович, Год литературы можно считать состоявшимся?

– Он мог бы пройти лучше, если бы не три главных недостатка. Первый: основные мероприятия года литературы были сосредоточены не вокруг писателей, а вокруг книгоиздателей. Второй: 2015-й не стал годом развития сети книжных магазинов, наоборот, в одной только Москве в 2015 году их закрылось почти сорок. И третий: не уделили должного внимания национальным литературам России. Между тем, в стране издаются книги более чем на 50 языках, а в МХТ имени Чехова на открытии Года литературы не прозвучало ни одного имени национального писателя, не было прочитано ни одной строчки. Это что, вызов нашей многонациональной державе?

Уверен, Год литературы должен был стать годом возвращения литературы на телевидение. Так как наш образ жизни, к сожалению, во многом зависит именно от ТВ. То, что есть «в ящике» – есть в жизни, и наоборот. Да, устроили массовое чтение «Войны и мира». Это прекрасно, хотя на месте советника президента по культуре Владимира Толстого я бы предложил прочесть в эфире «Бесов» Достоевского. И скромнее, и короче, и актуальнее. А вот о современной литературе телевизионщики вообще забыли, будто её и нет вовсе.

– Тем не менее страна плавно перешла к Году кино, неотделимому от литературы.

– Конечно. Потому что без хорошей литературы и хорошего сценария невозможно снять достойный фильм. Евгений Габрилович, учивший меня писать для экрана, говорил: сценарий – это полноценный жанр литературы, это просто пьеса для кино. И если нет хорошей прозы, то и хороших сценариев не будет, что сразу же отразится на уровне фильмов. Режиссёры сегодня мучаются. В неутомимом поиске те же Говорухин, Меньшов, Шахназаров – ищут жемчужину и не находят.

– Где хорошие современные пьесы?

– Пьес уровня Зорина, Арбузова, Розова, Володина, Вампилова просто нет, потому что в последние десятилетия стимулировалось только одно направление в театре – экспериментально-эпатажное. Оно нужно, но оно не может быть доминирующим, так как уровень в культуре определяют не крайности, а мейнстрим, направление, которое в той или иной степени принимают в итоге все.

– Ваша последняя пьеса «Чемоданчик» как раз в мейнстриме и оказалась.

– Потому что я не ломаю традиции, а развиваю их. Это жёсткая политическая комедия – редкий нынче жанр. Поставил её народный артист Ширвиндт. У нас в искусстве очень мало политики. Думаю, это неправильно. Сюжет такой: у президента России украли ядерный чемоданчик, и сделал это офицер, который его носил – комедия, не трагедия. Заканчивается история тем, что президент приходит за этим чемоданчиком домой к офицеру. В декабре, когда Владимир Путин в Кремле вручал мне награду, я пригласил его на «Чемоданчик» в Московский театр сатиры. Как мне показалось, Владимир Владимирович заинтересовался.

– Трудно быть писателем в современной России?

– В жизни выигрывает тот, кто угадал свою профессию. У меня сложилось именно так. Если вы себя ощущаете литератором и одновременно готовы работать журналистом, редактором, делать переводы, или, может быть, стать книгоиздателем, то нормальная жизнь и возможность содержать семью вам обеспечены. Но если вы замыслили себя лишь поэтом и кавалером – будет трудно.

– Скажите, почему на слуху одни и те же фамилии современных российских авторов?

– К несчастью, литературный процесс находится под контролем Роспечати. Ею руководят люди, не скрывающие, что они либералы образца 1991 года, снисходительно относящиеся к традиционному направлению, а к патриотическому и русскому – с серьёзным предубеждением. По этой субъективной причине в тени оказалось целое направление: замечательные писатели: Владимир Личутин, Михаил Тарковский, Вера Галактионова, Сергей Алексеев, при том, что книги последнего, например, продаются не хуже, чем детективы того же Бориса Акунина. Так сложилось в окололитертурном пространстве, что если писатель откровенно говорит о своих патриотических взглядах, он попадает в стоп-лист мероприятий, которые проводит Роспечать. А уж в лонг- или шорт-листы премии «Большая книга» он вообще не попадёт. За этим строго следят. Я неоднократно говорил, что мы увидим замечательных писателей, если в этом сегменте государство изменит политику. Но она не меняется двадцать лет. Не изменилась, конечно, и в Год литературы. Достаточно вспомнить имена, звучавшие на открытии и закрытии Года литературы.

– Каким образом должна измениться эта политика?

– У власти и у культуры должен быть своеобразный пакт о взаимном ненападении. Они обязаны существовать как равноправные партнёры. В этом партнёрстве деятели культуры обязательно учитывают интересы государства, а оно, в свою очередь, понимает, что, как только начнёт «строить» культуру и ею руководить, то начнётся стагнация. Например, если власть говорит, что в стране есть межнациональные трения, то не надо обострять национальные обиды с помощью искусства, ибо сглаживают их потом танками. Кроме того, очевидно, что самоокупаемость культуры такая же нелепость, как самоокучиваемость картошки, которая сама себя не окучивает. Власть должна понимать, что обязана содержать культурную сферу в достойном положении. Например, учитывать, что часть налогов, которые платят и деятели культуры в том числе, должна идти на поддержку тех, кто свой путь в искусстве только начинает.

– И цензурой не пугать?

– За последние десятилетия в искусстве произошла резкая депрофессионализация. Не стоит путать идеологическую цензуру советских времён с требовательностью к профессиональному качеству в те же времена, что обеспечивало высокий уровень произведений. Сейчас многие, не способные эту планку преодолеть по причине недостаточного таланта или усердия, пугают себя и других былой или грядущей цензурой. Мои первые книги были экранизированы при советской власти. И я помню эти заседания в Госкино, где 90 % времени было уделено профессиональному разговору: про то, как сделана лента, что надо исправить, чтобы поднять художественный уровень. Про идеологию почти не говорили. Даже не заметили, что первый секретарь райкома партии – вылитый Геринг. По-моему, бездарность и халтуру надо цензурировать в искусстве беспощадно! Впрочем, у молодых кинематографистов снова появляется школа. Им бы набраться немного нормального мировоззрения, потому что они воспитаны на либеральной эклектике.

– Когда-то вы себя тоже причисляли себя к либералам, а теперь говорите, что они приспособленцы. Когда случился этот перелом?

– Я получил советское воспитание и либералом в классическом смысле не был никогда. К тому же, история России в XIX – ХX веках складывалась так, что нейтральное слово «либерал» в итоге получило отрицательную окраску. Да, мои первые вещи – «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа» – запрещали печатать. Они были критичны в отношении тогдашнего социума, так же, как были критичны к своему времени Иван Бунин, когда он писал «Деревню», или Иван Шмелёв, создавший «Человека из ресторана». Я, конечно, не сравниваю наши таланты – я воспроизвожу ситуацию. А потом у них были «Окаянные дни» и «Солнце мёртвых», а у меня были «Демгородок» и «Небо падших». Это нормальная реакция на случившееся, которое не совпало с чаемым. Писатель всегда хочет больше свободы, чем нужно обществу. Свобода должна созидать, а не разрушать, но именно на такой «свободе» специализируются российские либералы.

– А что такое патриотизм?

– Это порядочное отношение к родине. Ничего более. Тебе, скажем, страна дала образование – отработай здесь, а не в силиконовой долине. Будь любезен, по крайней мере, критикуя, выбирать выражения и не желать своей стране поражения в войне. Даже если не разделяешь нынешние устремления своего государства, не надо искать поддержки у геополитических соперников своей страны. Это не украсило даже Солженицына.

– Юрий Михайлович, что вы видите через 100 лет на полках библиотеки с надписью «Мировая литература. Классика»?

– Если книга перечитывается, значит, у автора есть шанс стать кандидатом в классики. Современники часто ошибаются. В 1901—1902 годах устроили опрос, кто лучший современный поэт России, и на первом месте был, если не путаю, Якубович, а на втором месте, кажется, Глаголь. Сегодня, кроме специалистов, эти имена никому ничего не скажут. В том списке не было ни Блока, ни Фофанова, ни Случевского. А одним из самых читаемых прозаиков конца XIX века вообще был граф Салиас. Хороший писатель. Но всё равно он не дотягивает до нашей классики: Лескова, Толстого, Куприна, Достоевского. Те из нынешних литераторов, кого будут перечитывать через сто лет, и станут классиками.

Записала Ксения Редичкина

«Парламентская газета», июнь 2016 г.

Приказано любить Турцию

Юрий Поляков – о том, как включили и выключили народную ненависть к южному соседу.

«Странная холодная война» с Турцией закончилась. В одночасье, получасовым разговором президентов двух стран. Как внезапно и началась 24 ноября прошлого года после выстрела турецкого истребителя по нашему бомбардировщику. Всё хорошо, что хорошо кончается? Бесспорно. Только как-то очень уж по команде вышло: решительно приказали ненавидеть нашего бывшего стратегического партнера, а теперь так же срочно объявили: турки исправились, можно опять ехать в Анталью. Но разве позволительно так манипулировать миллионами соотечественников? Чего больше в нынешних политических рывках: стратегической мудрости или неуважения к собственному народу?

Вот что думает по этому поводу писатель и публицист Юрий ПОЛЯКОВ.

– Что я могу сказать… Как человек, не чуждый здравого смысла, понимаю, что из соображений большой геополитики, особенно в теперешнее сложное время, когда Россия фактически сталкивается с консолидированным противостоянием Запада (как во времена Крымской войны, интервенции Антанты и пр.), конечно, нашей власти приходится вертеться как ужу на сковородке. И то, что власть при первой возможности старается хотя бы один очаг напряжённости притушить, понятно. Такое уже не раз бывало в истории, когда руководству страны приходилось идти на достаточно непопулярные компромиссы ради сохранения самой страны.

Но есть другая сторона. Меня, как человека, не безразличного к народным настроениям, беспокоит больше другое обстоятельство. Посмотрите, фактически на протяжении полугода вся мощь наших СМИ была направлена на формирование у населения неприязненного отношения к Турции, на оправдание экономических санкций против этой страны. Редкий день обходился без дежурной антитурецкой пятиминутки ненависти. И это встречало у общества понимание, потому что тот ноябрьский залп по нашему самолёту действительно был ударом в спину, никак нами не спровоцированным предательством. Мы за последние четверть века столько вложили в экономику Турции, там целые регионы на этом поднялись. Я когда первый раз приехал в Анталью в начале 90-х, это был маленький заштатный городок. А теперь – почти мегаполис, выросший – надо это понимать – на деньги наших курортников.

И вот после телефонного разговора президентов в одночасье практически без объяснений идёт разворот пропаганды на 180 градусов, на флоте такая команда называется «Всё вдруг». Народу, как говорится, без «предварительных ласк» предлагается душой и телом снова полюбить внуков Ататюрка. Это как в фильме «Вокзал для двоих», помните, герой Михалкова говорит героине Гурченко: быстро сама-сама раздевайся… Слушайте, национальная обида – не дамское нижнее бельё! Командование общественным мнением, на мой взгляд, очень опасная вещь. Это вызывает раздражение, подрывает веру в официозные СМИ. Когда в будущем власти действительно понадобится опереться на консолидированную искреннюю поддержку общества, могут возникнуть проблемы с доверием. Допустим, нас призовут к коллективным действиям по преодолению кризиса (который пока никуда не делся), возможно, даже в ущерб нашим личным интересам, – а мы скажем: «Ну да, а потом, как с Турцией, всем отбой! Не пойдёт…» Заставят? А как и кто? Мальчики на «гелендвагенах»?

Поймите правильно, я не против замирения с Турцией. Хотя бы потому, что всякая напряжённость – очень дорогое удовольствие, она отнимает средства и силы, которые могли бы пойти на улучшение нашей собственной жизни. В том, что конфронтация рано или поздно будет преодолена, по-моему, ни у кого сомнений не было. Пребывать в ссоре с достаточно мощным соседом никому не интересно. Но поспешность этого разворота, нежелание даже поговорить на эту тему с людьми, вызвало недоумение даже у самых лояльных, патриотично настроенных граждан, включая и меня.

По сути, это пренебрежение мнением общества – наследие ельцинско-сурковского, и даже ещё более раннего, советского периода. Когда, хитро манипулируя телевизионными сюжетами, людям пытались навязать такую картину мира, которая соответствовала не реальности, а околокремлёвским грёзам. Советская власть споткнулась на том, что хронически недооценивала интеллектуальные возможности общества и продолжала говорить с ним, как с рабфаковцами 1920-х годов. Хотя уже выросли поколения, которые сами прекрасно могли анализировать ситуацию. А в эти дни исполнилось ровно 20 лет с того момента, когда с помощью бессовестных манипуляций и агрессивной информационной политики провернули жульнические президентские выборы, навязав отторгнутый народом курс Ельцина. Кто за это ответил? Никто. «Зачем же повторять старые и очень опасные ошибки?» – думаю я каждый раз, вглядываясь в подозрительно честные глаза пресс-секретаря Пескова.

Тут вот еще что: необходимо поднимать собственные морские курорты. Это тоже часть национальной безопасности. Но для этого власти надо работать, а не смотреть сквозь пальцы на то, как разворовываются деньги, скажем, в Сочи или Владивостоке. Конечно, чтобы перенаправить поток российских денег за рубеж, не надо особо напрягаться, мол, если людям больше нравится отдыхать в Турции, чем в Крыму, это их дело. Мы живём в свободной стране! В свободной или глупой? Увы, чиновники ищут любую возможность вернуться в свой гедонистический кайф 90-х, когда они ни за что не отвечали, гнали ресурсы за границу и покупали там себе виллы. Нет, ребята, хватит решать свои проблемы, пора заняться нашими. Вы сделайте так, чтобы у нас на побережье было не хуже, чем на турецком берегу. 25 лет никто вам не мешает. За чем же дело стало? Не можете? Тогда отойдите, пожалуйста, от кормила. Пожалуйста!

Записал Сергей Бирюков

«Труд», июль 2016 г.

Самовыражение и самовырождение

– Юрий Михайлович, Вы вошли в литературу стремительно, ярко, покорив своими первыми повестями в «Юности» разновозрастную читательскую аудиторию. Ваши «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба» или «Апофегей» зачитывались до дыр, растаскивались на цитаты. Для тех советских лет проза молодого автора поражала хулиганской откровенностью, искромётностью и в то же время глубоким взглядом в сущность бытия. С тех пор много воды утекло, но Вы сумели остаться современным, узнаваемым, любимым.

– Я никогда не ориентировался на моду, на установки властей или критиков, на вкусы премиальных жюри. Не перебегал от реалистов к постмодернистам и обратно. Не прятал в боковой карман свой патриотизм, когда в 1990-е было выгодно слыть космополитом, а то и русофобом. Я всегда писал о том, что меня в самом деле волновало, тревожило, радовало, возмущало. Искренность – это важная составная часть литературного дара, хотя большинство литераторов тратят массу сил на то, чтобы никто не догадался, о чём они в действительности думают. Им кажется, они ведут тонкую игру с эпохой и читателями, а на самом деле они похожи на людей, роющих себе могилу да ещё с чувством лукавого превосходство. Глупцы и недотёпы! Они же зарывают в землю свой талант в тех редких случаях, когда он есть в наличие.

Кроме того, я смолоду отчётливо понимал: самовыразиться можно только через мастерство, без мастерства можно только самовыродиться. Чтобы тебя поняли и полюбили, надо писать так дотошно и продуманно, так составлять слова, будто подбираешь букет единственной женщине, и один неверный бутон способен погубить любовь. Я принадлежу к поколению, которое воспитано на тщательности и требовательности предшественников. Мы учились писать так, чтобы Юрий Казаков или Валентин Распутин могли хотя бы хмуро кивнуть. Нынешние лауреаты пишут так, чтобы донести до набора, а то что корректоры хохочут над их беспомощностью – плевать. Моя редакторша рассказывала, как ей позвонил известный большекнижник и сказал: «Оль, я там тебе как бы роман послал, сделай с ним что-нибудь!»

Впрочем, эту болезнь я предсказал ещё в романе-эпиграмме «Козлёнок в молоке». Думаю, прочитав мой новый роман «Любовь в эпоху перемен», вы убедитесь, что я остался верен принципам ответственной литературы. Надеюсь, маразм, помноженный на энтузиазм, мне в ближайшие годы не грозит.

– Вы не только писатель, но и главный редактор известного, авторитетного издания, продолжающий почти два века славные традиции «Литературной газеты».

– Сегодня рынок печатных СМИ переживает непростые времена – и тиражи падают, и читатель предпочитает Интернет, но, при всех сложностях, «Литературная газета» справедливо может похвастаться устойчивостью читательского спроса. На мой взгляд, отчасти это объясняется вниманием газеты и к регионам, ведь литература корнями уходит в провинцию. Достаточно вспомнить Василия Белова, Виктора Астафьева, Валентина Распутина, которые, кстати, активно печатали свои произведения именно в журнале «Север».

– Замечаете ли Вы «Север» в российском литературном пространстве? И если да, то по каким приметам распознаётся он в многослойном журнальном мире?

– Конечно. По-моему, ваше издание сохраняет добрые традиции советских толстых журналов. У вас широкая палитра авторов, вы не встали на путь обслуживания той или иной литературной группы, на ваших страницах появляются уважаемые проверенные имена, не забываете и молодых, удачен, на мой взгляд, конкурс для молодых авторов «Северная звезда». Вы сохранили уровень материалов, требовательно относясь к авторам. А ведь именно из-за уверенности в том, что написанное другом или сподвижником и есть литература, утратили авторитет легендарные издания. Например, «Новый мир», ставший постоялым двором для графоманов.

– В чём, на Ваш взгляд, особенность современной литературы?

– Особенность современной литературы такая же, как и была во все века: талантливого мало, дурного много. А вот если говорить о литературном процессе, то тут – да, есть одно удивительное обстоятельство. Много лет на уровне государства, а точнее на уровне Роспечати, которой почему-то в какой-то мрачный момент поручили окормлять писателей, идёт давний целенаправленный противоестественный отбор. Всё светлое, талантливое, позитивное, опирающееся на традицию, всё русское, наконец, оттесняется на периферию, а гнилое, вымученное, а то и русофобское, наоборот, выпячивается, пропагандируется, внедряется, олауреачивается. Конечно, в долговременной перспективе это не страшно, пустоцвет не плодоносит, но мне жаль нынешних читателей – им впиаривают книги, которые читать можно только под дулом пулемёта. Мне жаль молодых писателей, которых толкают на ложные, уводящие в пустоту пути, откуда возврата нет. Мне жаль нас, редакторов, которым счастливые узники «Букервальда» приносят свои якобы романы и просят с ними что-нибудь сделать… В этом перекошенном состоянии мы пребываем слишком долго. Последствия очевидны. Но не будем отчаиваться.

– Юрий Михайлович, Вы окончили педагогический институт, работали в школе. Сама знаю, что школа даёт хорошую закалку не только организаторским способностям, но и формирует некую непрерывную заботу о молодёжи, о будущем страны. И в Вашей жизни эти предположения проявляются предметно – Вы успешный руководитель, а также общественный деятель – член Президентского совета по культуре. Что советуете президенту? В каких культурных преобразованиях нуждается наше общество и, возможно, писательская среда?

– «Литературная газета» и ваш покорный слуга выступали не раз и не два с разными предложениями на высшем уровне. Некоторые были услышаны. Например, после моего выступления на Совете возродили издательство «Художественная литература». Вернули в школах сочинение. Скорректировали механизмы ЕГЭ по гуманитарному циклу. Выделили средства на то, чтобы библиотеки могли подписываться на толстые журналы. Но наши многократные просьбы вернуть литературу и книжное дело в Министерство культуры, пока остаются тщетными. Тогда хоть выдайте нам сумки почтальонов, раз мы всё ещё относимся к Министерству связи…

Беседовала Елена Пиетиляйнен

журнал «Север», август 2016 г.

Явная страсть телевидения

– ТВ показало сериал по мемуарной книге Аксёнова «Тайная страсть». Ваше мнение?

– Тема – жизнь и творчество «детей 20 съезда» – по-моему, очень интересная сама по себе. Но мемуарный роман Аксёнова – не лучшая основа для такого сериала. Во-первых, он субъективен и даже злобно субъективен. Будучи отпрыском семьи пламенных революционеров, автор смотрит на страну глазами того узкого слоя советской элиты, которая пострадала от Сталина, порой заслуженно. Во-вторых, «Тайная страсть», в отличие от блестящего «Алмазного венца» Валентина Катаева, – вещь рыхлая, торопливая и очень себялюбивая, как и всё, что писал в последние годы жизни автор «Звёздного билета». Это не рассказ о времени и о себе, а скорее позднее сведение счётов в старых спорах, воспоминания об обидах и изменах. Короче, воспоминания о тёрках между тогдашними литературными мажорами. И то, что Высоцкий, например, назван в романе и сериале Вертикаловым, смущать не должно. Описанное Аксёновым, если исключить аберрации пожилого мозга, очень близко к тому, что происходило на самом деле в той тесной компании. В-третьих, это рассказ о своём круге, своей тусовке со всеми её мифами и самообольщениями. От Аксёнова, например, вы никогда не узнаете, что на знаменитом вечере в Политехническом самую высокую и бурную оценку слушателей получили не Евтушенко, Ахмадуллина или Вознесенский, а поэт Сергей Поликарпов. Когда он стал выяснять потом, почему его блестящее выступление не попало в фильм Хуциева «Застава Ильича», ему ответили: «Ваши стихи были слишком русскими…» Вообще, упорный четвертьвековой интерес телевидения к деятелям культуры с диссидентским и эмигрантским опытом несколько озадачивает. Во всяком случае, снять игровое кино о Рубцове, Твардовском или Шолохове никому в голову не приходит. Может быть, потому что их произведения слишком русские? А ведь жизнь того же Рубцова была по-настоящему трудной, в отличие от благополучных страдальцев аксёновского круга. На мой взгляд, выбор последнего мемуара Аксёнова в качестве литературной основы сериала не только нелеп, а тенденциозен и продиктован навязчивым стремлением нашего ТВ за казённые деньги внушать зрителям комплекс неполноценности, личной ответственности за «проклятый совок». Кстати, сам Аксёнов, чьи родители были видными строителями советской системы, никакой вины не испытывал по этому поводу. А зря…

Записала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», октябрь 2016 г.

«Халам-бунду» в Баку

В Баку, в рамках программы по развитию и укреплению позиций малых культур, дружеских и творческих связей между деятелями культуры и искусства Азербайджана с коллегами из других стран, прибыл известный российский писатель, драматург, публицист, киносценарист, член Совета при Президенте РФ по культуре и искусству, главный редактор «Литературной газеты» – Юрий Михайлович Поляков. Поводом стала премьера спектакля по его пьесе «Халам-бунду», которую поставил в Русском драматическом театре главный режиссёр Александр Шаровский. Это стало продолжением программы, разработанной Бакинским Международным центром мультикультурализма под руководством госсоветника Азербайджана по межнациональным, мультикультурным и религиозным вопросам – Кямала Абдуллаева и, поддержанной министерством культуры и туризма.

– Юрий Михайлович, вы в Баку не впервые. Впервые вы побывали у нас в 2005 году. Поделитесь впечатлениями.

– Я удивлен колоссальными изменениями. По ощущениям – это всё тот же гостеприимный старинный город, но по визуальному восприятию – иной, фантастической красоты мегаполис. Удивительно гармонично сочетаются и старинная архитектура, и её современные формы. Дороги – отличные. За 10 лет Баку преобразился! Видна заботливая рука руководства вашей страны. Будущим поколениям достанется в наследство прекрасный город.

– Через несколько часов вы уже – в Москве. Что будете вспоминать?

– Да всё, наверное. Программа была очень насыщенной и интересной. Мы постарались увидеть как можно больше, но успели ровно столько, сколько успели. Конечно, побывали и возложили цветы к памятнику национального лидера Гейдара Алиева. В Аллее Шехидов, глядя на молодые лица на чёрных обелисках, я с грустью вспоминал трагические годы распада нашей некогда общей страны. Тогда досталось всем.

– Это немного грустный аспект впечатлений.

– Это – жизнь. Это – история. Мы с вами – свидетели этой истории, и должны знать как можно больше. Посещение Центра Гейдара Алиева оставило светлое впечатление. Затем – музей Ширваншахов, музей Миниатюрной книги, квартира-музей Таира Салахова, картины которого я впервые увидел в московском манеже на выставке к 50‐летию Октября и сразу запомнил. В памяти: дом керамики Мир-Теймура, прогулки по Старому городу, площади Фонтанов… От увиденного – масса положительных эмоций и позитива.

– Возможно, вам, как личности творческой, откладывающей в копилку памяти множественные впечатления, что-нибудь из прочувствованного и увиденного здесь пригодится в будущем?

– Вполне возможно! Никогда ведь не знаешь, что тебе из этой копилки подсознания пригодится!

– Я не буду задавать вам банальный вопрос по типу: а как рождаются идеи, перерастающие в романы, пьесы или стихи…

– А вы задайте! И я вам отвечу: это может случиться в самый неожиданный, и даже неподходящий момент.

Например, сюжет комедии «Чемоданчик», поставленной в Московском театре сатиры, неожиданно пришёл мне в голову во время концерта русского романса Ирины Шоркиной.

– Тогда, с вашего позволения, ещё один вопрос: как вам спектакль Александра Шаровского по вашей пьесе «Халам-бунду»?

– Понравился. Я говорил это со сцены в день премьеры. Мои пьесы идут уже давно во многих театрах России, Украины, Молдовы, Казахстана, Венгрии, Болгарии… Даже в Австралии ставили. В Баку я увидел, пожалуй, 17‐ю или 18-ю интерпретацию моей комедии и скажу, что бакинцы очень точно поняли и воплотили пьесу. Рад, что именно в этом сценическом воплощении азербайджанские зрители имели возможность узнать меня как драматурга. А удачный спектакль – это всегда упрочение профессиональной репутации в новом театральном пространстве. Я благодарен театру и его руководству – директору Адалету Гаджиеву, главному режиссёру Александру Шаровскому и всем актёрам, занятым в спектакле. Хороши декорации и костюмы. Сделано очень точное распределение, поэтому каждый образ, каждый характер от профессора до телохранителя – выразителен. У спектакля есть все шансы стать долгожителем на бакинской сцене.

– А подтверждает ли ваше впечатление отношение зрителей? Вы ведь видели их реакцию. Как вы думаете, ощущения ваши и зрителей совпали?

– Судя по реакции – да. Но я хотел бы сослаться ещё на два авторитетных мнения об удачной постановке этой пьесы: Кямала Абдуллы – прекрасного прозаика и драматурга, и Адалята Велиева, который в 1990-е годы возглавлял этот театр. Они лучше меня знают потенциальные возможности коллектива и тоже считают эту работу удачной.

– С какими интересными проектами и идеями вы возвращаетесь из Баку в Москву?

– Поездка хоть была и непродолжительной, но результативной. С января будущего года мы планируем издавать приложение к «Литературной газете», где сможем печатать ваших молодых поэтов, прозаиков, пишущих на русском и родном языках. Наши читатели должны получать свежую информацию о развитии азербайджанской современной литературы. Там же можно будет рассказывать об изобразительном, театральном, музыкальном искусствах Азербайджана. Хорошо бы познакомиться и с современной драматургией. Что мы в России об этом знаем? Почти ничего.

– А какие-то планы о театральном сотрудничестве рассматривались?

– Конечно. Как же без театра-то? Я встречался с директором и худруком Национального театра Азером Нейматовым. Он заинтересовался моей пьесой «Одноклассница» и пригласил меня на будущую премьеру. Сейчас пьеса в стадии доработки перевода текста на азербайджанский язык.

– Когда же ожидается премьера?

– Кажется в конце сезона.

– В советском театре была традиция ставить спектакли драматургов из братских советских республик, чтобы знакомить зрителей с развитием не только этого жанра, но и литературы вообще. Поэтому мы так хорошо знаем и грузинских авторов, и украинских, и литовских, и белорусских. Как вы считаете, эта вычеркнутая форма культурной интеграции должна вернуться в рамках мультикультурализма?

– Обязательно. Как раз мы об этом и говорили с Кямалом Абдуллаевым, обсуждая реальные возможности по переводу и популяризации в России азербайджанских авторов: писателей, поэтов, драматургов, пишущих на родном языке. В вашей стране есть много талантливых современных литераторов, о которых в России не знают. Первый шаг в этом направлении – это приложение к «Литературке». Но в порядке обратной связи надо подумать о варианте переводов и с русского на азербайджанский.

– А перевод российских пьес на азербайджанский язык рассматривался?

– Конкретно нет, но подразумевался. Начало уже положено министерством культуры и Национальным театром. Возможно, это перерастёт в традицию, и современная российская пьеса будет появляться на других сценах вашей страны. В частности, в Шеки и Гяндже, о которых я уже наслышан. И, если рассматривать пьесу, как зеркало, отображающее действительность, то это очень важно и не только для культурной интеграции.

– А вам, как автору, хотелось бы, чтобы ваши произведения шли и в региональных азербайджанских театрах, или вы заинтересованы только в столичных театрах?

– Ну, почему же? В России мои пьесы идут от Владикавказа до Владивостока. Если какая-то из моих пьес или инсценировок покажется интересной какому-то из ваших региональных театров, я буду только рад.

– Кстати, у нас через 2 года в Шеки будет проходить Третий Международный фестиваль драматических театров. Если какой-то из московских театров сделает заявку и привезёт вашу пьесу – вы хотели бы приехать вместе с театром?

– А почему нет? С удовольствием. И о фестивале узнать побольше, и город мастеров Шеки увидеть, и реакцию зрителей на свою драматургию понять. Кстати, у нас тоже будет скоро проходить Второй театральный фестиваль «Смотрины», где играются спектакли по моим пьесам. Буду рад увидеть на «Смотринах» «Халам-бунду» вашего русского театра.

– Простите за неожиданный и, возможно, не совсем корректный вопрос: а где вы обычно проводите ваш отпуск?

– Нет какого-то постоянного места. Обычно такой план разрабатывает моя супруга, а я с радостью этому подчиняюсь. Но почти каждый год плаваем на теплоходе по рекам России.

– Думаю, что вы ненадолго покидаете Баку и приедете не через 10 лет, а через несколько месяцев на премьеру в Национальном театре.

– Был бы этому рад.

Записала Валентина Резникова

для портала day.az, ноябрь 2016 г.

«Нет, в классики я не хочу. Мне бы ещё помучиться…»

Знаменитый писатель сам стал героем толстенной книги из серии ЖЗЛ

«Это из-за меня «Комсомолку» чуть не закрыли»

…Поводом для встречи со знаменитым писателем, главным редактором «Литературной газеты» Юрием Поляковым стал выход биографической книги о нём «Последний советский писатель» в серии ЖЗЛ – «Современные классики». Автор монографии – Ольга Ярикова. Том с портретом героя оказался довольно увесистым и приятно поскрипывал новеньким переплётом.

– Книга толстая, но вы не пугайтесь, – перехватил инициативу опытный редактор. – Она такой получилась не потому, что автор хотела донести, как говорится, до потомков каждый мой чих и вздох. Просто Ольга Ярикова, начав свой труд, сказала мне: «Понимаешь, Юра, вот мы начинаем писать про твою работу в комсомоле, а теперь уже многим надо объяснять, что такое был комсомол. Или твоя позиция, скажем, в начале 90-х. Если не объяснить, что произошло тогда на самом деле, то вроде чего смелого-то? Сейчас все говорят, что не надо было расстреливать Белый дом (здание, где забаррикадировался взбунтовавшийся против бывшего тогда Президентом РФ Бориса Ельцина Верховный Совет России во главе со спикером Русланом Хасбулатовым. – Авт.). А тогда за то, что ты осудил этот расстрел на страницах «Комсомольской правды», газету чуть не закрыли». И Ольга придумала обширные отступления, где честно рассказывала о прошлой реальности. За счёт тщательной реконструкции эпохи намеченный объём увеличился почти в два раза.

– Юрий, и как ощущаете себя живым классиком? – позволили себе нахальство интервьюеры. – Изменилось что-то? Нимб не жмёт?

– А где нимб? Если вас смутило название серии – «Современные классики» – так оно условное. Кто классик, определяет со временем только читатель и в лице читателя – народ. Преждевременная канонизация погубила не одного хорошего писателя. Помните, как ответил товарищ Сухов на вопрос: «Тебя сразу убить, или желаешь помучиться?» Он ответил: «Лучше, конечно, помучиться…» И я ещё помучаюсь просто в качестве известного литератора.

– Мы считаем, они вас уже определили. Книги-то расходятся огромными тиражами.

– Нет. Настоящий классик – это тот, кого продолжают читать после смены поколений и художественных кодов. Не скрою, у меня есть шансы стать классиком, потому что мои книги читает уже третье поколение. Но я помню многих советских классиков, которые, казалось, пришли на века, а вот смены политической системы не пережили, оставшись в той великой эпохе. Что тоже немало, кстати.

– Тут и политика тоже приложила свою руку. Потому что кого-то отодвинули за счёт смены политических воззрений.

– Не без этого. «Литературная газета», кстати, старается возвращать незаслуженно забытые имена. Вот вышел номер, посвящённый памяти Юлии Друниной. 25 лет назад, как раз в эти дни, она добровольно ушла из жизни, не вынеся того, что творили с её страной, за которую она сражалась с фашистами. Кроме нас никто не вспомнил о ней, а ведь она яркий классик советской поэзии…

«…А с Евтушенко у меня был конфликт»

– Хочется начать от печки – от Евтушенко, который вас благословил на поэзию…

– Нет, это совсем не так. Моим учителем, наставником, давшим путёвку в поэзию, был Владимир Николаевич Соколов. Замечательный поэт. Они с Евтушенко одного поколения, но разных направлений. Евтушенко возглавлял «громкую поэзию», Соколов был лидером «тихой поэзии». А с Евтушенко у меня как раз был любопытный конфликт.

– Даже так?

– В 1986 году, то есть 30 лет назад, в рамках фестиваля молодёжи и студентов проводился на стадионе Лужники вечер поэзии. Мне, как молодому поэту и секретарю комсомольской организации, начальство поручило там выступить. Евтушенко ко мне подошёл и зло говорит: «Вы не имеете права выступать!» «Почему?» «Потому что вообще стихов писать не умеете!» Я протянул ему свою книжку. Он, морщась, листал, листал: «Нет, умеете… Зачем же меня обманули?» И показывает: «Читайте вот это – «Христос ходил по водам, как по суше…» Но я прочитал «Ответ фронтовику» и единственный раз в жизни обрёл овацию двадцатитысячного стадиона.

– Но вообще-то мы хотели оттолкнуться от его хрестоматийной строчки «Поэт в России – больше чем поэт». И плавно подвести вас – к жизни, к обществу, к политике. Вы как-то сказали, что писатель ставит диагноз обществу.

– В общем, да, конечно. Но мне больше нравится формула моего учителя Владимира Соколова «Нет школ никаких – только совесть, да кем-то завещанный дар…»

– Всему обществу мы диагноз ставить не будем. Пройдёмся по каким-то точкам. Вот побегали по социальным сетям, и сейчас в них очень бурно обсуждают инцидент, который произошёл на передаче «Право голоса». Вы в курсе?

– Там кого-то пинками вытолкали из студии?

– Да, да. Народ там, конечно, спорит – правильно, неправильно поступил ведущий…

– Я вёл не одну передачу на телевидении, на разных каналах, в том числе и в прямом эфире, и считаю: так поступать нельзя, хотя иногда трудно удержаться. Например, во время передачи «Контекст» на канале «Культура» ко мне приходили такие деятели передового искусства, которых хотелось убить софитом – такой они бред несли. Но я сдерживался.

– Даже если товарищ, как говорится, нарывается?

– Даже если… Многие из приглашаемых в наш эфир зарубежных журналистов, польских, украинских, американских, немецких просто издеваются над нами, бессовестно используя пропагандистские методики. Заметьте, они никогда не отвечают на поставленный вопрос, не спорят, а нагло вбрасывают в наше сознание заданные клише. «Крым оккупирован!» «Как? Кем? Почему?» «А потому, что Россия не выполняет Минские соглашения…» В огороде бузина, а в Киеве дядька. И такие люди действительно могут вызвать ярость. Я бы просто не приглашал на ТВ тех, кто приходит в эфир не дискутировать, а гадить. Разве мало приличных зарубежных журналистов? Нет, опять зовут тех же самых. Почему? Кто знает, о чём грезит Останкинская башня, пока Спасская башня борется за мир…

« У меня – личный сейсмограф общественных бурь»

– У нас такое впечатление, что в обществе какая-то нервозность появилась.

– Я давно это чувствую. Кстати, у меня есть личный сейсмограф общественных бурь.

– Вы его не принесли с собой? Всю писательскую лабораторию?

– Нет, не принёс, великоват. Это мои спектакли, идущие по всей стране, от Владивостока до Владикавказа. Я езжу на премьеры и обращаю внимание, что острее всего волнует зал. А зрительский смех и аплодисменты – это чёткий показатель общественного настроения. Если три-четыре года назад больше реагировали на шутки про семью, про любовь-морковь, то сейчас острее отзываются на социально-политические колкости пьесы. Сатира, которая раньше вызывала просто усмешки, теперь идёт под злой хохот. Взять хотя бы мою комедию «Чемоданчик». Это свидетельствует: наше общество на нерве.

– А чем вы это объясняете?

– Необъяснимостью многих действий власти. Кризис. Санкции. Жить стало труднее. Это понятно. А кто объяснит, почему у главного российского почтмейстера жалованье 10 миллионов рублей в месяц, да ещё премия вроде того же? Он что, лично в каждый дом письмо доставляет? В зубах! И как себя должен чувствовать обычный врач, учитель, инженер, получающий в 500 раз меньше? Негром, работающим за баланду? Неужели кремлёвские прагматики не понимают, что такой градус социальной несправедливости, унаследованный от 1990-х, может испепелить страну? Я человек, в общем-то, не бедный, но даже меня такие перекосы просто бесят. От чего вообще зависит зарплата чиновника? От исполняемой работы или от того, насколько высоко кресло с его задом оторвалось от нашей грешной земли, населённой терпеливым народом… Как мог какой-то Дод, руководитель среднего звена, получить 300 миллионов рублей премии, да ещё притибрить 70 миллионов, за что его, собственно, и взяли. Это же в сто раз больше, чем компенсация семье погибшего в Сирии нашего летчика-героя! Такое тупое попрание всех человеческих и Божеских законов безнаказанно для здоровья общества не проходит.

– Юрий Михайлович, с другой стороны, корреспонденты «КП» Владимир Ворсобин и Виктор Гусейнов, которые путешествуют по стране на электричках, провели такой эксперимент. Прочитав утром информацию, что арестован министр экономического развития Алексей Улюкаев, они в вагоне, в котором едет простой народ, тот самый, который обижен, громко объявили: «Граждане, вот арестован Улюкаев!» И никакой реакции.

– Знаете, 26 октября 1917 года люди, ехавшие в трамвае, тоже не знали, что произошла революция. Наши либералы долго твердили, что в стране станет совсем хорошо, если народ не будет знать, кто у нас президент и премьер-министр. Добились своего. Но когда страшно заглянуть в свой кошелёк, люди начинают вглядываться в телевизор: «А кто это у нас там рулит экономическим блоком?!» Ещё не вечер…

– Юрий, а как относиться к тем писателям, которые не просто пишут и своими произведениями что-то пытаются сделать, но идут в политику, в Думу, например.

– Нормально. Меня тоже звали, но я отказался: староват. А вот Сергей Шаргунов, молодой, активный писатель, пошёл в Думу. Замечательно! У него много времени впереди, и он может потратить часть жизни на работу в парламенте. Писатель – это такая же профессия, как и другие. Если в депутаты идёт учёный, спортсмен, актёр, то почему не может пойти писатель?

– То, что писатели не просто сами идут, а их стали активно приглашать, означает ли, что популярность литераторов и их значение в обществе повышается? Было же какое-то ощущение, что литература ушла на задний план и в обществе уже не так важна.

– Тут ситуация более сложная. В 1990-е годы писателей убрали на задний план. Либеральную контрэлиту, тогда победившую, пугало влияние писателей, чьи выступления и книги (в том числе и мои) она использовала, свергая советскую власть. Хотя я писал повесть «Сто дней до приказа», чтобы помочь армии очиститься от дедовщины. Простите за параллель, но и Куприн сочинил «Поединок» не для разложения царской армии, а совсем наоборот. Но политика даже невинность может поставить на службу пороку. «Властителей дум» объявили маргиналами, вытеснили литературу из политики и из сфер, где формируется общественное мнение. Стали насаждать идею, что литература – это вроде домашнего рукоделия, которое иногда можно и продать…

– Поднималась всякая окололитература.

– …И недолитература. Стали говорить, что Донцова и Маринина – вот это писатели! Были Лев Толстой, Булгаков, Фадеев, а теперь – Акунин. В Думу на место писателей пришли спортсмены… В лучшем случае. Были ведь и стриптизёры, и светские львицы, и бандиты, снявшие кожаные куртки. Но, удалив настоящих мыслящих писателей, власть потеряла интеллектуальную подпитку, ибо в нашей стране литература – испокон века мощный источник новых идей. В какой-то момент, видимо, власть это почувствовала. Я вижу, как год от года Путин всё больше внимания уделяет тем соображениям, которые высказывает наш Совет по культуре. По нашим выступлениям принимаются конкретные решения, чего в 90-е годы не было и в помине. Вот только писатели продолжают числиться по ведомству Министерства связи. А ведь президент давно обещал вернуть нас в Минкульт. Поговаривают, будто против премьер Медведев…

– Тенденция похвальная. Кстати, позвольте несколько слов в защиту Дарьи Донцовой. Пусть она и не Толстой, но у неё есть своя ниша. Речь идёт о тенденциях серьёзной литературы и литературы развлекательной, которая тоже потребна читателю, и дай Бог ей существовать.

– Сочинительницы коммерческой литературы, вроде Донцовой, были всегда. Та же Чарская. И я к Агриппине Аркадьевне и её ироническим детективам отношусь с симпатией, тем более что её папа – Аркадий Васильев – являлся парторгом МГК в нашей Московской писательской организации, когда я был там комсоргом. Увы, имена Донцовой и Марининой стали нарицательными, когда их попытались противопоставить таким мастерам как Распутин, Астафьев, Искандер, Битов… Дамы в этом не виноваты и пишут как умеют…

«Я не занимаюсь всякой хренью»

– Юрий, в одном отрывке из новой книги попалась знаковая фраза: «Я не занимаюсь всякой хренью». Вы занимаетесь серьёзными проблемами. Одну из них вы охарактеризовали как «осеннее обострение вольнолюбия». Это было в вашей статье «Вольные бюджетники и немотствующий народ», и мы хотим использовать их как затравку для разговора о взаимоотношении власти, творчества и народа, потребителя этого творчества.

– Моя статья в «ЛГ» – это ответ на манифест режиссёра Звягинцева, опубликованный в «Коммерсанте». Выражение «немотствующий народ» – это его. Я бы себе такого не позволил.

– Напомним: кинорежиссёр Андрей Звягинцев, а до него худрук Московского театра «Сатирикон» Константин Райкин, очень эмоционально обвинили власть в жёстокой цензуре, сравнив её даже с 37-м годом. Дурной сон госзаказа? Вы очень резко раскритиковали их позиции.

– Есть за что. Какая цензура? Власть давно уже не вмешивается в творческий процесс. Говорю это вам как практикующий литератор. По моим сценариям, пьесам, романам снято 15 фильмов, мои комедии идут по всей стране, выходят стотысячными тиражами книги. И работаю я, согласитесь, не в жанре детективной пасторали.

– Кстати, довольно злые у вас произведения, хоть и смешные.

– Правильнее сказать – сатирические.

– Один «Чемоданчик», пьеса, кстати, поставленная Александром Ширвиндтом в прославленном Московском театре сатиры, чего стоит – в нём замахнулись вы даже на святая святых – Президента Российской Федерации…

– Да, комедия о том, как у президента России спёрли ядерный чемоданчик. Следуя логике Райкина и тех, кто говорит о цензуре, я давно должен сидеть в тюрьме в кандалах, а спектакль исчезнуть из репертуара. Но автор сидит перед вами, а спектакль регулярно идёт на аншлагах. Врать-то зачем?

– Да… Ну и гонений каких-то особых на авторов манифеста вроде не было заметно. Тот же фильм Звягинцева «Левиафан», очень неоднозначно принятый зрителями, многие из которых прямо обвиняли автора в очернительстве России, шёл в российском прокате…

– Фильм снят, кстати, на казённые деньги. Зато продюсерам, хотевшим экранизировать мои сочинения, Фонд кино без объяснений отказал. Я должен возмущаться, а не Звягинцев. Но наши либералы давно перепутали где верх, а где низ, где перед, а где зад. И Райкин, и Звягинцев, и Калягин, и Табаков – все они абсолютные баловни власти. У нас Хазанов, разваливший Театр эстрады, получил орден «За заслуги перед Отечеством» I степени раньше Патриарха Кирилла. Ну не бред? Им всем предоставили полную свободу творчества, их театры государство прилично финансировало, даже не спрашивая о результатах… Но вот впервые за 25 лет им очень мягко сказали: «Дорогие друзья, вы живёте за счёт государства, за счёт налогоплательщиков. Не кажется ли вам, что всё-таки театр должен отражать не только ваши личные вкусы, но и считаться с интересами общества?» Почему в половине московских театров, в том числе академических, таких как Театр имени Вахтангова, нет ни одной современной русской пьесы? Господин Туминас, Вам не интересна наша Россия? Почему? Ах, Вы из Евросоюза… И тут чуткие ноздри Райкина, поставившего единственную современную пьесу «Все оттенки голубого», уловили запах 1937 года!

– Может, такие пьесы просто не пишут?

– Нет, они пишутся, но всё реже. Драматургия не может развиваться, если пьесы не ставятся. Это как писать картины на внутренней стороне чемоданных крышек. Никто их не увидит. Получается заколдованный круг: если современные русские пьесы не ставят, то их и писать перестают. Но вдруг государство озаботилось состоянием театральной культуры. И началась паника… Почему? Привыкли жить как рантье? Надо отвыкать. Театр – не родовое имение.

– С другой стороны, театр должен иметь право, так же как и любой художник, на эксперимент. На попытки искать новые средства выражения.

– Правильно. 25 лет искали. Но тут как раз: кризис, цены на нефть упали, санкции ввели, денег стало мало… Государство очнулось: давайте всё-таки как-то поэкономнее будем, хотя начинать экономить, по-моему, надо с «золотых парашютов» чиновников. Тем не менее, правильно сказал В. Мединский примерно так, выступая на ТВ: «Почему у вас, господа худруки, на 10 премьер 9 провалов? Может быть, что-то у вас неправильно в театре? Может быть, художественный руководитель просто не понимает, что интересно зрителям?» Лично я думаю, Станиславский просто застрелился бы из наследственного пистолета, если бы у него из десяти премьер девять проваливались. Да, эксперимент предполагает неудачу, и театр – своего рода лаборатория. Но лаборатория не может быть размером с Нижнетагильский металлургический комбинат. Куда горы неудавшегося железа девать будем? На металлолом? А в театре у нас именно так и происходит…

Фаллос на мосту: перформанс или хулиганство?

– Существует позиция, что не всегда «голосование ногами» может быть критерием художественности. А некоторые даже считают, что народ не имеет права судить, хорошо это или плохо. Потому что он ничего в творчестве и новаторстве не понимает. В пылу полемики была даже такая реплика: а кто такой вообще этот байкер Хирург, который осмеливается выносить какие-то свои рецензии, давать оценки произведениям искусства?

– Хирург – зритель. Если речь идёт о вашем домашнем театре, тогда никаких претензий. Если бы в театре была одна только сцена, без зрительного зала, тоже вопросов нет. Обэкспериментируйтесь! Но театр – это зрелищное учреждение. И есть зрительный зал. Есть права худрука и труппы, но есть и права зрителей. Есть права общества, которое может спросить жёсткими устами того же Хирурга: вот этот спектакль, он обогащает духовно или развращает? Для некоторых постановщиков, вроде Богомолова, я бы вернул телесные наказания, причём бить лучше папками с бухгалтерским отчётом.

– С другой стороны, реакция зрителя тоже может оказаться за гранью приемлемого. Хорошо, если он просто ушёл, может не просто прийти, а устроить дебош около сцены.

– И устраивают…

– Или облить мочой фотографии, как это произошло в галерее с известной выставкой. И это очень не понравилось обществу.

– И обливают… Но об этом «обществу с ограниченной ответственностью» надо было думать раньше, когда революционеры от искусства в 1991 году, обвязав трос вокруг шеи, срывали памятники с пьедесталов, когда выставляли свинью в галерее с надписью «Россия», когда нахваливали кощуниц, устроивших в храме чёртовы пляски. Те, кто теперь рыдают, виноваты сами. Нарисовать гигантский фаллос на разводном мосту – это же круто! И вдруг появились другие: они считают, что круто – повесить чучелко Солженицына на музее ГУЛАГа. Тоже, как ни крути, перфоманс. Не надо было мешок Пандоры развязывать. Конечно, с этим необходимо бороться. И надо сказать, что, в отличие от перечисленных случаев, которые были в 90-е годы, по всем нынешним эпизодам заведены уголовные дела. И люди будут наказаны, как были наказаны плясавшие в храме. Но из них-то наши «передовые ценители искусств» сделали героинь. Вот вам двойной стандарт, типичный для либеральной интеллигенции.

– Возникла хулиганская мысль: а если бы эти ребята, которые пришли с пресловутой колбочкой с мочой в галерею, заявили, что их действие – перформанс, акт искусства, как сделали это Pussy Riot в храме Христа Спасителя. Какая была бы тогда реакция?

– Никакой. В том-то и дело. В книге «Последний советский писатель» есть такой эпизод. Когда я вёл «Контекст», мы обсуждали как раз фаллос, нарисованный группой «Война» на питерском мосту. В студии была Ольга Свиблова и ещё кто-то продвинутый. Я их спрашиваю: «Это, по-вашему, искусство?» Они в один голос: «Настоящее! Да ещё напротив здания ФСБ. Вообще супер!» Тогдашний министр культуры Авдеев даже премию «Войне» отвалил, за что его, кажется, и упекли послом в Ватикан. Тогда я спрашиваю: «А если тот же самый прибор нарисовать на стене музея академика Сахарова, тоже искусство?» «Ну, что вы, – возмутились они, – это хулиганство!» «А почему?» И они поняли, что попались: «Прекратите съёмку, это надо срочно перезаписать!» Я упёрся: «Что сказано, то сказано!» Они побежали к начальству и добились своего…

«А чем Слава Малежик хуже Боба Дилана?»

– Сегодняшние возможности издания книг создают такой широкий спектр предложений в книжном магазине, что у читателей возникает необходимость искать какие-то ориентиры, чтобы не утонуть в этом море. Одним из таких важных ориентиров всегда была Нобелевская премия. И вдруг мы видим ваше высказывание: «Я к Нобелевской премии отношусь с юмором».

– А как ещё? После Светланы Алексиевич, лауреата прошлого года, можно любому блогеру-русофобу «нобелевку» выдавать. Кстати, мы одновременно с ней получали премию Ленинского комсомола: я – за повесть «ЧП районного масштаба», а она за публицистику. Почему премию дали Бобу Дилану, а, скажем, не Славе Малежику? Малежик нисколько не хуже Боба Дилана… Где критерий? Бунин, Шолохов, Бродский – это я понимаю…

– Во всяком случае, Дилан проявил некую скромность, что ли, или трезвую самооценку, не сразу явился за этой премией – две недели просто молчал.

– Значит, он умный человек, и, наверное, очень удивился.

– Хотя в принципе он приличный поэт.

– Надеюсь… Хотя под гитару можно спеть даже инструкцию по разведению кроликов. Если бы Нобель узнал, кому дают сейчас его премию в области литературы и сколько там теперь политики, он бы собрал свой динамит, запалил и рванул, как шахид, вместе с Нобелевским комитетом.

– А на что же тогда ориентироваться?

– На «Литературную газету» и вкус умных друзей.

– … Так вам везёт, у вас есть такие друзья. А у нас-то нет.

– Мне звоните! А если без шуток, то проблема, действительно, есть и серьёзная. В советские времена критика носила, как ни странно, прежде всего эстетическую направленность, и уже потом идеологическую. Оценивали: как написано – хорошо или плохо, интересно или неинтересно, отражает реальные процессы или нет, есть литературная новизна или одни перепевы… Нынче критика обслуживает премиальные фонды, издательские концерны и тусовку. Что тут могу посоветовать? Ну, читайте «Литературную газету». У нас в каждом номере около 20 рецензий на новинки. Есть даже рубрика «Литературный прозектор».

«Кто вы, писатель Поляков? На кого работаете?»

– Мы пытались ваш политический портрет составить. И как-то немножко растерялись. Вот вы жёстко власть критикуете – а либералов, которые тоже против власти, – критикуете не меньше. Не с ними, то есть. Нестыковка какая-то.

– Видите ли, писатель по роду занятий обязан быть оппозиционером. Власть – это всегда, в общем-то, насилие. Хорошо ещё, если разумное и необходимое. Кто вступится за малых мира сего? Писатель. Кто сформулирует то, чем именно недоволен народ? Писатель. Однако оппозиция совсем не обязательно должна быть непримиримой. Вот к Ельцину я был в непримиримой оппозиции, потому что это была не власть, а напасть. С нынешней властью я состою скорее в критическом соратничестве.

– Что категорически не приемлют наши либералы, которым всё революции подавай…

– Конечно, они критикуют власть, чтобы самим стать властью: «Мы создаём Кремлю проблемы за то, что сами не в Кремле мы!» Я же просто хочу, чтобы наша страна жила лучше во всех отношениях. Например, недавно спросил у президента: «А почему, например, к столетию великого русского композитора Свиридова поставили памятник Ростроповичу?» Он очень удивился. Теперь собираюсь спросить, почему памятник Плисецкой в Москве поставили раньше, чем Улановой? Странно как-то выходит…

– Кстати, а почему так получилось?

– Сведущие люди говорят: «А вы найдите денег на памятник Свиридову, и мы ему тоже поставим!» Значит, на памятники Ростроповичу и Плисецкой сбросились. Хорошо это? С одной стороны, неплохо: нашлись щедрые люди. Но с другой стороны, должна же быть какая-то внятная государственная политика по увековечиванию имён выдающихся сограждан. Если мы будем ставить памятники на коммерческой основе, то далеко зайдём. Как известно, криминал денег на мрамор для усопших братков никогда не жалел. А что у нас с юбилеями выдающихся людей? Вы слышали про надвигающиеся 150-летие Горького и 200‐летие Тургенева? Нет? То-то и оно. А по поводу 100-летия Солженицына, которое грянет в 2018-м, всех ещё в 2014-м на высокий старт поставили.

– У нас как-то… чем больше писатель презирает свою страну, тем почему-то его больше поднимают на щит. Вы не замечали?

– Не только замечал, но и постоянно об этом говорю. Но поймите правильно: это не значит, что писатель не может поссориться с властью, уехать из страны, ругать её из-за границы. Может. А бывает – и должен. Но нельзя лишь это обстоятельство делать решающим при оценке места человека в отечественной культуре. Но именно так чаще и происходит…

«А на Украину меня не пускают за Раду Переяславскую…»

– Юрий Михайлович, вас на Украину не пускают?

– Не пускают, я в списке невъездных…

– Вы в список скопом попали или за какие-то конкретные прегрешения?

– Я думаю, что за позицию «Литературной газеты» прежде всего, хотя жена у меня, между прочим, украинка и родилась в Борисполе. Мы в «ЛГ» о том, что происходит на Украине, стали писать гораздо раньше, чем другие наши СМИ. Ещё в 2002—2003 году у нас была рубрика «Севастопольские рассказы», где мы писали о незалежных безобразиях в городе русской славы. А чтобы не подставлять наших инсайдеров, мы сфотошопили мордашку симпатичной девушки и придумали ей псевдоним – Рада Переяславская. И вот мне звонит из посольства Украины какой-то советник: «Мы внимательно читаем колонку. Рада Переяславская, конечно, – талантливый журналист, но многое пишет неправильно. Мы хотели бы побеседовать с ней. Вы можете нам такую встречу организовать?» Я мнусь: «Это, знаете, будет примерно так же трудно, как организовать вам встречу с Козьмой Прутковым». На что он мне ответил: «Можно и с Козьмой Прутковым тоже встретиться». Мы потом опубликовали ещё немало острых материалов на украинскую и крымскую темы, как говорится, по собственной инициативе, не дожидаясь, пока власть озаботится проблемой. Наверное, поэтому, когда в честь воссоединения с Крымом наградили большую группу российских журналистов, про «Литературную газету» даже не вспомнили…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», декабрь 2016 г.

2017

Что год пришедший нам готовит?

– Юрий, вас с наступившими праздниками! Я давно заметил, что мы с вами каждый год в это время, день в день, общаемся. И потом – как вы скажете, как напишете, – так всё и сбудется. Можете что-нибудь хорошее сейчас спрогнозировать? Чтобы сбылось.

– Мне кажется, что если говорить о хорошем, то всё-таки у нас в этом году наметится разумный диалог с Западом. И вообще, у меня складывается ощущение, что на Западе сейчас будут приходить к власти представители национальных элит. Не наднациональных, которые связаны со всеми этими евросоюзами и так далее, а национальных. И с ними всегда договариваться проще. Потому что они представляют интересы своей страны. И тут точек соприкосновения можно будет найти больше. Я надеюсь, что и Трамп в своей политике сдержит те обещания, реализует ту симпатию, которые он высказывал и выражал по отношению и к президенту Путину, и к нашей стране.

– Он национальная элита? Правильно?

– Конечно. Он в большей степени национальная элита, чем все эти Олбрайт, Клинтоны и так далее. Он даже внешне похож на американца. Клинтон и Олбрайт, они были похожи, и этот самый, как его, Обама, – на кого угодно, но только не на…

– Олбрайт, слава Богу, не президент.

– Да. Не на типичного американца.

– Так. Что ещё? Прогнозы по внутренней политике?

– Я думаю, что наша власть с учётом всех проблем…

– У нас же национальный лидер, да?

– У нас национальный лидер. И от него уже давно общество ждёт решительной борьбы с коррупцией и с теми социальными перекосами, которые у нас возникли. Потому что – сколько можно за счёт основного населения, за счёт его уровня жизни оплачивать противоестественно высокий уровень жизни, оклады, «золотые парашюты», заграничную собственность, так сказать, вплоть до островов личных одного процента населения, представители которого ничего такого для нашего Отечества, за что можно им было бы платить деньги, не сделали? Даже близко ничего не сделали!

Когда грянула история с премией нашего главного почтмейстера, я почему-то вспомнил, как, приплыв на Соловки, отправился на почту, чтобы отправить что-то на большую землю. А почта оказалась закрыта. Когда я спросил, давно ли она закрыта, когда откроется? Мне сказали, что никто не знает, потому что единственный почтовый служащий, который там работал, уволился, сказав, что на семь с половиной тысяч рублей в месяц содержать семью он не в состоянии. Понимаете? И когда вот это в моих мозгах увязывается с многомиллионной премией нашего главного почтмейстера, я начинаю думать – зачем же в стране формировать революционную ситуацию?

– А на творческом поприще у России что? Какие-то «Война и мир», «Тихий Дон» и так далее ожидаются?

– С этим не очень хорошо, потому что, к сожалению, 25 лет наша власть финансировала писателей исключительно такой, я бы сказал, западно-либеральной ориентации. Она их пестовала, кормила, но в это же время всячески как-то держала в чёрном теле писателей государственно-патриотического направления. Кончилось это истерикой наших театральных руководителей по поводу якобы существующей цензуры. Я, кстати, когда в Питере была встреча с Владимиром Владимировичем Путиным, ему отправил записку – после выступления Евгения Миронова, который там стал рыдать, что закрыли рок-оперу «Иисус…» в Омске. Там же, на заседании, выяснилось, что закрыли её потому, что на представление купили всего сорок билетов. Видимо, слишком много стало этих рок-опер. Любителей не набирается. Я написал: Владимир Владимирович, вы всё-таки приходите в Театр сатиры на мой спектакль «Чемоданчик», поставленный Александром Ширвиндтом. (Главный герой этой комедии – президент России, причём женщина, у которой украли… «ядерный чемоданчик». – А. Г.) И вы убедитесь, что у нас в стране нет никакой цензуры!

Но некоторые тревожные симптомы есть: в результате всей этой кампании сняли с работы почему-то не тех, кто боится цензуры, а Светлану Врагову в Театре «Модерн», которая осмелилась на страницах «Литературной газеты» покритиковать культурную политику московского правительства.

– Это не Путин… Скажите, а президент так и не пришёл на ваш «Чемоданчик»?

– Нет, вот ждём. Надеемся, что придёт и убедится, что цензуры у нас в стране нет. Но это первое завоевание.

А второе завоевание – озаботиться поддержкой вот этой патриотически настроенной части деятелей культуры, где есть очень талантливые люди. И тогда нам не придётся хвататься за голову, смотря фильмы вроде «Викинга».

– Понял.

– Викинги у нас в стране назывались варягами. Понятно, что этот фильм снимается на экспорт. А на экспорт у нас идут только фильмы и спектакли, где Россия, неважно, современная или историческая, показана как сборище нечистоплотных уродов…

– Спасибо! С наступившими!

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», январь 2017 г.

Жизнь – это работа над ошибками

Книга Юрия Полякова «Работа над ошибками» впервые выходит на чешском языке в издательстве Acropolis. Переводчика выбирали на специальном конкурсе, который провели представительство Россотрудничества в Чехии и российская организация «Институт перевода». «Пражский телеграф» встретился с известным писателем и главным редактором «Литературной газеты».

– Почему для первого перевода в Чехии выбрали повесть «Работа над ошибками», ведь книга была издана ещё в 1986 году, а не какое-то более новое произведение?

– Мне кажется, повесть не устарела. Известный фильм «Географ глобус пропил», хоть он и снят гораздо позже по роману Алексея Иванова, написанному через двадцать лет после «Работы над ошибками», практически полностью повторяет мой сюжет. К тому же школьные проблемы – весьма консервативны. Когда «Работа над ошибками» вышла, книга имела большой резонанс. По её мотивам поставили блестящий спектакль в Театре юного зрителя, потом её экранизировал на студии имени Довженко режиссёр Андрей Бенкендорф. В фильме, кстати, дебютировал ведущий актёр Театра имени Вахтангова Евгений Князев.

Впрочем, весь этот процесс с выбором книги и её переводом был для меня самого полной неожиданностью. Я только полгода назад узнал, что в Праге провели специальный конкурс по выбору переводчика.

– На какие ещё языки переведены ваши книги?

– Около двадцати языков. В Словакии есть переводы романов «Козлёнок в молоке» и «Замыслил я побег…». В Сербии и Венгрии очень много переведено, в Армении и Китае – почти всё.

– В Китае?!

– С Китаем вообще сложилась уникальная ситуация. Мой роман «Замыслил я побег…» издали на китайском в 2003 году, и он был признан лучшим переводным романом года, я даже получил по этому поводу роскошную вазу. Так вот, на следующий год мне позвонил мой переводчик, профессор, и сказал, что издательство «Народная литература» совершенно счастливо, так как им заказали дополнительный тираж. Выяснилось, 3 тысячи экземпляров закупил ЦК КПК и раздал в качестве учебного пособия сотрудникам различных структур, работающих с Россией. То есть, они справедливо решили, что роман даёт куда более полную информацию о том, что произошло у нас до и после развала СССР, нежели любая страноведческая и политологическая литература, ведь моя семейная эпопея охватывает полвека жизни страны.

– Несмотря на то, что в Чехии впервые перевели вашу книгу, вы часто здесь бываете…

– Регулярно езжу в Карловы Вары. А впервые я побывал в Праге в 1974 году, будучи студентом. Как отличника, меня включили в группу по обмену: к нам приезжала Пражская школа педагогики, а потом наш пединститут послал человек 30 в Чехию. Целый месяц мы колесили по стране, роскошная была поездка. Впрочем, тогда ещё свежи были воспоминания о 1968 годе, поэтому, заплутав в улочках Праги, дорогу я спрашивал на немецком. Когда я захотел познакомиться на улице с хорошенькой чешкой, она лишь фыркнула в ответ. И вот мне интересно: если Чехия захочет выйти из НАТО, и озабоченные союзники введут к вам войска, вы обидитесь на США и ФРГ так же, как в своё время на СССР? Можете не отвечать…

– В апреле будет 16 лет, как вы возглавляете «Литературную газету». За это время она сильно поменялась…

– «Литературная газета», когда я пришёл туда в 2001 году, почти прекратила своё существование, тираж составлял несколько тысяч. До меня она была «истошно либеральной», и читатели от неё почти отказались. К 2001 году нормальные люди от российской версии либерализма отвернулись, и тиражи либеральных изданий серьёзно упали. Мы реанимировали газету, сделав её центристской с уклоном в просвещённый патриотизм. Надеюсь, в Чехии слово «патриот» никого не смущает. Мы сумели поднять тираж: до кризиса 2008 года он держался на уровне 100 тыс. экземпляров. Для сравнения газета «Культура» выходила тиражом 20 тысяч. Сейчас интерес к бумажной прессе падает, и тираж наш сократился до 40 тысяч экземпляров. Но зато у нас неуклонно растёт подписка на сайт. В нынешних условиях – это естественно. Всё больше пользователей обращаются к электронным носителям, внуки мои вообще только с планшетов и читают.

– Как вы выживаете?

– Раньше за счёт подписки и тиража. У нас рекламы в понимании «Коммерсанта», конечно, нет. Нет у нас и тайных доброжелателей, которые есть у любой прессы, оппозиционной Кремлю. Ведь эта оппозиционность очень хорошо оплачивается. Кремль в этом отношении гораздо экономнее, даже скупее. Основным источником дохода для газеты сейчас являются гранты на различные культурологические проекты. Например, «Культура Подмосковья» делается на грант московского правительства. «Литература Тавриды» – это президентский грант. Проект «Современная литература Армении» оплачивается армянской диаспорой. И таких приложений у нас около 10. Например, много лет мы печатали переводы национальных писателей в рамках проекта «Многоязыкая Россия». Почему-то думают, что в России все пишут только на русском. Между тем, на национальных языках создаётся громадный пласт литературы. А язык – это самость народа, тот код, без которого нет национальной культуры. Как только утрачивается язык, вопрос ассимиляции решается через одно-два поколения. Хотя есть исключения: армяне, евреи…

– В одном из интервью вы говорили, что в 1990-е из либеральной «Литературки» авторы с иными воззрениями были изгнаны. Не упоминалось имя Валентина Распутина, например. При вас у газеты есть список писателей, чьё присутствие на страницах нежелательно?

– У меня, в отличие от либералов, такого списка нет, потому что с идейными и эстетическими оппонентами нужно бороться иным способом: не замалчивать, а полемизировать. Литература не может развиваться без столкновения различных направлений: архаистов, новаторов, западников, славянофилов и т. д. Движение вперёд происходит благодаря этой разности потенциалов. Есть две формы борьбы с литературными оппонентами: творческое состязание, кого больше будет любить читатель, а также открытая полемика. Поэтому мы не пропускаем ни одной новой книги Сорокина, Пелевина или Быкова. Другое дело, какую мы им даём оценку. А с нами борются умолчанием. Например, один критик принёс рецензию на мой новый роман «Любовь в эпоху перемен» в журнал «Знамя», где ему сказали: вы ошиблись, писателя по фамилии Поляков для нашего журнала не существует. Странная, согласитесь, позиция. Я сейчас собираю материал к возможной книге о Лескове. Так вот, его тоже прогрессивная критика старалась не замечать. И что? Лесков теперь классик первого ряда, а имена «прогрессивных критиков» никто уж и не помнит.

– Вы часто становитесь участником таких идеологических споров…

– Года три назад у меня была очень шумная полемика с вдовой Солженицына. Началась она с моего мимолётного интервью на каком-то интернет-ресурсе. Я обратил внимание на предъюбилейный ажиотаж в связи с надвигающимся столетием Солженицына. Я говорил: юбилей Солженицына только в 2018 году, а все уже начали готовиться: какие мероприятия проводить, где доски открывать, какие улицы переименовывать. А ведь до солженицынской даты будет 100-летие Константина Симонова, 150-летие Максима Горького, 200-летие Ивана Тургенева. Разве они хуже Солженицына? Они не боролись, сидя за границей, с собственной страной. Что тогда началось! Вдова Солженицына написала мне открытое письмо. Я ответил. Она пожаловалась «наверх» – и официозная «Российская газета» развернула против меня целую кампанию. Но я продолжаю считать, что «Архипелаг ГУЛАГ», названный автором «опытом художественного исследования», нельзя изучать в школе как документальную книгу. Это личная версия Солженицына, там приведена очень противоречивая статистика, не подтверждённая современной наукой. Более того Солженицын там оправдывает и генерала Власова и бандеровцев. Они-де боролись с «кровавыми советами». Чепуха. Власов – банальный предатель, а бандеровцы – клинические русофобы. Достаточно посмотреть, что творят сейчас их последователи на Украине. В школьной же программе достаточно оставить «Один день Иван Денисовича». Это в самом деле художественное произведение, дающее представление о той жёсткой эпохе, о жизни ГУЛАГа. Зачем ребёнка грузить «Архипелагом», где фобий и обид самолюбивого Солженицына гораздо больше, чем исторической правды?! Я думаю, немалую роль играет материальный интерес наследников: «Архипелаг ГУЛАГ» несоизмеримо толще «Одного дня Ивана Денисовича». Из года в год переиздавать этот том для школьников – это золотой прииск в подарок да ещё вместе с рабочими. В результате моих выступлений решение о включении «ГУЛАГа» в школьную программу заморозили. Гнев вдовы Солженицына был страшен, выступая на «Эхе Москвы» и описывая наш конфликт, она потребовала, чтобы ведущая даже не произносила мою фамилию, дабы «не рекламировать этого мерзавца». Разве это позиция интеллигентных людей?! Это либеральная жандармерия, как говаривал Герцен.

– Вы входите в Общественный совет при министре обороны. Вам это зачем?

– Не просто вхожу, я – заместитель председателя совета. Вообще я был зампредом ещё при Сергее Иванове, меня пригласили как автора повести «Сто дней до приказа». Им хотелось иметь в совете кого-то с критическим взглядом на армию. Но, к сожалению, Иванов быстро ушёл и явился Анатолий Сердюков. Это был очень странный персонаж, он всё время уходил от ответов на вопросы, в чём заключается смысл военной реформы. Как-то я давал телевизионное интервью, и меня попросили объяснить концепцию военной реформы. Я тогда сказал, что сам не знаю, более того, у меня такое впечатление, что и министр обороны тоже не знает. На следующий день я уже не был членом совета. Причём узнал я об этом из телевизора. Смотрю – наш совет полетел встречаться с личным составом на Дальний Восток. Я удивился, что меня не позвали. Позвонил, а мне говорят: вы уже не член, вас вчера вывели…

– Как произошло возвращение в совет?

– Год назад мне позвонил генерал Губанков, к сожалению, недавно погибший в катастрофе самолёта, направлявшегося в Сирию. Он сказал: «Возвращайтесь, без вас скучно!» Пообещал, что теперь министр обороны у нас очень демократичный, хочет острых дискуссий. И председатель совета – Павел Гусев, главный редактор «МК» – весьма либеральной газеты. К слову, когда-то Гусев был первым секретарём Краснопресненского райкома ВЛКСМ, и я писал с него образ Шумилина в повести «ЧП районного масштаба». А вообще, любой общественный совет – дело очень полезное, ведь закрытой профессиональной структуре всегда нужен взгляд со стороны. Совет даёт альтернативный взгляд на проблему, указывает на болевые точки внутри системы. Думаю, меня никто не может упрекнуть в ангажированности, напротив, мои критические взгляды не раз уже выходили мне боком…

– Каким образом?

– Ну, например, на одном из заседаний ещё при Иванове я рассказал, что, когда служил в армии в Группе советских войск в Германии в Олимпийской деревне под Берлином, у нас в полку была роскошная библиотека. Там я прочитал такие книги, которые мне, студенту литфака, и не снились. А сейчас в частях очень плохие библиотечные фонды. И я предложил выпустить серию из 100 книг, преимущественно, на военно-патриотическую тему под условным названием «Гарнизонная библиотека». Идея всем понравилась, но, когда утверждали список литературы, оказалось, что «Ста дней до приказа» там нет. Я удивился, но мне было сказано, что мою книгу нельзя пускать в казармы. Удивительно, прошло 37 лет с момента написания повести и 30 лет с момента выхода книги в свет, а её всё ещё «не пускают»…

– Вы стали автором литературной инсценировки на основе книги Владимира Мединского «Стена»…

– Не совсем так. Даже совсем не так. Мединский предложил готовую инсценировку своего романа «Стена» во МХАТ им. Горького. И Татьяна Доронина попросила меня посмотреть материал, поскольку в этом театре ставят уже пятую мою пьесу «Золото партии». Я хорошо знаю и труппу, и возможности сцены, могу отредактировать инсценировку применительно к возможностям театра. Но, прочитав, я пришёл к выводу, что она сделана вполне профессионально и потребует лишь режиссёрского вмешательства на стадии постановки. Этим и занялся блестящий режиссёр Валерий Белякович, создатель Театра на Юго-Западе. Он начал работу над «Стеной», но скоропостижно скончался в декабре прошлого года, и проект завис… Чем дело закончится, не знаю.

– Мединский – противоречивая фигура. Вам самому понравилась его книга?

– На мой взгляд, «Стена» – небезуспешная попытка написать авантюрный исторический роман из героической эпохи, это – как бы наши «Три мушкетёра». В русской литературе таких вещей мало, наших писателей и в XIX веке всегда на критику самодержавия и деспотизма тянуло. Так что получился роман, для юношества весьма подходящий. Кстати, у нас есть очень хороший современный автор, который пишет такую же историко-приключенческую литературу. Это – Сергей Алексеев. Но его замалчивают, так как он славянофил и язычник. Мединского же критикуют в основном за патриотические взгляды. Патриота на должности министра культуры у нас давненько не было…

– А вы сейчас что-то пишете?

– Сдал в издательство АСТ новую книгу «По ту сторону вдохновения». Это – рассказы о литературном мире, о моих друзьях, многих из которых уже нет. Например, вспоминаю о том, как был одним из участников создания фильма «Ворошиловский стрелок». Рассказываю о том, как Михаил Ульянов и Марк Захаров побоялись поставить нашу с Говорухиным пьесу «Смотрины», страшась реакции тогда ещё ельцинского Кремля. Кроме того, я пишу «Повесть о советском детстве» в традициях «Детства Никиты». Очень люблю эту вещь Алексея Толстого. Если хотите, это мой ответ хулителям советской эпохи. Меня возмущает та напраслина, которую возводят на советское детство и Улицкая, и Шишкин. Такое ощущение, что они в каком-то Саласпилсе росли. Я вырос в рабочей семье, в заводском общежитии с удобствами во дворе, но у меня остались очень светлые воспоминания о детстве. Улицкая же выросла в московской академической семье, ходила в элитную школу. Я думаю, подобные книги пишут люди, которые почти перебрались на Запад и просто работают на тамошнюю русофобскую картину мира. Им наша страна не нравится на клеточном уровне.

– Ваши пьесы весьма успешно идут в театрах…

– Да, только в одной Москве идёт шесть пьес. А если во МХАТе возобновят «Грибного царя», то будет семь. «Чемоданчик» в Театре сатиры собирает полные залы. В начале марта мы возили спектакль в Талин и Ригу, тоже с большим успехом. Я даже Путина на «Чемоданчик» приглашал. На заседании Совета по культуре при президенте актёр Евгений Миронов, талантливый актёр, страдающий либеральными обмороками, стал жаловаться на цензуру, я не выдержал и сказал: Владимир Владимирович, если вы хотите убедиться, что в России нет вообще никакой цензуры, приходите, посмотрите спектакль «Чемоданчик» в постановке Александра Ширвиндта, где одним из действующих лиц является президент РФ.

– И что Путин?

– Он кивнул. И это пока всё. Ждём его на спектакль. Но наша власть почему-то больше верит актёрам, а не писателям…

«Пражский телеграф», март 2017 г.

«Если бы в Кремле сидел не Путин…»

– Юрий Михайлович, напомните нашим читателям, пожалуйста, обстоятельства вашего выдвижения в 2001 году на пост главного редактора «ЛГ». Кто инициировал Ваше выдвижение: Юрий Лужков, Вячеслав Копьёв или кто-то ещё?

– В 2001 году «ЛГ» входила в Медиа-холдинг АФК «Системы», включавший несколько газет, радиостанций и даже ТВ-канал. Пригласил меня на работу вице-президент АФК Вячеслав Копьёв, курировавший этот холдинг. Я хорошо знал его ещё по комсомолу, он возглавлял МГК ВЛКСМ, а я был членом горкома. В 1994 году он в издательстве «Инженер» выпустил мою полузапрещённую антиутопию «Демгородок», которую потом изымали из магазинов. Все хитросплетения моего прихода в «ЛГ» подробно описаны в книге О. Яриковой «Последний советский писатель», вышедшей в этом году в «Молодой гвардии». Отсылаю к ней. Там даже есть мой план реформирования «ЛГ», предложенный акционерам. Юрий Лужков к моему назначению не имел никакого отношения. Зато очень помогала и мне, и коллективу покойная Людмила Ивановна Швецова, тогдашняя заместительница мэра по социально-культурным вопросам. Но одно могу сказать твёрдо: до прихода в Кремль Путина моё назначение в «ЛГ» было бы невозможно.

– Известно, что руководитель АФК «Система» Владимир Евтушенков в своё время не раз публично говорил о том, что лично ему «Литературная газета» не интересна, и он хотел бы её перепродать. Почему у него это не получилось, и как долго правительство Москвы продолжало числиться в акционерах «Литературной газеты»? Кстати, не могли бы Вы назвать поимённо всех нынешних акционеров газеты и их доли?

– Да, Владимир Петрович куда больше внимания уделял газете «Россiя», также принадлежавшей АФК. О его желании продать «ЛГ» я, право, ничего не слышал. Московское правительство перестало быть акционером ОАО «Издательский дом «ЛГ», кажется, лет восемь назад. У нашей газеты сегодня акционеров нет, так как она несколько лет назад превратилась в АНО, а я из главного редактора в президента автономной некоммерческой организации, хотя такое высокопарное именование скромных должностей меня всегда забавляло. О долях прежних акционеров я понятия не имею. Главного редактора в подобные тайны не посвящали. После продажи здания небольшой пакет акций был у коллектива, но он погоды не делал.

– Что Вам удалось сделать в «ЛГ» за 16 лет?

– Полагаю, немало. Я сменил на посту главреда Льва Гущина, когда реальный, а не заявленный тираж газеты составлял значительно меньше 10 тысяч, а на первой полосе неизменно красовался злобный шарж на грязного и пьяного русского урода. Русофобия была изгнана из газеты Пушкина немедленно. Заодно я запретил использовать в «ЛГ» ненормативную лексику. За счёт возвращения к традиционным ценностям и полифоничности нам удалось поднять тираж выше 100 тысяч и довольно долго удерживаться на этой планке. Увы, дирекция, нанятая акционерами, перевела распространение газеты на так называемый аутсёрсинг, и обрушила тираж. Вернувшись к прежней форме распространения, мы восстановить былой уровень так и не смогли: начался кризис 2008-го и естественный упадок бумажной прессы, теснимой электронными носителями.

В 2004 году мы вернули на логотип профиль Горького, удалённый в 1990 году «прорабом перестройки» Фёдором Бурлацким. И вообще, возвращение советских классиков, уважительное отношение к литературе советского периода стало нашим важным направлением, как, впрочем, и у «Литературной России». Мы вернули на наши полосы авторов русского направления, изгнанных либеральными редакторами в 1990-е. Напомню с 1991 по 2001 год имена Распутина и Белова в газете вообще не упоминались. А имя Шолохова поминалась только в сочетании со словом «плагиат». Но «ЛГ» оставалась открыта и для прежних либеральных авторов. Более 15 лет газета была трибуной литераторов всех направлений. Не наша вина, что иные либералы не любят полемизировать с оппонентами, а под свободой слова подразумевают лишь свою монополию на информационное пространство. Наши публикации инициировали движение к «единому» учебнику истории и литературы, что означало выработку консолидированного взгляда на отечественную историю и культуру. После наших публикаций был изменён порядок присуждения госпремий. Нашими статьями и журналистскими расследованиями мы добились того, что государство вмешалось, наконец, и прекратило расхищение писательской собственности пресловутыми «крепкими хозяйственниками». Впрочем, всего не перечислишь…

– А чего, увы, пока не удалось, но хотелось бы сделать в «Литературной газете»?

– Не удалось добиться возвращения книжного и литературного дела из Министерства связи в Министерство культуры и убедить власть в том, что она должна быть равноудалена от всех ветвей отечественной культуры. Глупое и бессмысленное заискивание перед либеральной тусовкой – остаётся бедой наших госмужей. Неужели они не понимают: если обе головы двуглавого орла начнут мыслить либерально, то птица просто сдохнет! Увы, не удалось добиться оздоровления и обновления руководства Союза писателей России, двадцать лет пребывающего в состоянии комфортабельной обломовщины. Общероссийская патриотическая партия, каковой, по сути, и является СП РФ, была все эти годы парализована и находилась в бессмысленной конфронтации с государством, а меж тем огромные средства той же Роспечатью направлялись исключительно на поддержку либерально-экспериментальной ветви нашей словесности. Говорю об этом с горечью и негодованием. К сожалению, всё случилось именно так, как я и предсказывал в интервью «Литературной России» в 1999 году.

– Вы действительно уходите из «ЛГ», или, если верить слухам, Вас уходят? Что вообще в последнее время происходит вокруг газеты?

– Когда-то в 2001 году я согласился прийти в «ЛГ» на пять лет. Прошло шестнадцать. Мысль облегчить ношу и сосредоточиться на литературной работе у меня появилась давно. К тому же, много сил уходило не на «контент», как теперь выражаются, а на поиск средств на поддержания жизни редакции. Некоторые высокие чиновники меня стали даже побаиваться: опять явился канючить деньги. Несколько лет назад в редакцию по моему зову пришёл поэт и прозаик, сотрудник аппарата Московской городской писательской организации Максим Замшев, прошедший путь, кажется, от курьера до секретаря правления. Так бывает. Многие меня отговаривали, напоминая, что когда-то он по заданию тогдашнего председателя МГПО В. Гусева довольно жёстко выступал против меня в столичной прессе. Но судьба газеты выше амбиций и недоразумений. Личные обиды я никогда не распространял на полосы «ЛГ». Это подтвердят наши авторы, с которыми личные отношения у меня не сложились. Мне показалось, и я пока сохраняю эту уверенность, что Замшев сможет стать моим преемником. Сейчас Максим – шеф-редактор, и часть оперативных функций я передал ему, сам же осуществляю общее руководство. Пошло ли это на пользу газете, судить читателям. В настоящее время наше АНО проходит плановую перерегистрацию. В новой структуре должности «президента» не будет в соответствие с новым законодательством. Я планирую остаться в газете в качестве председателя редакционного совета, что вполне совпадает с моими планами.

– Вам не простили конкретные публикации в «ЛГ», или всё дело в редакционной политике «ЛГ»? Кого конкретно не устраивает нынешняя редакционная политика «ЛГ»?

– Полтора года назад в газете был опубликован критический материал об открытии в Екатеринбурге центра Ельцина. Назывался он «Мумификация позора». Из-за него у меня были серьёзные неприятности, инициированные, как говорили при советской власти, «определёнными кругами» в Администрации Президента, впрочем, другие круги той же администрации меня поддержали. Но осадок остался. Но меня беспокоит, что после перестановок в высоких структурах, прихода в АП новой команды, наступило некое охлаждение к патриотическому направлению в нашей культурной и общественной жизни, вновь возникла иллюзия, что либералы за вознаграждение могут исполнять функции патриотов. Это охлаждение лично я ощущаю на себе. Думаю, даже если бы я решил остаться главным редактором «ЛГ», то вести газету прежним курсом мне было бы не просто, ведь культурологическое издание существовать на свой кошт не способно. Удастся ли Максиму Замшеву сохранить прежний курс? Надеюсь, хотя не уверен…

– Правда ли, что недавно была остановлена в типографии печать номера «ЛГ», в котором содержалась критика Германа Грефа?

– Да, такой факт имел место. В рубрике «Фото-шип» шла злая эпиграммы на главу Сбербанка, высокомерно обозвавшего сограждан «дауншифтерами» – глупыми неудачниками. Это меня возмутило, и я написал эпиграмму. Могу даже процитировать.

Главу Сбербанка, трижды осмотрев,

Воскликнул доктор: «Как попал сюда он?»

Диагноз очевиден: Герман Греф

Не дауншифтер, а всего лишь – даун.

Но решение об остановке печати газеты принимал не я. Более того, впервые за 15 лет свою новую статью «Перелётная элита» я полностью опубликовал у Сергея Шаргунова на ресурсе «Свободная пресса», а не в «ЛГ», чтобы «не подставлять» газету. Некоторые госструктуры жёстко увязывают финансовую поддержку «ЛГ», основанной Пушкиным 187 лет назад, с либерализацией нашей позиции. Конечно, это ещё не государственная цензура, но ведомственное давление очевидно. Однако мы не умеем, как Константин Райкин, кричать, если что не так: «Караул! Кусок свободы слова изо рта рвут!»

– Когда Вы стали главным редактором «Литературной газеты», это издание размещалось в 6-этажном особняке недалеко от Сухаревой башни. По рассказу одного из ветеранов газеты Юрия Изюмова, то здание помог выбить для газеты бывший первый секретарь московского горкома партии Гришин. А кто и почему заставил «Литгазету» через какое-то время переехать в район Китай-города в аварийное здание? Правда ли, что владельцы АФК «Система» собирались на месте бывшего 6-этажного редакционного особняка соорудить нечто сверх-коммерческое, и, если это правда, то получила ли редакция тогда гарантии на свою долю в этом коммерческом проекте? Кстати, а почему пару лет назад редакция срочно покинула уже Китай-город? Интересно, досталось ли что-нибудь «Литгазете» от продажи здания в районе Китай-города?

– Такие вопросы, вообще-то, типичны для «Коммерсанта», нежели «Литературной России». Но раз вы решили сменить профиль, отвечу. Первая негоция была осуществлена, когда ещё существовало ОАО ИД «ЛГ», и наёмных сотрудников, включая главного редактора, в бизнес-планы вообще не посвящали. По-моему, наше прежнее здание, доставшееся «ЛГ» от Олимпийского комитета в 1981 году, пока как стояло, так и стоит на своём месте. Когда же решалась участь помещения в Хохловском переулке (оно требовало дорогостоящего срочного ремонта), голос редакционного коллектива учитывался, но решающего значения не имел, так как здание находилось на балансе другой структуры, а именно: ОАО «Хохловский, 13». В результате, по итогам сделки мы получили средства, за счёт которых погасили огромные долги, образовавшиеся в силу убыточности самого издания, а также из-за чудовищной неэффективности менеджеров, нанятых ещё акционерами. Сейчас мы временно располагаемся в помещении, любезно предоставленном нам Минкультом на Старо-Басманной улице.

– Несколько лет назад газета реформировала свою литературную премию «Дельвиг», превратив чисто редакционную награду в крупный проект федерального значения. Но у многих литераторов сразу возникло недоумение: почему в финансировании этого проекта не приняла участие одна из богатейших корпораций страны АФК «Система»? А «ЛГ» вынуждена была на «Золотого Дельвига» просить деньги то у «Роснефти», то у государства. Кстати, в сложившихся условиях есть ли будущее у премии «Золотой Дельвиг», или писательскому сообществу о ней можно забыть?

– Видимо, вы ещё только осваиваете амплуа «Коммерсанта», поэтому вынужден повторить: давным-давно «ЛГ» никакого отношения к АФК «Система» не имеет, а когда имела, тоже в золотых дождях не купалась. С идеей превратить премию имени Дельвига в противовес «Букеру», «Нацбесту» и «Большой книге», контролирующим почти всё общефедеральное литературное пространство, я обратился к тогдашнему первому заместителю главы Администрации президента Володину. Он одобрил и помог, в том числе и материально. Для писателей, придерживающихся традиционных и патриотических взглядов, это стало победой, колоссальным событием, они вновь почувствовали себя нужными стране, государству. Да, премиальный фонд у нас был немаленький: 7 миллионов рублей! В отличие от других структур мы стали давать премии по всем жанровым номинациям, не забывая ветеранов, молодёжь, литераторов, пишущих на национальных языках. Напомню, на торжественном открытии Года литературы, на котором присутствовал президент Путин, организаторы не сочли нужным даже просто упомянуть о наличии в РФ национальных литератур. Тогда мы опубликовали в «ЛГ» возмущённое письмо пятнадцати народных писателей наших автономий. Один сезон спонсором «Золотого Дельвига» была «Роснефть», но потом к нам охладела. В последние годы «Дельвиг» держался на президентских грантах, но едва Володина и его команду в АП сменили другие люди, поддержка сошла на нет. Вряд ли произошло это по недосмотру. Тенденция, однако… Что делать? На помощь патриотического бизнеса мы даже не рассчитываем. Жмоты. Рябушинский их бы вожжами на конюшне порол. Да и есть ли он, патриотический бизнес? Сомневаюсь… Вот Фридман на поддержку «Большой книги» не скупится. Боюсь, премиальное пространство снова ушло под полный контроль либералов, готовящих реванш. Вспомните, какие стихи Быков прочёл на вручении «Ники»! Он предупредил, что, придя к власти, они уже не пощадят «мракобесов», как в 1987-м. Если бы Быков был русским, а я евреем, то давно бы уже собирал чемоданы, чтобы бежать в Израиль.

– Кто теперь будет редактировать «Литературную газету»? Как Вы считаете, при новом редакторе изменится ли политический курс газеты, или главная линия останется прежней, а все изменения будут носить уже в большей степени, скажем так, стилистический характер?

– Во-первых, редакционный совет и я, как его председатель, будем отстаивать тот курс «ЛГ», который помог ей вернуть читательское доверие, почти утраченное в 1990‐е, когда газета взяла оголтело-либеральное направление. Если начнут уж слишком давить, обращусь к президенту. Мне выпало дважды на выборах быть доверенным лицом Владимира Владимировича. Надеюсь на его поддержку. Он, кстати, дважды распоряжался помочь нашей газете, чтобы она могла поддерживать уровень, достойный её места в отечественной культуре. Увы, царь любит, да псарь не любит. Как я уже сказал, оперативное руководство газетой сейчас осуществляет шеф-редактор Максим Замшев. Не знаю, как его должность будет называться в новом штатном расписании, но надеюсь, он возместит свой скромный писательский авторитет и ещё более скромный журналистский опыт усердием. Главное – он знает писательский мир, и по взглядам, кажется, близок ко мне. Впрочем, будущее покажет. Люди сильно меняются, получив даже ничтожную власть. Но думаю, пока перспективное планирование и выбор базовых тем мы будем осуществлять сообща. Времена предстоят непростые. Надеюсь, власть очень скоро поймёт, что, оттолкнув от себя патриотическую интеллигенцию, она превратится в автомат Калашникова, стреляющий губной помадой.

– Чем собираетесь после освобождения от нагрузки в «ЛГ» заняться лично Вы?

– Думаю, нагрузка эта пожизненная. Просто часть ноши я, как и положено 60-летнему человеку, передал тому, кто моложе. Другим тоже советую. А заниматься я буду, чем и занимался всегда – литературой. Книги выходят, пьесы идут, замыслы роятся. Заканчиваю новый роман «Весёлая эпоха». События происходят в 1983 году. Многих эта вещь удивит, напомнив Полякова времён «Апофегея» и «Эротического ликбеза». Во МХАТе имени Горького репетируют спектакль по моей новой комедии «Золото партии». Веду переговоры об экранизации романа «Любовь в эпоху перемен». Всю жизнь пробыть главным редактором невозможно. А вот всю жизнь быть писателем, если Бог дал способности, можно и нужно… Да, совсем забыл: сбросив часть административного груза, я и стихи снова стал писать, как в молодости. Готовлю избранное с разделом «Новое» для молодогвардейской серии «Золотой жираф». Именно это издательство в 1980 году выпустило мою первую поэтическую книжку «Время прибытия».

– Может быть, побалуете читателей «ЛР» новеньким.

– А и побалую… Но учтите, речь идёт не обо мне, о моём лирическом герое!

– Учтём.

Если бы…

Сели с другом. Взяли по сто грамм.

Выпили, немного закусили.

И пошли бы тихо по домам,

Если бы мы жили не в России.

Ну а дома всё нехорошо.

Слева в челюсть на второй минуте.

Я бы из семьи давно ушёл,

Если бы в Кремле сидел не Путин.

Утро, как заплёванный вокзал.

На меня супруга смотрит криво.

Я бы к люстре петлю привязал,

Если бы не возвращенье Крыма!

«Литературная Россия», июнь 2017 г.

«От кормушки не отваливаются даже сытые…»

Выход почти каждой книги Юрия Полякова сопровождается если не скандалом, то как минимум изрядным шумом. Вот и «Перелётная элита» не стала исключением: о ней уже говорят как о вызове. Кому, почему и за что он «бросает перчатку», автор рассказал «ВМ».

– Перелётными у нас, как правило, называют птиц. Иногда ещё саранчу. Откуда вдруг такая биологическая общность возникла у нашей пафосной элиты и представителей фауны?

– Название книге дала моя статья, опубликованная некоторое время назад частично в «Литературке» и полностью на сайте «Свободная пресса». Речь о том, что национальной, социально ответственной, патриотической элиты у нас нет. А та, что есть, воспринимает Россию как некий вахтовый посёлок, где можно заработать большие деньги, а тратить их потом в «нормальных» странах. Саранча ведёт себя также: выжрав одно поле, просто перелетает на другое.

– Ну да, и без «сантиментов»…

– Абсолютно! Рефлексирующей «саранчи», даже если её зовут «капитанами большого бизнеса», я не видел. И детей своих, тех, что сшибают на роскошных спортивных авто бедных пешеходов, они воспитывают так же, чаще всего в странах, объявивших России санкции.

– Может быть, это своеобразные болезни роста – наш капитализм, в общем-то, юн?

– Да вы что! Двадцать пять – недетский возраст. К тому же, наши олигархи начинали свой бизнес не с удачно перепроданной банки варенья. Их щедро наделили собственностью и стартовым капиталом. Русский капитализм с конца XIX по начала ХХ века тоже развивался не более трёх десятилетий. Потом началась революция. Но тон задавали патриотичные предприниматели: Третьяковы, Бахрушины, Алексеевы, Мамонтовы, Морозовы, чьи отцы, вчерашние крепостные, начинали с медных денег… А нашим нуворишам фактически подарили заводы, месторождения, отрасли… Третьяковка-то у нас есть. А где «Фридмановка»? Где театры, библиотеки, больницы, училища, богадельни, построенные нынешними, а не прежними деловыми людьми? Нет и не будет. Наша элита живёт для себя. А вот мы, выходит, живём для них. Но если элита не желает быть патриотичной, у государства есть масса способов заставить её стать таковой или сделать так, что она перестанет быть элитой. Была бы политическая воля.

– Вы об экономических рычагах?

– И о них тоже. Но главное – морально-этический климат в стране. Ага, ты зарабатываешь здесь, а тратишь там? В таком случае тебе руки не подаст никто, включая президента. А у нас олигарх, работающий на вынос, весь в орденах и премиях, как клептоманка – в ворованной бижутерии.

– Прочла у вас: «Если бы солитёр обладал сознанием, он вряд ли сочувствовал бы тому организму, из которого высасывает соки. Российский капитал зачастую просто паразитирует на нашем Отечестве». Соответственно, его не жалея?

– Так оно и есть! Я что-то не помню, чтобы крупные американские бизнесмены активно вкладывали заработанные деньги в экономику, здравоохранение или спорт чужих стран. Когда там появляется кто-то подобный, у него быстро возникают серьёзные проблемы. У нас, если кто-то начинает вкладывать – в наше, над ним посмеиваются: «Патриот, что ли?». Как эту гнусную систему сломать – пусть государство решает, задача писателя – обозначить проблемы, которые вызывают в обществе социальное напряжение, что я в очередной раз и сделал.

– Раздражаетесь, Юрий Михайлович? Вам неуютно в нашем времени?

– Морально? Да, не уютно. Слишком смещены нравственные константы. Режиссёры, снимающие и ставящие за казённые деньги всё, что пожелают, причём часто оскорбительное для народа, кричат о не существующей цензуре. Их приструнивают? Нет, им добавляют денег, чтобы не шумели. Либералы от культуры ругают наше государство, считают его азиатским и позорным, но при этом вокруг госкормушки стоят так плотно, что сквозь их ряды не протолкнуться, даже между ног не пролезть. Сосут так, что у государства сосцы отваливаются. А наши гоп-стоп-менеджеры! Приехал я недавно на Соловки, а там все почты закрыты – не хотят люди работать за семь тысяч в месяц. Тем временем главный почтмейстер РФ получает десятки миллионов рублей – премию за свои успехи. Если это не издевательство над здравым смыслом, то что тогда?

– Так, с «Элитой» понятно. А следующая книга о чём – она тоже, вроде, на подходе?

– Она выйдет месяца через полтора в издательстве АСТ. Полное название такое – «По ту сторону вдохновения. Рассказы о писательстве». Я рассказываю не без юмора непростую историю моих литературных, кинематографических и театральных работ. Вспоминаю весёлые и грустные эпизоды из жизни моих друзей и врагов, пытаюсь разгадать тайны творчества. Просто раньше я отдавал эти темы вымышленным героям, а тут речь пойдёт о людях реальных. Современному читателю нравится документалистика. И поверьте, я предложу такой взгляд на советский период, которого у либеральных авторов не найти.

– Ну, почитаем и обсудим. А что за очередная волна конфликта с Союзом писателей вдруг поднялась?

– Грядёт очередной съезд писателей и, надеюсь, будет обновление руководства. Прежнее-то в силу ветхости давно пора менять, я говорю о Валерии Ганичеве. Четверть века у кормила, от слова «кормиться»! Так долго на одном месте не сидят, а он, к тому же, возлежит. Под его «чутким руководством» за 25 лет Союз писателей России превратился в эдакого коллективного бомжа. А ведь на самом деле это мощнейшая гуманитарно-патриотическая партия, имеющая отделения во всех регионах, способная работать на страну и народ, вести корректирующий диалог с властью, противостоять диффамациям и русофобии. Вместо этого мы имеем патриотические «Рога и копыта» по главе с зицпредседателем. Ну вот, группа единомышленников, среди которых Ю. Бондарев, А. Проханов, В. Костров, В. Личутин, С. Рыбас, В. Бояринов, В. Терехин, Ю. Козлов, М. Ахметов, многие другие, национальные и региональные писатели, опубликовала в «Литературке» письмо – «Как спасти Союз писателей?» И пошёл гул. Кто привык работать только на свой дырявый карман, тот менять ничего не хочет. Среди патриотов, кстати, таких тоже достаточно. И хотя их корыто по сравнению с тем, из которого трескают либералы, больше напоминает кормушку для канарейки, они тоже напряглись. А вдруг отнимут? Ну а поскольку я возглавляю «ЛГ», осмелившуюся напечатать такой «возмутительный» манифест, на меня сразу и «посыпалось». Не привыкать, я много лет на бруствере: в грудь палят либералы, в спину – патриоты, успевай увертываться…

Беседовала Ольга КУЗЬМИНА

«Вечерняя Москва», февраль 2017 г.

Социальная бессовестность

Вышла книга Юрия Полякова «Перелётная элита», «выросшая» из интервью, которое писатель дал «АиФ». Известный литератор рассказал, что, по его мнению, нужно делать с разворовывающими Россию олигархами.

– На мой взгляд, одной из главных проблем нашего общества была и остаётся бьющая в глаза социальная несправедливость. А точнее, социальная бессовестность, прочно укоренившаяся с начала 1990-х. Недавно я был на Соловках и пытался отправить оттуда посылку. Но почта оказалась наглухо закрыта. Последний сотрудник уволился две недели назад, а за 7 тысяч рублей в месяц больше никто там работать не хочет. Жить-то на что? Представьте моё недоумение, когда вскоре грянул скандал с многомиллионной премией за успешную работу главе одной из российских корпораций. Ну, не может быть разница в жалованье в сотни и даже тысячи раз! Иначе это уже какой-то апартеид, плантаторская Африка. Наши гоп-стоп-менеджеры получают за свою часто сомнительную работу гораздо больше, чем их коллеги на Западе. И это при том, что у нас уровень жизни и оплаты труда традиционно ниже европейского. Мы скатываемся к сословному обществу. А беззаконная езда отпрысков верхнего класса по улицам Москвы на суперавтомобилях уж очень напоминает средневековые скачки баронов по полям бедных вилланов. От навязанного равенства при социализме мы шарахнулись в такое же навязанное неравенство.

Конечно, люди не могут быть одинаковыми, в том числе и в доходах. Но эти различия должны определяться способностями, образованием, трудолюбием. А у нас по наследству передаются театры, институты, государственные должности, недра! Потом это сплавляется, и нувориши отъезжают на вечный отдых в парижи, прямо как баре, продавшие своих крепостных. Поверьте, это угрожает безопасности государства. Уверяю вас, в 2018 году именно на эту язву нашего социума будет напирать оппозиция. А точнее, перехватчики власти. Ибо у настоящей оппозиции обычно имеется программа действий, преобразований страны. А у тех, о ком речь, план один – попасть в Кремль, после чего передать ключи от него тому, кто больше заплатит. Самое неприличное заключается в том, что занять Кремль, используя наше социальное бесстыдство, хотят именно те люди и силы, которые это бесстыдство сами и насаждали в 1990-е. Но, увы, многие этого не понимают. Мы с вами уже говорили об этом на страницах «АиФ». Из того интервью у меня выросла целая книга «Перелётная элита», которая недавно вышла в свет.

Если бы ленточный червь солитёр обладал хоть каким-то сознанием, он бы понимал: высосав все силы из организма, на котором паразитирует, погибнет и сам… А наши олигархи откровенно паразитирует на Отечестве. Есть какие-то совершенно непонятные прохиндеи! Вот недавно в Лондоне бомжи захватили особняк нашего олигарха, который стоит десятки миллионов. В новостях называют фамилию этого нувориша. А мы с вами даже не знаем, что у нас есть такой! А он миллиардер! Вот на хрена нам такие олигархи нужны? После развала Союза совершенно непонятные люди проедали страну, советскую собственность, делили её, делали на ней состояния. Вместо объявленной и желаемой многими десоветизации получилась десовестизация. Трамп – суперталантливый бизнесмен, застроивший пол-Америки. Его личное состояние – 3,5 миллиарда долларов. А наши многие олигархи непонятно чем занимаются, но доходы их порой намного больше трамповых…

– А выход? Он есть?

– Выход? Для перелётной элиты, отжимающей страну, конфискация имущества должна стать минимальным наказанием. А лучше… На Соловки! Пусть посылки на почте принимают за 7 тысяч рублей в месяц! Ведь вывезенные деньги – это музей в глубинке, где сыплется потолок на голову; это не газифицированные посёлки; это не построенная школа и так далее. Развитие далеко не всегда доходит до окраин. И это, конечно, вызвано тем, что наш капитал совершенно не думает о родной стране. А раньше в своём большинстве дореволюционный капитал был патриотичен. Проезжая по глубинке, видишь эти школы, театры, больницы, музеи, различного рода общественные здания, которые возводили местные купцы и промышленники. В каждом городе краеведы вам назовут, что осталось от меценатов. А что останется от сегодняшних олигархов?!

До тех пор, пока это будет процветать, реформы и социальные программы не смогут работать в полную меру. Наш народ остро чувствует социальную несправедливость. Пора, по-моему, сделать серьёзные исторические выводы. При всех недостатках, о которых я говорю, мы должны понимать, что в России движение вперёд есть и курс взят правильный. Масса заводов построена. Раньше я ездил по стране и фактически никаких новых зданий, кроме принадлежащих банкам и компаниям-монополистам, в областных центрах не видел. Сейчас ситуация изменилась, средства пошли в регионы. Но хотелось бы, чтобы созидательный процесс шёл интенсивнее.

– Ни с того ни с сего грянул «цензурный» скандал после выступления Райкина, поддержанного Звягинцевым. Караул! Запрещают. Кто? Что? Объяснить никто не может.

– Сейчас объясню. Оба деятеля щедро финансируются государством. Ни спектакли первого, ни фильмы второго никаким утеснениям не подвергались. Наоборот. Баловни. С чего они возбудились? Потом вдруг на заседании совета по культуре в Петербурге о запрещении рок-оперы -«Иисус-сверхзвезда» президенту зарыдал Евгений Миронов. Правда, тут же выяснилось, что на спектакль купили сорок билетов, и его отменили из-за убыточности, но осадочек-то остался. Сейчас вот гремит скандал в Пен-клубе, затеянный Улицкой. Скандал абсолютно на ровном месте. Андрея Битова можно обвинять в усталости, но только не в зажиме свободы слова. Лично я много лет назад вышел из Пен-клуба, так как смотреть на этот якобы правозащитный горластый «привоз» просто не было сил. Зачем весь этот шум, гам на ровном месте? А затем… Он рождает у населения ощущение: что-то не так в государстве российском, надо что-то менять. Причём эта картина наступления на свободу умело конструируется не только с помощью раздувания одних фактов, но и замалчивания других. Вот вам пример. Мне звонят из тиражной газеты, спрашивают, как вы можете прокомментировать, что МХАТ имени Горького приступил к работе над инсценировкой исторического романа В. Мединского «Стена»? А что тут комментировать? Популярный роман, написанный в редком у нас приключенческом жанре. Патриотический, что тоже большая редкость.

– Но он же министр?

– А разве министры писателями не бывают? Сколько угодно. Что-то я не помню, чтобы ваша газета возмущалась, когда Улюкаев без устали печатал свою графоманию в либеральном журнале «Знамя». – Спасибо… – хмуро благодарят на том конце провода. – А вы ничего не хотите спросить у меня о премьере моей комедии «Чемоданчик» в Московском театре сатиры. – Как-нибудь в другой раз… Для тех, кто не видел спектакль, скажу: это фактически единственная политическая сатира, идущая на подмостках страны и не только в Москве. Сюжет: у президента России украли ядерный чемоданчик… Думаю, можно не продолжать. Добавлю, что в конце на сцене появляется и сам президент, которому задают очень неудобные вопросы. Спектакль идёт на аншлагах и в Москве, и в провинции. Но об этом в либеральной прессе ни слова.

– Почему?

– А потому что «Чемоданчик» нарушает создаваемую картину наступления цензуры на свободу слова. Ведь его никто не запрещает. То же происходит в контролируемых оппозицией премиальных структурах. Сочинения, которые доходят до «коротких списков», обязательно посвящёны или гулаговскому прошлому, или подлому «совку», или мерзкому настоящему. Неважно, что большинство этих сочинений просто слабы, плохо написаны и через год о них никто не помнит. Я пятнадцать лет руковожу «Литературной газетой» и по долгу службы слежу за новинками. Уверяю Вас, книги этого «брюзжащего» направления занимают ничтожное место в общем процессе, но именно их навязывают публике.

– Зачем?

– Ответ тот же: для создания общего ощущения неблагополучия. Мол, писатели чувствуют беду и предупреждают общество. Да, настоящие писатели чувствуют и предупреждают. Но совсем о другом. Например, о необходимости возвращения к социальной адекватности распределения доходов, в основном от природной ренты. О недопустимости разрушения традиционных форм образования. О недопустимости принципа: «Своим – всё, чужим – закон». О недопустимости искажения отечественной истории. Нет, речь не об авторской точке зрения, которая может быть своеобычной, а о прямом и злонамеренном искажении нашей национальной истории. Удивительно, голливудские режиссёры из самой мрачного и неуспешного эпизода, вроде разгрома у Перл-Харбор снимают ленту, возвышающую Америку. Наши продвинутые режиссёры из самого славного эпизода отечественной истории умудряются слепить нечто, унижающее Россию. Даже из великого момента принятия христианства. А в фильме о Сталинграде взяли и уравняли советского солдата и фашиста. Как можно было называть фильм о князе-крестителе «Викинг»? Во-первых, уже есть несколько фильмов с таким названием. За полтора миллиарда казённых рублей можно было бы поднапрячься и придумать оригинальное название. Во-вторых, Русь не знала никаких викингов, а только варягов, причём это был не этноним, а обозначение рода занятий. Я понимаю, зачем американцы снимают боевики про ковбоев-негров. Но зачем нам за казённый счёт навязывать «норманскую версию» династии, ведь есть и другой взгляд: Рюрик – из балтийских славян. Наконец, нельзя превращать отечественную историю в сердящую выгребную яму, выдавая это за приближение к исторической правде. У искусства свои законы. Как известно, во Франции времён трёх мушкетеров даже знать мылась редко, а позже вокруг Версаля стояло зловоние, так как во дворце туалетов не было, поэтому дамы и кавалеры справляли нужду прямо под искусно остриженными кустиками. Но не помню, чтобы Дюма нажимал на то, что от Атоса и Артаньяна дурно пахло. С этим отчизноедством надобно бороться ещё на уровне сценария.

– Это входит в Ваши творческие планы?

– В творческие планы? Конечно. А как же? Во МХАТе имени Горького и нескольких губернских театрах репетируют мою новую комедию «Золото партии». Сюжет: разорившийся банкир вынужден забрать в свой дом из недешёвого дома престарелых своего 90-летнего отца в прошлом крупного советского партийного руководителя. И тут начинается! Издательство АСТ готовит к выпуску мою книгу «По ту сторону вдохновения». Это мемуарные, часто смешные, рассказы о моём литературном опыте, охватывающем сорок лет…

Беседовала Ольга ШАБЛИНСКАЯ

«АиФ», март 2017 г.

Страшнее погрома – самопрогром

«И мы были юны. Но самопогрома не хотели»

Знаменитый писатель и главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков – один из любимых наших героев, никогда не приходит в «Комсомолку» с пустыми руками. Его новая книга называется «По ту сторону вдохновения».

– Юрий, мы так поняли, что это публицистика?

– Я назвал этот жанр «публицистические мемуары». Я рассказываю историю написания, публикаций, как правило, драматическую, моих книг, начиная со скандальных «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», описываю, как мой «Демгородок» запрещали уже победившие демократы, рассказываю о моих сложных отношениях с нашим театральным миром, поражённым грибком «Золотой маски».

– Вы правильно начали, Юрий, потому что мы вас всегда воспринимали как литератора для молодёжи и о молодёжи. А сегодня есть у нас ощущение, особенно после молчаливых митингов конца марта, что произошёл разрыв между поколениями.

– Когда я сам и мои сверстники были юны, и мой жизненный опыт тоже был юн, мои книги, действительно, адресовались в основном молодёжи и продвинутым представителям старшего поколения. Но по мере того, как я старел и, надеюсь, умнел, естественно, менялась и моя аудитория. Теперь меня читают в основном старшие поколения, а также продвинутая молодёжь. Впрочем, постоянно переиздают и «Работу над ошибками», и «ЧП районного масштаба». «Работу…», например, недавно перевели в Чехии. Им оказались интересны отношения учителей, учеников, школьные проблемы, а они вечны… Хотя эта вещь написана, страшно сказать, в 1986 году.

Что касается разрыва… Понимаете, молодёжь всегда склонна к максимализму. Она остро воспринимает несправедливость, обидные несовершенства общества: незаслуженное богатство и незаслуженную бедность, незаслуженную славу и незаслуженное забвение. Это нормально и понятно. Так и должно быть. Но из-за этого максимализма, из-за того, что в жизни много несправедливого, что и мне не нравится, – совсем необязательно сносить существующее устройство социума до основанья. На обломках жизнь станет ещё несправедливее. И мы, пережившие 1990-е, это хорошо помним. Лучше всё-таки менять что-то в рамках существующего миропорядка. Опыт той же Америки, счастливо избежавшей после гражданской войны социальных революций, показывает: стабильность и преемственность приводит к лучшим результатам. Вот я, например, был категорически против того, что произошло в 1991 году – против слома всех основ тогдашнего общественного строя.

– Сам готовил, готовил Поляков перестройку, а потом, когда она произошла, он говорит – ой…

– Правильно, писатели готовят перемены, а мятежники устраивают под видом обновления хаос. Мы все хотели перемен во благо, а не самопогрома. Не наша вина, что политический класс оказался безответственным, а наши протесты использовали и возглавили горлопаны, вроде Коротича (в годы перестройки главный редактор главного перестроечного журнала «Огонёк». – Авт.), который потом уехал и прекрасно живёт за границей. Даже Евтушенко, который обещал, «если будет Россия, значит, буду и я», как только увидел, что всё посыпалось, тут же уехал в Америку. А разгребали и расхлебывали всё то, что наворочали в 90-е годы, мы, – те, кто остался в своей стране.

Сегодня страна идёт к повторению драмы 1990-х. А что вы хотите? Государство не только совершало ошибки в экономике и социальной сфере, оно из казны двадцать лет оплачивало моду на фронду, всячески лелеяло в творческой и медийной среде именно тех, кто прямо или исподтишка настраивал общество, особенно молодёжь, на новый самопогром. К сожалению, им давали премии в театре, в кино, в литературе. Им помогали снимать фильмы, ставить спектакли, издавать книги. Когда один из главных идеологов страны сказал мне, что исторические компиляции Акунина – это круче Карамзина, Соловьёва и Ключевского, я понял: к нашим стенам уже подвезли катапульты. В результате воспитано поколение молодёжи, готовой снова свергать, демонтировать, пускать под нож всё, что, по её мнению, мешает. А те, кто предупреждает: погодите, через год после переворота вы будете локти себе кусать, для этой молодёжи – увы, не авторитет… Потому что таковых отсеяло, оттёрло само государство. Мой голос не слышат те, кому сейчас 20—22 года, для них авторитетна Ксения Собчак с кофемолкой вместо мозгов…

– Да уже и не Ксения Собчак, а более молодые ребята, которые пишут залихватские блоги в соцсетях и имеют собственных менеджеров по рекламе…

– Для меня Собчак – это собирательный тип, вроде куклы Барби. Когда я налетаю на какой-нибудь блог, я поражаюсь тому, насколько невежественны эти молодые люди: ничего не читали и ничего не знают за исключением узкотусовочной информации. Кроме уверенности в себе, нет ничего, к сожалению. Но есть безоговорочно доверяющая блогеру такая же юная и малообразованная аудитория…

«Посадки тех, кто ссорится с УК, снимут 90 % напряжения»

– А что теперь делать? Как завоевать доверие молодёжи? Какой-то новый комсомол создавать?..

– Конечно, сеть молодёжных организаций, нацеленных на образование и социальную адаптацию, не помешала бы. Но куда эффективнее устранить из нашей жизни то, что всех злит. Коррупцию, прежде всего. Чтобы вернуть доверие к себе, власть должна провести очень жёсткую ревизию своих кадров. Ты не можешь объяснить, откуда у тебя такие деньги, почему твои дети ездят по Москве на миллионных авто и сшибают зазевавшихся граждан, почему у тебя собственность и семья за границей, а здесь «вахтовая шарашка»? Не можешь. Тогда извини, освободи кресло и посиди в другом месте. Те, кто не ссорились с Уголовным кодексом, а просто использовал несовершенство, иногда нарочитое, нашего законодательства, должны просто уйти. Мы живём в правовом государстве, и, конечно, не можем посадить человека, если он нашёл бреши в законе, но осудить его морально можем. Если ты залез на склад, воспользовавшись дыркой в заборе, тебя не обвинят в краже со взломом. Но хвалиться тут нечем. И это снимет 90 % претензий оппозиции. Не мешало бы почаще напоминать с экрана не только о мужьях престарелой певицы, но и о том, что страна развивается, строится, восстанавливает промышленность и армию. Слава Богу, империалисты помогли сельское хозяйство реанимировать…

– А, санкциями?

– Санкциями, да. Вашингтон помог – спасибо ему – сделать то, чего не мог Кремль за 20 с лишним лет. Нерешительность, неспешность государства в борьбе с коррупцией нестерпима для молодёжи. Это нам с вами, тёртым волкам эфира, можно объяснять нюансы и обстоятельства. А молодые этого не понимают. Говорят: этот – вор. Почему не в тюрьме? Украл? Понастроил дворцов на неизвестно как к нему попавшей земле? Почему он ещё во власти? Вот и всё. Молодёжь не станет копаться в оттенках серого. Им скажут: все чиновники – воры. Они верят – все воры. Ату их! Особенность психологии молодости даёт возможность нечистоплотным «вождям», нечистым на руку, манипулировать сознанием, тасуя и подтасовывая факты.

– А лично вас удивило то, что произошло в начале весны, когда было холодно в Москве и вдруг молодёжь попёрла из метро, а полиция не знала, что делать: задерживать, не задерживать?

– Нет, меня не удивило. Я понимал, новая «болотная» волна неизбежна. Это, если хотите, лишь предгрозье. Ведь власть почти не сделала выводов из прежних событий. Не поняла или недооценила, что с помощью политтехнологий, манипуляций молодым сознанием, с помощью различных организаций, которые финансируются из-за рубежа, можно устроить бурю. Не заметил я особых изменений в информационной и молодёжной политике. Взывающим не верят, за зовущими не идут. Власть может совершать самые непопулярные поступки, но она должна их объяснять. К сожалению, в последние годы она всё реже раскрывает мотивы некоторых своих поступков, например – в сфере коррупции, в отношении компромата на персон высшего звена. И этим сразу воспользовались. Накрутить молодого человека легко. А вот привести в норму, в сознание – очень сложно. В ухо дать проще, чем долго втолковывать… Прежде, чем дать в ухо, Макаренко долго объяснял.

– В ухо – это вы про что?

– В годы моего детства и юности часто приводили пример знаменитого советского воспитателя Антона Макаренко, который руководил колонией малолетних преступников. Был у него один воспитанник, которого он никак не мог убедить вести себя как положено, и Макаренко в какой-то момент просто дал ему в ухо. Помогло. Но дело в том, что Макаренко, перед тем, как дать в ухо, очень долго всё объяснял… Оплеуха была крайней мерой. А у нас дали молодёжи в ухо, практически ничего не объяснив.

– Вы имеете в виду те «педагогические воспитательные разборки», которые устроили в некоторых школах с учениками, вышедшими на протестные акции?

– Я имею в виду задержания юных участников протестной акции конца марта. Я не против удара в ухо, когда человек не понимает русского языка и ведёт себя по-хамски. Но, прежде чем ударить, вы объясните, почему у нас проворовавшемуся чиновнику сперва дадут уехать в Лондон, а потом начинают возмущаться, что он миллиарды упёр… Почему одни олигархи неприкасаемые, а другие прикасаемые? Хотя происхождение их богатства совершенно одинаково. Вот новоиспеченный президент США и известный бизнесмен Трамп – к нему по-разному можно относиться, но это человек, который заработал свои миллиарды, застроив пол-Америки. Причём, унаследовав миллионы своего отца. А у нас не один, не два, и не десять олигархов, у которых состояние больше, чем у Трампа, а мы даже не знаем, чем они занимаются, для страны что сделали, что построили, что создали?

У какого-то нашего олигарха бомжи заняли его огромный особняк в центре Лондона и не хотели уходить. И я в первый раз услышал фамилию этого нувориша. Спрашиваю – а откуда у него такие деньги? И никто не может объяснить. Если бы мне было 20 лет, я бы тоже сказал – ребята, а, может быть, пора на баррикады, если власть с такими олигархами не может сама разобраться?

– То есть, вы вообще не видите в упор Федеральное агентство по делам молодёжи…

– Про комсомол знали все. А про то, что есть это агентство… Ну, случаются какие-то точечные дела. Фестивали на Селигере. Я вот был в Крыму в прошлом году, «Литературная газета» проводила семинар для молодых журналистов. Действительно, очень толковые ребята собрались из разных регионов, большинство из простых семей, реальные пассионарии, а не новорусские барчуки. Но это ж надо в систему превращать.

– В своё время в СССР были летние молодёжные лагеря, в том числе для трудновоспитуемых подростков. А если, допустим, возрождать эту систему, кто ею должен сейчас заниматься?

– Если бы я знал ответы на эти вопросы, я бы работал в министерстве. Но как бывший учитель литературы и как многолетний руководитель газеты, полагаю: надо полностью жёстче работать над ошибками. Пора избавиться от последствий того курса в образовании, когда учебники истории и литературы внушали молодёжи неприязнь к своей стране. Мол, Отечественную войну-то мы на самом деле не выиграли, а Наполеона не надо было прогонять, Курбский лучше Грозного, да и Тухачевский лучше Сталина… Когда в программу всовывали этот кирпич под названием «Архипелаг ГУЛАГ», где обид Александра Исаевича Солженицына на советскую власть больше, чем правды. Нет, такие кирпичи не делают здание державы прочнее. Школьный учебник, конечно, должен давать объёмную картину нашей истории и культуры, в том числе, освещать и негативные события. Но всё же в истории нашей страны достаточно событий, знание которых позволяет молодому человеку выйти из школы с убеждением, что он живёт в очень перспективной и гораздо более гуманной стране, чем та же Германия, Америка и так далее.

У нас борьба со своей страной превращена в доблесть, а равнодушие к ней – в хороший тон. Хватит убеждать молодёжь, что если писатель не был антисоветчиком, значит, он плохой писатель. Вот Солженицын ссорился с Советской властью, значит, он хороший писатель. Бродский эмигрировал, он хороший писатель. А вот Шолохов не ссорился с Советской властью… Хотя на самом-то деле ссорился, но дверью не хлопал и на радио «Свобода» не проклинал… Значит, не мог он написать «Тихий Дон»…

«Мы все из будущего…»

– Ну, да, есть такой грех – у нас всё заграничное считают лучше своего: вещи, фильмы, даже идеи. Такие вот долгосрочные последствия петровского окна в Европу.

– Почему Плисецкой, творчество которой я глубоко уважаю, поставили памятник практически сразу после смерти, а Галине Улановой до сих пор не поставили? А она была балерина не менее великая. И состоялась гораздо раньше. Да, Уланова умерла на родине. Это недостаток? К 100-летию великого композитора Георгия Свиридова поставили памятник Ростроповичу. Ведь народ это всё видит и чувствует. И особенно молодёжь. Она думает – а, надо побузить, продемонстрировать, что ты готов уехать… а потом тебя попросят вернуться и наградят, и уж похоронят по первому разряду… То же и с борьбой. Ещё и улицу твоим именем назовут.

– Одному из авторов этого интервью вспоминается поездка вместе с Алексеем Дюминым, он тогда ещё был исполняющим обязанности губернатора Тульской области, к ребятам, которые занимаются раскопками братских могил советских солдат времён Великой Отечественной войны.

– От главы региона очень многое зависит в воспитании молодёжи. Если он сам патриотически настроен, делает реальное дело, а не устраивает «пермскую аномалию» – то и настроение населения будет соответствующим. А станут в городе, как это было в Перми, ставить на улицах за огромные деньги какие-то постмодернистские головоломки под названием городская скульптура, – народ насторожится: куда деньги вбухивают, когда ЖКХ сыплется…

Однако патриотом ныне быть не выгодно: ни на госслужбе, ни в искусстве. Помните фильм «Мы из будущего»? С точки зрения воспитания лихо этот фильм сделан, умно, сильно, тонко. Авторы предложили: вот ты, чёрный копатель, попробуй, встань на место тех ребят, черепа и кости которых ты теперь отбрасываешь в сторону, ища рыцарские кресты в земле. И вы думаете, этот фильм получил много профессиональных премий?

– Ну, Золотой орёл за лучший монтаж, награда «MTV— Россия» за лучшие драки…

– Самим-то не смешно? То есть, в творческом сообществе укоренилось презрение к патриотическому искусству. Совсем фильм замолчать нельзя, так нате вам – за лучшие драки… Зато Сокурову, которого до конца досмотреть можно только по приговору суда, дают «за выдающийся вклад в искусство». Посмотрите списки лауреатов Государственной премии, театральной «Золотой маски», киношной «Ники»… Вопросы есть? Вопросов нет. Причём, такое отношение сформировалось при Ельцине в 1990-е годы и продолжается до сих пор, когда у страны совсем другие вожди и цели. На ассенизационной машине в будущее не въедешь!

– Юрий, на акции «Бессмертный полк» – и в прошлом, и в позапрошлом году – было очень много молодых лиц – внуков, правнуков победителей. Как думаете, те ребята, которые вышли на молчаливую «навальновскую» манифестацию, пойдут в этом символическом полку 9 мая?

– Я думаю, значительная их часть, конечно, пойдёт. Слава Богу, война и Победа для большинства из них – пока ещё незыблемая ценность, хотя дискредитация идёт полным ходом. Но и семей с искажённой исторической памятью уже немало. Вот, например, хочу напомнить, что Иван Денисович-то у Солженицына, страдания которого в лагере вызывают естественное сочувствие к герою и ненависть к репрессивной системе, сидел, между прочим, за дезертирство… Все думают, что он или колосок украл, или анекдот рассказал, а он сидел за то, за что сажают в любой воюющей стране. И не воюющей тоже.

В том-то всё и дело, что на очередную бузу и самопогром поднимают людей, эксплуатируя их патриотическое сознание, подменяя борьбу с коррупцией борьбой с государством. А в наших специфических русских условиях снос режима – это снос страны. Мы это наблюдали и в 1917 году, и в 1991-м. Вот это надо объяснять молодёжи. Но в таком случае не надо снимать подловатых сериалов на казённые деньги. Не надо создавать фильмы типа «Викинга», где наша древняя история изображается чуть ли не с гадливостью и передёргиванием фактов…

– Юрий, с одной стороны, вы немножко нас успокоили насчёт молодёжи, с другой, наоборот, взволновали и встревожили.

– Вы со мной разговариваете, как с политическим деятелем. А я не рвусь в политику, я писатель. И со своего писательского места пытаюсь докричаться, чтобы услышали, в том числе и молодёжь. Пытаюсь что-то предпринимать…

– Например, пишете пьесы на актуальную тематику, в том числе и политическую – идущий в Театре сатиры ваш «Чемоданчик» – очень зло и смешно препарирует политические игрища современности…

– Ну и во МХАТе имени Горького сейчас репетируют мою новую комедию «Золото партии». И там один из персонажей – молодой революционер, у него подпольный ник «Чегеваров». Это, по-моему, новый типаж. Но не сбивайте меня, я не об этом хочу сказать. В своё время по просьбе власти «Литературная газета» в нелегких условиях создала общефедеральную премию «За верность Слову и Отечеству» имени Дельвига. Как возникла эта идея? А так: из кремлёвского окошка заметили, что вся литературная молодёжь оказалась в орбите трёх премий: «Большой книги», «Букера» и «Нацбестселлера», которые из всего потока выбирают именно протестную, причём в дурном смысле, а также антисоветскую, антирусскую, брюзжащую литературу. Патриотический тренд там «не катит». Решено было ради равновесия создать премию для здоровых сил отечественной словесности. Мы пять лет этой премией занимались… Естественно, нам помогало государство, потому что откуда у нас такой премиальный фонд, чтобы можно было миллион давать за первое место. Премию раскрутили, она стала популярна, писатели, у которых есть патриотическая завитушка в мозгах, воспрянули духом, почувствовали себя вновь нужными стране. И что вы думаете? В этом году премию тихо прикрыли. Причём для всех выше перечисленных премий деньги нашлись. У меня после этого, честно говоря, руки опустились. Если у российского двуглавого орла обе головы начинают мыслить либерально, эта птица скоро сдохнет. А ведь скоро выборы… Такое впечатление, что власть решила покончить с собой! Наша с вами задача – повиснуть у неё на руке и не дать спустить курок, нацеленный в висок.

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», апрель 2017 г.

«Гнилую лодку не латают…»

Слухи о том, что в столь ценимой москвичами «Литературной газете» грядут какие-то перемены, ходят не первый месяц. А не так давно в интервью «Вечерней Москве» Максим Замшев, шеф-редактор «ЛГ», заранее радостно сообщил, что вскоре станет главным редактором этого издания. Мы решили разобраться, что же происходит на самом деле, у писателя Юрия Полякова, много лет возглавлявшего издание и, как выясняется, пока не собирающегося покидать легендарную «Литературку».

– Юрий Михайлович, так какие изменения случились в «ЛГ»? Говорят, вы ушли с поста главного редактора?

– Странно, что все спохватились только сейчас, ведь главным редактором я перестал быть почти три года назад, когда «ЛГ» из ОАО превратилась в АНО – автономную некоммерческую организацию. Не заметили? Я тогда сделался президентом АНО – должность, согласитесь, смешная по названию, к тому же обязывающая помимо редакторских функций общаться ещё с налоговыми и прочими уважаемыми, но утомительными структурами. Меня это тяготило. А главного редактора у нас вообще в АНО сначала не было. Был шеф-редактор. В этой должности работал Максим Замшев, которого я пригласил в своё время из правления Московской городской писательской организации в «ЛГ», почему-то уверенный, что он, аппаратчик, освоит и журналистскую профессию. Впрочем, редактировать «Литературную газету» может и аппаратчик, и писатель, если только, придя на пост, он делает газету, а не свою литературную карьеру, до этого почему-то не задавшуюся. Вообще-то, по моим наблюдениям, писателями становятся не за редакторским, а за письменным столом. Теперь, после плановой перерегистрации и изменений Устава, у нас новый руководитель, глава АНО – Андрей Тимохин, мой давний знакомец, человек с большим организационным опытом. Я же стал председателем редсовета – высшего редакционного органа, определяющего лицо газеты. Должность Максима Замшева теперь называется «главный редактор», хотя круг его обязанностей остался прежним. Дело ведь не в названии. Но я заметил, что есть люди, для которых важнее слыть, а не быть, их больше беспокоит название должности, а не то, как они её исполняют. Например, у нас в «ЛГ» хозяйственник по фамилии Шавлов совсем извёлся из-за того, что он просто «исполнительный директор», хотя никакой исполнительности за ним не замечалось. По новому уставу он стал «генеральным» – и счастлив, чего не скажешь о сотрудниках. Вот такие у нас перемены.

– Будут ли, в связи со сказанным, какие-то изменения в курсе газеты?

– Не исключаю. Прежде всего, по экономическим соображениям. Бумажная пресса сейчас в сложном положении. А «истину царям с улыбкой говорить» и одновременно протягивать руку непросто. Во всяком случае, у меня с Роспечатью такой номер не прошёл. Впрочем, тут речь, скорее, о «псарях». Как раз наш-то президент ценит откровенное, пусть и резкое слово, если сказано оно с заботой об Отечестве. Это я заметил по его реакции на мои достаточно острые выступления на заседаниях Совета по культуре. Всем газетам сейчас непросто, если только они не работают на разрушение страны. У этих почему-то с конца 1980-х всё тип-топ. А нам, например, отказали в гранте на ежегодную литературную премию «За верность Слову и Отечеству», хотя пять лет назад мы по просьбе Администрации Президента начали разворачивать редакционную премию в общефедеральную, чтобы хоть как-то уравновесить «букеров». При этом либеральные литературные премии поддерживаются в прежних объёмах. Но не стоит унывать, патриотам всегда в России жилось непросто, нужно искать, выдумывать, пробовать. Большие надежды возлагаем на сайт, который я затеял, едва придя в газету. Сейчас он развивается, но его мобильность, а главное – креативность и острота оставляют желать лучшего. Видимо, для такого дела требуются мозги помоложе и поизвилистее. 16 лет я занимался оперативным руководством газеты, вникая во все мелочи, придумывая темы, шапки, рубрики, дискуссии, вылавливая в подписанных полосах ошибки, пропущенные даже бюро проверки, которого у нас теперь нет – из экономии. Правда, у меня были хорошие заместители, в частности, опытнейший Игорь Серков, некогда возглавлявший «Неделю». Когда-то мы вместе работали в журнале «Смена» под тяжёлой рукой Альберта Лиханова. Общими усилиями мы изменили газету, сделали её одним из самых острых гуманитарных изданий, подняли обвалившийся в конце 1990-х тираж «ЛГ», увеличив его в десять раз. В качестве председателя редакционного совета я буду, слава Богу, осуществлять стратегическое, а не оперативное руководство, которое теперь ляжет целиком на Замшева. Скажется ли это на уровне газеты, её остроте, оригинальности? Об этом судить Читателю. Надеюсь, мы его не огорчим. Но если он рублём не поддержит «ЛГ», как это уже сделал в конце 1990-х, если охладеет к «ЛГ», как Земфира к Алеко, то кадровые перемены продолжатся. Мы живём в жёсткое время, а фамилии, указанные в выходных данных, меняют нынче одним кликом – не на мраморе же они золотом выбиты…

– А правда ли, что вы планируете баллотироваться на должность председателя Союза писателей России?

– Нет, даже не собираюсь, хотя и огорчён деградацией этой некогда славной и могучей организации. Поймите, СП России – не просто объединение писателей, это, скорее, гуманитарно-патриотическая партия, имеющая во всех регионах страны отделения, которые активны и влияют на губернские процессы. Именно такой партии нам сейчас не хватает, чтобы выволочь страну из трясины «недокапитализма» и «плутодемократии». Но правление СП РФ, засевшее в особняке на Комсомольском проспекте, впало в такую глубокую летаргию, что спящие тела уже паутиной обросли, там царит развал и семейственность, больше напоминающая богадельню. Некоторое время назад мы опубликовали подписанное многими известными русскими и национальными литераторами «Обращение к писателям России». Там были и такие слова: «… начиная с середины 1990-х, наши съезды и пленумы раз от раза проводились всё формальней и кулуарней. Прекратилась сменяемость руководства и приток свежих молодых сил. Главным содержанием таких пленумов и съездов стало не обсуждение путей развития отечественной литературы и участия в этом процессе СП РФ, не выдвижение новых имён, а торопливое голосование за статус-кво в предвкушении обещанного банкета. Если и съезд СП РФ, намеченный на весну будущего года, пройдёт по тому же губительному сценарию, мы потеряем наш Союз, а особняк на Комсомольском проспекте окончательно превратится лишь в объект извлечения арендной прибыли. Выход у нас один – сделать предстоящий съезд оздоровительным…» Однако наше обращение было воспринято аппаратом СП как покушение на пожизненное кормление и встречено в штыки, тут же началось строительство баррикад, пока в переносном смысле. В ситуации круговой обороны корыта оздоровление невозможно. Думаю, пользуясь словами Рубцова, «лодка на речной мели скоро догниет совсем»…

– Что же делать?

– Опять отвечу строчкой Рубцова: надо «лодку мастерить себе» – создавать новый союз, гильдию, которая, прежде всего, возьмёт на себя функции профсоюза литераторов, нас ведь даже из реестра профессий выбросили. Писатель в современном обществе наг и беззащитен, как нудист в кактусах. Есть ещё одна проблема – депрофессионализация нашего сообщества. Патриотические СП РФ и Московская городская писательская организация, а также либеральные Союз российских писателей и Союз писателей Москвы, борясь за количество членов, двадцать пять лет принимали в свои ряды чёрт знает кого и напринимали жуткое число сочинителей, которых назвать писателями можно лишь в том смысле, в каком орущих «Шумел камыш…» зовутся «певцами». Давно назревшая профессиональная чистка в нынешних союзах невозможна, гнилую лодку не латают. Создание новой организации, опирающейся на партнерство с государством, позволит формировать её из профессионально работающих авторов разных поколений и идейно-эстетических пристрастий. Нечто подобное обещал на первом литературном собрании президент Путин. Кстати, сегодня есть для этого и материальная база: наконец, остатки писательского имущества по решению суда вырваны из цепких лап «крепкого хозяйственника» Переверзина и возвращаются литературному сообществу.

– С «ЛГ» и Союзами писателей более-менее понятно. А что нового в вашей литературной работе?

– Немало. Редакторство и общественные труды – всегда были важными, но не определяющими в моей жизни. Главным всегда был письменный стол, а никак не наоборот. Докладываю: в АСТ вышли две новые книги «По ту сторону вдохновения» и «Фантомные были», я буду представлять их на Московской книжной ярмарке 9 сентября. В первой собраны мои эссе о писательском труде. Вторая, совсем свежая, – это вставные новеллы, которые я извлёк из своей иронической эпопеи «Гипсовый трубач», переработал и объединил под одной обложкой. То же издательство приступает к выпуску моего 12-томного собрания сочинений. В начале сезона у меня сразу несколько премьер: в Смоленске, Симферополе, Мурманске. 7 ноября в МХАТе имени Горького у Татьяны Васильевны Дорониной премьера моей новой комедии «Золото партии». В те же дни лечу в Будапешт, где вышла на венгерском языке моя давняя сатирическая повесть «Демгородок». Заканчиваю новый полумемуарный роман «А секс у нас был!». Он выйдет в конце года также в АСТ. События разворачиваются в андроповском Советском Союзе. Думаю, такой легкомысленной литературной выходки от меня никто не ожидает. Готовлю новую книгу публицистики «Желание быть русским». Как и предыдущие сборники – «Перелётная элита», «Левиафан и Либерафан» – она выйдет в издательстве «Книжный мир». В сборник по традиции я включил мои интервью и тексты, публиковавшиеся в «Вечёрке».

Беседовала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», июль 2017 г.

Поменьше патриотизма на экспорт!

Беседа с венгерским русистом Йожефом Горетичем для будапештского Интернет-журнала.

– Почему было написано в советские времена значительно больше сатирических произведений, чем в наши дни?

– Сатира по своей художественной природе связана с преодолением запретов с помощью иносказаний, гротеска и аллегорий. Сейчас запретов фактически нет. Во-вторых. Сатира упрекает власть и общество в том, что они не соответствуют заявленным целям и идеалам. Именно на противоречии между высоким проектом (коммунизм, народная монархия, демократия) и низкой реальностью «работает» писатель-сатирик. Сегодня в России чёткого позитивного проекта нет. Власть в отличие от коммунистов многого не обещает. Трудно сатирику.

– Есть ли такой жанр, который вытеснил сатиру из литературы?

– Многие жанры используют сегодня приёмы сатиры, появился иронический детектив. Но это было всегда. «Евгений Онегин», первый реалистический русский роман в стихах, начинается строчкой «Мой дядя самых честных правил…» А это перефразированное начало басни Крылова «Осёл был самых честных правил…».

– В последнее десятилетие два раза можно было читать о цензуре, касающейся кинофильмов. Один из этих случаев – это фильм «Россия 88», а другой – документальный фильм о Pussy Riot. Кроме этого, кинофильм Андрея Звягинцева «Левиафан», который получил приз «Golden Globe», тоже не оказался любимым фильмом власти. По Вашему мнению, какую роль играет правительство в делах культуры?

– Я сталкивался цензурой. При советской власти запрещались мои повести «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа», в постсоветский период при Ельцине изымалось из магазинов первое издание «Демгородка». В российском искусстве сегодня государственной цезуры нет. Фильмы Звягинцева идут в прокате, более того, все они сняты при финансовой поддержке государства. Мне, кстати, «Левиафан» тоже не понравился, он не честен по отношению к русскому народу. Короче – враньё. Но бывает проправительственное враньё, а бывает и антиправительственное враньё. Звягинцев – крупнейший специалист по антиправительственному вранью. Он почувствовал, что русофобия горячо поддерживается на Западе, и активно эксплуатирует этот ресурс. Странная вещь: фильмы о российской жизни Звягинцев снимает в основном по сценариям, написанным не русскими авторами и не про Россию. Так, «Елена» снята по британскому сценарию про английскую жизнь. Странно, не правда ли? Что касается фильма про «Пуси райот», чей поступок я нахожу дурацким и кощунственным, то, насколько мне известно, эту ленту тоже не запрещали, просто не показали по ЦТ, как и сотни других документальных фильмов, очень острых и талантливых, в чём я имел возможность убедиться, возглавляя жюри фестивалей неигровых лент. Почему Запад не волнуют судьба этих фильмов, а только про «Пуси»?

– В своих произведениях Вы часто реагировали на коррупцию: в том числе в Вашей повести «Небо падших» идёт речь о бизнесмене, который рассказывает о том, что означает для него подкуп и взятка. Коррупция – это понятие, которое в некоторой мере для иностранцев тесно связывается с Россией. Положение действительно такое плохое в России?

– Насколько я могу судить, Запад и другие передовые страны постоянно сотрясают коррупционные скандалы: вспомните хотя бы Берлускони или президентшу Южной Кореи. В США до сих пор разбираются с мутными делишками четы Клинтон. Да, в России с лихих 90-х свирепствует коррупция, но с ней борется не только литература и Ваш покорный слуга в своих романах и пьесах, почти каждый день арестовывают крупных взяточников – министров, губернаторов, больших чиновников и генералов… Как ещё бороться с коррупцией? Расстреливать? Но тогда Запад обвинит нас в антигуманизме и Путину пририсует сталинские усы. Кстати, почему-то Запад редко и неохотно выдаёт нам сбежавших из России жуликов. А Израиль никогда не выдаёт. Почему?

– Характерна ли для российских писателей (вообще для творческих людей) самоцензура?

– Для любого нормального человека характерна самоцензура, иначе на улице царило бы жуткое сквернословие. По-моему, ещё не было времён, когда человек в публичном пространстве мог высказать всё, что думает на самом деле, и теми, словами, какими ему хочется. В нашем писательском мире враньё в книгах и выступлениях ради выгоды стало профессиональной привычкой. Но книги таких авторов недолговечны, как шоколадка, забытая в кармане брюк. Моя самоцензура сводится к тому, чтобы с помощью тщательно подобранных и безобидных с виду слов всё-таки сказать читателю то, что говорить в данный момент не принято или опасно.

– Глубока ли пропасть между консервативными и либеральными писателями?

– На первый взгляд, да. На самом деле, не столь уж и глубока. Дело в том, что в России почти все средства поощрения писателей (премии, гранты, издания, звания, награды, даже посмертные памятники и т. д.) сосредоточены в руках либералов, поэтому те писатели, которые в душе твердокаменные консерваторы, это часто скрывают и притворяются сторонниками общечеловеческих ценностей. Я таких знаю. Выпьют и о Домострое тоскуют. Если меня на месяц назначить распорядителем благ и поощрений, вскоре большинство писателей-либералов объявят себя консерваторами. А тех двух-трёх либералов, которые этого не сделают, я награжу самыми большими премиями – за верность принципам.

– В своём романе «Козлёнок в молоке» Вы ехидно нарисовали сообщество писателей, где с помощью некоторой ловкости, хорошей организационной работы можно сделать из чальщика знаменитого и признанного писателя. Это в самом деле так?

– К сожалению, в 90-е годы были утрачены чёткие критерии художественности произведений, восторжествовал постмодернистский принцип относительности: мол, я считаю это шедевром, а на ваше мнение мне плевать. В результате, появились стада гениев, не написавших и одного приличного стихотворения, ни одного внятного рассказа. Но как раз их объявляли новой русской литературой, хотя на самом деле это «нерусская нелитература». Вот об этом я и написал в 1995 году роман-эпиграмму «Козлёнок в молоке», который за двадцать лет переиздали 30 раз общим тиражом более полумиллиона экземпляров. Читатель оценил и разделил мой сарказм.

– Во всех Ваших произведениях важную роль играет власть. Каково у Вас отношение к власти?

– Власть неизбежна в человеческом обществе. Даже в банде анархистов есть вожак, а значит, власть. Да и сама свобода, по-моему, если вдуматься, это всего лишь приемлемая степень принуждения. Мы должны добиваться от власти, чтобы она: использовала только необходимое для сохранения порядка насилие; чтобы прежде всего работала на общество и лишь потом на себя, чаще случается наоборот; чтобы она не прикасалась к механизмам смены власти, утвержденным законом. Остальное в руках Провидения. При этом я довольно ехидно пишу о современной российской власти. Взять хотя бы мою комедию «Чемоданчик».

– Вы поддерживаете политику Владимира Путина?

– Да, поддерживаю, я дважды бы его доверенным лицом на выборах. Путин спас Россию от распада, к которой её уже подвёл Ельцин. Я очень надеюсь, что он со временем передаст власть достойному преемнику. Ни горбачёвых, ни ельциных в нашей истории больше быть не должно.

– Каково Ваше мнение о российско-украинском конфликте и о присоединении Крыма к России?

– Крым – исконная часть России, к Украине он был приписан Хрущёвым, выходцем с Украины же, без референдума в качестве административного эксперимента в рамках СССР. После распада СССР эксперимент закончился, и Крым вернулся туда, где ему быть надлежит. Надеюсь, со временем вернётся и Донбасс, также переданный Украине в порядке административного эксперимента в 1920-е годы. Конфликты на территории бывшей УССР свидетельствуют о невозможности строительства национального государства в этом лимитрофе, который из-за многоэтнического населения может быть только федеративным. Если в Киеве этого не поймут, то, несмотря на факельные шествия, распадутся окончательно. С исторической точки зрения это будет закономерно.

– Ваша повесть «Демгородок» по жанру – негативная утопия, в которой рассказывается о восстановлении социализма и Советского Союза. Повесть была написана в 1993 году, а у нас, в Венгрии, выходит только сейчас. Какое послание (идейное содержание) этого произведения в 2017 году?

– Послание такое: всегда в трудные исторические моменты возникает желание решить все проблемы с помощью жёсткой руки и диктатуры. Но лучше до этого не доводить. Чем сильней лекарство, тем больше у него побочных действий и осложнений. А их лечить приходится гораздо дольше потом. На мой взгляд, диктатура допустима в одном случае, когда нужно спасти страну от распада, причём лишь в том случае, если народ хочет сохранить единство. Именно такая историческая коллизия описана в «Демгородке». Именно по этой причине диктатора адмирала Рыка народ прозвал «Избавителем Отечества» (ИО) и провозгласил монархом, так как адмирал своевременно женился на потомице князя Синеуса, брата князя Рюрика.

– Обречено ли постсоветское общество на падение?

– Отнюдь нет. Если курс Путина будет продолжен, конечно, в модернизированном виде, Россия не только упрочит своё положение на планете, но и решит многие внутренние проблемы, которые ныне решаются медленно, за что оппозиция справедливо критикует правительство и президента. На мой взгляд, сегодня в России много патриотизма на экспорт, и маловато для внутреннего пользования. Экономический блок правительства – это какой-то интернат для отстающих менеджеров-монетаристов.

– Вы в Венгрии уже не в первый раз. Даже как у (бывшего) почетного председателя московского Общества «За дружеские связи с Венгрией», у Вас есть свой взгляд на венгерскую общественную жизнь. Какой Вам представляется Венгрия и её внешняя политика? Каким Вы видите отношение к Венгрии в России? Какое у Вас мнение о Викторе Орбане?

– Мне кажется, Виктор Орбан – политик «длинной воли», как говорили на Древнем Востоке. Он понимает: историческая судьба Венгрии и её народа важнее судьбы наднациональной административной химеры под названием «Евросоюз». Если бы руководители исчезнувшего СССР, так же думали о будущем России, она могла бы избежать катастрофы, настигнувшей её в 1990-е.

Сентябрь 2017 г.

«По ту сторону вдохновения»

Так называется новая книга известного прозаика, главного редактора «Литературной газеты», вышедшая в АСТ – сборник эссе о временах, нравах, политике, любви, театре, утратах и обретениях, творчестве и работе. Афористично, ярко, язвительно, грустно? Тут можно подбирать любые слова и настроения, потому что эта вещь про нашу повседневность. Ведь «мастер слова не ограничивается сидением за рабочим столом, точно так же, как дни и ночи врача не исчерпываются выписыванием рецептов и осмотром больных организмов – в зависимости от специализации. О заботах страны, цензуре, либеральном перекосе в искусстве, на «тесном как вагон метро в час пик Парнасе», «Викинге», премиях и трамповских ракетах мы поговорили с писателем.

Культура: Вы относите «По ту сторону вдохновения» к жанру «мемуарной публицистики». Что это такое, кто-нибудь ещё в нём работал?

Поляков: Сегодня? Не думаю. Жанр возник неожиданно и даже стихийно. Я сам и название для него придумал. Дело в том, что внимание критиков и литературоведов в последнюю четверть века было нацелено в основном на авторов «либерально-экспериментального пула», который группировался вокруг больших премий. Авторы моего направления почти игнорировались, несмотря на читательское признание. Тогда возникла идея компенсировать это невнимание и снабжать мои часто переиздававшиеся книги небольшими эссе о том, как и в каких обстоятельствах романы, повести, пьесы писались, какие отклики имели. А потом, однажды перечитав эссе, я понял, что это не столько заметки на полях или очерки психологии творчества, сколько своего рода мемуарная публицистика, причём не устаревшая. Скажем, недавний скандал на «Нике» – почти повторяет те же коллизии, что мы наблюдали во времена «Перестройки». Деятели культуры, живущие за счёт государства, умеющие говорить только «дай!», снова, как 30 лет назад, не хотят вникать в проблемы «руки дающей». Они не понимают, что «экспортный гуманизм» не всегда совпадает с интересами страны, что долг художника перед обществом не исчерпывается бюджетным самовыражением. В своей беспроигрышной общечеловеческой риторике они вольно и невольно работают на силы, враждебные России, как и 30 лет назад. Об этом я тоже пишу в новой книге.

Культура: Надо заметить, Ваша публицистика очень острая. Вот, например, цитата о начале девяностых: «Страна превратилась в огромную кунсткамеру, уродцы, сидевшие при советской власти в спирту, повыскакивали из банок и устроили шабаш непослушания». Вы и тогда так выступали?

Поляков: Конечно, даже ещё острее: моложе был. Поэтому я с чистым сердцем переиздаю публицистику, которую писал в 1990-е, публикуя в «Труде», «Собеседнике», «Комсомолке», «Московском комсомольце», «Российской газете», «Правде» … В октябре 1993-го из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» приостанавливали выпуск «Комсомольской правды». Тогда же мой «Демгородок» изымали из магазинов, а статьи обо мне удаляли из переизданий энциклопедий, справочников, учебников. Я предложил именовать продажную интеллигенцию, севшую на западные гранты, «соросятами», а тогдашнюю культурную политику «грантократией». Прижилось. Придумал словечко «демокрады». Тоже прижилось. Серьёзный резонанс вызвала и моя статья в «МК» «Холуин – праздник творческой интеллигенции». Ко всем этим темам я возвращаюсь в новой книге.

Культура: В новой книге, как сформулировано в издательской аннотации, Вы раскрываете ещё и собственную творческую лабораторию, например, объясняете интерес к ранним вещам, называя его ажиотажным…

Поляков: Таким он и был, ведь я обращался к табуированным темам. Нельзя было тогда так писать про армию, школу, аппаратный комсомол, как писал я. Нельзя было так смеяться над ельцинской Россией, как смеялся я в «Демгородке». В новой книге «По ту сторону вдохновения» я тоже не совпал с каноном «интеллигентной неприязни к Отечеству». Возможно, моя горячая забота о будущем России кому-то покажется «не комильфо». Моя правда сильно отличается от правды Макаревича или Сокурова. За неё госпремий не дают.

Культура: Там даже есть глава «Булгаков против электротеатра». Почему он против? Модная же площадка, стильная.

Поляков: А зачем заводить «стильную площадку» на месте театра, имевшего славную историю? Нельзя было дать экспериментаторам новую безымянную площадку? Зачем делать подиум из намоленной сцены? Впрочем, в моём эссе «электротеатр» – понятие, скорее, собирательное. Думаете, при Булгакове не было деятелей, желавших превратить национальное искусство в одну гигантскую пробирку? Были и очень много. Булгаков их терпеть не мог. И ставим мы сегодня в театрах не их экспериментально-революционные пьесы, а Булгакова, которого тогда продвинутые «мастера» считали ретроградом. Улавливаете? То же самое случится и с нынешними «электротеатрами». Пока новизна, развивающая, а не ломающая традицию, с трудом пробивается на сцену, блокируемая золотомасочной тусовкой. Пробьётся! «Новая драматургия» за 25 лет доразвивалась до «лабораторного чтения» вместо полных залов. Премированные спектакли держатся в афише в лучшем случае сезон: никто не ходит. И ради этого при поощрительном «ай-ай-ай» власти крушили русский психологический театр? Снесли Парфенон и воздвигли собачью будку. И это новаторство?

Допустив либерально-экспериментальный перекос, власть совершила серьёзную ошибку. Культурный процесс – это своего рода перетягивание каната. А в 1990-е этот канат взяли и подарили одной из групп. В искусстве должны звучать разные мнение, работать разные подходы, художественное пространство не может быть монополизировано. Это убивает искусство, и всё заканчивается чёрной дырой, даже не квадратом. Новаторство и развитие не возможны вне диалога, спора архаистов и новаторов – об этом писал ещё Тынянов. Заскучавшей либеральной интеллигенции остаётся лишь привязывать конец дарёного каната к Спасской башне и тянуть на себя, что они с успехом и делают…

Культура: В одном из интервью Вы говорили, что в последнее десятилетие паритет начал восстанавливаться. За примером далеко ходить не надо – «Золотой Дельвиг» выдаётся писателям русской темы.

Поляков: Да, в какой-то момент государство почувствовало бесплодность такого перекоса и предложило нам создать противовес триаде «Большая Книга», «Нацбест», «Русский Букер», монополизировавшей премиальное пространство. Мы напряглись, переформатировали нашу скромную редакционную премию имени Дельвига в общефедеральную премию «За верность Слову и Отечеству», раскрутили, она стала престижной, заметной, единственной, отмечающей авторов, пишущих на национальных языках. Так что – не только авторам русской темы. Не только! Но вдруг государство охладело к своей же идее, премия лишилась поддержки и сошла на нет. Видимо, высокопоставленные политтехнологи планируют на выборах 2018 года обойтись без патриотического сектора. Ну-ну… Попытка обратиться за поддержкой к отечественному капиталу ни к чему не привела. Это понятно: наш бизнес антипатриотичен и предпочитает вкладывать в американский баскетбол, а не в русскую национальную культуру. Но власть снова решила искать симпатий либералов за счёт небрежения патриотами. Я как-то на очень высоком совете спросил: «Почему к столетию великого русского композитора Свиридова в Москве поставили памятник Ростроповичу, которому только вот в эти дни исполняется 90 лет?» Ответа не получил. Это не значит, что я плохо отношусь к Ростроповичу, в «ЛГ» мы, конечно, напечатали к юбилею большой материал. Но за Свиридова обидно. И за Галину Уланову. Она ведь тоже великая балерина, а памятник поставили Майе Плисецкой. Обеим разве нельзя? Почти не заметили 150-летие Лескова, совершенно незаметно прошёл недавно 200-летний юбилей славянофила Константина Аксакова, никто не вспомнил про 90-летие Виля Липатова, про 20-летие со дня смерти Владимира Солоухина. Словно через силу на общефедеральном уроне отметили 80-летие покойного Валентина Распутина. Такое впечатление, что «русскость» снова «не в тренде».

«Литературная газета», созданная Пушкиным 187 лет назад, – такое же достояние страны, как Третьяковка или МХТ, но внимание к нам со стороны государства, мягко говоря, не обременительное. Я 33-й редактор «ЛГ», пробыл на этом посту 16 лет, но так и не научился вопить: «Караул, цензура!», когда нет денег на зарплату сотрудникам и гонорары авторам. И учиться этому не собираюсь, хотя у нас в Отечестве быть молчаливым единомышленником Кремля не выгодно. Зато казна щедро тратится на шумные и сомнительные проекты, вроде «Викинга»…

Культура: Многие говорят, что фильм не вполне точен исторически.

Поляков: Ещё бы. Не было на Руси никаких викингов, были варяги, и об их национальной принадлежности до сих пор ведутся споры, скорее всего, то были полиэтнические профессиональные сообщества. Баловень «немцев» Романовых Карамзин считал Рюрика – скандинавом. Ломоносов был категорически против такой версии, он и Лев Гумилёв видели в Рюрике балтийского славянина с острова Рюген. Кстати, о прусских корнях династии твердил Иван Грозный. Но давайте глянем на ситуацию с точки зрения политической прагматики. Зачем было с помощью исторического блокбастера за огромные казённые деньги вбивать в головы компатриотов обидную для нас, в сущности, «норманнскую» теорию, имеющую в науке не больше прав, чем «антинорманнская»? Да ещё делать это в годы жёсткой конфронтации с Западом. Зачем? Если Царь-пушка не стреляет, а Царь-колокол не звонит, это вовсе не значит, что государственные мужи не должны шевелить мозгами.

Культура: Думаете, Ваша книга возымеет действие?

Поляков: Она стоит в «лидерах продаж», а значит, по крайней мере, её прочитают и убедятся: можно видеть все недостатки сегодняшней России и оставаться патриотичным. А патриотизм нам, ой как ещё понадобится, когда жареный петух глобализации… Ну и так далее…

Культура: Хочется найти в этом оптимистическую ноту…

Поляков: У Трампа половина ракет не долетела до цели, а у корейцев единственная ракета вообще взорвалась воздухе. Разве мало у нас поводов для оптимизма?

Беседовала Дарья ЕФРЕМОВА

Газета «Культура», октябрь 2017 г.

Казус с «Матильдой»

Глава редакционного совета «Литературной газеты» Юрий Поляков, который на днях был избран новым председателем Общественного совета при Минкультуры РФ, считает, что о любом факте искусства надо говорить после того, как ты лично смог его оценить и сформировать собственное мнение. Свою точку зрения Поляков озвучил в интервью «Парламентской газете».

– Юрий Михайлович, не слишком ли много шума вызвал кинофильм?

– Как-то странно, что к столетию двух революций сняли фактически одну картину, затрагивающую эти грандиозные исторические события. Возможно, будут ещё ленты, но пока их нет, а 7 ноября на носу. Вспоминаю, как к двухсотлетию победы над французами в 2012 году в прокат вышла одна, к тому же глупейшая, картина «Поручик Ржевский и Наполеон», снятая на казённые деньги. Неужели наши героические предки, одолев нашествие «двунадесяти языков», не заслужили ничего лучшего от потомков, кроме этой бездарной хохмы? А с «Матильдой» вообще получился конфуз: бранят, не глядя. Даже на «Чёрный квадрат» желательно взглянуть, прежде чем его ругать. Зачем же истерически объявлять плод запретным, не попробовав? Может, его и так выплюнут. Странный фальстарт, видимо, кому-то понадобившийся.

– Пойдёте смотреть?

– Обязательно посмотрю и выскажусь со всей прямотой. Знаете, когда я вёл на «Культуре» передачу «Контекст» и бывал на премьерах, некоторые маститые режиссёры звонили руководителю канала и умоляли: «Скажите Полякову, чтобы не ругал!» А он разводил руками: «Не слушается!».

– Как глава Общественного совета проблемы современного кинопроцесса поднимать будете?

– Поднимали и будем поднимать. Надо сказать, что Общественный совет под председательством Павла Пожигайло работал очень активно, системно и нелицеприятно. Некоторым «мастерам» это не нравилось, они десятилетиями жили всласть: самовыражались за казённый счёт, а провалы объясняли непросвещённостью публики и тупостью чиновников. Я, правда, как драматург, больше занимался театральной проблематикой, мы запланировали всероссийское совещание завлитов театров. Идею поддержал министр Мединский. Главная проблема сегодняшнего театра не в режиссуре и не в материальном обеспечении, а в отсутствии хорошего современного русского репертуара. Как же эта очевидная мысль искажает гримасой безмятежность «Золотой маски!».

– Теперь у вас общественной нагрузки прибавится…

– Я всю жизнь, сколько себя помню, несу, как выражались при советской власти, общественные нагрузки. Был членом Совета творческой молодёжи при ЦК ВЛКСМ, членом президиума Фонда культуры под руководством академика Лихачёва, вот уже 13 лет являюсь членом Совета по культуре и искусству при Президенте РФ. Но если раньше я занимался в Общественном совете Минкульта одним-двумя направлениями, то теперь придётся брать шире. Впрочем, усилия стоят того, ведь культура – это то, без чего народ превращается в толпу.

– А народ так не считает.

– И всё же это так. Если вы когда-нибудь в людном месте продекламируете «Мой дядя самых честных правил…» и никто не подхватит: «Когда не в шутку занемог…», значит, страны под название «Россия» уже нет. Культура формирует общественное сознание эффективнее и тоньше, чем идеология. Без искусства невозможно настоящее воспитания. Фактическое исчезновение у нас литературы, театра, кино для юношества – это настоящая беда, уже обернувшаяся эпидемией детских суицидов…

– Как в целом оцениваете уровень взаимодействия власти и общественных объединений?

– Он оставляет желать лучшего. У нас традиционно власть куда как лучше общества знает, что ему нужно. А общественные организации уверены, что лучше власти могли бы руководить страной. Неверно и первое, и второе.

– То же говорят и в связи с Фондом кино – раздаёт деньги не тем киношникам.

– И это, отчасти, так. Кстати, Фонд кино трижды без внятной мотивации отказал продюсерам, собиравшимся снять фильмы по моим комедиям. Но это так, к слову. Проблема же вот в чём: какой смысл государству вкладывать средства якобы в коммерческие кинопроекты, которые в силу слабости сценария, низкого уровня режиссуры, слабой актёрской игры и махинаций продюсеров неизменно проваливаются в прокате? Это как если бы «Роснефть» добывала «чёрное золото» в одном месте, а потом в другом бурила скважину и закачивала бы нефть под землю. Улавливаете? Я часто бываю на кинофестивалях и смотрю ленты «от Фонда кино», многие просто до конца не высидишь. Но иногда ситуация выходит за рамки растранжиривания госсредств. Давно вот хочу спросить у создателей фильма «Викинг»: с какой стати они за казённые деньги навязывают нам норманистскую теорию? Почему викинг? Почему не варяг? И Ломоносов, и Лев Гумилёв считали Рюрика балтийским славянином, таким образом логично объясняя, почему именно его позвали к нам на княженье. Вот если бы шведы за свои кроны отстаивали скандинавское происхождение Рюрика и нашей русской государственности, я бы ещё понял. Но нам-то зачем это делать за рубли? Не надо превращать кино во «вреднейшее из искусств»… Как этого не понимает потомок великого писателя, советник президента по вопросам культуры Владимир Толстой, возглавляющий Фонд кино? Диву даюсь… Может быть, он в тайне ведёт свой род от викингов? Не знаю…

– Совет при Минкульте спрашивал об этом Фонд кино?

– Деятельности Фонда кино было посвящёно отдельное и очень бурное заседание Общественного совета, с которого Толстой ушёл красный как рак. Не исключаю, что жёсткие упреки, с которыми обратился к советнику президента тогдашний председатель Общественного совета Павел Пожигайло, в известной степени предопределили позже его уход с поста. Но, думаю, точка в этом принципиальном разговоре не поставлена. Знаете, в идеале, выпускники творческих вузов должны давать клятву, как и врачи, что не навредят – обществу, стране, государству…

– Свободы слова в России больше, чем на Западе?

– Гораздо больше. На Западе СМИ работают в буквальном смысле с петлей на шее. Когда западному журналисту начинаешь объяснять, что Крым возвращён в Россию по праву, у него в глазах появляется ужас: вдруг донесут начальству, как он стоял и слушал эти ужасные слова. У нас такого контроля на государственном уровне давно нет. Я шестнадцать лет редактировал «ЛГ» и с прямым вмешательством властей в редакционную политику не сталкивался. Другой вопрос, диктат собственника, хамское своеволие топ-менеджеров, корпоративная цензура, групповщина и вкусовщина. Но не меньшую роль играет патологическое приспособленчество многих журналистов. Это есть.

– Это как?

– Я имею в виду влияние владельцев СМИ на редакционную политику. Кстати, самая жёсткая цензура существует в либеральных СМИ. Высказать там позицию, отличную от точки зрения хозяев, практически невозможно. Например, коллеги из «НГ-Экслибриса» поставили в номер рецензию на мой новый роман. Господин Ремчуков увидел и тут же снял рецензию из номера: ну не нравлюсь я ему. Во всяком случае, так мне рассказали… Патриоты этим тоже порой грешат, но они контролируют ничтожное количество изданий. Увы, те люди, которые больше всех кричат о свободе слова, едва получив возможность влиять на какой-то информационный ресурс, сразу превращают его в «агитпроп» своей партии или тусовки.

– А как дела в «Литературной газете»?

– По-разному. Плохо, что ту полифоничность «ЛГ», которую я отстаивал много лет, пытаются превратить в удобную коммерческую позицию «Чего изволите!». Но пока я председатель редакционного совета «ЛГ», надеюсь, этого не будет…

– Что ожидать от писателя Полякова?

– Вышла моя новая книга прозы «Фантомные были». Тираж разлетелся за неделю. Даже на книжной ярмарке в Москве не осталось экземпляров для автограф-сессии. АСТ приступает к выпуску моего 12-томного собрания сочинений. Заканчиваю новый роман про андроповские времена. Смешной. В ноябре сразу в нескольких театрах премьеры, в том числе – моей новой комедии «Золото партии». В Москве эту вещь сыграют у Татьяны Дорониной во МХАТе имени Горького, а потом полечу на премьеру в Симферополь…

Беседовала Ксения Редичкина

«Парламентская газета», октябрь 2017 г.

«Кубышку открывают для буйных…»

Знаменитый писатель – о своей новой общественной должности, о министре Мединском и о том, почему он так смело себя ведёт в эфире Радио «Комсомольская правда».

«Я сам трижды просил денег на съёмки фильма. Отказали…»

– …Юрий, совсем недавно вас избрали председателем Общественного совета Министерства культуры. Насколько нам известно – единогласно.

– Один голос против. Из 37-ми. И кто-то ещё воздержался. Я был в это время в отъезде. Владимир Мединский (министр культуры. – А. Г.) позвонил мне, поздравил и немного удивлённо сказал: «Я не думал, что у вас такая большая поддержка». – «Ну, может, вы во мне скоро разочаруетесь…»

– Да ладно… Ну, вот и вы тоже во власть пошли.

– Ну, во-первых, это не должность. При советской власти это называлось общественная нагрузка. И, я думаю, она приносит больше хлопот, чем даёт какие-либо преференции. Работа, конечно, трудоёмкая, но это не чиновничество. От чиновничества я отказался раз и навсегда, когда в 1987 году меня приглашали на работу в отдел культуры ЦК. Я провёл бессонную ночь – и отказался. Там упали в обморок: «Юра, ты понимаешь, что от таких предложений не отказываются?» Но я понимал: это – развилка. Или ты идёшь в чиновничество, или ты идёшь дальше в литературу. Я шёл в литературу.

– Совет под вашим руководством что будет делать? Распоряжаться деньгами? Руководить Фондом кино? Исполнять роль цензора?

– Деньгами Совет не распоряжается, Фондом кино (который как раз ими распоряжается. – А. Г.) не руководит. Задача Общественного совета – обращать внимание министерства, как государственной структуры, на важные проблемы, болезненные, я бы сказал, нашей культурной, духовной жизни и помогать вырабатывать решение, исходя из интересов общества – потому он и называется Общественный.

А кубышка – она совсем в другом месте. И, к сожалению, открывается чаще всего для того, чтобы поощрить наших либеральных деятелей культуры. Они себе завоевали такое право. Власть почему-то считает, что их надо задабривать и покупать, тогда они будут лояльны, а патриоты – чего их задабривать, они и так никуда не денутся… Наоборот, тот же драматург Поляков теперь сто раз подумает, прежде чем чего-то попросить у Министерства культуры.

– А вы что-то просили?

– Ну, в 2015 году Министерство культуры выделило деньги на «Смотрины» – международный фестиваль спектаклей по моим пьесам. В начале этого года принято решение о проведении «Смотрин-2018». Но хочу вас разочаровать, речь идёт о суммах раз в пятьдесят меньше, чем те, которые получали Райкин или Серебренников. Их опыт подсказывает, что лучший способ добыть у власти денег – это её обругать, обвинив в наступлении на свободу творчества. Сперва тебя дубасят, а потом – начинают задабривать, звать к сотрудничеству. Я, кстати говоря, этот механизм давно заприметил. Когда в 1985 году в журнале «Юность» вышла моя повесть «ЧП районного масштаба», в которой я жёстко критиковал комсомол, – её сначала сильно обругали, а через год дали мне премию Ленинского комсомола и избрали в ЦК ВЛКСМ.

– Если вспомнить острую сатиру на власть в вашей пьесе «Чемоданчик», у вас большие шансы впасть в милость.

– Не совсем так. Власть не любит, когда её критикуют с патриотических позиций. С либеральных – пожалуйста, обругайся, только на площадь не ходи. Например, хорошая продюсерская группа захотела экранизировать этот мой «Чемоданчик» и мы подали заявку, как и все остальные, в Фонд кино, который для того и существует, чтобы за счёт государства поддерживать кинематограф, опирающийся на серьёзную литературу. И я вам хочу сказать, что, – несмотря на то, что я к тому времени был уже членом Общественного совета, нам трижды отказали. Причём, ничего не объясняя. При этом легко выделили деньги на фильмы тех авторов, которые сейчас бурно негодуют, что власть взяла их за горло.

«Матильда» вышла из «Левиафана»

– Интересная ситуация получается. С 2014 года общественность сотрясают скандалы, связанные с фильмами. Начиная с «Левиафана» Андрея Звягинцева. Ну, трудно вообще вспомнить такую жёсткую реакцию со стороны зрителей, какая была на этот фильм, потому что большинство аудитории посчитало его плевком в душу русскому человеку. Тем не менее, на Западе этот фильм завоевал много призов. А сейчас появилась вдруг «Матильда» Алексея Учителя, которая тоже почему-то вызвала бурную реакцию. Это закономерно?

– Почему вызвал у нашего зрителя раздражение «Левиафан»? Из-за критики российской действительности? Не думаю. Почитайте мой роман «Грибной царь». Там критики не меньше, а то и побольше. Дело в другом: в Звягинцеве людей раздражает его какая-то утробная неприязнь к России, к нашему народу, к русским… А этого не скроешь.

– Почему же государство выделяет деньги на фильмы, которые не приносят каких-то моральных дивидендов этому же самому государству? Государство обязано как-то заботиться о своём имидже… Эти фильмы не должны разрушать само государство, мы так понимаем…

– А вот ответьте мне на такой вопрос: те люди, которые к 2001 году, когда Путин стал президентом, довёли нашу страну практически до развала, до полного морального и экономического краха, до положения американского лакея, – они где сейчас? На Марс улетели, в Сибирь отъехали или в хосписах свою вину искупают? Где они работают?

– В «Роснано», например.

– Они остались в государственных структурах на больших постах и перешли в «спящий» режим… Понимаете, в искусстве скрыть своё истинное отношение к стране, к народу, к людям невозможно. На экране всё видно, как под увеличительным стеклом. Я в середине 1990-х вёл передачу на телевидении… И вот я еду в метро на прямой эфир и вдруг с ужасом понимаю, что не выключил чайник дома! Вернуться уже не успеваю. Мобильного телефона тогда не было. Во всяком случае, у меня. Опоздать на прямой эфир я тоже не могу. Ну, думаю, гори всё огнем… После эфира подходит ко мне режиссёр передачи, очень опытная, телевизионщица с большим стажем, Роза Михайловна Мороз, и спрашивает: «Юрочка, что с тобой сегодня, о чём ты всё время думал? У тебя в глазах, даже когда ты улыбался, тревога была».

– Но в фильме-то нет глаз режиссёра!

– Есть! Вот в том-то и дело: искусство – это те же глаза на экране, да ещё крупным планом. Ты можешь говорить всё, что угодно, но, если ты не любишь «этот» народ, если ты «эту» цивилизацию считаешь «помоечной» – а Звягинцев именно так её видит – зритель сразу чувствует и не прощает.

– Но «Матильда»-то тут каким боком?

– Да это вообще костюмированный альковный гламур… Вампука. То, что вокруг этого в общем-то дорогого, но художественно беспомощного фильма поднялись такие страсти, – виноваты наши импульсивные патриоты, которые сначала вопят, а потом думают. Вы заметили: как только посмотрели фильм, разговоры закончились. А через год и вообще никто не вспомнит. Потому что говорить не о чем… А что вы хотели от Учителя, если в самом трагическом и плодотворном периоде жизни Бунина его заинтересовала только история, когда молодая любовница ушла от нобелевского лауреата к лесбиянке? Это ведь главное в фильме «Дневник его жены»… Так с какой стати в истории царя Николая Второго режиссёра будет интересовать трагедия государства, империи, трагедия народа? Он по другой части тела…

«Возможна ли сейчас цензура? Смотря какая…»

– Юрий, вот многие читатели, зрители, обсуждая «вредные» для государства фильмы, требуют цензуры. Они хотят, чтобы были какие-то органы, которые заранее читали бы сценарии: вот это будем ставить, это – не будем… Какая ваша позиция? Может быть, для этого ваш Общественный Совет и призван?

– Цензура, тотальная, которая была в СССР, в нашем государстве сейчас просто невозможна.

– А речь-то идёт как раз не о тотальной. Мы ж не собираемся цензурировать всех творческих людей. Речь – о государственных средствах.

– Это не цензура. Цензура – запрет. А речь идёт о восстановлении нормального профессионального контроля над идейно-художественным уровнем и направлением произведения. Как была организована эта система при Советской власти? Существовали редактора, художественные советы. Вот я, скажем, сценарист, предлагаю литературный сценарий и у меня его студия покупает. (Сейчас это делает продюсер.) Дальше студия или Госкино (ныне – продюсер) ищут режиссёра. У режиссёра же – своё видение моего литературного сценария, он пишет свой сценарий – режиссёрский. всё это обсуждается. Даются советы, рекомендации. Иногда, жёсткие. Но такого, чтобы литературный сценарий – одно, а фильм – другое, не было. Подобные казусы начались в перестройку. Я сам был одной из первых жертв презрения к первоначальному замыслу. И фильм «Сто дней до приказа» в результате не имел никакого отношения к моей одноимённой повести. Я хотел закрыть этот фильм, но меня упросили этого не делать, потому что иначе сняли бы с работы моего приятеля Володю Портнова, который был главным редактором студии имени Горького и секретарём партийной организации. А у него – дети, и обстановка в стране тяжёлая…

– То есть – сейчас у нас цензуры вообще нет?

– У нас она теперь – корпоративно-политическая. И выражает интересы не государства, не народа, а корпораций и политических кланов.

– И государство ничего не может противопоставить этому?

– С этим бороться очень трудно. Вот вам пример… В своё время по просьбе Администрации Президента мы учредили общефедеральную литературную премию «За верность Слову и Отечеству».

– Да, была такая.

– Прежняя Администрации Президента была озабочена тем, что основные федеральные литературные премии – «Большая книга», «Букер», «Нацбестселлер» – они, как и «Золотая маска», – имеют, скажем мягко, либерально-экспериментальное направление. В этом ничего плохого нет, если одно направление не становится монопольным. И чтобы немного перекос устранить, была создана наша премия, нам выделили деньги, гранты, мы её раскрутили за пять лет, превратили во влиятельную, писатели с патриотическим взглядом воспрянули: «Ого, оказывается, мы тоже нужны государству!..» И вдруг год назад – хлоп! – сделали вид, что нашей премии нет, то есть, в финансовой поддержке она не нуждается. А премия без денег – это как женщина без взаимности. Понятно, что я сам не наберу деньги на это дорогостоящее мероприятие. И вышло так: для «Большой книги», «Букера» и так далее деньги нашлись, а для единственной общефедеральной литературной премии с отчётливо государственно-патриотическим уклоном – нет. В итоге: она тихо, без райкинских воплей исчезла. И что?

– А в результате появляются уренгойские мальчики.

– Да, да. Уренгойские мальчики – это следствие. В этом всё дело…

«Культуру защищать надо. А глава Минкульта сам отобьётся»

– Юрий, одни говорят – сейчас надо спасать культуру. Другие – министра Мединского. Третьи – Минкульт в целом… А вы как считаете?

– Хочу заметить, у нас впервые за много лет во главе этого ведомства человек с отчётливо патриотической точкой зрения на культуру.

– Отсюда следует, что вы будете рьяно защищать министра культуры Мединского.

– От облыжных нападок надо защищать любого человека, а тем более министра, на которого нападают именно за его государственную патриотическую позицию.

– А вы как собираетесь биться за министра, – боксёрские перчатки наденете, что ли?

– Зачем перчатки? Достаточно аргументов. А их в избытке.

– Нам кажется, с Мединским вообще ситуация парадоксальная. Потому что его бьют и оттуда, и отсюда. И справа, и слева.

– Да. В этом-то и дело.

– Но, нам кажется, он никого не боится…

– А Мединский сам отобьётся…

– Это же он вас призвал в Общественный совет?

– Вообще-то, меня избрали. Но было бы хорошо, если бы где-то в управлении кадрами Администрации Президента имелся такой аппарат с дырочкой: приходишь за новым назначением, суёшь палец, и выскакивает надпись: «Патриот». Или: «Патриот условный». Ну, или: «Антипатриот».

– Вы шутите?

– Конечно, но, как говорится, в каждой шутки есть доля шутки. Во власти антипатриоты работать не должны. В бизнесе – ради Бога, только всё в офшоры не утаскивайте… Я сталкивался с очень высокопоставленными людьми, слово «патриотизм» их губы еле-еле артикулируют! Если бы вы знали, как им тяжело это делать…

– Можете назвать их имена?

– Да, конечно – сейчас закончим разговор, я вам набросаю по алфавиту… Они во власти ради себя и ради своего клана, а не ради страны и народа. Это чувствуется. И вот у нас в кои-то веки появился министр не только с отчётливо патриотическим взглядом – такие были у нас и раньше – но ещё и с хорошей деловой хваткой. Но вы же понимаете, что всё в конечном счёте делает среднее звено.

– То есть, скандалы, которые сейчас кипят в отношении культуры… Вот дело Серебренникова…

– Ну, к делу Серебренникова, насколько я понимаю, Министерство культуры не имеет отношения.

– Как, не имеет?

– Ну, не они же ему советовали вот так обходиться с государственными деньгами?

– Как? А деньги кто выделил?

– Напомню, этот проект в своё время горячо поддерживался Администрацией Президента, как образец современного культурного кластера.

– То есть, всё то же самое, как бы сценарий – один, а на сцене – голые актёры?

– Ну, конечно, и то же самое там с Райкиным. Ну как не выделить деньги на реконструкцию театра? Но никто ж не знал, что рядом вырастет торговый центр, понимаете? А театр будет стоять в лесах…

– А законы вообще в культуре существуют какие-то?

– Нет, особых законов в культуре при использовании государственных средств нет. Как для всех остальных.

– Что вы будете советовать на Общественном совете Мединскому?

– А что советовать? И так всё ясно. Если деньги выделили на театр, значит, их надо тратить на театр. Если – на ремонт, значит, их надо расходовать конкретно на проекты, стройматериалы, рабочих… Если – на постановку современной драматургии, надо ставить именно её, а не глумиться над классикой!

– А что, если и вам – ну, чтобы вот с вами рассчитаться – скажут, что у Полякова, ну, к примеру, образ женщины-Президента России списал… с Ксюши Собчак? Я вот смотрел «Чемоданчик» – ну, очень похоже… Хотя спектакль этот поставили в Театре сатиры ещё два года назад!

– Ну, если буду сильно активничать, могут и такую запустить утку. Эта «либеральная жандармерия» – публика серьёзная.

– Вы уж поосторожнее там – в своём Общественном-то совете!

– Ну, «Комсомольская правда» за меня заступится в случае чего? Или не факт? (Смеётся)

– Смотря, как далеко вы зайдёте… (тоже смеёмся)

* * *

– …И вот теперь у Юрия Полякова, нашего любимого писателя и драматурга, останется время, чтобы обогатить нашу культуру?

– Кто хочет убедиться в том, что я не только в «Комсомольской правде» смелый и острый, но и в драматургии, внимание: 14 декабря будет премьерный показ во МХАТе имени Горького моей комедии «Золота партии», которая в версии театра называется «Особняк на Рублёвке».

…И о памятниках

– В последнее время в нашей стране всё чаще и чаще открывают памятники… Александру Третьему в Крыму, до этого – Ивану Третьему в Калуге. В Москве вот Стена скорби появилась и памятник конструктору Калашникову. А до этого Сергей Степашин открыл несколько памятников, как глава Императорского Православного палестинского общества…

– А вы знаете, что памятник Ростроповичу стоит на том месте (это Сверчков переулок), где должен был стоять, и он уже был утвержден соответствующей комиссией московской власти, – памятник Николаю Карамзину, великому историку. Но Карамзину к 200-летию не поставили – денег не собрали. А на Ростроповича деньги собрали. И я всегда спрашиваю – а почему вот Плисецкой памятник есть, а Улановой нет? Мне отвечают – потому что Плисецкой деньги собрали, а Улановой не собрали. И это неправильно, потому что памятник – не коммерческое предприятие. Свиридову, кстати, к 100-летию тоже не поставили памятника.

– Может быть, вам, как председателю Общественного совета Минкульта, и поднимать теперь эти вопросы?

– А почему бы и нет? Может, мы и поднимем этот вопрос.

– А вы уже конспект приготовили для своего выступления?

– Да, приготовил, но, когда к вам собирался, забыл на столе.

– Вы что-нибудь добавите из того, что мы вам вот предлагаем?

– Конечно. Как вернусь домой, сразу добавлю!

«У меня цензура дома есть, моя жена. Но я её обманываю»

– Юрий, одна из главных претензий к «Матильде» была в том, что там есть постельная сцена… А почитайте Полякова, у него секс, эротика – через каждую страницу…

– Да, я смолоду интересуюсь этими вопросами… (смеётся) Главное, что это замечаете не только вы, моя жена…

– А вы свои произведения супруге Наталье показываете ещё в рукописи?

– Нет, когда уже напечатаны и ничего нельзя сократить. У меня цензура дома есть, но я её обманываю, у меня свои способы. Почему Учителю можно за казённые деньги придумывать разные сексуальные фантазии про Николая Второго, а мне – нет? За свой счёт…

– Да? И вы, как председатель Общественного совета, вот с этими сценами сексуальными пропустите ваши сценарии?

– Я вам скажу больше. Как председатель Общественного совета, я заканчиваю новый роман, где события происходят в 1983 году, и называется он «Весёлое время», – и там столько секса, что, боюсь, выгонят из дома.

– Нет, у вас же – в смысле, в книгах, – и представители власти этим занимаются…

– Они с особым энтузиазмом этим занимаются… если вернуться к «Матильде». Я человек православный, крещён в младенчестве бабушками. Но… Нельзя при оценке произведения путать реальную историческую фигуру и канонизированного мученика. Если мы почитаем про то, что делали некоторые святые до того, как стали святыми (тот же Владимир-креститель, та же Мария Магдалина) мы лишь подивимся чуду просветления и преображения. По сравнению с ними молодой горячий Николай Александрович, будущий император, – просто, знаете ли, монах. Ну, был у цесаревича роман с балериной! И что? Меня куда больше огорчает, что он допустил в стране разрушительную смуту, погубившую всю империю, миллионы людей и царственную семью. Вот о чём надо фильмы снимать…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», декабрь 2017 г.

Литература – не игра

– Юрий Михайлович, мы встретились на одном из премьерных показов спектакля по вашей пьесе «Золото партии». Спектакль, надо сказать, достаточно ироничный. Нравится ли вам то, как реагирует публика на те или иные его эпизоды? Иначе говоря, смеются ли в нужных местах?

– Вообще, публика мои пьесы любит, и они идут потом помногу лет, как «Контрольный выстрел» во МХАТе им. Горького, «Одноклассники» в Театре Российской армии или «Хомо Эректус» в Театре сатиры, чего не скажешь о произведениях авторов «новой драмы». Да, я автор ироничный, считаю, что сочетание комического и трагического помогает автору точнее отразить базовые противоречия жизни, и личной, и социально-политической. Конечно, сочиняя пьесу, вкладывая в уста героя репризную фразу, я рассчитываю на отклик зала, и, разумеется, испытываю авторское удовлетворение, когда слышу зрительский смех. Но вот что любопытно. Как я сказал, мои пьесы идут десятилетиями, и меня заинтересовала одна любопытная закономерность. Иногда зрители острее реагируют на, так сказать, «бытовую», «семейно-альковную» иронию, а в другой период их сильнее задевают социально-политические репризы. Сейчас зрители заточены на политику и социальную несправедливость, причём эта «заточенность» становится всё острее. Жаль, наши большие начальники не ходят в театры: им есть о чём задуматься.

– Почему было принято решение изменить название спектакля? На афишах и растяжках так и осталось оригинальное «Золото партии», а на билетах уже «Особняк на Рублёвке»?

– Это обычная для театра практика. В Симферополе, кстати, «Золото партии» идёт под названием «Рублёвка, 38‐бис». Драма «Контрольный выстрел», идущая во МХАТе 17 лет, у меня называется «Смотрины», а «Одноклассники» – в авторской версии именуются чуть иначе: «Одноклассница». Но вот, что я заметил: с годами режиссёры, ставя мои пьесы, всё чаще не покушаются на авторские названия, ведь я даю их не случайно, за этим мучительные размышления и десятки отвергнутых вариантов.

– Один из персонажей спектакля – современный революционер Чегеваров. В конце он произносит вдохновенную речь о строительстве нового общества, в котором не будет зависти, лжи и лицемерия. Верите ли вы в саму возможность такого общества?

– Хорошо, что вы заметили алогичность монолога. Дело в том, что это версия постановщиков. У меня монолог о будущем справедливом обществе произносит студент-революционер начала ХХ века, ещё не знающий, куда пойдёт история. Он появляется в начале и конце, закольцовывая действие. В его устах мысли об идеальном обществе звучат органично. В устах же Вени Чегеварова – несколько нелепо. Согласен.

– Не так давно прошло (можно сказать – незамеченным) празднование столетнего юбилея Октябрьской революции. Как вы сами относитесь к этому историческому событию и верите ли в возможность радикальных политических перемен в будущем?

– Я считаю «незамечание» столетия грандиозной исторической даты серьёзной ошибкой власти. Был шанс «день национального единства» превратить в «дни национального единства», продлив праздники до 7 ноября включительно. И хотя у нас всё время говорят о необходимости сближения «красного» и «белого» патриотизма, такой символический жест в день, священный для «красных» патриотов, сделан не был, причём демонстративно. Почему? Зачем? Думаю, люди, которые у нас сегодня отвечают за идеологию, якобы не существующую и запрещённую Конституцией, не очень-то заинтересованы в сплочении общества и сохранении курса Путина на суверенизацию страны. Нонсенс? Почему же? Есть прецедент: троцкисты, во много определявшие внутреннюю политику в 1920-е годы, да и в начале 1930-го, когда сам Троцкий был уже выслан из СССР. Так бывает в истории…

– Говорят, что в приличном обществе не принято спрашивать о двух вещах: религии и уровне доходов. Сильно рискуя, я хотел бы поинтересоваться – относите ли вы себя к какой-нибудь конфессии, и удаётся ли вам существовать на литературные доходы?

– Неприлично, точнее, не стоит спрашивать у тех, кто скрывает свою настоящую веру и реальные источники доходов. Сатанист и бандит вряд ли станут откровенничать. Мне же скрывать нечего. Я православный христианин, крещён бабушками в младенчестве, тайком от родителей – молодых коммунистов. Приверженность к православным ценностям как-то уживается во мне с уважением к советской эпохе и её наследию. Что же касается доходов, то я на сегодняшний день, не буду скромничать, один из самых переиздаваемых прозаиков и востребованных театрами драматургов. Этого хватает, чтобы жить в достатке и быть независимым. Сочувствую тем литераторам, которым приходится кривить душой и талантом, чтобы выцыганить себе какую-нибудь «большую книгу» или «букера».

– В текущем году завершилось ваше членство в Общественной Палате РФ, но, вместе с этим, вы стали главой Общественного совета при Министерстве культуры страны. Для чего вообще вам лично нужна эта общественная деятельность? Подпитывает ли она вас как литератора?

– Это мировая традиция – известные деятели культуры входят в различные общественные советы и коллегии, чтобы своим опытом и авторитетом влиять на принимаемые решения. Кроме того, работа в таких общественных структурах расширяет кругозор, который у некоторых авторов сжался до размеров ноутбука, а у иных режиссёров до размеров вверенной им сцены. Когда я смотрю спектакли Андрея Могучего, мне хочется плакать от обиды за великий БДТ. Эти люди всерьёз думают, что, придя на приём в Кремль в майке и бейсболке, они совершают открытие в искусстве. Смешно! Я даже эпиграмму сочинил:

Джигит в папахе ходит даже в сакле,

Без кипы не выходит иудей.

Могучий ставит слабые спектакли.

Сними бейсболку, не смеши людей!

Мир гораздо шире, сложнее, драматичнее твоих личных интересов. Общественная деятельность помогает это понять.

– Не так давно сменился ваш статус в «Литературной газете». После долгих лет в должности главного редактора вы, что называется, «сменили вывеску» и стали председателем редакционного совета. Что означают эти перемены для газеты и довольны ли вы тем, как справляется обновлённая редакция?

– Я 16 лет руководил «Литгазетой» в оперативном режиме, дольше меня на этом посту продержался только Александр Чаковский. Поверьте, это очень нервная, хлопотная и неблагодарная работа. Я давно хотел перейти, так сказать, на стратегическое руководство газетой. Это случилось. Одна беда: я ошибся с преемником, которого искренне рекомендовал вместо себя, ошибся и в профессиональном, и в человеческом плане. Максим Замшев вообразил, что «ЛГ» – это трамплин, который вознесёт его в большую литературу. Глубокое заблуждение. Но эта ошибка вполне поправима.

– Одним из поводов для «ухода» из «ЛГ» вы называли желание сконцентрироваться на реализации литературных замыслов. Как проходит ваш день?

– Да, это так. Сейчас я заканчиваю новый роман и приступаю к пьесе. Я работаю в первой половине дня. Впрочем, со мной всегда ноутбук, некоторую работу, не требующую творческой сосредоточенности, скажем, редактирование, я могу делать в самолёте, автомобиле, на скучном заседании…

– Следите ли вы за новыми веяниями в культуре. Знаете ли, например, что такое Versus-баттл? Видели, наделавшую много шума, в том числе и в традиционных СМИ, «поэтическую дуэль» Oxxxymironа и Гнойного? Если да, то как оцениваете это явление и его популярность? (Видео набрало более 27 млн просмотров, а Oxxxymiron, к примеру, 6 ноября дал сольный концерт в СК «Олимпийский», где собрал более 20 тысяч поклонников).

– Приходится следить. У меня, как у бывшего поэта, немало неприличных стихов, которые я читаю в узком кругу. Если я прочту их на публике, да ещё прицепив что-нибудь к голой заднице, просмотров, думаю, тоже будет немало. Но какое отношение это имеет к искусству? Балаган на рыночной площади во времена Шекспира собирал гораздо больше зрителей, чем театр «Глобус», но история почему-то не сохранила имён бородатых женщин и популярных матершинников той эпохи.

– Вы с семьёй живёте в знаменитом писательском поселке «Переделкино». При этом, известно, что в настоящий момент там царит, не побоюсь этого слова, полная разруха. Что это для вас – удобное место для проживания или скорее связь с традициями русской литературы ушедшего века?

– Переделкино – это судьба. Но временами я жалею, что поселился именно здесь: уж больно много скандалов, склок, состязания амбиций и вожделений вокруг этого литературного места. Но переезжать поздновато…

– Вас называют, в том числе и в огромном томе биографии, вышедшем в серии ЖЗЛ «последним советским писателем». Что, на ваш взгляд, вкладывается в это определение и согласны ли вы с ним?

– «Последним советским писателем» назвал меня покойный Сергей Михалков, причём надо знать контекст. Он позвонил в военную цензуру, чтобы походатайствовать за мою запрещённую повесть «Сто дней до приказа», а ему возмущённо ответили: «Зачем вы просите за этого антисоветчика?» Михалков ответил: «Вы с ума сошли! Он не только не антисоветчик, он, может быть, вообще последний советский писатель!» Так оно, пожалуй, и есть…

– Ваши книги выдерживают огромное количество изданий, на многочисленных встречах с вами всегда немало публики. Кто все эти люди? Удалось ли вам определить свою «целевую аудиторию»? Представляете ли в процессе работы портрет «идеального» читателя?

– Я долго считал, что мои читатели – это мои сверстники, ну, может быть, ещё и смежные поколения. Однако в последнее время я всё чаще вижу на встречах и автограф-сессиях молодёжь. Одного юношу, протянувшего на подпись давнюю мою повесть «ЧП районного масштаба», я предостерёг: «Вы ошиблись. Это про комсомол. Вам будет не интересно…» А он ответил: «Нет, не ошибся, мне как раз интересно именно про комсомол и про ту эпоху!»

– В своей книге эссе «По ту сторону вдохновения» вы немало полемизируете с коллегами по перу. Кроме того, вы даёте весьма нелицеприятные оценки литературному премиальному процессу. С чем, на ваш взгляд, связан этот конфликт? Представить вас в числе победителей «Большой книги» или «Русского Букера» невозможно. Не обидно?

– Я пишу для людей, а они для конкурсных и премиальных жюри, меня волнует место в сердцах и умах современников, а их – строчка в длинном или коротком списке. Они играют в литературу, а это совсем не игра. Впрочем, цена этому заблуждения – забвение. Кто был лауреатом «Большой книги» в позапрошлом году? Наверняка не помните. То-то и оно…

– Не так давно стало известно об открытии вашей литературной студии в родном для вас Московском государственном областном педагогическом университете. Насколько активно вы лично планируете участвовать в её работе, и каких результатов ожидаете? Видите ли вы среди молодых писателей продолжателей литературных традиций, в которых работаете сами?

– Совсем не случайно эти курсы мы организовали при педагогическом университете. Наверное, больше всего хороших писателей вышло из учителей и врачей. Но мы приглашаем на наши курсы всех, кто хочет попробовать себя в литературе.

– В своё время вы написали повесть «Работа над ошибками», в которой рассказали о судьбе журналиста, случайно ставшего учителем. Что вам самому наиболее ярко запомнилось из школьной и университетской жизни?

– Воспоминания о школе, о моём учительстве есть почти во всех моих романах. Кстати, в стихах и пьесах тоже. Сейчас на моём столе начало книги о советском детстве. Школа там – главное место действия, а учителя и ученики – главные герои. Мне хочется написать правду о советском детстве. Когда я читаю сочинения на эту тему той же Улицкой, у меня возникает ощущение, будто мы росли в разных странах. Причём в моём заводском общежитии и в моей простой московской школе всё обстояло гораздо благополучнее, чем в её околонаучной среде и в её спецшколе. Это какое-то странное свойство выходцев из послереволюционной интеллигенции, – всё видеть хуже, чем было на самом деле, и ощущать себя вечной жертвой вмещающей страны. Надеюсь, моя версия советского детства будет читателям ближе. Две новеллы мной уже написаны. Остальное пока, как говаривали в докомпьютерную пору, в чернильнице…

«Учительская газета», декабрь 2017 г.

2018

Замороженный Люцифер

– Юрий Михайлович, я читала ваши произведения, которые в том числе публиковали в журнале «Юность». Герои, которые были старше меня, казались мне близкими людьми, хорошими знакомыми. Как вы понимаете – что такое современность, современник? Сегодня мы часто употребляем термин «современный», зачастую не понимая его истинного смысла. Я задаю этот вопрос, потому что в своих публикациях, выступлениях вы затрагиваете темы «современной драматургии» и «современной литературы».

– На самом деле, всё достаточно просто, если специально не запутывать вопрос. В искусстве современно то, что связано со своим временем, выражает, отражает, запечатлевает его. Но нас упорно ведут к тому, что «современное искусство» обязательно связано с эпатажным экспериментом, даже если он устарел ещё полвека назад. По-моему, куда современнее читаемый реалистический роман или востребованная зрителями пьеса о наших днях. Нас называют традиционалистами. А почему? Непонятно. Тот же авангард давно оброс традициями и эпигонам, как пень опятами. Хотя есть у меня одно подозрение: талант в искусстве – большая редкость, чаще, в основном мы имеем дело с претенциозной посредственностью. Так вот, в чаду заёмной новизны гораздо легче спрятать бездарность и неумелость. «Современное» искусство – это, по сути, всемирная барахолка, гомонящий привоз секонд-хенда. И когда ты приносишь по-настоящему новую вещь, на тебя смотрят как на врага.

– Мало кому из писателей удаётся быть и хорошим драматургом, и хорошим прозаиком. Маркес считал себя плохим драматургом. Достоевский вообще не написал ни одной пьесы. По поводу драматургии Льва Толстого до сих пор идут яростные споры. Если вы посмотрите на своё творчество со стороны, на первое место поставите пьесы или прозу? Вопрос связан с обвинением в ваш адрес некоторых деятелей театра, что вы якобы – слабый драматург.

– Тем не менее многие наши великие и первоклассные прозаики были замечательными драматургами. А вот мой любимый Лесков с иронией относился к своей единственной пьесе. Что у меня сильнее, драматургия или проза, покажет только время. Если будут ставить пьесы, а романы позабудут, значит, первое. Если же наоборот, значит, второе. Если забудут и то и другое, значит, так мне и надо. Впрочем, от Гоголя, Чехова, Горького, Андреева, Булгакова осталось и то и другое. Что лучше: «Нос» или «Женитьба», «Чайка» или «Дама с собачкой?» Не знаю… Далее. Во времена моей советской зрелости про тех, чьи пьесы широко шли в театрах, собирая залы, никогда не говорили: Гельман, дескать, плохой драматург, зато Розов, значит, хороший. Говорили: нравится – не нравится, это правильнее, а время покажет. Оно и показало: я на днях видел блестящий спектакль по давней пьесе Розова «В поисках радости» в постановке А. Дмитриева в МХАТе имени Горького. Однако кичащиеся своей потомственной интеллигентностью люди даже не пытаются втиснуть своё личное мнение в рамки приличия. «Слабый»? Это вы очень сильно смягчили. Сегодня профессиональная этика в театральном сообществе на уровне кочующего борделя времён Золотой лихорадки в Америке. Впрочем, почитайте, что предшественники моих нынешних зоилов писали о тех же «Днях Турбиных», как требовали запретить, а автора – в Соловки! Недоброжелателям я всегда отвечаю так: когда хоть одна пьеса ваших любимцев будет идти на аншлагах столько лет, сколько мой «Хомо Эректус» в Театре сатиры или мои «Одноклассники» в Театре Российской армии, тогда и поговорим. А для того, чтобы наклеивать ярлыки, ума много не надо, достаточно – слюны.

– Юрий Михайлович, есть ли цензура в нашей стране? Вы боролись за свободу, демократию, и я считаю вас очень свободным человеком, который без оглядки выражает своё мнение. Но если говорить о свободе в масштабах страны? Вопрос продиктован несправедливостью, с которой я столкнулась после публикации статьи о деятельности одного театра, – меня не пустили на пресс-показ спектакля, хотя накануне аккредитовали. Наверное, я как журналист могу написать всё, что я хочу… Но только неизбежно столкнусь с гонениями, травлей, угрозами, а возможности защитить себя у меня ограничены.

– Цензуры, как государственного института, у нас в стране нет. Он ликвидирован ещё коммунистами в конце 1980-х. Потом её пытались возродить при Ельцине: магазинам, например, в 1994 году запрещали брать мою сатирическую повесть «Демгородок». Однако на место государственной цензуры, которую хоть как-то в некоторых случаях можно оправдать интересами державы, пришла цензура тусовки и агрессивного меньшинства, а иногда и просто малообразованного самодура, назначенного на высокий пост, скажем, директора театра. Вас выгнали? Странно ещё, что бритвой не полоснули, как несчастную Фильгенгауэр. Частная цензура прогрессистов, которую Герцен называл «либеральной жандармерией», куда злей и опасней. Она изначально неадекватна и рождена клиническим неумением хотя бы услышать, если не понять мысль оппонента. Когда в начале 1980-х цензура запретила мои первые повести «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», меня приглашали в инстанции и выслушивали мою точку зрения. Кстати, с чем-то согласились, и «ЧП…» вышло ещё при Черненко. Теперь же иначе. Вот свежий пример: Крымский драматический театр, собираясь на гастроли в Ярославль, объявил, что везёт мою мелодраму «Как боги», идущую в Симферополе на аншлагах. «Нет!» – ответили из Театра имени Волкова, хотя репертуар гастролёров вообще не касается принимающей сцены. «Почему-у?» – искренне удивились крымчане. «А потому что Полякова на нашей сцене не будет никогда!» Вот это и есть цензура самодуров.

– На объявлении списка номинантов премии «Ясная Поляна» я услышала фразу «в наш век информационного насилия». Наблюдаете ли вы на страницах газет, на ТВ «информационное насилие»? Вопрос к вам, как к председателю редакционного Совета «ЛГ», председателю Общественного совета при Министерстве культуры РФ.

– Главный признак информационного насилия – нежелание представлять читателям, слушателям, зрителям, пользователям другую точку зрения. И чем альтернативный взгляд доказательнее, тем больше препон воздвигается на его пути к общественному сознанию. Думай, как мы! «ЛГ» долгие годы удавалось сохранять полифоничность мнений, что вызывало иногда недовольство сильных мира сего, но я всегда принимал удар на себя. Сегодня по объективным и субъективным причинам «ЛГ» легла на другой курс. Не исключено, что я буду вынужден сойти с этого корабля.

Кстати, недавний скандал из-за чудовищного американского фильма «Смерть Сталина» тоже укладывается в рамки «информационного насилия». Напомню: после общественного просмотра с участием членов Общественного совета и последовавшего за этим возмущения Минкульт отозвал прокатное удостоверение. Насилие? Давайте разбираться. Столкнулись две точки зрения. Одни считают, что кинопрокат – это что-то вроде торговли собачьими консервами, и касается только производителя, распространителя и наших четвероногих друзей. Другие, я в том числе, полагают, что кино – это мощное средство влияния на общественное сознание, и законы торговли тут не подходят. Навязывать зрителям бездарный и злобный фильм, оскорбляющий наши национальные чувства, тоже ведь насилие. Последнее слово осталось за Министерством культуры, но лишь потому, что именно оно и выдало удостоверение. Оно же его и отозвало. Если бы такое удостоверение выдавало, допустим, «Эхо Москвы», думаю, «Смерть Сталина» шла бы ныне на экранах, поражая всех своей тупой скабрезностью. Впрочем, и дурные собачьи консервы тоже иногда изымают из сети. Обычно это делает санэпидемстанция.

– Юрий Михайлович, поделитесь, пожалуйста, вашим отношением к театральной критике. На ваш взгляд, насколько свободны, объективны критики в своих статьях? Допустимо ли, когда критик работает в театре, получает зарплату, и при этом он пишет не только о премьерах этого театра, а о премьерах в других театрах? Допустимо ли, когда критики ездят за границу за счёт театров, выпускают книги за счёт театров, издают газеты, и при этом считают себя критиками?

– Я тоже знаю таких прикормленных критиков. Они мне напоминают птичек, паразитирующих на лохматых животных, выклевывая из шерсти паразитов, а те их за это катают на спине. Иногда по всему миру. Типичный пример сотрудничество Марины Райкиной и директора Театра имени Вахтангова Кирилла Крока. Что же касается современных критиков, то в «ЛГ», например, объективные рецензии на золотомасочную продукцию некоторые критики соглашались писать лишь под псевдонимом, да и то при условии, что их тайну знаю только я один. Говорили: «Если разнюхают, перекроют кислород, а у меня дети…» Театральной критики как экспертного сообщества у нас просто не существует, есть обнаглевшие театральные пиар-агенты, пишущие заказуху, и кучка смельчаков, скрывающихся за псевдонимами.

– Сегодня в театрах России одна из главных проблем – отсутствие художественных руководителей, способных заменить старых мастеров и руководить театрами. В некоторых театрах вообще нет худрука, а в некоторых худруки только формальные. Какие пути решения этой проблемы? Конечно, в странах Прибалтики много хороших режиссёров, и можно их пригласить на должность худруков, только вряд ли это выход?

– Знаете, мои пьесы широко ставят по стране, и я вижу, что в губерниях есть прекрасные режиссёры, готовые хоть завтра принять столичный театр. Но хода им почти нет. И наоборот, какие-то мутные «вьюноши» в бейсболках, покрутившиеся вокруг власти или «Золотой маски», вдруг получают на кормление легендарный театр, который очень быстро превращается в балаган. Первое, что они делают – убирают из репертуара поставленное предшественниками, даже если на эти спектакли шли толпы. Потом следуют провалы их собственных постановок, скандалы, а затем их по решению «теневого минкульта», расположенного в одной из московских кухонь или подмосковных дач, перебрасывают в другое зрелищное учреждение, как в прежние годы дурного партийца-директора бросали с бани на библиотеку. При всей несхожести есть у всех этих выдвиженцев одна, сближающая их черта: свой сценический террариум они хотят строить именно на месте традиционного русского театра, а не рядом или лучше в отдалении. И так хотят строить, чтобы потом восстановить было невозможно. Любопытно, но именно эти люди громче всех бранят Сталина за порушенные храмы…

– Юрий Михайлович, сегодня пересматриваются многие страницы нашей истории. Говорят, о возвращении к советским ценностям. Как вы думаете, какой социальный строй всё-таки наиболее подходит для современной России?

– Советский строй был, как мы теперь поняли, не так уж плох, в чём-то просто хорош, он требовал реформирования, а не погрома по чубайсовским схемам. Действие моего нового романа происходит в 1983 году и называется он «Весёлое время». Я там многое переоценил и «перепонял». А как назвать строй, подходящий нашей стране, я, честно говоря, и не знаю. Может, предпринимательский социализм или соборный капитализм? Но все наши крупные мыслители сходились на том, что русская цивилизация чужда борьбе за прибыль любой ценой. В 1990-е нас пытались переформатировать через колено. И дело шло к распаду страны, если бы не Путин. Я человек старомодный и не могу понять, почему несколько лет искали владельца Домодедовского аэропорта. Это что, овощная палатка в Жулебино? Почему олигарх, давным-давно с чадами и домочадцами перебравшийся на Запад, владеет комбинатами, которые, надрываясь, строили и восстанавливали мои дед и отец? Ах, в лихие девяностые он набил самую тугую наволочку ваучеров! А мне что с того? Нам что с того? Он плюёт на нас с борта своей авианосной яхты. Давайте и мы тоже всенародно плюнем в него – и потопим. Между тем Россия нуждается в ускоренной модернизации так же, как в 1920—1930-е годы. Иначе сомнут. Тогда модернизацию провели за счёт средств, жёстко отобранных у крестьянства. Но даже певцы «ситцевой Руси» согласны: другого выхода не было. Нынешняя модернизация должна пройти за счёт незаконно нажитых средств, возвращённых в казну. Нельзя одновременно играть в социальное государство и легализовать жульнические капиталы, закрывая глаза на их вывоз и страны. Лучше разумное перераспределение с помощью государства и суда, нежели очередной чёрный передел. Вот такая у меня есть литературная фантазия. Как она вам?

– Вы всегда были смелым автором. На ваш взгляд, что такое смелость сегодня?

– Принято считать, что смелый человек тот, кто не думает о последствиях совершаемых поступков. По-моему, всё наоборот, смелость как раз в том, чтобы трезво оценивать последствия своих и чужих поступков, вслух говорить об этом (у нас много бунтарей внутреннего сгорания), даже если ваши слова задевают амбиции сильных мира сего. Знаете, меня порой поражает сибаритская квёлость нашей элиты. Да, наверное, прежний тип политика и чиновника, напоминавший раба, прикованного цепью к галере власти, теперь не годится. Но ведь нынешние государственные мужи и жёны напоминают мне нежных особ, притороченных мягкими наручниками для игрового секса к гидроциклу, бороздящему тёплые воды близ Ниццы. Страна в трудном, даже тяжком положении. Нас давно так не обкладывали недруги со всех сторон и не унижали. А они… «Горько мне!», как говаривал Коровьев.

– Юрий Михайлович, один из самых болезненных вопросов сегодня – распределение государственных денег на создание фильмов, спектаклей. На ваш взгляд, имеют ли право граждане России, налогоплательщики, влиять на то, какие произведения за счёт их налогов производятся и распространяются?

– Честно говоря, я и сам не знаю, как это делается. Общественный совет Минкульта этим не занимается. Более того, продюсеры трижды подавали заявку на экранизацию моих романов и пьес в Фонд кино и трижды получали отказ без комментариев. Когда я спросил одного из руководителей Фонда: «Объясните хотя бы, почему отказали?» – он как-то мутно на меня посмотрел и поинтересовался: «А вы что, собственно, пишете?» Этот заместитель министра культуры даже не знал, с кем разговаривает. А ведь я уже был знаменитым писателем, когда он на горшке сидел. В любом случае, продюсеров, снявших на казённые деньги такую развесистую дрянь, как «Поручик Ржевский и Наполеон», надо наказывать запретом на профессию. Иногда пожизненным.

– В «Литературной газете» была очень интересная рубрика «Если бы директором был я…». А если перефразировать в преддверии выборов Президента России: «Если бы президентом был я?» …Ваш первый приказ?

– В самом деле, при советской власти была такая рубрика, в отдел писем с проектами и предложениями приходило столько, что мешки стояли в коридорах. Когда я возглавил «ЛГ» в 2001 году, мы возродили рубрику, изменив название: «Если бы президентом был я…», но писем было мало, в основном от шизофреников. Видимо, сказалось тяжёлое ельцинское наследие, и люди в отзывчивость власти уже не верили. Президентом при всей писательской фантазии мне себя трудно вообразить. Но как доверенное лицо кандидата в президенты, повторю то, что сказал нам Путин накануне выборной кампании: «Не обещать невыполнимое и выполнять обещанное».

– Вы возглавляете Национальную ассоциацию драматургов России. Не буду спрашивать о задачах и целях НАД, чтобы не утомлять читателя, спрошу: «Есть ли среди молодых драматургов очень талантливые?»

– Я только-только возглавил НАД, недавно учреждённую. Таланты, конечно, есть, и для них в скором времени НАД при поддержке обновленного Авторского общества и совсем новой структуры «Театральный агент» объявит конкурс «Автора – на сцену!». Победители получат средства на постановку своих пьес в театрах страны. Собираемся издавать свой журнал. Рабочее название «Драматургия и театр». Я предлагал назвать «Пьесы для нормальных», но товарищи отговорили. Не ангажированные золотомасочной тусовкой завлиты и худруки, думаю, такой журнал давно ждут. Но мы в самом начале пути, хотя небылиц и оскорблений вокруг НАД уже полным-полно. Возвращаясь к началу разговора, хочу напомнить: наши оппоненты больше всего на свете боятся конкуренции, творческого состязания. Во всём прихотливом здании современной российской культуры им, по сути, интересна лишь одна заветная дверь, за которой дают деньги. Всё остальное для них – макияж на лице усопшего.

– Юрий Михайлович, расскажите, пожалуйста, о премьерах, в которых вы задействованы? Над чем сегодня работаете?

– Ну, про роман «Весёлое время» я уже сказал. Надеюсь представить его на сентябрьской книжной ярмарке в Москве. Возмущение обещаю. В Театре Российской армии идёт работа над инсценировкой моего романа «Любовь в эпоху». Это давняя наша мечта с Борисом Афанасьевичем Морозовым. Инсценировку согласился сделать замечательный драматург Владимир Малягин. Сам я свои вещи почти никогда не инсценирую. Неразрезанная пуповина мешает. Задумал новую драму. Сейчас, когда мы беседуем с Вами, из АСТ пришла верстка первого тома моего собрания сочинений в двенадцати книгах. Рассчитываю представить его на Красной площади в мае. Ну и конечно, полным ходом идёт подготовка к Международному театральному фестивалю «Смотрины-2018». В ноябре десять российских и зарубежных театров привезут в Москву спектакли, поставленные по моим пьесам. Представляете, какой удар для моих зоилов? Они ещё от «Смотрин-2015», прошедших на аншлагах, не оправились.

– Надо ли бороться со злом?

– Зло, увы, непобедимо. Заметьте, Бог, если верить Данте, не испепелил Люцифера в прах, а лишь заморозил. Зло можно только сдерживать. Чем и занимаемся.

Беседовала Анжелика Заозерская

«Вечерняя Москва», февраль 2018 г.

Мой великий соавтор

Позвонив нашему давнему герою, которого с ушедшим режиссёром связывали совместная работа и дружба, мы произнесли его фамилию так же, как произносил её Станислав Сергеевич – с ударением на «я»:

– Это ПолЯков?

– Да, да.

– Юрий, мы прочитали вашу статью памяти Станислава Говорухина в «Литературной газете», она называется «Человек, который не опаздывал». Публикация нас растрогала. Здесь такой живой образ, и к тому же – какой-то «не причёсанный». Так обычно пишут только о живых…

– Я вспомнил какие-то эпизоды из нашей совместной работы со Станиславом Сергеевичем. Например, историю создания пьесы «Смотрины» для Михаила Ульянова. Я даже, по-моему, её как-то радиослушателям и читателям «Комсомольской правды» рассказывал.

– Да, было такое дело.

– Но есть и эпизоды, которые я раньше не вспоминал. Например, как был доверенным лицом у Говорухина, когда он «тягался» с Путиным. (На выборах в 2000 году, когда Владимир Путин впервые был избран Президентом России, а Станислав Говорухин тоже был в числе кандидатов на этот пост. – Авт.)

– Скорее, Говорухин тогда с Зюгановым соперничал. Вы у Зюганова отобрали полпроцента, видимо…

– Не знаю, у кого мы отобрали полпроцента. Чуть больше. Но формально, поскольку лидером гонки был Путин, мы были его соперниками. Точнее, Станислав Сергеевич. Помню забавный эпизод. Говорухин, когда началась гонка, поскользнулся, по-моему, в бане, и сломал рёбра. Попал в больницу. Не мог присутствовать на дебатах ни на радио, ни на телевидении. И выставил меня. Я ходил на все эти дебаты и выступал от имени кандидата в президенты Говорухина. Мы, правда, не говорили электорату, с каким диагнозом он госпитализирован. Сообщали многозначительно: получил травму… Я постепенно так вошёл во вкус, что начал уже себя ощущать кандидатом. А поскольку наши политические взгляды с Говорухиным несколько разнились, то я не совсем точно выражал его позицию. Он всё-таки ближе к либералам-интернационалистам: сказывалась и его молодость в многонациональной Одессе, и его круг общения. Вяземский, когда его спросили, какие были политические взгляды у Пушкина, ответил, что Александр Сергеевич был либеральный консерватор или, если хотите, консервативный либерал. О Станиславе Сергеевиче можно сказать почти то же самое.

С одной стороны, он был консерватор и советский патриот. Но круг общения у него в основном был либеральный. С русской имперской идеей Говорухина мало что связывало, на фильм «Россия, которую мы потеряли». А я как раз в то время уже склонялся к русской консервативной идее, о чём и лепил в эфире и на дебатах, которые транслировали центральные каналы.

– Так вы ему помогли или навредили, Юрий, честно нам скажите?

– Я до сих пор не знаю. Но закончилось тем, что после очередных дебатов в эфире он мне позвонил из больницы и закричал: все, больше ты не скажешь ни слова, не могу слушать ересь, которую ты несёшь. Я завтра сам выхожу.

Хватит! Он досрочно выписался из больницы и в последние неделю-полторы уже сам за себя агитировал. В результате мы набрали грандиозные полпроцента. Чуть больше. Слава богу, история подарила России шанс в виде президента Путина.

– Ваши воспоминания в «Литературке» – с грустинкой, что вот ушёл человек, большой художник, который много чего недоделал, в том числе и с ПолЯковым вместе. Что у вас какие-то планы были…

– Мы довольно много общались. Были проекты, в которых Станислав Сергеевич предлагал мне участвовать. Он звал меня в соавторы сценария, когда готовился делать ремейк знаменитого французского фильма «Лифт на эшафот». Я даже придумал несколько сюжетных ходов, которыми он не воспользовался. Но в результате я отказался от предложения, не понимая, зачем тратить силы на ремейки? У нас масса своей хорошей литературы, есть удивительные сюжеты из реальной жизни. Так и оказалось: фильм был снят и прошёл стороной. Участвовал я и в его проекте «Любовь в ритме jazz». Он иногда обращался ко мне за какими-то советами, проверял свои ощущения и оценки. Название – «Любовь в ритме jazz» – мы с ним вместе придумывали, но я ему сразу сказал, что вся эта история, по-моему, слишком придуманная. Да и джаз тут ни при чём. Он даже немного обиделся.

Когда Говорухин стал снимать фильм по Довлатову («Конец прекрасной эпохи». – Авт.), то позвонил мне, чтобы посоветоваться. Я спросил: «Станислав Сергеевич, а почему Довлатов?» Он ответил: «Не завидуй, ПолЯков! Я понимаю, это не очень большая литература, но никто так, как Довлатов, не показал, насколько чудовищно мы были несправедливы к советской власти, страдая и мучась оттого, на что сейчас даже не обратили бы внимание». «Да ничего он не собирался показывать, он искренне страдал, как любой маргинал…» В самом деле, в чём конфликт? Ну, дескать, главного героя не печатают. Но не печатали тогда тысячи молодых писателей. У меня тоже не печатали «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба». Что же теперь, – ненавидеть за это всю страну с её народом, что ли? А у Довлатова даже не ненависть, а какое-то изнуряющее чувство, что ты здесь посторонний. «Так в этом, ПолЯков, вся сила, что не хотел, а показал…» Потом он пригласил нас с женой на Мосфильм, на закрытую премьеру. Я посмотрел и согласился: очевидная режиссёрская удача. А экранный Довлатов – хорош, красавец, хотя в жизни был неказист, а в пьяном виде, как вспоминает Рейн, просто невыносим.

– В таких ситуациях эмигранты сетуют на отсутствие свободы…

– Ну, да… У нас сейчас одна из самых свободных в мире стран. И всё равно есть масса людей среди интеллигенции, которые себя чувствуют себя в стране, ненавидят Россию. Видимо, эта параллель Говорухина привлекала и жгла. Он говорил: «Знаешь, может, я и твою вещь возьму – «Любовь в эпоху перемен». Жаль, что тоже о журналистах. Два фильма подряд о журналистах нельзя».

– Когда вы в последний раз видели Станислава Сергеевича?

– Давно. Где-то прошлым летом. Он избегал встреч.

– Один из авторов этого интервью нередко с ним созванивался.

– Я тоже созванивался. Писал для его журнала статьи. Но с тех пор, как он затворился в Барвихе, мы не виделись, а на заседания Народного фронта он ходить перестал…

– Один из нас (авторов этого интервью) ходил в Галерею художников, на 9 дней с момента кончины Станислава Сергеевича. Вячеслав Володин приехал, пришли артисты, режиссёры. Такое было ощущение, как будто сидели и ждали его самого. Вот Говорухин, говорят, школу не оставил свою. Это несправедливо.

– Что есть школа? Его ленты остались в отечественной культуре. Пока будет существовать русская культура, люди будут смотреть и «Вертикаль», и «Место встречи изменить нельзя», будут смотреть его «Ворошиловского стрелка»…

– В котором вы были соавтором сценария.

– Да, это была первая наша совместная работа. Но Говорухин был замечательный писатель. Он написал немного, но то, что вышло из-под его пера, помимо сценариев: публицистика, мемуаристика – хорошо сделано. Я думаю, надо всё это дело собрать и издать. И сценарии туда включить. Ведь из литературного сценария до экрана доходит в лучшем случае 50 процентов материала. Многие, прочитав первоначальные варианты сценариев, той же «Вертикали», могут открыть для себя неведомого Говорухина.

– А ещё он картины как художник писал.

– Да, не все знают, что Станислав Сергеевич неожиданно во второй половине жизни стал работать как живописец. Думаю, многие купили бы альбом его живописных работ, его тоже можно издать, снабдив комментариями, воспоминаниями… И, наконец, вот ещё что… У нас нет продуманной системы того, что большевики называли монументальной пропагандой. Совершенно необъяснимо, почему в Москве есть памятник Бродскому, но нет памятников Пастернаку, Заболоцкому, Аполлону Григорьеву.

Мало кто помнит, что была в своё время на Беговой так называемая литературная деревня, где жили очень многие писатели, в том числе и Заболоцкий, Ахматова, Гроссман. Почему бы там не поставить памятники этим выдающимся мастерам художественного слова? Зачем обязательно рядом с Красной площадью? Почему бы где-то в окрестностях «Мосфильма» не сделать такую вот аллею памятников нашим выдающимся режиссёрам? Почему бы там не увековечить Пырьева, Ромма, Александрова, Бондарчука, Герасимова, того же Говорухина?

– Нам такая идея нравится.

– Разве в кинематографе Говорухин фигура менее значительная, чем в музыке Ростропович, памятник которому установлен в самом Центре? Я считаю, что – более значительная. Всё-таки Ростропович, при всём к нему уважении, был лишь исполнителем. А Говорухин – создатель. Почувствуйте разницу! Может быть, Карену Шахназарову и мэру Москвы Сергею Собянину, которому я шлю запоздалые поздравления с юбилеем, – действительно, подумать и устроить там, на Мосфильмовской, а она уже почти центр Москвы, такую аллею Кинопамяти? Люди специально ездили бы, чтобы посмотреть на наших великих, в хорошем смысле обронзовевших режиссёров.

– В том числе – на Говорухина.

– А Говорухин с его манерами английского аристократа из Одессы – сам был при жизни похож на памятник, который вышел на неспешную прогулку, попыхивая вересковой трубкой. Это не насмешка, он в самом деле производил такое впечатление. Вот Ролан Быков, которому тоже стоять в этой аллее, тот, наоборот, вёл себя, как антипамятник. А в Говорухине всегда было что-то от монумента.

Мне кажется, даже Путин немного робел в его присутствии. Я первым приду и положу цветы к подножью бронзового Станислава Сергеевича…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», июнь 2018 г.

«Мы научим тебя Родину любить!»

Знаменитый писатель, председатель Общественного совета Министерства культуры России сделал в эфире Радио «Комсомольская правда» несколько сенсационных заявлений. Этот писатель с пустыми руками никогда к нам в «Комсомолку» не приходит – обязательно с новой книгой. Вот сейчас в обществе обсуждается его публицистическое произведение с несколько странным для комсомольца-интернационалиста названием, даже несколько провокационным «Желание быть русским». И наше интервью с писателем мы начали с вопроса, как говорится, в лоб:

– Вы националист, что ли, Юрий? – Ну, вы… сказали, будто клеймом припечатали!

В 1920—1930-е за национализм, и не только русский, могли и расстрелять. Я вообще-то ожидал подобной реакции от определённой части российской интеллигенции, запутавшейся в своей этнической принадлежности, и поднимая опасную тему, знал, что навлеку на себя негодование «граждан мира», предпочитающих зарабатывать на жизнь почему-то в России. Но от вас-то, Александр Гамов… Вы мне объясните, что плохого, если человек озаботился судьбой своего народа? Почему якуту или татарину можно, а русскому нельзя?

– Скажем прямо: нас тема национальности просто пугает. На этой почве проливается очень много крови. Нужно ли сейчас муссировать эту тему, да ещё с таким посылом – о русских? Русские огромная нация, если этот медведь начнёт ломать посудную лавку, мало не покажется никому.

– Во-первых, не такая уж и огромная, неуклонно убывающая, а если сравнивать с занимаемой территорией, так и просто маленькая. Во-вторых, чтобы медведь не начал ломать лавку, надо хотя бы изредка интересоваться его здоровьем, самочувствием, спрашивать, как ему, косолапому, живётся, какие у него вопросы к власти, к самому себе. И тема это взволновала меня не сегодня. Хочу, кстати, напомнить, что в конце 93-го года в «Комсомольской правде» вышла моя статья, которая так и называлась «Россия накануне патриотического бума». Тогда все тоже говорили: какой патриотизм, это слово практически под запретом, его не услышишь ни на радио, ни на телевидении. Тем не менее я оказался, прав, власть вскоре очень озаботилась дефицитом патриотизма, без которого страна как организм без иммунитета. Жаль только, что патриотизм сегодня насаждают ровно те силы и персонажи, которые рушили его в 90-е. Впрочем, и это я в той статье предсказал.

– Юрий, а вы не преувеличиваете значение и потребность в этом чувстве? Мир сейчас настолько открыт и доступен, люди стремятся к единению, становятся людьми мира, границы государств если не стираются насовсем, то во многом становятся условными. Какой тут патриотизм?

– История показывает, что без развитого патриотизма, не переходящего, естественно, в шовинизм и ксенофобию, невозможно развитие страны. Именно на патриотизм, на духовный подъём, на пассионарную энергию (термин Льва Гумилёва) опираются главные свершения и прорывы. Если бы не было подъёма патриотизма, то мы бы никогда не победили в Великой Отечественной войне. Заметьте, со второй половины 30-х годов абсолютный интернационализм советской власти вдруг обрусел. Вспомнили наших героев – и Александра Невского, и Суворова, и Кутузова, даже над русскими богатырями издеваться перестали. Появились книги, фильмы на эту тему, песни, памятники и т. д. Почему? Потому что вступать в большую войну, будучи в ссоре с самым многочисленным народом страны, нельзя. Вот и одумались… отчасти…

– Но сейчас же другая обстановка. Гитлера нет, слава тебе Господи.

– Кто Вам сказал? Разве мы не находимся опять в конфронтации с консолидированным Западом? Разве НАТО не упирается в наши границы, как печень в ребра, после хорошей выпивки? Но если тогда Запад был консолидирован, отчасти насильно, фашисткой Германией, то теперь, сами знаете кем…

– Кем?

– Соединенными Штатами Америками. Знаете такую страну? Против нас объявлены санкции, перспектива военного конфликта за океаном обсуждается открыто. Этого мало? Но моя книга не про это. Я попытался осмыслить судьбу русского народа, его место в нынешней системе государства, разобраться, чем был русский народ в советской цивилизации. Делать вид, будто проблемы русских в России сегодня нет, это оказывать плохую услугу государству российскому. Кстати, хорошо сказал как-то Рамазан Абдулатипов о том, что у нас беспокоятся о судьбе малых народов, и это правильно, но часто забывают поинтересоваться, а как живётся самому большому народу? А ведь именно от его самочувствия в конечном счёте зависит стабильность страны.

– Но это же не связано с чувством национальной ущемленности! По нашему разумению, бедствия народа в большей степени связаны с другими факторами: экономическими, политическими.

– Разумеется, экономические и политические проблемы влияют на этнические, и наоборот, но природа у них разная. Советская власть тоже считала: если идеология ставит интернациональную, классовую солидарность и экономические связи выше национальных интересов, то так оно и есть на самом деле. В результате, мы получили распад Советского Союза именно по национальному признаку, да ещё с кровавыми столкновениями в «спорных регионах». Если вы сейчас проедетесь по бывшим республикам СССР, то увидите: там построены этнократические государства при полиэтническом населении. В некоторых лимитрофах к русским относятся деликатно, в других, в той же Прибалтике, по-хамски. Но суть от этого не меняется: интересы титульной нации там стоят на первом месте.

– Но мы же в России не хотим строить такое государство, как, скажем, в Прибалтике. Мы не хотим делить людей по национальному признаку, у нас страна многонациональная.

– А я и не предлагаю строить у нас мононациональное государство, тем более – по образцу прибалтийского апартеида! Во-первых, это невозможно: Россия – многонациональное федеративное государство. И слава богу! Я говорю о том, что, скажем, у якутов, карелов, аварцев, калмыков помимо общефедеральных устремлений, всегда были и будут свои сугубо этнические интересы. И осуществляются они через структуры и органы автономий, гарантированные конституцией. А у русских автономии нет и быть не может в силу историко-географических причин. Значит, должно быть что-то другое. «Русский приказ» при правительстве РФ, Русский совет при президенте… Но ничего такого нет. Почему? Мы тоже народ, а не этнический эфир!

– Но чувство своей национальной идентичности входит в нас с молоком матери, и оно проявляется. Вот, например, однажды в Париже среди ночи довёлось услышать, как нестройный хор пел – вы не поверите: «Россия, священная наша держава». Вот здесь, дома, тех соотечественников, может, и не заставишь спеть гимн, а там – пожалуйста, без понуканий, да с азартом, с гордостью!

– Скажу более… За границей наши сограждане разных национальностей для простоты представляются русскими. А вот на нашем российском телевидении (да и на радио тоже) я что-то вообще не слышал, чтобы кто-то отрекомендовался русским. Аварец гордо говорит, что он аварец, татарин то же самое, еврей – так и всенепременно подчеркнёт, что он еврей. А русский – промолчит. Неинтеллигентно, вроде как…

– Может быть, русские просто не хотят обидеть других?

– А почему, называя себя русским, я кого-то обижаю? Почему армянин или грузин, давно живущие в Москве и говорящие только по-русски, подчёркивая свою национальность, никого не обижают? Более того, они обидятся, если их назовут русскими. Но русским тут же начинают шить великодержавный шовинизм. А где вы его увидели? Разве кровавые конфликты на окраинах СССР допустили русские шовинисты? Нет, кремлёвские интернационалисты во главе с Горбачёвым и Шеварднадзе.

– То есть, каким это образом? КПСС же просто холила и лелеяла национальные чувства народов в республиках, отделившихся потом от СССР.

– Верно. Я и считаю, что национальные чувства, национальную культуру, язык надо охранять и поощрять. В том числе и русский. Распад СССР с межнациональными кровавыми столкновениями, с дискриминацией русского населения в некоторых республиках стал возможен как раз потому, что советская власть, оберегая национальные чувства народов, сквозь пальцы смотрела на оформление и политизацию национальных общин в той же Латвии, Эстонии или Литве, совершенно не заботясь о формировании русских общин. Более того, все попытки русских консолидироваться пресекались КГБ. Андропов терпеть не мог национально сориентированную русскую интеллигенцию, он их называл «русистами». При нём «русистов» репрессировали гораздо чаще, чем, допустим, либералов-западников.

А теперь поиграем в «альтернативную историю», представьте себе: в той же Прибалтике в 91-м году оказались нормальные, сплочённые, имеющие свои структуры, актив, русские общины. Даже если бы Прибалтика отделилась (в чём я сомневаюсь) там бы сформировался другой правящий слой, другие парламенты с решающим голосом русского населения. И сегодня Прибалтика не была бы форпостом НАТО. Вот как случается, когда в Кремле недолюбливают «русистов». Та же история в Грузии. А начиналось всё с жупела придуманного великорусского шовинизма. Какой шовинизм, если братьям Аксаковым ещё в середине XIX века полиция запрещала по Москве ходить в русских национальных одеждах!

– Считалось, что маленькие народы надо оберегать, чтобы они не ассимилировались с большим народом, не исчезала их культура, их язык, их надо было поддерживать. А русских так много, это такая сильная нация, государствообразующая, зачем их защищать?

– Ну, да, конечно, а как же! Русских надо бросать на все авралы, прорывы, затыкать ими военные ошибки, экономические провалы, перераспределять средства на окраины! Большой этнос, старший брат, ему положено терпеть. В итоге в середине 1970-х Нечерноземье, а на самом деле Центральную Россию, пришлось восстанавливать, как после войны. ЦК КПСС специальное постановление принял не без влияния «деревенской прозы»: Распутин, Абрамов, Белов… Ну, ладно, большой, так большой… Но теперь, когда мы стали самым большим разделённым народом, когда в лимитрофах русские оказались меньшинством, кто защитит их интересы? Москва? Что-то не слышно. Хорошо, что во главе иных новых стран оказались разумные люди… А там, где оказались неразумные?

– В своей книге вы приводите эпизод, когда журналистка из Канады, послушав одного из выступающих из России, спросила: «А что, разве русские писатели к нам больше не ездят?» – «С чего вы взяли, что эти нерусские, которые ездят?» Она говорит: «Русские свою страну так не хают».

– Да, это правда.

– А почему мы не должны выявлять какие-то недостатки, проблемы, больные места? Ведь для того чтобы вылечить пациента, врач сначала ставит диагноз.

– Критика и охаивание не одно и то же. Нормальная позиция: да, моя страна не идеальна, в ней множество недостатков, которые я хочу изжить. Но в любом случае – это моя страна, которую я буду защищать, отстаивать – её традиции, принципы, её границы, включая наш Крым. Я буду радоваться её достижениям, успехам, обличать пороки и провалы. Но совсем другое дело, если люди, которые представляют СМИ или литературу, считают нашу российскую цивилизацию тупиковой, о чём любят порассуждать, представляя нашу Державу за рубежами. Ни от французских, ни от американских журналистов я не слышал ничего подобного. От наших постоянно. Стоит ли удивляться, что у многих из них двойное гражданство.

– А кто-то даже и уехал.

– Да, но возвращаются, чтобы заработать в «немытой России». Но если тебе не нравится наша цивилизация, наша общность, раздражают русские, – лечись за рубежом. В Советском Союзе, когда было непросто эмигрировать, даже если ты еврей, я такие настроения понимал и даже сочувствовал: человека заставляют мыться в русской бане, а он любит финскую. Но теперь-то никто не держит: не нравится Бирюлёво, живи на Брайтон Бич. Так нет же… Возвращаются, чтобы доругаться.

– И вот вы решили, что у людей назрело желание быть русским?

– Оно всегда было. Но если учесть, как активно обсуждалось моё эссе в соцсетях и на сайте «Литературной газеты», видимо, желание быть русским сегодня обострено. Хотя у некоторых мысль об этом вызывает иронию. Кстати, название мне подсказал Козьма Прутков: у него есть стихотворение «Желание быть испанцем». Оно пародийное. Смешно, когда уроженец российских снегов хочет быть испанцем. Вероятно, сегодня кому-то и желание быть русскими кажется нелепым. Кстати, собственная этничность смешной им не кажется. Любой народ существует, пока есть люди, которые хотят быть чукчами, кумыками, евреями, хакасами… И русский народ будет существовать до тех пор, пока не переведутся люди, которые хотят быть русскими. И исчезновение народа начинается с нежелания и боязни принадлежать к тому или иному этносу. Смысл происходящего на Украине именно в том, чтобы отбить желание быть русскими, говорить на родном языке, заставить отказаться от исторической связи с Россией. Увы, пока им это удаётся.

– Мы поняли название книги немного по-другому – с акцентом на слово «быть». То есть «быть» – значит проявлять себя, гордиться своей национальностью, не бояться открыто признавать это. И не бояться быть при этом обвинённом в шовинизме и во всех грехах. Есть ощущение, что в вас говорит какая-то обида, что ли, что русский народ в этом плане как-то зажимается, ограничивается в этих своих проявлениях быть именно русским, а не каким-то другим.

– Да, это так. То, что у нас в России русским быть как-то неловко, и то, что во многих русских городах и весях запустение, это звенья одной цепи. Но говорить об этом не принято, даже опасно. Думаю, мне это тоже даром не пройдёт.

– Разжалуют. Сошлют?

– Дальше письменного стола не сошлют.

– Из русских писателей вас не исключат?

– Из российских писателей могут, а из русских едва ли. Но из президентского совета по культуре уже хотят вывести. Советник В. Толстой сказал, что уже давно там сижу, пора меня ротировать. То, что другие сидят там ещё дольше, не важно: они же не беспокоятся о судьбе русских, по крайней мере, вслух. Но вопрос настолько важен, что о себе, собственных интересах думаешь в последнюю очередь. Смотрите, идёт сильное изменение этнического состава населения. В Москве это уже бросается в глаза, но и в областных городах, районных центрах тоже заметно. Процесс это естественный, особенно если учесть имперскую природу нашей страны. Остановить его нельзя. К тому же, взаимодействие наций обогащает социум, но до тех пор, пока под удар не попадают цивилизационные основы. А носители нашего архетипа, нравится это кому-то или нет, – именно русские люди.

– Да у нас в каждом столько крови намешано: потри любого русского – найдёшь татарина. Или грузина. Или поляка. Или ещё кого…

– Нет, это не так: русские одна из самых гомогенных, то есть, чистокровных наций в Европе, а про Америку и речи нет. Не я это говорю, а историческая генетика. Но правы вы в том, что в нашей цивилизации вопрос крови второстепенный. У нас русский тот, кто чувствует себя русским, кто хочет быть им.

– То есть, кто думает по-русски…

– …Знаете, есть люди, которые по-русски думают, а говорят и пишут о русских гадости. Лучше сказать по-другому: русские те, кто воспринимают мир по-русски.

– Выпивает, в конце концов, по-русски.

– О, это уж обязательно! У вас, кстати, есть? Армянский коньяк? Ну, ладно… А если серьёзно, надо хотеть быть русским и сознательно противостоять тем, кто разрушает наш уклад, обычаи, язык, веру… Полиция тут не поможет. Нужно сплочение нации. Не зря же наши либералы так не любят слово «соборность».

– А литература?

– Настоящая литература всегда рождает общественное движение. Может, из-за этого русские писатели почти исчезли из телевизора?

– Средства массовой информации?

– Русская проблематика должна занимать в СМИ гораздо больше места, чем сейчас, помогать оформлению русским общин. Заметьте, в Москве есть очень влиятельные национальные общины: таджикская, армянская, узбекская, азербайджанская, чеченская, грузинская… А русская-то где?

– Но при этом они граждане России.

– Во-первых, не все. Во-вторых, мы говорим с вами не о гражданстве, а об этнической принадлежности. Оттого, что графа «национальность» исчезла из паспорта, чеченец не перестал быть чеченцем, еврей – евреем, а русский – русским. У нас есть и китайские, и вьетнамские общины. Они тут работают, и слава богу, что работают. Речь-то о другом: если есть разные мироощущения и уклады, они всегда, так или иначе будут притираться друг к другу, не всегда мирно. А кто будет отстаивать русский уклад? Улаживать неизбежные конфликты? Районная управа? Нет, русская община. Где она? Её нет. А участковый милиционер в московском микрорайоне, как в нашей с Говорухиным пьесе, – узбек…

– Государство должно проявить какую-то инициативу?

– Ну а как же! У нас есть национальные субъекты, там есть министерства, аппараты, занимающиеся проблемами данного этноса, как титульной нации автономии. У русских этого нет в силу специфики расселения, в масштабах страны русской проблематикой никто системно не занимается. Ну, создайте, повторяю, в правительстве какой-нибудь «Русский Приказ», куда можно прийти и сказать…

– «Хочу, чтобы был «Русский дом» в моей Астрахани».

– Кстати, Астрахань – многонациональный город, и там тоже мощная русская община не помешает. Она нигде, кстати, не помешает. В Кимрах и Талдоме тоже.

– Но, как мы понимаем, это должна быть какая-то самоорганизация населения.

– В России любой самоорганизацией всегда занимается Кремль. Тем более что русских веками отучали самоорганизовываться. В последний раз отучали, почти поголовно истребив «черносотенцев», которые так же плохо относились к надвигающейся революции, как сегодня к ней, совершившейся, относится тот же Сванидзе. И отучили—таки. В первые десятилетия Советской власти формирование национальных культур в нынешнем виде происходило централизованно, была специально объявлена политика «коренизации», когда народам бесписьменным создавался алфавит, народам письменным, но не очень развитым (их Сталин называл «запоздавшие народы»), помогали сформировать свою техническую и творческую интеллигенцию. Нынче в смысле национальной самоорганизации «запоздавшим» оказался русский народ. Помочь ему структурироваться, считаю, необходимо, даже с точки зрения возможных угроз, которые связаны, допустим, с исламским экстремизмом. А кто будет противостоять ИГИЛу? Православная церковь – это хорошо, но православная церковь – духовная скрепа, не уверен, что она сможет организовать отпор даже украинским раскольникам, захватывающим храмы. Или возьмем такой нередкий случай. Произошёл конфликт на национальной почве, скажем, русских парней с какими-то «башибузуками». Поножовщина, жертвы, чаще среди русских, не приученных чуть что хвататься за ножи. Было? Было. Что дальше происходит? За интересы «башибузуков» поднимается местная национальная община…

– Давят на власть, на полицию.

– Правильно. Кто защищает русскую сторону? Власть? Почему? Государство в лице милиции, полиции, прокуратуры должны быть третейскими судьями, а не защитниками. Таких «защитников» покупают с потрохами. Общину не купишь. Я много езжу по стране, и почти не вижу центров русской культуры, фольклора, быта…

– Может быть, поэтому сорвалась государственная программа по возвращению соотечественников из-за рубежа?

– Может быть… Смотрите: приезжает таджик в Москву и сразу попадает в орбиту таджикской общины. Возвращается на историческую родину русский человек, допустим, из старообрядцев, он куда попадает? В орбиту местных чиновников. А русской общины, которая могла бы помочь в обустройстве, оградить от неприятностей, защитить от произвола чиновников, – её нет. Та же Москва – этот новый Вавилон, этнический котёл, несплоченные этносы в нём просто растворятся. Так в истории было не раз. Где константинопольские греки? Их нет. К тому же, рождаемость среди русских серьёзно отстает от приезжих. Учитывается ли этот факт при распределении средств, которые выделены на поддержание многодетных семей? Вряд ли… Печально, но пока мы народ, скорее, вымирающий.

– Но вспомните объединение «Память», Русские марши. Государство с трудом побороло эти уродливые проявления национализма. Так как же удержаться в рамках, не скатиться от здорового национального чувства к экстремистскому национализму? Сейчас Поляков это знамя поднимет, а вдруг мы не туда уйдём с вашей книгой, с вашими мыслями и с вашим манифестом?

– Сначала власть в нарочито уродливой форме создала «Память» и прочее, а потом показательно под телекамерами победила. Так точнее. В моей книге нет ничего, ведущего к конфликту, наоборот, я разбираю те проблемы русских, которые, оставаясь нерешёнными, могут привести к конфликтам. Почему это задевает? Когда при мне говорят о проблемах армян, грузин, евреев, живущих в России, я с пониманием отношусь к этому. Но как только речь заходит о проблемах русских, живущих в России, сразу начинается истерика, не всегда тихая…

– Нам кажется, что русскому человеку надо поднять самооценку, самоуважение, чувство собственного достоинства. Мы же помним, как в 90-х годах нам просто вбивали в голову, что мы, русские, бестолковые, пьяницы, ни на что не способны. И сейчас слышишь: а что сделали, русские, что создали, что можете предложить другим народам? И у нас создалось впечатление, что мы вообще никчёмная нация.

– Слушайте, мы и час не беседуем, а вы уже встали на мою сторону! Об этом я и пишу. Нам действительно навязывался комплекс неполноценности. И есть мастера такого внушения. Особенно на нашем ТВ. Они очень не хотят, чтобы русские сплотились. Но другого пути нет. Никто не говорит, что «Россия для русских». Это невозможно. Мы изначально, ещё со времён Древней Руси, – многонациональное государство. Россия – для всякого сущего в ней языка. Но в том числе и для русских тоже, о чём забывают. Власть, в том числе…

– Нам кажется, что ещё меньше понимает это российская элита. И многие проблемы рождаются именно потому, что наша элита недостаточно осознаёт себя русской.

– Увы, у нашей элиты, в том числе у крупных чиновников (не говоря про олигархов), деньги – там, за пределами нашей страны, семьи – там, дети – там, мысли – тоже там. Моя статья «Перелётная элита» три года назад наделала шума. В новой книге – продолжение этой темы. У нас нет русской элиты, ответственной перед своим народом и Отечеством. Когда приезжаешь в столицы национальных образований, сразу замечаешь: они благополучнее, чем русские города. Видно, национальная элита этих народов чувствует свою ответственность. И меньше ворует. «Русская» же элита тащит из страны, как мародёры из взятого города.

– И что? В кандалы их и в Сибирь? Отнять и поделить?

– Если нажито нечестно, если украдено, то и отобрать. Конфискация, правда, – красивое слово? И с каждым годом всё красивее…

– А есть те, кто честно нажил?

– Если честно, другой разговор. Хотя я и не верю в миллиардные состояния, честно нажитые за пять-десять лет. Скорее дали подержать то, что в СССР строили и разведывали несколько поколений. Как могут недра одному кому-то принадлежать? Давайте отдадим им дождь и ветер! К тому же, русские богатеи – удивительные жмоты. К благотворительности их может подвигнуть только суровый окрик из Кремля. Впрочем, эта «элита» изначально создавалась как компрадорская, специально для сдачи политического и экономического суверенитета. Приход Путина был для них неприятным сюрпризом. Как такую элиту, переориентировать? Иван Грозный своих бояр «перебирал». Но мы живём в эпоху гипертрофированного гуманизма, когда за кражу в несколько миллиардов дают условный срок, а за пачку гречки, взятую в универсаме, сажают…

– Может быть, нам Лондон и Вашингтон помогут своими санкциями против наших олигархов?

– Отчасти это уже происходит. Страна вынуждена развивать свою пищевую и обрабатывающую промышленность, которую компрадоры чморили и банкротили двадцать лет. На передний план начинают выходить люди дела, а не торговцы на вынос. Возможно, тут спасение.

– А общество может этому как-то помочь, скажем, выходя на такие термины, как рукопожатный, не рукопожатный?

– Я только что вернулся из Баку с премьеры моей пьесы «Одноклассница», переведённой на азербайджанский язык и поставленной в Национальном театре. Мне очень нравится, как развивается эта страна, сориентированная на интересы своего народа. Я разговаривал там с одним из представителей азербайджанской национальной интеллигенции. Он гневно спросил: «Юрий Михайлович, объясните, как у вас допустили, что миллиардер Тельман Исмаилов зарабатывал деньги в Москве, а строит миллиардный отель в Турции? У нас такое невозможно». Что я мог ему ответить? Ничего…

– Более того. Помнится, как Исмаилов открывал этот отель, и как наша интеллигенция выстроилась в очередь к нему, чтобы выразить ему своё почтение… Как создать в обществе атмосферу неприятия, нетерпимости к непатриотичному, скажем так, поведению элиты?

– Атмосферу формирует, с одной стороны, власть. Она обязана (и исполнительная, и законодательная) создать такую ситуацию, чтобы человеку, который зарабатывает миллиарды здесь, не пришло даже в голову вкладывать их там. Если он не понимает это в морально-этическом аспекте, значит, он должен осознать то же самое на уголовно-процессуальном уровне. А вот создание морально-нравственного климата – это уже задача общества, в том числе творческой интеллигенции, в том числе и национальной. Но как мы, русские, можем создавать этот климат, если мы не организованны, разобщены, если у нас нет общин и культурно-просветительских организаций, почти нет сориентированных на наши проблемы средств массовой информации? О чём говорить, если даже вы, коллеги, услышав слово «русский», напряглись и подобрели лишь к концу беседы! Не надо бояться человека, который хочет быть русским. Таких людей, наоборот, надо поощрять, помогать им. Бояться надо тех, чья национальность – это сумма прописью.

Есть такой очень интересный учёный, Валерий Соловей. Он написал книгу «Кровь и почва русской истории», где убедительно доказывает, что крушение и романовской империи, и СССР случилось именно тогда, когда власть перестала поддерживать русский народ. Это, по его мнению, главная причина, остальное – следствия. Хотите верьте – хотите нет.

– Русское население почувствовало себя обиженным?

– Мало кто знает, что налоги на русское население (великорусское, украинское и белорусское) при царе были почти в два раза больше, чем налоги на инородцев.

– Да это и в Советском Союзе было практически так же. Многие дотационные республики жили лучше своего донора – РСФСР.

– Соловей пишет о том же. Русское население, в конце концов, просто устало от интернационального советского проекта. И мне бы очень не хотелось, чтобы русский народ так же устал бы от ноши демократической России.

– Да, СССР был какой-то неправильной империей: она не обирала попавшие в её орбиту иные народы, как делали все империи – британская, французская, испанская и так далее, а развивала окраины. То есть, если мы хотим сохранить империю, то не должны забывать об основе – о русском народе?

– У нас не империя. У нас многоэтническое федеративное государство. Когда такое государство устроено правильно, не обижает ни один народ, оно чудеса способно совершать. Происходит синергия народов, что очень важно для прорыва на новые технологические, культурные, социальные уровни. Но то же многонациональное федеративное государство, если есть нелепые перекосы, несправедливости, может разорваться на части, как лимонка. Я считаю, наша страна в целом развивается правильно.

Стоит ли в третий раз за столетие спотыкаться на русском вопросе? Об этом моя новая книга…

Беседовали Любовь МОИСЕЕВА и Александр Гамов

«Комсомольская правда», сентябрь, 2018 г.

«А куда они денутся?»

– Юрий Михайлович, не боитесь обвинений? Мол, надо прививать толерантность и дружбу народов, а этот Поляков тут про русскость размышляет.

– Воспитание толерантности, интернационализма – дело очень важное, особенно в нашей многоплеменной Державе, но оно не предполагает ликвидацию этнического самосознания. У нас в Москве масса общественных структур, развивающих и поддерживающих национальные культуры, есть и Дом национальностей. Но вот о поддержке русской культуры, русского самосознания у нас как-то напрямую говорить стесняются… А зря! Ведь русские самый большой, государствообразующий народ в стране. От его самочувствия зависит многое…

– И тем не менее, художник Илья Глазунов всегда говорил: в России пропагандировать грузинскую, еврейскую, татарскую и т. д. культуры считается хорошим тоном. Но стоит тебе сказать слово «русский», как сразу обвинят в национализме, нетерпимости. Почему так?

– Об этом я и размышляю в моей новой книге «Желание быть русским», стараясь проследить и понять, почему и с каких пор «русский вопрос» стал считаться как бы «неприличным», оказался на обочине национальной политики и при царях, и при Советской власти, и в постсоветской России. Властью русские всегда воспринимались как своего рода «этнический эфир», в котором плодятся и развиваются другие народы. В своё время физики придумали такое понятие – «эфир». Им надо было объяснить, в какой среде протекают физические процессы. Вот русские и стали для власти таким «этническим эфиром». Они действительно скрепляют всю огромную страну, будучи самым большим народом – и в то же время их как бы нет. Вы часто слышите слово «русский» из уст наших руководителей? Я – нет. Парадокс!

Помню, все 1990-е годы телевидение внушало, что своей принадлежностью к русскому народу гордиться не следует. Это же не твоя заслуга, а папина и мамина. Интересно, что в отношении других народов нашей страны такое не говорили никогда. Наоборот. Почему? Подозреваю, всегда в российской властной прослойке подспудно жило мнение: «А куда они денутся? Это же самый большой народ». Во-первых, не такой уж и большой, к тому же убывающий. А во-вторых, народ исчезает тогда, когда у людей исчезает желание принадлежать именно к тому народу.

– Если исходить из названия вашей книги, получается, что у кого-то есть нежелание быть русским.

– Верно. Этническое самосознание – хрупкая вещь! Никого не заставишь насильно считать себя принадлежащим к тому или иному народу. Но можно создать такие условия, когда человек сам расхочет быть – русским, абхазом, русином, гагаузом. Сейчас такие условия жестокой рукой последышей Бандеры создаются на Украине. Там по сути 2/3 населения принадлежат к Русскому миру. Подчёркиваю: говоря «русский», я, упаси бог, не имею в виду чистоту крови. Русский тот, кто считает себя таковым, говорит, мыслит, чувствует по-русски – и всё! Так вот, на Украине сейчас целенаправленно людей ставят в такое положение, чтобы они расхотели быть русскими. Создаётся политический, правовой, информационный, культурный, языковой режим, при котором человеку быть русским просто опасно. История показывает, что такая целенаправленная политика иногда приводила к исчезновению этносов уже во втором-третьем поколении. Это произошло со славянскими племенами в Греции после получения ею независимости. Славянам запретили издавать свои газеты, иметь школы, запретили даже говорить на родном языке. И всё – исчезли славяне! А они составляли значительную часть населения Пелопонесского полуострова. Так что Киев случай этот в истории отлично знает. То же самое произошло со славянскими племенами на территории Германии, но гораздо раньше. Из дюжины больших племён остались только лужицкие сорбы. Зато там сейчас очень модная тема – изучение остатков древней славянской культуры на территории ФРГ. И на том спасибо! Но чаще насильственная ассимиляция заканчивалась взрывом и развалом «лоскутных» империй.

– В России очень любят говорить, что «во всём виновата Америка». Как считаете, США имеют отношение к нашим нынешним проблемам?

– Конечно. Если мы, как попугаи, просто повторяли, что в Америке негров притесняют, то у них была продуманная и хорошо финансируемая система подрыва нашей системы, построенной на союзе десятков народов. Но вряд ли у них бы что-то получилось, если бы не страшные управленческие ошибки ещё в брежневскую эпоху, а потом, в горбачёвско-ельцинский период, если бы не откровенное предательство элиты, своими руками разодравшей страну на части. Если бы в ту пору у власти оказался человек с менталитетом Путина, история сложилась бы иначе. Но не оказалось… Почему? Это отдельный вопрос. Над ним я размышляю в моём новом романе «Весёлая жизнь…», который выйдет весной. А к Америке какие претензии? Она геополитический эгоист и вела себя по святому для всего Запада принципу: «Подтолкни падающего!» В результате стала, пусть и ненадолго, единственной на планете сверхдержавой. Но теперь-то исторический бумеранг возвращается. Снесёт ли он до основания «статую Свободы» – не знаю, но корону точно с башки сшибёт.

– Сейчас очень много разговоров по ТВ: русские непатриотичны. Иначе почему, мол, учёные, хорошие специалисты уезжают из страны?

– Во-первых, если бы учёным платили столько, сколько клеркам в нефтяных и газовых госкорпорациях или банках, присосавшихся к казне, они бы никуда не уезжали. Но многомиллионные бонусы у нас почему-то получают обер-почтмейстеры, словно они сами в зубах доставляют каждую посылку к двери адресата. Во-вторых, не прошли даром годы, когда наши СМИ целенаправленно воспитывали в людях автофобию – то есть, нелюбовь ко всему своему, в основном к русскому. Автофобы – не любят всё, что связано с их страной, культурой, и они как раз часто уезжают. Но это заболевание… Большинство людей в нашей стране настроено патриотически, независимо от пропагандистского дискурса. Патриотизм – это иммунная система любого общества, любой системы. И на уровне государственной риторики всё вроде бы с приходом Путина начало исправляться.

Но возьмите ту же передачу «Голос». Почему большинство песен поют не по-русски? Я не против шедевров американской поп-музыки, но ведь это российский проект, и его задача – развивать нашу массовую музыкальную культуру. Кто-то об этом думает? Нельзя на военном, экономическом и геополитическом уровне бороться за национальный суверенитет, а на первом канале при этом петь исключительно по-английски. Мы же подсознательно приучаем население к тому, что англосаксонская культура доминирует над нашей, российской. Если «телебароны» этого не понимают – гнать их надо в шею!

Или возьмём такую деликатную сферу, как увековечивание памяти наших выдающихся соотечественников. Кому в последние годы поставили памятники? Бродскому, Ростроповичу, Плисецкой, Солженицыну… Достойные люди? О да! Но все они, как бы это помягче выразиться, отъезжали из Отечества и надолго. Совпадение? Как сказать… А вот великому композитору Свиридову, никуда не уезжавшему, к 100-летию памятника не поставили. Забыли. Вот такие знаки посылает наша легкомысленная власть не только молодым учёным…

– 2019-й – Год театра. Что Вы можете сказать об этом?

– Национальная ассоциация драматургов и «Театральный агент» провели конкурс «Автора – на сцену!». Мы выбрали 10 лучших современных пьес и вручили авторам сертификаты на полмиллиона рублей, чтобы облегчить постановку в провинциальных театрах. Современной драматургии на сцене катастрофически не хватает! И тут снова я вынужден упрекнуть власть в негосударственном мышлении. Посмотрите список оргкомитета Года театра – там нет ни одного драматурга. Можно проводить Год музыки без композиторов? Думаю, никому в голову не придёт. А без драматургов проводить Год театра, оказывается, можно…

Беседовала Ольга Шаблинская

«АиФ», сентябрь 2018 г.

«Автора – на сцену!»

О своём новом проекте рассказывает драматург, председатель Национальной ассоциации драматургов (НАД) писатель Юрий Поляков.

– Одна из проблем нашего российского театра – дефицит современных пьес на сцене. Есть известные творческие коллективы, в репертуаре которых нет ни одного спектакля современных авторов. Самые «свежие» – Шварц, Розов, Вампилов, Горин… Классика – это замечательно, но прежде, чем стать «нашим всем», и Гоголь, и Островский, и Чехов, и Горький, и Эрдман, и Булгакова, и Вампилов были остро современными, если не сказать – злободневными авторами. Почитайте научный комментарий к пьесам Чехова или Горького, они буквально нашпигованы идеями и реалиями, которые тогда обсуждались и в прессе, и в мыслящем обществе. Но если «новая драма», свернувшаяся зачастую до лабораторных чтений, как-то развивается в избранном направлении, получает премии и обсуждается критикой, то с современной пьесой, рассчитанной на широкого зрителя и большие сцены, а не чердаки и подвалы, дела совсем плохи. Развлекательные постановки про энергичных старушек или бунтующих жён кое-где идут, но спектаклей-событий, заставляющих думать, осмысливать происходящее вокруг и внутри, почти нет… Почему? Одни считают, из-за того, что сегодня у нас нет Булгаковых, Арбузовых, Рощиных, Володиных, Зориных, Друцэ… Другие полагают, вся беда в том, что театры такие пьесы не ищут и не заказывают… Нет спроса – нет предложения… Я думаю, мы имеем дело со своего рода замкнутым кругом, когда сказывается и первое, и второе… А замкнулся круг в начале 1990-х. Тогда с лёгкой руки власти пошла гулять пагубная идея, будто театр существует для того, чтобы оказывать населению «зрелищные услуги». Бани оказывают гигиенические услуги, массажные салоны – оздоровительные, а театры – зрелищные услуги. Я не шучу, во времена Михаила Швыдкого об «услужливости» театров, музеев, кинозалов говорилось даже в нормативных документах и министерских циркулярах. Слава богу, это наваждение осталось позади, но тенденция в культурном строительстве сохраняется очень долго… Вот и сейчас, руководитель иного академического театра лучше поставит переводную комедию положений, мало чем отличающуюся от цирковой экцентрики, нежели серьёзную отечественную драму или острую социальную комедию. Рисковать и ставить нового Розова он не хочет. Во-первых, не факт, что соберётся зал, а деньги в постановку пусть и талантливого, но неведомого пока автора, уже вложены. Во-вторых, рассчитывать на интерес к такой постановке «Золотой маски», что помогло бы раскрутке нового имени, не приходится. Эта премиальная структура равнодушна к социальным и нравственным смыслам, которыми всегда была насыщена русская драматургия. Более того, они её раздражают. Спектакли, где слово преобладает над сценическим экспериментом, даже не рассматриваются её экспертами. А это тупиковый путь. И я как председатель Общественного совета Министерства культуры полностью поддерживаю решение Мединского выйти из проекта «Золотая маска». Не надо делать из отечественного театра «пикник на обочине».

Вот мы и задумались над тем, как помочь серьёзной, рассчитанной на широкого зрителя драматургии вернуться на большую сцену. Мы, это недавно созданная Национальная ассоциация драматургов (НАД) и тоже сравнительно новая структура «Театральный агент» во главе с Викторией Сладковской. Весной этого года мы объявили Международный конкурс современной русской драматургии «Автора – на сцену!». Обнародовали условия. За три месяца поступило более трёхсот пьес из разных городов и весей, в том числе из ближнего зарубежья, тексты внимательно читали и отбирали компетентные члены жюри, сформировав сначала «длинный», а потом и «короткий» список. В конце концов, были отобраны десять пьес, которые показались нам лучшими и по профессиональному уровню, и по остроте проблематики, и по «сценичности». Имена «золотой десятки» я сейчас назвать не могу, они будут оглашены 6 декабря во время торжественной церемонии подведения итогов конкурса на новой сцене МХТ имени Чехова. Скажу лишь, что среди них есть авторы из Москвы, Питера, Иркутска, Уфы, Тольятти, Киева… Среди пьес есть комедии, мелодрамы, исторические действа и даже библейская притча в стихах…

6 декабря победители получат из рук наших известнейших деятелей культуры не только красивые дипломы, но и (такого ещё не было прежде) сертификаты на полмиллиона рублей, эти средства выделил «Театральный агент». Автор может передать сертификат в тот театр, который возьмётся за воплощение пьесы, победившей в конкурсе «Автора – на сцену!». Не скажу за Москву, а в провинции этой суммы вполне достаточно для достойной постановки. Знаю, некоторые авторы-победители придут на церемонию с директорами тех театров, которые уже приняли пьесы, выбранные жюри, к постановке. Надеюсь, придуманный нами конкурс «Автора – на сцену!» даст толчок к возрождению настоящей современной российской драматургии, а, значит, список классиков отечественной пьесы не прервётся на именах Розова, Вампилова, Рощина…

Записал Александр Трегубов

«Московский комсомолец», ноябрь 2018 г.

«Лыжня начиналась от моего подъезда…»

В понедельник, 12 ноября, исполнилось 64 года писателю Юрию Полякову. Накануне дня рождения он закончил и теперь готовит к печати новый роман с автобиографическими мотивами. Он выйдет в начале будущего года, его заглавие пока – издательская тайна. Действие романа происходит осенью 1983 года на территории Красногвардейского района (теперь это Орехово-Борисово Северное). Сам Юрий Поляков с 1975 по 1987 годы жил там, на Шипиловском проезде, 61, корпус 2.

– Юрий Михайлович, как выглядел район, когда вы там поселились?

– Это была почти деревня, в которую только-только пришёл город. До открытия станций «Домодедовская» и «Орехово» оставалось много лет, ближайшей станцией была «Каширская». До неё надо было добираться полчаса на автобусе № 148. Я провёл в нём за десять лет без малого три тысячи часов, многое передумал, сочинял стихи – я ведь тогда ещё был поэтом. Выстраивал в голове свои первые повести. Помню, долго не мог сообразить, чем закончить «Сто дней до приказа», а когда понял, даже вскрикнул от радости. Пассажир, прижатый ко мне теснотой, вздрогнул и посмотрел с испугом… От автобуса до дома в первое время добирались по доскам и поддонам для кирпича, оставшимся от строительства. Дерево тогда ещё не берегли. Да и сейчас не очень.

– Но и хорошего, наверное, было немало?

– С нашего одиннадцатого этажа открывался вид на лес, простиравшийся до Бирюлёва, и огромный овраг, который тянулся до Царицынского парка. Зимой, выйдя из подъезда, можно было сразу встать на лыжню.

– Овраг упоминается в новом романе?

– И овраг, и знаменитая аптека с красным крестом – чудо советской архитектуры, и детский сад, куда мы с женой водили дочь Алину. Теперь она сама уже мать двух почти взрослых детей и гроза Интернета. Я описываю открытие универсама на Домодедовской улице. После тесных продовольственных магазинов, которые наскоро слепили на первых этажах новостроек, он казался чудом!

– А местные жители узнают себя в ваших героях?

– В романе изображён (под другим именем) мой сосед и друг Геннадий Игнатов, к сожалению, ныне покойный – один из зачинателей советской школы программирования. Гена уже был прототипом главного героя «Парижской любви Кости Гуманкова» и компьютерщика Игнашечкина из романа «Замыслил я побег…». Другие мои ореховские приятели в новый роман не попали. Моим соседом был поэт и журналист Александр Аронов, тот самый, который написал «Если у вас нету тёти…». Его я вывел в романе «Любовь в эпоху перемен» под именем Вени Шаронова. А ещё поблизости обитал поэт и переводчик Григорий Кружков. Мы называли себя «Орехово-Борисовской школой». С ещё одним жителем района – поэтом Давидом Чконией – мы вели очень популярное литературное объединение в молодёжном центре «Авангард» на Каширском шоссе. Оно существовало под эгидой Красногвардейского райкома комсомола. Однажды, в 1982 году, меня вызвали в райком…

– Что за «ЧП районного масштаба» там случилось?

– Со мной хотел поговорить первый секретарь Вячеслав Копьёв. Это был мой ровесник – рослый (выше меня), спортивный, черноволосый. Я протянул ему визитную карточку, где говорилось, что я член Союза писателей и кандидат филологических наук. А он мне дал свою визитку, на которой значилось, что он кандидат физико-математических наук. Я посмотрел на него с уважением. Копьёву поступил сигнал, что я на занятиях рассказываю про разных поэтов – и советских, и не очень советских, и совсем не советских, например, про Ходасевича. Я не растерялся: «Неделю назад в «Сельской молодёжи» у Попцова вышел целый разворот – стихи Ходасевича, написанные в эмиграции». А он: «Да? Надо жене рассказать, она Ходасевича очень любит. Ладно, мы кляузе ход не дадим. Но вы, Юрий Михайлович, будьте поаккуратнее». Так что обстановка в райкомах была не совсем такой, какой её пытаются представить сейчас.

– Вы бывали в Орехове-Борисове после того, как уехали оттуда?

– Да, приезжал в гости к Гене Игнатову. Я и сейчас там бываю. Когда возвращаюсь в Москву через «Домодедово», иногда прошу водителя проехать через Шипиловский проезд. Мы останавливаемся возле дома, где я жил. Район, конечно, не узнать. Саженцы, которые мы с другими жильцами сажали на субботниках, стали могучими деревьями. Многие дворы, благодаря городской программе, превратились в настоящие художественные произведения. В этом районе я состоялся как прозаик, написал свои первые повести, так что ностальгия по нему у меня, конечно, сохраняется.

…Он пишет в автобусе, в поезде и в самолёте,

Использует также

троллейбус, метро и трамвай,

Поэтому эпоса

вы у него не найдёте:

Сложил три куплета —

и хватит, приехал, вставай!

Вот так он живёт

и прижизненной славы не просит,

Но верит, конечно:

в один из ближайших веков

Прикрепят, быть может,

в автобусе сто сорок восемь

Табличку:

«Здесь жил и работал поэт Поляков».

(Из стихотворения «Иронический автопортрет», 1985)

Кстати… Приметы Шипиловского проезда и его окрестностей угадываются во многих произведениях Полякова. Например, в романе «Замыслил я побег…» герои живут в вымышленном районе Завьялово, «где белые новостроевские башни от самой настоящей деревни отделял всего лишь засаженный капустой овраг». Во многих романах упоминается также вымышленный Краснопролетарский район – по признанию Полякова, это «помесь» Красногвардейского района с Краснопресненским. Кстати, многие гиды, водя экскурсии по старой и новой Москве, часто приводят цитаты из книг Полякова, особенной популярность пользуется ироническая эпопея «Гипсовый трубач».

Марина Раевская

«Вечерняя Москва», ноябрь 2018 г.

2019

Традиция – последнее прибежище экспериментатора

– Юрий Михайлович, вы вошли в Общественный совет по культуре при Госдуме РФ. Не секрет, что сегодня двоякая ситуация, когда «все всё знают, обо всём открыто говорят», но при этом общественное мнение ни на что не влияет и ничего не решает. Вы же не будете утверждать, что Общественный совет способен изменить решения Министерства культуры России?

– Начнём с того, что я уже входил в Совет по культуре Госдумы, когда её возглавлял Сергей Нарышкин. Потом этот совет как-то тихо «рассосался», но я активно сотрудничал с комитетом по культуре – его много лет возглавлял Станислав Говорухин, с ним я близко дружил со времён работы над «Ворошиловским стрелком». Мне посчастливилось быть одним из сценаристов этой легендарной ленты. Опыт, как видите, немалый. И я считаю очень верной инициативу Елены Ямпольской, нынешнего председателя Комитета по культуры ГД, возродить Совет. Он и не должен соперничать с Минкультом, у каждого своя задача. Дума – орган законодательный, но правильно сформулированный закон ставит исполнительную власть в определённые рамки.

– К сожалению, на данном этапе авторитет Государственной Думы не очень высокий. В последнее время немало не совсем обдуманных законопроектов предлагала принять Дума. Наверняка, вы сами, как писатель-сатирик, находите много абсурдного в деятельности депутатов? А Совет он при Думе, и вряд ли он может быть от неё свободен?

– Да, влияние Думы на политическую, экономическую и культурную жизнь страны могло бы быть позначительней, а депутатский корпус – посолидней. В моей комедии «Хомо Эректус», почти пятнадцать лет идущей в Театре сатиры у Александра Ширвиндта, есть персонаж – депутат Говоров, над которым зал просто «укатывается». Но ведь и он фигура в чём-то трагическая. Сознаемся, наша нынешняя законодательная власть – это, по сути, долгосрочный результат ельцинского переворота 1993 года, абсолютизировавшего президентскую вертикаль. Пепел расстрелянного Верховного Совета до сих пор стучит в сердца депутатов, но не так, как пепел Клааса в грудь Уленшпигеля, по-другому: «Не за-но-сись, а то…»

– Как к этому относиться?

– Лично я был на стороне Верховного Совета, из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» (6 октября, 1993) приостанавливали выпуск «Комсомольской правды». Переворот утвердил воровскую, антинациональную версию капитализма в России, но с другой стороны, он дал Путину по наследству тот объём власти, который позволил ему оттащить страну от пропасти и спасти от распада. Думаю, именно с этим связано появление роскошных «Ельцин-центров», вызывающих у нормальных граждан оторопь и возмущение. В нынешней российской реальности влияние того или иного властного органа или общественного совета зависит не от принадлежности и статуса, а от реального веса, авторитета и интеллекта человека его возглавляющего. В том смысле я возлагаю на Совет по культуре Думы серьёзные надежды.

Кстати, приняв участие в первом заседании, я заметил, что у думского Совета нет никаких концептуальных противоречий с теми настроениями, каковые царят в Общественном совете Министерства культуры и Президентском совете по культуре. Это наводит на мысль о возможном сложении усилий.

– Команда Совета – разнообразная, пёстрая. В нём и доктор филологии Водолазкин, и неоднозначный рокер Шнуров… Не получится ли как в басне Крылова: «Лебедь, рак и щука». Смуты и раздоров в обществе и так много.

– Как я понимаю, в Совет сознательно приглашены носители разных, порой противоположных и даже экзотических взглядов на искусство и его роль в обществе. Я, например, на первом заседании сидел рядом с Андреем Макаревичем, чьё творчество, а тем более политические взгляды восторга у меня никогда не вызывали. То же самое могу сказать и о филологической прозе Водолазкина. Но ведь и они могут обо мне сказать то же самое. Художник – эгоцентрик по самой своей природе. Искусство – это такой футбол, где каждый гоняет свой мяч. Правда, ворота одни на всех, и большинство в них не попадает. Наверное, при формировании Совета расчёт был на то, что из столкновения разных мнений сложится некий «консенсус», конверсия, которая и будет предложена обществу как новая концепция. Посмотрим. Но обаятельная матерщина Шнурова, несмотря на поддержку замечательного композитора Игоря Матвиенко, вряд ли будет легализована. Кстати, Шнуров был членом жюри телеконкурса «Голос», полгода не покидал телеэфира и прекрасно обходился без ненормативной лексики. Значит, может, если захочет…

– Как часто будет собираться Совет? Какая первая тема обсуждения? И что будут обсуждать в первую очередь?

– О периодичности заседаний Совета пока речь не велась, но первая встреча, как я сказал, уже состоялось. Это был обмен мнениями, обозначение позиций, прощупывание оппонентов. Думали, искры посыплются, когда зашла речь о том, нужно ли ограничивать свободу творчества и вводить жёсткую цензуру. Но искры не посыпались, ибо никто из творцов не хочет ограничений и запретов. А вот вопрос о самоограничении – оказался куда интересней, как и тема законодательных механизмов, не позволяющих искусству, или тому, что называют «искусством», разрушать культуру и социум. Думаю, в ближайшее время внимание Совета будет сосредоточено на подготовке нового «закона о культуре». Горький опыт показал, что это очень важно. Проникшая в законодательство в 90-е годы концепция «оказания населению культурных услуг» нанесла нашему искусство страшный урон. А лукавая идея, будто школа должна обучать, но никак не воспитывать, воплощённая в педагогическую практику, вообще чуть не привела к катастрофе. Слава богу, наши люди гораздо умнее наших законов.

– Существует мнение, что диктатура профессионалов в культуре меняется на ещё более жёсткую диктатуру дилетантов. Была диктатура Гончарова, Любимова, Дорониной… а теперь диктатура людей, которые волею случая оказались в театре… которые так далеки от театра, что даже сравнений не найти. Не кажется ли вам, что сегодня большая опасность в дилетантизме руководящих культурой персон, и в их стремлении любой ценой подчинить себе всё и вся?

– Я работал с Гончаровым. И хотя инсценировку моей повести «Апофегей» так и не выпустили на сцену «Маяковки» (об этом подробно в моей книге «По ту сторону вдохновения»), скажу вам вот что: диктатура таланта куда лучше, чем демократия бездарей. О депрофессионализации деятелей культуры я пишу много лет и нажил себе в результате множество недоброжелателей, ибо тот, кто пришёл в искусство без дара и профессиональной подготовки, воспринимает критику ещё болезненнее, чем любовник, явившийся на нежное свидание без эрекции. Увы, за последние десятилетия для одних искусство стало доходным бизнесом, для других – местом гедонистического самовыражения. Что хуже – не знаю, но заметил: гедонисты быстро становятся дельцами от культуры, а вот мастерами – никогда. Но по-настоящему самовыразиться в искусстве можно только через мастерство, и никак иначе.

Разные виды искусства непрофессионализм поразил не в одинаковой степени. Скажем, в музыке, классическом вокале, балете, архитектуре, на актёрском или цирковом поприще «самовыраженцу» закрепиться сложнее. Фронтон может рухнуть, тигр откусить пустую голову, а непроворную сильфиду или безголосого Фигаро освищут и прогонят со сцены. Но вот изобразительное искусство, особенно живопись, режиссура, литература, включая драматургию, – просто страна Лимония, для «самопровозглашенных талантов» и тех кто забежал в искусство «с холода». Постмодернистская революция 90-х привела к полному размыванию границ между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Где критерии? Я так вижу, я так считаю, я так чувствую. В итоге текст неграмотного графомана именуется романом и получает «Букера», «Большую книгу», «Ясную Поляну»… Далее неофит, которого при советской власти отсеяли бы при первом внутреннем рецензировании за профнепригодность, объявляется надеждой отечественной словесности, а читатель в недоумении застревает на второй странице. И книга проваливается. Мы в своё время об этом много писали в «ЛГ». Например, стали выяснять, как расходятся книги некоторых «надежд». Выяснилось, за год в крупной сети было продано всего три книги обладателя премии «Национальный бестселлер». Улавливаете?

Вы спросите, а зачем была затеяна эта странная игра, поддерживаемая властью? Вспомните, насколько велико было влияние деятелей культуры на политику в конце 80-х и в начале 90-х. В литературе патриотическое крыло было намного мощнее либерального. Могу предположить, задача заключалась в том, чтобы сделать в массе своей «творцов», особенно в таких политизированных сферах, как литература, театр, кино, более управляемыми и более приверженными либеральным идеям. Во-первых, человек, которому талант дан богом, всегда независимее, а тот, кого талантом назначили, зависим: могут и переназначить. Во-вторых, профессионал, подчинённый объективным законам искусства, как правило, консервативен и в политических предпочтениях. А вот неумейки, эти все, как на подбор, гормональные либералы. Свобода, понимаешь ли, в том числе от мастерства.

Долгосрочная программа «разлитературивания» в основном осуществляется через Роспечать, а руководят этим подотделом Министерства цифрового развития бессменные кадры ельцинского призыва Григорьев и Сеславинский. Патриотически мыслящие писатели, да и просто профессионалы много раз обращались к президенту с просьбой вернуть литературу и книжное дело в Министерство культуры, в чьём ведении они пребывали до «рокировочки», устроенной Михаилом Швыдким. Владимир Владимирович на заседании Президентского совета очень удивился, услышав от меня, что изящная словесность у нас проходит по ведомству Министерства цифрового развития, и обещал помочь. И что? Ждём уже не один год. Боюсь, всё складывается по поговорке: «любит царь, да не любит псарь». В итоге, поставленная ещё в смутные времена и увязанная с десуверенизацией России задача – превратить литературу из властительницы дум в клуб по интересам – в значительной степени выполнена. Видимо, кто-то из «жадною толпой стоящих у трона» удовлетворён. А кто пострадал? Культура. Искусство. Школа. Зритель. Читатель. Слушатель. Государство Российское. Да-да, ибо без постоянного диалога власти с властителями дум государственная идея вырождается в предвыборный мандраж, от которого вибрируют орлы и звёзды на кремлёвских маковках.

– 2019 год объявлен Годом театра в России. Что Вы можете сказать об этом?

– Скажу, что в оргкомитете нет ни одного драматурга. Вы можете себе представить Год музыки без композиторов? Когда я на первом заседании Совета по культуре Думы спросил об этом председателя СТД Александра Калягина, он после десятиминутного раздумья ответил, что один драматург есть – Владимир Мединский. Аргумент остроумный, но Мединский всё-таки вошёл в оргкомитет как министр. Зато в оргкомитете множество директоров. Я бы вообще режим, установившийся сегодня на российском театре, назвал по исторической аналогии «директорией». Да, есть просвещённые, тонкие и прекрасно разбирающиеся в театральном деле директора. Но нередко попадаются упёртые хозяйственники с манией величия, вроде Кирилла Крока, на которого без смеха смотреть невозможно. Это беда для актёров, режиссёров, авторов…

– В конце 2018 года произошло событие, которому до сих пор нет исчерпывающего объяснение, – приход в кресло художественного руководителя МХАТа имени Горького Эдуарда Боякова и переход на должность Президента Татьяны Дорониной. Мы прекрасно знаем, что исторически сложилось, веками: в театре не может быть президента. В театре может быть только один лидер, который ведёт за собой театр. Театру нужен лидер, потому что театр – это государство в миниатюре. Как в стране один Президент, так и в театре должен быть один лидер. Как бы не пытались, но изменить законы государства и законы театра мы не в силах. Что вы думаете о новой команде в МХАТе имени Горького, и о возможности командного управления в театре?

– Вопрос болезненный для меня и очень непростой. Напомню, я сотрудничаю с МХАТ имени Горького 20 лет. Первую мою пьесу «Смотрины» поставил у Дорониной ещё покойный Станислав Говорухин. В соавторской версии она получила название «Контрольный выстрел» и идёт на сцене до сих пор. Недавно я был на спектакле: полный зал, а принимают даже лучше, чем 2001 году, когда состоялась премьера. Покажите мне хоть одного новодрамовца, чья вещь держится в репертуаре столько лет! Потом были «Халам-бунду», «Грибной царь», «Как боги», «Особняк на Рублёвке» («Золото партии»). Вокруг последнего спектакля случилась интересная история. Когда он исчез из репертуара на три месяца, зрители, а они у театра верные и активные, решили, что «новая команда», как Вы выразились, сняла комедию из репертуара, и решили пикетировать театр с требованиями вернуть «Особняк» в афишу. Позвали на протест меня. Я с трудом их успокоил, объяснив, что всё дело в болезни исполнителя главной роли – народного артиста Ровенского. Кстати, в апреле «Особняк» снова будут играть. Всех приглашаю.

И тут я подхожу к сути Вашего вопроса. Для меня и для всех изменение статуса Татьяны Васильевны Дорониной, великой актрисы, создательницы и хранительницы МХАТа имени Горького, было как гром среди не очень ясного неба. А приход в театр команды во главе с Эдуардом Бояковым стал ещё большей неожиданностью, ведь в общественном сознании он олицетворял до последнего времени как раз альтернативную ветвь отечественного театра. Достаточно вспомнить его опыт работы в «Практике». Но инициатива пертурбации, насколько я знаю, исходила не от Министерства культуры, а из более высоких структур, по моим данным, активно участвовал в «свержении» Дорониной советник президента по культуре В. Толстой. Впрочем, в случае неудачи все шишки, уверен, посыплются на В. Мединского. Мне кажется, он не до конца понимает, что всё хорошее сделанное на посту министра в исторической перспективе может быть перечёркнуто гибелью доронинского МХАТа. Увы, здравый смысл порой через ягодицы уходит и гибнет в начальственном кресле…

Думаю, для Татьяны Васильевны директивное предложение уступить место художественного руководителя и впредь именоваться «президентом» явилось внезапным и тяжёлым испытанием. Во-первых, уж извините, но по нашим обычаям основатели и бессменные руководители театральных коллективов уходили с поста туда, где свет славы Господней с лихвой заменяет все должности и награды. Первый звонок на перемену прозвучал несколько лет назад, когда народную артистку Светлану Врагову, мать-основательницу и бессменного худрука Театра «Модерн», уволили по вздорному хозяйственному поводу, а на самом деле за то, что она позволила себе прилюдно покритиковать крупного столичного начальника Печатникова, в ту пору курировавшего московскую культуру. Где он теперь, этот Печатников, а театр погубили. Ведь Грымов не театральный режиссёр, он более известен как винодел и клипмейкер… Но мало кто верил, что эти новшества могут коснуться самой Дорониной.

С момента её ухода с поста худрука я так и не смог ещё пообщаться с Татьяной Васильевной, но догадываюсь, какие космические бури бушуют в её гордой и одинокой душе. Однако я бы на месте журналистов не спешил писать о минувшей «доронинской эре». Да, институт «президента театра» нов и невнятен. Не случайно от зрительского сообщества поступают в Минкульт и Администрацию Президента письма с настойчивыми просьбами конкретнее прописать функции президента театра. Согласен, ситуация вроде бы противоречит традиционному единоначалию, которого в театре, по правде сказать, давно нет, точнее, оно во многом перешло к директорам. Кстати, Татьяна Васильевна – один из последних худруков, кому удавалось оставаться при этом и директором. Да, президент – титул лукавый, но я не верю, что художник масштаба Дорониной не будет, если захочет, влиять на творческую жизнь коллектива, пусть теперь её должность и называется иначе. Авторитет Татьяны Васильевны так велик, а художественный опыт настолько уникален, что МХАТ ещё долго останется доронинским, если, конечно, эту традицию не искоренять сознательно. Кроме того, уставом предусмотрен художественный совет театра, его влияние на ситуацию будет зависеть от того, какие люди в него войдут.

Теперь о лидере «новой команды» Эдуарде Боякове. Скажу прямо: наши взгляды на драматургию и театр не схожи. Мы даже полемизировали с ним на эту тему и достаточно жёстко. Однако недавно в рамках Года театра он провёл в Сочи творческую лабораторию современных драматургов «Театр для зрителей». Но, извините, именно с этой идеей я выступал с конца 90-х, когда активно стал писать для сцены. Вызывая железный зубовный скрежет «Золотой маски», я утверждал, что уровень пьесы и спектакля проверяется стойким интересом зрителей, а не лауреатствами, выездами на заграничные фестивали и подвальными читками для своих. Надо мной смеялись, обзывали ретроградом, не понимающим «доаристотелевской драмы», разъясняли: зритель вообще тут ни при чём, можно играть даже в пустом зале… Бояков как раз в ту пору был активным моим антагонистом. И вот вам – пожалуйста: театр для зрителя. А для кого же ещё? Очевидно, взгляды Эдуарда Боякова, как убеждает меня Валентин Клементьев, на театр, на его этическую составляющую, а главное на его место в социуме, развиваются. Возможно, они переменятся ещё сильней в результате погружения в особый мир традиционного русского и советского театра, эталоном которого является доронинский МХАТ. Но лидеры «новой драмы» просто не знали этого мира, мрачно воображая его замшелым, затянутым паутиной застенком. Я же считаю иначе и, перефразируя известную фразу, могу утверждать: традиция – последнее прибежище экспериментатора.

А вот если Эдуарду Боякову, идеологу и креативному организатору театрального дела, обладающему большим опытом менеджмента и пиара, удастся, сохранив традиции, прорвать информационную блокаду, в которой МХАТ имени Горького существовал целых 30 лет, расширить круг зрителей, внедрить новые сценические и кассовые технологии, то я первый скажу ему большое русское спасибо. Если он начнёт ломать доронинские традиции, то навсегда погубит свою репутацию. Что же касается привлечения во МХАТ новых авторов, о чём в интервью «Литературной газете» говорил «замполит» нового худрука, прозаик Захар Прилепин, скажу прямо: прекрасное намерение! О жгучей необходимости обогатить репертуар театров современными пьесами и инсценировками я пишу много лет, призывал к этому в эфире и с самых высоких трибун. В конце прошлого года этой проблеме я посвятил часть доклада в Совете Федерации. Недавно созданная Национальная ассоциация драматургов (НАД), которую я возглавил, считает «осовременивание» сцены главной своей задачей. Для этого мы совместно с «Театральным агентом» провели в прошлом году конкурс «Автора – на сцену!». 10 драматургов-лауреатов получили сертификаты (полмиллиона рублей) для постановки своих пьес. Пока же мы ждём первых спектаклей «новой команды». Большая сцена благодатна и безжалостна, а доронинский зритель строг, но объективен и открыт всему талантливому.

– Возможно ли, чтобы писатели были властителями дум, как раньше? Ведь у нас много прекрасных писателей? Только вот читают мало…

– Конечно, возможно, но, как я уже сказал, много усилий и средств потрачено на то, чтобы писатели как раз перестали быть властителями дум, а стали всего лишь ретрансляторами политических штампов. Конечно, любой крупный писатель влияет на современников, но воспитано целое поколение литераторов, страдающих клиническим либерализмом или скрывающих свои патриотические взгляды, как только стоит им объявить себя патриотами, тем более русскими, так их тихо и сурово вытесняют на периферию литературного процесса, независимо от таланта. А читают сейчас мало, потому что ушла мода на чтение. Её не поддерживают, книжные магазины закрывают вопреки указаниям Путина. Вы давно слышали, как наши государственные мужи или популярные персоны рассказывают в эфире о том, что они читают? Я – давно. Интерес к серьёзному чтению надо воспитывать. Это же не комиксы… А у нас в стране можно воспитывать только страх перед налоговой инспекцией.

– Сегодня нет института общественного мнения. Старые формы взаимодействия с публикой, читателями не работают. Новые не созданы. Как быть в этой ситуации? Не будет ли ваш совет пребывать в вакууме? Откуда вы будете узнать о тех или иных процессах негативного характера? Не из газет же?

– Институтов общественного мнения, возможно, и маловато, но само общественное мнение есть и весьма определённое. Я часто встречаюсь с читателями и зрителями, причём не только в Москве. Особенно бурно проходили дискуссии по поводу моей книги «Желание быть русским». И вот что я Вам скажу: люди мыслят весьма самостоятельно, оценивают процессы в стране довольно критично и недоумевают, как при верной риторике и геополитике власть допускает в стране такое несправедливое жизнеустройство, такой социальный перекос, сложившийся ещё в дикие 90‐е. Газетам люди почти не верят, над телевидением, особенно над политическими шоу, смеются. Информацию даже старшее поколение черпает из Интернета и интерпретирует почти всегда не в пользу Кремля. Причём недовольных патриотов стало даже больше, чем недовольных либералов. По сути, власть попала «в клещи». Говорю это с болью, как человек, который трижды был доверенным лицом президента, представляя именно русское патриотическое направление. На мой мрачный взгляд, эти противоречия, ожесточаемые социальной несправедливостью, будут нарастать и рванут к тому моменту, когда наступит законная или (не дай Бог!) «болотная» смена команды у кормила (в обоих смыслах) государственного корабля. Я не исключаю, что государственникам во власти для спасения целостности страны (никто ведь не забыл сепаратизм 90-х) может не хватить как раз поддержки русских патриотов. А их, патриотов, сторонники либерального реванша, живущие в пазах государственного механизма, последовательно оттесняют и маргинализируют в преддверии будущих схваток за шапку Мономаха. Ох, не хотел бы я закончить свои дни гражданином НМДР – Независимой Московской Демократической Республики.

– Над чем сейчас работаете?

– Над печалью…

Беседовала Анжелика Заозерская

«Вечерняя Москва», февраль 2019 г.

Был ли секс в СССР?

– Юрий Михайлович, Ирина Хакамада как-то сказала: если на книге написано одно из двух слов, «деньги» или «секс», тираж будет раскуплен моментально. Потому что люди падки в основном на деньги, секс и еду. У вас на обложке новой книги одно такое слово есть.

– Конечно, Хакамаде видней, но мои книги раскупаются и без этих слов на обложке. Взять хотя бы недавний сборник публицистики «Желание быть русским» или книгу эссе «По ту сторону вдохновения». Название же моей новой вещи, конечно, несколько провокационное, отсылающее читателя к тому, что Бахтин называл «животным низом». Но в литературе, во всяком случае, в моей прозе, смысл слова всегда шире его словарного значения. Мой роман о начале 1980-х, о последних годах так называемого застоя. Об этой сложной эпохе нафантазировано слишком много ерунды, выросло поколение тех, кто в то время не жил или едва начинал жить, но именно они нам, людям, которые тогда были в ясном уме и твёрдой памяти, теперь рассказывают, каким был СССР. Слушаешь и не знаешь: смеяться или плакать. Часто звучит глупость, ставшая мантрой: «В СССР секса не было». Я сам присутствовал на том пресловутом телемосте с Америкой. Да, искренняя советская труженица так и сказала: в СССР секса нет, – и добавила: у нас – любовь…» Но продолжение потонуло в смехе, спровоцированном Познером. Вот я и решил рассказать о той жизни, она вовсе не была серой, закомплексованной, люди не боялись думать, говорить, влюбляться, совершать глупости…

– Получается, тогда было больше любви, чем секса, а сейчас наоборот?

– Можно и так сказать. Советские люди, как правило, вступали в половую жизнь более целомудренными, хотя случалось всякое. Но не было порноиндустрии, телевизионных ежедневных демонстраций грязного постельного белья, сексшопов, массовой проституции… При этом население СССР достаточно стабильно увеличивалось. Кроме того, в любовных отношениях было гораздо меньше прагматизма. Это не значит, что в Советском Союзе не было людей, вступавших в брак из корыстных побуждений. Конечно, были! Но таких дельцов презирали, поэт Вознесенский возмущался:

«Выходит замуж молодость,

Не за кого – за что…

Себя ломает молодость

За модное манто…»

Советская литература тоже была довольной целомудренной, поскольку, до одури наблудив в первое революционное десятилетие, в конце 1920-х власть спохватилась и решила: «Хватит бороться против буржуазного брака, хватит развращать молодёжь, давайте, товарищи писатели, воспитывать!»

– И что, моральный облик российского гражданина рядом не стоял с моральным обликом советского человека?

– Увы, в начале 1990-х случился настоящий обвал нравов, общее грехопадение, что является обычным делом при сломе общественного устройства. Про те времена написана моя повесть «Небо падших», кстати, дважды экранизированная. Именно тогда появилась мода на грех: бизнесмены, политики, общественные деятели оттягивались наперегонки, да ещё гордились собой! Так бывает, когда ломается общественное устройство и временно снимаются все «табу». Об этом, в частности, «Двенадцать» Блока. Но человеческая цивилизация держится именно на табу и запретах. Если их отменить, мы очень быстро вернёмся в первобытное состояние.

– А должен ли государственный муж вести абсолютно моральный образ жизни?

– Абсолют не достижим, но стараться надо. Если ты хочешь руководить себе подобными (а в руководящее кресло насильно не сажают), то ты обязан быть для других образцом. Допустим, выходит офицер перед строем и орёт на личный состав: «Что это за расхлябанность, так вас распротак! Подтянись!» А у самого, извините, ширинка расстегнута. Солдаты только посмеются. То же самое в общественной и политической жизни. Если борешься с коррупцией, то сам должен быть чист, как линза Пулковского телескопа. Если ты депутат и призываешь к нравственности, а сам развлекаешься на столе с секретаршей или референтом, толку не будет. Я ещё не встречал министров, которые вели бы разнузданный образ жизни – пьянствовали, развратничали, а их отрасль при этом процветала. Ну, не бывает так почему-то! Где излишества – там и казнокрадство. Помните, в «Золотом телёнке» Козлевич спрашивает клиентов-казнокрадов: «При луне голыми танцевать не будете?» Да, в 1990-х у нас творили что хотели, плюя на общественное мнение. Пьяный президент под камерами немецким оркестром дирижировал. Чем всё кончилось? Дефолтом, разрушением экономики, развалом армии и практически распадом страны, который остановил Путин, за что я бы переименовал какой-нибудь не очень древний российский город в «Санкт-Путинбург». Очевидно: моральный облик руководителя и благосостояние страны пребывают в прямой зависимости.

– Сейчас идёт мощная волна ностальгии по СССР. Вы тоже попали в эту волну?

– Знаете анекдот? Начальник отдела кадров подозрительно смотрит на красный нос человека, поступающего на работу, и спрашивает: «А вы часом не любитель?» Тот отвечает с возмущением: «Я? Любитель?! Я, чтобы вы знали, профессионал!» Так вот, я как раз и был одним из тех, кто эту волну поднял. Первым ностальгическим литературным произведением об СССР была моя повесть «Парижская любовь Кости Гуманкова», опубликованная в «Юности» летом 1991-го и переизданная с тех пор больше 30 раз. А ностальгия по СССР объяснима. Нельзя навязывать народу неприязнь к советской эпохе, не надо врать – получите обратный эффект. Да, были недостатки, даже пороки, но пришло время говорить об этом объективно. В СССР не было такого чудовищного социального расслоения, как сейчас, когда мутный «гоп-стоп менеджер» в качестве бонуса получает едва не больше, чем все учителя Москвы за целый учебный год. Из-за таких перекосов рушатся государства.

– Это время сравнивают с началом ХХ века, когда социальный разрыв привёл к революции.

– Да, многое совпадает… С одной стороны, верхний слой «ел ананасы и жевал рябчиков», сорил деньгами, а три четверти крестьянского населения к апрелю опухало от недоедания. К весне запасы пищи заканчивались, а семенной хлеб трогать нельзя. Сейчас восхваляют те времена: «Ах, как же было хорошо при царе-батюшке!» Если бы хорошо было всем или большей части населения, то не смело бы тот строй волной гражданской войны. Не случайно Маяковский назвал поэму о революции «Хорошо!». И большинство населения с ним согласились.

Сегодня мы тоже имеем колоссальный материальный разрыв между верхним и нижним слоями. Это очень тревожно…

– Юрий Михайлович, вы же сами сказали, что при Советской власти такого разрыва не было. А ведь её тоже смело. Как же так?

– Ну, к 1991-му из-за инфляции и рукотворного продовольственного кризиса уже произошло массовое обнищание, а это всегда – источник потрясений. Но революции-то с гражданской войной не случилось, а произошёл, по сути, дворцовый переворот: бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС отнял власть у бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС же. Улавливаете? Но в чём-то вы правы… И мой роман не только о любви и сексе в СССР, книга ещё и о том, как в стране накапливалась энергия надвигающегося саморазрушения, признаки которого уже тогда, в 1983-м, при Андропове, можно было обнаружить и в высоких кабинетах, и на писательских сходках, и в редакциях, и в пивных, и в супружеских спальнях…

Беседовала Валентина Оберемко

«Аргументы и факты», март 2019 г.

Пушкин как самообновляющаяся икона

– Юрий Михайлович, начнём с вопроса, традиционного для нашего журнала: какое место в вашей жизни занимают библиотеки?

– Огромное. Причём, с детства. Я вырос в заводском общежитии, своих книг в нашей крошечной семейной комнате почти не было, зато в библиотеке 348-й школы, где я проучился десять лет, имелся большой выбор, даже редкие издания, например, огромный академический Данте с гравюрами Доре, переложенными папиросной бумагой. Там по совместительству работала библиотекарем наша учительница словесности Ирина Анатольевна Осокина, которая очень серьёзно относилась ко мне и помогала выбирать книги. А в пятом классе она стала нашей классной руководительницей и сделала много для формирования моих вкусов и пристрастий в чтении. Кроме того, я был завсегдатаем библиотеки имени Пушкина, что близ Елоховской церкви, книги носил домой из юношеского абонемента стопками. Поступив в Московский областной педагогический институт, я перебазировался в Историческую библиотеку, там собирал материалы к диплому о позднем Брюсове и к кандидатской диссертации о фронтовой поэзии. Теперь у меня дома в Переделкине большая библиотека, а также Интернет всегда под рукой, поэтому в библиотеки хожу чаще на встречи с читателями…

– Ваши герои – наши современники. Служба в армии подвигла вас на создание повести «Сто дней до приказа», работа в школе – к «Работе над ошибками», в райкоме комсомола – к «ЧП районного масштаба» и ряду других произведений. Не появлялось ли желания погрузиться в другую эпоху, например, в XIX век?

– На мой взгляд, для успеха в литературе очень важно понять своё направление и не тратить силы на то, что тебе не дано. Мало кто помнит, но я написал однажды историческую повесть по заказу издательства «Детская литература», называлась она «За боем бой», рассказывала о гражданской войне на Урале и увидела свет в 1988 году. Вещь вышла в художественном отношении слабенькой, я никогда не включал её в свои собрания сочинений. Хотел, правда, сейчас вставить «За боем бой», подработав, в 12-томное собрание, которое начало выпускать издательство АСТ. Вышло уже три тома. Но, отредактировав первую главу, бросил это занятие. Безнадёга. Однако эта ранняя вещь помогла мне почувствовать вкус к прошлому, и хотя я никогда больше не брался за историческую прозу, но во всех моих романах есть экскурсы в минувшее, чаще всего в революционную и сталинскую эпоху. Настоящая историческая проза уровня Алексея Толстого, Тынянова, Степанова, Яна, Семашко, Балашова, Бородина – это большая редкость. Ведь эпоха воссоздаётся не только в сюжете, героях и реалиях того времени, но прежде всего в языке, а выстроить вербальный мир, архаичный и современный одновременно, очень трудно. Нужен большой талант. То, что ныне выдаётся за историческую прозу, чаще всего просто графомания, на которую читателям не стоит тратить время и силы. Лучше читать классических наших историков или хороших современных популяризаторов, например, Валерия Шамбарова. Но никак не Акунина: историк должен любить страну, в прошлом которой хочет разобраться.

– Жанр Вашего нового произведения «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» Вы определили как «ретро-роман», действие его происходит в конце правления генсека Андропова. Одни склонны ностальгировать по тем временам, иные, напротив, желают забыть «ненавистный застой». Я помню восьмидесятые годы, поскольку была уже студенткой. Не кажется ли Вам, что многое (например, интриги литературного мира) не так уж изменились с тех пор? Возможно, они приобрели иной «формат», но суть осталась прежней? У меня возникли такие мысли, когда читала Вашего «Козлёнка в молоке».

– В нравах, законах, даже в гримасах литературного мира с тех пор мало что изменилось. Всё так же наглая посредственность выдаёт себя за новизну. Всё так же она умело подлаживается под власть, замалчивая по-настоящему хорошую литературу, причём не только современную, но и прошлую, переписывая историю словесности. Сегодня даже круглые даты, связанные с именами таких прекрасных прозаиков и поэтов, как Казаков, Солоухин, Тряпкин, Луконин, проходят почти незаметно. Зато всячески выпячивают тех, кто был связан с диссидентством. Но талант и диссидентство совпадают не всегда, даже чаще не совпадают. Скажем прямо: инакомыслие – это бесстрашие дара, а вот диссидентство – это уже политика, где литература далеко не главное. «Весёлая жизнь…» – попытка рассказать о том, каков на самом деле был литературный мир начала 1980-х, да и вообще тогдашняя жизнь, духовная и бытовая. Конечно, эта попытка не лишена сатирической субъективности. Я же гротескный реалист.

– В «Козлёнке…» многие персонажи узнаваемы, в новом романе – тоже. Вероятно, будут обиды?

– Конечно, будут, ведь поначалу «Весёлая жизнь…» задумывалась как небольшое мемуарное эссе о попытке в 1983 году исключить Владимира Солоухина из партии за цикл «Ненаписанные рассказы» (у меня в романе – «Крамольные рассказы»). Я, как редактор газеты «Московский литератор» и член парткома Московской писательской организации, был вовлечён в ту громкую интригу, многое помню и хотел сохранить этот важный эпизод для истории нашей литературы. Ведь дошло до смешного: молодёжь теперь уверена, будто властителем дум тогдашней интеллигенции являлся Довлатов, а он был всего лишь литературным маргиналом. Его эмигрантская и посмертная судьба – совсем другой разговор. Но в те времена, которые я описываю, властителями дум были Солоухин, Распутин, Белов, Чивилихин, Битов, Орлов, Лотман… Однако эссе разрослось сначала в документальную повесть, а потом в мемуарный роман. В конце концов, я решил заменить подлинные имена на вымышленные, так как значительно отошёл от реальности, художественно реконструируя и додумывая то, чего не знал или позабыл. Так честнее. Зачем обижать домыслами память реальных людей? Я воспользовался приёмом, который Валентин Катаев применил в романе-головоломке «Алмазный мой венец», столь любимом моим поколением. Надеюсь, читатели так же, как мы сорок лет назад, весело помучаются, угадывая мои шифры и иносказания. Конечно, за кого-то из персонажей они огорчатся и даже разозлятся (сами же мои герои в основном пребывают там, где уже нет никаких обид), но литература – это жестокий способ миропознания, а писатель-сатирик обречён на косые взгляды современников, а то и потомков. Вспомните судьбу Булгакова и Зощенко!

Многое в моём романе ушло в подтекст и аллюзии. Если когда-нибудь «Весёлую жизнь…» издадут с комментариями, они могут достичь объёма основного текста.

– В одном из интервью Вы сказали: «Мне достаточно прочесть абзац у какого-нибудь прозаика, чтобы понять, писал ли он стихи». Первые Ваши книги были поэтическими. В каком возрасте Вы ощутили потребность обратиться «к суровой прозе»?

– Да, могу повторить: тот, кто сочинял стихи, даже не очень хорошие, пишет прозу словами, тот, кто никогда не сочинял, – предложениями и даже абзацами. Таких авторов мне читать смертельно скучно, сразу откладываю в сторону. Увы, сегодня их большинство. Призыв филологов в литературу кончился катастрофой. Прозу я серьёзно начал писать в конце 1970-х, когда вернулся из армии, «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками» писались параллельно с книгами стихов – «Время прибытия», «Разговор с другом», «История любви», а потом стихоносные слои души, видимо, истощились. В 1988 году готовилась в «Молодой гвардии» моя пятая книга, я пришёл и честно сказал: «Стихи кончились. Отдайте мою бумагу молодым авторам!» Тогда в СССР была «напряжёнка» с бумагой. Не хватало, ведь тиражи книг в сто тысяч экземпляров были нормой. Заинтересовавшихся этой историей отсылаю к моему эссе «Как я был поэтом». Впрочем, стихи я изредка сочиняю, и теперь бывают рецидивы этой высокой болезни. В 12-й том моего собрания сочинений войдут стихи, как ранние, так и последние, а также статьи и эссе о поэзии и поэтах. Кроме того, каждой из 88 глав романа «Весёлая жизнь…» я предпослал стихотворный эпиграф, принадлежащий перу некоего Анонима. Но читателям Вашего журнала могу сознаться: автор – я сам, а эти строки – стилизация советских «непроходных» стихов, которые в начале 1980‐х в СССР напечатать было невозможно, хотя по рукам они ходили в изобилии. Думаю, некоторые из эпиграфов, особенно эротические четверостишья, звучат и сегодня актуально.

– Вы возглавляли «Литературную газету» на протяжении 16 лет. Насколько это было сложно совмещать с творчеством?

– Я пришёл в «ЛГ» в 2001 году, став её 33-м редактором (первым был Антон Дельвиг). К концу 1990-х тираж «ЛГ» упал донельзя. Первые два года было не до прозы и драматургии. Начатый в 2000-м роман «Грибной царь» я сумел закончить только к концу 2004 года. Новую комедию для Театра сатиры «Хомо Эректус» написал лишь в 2005‐м. Она, кстати, идёт там до сих пор. Потом, когда выработали курс, сформировали команду, на порядок подняли тираж, стало легче. Лет десять я успешно сочетал обязанности главного редактора с творческой работой. Кое-какой свой газетный опыт я вложил в роман «Любовь в эпоху перемен». Главный герой там – редактор еженедельника «Мымра» – «Мир и мы». Кстати, это название рубрики советской «Литературки». Но потом, видимо, из-за возраста, сочетать творчество с редакционной текучкой становилось всё труднее, к тому же, обязанность добывать деньги для издания тоже лежала в основном на мне. С протянутой рукой пришлось ходить даже к Путину. Кроме того, в какой-то момент мой консервативно-патриотический курс стал вызывать сильное раздражение влиятельной либеральной, как говаривал Солженицын, «сплотки» во власти. Серьёзный конфликт разразился из-за резкого материала о ельцинском центре в Екатеринбурге. Возмущение вызвал прежде всего мой заголовок «Мумификация позора». У людей, контролирующих газету, начались проблемы. Мне предлагали изменить курс «ЛГ» – я отказывался. В 2016 году впервые за пятнадцать лет я не смог напечатать в редактируемой мною же газете свою статью «Перелётная элита». Стало ясно: надо определяться, и я выбрал, конечно же, литературу, передав газету тем, кто помоложе. Не могу сказать, что я в восторге от того, какой стала «ЛГ» сегодня, увы, она превращается в газету «приятную во всех отношениях». Это тупиковый путь. По-моему, основное достоинство главного редактора – не бояться ссориться с сильными мира сего. Я не боялся. Боязливый редактор – это как волк-вегетарианец: сам околеет и стаю погубит. Некоторое время назад вышел в свет сборник моих эссе о «странностях» творческой жизни «По ту сторону вдохновения», буквально сметённый с прилавков. Надеюсь, в одном из переизданий я помещу эссе и о том, как был главным редактором «ЛГ». Читателей ждут удивительные, не всегда радостные открытия.

– Недавний уход старших товарищей – Ларисы Васильевой (я дружила с ней как раз с 1983 года!), Андрея Дементьева, Евгения Евтушенко очень ощутим. Какими они Вам запомнились?

– Это были большие мастера. Крупные личности. С Дементьевым я дружил много лет, он опубликовал в «Юности» мои первые повести. Незадолго до смерти Андрей Дмитриевич приглашал меня в свою радиопередачу «Виражи времени». После эфира мы долго пили чай и говорили о дутых литературных авторитетах, увенчанных премиями, о его приближающимся 90-летии, о Доме поэзии, который он создал у себя на родине, в Твери. Ничто не предвещало скорого ухода, он был, как всегда, улыбчивый, жизнерадостный. Буквально несколько дней назад я вернулся из Твери с всероссийского семинара молодых поэтов «Зеленый листок», который теперь проводит его вдова Анна Давыдовна. Я помню Аню ещё юной сотрудницей отдела писем «Юности» – одной из создательниц знаменитой «Галки Галкиной». А Дом поэзии теперь стоит на улице Андрея Дементьева. Не буду скрывать: переименовать улицу Володарского первым предложил я ещё при жизни поэта. Остаётся добавить: очерк, посвящённый памяти моего старшего друга, я назвал «Последний оптимист».

С Ларисой Васильевой я тоже дружил с конца 1970-х. Она, помню, возглавляла очередной «День поэзии», и вдруг властным движением руки остановила меня, молоденького стихотворца, в фойе Дома литераторов: «Ребёнок, это ты написал стихи про вдову фронтовика?» – «Я…» – «Будешь прозаиком!» По просьбе Ларисы Николаевны я вёл, кажется, четыре её юбилейных вечера в Доме литераторов с интервалом в пять лет, всякий раз поражаясь тому, насколько неиссякаема её витальная и творческая энергия. Она успевала всё: писать книги, руководить музеем танка Т-34, ввязываться в бесконечные проекты и негоции, куда непременно зазывала меня, а я по возможности уклонялся, стыдясь своей ранней усталости. Васильева же была неутомима, словно подзаряжалась от космоса. Не случайно многие её последние книги – синтез поэтической и теософской мысли. Умерла она внезапно, прилегла после обеда на часок… Оказалось, навсегда. Моё мемуарное эссе о ней называется «Космическая Лариса».

С Евгением Евтушенко я тоже был хорошо знаком с начала 1980-х, но не близок. Литературный талант и работоспособность Евгения Александровича всегда вызывали у меня восхищение, человеческие качества – смущение, гражданская позиция – недоумение. Полагаю, уехав в Америку в самые сложные для России годы, он, возможно, избежал многих житейских проблем, но серьёзно обеднил своё позднее творчество. Он часто звонил из Америки, прося, а точнее, требуя помощи или поддержки его проектов. Помню, как мы с Ларисой Васильевой на заседании Московской городской комиссии по книгоизданию выдержали настоящий бой, чтобы добыть финансирование для его многотомной антологии русской поэзии. При встрече я спросил Евгения Александровича, почему он при составлении очередного тома отдал явное предпочтение эмигрантам, забыв включить отличных советских поэтов. В ответ он посмотрел на меня, как на медбрата, дающего дурацкие советы светилу мировой хирургии. Очерк, посвящённый памяти Евтушенко, я назвал «Не больше, чем поэт».

– Можно ли, на Ваш взгляд, выделить характерные черты современного читателя?

– Если говорить о художественной литературе, то её современный читатель, как ни странно, менее самостоятелен в оценках, нежели прежний. Дело в том, что советская критика, не переступая общеизвестной идеологической черты, в эстетическом анализе произведения была весьма корректна, объективна и доказательна. «Нужного» власти автора могли похвалить за актуальность, но никто не обнаруживал стилистических сокровищ там, где их не было. Я в ту пору редактировал газету «Московский литератор» (в романе «Весёлая жизнь…» – «Столичный писатель», «Стопис») и помню, как нелегко было уговорить какого-нибудь уважаемого критика написать положительную рецензию на новинку литературного «генерала». Отвечали: «Надо мной же смеяться будут!» Тогдашние критики, в отличие от нынешних, чрезвычайно дорожили репутацией. К тому же, давайте-ка вспомним писателей-лауреатов развитого социализма! Графоманов среди них не было, в худшем случае это были профессионально-крепкие тексты. А сейчас? Открываю лауреата «Букера» или «Большой книги», а он просто не умеет писать – буквально не умеет – окончание мысли тонет в тексте, как дорога в болоте. Такую рукопись во времена моей литературной молодости просто вернули бы из издательства с рецензией в одну фразу: «Учитесь писать по-русски!» И что? По текстам этих неумеек теперь проводят «тотальные диктанты»! Мы в «ЛГ» как-то напечатали материал, где перечислили стилистические и грамматические ошибки в таких «диктантах». Позорище! Конечно, читатель дезориентирован, он не понимает, что хорошо, а что плохо. Авторский стиль и язык он вообще не воспринимает, так как много лет ангажированные и прикормленные критики уверяли его, будто невнятица, доходящая до абракадабры, – и есть литературное мастерство и новаторство. Нынешнего молодого, даже зрелого читателя надо с азов учить основам восприятия художественного текста. Печально… Характерен такой диалог.

– Это же плохо написано.

– А я не ради стиля читаю.

– Ради чего?

– Ради сюжета.

– Перескажи сюжет!

– Не помню.

– Как зовут главного героя?

– Забыл…

– В нынешнем году отмечается 220 лет со дня рождении А. С. Пушкина. Когда Есенина спросили: «Какую роль Вы отводите Пушкину в судьбах современной и будущей русской литературы?», он ответил: «Влияния Пушкина на поэзию русскую вообще не было. Нельзя указать ни на одного поэта, кроме Лермонтова, который был бы заражён Пушкиным. Постичь Пушкина – это уже нужно иметь талант. Думаю, что только сейчас мы начинаем осознавать стиль его словесной походки». А как бы Вы ответили на этот вопрос?

– Не будем забывать, имажинисты, как и футуристы, в оценках классики старались эпатировать публику. Есенин был исключительно талантлив, но в приёмах своего, как бы мы сейчас сказали, «пиара» исключением не был. Эпатировал, где только можно. Кроме того, до реабилитации классиков, которых после революции хотели сбросить с «парохода современности», он, увы, не дожил буквально нескольких лет. Кстати, многие его сверстники-ниспровергатели позже, отойдя от стихотворства, стали старательными исследователям и пропагандистами классики. Впрочем, Есенин и Маяковский, справедливо считавшие себя гениями, в стихах всё время примеривались к Пушкину: «нам стоять почти что рядом…» «О, Александр, ты был повеса, как я сегодня хулиган…» На самом же деле, Пушкиным были и будут «заражены» все, кто пробовал и будет пробовать свои силы в русской поэзии. Просто у одних это носило скрытую, латентную форму, у других, тех же «неоклассиков», – открытую. Пушкин всегда будет влиять своей недостижимостью. Понимаете, автор, следующий законам построения поэтической или прозаической фразы, невольно совершает насилие над живым языком. Так вот, у Пушкина этого насилия вообще не ощущаешь. Русский язык в его слове дышит без стеснения. Корсет литературной формы нигде не давит. Даже сознательная архаика не воспринимается у Пушкина как таковая, она в контексте обновляется, будто икона. Большинство произведений писателей XIX века на вербальном уровне уже тронуты тленом времени, они стареют и часто неудобны современному уху. А вот лучшие пушкинские строки нами, сегодняшними, воспринимаются без малейшего мемориального усилия, почти как современные тексты. Можно сравнить их с мощами святых. Почему они нетленны? Почему исцеляют? Бог весть…

Беседовала Наталья Рожкова

Журнал «Библиотекарь», апрель 2019 г.

Хулиганский роман Полякова

Уже самим провокационным заглавием своей новой книги «ВЕСЁЛАЯ ЖИЗНЬ, или Секс в СССР» – писатель и драматург пытается настроить нас на нешаблонный взгляд на эпоху, которая, усилиями пропаганды последних 30 лет, представляется не иначе, как царство тьмы, отсталости, тоски, деспотизма, беспросветности и «прочих жутей» советского периода нашей истории. И это – тот самый и именно Поляков – один из наиболее ярких, злых и бескомпромиссных обличителей «свинцовых мерзостей» советской жизни. Заметьте – он и прежде-то выхватывал их с точностью снайпера. И вот теперь – выстрел в ещё одну мишень, и, естественно, что радио «Комсомольская правда» никак не могла не поинтересоваться результатами этого выстрела.

…А детей рожали больше, чем сейчас!

– Юрий, вот вы вдруг решили написать про секс в СССР. А что, разве он был?

– Был. О чём и написан этот роман.

– Что-то с трудом верится, если опираться на знаменитое высказывание одной нашей соотечественницы, которая громко, честно и очень уверенно сказала, что нет в СССР секса.

– Я помню тот телемост с США, я был в студии среди участников. Как раз незадолго до этого я вернулся из поездки по Америке. И должен восстановить справедливость: цитируя высказывание той в одночасье прославившейся советской труженицы, почему-то вырывают фразу из контекста. А она сказала, что в СССР нет секса, у нас есть любовь. Но окончание фразы потонуло в смехе и в комментариях ведущего телемост Познера. По большому счёту дама-то была права! Действительно, в Советском Союзе, грубо говоря, не было ни стриптиза, ни сексуальной журнальной индустрии, ни порнографического кино… Наоборот, советские фильмы и романы были весьма целомудренны. Тем не менее дети рождались. Даже больше, чем сейчас. При советской власти демографическая динамика у нас была восходящая. А все 90-е была нисходящая, и в нулевые была нисходящая. Только вот сейчас положение начало чуть-чуть выравниваться. Речь не о серьёзном росте, но хотя бы нет этого чудовищного демографического провала. Поэтому, может быть, секса-то в СССР и не было, но любовь с детородными последствиями была.

– А почему вы взяли в своём романе сексуальные истории именно той короткой эпохи, когда Генеральным Секретарём ЦК КПСС после кончины Брежнева стал глава спецслужб Андропов?

– Давайте не будем обманывать читателя: на самом деле этот роман, конечно, не про секс…

– Не разочаровывайте читателей…

– Наоборот, хочу заинтересовать. Мой герой оказался вовлечён в очень сложную культурно-политическую интригу именно андроповских времён. События происходят осенью 1983 года, вскоре после того, как был сбит Боинг-шпион над территорией СССР. Но у моего героя и других персонажей есть семейная, личная и интимная жизнь, о которой я с удовольствием рассказываю. А как иначе? Когда я садился за этот роман, мне хотелось показать, какой на самом деле была та эпоха, которую ныне принято именовать «застоем». Когда мне сегодня, начинают рассказывать, что в ту пору все жили, не поднимая головы, боялись лишнего слова, страшились высказать к девушке симпатию… Это в Америке сейчас боятся подать женщине пальто – уволят за сексизм. А мы этого не боялись… Творческую жизнь представляют, как болото, подёрнутое ряской, из которой изредка опасливо выглядывала какая-то литературная лягушка и тут же пряталась… Враньё, придуманное нынешними «лауреатами», которых тогда не печатали чаще всего ввиду очевидной бездарности. А в реальности это была абсолютно полноценная литературная жизнь. Если говорить шире: нравы царили раблезианские, девушки были гораздо бескорыстнее, а мужчине совсем не надо было иметь гараж «Мерседесов» для того, чтобы влюбить в себя молодую юную актрису. Мой новый роман можно было бы назвать «В поисках утраченного времени». Но Пруст, подлец, в переводе Любимова опередил. Я восстанавливаю минувшую эпоху скрупулёзно, по дням, даже по часам, причём внимательный читатель убедится, что даже газетные заголовки, которые пробегают глазами мои персонажи, реальны. Многие обстоятельства я сверял с документами, за исключением, разумеется, постельных сцен.

– Мы пролетели эти главы галопом, наслаждаясь каждой строчкой. Действительно, это читается очень легко, быстро, весело и интересно.

– Спасибо. Но я не идеализирую позднюю советскую эпоху, там было полно недостатков, имелась и так называемая двойная мораль, и диктат идеологии. Но не больше, чем сейчас. А, может быть, даже в чём-то и меньше. По крайней мере, тогдашние журналисты были внешне ограничены, но внутренне свободны. Теперь наоборот. Мы знали правила игры и не всегда соблюдали. Сегодня их нарушение влечёт более серьёзные последствия, чем тогда.

– Вам не кажется, что просто нынче в обществе идёт более резкое идеологическое размежевание? И не столько по линии государственности, сколько по линии человеческих взаимоотношений. Наш – не наш, свой – чужой, рукопожатный – не рукопожатный.

– Согласен. Наше общество расколото вдоль и поперёк, а трещины доходят уже до кипящей магмы. Я показываю в романе борьбу в литературе почвенников и западников, но она всё-таки носила тогда домашний характер. Это была такая, знаете, дружба-вражда. Сегодня борются с оппонентами «на вычёркивание». Писатели одного лагеря относятся к коллегам из другого стана, как бандеровцы к «ватникам».

Зачем вам шмон в пивбаре?

– В романе точно указан год, в который происходит действие – осень 1983-го.

– Ещё точнее: с 28 сентября по 5 октября включительно. Андропов уже заболел, за месяц до этого сбили корейский «Боинг» (пассажирский самолёт, принадлежавший Южной Корее, нарушил воздушную границу СССР, на требования пограничников не отвечал и был сбит советскими ракетами. – Л. М. и А. Г.) и началось обострение политического противостояния в мире. Рейган обозвал нас «империей зла». Разрядка закончилась. В общем, именно тогда началось серьёзное наступление на Советский Союз, включая «звёздные войны» и искусственный обвал цен на нефть, которые подорвали нашу экономику, во многом предопределив крах советского проекта, имевшего, по-моему, перспективу.

– Этот был период какого-то тяжёлого ожидания. Люди СССР хотели перемен.

– А они и сейчас хотят перемен. От Путина. Тогда ждали их от Андропова. Но что он успел сделать? Ничего. Только сказал нам, что мы не знаем общества, в котором живём. Ещё он дал народу дешёвую водку «Андроповку». А потом устроил облавы на прогульщиков. Сцена «шмона» в пивном баре имеется в моём романе.

– Юрий Михайлович, а вы можете её переписать, пока роман не издан?

– Что у меня не так?

– Дело в том, что сын Андропова Игорь в интервью нам рассказывал, что он сам у отца спрашивал, мол, зачем эти облавы? И Юрий Владимирович говорил, что не давал таких указаний. Исполнители неправильно его поняли.

– Возможно. Но в романе жизнь показана через восприятие моего героя, 30-летнего советского человека, не допущенного к тайнам власти. Он живёт той мифологией, которой живёт всё общество, а оно считало: это Андропов затягивает гайки и правильно делает. Люди же не знали, что замыслы Андропова неправильно поняли или исказили. У нас так принято. Сегодня считают, что всё идёт от Путина. Ну, не от Пескова же! Впрочем, уверен, что многие вещи сегодня делаются точно так же, как те андроповские облавы: не так поняли, перепутали, перестарались… Кстати говоря, у меня в основе сюжета лежит как раз неправильно понятая позиция генсека.

– В смысле, вы придумали, что его не так поняли?

– Нет, я взял за основу реальную историю, произошедшую с замечательным русским писателем Владимиром Алексеевичем Солоухиным, кстати, незаслуженно и старательно ныне забытым. Помимо того, что его проза является эталоном русского языка и одной из вершин нашей литературы второй половины 20 века, он прожил интересную жизнь. В частности, служил в кремлёвском полку. По легенде, именно возле будущего писателя остановился Черчилль, проходя вдоль строя, встал и долго вглядывался в вызывающе русское лицо Солоухина. Довлатов Черчиллю на глаза тогда как-то не попался. Так вот, Солоухина в 1983 году пытались исключить из партии за дерзкие рассказы. Я был очевидцем той попытки и решил записать для истории небольшой «мемуар», однако он вырос в роман с большой долей вымысла, поэтому пришлось заменять реальные имена на вымышленные: Солоухин стал Ковригиным. Кстати, среди «крамольных» рассказов был и такой, где писатель якобы учит Андропова, как реформировать страну. Говорят, генсек очень рассердился, и «помощники» бросились наказывать дерзкого писателя. Чем всё закончилось, узнаете, прочитав роман. Но при всём гротеске моей «хроники тех ещё лет» в ней мало придуманного. Я строго следил за соответствием реалий и, кстати, едва не пропустил, в самый последний момент ляп.

– Что за ляп, если не секрет?

– Влюбленная медсестра в доме творчества «Переделкино» напевает песню Аллы Пугачевой «Паромщик». Вдруг в десятый раз читая этот кусок, я подумал: а когда «Паромщик»-то был впервые исполнен? Оп-па, оказывается, мой покойный товарищ Коля Зиновьев, увы, недавно умерший, написал эти стихи в 1985 году! Пришлось срочно менять мелодию.

– И что она поёт в итоге?

– «Мы с тобой два берега у одной реки». Песня, правда, тоже из другого, но – более раннего времени. И главное – слова по существу.

«Вижу по рэпу – культура улетучивается…»

– И всё-таки, дорогие мои собеседники, Люба и Саша, сказать, что это мемуары – нельзя. Это полноценный сюжетный роман, со всеми необходимыми центральными, боковыми линиями, интригой, социальной, любовной и семейной темами. Просто он основывается на реальных обстоятельствах, а прототипы зашифрованы, факты перемежаются с вымыслом.

– Но некоторые прототипы легко узнаваемы, как, например, поэт с абхазской фамилией…– И, надо сказать, что некоторые кумиры будут немножечко не то что развенчаны, но предстанут перед читателями в неожиданном свете …

– Ну, что делать! Вокруг кумиров всегда создаются мифы. Если кому-то хочется этот миф продолжать – ради бога. Но я реалист и пишу то, что знаю и помню. И ещё раз подчёркиваю: это не мемуары, а художественное произведение, совпадения возможны, но не обязательны.

– У вас к каждой главе придан стихотворный эпиграф. Вот в седьмой главе такое четверостишие:

Вчера у знакомых на видео

Порнухи навиделся всласть.

За что же ты нас так обидела,

Рабочее-крестьянская власть?

Его можно было бы поставить ко всей книге. Вы эти стихи где откопали? Из собственного опыта знаем, что в печатные издания всегда пачками шлют рифмованные опусы.

– Это правда. Более того, у каждого поэта-классика, даже лауреата премии Ленинского комсомола, имелись в столе озорные до неприличия стихи. В той или иной степени антисоветские сочинения тоже там хранились. Мало, кто зарывал их под дачным кустом, как Нагибин. Такие тексты не печатались, но они широко ходили по рукам. Когда я работал в газете «Московский литератор» с 1979 по 1986 год (в романе это «Стопис» – «Столичный писатель»), к нам однажды пришла безымянная рукопись стихов – ни адреса, ничего. Но вещи оказались настолько лихими, что мы друг другу их читали, а редакционного работника трудно чем-то удивить. Прошло много лет, и я попытался вспомнить тексты анонима:

Нет в прошлое возврата,

Нет на башке волос.

Теперь зовём развратом,

Что юностью звалось…

– Хулиганские какие-то стишки… Несолидно для классика.

– Так и весь роман хулиганский. Я же описываю молодых писателей, а они всегда дерзкие и ненормативные. Или вы хотите, чтобы я, 64-летний ветеран литературного цеха, который чудом успел проскочить пресловутую пенсионную реформу, делегировал моему молодому герою свою усталость от жизни? Нет, наоборот, я из последних сил старался увидеть мир его хулиганскими глазами. Но у писателей моего поколения озорство сочеталось с серьёзным отношением к слову, к профессии. Ныне массовая поэтическая культура утрачивается. Рэп, за редким исключением, – это, извините, какое-то малограмотное бормотание – иногда даже в рифму. Возможно, в сочетании с ритмическим трансом, с обаянием исполнителя это как-то и прокатывает, но к поэзии не имеет никакого отношения. Надо поднимать читателя к высотам поэтической культуры, а не опускаться в умственные сумерки недоучек. Поверьте, мои молодые читатели, лет через пять-десять вы сами изумитесь, что относились к рэпу всерьёз.

«Почему мой герой – верный муж?»

– Получается забавное совпадение. Сейчас вы написали примерно о тех же временах, о которых написаны ваши первые повести, но совершенно по-другому. Время ушло, вино отстоялось, муть ушла? Взгляд изменился?

– Конечно, изменился. Свои первые вещи я писал изнутри той эпохи, хотя мой «гротескный реализм» проявился уже тогда в «Апофегее» и «Парижской любви Кости Гуманкова». «Козлёнок в молоке», написанный в 1994—95 году, выходил за рамки поздней советской эпохи. Меня часто спрашивали, будет ли продолжение «Козлёнка в молоке»? И я всегда говорил: нет, я сказал о той среде и о том времени всё, что я хотел. И я ошибся. Потому что в известной степени «Весёлая жизнь…» – это «Козлёнок в молоке»-2. Время и среда примерно те же самые. Некоторые прототипы повторяются. Но я сам изменился, другим стал и мой взгляд на эпоху.

– Помягчел, кажется…

– Стал более объёмным. То, что тогда казалось несуразностями, на самом деле оказалось предвестники очень серьёзных социальных и нравственных сдвигов. Когда моё небольшое эссе начало разрастаться в роман, я пытался остановиться… Но внутренний голос говорил: ты должен договорить что-то важное… А я всегда к себе прислушиваюсь. Я привык к тому, что внутренний императив, связанный с какой-то темой, меня никогда не обманывал.

– Теперь понятно, почему у Полякова в самом конце перечислены в хронологическом порядке все его произведения… как будто оглавление какое-то… Это оглавление жизни Полякова.

– Вот чем мне нравятся талантливые журналисты и талантливые литературоведы? Они всегда припишут литератору то, чего он и не собирался делать. Один литературовед написал огромную статью о том, что Пушкин-де перед смертью стал писать совершенно по-новому. Оказалось, в академический том Пушкина по ошибке заверстали малоизвестные стихи Баратынского. Так вот и мне заодно с вёрсткой прислали содержание моего 12-томного собрания сочинений, которое выпускает сейчас издательство АСТ. Три тома уже вышли. А ещё мне хотели прислать вёрстку сборника интервью, который называется «Долой правдобоязнь!». Он создан в соавторстве с двумя талантливыми журналистами – Любовью Моисеевой и Александром Гамовым. Сборник скоро выйдет в издательстве «Книжный мир»… Вы-то хоть помните, что первый раз брали у меня интервью про «Козлёнка в молоке» в декабре 1995-го года?

– Вы ещё тогда трубку курили… Кстати, от руки писали тогда…

– Нет, я уже компьютер возил с собой… А последним интервью в сборнике будет как раз то, что я вам сейчас даю, а вы берёте…

– Но вернёмся к «Весёлой жизни…».

– Есть у меня опасение, что читатель, особенно молодой, решит, что мы в то время беспробудно пьянствовали…

– И любовью занимались направо и налево…

– Нет, герой у меня жене так и не изменяет на протяжении всего романа…

– Это потому, что ваша жена Наталья прочитывает всё ещё в рукописи?

– Жены писателей относятся к нашим произведениям, как прокуроры к следственным делам, не имеющим срока давности. Поэтому, даже описывая далёкую молодость, приходится соблюдаться. Но рукописей моя жена давно уже не читает. Зачем заранее расстраиваться?

* * *

– Следует добавить, что, как всегда, текст щедро усыпан афоризмами, которые запоминаются с лёту… Когда читатели смогут увидеть роман на прилавках?

– Думаю, он выйдет в издательстве АСТ, с которым я сотрудничаю много лет в начале апреля. И ещё он будет фрагментами печататься в журнале «Москва», в трёх номерах, начиная с мартовского.

КСТАТИ:

«Ну, никак не удаётся противостоять ТВ-бедламу»

– Юрий, давайте вернёмся опять к сексуальным проблемам…

– Слава Богу, у моих молодых героев сексуальных проблем не было.

– Зато была возможность, когда люди здравомыслящие, талантливые, могли попасться на такой ерунде, как провоз печатной продукции так сказать эротического содержания, которой сегодня – пожалуйста, иди, бери.

– Ну да. Но у нас тогда было достаточно пуританское общество.

– Это лучше или хуже?

– Это не лучше и не хуже. Это надо рассматривать в историческом контексте. Вот начинают ругать то время за пуританство, за моральное ханжество, но забывают, что советская власть впала в воинствующее целомудрие после того, как в 20-е годы в стране царил чудовищный разврат, декамерон отдыхает. Комсомольцам на полном серьёзе бесплатно раздавали знаменитую половую азбуку Меркулова, где каждая буква составлялась из двух-трёх совокупляющихся голых тел. Считалось, буржуазный ханжеский брак с его верностью, моралью, венчанием надо взорвать, отбросить. Да здравствует свободная любовь! Чем кончилось? Кошмаром. Лютой безотцовщиной, матерями-одиночками, которые не могли поднять детей, беспризорниками, переполненными детскими домами и пандемией венерических заболеваний. Стало понятно, что социализм социализмом, а семья семьёй. Государство, даже рабочее-крестьянское обязано семью и половую мораль поддерживать. А если сама власть предлагает перешагнуть через любые табу, которые, кстати, человечество вырабатывало тысячелетиями, будет сексуальный бедлам. Всё повторяется.

– Сейчас нам удаётся противостоять этому бедламу?

– Конечно, того беспредела, который царил в 90-е, сейчас нет, он ушёл куда-то в подполье…

– Ну, какое подполье? Посмотрите телепередачи, которые идут в прайм-тайм… где ищут по ДНК отца ребёнка по всей деревне…

– Ну, хоть отца ищут… Хотя бы на Ленинградке теперь не стоят до самого Шереметьева шеренги проституток. Видимо, начальству стало неловко в аэропорт ездить. А то, что блуд и его последствия – одна из любимых тем отечественного телевидения – с этим не поспоришь. Но ведь «телебароны», считающие нас с вами «телебаранами», как рассуждают? Пипл хавает. Рейтинг скачет. И это главное. Я всегда спрашиваю телевизионщиков: зачем вам этот рейтинг? Они: а как же, нам надо зарабатывать деньги. А зачем, говорю, вам надо зарабатывать деньги? Вы что, их в детские дома отдаёте, в хосписы? Нет, говорят, мы развиваем телевидение и платим себе хорошие зарплаты. И тут у меня вопрос: почему же общество должно страдать от ваших хороших зарплат, объясните, пожалуйста? Понятно, что вниз человека тянуть легче, чем поднимать вверх… Если бы каждому россиянину, не довольному нашим телевещанием, разрешили бросить в Останкино по камешку, башню до макушки засыпали бы…

– Юрий, чему вы хотите нас научить своим романом?

– Боже упаси, я никого ничему не учу! Я просто рассказал, какая была та, прошлая жизнь на самом деле. Она была весёлая, озорная, молодая. Но было в ней много дурацкого и безнадёжно устаревшего. Я не скрываю, например, осточертевших всем очередей, охоты за дефицитами… Мой герой всё время вспоминает: «А вот за этим свитером моя жена полдня стояла в ГУМе…» У обычных советских людей каждая хорошая вещь имела свою историю: знакомые привезли из-за границы, достали по блату, на работе предложили, потому что кому-то не подошло по размеру…

– Да, это точно примета времени нашей юности.

– Негатив есть в любой жизни, так же, как и позитив. Мне кажется, мой новый роман увлечёт тех, кого вообще интересует советская эпоха. Не думаю, что он перевернёт чьё-то сознание, но рассчитываю, что молодых людей, которые выросли на ельцинском агрессивном агитпропе, полностью очернявшем советские времена, моя книга заставит вдумчиво сравнить прошлое с настоящим ради будущего.

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», март 2019 г.

«Люблю славянофилов и уважаю сионистов…»

– Вы могли бы вкратце пересказать сюжет вашего нового романа «Весёлая жизнь, или Секс в СССР»? Главный герой – кто он? Можете назвать прототипы других ключевых героев?

– Сюжет пересказать трудно, ибо в нём переплелась большая политика тех лет, писательские интриги, семейные проблемы героя и его увлечение восходящей звездой советского кино. Герой, уж извините, – мой современник. Прототипов не назову, так как в их угадывании есть особый читательский интерес. Сознаюсь лишь, что в основу легла реальная история попытки исключения из партии знаменитого писателя-деревенщика Владимира Солоухина…

– Наверняка Вы перебрали много рабочих названий романа. Почему остановились именно на этом?

– Угадали: давно я так не мучился с названием. Кстати, это первое в моей творческой практике двойное название романа – «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». Были, впрочем, двойные названия пьес и частей моей «иронической эпопеи» «Гипсового трубача». Кстати, название новой вещи правдивое: жизнь у нас была, кто бы что ни говорил, при советской власти весёлая. И секс в СССР был, только проходил он по ведомству любви, а население России росло куда быстрее.

– Эпиграфы к каждой главе Вы сами сочинили? Или это из какого-то редакционного «самотёка»?

– Думаю, читателям достаточно взять любой мой поэтический сборник, чтобы самостоятельно ответить на этот вопрос. Но скажу по совести: большинство из этих эпиграфов в 1983 году, когда происходят события романа, не напечатали бы, цензура не пропустила бы.

– Предыдущим романом, целиком посвящённым советской литературной тусовке, был «Козлёнок в молоке». И там досталось всем сёстрам по серьгам – и сионисту Ирискину, и русопяту Медноструеву. Вы не пересмотрели за это время своё отношение к тем или иным литературным группировкам (например, славянофилам)?

– В чём-то пересмотрел. Например, славянофилов я стал любить больше. Сионистов по-прежнему уважаю за упорство, последовательность и преданность интересам своего народа…

– В присланном нам в газету отрывке видны свидетельства заботы в СССР о развитии многонациональной литературы. На престижном съезде выступают делегаты из Молдавии и Грузии, на переводах одного из них кормятся целых два переводчика, в издательстве есть целый отдел национальных литератур… А недавно Вы как раз выпустили книгу «Желание быть русским» о проблеме гармоничного развития межнациональных отношений. Если с высоты сегодняшнего дня посмотреть на советскую культурную ситуацию, что в ней было правильно и достойно подражания, а что – нет? Может, стоило больше поддерживать литературу государствообразующего народа?

– Поддержка национальных литератур при советской власти была поставлена на очень высокий уровень. Следили за равновесием и разумным представительством, особенно в выборных органах и премиальных списках, что в многоэтнической стране просто необходимо. «Русский вопрос» и «Еврейский вопрос» были всегда под особым наблюдением власти. Как теперь обстоят дела со вторым вопросом, судить не берусь, но о том, что на русском языке пишут ещё и русские писатели, организаторы литературного пространства, кажется, совсем позабыли… Об этом в разных аспектах я пишу и в сборнике «Желание быть русским». Глубоко убеждён, пренебрежение к государствообразующему народу, какое сегодня проявляет власть, добром не кончится…

– Это не первый Ваш роман, в котором Вы используете в юмористическом контексте любимые слова Солженицына – окказионализмы и диалектизмы. Слово «укрывище» Вы уже использовали в «Любви в эпоху перемен» применительно к корзинке с котом, в последнем томе «Гипсового трубача» употреблялись какие-то слова из «Словаря языкового расширения» (по-моему, «сплотка» – про сцепившиеся тележки). Солженицынские опыты по обогащению русского словаря кажутся Вам бесплодными и курьёзными?

– Словарь языкового расширения – замечательная книга, которую рекомендую всем сочинителям, но сам Александр Исаевич к «великому и могучему» в своей прозе и публицистике был глуховат, его игры с корнесловиями порой выглядят нелепо. Как можно было герою эпопеи «Красное колесо» дать фамилию «Лаженицын»? Ведь как раз в1970-е годы слово «лажа» активно использовалось в значении «халтура», «глупая неудача». Но ведь памятник автору «Архипелага ГУЛАГа» поставили в основном не за литературные заслуги, а за вклад в политическую историю ХХ века. За это увековечивают у нас гораздо оперативнее. Заметьте, Тургеневу и Солженицыну поставили в Москве памятники почти одновременно, а автор «Муму» умер в XIX веке.

– Сегодня в моде «ретро», одних только сериалов о советской эпохе наснимали множество. И в них есть ошибки в элементарных деталях, хотя, казалось бы, проверить всё легко – чай, не античность. Вы сами полагались только на свою память или уточняли даты, факты?

– Основным источником была, конечно, моя память, но я постоянно себя перепроверял, спрашивал, уточнял, заглядывал в Интернет, в старые газеты… Потом дал рукопись на чтение нескольким моим сверстникам, они нашли немало «блох». Так, мы долго сообща вспоминали, какие корзины были в советских универмагах – пластмассовые или металлические? Или сколько граммов пива наливал за двадцать копеек автомат? Но, думаю, ошибки всё равно остались. Хочу объявить конкурс. Тому, кто первым найдёт в моём новом романе десять ошибок по советским реалиям и пришлёт список в «Вечёрку», я торжественно подарю 12-томное собрание моих сочинений, которое начало выпускать издательство АСТ. А новый роман «Весёлая жизнь, или Секс СССР» выйдет там же весной. В сокращении роман появится в трёх весенних номерах журнала «Москва».

– Может, у Вас уже есть планы адаптации романа для кино или театра?

– Думаю, предложения будут, так как почти вся моя проза экранизирована. Заранее я ничего не планирую. Попросят – буду думать.

– А какие вообще у Вас творческие планы?

– Готова новая пьеса – осталось написать. Продолжаю сочинять рассказы для будущей книги «Советское детство».

Беседовала Мария Раевская,

«Вечерняя Москва», март 2019 г.

Для добычи нефти и газа капитализм не нужен!

Юрий Поляков – не только успешный прозаик, драматург, публицист, он – замечательный полемист, в чём не раз убеждались его читатели, а также телезрители. Так что грех было бы не поговорить с таким собеседником.

– Юрий Михайлович, конечно, Вас все знают как писателя и драматурга, но до сих пор всё ещё называют редактором «Литературной газеты», хотя Вы год как ушли с этой должности. Видимо, так читающая публика оценивает Ваш вклад в развитие любимой миллионами «Литературки», то, что именно Вы вернули изданию авторитетное лицо. Но многим любопытно: почему было принято решение уйти с поста редактора, и не сказывается ли оно на положение уважаемой «Литературки»?

– Думаю, не совсем правильно говорить, что меня знают прежде всего как редактора «Литературки». Я пришёл туда в 2001 году, будучи известным писателем, причём дебютировавшим ещё при советской власти, в доперестроечное время. Моя первая известная повесть «ЧП районного масштаба», которую иногда ошибочно называют первой ласточкой перестройки, на самом деле вышла в журнале «Юность» тиражом три с половиной миллиона, когда о перестройке ещё никто и не подозревал. Но газете я действительно посвятил 16 лет жизни. Пошёл я туда сознательно, понимая, что это очень большая нагрузка, очень серьёзная работа. Однако перекос в освещении литературного и культурного процесса, который мы видели в 90-е годы, был очень вреден для нашей литературы, для всей культуры. Меня лично он просто возмущал тем, что выпячивались на передний план деятели весьма сомнительные, а настоящие, талантливые люди по политическим, национальным и прочим групповым мотивам оставлялись в тени. Я как раз рассчитывал, что «Литературная газета» исправит эту ситуацию.

– И многое Вам удалось сделать.

– Да, слава богу, многое смогли исправить, и все «мои годы» газета была таким, я бы сказал, форпостом просвещённого традиционализма и патриотизма. Мы выступили против бездумного очернения советского периода, замалчивания провалов шоковых реформ, выступили против перестроечной мифологии. Вернули читателям имена безусловно талантливых людей, не вписывавшихся в либеральный канон. В качестве примера: когда я пришёл в газету, обнаружил, что имена Валентина Распутина и Василия Белова не упоминались в газете более 10 лет! Так что пришлось поработать над этими перекосами. Но понимаете, у каждого энтузиазма есть свои пределы. Я становился старше, и в какой-то момент пришло понимание: сил на всё уже не хватает. Надо было или продолжать дальше руководить газетой, но это скажется на моём творчестве, или возвращаться в литературу. Я, конечно, из неё и не уходил, но… всё взвесив, я решил, что 16 лет на посту главного редактора вполне достаточно.

– Впрочем, Вы ведь и сейчас не теряете связи с газетой, у вас там и колонка есть персональная…

– Колонки пока нет. Связь не теряю, являюсь председателем общественного совета «ЛГ». Но, разумеется, газету формирует, прежде всего, главный редактор. И конечно, газета сильно изменилась. Многое из того, что в ней появилось, мне не нравится. С чем-то согласен, с чем-то спорю. Свою точку зрения периодически высказываю, недавно опубликовал на страницах газеты большой цикл статей под общим названием «Желание быть русским». Достаточно острая тема. Конечно, сегодняшняя «Литгазета» отличается от той, которой руководил я, она другая. Менее русская, что ли… Но газеты тоже должны меняться – желательно в лучшую сторону! Больше всего меня беспокоит в нынешней «Литературной газете» появившееся желание ни с кем не ссориться, всем быть приятными. Но газета, которая всем приятна, неприятна читателю! Вот в чём беда. Такую газету читать не хотят. И главный редактор, который не хочет вступать в конфликт с властями предержащими, сильными мира сего, на мой взгляд, делает ошибку. Я этого не боялся, перепортил отношения со многими большими людьми, но газета была, по-моему, интересной.

– У Вас, однако, есть ещё серьёзная нагрузка: Вы возглавляете Общественный совет при Министерстве культуры РФ. Чем приходится заниматься и приносит ли удовлетворение эта, по сути, политическая деятельность?

– Да, там собраны представители разных видов искусства, и совет является связующим звеном между министерством, аппаратом и живым культурным процессом. Поэтому на совете обсуждаются достаточно острые вопросы. Если их решение нуждается во вмешательстве министра, мы выходим на министра. Так было, например, с дискуссией по поводу судьбы оркестра «Баян»: нас встревожило исчезновение из нашего культурного пространства этого легендарного названия. Замечу: к нашим рекомендациям министерство прислушивается, Владимир Мединский разумно полагает, что если появляется болезненный вопрос, пусть его рассмотрят на Общественном совете, выслушают разные точки зрения. Не секрет, бывает – у чиновников один взгляд, у деятелей культуры – другой, у зрителей и читателей – третий. Характерный пример перемены в руководстве МХАТа имени Горького. Конечно, Совет это не директивный орган, а совещательный, но влиятельный. Напомню, несколько лет назад ничего такого вообще не было.

– Вас всегда отличал свой взгляд на роль творческой интеллигенции в жизни страны, общества, мира. Как Вам нынешняя творческая команда России: справляется ли она с ролью «властительницы умов и душ»?

– Давайте вспомним: советская интеллигенция, основная её часть (я не беру микроскопический диссидентский слой, которому пытаются придать сегодня особое значение, а по сути, влияние его было ничтожно) обладала, я бы сказал, гипертрофированным чувством ответственности перед обществом, если хотите – перед партией, перед профессиональным цехом. Была даже некоторая скованность – и в хорошем, и в плохом смысле: как слово наше отзовётся? В хорошем смысле – как отзовётся в общественном пространстве, в плохом – как отзовётся в высоких кабинетах… В 90-е годы ситуация изменилась кардинально, и на передний край культуры, на главные роли вышли люди (и это всячески поддерживалось властью), у которых был принцип: мы вообще пришли в искусство самовыражаться, делать то, что считаем нужным, а как это увязывается с интересами общества, власти, с будущим страны, нам «по фигу». Мы свободные деятели культуры, только финансировать нас не забывайте! Название моей повести 1989 года – «Апофегей» – не случайно. Сегодня, конечно, этот пофигизм выражают не так откровенно, как в 90-е, но тем не менее власть именно на таких «мастеров» всё время оглядывается. И даже порой кивает: за талант многое прощается. Согласен. Однако о таланте речь идёт очень редко, чаще о нахрапистом самомнении.

– Вот парадоксальное совпадение…

– Но они, эти «воинствующие безответственники» всё ещё влиятельны. Более того, их влияние растёт. Хотя есть и другая точка зрения, её придерживаюсь я: свобода творчества необходима художнику, свобода творчества незыблема, однако она ограничена интересами общества. Кстати, об этом недавно мы говорили на заседании Общественного совета по культуре Российской Думы, созданном председателем профильного комитета Еленой Ямпольской, за что ей большое спасибо, потому что это площадка очень важная. Любая свобода ограничена определёнными табу. К примеру, если речь идёт о национальной розни, призывах к смене политического строя, о поощрении террористической деятельности, оскорблении чувств верующих, все вроде согласны: надо соблюдать определённые правила. И вдруг режиссёр выводит на сцену голого Христа. Пусть сам ты атеист, но ты оскорбляешь сидящих в зале верующих, для которых это кощунство. Ах, ты смелый? Почему же ни Моисея, ни Магомета нагими к рампе не выводишь? Боишься? Правильно делаешь. Все смельчаки резвятся вокруг незлобивого православия. Всегда с подозрением относился к тем сумасшедшим, которые себе никогда не повредят, да ещё и заработают на своём «безумии».

– Юрий Михайлович, к счастью, есть люди, которым близка ваша позиция.

– И их довольно много! Но, к сожалению, власть у нас как-то очень трепетно относится к радикально-либеральной интеллигенции, всё думает, как бы там кого не обидеть. При этом забывают, что патриотическая интеллигенция тоже ведь может обидеться, что её взглядами тоже не худо бы интересоваться. И не только когда надо поставить на место продюсера фильма «Смерть Сталина», поскольку он глумится над нашей историей. Получается какое-то потребительское отношение к мнению государственно-патриотической ветви интеллигенции. Меня это смущает. А логика, видимо, такая: дескать, патриоты никуда не денутся от нас, от Кремля. И поэтому с ними можно так – по «остаточному» принципу. А вот либералов-западников надо держать «в вате»… Последний пример меня просто возмутил: прошли юбилеи Чуриковой, Захарова, Волчек – каждый получил высший орден страны. А Дорониной – нет. Почему? Разве Татьяна Васильевна, которая явно представляет государственно-патриотическое направление, меньше других сделала в культуре? Думаю, что и побольше многих.

– Тенденция понятна…

– То же самое – 120-летие Московского Художественного театра. Все знают, он разделился, и теперь это два театра с общим прошлым. И что? Всё информационное пространство было отдано МХТ им. Чехова. А про МХАТ им. Горького – вообще ни слова не сказали в связи юбилеем. Почему? А как отмечали 100-летие Галича? Все каналы дали большие концерты, передачи, сюжеты… И я не против чествования Галича, сам в молодости его песнями увлекался (сейчас, правда, они меня почти не трогают). Но в эти же дни было 100-летие Михаила Луконина, одного из самых ярких поэтов-фронтовиков. Практически ни звука! Или вот в Москве в центре города ставят памятник Ростроповичу, нет, не к круглой дате, просто так: кто-то дал денег. Что ж, действительно крупная фигура в исполнительском искусстве, но к 100-летию Георгия Свиридова – не то что памятник не поставили, даже достойно не отметили этот юбилей в Москве. А ведь он вообще-то последний великий русский композитор ХХ века! Воздвигли памятник Солженицыну. Правильно? Правильно: он крупный политический писатель, большую роль сыграл он в развале советской цивилизации. Но исполнилось 250 лет Карамзину, и никакого памятника в столице ему нет. Понимаете? Этот странный перекос не добавляет авторитета власти среди думающих людей.

– Каков Ваш прогноз в этом отношении – что-то изменится и в какую сторону?

– Думаю, что должно измениться. Ведь в случае чего государство опирается-то на государственно-патриотическую интеллигенцию. Кстати, после того, как мы подняли вопрос о несправедливости в отношении Дорониной, наверху решили пересмотреть вопрос о её юбилейной награде.

– В таком случае в продолжение темы: должен ли творческий человек быть оппозиционным власти, чтобы сохранить «чистоту» и объективность своих творений? Или ему можно быть на службе у власти, как это бывало в разные эпохи даже с великими, от Карамзина и Жуковского до наших дней.

– Дело в том, что есть оппозиция и – оппозиция. Та часть наших интеллектуалов, с которой я постоянно полемизирую, они же в оппозиции не к власти. Они в оппозиции к русской государственности. Почувствуйте разницу! Быть же в оппозиции к власти в известной степени должен любой деятель культуры. Любая власть – механизм несовершенный, заслуживающий постоянной критики, но лучшего механизма пока для управления людьми, к сожалению, ещё не придумано. Власть совершает много ошибок, иногда ломает жизни людей, и кому как не интеллигенции заступиться за малых сих? Власть часто многого не замечает в силу своей специфики. Не то чтобы там засели люди дурные, но аппарат сильно меняет человека…

– Надо власти иногда открывать глаза…

– Лучше почаще. Вспомните записки государям того же Державина, Карамзина – о новой и старой России, да и советских писателей, например, письмо Шолохова Сталину о расказачивании… Таковы отечественные традиции. Но повторю: наша либерально-западническая интеллигенция в оппозиции к государственности: её не устраивает сама наша государственность.

– Позиция странная, если не сказать враждебная.

– Да уж… Такая оппозиция нам стоила рухнувшей монархии, поскольку интеллигенция почти поголовно была против неё. За редким исключением. Потом во многом по схожим причинам рухнула и советская цивилизация, которую, мне кажется, вполне можно было реформировать, встраивая наработки социализма в рынок, или наоборот. Для добычи нефти и газа, я считаю, капитализм вообще не нужен! А для парикмахерских и разных ремонтных мастерских нужен. Многое можно было решить в рамках советского проекта. Зачем надо было всё ломать, закрывать, задаром отдавать жулью и терять наши исконные земли? Ладно, не буду о грустном… Художник, отличающийся социальной и исторической ответственностью, так или иначе всегда будет в оппозиции к власти. Но когда мы видим, что она поступает более или менее правильно, не надо толкать её под руку. Если же власть «косячит» – тогда другое дело. Вспомним ельцинские времена: лично я тогда точно был в жёсткой оппозиции, может быть, один из немногих писателей. А когда пришёл Путин, моя позиция стала гораздо мягче, я трижды был доверенным лицом Владимира Владимировича. Но хочу сказать: главная сегодня, на мой взгляд, задача власти, да и самого Путина, не выполнена – не ликвидирована чудовищная, взрывоопасная, невероятная даже по западным меркам пропасть между богатыми и бедными. Несколько процентов населения сосредоточили в своих руках – неизвестно, почему – всё национальное богатство. А остальная страна, что же? Стоит чуть-чуть отъехать от Москвы и видно, что народ живёт тяжело. В стране сложилась ненадёжная социальная конструкция. Будучи членом Президентского совета по культуре, я неоднократно выступал и на эту тему… Довыступался! В новый состав я уже не вошёл…

– Юрий Михайлович, Вы не раз критиковали Союз писателей РФ, точнее, его руководство, за пассивность, даже как-то выразились по его поводу, что там все «заснули в летаргическом сне». Как сегодня – пробуждение состоялось или?..

– Могу сказать, что «Литературная газета» в моё время была как раз одним из последовательных критиков этой летаргии. Во многом по вине тогдашнего руководства, конкретно – Валерия Ганичева (он все силы отдал, чтобы около ста раз переиздать свою книжку про адмирала Ушакова) и людей, которые были рядом с ним. Союз просто выпал из серьёзного участия в общественной и культурной жизни страны, ремесло писателя стало маргинальным. Я не преувеличиваю, оно не вошло даже в многотысячный перечень профессий РФ. Когда-то при советской власти именно писатели были главными деятелями культуры, всегда стояли на первом месте, и это правильно, потому что литература – базовый вид искусства. Все синтетические виды – театра, кино и др. – опираются на Слово.

– В начале было слово…

– Конечно. А теперь литература на задворках. Я в какой-то статье назвал СП РФ «партизанским лагерем на Красной площади»: они вроде как в оппозиции, но этой оппозиции не видно и не слышно. Но вот около года назад состоялся съезд, пришли новые люди, Союз возглавил Николай Иванов, прозаик, публицист, человек энергичный, ответственный, болеющий за дело, – Союз стал оживать. Надеюсь, он вернёт себе былое влияние. Мы же, не дожидаясь итогов реформирования СП, создали Национальную ассоциацию драматургов, которую я возглавил. Это вызвано тем, что помимо всего прочего из структуры Союза писателей исчезли, как не было, объединения драматургов. НАД – это самостоятельное творческая организация, а с Союзом писателей у нас партнерские отношения. И вот теперь хочется всем нам пожелать: за работу, товарищи! Кстати, с драматургией у нас тоже беда. В репертуаре многих театров нет ни одной современной пьесы. Вообще! Самые современные – Вампилов или Горин. К счастью, у меня нашлись единомышленники. Многие настоящие драматурги пребывали в подавленном состоянии, поскольку власть, как я уже сказал, мирволит в основном либерально-патриотическому направлению. Она дала им «Золотую маску», которая признаёт лишь «новую драму», а традиционную драматургию, опирающуюся на национальный опыт, исключает из процесса. Объединившись с организацией «Театральный агент», мы провели в прошлом году конкурс «Автора – на сцену!». В чём его изюминка? Из присланных работ, а их было около 300, мы выделили 10 лучших, «золотую десятку», и авторы получили сертификаты на полмиллиона рублей на постановку этих пьес. Для областного театра это приличные деньги (в отличие от Москвы, где на них не разгуляешься). И это вдохновило многих. Пять пьес у нас уже театры разобрали, за одной – «Дорогой подарок» – вообще выстроилась очередь. Среди лауреатов авторы из разных регионов, вся география России представлена, и мы за этим следим. Так было ещё в «ЛГ», где с первого дня я установил принцип: междусобойчик для москвичей заканчивается, нужны авторы со всей России.

– Кстати, советская литература была сильна именно этим.

– Естественно. Талант может родиться где угодно! Велика вероятность, что он родится далеко от Москвы. Сам я москвич, но отчётливо это сознаю. Почти все наши классики – не из Москвы.

– Многие хорошо помнят Вашу работу на телеканале «Культура», и многим же сегодня не хватает таких не просто интересных, а очень умных встреч с деятелями культуры, не хватает Вашего умения остро ставить проблемы и в то же время делать это отнюдь не тенденциозно, где-то даже с юмором. Вы окончательно расстались с телевидением? И как бы Вы в целом оценили современное ТВ, особенно тележурналистику?

– Уйти с передачи я решил сам. Руководитель канала Сергей Шумаков был этим крайне удивлён: чаще наоборот просят оставить ещё в эфире хоть на чуть-чуть… Наркотик узнаваемости – страшная вещь. Но, увы, ТВ порой делает узнаваемыми людей, которых я бы вообще изолировал от общественности. Действительно, у нашей передачи был высокий рейтинг. Полагаю, по той же причине, что и у «Литературной газеты». Я не боялся конфликтовать в эфире, полемизировать с людьми других взглядов, не скрывал своей русской позиции, довольно редкой на нашем ЦТ. И зрители это ценили. Кому интересно взаимное облизывание в эфире? А по-настоящему острого в культурных программах мало, разве что – Третьяков да Розанов. Ушёл я ещё и потому, что тяжело еженедельно готовить серьёзную информационно-аналитическую передачу, это же вам не сесть с дружками и провести вялый круглый стол, от которого студийные мухи дохнут. Нужно собирать и обобщать огромный материал, нужно – хоть застрелись – в субботу быть на Малой Никитской. В общем, после меня передачу стал вести Игорь Волгин, литературовед приятный во всех отношениях, и рейтинг программы рухнул. Через год её закрыли.

Что же касается современного телевидения, особенно тележурналистики, скажу так: она слишком управляема. Нет, я против журналистики, совершенно отвязанной, которая с властью живёт как кошка с собакой, это тоже неправильно. Но должна же быть золотая середина. Нельзя же или ненавидеть Кремль, или вылизывать его, сладострастно урча…

– Сегодня она отвязана в том смысле, что на экран идёт всё что угодно, вплоть до вранья. Лишь бы рейтинг рос…

– Это другое – отсутствие профессионализма, безнравственность, непонимание того, что даже ради рейтинга не надо трясти грязное белье перед всей страной. Однажды я спросил у телевизионного босса: «Зачем вы «это» ставите в сетку?» «Ну, мы же должны деньги зарабатывать…» «А вы эти деньги разве в детские дома отдаёте?» «Нет, тратим на развитие своей кампании…» «А что нам, зрителям, оттого, что вы деньги зарабатываете, если вы их на себя же и тратите?..» Пройдите возле Останкино и посмотрите, какие машины сотрудников там табунами стоят. Я, конечно, рад за материальное благополучие этого небольшого сегмента нашего общества, но получается: пусть будет пошло, безнравственно, бездарно, зато – зарабатываем деньги. По-моему, власть совершает серьёзную ошибку, считая, что в информационно-политической сфере должна быть управляемость, а в развлекаловке, фильмах, ток-шоу пусть делают всё, что хотят. Это глубочайшее заблуждение! Общественное сознание формируется не информационными программами, а как раз тем, какие фильмы показывают, каких людей приглашают на шоу, какие темы выбирают. Почему одни деятели культуры всегда на экране, а вот другие – никогда в эфире не увидишь?..

– Иногда раздаются предложения вывести культуру из рынка, поскольку она в принципе не может быть коммерческой. И в этом есть большая доля истины. Однако никто же не отменял достойных гонораров режиссёрам, писателям, актёрам, художникам. А они ныне складываются в основном через механизмы рынка. Как совместить высокое искусство с безжалостной экономикой? Художник по-прежнему должен быть голодным?

– Сначала культуру очень старательно в рынок вводили, объясняя, что все должны сами зарабатывать, а теперь что же – обратно выводить? По большому счёту, у нас культура в рынке разве только одной ногой стоит. Возьмите кино – всё оно дотационное. Российских фильмов, которые сняты на привлеченные средства и самоокупились, очень мало, почти нет. В основном всё финансируется государством. Какой рынок? Театры – то же самое. Мало, кто из них существует за свой счёт. Нет таких. Периодические издания – то же самое. Мы в «Литературной газете» не могли окупиться, постоянно обращались то за президентским грантом, то за грантом московского правительства, то ещё куда-то. В книжном деле тоже есть система грантов, которые в основном достаются – поскольку у нас руководство Роспечати либерально-западническое – писателям этого направления. Патриотам от этих грантов почти ничего не перепадает. Если посмотреть, культура во многом уже выведена из рынка. Другое дело, что нет чётких правил взаимоотношения государства и деятелей культуры как профессиональной корпорации. Нужна договоренность: там, где вы не разрушаете страну, общество, там, пожалуйста, полная свобода. Но если вы переступаете красную черту и начинаете разрушать жизнь миллионов людей, тогда давайте разбираться с каждым отдельно. Воровство в сфере культуры, тот же «Гоголь-центр» – отдельная тема. Но как только эта мысль в очень мягкой формулировке была предложена в новый закон о культуре, такое началось! Помню, на расширенном заседании Совета по культуре при Президенте писатель Александр Архангельский кричал, что это наступление фашизма. Какой фашизм? Ты, дорогой товарищ, из телевизора не вылезаешь и говоришь там всё, что хочешь! При фашизме тебя там и близко бы не было…

– Архангельский, наверно, не знает, что он-то многих уже раздражает на экране?

– Такое ему в голову не может прийти. Этот такой тип людей… Как их в детстве поставили родители на табурет и приказали прочесть стишок гостям, объявив самыми умными и красивыми, так с тех пор они уверены в том, что самые умные, и все ими исключительно любуются…

– Не назрела ли в сфере культуры реформа, хотя само по себе слово «реформа» несколько девальвировано?

– Культура – это непрекращающаяся преемственность, борьбы разных течений, мир, развивающийся по своим имманентным законам, их не надо нарушать, но их надо знать, тогда ими можно пользоваться в интересах общества. Культуру нельзя реформировать, это не система образования и не армия. Но необходимо дать в этой сфере равные возможности всем направлениям, прежде всего тем, что работают на укрепление государства, на просвещение общества, на утверждение принципов нравственности. У нас же до последнего времени всё было с точностью до наоборот. Вот смотрите: шла большая дискуссия об уроках революции 1917 года, о её причинах и результатах. А что делают любимчики власти за казённые деньги? Снимают фильм «Матильда», посвящённый добрачной связи императора с балериной. Это что, главная проблема революции? Может, Кшесинская повела народ на штурм Зимнего? А ещё выпускают на экраны третью экранизацию «Хождения по мукам» А. Толстого, где убирают весь социально-исторический фон революции. В итоге остаётся что-то вроде ленты «Сердца четырёх» – Рощин, Катя, Даша, Телегин… А революция где-то там, боком прошла.

– Традиционный обязательный вопрос: над чем сейчас работает писатель Поляков, какие замыслы вынашивает, какие темы его волнуют более всего?

– Недавно у меня вышла большая книга-эссе «Желание быть русским» – о судьбах русских, о том, кто мы, как нам дальше жить и развиваться. Проблема сохранения русскости по мере неизбежного смешения разных этносов на постсоветском пространстве, будет обостряться. И существует довольно влиятельный слой людей, которым вообще слово «русский» не нравится.

– А куда ж русский язык девать?

– В том-то и вопрос. С русским языком и русской литературой они ещё как-то смиряются. Впрочем, где только можно, говорят не «русский», а «российский»… Я пишу в этой книге о том, что мы многонациональная страна, а русский народ – государствообразующий – это президент Путин подчёркивает. Русские несут на себе ответственность за целостность Державы, скрепляя многоконфессиональное, многоплеменное, евразийское пространство. Так исторически сложилось. Недаром Лев Гумилёв считал русских «суперэтносом». Но это не отменяет того, что мы ещё и просто народ со своими свычаями, обычаями, своими обидами, проблемами, в том числе демографическими. И нами, русским народом, центральной власти тоже надо заниматься. Любимое выражение прежних властителей – «бабы ещё нарожают» – уже не проходит, мы вступили в опасную фазу депопуляции. А русский язык, который, выполняет важную коммуникативную функцию на многоплеменном пространстве, тоже подвергается эрозии и искажениям.

– Эта очень точно уловленная Вами потребность времени особенно видна на примере жителей того же Донбасса – разве не желание быть русскими ими движет?

– Конечно, я пишу и про это. Люди за то, чтобы им не мешали быть русскими, оружие берут в руки, идут на смерть. Не надо до этого доводить, надо решать всё гораздо раньше. И решить не только в Новороссии, но и в коренной России. Надеюсь, со временем мои идеи дойдут и до власти… А пока приходится снова констатировать: у власти нет по этому поводу внятной позиции, концепции. Вспомним телевизионную рекламу известной отечественной продовольственной площадки «Фуд-сити». Но ведь это же смешно: против нас продолжают действовать санкции, мы боремся за продовольственную безопасность, а свою же продовольственную площадку в Москве не можем назвать по-русски, например, «Пищеград». Тогда давайте назовём и наш новый авианосец, спускаемый на воду, «Макнамара» или «Эйзенхауэр»! Закон о языке, которому «Литгазета» посвящала специальные публикации, нуждается в доработке ради защиты нашего информационного и духовного пространства. Нужно восстановить отлаженную в своё время систему перевода национальных литератур на русский язык, многие талантливые вещи написаны на национальных языках, литературу у нас создают не только на русском языке, как думают организаторы «Большой книги» и чиновники Роспечати. Дошло до того, что на церемонии открытия Года литературы на сцене МХТ им. Чехова не прозвучало ни одного имени наших национальных классиков! Ни Гамзатова, ни Кулиева, ни Кугультинова! Такое впечатление, что у нас вообще национальных литератур нет. А в зале сидело всё начальство страны во главе с президентом, но никто не сделал замечания организаторам. А ведь мы таким образом подрываем наше федеральное единство, и всё это может плохо кончиться. Ведь культурная сфера при всей её внешней эфемерности – весьма серьёзная вещь.

Кроме того, буквально на днях я сдал в издательство новый роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», события которого приходятся на осень 1983 года. Меня очень интересует эта эпоха поздней советской власти, накануне трагического крушения СССР. Действие происходит в творческой среде, по многим приметам этот своего рода продолжение – не в буквальном смысле – моего известного романа «Козлёнок в молоке», переизданного уже более 30 раз. Мне захотелось на эту же эпоху взглянуть через двадцать с лишним лет. После «Козлёнка…» почти четверть века прошло.

– Вас не будут обвинять в ностальгии по?..

– Да ради бога! Почему не ностальгировать, если мне там было хорошо. Но на самом же деле у меня достаточно критический взгляд на советское время, я как раз не сторонник тех, кто говорит: это был золотой век… С другой стороны, когда 20-летний сопляк начинает очернять эпоху, которой не знает, рассказывать мне, что я до 91-го года жил в Бухенвальде, у нас «не было свободы», я ему отвечаю: а вы-то откуда знаете, Сванидзе наслушались? В романе «Весёлая жизнь…» читатель найдёт достаточно раблезианские картины той жизни. Что я имею в виду? В своё время культивировали миф, что в СССР «секса не было», что это было абсолютно пуританское общество и так далее. Поэтому-то полное название – роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». Рецензент издательства, читавший роман, сказал, что получился советский Декамерон. Хотя там есть линия серьёзная, общественно-политическая, связанная с попыткой исключить из партии крупного писателя-деревенщика Солоухина. Есть и семейная линия. Хотелось сказать: ребята, ещё неизвестно, у кого было секса больше – у вас, офисного планктона, или у нас, советских людей. Просто наш секс проходил по ведомству любви. В этом смысле роман, конечно, озорной, на грани дозволенного. Естественно, в рамках изящной словесности, с этим там всё в порядке. Хотя если Ямпольская не отменит маркировку книг, на обложке там могут поставить чёрную метку «18+».

– Юрий Михайлович, а новые пьесы тоже будут? Вы давно и успешно сотрудничаете со Ставропольским театром драмы, на сцене которого было поставлено несколько Ваших пьес, тепло встреченных зрителем. Ставрополь ждёт постановки вашего «Золота партии».

– Кстати, очень смешная комедия. В театре Дорониной её играют на аншлагах. А «Чемоданчик» в Театре сатиры идёт пятый сезон тоже на аншлагах. Так что если «Золото партии» поставят у вас в театре, это будет правильно. Вообще, Ставропольский театр драмы меня любит и охотно ставит. Ну, вот роман сдал, голова освободилась, а в голове уже давно новая пьеса, которой я сейчас и займусь.

– Вы ведёте студию писательского мастерства в Московском государственном областном университете. Вы, видимо, из той породы, которая чем больше на себе «везёт», тем больше на неё «грузят»…

– Я сам себя нагрузил… Как выпускник этого института, я воссоздал студию, существовавшую во времена моего студенчества. Семинары поэзии, прозы, критики ведут достаточно квалифицированные писатели, помогают талантливой молодёжи. Откуда берутся писатели? Из учителей, врачей, научно-технических работников, а из Литинститута – в последнюю очередь! Как ни странно… Признаюсь, испытываю большую благодарность к советскому времени, молодые таланты тогда умели поддерживать. Может быть, не умели поставлять в отдалённые деревни такие же деликатесы, как в Елисеевский магазин, но социальный лифт для творческой молодёжи работал отменно. Если появлялся одарённый парень или девушка, то им помогали независимо от того, из какой они семьи, каков их социальный статус и доход, помогали подняться к высотам профессионализма. Я вырос в рабочей семье, в заводском общежитии, первым в нашем роду получил высшее образование. Какие уж там писатели… Впрочем, была родовая любовь к книге, мой дедушка, выходец из рязанских земель, закончил библиотечный техникум и на фронт ушёл с должности директора книжного магазина на Бакунинской улице. Но стартовые возможности почти не имели значения, так как была отработанная система литобъединений, семинаров, совещаний, молодёжных редакций… В 26 лет я с двумя книгами стихов вступил в Союз писателей. А что сегодня? Думаю, если бы Василий Белов или Василий Шукшин, один с Алтая, другой из вологодской деревни, приехали в Москву с рукописями – у них возникли бы сегодня серьёзные проблемы с литературным дебютом.

– Студии при этом ещё и ставили заслон перед графоманской массой. А сейчас, увы, многие наоборот выращивают графоманов.

– Действительно, несли сочинения все, и графоманы, и психи, но они, разумеется, отсеивались, потому что руководили студиями добросовестные профессионалы, которые видели, у кого есть потенциал и перспектива. Сейчас же, как и в 90-е, всё пущено на самотёк. Тогда объявили, что творчество – твоё личное дело. Хочешь развлекаться стишками – развлекайся. Ну а если творчество – это развлечение, то какая разница, кто развлекается – одарённый человек или графоман? Если полистать литературно-критические статьи 90-х годов и нулевых, вы там даже не найдёте слова «талант». Главное, дескать, желание заниматься творчеством. Но, простите, мало ли, например, желающих заниматься фигурным катанием? Однако почему-то на лёд не выпускают тех, кто на коньках не умеет стоять. А вот в литературу – сколько угодно. Я из-за этого в своё время очень сильно испортил отношения со многими литературными деятелями. Только мы в «Литературной газете» писали о том, что лауреаты «Большой книги» на 80 % – графоманы, а не писатели. Иногда, правда, премию получали и достойные, но очень редко. Откройте и прочтите абзац, всё понятно: автор просто плохо владеет русским языком. Какая же это литература?

– Сегодня ещё и сами себя издают кто во что горазд.

– Тут тоже своя политика… Писательское сообщество традиционно было очень влиятельно. В 1917-м году довлиялось до революции, потом довлиялось до распада СССР. Кто знает, может, было принято тайное управленческое решение: размыть это профессиональное сообщество бунтарей в аморфную массу. Кто будет всерьёз относиться к политическим призывам графомана? Такой хитрый ход я не исключаю…

– Понимаю, насколько Вы занятой человек, и всё же, наверное, заняты не одной литературой. У писателя и общественного деятеля Полякова помимо громадной литературной работы есть какие-то «человеческие» увлечения?

– Люблю грибы собирать, на лыжах в Переделкине бегаю… Для души коллекционирую альбомы по живописи. Когда-то мечтал стать художником, но таланта не хватило. Ещё мы с женой собираем сувенирные тарелочки с видами тех городов, в которых побывали. В доме уже несколько стен в этих тарелочках, причём большинство не заграничные, а наши отечественные, мы очень любим ездить по России, залезать в глубинку, в небольшие русские города. Это увлечение последних лет двадцати… Посмотришь на стену: вся география России, как на ладони.

Беседовала Наталья Быкова

«Известные люди России», март 2019 г.

Анкета москвича

1. Где вы родились?

– Как и большинство советских младенцев, я появился на свет в роддоме. В моём случае это Лефортовский роддом с окнами на Немецкое кладбище. А место первой прописки – улица Маросейка. Дом был старинный, один из немногих, что остались от торопливой застройки Центра после пожара 1812 года. На втором этаже, где располагалась наша густонаселённая коммуналка (комнат 8—10, с огромной дымной кухней), теперь разные офисы и цветочный магазин. Недавно, прогуливаясь, я туда зашёл. Юная цветочница, заметив озирающегося клиента, спросила, что я ищу? Пришлось сознаться, что на этих квадратных метрах я жил с 1954-го по 1957 г. Девушка посмотрела на меня так, словно к ним в магазин забрёл говорящий мамонт, и позвала подруг – посмотреть на ископаемое.

2. Где вы живёте сейчас? Почему?

– Вот почти уже двадцать лет я с семьей живу в своём доме в городке писателей «Переделкино». Я всегда любил эти места, с конца 1970-х постоянно ездил в Дом творчества, мне там хорошо писалось, и когда появилась возможность выстроить коттедж, я так и сделал. Напротив нас на улице Довженко расположен музей Окуджавы. Иногда булатоманы стучат в наши ворота и сердито спрашивают, почему музей закрыт. Мы вежливо посылаем их в департамент культуры.

3. Где вы любите гулять в Москве?

– Люблю гулять по переулкам и улочкам старой Москвы, заходить во дворы, иногда очень затейливые. В городе много мемориальных квартир, о существовании которых почти забыли. Если по пути попадается такой музей, и он открыт, я обязательно захожу и узнаю много интересного. Люблю заглядывать в «Аптекарский огород» на проспекте Мира. В «Аптекарском огороде» разворачивается часть сюжета моей иронической эпопеи «Гипсовый трубач».

4. Ваш любимый район в Москве?

– Наверное, всё-таки Балакиревский переулок, Старая Басманная и Бакунинская улицы, Спартаковская площадь. Там, в особняке у Казанской железной дороги располагалось общежитие Маргаринового завода, где прошли моё детство и отрочество. Там на перекрестке Балакиревского и Переведеновского переулков была прежде моя 348-я школа, которую я окончил в 1972 году. На Спартаковской площади, ещё не соединенной с Красносельской улицей эстакадой, был наш Первомайский дом пионеров, где я попробовал себя во всех, кажется, кружках, кроме кройки и шиться. Кстати, там, в Театре «Модерн» (в здании хлебной биржи) у Светланы Враговой с успехом шла моя пьеса «Он, она, они…». В тех же местах, на коротенькой улице Лукьянова, соединяющей Старую и Новую Басманные, я работал в Бауманском райкоме ВЛКСМ, о чём потом написал нашумевшую повесть «ЧП районного масштаба», вышедшую в журнале «Юность» в 1985 году. Кстати, улица стала называться именем летчика Лукьянова по инициативе 348-й школы: наша пионерская дружина носила имя этого героя войны. В моих повестях и романах этот район носит вымышленное имя «Краснопролетарский». Не Йокнапатофа, конечно, но всё-таки…

5. Ваш нелюбимый район в Москве? Почему?

– Нелюбимых мест нет, есть незнакомые, точнее, мимоезжие районы…

6. Бываете ли вы в ресторанах, если да, то в каких?

– В ресторанах бываю, но не часто. Люблю «Белорусскую хату» на Покровке, «Рецептор» на Большой Никитской, по старой памяти захожу и в ресторан ЦДЛ.

7. Есть ли в Москве место, в которое всё время собираетесь, но никак не можете доехать?

– Давно хочу посмотреть, что же теперь на месте знаменитого ЗИЛа, ведь я помню огромные дымящие цеха-корпуса, километровый конвейер, тысячные толпы рабочего класса, маршрутные автобусы, ходившие по бескрайней территории завода-гиганта. Но как-то всё не доеду в те места. А ещё я не был в Измайловском парке с тех пор, как бегал там на лыжах школьные кроссы на разряд ГТО. Надо бы выбраться…

8. В чём для вас главное отличие москвичей от жителей других городов?

– Из-за огромных расстояний москвичи слишком торопливы, чтобы быть вежливыми с приезжими, и оттого кажутся им высокомерными. На самом деле, мы жертвы сумасшедших ритмов мегаполиса.

9. Есть ли что-то такое, что в Москве лучше, чем в Нью-Йорке или Берлине, Париже, Лондоне?

– Лучшее, что есть в Москве по сравнению с другими столицами, – это Москва.

10. Что изменилось в Москве за последнее десятилетие? Какие из этих изменений вам нравятся, а какие – нет?

– Москва стала чище и опрятнее. Слава богу, убрали торговые палатки, уродовавшие город, превращая центр в мусорный базар. Меньше стало «точечной» застройки, нарушающей сложившийся архитектурный ансамбль. Больше теперь пешеходных зон. Отреставрированы здания, долго стоявшие в руинах. Но мне не нравится, когда власти своевольничают, например, вдруг сносят гостиницу «Москва» или Военторг, ставя на их месте ухудшенные копии, а точнее – убогий новодел. Зачем снесли гостиницу «Россия» – классику мягкого советского конструктивизма? Ради висячего моста и березок на искусственных горках? Такое серьёзное вмешательство в архитектуру города без широких общественных слушаний и даже референдума допускать нельзя. Мне стыдно ходить мимо бездарного «нового» Военторга, и я всегда делаю крюк, чтобы лишний раз не огорчаться.

11. Что вы хотите изменить в Москве?

– Я хочу, чтобы в городе стало больше названий, связанных с её дореволюционной историей. У нас нет улицы Ивана Калиты, сделавшего Москву настоящей столицей. У нас нет площади Скопина-Шуйского, спасителя Москвы во времена Смуты. Москву в разные столетия – при Рюриковичах, при Романовых, при коммунистах возглавляли разные люди. Некоторые из них многое сделали для города. Почему их имён нет в топонимике столицы? У нас нет даже переулка певца Москвы – Аполлона Григорьева. Зато сразу несколько мест носят имя невеликого революционного деятеля Войкова, замешанного в убийстве царской семьи. Необходимо приведение городской топонимики в соответствие с реалиями отечественной истории и культуры. Для столицы, являющейся лицом Державы, это особенно важно.

12. Чего вам не хватает в Москве?

– В Москве не хватает памятников нашим крупнейшим соотечественникам. Есть памятник Плисецкой, но нет памятника Улановой, есть Ростроповичу, но нет Свиридову, есть Окуджаве, но нет Рубцову и Григорьеву. В Киеве в самом центре стоит памятник весьма сомнительному историку, но при этом лидеру украинского сепаратизма – Грушевскому. А у нас в Москве нет памятника самому Карамзину, даже к 250-летию поставить не удосужились.

13. Расскажите о вашем новом романе. Как долго вы его писали? Где вам лучше всего пишется?

– Мой новый роман называется довольно задиристо «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». События происходят осенью 1983 года, при Андропове, и я тщательно воссоздаю реалии той, ныне забытой жизни. В известной степени это «ретро-роман», а я, его автор, – «ретроман». Сюжет острый, с неожиданными поворотами, где переплелись большая политика того времени, интриги литературного мира, семейные конфликты и любовные приключения главного героя, носящего фамилию «Полуяков». Меня всегда раздражало, когда в угоду текущей моде советские времена представляют как унылый застой, общее пугливое оцепенение, мол, люди боялись поднять голову, выразить свои мысли или страсти. Не боялись. Это в Америке боятся сегодня девушке руку на талию положить или похвалить Россию – сразу вылетишь со службы за «сексизм» или «путинизм». Так вот, воссоздавая «утраченное время», я старался показать, какой насыщенной, весёлой, легкомысленной, а порой и разнузданной была прежняя жизнь, несмотря на все те «язвы социализма», о который часто теперь говорят и которые на самом деле имели место. А сейчас в нашем обществе нет язв? Мой приятель критик, прочитав роман, воскликнул: «Юра, ты написал «Декамерон» эпохи застоя!» В чём-то он прав, хорошего романа без эротики я себе не представляю… Остаётся добавить, что действие происходит в Москве, в трёх районах, которые я хорошо знаю и люблю: Центр (Никитские улицы, Площадь восстания), Орехово-Борисово (знаменитый Шипиловский овраг) и благословенное Переделкино, тоже теперь ставшее Большой Москвой.

Май 2019 г.

Роскошь шуршащих полос

– Юрий Михайлович, вы пишете почти во всех литературных жанрах: проза, поэзия, драматургия, эссеистика. Есть какой-то общий лейтмотив, по которому узнаётся авторский почерк?

– Обретение индивидуального, узнаваемого стиля – самое, пожалуй, сложное в литературной профессии. Изобрести, придумать стиль нельзя, он изначально заложен (или не заложен) в тебя как дар. Если не заложен, лучше искусством вообще не заниматься. Есть множество других интересных профессий. Но даже если дар и есть, реализовать его, сделать видимым, сделать произведением удаётся немногим. Должно совпасть множество условий и обстоятельств. Помните, полено, из которого был вырезан Буратино? Оно ведь изначально обладало чувствительностью и пронзительным голосом, однако без папы Карло с рубанком и резцом никакого Буратино не было бы в помине. Примерно так и со стилем…

– Когда вы начали писать стихи, сразу поняли, что литература – это ваш путь?

– Нет, не сразу. Безапелляционная уверенность в собственной избранности – верный признак графомании. Таланту свойственны сомнения в себе, которые преодолеваются творческим упорством и очевидным результатом. Я сначала готовил себя в архитекторы, потом в литературоведы, не будучи уверенным в своём стихотворном призвании, хотя стал довольно скоро одним из самых известных поэтов своего поколения рождённых в пятидесятые. Ощутил я себя профессионалом только тогда, когда перешёл на прозу.

– Вам приходилось носить рукописи в издательства, получать отказы, просить рекомендательные письма… Или вас сразу признали как писателя?

– Чтобы тебя сразу «признали писателем», надо перепрыгнуть этап ученичества, но это пока никому не удавалось. Подающим надежды, да, меня признали почти сразу, но, разумеется, как у всякого начинающего автора, у меня были и унизительные редакционные отказы, и разгромные внутренние рецензии, и такие жестокие обсуждения моих ранних стихов на семинарах, что хотелось покрошить зоилов из АКМа, последнюю пулю оставив себе. Обращался я за помощью, как это было тогда принято, к старшим товарищам – Владимиру Соколову, Константину Ваншенкину, Вадиму Сикорскому, Римме Казаковой, Ларисе Васильевой, Вадиму Кузнецову, Николаю Старшинову… Они, кстати, охотно помогали мне и не только мне, давали мудрые советы, писали предисловия, рекомендации для вступления в Союз писателей, хлопотали в издательствах. Все эти страдания начинающего автора подробно описаны в моём эссе «Как я был поэтом», которое вошло в сборник «По ту сторону вдохновения».

– А когда пришёл первый – с вашей точки зрения – успех?

– У меня было два первых успеха. Сначала я получил известность как поэт. Это произошло после выхода моей первой тоненькой – в один авторский лист – книжечки стихов в молодогвардейской серии «Молодые голоса», где дебютировали многие мои сверстники. Теперь имена большинства из них прочтёшь разве что на могильных плитах. Назывался сборник «Время прибытия», а тираж – только не падайте – 30 тысяч! Сейчас Солженицына выпускают в лучшем случае в количестве пяти тысяч экземпляров. Второй, и главный успех, обрушился на меня в 1985 году, ещё, кстати, при Черненко, когда журнал «Юность», возглавляемый Андреем Дементьевым и выходивший тиражом 3,5 миллиона экземпляров, опубликовал мою повесть «ЧП районного масштаба», которую до этого четыре года не пропускала цензура. И я проснулся знаменитым. Обсуждения этой вещи прошли по всей стране – от Бреста до Сахалина. Меня останавливали на улице и вступали в творческую полемику… Вскоре появился лихой одноимённый фильм Сергея Снежкина, вызвавший ещё больший ажиотаж. Интересующихся отсылаю к моему мемуарному эссе «Как я был колебателем основ», оно включено в упомянутый сборник «По ту сторону вдохновения».

– Известный писатель не всегда популярный писатель. Вы именно популярный писатель и ваши произведения стали частью массовой культуры. Вы готовы и дальше идти навстречу нашему времени – писать сценарии для сериалов, участвовать в ток-шоу, писать на актуальные темы и так далее? И на какое требование современности вы, наоборот, никогда не пойдёте?

– Известный и популярный писатель – это примерно одно и то же. А вот хороший и популярный писатель совсем не одно и то же. Я пережил столько известных, увешанных премиями прозаиков и поэтов, которые попросту не умели писать прозу и стихи, что дух захватывает. Известность, полученная в результате целенаправленной раскрутки, недолговечна. Волчок, если не сообщать ему постоянно толкательное движение, переходящее во вращательное, остановится и упадёт на бок. А вот, если известность происходит из спонтанного интереса читателей к хорошо написанной книге, это другое дело, это всерьёз и надолго. Сценарий сериала я писал один раз в жизни, в трудные 1990-е, когда надо было кормить семью. Давно этим гиблым делом не занимаюсь. Вы меня, видимо, перепутали с Геласимовым или Слаповским. На телешоу я почти ходить перестал. Делаю исключения разве что для Владимира Соловьёва. Три часа сидеть в студии, наблюдая самообожание ведущих, а потом в течение двух минут проорать, что ты думаешь, это не для меня. Никогда не соглашусь с требованием времени признать деньги мерилом жизненного успеха, хотя и зарабатываю неплохо.

– Как вы думаете, почему сегодня таким спросом пользуется всё, связанное с советским прошлым, даже у молодёжи?

– Во-первых, потому что людям вообще свойственно интересоваться прошлым своей страны, в том числе и недавней историей. Во-вторых, «новая» Россия даёт столько поводов для огорчения, уныния и раздражения, что у компатриотов возникает невольное желание сравнить её с «великим, могучим и нерушимым» СССР. В-третьих, либеральный «агитпроп», который вот уже четверть века очерняет и окарикатуривает Советскую эпоху, вызвал обратный эффект – желание людей понять, что же это на самом деле было за время. Особенно такое стремление заметно у молодёжи, она всегда отличается обострённым чувством справедливости и протестным восприятием мифологии предшествующих поколений.

– Вы начинаете свою новую книгу со слов: «Это вызывает особую ностальгию…». Что было в СССР такого, чего вам особенно не хватает?

– Я начинаю новый роман со слов: «Становлюсь ретроманом и всё больше люблю прошлое. Видно, дело идёт к старости, но сердце ещё ёкает при виде весенних девушек с голыми ногами…» Разницу улавливаете? Там, в СССР, осталась моя молодость. Там же осталась попытка, во многом удавшаяся, выстроить относительно справедливое и социально однородное общество равных возможностей. Я вообще не понимаю жизнеустройства, когда целая отрасль производства может принадлежать одному человеку, никогда в ней не работавшему да ещё живущему с семьей на Кипре. Как это, объясните? При социализме не было недостатков? Сколько угодно. Но я-то о них в отличие от многих писал в своих тогдашних книгах. Но я, мальчик из рабочей семьи, мог выбрать ту профессию, которая мне нравилась. Передо мной никогда не стоял вопрос, что я и моя семья будут есть завтра. Социальные лифты работали изрядно. Было мало свободы? Кому как. Если человек хочет быть офицером или врачом, ему всю жизнь придётся вставать чуть свет. Это тоже несвобода, он сам её себе выбрал… Я знаю критиков, которые при советской власти писали честные смелые статьи, а сегодня врут и лукавят напропалую из боязни, что «Большая книга» или «Букер» лишат их денежного вспомоществования. Да, в СССР были табу, прежде всего идеологические, такое сложилось тогда общество, нарушив их, можно было сильно осложнить себе жизнь. Спрашивают: «А если человек не верил в идеалы социализма?» Хороший вопрос. Михаил Горбачёв в поздних мемуарах признался, что смолоду не верил в социализм, а дослужился аж до Генерального секретаря ЦК КПСС. Вот как оно бывало в СССР. Да и сейчас есть табу, в основном материально-монетаристского свойства. Вы можете быть сторонником либертианства, то есть, выступать против налогообложения, однако попробуйте не заплатить налоги – вас не выпустят для начала из страны, а потом ещё и посадят. Тоже ведь несвобода, хоть и при демократии. Вот так…

– Почему книга «Весёлая жизнь, или секс в СССР» будет интересна старшему поколению и чем заинтересует молодёжь?

– Правдой. Это честная и очень весёлая книга, потому что мы жили весело и почти безоглядно. Не верьте, что мы ходили, озираясь и страшась слежки КГБ. Ерунда. Внимания со стороны КГБ надо было ещё заслужить, удавалось это немногим. Сахарову, например. Читая книгу, мои ровесники окунутся в мир своей молодости, а те, кто не жил при Советской власти, смогут почувствовать это время и решить для себя: что же это было – застой, ужас или, в самом деле, весёлое время с отягощениями.

– Вы больше 15 лет были главным редактором «Литературной газеты», причём возглавляли её в 2000-е годы, в разгар споров о том, что бумажная пресса скоро умрёт. Скажите честно, сегодня людям нужны газеты?

– Вопрос некорректный. Это как спросить: скажите, человеку нужны шорты? Тут же возникают встречные, уточняющие вопросы. Где? В Сочи или в Норильске? Когда? В июне или в январе? Да, форма организации и подачи ежедневной информации на бумажных полосах, несколько веков носившая название «газета», возможно, и исчезнет. Но обмен информацией никуда не денется. Цифра всегда будет обслуживать слово. Напомню, когда я пришёл в «ЛГ» в 2001 году, там не было даже своего сайта. Когда в 2017‐м я, устав от нервной должности, покидал пост, количество еженедельных посещений нашего сайта значительно превысило бумажный тираж. Возможно, вскоре бумажные версии известных газет станут отрадой чудаков и гурманов, а шуршащую «Литературку» с профилями Пушкина, Горького и Полякова (шутка, конечно!) будут подавать в дорогих ресторанах вместе с коньяком, кофе и сигарой. Конечно, можно глазами пробежать свежий номер и на планшете. А шорох страниц, а запах свежей типографской краски, а роскошь мнущихся полос?

– Сегодня формат СМИ меняется. Известные деятели культуры дают откровенные интервью на YouTube каналах «ВДудь» и «Ещёнепознер». Вы смотрите выпуски этих видео блогов? И сами бы согласились стать гостем Юрия Дудя или Николая Солодовникова?

– Вообще-то, к блогерам, как и к рэперам, я отношусь скептически. Есть, конечно, и достойные люди и среди них, но чаще сталкиваешься с тем, что у них язык работает, как пропеллер, и почти не связан с мозгом. Вы пытались беседовать с вентилятором? Предпочитаю читать и слушать людей умных и образованных, с такими и поспорить – одно удовольствие. Пойду ли я к Дудю? Может, и пойду, если тема мне покажется интересной. А вот Познер, после того, как я пару раз посадил его в эфире в калошу, приглашать меня в студию перестал…

– Кому бы сейчас вы предложили свою пьесу для постановки? И кому бы доверили снять фильм по своему сценарию или роману?

– У нас немало замечательных режиссёров. Так, с недавних пор я активно сотрудничаю с Петром Орловым. Он прекрасно поставил мои пьесы «Как боги» и «Золото партии» в Рыбинском драматическом театре. Один из спектаклей они привезут на мой авторский фестиваль «Смотрины», который пройдёт в ноябре на сцене театра «Вишнёвый сад». Приглашаю! Мечтаю, чтобы одну из моих комедий поставил в Малом театре великолепный мастер сцены Виталий Иванов. Юрий Мефодьевич Соломин, вроде бы, не против. Очень хочу, чтобы мой давний товарищ Станислав Митин, снявший прекрасный фильм по моей повести «Апофегей» с Машей Мироновой и Даниилом Страховым, сделал и экранизацию «Гипсового трубача». Уже работаем над этим проектом.

– Ваша семья живёт в Переделкине, там по-прежнему чувствуется особая поэтическая атмосфера? И есть ли в Москве места, где вы также ощущаете особый дух русской литературы, поэзии?

– В Переделкине настолько творческая атмосфера, что ощущаешь тонкие вибрации! Там витают тени великих писателей. Встречаешь на лесной тропке знакомого поэта, и он бросается навстречу. Ну, думаешь, закончил поэму – сейчас прочтёт. Подбегает: «Юра, тебе сколько в дирекции за воду насчитали? Они же нас разорят!» Я очень люблю бродить по Москве. Кстати, одна из моих любимых передач на ТВ – «Пешком по Москве…». Часами могу ходить по местам моего детства, отрочества, юности: Переведеновка, Спартаковская площадь, Гавриков переулок, Маросейка, Чистые пруды, Старая Басманная, Лефортово… Но в моём новом романе «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» описана другая Москва, новая – Метро «Кошмарское» (Каширское), Орехово-Кокосово (Борисово), Шипиловский проезд, знаменитый овраг, Домодедовская улица… Впрочем, какая же она новая, эта Москва, если я там жил сорок лет назад? Как заметил, Сен-Жон Перс, короче жизни лишь преждевременное семяизвержение.

– Расскажите, как вы стали читателем библиотеки 118 в Лефортово и будете ли и в дальнейшем участвовать в судьбе открытого там музея Владимира Соколова?

– О, это мистическая история. Выдающийся русский поэт Владимир Соколов был моим учителем, мы дружили до самой его смерти, а потом с его вдовой и хранительницей наследия Марианной Евгеньевной старались увековечить память дивного лирика. Например, при поддержке Московского правительства выпустили к юбилею прекрасный том избранного. В своё время в Лефортове в 118-й библиотеке по инициативе ценителей творчества Соколова был открыт его мемориальный кабинет. Я там бывал. И вдруг мне звонит в слезах Марианна Евгеньевна: «Юра, музей закрыли! Вы не только ученик Владимира Николаевича, вы председатель Общественного совета Министерства культуры! Помогите». В голове закрутились шестерёнки, которые есть у каждого человека, причастного к машинерии власти. Спрашиваю:

– Это какой округ? С кем ругаться?

– Юго-Восточный…

– Юго-Восточный?

Я сразу вспоминаю, как накануне презентовал мой новый роман «Весёлая жизнь…» в замечательном магазине «Молодая гвардия» на Большой Полянке, и ко мне за автографом подошёл симпатичный молодой человек, представился библиотекарем из Юго-Восточного округа и даже вручил свою визитку. Ищу по карманам карточку. Так и есть: Чуев Сергей Владимирович – генеральный директор аж всей окружной библиотечной сети. Звоню. Удивляется. Упрекаю. Ещё сильней удивляется. Оказалось, никто музей не закрывал, просто реорганизовывали экспозицию. Через неделю мы с Марианной Евгеньевной в день рождения Соколова провели там замечательный вечер, посвящённый творчеству мастера. В конце мне вручили единый читательский билет. Вот такая история. Сейчас мы занимаемся тем, чтобы этой библиотеке было присвоено имя Соколова.

– По вашему мнению, какой самый лучший способ популяризации чтения? Это как во всём мире книжные фестивали, интересные концерты в библиотеках? Или достаточно просто писать хорошие книги и продавать их по доступным ценам?

– Книжные фестивали нужны. Даже на Красной площади. Кстати, почему бы в мавзолее не продавать книги о Ленине? Надо вернуть моду на чтение, причём не развлекательное, а серьёзное. Это дело государственное, о чём наша власть, кажется, не подозревает. Тут нужна системная работа. А что мы имеем? Много у нас на ТВ передач, посвящённых чтению и пропаганде книги? Мало. Часто ли мы слышим от медийных авторитетов и отцов Державы, что они сами читают? Редко. Много писателей появляется в теле- и радиоэфире? Единицы. Вы давно видели только что открывшийся книжный магазин? Я давно. Закрывшиеся книжные магазины вижу постоянно по всей стране. А хороших книг всегда было мало, но прежде всячески старались привлечь к хорошим книгам внимание читателей. На это работали критики, популяризаторы, библиотекари, эфир… Сегодня же мы, наоборот, видим какую-то странную игру, смысл которой заключается в том, чтобы провести литературную пешку в ферзи. Но литература не шахматы, в изящной словесности всё определяет уровень текста, пешка так и останется пешкой, как ты её ни называй и какие премии на неё не нахлобучивай. Читателей можно некоторое время морочить, но по большому счёту обмануть их невозможно…

– Может ли художественная литература быть актуальной и даже злободневной, как изобразительное искусство, театр? Или писатель это прежде всего демиург, размышляющий о вечных темах?

– Художественная литература всегда гораздо злободневнее, чем театр и изобразительное искусство, более того, она их питает темами, идеями, образами. Не случайно, как правило, крупные драматурги, были и выдающимися прозаиками, а большие художники – книгочеями. Размышлять о вечности – то же самое, что пылать страстью к Нефертити. Попробуйте для начала полюбить свою жену, допустим, сегодня вечером или завтра утром…

– Если бы можно было задать вопрос классику, у кого и что бы вы спросили?

– Я бы спросил у Булгакова: «Михаил Афанасьевич, вы потом не жалели, что роман про чёрта написали?»

– Не могу не спросить. Вы смотрели сериал «Чернобыль», который сейчас активно обсуждают? Там невероятная степень достоверности. Как вы думаете, эта жёсткая правда не разрушит существующую в обществе ностальгию по советскому прошлому?

– А как вы думаете, японцы после Фукусимы разлюбили своё общественное устройство? Американцы после крушения «близнецов» возненавидели свою страну? Но фильм про Чернобыль надо бы снять нам, это правда, а британцы пусть лучше снимают сериалы про своё бесчеловечное колониальное прошлое. Но они почему-то не спешат в этом направлении.

– Какие темы, на ваш взгляд, необходимо затронуть в отечественном кино? Как известно, кино – один из самых сильных по воздействию на публику видов искусства.

– Точный выбор темы, улавливание того, что по-настоящему волнует зрителей, – один из главных признаков режиссёрского таланта. Если бы знать наперёд, все стали бы Эйзенштейнами, Пырьевыми, Александровыми, Шукшиными. Лично меня сейчас больше всего занимает русская тема, однако именно её, как огня, боятся продюсеры.

Объединенная редакция окружных газет Москвы.

Вопросы задавала Мария Андрюшина.

Июнь 2019 г.

О вере, патриотизме и литературе

Недавно в Светлогорске прошёл кинофестиваль «Балтийские дебюты». Председателем жюри, оценивающим российские фильмы, был Юрий Поляков – известный прозаик, драматург, сценарист, до 2017 года бывший главным редактором обновлённой «Литературной газеты», тираж которой при нём вырос в 10 раз. Сейчас он является председателем редакционного совета «Литгазеты». Он так же член попечительского совета Патриаршей литературной премии, входит в состав президиума Общества русской словесности.

О «православно-советском» сознании

– Юрий Михайлович, наших читателей интересует, как вы пришли к вере в Бога?

– Я человек православный. Крещён в младенчестве. Мои бабушки были верующими. Но, как и большинство моих сверстников, я, естественно, попал в систему советского атеистического воспитания. Однако православная этика и соответствующее мироотношение в семье сохранились, несмотря на то, что мои отец и мать были членами КПСС, а, возможно, и благодаря этому. У меня довольно рано появилась Библия, мне бабушка отдала семейную реликвию – большой, дореволюционного издания, том в переплёте из телячьей кожи. Став постарше, я с интересом читал разные книги, выходившие в «Библиотеке атеиста» Политиздата. Из них можно было получать какую-то информацию о христианской вере, хотя и представленную в антирелигиозном ключе. С началом перестройки, когда уже настоящая христианская литература стала переиздаваться, круг чтения расширился.

Воцерковление у меня заняло лет двадцать, хотя полноценным я бы его вряд ли назвал. Мистический религиозный трепет должен воспитываться с детства, тогда это естественно. Я, скорее, – типовой образчик удивительного исторического феномена – «православно-советского сознания», которое пытаюсь исследовать в моих книгах.

– Например?..

– В моей книге «Бахрома жизни» среди прочих есть и такой афоризм: «Жить легче безбожнику, а умирать – верующему». Нас, пришедших к вере через литературу, философию, искусство, всегда сносит к культурологии: «Когда расписан этот храм? Кто реставрировал? Грабарь? Ах-ах!» Для верующего в XIX веке такой проблемы не было: он заходил в храм, чтобы общаться с Богом. А у нас головы по-другому затёсаны. История партийного пропагандиста, ставшего батюшкой, описана в моём романе «Замыслил я побег…». Прототип – реальный священник, отец Валентин. Трогает зрителей и отец Михаил Тяблов из мелодрамы «Одноклассница», которая широко идёт по стране, а в Москве – в Театре Российской армии. В комедии «Золото партии» есть персонаж – внук крупного партийного деятеля, ставший священником. Зал, затаив дыхание, следит за острой полемикой деда и внука о вере и безверье.

Три чувствительности писателя

– Вы писатель известный, популярный. Но многие, тоже достаточно даровитые авторы, которые начинали с вами ещё в советскую эпоху, как-то совсем сошли с литературной сцены. Чем это можно объяснить, на ваш взгляд?

– Однозначного ответа нет. Причин много. Литературные способности, как и музыкальные, даются с рождения. Они или есть или их нет. Как у художника чувство цвета. У кого-то костно-мышечная система такая, что он с детства прирождённый спортсмен. Так и в писательстве. У одного есть дар, у другого нет. Почему один чувствует слово, а другой нет? У одного есть вербальные способности, у другого нет. Бог дал. Раньше говорили: от природы. Я выходец из рабочей семьи, но мне очень повезло с учительницей литературы, она рано заметила у меня писательские наклонности и стала со мной заниматься. Удивительно, но сегодня многие лауреаты «Букера» и «Большой книги» пришли в литературу, не имея врождённых литературных данных, только – наклонности. Но этого мало. А талант писателя, я считаю, состоит из трёх чувствительностей – вербальной, нравственной (или этической) и социальной чувствительности.

– Этическая чувствительность должна быть напрямую связана с духовностью человека? И какое место, на ваш взгляд, здесь должна занимать вера в Бога?

– Это очень интересный и неоднозначный вопрос. Я член попечительского совета Патриаршей литературной премии. И на одном из вручений премии Патриарх Кирилл высказал важную мысль: православная составляющая русской литературы заключается не только в том, чтобы всё было благостно, чтобы проповедовать веру и христианские заповеди, – я сейчас суть сказанного своими словами излагаю. Она заключается и в том, чтобы честно описывать то, что реально происходит в жизни. И если происходит что-то противное Богу, возмущающее душу, не надо лить елей, лакировать действительность. Убедительно показать, как глубоко и отвратительно может пасть человек без веры – тоже задача православного писателя.

Вы уж меня извините, но сейчас Русская Православная Церковь в социальной сфере призывает к тому же, к чему 30 лет назад призывал ЦК КПСС – активно бороться с недостатками, которые нас окружают и мешают. Хотя, естественно, тогда в постановлениях партии ни слова об Иисусе Христе не говорилось.

Второй момент: не стоит думать, что, если Церковь, слава Богу, снова заняла подобающее место в жизни общества, то всех или почти всех авторов вдруг «пробило» на веру. Ситуация напоминает 1920—30-е годы, когда от так называемых писателей-попутчиков ждали, что они «перекуются» и станут пролетарскими. Не вышло… Если человек воспитывался как атеист, ждать от него резкого воцерковления, по меньшей мере странно. К Богу любой человек, – и писатели тут не исключение, – должен прийти естественно. Тогда это благотворно сказывается и на литературном труде. А если это «мимикрия под мейнстрим», добра не жди.

В литературе, как на телевидении, скрыть истинные эмоции невозможно. В середине 1990-х я вёл «Семейный канал» в прямом эфире. Приехал на Шаболовку, сел перед камерами и вспомнил, что вроде бы дома не выключил электроплиту. А все домашние – на даче. Короче говоря, передачу я провёл, ничего не перепутал, вроде всё нормально. Но после эфира ко мне подходит наш режиссёр Роза Михайловна и спрашивает: «Юра, о чём вы думали во время эфира?» – «Ни о чём…» «Бросьте! У вас по глазам было видно, что думаете о чём-то постороннем». Отвечаю: «Чайник забыл дома выключить!» – «Тогда всё понятно». Чайник, слава Богу, я выключил…

Но вернёмся к писательской чувствительности. В принципе, в литературе можно прожить всю жизнь на одной чувствительности – вербальной или социальной. Но у больших писателей всегда есть сочетание именно трёх чувствительностей: Толстой, Горький, Достоевский, Булгаков, Шолохов…

Не диктат, а диалог

– Поговорим теперь о литературном процессе в современной России, в котором вы являетесь признанным авторитетом. И прежде о вашей работе в «Литературной газете», которая при вас снова стала держать высокую планку русской литературы.

– Я пришёл в газету главным редактором в 2001 году и обнаружил «Литературку» в плачевном состоянии, тираж упал ниже плинтуса. А ведь тогда ещё не началось наступления электронной прессы на бумажную, и, казалось, так будет всегда. Кстати, у «ЛГ» не было даже своего сайта, хотя руководили ею, вроде бы, матёрые журналисты. А тираж упал из-за того, что газета была нацелена исключительно на столичную либеральную тусовку. Мы возродили издание, вернувшись к традициям, ведь Пушкин и Дельвиг задумывали эту газету как площадку, где столкнутся самые разные точки зрения. В мыслящем классе России, всегда были разнонаправленные силы – западники, и славянофилы, либералы и консерваторы…

– Значит, вы смогли перейти от господствовавших тогда взглядов так называемой элитарной литературы к диалогу, то есть стали внедрять по-настоящему демократические принципы в литературном процессе.

– Да, нам не без труда удалось преобразовать газету из моноидеологической в полифоническую, и она ожила! Я никогда не ставил задачу избавиться от либеральных авторов. Наоборот, всегда считал, что для борьбы с российской версией либерализма (которая, к сожалению, абсолютно прозападная и, соответственно, антигосударственная), нужно непременно давать им трибуну для свободного выражения своих идей. Как раз в диалоге с патриотами, консерваторами или центристами сразу видно их скудоумие и тщедушие, они плохо знают отечественную историю и реальность. Называясь демократами, слабо понимают, что жизнь любого общества – это не диктат, а диалог. После дискуссии с участием какого-нибудь из «гормональных либералов» на страницах «Литгазеты» число сторонников здравого смысла и традиционных подходов увеличивается. Жаль, но, поняв это, многие «борцы за нашу и вашу свободу» стали уклоняться от дискуссий в «ЛГ».

– Вы искусствоведов тоже «обидели», написав правду о «Чёрном квадрате» Малевича как о приколе века…

– К столетию этого полотна по моему заданию наш корреспондент Арина Абросимова расспросила известных искусствоведов, музейных директоров о феномене «Квадрата». Они отвечали, мол, это прорыв в сверхсознание, что в нём зашифрована тайна мира… Мы все эти мантры опубликовали под шапкой «Прикол века», что уже само по себе было смешно, и сопроводили редакционной точкой зрения, которую написал ваш покорный слуга. В ней я упомянул известную версию, что «Чёрный квадрат» Малевича – реплика на картину французского художника-шутника Альфонса Алле «Битва негров в глубокой пещере тёмной ночью», представлявшей собой прямоугольный холст, закрашенный чёрным. Это сравнение отечественным искусствоведам очень не понравилось. Они почувствовали себя оскорблёнными, обозвали нашего корреспондента «мерзавкой», отлучили бедную от музейного сообщества, и она от расстройства даже потом уволилась из «ЛГ». Особенно лютовала фанатка «Чёрного квадрата» госпожа Трегулова, по явному недоразумению возглавляющая Третьяковскую галерею. Ещё интереснее продолжение истории. Через некоторое время после публикации было обнародовано исследование, подтвердившее нашу версию: под слоем краски обнаружили надпись, сделанную рукой Малевича и отсылавшую к пресловутой «Битве негров». Но искусствоведы продолжают злиться. Понять их можно: куда теперь девать написанные диссертации и монографии? Обидно.

«Настоящее прошлое»

– Странно то, что эти люди как раз и призывают к толерантности, прямо слюной брызжут. А сами никак пример подать не могут.

– Под видом толерантности, на самом деле, идёт агрессия. У нас теперь считается толерантным смягчать ужасы Второй мировой войны и жуткую роль германского милитаризма (за исключением ужасов Холокоста), и, наоборот, приписывать Красной Армии жестокость, ей не свойственную. Я считаю, никакой толерантностью нельзя оправдать нарушение исторической справедливости, когда переписывается история. Поэтому много лет «Литгазета» целенаправленно публикует материалы под рубрикой «Настоящее прошлое». Накануне памятных дат мы даём материалы, содержащие современный научный взгляд на события. Например, «Пражская весна». Про советские танки на Вацлавской площади знают все, а про то, что половина фашистских танков, утюживших нашу землю, были склепаны на заводах в Чехословакии, не ведает почти никто. А восстание чехословацкого корпуса, спровоцировавшее в 1918-м полномасштабную гражданскую войну в России? Кто на кого должен обижаться в свете этой информации? Была целая серия материалов по статистике ГУЛАГа. Есть, увы, и такая. Мы опубликовали реальные цифры. Они, конечно, чудовищны, что там говорить, но всё-таки на порядок меньше, чем те, на которых настаивал Солженицын и прочие. 4 миллиона заключенных ГУЛАГа или 40 миллионов узников – есть разница? Сейчас для сравнения в РФ сидит около двух миллионов. В Европе за попытку чуть-чуть приуменьшить число жертв Холокоста могут посадить в тюрьму. А за десятикратное преувеличение жертв политической борьбы в СССР надо талоны на повидло выдавать, да?

«Продайте три листочка»

– Говорить правду об исторических событиях, какой бы она не была. Наверное, это и есть отличительная черта истинного патриота своей страны, каким вы, безусловно, являетесь.

– Патриотизм – это вовсе не замалчивание проблем, язв и недостатков своего Отечества. А их у нас выше крыши. Взять хотя бы финансирование культуры, особенно в те годы, когда рулили либералы, которые пустили всё на поток и разграбление. Вспоминается одна история. Был такой деятель Боровой – персонаж почти комический, но при должности. Тогда ведь много набежало в политику странных людей. Так вот этот самый Константин Натанович Боровой как-то приехал в Пушкинский дом. Тогда его возглавлял выдающийся литературовед Николай Николаевич Скатов. И вот водит он гостя по Пушкинскому дому и рассказывает о проблемах, мол, не можем расплатиться за то и за это. Деньги нужны. Приводит гостя в хранилище Пушкинских рукописей, и тут Борового осеняет: «Да что вы жалуетесь! У вас же тут сокровища! Продайте вот эти три листочка с пушкинским автографом и оплатите сразу все ваши долги!». Скатов, конечно, не выдержал и прогнал Борового: «Пошёл вон, м…!» – это ещё слишком мягко.

Что им Пушкин? Они свою судьбу с Россией не связывают. Они воспринимают нашу страну как вахтовый посёлок, где можно реализовать свои амбиции, заработать и смыться. У них же были в 1990-е годы все возможности построить общество по либеральным лекалам. Им дали карт-бланш. И что они сделали? При первом же кризисе политической власти расстреляли Парламент. Кто это сделал? Либералы. И за что мне их любить? За то, что они исказили на корню элементарные демократические процедуры? Если человек последовательный либерал по убеждениям и поступкам, я его уважаю. А эти перевёртыши, вроде Борового и Хакамады, они 20 августа 1991 года уснули коммунистами, а 21-го очнулись либералами. Как я могу их уважать? Кстати, это только у нас либерал – синоним антипатриота, в той же Великобритании, если вы либерала назовёте антипатриотом, он своей курительной трубкой вам по лбу даст.

Ген патриотизма

– Согласны, что патриотизм надо воспитывать?

– Безусловно. И, честно говоря, для меня было неожиданностью, что многие из нынешнего поколения 20-летних выросли не манкуртами, не помнящими родства, а патриотами. Казалось, должно быть наоборот. Их родители подверглись мощному промыванию мозгов, им навязывались так называемые общечеловеческие ценности. Однако дети смотрят на страну патриотично. Включился некий генетический механизм самосохранение нации. Возможно, есть ещё не открытый ген патриотизма. Мы не знаем ещё, какие тайные связи существуют между индивидуумом и социумом. Ну, почему после опустошительных войн, когда погибает много мужчин в стране, начинают рождаться девочки? Именно преобладание женщин, как понимаете, способствует восстановлению популяции. Включается механизм, не подвластный человеку. Вот и ген, могу предположить, патриотизма также включается в работу на крутых поворотах истории, которая в минувшем веке была особенно немилосердна к русскому народу. Отсюда и необъяснимый, генетический, патриотизм молодёжи. Это вселяет оптимизм.

Успех у тех, кто чтит традиции

– Можно надеяться, что всё же патриотизм, только истинный, а не ложный, преодолеет те псевдолиберальные ценности, которые нам навязываются?

– С либерализмом не надо бороться. И так всё ясно. Вот, например, на телеканале «Россия» шла одно время передача «К барьеру»: по одну сторону стоит носитель государственно-патриотических взглядов, а по другую – «либерал». Они ещё даже рта не раскрыли, а у них уже разница в зрительских голосах в 10 раз! А к концу программы разрыв в 15—20 раз. Ясно, что электоральная база у российских либералов минимальная.

– Но всё же представители так называемого либерального лагеря имеют пока больше влияния, особенно в культурной сфере. Вы и сами как-то в одном интервью приводили пример об установке памятника Ростроповичу на столетний юбилей Свиридова.

– В том-то и дело. Начальство как рассуждает: патриоты никуда не денутся, они всё равно будут поддерживать власть. Для них государственность, традиции – это сверхценность, они работают за идею. А вот либералов надо приманивать и подкармливать. Потому и существует некоторый перекос. Видимо, по этой причине к столетию великого русского композитора Георгия Свиридова в Москве почему-то поставили памятник не ему, а Мстиславу Ростроповичу! Я задал прямой вопрос Владимиру Путину: как такое произошло, почему? Он согласился: действительно странно, и многозначительно посмотрел на помощников. Это ведь нелепость! Но помощники потом пальцем не пошевели, видимо, тоже либералы – спящие…

Я не против Ростроповича, он музыкант международного уровня, но ведь не уровня Свиридова. То же самое с балеринами. Майе Плисецкой сразу поставили памятник, вопреки всем законам (у нас же по закону 10 лет должно пройти со дня смерти, чтобы было понятно, что за фигура, достояна ли памятника), а Галине Улановой до сих пор нет памятника в Москве. Почему? Неужели уровень ниже?

Также неясно, почему у нас нет ни одной улицы Михаила Меньшикова (Александра Даниловича тоже нет), Победоносцева, Каткова – ярых противников революции. Если революция зло, как теперь считается, то почему «в загоне» те, кто против неё боролся? А цареубийца Войков как был в названии улиц, так и остался. Странно как-то? Смахивает на топонимическую шизофрению.

– Вы имеете в виду Михаила Меньшикова, которого расстреляли большевики-чекисты как врага народа в 1918 году?

– Не врага народа, а черносотенца. Да это был видный русский писатель и публицист конца XIX – начала XX века с отчётливой национальной позицией. Или вот ещё: почему книга об императоре Александре III в серии ЖЗЛ так долго не издавалась и вышла в серии самой последней, а ведь при нём развитие России было на самом пике и рвануло далеко вперёд! Так же в загоне оказался писатель Николай Лесков – до сих пор о нём в ЖЗЛ не вышло ни одной книги. Почему? Объясню: в либеральном сознании Лесков – представитель «тёмных сил», которые выступали против прогрессизма, приведшего в конечном итоге к революции. Но раз вы против революции, то почему тогда у вас не в почёте противники революции, а, наоборот, главные недруги? На этот алогизм мы в «Литературной газете» постоянно указывали. Услышала нас власть? Нет, не захотела…

Кому на Руси премии дают?

– У вас не раз возникали разногласия с либералами, в том числе и в вопросе присуждения премий.

– Наша премиальная политика очень тенденциозна, одариваются книги независимо от их уровня и качества. Главное, чтобы автор был… лояльным к либеральному тренду, а если он ещё и русофоб, тогда на раскрутку будут брошены все ресурсы Роспечати. Вы не увидите в списке лучших тех авторов, которых можно назвать патриотами России. Они скептически относятся к стране, власти, хотя пользуются её щедротами. Именно такие авторы попадают в короткие списки, получают премии. Чем больнее литератор старается куснуть Россию или Советский Союз, тем больше у него шансов стать кандидатом в лауреаты, независимо от литературного уровня. Я по этому поводу в своё время устроил скандал и вышел из числа академиков «Большой книги».

– По вашим произведениям уже снято 15 фильмов. Сценарий к фильму тоже другой жанр?

– Честно говоря, я сценарии по собственной прозе стараюсь не писать. Тут самое сложное перевести прозу на язык кино. И вот на кинофестивале «Балтийские дебюты» я смотрю фильмы и вижу: в современном кино вообще мало хорошей литературы. Многое в российском кинематографе было утрачено ещё в 1990-е годы. Постепенно кое-что возвращается, в том числе профессиональная режиссура. А вот литература в кино, на мой взгляд, по-настоящему не вернулась. Сценарий – это жанр литературы. Возьмите, например, собрание сочинений Василия Шукшина, некоторые произведения так и обозначены – киноповесть или кинороман.

«Мумификация позора»

– Работа в газете не накладывает ли отпечаток на ваше творчество как писателя? Там и язык другой, и ответственность за каждый материал от первой до последней полосы. Не возникают ли в голове некоторые штампы, связанные с этой работой?

– Ни одному талантливому человеку газета ещё не помешала заниматься литературой. И ни один неудачник ещё не признался, что ему просто не хватило таланта. Говорят: не хватило времени, заела семья и быт, проклятая советская власть или власть чистогана – в постсоветское время. Всё что угодно. Хотя на самом деле причина в отсутствии дара. Ни Горькому, ни Куприну, ни Бунину, ни Булгакову, ни Ильфу с Петровым, ни Катаеву журналистика не помешала, а помогла, расширив их кругозор и тематику. Почти все прошли через работу в газете или журнале. Если у человека имеется вербальный талант, то его не забьёт никакая газета.

А дар писателя, напомню, складывается из трёх чувствительностей – вербальной, моральной и социальной. Хотя в принципе литературную жизнь можно прожить на одной из них… «Литературку» традиционно возглавляли крупные писатели – Фадеев, Кочетов, Смирнов, Симонов… Расцвет её связан с именем Александра Чаковского. Писатель он, может быть, не выдающийся, но литературным деятелем и журналистом был серьёзным. Так что газетная работа помогает, а не отвлекает. К тому же есть газетный коллектив, который берёт на себя часть проблем и особенно техническую сторону. Сейчас я являюсь председателем редакционного совета, оперативные дела передал другим, более молодым. 16 лет на посту вполне достаточно. Но жаль, что традиция, когда «ЛГ» возглавляли серьёзные писатели, нарушена… Максим Замшев, он скорее пописывающий литературный администратор, нежели писатель. Но так уж получилось.

– Работая в «Литературной газете» вы все материалы, которые поступают, были обязаны читать?

– Нет, конечно. Опыт – большое дело. Уже знаешь, кого не стоит читать, а кого, наоборот, надо с лупой, так как это газете может боком выйти. Главная задача редактора заключается в том, чтобы газета была интересной, а это всегда риск, можно задеть интересы сильных мира сего. Но если главный редактор не готов в любой момент положить заявление об уходе на стол, хорошей газеты от него не жди. Как только редактор начинает больше думать о сохранении кресла, на газете можно ставить крест. Боюсь, «ЛГ» сегодня двинулась именно в этом направлении.

У меня был эпизод, когда я два дня фактически был безработным. В Екатеринбурге открыли «Ельцин-центр». Кто читал мою публицистику, знает, как я отношусь к сему политическому деятелю. Этот центр, который по площади обширней Большого театра, меня возмутил до глубины души. В «Литгазете» на первой полосе прошёл очень жёсткий материал на эту тему, а я к нему придумал шапку: «Мумификация позора». Это вызвало бешенство в «семье», пошли жалобы на самый высокий уровень. А я в это время был в Ставрополе на премьере моей пьесы. Меня пытались защитить учредители «Литературки»: мол, это не Поляков, он был в отъезде. Но там отвечают: «Ладно врать-то. Мы его руку хорошо-о знаем!» Короче говоря, мне сказали, что придётся уйти. Но к такому повороту событий я уже давно был готов, поэтому особо не переживал…

– И что же помогло остаться?

– Наверху политические и прочие ветры меняют направление так быстро, что пока ты приспосабливаешься, уже всё по-другому… Поэтому мой принцип такой: если уж страдать, то за поступки по совести. И пока прикидывали, как лучше обставить мою отставку, выяснилось, почти все ведущие СМИ страны выступили с критикой «Ельцин-центра». За что снимать? Повторюсь ещё раз в литературе и в газетной работе надо говорить то, о чём на самом деле думаешь. В этом – суть профессии.

Иисус Христос в ЖЗЛ

– Вы сами что-то читаете?

– Я читаю много. Не только художественную литературу, могу одновременно читать что-то по истории, философии. Сейчас, например, читаю про пересадку сердца. Задумал пьесу и решил подготовиться прежде, чем встретиться с действующим хирургом. Дочитываю книгу митрополита Илариона (Алфеева) «Иисус Христос», вышедшую в серии ЖЗЛ. Читаю с удовольствием и большой пользой для себя. Тем, кто хочет упорядочить свои знания о Христе, о библейских временах, о христианстве, очень советую. Ведь многие, выросшие в советскую эпоху, к вере приходили по-разному, а владыка Иларион всё как бы по полочкам раскладывает.

– Возвращаясь к началу нашего разговора. Юрий Михайлович, как часто посещаете храмы в Москве, какие паломнические поездки совершали?

– В Москве часто бываю в Елоховском соборе, в окрестностях которого я вырос. Работая в «Литгазете», в Хохловском переулке, посещал храм св. Никиты в Хохлах. Если куда-то приезжаю, обязательно иду в намоленные храмы. Может показаться парадоксальным, но вера в Бога сегодня молодому писателю создаёт определённые трудности. Премиальные жюри заражены антиправославным скепсисом или так называемым «гламурным православием» (выражение Александра Щипкова), поражены презрительным отношением к народу-богоносцу. Позиция некоторых крупных церковных чиновников, вроде Владимира Легойды, вызывает недоумение. Мне кажется, у либералов есть влиятельная «пятая колонна» и в клире. Но Бог им судья.

– В данном отношении вы, безусловно, более свободны, чем те, кто считает себя либералами и ставит вам палки в колёса.

– Это верно.

– А по святым местам часто ездите?

– Часто. Между прочим, визирую это интервью, буквально выйдя за ворота Кирилло-Белозерского монастыря…

Беседовал Дмитрий Осипов

Газета «Спас», август 2019 г.

Назад в кастовое общество?

– Вы в своё время поднимали очень острые проблемы молодёжи, которые темы не всегда нравились нашим руководителям. И мне интересно теперь, если бы вы писали про современную молодёжь, какую бы вы тему подняли?

– Молодёжь всегда острее других реагирует на несправедливость, в том числе социальную. Не случайно революцию делают в основном люди юные, горячие, не отягощённые жизненным опытом, гражданской и семейной ответственностью. Впрочем, наши дети и внуки живут, увы, в показательно несправедливом обществе, где трудно удержаться от протестных настроений. Я говорю не о той небольшой части молодёжи, которая изначально заточена на бузу, беспорядки, сокрушение власти только потому, что это власть. Такие бузотёры есть в любой, даже самой благополучной стране. К сожалению, эти сокрушительные настроения овладевают ныне и законопослушной (в хорошем смысле) молодёжью. Овладевают теми, кто просто хочет учиться, работать, делать карьеру, строить дом, растить детей, отдыхать… Но наш постсоветский социум сложился таким удивительным образом, что для честного, трудолюбивого, целеустремленного молодого человека эти рутинные в стабильном обществе цели почти не достижимы. Если бы это происходило на фоне общей скудости или жёсткого общенационального режима экономии, тогда ещё другое дело. Ради будущего можно и потерпеть. Но само слово «будущее», заметьте, как футурологическая категория почти отсутствует в кремлёвской риторике, в лучшем случае говорят о 2024 годе.

Тем временем мы живём в стране, где верхний слой незаслуженно, я бы сказал, преступно богат и по-хамски выставляет свою роскошь напоказ, точно стероидную мускулатуру на соревновании по бодибилдингу. «И зреют грозди гнева», как писал Шекспир, чья фамилия, кстати, переводится примерно так: потрясающий копьём. Именно сейчас я составляю том публицистики для моего собрания сочинений, выходящего в АСТ, и обратил внимание на то, что в статьях 1990-х годов, как заклинание, я повторяю одну мысль: спешно выстраивая несправедливое общество, мы рискуем получить новый 1991-й. Но кто слушал тогда писателей? Над нами посмеивались: нищие правдоискатели… А теперь? Наш класс сверхбогатых был создан искусственно за счёт государственных средств и общенародной собственности. Это была силовая акция, в 1993-м поддержанная танками. Очередные кремлёвские мечтатели видели класс собственников как локомотив модернизации и опору демократического трона. Вообразите, что Сталин решил после войны за счёт разорения колхозов воссоздать кулачество для решения продовольственного вопроса, весьма болезненного после войны: почитайте тех же писателей-деревенщиков. Но ему такое даже в голову не пришло.

Ельцину пришло. Однако нувориши оказались ненадёжными и неумелыми партнёрами для власти, а для народа – откровенными мироедами. Выданные им для развития куски общенационального достояния были разворованы и переправлены за границу, фактически отняты у основной части населения. Ради чего? Развития? Где оно по большому счёту? Слышны оправдания: капитал не знает границ! Возможно… А общенародная собственность знает? Туда же, за рубежи, при первой же возможности переправляются и семьи наших нуворишей. В обворованной стране жить неуютно, даже опасно. То же самое можно сказать и о наших высших чиновниках. Сколько их уже перебралось после отставки на лазурные берега! Не счесть. Программу «Вести» надо бы начинать с демонстрации портретов наших госмужей и госжён, имеющих двойное и тройное гражданство. Ведь они – главное стратегическое оружие наших «заклятых партнёров».

Сколько было говорено-переговорено по поводу триллионов, которые утекают из страны. Без толку: как утекали, так и утекают. И дело даже не в том, что там они превращаются в яхты, виллы, отели, бейсбольные команды, галереи шедевров искусства, часто поддельных, а в том, что именно этих средств не хватает на то, чтобы здесь, в России, наша молодёжь достойно начинала жизнь, а старики достойно заканчивали свой трудный век. Грубо говоря, из-за того, что неведомый владелец металлургического комбината, который страна, изнемогая, строила две пятилетки, прикупает в Монте-Карло самую дорогую недвижимость, у нас и не хватает средств, чтобы обеспечить реально бесплатные образование и здравоохранение, чтобы были достойные зарплаты у молодых специалисты, чтобы ипотека была не 6—7 %, а как в Европе, – 1,5 %.

Социальная пропасть между большинством и меньшинством в России уже напоминает Гранд-каньон. Не оттого ли у нас теперь охранники в чёрном в каждом закутке, а раньше хватало участкового с пустой кобурой. Ну, не может профессор получать в сто раз меньше, чем ректор того же вуза? В результате, профессора окажутся на тех же баррикадах, что и студенты… А может, всё-таки лучше окоротить алчность меньшинства, дабы обеспечить лояльность большинства? Или те, кто принимают решения, как раз и составляют ядро алчного меньшинства?

Кстати, в этом году уже и на «Территории смыслов», где собирают проправительственную молодёжь, в полный голос заговорили о социальной несправедливости: мол, почему учитель получает 15 тысяч, а офицер полиции – 50 тысяч и выше. О недопустимо низкой оплате преподавателей, врачей, библиотекарей, музейщиков, провинциальных актёров твердят давно и безрезультатно. Но обратите внимание, как умело гнев молодёжи переключают на силовиков, зачастую рискующих своей жизнью. И вроде бы нет армии чиновников, втрое разросшейся по сравнению с советским периодом, как будто нет высокооплачиваемой, но не особо утруждающей себя обслуги госкорпораций? А ведь они получают, ничем не рискуя, на порядок больше полицейского.

– Я хотела зачитать фразу девушки, которая говорит: я работаю 8 лет в детдоме, и я не могу взять ипотеку, и с другой стороны – это цитата – хорошо, что мне не дали, всё равно выплата месячная будет больше, чем моя зарплата. И потом она говорит много раз, в камеру: как мне жить, скажите? как мне жить? Мне интересно, что вы на этот счёт думаете.

– Это как раз то, о чём мы говорим. Если власть не озаботится справедливым перераспределением средств, то обездоленная и обиженная часть общества озаботится сменой власти. И не надо надеяться на умный рынок, он бывает только при умной власти. У большевиков во времена НЭПа хватило ума ввести так называемый партмаксимум, когда они увидели, как вчерашние герои Гражданской войны и подпольщики, возглавив тресты и заводы, стали получать безумные деньги, на порядки превосходившие зарплаты рабочих. Начались волнения. Шествия. Забастовки. Кронштадтский мятеж. С тех пор, до самого падения советской власти, сохранялся принцип: жалованье руководителя не должно значительно превосходить оплату труда квалифицированного исполнителя, максимум в два-три раза. Может быть, поучиться у большевиков и ввести «капмаксимум»?

Не надо забывать: в капитализм мы шагнули не из тёмного феодализма и крепостничества, а из социализма с его пусть и небогатой, но достаточно справедливо по сравнению с сегодняшним днём устроенной жизнью. И тут вряд ли стоит рассчитывать на неведение тех, кто родился после 1991 года. Семья – источник довольно точных исторических сведений, и, по моим наблюдениям, левые, даже просоветские взгляды всё более популярны среди молодых.

– Девушка-студентка говорила на этом сборе, «Территория смыслов», у нас есть одно решение – революция. Мы не хотим революции, и тем не менее она готова вспыхнуть, потому что нет никаких социальных гарантий, нам приходится работать по ночам, чтобы оплачивать якобы бесплатное образование.

– Отсутствие справедливых стартовых условий и чётко работающих социальных лифтов – это верный путь к нелояльности молодёжи. У нас складывается откровенно кастовое общество. Куда ни придёшь, тебе тут же расскажут о молодом оболтусе-начальнике, у которого где-то наверху сидит родня, она-то и отправила отпрыска на кормление в сытную структуру. Это становится бедствием, рискуя перерасти в «оболтусократию», причём на самом высоком уровне. Число управленцев, поставленных руководить сферой, в которой они ничего не смыслят, удручает. Речь идёт о стадах «кормленцев», вместо управленцев. Это напоминает всероссийский призыв колченогих в балет. Махровое кумовство, по-научному, непотизм, – одна из главных примет современной России, особенно в субъектах федерации, где к тому же зреют гроздья межнациональных конфликтов. И вы хотите, чтобы обидчивая молодёжь относилась к этому с пониманием? При Советской власти подобные проблемы, конечно, тоже имелись, зачем скрывать, но с ними пытались бороться с помощью рабфаков, комсомольских призывов в «закастеневшие» (от слова «каста») сферы, например, в дипкорпус или международную торговлю. А сейчас? Что-то давно ничего не слыхать про «президентскую тысячу»…

Иногда мне кажется, некие внутренние силы специально ссорят молодёжь с властью. Но девушка, заметьте, всё равно говорит: мы не хотим революции, студентка смутно понимает, что плодами переворота воспользуется не она, ей после новой разрушительной бузы не то что на ипотеку – на хлеб не хватит. Всё надо будет заново отстраивать после очередной разрухи. Думающая молодёжь подспудно сознает: буза, высокопарно именуемая революцией, лишь ухудшит положение в стране, если не разнесёт её в клочья. Но и власть в свою очередь не должна давать реальные поводы для разрушительных настроений ни молодым, ни пожилым. Сытой исторической дремоты власти не простят.

– Ещё там девушка одна говорит, что нет никаких, как раньше, общежитий, и это тоже задавливает их, потому что – которые по ночам должны работать – а почему с общагами всё стало так?

– Нельзя всё превращать в коммерцию, особенно будущее страны. Конечно, можно экономить и на молодёжи, в том числе на студенческих общежитиях. Но, может быть, лучше экономить на тех, кто извлекает незаслуженную выгоду из некогда общенародной собственности? Обидятся? Возможно. Но, слава богу, газ нам пока ещё дают обильные недра, а не перекормленные кишечники нуворишей. Переживём как-нибудь. А если уж мы встали на путь тотальной коммерциализации, то пусть и государство переходит на самоокупаемость, не требуя с нас налогов. Гипербола? Разумеется… Но если у гражданина появляется вопрос, зачем он платит налоги, то петушок на кремлёвской маковке должен вопить «Караул!». Однако птица молчит, и наш правящий класс продолжает царствовать лёжа на боку…

Беседовала Ольга Шаблинская

«АиФ», август 2019 г.

«И всё же, всё же, всё же…»

– Вы в своё время издали сборник статей за период с 1986 по 2004 год «Порнократия». Эти статьи писались на разные злободневные политические темы. В них вы выступаете как политолог. Вы и сейчас продолжаете писать на злободневные политические темы. Вы никогда не задавались вопросом: кто я больше – писатель или политолог?

– Позже выходили и другие мои публицистические книги: «Россия в откате», «Лезгинка на Лобном месте», «Левиафан и Либерафан», «Перелётная элита», «Желание быть русским». Недавно вышли сборники публицистики «Честное комсомольское» и «Босх в помощь!». Любой честный писатель в силу особой художественной чувствительности является социальным прогнозистом, а, значит, и отчасти политологом. Но профессиональным политологом я себя никогда не считал, а только – писателем по преимуществу, хотя некоторые мои прогнозы политического движения страны оправдались. К сожалению, новое поколение отечественных литераторов за редким исключением целенаправленно воспитывается в духе политического «тихушничества» или колебания вместе с «генеральной линией партии». Примеры приводить не стану – они общеизвестны и даже навязчивы.

– В вашем романе «Любовь в эпоху перемен» вы вывели одного известного российского политика под именем Дронов. При этом описали его, как человека, который под видом либерализации России наращивает её мощь. Пока США и Европа думают, что идёт ослабление России, она крепла. Но вы к этому чиновнику как автор относитесь негативно. Почему? Что не так? Узнал этот чиновник себя? Если да, то какие отношения у вас с ним сложились?

– В романе Дронов, «Фокусник», «Кио», это скорее, не политик, а высокопоставленный политтехнолог. Почему я отношусь к нему негативно, в романе написано. В России, к сожалению, либерализм, против которого я ничего против не имею, принял форму автофобии, гибельной для страны. Именно массовая автофобия погубила СССР. Так вот, военное и материальное усиление Державы при господстве в обществе антигосударственных настроений и антинациональной, «перелётной» элиты ни к чему хорошему привести не могут. Дымовая завеса, придуманная Дроновым, на поверку оказывается, и он это понимал, облаком ядовитого газа, разъедающего всё и вся. Так в романе. А как в жизни – всем очевидно. «Болотная буза» у всех в памяти. Именно после неё прототип Дронова, названный Прохановым «виртуозом», был смещён с поста главного политтехнолога страны. Не знаю, узнал ли прототип себя в Дронове. Человек он пишущий и тщеславный, но вряд ли читающий. Из его приёмной в «ЛГ» позвонили только один раз, когда чуткий Виктор Ерофеев в своём интервью нашей газете похвально отозвался о романе Натана Дубовицкого «Около нуля». Попросили отложить пару номеров. Отношений у нас никаких. Когда-то, лет десять назад, в его большом кремлёвском кабинете я просил материально поддержать проект «Литературной газеты» по пропаганде, в частности, украинской литературы (в том числе русскоязычной) в России, но получил отказ. Зато он активно во всём поддерживал своего свойственника – шумного писателя-нацбола…

– Фанат ваших книг Александр Кофман, руководитель Общественной палаты ДНР, когда я с ним консультировался по поводу вашего творчества, попросил задать вам такой вопрос. У вас есть трёхтомный роман «Гипсовый трубач». Уже после его выхода вы объединили истории из жизни, которые герои «Трубача» рассказывают друг другу, в одну книгу и издали её под названием «Фантомные боли». В итоге книга, по мнению Кофмана, получилась рваной. Не думали ли вы так же об этом спустя некоторое время после выхода «Болей»?

– Во-первых, сборник называется «Фантомные были». Улавливаете? Во-вторых, начинается он с моего предисловия, где я объясняю, что это – «извлечённая проза». Мне захотелось, чтобы вставные новеллы из огромного «Гипсового трубача», как бы «укутанные» плотным сюжетом, можно было прочитать и оценить по отдельности. Кстати, такую идею мне подал критик Владимир Куницын. И судя по тому, что сборник «Фантомные были» разошёлся мгновенно, идея оказалось не такой уж и вздорной. Сейчас издательский дом «Аргументы недели» готовит переиздание. Но, конечно, требовать от «извлечённой прозы» той стройности и завершённости, которые я стараюсь придать своим повестям и романам, не следует. Речь идёт об издательском эксперименте, не более того… Так что Александр Кофман прав. Передавайте ему привет!

– Многие мужчины в ваших произведениях несчастливы в личной жизни. Ищут свою первую любовь. Очень часто проводят время с молодыми любовницами или их тянет заняться свингом. Откуда это у вас?

– Если моя пьеса про свингеров «Хомо Эректус, или Обмен жёнами» вот уже пятнадцать лет на аншлагах идёт в Московском театре сатиры, это вовсе не значит, что я сам пятнадцать лет занимаюсь свингом. Если Свидригайлова тянуло к маленьким девочкам, это не значит, что Достоевский страдал педофилией. Но, описывая в романах и пьесах судьбы современных мужчин, я не могу не касаться их интимной жизни, а она теперь чаще всего именно такая. Увы. По крайней мере, у того социального типажа, который меня как писателя особенно интересует. Вообще, в мировой литературе, надо сказать, прискорбно мало сочинений о мужской верности. О женской преданности побольше, но тоже особенно не разбежишься.

– Какие современные русские и иностранные авторы вам нравятся? На кого из молодых русских писателей вы советуете обратить внимание?

– Такие вопросы лучше задавать критикам. Мы, писатели, субъективны и зациклены на себе. Но неряшливость письма молодых авторов, их нежелание овладевать мастерством, предпочитая фуршеты и баррикады, приводит меня порой в отчаянье. Они не понимают: то, что написано впопыхах, с блоггерской неряшливостью, никогда не будут перечитывать, а, значит, у их книг нет будущего.

– В романе «Любовь в эпоху перемен» вы описываете встречу героя в Париже с Лимоновым. Знакомый героя предупреждает его о том, что надо с Эдуардом Вениаминовичем быть осторожным: не откровенничай, когда будете пить в кабаке, так как тот потом выведет тебя в своём новом романе дебилом. Так и произошло. Скажите, эта история имела место в реальности? Она произошла с вами? Как вы относитесь к Лимонову и его творчеству?

– Вообще-то, Лимонов – очень большой писатель, тут никаких сомнений. А встреча описана реальная. Кажется, в 1991-м, будучи во Франции на презентации моей повести «Парижская любовь Кости Гуманкова», я передал ему по просьбе издателя первую публикацию «Эдички» тогда ещё в СССР. Потом мы долго выпивали в ресторанчике и очень интересно разговаривали. Конечный результат описан в моём романе, а также в сборнике эссе «По ту сторону вдохновения».

– Чем для вас является Украина? Следите ли вы за событиями в ней? Что вам в ней нравится, а что нет? Есть ли у неё, по-вашему, будущее?

– Моя жена Наталия, урождённая Посталюк, родилась в Борисполе. Украину я по старинке продолжаю считать частью нашей большой евразийской Державы, а украинцев – частью русского, как утверждал Лев Гумилёв, супер-этноса. Возможно, ошибочно. При развале СССР, скором, спонтанном и не учитывавшем этнические границы, а также комплиментарность соседних народов, значительное число русских проснулось в новых национальных государствах, где они зачастую оказались в униженном и оскорблённом положении. В большинстве лимитрофов русских просто оттеснили от власти, политики, культуры, средств информации, что могло случиться только благодаря предательскому десятилетию Ельцина. Но лишь на Украине пытаются перекодировать национальное самосознание русских. Об этом я много пишу в книге «Желание быть русским». На мой взгляд, попытка превратить русских в украинцев закончится крахом вашей молодой и во многом искусственной государственности, а русская часть Украины вернётся в Россию, это уже произошло с Крымом и отчасти ДНР и ЛНР. Уж извините за прямоту.

– Когда в Москве происходят выступления оппозиции, патриотическая общественность в тревоге начинает задаваться вопросом: а не начало ли это российского майдана? А вы как думаете: возможен ли майдан в России? И если да, то насколько велика угроза того, что он победит?

– Если социальное расслоение, отчуждение между кучкой богатеев, не чувствующих исторической связи с Родиной (об этом мой сборник «Перелётная элита») и основным населением продолжится, то возможны любые эксцессы. Майдан на площади Сахарова – ерунда. Майдан в головах – вот это в самом деле проблема. И эта опасность, по-моему, не осознаётся в должной мере. Недавние выборы – серьёзный звонок на перемену. Говорю это вам как доверенное лицо кандидата в президенты.

– Вы в своё время критично относились к последнему периоду существования СССР, очень сильно не любили и критиковали партийную номенклатуру. Сейчас вы жалеете, что СССР распался. Вас никогда не упрекали в том, что и вы своими произведениями внесли вклад в распад Союза?

– Упрекали. Но с таким же успехом можно упрекать Куприна, что он своим «Поединком» развалил царскую армию, а Бунина и Чехова в том, что они своими сельскими повестями развязали крестьянскую войну. Честный реалист пишет прежде всего о том, что ему не нравится в современном обществе. А сладкоголосых авторов не читали ни при советской власти, ни сейчас. Да, набравшись личного и исторического опыта, я стал во многом иначе относиться к советской эпохе. Об этом мой новый роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». Но сравните повесть «Человек из ресторана» и роман «Лето Господне» Ивана Шмелёва. Трудно поверить, что их написал один и тот же человек с интервалом в тридцать лет. А тем не менее это так… Очевидно, что мои первые, «разоблачительные», повести были использованы в подготовке общественного сознания к разрушению СССР и свертыванию социалистического проекта. Вины я не чувствую, но как написал Твардовский: «и всё же, всё же, всё же…»

– Вы несколько раз были доверенным лицом Владимира Путина на президентских выборах. Какое место, по вашему мнению, он занимает в истории России? В чём его значение? Если вы с ним обсуждали ваши книги, не говорил ли он вам, какие из них ему нравятся?

– Путин спас страну от развала после ельцинского кошмара. Восстановил Россию в качестве субъекта мировой политики. Это очень много! Книги мои я ему дарил и не однократно, но своего мнения он не высказывал. Приглашал на премьеры, обещал прийти, но так и не собрался. Владимир Владимирович вообще сдержан в оценке произведений искусства, видимо, понимая, что в душе художника мания величия соседствует с отчаяньем бессмысленности творчества…

Вопросы задавал Александр Чаленко

Портал Украина.ru, сентябрь 2019 г.

«В современном театре мало хорошей литературы»

В начале октября в Екатеринбурге прошёл 30-й фестиваль неигрового кино «Россия», председателем жюри которого стал известный прозаик, драматург, общественный деятель Юрий Поляков. 1 ноября во МХАТе имени Горького стартует его авторский театральный фестиваль «Смотрины» – с премьерным показом спектакля «36 часов из жизни одинокого человека». В книжные магазины уже поступила новая книга писателя «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», а в Сети не стихает дискуссия о его резонансном сборнике «Желание быть русским».

Культура: Фестиваль «Россия» – старейший в стране, открытый ещё при советской власти. Как оцениваете смотр, какие ленты хотели бы отметить?

Поляков: Некоторые фильмы произвели на меня сильное впечатление. Это «Комбриг» Валерия Тимощенко, рассказывавший о жизни и смерти героя Луганского сопротивления Алексея Мозгового. Картина Владимира Самородова и Марины Труш «Не уходи отсюда», посвящённая хранителям национальной памяти. «Реанимация» Станислава Ставинова: о буднях врачей, спасающих детские жизни. Все эти работы были отмечены премиями и дипломами. Широко представлены на фестивале ленты о спорте, о тяжёлом труде тех, кто на разрыв аорты хочет «выше, дальше, быстрее». Я не в первый раз возглавляю жюри и должен отметить: фестиваль стараниями Союза кинематографистов и оргкомитета чётко организован. Уровень допущенных к конкурсу картин радовал своим профессионализмом. Часто высказывалось удивление, что документальные фильмы-лауреаты почти никогда не показывают потом на ТВ. «Неформат», говорят. Ага, формат у них – когда скромная няня с высшим образованием в восемнадцатый раз влюбляется в многодетного одинокого олигарха без вредных привычек…

Культура: Неигровое кино действительно не очень популярно в прокате, даже на фильм «Акварель» пошли немногие, хотя он очень эстетский: и Сокурову посвящён, и рецензиями отмечен в профильной прессе.

Поляков: Вы думаете, посвящение Сокурову – это достоинство? Не уверен… Как бы это объяснить… Я запомнил рассказ Никиты Михалкова. Он однажды спросил отца, зачем тот участвовал в исключении Бориса Пастернака из Союза писателей. А мудрый Сергей Владимирович, с которым мне, кстати, посчастливилось близко общаться, ответил сыну так: «Боря правила игры знал…» Мне не хватало картин, авторы которых или не знают, или не хотят знать «правила игры». Вот, к примеру, милая и небесталанная работа «Обстоятельства времени и места» Дмитрия Кабакова – о семье таджиков, мыкающих своё гастарбайтерское горе в элитных подмосковных Жаворонках. Сочувствую. Сам не могу долго жить на чужбине. Но хочу спросить: а где же фильмы про русских, никуда не уезжавших, но оказавшихся людьми второго сорта в бывших советских республиках, строящих ныне национальную государственность? Почему нет лент о тех же русских, вернувшихся на землю своих предков и столкнувшихся с высокомерием чиновников и с таким российским законодательством, которым тараканов морить, а не соотечественников привечать. Где такие фильмы? Их нет, так как авторы знают правила.

Да, сейчас документальное кино не пользуется той популярностью, как в годы «перестройки», когда кинотеатры конная милиция охраняла. А если плюнуть на «правила игры», если снять цикл «Россия без вранья» или «Русские без родины»? Может, опять зрители станут ломиться? Мы незаметно снова накопили столько табуированных тем и персон, что скоро ничем не будем отличаться от советского ТВ, если не считать нынешний широкий доступ публики к генитальным секретам знаменитостей. Но не всех…

Культура: Вы возглавляете Национальную ассоциацию драматургов, созданную, кажется, год назад. Правильно ли её позиционируют как патриотическую оппозицию СТД с его «Золотой маской»?

Поляков: А вы считаете, СТД и «Золотой маске» необходима патриотическая оппозиция? Там разве антипатриоты и врагоугодники засели? Не думаю. Речь о другом. Сочинением пьес я занимаюсь больше четверти века. Но лишь в прошлом году с группой единомышленников мы озаботились тем, что, оказывается, в нашем богоспасаемом отечестве нет ни одного профессионального объединения драматургов. Все давно уже объединились, даже, говорят, гильдия «Кушать подано!» имеется, а союза тех, кто создаёт литературную основу спектаклей, не было. Не так давно на заседании Общественного совета по культуре Думы я спросил министерское руководство: «Скажите, а вот когда будут проводить Год музыки, композиторов тоже не включат в оргкомитет?» «Что значит – «тоже»? – нахмурилось начальство. Не смог мне ответить, почему в оргкомитете Года театра нет драматургов, и председатель СТД Александр Калягин. Ведь бред же! Возможно, разобщённые драматурги и сами в чём-то виноваты, но теперь, после создания Национальной ассоциации драматургов (НАД), подобные казусы, надеюсь, остались в прошлом. А что касается позиционирования… Некоторые СМИ восприняли нашу Ассоциацию как консервативно-патриотическое объединение и сразу же противопоставили либерально-экспериментальной «Золотой маске». Вряд ли такая бинарная оппозиция корректна, ведь из той же «Золотой маски» вышел один из самых православных и патриотически настроенных современных театральных деятелей Эдуард Бояков, возглавивший, к всеобщему изумлению, ныне МХАТ имени Горького. Наши различия в другом: для «Золотой маски» в театральном искусстве важнее всего «как», а для нас – «что». В нынешнем театре вообще мало хорошей литературы, настоящего слова, а с современной отечественной репертуарной пьесой – просто беда. Новая драма с её чердаками и подвалами, с читками на три голоса тут не в счёт, это как, простите, пикантная татуировка на девичьей ягодице, радующая только избранных. Осознавая проблему, НАД объединила усилия с «Театральным агентом», возглавляемым Викторией Сладковской, и мы провели в прошлом году первый конкурс современной пьесы «Автора – на сцену!». Поступило около 300 работ. Темы и стилистика весьма разнообразны. Общим является желание вернуть современную драматургию широкому зрителю. Жюри отобрало «золотую десятку», причём каждый победитель получил сертификат на полмиллиона рублей, которые переводятся на счёт театра, решившего поставить пьесу. Согласитесь, для многих рачительных директоров – это стимул. Сейчас заканчивается второй сезон «Автора – на сцену!». Число соискателей выросло, подведение итогов в декабре.

Культура: Ваш фестиваль «Смотрины» – также альтернатива новой драме?

Поляков: А вы считаете, театральный процесс должен быть безальтернативным, как в Северной Корее? Да, альтернатива, но «Смотрины» несколько старше НАД. Впервые они состоялись при поддержке Министерства культуры в 2015 году на сцене «Модерна», который возглавляла тогда народная артистка Светлана Врагова. В этом году фестиваль откроется 1 ноября во МХАТе имени Горького премьерным показом спектакля «36 часов из жизни одинокого человека», хотя на самом деле это новая редакция восстановленного спектакля «Грибной царь», поставленного при Дорониной. Кульминация – «Одноклассники» в Театре Российской армии 9-го, а закроются «Смотрины-2019» 13 ноября в Московском театре сатиры комедией «Хомо Эректус», которую будут играть 382-й раз. Извините, что снова огорчил авторов скоропортящихся новодрамовских текстов. А спектакли гостей из Иркутска, Пензы, Рыбинска, Самары, Борисоглебска и других городов покажут на сцене театрального центра «Вишнёвый сад» на Сухаревке… Там же 2 ноября впервые прочитаю на публике мою новую пьесу «В ожидании сердца». Я рад, что, как и в 2015 году, «Смотрины» стартуют на сцене легендарного МХАТ имени Горького, которым тогда руководила великая русская актриса Татьяна Доронина, она поставила к фестивалю мою мелодраму «Как боги», где играли всеми любимые актёры – Матасова, Титаренко, Фадина, Хатников…

Культура: Не могу не спросить про МХАТ. Раньше Вас там очень активно ставили, что-то для Вас изменилось с приходом Пускепалиса, Боякова и Прилепина?

Поляков: Всё изменилось, так как идёт целенаправленный разгром театра Дорониной. Но реально влияет на процесс, по-моему, только Эдуард Бояков. Пускепалис – человек временный, а Прилепин – так, ручной буревестник… Меня сегодня часто спрашивают, какова будет судьба моих пьес на этой сцене. Не знаю. Ясного ответа пока не получил. Честно говоря, закрыть спектакли, собирающие циклопический зал, это как уволить сотрудника, выполняющего три нормы, чтобы он не огорчал офисных бездельников. Впрочем, возможно всё. Ведь Бояков, хоть и с хоругвями, пришёл именно зачищать русский реалистический театр. МХАТ сегодня переживает не только время и бремя перемен (это всегда тяжело), но и внутренний раскол творческого коллектива. Увы, это так. Надеюсь, разлад будет преодолён.

Культура: Раскол серьёзный, раз Вам даже пришлось писать письмо в защиту Татьяны Дорониной…

Поляков: Письма я не писал, но неоднократно говорил в эфире и в прессе, что с Дорониной поступили несправедливо. Хоть она и президент МХАТ, но её связь с театром на сегодняшний день прервана. Очень жаль! Я сам некоторое время назад после шестнадцати лет работы оставил пост главного редактора «Литературной газеты», поэтому чувства Татьяны Васильевны, отдавшей театру тридцать лет, практически создавшей его на обломках расколовшейся труппы, мне вдвойне понятны.

Культура: Театр критиковали за консервативность, старомодность. Не согласны, что он нуждался в обновлении?

Поляков: Безусловно, нуждался, как и любой театр. Разве «Ленком» и «Современник» не нуждались в обновлении? МХАТ же, по-моему, прежде всего нуждался в организационно-технической помощи. Те, кто называл доронинский МХАТ малопосещаемым, просто там не были или сознательно врали. Я лично видел переаншлаги на «Чудаках», «Мастере и Маргарите», «Пигмалионе», «Вассе Железновой», «Отцах и детях»… Да и мои спектакли «Контрольный выстрел» (в постановке покойного Станислава Говорухина), «Как боги», «Особняк на Рублёвке» публика тоже посещала охотно.

Теперь о старомодности. Смотря что с чем сравнивать. Если с нафталиновыми новаторами, донашивающими истлевшие кальсоны Мейерхольда, то я дико извиняюсь, как говаривал Райкин. Не известно ещё, кто старомоднее. Старьё и винтаж – не одно и то же! Речь идёт о принципиально традиционном, я бы сказал, эталонном, базовом театре, необходимом любой национальной культуре, иначе теряется сам смысл новизны и утрачивается вектор новаторства. Разрушить базовый театр легко, а вот воссоздать, одумавшись, практически невозможно… И куда потом школьников да студентов водить? Туда, где Гамлет бродит по сцене в памперсах? Ну-ну… Надеюсь, Эдуард Бояков осознаёт уникальность театра, оказавшегося в его руках, растущих явно не оттуда, и понимает, что отвечать всё равно придётся. Во всяком случае, перед русской культурой.

Культура: Раз уж заговорили об уходе из «Литгазеты», почему это произошло?

Поляков: Усталость от патриотизма тех, кто определяет ныне российское информационное пространство, как-то совпала с моей усталостью от должности: 16 лет – не шутка, особенно, когда на тебе не только тренд да бренд, но и во многом бюджет. Но я ни о чём не жалею. Придя в 2001 го-ду в «ЛГ», мы вместе с единомышленниками из профилактория летаргических либералов превратили газету в острое, наступательное, консервативно-патриотическое издание, увеличив тираж в десять-пятнадцать раз. Но то, что было востребовано вначале путинской эпохи, сегодня оценивается иначе. Власть тоже устаёт от правды. И это заметно. Напомню, я был всего лишь приглашённым редактором, а не владельцем или обладателем контрольного пакета акций. Великий журналист Некрасов тоже расходился со своими издателями по идейным соображениям. В общем, я вернулся туда, где всегда чувствовал себя комфортно, за письменный стол.

Культура: Последствия не заставили себя ждать. Вскоре Вы выпустили сборник «Желание быть русским», вызвавший широкий резонанс.

Поляков: «Русская тема», которую стараются не замечать, на самом деле, на мой взгляд, будет обостряться. Так сложилось, что русские воспринимаются государственной машиной всего лишь как своего рода прокладка между другими народами, составляющими нашу федерацию. Это ошибка, которая уже сыграла роковую роль и в судьбе имперской России, и в судьбе СССР. Кстати, в гимне Советского Союза слово «Русь» всё-таки было. Теперь нет. Правда, странно? А моя новая книга «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», написанная в жанре ретро-романа, вот уже три месяца является лидером продаж и постоянно допечатывается. Думаю, если взять недавние короткие списки «Букера», «Большой книги» и «Ясной поляны», сложить тиражи вместе, то получится примерно столько, сколько разошлось на сегодняшний день экземпляров «Весёлой жизни…». Писатель не тот, кто пишет, а тот, кого читают.

Культура: Надо сказать, Вы вернулись не только за письменный стол, но и возглавили Общественный совет при Министерстве культуры. Чем он занимается и как взаимодействует с другими схожими площадками, в частности, с подобным органом при Комитете Госдумы по культуре?

Поляков: По-моему, сама идея общественных советов при министерствах и ведомствах – правильная. Работа чиновников настолько связана со спецификой функционирования аппарата, что процесс зачастую для них важнее результата: колёсики крутятся, часы идут. А идут-то они иной раз в обратную сторону. Тут и помогает общественный пригляд. Кстати, проблематика заседаний Общественного совета при Минкультуры часто совпадает с той, которая обсуждается на совете думского Комитета по культуре. В нём я тоже состою и активно работаю. Многие темы, прежде чем стать направлениями работы Минкультуры, проходят обкатку на Общественном совете. К нам же обращаются обиженные, если не найден контакт с профильным департаментом. Иногда помогает. Но редко. В случае удаления Дорониной из МХАТа моя резко отрицательная позиция никак не повлияла на решение. На Общественный совет выносят спорные вопросы, требующие всесторонней экспертной оценки. Так было с чудовищным фильмом «Смерть Сталина», оскорбительным для любого нормального человека, знающего историю. По какому-то глумливому чиновничьему недосмотру эту злобную ленту собирались пустить в наш прокат. Зачем? Те немногие, кто считает Россию страной дураков и лодырей, могут посмотреть это «произведение» в Интернете.

Не всё, конечно, удаётся. Так, давно и безуспешно мы добиваемся возвращения толстых журналов, книжного дела и писательских сообществ под эгиду Минкультуры, как это было всегда. Но лет пятнадцать назад, видимо, по той же причине, по которой когда-то появился на свет подпоручик Киже из бессмертного рассказа Юрия Тынянова, литературная сфера была передана… Министерству связи. Правда, странно? Президент Путин тоже очень удивился, когда мы рассказали ему об этом казусе на первом Российском литературном собрании, прошедшем в Москве пять лет назад. Владимир Владимирович обещал разобраться, кроме того, одобрил идею создания Фонда поддержки отечественной литературы и поручил всё это своему советнику Владимиру Толстому. Почему воз и ныне там? Почему Роспечать, которую регулярно и резко критикуют за непрофессиональное руководство литературной сферой, до сих пор остаётся в составе Министерства теперь уже цифрового развития? Думаю, в Минкультуре Григорьеву и Сеславинскому объяснили бы, что литература – базовый, воспитывающий вид искусства, а не способ насаждения затейливого антипатриотизма и тихой автофобии. Что происходит?

Почему ничего не меняется? Великий Лев Толстой не мог молчать, а его внучатый потомок не может ответить нам, писателям, по существу…

Беседовала Дарья Ефремова

Газета «Культура», октябрь 2019 г.

«Писатель – это не тот, кто пишет, а тот, кого читают»

12 ноября писателю Юрию Полякову исполняется 65 лет. Этот день он отметит в компании друзей и коллег в Театре сатиры, где финиширует фестиваль современной русской драмы «Смотрины». 10 спектаклей по пьесам Юрия Полякова привезли в Москву театры из разных городов страны. А в издательстве АСТ выходит сборник Михаила Голубкова и слушателей его семинара на филфаке МГУ о творчестве писателя.

– На самом деле мой день рождения 13-го ноября, но мама дала три рубля в роддоме, чтобы сына записали днём раньше: была суеверна, хоть и молодой коммунист.

– Юрий Михайлович, давайте поговорим о детстве, какие книги вас сформировали, кто на вас повлиял из писателей и литературных героев?

– Советская эпоха была очень книжной, но с некоторой особенностью: все читали примерно одни и те же книги. Плохо это или хорошо? Я думаю, скорее, хорошо. Да, особого разнообразия у нас не было. Но зато в Советском Союзе, скажем, для переводов и изданий выбиралась лучшая зарубежная классика. Марк Твен и Джек Лондон, Редьярд Киплинг и Оскар Уайльд – это действительно великолепная литература. Переводы были тоже очень хорошие. Ну и, разумеется, наша русская классика. То есть нам предлагали великую мировую литературу в её лучших образцах. Да, увы-увы, «Любовника леди Чаттерлей» в десятом классе по-русски я прочитать не мог, но и в Англии этот роман довольно долго был под запретом.

– У вас были хорошие учителя в школе?

– У меня была очень хорошая учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина. Умная, образованная, тонкая и остроумная женщина, она происходила из семьи дореволюционных интеллигентов, принявших советскую власть, работавших на неё и, как водится, пострадавших от неё в 1930-е годы. Её отец служил в Генштабе и был «вычищен» оттуда, когда Ягода и Гамарник с ведома Тухачевского затеяли операцию «Весна» по искоренению царских кадровых офицеров, которых очень много оставалось в Красной Армии конца 20-х – начала 30-х годов. Она помогала мне выбирать то, что следует читать. Ко всему происходившему в стране Ирина Анатольевна относилась с иронией, даже с сарказмом, правда, никогда не переходившим в презрение. Я бы назвал её взгляды ироническим патриотизмом. Это вообще такая родовая особенность русской интеллигенции – посмеиваться над государством, критиковать и даже недолюбливать и в то же время честно ему служить. У либералов всё наоборот: лизать до самозабвения, а потом – изменять в мановение ока.

– И она вас сразу выделила среди других учеников?

– Она мне объясняла так: я читаю изложения учеников, и они все написаны как под копирку. И вдруг появляется работа, где ребёнок пытается что-то с чем-то сравнивать, сделать какие-то свои умозаключения. Естественно, учитель, тем более словесник, такого ученика сразу выделит. Она помогла мне выбрать вуз. Сначала я хотел стать архитектором, хотя к рисованию имел обычные способности, не талант. Она меня убедила, что надо получить филологическое образование, оно мне в любом случае пригодится. Я выбрал педагогический институт, в университет не пошёл, Ирина Анатольевна отговорила: «Юра, туда сложно поступить, конкурс очень большой, связей у тебя никаких, да и русским туда поступить непросто… Мафия! Запасного года у тебя нет. Ошибиться нельзя – уже осенью в армию.

Мне, мальчику из заводского общежития, родители которого не имели возможности нанять репетиторов, поступление в лучший вуз страны явно не светило. Наша школа была базовой для Московского областного пединститута, его студенты проходили у нас практику. Все экзамены в вуз я сдал на пятерки. И потом сам проходил в своей 348-й школе практику. И я не жалею. С этим институтом, ставшим ныне университетом, я и теперь поддерживаю тесные связи, я его почётный профессор, веду там свою литературную студию.

– Вам интересно работать с молодёжью?

– Не могу сказать, что я фанат этого дела. Есть писатели, которые буквально заболевают, если за ними не ходит хвост внимающих девушек и юношей. Мне интересно посмотреть на молодых, поговорить с ними, почитать, что пишут. Но многое в их писаниях меня расстраивает: упал образовательный уровень, кругозор сузился, ребята не знают историю литературы, не читают талантливых современников, зато смотрят в рот глупейшему блогеру… Как же ты собираешься писать стихи, если не читал ни современных поэтов, ни поэтов XIX века даже из школьной программы?

– Вы защитили кандидатскую диссертацию по военной поэзии…

– Да, там же, в Московском областном пединституте. Сначала я должен был защищаться по Валерию Брюсову, по которому в 1976-м защитил диплом. Но как раз в 1973 году широко отметили 100 лет основоположнику русского символизма, и диссертации по его творчеству пошли валом. Таким образом, лимит исчерпался. Профессор Анна Александровна Журавлёва, помогавшая мне с первого курса, посоветовала обратить внимание на фронтовую поэзию. Я с детства очень любил военные стихи и с радостью взялся за работу. А Георгия Суворова, поэта из Сибири, но писавшего под влиянием ленинградской школы, мне посоветовал взять в качестве объекта исследования заведующий кафедрой Михаил Васильевич Минокин – он сам был сибиряк и фронтовик. Суворов родился в Абакане, формировался в литературном Омске, а по сути был в чём-то продолжателем традиций Гумилёвского Цеха поэтов, его любил и поддерживал Николай Тихонов. И если бы он не погиб от шального осколка на льду реки Нарва в 1944 году, то стал бы одним из лучших советских поэтов – уровня Сергея Наровчатова, Михаила Дудина, Давида Самойлова. О нём была моя кандидатская диссертация, но потом я филологией как наукой уже всерьёз не занимался.

– Вы стали писать сами, и ваши первые книги были стихотворными сборниками?

– Писать стихи я начал классе в восьмом. Позже стал посылать стихи в журналы. Получил какие-то критические отзывы, а потом попал в литературное объединение при Московском горкоме комсомола и Московской писательской организации. Там преподавали Борис Слуцкий, Юрий Трифонов, Евгений Винокуров. Я был в семинаре у Вадима Сикорского, поэта и переводчика, который мне дал очень многое. В 1980 году вышла первая книжка в «Молодой гвардии», которая называлась «Время прибытия». На следующий год в «Современнике» вышла вторая – «Разговор с другом». В 1981 году меня приняли в Союз писателей. Рекомендации мне дали замечательные поэты – Владимир Соколов, Константин Ваншенкин, Виктор Федотов. Преподавал я какое-то время в школе, а потом перешёл в газету «Московский литератор», занялся литературой и журналистикой. Недолго работал в журнале «Смена», возглавлял отдел литературы и искусства, а затем после 15-летнего пребывания на «вольных хлебах» 16 лет руководил «Литературной газетой». Я был 33-м главным редактором и дольше меня этот пост занимал только Александр Чаковский.

– Ваши первые повести прозвучали в перестройку. Андрей Дементьев боролся, чтобы цензура разрешила опубликовать в журнале «Юность» «Сто дней до приказа», расскажите, как это было.

– Все журналы мою повесть сурово отвергли, Наталья Иванова, нынешняя пламенная либералка, служившая тогда в журнале «Знамя», вообще обвинила меня в антисоветской провокации. Взяла повесть только «Юность», но военная цензура всё равно не пропускала. Тема «дедовщины» была под запретом. Но Дементьев продолжал бороться за публикацию «Ста дней…» и победил. Кстати, и «ЧП районного масштаба» тоже цензура сначала не разрешала печатать, но потом вышло постановление партии о недостатках комсомола, и мне за «ЧП…» даже дали премию Ленинского комсомола. Пока суд да дело, я сел за «Работу над ошибками», которая вышла в 1986 году уже без особых трудностей, хотя вызвала довольно серьёзные споры, потому что о школе раньше так не писали. Несколько лет назад много спорили о сериале «Школа», но шума вокруг «Работы над ошибками» в середине 80-х было гораздо больше. До сих пор книгу переиздают, недавно перевели на чешский язык. Я спрашивал в Чехии, почему вы выбрали эту книгу? А они отвечают: «Школа – вечная тема. Проблемы одни и те же. И ещё нам хочется переводить книги, которые написаны хорошим русским языком. Мы приходим в отчаяние, на каком плохом языке написано то, что сейчас называется «современной русской литературой». Стыдно переводить…»

– Вы один из самых издаваемых писателей, ваш ироничный стиль – часть вашей натуры?

– Известна фраза, что «стиль – это человек». А мой поэтический учитель Владимир Соколов, один из лучших наших лириков XX века, говорил так: «Стиль у писателя появляется не тогда, когда он понимает, как он должен писать, а когда он понимает, как он писать не должен». Конечно, стиль – это какое-то внутреннее состояние. Его можно отточить, усовершенствовать, но он изначально уже есть. Не забудьте, папа Карло вырезал Буратино из говорящего полена. Из обычного безмолвного полена ничего не выйдет. Именно об этом я горько думаю, листая томики иных лауреатов «Большой книги». Иронизм, метафорическое мышление, обострённое чувство слова были во мне с самого начала. С юности я писал и фельетоны, и пародии, это было у меня всегда.

– Сюжеты у вас очень динамичные, следить за линиями повествования интересно.

– Я и сам люблю читать сюжетную литературу, которая тебя затягивает, и терпеть не могу скучные книги. Когда я стал писать, сразу решил для себя: мои книги должны быть занимательными. Занимательность – это вежливость писателя. Скукопись – это невежливо. Невежливо. Человек трудится, зарабатывает на жизнь, у него какие-то проблемы в семье, на работе, со здоровьем. Он покупает твою книгу, выбирая её из сонма других корешков, улучает свободный часок и начинает читать… А ты вместо того, чтобы его увлечь, начинаешь нудить, петлять, грузить своими комплексами…

– Вы как-то просчитываете, что сейчас будет актуально, какую книгу купят?

– Я всегда старался писать так, чтобы мои книги были интересны читателю. Тщательно продумывал сюжет, убирал длинноты. Но опять-таки это огранка уже существующего камня. Писатель рождается с даром рассказчика. Как актёр рождается с даром перевоплощения, а дальше можно этот дар совершенствовать. Но если таланта у тебя нет изначально, на клеточном уровне, то всё бесполезно. Хоть Станиславский с тобой будет каждый день работать – всё равно ничего не выйдет. У меня, видимо, такой дар рассказчика был. Я ещё в пионерлагерях рассказывал друзьям на ночь страшные истории с продолжением, травил всякие байки. И, конечно, я старался писать о том, что интересно мне самому. Как правило, попадал в цель. Товарищи упрекали: «Опять ты всё просчитал». Да ничего я не просчитывал! Я садился и писал о том, что волнует меня. Оказывалось – это же волнует и других. Я всегда говорю: «Писатель – это не тот, кто пишет, а тот, кого читают». Не нужно думать, как отнесётся к книге начальство, как жена отреагирует на эротические сцены. Как она может отреагировать? Конечно, отрицательно. Но что за роман без эротических сцен?

– Говорят, что сейчас растёт асексуальное поколение. Вы согласны с этим?

– Может быть… Есть какие-то циклы развития человеческого общества, мало изученные. Но я-то пишу для своего поколения. А если поколение наших правнуков будет, наоборот, гиперсексуальным? Прочтут и скажут: ай-да, прадедушка, вон как зажигал! Давайте его переиздадим. Мой роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» – лидер продаж уже 5 месяцев, тираж несколько раз допечатывали. Редкий по нынешним временам случай…

– Вы очень молодым попали в атмосферу ЦДЛ и в руководство писательской организации. Какое впечатление произвёл на вас Союз писателей 80-х годов?

– Конечно, для меня, мальчика из простой рабочей семьи, из заводского общежития, жизнь писательской богемы была новым опытом. Я в неё погрузился не без удовольствия, но всегда понимал: это пена. Больше наблюдал со стороны. Хотя было довольно интересно.

– Сергей Владимирович Михалков назвал вас «последним советским писателем», это так?

– С Михалковым была такая история. Он всех поддерживал, всем помогал и написал письмо в ГлавПУР с просьбой всё-таки дать разрешение напечатать «Сто дней до приказа». Ему позвонили и говорят: «За кого вы просите, это же махровый антисоветчик!» «Да какой он антисоветчик, вы что, спятили, что ли? Поляков вообще, может быть, последний советский писатель!» И оказался прав. Действительно, я принадлежу к тому поколению, которое формировалось как «советские писатели».

– Вас сейчас не обижает такая формулировка?

– Нет, наоборот, в своих книгах я стараюсь честно изображать то время. Все мои романы семейного цикла «Замыслил я побег…», «Грибной царь», «Гипсовый трубач» и «Любовь в эпоху перемен» содержат главы, где речь идёт о советском периоде жизни героев. Понять то, что случилось с человеком после 1991 года, можно только узнав, что он делал до 1991 года. В новом романе «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» действие происходит осенью 1983 года, при Андропове. Мне та эпоха очень интересна. Я сейчас пишу цикл рассказов о советском детстве, попросту оболганном некоторыми моими коллегами по цеху.

– Что читает и перечитывает последний советский писатель и классик?

– Я параллельно читаю всегда несколько книг. Перечитываю кого-то из хороших поэтов. Недавно перечитал сборник Евгения Блажеевского, моего ровесника, который, к сожалению, рано умер. Читаю книгу по русскому расколу, дочитываю «Иисуса Христа» владыки Илариона. Кстати, очень систематизирующая книга. Периодически читаю прозу. Беру с полки, например, Боборыкина или Пантелеймона Романова. Люблю Катаева, который очень сильно повлиял на современную литературу. Вышло несколько книг о нём. Очень хороша книга Сергея Мнацаканяна «Великий Валюн – очевидец столетия», автор в юности знал своего героя и многих лиц из его окружения. Потом появился огромный том Вячеслава Огрызки, это скорее большая подборка архивных материалов, порой редчайших и удивительных. Наконец, вышла книга Сергея Шаргунова в серии ЖЗЛ. Такой интерес молодого автора к судьбе мастера отраден.

– А ЖЗЛ-овская книга о вас вам понравилась?

– Она собственно не обо мне, а о нашем времени и моём поколении. Многие вещи приходилось объяснять: ведь человек, которому меньше сорока, просто не поймёт, почему из-за какой-то повести про армию возбудилось всё Министерство обороны. Автор Ольга Ярикова проделала колоссальную работу, пошла путём тщательной реконструкции эпохи, но за счёт этого книга утяжелилась. Может быть, когда-нибудь при переиздании её сократят… А сейчас в АСТ выходит новая книга обо мне – доктора филологических наук, зав. кафедрой современной литературы филфака МГУ Михаила Голубкова. Это в известном смысле коллективный труд семинара по современной российской литературе.

– Какой у вас круг общения? Остались ли друзья юности?

– Я в отношениях с людьми очень консервативен. Если человек какими-то поступками не огорчил меня, что бывало, то я с ним дружу всю жизнь. Общаюсь с теми, с кем мы когда-то ходили в литобъединение, с кем работали в «Московском литераторе» и в «Смене». У меня как раз новых друзей не так много. Я постоянен. И в семейной жизни тоже. Как женился в 1975 году, так и живу с одной женой. Для многих писателей это не характерно. С дочерью Алиной я очень близок. Она сейчас известный блогер, и гораздо более радикальный, чем я. Внуки заканчивают школу, литературных наклонностей я у них пока не вижу.

– Активны ли вы в Интернете, в соцсетях?

– У меня есть сайт, фейсбук, а в соцсетях я не сижу. И вообще считаю, что это дело очень опасное: колоссальный и порой бессмысленный расход времени и умственной энергии. У меня был один очень хороший сотрудник в «Литературной газете», он прекрасно писал. Потом на какое-то время от нас ушёл в интернет-издание. А потом вернулся, но его как подменили. Слова в газету из него не выжмешь. Я сначала никак не мог понять, в чём дело. А потом совершенно случайно выяснил: он целыми днями сидит в Интернете и ежеминутно на всё реагирует в соцсетях, буквально выгорая. Он как журналист на этом закончился.

– Вам чего-то не хватает сейчас в жизни?

– Всегда чего-то не хватает. Мне справедливости не хватает – во всех сферах. Я остро реагирую на социальную несправедливость. Не понимаю, как можно учителям платить копейки, особенно провинциальным, а какой-то клавиатурный клерк в госкорпорации получает огромную зарплату. На Соловках почтальону платят 7 тыс. рублей, а вип-почтмейстер получил годовой бонус 70 миллионов, помимо зарплаты. Я не понимаю, как можно отметить очередной юбилей фанерной эстрадной звезды на уровне национального праздника, а Юрия Бондарева, писателя-фронтовика, забыть поздравить с 95-летием! И такой несправедливости у нас, к сожалению, очень много. В литературе мне тоже не хватает справедливости, я вижу, что абсолютно бездарные тексты обвешивают с ног до головы какими-то премиями, а достойная литература остаётся без внимания. Но время всё расставит по своим местам, я в этом уверен.

Беседовала Маргарита Кобеляцкая

Журнал «Читаем вместе», №11, 2019 г.

Гильгамеш в интернете

– Юрий Михайлович! В интервью в честь Вашего юбилея прежде всего хочется поговорить о Вас, о Вашем творческом пути. Вы человек универсальных дарований, которому подвластны все литературные жанры. Легко ли Вам было в ходе литературного становления переходить от поэзии к прозе, от прозы к публицистике и совмещать всё это с научной работой (написанием диссертации) и редакторской деятельностью? Какое из занятий наиболее «Ваше», Вам по сердцу, чем более всего хотите заниматься в ближайшие годы?

– Вряд ли меня можно назвать человеком универсальных дарований, ведь есть другие образцы, удивительные. Например, журналист газеты «Правда» Егор Гайдар стал экономическим реформатором, а профессиональный комик Владимир Зеленский работает ныне президентом Украины… Мои же способности так или иначе сосредоточены в литературной сфере. Что же касается разнонаправленности, то замечу: все серьёзные литераторы пробовали себя (часто успешно) в самых разных формах и жанрах. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Катаев сочиняли и стихи, и прозу, и публицистику, и пьесы, и научные статьи, в разные периоды жизни отдавая предпочтение разным жанрам. Противоречия тут никакого нет. Думаю, композитор, сочиняющий исключительно симфонии, выглядел бы странно. Вполне логично, что молодой поэт Юрий Поляков в 1981 году написал диссертацию о своём ровеснике поэте Георгии Суворове, погибшем при освобождении Эстонии. А редакторской работой занимались в той или иной степени почти все серьёзные литераторы. Пушкин в 1830 году плотно редактировал «Литературную газету», хотя выволочки от Бенкендорфа получал бедняга Дельвиг. Не могу сказать, что и моё 16-летнее пребывание на посту главного редактора «ЛГ» было безоблачным. Переход от одного жанра к другому чаще всего диктуется спецификой темы и задачами, поставленными автором перед собой. Стихи и проза – это отложенное влияние на общество. Публицистика – своего рода «прямой массаж сердца». Думаю, в ближайшие годы, как и в предыдущие, я буду распределять своё усердие между прозой, драматургией и публицистикой.

– Ваши новые книги – в основном публицистика. Пишется ли параллельно художественная проза, или «лета клонят» к суровому гражданскому слогу? В Интернете появилась информация, что Вы пишете сборник рассказов о советском детстве. Какие они будут по настроению? Перекликаются ли с Вашими «советскими» повестями, на которых лично я росла – «Работой над ошибками», «Сто дней до приказа», «Апофегей», «ЧП районного масштаба» и пр.?

– Это ошибочное впечатление. Вероятно, вы следите за новинками русской прозы по коротким спискам «Букера», «Большой книги» или «Ясной поляны», где меня нет по известным причинам. Кстати, я в течение нескольких лет был «академиком» экспертной группы «Большой книги», убедился в том, что это чистой воды лохотрон: на тебя жёстко давят, чтобы ты отдал свой голос, скажем, Прилепину, а не Алексиевич, графоман Леонид Юзефович легко обходит выдающегося прозаика Александра Терехова. В общем, я со скандалом сложил с себя полномочия.

Напомню, что за последние десять лет у меня вышли в свет огромная «ироническая эпопея» «Гипсовый трубач», которую издатели выпускали частями, и два больших романа – «Любовь в эпоху перемен» и «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», последний вот уже полгода является лидером продаж, о чём вы тоже, вероятно, не подозреваете. В тот же период появились гораздо меньшие по объёму сборники моей публицистики: «Левиафан и Либерафан», «Перелётная элита», «Желание быть русским», «Босх в помощь!», куда я включил мои статьи и интервью, выходившие в периодике. Так что никакого «побега» из прозы в публицистику не наблюдается.

Я действительно пишу сборник рассказов о советском детстве. В известном смысле стилистически мои рассказы близки к ранним моим повестям, ведь стиль – это человек. Вы и сами можете убедиться, прочитав два рассказа из этого цикла, опубликованные в «ЛГ»: «Пцыроха» и «Брачок». Пролегоменами к новой книге о детстве стали в известной степени главы «Гипсового трубача», посвящённые жизни Кокотова в пионерском лагере. Но вампиров там в отличие от романа Иванова «Пищеблок» в помине нет. Мой жизненный и – не побоюсь этого слова – исторический опыт – диктуют несколько иной взгляд на то время. Кроме того, мне очень не нравится, когда на советскую эпоху возводят напраслину, как та же Людмила Улицкая в своих «детских» сочинениях. Не надо всё-таки свои личные и семейные комплексы объявлять архетипами русской жизни. Да и вообще, если пьеса называется «Русское варенье», это совсем не значит, что она про русских. Если в детстве у тебя были на лице обильные прыщи, и первая любовь по этой причине не задалась, советская власть и КПСС тут ни при чём.

– Несколько лет назад Вы говорили, что готовите новую редакцию знаменитой повести «Сто дней до приказа», куда войдут не пропущенные в своё время советской цензурой страницы и Ваша армейская переписка с любимой. Эта книга вышла? Какую бы сейчас Вы написали повесть об армии? Не было мысли затронуть тенденцию «откупать» или иначе «освобождать» сыновей от армии, активно проявляемую родителями?

– Да, я собирался опубликовать первый, запрещённый военной цензурой вариант «Ста дней…», написанный в 1980 году, но когда разобрал архив и обратился к рукописи, обнаружил, что она действительно нуждалась в доработке, и рекомендации редакторов носили в основном литературный, а не идеологический характер. От редакции к редакции вещь в самом деле становилась лучше, и то, что я убрал из текста казарменный мат, пошло ей на пользу. В конце концов, я отказался от идеи публикации первого варианта. Тем более, что «Сто дней…» были напечатаны в 1987 году в журнале «Юность» у Андрея Дементьева не потому, что я «доработал» текст и убрал «острые места» (они-то как раз остались), а потому что Горбачёв, боясь военного переворота, воспользовался приземлением немца Руста на Красной площади (очень странная история!) и снял всю военную верхушку, включая руководителя военной цензуры. Этим-то в свою очередь и воспользовался Дементьев, поставив непроходную повесть в ноябрьский номер.

То же самое, по сути, произошло и с «Письмами из казармы». Я служил в Олимпийской деревне под Западным Берлином и действительно написал моей жене Наталии более 100 писем. Все они были заботливо сохранены. Но когда я стал готовить их к печати, то понял: для широкого читателя за исключением отдельных мест наша семейная переписка интереса не представляет. А поскольку манией величия я пока, слава богу, не страдаю и не расцениваю каждую свою почеркушку как бесценный артефакт, то благоразумно отказался от идеи публикации. Около десятка писем для наглядности я опубликовал в эссе «Как я был колебателем основ», которое вошло в мой новый сборник эссеистики «Селфи с музой». Эта книга скоро выйдет в издательстве еженедельника «Аргументы недели». Там, кстати, недавно вышел мой публицистический сборник «Быть русским в России». Кого волнует судьба русского народа, рекомендую прочесть. Если же не волнует – лучше не читать.

А проблемы современной армии находят отражение в моей прозе, драматургии, публицистике. К тому же, я много лет являюсь членом Общественного совета при Министре Обороны РФ. Однако живого опыта современной армейской жизни у меня нет, а без этого писать прозу об армии так же невозможно, как сочинить книгу о городе Курске, где был проездом и успел лишь выпить пива на вокзале.

– Ещё одна Ваша яркая повесть 90-х – «Ворошиловский стрелок». Его сюжетная и нравственная коллизия активно обсуждалась в обществе. Если бы Вы сегодня обратились к этой теме, то решили бы её так же, или что-то переосмыслено за прошедшие годы?

– Коллега, мне чужие лавры не нужны. Эта легендарная лента снята была покойным Станиславом Сергеевичем Говорухиным по мотивам повести отличного писателя-детективиста Виктора Пронина «Женщина по средам». Сценарий писали Говорухин, Бородянский и ваш покорный слуга, который прорабатывал диалоги. Действительно, название «Ворошиловский стрелок» предложил режиссёру я – и он предложение после сомнений принял. Да, в самом деле, либеральная критика поначалу обругала наш фильм, заявив, что Говорухин и Ульянов «зовут Русь к топору!». Интересно, что те же самые критики тогда же в 1990-е годы восхищались голливудскими боевиками, в которых оскорблённый «тихий американец», купив кольт невозможного калибра, мстил своим обидчикам, укладывая трупы штабелями. «Вот, – восклицали они, – у американцев есть чувство собственного достоинства, поэтому они лучшие в мире, а мы рабы государства!» Но стоило «рабу-фронтовику» взять в руки винтовку, чтобы отомстить за поруганную внучку (а в основе фильма – реальная история), они завопили: «Караул! Убивают!» Впрочем, двойные стандарты наших либералов общеизвестны. Я же думаю, власть не должна доводить граждан до такого состояния, когда они берутся за оружие, чтобы восстановить попранную справедливость, а её – справедливости – у нас в Отечестве становится всё меньше – в отличие от нефти и газа…

– Пословица гласит: «Когда говорят музы, пушки молчат» – но так ли это на деле? Это вопрос о месте писателя, человека искусства в целом в обществе – каким Вы его видите и каков Ваш идеал?

– Я думаю, писатель силён прежде всего своей искренностью и умением нащупать болевые точки современной жизни, конечно, при наличии вербального таланта. Увы, в последние десятилетия наплодилось множество авторов, во-первых, плохо владеющих русским языком, а во-вторых, считающих лукавство и уклончивость литературными достоинствами. Они ошибаются: неискренность – профессиональная черта дипломатов, а не писателей. И хотя власти предержащие ныне почти не прислушиваются к мнению писателей, наш долг говорить правду и читателям, и сильным мира сего. Да, за это не получишь нынче премию «Большая книга», но ведь и Льву Толстому не дали Нобелевскую премию, и премии «Ясная поляна» у него тоже не было.

– Есть ли у писателя сегодня реальная возможность влиять на события в стране? А у Союза писателей, утратившего свою прежнюю власть и материальные возможности? Как «музам» заставить замолчать пушки?

– Союз писателей ныне утратил свои былые позиции по двум причинам. Прежде всего, это была продуманная акция политтехнологов, направленная на ослабление влияния слова на умы: слишком большую роль литераторы сыграли в разрушении советского государства. Лукавые преемники это обстоятельство учли. Помните знаменитую эпиграмму времён «оттепели»:

Нам, товарищи, нужны

Подобрее Щедрины.

И такие Гоголи,

Чтобы нас не трогали…

Далее. Случайно или целенаправленно во главе всех частей распавшегося Союза писателей оказались или ничтожные литературные персоны, или талантливые литераторы, но лишённые воли и принципов. В результате, влияние писательского сообщества на российский социум сегодня можно определить названием одного странного романа «Около нуля». Сегодня новый лидер Союза писателей России Николай Иванов предпринимает отчаянные усилия, чтобы реанимировать некогда мощную организацию. Хочется пожелать ему удачи… А музы, по-моему, никогда не заставляли пушки замолчать. Напротив, музы в случае войны меняли свои кифары на боевые трубы. Бороться за мир – это благородное дело, а вот быть пацифистом во время войны – это примерно то же самое, как объявить себя непротивленцем, когда на твоих глазах хулиганы убивают прохожего.

– В качестве доверенного лица Президента России что лично Вы или Ваши коллеги могут сделать для культуры, искусства, писательского цеха? Недавно Вы говорили в интервью, что Вас потрясла ситуация с Татьяной Дорониной – но можете ли Вы, скажем, вмешаться в неё или в какие-то иные шокирующие общественные ситуации?

– Я был трижды доверенным лицом Владимира Путина, 14 лет входил в состав президентского Совета по культуре. К сожалению, почти все мои инициативы так ничем и не закончились. Да, президент поддержал моё предложение возродить эталонное издательство «Художественная литература», но исполнители нашли туда такого директора, что я даже пожалел о своей инициативе. Я много раз призывал вернуть Роспечать, развалившую книжное и литературное дело в стране, в лоно Министерства культуры. Со мной все соглашались, но писатели до сих пор остаются в ведении Министерства цифрового развития. Не странно ли?

Другой пример. Я и мои товарищи неоднократно призывали прекратить погром эталонного русского театра. Речь прежде всего о МХАТе имени Горького, которым 30 лет руководила Татьяна Доронина, макиавеллиевским манером удалённая из театра год назад. Внедрение туда в качестве худрука куратора «Золотой маски» Эдуарда Боякова примерно то же самое, как назначение пиромана начальником противопожарной охраны. Уже сняты из репертуара больше десятка любимых зрителями спектаклей, в том числе и мои комедии «Особняк на Рублёвке» и «Как боги», а взамен в храме Мельпомены читают лекцию о том, как правильно распределить домашний мусор в четыре контейнера! Актёрам, возмутившимся такой странной переориентацией русского реалистического театра, не дают играть в спектаклях. И это не бред, а реальность. Но президент Путин, а Доронина после награждения в Кремле час рассказывала ему о катастрофе, последствия которой для русского театра ещё просто не осознаны, взял качаловскую паузу. Мне, как трижды доверенному лицу, это горько и обидно… Я-то всегда считал и продолжаю считать, что Путин в нашей стране не только гарант Конституции, но и гарант здравого смысла…

– Вы пишете книги, пьесы и киносценарии – как Вы считаете, какое направление больше востребовано народом? Многим кажется, что зрелищные искусства, кино и театр, вытесняют книгу – это так? Уж не говоря об Интернете, который формирует особое, «клиповое» мышление, создаёт привычку к коротким текстам, быстро усваиваемой информации, неглубокой подаче…

– Если даже бои гладиаторов в Риме не вытеснили античную литературу, то каким образом кино и театр могут вытеснить книгу? Научно доказано, что именно чтение максимально развивает мозг и заставляет работать воображение. Скажу больше: литература лежит в основе таких синтетических искусств, как театр и кино. Главное, чего не хватает сегодня театру и кино, так это хорошей литературы. Экранизация слабого романа – это выброшенные продюсерами деньги и зря потраченное зрителями время. Особый разговор – «проза блогеров». Торопливая случайность текстов, возможная, когда нужно мгновенно отреагировать на событие и вбросить текст в Сеть, в литературе недопустима. Однако авторы именно таких «кликнутых черновиков» ныне объявляются писателями и увенчиваются премиями. Тогда почему подгулявший гражданин, поющий в трамвае, не солист Большого театра?

– О «молодой» литературе – читаете ли Вы её? Какие наблюдаете тенденции? Выделяете ли каких-то авторов, у которых есть потенциал? Были ли в Вашей биографии случаи, когда Вы помогали открытию молодых талантов? Считаете ли Вы перспективным то, что сейчас люди приходят в литературу?

– Да, я помогал молодым писателям. В советские времена даже был секретарём Союза писателей РСФСР по работе с молодыми. В бытность главным редактором «ЛГ» придумал тематическую полосу «Литрезерв», где опубликовались многие талантливые дебютанты. В затеянной мною премии «Золотой Дельвиг» имелась специальная номинация для талантливой молодёжи. Читаю ли я молодую литературу? Приходится… Что меня в ней смущает? Во-первых, обилие авторов, лишённых от природы вербальных способностей. Им не объяснили в самом начале, что без особого словесного дара в литературе делать нечего. Раньше для этого существовал целый штат консультантов, которые мягко, но твёрдо объясняли: «Вам, голубчик (голубушка), лучше поискать другую сферу применения своего честолюбия!» Именно это я бы сказал трём четвертям лауреатов премий «Большая книга», «Букер», «Ясная поляна» и т. д. Во-вторых, период ученичества, овладения литературным ремеслом ныне сведён до минимума, а то и вообще упразднён. В свет выпускаются книги, которые во времена моей литературной юности редактор вернул бы на доработку со словами: «Вам рано писать, надо ещё долго учиться!» А теперь такой «сырец» не только поступает на магазинные полки, но и отмечается премиями, например, за конъюнктурный антисоветизм. Молодой автор, обретя лавры, решает, что учиться больше нечему, что он мастер, а он даже не подмастерье… Понятно, что такие «недоподмастерья» создать настоящие произведения не в состоянии. Увы, у нас сейчас принято из политических соображений заигрывать с молодёжью, и на состоянии современной русской литературы это отражается не лучшим образом. Низкий уровень «поэтов», приехавших на творческий семинар в Тавриду пару лет назад, меня буквально ошеломил. Такое впечатление, что их просто поймали на улице и попросили некоторое время поизображать из себя стихотворцев…

– Немного о «Литературной газете». Сейчас меняется традиционный формат литературных и в целом культурных изданий. Это благо, зло или неизбежность? Положение многих литературных изданий сегодня тяжёлое – видите ли Вы пути выхода из этого «гуманитарного кризиса»?

– Это неизбежность. Придя в 2001 году на пост главного редактора «ЛГ», я озаботился созданием сайта. Его попросту не было, хотя газетой до меня руководили весьма продвинутые журналисты. Сегодня количество пользователей сайта «ЛГ» значительно превышает бумажный тираж. Ну и что? Главное не носитель, а содержание. Эпос о Гильгамеше, выдавленный на глиняных табличках, мы сегодня можем прочесть на планшете. И что? Гильгамеш от этого поменял сексуальную ориентацию? Нет, не поменял.

А вот тема «рынок и пресса» – совсем другой разговор. Между прочим, «ЛГ», основанная Пушкиным и Дельвигом в 1830 году (нам скоро исполнится 190 лет), закрылась во второй половине 19 века, когда в газетно-журнальную сферу пришли настоящие рыночные отношения. Мне кажется, наша власть не совсем понимает, что «ЛГ» и «толстые» журналы – это особый, исторически сложившийся, очень важный сектор культуры, который не может зависеть от рыночной стихии, ведь не закрывают же, к примеру, разные музеи-квартиры, хотя окупить они себя не могут. Вопрос о «толстых» журналах мы тоже ставили перед президентом на Совете по культуре и Литературном совещании в 2014 году, но воз и ныне там. Надеюсь, когда Роспечать вернут в лоно Минкультуры, решится вопрос и с финансированием «толстых» журналов. Речь идёт ведь о небольших деньгах. Средств, потраченных на одни гастроли большого симфонического оркестра, той же «Юности» хватит на год. Другое дело, что возглавлять «толстые» журналы должны крупные писатели с разными, желательно, идейно-эстетическими предпочтениями. Сегодня же во главе иных изданий стоят просто анекдотические персонажи, частично описанные мной в сатирических романах.

– Часто ли Вам задают вопросы о прототипах Ваших романов о литературном цехе – «Козлёнок в молоке», «Гипсовый трубач»? Что такое прототип для писателя – необходимость, реальная основа сюжета, или просто редкая удача, когда невозможно пройти мимо яркого типажа?

– Конечно, задают. В моём новом романе «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», тоже отчасти посвящённом литературным нравам, мелькает «косящая» под Ахмадуллину поэтесса Ника Лаева. Говорят, «прототипша» себя узнала и смертельно обиделась. Впрочем, на все эти вопросы можно найти ответы в моих эссе «Как я варил «Козлёнка в молоке» и «Как я ваял «Гипсового трубача», их можно прочесть на моём сайте, а скоро они в новой редакции выйдут в сборнике «Селфи с музой» в издательстве «Аргументы недели».

Вопросы задавала Елена Сафронова

Портал «Ревизор.ru», ноябрь 2019 г.

«Смотрины» против «Практики»

– Юрий Михайлович, расскажите, как прошёл театральный фестиваль «Смотрины»?

– Это был уже второй театральный фестиваль «Смотрины». Первый состоялся в 2015 году, и приезжие театры играли мои пьесы на сцене Театра «Модерн». Тогда приехали многие российские коллективы, был русский театр из Еревана во главе с моим другом Александром Григоряном, недавно, к сожалению, ушедшим из жизни. Дальнее зарубежье представлял венгерский театр из города Кечкемет. Увы, в этом году на то, чтобы пригласить театры из СНГ и Дальнего зарубежья, средств не хватило, хотя мы и вели переговоры с русским бакинским театром и белградским «Мадлениумом». Первый блестяще поставил мою комедию «Халам-бунду», второй – «Чемоданчик».

«Смотрины» проходят при поддержке Министерства культуры РФ и являются единственным в стране авторским фестивалем здравствующего драматурга. В этом году, как и прежде, фестиваль открылся в МХАТ им. Горького, а закрылся в переполненном зале Московского театра сатиры 384-м показом комедии «Хомо Эректус» (постановка Андрея Житинкина), идущей на этой сцене 15 лет. В программу также входила мелодрама «Одноклассники» (режиссёр – Борис Морозов), представленная Театром Российской армии в двухсотый раз. Приезжие коллективы играли на сцене «Вишнёвого сада», и хотя зал там вдвое вместительнее, чем в «Модерне», пустых мест не было. Вообще, мой зритель не только многочисленный, но и благодарный.

– Какие постановки фестиваля вы бы особо отметили?

– Особенность «Смотрин» заключается в том, что это не конкурс, а, скорее, смотр лучших постановок моих пьес, широко идущих по стране и за рубежом. Отбор осуществляет оргкомитет, но последнее слово – за мной, ведь я езжу на все почти премьеры, и несу, так сказать, персональную ответственность перед зрителями за уровень привезённых спектаклей. Но, подчеркну снова, несколько блестящих постановок мы не смогли привезти из-за скромности бюджета. Речь о Новосибирском «Апельсине», Тульском, Мурманском, Оренбургском, Хабаровском и других драмтеатрах. Из афиши «Смотрин-2019» не могу не выделить «Халам-бунду» Иркутского театра имени Охлопкова, «Чемоданчик» Самарского художественного театра, «Золото. Любовь. Революция» («Золото партии») Пензенского академического театра, «Левую грудь Афродиты», привезённую театром из Борисоглебска, «Как боги» Рыбинского драмтеатра. Особым гостем фестиваля был Театр-студия Всеволода Шиловского, поставившего несколько моих пьес и сыгравшего в них главные роли. Настоящим подарком стал спектакль «Женщины без границ», восстановленный в новой версии народным артистом Олегом Царёвым специально к «Смотринам». Дело в том, что под названием «Он. Она. Они» эта пьеса в его постановке с большим успехом шла на сцене «Модерна». Её любили зрители, но поскольку я резко выступил в прессе против надуманных обвинений в адрес Светланы Враговой, бессовестно изгнанной из ею же созданного театра, то новый худрук «Модерна» Грымов интеллигентно отомстил – снял успешный спектакль из репертуара. Однако на «Смотринах» москвичи снова смогли увидеть эту полюбившуюся вещь.

– В «Смотринах» принимал участие и МХАТ им. Горького. Как у вас складываются отношения с новым руководством театра?

– В 2015-м «Смотрины» открывались на сцене МХАТ имени Горького моей мелодрамой «Как боги» в постановке Татьяны Васильевны Дорониной. В этом году фестиваль стартовал новой редакцией, а, по сути, новой инсценировкой моего романа «Грибной царь», хотя я настаивал, чтобы открылся фестиваль «Золотом партии», но там уже начали зачищать наследие Дорониной. Называется спектакль «36 часов из жизни одинокого мужчины». Обе постановки осуществил Александр Дмитриев. Текст остался почти без изменений: его чуть сократили и зачем-то фирму «Сантехуют» переименовали в «Микаэль Верлен». Видимо, так красивее в понимании Боякова. На мой вкус, огромные человеческие фигуры, мятущиеся на гигантском экране, отвлекают внимание от актёров, которые кажутся чем-то вроде говорящих пешек. Возможно, так и задумано. Но в любом случае огромный зал был забит до отказа, что приятно удивило открывавшего фестиваль заместителя министра культуры Павла Степанова, незадолго до этого побывавшего на «Последнем герое», шедшем в пустом зале. В целом спектакль удался. Но, конечно, это уже не доронинский традиционный социально-психологический театр. Это другое, это гипертрофированная «Практика», которой неуютно на академической сцене, ведь она ещё не доросла до такого зала…

– А что же с Дорониной?

– Доронина – национальное достояние, и то, что с ней случилось, вызывает оторопь. Надеюсь, она всё-таки восстановит связь с театром, который создала на руинах и которым руководила 30 лет, станет действующим президентом МХАТ имени Горького и председателем художественного совета, пока ещё так и не созданного. Все этого ждут. С Татьяной Васильевной, которую считаю не только великой актрисой, но и выдающимся режиссёром, я сотрудничаю с 2000 года. В 2001 году Станислав Говорухин поставил в МХАТе под названием «Контрольный выстрел» мою пьесу «Смотрины», и она до сих пор в репертуаре, где значатся ещё две мои вещи – «Как боги» и «Особняк на Рублёвке». Все три спектакля пользовались у публики популярностью. Но с приходом новой команды во главе с Эдуардом Бояковым их играют всё реже и реже. Я хотел забрать пьесы и отдать другим театрам: кто же откажется от аншлаговых вещей? Но Бояков попросил пока не забирать, планируя «отредактировать» их. Как? Если как «Грибной царь», то лучше не надо! Да, они поставлены в «эстетике Дорониной». А разве это плохо? Это замечательно! Эталонный, нормативный театр разрушить легко, а восстановить невозможно.

– Чем порадует второй сезон конкурса «Автора – на сцену!»?

– Напомню, конкурс «Автора – на сцену!» в прошлом году учредили Национальная ассоциация драматургов (НАД) и «Театральный агент», возглавляемый Викторией Сладковской. Задача: поддержка и продвижение современных российских авторов, работающих в традиционном ключе. К сожалению, забота государства и финансовые щедроты в последние четверть века изливались в основном на «новую драму», которая, видимо, от изобилия средств и «золотых масок» вообразила себя монополистом в современной драматургии. А это совершенно не так, прежде всего из-за невысокого уровня их пьес, не задерживающихся в репертуарах. Мы же поддерживаем тех профессионалов, которым трудно существовать в ситуации, когда неумение и симулякры объявлены новаторством. В прошлом году на конкурс поступило 250 пьес, жюри выбрало десять работ – совершенно разных по тематике и стилистике. Авторы, кроме дипломов, получили по сертификату достоинством в полмиллиона рублей. Для театров, особенно губернских, принявших пьесы наших лауреатов к постановке, это неплохое подспорье.

В этом сезоне на конкурс поступило более 300 пьес. Условия те же. На днях появится короткий список, а «золотая десятка» будет названа на торжественном оглашении итогов 17 декабря в Театре имени Маяковского.

– Над чем сейчас работаете?

– 2 ноября на фестивале «Смотрины» я прочитал публике новую пьесу «В ожидании сердца». Приняли очень тепло. Сейчас её дорабатываю. Вместе с издательским домом «Аргументы недели» готовлю к выпуску сборник эссе «Селфи с музой» и книгу малой прозы «Три позы Казановы». Они скоро появятся на прилавках. В АСТ продолжается выпуск моего 12-томного собрания сочинений. В производстве уже 6 и 7 тома с новой редакцией «Гипсового трубача». Будет и том с десятью пьесами. Для АСТ же готовлю сборник рассказов о советском детстве…

Беседовал Александр Трегубов

«Московский комсомолец», ноябрь 2019 г.

Турбулентный транзит

– Юрий Михайлович, в своих романах и пьесах вы много пишите о жизни в СССР. Но ваш взгляд на наше советское прошлое кардинально отличается от того, что нам навязывает ТВ, кино и современный либеральный театр. Например, в сериале про майора Соколова «Сатана», «Мосгаз», «Формула мести», – в 70-х годах открыто стоят проститутки на улицах, один секретный генеральный конструктор ракет продаёт секреты американцам (сериал), другой педофил, в 70-х открыто продают наркотики на ипподроме и много всякого другого вранья. Даже в фильмах, которые считаются патриотическими, типа «Движение вверх», полно антисоветчины. Почему именно сейчас такой вал этого вранья? Почему снятые у нас фильмы про СССР являются почти точной копией чернушных американских поделок 80-х, где космонавты в ушанках пьют водку на орбите? Почему опять на коне полузабытый Сорокин с его романом о дерьме «Норма»? Вы в своих ранних романах критиковали СССР. Чем критика отличается от вранья?

– Очернение советской цивилизации началось ещё тогда, когда она процветала, и мало кто предвидел её трагическое крушение. Собственно, «чернушным» было в значительной степени содержание «самиздата» и «тамиздата». Ради справедливости надо заметить, «сгущение» негатива в таких сочинениях являлось часто реакцией на принудительный оптимизм официальной советской литературы, точнее, на вымученную жизнерадостность бездарей, готовых за гонорар выполнять любые идеологические установки. Но крупные советские мастера Василий Белов, Юрий Бондарев, Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Фёдор Абрамов, Олег Куваев, Даниил Гранин, Владимир Орлов и многие другие никогда в «лакировке действительности» замечены не были. Наоборот. Кстати, если «принудительный оптимизм» был востребован в СССР властями, то «принудительный пессимизм» всячески поддерживался и поощрялся западными издателями и русистами. Это была часть информационной войны. Весьма одарённый и лукавый писатель Владимир Сорокин очень хорошо почувствовал эту конъюнктуру и удачно в неё встроился. Именно в этом, а не в психическом отклонении, думаю, секрет его навязчивой капрофагии.

После 1991 года началось целенаправленное создание чёрного мифа об СССР, сперва на инерции отрицания свергнутого строя, по отработанному советским агитпропом принципу «при проклятом царизме…», а потом, после краха «гайдаровских реформ» и расстрела парламента, это делалось для того, чтобы переключить внимание народа с убогой ельцинской реальности на ужасы «проклятого совка». Понятно, что честные мастера культуры этими подлостями не занимались, но вчерашние подмастерья социалистического реализма, оптимисты на зарплате, горемыки самиздата охотно откликнулись и впряглись в эту работу. Бездарные люди, не способные создать что-то новое, – всегда эпигоны, вот они и стали перепевать самиздатовскую чернуху вкупе с американской кинорусофобией. Сегодня этим занимаются уже 30-летние авторы, вообще не имеющие понятия о том, как и чем жили в СССР. Появились даже виртуозы злобных антисоветских фэнтзи. Но играют в такие игры и взрослые дяди, играют ради премий, вроде «Большой книги», «Букера» и «Ясной поляны». Деньги и премии не пахнут. А что ещё можно сказать про роман Иванова «Пищеблок», где в пионерском лагере детской кровушкой кормятся вампиры, возглавляемые героем гражданской войны. Думаю, Лев Толстой, узнав, за какие книги вручают премию «Ясная поляна», приказал бы выпороть своего правнука на конюшне…

Мои первые повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» тоже были весьма критичны по отношению к советской реальности, их долго не печатали, но то был «критический реализм», направленный совершенно искренне против того, что нам, как тогда выражались, мешало жить. И когда они увидели свет, это стало потрясением общественного сознания. Кстати, в моём новом романе «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» я снова вернулся в поздние советские времена, в 1983 год, и попытался взглянуть на «развитой социализм» с высоты обретённого жизненного, социального и исторического опыта…

– У вас недавно вышла очень острая публицистическая книга «Желание быть русским», которая всячески замалчивалась либеральной критикой. Как раз выход книги совпал с вашей «ротацией» из Президентского Совета по культуре. Связываете ли вы два этих события?

– Да, книга вышла в издательстве «Книжный мир», которое давно и успешно выпускает мою публицистику. Эссе «Желание быть русским» – это попытка проанализировать, почему мы, русские, и царями, и советской властью, и нынешним Кремлём воспринимаемся не как самоценный народ, имеющий собственные проблемы и недуги, а как своего рода «средостение» между этносами, населяющими нашу федерацию. Воспринимаемся как своего рода «этнический эфир», которого как бы и нет в природе. Заметьте, своих государственных институтов русские не имеют и с этим смирились, но в нашем правительстве нет даже «русского приказа», который системно бы анализировал и решал проблемы государствообразующего народа. Вывод мой неутешителен: дальнейшее небрежение русским народом может для нынешней версии государства российского закончиться тем же, чем закончилось для империи Романовых и СССР. По странному стечению обстоятельств, вскоре после выхода книги меня «ротировали» из Президентского Совета по культуре, ко мне охладели сразу несколько телеканалов, прежде наперебой приглашавших в эфир. Увы, непросто быть в России русским писателем.

Сыграл свою роль и мой конфликт с вдовой Солженицына, пытающейся сделать из своего покойного мужа пророка в белых ризах, что очень непросто, учитывая его многослойную биографию. Кстати, в книге «Юрий Поляков: текст, контекст и подтекст…» известный литературовед Михаил Голубков даёт очень любопытный сопоставительный анализ писательских позиций моей и солженицынской. Книга вышла в АСТ к моему 65-летию.

– Вы сейчас много занимаетесь театром. Пишите новые пьесы, создали Национальную ассоциацию драматургов, проводите фестиваль «Смотрины». Почему театр, а не кино? В кино аудитория же больше.

– Вообще-то, не я пришёл в театр, а театр пришёл ко мне. С конца 1980-х начались инсценировки моей ранней прозы. Был знаменитый спектакль «Работа над ошибками» Станислава Митина в Ленинградском ТЮЗе. Кстати, «Табакерка» тоже начиналась со спектакля «Кресло» – сценической версии «ЧП районного масштаба», о чём покойный Табаков не любил вспоминать. А с середины 1990-х я активно выступаю как драматург. Одной из первых стала постановка моей пьесы «Смотрины» во МХАТ им. Горького у Татьяны Дорониной. Её осуществил Станислав Говорухин, и это была его первая работа на театре. Спектакль до сих пор в афише МХАТ под названием «Контрольный выстрел», но какова будет его дальнейшая судьба после отстранения Дорониной и захвата МХАТа командой Эдуарда Боякова с Захаром Прилепиным, не знаю. С Бояковым мы с разных театральных планет, а Прилепин… он, скорее, вообще «шатл».

Сегодня мои пьесы идут по всей стране и собирают полные залы к вящему негодованию «новодрамовцев», но я не виноват, что они так и не научились писать качественные пьесы. Ни один из «братьев дурненковых» (я для себя так называю авторов этого направления) не может похвастаться тем, что его пьесу, скажем, на сцене Театра сатиры сыграли почти 400 раз. Недавно закончился второй театральный фестиваль «Смотрины». Это единственный в России авторский фестиваль здравствующего драматурга. 13 дней в Москве на сцене «Вишнёвого сада» играли мои пьесы театры из разных городов – Иркутска, Самары, Рыбинска, Борисоглебска, Пензы… Публика принимала восторженно.

А Национальную ассоциацию драматургов мы затеяли, обнаружив, что в стране нет ни одного профессионального объединения тех, кто пишет пьесы. Дело дошло до того, что в оргкомитет Года театра не вошёл ни один драматург. Забыли. Теперь, думаю, не забудут. Первое, что мы сделали, это организовали вместе с «Театральным агентом» конкурс «Автора – на сцену!», чтобы подержать замордованных и оболганных «золотомасочной тусовкой» авторов традиционных пьес, а точнее сказать – профессионалов. 17 декабря мы обнародуем во второй раз «золотую десятку». Каждый победитель, кроме диплома, получит сертификат на полмиллиона рублей – на постановку своего детища в любом из заинтересованных театров.

А с кино я не прерываю связей. По моим книгам снято 13 лент. Веду переговоры об экранизации «Гипсового трубача», «Любви в эпоху перемен» и «Чемоданчика». Но, как мне честно признался один режиссёр: «Тебя трудно ставить – в твоих романах главное – слово, а как раз это сложнее всего перевести на киноязык…»

– Что ждёт русский театр, кино и русскую литературу в ближайшие 10 лет?

– Если театр, почти переставший быть русским, останется в руках «золотомасочной тусовки», если литература останется в ведении Роспечати (Министерство цифрового развития) и тон будет по-прежнему задавать «Большая книга», то я за них (литературу и театр), как певал Окуджава, «не дам и ломанной гитары». Увы, сегодня кино, столичные театр и литература за редким исключением занимаются на казённые деньги методичным разрушением государства. Власть этого не понимает, так как романов не читает и в театр не ходит. Это не значит, что я согласен со всем, что происходит в Отечестве, но спор с властью – это одно, а подтачивать, как термиты, несущие конструкции державы, – это совсем другое…

– Как вы видите Россию после Путина? И кого вы видите на месте ВВП?

– На месте Путина я никого не вижу. Сопоставимой фигуры в окружении нет. Впрочем, и не может быть при сложившейся после расстрела парламента политической системе. Ведь система у нас носит не состязательный, а согласовательный характер, причём все согласования совершаются подспудно. Плохо это? Не знаю, если учесть, что наша либеральная оппозиция даже не прозападная, а подзападная, и либеральные «сусанины» так и норовят завести в Кремль неприятеля. Но в итоге, мы можем попасть в ситуацию, когда персона, согласованная в государственной тиши, не будет, в отличие от 2001 года, принята народом, который может безмолвствовать, а может и безумствовать, как в 1917-м и 1991-м. Я очень боюсь турбулентного транзита власти…

Беседовал Владимир Казаков

«Экспресс—газета», ноябрь 2019 г.

Кафедра, а не полигон

– Театральные фестивали интересны не только составом участников, который, естественно, меняется от раза к разу, но внутренней динамикой, придающей им необщее выражение лица. Куда, по-вашему, направлен главный вектор «Смотрин»?

– Главный вектор «Смотрин», нравится это кому-то или не нравится, направлен на меня, так как это фестиваль авторский, в центре его творчество одного автора. Это, конечно, налагает ответственность, ведь если мои новые пьесы, написанные в промежутке между фестивалями, окажутся слабее прежних, наш взыскательный зритель это сразу заметит. Критики-то вряд ли. Их эстетическое чувство давно носит платно-тусовочный характер. Есть, разумеется, исключения, Татьяна Москвина, к примеру, но это, увы, единицы. Замечу также, что «Смотрины» – единственный в России авторский фестиваль здравствующего драматурга, и я намерен этим фактом как можно дольше радовать своих поклонников и огорчать недоброжелателей.

– Театрам из регионов всегда очень сложно выбраться в столицу. «Смотрины» для них не только возможность «проверить» свои спектакли на московской публике, но и показать ей театр, не похожий на тот, к какому она привыкла?

– Начать, думаю, надо со слов признательности, ведь средства на проведение «Смотрин» вот уже второй раз выделяет Министерство культуры. Конечно, их оказалось недостаточно, пришлось вложить и собственные сбережения. Но всё равно в этом году, в отличие от 2015-го, мы не смогли из-за скромности бюджета пригласить театры из СНГ и дальнего зарубежья, хотя вели переговоры с Бакинским русским театром, играющим «Халам-бунду», и Белградским «Мадлениумом», поставившим «Чемоданчик». По той же причине мы смогли себе позволить из «отдалённых» театров только Иркутский театр имени Охлопкова, а ведь отличные спектакли по моим пьесам идут и в Хабаровском драмтеатре, и в Приморской «Молодёжке», и в Новосибирском «Апельсине». Не по силам оказался нам и Мурманский драмтеатр. Жаль, очень жаль!

Конечно, для тех, кого удалось привезти в Москву, сыграть свои работы на сцене театрального центра «Вишнёвый сад» – большая удача, и я благодарен Александру Вилькину за гостеприимство, разумеется, компенсированное из бюджета фестиваля. А вот мнение столичных зрителей, посмотревших работы Рыбинского драмтеатра, Самарского художественного театра, Борисоглебского городского театра, Пензенского академического театра и других участников, оказалось единодушным: побольше бы таких высококлассных постановок в московских театрах. Кстати, полный зал собирался и на москвичей – на спектакли В. Шиловского, на антрепризного «Козлёнка в молоке», на «Женщин без границ» О. Царёва.

– «Смотрины» не обходятся без премьеры: МХАТ им. Горького представил «36 часов из жизни одинокого мужчины». Вы существенно переделали свою пьесу «Грибной царь», которая не один год шла на этой сцене. Что подвигло Вас на новую редакцию вполне успешной пьесы?

– Да, «Смотрины-2015» тоже открывались в МХАТ им. Горького моей мелодрамой «Как боги» в постановке блестящей Татьяны Васильевны Дорониной. А мой роман «Грибной царь» был прекрасно инсценирован почти десять лет назад режиссёром Александром Дмитриевым и шёл с успехом, но потом несколько лет не игрался из-за временного ухода из театра исполнителя главной роли Валентина Клементьева. Речь о восстановлении спектакля велась давно, и Доронина даже намечала даты «ре-премьеры», но восстановлен спектакль был специально к фестивалю по инициативе Эдуарда Боякова, уж очень ему не хотелось открывать фестиваль «Золотом партии», на чём пытался настаивать я. Уже тогда Бояков начал борьбу с доронинским наследием. Текст я нисколько не менял, возможно, что-то откорректировал сам Дмитриев, как автор инсценировки. Сценическое воплощение пьесы, конечно, сильно отличается от прежнего. В какую сторону? Решит зритель, но мне кажется, очевидно агрессивное наступление «Практики» на эстетику русского реалистического театра. Во всяком случае, актёры явно потерялись на фоне огромного агрессивного экрана. Кстати, название «36 часов из жизни одинокого мужчины» – моё, таким был подзаголовок в первом издании романа 2005 года. К слову, у фестиваля сложились уже традиции: открытие в МХАТе, кульминация – в Театре Российской армии, закрытие в Театре сатиры у Ширвиндта. В этом году мы пока остались верны традициям. Что дальше – не знаю…

– В рамках фестиваля была организована читка Вашей новой пьесы «В ожидании сердца». Вы всегда стояли на том, что пьесу надо играть, а не читать. Что заставило отважиться на эксперимент, и довольны ли Вы его результатом? Что он дал Вам, как автору?

– Да, я считаю, что пьесы пишут для того, чтобы их играли на сцене. Читка вместо полноценного спектакля, да ещё высокопарно именуемая премьерой, – это, на мой взгляд, ерунда и шулерство. С таким же успехом одинокого велосипедиста с дробовиком за спиной можно назвать военным парадом. Моя читка – это и есть просто читка в первоначальном смысле. Я читал тем, кто интересуется моей драматургией, новую, ещё не остывшую пьесу. В рамках авторского фестиваля это вполне логично. Прежде мне приходилось читать пьесы только актёрам, когда вещь уже принята к постановке. Занятие, доложу вам, не для слабонервных. Кстати, чтение на публике помогает автору понять слабые места пьесы, неточности, длинноты, потери темпо-ритма, неорганичность реприз. Особенно это важно для комедии. И я уже знаю, что надо сделать для улучшения текста. Но в целом реакция публики была очень живая, искренняя, были высказаны точные, даже ехидные замечания…

– На этот раз театров из-за рубежа, к сожалению, не было. Между тем, Ваши пьесы достаточно активно ставят и на постсоветском пространстве и в Восточной Европе. Чем интересны наши, сугубо российские проблемы тем, кто живёт в совсем иных реалиях?

– Да, не было. О причинах я сказал выше. Думаю, что и в СНГ, и в дальнем зарубежье, мои пьесы интересны прежде всего тем, что это честный разговор о сегодняшней России, о её нынешних проблемах, о людях, угодивших из «огня» социализма в «полымя» нелепого капитализма. Мои пьесы интересны своей верностью традиции, ведь только в ней возможна настоящая, а не мнимая художественная новизна. К тому же, я реалист, а реализм всегда уникален, ибо национален. Модернизм в литературе и в театре – это что-то вроде «Биг Мака», который одинаков и в Москве, и в Токио, и в Нью-Йорке. У нас только мяса могут не доложить…

– Не за горами ещё один фестиваль, к которому Вы имеете непосредственное отношение – «Автора – на сцену!». Много ли тех, кто готов принять от Вас эстафету бескомпромиссного разговора о болях и радостях обычного человека, такого с кем может отождествить себя большинство сидящих в зрительном зале?

– Этот конкурс мы, Национальная ассоциация драматургов, и «Театральный агент», возглавляемый Викторией Сладковской, учредили в прошлом году. Название «Автора – на сцену!» – это одновременно и наш девиз. Мы работаем на продвижение традиционной отечественной драматургии, рассчитанной на широкого зрителя и репертуарный театр. Как-то так случилось, что в последние десятилетия поддерживались и поощрялись (государством в том числе) в основном авторы «новой драмы», которым зрителей в зале чаще заменяют многочисленные «Золотые маски» на стене директорского кабинета. «Нормальная» пьеса объявлена несуществующей, погибшей вместе с советской культурой. На самом деле, это стратегическая уловка, дорого стоившая русскому театру. Устранить этот перекос – главная задача, стоящая перед теми, кто помнит, что театр – это кафедра, а не полигон болезненных фантазий автора и режиссёра.

Главная особенность нашего конкурса в том, что «золотая десятка» победителей получает не только красивые дипломы и напутствия мастеров, но и сертификаты на полмиллиона рублей – каждый. Эти средства автор передаёт театру, который берётся за постановку его детища. В прошлом сезоне поступили в жюри 250 пьес. В этом – больше трёхсот. В начале октября мы обнародовали «долгий список». «Золотая десятка» станет известна 17 декабря.

Беседовала Виктория Пешкова

Газета «Культура», 12 ноября 2019 г.

Это ли не счастье?

Накануне 65-летнего юбилея автор «ЧП районного масштаба», «Козлёнка в молоке», «Грибного царя» и многих других произведений, которые любят миллионы, побывал на Радио «Комсомольская правда», на записи популярной программы Андрея и Юлии Норкиных «Простыми словами»…

«То, что происходит в современной драматургии, – катастрофа»

– …Юрий Михайлович, сейчас в самом разгаре – Театральный фестиваль «Смотрины» по вашим драматическим произведениям… Даже по меркам столицы событие это примечательное и незаурядное: в этом празднике участвует десяток театральных коллективов…

– Да, это крупнейшие столичные коллективы – МХАТ им. Горького, Московский театр сатиры, Центральный Академический театр Российской армии, Театр Всеволода Шиловского, Театральная компания «Сюжет». Приедут гости из губернской России – театры: Рыбинский, Борисоглебский, Пензенский областной драматический им. А. В. Луначарского, Самарский художественный, Иркутский академический им. Н. П. Охлопкова… Вы не представляете, какие прекрасные коллективы работают в городах по всей стране! Зачастую в регионах спектакли по моим пьесам ставят даже лучше, чем в иных столичных театрах. Там нет этого зуда новины, болезненной страсти сделать пусть хуже, но не так, как у других. Там не увлекаются псевдоноваторством ради благосклонного кивка «Золотой маски», дешёвым эпатажем на потребу дурного вкуса. Прежде всего, они пытаются донести мысли и образы автора. Я драматург традиционного направления, и меня больше интересует: ч т о, а не к а к.

– А что вообще сейчас происходит в российском театральном искусстве?

– На мой взгляд, если брать современную драматургию, мы имеем почти катастрофу. За тридцать лет не выдвинулся ни один драматург общенационального уровня, не говоря уже о масштабах Островского, Булгакова, Вампилова. Почему? Потому что благодаря новым смыслам рождаются новые формы, а не наоборот. Если от драматурга не требуется художественного осмысления того, что происходит в обществе и душах современников, как он вырастит во властителя дум? Никак. Ставка на новизну любой ценой приводит к обессмысливанию того, что творится на сцене. Если нож точить бесконечно, у вас в руке останется одна ручка. Вот «ручка от ножа» вместо драматургии и осталась.

(Тут необходима ремарка: наш собеседник скромно умалчивает о себе, но, кажется, давно правомерно вводить в обиход выражение «театр Полякова». Пожалуй именно наш сегодняшний собеседник и является единственным русским драматургом общероссийского масштаба, если оценивать уровень его пьес, количество постановок, значимость поднимаемых проблем, глубину образов и узнаваемость стиля. – Прим. редакции «КП».)

– Что, у нас и ремесленников нет?

– Есть, конечно. Ремесло – это замечательно. Но проблема современной художественной литературы, а драматургия – жанр изящной словесности, заключается прежде всего в том, что ныне очень плохо поставлено дело начальной профессиональной подготовки. Беда именно с ремеслом! Как заявил мне начинающий автор пьесоподобных текстов: «Вы ничего не понимаете! Я пишу доаристотелевскую драму!» Я ему ответил: «Напишите сначала грамотно хоть одну аристотелевскую пьесу, а потом беритесь хоть за догомеровскую мистерию…» Он моего юмора, кажется, не понял. И что выходит: неофит не умеет ещё написать нормальную пьесу с завязкой-кульминацией-развязкой, с характерными героями, с удобоваримыми диалогами, а его уже тащат на «Золотую маску», вручают премии. Ну как же! Пьеса-то про то, как прозектор влюбился в отрезанную женскую грудь! После этого автор уже уверен: а зачем мне учиться? Я уже лауреат. Впрочем, с министрами у нас то же самое…

«К власти надо относиться без подобострастия, но – объективно»

– Владеть ремеслом – это работать надо. А у нас сейчас как-то не очень это любят. Можно всегда прикрыться творческим процессом. «Я художник, я так вижу». Мы очень хорошо помним, как журнал «Юность» стал печатать ваши произведения. Сначала «ЧП районного масштаба», потом «Работу над ошибками» и «Сто дней до приказа». Повести отличались острой критикой. И это было очень шумно. Все о вас говорили. Вы и дальше работали в том же направлении – остро критиковали. Тем не менее, почему-то никогда не были либералом. Более того, для либералов вы – один из самых неприятных людей. Нам даже писали: вот ещё один прокремлёвский пропагандист. Не могут они вам простить критику Солженицына, этой иконы современной русской либеральной демократии.

– Вообще, это один из устойчивых мифов, что критика существующего порядка вещей, и в том числе властей предержащих, может быть только либеральной. Всё остальное – формы сервилизма. У меня из-за этого разгорелась полемика с Николаем Сванидзе на предыдущем съезде Союза журналистов. Он с трибуны заявил, мол, журналист – это синоним слова «либерал». Журналист, дескать, просто не может не быть либералом. А коли ты не либерал, то, соответственно, и не журналист, а так «пропагандос». Но, извините, а куда вы тогда засунете Каткова, Суворина, Розанова, Леонтьева, Меньшикова, славянофилов? Об этом я и сказал с трибуны съезда. Ведь консервативная пресса была до революции гораздо влиятельней и тиражней, чем оппозиционная. Просто у революционеров в деле развала империи нашёлся такой могущественный союзник, перед которым не устоял даже традиционный народный монархизм. Я имею в виду царя и его администрацию…

– Суворин был мракобес и всё такое. Можно найти много эпитетов, которые объясняют точку зрения Николая Карловича.

– Для либералов все оппоненты – мракобесы. Давайте разберёмся. Мракобесы – это те, кто предупреждали, что революция несёт стране развал и катастрофу? Кстати, все «мракобесы» очень хорошо знали либеральную идеологию. Они с неё начинали, как тот же Катков, а потом они повзрослели, перешли в другой лагерь, охранительный, и продолжали критиковать власть уже за неисполнение ею своей державной, удерживающей функции. Критика существующего порядка вещей может быть и справа, и слева. Кто-то костерит власть за то, что она слишком жёсткая. А кто-то за то, что она слишком мягкая и оттого недостаточно эффективная. Что опаснее: избыточность или недостаточность государства – это ещё вопрос? Я уверен: государственная недостаточность куда опасней.

– А вот ваша цитата: «Если писатель-публицист во всём согласен с властью, он приспособленец. Если ни в чём и никогда не согласен с властью, то он негодяй». Это о чём?

– О том самом! Вот я всегда был в оппозиции к Ельцину, я считал этот режим преступным, доведшим страну до обнищания, беззащитности и полураспада. Я был одним из основоположников антиельцинизма в литературе: сатирически, даже, как считают критики, издевательски изобразил ЕБН и в «Апофегее», и в «Демгородке». Но я отнюдь не утверждаю: всё, что делалось при Ельцине, было неправильным. То же могу сказать и о нынешней власти: она сделала много положительного, но ещё больше она не сделала для народа и страны. И всё-таки её КПД несравненно выше ельцинской «команды». Почему этого не хотят видеть люди, вроде Сванидзе? Я не знаю. Думаю, тут речь можно вести о какой-то психогенетической мутации. В любом случае: власти не надо откровенно хамить, даже борясь с ней, но и говорить с ней дрожащим голосом, даже защищая её, не следует.

– С эпохой Ельцина было связано много надежд на перемены к лучшему, к построению свободного богатого общества. Ведь вы этого хотели, судя по вашим упомянутым повестям. И что произошло? Почему вдруг разочаровались и ушли в оппозицию к этому новому?

– Да, я хотел, как и все, демократии и свободы слова, но мне в страшном сне не могло привидеться, что их будут укреплять с помощью пальбы из пушек по парламенту… Залп «Авроры», по-моему, был менее разрушительным. Может быть, благодаря писательской интуиции губительную подоплёку ельцинского правления я почувствовал раньше других, заранее. Со мной не соглашались, я тогда со многими друзьями-писателями разошёлся. Даже с домашними некоторыми рассорился. Но потом, спустя годы, они один за другим признавались: да, ты был прав…

«Архипелаг ГУЛАГ» – это не та книга, которую нужно изучать в школе…»

– А что смущает вас в Солженицыне?

– Ничего не смущает. Кроме того, что он не мой писатель. Для удовольствия я его никогда не читал. Я для удовольствия Гоголя, Лескова, Чехова, Бунина, Булгакова, Катаева читаю.

– Ну, как же, он же правду написал. Сколько было в концлагерях наших замучено…

– Да, он написал свою правду, часто не совпадавшую с исторической реальностью, опираясь на тогдашние мифологические цифры жертв, минимум в десять раз превосходящие реальные утраты. Всё равно речь идёт о гигантских потерях «перманентной» революции. Но преувеличивать на порядок зачем? Что за статистический мазохизм? А ярлык ненавистника Солженицына мне прилепили в 2014 году, когда я со своим неосторожным прямодушием в интервью газете «Культура» возмутился тем, что за четыре года до юбилея во все организации разослали циркуляры. Мол, с каким размахом следует отмечать столетие писателя. Зато ни слова о Константине Симонове, у которого в 2014 году тоже 100-летие. Ни гу-гу о Горьком, с его приближающимся 150-летием. Ни полслова о Тургеневе с его 200-летием. Как же так? А ведь они сделали для нашей культуры, мягко говоря, не меньше, чем автор «Ивана Денисовича».

– Считаете, это реверанс властей в сторону либералов?

– Не думаю, мне кажется, власть вообще смутно представляет себе, кто есть кто в искусстве. Просто Кремль решения принимает зачастую под давлением «ходоков». За Горького, видно, тогда попросить было некому. А уж как умеет «просить» Наталья Дмитриевна, общеизвестно. Кроме того, я имел неосторожность напомнить согражданам, что Александр Исаевич говорил о Советском Союзе – о нашей с вами Родине – живя в США. Он назойливо призывал Америку активно бороться против Советского Союза… А когда я ещё «до кучи» высказал мнение, что «Архипелаг ГУЛАГ» – это не та книга, которую нужно изучать в школе…

– Почему?

– Потому что вещь очень субъективная. Там много фактов, которые потом исторической наукой не подтвердились. Там же есть апологетические, мягко говоря, главы о предателе-генерале Власове, сочувственные страницы о бандеровцах. Вот есть замечательная вещица Солженицына «Один день Ивана Денисовича». О жизни заключённых в лагере. Хотите понять эпоху, трагедию этих людей, которые пострадали, кто невинно, а кто и за дело, – читайте «Один день…». Я спрашиваю, когда встречаюсь со школьниками, со студентами: а за что сидел Иван Денисович? Отвечают: он анекдот антисоветский рассказал. Или: он был против Сталина. Да нет же, он просто ушёл из своей части, а до нового места назначения не дошёл. По законам военного времени это называлось де-зер-тир-ством. Я служил в середине 1970-х в Группе советских войск в Германии, и если бы я ушёл из своего артполка и не дошёл бы до штаба дивизии, куда меня нередко посылали, мне бы тоже дали срок. В штрафбат точно отправили бы, хотя никакой войны тогда не наблюдалось. Потому что это армия, а не пионерский лагерь.

– Но в жизни Александра Исаевича был и такой эпизод, когда он отказался принимать государственную награду от Ельцина. А от Путина – принял. Да, какое-то время это была совершенно неприкосновенная фигура. Потом стали очень робко говорить: слушайте, чего-то мы с Солженицыным начинаем перегибать палку. Сейчас эти голоса звучат громче. Тем не менее, всё-таки Солженицын – великий писатель земли русской. И пока ещё в статусе неприкосновенной персоны.

– Скажу иначе: он очень крупная культурно-политическая фигура. И политик Солженицын оказался, как показывает время, гораздо крупнее Солженицына-писателя. Тиражи его книг катастрофически упали, о чём с плохо сдерживаемым удовольствием писал ещё Войнович в своём памфлете. Автор «ГУЛАГа», видимо, каким-то верхним нюхом почувствовал, что эпоха Ельцина заканчивается, с политической точки зрения принимать награду от него неперспективно, можно подвергнуть риску свой авторитет. Кстати, первым от ельцинского ордена отказался писатель-фронтовик Юрий Бондарев, но на это как-то внимания не обратили. Ещё любопытная деталь: гораздо критичнее меня высказался о Солженицыне ведущий писатель-либерал Владимир Войнович в книге «Портрет на фоне мифа». Однако вдова на него не обиделась: свой.

– Может быть, ваш конфликт связан с тем, что он писатель антисоветский, а вы – советский?

– Да, я – советский. И что? Я же не настаиваю на том, что моя точка зрения единственно правильная. Я просто её высказываю. Спорьте! Но если в нашем государстве с благословения кремлёвских политтехнологов «школы Натана Дубовицкого» и дальше будут размываться базовые ценности, это плохо кончится. Поясняю на примере. Солженицыну, который с пониманием относился к Власову, считая измену формой борьбы с ненавистным режимом, поставили памятник. И я тут хочу заступиться за Дмитрия Быкова – хотя он герой отнюдь не моего романа и не мой единомышленник. На него спустили всех собак, когда он высказался о желании написать книгу о Власове в серии «Жизнь замечательных людей». Ребята-кремлята, вы уж определитесь, чтобы не морочить людям головы. Если за одни и те же идеи Солженицыну ставят памятник, а Быкова ругают как последнего сукина сына, это уже какая-то форма государственной шизофрении с раздвоением личности.

«В СССР была культурная политика. А сейчас её, как системы, нет»

– Вы очень давно говорите, что государство неправильно ведёт политику поддержки театрального искусства, киноискусства. Мы имеем в виду выделение денег на съёмки и постановку спектаклей, мягко говоря, невысокого художественного уровня. Почему государство не следит за тем, на что и как потрачены средства?

– Мне кажется, проблема не в государстве как таковом, а в том среднем слое чиновников, у которых просто нет ни мировоззрения, ни позиции, ни идеалов. А если и есть, то они далеки от интересов нашей страны и народов, её населяющих. Вот пример. Есть фильм «Поручик Ржевский и Наполеон». Там, кстати, в роли Бонапарта снялся будущий президент Украины Зеленский. Более чудовищной ерунды, снятой на государственные деньги, да ещё к 200-летию победы над супостатом, невозможно себе вообразить… И больше к этой дате не сняли ни-че-го! Кто принимал такое решение? Неведомо. Кто ответил за это поношение? Никто.

– Погодите, вот вы – председатель Общественного совета Минкульта.

– Общественный совет не принимает решений, он лишь рекомендует и предостерегает. Кстати, к нашим рекомендациям и предостережениям едва прислушиваются. Была история с фильмом «Смерть Сталина», которому неожиданно выдали прокатное удостоверение. Потом посмотрели и сказали: батюшки, это же поклёп на нашу непростую историю. Вот тогда нас и собрали: мол, протестуйте от имени общественности. Потом я пытался выяснить, а кого наказали за выдачу прокатного удостоверения такой чудовищной галиматье? «Да ну вас, Юрий Михайлович, вы какой-то кровожадный…» Вот так.

– Когда мы с Кареном Георгиевичем Шахназаровым говорили про великое советское кино, он отметил, что был ежегодный заказ от государства крупнейшим режиссёрам. И процесс создания таких фильмов контролировали. И в результате чаще всего выходили очень сильные фильмы.

– В СССР была культурная политика. А сейчас её нет. Как системы. Я уже упоминал юбилеи великих писателей мирового уровня. Хоть один фильм по их произведениям был создан к годовщине? Нет. Почему? Бог весть…

– Может, и хорошо? Вы представляете, что сейчас сделают из классиков? «Матильду» помните?

– Хотиненко, Кара, Бортко, Лебедев очень даже хорошее кино сделают. А вот зачем лезть в личную жизнь сложного нашего царя, когда общество и так разделено, я не понимаю.

– Провокация. Но ваши-то книги – тоже провокационны.

– Провокативны, с вашего позволения. Меня однажды спросили: как бы вы отнеслись к такому варианту: ваши вещи никогда бы не напечатали, но Советский Союз сохранился бы, страна не распалась бы таким чудовищным образом, 20 миллионов русских не оказались бы за рубежом на положении людей второго сорта? Я ответил так: да хрен с ними, с этими повестями. Страна и судьбы людей дороже. И это не рисовка, а правда.

«Сто дней до приказа» напечатали только потому, что на Красную площадь приземлился немецкий парень Руст»

– Ваш читатель и почитатель Михаил прислал вам такой вопрос: «Сто дней до приказа» были таким зарядом тротила, который взорвал огромную дамбу цензуры. Как вы оцениваете нынешнее состояние свободы в России? Насколько свобода слова для вас священная корова? Как вы относитесь к благим намерениям ограничения свободы слова со стороны государства?»

– Типичная поздняя мифология. Ничего я не взорвал. Эту повесть стойко не печатали до лета 1987 года, пока некий немецкий паренёк Руст не приземлился на Красной площади, каким-то чудесным образом пролетев через все наши кордоны. Горбачёв спохватился, что у него-де очень плохие военные. И поснимал всю верхушку, как раз созревшую для переворота. Именно в этот промежуток состоялся знаменитый звонок главы военной цензуры Андрею Дементьеву, редактору журнала «Юность»: «Вы напрасно поставили в номер «Сто дней до приказа». Мы всё равно не пропустим». А он ответил: «Вы бы лучше Руста на Красную площадь не пропустили». Тогда я, как молодой тщеславный писатель, испытывал эйфорию. Но даже у меня закралась мысль: что-то тут не так… Если в государстве мнение военной цензуры ничего не значит, такое государство долго не протянет. Держава обязана защищать свои секреты и интересы, в том числе и на пространстве культуры. Иначе она развалится. Так и получилось. Интереснее другое. «Сто дней…» в 1984 году решили напечатать в двух номерах «Советского воина» и потом провести дискуссию, но категорически против выступил заместитель начальника ГлавПУРа генерал Волкогонов. Почему этот человек, вскоре проклявший «тоталитаризм» и ставший «пламенным демократом», сделал всё, чтобы влиятельная советская литература не включилась в борьбу с дедовщиной? Может быть, механизм тот же, что и теперь, когда вдруг «ни с того ни с сего» снимают глумливый фильм о победе над Наполеоном. И много ли таких волкогоновых в нынешних коридорах власти?

– Гниение государства – это абсолютно отрицательный процесс. Но если цензура, если государство решит, что для него необходимо гайки закрутить, всё равно этот процесс гниения оно не остановит… Тем не менее запрос на цензуру сейчас очевиден. Цензура в вашем понимании – это сугубо отрицательная вещь или всё-таки положительная? Как её настроить так, чтобы это было во благо государства?

– Есть цензура и цензура. При советской власти то была официальная структура, мощный государственный инструмент. Цензура, как она это понимала, защищала интересы страны в прессе, в искусстве. Правильно, неправильно, но она защищала, руководствуясь политическим курсом. Сейчас у нас цензуры как государственного института нет. Но у нас есть корпоративная цензура. У нас есть цензура политических блоков и аппаратных кланов. У нас есть цензура тусовки – литературной, театральной киношной и так далее. Когда был в разгаре мой конфликт с окружением Солженицынского фонда, на меня наехала со всей мощью госпечати официозная «Российская газета». Ей Путин поручил? Сомневаюсь. И вот что интересно: читатели «РГ» на сайте газеты, комментируя погромную статью Сараскиной, поддержали именно меня. Но об этом принципиальном факте «Российская газета» деликатно умолчала. Это ли не цензура? Конечно, цензура. Есть либеральные издания, скажем, журнал «Знамя», в котором просто заявляют: писателя Полякова для нашего журнала не существует. Именно так сказали автору, когда он принёс туда рецензию на мой роман «Любовь в эпоху перемен», который, кстати, популярен у читателей. Это тоже цензура. Не общеполитическая, а конкретной политической, а то и этнической группы. И она, такая цензура, кстати, действует гораздо беспардоннее, чем советская цензура, с которой можно было бороться или договариваться.

– Но вам скажут, что вы можете пойти в другое издательство, в другой журнал.

– Совершенно верно. Но то же самое отчасти было и при советской власти. То, что не печатали в «Новом мире», могли напечатать в «Нашем современнике». То, что отвергал «Советский писатель», можно было выпустить в «Советской России» или «Молодой гвардии».

«А ведь цензоры улучшили «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова!»

– Советская цензура, как ни парадоксально это звучит, рождала какие-то гениальные вещи на тех же театральных подмостках и в кино, когда необходимо было говорить эзоповым языком, но все понимали, о чём речь. Прорастало только гениальное.

– Дело в том, что до Китайгородского проезда, где располагалось главное управление, доходили только самые «трудные» рукописи. Меня с моим «ЧП районного масштаба» вызывали именно туда. Но в основном функции цензуры выполнял редактор, однако он прежде всего отвечал за профессиональный уровень текста и помогал писателю избавиться от слабых страниц. Я купил в середине 1990‐х годов полное издание «Золотого телёнка», в котором курсивом были набраны строки, вымаранные этой самой редакторской цензурой. Примерно одна четверть. Думаю: ну, вот теперь-то я узнаю, что проклятая советская власть выбросила из моего любимого романа. А когда стал читать, понял: и я бы, как редактор, это всё убрал. Здесь неуклюже, здесь нелепо, здесь ингушей обидели походя, тут отдаёт дешёвым фельетоном… Так что – цензоры фактически улучшили Ильфа и Петрова.

Я и сам, когда готовил собрание сочинений, подумал: дай-ка я верну то, что у меня убрала цензура из «Ста дней…», из «ЧП…», из «Работы над ошибками». Разложил рукописи, сдул пыль, вник и понял – почти нечего восстанавливать. Да, убрали несколько шпилек. Сократили длинноты. Но самое острое осталось. Поймите меня правильно: я не апологет цензуры, но какие-то разумные ограничения всё-таки должны быть… Если вы призовёте к еврейскому погрому, вас посадят и правильно сделают. А если вы призываете к погрому государства российского, вы просто несдержанный певец свободы и вам срочно в качестве успокоительного надо выдать президентский грант…

– Так где же границы этого разумного ограничения?

– А в этом и есть мудрость, или, как говаривал не любимый мною политический деятель, «консенсус» между творцами и властью. Здесь надо в каждом конкретном случае договариваться. Если выйдет какой-то роман, который, с моей точки зрения, неправильно оценивает войну 1812 года, да и Бог с ним: у нас плюрализм. Идиотом тоже надо самовыражаться. Но зачем на огромные казённые деньги снимать к юбилею и показывать по телевизору дорогостоящую белиберду, да ещё с издёвками над нашими святынями? Вы мазохисты? Я – нет!

– Вот ещё один отклик: «Поправочка, Норкины. Запрос лишь на моральную цензуру, а не на политическую».

– А почему не на политическую? Если кто-то выступит и скажет: а я за развал Российской Федерации. Мы что, должны это спокойно скушать и позволять ему разваливать государство? У нас были такие любители развалов, угробили Советский Союз и теперь прекрасно живут в Штатах, Британии, Израиле, но почему-то не призывают разваливать эти государства. Знают, сразу посадят, едва откроют рот…

«Я хоть и писатель, а книги читаю»

– Юрий Михайлович, а как у нас вообще с книгами?

– С книгами у нас так: средний гражданин России читает по четыре книжки в год. Это последняя статистика. Средний тираж книги 2 тысячи экземпляров. Но я знаю авторов романов, у которых рекорд – 500 экземпляров. Я всё-таки известность получил ещё при советской власти, поэтому у меня тиражи неплохие. Мой последний роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» уже три раза допечатывался, перевалил за 50 тысяч.

– А вы сами читаете?

– Я хоть и писатель, а книги читаю. Много интересного выходит. Есть вещи, которые совершенно не раскрученные, а хорошие. Например, замечательный автор Владислав Артёмов – прозаик. За многолетнюю практику я выработал некие правила: если мне попадается книга, и она мне не нравится, вижу, что это слабо, я всегда даю автору ещё один шанс – пробую читать, если попадётся, вторую его книгу. Мне достаточно нескольких страниц, чтобы понять, стоит ли продолжать. Жена не может со мной смотреть сериалы, потому что я уже в первой серии знаю, кто убил, кто украл, кто чья сестра или брат, украденные из роддома… Но если и вторая книга автора плохая, я этого писателя больше никогда не возьму в руки. Какими бы премиями его ни увешали. Чудес не бывает.

БЫЛ СЛУЧАЙ:

Как из-за Полякова чуть не закрыли «Комсомолку»

– Это было в 1993 году. Когда Ельцин расстрелял в Белом доме мятежный парламент, я за ночь написал статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!». И отдал её в «Комсомольскую правду», которой тогда руководил Валерий Симонов. В либеральной прессе не было ни одного материала против расстрела, единодушно поддержали, а оппозиционные органы сразу закрыли. Моя статья оказалась единственной в открытой прессе, где осуждался этот преступный акт. И она вышла в «КП». Газету решили закрыть. Один день она не выходила, потом помиловали. Статью вы можете прочитать во всех моих сборниках публицистики.

– Почему вы считаете, что расстрел парламента – это страшная история?

– А как иначе? Это был первый серьёзный конфликт между президентской и парламентской властью в новой демократической России. Для демократической страны конфликт между ветвями – дело обычное. Если бы тогда из клинча вышли достойно, конструктивно, с помощью переговоров, мы бы сейчас жили в другой стране. И у нас бы сегодня не было столько претензий именно к качеству нашей демократии, которая у нас, по сути, сувенирная. Уж лучше тогда монархия… Честнее.

– Как-то пессимистично… А по жизни вы оптимист?

– Конечно, я оптимист, если продолжаю сочинять книжки, когда до меня столько написано и такими гигантами!

Что ещё сказал драматург и писатель?

О свободе самовыражения.

– Либералы под свободой понимают своё доминирование в информационном пространстве. Если моя точка зрения доминирует – это свобода. А если я могу то же самое писать, вещать, утверждать, но не доминирую, – это уже никакая не свобода. Или всё будет, как я хочу, или «прощай, немытая Россия»! Так думает либерал. Я же свободу воспринимаю по-другому. Меня никто не ограничивает – только моё собственное понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо. Я ощущаю ответственность за «выпущенное» слово, за то, как оно отзовётся. И если моя точка зрения не доминирует здесь и сейчас, это вовсе не означает, что нужно покинуть страну. Моя точка зрения в 1990-е годы была не только не доминирующей, а вообще почти маргинальной. Мои статьи про патриотизм во времена воинствующего космополитизма воспринимались как что-то ненормальное. И что? Теперь моя точка зрения стала официозом, более того к ней примазались такие прохиндеи и «волкогоны», что иногда тошно. И что? Переживём. Чувство родины – важнейшая, если не главная составляющая часть художественного дара.

ВОПРОС НА ЗАСЫПКУ:

«Сняться в кино или сыграть в спектакле? Нет! Никогда!»

– А вам самому никогда не хотелось сняться в кино по вашим сценариям или сыграть в спектаклях по вашим пьесам?

– Нет! Никогда! Мне периодически снятся два сна. Один: меня снова забирают в армию. А другой: я почему-то играю в спектакле, выхожу на сцену как артист и понимаю, что не помню ни одного слова из роли. Мне говорят: «Ты что, обалдел?!» А я не могу выдавить из себя ни звука! Нет, быть актёром, играть в кино или в театре, даже в своей пьесе, никогда не хотелось. Хотя в детстве я и ходил в театральный кружок! Но это другая профессия. Пусть на сцену выходят профессионалы и произносят наизусть слова, которые сочинил для них я. Это ли не счастье?

Подготовили к печати

Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», ноябрь 2019 г.

Москвич со стажем

– Как часто Вы бываете в центре Москвы? Какие Ваши типичные деловые маршруты?

– В Центре я бываю постоянно. Маршруты: Большая Никитская, Кузнецкий мост, Гнездниковский, Тверской бульвар, Старая площадь, Сретенка, Солянка, Чистые пруды…

– Что Вы скажете о тех районах центра, в которых чаще всего бываете? Как они изменились за последнее время?

– Изменились. Во-первых, почти все исторические здания отреставрированы. Даже взялись за жилой дом 18 века по проекту Казакова на углу Большого и Малого Златоустинских переулков, когда-то называвшихся Комсомольскими. Там жили мои родственники, и я в детстве у них часто бывал. А то ведь на историческом доме уже и берёзы стали расти. Сильно изменились дворы, в них стало приятно заходить, а уж о таких детских площадках мы полвека назад даже не мечтали. Расширение тротуаров тоже дело неплохое, но хочу напомнить, что пешеходов в Москве всё-таки больше, чем велосипедистов, а иногда складывается обратное впечатление.

– Вы бываете в местах своего детства и юности? Какие интересные истории случаются?

– Если есть возможность, я бываю там, где прошли мои детство и юность: на Бакунинской улице, в Балакиревском и Переведеновском переулках, где стояла моя 348-я школа, на Спартаковской площади, где был Первомайский дом пионеров, возле Елоховской церкви, там до сих пор в старинном особняке расположена библиотека имени Пушкина, куда я ходил в мальчиком. Недавно в Харитоньевском переулке в здании, где располагался наш райком комсомола, я вдруг обнаружил еврейскую спортивную школу. Дело-то хорошее. Но русской спортивной школы я нигде в Москве ещё не встречал. Может, и не надо российский спорт по национальным квартирам рассовывать? Да и вообще, как теперь определить этническую ориентацию учреждения? Ведь графы «национальность» в паспортах нет. Странная история.

Как-то увидел, что в доме на Маросейке, где я обитал с родителями в первые годы жизни, открылся цветочный магазин. Зашёл, озираюсь. Юная продавщица спрашивает:

– Вы что-то ищете?

– Нет, – отвечаю. – Просто места знакомые.

– В каком смысле?

– Я здесь жил.

– А вы ничего не путаете? До нас тут ателье располагалось.

– Не путаю. Тут задолго до ателье располагалась коммунальная квартира. Наша комнатка без окон вон в той части была.

– Когда же вы здесь жили?

– С 1954-го по 1957-й!

Через пять минут весь коллектив магазина высыпал поглазеть на забредшего к ним советского мамонта.

– Случается ли Вам во время прогулок по центру обнаружить какой-то незнакомый уголок? Вы говорили, что Вам интересны мемориальные квартиры. А какие из них Вас чем-то удивили?

– Иногда натыкаешься на удивительный дом, который раньше не замечал до реставрации. А недавно иду мимо здания консерватории и вижу напротив ворота во двор, захожу и столбенею. Представляете, перед входом в какое-то солидное финансовое учреждение цветёт двухметровый рододендрон с бутонам, величиной с кокос. «А как же зимой?» – спрашиваю охранника, вышедшего покурить. «Минус тридцать пережил!» – с гордостью отвечает тот.

Если прохожу мимо мемориальной квартиры и есть время, обязательно захожу. Недавно иду по Тверскому бульвару в Минкультуры. Звонят из приёмной: заседание откладывается. Вижу мемориальный музей Коненкова, мимо которого хожу лет сорок. Заглядываю. Фантастика. То, что он был гениальным скульптором, это я, конечно, знал. А то, что он являлся нашим чуть ли не резидентом в США и работал вместе с женой по атомному проекту, об этом даже не догадывался. Не проходите мимо мемориальных музеев!

– В статье «Где проспект Ивана Калиты?» Вы писали, что, живя в Балакиревском переулке, заблуждались насчёт того, чьё имя он носит, так как разъясняющих табличек в то время не было. Можно ли сказать, что сейчас с таким вот историческим просвещением стало лучше – появились таблички, QR-коды на стенах? Вы, кстати, когда-нибудь наводили на эти коды смартфон?

– Да, долгие годы я был уверен, что переулок, где я вырос, назван так в честь замечательного композитора. Оказалось, нет, в память о рабочем местной пуговичной фабрики, погибшем на гражданской войне. Кстати, площадь в честь композитора Балакирева появилась в Выхино-Жулебино только в 2017 году. Когда я писал нашумевшую статью «Где проспект Ивана Калиты?», её ещё в помине не было. Возникал вопрос, кто нам дороже: мятежный пуговичник или один из основоположников русской школы музыки? Кстати, большинство проблем, поднятых в той статье, так и не решены до сих пор. «Войковская» как была, так и есть. А проспекта Ивана Калиты, сделавшего Москву центром Русской земли, как не было, так и нет. QR-коды – дело хорошее, познавательное, но мраморные и гранитные доски, по-моему, надёжнее и уважительнее в отношении родной истории и знаменитых людей.

– Что бы Вы хотели изменить в Москве? (Вы много раз говорили о том, что не хватает памятников многим достойным людям и названных в их честь улиц).

– Давно пора создать серьёзную общественную комиссию и привести столичную топонимику, отражающую нашу историю, в соответствии с реальным весом той или иной фигуры. Убирать никого не надо, разве что – проредить: ну куда нам столько Роз Люксембург и Клар Цеткин? А вот добавить необходимо очень многое. Для примера: в столице нет улицы поэта Аполлона Григорьева, почти не отражено в топонимике такое чисто московское культурно-политическое явление, как «славянофильство». С памятниками – беда. Никакой логики. Почему есть памятники Плисецкой, Ростроповичу, Солженицыну, Высоцкому, Бродскому, а Улановой, Свиридову, Леониду Леонову, Рубцову и Фатьянову нет? То же самое с мемориальными досками. До сих пор на знаменитом доме в Лаврушинском переулке, где жили Булгаков, Кассиль, Ильф и Петров, Погодин, Катаев, Казакевич, Федин, Паустовский, Эренбург, Соколов, Пастернак и другие светочи советской литературы, висит лишь мемориальная доска в честь забытого ныне литературоведа, исследователя Горького Ю. Юзовского, пострадавшего во время борьбы с космополитами? Кто объяснит? Никто.

– Случалось ли Вам как-то повлиять на облик и топонимику центра Москвы? Может, Вы на посту редактора «ЛГ» сумели что-то отстоять от сноса или добиться переименования чего-то?

– Да, мы были из тех, кто настоял на возвращении памятника Горькому на площадь Белорусского вокзала. По нашей инициативе повешена мемориальная доска в честь многолетнего редактора «ЛГ» А. Чаковского. Мы помогли нескольким московским музеям, помещения которых приглянулись влиятельным структурам.

– Вас узнают на улицах и в общественных местах? О чём спрашивают, чего желают?

– Чаще всего меня спрашивают, когда выйдет новая книга. Иногда просят передать Владимиру Соловьёву, чтобы он реже перебивал экспертов в студии.

Вопросы задавала Мария Раевская

Газета «Москва—центр», ноябрь 2019 г.

Промежуточный юбилей

– Где Вы будете отмечать день рождения? В 2014 году Ваш юбилей праздновали в атриуме Музея Пушкина. А теперь где?

– Ну, всё-таки 65 лет – юбилей промежуточный. Затем, санкции и кризис взывают к скромности. В этот раз отметим юбилей в Театре сатиры 13 ноября, совместив с закрытием моего фестиваля «Смотрины».

– Есть ли у Вас какие-то традиции празднования?

– Как-то не сложилось. Семья, друзья, товарищи по литературному ремеслу. В последние годы стараюсь совмещать день рождения с какими-то моими театральными свершениями.

– К Вашему юбилею приурочен второй фестиваль «Смотрины». В статье «Драмы прозаика» Вы писали о беззащитности автора в театре («как прохожий в зоне контртеррористической операции»). С режиссёрами-постановщиками этих спектаклей Вы сотрудничали? Только с московскими, или с региональными тоже? Или спектакли оказывались сюрпризом для Вас самого? Кто отбирал театры для участия? Случалось ли Вам отклонить какого-то кандидата, например, потому, что Вам не понравилась интерпретация Вашей пьесы или другие спектакли?

– В театральном искусстве сложился диктат, даже тирания режиссёра. Хорошо, когда он талантлив, а если бездарен? Вообразите, когда целый коллектив оказывается во власти самонадеянного ничтожества? В советские времена и у авторов было больше прав, и режиссёры знали окорот. Партия не дремала. Но у меня, за редким исключением, отношения с постановщиками складывались и складываются нормально. Некоторые постановщики, такие как Пётр Орлов и Павел Карташов, стали моими товарищами и сподвижниками. В фестивале примут участие и московские, и губернские, и даже городские театры: Самара, Рыбинск, Борисоглебск, Иркутск, Пенза… В Москве, кроме МХАТа, свои знаменитые спектакли по моим пьесам сыграют Театр Российской армии и Театр сатиры. Оба спектакля идут там больше десяти лет. К сожалению, в этом году не получилось с театрами из СНГ и дальнего зарубежья. Очень хотели пригласить Бакинский русский театр с прекрасным спектаклем «Халам-бунду» и Белградский сербский театр «Мадлениум» с роскошным «Чемоданчиком». Но, увы, не потянули по бюджету, хотя и за ту субсидию, что выделило нам Министерство культуры, большое спасибо! Почти все спектакли, представленные на фестивале, я видел сам и за их уровень ручаюсь. Исключение – премьера МХАТа, а также «Женщины без границ», специально поставленные народным артистом Олегом Царёвым к фестивалю. Кроме того, мы старались составить афишу так, чтобы зрители могли увидеть на сцене все мои основные пьесы, а их пока девять. Новую, десятую, прочту впервые на публике 2 ноября в театральном центре «Вишнёвый сад», что на Сухаревке.

– Какими были результаты первых «Смотрин», 2015 года? Может, Вы узнали новых режиссёров, с которыми можно сотрудничать, может, поняли, что что-то надо изменить?

– «Смотрины-2015» прошли чрезвычайно успешно. Была хорошая пресса. Аншлаги. Главный вывод, который мы сделали: под приглашённые в Москву театры нужно подбирать зал больше. Бедная Светлана Врагова, руководившая тогда Театром «Модерн», она велела собрать все стулья, чтобы усадить зрителей, оставшихся без места. Билеты были проданы, а ведь надо ещё друзей и журналистов пригласить! Зал «Вишнёвого сада» в два раза больше. Второй вывод: не всем нравится чужой успех. Некоторым моим постановщикам звонили из Москвы некие золотомасочные субстанции и угрожали: «Поедешь на «Смотрины» – про «Маску» забудь!» Некоторые испугались…

– 1 ноября будет премьера спектакля «36 часов из жизни одинокого мужчины», для которого Вы «переписали текст» «Грибного царя» и поместили действие «в современную действительность». А что это значит? В чём принципиальное отличие действительности-2019 от действительности-2005? И, получается, герой будет старше? Или его молодость тоже сместится на более поздние годы, не брежневское время?

– Это какое-то информационное недоразумение, вроде того, что я якобы писал инсценировку по роману В. Мединского «Стена», о чём с клиническим упорством доносит Интернет. Если бы я её писал, то моя фамилия стояла бы на афише Малого театра, где эта вещь поставлена и успешно идёт. А моей фамилии там нет, более того, за эту постановку была присуждена премия правительства РФ, и меня среди лауреатов, насколько известно, также нет. Что за непрофессионализм? Надо же перепроверять факты, а точнее – фейки! Так вот, текст (кстати, автор инсценировки – Александр Дмитриев) я не переписывал и в современность действие не переносил. Со мной согласовали какие-то мелочи, и зачем-то по-дурацки переименовали «Сантехуют», хотя это мной придуманное сокращение пошло в народ и появилась реальная фирма с таким названием. Читает-таки бизнес отечественную литературу! Принципиального отличия 2005 года от текущего я не вижу. Процессы и тенденции те же, а вот социальные перекосы только усугубились. Да и надежд поубавилось. Хронотоп романа рассчитан мной до мелочей, вряд ли стоит его трогать. А вот новое название спектакля в самом деле моё. Это подзаголовок первого издания 2005 года (РОСМЭН). В переизданиях я его зачем-то снял…

– Как ложится судьба остальных Ваших пьес на сцене МХАТ имени Горького после того, как Татьяна Доронина перешла на должность президента театра?

– К исполнению обязанностей президента театра Доронина даже не приступала, слишком жестоко её обидели. Резать куриц, несущих золотые яйца, – наша национальная традиция. На сегодняшний день в репертуаре МХАТ четыре мои пьесы «Контрольный выстрел», «Как боги», «Особняк на Рублёвке» и новая редакция «Грибного царя». На все эти вещи зрители ходили с удовольствием. Возможно, их подвергнут редактуре, а скорее снимут из репертуара. Не знаю. Прямого ответа на вопрос от Эдуарда Боякова я пока не получил. Одно мне ясно: он будет безжалостно избавляться от успешных, любимых зрителями спектаклей доронинской эпохи. Зачем? Чтобы не было чудовищного контраста. Посмотрите, если досидите до конца, его первый проект – спектакль «Последний герой». На фоне доронинского наследия это выглядит просто беспомощно. А если убрать фон?

– Одновременно со «Смотринами» будет формироваться короткий список второго конкурса «Автора – на сцену!». Каковы итоги первого конкурса?

– Из десяти пьес-победительниц, получивших по условиям конкурса сертификаты на полмиллиона рублей, больше половины уже в стадии постановки в различных театрах. В этом году на конкурс предложено гораздо больше пьес. Одна беда, многие мои знакомцы просят, чтобы я порадел какому-то хорошему человечку, а у нас всё решает жюри, выставляющее объективные баллы. Многие на меня уже обиделись. Но таково условие конкурса. Той же точки зрения придерживаются и наши партнеры – ООО «Театральный агент», который возглавляет Виктория Сладковская.

– Какой процент поступающих на конкурс пьес Вы читаете лично? Какие выводы Вы делаете – насчёт выбора тем и качества текстов (структура, стиль)? Замечаются ли улучшения / ухудшения по сравнению с предыдущим сезоном?

– Я читаю только те пьесы, которые отобраны профессиональными экспертами. В нынешнем году уровень присланных пьес значительно выше. Жаль, что театральное сообщество ничего, кроме опусов «новой драмы», к рассмотрению не принимает. Страшная глупость, но это так.

– У Вас очень хорошо получаются диалоги, я читала, что Вы в своё время даже выручали таким образом сценарий сериала «Мужская работа». Какие у Вас секреты драматургической работы? Правда, что Вы читаете будущую пьесу вслух с разными интонациями, опрашиваете друзей, угадают ли они финал? Что ещё делаете?

– Да, диалоги, как признают многие, мне удаются, ведь и Станислав Говорухин пригласил меня на «Ворошиловского стрелка» именно в качестве автора диалогов. Да, я читаю будущую пьесу вслух, но не это главное. Взгляните на нынешний осенний пейзаж, а потом на картину Левитана. Это же не фотография, а настроение передаёт глубже и тоньше. Так же соотносится живая речь, нас окружающая, и речь драматических персонажей. Почему у одних получается, а у других выходит какая-то пародия на живой язык, я не знаю. У меня почему-то получается.

– В этом году Вы вошли в Общественный совет при Комитете по культуре Госдумы. Что Вам хотелось бы сделать в этой организации, чего добиться?

– Надо добиться, чтобы возвращение интереса к книге и возрождение культуры чтения стало национальным проектом. Сегодня россиянин в среднем прочитывает 4 книги в год. О каких технологических прорывах можно говорить в такой ситуации?

– Вам случалось преподавать писательское мастерство? Почему у Вас нет своего семинара, например, в Литинституте? Вам случалось консультировать молодых писателей, может, кто-то искренне удивлялся тому, что, оказывается, есть какие-то законы построения текста?

– Научить можно тех, кто хочет и может научиться. Нынешние молодые писатели зачастую убеждены, что мастерство – это производное от полученной литературной премии, вроде «Большой книги». Глубокое заблуждение, которое будет им стоить творческой судьбы. Уровень семинаров в Литинституте сейчас очень низкий. Какому поэтическому мастерству способен научить Андрей Василевский, если он сам не способен срифмовать ни строчки. А после того, как нынешний ректор Литинститута Варламов «ушёл» лучшего преподавателя Андрея Воронцова, известного историка и прозаика, когда-то покритиковавшего его книгу о Булгакове в «ЛГ», мне стало всё окончательно ясно.

– Прошло полгода с момента публикации романа «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». Сколько экземпляров уже продано? Какие были любопытные отклики? Как реагировали прототипы и их потомки?

– Я думаю, количество проданных экземпляров приближается к 50 тысячам. Но по всем признакам, у меня получился, как говорят издатели, «лонгселлер», то есть, долго продающаяся книга. Прототипы и потомки молчат, видимо, ошеломлены. Самая лучшая реакция такая: «Ах, я купил книгу по дороге с работы и не мог оторваться до утра!» Или вот ещё: «Так это же совсем не про секс!» Да, это про жизнь, друзья мои!

– Кстати, а как Вы получаете обратную связь от незнакомых читателей? Вас, насколько я знаю, нет в соцсетях (если действительно нет, то почему?). Люди пишут на Ваш сайт, в издательство, в редакцию «ЛГ», высказываются на творческих встречах?

– Знаете, Сеть – очень коварная штука. Некоторые талантливые писатели ушли в неё и в литературу потом больше не вернулись. Она напоминает мне литературные кафе времён моей молодости, когда за столиком говорилось столько умного, яркого, талантливого, а вот написать потом это на бумаге сил не оставалось. Сколько я видел таких не случившихся гениев, растративших себя за кофе с коньяком! Но я компенсирую обратную связь за счёт моих частых встреч с читателями. Да и на улице порой останавливают, дают дельные советы, делают меткие замечания… Впрочем, фейсбук у меня есть, и он довольно посещаемый.

– В каких Вы теперь отношениях с «ЛГ»? Вы, насколько я помню, председатель редакционного совета? Стало ли у Вас, наконец, больше досуга по сравнению с временами, когда Вы были главредом, и если да, то как Вы его используете?

– Досуга стало больше, ради этого собственно и ушёл с поста. Председатель редакционного совета – это почётное звание, не более. Жаль только, что мои преемники решили стать журналистами, приятными во всех отношениях. Газета – не праздничный салют и не дармовая выпивка, она не может нравиться всем.

– Сколько лет Вашим внуку и внучке? Вы как-то руководите их художественными вкусами, советуете книги, стараетесь контролировать просмотр телевизора и Интернета? Они читали что-то из Ваших книг?

– Моему внуку Егору – 16, а внучке Любови – 15. Мы часто берём их с собой в театр. Телевизор смотреть им некогда, очень загружены в школе. А Интернет… Нынешние подростки, оторвавшись от смартфона, по-моему, искренне удивляются, что вокруг есть ещё какой-то реальный мир. Из моих книг они, пожалуй, доросли пока до «ЧП районного масштаба» и «Работы над ошибками»…

– Поступили ли Вам за последнее время новые предложения об экранизации Ваших произведений?

– Да, веду переговоры по поводу «Гипсового трубача», «Любви в эпоху перемен» и «Весёлой жизни…». Но как сознался мне известный продюсер Александр Литвинов: «Чем лучше написана проза, тем труднее её ставить».

– Наконец, каковы Ваши творческие планы? Весной Вы говорили, что пишете новую пьесу и рассказы для книги «Советское детство». Можно поподробнее?

– Новую пьесу «В ожидании сердца» я написал и прочту её публике 2 ноября в театральном центре «Вишнёвый сад». Рассказы из цикла «Советское детство» пишутся и вскоре выйдут отдельной книгой. Кроме того, я готовлю новую редакцию романа «Любовь в эпоху перемен» для 8 тома 12-томного собрания сочинений, которое выходит в АСТ. Кроме того, издательский дом «Аргументы недели» выпускает новый сборник моих эссе о писательстве, который будет называться «Селфи с музой».

– В предисловии к «Весёлой жизни…» говорится, что «после бурного празднования моего 60-летия я был засахарен величальной патокой и ослаблен алкоголем». А Вы уже запланировали какие-то методы детокса (прежде всего творческого и душевного!) на ближайшее время после 65-летия?

– Лучше карловарской минеральной воды пока ещё ничего не придумали… Помогает также русская баня с хорошим травяным чаем.

Беседовала Мария Раевская

«Вечерняя Москва», ноябрь 2019 г.

10 вопросов юбиляру

1. Какое произведение вы считаете своим magnum opus?

– Я полагаю, это «Гипсовый трубач», но читатели, по моим наблюдениям, считают таковым «Козлёнка в молоке». Количество переизданий (больше тридцати), инсценировки, экранизация и частота цитирования говорят в пользу «Козлёнка…».

2. Есть ли какие-то особенные писательские планы, которые ещё не успели реализоваться?

– Есть: книга о Николае Лескове и сборник рассказов о советском детстве.

3. Как вы относитесь к экранизациям своих произведений? Обижает ли вас, когда режиссёр допускает себе слишком много вольностей?

– На режиссёров не обижаюсь, режиссёр в запуске – это стихия, а на стихийные бедствия обижаться бесполезно. Автор от экранизации выигрывает в любом случае. Если удалась, зритель думает: надо почитать, вдруг первоисточник ещё лучше фильма. Если не удалась, зритель думает: первоисточник-то уж точно лучше, чем кино. И идёт в магазин.

4. Какая, на ваш взгляд, самая удачная экранизация в истории кинематографа?

– «Собачье сердце» Булгакова – Бортко.

5. Кого из ваших героев вы считаете наиболее удачным?

– Если в смысле художественности, то, наверное, это Башмаков из романа «Замыслил я побег…» и Витёк Акашин из «Козлёнка…».

6. Вы пишете пьесы, художественную и документальную прозу, стихи. Какая форма вам ближе?

– Близки все формы, которыми я владею. Дело в том, что род и жанр произведения определяются материалом и внутренней задачей автора. Сюжет пьесы редко можно развить, скажем, в роман и наоборот. Понимаете, даме в бальном платье вы вряд ли предложите станцевать «джигу».

7. Как вы оцениваете состояние современной российской поэзии?

– В конце 1990-х я предложил издательству «ОЛМА-Пресс» проект антологии русской поэзии ХХ века, составленной объективно, без политических и эстетических пристрастий по образцу знаменитой антологии Ежова и Шамурина. И читатель увидел совершенно иную, отличающуюся от привычной картину отечественного Парнаса. С тех пор сборник переиздавался несколько раз. Хороших, тонких поэтов сейчас немало, но они прозябают в тени небольшой группы стихотворцев, не столь талантливых, сколь продвинутых в пиар-технологиях. Если АСТ предложит мне составить антологию русской поэзии конца ХХ – начала ХХI веков, я уверен: читатели благодарно удивятся богатой поэтической реальности современной России.

8. Кого бы вы выделили из современной российской прозы?

– Пожалуй, Владислава Артемьева. «Букер», «Большая книга», «Ясная Поляна» – это, честное слово, какая-то нехудожественная самодеятельность и скукопись.

9. Какую книгу вы бы порекомендовали прочесть каждому?

– Басни Крылова в полном объёме. Очень поучительно.

10. Чем бы вы занимались, если бы в мире не существовало литературы?

– Стал бы изобретателем изящной словесности.

Вопросы задала Мария Андрюшина.

Сайт АСТ, ноябрь 2019 г.

«Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя…»

Юрий Михайлович Поляков – один из самых читаемых авторов России, прозаик, публицист, драматург и поэт, чьё творчество вот уже более сорока лет привлекает к себе всеобщее внимание. Ю. М. Поляков – член Союза писателей с 1981 года. Почётный профессор МГОУ.

– Юрий Михайлович, Вы – известный писатель, драматург, до недавнего времени – главный редактор «Литературной газеты». Вот, пожалуй, три темы, которые хотелось бы сегодня обсудить с Вами. Вы как-то сказали, что после 1991 г. в России образовалась «двухобщинная литература». Поясните, пожалуйста, читателю, что это значит и каким образом «двухобщинность» влияет на литературный процесс.

– Тема щекотливая. Проще всего объявить, что наша литература разделилась по национальному признаку: русские и нерусские, чаще евреи. Но всё гораздо сложнее. Переходные и гибридные формы, а также профессиональных перебежчиков туда, где сейчас лучше, я опускаю. Первая община, назовём её по старинке «почвеннической», многочисленная, но малозаметная в информационном пространстве. Она продолжает считать литературное дело частью общенародной жизни, готова служить разумному государству и нести ответственность за сказанное и написанное слово. В этой общине есть свои «фракции». Одни пренебрегают советским опытом, как чуждым, делая исключение для гигантов, вроде Шолохова, Леонова, Твардовского… Другие, напротив, считают, что именно под «серпом и молотом» родная словесность достигла горних высот. Я убеждён: писатель, не испытывающий зависимости от самочувствия своего народа, страны, не связывающий с ними свою человеческую, а также творческую судьбу, это не писатель в нашем, русском понимании слова. Это какой-то иной вид филологической деятельности. Тот, кто не знает этой болезненной связи, даже «присухи», и тем не менее посвятил себя словесному творчеству, отличается от настоящего писателя примерно так же, как кик-боксёр от купца Калашникова.

Вторая община, назовем её «интертекстуальной», не такая уж и многочисленная – особенно в провинции. Сложив «длинные списки» «Букера», «Большой книги», «Национального бестселлера» и «Носа», добавив сотню сетевых самописцев, вы получите почти полный состав общины отечественных «интертекстуалов». Зато они почти монопольно владеют информационным пространством и премиальным тотализатором. Авторы, принадлежащие к этой общине, а среди них есть и талантливые, воспринимают творчество как сугубо личное дело: что-то среднее между мелким семейным бизнесом и альковными изысками, о чём охотно болтают в Сети. Им тоже дорого наше Отечество, но не земное, реальное, а вербальное, так сказать, русская «словосфера». Они Пушкину за талант прощают даже «Клеветников России». В них есть что-то от пассажиров круизного лайнера, даже не подозревающих, что есть ещё и кочегарка с чумазыми матросами. Да и куда идёт судно, им тоже, в сущности, безразлично, главное – при крушении не утонуть вместе с этим гигантским корытом.

Если говорить об идеологии «интертекстуалов», то они чаще всего «подзападники». В отличие от «западников», искренне чающих объевропить российскую цивилизацию, и в отличие от «прозападников», желающих видеть РФ почетным членом НАТО, «подзападники» попросту хотят, чтобы Россия легла под Запад. Я немного огрубляю и спрямляю, но важна суть. Любя русскую «словосферу», «интертекстуалы» относятся к земной жизни Отечества свысока. Так, возвращение Крыма стало для них досадным пятном на репутации русской словесности. Теперь приходится отвечать перед мировым сообществом не только за травлю Пастернака, но и за «вежливых людей».

– Помимо того, что литература наша разделена, разбита на два враждующих лагеря, создаётся впечатление, что её поразил какой-то вирус непрофессионализма. Во всяком случае, при чтении премиальных книг поражаешься отсутствию чувства слова, внутренней логики текста, косноязычию, невежеству. Почему так происходит? Зачем надо издавать такие тексты? Пусть это проекты, пусть издатель продал тираж и сделал хороший гешефт. Но почему всё то же самое нельзя устроить с качественным материалом? Издатель просто не утруждает себя поиском или выбирает для проектов хороших знакомых, или не хочет связываться с людьми талантливыми, поскольку талант своенравен и независим, или есть иные причины?

– И тут всё сложнее. Сочинения советских писателей, даже при отсутствии ощутимого таланта, не опускались ниже определённой планки. Если уж совсем беда, а книга нужна, скажем, по тематическим соображениям, в дело вступал опытный редактор-переписчик. Я помню, как учили и школили наше поколение! Профессиональный уровень писателей, в самом деле, обрушился в начале 90-х. Причины две. Постмодернизм с его принципом «нон-селекции», что на русский язык переводится: «как получится, так и выйдет». Художественность объявили понятием относительным, а слово талант вообще выпало из лексиконов критиков. Но главная причина в другом. Писателей, обладавших большим влиянием на общество и в своём большинстве не принявших разгрома страны, решили потеснить из информационного пространства. Так появились, если пользоваться моей терминологией, ПИПы (персонифицированные издательские проекты), к литературе они отношения не имели, так как давали тексты для торговли обложками, да и представляли собой часто литературные бригады. Кроме того, были созданы различные премии («Букер», «Нацбестселлер», «Большая книга»), которые вылавливали из потока графомании и раскручивали авторов, как правило, ещё не научившихся писать, но обладавших предубеждениями против «совка» и русских. С помощью этих быстро забывающихся имён и вытеснили из общественного сознания настоящих писателей, которые теперь существуют на периферии. А из раскрученных имён, заметьте, почти никто не позволяет себе серьёзных гражданских высказываний. Мне рассказали любопытный эпизод. Покойный Владимир Маканин где-то в 1991 году резко высказался о том, куда либералы ведут страну. Ему объяснили: ещё одна такая выходка, и прекратятся переводы, поездки за рубеж, премии… Больше я не слышал от него ни одного высказывания на общественно-политические темы. В ответ на острые вопросы он лишь мудро улыбался. Что ж, тоже позиция…

– Сегодня много пишут о том, что почти треть граждан нашей страны вообще не читает книг. Был такой плакат 1925 года: «Если книг читать не будешь – скоро грамоту забудешь». На плакате румяная крестьянка в цветастом платке с увлечением читает Джона Рида. То есть в советское время шла пропаганда чтения. Можно ли, используя современные методы, возвратить моду на чтение сегодня, сделать так, чтобы читать вновь стало comme il faut?

– Сегодня гражданин России читает в среднем 4 книги в год. Средний тираж книги сегодня 2 тысячи экземпляров. Книжные магазины закрываются, я иногда приезжаю на премьеру моей пьесы в город и спрашиваю: «А где тут у вас книжный магазин?», чтобы посмотреть, какие мои книги есть в наличие, как выложены. Кстати, либеральная история России Акунина всегда на самом видном месте. А патриотическая история нашего Отечества Шамбарова или отсутствует, или засунута в дальний угол. И так от Смоленска до Владивостока. Случайно ли? И я уже не раз сталкивался с ситуацией, когда театр в городе есть, а книжной лавки нет. Мы перестали быть серьёзно читающим народом. А ведь навык населения к серьёзному чтению – это такое же природное богатство, как нефть и газ. Какие технологические прорывы могут быть с нечитающим населением? Кстати, я иногда бываю в Китае, меня там переводят. У них книжный бум. Есть ещё один аспект проблемы. Писатель Оруэлл, занимавшийся технологиями манипуляции сознанием, писал, что человек, чей лексикон сведён к тысяче слов, становится полностью управляемым. Судя по скудости языка молодых авторов, мы к этому идём. Недавно, выступая в Думе по этой теме, я призвал объявить задачу возвращения навыков массового и серьёзного чтения национальным проектом. Может, услышат. Давно пора. Впрочем, у Кремля слух тонкий, но избирательный.

– Почти пять лет назад в стране прошёл так называемый Год литературы. Писатели возлагали на него не совсем ясные надежды. В результате все встречи и выступления, состоявшиеся в тот памятный год, ни к чему не привели. Как Вы думаете, почему до сих пор идея президента создать постоянно действующее Российское литературное общество, объединяющее профессиональных литераторов, не нашла воплощения? И не мертворождённая ли это идея? Возможно и нужно ли в принципе такое общество в современной России – то есть в России, где нет официальной идеологии, зато есть чиновники, по мнению которых русские сказки учат неправильному отношению к деньгам, а посему должны быть переиначены?

– Странный он был, этот Год литературы. На открытии в МХТ имени Чехова не прозвучало ни одного имени писателей, сочиняющих на языках народов РФ. Впрочем, Рубцова тоже забыли. Недавно в Уфе отмечали юбилей Мустая Карима, и советник президента по культуре Владимир Толстой посетовал, что не смог купить сборник этого замечательного башкирского писателя, чтобы почитать в дороге. «А Расула Гамзатова вы тоже не купите!» – подхватили сидевшие в зале потомки знаменитого дагестанца. Да, литература у нас окончательно отделена от государства, а то, что творит в книжно-журнальном секторе Роспечать, вообще идёт вразрез с государственными интересами. Кстати, начались эти странности, когда лет 13—15 назад писателей, толстые журналы и книжное дело забрали из Министерства культуры и передали в Министерство связи, теперь цифрового развития. А ведь литература – базовый вид искусства, определяющий во многом весь вектор культуры. Мы многократно обращались к Президенту с просьбой вернуть нас в лоно Минкультуры, в том числе и на том памятном Литературном собрании. Бесполезно. Кстати, странное было мероприятие: в зале сидели писатели, в том числе очень известные, а в президиуме В. В. Путин, потомки и вдова наших классиков – Толстого, Достоевского, Солженицына… Интересно, если Президент захочет встретиться с цветом нашего офицерства, в президиуме будут сидеть потомки Кутузова, внуки Жукова и Баграмяна?

Возможно ли российское литературное общество под эгидой государства? Почему бы и нет. Напомню, в Союз писателей, созданный в 1934 году, вошло полтысячи человек, а в многочисленных литературных организациях тогда состояли тысячи и тысячи. Тогда же, в Год литературы, нам был обещан фонд поддержки отечественной литературы. Ждём. Несколько раз спрашивали о судьбе этого проекта у Владимира Толстого, но внятного ответа не получили. Думаю, разумнее надеяться на собственные силы. Та энергия, с которой взялся за дело новый председатель Союза писателей России Н. Иванов, внушает оптимизм.

– Юрий Михайлович, 2019 год был объявлен в нашей стране Годом театра. Для Вас это, разумеется, так же близко и важно, как и Год литературы. Тем более что с 1 по 13 ноября в Москве в рамках проекта Министерства культуры проходит Театральный фестиваль «Смотрины» по Вашим пьесам. Кстати, стартовал фестиваль в Год литературы, то есть в 2015 году. Тогда либеральная общественность встретила «Смотрины» в штыки. «Новая Газета» настаивала, что билеты на фестиваль просто «распространили». Что это? Профессиональная ревность, зависть к успеху или мелкое вредительство, сведение счетов? Ведь «Смотрины» – это своего рода оппозиция «Золотой маске». При этом Ваш «Козлёнок в молоке», например, был сыгран за семнадцать лет 563 раза. А многие ли спектакли, удостоенные «Золотой маски», могут похвастаться тем же результатом, тем же зрительским интересом?

– Вы, наверное, удивитесь, узнав, что в оргкомитете Года театра не оказалось ни одного драматурга. Все театральные профессии там представлены, даже, по-моему, монтировщики сцены, а тех, кто создаёт литературную основу спектакля, нет как нет. Драматургов, на основе творчества которых можно создать театр, нынче нет. Ничего сопоставимого с Островским, Чеховым, Горьким, Андреевым, Булгаковым, Вампиловым, Розовым… Так называемая современная драма, которой я не без иронии дал условное название «братья Дурненковы»? Но это же несерьёзно, ей-богу! Их пьесы, увенчанные всевозможными премиями, в репертуаре не держатся, а если их показывают, то в крошечных залах. Конечно, им и их теоретикам обидно, что вдруг явился автор, собирающий полуторатысячные залы, чьи пьесы идут годами, а то и десятилетиями, как «Контрольный выстрел» в МХАТ им. Горького. Кстати, обозреватели «Новой газеты» тогда, в 2015, были ошарашены, увидев на моих спектаклях полные залы. Они же не ходят на спектакли своих оппонентов, а я на их спектакли хожу иногда – из профессионального интереса. Кстати, «Смотрины-2019» будут закрываться в Театре сатиры моей комедией «Хомо Эректус», поставленной Андреем Житинкиным в 2005 году. А сыграют её в 383-й раз. Ну, разве можно такое простить!

– С театром дела обстоят ненамного лучше, чем с литературой. Во-первых, на сцене то и дело откровенно насилуют классику. А во-вторых, интересная и остросоциальная современная пьеса в театре почти не встречается. Любое обновление театра, любая модернизация, как правило, связаны с какими-то сексуальными экспериментами, что вызывает откровенное недоумение. Но опять же: почему так? Неужели ни на что другое ни у драматургов, ни у режиссёров не хватает фантазии? Вы говорили, что хороших современных пьес не пишут, потому что их не ставят, а не ставят, потому что не пишут. Как разорвать этот замкнутый круг и выйти из него?

– Хорошую пьесу сочинить очень трудно, тут требуется высокий профессионализм, которого как раз у новодрамовцев, за редким исключением, просто нет. У меня был случай, когда покойный Шалевич без моего ведома поручил инсценировку «Козлёнка в молоке» одной золотомасочной драматургессе. То, что она сделала, оказалось просто беспомощно. Пришлось всё переписывать. Но парадокс в том, что именно хорошая, профессиональная драматургия и не допускается в театры этими крепко взявшимися за руки друзьями. А то, что достойные авторы есть, мы убедились, проведя вместе с Национальной ассоциацией драматургов и ООО «Театральный агент» конкурс на лучшую современную пьесу «Автора – на сцену!». Есть очень хорошие работы. Десять лучших пьес получили по полмиллиона рублей на постановку. Для Москвы это немного, но для Борисоглебска вполне реальные деньги. Я заметил, что золотомасочную сплотку, как выразился бы Солженицын, больше всего злит и пугает острая, социально значимая драматургия, сочная по языку. А вот оголиться или справить нужду на сцене – это пожалуйста. Слава богу, материться со сцены запретили. Но настоящая русская современная драматургия – это кошмарный сон «братьев Дурненковых». Я им сочувствую. Представляете, в хор простуженных кастратов приходит Шаляпин?..

– Главной премьерой сезона театра «Содружество актёров Таганки» обещает стать спектакль «Прямая линия» в постановке Николая Губенко. Режиссёр определил жанр пьесы как «драматургический коллаж». Среди соавторов пьесы Николай Николаевич называет Горького, Шукшина, Завикторина и Вас. Расскажите, пожалуйста, что это за удивительная пьеса?

– Насколько мне известно, эта пьеса сочинена самим Николаем Губенко, она остросоциальна, даже публицистична, в ней использована телехроника. Среди других публицистов там использованы и фрагменты из моих статей и эссе. В частности, из сборника «Желание быть русским» и «Перелётная элита». Николай Николаевич давно с интересом следит за моей публицистикой, и я рад, что она ему пригодилась в работе. С нетерпением жду премьеры!

– И, конечно, невозможно обойти вниманием МХАТ имени Горького. Вы сотрудничали с театром Татьяны Васильевны Дорониной на протяжении двадцати лет. «Контрольный выстрел», «Грибной царь», «Золото партии», «Халам-бунду» идут во МХАТе с аншлагом. Как вдруг неожиданно для всех Эдуард Бояков становится художественным руководителем, а Татьяна Доронина – президентом театра. Как складываются Ваши отношения с новым руководством? Будут ли Ваши пьесы и дальше идти на сцене МХАТа?

– Я считаю, с Татьяной Васильевной поступили чудовищно несправедливо. Случилось это вскоре после её 85-летия и 120-летия МХАТа, на котором я был, и горд тем, что Доронина назвала постановку моих пьес в числе других удач возглавляемого ею театра. Впрочем, некоторые предвестники надвигающегося катаклизма можно было уловить заранее. Например, ей вместо давно заслуженного Ордена за заслуги перед Отечеством первой степени вдруг решили дать Орден Александра Невского. Почему? С какой стати? Все её сверстники, даже поменьше сделавшие в искусстве, давно уже полные кавалеры, тот же, извините, Геннадий Хазанов, не говоря уже о Галине Волчек. Я резко выступил на заседании по наградам Минкультуры, на Совете по культуре при Президенте (вскоре меня оттуда попросили), моё недоумение было поддержано многими другими – и недоразумение исправили. Возможно, театр и нуждался в каких-то изменениях, как нуждается любой, даже самый успешный театр. Но почему-то лишь с Дорониной поступили так, что она слегла. Неужели не понятно, что это удар и по власти? У актрисы миллионы поклонников, и все они оскорблены. А те, кто называл доронинский МХАТ малопосещаемым, просто там не были. Я лично видел переаншлаги на «Мастере и Маргарите», «Пигмалионе», «Вассе Железновой», «Отцах и детях». Да и мои спектакли «Контрольный выстрел» (в постановке покойного Станислава Говорухина), «Как боги», «Особняк на Рублёвке» публика тоже посещала охотно. Теперь о старомодности. Во-первых, я считаю: чтобы быть современным надо быть немного старомодным. Во-вторых, смотря с чем сравнивать. Если с нафталиновыми новаторами, донашивающими истлевшие кальсоны Мейерхольда, то извините. Речь идёт о принципиально традиционном, я бы сказал, эталонном, базовом театре, необходимом любой национальной культуре, иначе теряется сам смысл новизны и утрачивается вектор новаторства. Разрушить базовый театр легко, а вот воссоздать, одумавшись, практически невозможно… И куда потом школьников да студентов водить? Туда, где Гамлет бродит по сцене в памперсах, а Офелия – транссексуалка? Ну-ну… Надеюсь, Эдуард Бояков осознает уникальность театра, оказавшегося в его руках.

Да, Доронина является президентом МХАТ, но её связь с театром на сегодняшний день прервана. Очень жаль! Надеюсь, эта органическая связь будет восстановлена в результате тактичности одних и мудрости других. Я сам некоторое время назад после шестнадцати лет работы оставил пост главного редактора «Литературной газеты», поэтому чувства Татьяны Васильевны, отдавшей театру тридцать лет, практически создавшей его на обломках расколовшейся труппы, мне вдвойне понятны.

Какова будет судьба моих пьес на этой сцене? Не знаю. Ясного ответа пока не получил. Но, честно говоря, закрыть спектакли, собирающие циклопический зал, это как уволить сотрудника, выполняющего три нормы, чтобы он не огорчал офисных бездельников. Впрочем, возможно всё. Но я в диалоге с Эдурадом Бояковым, 1 ноября, как и в 2015 году, мой авторский фестиваль «Смотрины» откроется на сцене МХАТ имени Горького спектаклем «36 часов из жизни одинокого мужчины» – новой версией инсценировки моего романа «Грибной царь». Четыре года назад он открывался мелодрамой «Как боги» в постановке Дорониной. А приезжие театры будут играть спектакли по моим пьесам в театральном центре «Вишнёвый сад», что на Сухаревке.

– Что касается «Литературной газеты». Два года назад Вы перестали быть её главным редактором. Почему так случилось? И почему Ваше кресло занял именно Максим Адольфович Замшев?

– Я проработал главным редактором «ЛГ» шестнадцать лет. Немалый срок, если учесть, что современный главред отвечает не только за контент, но и за бюджет. А я всё-таки писатель, и просыпаться ежедневно с мыслью, на какие шиши будем выпускать следующий номер, согласитесь, не очень приятно. Кроме того, я же не владелец газеты, а всего-навсего наёмный редактор, и те, кто контролируют «ЛГ», подустали, честно говоря, от моей «боевитости», ведь каждый острый материал, особенно по русской теме, это звонки сверху с недоумением, когда же «этот ваш Поляков» наконец уймётся? Я решил не дожидаться, когда меня уймут, тем более что давно «замыслил побег» на вольные хлеба. Почему преемником стал Замшев? А почему преемником Чаковского стал Коротич? Честно говоря, я думал, Замшев вырастет в коммерческого директора «ЛГ», что ему по складу, мне кажется, ближе. Но те, кто принимал кадровые решения, заключили, что для изменения курса газеты он фигура как раз подходящая. Я, кстати, не возражал, так как два года назад его, так сказать, морально-политический облик был совсем другим. Есть люди, которые подбирают убеждения под цвет рубашки.

– Почти сразу после Вашего ухода газета стала меняться. Окончательно это подтвердилось после того, как целый номер в конце 2018 г. был посвящён юбилею А. И. Солженицына. Ни один классик не удостаивался такой чести! Что это? Либеральный реванш в отдельно взятом издании? Или смену курса «Литературки» следует понимать шире?

– То, что в информационном пространстве и культуре мы имеем тихий либеральный реванш, для меня очевидно. Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя. Так и выходит. И апофеоз Солженицына на страницах «ЛГ» вполне объясним. Во-первых, целевой восхваляющий номер был щедро оплачен, так как на столетие автора «Архипелага» были выделены немалые деньги. Даром у нас только Господа славят. Во-вторых, в тот период, когда я руководил «ЛГ», мы были одной из немногих газет (включая «Советскую Россию»), которые писали об этом авторе без захлёба. Всё кончилось грандиозным скандалом 2014 года, когда за четыре года начали лихорадочно готовиться к 100-летию Солженицына, хотя до этого предстояли юбилеи Симонова, Горького, Тургенева, но про этих писателей никто ни гу-гу. Я возмутился, заодно напомнив компатриотам, что позволял себе говорить об СССР Александр Исаевич, обитая в США. А до кучи я ещё выступил против включения «Архипелага», книги значительной, но крайне субъективной, в школьную программу. Что тут началось! Возглавили проработку «ужасного Полякова» вдова писателя и «Российская газета». Интересно, что посетители сайта этого издания поддержали как раз меня, а не Наталью Дмитриевну. Но кто же обращает внимание на такие мелочи. Я, конечно, нажил себе влиятельных врагов, но власть вдруг вспомнила и о других юбилярах, а кирпич «Архипелага» всё-таки не повесили на шею нашим бедным школьникам. Более того, подозреваю, что вернули памятник Горькому возле Белорусского вокзала и поставили памятник Тургеневу на Остоженке в том числе и для того, чтобы уравновесить кумир Солженицына, воздвигнутый на бывшей Коммунистической улице. Иногда поскандалить очень полезно… для культуры.

– Юрий Михайлович, благодарю Вас, что нашли время побеседовать, ответить на вопросы. В преддверии «Смотрин» хочу пожелать, чтобы фестиваль прошёл с переаншлагом!

Беседовала Светлана ЗАМЛЕЛОВА

«Советская Россия», ноябрь 2019 г.

Панельная элита

Является ли нетрадиционная сексуальная ориентация среди высших чиновников данью западной моде или насущной потребностью пресыщенных жизнью и деньгами слуг народа? Почему эта публика называет пенсии граждан словом «продукт»? Наконец, кто был духовным отцом загадочных писателей Виктора Пелевина и Владимира Сорокина? Обо всём этом разговор главного редактора «АН» Андрея Угланова с одним из самых известных и тиражных российский писателей Юрием Поляковым.

– Юрий Михайлович, иной раз примерещится, что силовики и охранители закона неосознанно разжигают конфликт между властью и обществом. Ополчили против себя журналистов, когда летом арестовали Ивана Голунова. Ополчили против себя студентов, когда был арестован Егор Жуков, студент Высшей школы экономики. Дали условно год лишения свободы актёру Устинову. Так и формируется протестная масса: чиркнул спичкой – и вот тебе цветная революция.

– Добавлю, что власть настроила против себя патриотических писателей, заведя дело на Олега Платонова – известного издателя, просветителя, публициста, директора института Русской цивилизации. За что? Он издал книжку о национальной политике Ивана Грозного, которая по какому-то бредовому обстоятельству оказалась в списках экстремисткой литературы.

– Он расширял Московию в сторону Урала, в этом что ли экстремизм?

– Хуже, утеснял малые народы, даже богоизбранные… Но если в связи с арестом журналиста Голунова был поднят страшный шум, то по поводу уголовного дела против Платонова, человека, несравнимо более известного и заслуженного, чем Голунов, полное молчание.

– Журналистская среда более обширная, чем среда писательская. Но чья это злая воля – настроить против Путина молодёжь с активной жизненной позицией?

– Перед тем, как ответить на этот вопрос, приведу ещё один пример. Власти предложили великой актрисе Татьяне Дорониной сменить должность художественного руководителя МХАТ имени Горького, ею же, по сути, и созданного после известного раскола в труппе в 1988 году, на высокое звание «президента театра». Вроде, хотели помочь и усилить творческий коллектив, который был своего рода бастионом традиционного и патриотического направления в сценическом искусстве. Но «назначенец» Бояков повёл себя в отношении великой актрисы по-хамски, Татьяна Васильевна оскорбилась, совсем отдалилась от театра, и теперь там конфликт. У Дорониной миллионы поклонников, и у всех этих людей опять же претензии к Кремлю: зачем обидели народную любимцу? Галину Волчек вы же не обижаете! А почему? Если хотели помочь, то и помогли бы. На кой ляд обострение там, где могло быть сотрудничество?

– Не хочется говорить, что Путин всё это делает. Я ввёл такой термин «плохой», и всегда говорю, что есть некий «плохой», кто жарко нашёптывает Путину в уши, «сделай вот это, сделай то, посади вот этого, правительство у нас хорошее…». Кто эти люди, которые ставят его в эту колею, по которой он следует в непонятном направлении?

– На самом деле, таких людей немало. Те, что были у кормила до прихода Путина и разделяли пораженческий курс Ельцина, они же из власти не ушли. Наоборот, за путинское 20-летие кое-кто даже сильно вырос административно. То есть, по сути, мы имеем глубоко эшелонированную «пятую колонну», задача которой – возвращение России в то унизительное для нас, но комфортное для них положение, когда никто не мешает им иметь двойное гражданство, счета и латифундии за границей. Заметьте, вопрос о двойном гражданстве был недавно бурно поднят, но потом тихо сошёл на нет. Почему?

– Для меня два примера – это Брилёв, который отвечает за идеологию на Российском телевидении. У него английское гражданство. И человек, который владеет огромными российскими природными ресурсами, гидроресурсами – это Дерипаска, у которого кипрское гражданство. Говорят, что двойное гражданство у миллиардеров – Вексельберга, Тимченко. Кто-то из них в американских санкционных списках. Вот и сидят они сегодня в стране и не знают, как им выбраться во Францию или США. А денег-то куры не клюют, их девать некуда. Естественно, им Путина любить не за что. Они должны делать всё, чтобы путинский режим пал и рассыпался в клочья. Но я не хочу, чтобы в стране началась гражданская война из-за нескольких толстосумов. Почему Путин молчит и ничего не делает?

– Мне посчастливилось быть в Кремле во время судьбоносного объявления о возвращении Крыма в Россию, так получилось, что я сидел сбоку и видел лица всей нашей политической верхушки. На некоторых лицах светились радость и гордость, но на других были написаны, когда президент говорил свою речь, тоска, отчаяние или очевидное раздражение. Казалось бы, все должны ликовать, ведь совершён первый серьёзный шаг к исправлению колоссальной геополитической ошибки, точнее, преступления 20 века. А поди ж ты…

– Публика уже тогда предчувствовала, чем это обернётся для них.

– Конечно, они понимали, что придётся делать выбор и решать, с кем вы мастера распила. Второе наблюдение. Будучи членом Совета по правам человека, я запомнил такой эпизод: заговорили о каком-то министре, сейчас не скажу о каком – забыл. Мол, он настолько не соответствует занимаемой должности, что его надо гнать в шею. Владимир Владимирович грустно так посмотрел и сказал: «А вы уверены, что другой будет лучше?» Но это же не позиция. Лучшее – враг хорошего, вот каким должен быть главный принцип подбора кадров. Однако у нас разрушен механизм подготовки кадров, когда способных к общественной и организационной деятельности людей «ловили» и «вели» ещё с уровня первичных комсомольских организаций. Их школили, готовили, распределяя потом, в зависимости от способностей, в профсоюзы, на партийную, научную, дипломатическую, управленческую, хозяйственную работу. Людей, которые выскочили наверх ниоткуда, почти не было. Кстати, Ельцин оказался одним из немногих, кто выскочил именно ниоткуда, благодаря выгодной женитьбе. И катастрофа страны во многом с этим связана: его не готовили. Поговаривали, что и комсомольцем-то он толком не был. Во всяком случае, посетив недавно екатеринбургский Ельцин-центр, я обратил внимание, что членский билет, выставленный в витрине, явно не образца 1945 года, когда будущий президент мог вступить в ВЛКСМ по достижению 14 лет. Как он вдруг оказался на партийной работе? Тут есть какая-то загадка… Видимо, потенциальных разрушителей тоже «ловят» и «ведут»… Только совсем другие силы.

– Недавно встречался с генералом Леонидом Ивашовым. Говорили о бегстве дипломата Смоленкова в США и вообще – о продажности части современной российской элиты.

– Ненадёжность и продажность этих господ вызывает оторопь. У меня одна книга так и называется – «Перелётная элита». Нас успокаивают – мол, где другую-то взять? Да и эту куда теперь девать? Но проблема радикальной смены элит связана не с жестоким волюнтаризмом того или иного руководителя, как это было, например, при Сталине. Дело в исторической необходимости. Сейчас Россия стоит перед той же проблемой смены элиты. А сложность вот в чём. Сталинская и брежневская элита были в основном номенклатурными. Если у кого-то и имелись нечестные накопления, то их приходилось, как Корейко, персонажу «Золотого телёнка», держать в чемодане, содержимым которого можно было полюбоваться, только запершись в вокзальном сортире. Лишаясь номенклатурного титула, даже богатый человек становился бессилен, как змея без передних «боевых» зубов. А у современных начальников, помимо номенклатурной власти, есть ещё и колоссальные средства – совершенно легальные, в основном на зарубежных счетах. Это – большая сила с «боевыми зубами». А если ещё вспомнить о том, что кто-то может эти счета заморозить…

– Последнее время членам правительства, особенно экономического блока, стало модно участвовать в разного рода форумах, где они сидят «на панелях». Откуда в этих людях, которые называют себя «панельными персонами» такое мелкое самосознание? Это и Греф, и Орешкин, и Голикова… В российском понимании, работать на панели – это удел уличной проститутки.

– Про нелепость «панели» в нашей официозной лексике я говорил и писал неоднократно. Сказал про эту нелепость, выступая в Федеральном Собрании. Сенаторы дружно посмеялись, но ничего не изменилось. А чем не нравится хорошее русское слово «прения»? Напоминает о советской власти? А слово «спутник» о чём напоминает? Или, например, московское министерство образования публикует в Интернете объявление: «такого-то числа состоится мониторинг менторинга». А «обзор наставничества» чем вам плох? Такое впечатление, что эти люди просто упражняются, чтобы не забыть английский язык к тому моменту, когда нужно будет туда отъезжать.

– Я добавлю, у них сегодня всё обозначается словом «продукт»: «банковский продукт», «программный продукт». Из последнего – «разработан новый пенсионный продукт». Для многих продукт – это что-то из еды. Ещё был «продукт отходов жизнедеятельности», или «го…но». Люди, которым за 30 могут подумать, что это банковское, пенсионное «г…но». Почему за этим никто не следит? Через слово – «локация», вместо «местоположение» или просто «место»? Где Министерство образования и та знаменитая дама-министр, которая считается патриоткой. И вдруг при ней этот самый «продукт» пышно процветает?

– Я думаю, что как раз Министерство образования к этому имеет наименьшее отношение. Есть Совет по русскому языку при президенте, есть институт русского языка, есть Академия наук, есть Общество русской словесности под эгидой Патриарха, есть Союз писателей. Почему бы не создать межведомственный Совет по языковым заимствованиям? С широкими рекомендательными полномочиями. Сегодня «неологизмы» порой вводят в речь люди, не знающие родного языка. Они не догадываются, что почти любому зарубежному слову можно найти адекватную замену, если не в активном, то в пассивном корневом запасе русского языка. Было бы желание, но мне кажется, многие чиновники даже не подозревают о существовании словаря Даля. Советы, которые наблюдают за состоянием национального языка, есть во всех странах. Но если российская элита убеждена в том, что её дети и внуки будут говорить по-английски, тогда что им до русского языка и его будущего? Панельная элита – одно слово!

– Возвращаясь к «панели». Ладно бы они чего-то бубнили, но они на этих панелях между собой грызутся. Уж на что Чубайс, притча во языцех, но даже он не выдержал и набросился на этих ничтожных людишек, которые сидят в правительстве. Обвинил, что нажимают на все педали «экономического автомобиля» одновременно. Где «минины и пожарские», которые должны выйти из глубины народа и прогнать этих бесов, которые превратили страну в полуколонию? Наш так называемый российский бизнес на 70 процентов нашей стране не принадлежит.

– У меня на этот счёт достаточно пессимистические прогнозы. Исторически наша государственность, а в её рамках и психология народа развивались таким образом, что наше сознание по сути – монархическое. Очень многое, если не всё зависит у нас от первого лица, которое олицетворяет собой и народ, и государство. Хотим мы этого, не хотим, у нас государство – это не парламент, не правительство, а Президент. Другими словами, суверен. Мы так устроены, нас так история устроила. И парадокс заключается вот в чём: как только наш народ начинает менять что-то сам, поднявшись на бунт, справедливый и назревший, то он сметает всё и плохое, и хорошее. Понятно, на развалинах, в которые превращается страна после массового «похода за хорошим», живётся народу ещё хуже, чем прежде, нужны десятилетия, чтобы восстановить хотя бы прежний уровень достатка, да и уровень свободы резко падает, ибо за «невиданными мятежами» следует неслыханный террор… Возможно, это выглядит наивно, но надежды у меня лишь на первое лицо. Только оно может включить механизм самоочищения и смены элиты без потрясений. Но, видно, пока заветный тумблер нащупать не получается или не хочется…

– В вашей книге «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» описывается время, когда было модно сходить в баню, там же бассейн с облупившейся плиткой, и девочки плавают. Это было развлечение для чиновников – называлось «секс в СССР». Скажите, сегодня та мода перекинулась на современных чиновников или сегодня в моде однополый секс? Не по причине извращённости, а так велит мировой тренд?

– Вероятно, кто-то ради карьеры и ломает своё естественное половое влечение. Мне их жаль… Проблема, кстати, не такая уж и новая, если вспомнить гневное письмо Пушкина барону Геккерену, приёмному отцу Дантеса: тогда в высшем свете было принято усыновлять юных любовников. На самом деле, мой новый роман не о сексе в СССР. Это ироническое название, и за ним стоит знаменитая фраза на телемосте СССР—США конца 80-х годов. Наша советская труженица сказала, что секса в СССР нет… Все в студии, помню, засмеялись, и конец фразы потонул в хохоте. А ведь полностью фраза звучала примерно так: у нас секса в СССР нет, у нас в СССР любовь…

А ведь, вообще-то, она была права. Во времена моей советской молодости отношения между мужчиной и женщиной были бескорыстнее, в них гораздо меньше участвовали деньги, материальный интерес, хотя всякое случалось. Молодёжь любила стихи Андрея Вознесенского, который обличал расчётливую невесту: «выходит замуж молодость не за кого, за что, выходит замуж молодость, за модное манто…» Кстати, жена самого Вознесенского была значительно старше поэта.

Блудила ли номенклатура? Полагаю, гораздо меньше, чем творческая интеллигенция и диссиденты. Некогда. Работали от темна до темна. Бывал ли я в номенклатурных банях? Бывал, но девушек ни разу там не заставал, увы. Как правило, там собирался мужской коллектив правильной ориентации. Пили, сознаюсь, много. И водка, и пиво, и вобла – всё это было, грешен…

Я, кстати, описал в романе эпизод выездной учёбы, где как раз парни и девушки резвятся в общем бассейне. Для одной трепетной комсомолки, приехавшей осваивать премудрости организационной работы, это закончилось замужеством. Сегодня советские времена демонизируются, опошляются. Но ведь молодость – это всегда увлечения, романы, страсти… Что в этом плохого? Зов молодой плоти. А вот 1990-е годы прошли уже под знаком какого-то чудовищного блуда, причём, гордо выставленного на показ, чуть ли не в телеэфире… Вспомните, падение одного из наших генеральных прокуроров было связано именно с показом по телевизору купания в бассейне с наёмными наядами.

– С человеком, похожим на Генерального прокурора.

– Разумеется, похожим… Но такова была атмосфера афишированного дорогостоящего греха. В романе «Небо падших» я описываю этот разгул, когда у людей появились первые шальные деньги. Вчера ты был простым инженером, а сегодня у тебя чемодан зелени, за которую можно воплотить любую эротическую грёзу. Плохо это кончилось, старые семьи распались, новые, построенные на коммерческой основе, тоже оказались ненадёжными.

А что же касается однополых связей, то их намеренно сделали модными, и мы в этом смысле вернулись к Серебряному веку. Сейчас об этом особо не говорят, но искусство начала 20-го века эстетизировало гомосексуальные отношения. Вспомните Марину Цветаеву и Софью Парнок, Михаила Кузмина, других авторов Серебряного века. Это считалось признаком избранности, «голубая кровь». Кстати, в 1920-е однополая любовь в верхушке большевиков тоже не была редкостью. Иногда в зависимости от наклонностей руководителя «голубели» целые наркоматы.

Часто пишут про половой ригоризм сталинской эпохи и про то, что он был навязан советскому искусству. Это правда, но не вся. Сначала-то была попытка сексуальной революции в «избяной Руси», разрушения традиционной семьи и половой морали. Это являлось важной частью программы «Мировой Коммуны». Огромным тиражом издавалась «Эротическая азбука» Сергея Меркулова, знаменитого скульптора, автора памятника Тимирязеву на Никитской площади. Эти картинки, где каждая буква состояла из мужских и женских голых тел, сплетённых в половые комбинации, в том числе и гомосексуальные, раздавались населению, в основном молодёжи, для борьбы с буржуазным ханжеством. Секс культивировали как вид спорта, а детей, мол, воспитает государство.

– Получается, эта бацилла пришла на Запад из России? И рикошетом возвращается к нам?

– Нет, сначала она пришла в царскую империю с Запада. Вспомните антинигилистические романы Лескова. А после революции половая вседозволенность поддерживалась, даже насаждалась советским государством, точнее, частью правящей верхушки. Коллонтай, одна из высших советских чиновниц, пропагандировала и осуществляла в личной жизни теорию «стакана воды». То есть, удовлетворить сексуальные желания с новым партнером – то же самое, как выпить стакан холодной воды в жаркий день. Ничего предосудительного. Потом поняли, что с таким обществом, где все пьют «стаканы воды» со всеми, ничего путного не построить. Отсюда строгости в отношении «бытового разложения» с конца 1920-х. За бытовуху вычищали из партии на раз! А куда деваться? Страну захлестнула волна венерических болезней, семьи распадались, едва образовавшись, царила безотцовщина, безобразничали толпы беспризорников… Группа Сталина, кстати, с самого начала стояла за «традиционные ценности», и это, думаю, одна из причин её победы над троцкистами. Надоел людям разврат под серпом и молотом. Эротизм из искусства был выметен железной метлой. «Тёмные аллеи» в советской литературе начала 1930-х годов уже были невозможны, а в 1920-е были ещё возможны. Взялись и за однополые пристрастия, появилась жёсткая статья в Уголовном кодексе. А что ж вы хотите, если даже «за колоски» сажали!

– Книга «Быть русским в России» встраивается в ряд всех ваших книг, которые вышли за последние 30—40 лет. А вы не попробовали сменить жанр? Сегодня самый тиражный жанр в российской литературе – это политическая фантасмагория. Авторы, два знаменитых писателя, которых многие читают, это Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Было бы интересно почитать фантазии на тему отвязанных 20-х годов прошлого века.

– Интересно, но ещё интереснее написать честный, основанный на документах исторический роман о той эпохе. Все фантазии померкнут. Но это в профессиональном смысле гораздо труднее написать: нужен настоящий талант и колоссальный объём знаний. Кроме того, в жанре «альтернативной истории», антиутопии я начал работать раньше Пелевина и Сорокина. В 1993 году вышел мой скандальный «Демгородок», он и до сих пор переиздаётся. Я сконструировал там ситуацию, когда в постсоветской России взял власть и навёл порядок капитан атомной подводной лодки, прозванный благодарным народом «Избавителем Отечества» – ИО. В конце концов ему нашли невесту из рода Синеуса (брата Рюрика) и венчали на царство. А что? Чем не «транзит власти»? Роман имел большой резонанс, вызвал споры и, думаю, отчасти повлиял на Пелевина и Сорокина, тогда только формировавшихся. Возможно, я вернусь к этому жанру. Но есть принципиальная разница. Постмодернист, как правило, пишет на уровне достаточно поверхностной филологической игры, и даётся это ему легко. Мой же реалистический подход требует такого глубокого погружения и такой густоты текста, что расход творческой энергии просто несопоставим. Пелевин и Сорокин – писатели хорошие, спору нет, но у них действуют люди—символы. Нет характеров, а в литературе главное – характер. Возьмите «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, вроде, тоже фантастика, но там есть характеры, судьбы – и роман с волнением читается до сих пор. Лучшую фантастику пишут реалисты. Если я и возьмусь за такой сюжет (а он у меня давно созрел), то ждать результата придётся не один год…

– Мы, ваши читатели, – люди терпеливые. Подождём!

«Аргументы недели», ноябрь 2019 г.

Секс в СССР был!

– У Саши Чёрного есть строки:

Когда поэт, описывая даму,

Начнёт: «Я шла по улице. В бока впился корсет»,

Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —

Что, мол, под дамою скрывается поэт.

Я истину тебе по-дружески открою:

Поэт – мужчина. Даже с бородою.

Разумеется, автора и его лирического героя никогда не следует отождествлять. Но в книге «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» очень много совпадений с вашей биографией. Насколько она биографична?

– На 95 процентов. К тому же повествование идёт от лица мужчины, а не дамы. Более того, до самой последней редакции все герои у меня выступали под своими реальными фамилиями, в том числе и сам автор. Но на последнем этапе я, показав рукопись другим участникам тех событий, убедился в том, что мой взгляд субъективен и даже порой неточен, не говоря уже о художественных домыслах. Тогда я решил прибегнуть к приёму, виртуозно использованному, тоже, правда, не впервые, Валентином Катаевым в манифесте «мовизма», предтече отечественного постмодернизма книге «Алмазный мой венец». Впрочем, есть одно принципиальное отличие «Венец» – это беллетризированные мемуары. «Весёлая жизнь…» – это роман-воспоминание, точнее, ретророман, о чём я и пишу в предисловии.

– Насколько и в чём вымышленный герой совпадает с вами? А в чём он на вас не похож?

– Жора Полуяков – это тридцатилетний Юра Поляков, увиденный глазами шестидесятилетнего Юрия Полякова, поседевшего и, смею думать, поумневшего. А поскольку я всегда относился к себе достаточно критично, то и мой герой далёк от идеала. Во всяком случае, ничего такого в его поведении, что может вызвать сегодня моральное осуждение, я от читателя не утаиваю. А отличается он от меня прежде всего тем, что я живой пока ещё человек, а он с самого начала художественный образ, и, надеюсь, проживёт подольше, чем я.

– В основе книги лежит реальная история, связанная с исключением Владимира Солоухина из Союза писателей и партии. Почему эта история показалась вам так важна сегодня, что вы отдали три года для работы над ней? Кстати, а почему и зачем Солоухин у вас стал Ковригиным? Тут же невозможно избежать сравнений с Довлатовым, у которого в «Филиале» Ковригиным «зашифрован» Коржавин.

– Во-первых, из Союза писателей Солоухина исключать не собирались, только из партии. Во-вторых, сегодня идёт процесс откровенного переписывания истории советской литературы, когда творчеством, а также политическими акциями дюжины диссидентов и маргиналов, в основном западников, пытаются исчерпать всю сложность и многообразие отечественной словесности той поры. Что же касается русского духовного сопротивления, лидером которого был Солоухин, то это направление откровенно замалчивают. Недавно у какого-то литературоведа прочитал про «полузабытого Солоухина». Если он и полузабыт, то ангажированным литературоведением, а не читателями. В-третьих, мне хотелось рассказать правду о той оболганной эпохе позднего социализма. Что касается фамилии «Ковригин», то она довольно распространённая и частенько использовалась разными писателями задолго до Довлатова, вообще «редкими» фамилиями не утруждавшегося. Однако, думаю, ник «Ковригин» деревенщику Владимиру Солоухину больше подходит, нежели очевидному недеревенщику Науму Коржавину, чьи избы «горят и горят». К слову, явно симпатичные вам «определённые культурные круги» демонстративно не заметили недавнее столетие замечательного русского поэта Николая Тряпкина, между прочим, родоначальника отечественного рэпа. Зато столетие Александра Галича отметили с эпическим размахом. Тенденция, однако…

– Вы подробно и обстоятельно описываете черты и детали быта той эпохи, которая уже давно прошла. Как вы думаете, нужно ли это сегодняшнему читателю? И если да, то зачем?

– Интересное дело! Когда Яхина простодушно и неумело описывает муки татарского народа под пятой русского империализма в начале 20-го века, ей никто таких вопросов не задаёт: кому это интересно? Когда Водолазкин сочиняет мутное и мрачное фэнтэзи на тему сталинских репрессий, никому в голову не приходит спросить: зачем? Когда Варламов обращается в новом романе к тем же советским годам, что и я, критика восклицает: очень своевременная книга! Но стоит мне, грешному, обратиться к сегодняшнему дню, я сразу получаю в лоб обвинения в «конъюнктуре». А если я ухожу в прошлое, тут же готов новый вопрос: «Разве это интересно современным читателям?» Русский писатель сегодня чем-то похож на негра времён сегрегации, пытающегося прокатиться в автобусе для белых. Одно утешает: «Весёлая жизнь…» пять месяцев держится в лидерах продаж, а на презентациях книги в магазинах не хватает мест для всех желающих. Значит, читателям она интересна, а это – главное. Писатель, к вашему сведению, не тот, кто пишет, а тот, кого читают.

– Кстати, говоря о реалиях и реальности вспоминается эпизод, в котором вы карикатурно изображаете Егора Гайдара в ресторане ЦДЛ. Правда ли, что эпизод списан с реальности? Как это выглядело в жизни? Что-нибудь вас связывает с этим человеком?

– В романе немало сцен, списанных с натуры, в том числе и обед отца и сына Гайдаров в ЦДЛ. Сказать, что Егор Тимурович был человеком странным, ничего не сказать. Лично у меня он никогда не вызывал ничего, кроме брезгливой иронии, хотя в любой другой стране по итогам своей реформаторской деятельности, Гайдар оказался бы на скамье подсудимых. «Гайдаровские чтения» – это плевок в лицо всем униженным и обобранным в 1990-е. Но обед я описал почти точь-в-точь, даже слегка смягчил…

– Неоднократно, читая различные книги, я ловил себя на мысли, что автор до конца не понял, что он на самом деле написал. Лично я в вашей книге увидел развенчание и обличение описываемой эпохи. Читая книгу, я не раз ловил себя на мысли: боже, как хорошо, что всё это кончилось. Что теперь нет никаких райкомов; никакие партийные чинуши никому не указывают, что и как надо писать; что нет никакого дефицита, что не надо ждать никаких заказов, чтоб получить что-то к праздничному столу; что в книжном магазине лежит в свободной продаже практически любая книга и так далее. Ставили ли вы такую цель, или так получилось само собой? Это время описано вами так, что мне бы жить там совершенно не хотелось. Но для вас оно чем-то любимо и значимо. Что в том времени для вас дорого? А если сравнить его с днём сегодняшним, что в сегодняшней жизни вам не нравится? Может быть, есть что-то хорошее в том времени, что оказалось утраченным сегодня?

– Я не ставил перед собой задачу оправдать или осудить советские времена, а лишь хотел честно, но с учётом постсоветского опыта описать ту эпоху. Кстати, наша словесность поздние советские годы как-то проскочила, слишком стремительно закрутился маховик Истории, а писателю надо лет десять на осмысление «потерянного времени». Я, конечно, расставляю личностные акценты, но в целом моя версия той эпохи художественно объективна, потому-то и вы, человек явно антисоветский, находите в ней подтверждения своего понимания тех времён. Но хочу напомнить, что дефицит 1980-х сменился в 1990‐е для большинства откровенным нищенством. «Заказ» к Новому году, по-моему, это лучше, чем помойный бак. Разве нет? Да, теперь нет никаких райкомов, но есть районные администрации, где добиться защиты часто куда трудней, чем в райкомах КПСС. Да, «партийные чинуши» теперь не указывают, кому и как писать, это нынче делают премиальные жюри, кураторы фондов и распределители грантов. И куда как жёстче! Напишите роман, объективно, а не карикатурно показывающий «совок», и ваш текст не попадёт ни в один, даже самый длинный премиальный список. За этим строго следят. К вопросу о книжном изобилии. Оно, напомню, возникло ещё при Советской власти, в конце 1980-х с отменой цензуры и появлением кооперативных издательств. Ельцинская власть тут ни при чём. Я был участником того процесса и хорошо всё помню. Мой «Демгородок», кстати, запрещали уже при Ельцине. Впрочем, список запрещённых книг, именуемых экстремистскими, есть и сейчас. За ослушание строго наказывают. К примеру, Олег Платонов, замечательный издатель и директор института Русской цивилизации, несколько лет находится под следствием за выпуск в свет монографии о национальной политике Ивана Грозного. Что же касается советской эпохи, то я её люблю, как современник и человек, который смог в те годы самореализоваться. Недостатки? А сейчас их разве нет? Или молодёжь выходит на митинги и бузит только для сублимации половой энергии?

– Название книги напоминает известную фразу «В СССР секса нет». Я слышал, что вы имели какое-то к ней отношение. Вы были то ли редактором той программы, то ли её участником. Так ли это и как вам сейчас та программа вспоминается?

– Да, конечно, название романа отсылает к этому известному слогану. Я, действительно, был на том знаменитом советско-американском телемосте, и хорошо его помню. Все обратили внимание только на первую половину фразы нашей соотечественницы, а вторая потонула в хохоте, спровоцированном умелым пропагандистом Познером. Полностью фраза звучала примерно так: «У нас в СССР секса нет. У нас в СССР – любовь». Несмотря на простодушие эти слова отражали реальность: в те времена у нас отношения между мужчиной и женщиной, в самом деле, были гораздо бескорыстнее… Почему? Это отдельный разговор. Но именно такой смысл я вкладывал в подзаголовок романа, но читатель поймёт подтекст, лишь дочитав последнюю главу.

– Тема секса и весёлых мужских похождений налево является для вас одной из ключевых. В самых разных книгах вы уделяете ей большое внимание. Почему так происходит – это ваша личная склонность или вы понимаете, что таким способом можно привлечь читателя? Ваш герой много рассуждает на тему того, что «любовью к жене и влечением к прочим дамам в мужском мозгу ведают разные извилины, что женская плоть, принадлежащая тебе согласно паспорту, слишком быстро приедается». Интересно, а в эти моменты вы с ним совпадаете, или тут как у Саши Чёрного в начале беседы? А как, если не секрет, к таким писаниям относится ваша жена? Если бы я был психоаналитиком, и ко мне привели вас как пациента, то я, прочитав ваши книги, сказал, что тут срабатывает компенсаторный механизм. Похоже, что пациент Поляков зажат в реальной жизни какими-то обстоятельствами, окружением, женой или кем-то ещё, и поэтому даёт себе волю, отрывается и воплощает нереализованные мечты в книгах. Насколько справедлив был бы этот вывод? Признайтесь, авторитарная жена вас не зажимает, своим авторитетом дома не подавляет?

– Не хочу вас огорчать, но секс – одна из ключевых тем для человечества вообще, таким вот затейливым способом оно размножается. Если бы Создатель предписал нам продолжать род воздушно-капельным путём, что ж, я бы истово описывал и этот процесс. Почему я часто пишу про адюльтер? Такова реальность. Увы, беззаконная страсть, как известно, может настичь даже преподавателя курса семейной этики. Литература призвана отражать все стороны человеческой жизни. Если же романист избегает «половой» темы, то он похож на астронома, не знающего о существовании комет. Однако есть одна проблема: литературная эротическая лексика русского языка бедновата. Выручают сравнения, метафоры, окказиональные неологизмы. В своё время вслед за героями моего «Апофегея» вся страна подхватила выражение «голосуем за мир», означавшее в контексте страстную близость. Давно замечено: только настоящий мастер умеет сочетать в прозе или поэзии волнующую откровенность с пристойностью. Вспомним классиков жанра – Набокова, Бунина… Но, думаю, если бы вы задали вопрос о «реакции жены» автору «Лолиты», он очень бы удивился и прервал интервью, сказав, что ему пора ловить бабочек. А суровый Бунин, сочинивший «Тёмные аллеи», заслышав про «компенсаторный механизм», полагаю, просто выставил бы вас из дому…

– А какая атмосфера у вас дома обычно?

– Замечательная. Я женат сорок четыре года. Дочь. Внук и внучка. Собака – риджбек. Три кошки. Сад. Огород. Баня.

– Сейчас лето. Как вы обычно проводите это время года? Любите ли поездки на моря, курорты, дальние острова и так далее? Куда вы предпочитаете ездить, любимое место или курорт у вас имеется ли?

– Больше всего люблю сидеть в Переделкине. Много путешествуем по России, особенно любим – по нашим рекам. Ездим в Крым, на юг Испании. Постоянно бываю в провинции, чаще всего на премьерах моих пьес. Недавно летал в Иркутск: там поставили «Халам-бунду». Собираюсь в Рыбинск: там поставили «Золото партии». За границей тоже путешествуем, но к экзотическим видам отдыха я равнодушен. Лучше схожу за грибами.

– Лето, к сожалению, скоро пройдёт, а осенью начнётся совсем другая жизнь. И в ноябре состоится фестиваль ваших пьес «Смотрины». Расскажите, как и что это будет?

– Это второй международный театральный фестиваль спектаклей, поставленных по моим пьесам. Первый с успехом прошёл в Москве в 2015 году. Кстати, сегодня в России есть лишь один авторский фестиваль здравствующего драматурга – «Смотрины». Нынешний, приуроченный к моему 65-летию, откроется 1 ноября в МХАТе имени Горького новой сценической версией моего романа «Грибной царь». Привезённые со всей страны спектакли по восьми моим пьесам будут играть на замечательной сцене нового театра «Вишнёвый сад», что рядом с метро «Сухаревская». А закроется фестиваль в Театре сатиры у Ширвиндта знаменитым «Чемоданчиком». Всех приглашаю и очень рад, что «Труд», с которым меня связывают давние творческие отношения, стал информационным партнёром «Смотрин».

– Ну и в заключении беседы, вместо большого и жирного восклицательного знака расскажите о 12-томном собрании ваших сочинений, которое готовит сейчас к печати АСТ?

– Выпущено четыре тома, куда вошли мои ранние советские повести, а также романы «Демгородок», «Козлёнок в молоке», «Небо падших», «Замыслил я побег…» На выходе пятый том с «Грибным царём». В ноябре появятся 6 и 7 тома с иронической эпопеей «Гипсовый трубач». Предыдущие издания давно разошлись, и на встречах меня часто спрашивают, когда можно будет купить «Трубача». Отвечаю: в ноябре… Весь проект надеемся завершить к концу следующего года. В последний том войдёт «Весёлая жизнь…», включая несколько глав, которые я в последний момент изъял из окончательной редакции, а также рассказы из цикла «Советское детство». У меня, в отличие от Улицкой, было счастливое детство, проведённое в заводском общежитии и в лагерях, пионерских…

Беседовал Александр Славуцкий

«Труд», ноябрь 2019 г.

Русский театр в ожидании сердца

– Как так вышло, что проблемы МХАТ им. Горького обсуждают сегодня на заседании Всемирного русского православного собора?

– А что тут странного? Я участвую в съездах Всемирного собора с его основания, и могу утверждать, что ВРПС традиционно обращался и обращается к самым актуальным вопросам жизни Отечества и Русского Мира. Такой вектор задаёт Патриарх. А театр традиционно имеет огромное влияние на наше общество, и если влияние становится тлетворным – это угрожает не только нравственному здоровью, но и нашей национальной безопасности.

– Как вы оцениваете сложившуюся ситуацию с доронинским театром?

– Вы невольно назвали МХАТ имени Горького «доронинским». И не оговорились, так оно и есть, хотя ситуация сложилась там странная. Президент МХАТ Татьяна Васильевна Доронина, оскорблённая нарочитым небрежением со стороны «новой команды», почти год не появляется в театре, которым руководила 30 лет. С ней не согласовываются пьесы, принятые к постановке. Она не участвует в обсуждении готовности спектакля к премьере. Без консультаций с президентом снимаются из репертуара любимые зрителем спектакли, в том числе поставленные Дорониной. Ведущие актёры, выразившие несогласие с такой «преемственностью», стали фактически изгоями, им запрещают играть, травят, лишают работы… Разве это нормально? Я сотрудничаю с МХАТом 20 лет, здесь поставлены пять моих пьес, и мне больно на всё это смотреть. Не сомневаюсь, вина целиком на «кризисных менеджерах» Боякове и Прилепине, они должны были выстроить отношения с великой актрисой, как подобает. Обязаны! Покойная Людмила Вербицкая до последнего момента была влиятельным президентом ЛГУ. Президент ГМИИ им. Пушкина Ирина Антонова остаётся ключевой фигурой этого музея, хотя госпожа Лошак и пыталась выстроить отношения иначе, однако её тут же жёстко поправили окриком с самых верхов. Значит, можно, если есть желание и такт? Почему же в случае с Дорониной окрика не последовало?

– Вы известны своими антилиберальными взглядами. Однако МХАТ им. Горького демонтируют патриоты. Почему они оказались радикальнее либералов?

– Знаете, «младореформаторы», десантированные в МХАТ, – «православные русские патриоты» с весьма скромным стажем. Ещё недавно они были ярыми антипутинцами. Оба они, на мой взгляд, – бюджетные патриоты. «Обращение» того же Боякова, по-моему, носит чисто прагматический характер, на самом деле, он остался тем же «куратором» «Золотой маски» и цинично, прикрывая срам хоругвью, делает из МХАТа циклопическую «Практику» с её неизбывной идеей разрушения традиционного русского театра. Возникает вопрос: если «партия и правительство», как выразилась госпожа Бравицкая на обсуждении в академии Глазунова, решили создать «русский православно-патриотический кластер», то почему они выбрали для этого не какой-нибудь провальный «электро-театр», а самый успешный, самый русский, самый патриотичный и самый православный театр Дорониной? Загадка века…

– Кто-то из выступающих сказал, что Татьяна Доронина на 30 лет «законсервировала» театр. Как соблюсти баланс между развитием и сохранением традиции?

– Не «законсервировала», а сохранила, и в этом огромная заслуга Дорониной. В любой культуре должны быть нормативные, канонические театры, сберегающие традицию, именно они тот «нулевой меридиан», от которого идёт отсчёт новизны. Без нормы театр лишается своей воспитательной функции. Если Гамлет с самого начала – транссексуал, зрителю, особенно молодому, наплевать на его «быть или не быть». Разрушить нормативный театр можно, а восстановить очень трудно. «Ах, в МХАТе теперь читают стихи!» В ЦДЛ тоже читают. И в ЦДР читают, и в ОГИ читают… И что? Ради чтения стихов в присутствии десятка сочувствующих графоманов разрушить нормативный академический театр?

– Какой выход вы видите для доронинского театра и для русского реалистического театра?

– По поводу всего реалистического театра надо говорить отдельно. А в случае с МХАТ имени Горького выход единственный: Татьяна Доронина должна стать хотя бы полномочным президентом театра, возглавляющим авторитетный художественный совет. Да и помощники ей нужны другие, понимающие своё место. А Боякову с Прилепиным лучше дать на кормление «Гоголь-центр».

– Вы положительно оценили предложение ввести худсоветы в государственных театрах.

– Художественные советы – это наш традиционный культурный институт. Лично мне в моей довольно долгой творческой жизни художественные советы очень помогли. Кстати, в доронинском МХАТе худсовет был и серьёзно влиял на ситуацию. Теперь его нет, а когда я в разговоре с Бояковым поинтересовался, когда же заработает худсовет, он в лице переменился и ответил: никогда, здесь единоначалие…

– Однако я разговаривала с некоторыми режиссёрами, и ни один эту идею не поддержал. Как вы думаете, будет ли она реализована?

– Это потому что худруков приучили считать себя диктаторами, а они всего лишь лидеры творческих коллективов. Но для реального лидерства нужен талант. Если таланта маловато, начинаются диктаторские замашки. Чужого мнения боятся, когда в своём не уверены. У президента Путина, к слову, несколько советов, в одном из них – по культуре – я заседал 14 лет. И Владимир Владимирович не стеснялся советоваться с нами, смертными…

– Как вы относитесь к идее цензуры?

– Слово «цензура» в нашей традиции имеет одиозное значение. Я бы говорил о механизмах принуждения деятелей культуры к ответственности перед обществом.

– Нужна ли альтернативная концепция закона “О культуре” или достаточно существующей?

– Безусловно, нужна. Вариант, подготовленный командой Владимира Толстого, требует серьёзной доработки, да и текст написан как-то не по-русски, хотя Толстой, вроде бы, журфак заканчивал…

– Сегодня некоторые выступающие сетовали на то, что мало отечественных качественных пьес, кто-то отметил, что очень мало детских пьес. Может ли это положение улучшить Совет по современной драматургии при Минкульте, который вы предложили создать?

– Крен в «новую драму» кончился тем, что современных русских пьес, способных удержаться в репертуаре, почти нет. Но моя идея создания такого Совета практической поддержки пока не нашла. Обходимся силами Национальной ассоциации драматургов (НАД), созданной при поддержке Минкультуры.

– Не расскажете о фестивале «Смотрины» и конкурсе «Автора – на сцену!»? Какие задачи призваны решать эти мероприятия?

– С целью продвижения нормальной современной драматургии НАД и ООО «Театральный агент» учредили конкурс «Автора – на сцену!». 17 декабря состоится подведение итогов второго сезона. Десять авторов-победителей получат сертификаты на полмиллиона рублей каждый для постановки своих пьес. А «Смотрины» – мой авторский фестиваль, кстати, единственный в России фестиваль здравствующего драматурга. С 1 по 13 ноября в Москве театры из разных городов играли мои пьесы на сцене «Вишнёвого сада». Зрители принимали очень хорошо.

– Хочу вас поздравить с недавно прошедшим юбилеем. 12 ноября вам исполнилось шестьдесят пять лет. Не поделитесь творческими планами?

– Спасибо. Заканчиваю, точнее, оттачиваю новую пьесу. Называется – «В ожидании сердца». Мне кажется, современный российский театр тоже пребывает в ожидании сердца…

Беседовала Елена Сердечнова

Газета «Культура», декабрь 2019 г.

2020

«Если боишься высоты – не надо идти в горы!»

Один из самых популярных современных русских писателей, автор нашумевших повестей и романов, поэт, драматург, публицист, а также активный общественный деятель Юрий Михайлович Поляков – о том, что повлияло на его становление как литератора, о месте литературы и писателей в современной России и о своей гражданской позиции.

– Юрий Михайлович, вы происходите из рабочей семьи, причём семьи вполне технической: отец – электромонтёр, мама – технолог. Почему и как вас, если можно так выразиться, «бросило» в литературу?

– Это особенность советского жизнеустройства, когда, по сути, каждый человек мог реализоваться так, как он хотел, было бы желание. Мне Бог дал литературные способности, а тогдашний уклад давал возможность их развить…

Кстати, при советской власти было нормой, когда многие, в том числе и очень известные в будущем люди не продолжали семейную традицию, а «делали себя сами». Доцент-филолог – сын профессора-филолога, выглядело как-то неприлично. Когда я был молодым писателем, в нашей среде скептически относились к писательским детям, которые пошли в литературу вслед за «предками». И, кстати, в 90 % такой скептицизм оправдывался, потому что у этих ребятам, как правило, настоящего таланта не было, а лишь культурная среда, семейные связи и возможности. Почти никто из них ничего не добился, за редкими исключениями: Татьяна Бек, Михаил Тарковский…

Так что моё решение было абсолютно нормальным для того времени. Сейчас, к сожалению, эта традиция идти своим путём сильно подорвана, а государство сквозь пальцы смотрит на то, как по наследству передаются целые академические институты. Ничем хорошим это не кончится.

– Вы начинали с поэзии. В 1977 году в «Московском комсомольце» была напечатана большая подборка ваших стихов, ещё через несколько лет вышел ваш первый поэтический сборник. А потом поэта победил прозаик, почему?

– Я действительно начинал как поэт, и в Союз писателей вступил как поэт. Моя первая книга стихов «Время прибытия» вышла в 1980 году в «Молодой гвардии» с предисловием Владимира Соколова, замечательного поэта второй половины ХХ века, одного из лучших наших лириков. Затем я издал ещё несколько поэтических книг, широко публиковался в журналах, был лауреатом нескольких премий и стал довольно заметной фигурой в своём поэтическом поколении. Всё это подробно описано в эссе «Как я был поэтом».

Переход с поэзии на прозу – это в общем-то обычный для писателя путь. Становление автора, как правило, начинается с поэтического творчества. Размер и рифма на первых порах помогают начинающему «сбить» языковой материал в художественное высказывание. Обыкновенные стихи проще сочинить, нежели обыкновенную прозу. Но великие стихи пишутся труднее, чем великая проза. Почему? Не знаю… Если мы возьмём крупнейших прозаиков XIX – XX веков, то увидим, что почти все они, за редкими исключениями, начинали как поэты. Это и Пушкин, и Лермонтов, и Бунин, и Набоков, и Солоухин.

Прозаиков, которые не были бы поэтами, практически нет. Другое дело, что одни, начав как поэты, потом переходили на прозу и больше уже никогда не писали стихов. Это, скажем, Алексей Николаевич Толстой. Другие же, как, например, Алексей Константинович Толстой, всю жизнь параллельно писали и стихи, и прозу. Однажды на литературном обеде я поспорил с кем-то на эту тему, и мой оппонент привёл аргумент, что, мол, не у всех так было, вот, например, Лев Толстой никогда не писал стихов. И так случилось, что рядом с нами выпивал литературовед, который занимался творчеством Толстого, он возразил: «Нет, Лев Николаевич Толстой писал стихи, только очень уж плохие». Так я и выиграл этот спор (улыбается).

– Вы учились в Московском областном педагогическом институте, на филфаке, потом была литературная студия при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации. А Литературный институт, кузницу писательских кадров, вы как-то обошли стороной. Почему?

– Да, Литературного института не было в моей жизни. Да и не такая уж это кузница и житница, особенно сегодня. На самом деле большинство крупных писателей советской эпохи, за исключением писателей фронтового поколения, пришли в литературу откуда угодно, но не из Литературного института. А я не попал в этот вуз по вполне понятным причинам, хотя мы с моим другом поэтом Игорем Селезнёвым туда собирались. Но в советские годы существовало правило: тех, кто имеет филологическое образование, в Литинститут не принимать. И когда нам с Игорем пришла в голову идея перевестись в Литературный, нам отказали как студентам-филологам пединститутов. Ведь Литинститут даёт базовое филологическое образование, поэтому, если у тебя уже есть диплом филолога, какой смысл тратить государственные деньги на твоё повторное обучение?

– Но всё же Литературный институт готовил не совсем филологов.

– Литературный институт, если быть точным, готовил «литературных работников широкого профиля»: ты мог стать великим прозаиком (Юрий Бондарев) или поэтом (Николай Рубцов), а мог – мелким редактором и даже цензором. Такие случаи известны. Как во всяком творческом вузе в Литинституте была система семинаров, которые вели мастера – наставники, как крупные, так и не очень крупные писатели, а то и вообще не мастера. С ними студенты осваивали азы творчества. Самый лучший способ понять, что тебе не удаётся, – это выслушать разбор твоих текстов, как сверстниками, так и – в заключение – «гуру». Мозги сразу встают на место, хотя сначала от обиды хочется застрелиться.

Но набор в Литинститут был очень не велик, да и творческий конкурс огромен. Но мудрая советская власть создала в стране массу литературных кружков, объединений, студий, слушатели которых также проходили литературную подготовку, порой мало чем уступавшую Литинституту. Я окончил студию при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации, семинары у нас вели крупнейшие поэты и прозаики – Борис Слуцкий, Юрий Трифонов, Евгений Винокуров, Николай Старшинов, Александр Рекемчук, Вадим Сикорский… На наши семинары приходили даже студенты Литинститута и говорили, что у нас разборы и даже разборки интереснее, полезнее, чем у них на Твербуле. Эта литстудия стала для меня настоящей школой молодого литературного бойца. Дала мне очень многое.

– А почему после школы вы поступили в пединститут?

– Я хотел поступать в МГУ, но умные люди и, прежде всего, моя учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина, которая меня опекала и помогала во всём, предупредили: «Юра, это для тебя нереально, в МГУ всё решают только связи». Думаю, она была права. И я подал документы в педагогический, о чём нисколько не жалею.

– О педагогической карьере вообще не думали?

– Отчего же не думал? Наоборот, я собирался преподавать, занимаясь параллельно наукой. Семью-то надо содержать. У меня никогда не было безоглядной веры в свой «сверхталант» – ощущения избранности, которое есть у большинства молодых писателей и которое их чаще всего и губит, потому что они не могут объективно оценить свой дар. Представляете, перерыть целый остров и выяснить, что сокровищ тут никогда не было! Увы, заложниками этой завышенной самооценки становятся близкие: жёны, родители, дети…

Я же к своей литературной будущности относился с осторожностью и думал: «Ну, получится – получится, а не получится – значит, не получится». Занимался наукой, сначала Брюсовым, по которому защитил диплом, а затем собирался писать кандидатскую в аспирантуре. Но так получилось, что в очную аспирантуру меня не взяли, не было связей. Я пошёл в армию. Спасибо судьбе за это!

Уволившись в запас, я прикрепился к кафедре советской литературы. Работал сначала в райкоме, потом в газете «Московский литератор». Тогда как раз отпраздновали 100-летие Брюсова, было защищено множество диссертаций по этой теме, и моя научная руководительница Анна Александровна Журавлёва мне сказала: «Ну, напишешь ты, Юра, ещё одну кандидатскую по Брюсову, а ВАК возьмёт и не утвердит. Чем, кроме Брюсова, хочешь заниматься?» Я очень любил фронтовую поэзию и стал писать о ней, в 1981 году защитился по этой теме. Успел поработать в школе, начал преподавать в вузе, но потом как-то неожиданно моя литературная карьера стремительно пошла вверх. Меня даже кто-то в шутку назвал «молодым писателем с вертикальным взлётом». Такой истребитель как раз в ту пору удачно испытали…

– С армией у вас особые отношения. О ней и её проблемах ваша повесть «Сто дней до приказа», вышедшая впервые в журнале «Юность» и безумно популярная в 1980-х. Удалось ли, на ваш взгляд, российским Вооруженным силам преодолеть тот тяжкий недуг, который «диагностирует» «Сто дней до приказа» – дедовщину?

– Честно говоря, я боялся идти в армию. Несмотря на то, что вырос в рабочей среде, я, как и многие москвичи, был мальчиком, мало подготовленным к жизненным испытаниям. Не зря же презрительная армейская кличка «ЧМО» расшифровывалась иногда как «человек Московской области». После института я, не пройдя военной кафедры, служил рядовым в Группе советских войск в Германии, то есть, был оторван от семьи. Незадолго до призыва я, кстати, женился, что тоже не улучшало настроения ввиду долгой разлуки. Зато за время службы я написал сотню стихотворений, и, собственно, первые две мои книги составлены из стихов этого периода. Эти стихи охотно печатали журналы, в моих строках читался искренний патриотизм и непоказной оптимизм, чего советской литературе в ту пору уже катастрофически не хватало. Никогда больше в своей жизни я не писал стихи так плотно и интенсивно, как в Олимпийской деревне, близ Западного Берлина. Сублимация есть сублимация. Из армии я принёс в дембельском чемоданчике и наброски повести «Сто дней до приказа», которую закончил в 1980 году.

Должен отметить, по взглядам я был абсолютно советским писателем, нас воспитывали так, что если ты видишь недостатки жизни, то об этом надо обязательно написать, ведь именно с помощью литературы эти недостатки и изживаются. Я и писал в этой повести о проблемах советской армии, о дедовщине, о том, что нездоровый моральный климат в подразделениях не способствует нашей оборонной мощи, я был искренне убеждён, что помогаю армии избавиться от этой тяжёлой болезни. И крайне удивился, что сначала повесть запретили (Военная цензура встала насмерть), а когда в 1987 году после приземления Руста на Красной площади Андрей Дементьев всё-таки смог опубликовать вещь в «Юности», на меня набросились многие могучие структуры, прежде всего – ГлавПУР – Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота СССР, орган, ответственный за партийно-политическую работу в Вооруженных силах. Объявили, будто я оклеветал армию. Именно такое обвинение было брошено мне с трибуны ХХ съезда комсомола. Но время показало, кто был прав в том споре…

Что же касается неуставных отношений в сегодняшней армии, то я уже много лет я вхожу в Общественный совет при Минобороны РФ, даже был какое-то время заместителем председателя, и могу сказать: для преодоления дедовщины, с которой так и не смогла справиться советская власть, нынче сделано очень многое. «Неуставняк» действительно сведён до минимума, причём добились этого благодаря целому комплексу мер. Оправдал себя и переход на одногодичную службу, не стало «салаг» и «стариков» в прежнем понимании. Серьёзнее занимаются личным составом офицеры, дорожащие теперь своими должностями. А сейчас я скажу вещь, на первый взгляд, удивительную. Большую роль в борьбе с «годковщиной» сыграло появление мобильных телефонов. Да-да! Я за всё время армейской службы смог из ГСВГ позвонить домой один раз. Письмо шло около десяти дней. А теперь? Боец, получивший фонарь под глазом от зарвавшегося сержанта, уже через пятнадцать минут звонит домой, и через день-два разъярённая мать, да ещё в сопровождении представительницы комитета солдатских матерей, стоит у КПП и вызывает на суровый разговор командира подразделения. Да и журналисты тут как тут… И приходится отвечать, почему в части младшие командиры распустились до рукоприкладства? Более того, теперь министр обороны Шойгу может увидеть любую воинскую часть в режиме реального времени… Вот он всё и видит. Себе дороже!

Так что, на мой взгляд, победа над дедовщиной одержана, хотя и не полная, полная невозможна. Неуставные отношения в замкнутом коллективе неизбежны. Зайдите в любой банк, и вы сразу заметите, что отношения между клерком, устроившимся на работу недавно, и тем, кто там служит уже лет пять, тоже подчиняются некоему негласному неуставному кодексу, это видно сразу. Но от казарменного ритуала до казарменного беспредела дистанция огромного размера.

– Сейчас армейская служба снова стала престижной после более чем 20-летнего упадка. Благодаря чему, как вы думаете?

– Благодаря путинскому курсу на суверенитет страны. Суверенитета с нищей, плохо вооружённой и расхлябанной армией не бывает. Это главное! Да, служить в армии снова престижно и выгодно. Офицеры стали получать очень приличную зарплату, появился «социальный пакет», в значительной степени решён и жилищный вопрос. Я служил в ГСВГ и хорошо помню, как люди жили в ставших тесными коммуналками домиках, которые построили для Берлинских Олимпийских игр 1936 года, в которых СССР, не желая иметь ничего общего с фашистским режимом, не участвовал. Зато сборная США занимала добрую половину олимпийской деревни. Так вот, условия жизни у офицеров и прапорщиков были неприглядные, здоровенная крыса на кухне была обычным делом. Только старшие командиры могли рассчитывать на более-менее нормальные условия проживания.

Сейчас армия совсем другая. Когда я бываю на заседаниях Совета в Центре управления Министерства обороны, похожем на центр управления космическими полётами, то вижу все изменения в режиме реального времени. На огромном экране нам демонстрируют, как проходят учения, как осваивается новая техника, как разбираются с нарушениями, как возводится главный храм Вооруженных сил и т. д. Наверное, скоро бойцы и офицеры будут напрямую обращаться к министру обороны с вопросами, критикой и предложениями. Жаль, у министра культуры нет такого экрана…

– Я хорошо помню те времена, когда ваши произведения, особенно уже упомянутая повесть «Сто дней до приказа», а также «ЧП районного масштаба», долго не печатавшиеся и, наконец, изданные в начале перестройки, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Позднее были «Апофегей», «Парижская любовь Кости Гуманкова», «Козлёнок в молоке», «Небо падших», в 2005-м – «Грибной царь», который вышел каким-то невиданным для того времени тиражом. Сейчас вы придерживаетесь тех же взглядов и ни от чего, что в былые годы написали, не отказались бы? И что сейчас из этого так же актуально, как в те времена?

– Я реалист. Любовь к Родине не мешает мне видеть то, что плохо, неправильно, то, что безнравственно, то, чего не должно быть в нашем Отечестве. Все мои новые романы, тот же «Грибной царь» или «Любовь в эпоху перемен», жёстко и объективно описывают современную российскую действительность, куда жёстче, чем многие авторы, считающиеся почему-то современными диссидентами.

«Козлёнок в молоке» – одна из самых любимых читателями и часто переиздаваемых моих книг. Её переиздали уже более 30 раз! И надо сказать, что в тех странах, где её перевели и выпустили, она тоже имела большой успех – и в Китае, и в Словакии, и в Венгрии. Из чего могу заключить, что в этом романе мне удалось выразить всеобщую проблему нашего времени – торжество мнимостей, симулякров… Эдакая глобализация хлестаковщины. В литературе это стало настоящим бедствием, с помощью лукавых премий читателям навязываются авторы, ещё, по сути, не научившиеся грамотно писать по-русски…

Но я уверен, настоящая литература остаётся, а симулякры рассеиваются, несмотря на все усилия пиарщиков и рекламные вливания. Мой, ещё советский, «Апофегей» регулярно переиздаётся, его, кстати, недавно экранизировали. «Парижская любовь Кости Гуманкова» постоянно допечатывается, хотя, казалось бы, проблема советских граждан за границей исчезла много лет назад вместе с Советским Союзом, но эту вещь всё равно любят. Значит, мне удалось затронуть какие-то общечеловеческие струнки.

Понимаете, актуальность художественной литературы отличается от актуальности, скажем, политологической статьи, которая анализирует нынешнюю ситуацию. Года через два читать её никто не будет, на смену ей придут другие политологические статьи, также быстро устаревающие. Чтобы твоя политологическая работа осталась интересной потомкам, надо быть Данилевским, Леонтьевым, Марксом, Лениным, Кожиновым… А роман, помимо анализа современной социальной ситуации и морального состояния общества, создаёт особый художественный мир, герои которого, если вещь написана талантливо, не устаревают. И мы по-прежнему переживаем, читая, допустим, «Гранатовый браслет» Куприна, хотя после публикации этой повести прошло более ста лет, и очень много изменилось. Кстати, зелёный «гранат», на который несчастный влюблённый чиновник растратил казённые деньги, называется «влтавин».

– Считается, что во многих своих произведениях вы как бы изучаете психологию и образ жизни преуспевающего российского интеллигента, зачастую удачливого предпринимателя, причём изучаете, как правило, с определённым сатирическим уклоном. В первоначальный период нашего капитализма это, скорее, были взаимоисключающие понятия – предприниматель и интеллигент. А как сейчас, по-вашему?

– Меня с самого начала очень занимала эта метаморфоза – превращение советского человека, скажем, инженера, который жил от зарплаты до зарплаты, в супербогатого «нового русского». Впрочем, именно русских среди нуворишей было, по моим наблюдениям, не так уж и много. Мне представлялся очень интересным процесс изменения социального уклада и политического строя страны в 1990-е, и, как следствие, изменение людских судеб, радикальная перемена участи. Это была настоящая «ломка», мощный исторический сдвиг, по грандиозности мало уступавший Октябрьской революции. Кстати, как ни странно, лишь немногие писатели поняли, что именно это сейчас и есть самое главное, самое важное, что художественно запечатлённое движение исторических литосфер и будет самым интересным грядущим читателям. Но кто-то вообразил, будто свобода слова существует исключительно для того, чтобы рассказывать о своих сексуальных девиациях. Мне жаль таких литераторов…

Сегодня, смею предположить, по моим сочинениям можно изучать ту ушедшую эпоху, что и делают некоторые филологи, защищая диссертации. Мне были интересны не бандиты, пришедшие в класс нуворишей с распальцовкой, со сроками за спиной, с «общаками». Я этот мир почти не знал. А вот вчерашние советские интеллигенты, люди образованные и творчески мыслящие… Их ведь много было. Конечно, не все научились зарабатывать большие деньги. Но кое-кто научился. Мне хотелось показать, что происходит с их душами, как они трансформируются, потому что в 1990-е честно заработать деньги, никого не обобрав и не опустошив казну, было почти невозможно. Меня всегда волновала тема денег, точнее сказать: я хотел разобраться, как деньги, этот «эквивалент счастья», влияют на людские души, на человеческую судьбу. Тема вечная. Не мною открытая. Об этом мои книги. Например, «Небо падших», очень, кстати, популярная повесть, по которой с разницей в десять лет сняли два фильма, что большая редкость. И «Грибной царь» о том же.

– Перейдём к «Литературной газете». Вы долгое время были её главным редактором, да и сейчас возглавляете редсовет «Литературки». Что сейчас представляет собой «Литературная газета», как удаётся сохранять её печатную версию?

– Когда я в 2001 году пришёл в «Литературную газету», её тираж упал до нескольких тысяч. Это был такой заповедник либералов образца 1993 года. Читать их письмена к тому времени было просто невозможно. На первой полосе каждого номера в обязательном порядке красовалась гнусная карикатура на русских недотёп. Не сразу, но всё-таки удалось «развернуть» газету, сделать её острой, полемичной, полифонической по разнообразию мнений, но государственно-патриотической по взгляду на вещи. Мы взяли за основу здоровый консерватизм, опирающийся и на православные ценности, и на советские традиции. Они друг другу не противоречат. По-моему, одна из главных ошибок советской власти заключалась в том, что она большую часть своего существования боролась с Церковью, которая на самом деле – естественная союзница власти в деле укрепления исторической российской государственности. Вот и доборолась…

В результате всех наших усилий к 2008 году удалось поднять тираж «Литературной газеты» до 120 тысяч экземпляров в неделю. Мы стали абсолютными лидерами среди гуманитарных периодических изданий.

– В одном из интервью года три назад вы говорили, что общими усилиями изменили газету, сделали её одним из самых острых гуманитарных изданий. Что вы вкладываете в понятие «острое гуманитарное издание»?

– Есть издания технические, политические, экономические, развлекательные, рекламные, эротические, а есть – гуманитарные. В 1990-е годы Ельцин отдал монополию в культурной политике либералам, и они начали насаждать свои подзападные (даже не прозападные!) ценности, своих кумиров, свою версию истории, всячески унижая весь советский период, обожествляя эмигрантскую литературу, издеваясь над русской тематикой и видя в ней почему-то угрозу общечеловеческим ценностям. С этим никто не спорил. Боялись, что перекроют нищенские дотации. Может быть, только газета «Завтра» не сдавалась, будучи политической трибуной сопротивления. А вот площадки для диалога о смыслах и ценностях фактически не было. Этим мы и занялись.

Когда я пришёл в «Литературную газету», то обнаружил, что на протяжении десяти лет на её страницах ни разу не упоминались фамилии Валентина Распутина, Василия Белова, Фёдора Абрамова, Вадима Кожинова… Зато Бродский и Аксёнов были чуть ли не на каждой полосе. Поймите, я не против Бродского или Аксёнова, они сильные писатели, но нельзя же совсем замалчивать важнейшее почвенническое течение в нашей литературе, к которому принадлежали, кстати, Достоевский и Лесков. У нашей культуры всегда было два крыла – почвенническое и либеральное. На одном крыле не летают. Почвенники и патриоты с триумфом вернулись на полосы «ЛГ», и это, конечно, очень не нравилось либеральному лобби, имеющему мощнейшую поддержку на самом верху. Так что все 16 лет, что я руководил «Литературкой», мне приходилось существовать в режиме постоянной обороны от либеральных наездов.

– В ваших устах либерализм звучит как ругательство.

– Я всего лишь следую за языком. Увы, в устах большинства наших соотечественников слово «либерал» звучит с отчётливой негативной коннотацией. Это же надо было умудриться так опоганить, в сущности, благородную идею, которая в диалектическом противоречии с консерватизмом движет обществом. Но у нас в России либерализм – идеология компрадоров. Наш либерализм даже не прозападный, а подзападный, задача наших либералов подложить Россию под Запад. Это настолько очевидно, что нашло отражение в языке. Народ не обманешь. Вовсе не случайно в нашем парламенте либералы вообще не представлены как партия. Зато они представлены во властных структурах и очень мощно.

– А нужны ли сейчас вообще такие СМИ, как «Литературная газета»? Кто её читатели?

– Гуманитарные издания всегда нужны. Посчитайте, сколько у нас учителей русского языка и литературы, истории, обществоведения и т. д. Им-то что читать? «Космополитен»? В советские годы «Литературка» являлась органом Союза писателей СССР, а по сути была газетой всей советской интеллигенции, ей, кстати, официально разрешалось больше, чем другим, что было связано отнюдь не со смелостью её редколлегий. Ещё Сталин, назначая Симонова главным редактором «ЛГ», сказал ему: «Вам мы разрешим больше, чем другим, и вы этим пользуйтесь. Нам нужна критика. Мы, конечно, будем вас ругать, но вы не обращайте внимания, в СССР должна быть газета для интеллигенции, которая всегда недовольна». Вот такая установка, не глупая, кстати, для сверхцентрализованного общества без всякой политической оппозиции.

Сейчас у «Литературки» тираж катастрофически упал. Оно и понятно. Газета отказалась от «остроты», решила ни с кем не ссориться. Это ошибка. Газета, приятная во всех отношениях, никому не интересна. А главный редактор, боящийся окрика из Роспечати больше, чем коронавируса, вызывает недоумение, если не презрение. Если ты боишься высоты, зачем полез на гору? Чтобы сделать селфи? Грустно…

– В том же интервью вы говорили о сайте «Литературки», что он развивается, но его мобильность, а главное, креативность и острота оставляют желать лучшего. Как сейчас с ним обстоят дела?

– Когда я пришёл в 2001 году в газету, которой до меня руководили очень продвинутые редактора, светочи либеральной журналистики, я вдруг с удивлением обнаружил, что у неё нет своего сайта. Не завели… И я подумал: «Ну ничего себе – продвинутые!». Сайт создавала уже наша команда. Его посещаемость ещё при мне стала выше тиража бумажной версии. Но тревожит, что с некоторых пор отрицательные оценки читателями опубликованных материалов и несогласие с позицией редакции тщательно вымарываются. А это ведь обратная связь, которая была сильной стороной «ЛГ» даже в советские годы. Если нарочно не смотреться в зеркало, красивей не станешь…

– Поговорим о патриотизме. Что вы вкладываете в это понятие? Почему сейчас многие считают его, как Сэмюэль Джонсон, «последним прибежищем негодяев»? Как мы вообще дошли до жизни такой, что немало людей согласны с этим лозунгом?

– Эта цитата из английского публициста 18 века Джонсона на самом деле пошла в народ благодаря Льву Толстому, который в одной из статей по-своему её истолковал. Ещё замечательный русский мыслитель Вадим Кожинов в начале 1990-х заметил, что Джонсон утверждал как раз обратное: патриотизм – это настолько сильное, чистое и облагораживающее чувство, что оно может способствовать нравственному возрождению даже последнего негодяя. И я с этим согласен, главное, чтобы негодяй понимал, что он мерзавец, и хотел измениться к лучшему. Если же подлость – осознанный принцип жизни, то не поможет никакой патриотизм.

Я считаю: патриотизм, любовь к своей стране, уважение к её святыням – норма для любого человека, а вот анти-патриотизм, отчизнофобия, напротив, – это нравственное заболевание. Излечимое? Отчасти. Патриотизм – это, если хотите, иммунная система народа. Когда иссякает патриотизм, то государство распадается, этнос исчезает, поглощённый более сильными, патриотичными племенами. Любые этнические сообщества рождаются, живут и умирают по своим законам, ещё плохо изученным. Но не случайно взрыв патриотического сознания происходит именно тогда, когда для этноса наступают трудные, критические времена. Давно замечено, что после войны рождается больше девочек, а не мальчиков, хотя на войне гибнут чаще мужчины. Почему? Потому что именно женщины, рожая, восстанавливают истреблённую войной популяцию. Кто или что включает и выключает это саморегулирование этноса? Не ясно… То же самое и с патриотизмом.

Казалось, в результате нигилизма и антипатриотизма как государственной политики 1990-х у нас в нулевые годы страну заполонят молодые манкурты, не помнящие родства. Я был крайне удивлён, когда увидел: среди моих молодых читателей (а я часто встречаюсь с читателями разного возраста) появляется всё больше людей с имманентным чувством патриотизма. У них обострена любовь к Родине, и они даже не могут сами себе её объяснить – почему. Очевидно, включился на ментальном уровне механизм самозащиты этноса.

– Вы член Союза писателей. Что сейчас представляет собой Союз писателей? Вы как-то заметили, что он депрофессионализируется, деградирует, а ведь когда-то это была самая мощная творческая организация страны, некое собрание «инженеров человеческих душ». Есть ли будущее у Союза писателей, каким он должен быть и будет ли?

– Начнём с того, что у нас несколько союзов писателей. Некоторые существуют только на бумаге. Там есть группа ушлых руководителей, несколько человек, которые получают гранты и, пользуясь щедростью нашего президента, решают свои личные материальные вопросы. Повторю: организаций, которые они возглавляют, попросту нет, они существуют лишь на бумаге. Помните у Тынянова был поручик Киже, возникший из-за ошибки писаря? Примерно то же самое…

А есть союзы, которые всё-таки работают. Это Союз писателей России. Долгое время он пребывал в летаргии. Но теперь там новый руководитель – Николай Иванов, который восстанавливает работу Союза, и мы ему в этом помогаем, как умеем. Есть ещё ПЕН-клуб, который раскололся на неистовых и умеренных либералов в нашем русском значении этого слова. Когда-то в молодости я вступил в ПЕН-клуб, но вскоре, обнаружив его антирусскую направленность, вышел оттуда с облегчением.

Шесть лет назад состоялось литературное совещание, которое проводил Путин. Там было принято решение об объединении союзов в ассоциацию и создании фонда поддержки литературы, но потом как-то всё спустили на тормозах. А само слово «писатель» исчезло из реестра профессий РФ. Пескоструйщик там есть, а писателя нет. Литераторы сегодня, к сожалению, остаются творческой категорией, наименее вовлечённой в общественную и культурную жизнь страны, хотя при советской власти именно они были самым передовым и влиятельным отрядом творческой интеллигенции. И это правильно, так как литература – это базовый вид искусства, определяющий все остальные роды, виды и жанры, во всяком случае, в синтетических видах искусства, таких как театр, кино, которые всегда шли за литературой. За чем они сейчас идут, мне сказать не позволяет формат Вашего уважаемого издания.

Мне иногда кажется, наша власть считает литературу разновидностью спорта, настолько ей не понятна специфика этого важнейшего вида духовной деятельности. Но если политики озаботятся формированием государственной идеологии, а это рано или поздно случится, литература, которая по своей природе занимается формулированием смыслов, снова выступит на первый план. А пока государство с помощью многочисленных премий («Большая книга», «Ясная поляна» и т. д.) подкармливает как раз ту часть нашей словесности, которая полагает: если от России останется один только русский язык, то и слава Богу! Даниил Хармс был, конечно, выдающимся абсурдистом, но ведь в сумасшедший дом он попал за то, что в блокадном Ленинграде во весь голос призывал немцев поскорей взять город. Боюсь, мы идём к тому, что писательское сообщество будет состоять в основном из «даниилов хармсов», только лишённых его таланта.

– А как развивается Национальная ассоциация драматургов (НАД), председателем которой вы являетесь?

– Нашей ассоциации два года. Благодаря ей впервые за последние четверть века отечественные драматурги получили своё профессиональное объединение, ведь при советской власти существовали лишь объединения драматургов в отделениях Союза писателей СССР, а потом авторы, пишущие для сцены, оказались беспризорными. Репертуарная политика в стране была пущена на самотёк, Союз театральных деятелей превратился в эдакое «гуляй-поле». В этой ситуации консолидированные драматурги оказались лишними. Им же надо объяснять, почему настоящая современная драматургия не интересует театры, хотя именно её хотят видеть на сцене зрители. И вот появились мы. НАД провела уже два сезона Международного конкурса современной русской драмы «Автора – на сцену!». В его рамках мы не только ищем талантливых авторов, но, выделив десять лучших пьес, даём для постановки под каждую по 500 тысяч. Финансирует проект ООО «Театральный агент. И нашу «золотую десятку» ставят по всей стране. Для Москвы, конечно, полмиллиона рублей – смешные деньги, а для Рыбинска, например, это уже очень приличная сумма. Кроме того, нами проводится масса других мероприятий – круглых столов, презентаций, эскизных постановок. Недавно прошла презентация новой книги пьес одного из лучших современных русских драматургов – Владимира Малягина. Наша ближайшая задача – получить сцену для создания Московского традиционного русского театра.

– Вы были председателем Общественного совета при Министерстве культура России, являетесь членом такого же совета при думском Комитете по культуре. Что даёт и позволяет сделать эта работа?

– Мой опыт показывает, что ничего не даёт и ничего не позволяет. Когда я был председателем Общественного совета при Министерстве культура России, я умолял руководство не отстранять Татьяну Васильевну Доронину от руководства МХАТом имени Горького, предсказывая грандиозный скандал и гибель уникального театра. Так и случилось. Эта гуманитарная катастрофа ещё аукнется.

Если вообще говорить о смысле таких общественных советов, то это прежде всего дискуссионные площадки, где люди, принимающие решения, могут услышать мнения разных деятелей культуры. Вот, скажем, сидим мы в Думе у Елены Ямпольской (председатель комитета Государственной думы по культуре – Ред.) и говорим о проблемах книгоиздания. Высказываются директор крупнейшего книжного магазина Надежда Михайлова, Андрей Макаревич, Сергей Шнуров, издатель Олег Новиков, ваш покорный слуга… И у людей, которые принимают решения, из этой мозаики мнений складывается определённая картина. А уж какие выводы они сделают, зависит от их управленческого дара и государственной завитушки в мозгах…

– Вы трижды были доверенным лицом президента Владимира Путина. Как вы оцениваете его политику, внутреннюю и внешнюю? Что Россия добилась под его руководством, что потеряла?

– Я считаю, что благодаря Путину мы до сих пор живём в Российской Федерации. В 2000 году Россия стояла на грани распада. Об этом печальном факте не принято нынче говорить, чтобы не бросать тень на светлый образ Ельцина, но так оно и было. Путин сделал главное – он оттащил страну от края бездны, к которому привела наше Отечество ельцинская команда, он восстановил нашу обороноспособность и, в известной степени, суверенитет Державы. Да и уровень жизни поднялся. Достаточно просто сравнить размер пенсий при Ельцине и сейчас. Но лучшее – враг хорошего. Массы всегда будут роптать, а писатели, выразители народных чаяний, будут роптать громче всех.

Но нельзя не заметить, что в какой-то момент поступательность развития страны замедлилась. Есть целый ряд вопросов, которые государство решить никак не может: борьба с коррупцией, преодоление колоссальной пропасти между кучкой неправедно богатых и огромным количеством ещё более неправедно бедных, развитие депрессивных районов, восстановление транспортных связей между регионами огромной страны. Когда-то при советской власти в большое сибирское село можно было из областного центра долететь на самолёте. А сейчас? Попробуйте… А продовольственная безопасность, без чего невозможен никакой политический суверенитет? Даже теперь, когда сельское хозяйство, вроде бы, мощно поднялось, как только появился коронавирус в Китае, наш Дальний Восток и Сибирь остались без овощей. Оказалось, главный поставщик – Поднебесная. А что, разве овощи нельзя выращивать в Сибири? Сколько можно есть израильскую картошку? Наша элита ленива и антипатриотична. Помнится, премьера Керенского называли не «главнокомандующим», а «главноуговаривающим». Не хотелось бы, право, таких исторических аналогий… всё это я называю синдромом «государственной недостаточности» и надеюсь, что шаги, которые сейчас предприняты (изменения в составе правительства, поправки в Конституцию, формирование Государственного совета и т. д.), всё это продуманная, хотя ещё и не совсем понятная обществу система мер по преодолению этой самой государственной недостаточности. Хотя, может быть, я и обольщаюсь…

– Сейчас все кому не лень ревизуют историю, переписывают её, а переписывание вменяют как раз нам. Ладно уж, поляки, они наши вековечные недруги, но ведь их поддержала вся Европа. Неужели память так коротка, что они не помнят, кто их спас от фашизма? А украинцы уже заявляют, что это была не их война, лишь бы что-то заявить против России. Это что, уже необратимый процесс, молодое поколение в тех странах будет считать, что так и было, или всё-таки что-то можно изменить?

– Наверное, ещё можно, хотя и трудно. Беда в том, что в 1990-е мы сами в своих учебниках так и писали. То, что нам сейчас говорят поляки и «разные прочие шведы», – всё это было в наших же учебниках и исторических монографиях, да и поныне ещё встречается.

– Но говорить о том, что СССР и Германия вместе начали войну, такого я не помню даже в учебниках 90‐х годов.

– Было в учебниках, которые финансировал Сорос. А «Ледокол» перебежчика Резуна разве не об этом? Эта книга была в каждом киоске, разошлась в миллионах экземпляров. Кстати, сейчас на Украине появилось модное словечко «соросята», а ведь его придумал я в 1995 году, моя статья так и называлась «Соросята». И про учебники в ней тоже было. Да, учебная литература издавалась разная, но тенденция на самооплёвывание была налицо. На российском телевидении тоже. Именно «Литературная газета» в 2004 году опубликовала полосную статью об учебниках, которые учили антипатриотизму и извращённо подавали нашу историю. Именного с того материала начался процесс, продолжившийся шесть-семь лет, который закончился принятием единой концепции курса школьной истории.

Вернусь к вопросу о необратимости последствий переписывания истории, это важно для формирования мировоззрения молодого поколения. Для начала следует отказаться от антисоветизма, который в резкой или редуцированной форме присутствует практически везде: в политической риторике, в игровом кино, в научно-популярных передачах, в романах, получающих литературные премии. И это притом что в народе отношение к советскому прошлому однозначно позитивное. Но как включаешь сериал про «те времена», так начинается или чудовищная безграмотность, или злобные выдумки. Но ведь схватка-то сегодня идёт в основном за интерпретацию истории ХХ века, три четверти которого в России у власти были коммунисты. Именно по итогам совершённого советской властью оценивается роль нашей страны в мировом процессе. И если мы же сами продолжаем оплёвывать советские времена, изображая Сталина кровавым параноиком, а ГУЛАГ местом страдания 100 миллионов невинно осуждённых, так чего ж вы хотите? Я сгущаю краски? Послушайте в эфире того же Сванидзе, и вы придёте к выводу, что я ещё выбираю выражения… Вот уже нам предлагают ответить за миллионы немок, изнасилованных в 1945-м. Хоть кто-нибудь напомнил, что в Красной армии за изнасилование расстреливали, а у немцев такой проступок, наказывался дисциплинарным взысканием на усмотрение командира.

Кроме того, я считаю, мы недостаточно за рубежом используем в борьбе с диффамациями и наветами наши экономические возможности. Помните, в «Бриллиантовой руке» домоуправительница говорит: «Если не будут брать, отключим газ!» Почему бы не перефразировать: «Если будут врать…» И дальше по классике. Но самое печальное, что созданная десять лет назад комиссия при президенте по противодействию фальсификации истории РФ недавно была тихо ликвидирована именно в разгар очередного гуманитарного наезда Запада на нашу страну. Правда, странно? А почему Европа так страстно желает уравнять Советский Союз с Третьим Рейхом, понятно. На этот вопрос ответил ещё Пушкин в стихотворении «Клеветникам России». Помните:

…И ненавидите вы нас…

За что ж? Ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы…

Только Пушкин писал о Наполеоне, а мы говорим о Гитлере, который бросил на нас «объединённую Европу», всё ж они тогда воевали против нас. Вспомните замечательный фильм «Вызываем огонь на себя», там это нашествие «двунадесяти племён» очень хорошо показано. Потом стали эту щекотливую тему затуманивать из уважения к соратниками по Варшавскому договору, к братским советским республикам. А чем кончилось?

– Ну, да. Сейчас уже появляются утверждения, что Освенцим освобождали украинцы, поскольку это был Первый Украинский фронт…

– В эпоху постмодерна, увы, реальная история легко подменяется виртуальной выдумкой, часто злобной и несправедливой. Проходимец Бандера становится былинным героем. Но опять же начинать надо с себя. Кто нас заставлял к 200-летию победы в Отечественной войне 1812 года снимать дурацкую псевдо-комедию «Поручик Ржевский против Наполеона», где, кстати, в роли Бонапарта отметился будущий президент Украины Зеленский? Никто. Кому за этот затратный позор оторвали руки? Никому. А ведь то была единственная игровая лента к великой дате! Так чего же вы хотите от наших вечных геополитических супостатов? Они с удовольствием используют наши оплошности и промахи.

– Вернёмся к литературе. Как вы вообще оцениваете будущее процесса чтения, ведь сейчас уже почти не читают, а просматривают? Будут ли читать, нужно ли к этому приучать молодёжь, или уж пусть идёт как идёт?

– Проблема серьёзная. Уровень функционального чтения очень сильно упал. Выросло целое поколение людей, которые читать умеют, но адекватно понять прочитанное не могут. Это очень плохо, это сигнал об интеллектуальном оскудении нации. Вообще, по моим наблюдениям, читать стали гораздо меньше. Исследования показывают, что сейчас у нас читают в среднем четыре книги в год. Значит, немало тех, кто вообще ничего не читает. Ещё один важный момент: в советский период 78 % детей получали свою первую книгу из рук родителей, а теперь эта цифра упала до 18 %. Значит, и семейное чтение сейчас под угрозой.

Я считаю, что возвращение навыков серьёзного чтения – задача государственная, достойная отдельного национального проекта, ведь доказано, что ни что так не способствует интеллектуальному развитию и социализации ребёнка, как чтение. Оно развивает воображение, логическое мышление, память, обогащает словарный запас. Впрочем, уже появилось поколение писателей, которые пишут из расчёта на просматривание, а не чтение, и, читая таких авторов, конечно, свой русский язык не обогатишь. Наше телевидение практически не занимается пропагандой чтения.

В Китае-то, где запущена такая программа, сейчас настоящий бум чтения. Значит, это всё-таки возможно. Там меня много переводят, издают. Помню, как однажды во время автограф-сессии в шестиэтажном (!) книжном магазине в Пекине ко мне выстроилась очередь из молодых китайцев, которые стояли, как в супермаркете, с тележками, заполненными книгами. А у нас этим системно никто не занимается на государственном уровне. Вообще-то развитие чтения – прямая обязанность Роспечати, но она лет десять назад была «извлечена» из Министерства культуры и переведена…

– … в Министерство связи. И это, на мой взгляд, было большой ошибкой, поскольку нынешнее Минкомсвязи, а теперь уже и «цифрового развития» – это всё-таки, скорее о технике и технологиях, нежели о гуманитарных вопросах.

– Совершенно верно. И все попытки, в том числе и мои в бытность членом президентского Совета по культуре, добиться возвращения этой отрасли обратно в ведение Минкультуры ни к чему не привели. Президент, узнав о такой странной «прописке» Роспечати, очень удивился, обещал разобраться, но результата нет. Думаю, проблема в том, что там крутятся большие деньги, которые не хотят отдавать. Судьба российской словесности в данном случае никого не волнует. Увы, принятие многих решений у нас связано именно с распределением больших денег, а не с перспективными задачами нашей цивилизации.

– Последний вопрос традиционный: каковы ваши творческие планы? Будут ли новые книги, пьесы, сценарии, что-то ещё?

– Конечно будут.

Я закончил новую пьесу «В ожидании сердца», веду переговоры с театрами, некоторые региональные театры уже взяли её к постановке. Когда «В ожидании сердца» поставят в Москве, пока не могу сказать. Моё двадцатилетнее сотрудничество с МХАТом имени Горького, для которого я и писал эту вещь, к сожалению, закончилось после рейдерского захвата театра и отстранения Дорониной. Ну, кто-то, наверное, возьмёт (улыбается). Мои пьесы всегда идут на аншлагах, и за их судьбу я спокоен.

В прошлом году вышел мой новый роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». Это попытка честной реконструкции советской эпохи, события разворачиваются в 1983 году.

Я даже сначала хотел его назвать роман «1983».

– Как у Оруэлла «1984»?

– Да (смеётся), но потом передумал. Этот роман пользуется успехом – тираж допечатывался уже четыре раза.

В продолжение этой темы я сейчас пишу книгу о моём советском детстве, а это – середина 1960-х. Вещь задумана как своего рода советское «Лето Господне» (роман Ивана Шмелёва – Ред.). Я даже эпиграф взял из первой главы романа «Лето Господне». 1960-е – время очень интересное, живое, а становление личности ребёнка – процесс, полный трепетных тайн и загадок. Так было в православной Российской империи, так было и в атеистическом СССР. Вот такие у меня ближайшие планы.

Беседовал Юрий Кузьмин

журнал «БОСС», март 2020 г.

Подземная любовь

Известный писатель Юрий Поляков по делам ездит в основном на метро. И с собой всегда возит книжку… тоже про метро.

– Почему на метро? У вас нет машины?

– Есть, конечно, но по московским пробкам трудно угадать, когда из пункта «А» доберёшься в пункт «Б», а я ещё со времён работы школьным учителем не привык «задерживаться». Прибываю вовремя и жду опоздавших. Во-вторых, писатель должен быть ближе к своему народу, чувствовать дыхание соотечественников, а не выхлопные газы впереди рычащей машины. В-третьих, поверьте, подземная Москва не менее красива и интересна, чем надземный город.

– Юрий Михайлович, какая у Вас любимая станция?

– С детства обожаю «Площадь революции». Просто музей монументальной бронзы. Сначала я любил моряка с маузером, потом – пограничника с собакой, у обоих псов теперь уже морды стерлись от миллиардов поглаживаний. Вступив в пору полового созревания, страстно увлекся спортсменкой в купальнике. До сих пор она меня волнует, хотя мне по возрасту теперь нельзя даже из дому выходить. Будете там, обратите внимание, какая у неё грудь! А ещё советское искусство обвиняли в бесполости. Просто не туда смотрели. Сексуальнее только девушка с веслом, а ведь она стояла почти в каждом парке. Сейчас понимаешь, в те годы скульпторы вкладывали в фигуры «комсомолок-спортсменок» весь свой безысходный эротизм и народ заодно бодрили.

Мне нравятся конструктивистские станции первой очереди – «Парк культуры» «Кропоткинская», «Сокольники», «Красные ворота», «Комсомольская» с панно Лансере. А мозаики, а плафоны Дейнеки!

– А из более новых?

– «Авиамоторная» выглядит стильно. «Славянский бульвар» сделан под «модерн», очень талантливо. Станция «Достоевская» чудо как хороша! Так и ждёшь, что вот-вот из-за колонны выйдет Раскольников с топором. Мне, кстати, нравятся и наземные здания многих станций. Они похожи на храмы тайного подземного божества. Особенность столичной подземки в том, что из чисто функциональной транспортной сети она превратилась в своего рода музей истории архитектуры, ведь в оформлении наших станций можно найти древнеегипетские, зороастрийские, античные, древнерусские мотивы, мощное наследие готики, возрождения, классицизма, артдеко, конструктивизма, авангарда… А «сталинский ампир»! Я бы на месте президента вождю за это звезду Героя Труда дал. Посмертно. Но, боюсь, либеральные советники Путина отговорят. Иной раз спустишься вниз, а там такой открывается односводчатый тоннель, что дух захватывает, ведь ему без малого сто лет! А насквозь прозрачные «Воробьёвы (Ленинские) горы», парящие над Москвой-рекой!

– Вы прямо как профессиональный экскурсовод!

– А я с собой вожу справочник по архитектуре метрополитена, выпущенный по книгоиздательской программе московского правительства. Очень полезная, познавательная книжка! Чего стоят одни только названия камней и минералов, из которых сложено метро! Проезжая станцию, на которой давно не был, я достаю книгу и освежаю в памяти – кто архитектор, кто инженер, кто строители, кто авторы декоративных элементов, скульптур и панно. Великие люди. Здорово, что на станциях теперь есть (ещё не везде) памятные доски с их именами. Сейчас, когда Москва расширяется, как Вселенная, хорошо бы и новым улицам-переулкам дать их имена, чтобы люди помнили.

– Вас, наверное, часто отрывают от чтения?

– Не скажу, что мне проходу не дают, я же не Захар Прилепин, но иногда узнают. Попадаются любители моих книжек и спектаклей: чувствуется, что следят за мной, покупают новинки, посещают премьеры…

– И о чём чаще всего с вами заговаривают?

– Часто вспоминают «Парижскую любовь Кости Гуманкова». Эта повесть вообще самое популярное моё произведение – с 1991 года переиздавалась 35 раз. Когда в 2001 году вышел роман «Замыслил я побег…», спрашивали, остался ли в живых, сорвавшись с балкона, мой главный герой – Башмаков. А если жив, что с ним будет: останется с женой или сбежит к юной любовнице. С 2008-го по 2012-й выпытывали, когда же выйдет третья, последняя часть «Гипсового трубача». После публикации «Любви в эпоху перемен» в 2015 году огорчались, что я заставил героя после всех пережитых разочарований ещё и умереть: «Могли бы и пожалеть!» Благодарят за честное описание советских времён в романе «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», иногда хотят поделиться своим любовным опытом полувековой давности. Слушаю с интересом до ближайшей остановки.

Раньше частенько просили передать Владимиру Соловьёву, чтобы он меня не перебивал, когда я выступаю в его передаче. Теперь, после книги «Желание быть русским», я угодил в «чёрные списки» ТВ, и таких просьб больше не поступает, нет повода. Но зато постоянно спрашивают, с какой стати Эдуард Бояков снял из репертуара мои пьесы «Как боги» и «Особняк на Рублёвке», шедшие во МХАТе имени Горького на аншлагах. Я честно отвечаю: «Отомстил за то, что я поддержал великую актрису Татьяну Васильевну Доронину, оскорблённую и обманутую!» Просят передать ей слова любви и поддержки…

Цитата:

«17 лет. Метро»

За окном грохочет темнота —

Между «Комсомольскою» и

«Курской»

На меня взглянула неспроста

Девушка

с насмешливостью грустной!

Тяжело быть юным и неловким, —

Сдерживая ласковый порыв,

С девушкой

четыре остановки

Рядом ехать, не заговорив!

А с чего начать?

С погоды…

Глупо.

С комплимента?

Где же взять его…

Так вот и молчишь,

касаясь тупо

Локтем, может,

счастья своего.

Но постойте…

Комплимент выходит!..

Мне бы —

фразу вымолвить стройней…

Но постойте!

Девушка выходит,

Двери мягко сходятся за ней.

Мне смешно,

мне холодно,

мне пусто.

Вот платформа поплыла,

скользя.

Я стою,

лицо к дверям приплюснув,

Хоть и прислоняться к ним

нельзя…

(1987)

Беседовала Мария Раевская

«Вечерняя Москва», март 2020 г.

Памятник коронавирусу

Знаменитый писатель размышляет о настоящем и будущем человечества

«Литераторы – из немногих, кому карантин только на пользу»

– Юрий Михайлович, как так получилось, что Вы попали сразу – и в карантин, и в группу риска, и в самоизоляцию?

– 19 марта я прилетел в Москву из Карловых Вар, куда каждую весну езжу почти двадцать лет, но такого ещё не видел: без маски из отеля не выйди, пива не наливают, даже от минеральных источников людей полиция гоняет: зря течёт, кипя, из недр. В Шереметьеве у меня измерили температуру, попросили заполнить анкету с указанием всех моих данных, адресов, явок и телефонов, а затем вручили предписание, по которому я обязан на 2 недели самоизолироваться. «А если у меня свидание?» – пошутил я. «С кем, со следователем?» – в ответ улыбнулся бровями представитель власти в зеленой маске. Вот мы и затворились на даче в Переделкине, изредка, держа дистанцию, прогуливаемся с женой по улице Довженко от мемориальной дачи Окуджавы до музея Церетели под открытым небом: из-за кирпичного забора ввысь тянутся десятиметровые бронзовые руки, словно умоляя Всевышнего поскорее прекратить пандемию.

– Ах, да, ведь Карловы Вары – ваша обычная самоизоляция при написании нового произведения! Вам не привыкать. Ну, а как в родных пенатах? Пишется? Скучается?

– Думаю, литератор – это одна из немногих профессий, которым карантин на пользу. Вспомним Болдинскую осень Пушкина. Я ещё ни от одного коллеги не слышал, что написать шедевр ему мешает недостаток таланта, обычно ссылаются на низкие гонорары и отсутствие свободного времени. После самоизоляции такие смешные оправдания не прокатывают. По окончании эпидемии на основании того, что написано за время карантина, надо будет провести чистку Союза писателей, а уцелевшим в профессии выдать новые билеты с золотой короной на корочке. Шутка…

«Вдруг все поняли, что жизнь может быть не только либеральной»

– Писатель и драматург Поляков – классик трёх эпох: социализма, бандитского капитализма 90-х и путинской эпохи 2000-х. И что теперь: мы – свидетели рождения уже следующей эпохи, четвёртой, посткоронавирусной? Многие так считают.

– Не уверен, что наступает совсем новая эпоха, но, похоже, заканчивается время торжества гедонистической демократии. Судите сами, все последние десятилетия царило всеобщее убеждение: главное – личная свобода и возможность жить в своё удовольствие, а всё, что этому мешает – всего лишь долгое эхо ГУЛАГа. В этом суть гормонального либерализма и демократии. Мы заставляем власть, а не она нас! Красиво. И вдруг выясняется, что теперь нельзя даже гулять где и как хочешь. Магазины закрыты, даже книжные. И это почти во всём мире. За нарушение в патриархальной Индии бьют по заднице бамбуковыми палками, а в просвещённой Европе штрафуют на астрономические суммы или дают реальный тюремный срок. Если ты утверждаешь, что по убеждениям либертарианец или анархист (свобода – наше всё! – Корр.), не допускающий вмешательства государства, к тебе относятся с пониманием, но штраф или срок оставляют в силе, а могут и накинуть – из уважения.

Хорошо мне, убеждённому этатисту и патерналисту (государство право имеет! – Корр.). Сижу в переделкинской самоизоляции, пью домашнюю хреновуху с чувством выполненного сыновнего долга, даже умиляюсь отеческой заботе чуткого Левиафана и пишу повесть о советском детстве, готовлюсь к чистке Союза писателей.

– Это же шутка?

– Да? Жаль. Пора бы этим всерьёз заняться. А то слишком уж многие без всякого на то основания носят высокое звание «писатель». Тут нас опережают, пожалуй, только депутаты. Но вернёмся к новой эре. Вдруг все поняли и согласились с тем, что жизнь общества в известных ситуациях может быть организована не только на либеральных началах. Иногда власть вынуждена или обязана вести себя, как диктатор. Вообразите, если бы карантин можно было объявить только с разрешения Думы, а у нас была бы настоящая двухпартийная система с оппозицией в виде «Яблока». Да мы бы до сих пор обсуждали вопрос: если женщины выходят на пенсию раньше мужчин, то почему оба пола обязаны сидеть по домам, начиная с 65 лет. Где логика? А тут никаких дебатов. Сказано – сделано. Спасибо тебе, «Единая Россия». Зря ты только запрет на двойное гражданство и зарубежную собственность для чиновников не захотела в новую редакцию Конституции включать. Из-за этого тебе, ЕР, никогда не стать КПСС!

«Самые демократические правительства Европы посуровели буквально на глазах»

– Не разбрасывайтесь «Яблоками»! Лишний раз в магазин не вырвешься…

– Но ведь так не только в нашем богоспасаемом Отечестве. Самые демократические правительства Европы посуровели буквально на глазах. Но если даже мягкий и нежный, как реклама туалетной бумаги, президент Макрон проявляет такую жёсткость, то почему Сталин перед страшной войной не имел права пойти на ужесточение режима? А ведь коронавирусу пока ещё далеко до Гитлера, по крайней мере, еврейский вопрос он окончательно решать не собирается. Если же говорить о новой эпохе, то её смысл в реабилитации коллективных интересов и ограничении личных устремлений ради общих целей. К чему русская и советская мысль давно уже пришла, но стеснялась сказать об этом во всеуслышание.

– С чем мы расстанемся, что обретём? Новые границы? Новые союзы?

– Эти вопросы лучше адресовать писателям-депутатам и создателям новых партий, вроде «За правду». Я же мыслю не столь масштабно. Выскажу лишь некоторые соображения. У меня и раньше были серьёзные сомнения в том, что время национальных государств прошло. Я-то думаю, оно ещё впереди. Я ещё увижу гордую надпись «русский» в моём паспорте. Заметьте, с пандемией, обосабливаясь и закрывая границы, борются именно национальные государства, являя этнический эгоизм, даже тырят друг у друга гуманитарную помощь. Евросоюза с его брюссельскими чиновниками вообще не слышно. Иностранные граждане спешно высылаются на родину чуть не пинками. Если это торжество глобализма, то Чубайс – великий государственный деятель.

– А власть кому: царю, Советам, национальному собранию?

– Власть хорошо бы отдать честным. Давно и безнадёжно мечтаю о «честнократии». Но очевидно, власть после победы над пандемией во всех странах почувствует себя увереннее, полномочнее, что ли. Вот только, как она этим воспользуется? Может, наконец, начать постепенно демонтировать общество безудержного потребления и безответственного гедонизма, к чему, собственно, вирус и подготовил человечество. А может, наоборот, скорешившись с олигархами и транс-монополиями, попытаются загнать население в бесконечный трудовой карантин. Многое будет зависеть от примера России, наш авторитет в мире сейчас растёт так стремительно, что отечественная реальность за ним катастрофически не поспевает. Чтобы не разочаровать соседей, нашей стране что-то придётся делать с тем чудовищным социальным перекосом, который сложился после раздачи на кормление всенародной собственности кучке нуворишей. Если коронавирус оздоровит экономику и социальную жизнь России, ему надо будет поставить памятник, я даже знаю где. Сбоку от Бродского, напротив американского посольства есть местечко…

«А животные и растения не люди, что ли?»

– Что думаете о коронавирусе? Это естественная мутация или биологическое оружие?

– Я не специалист. Но давайте рассуждать: человечество столько десятилетий разрабатывает всякие виды биологического и бактериологического оружия, что «утечка» вполне вероятна. Вода дырочку найдёт. Но и природа, кажется, тоже давно озадачена лавинообразным ростом человеческой популяции. А животные и растения не люди, что ли? Вообразите, что в центре управления полётом нашей планеты принято решение: за каждое срубленное дерево теперь такса – человеческая жизнь. А коронавирус – это просто способ взимания таксы? Почему бы и нет?

– Тогда нам хана. Людей не хватит.

– Предлагаю сдавать макулатуру в обмен на мои книги. Возможен другой вариант. Если наша цивилизация – это контролируемый проект, то всеобщая борьба с вирусом – это большие, приближенные к боевой обстановке учения, предпринятые, чтобы подготовить человечество к более серьёзным испытаниям. Каким? А вулкан Йеллоустоун? А астероид, который когда-нибудь в нас всё-таки попадёт? Серьёзно настораживает и странное единодушие мировых СМИ, нагнетающих коронафобию. Я давно подозреваю, что мировыми средствами информации руководит внеземная цивилизация. Познер – точно с Земли. Ещё месяц назад никому в голову не приходило, что на экране каждого телевизора будет гореть красный титр: «Оставайтесь дома!» Можно ещё добавить: «Большой Брат всё видит!»

«Народ, сбегающий от власти, – та ещё катастрофа»

– Одни считают, что обстановка искусственно нагнетается, другие шумят о том, что опасность занижается, на самом деле всем давно кирдык, а нас обманывают, занижая число заболевших.

– Я думаю, у властей, и наших, и не наших, просто нет на этот счёт единой стратегии. Занизишь статистику – народ распояшется и устроит пир во время чумы. Завысишь – получится, как в рассказе Чехова «Пересолил». Помните, там кучер, испугавшись страшных рассказов трусливого седока, бросил телегу с лошадью и убежал в лес.

– Да народ, фактически, и сбежал: от карантина – на шашлыки. Вопреки всем призывам сидеть дома и не разносить заразу.

– Народ, сбегающий от власти, – это та ещё катастрофа. Вообразите, Путин позавтракал, поплавал в бассейне, вышел на работу, которая ему нравится, а народа нет, как не бывало. Пусто. Жуть! Кроме того, носители высших полномочий и сами не чувствуют себя в безопасности. Вспомните, сколько королей, царей, императоров померли от чумы, тифа, холеры, сифилиса, испанки… Вон и пофигист Борис Джонсон подцепил коронавирус. Не дай бог на королеву чихнёт.

– У королевы дома есть кому на неё чихать: принц Чарльз тоже инфицированный.

– Сочувствую!

«Нет уж, пусть руководят, как умеют»

– А может, народ прав?

– Народ прав всегда за исключением тех случаев, когда он безмолвствует. Думаю, наш народ более других готов к сворачиванию гедонистического проекта. Самой историей мы приучены к терпению, послушанию, низкооплачиваемому труду, скромности в быту и самоограничению. К ошибкам власти наш народ относится как к подгоревшим котлетам любимой жены. Мы в своём большинстве домоседы. У нас, к вашему сведению, загранпаспорта имеет не более 15 процентов населения, чуть больше, чем в СССР.

Мы стихийные оптимисты, если не ограничивать продажу спиртного. Не будь чиновников, получающих годовую премию в размере десяти тысяч минимальных зарплат, и депутатов с тройным гражданством, наш народ был бы счастлив даже с прежней Конституцией… Но власть своим упорным нежеланием бороться с социальной несправедливостью мешает нам быть необратимо счастливыми. Может, коронавирус подсобит?

– Правильно ли ведёт себя наша власть в этой обстановке? В мнениях на этот счёт разброд и шатание: кто требует закрутить гайки, кто – наоборот, возмущается, мол, закручивают под шумок коронавируса.

– Мне кажется, пока всё делается правильно, насколько позволяет скромный опыт власти в разрешении кризисных ситуаций. Ведь сейчас у руля в основном люди, не имеющие навыков руководства странами в период войн, разрухи, стихийных бедствий. Конечно, Берия был бы куда эффективнее. У него в шарашках давно бы и лекарства, и сыворотку от коронавируса придумали. Но тогда бы пришлось пересажать половину сегодняшних чиновников и почти весь большой бизнес, да и писателей с длинными языками прибрали бы. Что-то мне не хочется на нары рядом с Дмитрием Быковым. Нет уж, пусть руководят, как умеют…

«Есть театры, для которых запрет на посещение – большая удача»

– И рестораны, стадионы, залы закрыли. Театры. Вам, как драматургу, не обидно?

– Обидно. Я бы ещё и половую жизнь на всякий случай запретил, тем более что сейчас Великий пост. Нечего целоваться и глупостями заниматься, когда человечество в опасности! Конечно, жаль, что нельзя сходить в театр. Я, например, не поехал на премьеру моей комедии «Золото партии» в Липецк. Московский театр должен был приступить к работе над моей новой пьесой «В ожидании сердца». Увы, откладывается… Впрочем, есть театры, для которых закрытие – спасение.

– Например?

– МХАТ имени Горького. После того, как новый худрук Бояков снял из репертуара любимые народом спектакли, поставленные при Дорониной, а взамен не предложил ничего путного, огромный зал опустел, как стадион в Чернобыле. Для них запрет на посещение – это удача. Не так заметен провал…

– Это вы, наверное, обиделись, что Бояков снял из репертуара ваши спектакли «Как боги» и «Особняк на Рублёвке».

– Когда снимают спектакли, идущие на аншлагах, чтобы досадить оппонентам и самоутвердиться, авторы не обижаются, а просят Минкульт убедиться в психическом здоровье худрука, проверить его на злоупотребление запрещёнными к использованию веществами. Впрочем, это надо делать перед назначением… Надеюсь, Ольга Любимова не станет повторять ошибок предшественника.

«Антилибирус» в помощь!»

– А чего это либералы даже сейчас так упорствуют в критике Путина? Они не понимают, что в бою потеря командира равнозначна поражению: наступает разброд, раскоординация, хаос, паника. Активизируются мародёры. Может, стоит отложить претензии на лучшие времена, когда обстановка стабилизируется?

– Во-первых, они Путина своим командиром не считают. Наши либералы любят командиров, запойно работающих с документами и дирижирующих зарубежными оркестрами. Был бы сейчас Ельцин, они бы млели от счастья. А тут не пьющий, спортивный Путин, которому на встречах с народом актрисы предложение делают. За что его любить-то! Во-вторых, поражение своей страны в войне с Западом – голубая мечта российских либералов. Вот приедут с печенюшками, введут внешнее управление, в каждом министерстве, как в былые золотые годы, отдадут по этажу американским советникам, а наши либералы, включая некоторых членов нынешнего правительства, станут высокооплачиваемыми чинами колониальной администрации. Счастье! А по достижении пенсионного возраста можно во Флориду на ПМЖ отъехать… В-третьих, любой хаос – самое удобное время для перехвата власти, опыт либералов, вызвавших хаос в 17-м, а потом в нём и сгинувших, нынешних борцов за нашу и вашу свободу ничему не научил. Вообще, либерализм, по-моему, – это своего рода заболевание. Я иногда думаю, если бы удалось вывести «антилибирус»…

– Что-что? В словарях такого термина нет.

– Антилиберальный вирус. Переболел и встал с одра патриотом. Правда, когда в стране все патриоты, начинают выяснять, кто больше Отечество любит. Тех, кто любит не на разрыв аорты, объявляют либералами. И тогда всё начинается сызнова…

НА ЗАКУСКУ

«А пусть подарят народу недра, которые «увели» в 90-х»

– Соцсетевые сидельцы в шоке: в аэропорту Красноярска кто-то с рейса в Лондон золотые слитки потерял. А ведь мог бы порадеть о согражданах: хотя бы маски антивирусные закупить и по дешёвке продать, а не по 100 рублей за одноразовую штуку. Ну, правда, некоторые олигархи свою лепту в антивирусную борьбу таки внесли.

– О да! Я слышал! Я потрясён! Они отдали в распоряжение общества свои опустевшие отели! Правда, недра они у нас увели не пустые, а полные нефти, газа, разных других – очень полезных ископаемых. Уж если хотят быть по-настоящему щедрыми, пусть подарят народу хотя бы одно яйцо Фаберже или набросок углём к «Чёрному квадрату»…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», март 2020 г.

Противоестественный отбор

– Юрий Михайлович, сейчас многие СМИ пишут о том, что богатые впали в панику: они-то привыкли лечиться за рубежом, все свои средства вкладывали на Западе. А тут коронавирус…

– Наконец-то журналисты озаботились той проблемой, о которой я пишу лет двадцать. В том числе и на страницах уважаемого еженедельника «АиФ». У нас в Отечестве сложился абсолютно нездоровый социальный перекос, колоссальный разрыв между незаслуженно бедными и необъяснимо богатыми. Об этом же моя публицистическая книга «Перелётная элита». Именно я предложил лет пятнадцать назад определение «государственная недостаточность» для обозначения неспособности власти отрегулировать сбои и перекосы в нашем социуме. А коронавирус, как любая стихийная напасть, которая всегда становится и социальным бедствием, просто обострил и выявил, сделав очевидными, все эти проблемы. В том числе в медицине, ставшей у нас отчасти классовой и кастовой. Если начнутся перебои с продовольствием, социальное неравенство, как вы понимаете, вылезет и тут. При Годунове цена меры ржи подскочила однажды за год в тридцать раз. Чем кончилось? Бунтами. Если завтра воздуха станет не хватать, опять всё перейдёт в плоскость социального неравенства. Богатые смогут купить то, на что бедным не хватит денег.

Но у меня нет никаких претензий к нашему бизнесу. Не потому что я одобряю безнравственность, спесь, эгоизм, жадность. Не одобряю. Но я понимаю: во всём мире, а в России особенно, класс сверхбогатых складывался таким образом, что нуворишами могли стать индивидуумы с повышенной активностью, но с пониженной социальной и моральной ответственностью. В 1990-е были определены такие правила игры, что наверху оказались люди, презирающие свою страну, закон, соотечественников – «нищебродов». Не неслучайно тот период получил название «Великая криминальная революция». Помните знаковый фильм покойного Говорухина? Поэтому от наших толстосумов требовать высокой нравственности – это как от дамы легкого поведения ожидать нецелованности.

Иногда говорят: а вот при царе-батюшке сколько было на Святой Руси благотворителей! Боюсь огорчить Никиту Михалкова, но замечу: не больше, чем мироедов. К тому же, по меньшей мере треть заводчиков, купцов вышли из среды старообрядцев, а у староверов было совершенно другое отношение к деньгам и к Отечеству. Да, царя они не любили, но зато Россию – любили до самозабвения. Прежде всего именно старообрядцы жертвовали на галереи, больницы, богадельни… Любопытно, что второе поколение советских управленцев, потеснивших троцкистов и вытащивших страну из разрухи, как теперь доказано, тоже в основном выходцы из старообрядческих районов.

А нынешний класс нуворишей, который я назвал «перелётной элитой», вообще не связывают свою судьбу и будущее своих семей с Россией. Это их уродливое родимое пятно. Повторяю, к ним претензий нет, а к нашему государству есть. Журналистике, которая сейчас пребывает под достаточно жёстким контролем власти, говорить об этом непросто, но от проблемы всё равно не уйти. Хватит уж ругать ельцинские времена, цепенея о собственной храбрости. Тут всё понятно: то был откровенно компрадорский режим – и этим всё сказано. Его для того и установили, чтобы как можно скорее создать класс незаслуженно богатых и, опираясь на них, поставить Россию на колени. Давайте поговорим лучше о путинском времени! Лично я очень долго ждал и верил: вот укрепят границы, вот более-менее наведут порядок, вот перевооружат армию, вот вернут сданный на хранение в США суверенитет – и займутся, наконец, ликвидацией этого уродливого социального перекоса, чреватого потрясениями, которые могут смести всё хорошее, что сделано при Путине, включая возвращение Крыма.

К сожалению, пока ничего такого не видно. Обратите внимание, как тихо и деликатно СМИ обошли вниманием скандальную историю, когда Дума не пропустила в число поправок к Конституции запрет на двойное гражданство, собственность за рубежом, вклады в заграничных банках. Могло такое случиться без определённого расположения кремлёвских звёзд? Сомневаюсь. Но спрос-то с Думы. И теперь законодательную власть можно назвать представительской весьма условно. 99 % избирателей возмущены наличием в верхнем слое людей с множественным гражданством, а депутаты вычёркивают этот пункт. Кого они в таком случае представляют? Чьи интересы? Свои? Ну-ну… В любом случае, все мы получили сигнал: серьёзных перемен не ждите, с «перелётной», а по сути компрадорской элитой власть ссориться не будет.

А ведь сколько об этом говорено в эфире и написано в газетах. Достаточно вспомнить комментарии в «АиФ» по поводу безобразного поведения отпрысков наших нуворишей. Например, «Бентли» на Красной площади. А сколько писали про безумные бонусы чиновников, в тысячи раз превосходящие зарплату обычного труженика! Думаете, рассосалось? Нет. Можно вычеркнуть пункт из повестки заседания, а возмущение из людских душ не вычеркнешь. Острота будет нарастать. И со временем полыхнёт. Не дай бог!

– Сейчас богатые люди, отправившие за границу своих родственников, в трансе: потому что там в реанимационных палатах не хватает аппаратов, и первым делом лечат своих граждан, а не наших богатых, даже за огромные деньги. Почему сейчас европейцы ни за какие деньги не хотят лечить наших – ту же Куриленко, известную и не бедную, кстати, актрису? Почему бросают силы на своих?

– А как вы хотели бы? Оттого, что телевизор уверяет нас, будто национализм – это зоологическое чувство, недостойное образованных людей, что мы живём в пост-национальную эпоху, – реальность-то не меняется. Национализм был, есть и будет, просто его надо использовать во благо, а не во вред. И национализм в критических ситуациях всегда обостряется. История даёт множество тому примеров. Достаточно вспомнить, что вытворяли с оказавшимися за границей русскими, причём с богатыми и знатными, когда началась война 1914 года. Отбирали деньги, гнали из отелей, интернировали, морили голодом… Чужие! Нацизм, между прочим, – европейское явление. Мы – сверхлюди, а все остальные – исторические опилки. Куда там наша русская всеотзывчивость, которая помогла нам построить огромное многонациональное государство. Заметьте, с тех пор как начались проблемы с коронавирусом, про Евросоюз вообще забыли, про Брюссель не слышно, а ведь это столица Европы – как Москва для России. Вот вам и глобализация. Каждый умирает в одиночку. Оставаться в плену придуманных либеральных мифов в трудные времена просто опасно…

– А какие именно мифы?

– Мифы о том, что глобализация – это новая эра, это взаимная поддержка, когда не имеют значения интересы отдельной страны, а есть интересы всего человечества, это уверения, что общечеловеческие ценности выше национальных, что интересы конкретного человека важнее государственных интересов… Мифы! А вот если бы наше государство призвало перелётную элиту к социальной ответственности с такой же решительностью, с какой посадило всю страну на карантин, многие застарелые болезни удалось бы вылечить. К сожалению, решительность нашего государства заканчивается там, где начинаются большие деньги. Видимо, во власти слишком много людей не с государственным, а с олигархическим миропониманием.

– Мы отправили в Италию самолёты с медицинской помощью, и это вызвало у многих гнев: ведь бесплатных масок не хватает самим россиянам, сейчас они у спекулянтов идут по 100, по 200, по 700 рублей. Зачем мы заискиваем перед европами?

– А вы знаете, что половину контрибуции, полученной от Франции, император Александр Первый потратил на восстановление Варшавы, воевавшей против России на стороне Наполеона? А ещё недавно мы потешались над тем, что полуголодная советская республика помогала детям Германии, не так ли? Помните, как профессор Преображенский отбрил интернационалиста Швондера? А теперь вот изумляем добросердечием Европу. Может, ослабит санкции? Такая у нас вековая государственная традиция, наработали… Я-то как раз за добросердечие, но сначала, наверное, надо обеспечить масками и медикаментами собственное население, а потом изумлять неблагодарную Европу.

И опять я возвращаюсь к теме государственной недостаточности. Была масса публикаций о том, как нечистые дельцы наживаются на масках, создавая искусственный дефицит. Хоть одного мерзавца по телевизору в наручниках показали? Нет… Почему? Бизнес, понимаешь ли: купил дешевле – продал дороже. Эра посредников и посредственностей. А нельзя так, чтобы власть не кошмарила бизнес, а бизнес не кошмарил общество? Может, всё-таки попробовать?

– Сейчас все богачи стали быстро скупать аппараты искусственной вентиляции лёгких и рассчитывают на то, что сумеют купить врачей…

– У нас традиционно высокий уровень врачебной этики. Так было даже в самые тяжёлые годы, когда доктора нищенствовали. А сегодня о массовой «скупке» врачей речи быть не может, хотя исключения всегда возможны. Но если государство даёт возможность кучке людей сосредоточить в руках без всякого на то основания огромные средства, то нужно быть готовым к тому, что эти деньги будут пущены в дело, в том числе на эксклюзивную покупку медицинских услуг. Огромные деньги, как и абсолютная власть, развращают. И тут всего лишь шаг к тому, чтобы достать из нафталина давнюю ересь социального дарвинизма: бедные – это люди неполноценные, поэтому беречь их не нужно. Другая крайность – всё отобрать и поделить. Но эта вторая крайность – по крайней мере реакция на первую. Долг власти вообще не доводить до крайностей.

– Сейчас уровень накала в обществе настолько высок, что если наши люди узнают, что в больницах для народа, в той же Коммунарке, появились проплаченные палаты для богачей, насколько вероятен бунт? Бессмысленный и беспощадный?

– Я с формулировкой «бессмысленный и беспощадный», хоть она из пушкинского текста, не согласен. Он действительно беспощадный, но не бессмысленный. Как правило, в основе бунта всегда лежит вызывающая социальная несправедливость, которую терпеть уже нельзя. Я-то очень хорошо помню, как могли человека вытащить из чёрной машины и отлупить за то, что у него лишний батон колбасы оказался в багажнике.

– Это когда же?

– Самый конец 1980-х и начало 1990-х. За что били? А за то, что у кого-то при всеобщем дефиците имелись продовольственные преимущества, хотя речь шла именно о нехватке продуктов, но никак не о голоде. А вообразите, что начнётся, если речь пойдёт о жизни и смерти? Любая попытка использовать большие деньги для спасения своей жизни в ущерб другим может вызвать взрыв. К тому же, существует медийный миф, будто наш народ с пониманием и уважением относится к классу богатых. Нет, народ не принял «прихватизацию» и мздоимцев в чиновных креслах. По-моему, в России есть только один человек, который тепло относится к нуворишам, это телеведущая Наиля Аскер-заде. И то, скорее, она просто профессионально изображает заинтересованное дружелюбие. Работа такая – в кадре с олигархом. Наше общество категорически не приняло классовое размежевание. Оно просто копит в себе этот социальный гнев. До поры…

– Есть ли сейчас в том, что происходит, урок нашим олигархам: если ты хочешь жить хорошо, то заботься о своей стране, а не тащи заработанное за бугор? Или вряд ли до них дойдёт?

– Повторю, наш мизерный класс сверхбогатых – это результат противоестественного отбора. Посчитайте, сколько наших бывших губернаторов, банкиров, магнатов, министров, олигархов давно живёт за границей и не таит своей неприязни к России! Могут ли такие персонажи переродиться? Могут. Вспомните героя знаменитой трилогии Драйзера. Он, побыв финансистом и титаном, стал стоиком. Исключения бывают. Но массового перерождения ждать не стоит. Подозреваю, иные наши нувориши сейчас тоскуют, что засиделись в «рашке».

– Ястржембский сидит на итальянской красивой вилле…

– Да, а ведь он был аж пресс-секретарём президента России! Вы дадите руку на отсечение, что нынешний пресс-секретарь встретит старость с внуками на берегу Клязьмы, а не Темзы? Впрочем, в случае глобального кризиса, думаю, к нашим беглым олигархам станут там относиться, как сегодня к актрисе Куриленко. Оберут, как румынские пограничники Остапа Бендера, и отпустят… Может, лучше, пока они ещё здесь, дать им возможность вернуть свой долг нашей стране, нашему народу. Лучше в валюте. Можно назвать это налогом на справедливость. А то ведь наши нувориши буквально недавно перестали хвастаться в эфире, какой зарубежный спортивный клуб прикупили, какой американский университет облагодетельствовали, сколько вложили в экономику Великобритании ради того, чтобы получить аудиенцию у королевы… Бред!

– То есть вы вообще не верите, что в наших олигархах должен проснуться патриотизм? А вроде, сейчас вот Гуцериев отели отдал под госпиталь.

– Спасибо душевное! Но если отели и так пустуют, почему же не отдать? Думаю, когда всё кончится, дароносцы ещё и компенсацию потребуют. Романовы вон – дворцы под госпитали отдавали. Не помогло. Некоторое время лично у меня была надежда на возвышающую силу религиозного сознания. Но, знаете, после того, как два известных православных брата-банкира ударились в бега, что твой отец Фёдор, иллюзии поубавились. У меня, во всяком случае. Я всё более укрепляюсь в мнении, что этот человеческий тип надо ставить с помощью государственных механизмов в такое положение, когда не быть патриотом становится не выгодно и даже опасно. Кстати, во всём мире власть этим занимается. Напомню историю с пресловутым Тиньковым. За отказ от американского гражданства его обложили таким налогом, что дух захватывает. Может, у американцев поучиться? Думаю, это оптимальный путь. Сначала принуждение к патриотизму, раз совести нет, а внуки уже и сами вырастут искренними отчизнолюбцами. Впрочем, не исключаю, что придумают особый патриотический браслет, который ненадёжным богатеям будут надевать на самые чувствительные члены… Шутка!

– А если сравнивать советскую медицину и то, что происходит в последние годы у нас. Что скажете, какое у вас впечатление?

– Советская медицина, как система, была, по-моему, очень эффективна. Царская Россия, которую мы потеряли, изнывала от постоянных эпидемий. От чего погиб великий русский композитор Чайковский? Он умер от холеры – от бесконечного кровавого поноса. От бесконечных эпидемий Россию избавила лишь советская власть. Нашу систему здравоохранения потом копировали во многих странах. Летние месяцы в детстве я проводил в глухой волжской деревне Селищи. К нам только катер из Кимр ходил. Однажды бабушка косой сильно порезала ногу. Как вы думаете, далеко был врач? На другом конце деревни, в медпункте – в избушке с красным крестом. Конечно, аппарата для принудительной вентиляции лёгких там не было, но всё необходимое для оказания первой помощи имелось. На дворе стоял 1963 год.

– А сейчас с этим большие проблемы?

– А вы разве не видели по телевизору сюжеты о том, как рожениц везут в соседнюю область, так как в районе всё давно позакрывали, кроме гольф-клубов? Возможно, я и приукрашиваю советскую медицину, но не очень – в рамках разумной ностальгии.

– Сейчас выдвигается точка зрения, что коронавирус – это конспирологический занавес, что это паника на ровном месте, что это Ротшильды решили перекроить мировую ситуацию в свою пользу. А вы как думаете?

– Думаю, что коронавирус – это реальность. Уже и не важно: природная или рукотворная. В мире так давно разрабатывают биологическое оружие, что утечка рано или поздно неизбежна. Возможно, эта реальность сильна преувеличена зачем-то средствами массовой информации. Зачем? А зачем в своё время нам все уши прожужжали «русским фашизмом»? Страдаем-то мы сегодня от украинского фашизма! Журналисты умеют друг от друга заражаться паникой, передавая её обществу. Впрочем, и о преувеличении опасности тоже можно говорить лишь условно: тысячи покойников в Италии – это же не выдумка! А то, что на любом несчастье кто-то пытается заработать, обычная история. Маркитанты неистребимы. Но особо обнаглевших маркитантов во время войн вешали на городских стенах. Будем надеяться, что Россия спохватилась вовремя, нам коронавирус обойдётся не так дорого. Если так, то хотя бы в этой сфере упрёки в государственной недостаточности мне придётся отозвать. Сделаю это с большим удовольствием.

– Как вы считаете, кем мы все – по-человечески – выйдем из этой ситуации? Кем были до этого, самими собой, или что-то изменится?

– Знаете, на человечество в целом не повлияли ни чудовищные войны, которые унесли десятки миллионов жизней, ни жуткие эпидемии, вроде испанки или чумы, когда в Европе осталась четверть населения, ни землетрясения… Увы, ничего не изменится, всё довольно быстро забывается. Так женщина забывает родовые муки, а ведь клялась мужчину близко к себе не подпускать. Я убеждён, главные выводы из случившегося должна сделать власть, если она мудра. А если не мудра, то зачем она?

– Как лично вы переживаете карантин?

– Мы прилетели с женой 19 марта из Карловых вар. Естественно, сразу в аэропорту у нас взяли анкету и вручили предписание – самоизоляция. Поскольку я воспитан партией и комсомолом в духе уважении к распоряжениям власти, то с 19-го мы сидим в Переделкине. На природе хорошо. К тому же, для писателя самоизоляция – обычное состояние. Садясь за новый роман или за пьесу, я всегда добровольно самоизолируюсь. Не представляю себе, когда пишет свои книги нынешняя литературная молодёжь, если не вылезает с фуршетов, митингов и тусовок? Наверное, «негров» нанимает… Тем, кто привык прожигать жизнь, в самоизоляции, конечно, труднее. Сочувствую. А вот олигархам на досуге я бы посоветовал усилием воли вырабатывать в себе чувство патриотизма, не дожидаясь, когда наша власть очнётся от государственной немочи. А ведь это однажды случится…

Беседовала Ольга Шаблинская

«АиФ», апрель 2020 г.

Солидарность рыльцев в пушку

– Юрий Михайлович, недавно был оглашён приговор по резонансному делу «Седьмой студии», Кирилл Серебренников и другие фигуранты получили по 3 года условно. Какова была Ваша реакция? Как можно было людей признать виновными в хищении 100 с лишним миллионов рублей и всех отпустить?

– А что Вас удивляет? У нас есть люди, укравшие куда больше и оставшиеся без наказания вообще. Помню, один сенатор, хапнувший астрономическую сумму, отсиделся за границей, дождался окончания срока давности, прилетел в Москву и гордо явился на заседание палаты. У Фемиды, думаю, повязка на глазах в этот момент стала мокрой от слёз бессилия. Даже поговорка у нас появилась: украдёшь мешок картошки – получишь срок, украдёшь миллиард – получишь мандат. Я вообще удивлён, что дело дошло до суда. Сколько было скандалов с нецелевым расходованием бюджетных средств в зрелищных организациях! И что? Ничего. Пожурили с отеческой улыбкой: «Мол, иди и не греши впредь!» А тут хоть условное, но всё-таки наказание. К тому же, фигурантам и посидеть пришлось. А это не дай бог никому. Я чужой беде никогда не радуюсь…

– Серебренникова поддержали почти все крупные театры федерального подчинения за редким исключением, куда можно отнести худруков МХТ и Малого театра Сергея Женовача и Юрия Соломина. А может быть те, от кого зависел окончательный вердикт, испугались того, что поднялась практически вся артистическая тусовка, которая могла устроить и митинг протеста у здания суда во время голосования по конституционным поправкам? Какова, на Ваш взгляд, была роль общественного давления в том, что фигуранты дела получили не реальные, а условные сроки?

– Женовач и Соломин живут в замках из мамонтовой кости. До них, видимо, не долетают крики с улицы. Ну а шумную манифестацию у здания суда в день объявления приговора всё-таки устроили. Либеральный Привоз у нас организовать умеют. Во времена моей советской юности так страстно протестовали, кажется, только против судилища над «чёрной пантерой» Анджелой Девис. Давление на власть, конечно, было. Во-первых, потому что у нашей либеральной «сплотки», как говаривал неуклюжий языкотворец Солженицын, есть набор отработанных истерик, их закатывают, когда впросак попадают свои. Что-то вроде защитного выхлопа скунса. Во-вторых, как тут не вспомнить слова Горбункова-Никулина из «Бриллиантовой руки»: «На его месте должен был быть я!» Подозреваю, слишком многие коллеги Серебренникова позволяли себе в финансово-хозяйственной деятельности подобные шалости. В данном случае мы имеем солидарность пушистых рыльцев. Хотя подключились и бессребреники, те, кто почему-то убеждён в неприкасаемости определённой категории граждан. Увы, примеры известны и даёт их нам сама власть…

– Почему во время этого процесса проявилась такая серьёзная цеховая солидарность? Не потому ли, что Серебренников – модный режиссёр, художественный авторитет, создавший новый театр, или он знаковая фигура, символ классовой борьбы? Вы, например, в одном из своих интервью говорили об избирательном подходе к такого рода ситуациям. Мол, заступаются только за тех творцов, которые принадлежат к либеральному лагерю, и в этом проявляются двойные стандарты.

– Ну, с созданием «нового театра» – это вы погорячились, по-моему. Если к нафталину добавить стирального порошка «Свежесть» тоже получим нечто новое. А дальше что с этим делать? Стирать моль? Лично у меня спектакли Серебренникова с самого начала вызывали тоскливое удивление, переходящее в скуку. Я человек традиционный, и новизна ради новизны мне не интересна. Но для кого-то он, вы правы, авторитет, фигура символическая: новатор, защитник новой половой морали, оппонент Кремля, получивший от того же Кремля в подарок академический московский театр под свои эксперименты. Серебренников, думаю, для российского либерала пример идеальной схемы: оппозиция на щедром госбюджете. Просим, берём, но не отдаёмся. И на эту идеальную схему власть вдруг подняла руку. Как тут не поднять шум? Это вопрос не принципа, а прибыли. Цеховая солидарность тут ни при чём. Это солидарность «цеховиков».

Напомню вам совсем другую историю. Создательница и руководительница знаменитого Театра «Модерн», тоже, между прочим, новатор, народная артистка Светлана Врагова покритиковала на страницах «Литературной газеты», которую я тогда редактировал, крупного московского чиновника Печатникова, отвечавшего в ту пору за культуру, хотя по образованию он фармацевт, вроде бы. Враговой «пришили» финансовые нарушения и выгнали из созданного ею театра. Казалось бы, народная артистка тоже пострадала из-за конфликта с властью. Но это не тот конфликт, какой надо конфликт. И горластое либеральное сообщество промолчало в тряпочку. Врагова выиграла все суды, доказала ложность обвинений. Потом за совсем другие «шалости» убрали из правительства Печатникова. Вернули Враговой театр? Нет. Извинились хотя бы? Нет. Там теперь клип-мейкер Грымов свое вино продаёт. Либералы безмолвствуют, так как Врагова для них чужая, она с Путиным не борется. А зачем дорога, если она не ведёт на Болотную площадь?

– Как вы считаете, дело Серебренникова – это всё-таки спор хозяйствующих субъектов, история о запутанной личной жизни представителей элиты (ведь по очень активно муссируемой версии, Серебренников то ли бросил кого-то из людей во власти, то ли отбил у того любимого человека, и весь судебный процесс – это акт мести) или борьба кремлёвских башен (один из ударов силовиков по Медведеву и либералам в Кремле)?

– Знаете, меня даже личная жизнь Станиславского и Немировича-Данченко особенно не занимает, а уж копаться в постельном белье Серебренникова… Б-р-р… Пусть любит, кого хочет и отбивает, кого захочет. Мы живём в свободной стране. Но ведь очевидно, что фигуранты процесса подставились, насвинячили, нарушили закон. Какие хозяйствующие субъекты, не смешите! Были эти нарушения чем-то небывалым? Не думаю… Вспомните злой ответ Малобродского на критику Боякова: мол, а сам-то ты, Эдик, чем все эти годы занимался? Да и вообще, у нас ещё ваучерная приватизация не осуждена на государственном уровне, а большинство олигархов так и не объяснили происхождение своих состояний. И получается правовая нелепость: в лесу, где жируют тиранозавры, упрекают в кровожадности кошку, сожравшую мышь.

Есть ли у всей этой истории политическая подоплёка? По-моему, есть. Сами посудите, просто так театр в центре Москвы и щедрое финансирование режиссёрам не выделяют. За что? Ну не за любовь же… Власть, могу предположить, учитывая ориентацию Серебренникова (в хорошем смысле) на молодежную среду и субкультуру, что-то хотела получить от него взамен в этой сфере. Молодежное направление у нас прихрамывает. Я бывал на «территориях смыслов». Тяжёлое впечатление. И власть от Серебренникова желаемого не получила, или получила что-то совершенно обратное ожиданиям. Такие разговоры тоже имеют место. Неблагодарность и вероломство мало кому нравятся. А тут и повод подоспел. Может за этим стоять борьба разнонаправленных групп во власти? Вполне… Такие группы, очень влиятельные, имеются, у них в культуре, в прессе есть свои ставленники. Иногда, прижучивая ставленника, борются с покровителем. Я с этим столкнулся, когда редактировал «ЛГ». Но всё это старо, как и новаторство самого Серебренникова…

– Во времена Ельцина вы были жёстким критиком режима в том числе потому, что монополию в культурной политике тогда отдали либералам, которые насаждали прозападные ценности и создавали чёрный миф об СССР. Теперь говорить про лихие 90-е – официальный тренд. А вас называют прокремлёвским пропагандистом, хотя у вас масса претензий и к нынешней ситуации в стране. Что вас не устраивает в действиях власти? Какие нерешённые проблемы вызывают ваше возмущение или, может быть, изумление?

– У нас, знаете, называют «кремлёвским пропагандистом» любого, кто спрашивает либералов: «А вы, когда власть возьмёте, снова её в Вашингтон на хранение положите?» В Кремле, между прочим, есть разные башни – и с орлами, и со звёздами… Я трижды был доверенным лицом Владимира Путина. Причём совершенно искренне и бескорыстно. Мне лично это ничего не дало: мои книги и так нарасхват ещё с 1980-х, мои пьесы идут на аншлагах по всей стране. В Казани, кстати, не идут, но господину Славутскому вообще, по-моему, не нравится современная русская драматургия. Главным редактором я стал до этого, а ушёл из «ЛГ» как раз, будучи доверенным лицом в третий раз. Богомолов единожды побыл всего-навсего доверенным лицом мэра Собянина и получил к ужасу зрителей под свои чудачества Театр на Малой Бронной. Любопытно, что никто его «пропагандистом Тверской, 13» при этом не называл. Удивительно, но к активистам тусовки вообще ничего не прилипает. Чем уж они там мажутся, не знаю…

Я убеждён: именно курс Путина спас страну от развала в начале нового века. Полагаю, в Казани вы это даже лучше понимаете, чем мы в Москве. Если сравнивать Ельцинскую Россию с Путинской – это земля и небо. Вспомните пенсионеров, рывшихся в помойках, недоедающую армию, учителей-челноков, нищую культуру, где даже красть было нечего… Ах, реформы иначе не проводят! Тогда и Ленина за военный коммунизм ругать нечего! Но уж так заведено: при жизни с политика спрашивают за то, что он не сделал. За то, что сделал, воздают потом. Иногда в бронзе. Но, как трижды доверенное лицо, должен сознаться: от выборов к выборам диалог с избирателями становился всё тяжелей. Ведь у доверенных лиц спрашивают то, что не услышишь по телевизору во время общения президента с народом. Это обратная сторона долгого пребывания у кормила. И больше всего людей раздражает социальный перекос. Необъяснимое, наглое богатство одних, и не заслуженная бедность других. Ответить на это мне лично нечего. Я тоже не понимаю, как так получается. Посудите сами, денежные премии врачам, героически боровшимся с пандемией, ни в какое сравнение не идут с «бонусами» не самых высокопоставленных сотрудников госкорпораций. Раньше можно было ответить: «При Ельцине врачам и таких премий не давали!» Да, не давали… Но раньше такой ответ работал, а теперь подобное объяснение не проходит. Это как в 1937 году всё валить на царизм. Кризис наступает, когда власть перестаёт объяснять народу свои действия.

– Вы много критиковали нашу элиту за то, что свои активы она выводит за рубеж. У вас по этому поводу даже есть статья «Перелётная элита». Вы возмущались тем, что эти люди разбогатели на разграблении и развале страны, ваучеризации, откатах. И только коронавирус заставил обложить налогом вывозимый за границу капитал. Почему нельзя было этого сделать раньше? Или всё дело в том, что власти предержащие сами принадлежат к богатой касте с не государственным, а с олигархическим мышлением?

– Да, была такая статья. Кстати, являясь главным редактором, напечатать её в «ЛГ» я не смог, владельцы воспротивились: слишком острая. Опубликовал в «Свободной прессе» у С. Шаргунова. Потом вышла книга «Перелётная элита». Одно из противоречий нашего общества заключается в том, что класс богатых поднялся на трагедии распада страны, утраты суверенитета и обнищания населения, которое просто обманули, кинули. Можно ли с уважением относиться к такой элите и её «священной собственности»? Сомневаюсь… Тем более в стране, где ещё памятно относительное советское равенство. Судите сами, всесильный первый секретарь МГК КПСС Виктор Гришин умер от сердечного приступа, стоя в собесе в очереди на оформление пенсии. Как же без пенсии? А через двадцать пять лет опальный мэр Москвы Юрий Лужков после отставки жил, как король в изгнании. Нет, я не умаляю заслуг Лужкова, отношусь к покойному мэру с уважением, я просто хочу обратить ваше внимание на то, как неестественно разбогатели люди власти в «новой России». Но мы-то помним, что бывало и по-другому.

Почему власть бездействует? Ну не совсем бездействует, кое-что для «национализации элиты» делается, но мало. Расчёт, видимо, на то, что время всё сгладит. Так, после окончания Смуты в 17 веке в правящем слое оказалось довольно много людей, получивших титулы и земли с холопами от «воров» Лжедмитриев и поляков. Их так и звали «воровскими боярами». Через пару поколений, вроде, всё забылось… Но, во-первых, не забылось, до Смуты на Руси восстаний «вообще против богатых» не было. А во-вторых, мы-то живём сегодня и всё видим. Я уверен, чтобы пойти на какие-то серьёзные изменения в социальной сфере и обуздание антипатриотичного крупного бизнеса, власть сначала должна дать жёсткую правовую и нравственную оценку тому, что произошло в 1990-е. Чтобы, как говорится, впредь неповадно было. Но она этого не делает. Наоборот, открывает Ельцин-центры, увековечивая результаты «великой криминальной революции», как не совсем точно назвал этот период мой покойный друг и соавтор С. С. Говорухин. После публикации в «ЛГ» статьи «Мумификация позора», резко критиковавшей открытие такого центра в Екатеринбурге, я и перестал быть главным редактором «ЛГ».

– По вашим словам, сегодня мы живём практически в кастовом обществе из-за колоссального разрыва между бедными и богатыми, а власть старается не замечать этого перекоса, чреватого социальным взрывом. Неужели власть действительно не понимает этой проблемы и каковы на самом деле опасности протестных волнений?

– Я думаю, власть всё отлично понимает. Но, во-первых, у нас сложилось классовое государство, и во власть теперь идут, чтобы нажиться или сберечь нажитое. Не хочу сказать, что у нас правительство «министров-капиталистов». Но то, что оно не правительство «рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции», это уж точно. Есть, конечно, во власти и бескорыстные заботники, но я как-то видел на Тверском бульваре тропического попугая. И что? Во-вторых, нельзя сказать, что начальство не занимается социальными проблемами, но делается это по принципу затыкания дыр, чтобы не прорвало. В принципе поменять социально-политическую систему, сложившуюся в 1990-е под гром танковых пушек и в результате тотального предательства верхушки, в нынешних условиях, думаю, невозможно. Движок автомобиля на вираже не перебирают. Нужна контрэлита, а её нет, за редкими исключениями. Нужны влиятельные общественные организации, а их нет. Казалось бы, при такой социальной напряжённости главной организацией у нас должны быть профсоюзы. Я не шучу! У меня в комедии «Женщины без границ» один персонаж, который не ложился в постель с женой несколько лет, вопрошает: «Куда смотрят профсоюзы! Они у нас есть?» Ему отвечают: «Есть. Но они такие же, какой ты муж!» Где бы ни играли пьесу, в этом месте зал заходится от хохота. Значит, попал.

Да, двойное гражданство и счета за рубежом чиновникам и депутатам иметь, вроде бы, запретили. Двадцать пять лет к этому шли! Ура… Но, заметьте, поправку о том, что природные ресурсы должны принадлежать народу, в Конституцию не внесли, а могли бы… У Соловьёва в передаче кто-то про это ляпнул, так ведущий на него, как на больного, глянул.

– У вас некоторое время назад вышла публицистическая книга «Желание быть русским», в которой вы анализировали, почему русские и царями, и советской, и нынешней властью не воспринимались самоценным народом. Теперь государствообразующая роль русского народа прописана в Конституции. Но эта поправка вызвала неоднозначную реакцию в обществе, а в некоторых кругах бурю возмущения. Почему? Изменится ли что-нибудь теперь, после того как эта норма появилась в Основном законе?

– Традиционно русские воспринимаются властью как «этнический эфир», среда, в которой развиваются и обретают навыки государственности другие народы страны. Отчасти это верно, но русские при этом остаются этносом со всеми вытекающими запросами. Никто не спорит с тем, что у нас многонациональное государство, но и не замечать, что у самого большого народа страны – русских – накопилось множество нерешённых проблем, в том числе демографических, тоже нельзя. Кстати, в августе выйдет новая версия книги «Желание быть русским», она значительно расширена и дополнена. Первая редакция вышла два года назад, и многим не понравилась. Подозреваю, именно из-за неё меня как-то вдруг попросили из состава президентского совета по культуре. С другой стороны, вспомните недавние слова нашего президента в передаче «Москва. Кремль. Путин» о печальных последствиях отсутствия продуманной процедуры выхода союзных республик из СССР. Сказал он и о том, что иные субъекты ушли, прихватив с собой русские «территориальные подарки». Должен признаться: это почти цитаты из моей книги. Не берусь утверждать, что президент прочитал «Желание быть русским», хотя не исключаю такой вероятности, он человек, следящий за литературным процессом. К тому же, наша публицистика всегда опережала политологическую и государственную мысль. И это нормально. Это наша традиция…

Да, русских, как государствообразующий народ, всё-таки вставили в конституцию, но в связи с государственным языком, а не самих по себе. Но и за то спасибо, ведь у нас были конституции, где самое слово «русский» вообще отсутствовало. Напомню, что после бурных споров Комиссия по поправкам в Конституцию отвергла предложение упомянуть в Основном законе и Бога, и государствообразующий народ. Поправки, когда дискуссия закончилась, внёс президент. Сначала он предложил всё-таки помянуть Господа нашего, а потом и русских, хотя в опосредованном контексте. Вот ведь как было. Подробности в моей книге «Желание быть русским»…

– Как в общем вы оцениваете поправки в Конституцию? Они будут объединять или всё-таки раскалывать общество?

По-моему, в целом поправки актуальные. С какой стати они будут разъединять? Ну, кто станет спорить с табу на изменения границ, особенно после развала СССР? Только сепаратисты. Кто возразит против того, чтобы люди власти не имели двойного гражданства и зарубежных счетов? Только коррупционеры, которые хотят встретить старость в пент-хаусе с окнами на Гудзон. Эти поправки, на мой взгляд, и есть попытка на ходу перебрать движок, аккуратно, по частям. Иногда в политике и такое удаётся. Но про недра, повторюсь, поправка не прошла. А она – ключевая. Проигнорировали и предложение внести в Конституцию ответственность власти за судьбу 20 с лишком миллионов соотечественников, оставшихся после распада СССР за рубежом. А ведь это наш долг – обеспечить репатриацию всем желающим. Видно, кому-то армия бесправных гастарбайтеров выгоднее. Почему поправки, избавляющие хоть отчасти нашу Конституцию от колониальных признаков ельцинского периода, должны раскалывать общество? Наоборот. Я голосовал – за.

– Как вы относитесь к поправке про обнуление, которая вызвала самые большие разногласия в обществе из всех изменений в Конституцию?

– Я отношусь положительно, хотя избранная форма – неожиданное предложение первой женщины космонавта Валентины Терешковой, увязка с другими поправками меня несколько смутила. Помните, на излёте ельцинского правления часто по ТВ повторяли одну фразу «Президента подставили». Так вот, мне иногда кажется, что имиджмейкеры нашего гаранта его тоже иной раз подставляют. По мелочам – но подставляют… Например, случай с Дорониной. Но если говорить по гамбургскому счёту, внезапная, не подготовленная смена лидера у нас, как правило, заканчивалась катастрофой. Так уж устроена наша страна. Вы хотите катастрофы? Я – нет. У нас слишком многое держится на личности первого лица, извините за тавтологию. А людей, подготовленных к тому, чтобы принять ношу, не видно, поэтому её ещё какое-то время будет нести Владимир Путин, нравится это кому-то или не нравится. И большинство населения с этим согласно. Обнуление логично, хотя и обставлено, повторюсь, неловко. А дальше всё в руках Господа, который у нас теперь есть в Конституции. Помните у Державина: во «Властителях и судиях»: «И вы подобно так падёте, как с древ увядший лист падёт…» Мне кажется, Путин, как человек верующий, это сознаёт…

– Как вы оцениваете деятельность Навального?

– Я за ней особенно не слежу, уж извините пенсионера, поэтому и оценить по достоинству не могу. Но заметный интерес к нему у части общества, которая болезненно нацелена на быстрые перемены, говорит о том, что есть запрос на яркие политические фигуры, не выращенные в официальных ретортах. Правда, я не уверен, что сам Навальный – фигура самостоятельная. Но, повторю, сегодня в политике самовыдвинувшихся пассионариев ещё меньше, чем певцов с голосами среди фанерных звёзд нашей эстрады. Это плохо, ведь лидером нации нельзя назначить, его можно выделить из числа уже заявивших о себе. Но, кажется, мы снова заболеваем «номенклатурной немочью», которую я описал в повестях «ЧП районного масштаба» и «Апофегей».

– Что сегодня происходит с культурной политикой в России? Есть ли она? Кто отвечает за её формирование? Как оцениваете работу Владимира Мединского? Что думаете о новом министре культуры Ольге Любимовой?

– С культурной политикой у нас явно не всё благополучно. Сужу хотя бы по тому, как объёмистый нужный документ «Об основах культурной политики», готовившийся и обсуждавшийся в течение последних пяти лет, так и увяз в трясине межведомственных согласований. Кстати, там речь идёт и об ответственности деятелей культуры перед обществом. Помню, на каком-то заседании ведущий телепередачи «Тем временем» Александр Архангельский кричал, что это чуть ли не рецидив тоталитаризма. Конечно, формула, близкая тому же Серебренникову «Государство нам – деньги, а мы вам – наше самовыражение», куда как удобнее. Мол, вот мы хотим поставить в ТЮЗе «Самоубийцу» (прекрасную, кстати, пьесу Эрдмана), а то, что детям в ТЮЗе лучше посмотреть «Детство Никиты» или «Детство Тёмы», нам плевать, мы самовыражаемся. Я когда-то предлагал специально для ТЮЗов, которым и ставить-то нынче нечего, объявить конкурс пьес с условным названием «Юность гения». Подросткам всегда интересно узнать, какими были начальные годы выдающихся людей. Не случайно Андрей Платонов написал «Лицей». Нет, не поддержали…

Есть в нашей культурной сфере вообще какие-то странные конфигурации. Например, важнейший, базовый вид искусства – литература, а также журнальное и книжное дело почему-то приписаны к Министерству связи и цифрового развития, куда входит почему-то Роспечать. С какого испуга? Сколько об этом говорено-переговорено, сколько писем и обращений написано. Даже президент очень удивился, когда я ему напомнил об этом «феномене» на заседании Совета по культуре, он сказал: «Ерунда какая-то…» Обещал разобраться и вернуть писателей в Министерство культуры. Не разобрался и не вернул…

Теперь о Владимире Мединском. На мой взгляд, он был одним из самых эффективных министров культуры из тех, что я помню. На мой взгляд, он даже придавал самоокупаемости культуры чрезмерное значение. Идейный прагматизм – особенность его поколения. А самоокупаемость культуры, по-моему, это то же самое, что и самоокучиваемость картошки. Кроме того, Мединский не скрывал своих патриотических взглядов, создал «Военно-историческое» общество. А патриотом у нас в сфере культуры быть вроде как-то неинтеллигентно. Куда спокойнее слыть мягким космополитом, вроде Авдеева. Возможно, в силу своего образования и предыдущего жизненного опыта, Владимир Ростиславович кое-каких тонкостей культурного пространства не ощущал. Иначе он не дал бы добро на смещение Т. В. Дорониной, не поддерживал бы агрессивного директора Театра имени Вахтангова Крока, не одобрил бы назначение в БДТ чрезвычайно слабого режиссёра по фамилии Могучий… В это время я как раз был председателем Общественного совета Министерства культуры, пытался предостеречь от каких-то шагов… Но мне кажется, большим начальникам при вступлении в должность, кроме удостоверения, выдают ещё и «беруши»… Шутка. Впрочем, ошибки есть у всех, а в целом, повторяю, Мединский был сильным, энергичным министром и мог бы работать дальше…

С Ольгой Любимовой мы знакомы и даже сотрудничали. Когда я вёл на канале «Культура» передачу «Контекст», она была директором этой программы в течение сезона. Произвела на меня впечатление энергичной, знающей телевизионной дамы с лёгким либеральным уклоном. Конфликтов у нас не было, а эпизоды некоторого взаимонепонимания случались. По-моему, её слегка смущал мой искренний патриотизм и приверженность «русской теме». Кстати, она внучка выдающегося литератора Николая Любимова, переводчика Рабле и Пруста. Её назначение было для всех неожиданным. Кстати, мой уход из председателей Общественного совета был предрешён ещё при Мединском. Администрация Президента на этом настояла. Они страстно хотели певца Майданова, а получился Лермонтов, которого я настоятельно рекомендовал в качестве своего преемника и, судя по всему, напрасно… Но это не первая моя кадровая ошибка.

– Говоря о ситуации в МХАТе им Горького, когда Татьяна Доронина была, по вашим словам, фактически изгнана из театра, а вместо неё был назначен идеолог «Золотой маски» Эдуард Бояков, вы назвали политику в сфере культуры антигосударственной. Затем неоднократно критиковали конфликт в театре, где ставились спектакли по вашим пьесам. Что там происходит сейчас и что вы об этом думаете?

– Сначала общие соображения. Я убеждён, что разрушение «нормативных», традиционных театров – это преступление. Если не будет театров, где пьесы ставят, как принято, то утрачивается сам смысл новизны и новых трактовок. Если восьмиклассник впервые увидит «Горе от ума», где Чацкий – безногий спецназовец, Фамусов – депутат Госдумы, а Софья – лесбиянка, живущая со служанкой, – то, не сомневаюсь, на этом свидания школьника с Мельпоменой и закончатся. Если нездоровый человек уродует собственное тело, это его проблемы. Но когда уродуют классиков – Грибоедова, Гоголя, Чехова – это уже наши проблемы. Почему-то «торителям новых путей» необходимо самовыражаться непременно на академических сценах. Мало ли чего они хотят? Может быть, Макаревич хочет петь в Ла Скала! И что теперь? Возьми новую площадку (их сейчас предостаточно) и создавай свой театр, выстраивай репертуар, завоёвывай зрителей. Нет, им Малый театр подавай! Однако назначения худруками Богомолова, Юхананова, Грымова, Могучего, Боякова и прочих говорит о том, что идея трансформации традиционных театров идёт сверху. Странно, но там наверху, видимо, не понимают, что традиционный театр всегда более массовый и куда более соответствует тем воспитательным задачам, которыми сейчас Кремль озаботился. Вы думаете, Советская власть охладела к «чёрным квадратам» Малевича и вспомнила про «Трёх богатырей» по своей тупости? Нет, ей надо было накануне большой войны патриотов воспитывать. А сейчас не надо? И кто сказал, что авангард «передовее» реализма? Авангарду уже более ста лет. И в смысле новизны он отличается от реализма не больше, чем канотье от цилиндра. Давно пора власти держаться равноудалённо от этих двух равноценных направлений. Пусть решают читатель, зритель, слушатель. Но нет, не получается, всё ты им голых бояр на трапеции подавай!

С Татьяной Дорониной, считаю, поступили чудовищно, бесчеловечно. Легендарная актриса, патриотка, любимица народа такой участи не заслужила. Наоборот! Это был успешный театр, с обширным репертуаром, с преданным зрителем, который до сих пор не смирился со случившимся. Я сотрудничал с театром с 2000 года и хорошо знал ситуацию. На многих спектаклях, в том числе и на моих, собирался полный зал, а это – 1600 человек! Три «электро-театра». Табакову в МХТ такие залы не снились. Первоначально Дорониной предъявляли такую претензию, что, мол, она одновременно и худрук, и директор. Ну и что? У вас в Казани в театре имени Качалова Александр Славутский, насколько мне известно, – тоже и худрук, и директор. Это кого-то беспокоит? Нет. Да, Доронина – человек возрастной, но половиной столичных академических театров руководили её ровесники, а их или вообще не трогали, или вели себя с ними деликатно, давали работать. Что, к Марку Захарову претензий не было? Почему же так резко наехали именно на Доронину, ультимативно потребовав, чтобы она перешла в президенты театра?

Сошлюсь на мнение покойной журналистки Юлии Норкиной. В радиостудии «Комсомольской правды» у нас была большая беседа к моему 65-летию. В эфире мы затронули и тему изгнания Дорониной из театра, которым она руководила 30 лет, а во время рекламной паузы продолжили разговор об этом. И Юлия сказала с вызовом: «Это потому, что Доронина – русская. Знали, что никто за неё не заступится!» «По-моему ты упрощаешь!» – мягко возразил Андрей Норкин. «Ничего я не упрощаю! Тронули бы они Волчек! Я бы посмотрела!» – взорвалась она. Думаю, Юлия была отчасти права. Конечно, дело не в буквальной национальности худрука, а в русской направленности доронинского МХАТа. Тема, что и говорить, щекотливая. Но такой грех у нас в культуре есть, я с ним сталкивался. Подробности в моей книге «Желание быть русским».

Кстати, Татьяне Васильевне (в том роковом совещании принимали участие В. Мединский, В. Толстой, В. Клементьев) было обещано, что она останется полномочным президентом, председателем художественного совета и будет влиять на жизнь театра. Ничего этого сделано не было. Наоборот, Бояков гордо объявил, что никакого худсовета в его театре не будет. Он, по-моему, до сих пор не понял, чем отличается крошечная матершинная «Практика» от МХАТа имени Горького. А дальше интрига была выстроена с иезуитским коварством. Зная обидчивость Дорониной, её нетерпимость к хамству, новые начальники сделали всё, чтобы ей больше не захотелось переступать порог родного театра: убрали из фойе её портреты, сняли афиши спектаклей, словно и не было богатого репертуара, даже не поставили её в известность о принятых к постановке «текстах», я не решаюсь назвать их пьесами… А вы бы не обиделись? Но главное то, что наглецов никто сверху не одёрнул. Не помог и часовой разговор Татьяны Васильевны с Путиным после вручения награды в Кремле. Вывод: значит, так и было задумано.

Я, разумеется, в прессе и на ТВ выступил в защиту Татьяны Васильевны. Вскоре из репертуара были выброшены все мои пьесы – «Контрольный выстрел» (постановка С. Говорухина), «Как боги» (постановка Т. Дорониной), «Золото партии». А ведь спектакли шли очень хорошо, часто на аншлагах. «Контрольный выстрел» шёл почти двадцать лет… Вот так «шифровальщики пустот» борются с оппонентами. Понятие о «творческом состязании» им чуждо. Оно и понятно, ведь на их собственные спектакли, вроде «Последнего героя», зрителей не загнать… А так теперь их и сравнить не с чем.

– Новая команда управленцев МХАТа Бояков-Прилепин позиционируют себя православными русскими патриотами. Но в итоге они демонтируют, по вашим словам, традиционный патриотичный русский театр. Как можно объяснить этот парадокс?

– Они не управленцы, а приспособленцы. И православными патриотами стали совсем недавно. Бояков еще несколько лет назад был ярым либералом, буддистом и фотографировался с надписью «Хутин – пуй!» Прилепина инсценировал не кто-нибудь, а Серебренников. Спектакль назывался «Отморозки», но шёл недолго. Как тут не вспомнить один случай. Лет восемь назад ко мне пришла дама-продюсер и сказала, что Серебренников очень хочет снять кино по моей комедии «Хомо Эректус», идущей в Театре сатиры с 2005 года. Незадолго до этого я на фестивале видел неплохой фильм Серебренникова «Изображая жертву». «Почему бы и нет…» – ответил я. Дама ушла готовить договор и исчезла. Потом я узнал, что режиссёру разъяснили мои политические взгляды, и он сразу охладел. Подобных историй в моей творческой биографии немало.

К сожалению, у нас появился так называемый бюджетный патриотизм. Поясню. Когда я в 1993 году публиковал в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума», быть патриотом в нашем Отечестве было небезопасно. Теперь это выгодно, государство выделяет немалые деньги под патриотическое воспитание. Кое-кто и к православию приобщается, как в КПСС вступает, для карьеры. Но такому патриотизму и воцерковлению грош цена в базарный день. Опираясь на «бюджетных патриотов», власть совершает серьёзную ошибку. Сдадут, не поморщатся. А потом ещё будут друг другу рассказывать, как развели этих лохов. Послать Боякова с Прилепиным «в помощь» Дорониной, чтобы «усилить» во МХАТе имени Горького православно-патриотический тренд, это то же самое, как браконьеров назначить егерями. Они будут и дальше зверушек бить, но только от имени государства. В МХАТе при Дорониной репетиции с молитвы начинались, а теперь с проклятий, потому что зритель поредел, а в труппе раскол, рукоприкладство и суды… Странно, что новый министр культуры не замечает этого безобразия.

– Вы, кстати, удивлялись, что Серебренникову выделялись гигантские деньги на его авангардный проект, а на культурные учреждения традиционного направления дают мало. Но, например, на кино патриотического содержания выделяются огромные государственные средства, а в итоге получаются сомнительного качества фильмы про ту же войну. Почему? Может быть, большинство талантливых людей так или иначе принадлежат всё-таки к либеральному лагерю?

– Я и теперь возмущаюсь, потому что за редким исключением эти огромные средства осваивают всё те же бюджетные и коммерческие патриоты, которые до этого, вместо того, чтобы профессию осваивать, играли «новыми формами», как дурак соплёй. Кстати, разборки, почему Фонд кино слишком часто даёт деньги под чудовищные сценарии и слабых режиссёров, начинались не единожды, но всякий раз как-то спускались на тормозах. Однажды мне довелось разговаривать с прежним заместителем министра культуры, отвечавшим конкретно за кино, и через пять минут я понял, что говорю с бухгалтером, вообще в искусстве ничего не соображающим. Спрашиваю, как же его назначили? Отвечают: сверху прислали из какого-то банка…

Теперь о том, что большинство талантливых людей – «прогрессисты». Это миф, насаждаемый СМИ. Я работал в газетах, на телевидении и хорошо знаю, как это делается. Интересующихся отсылаю к моей недавно вышедшей книге «Зачем вы, мастера культуры?». За годы работы в литературе, театре, кино я пришёл к совершенно противоположным выводам: чем глубже и талантливей человек, тем более скептически он относится к российской версии либерализма. Ведь либерал на Западе, он всё равно патриот. А вот наш либерал, он даже не западник, а подзападник. Разница, надеюсь, понятна?

– Какова ситуация с современной драматургией? Нет ли у вас ощущения, что сегодня пробиться в театр могут только либеральные представители новой драмы, всякие пьесы типа «28 дней» про менструальный цикл?

– О том, какой тяжкий вред нанесли отечественному театру «новая драма» и «Золотая маска», ещё будут писать монографии и защищать диссертации. Выросло уже не одно поколение драматургов, попросту не умеющих писать пьес и относящихся к драматургии не как к профессии, а как к приколу. Но театр – не капустник. И самовыразиться в искусстве можно только через мастерство. Поговорите с любым нормальным режиссёром, и он вам скажет то же самое. Но главная беда не в этом. Если ты решил посвятить жизнь претенциозной чепухе к это твоё дело. Хуже то, что прорвавшиеся к рычагам «самовыраженцы» начинают устанавливать жёсткую монополию по принципу «чужие здесь не ходят». Как это делается, я показал на примере Боякова. Есть и другие примеры. Звонят, скажем, из «Золотой маски» в областной театр: «Хотим прислать к вам экспертов, отобрать что-нибудь для «Маски»… Но есть одна проблема…» «Какая?» «Вы там Полякова решили ставить… Не надо. Поставьте лучше Улицкую…» Я ничего не придумываю, это правда. Если так себя ведут по отношению ко мне, человеку, достаточно известному и умеющему дать сдачи, то вообразите, в каком положении оказывается молодой драматург, избравший традиционное направление! В итоге, как вы справедливо заметили, традиционная драма оказалась просто отрезана от театров. А поскольку «новая драма» по своему уровню не способна, за редкими исключениями, задержаться в репертуаре и, получив, всевозможные премии-дипломы, просто «рассасывается», то в итоге у нас появились десятки театров, где не идёт ни одной современной пьесы. Самый современный – Вампилов.

Несколько лет назад мы создали Национальную ассоциацию драматургов (НАД) и пытаемся как-то поправить ситуацию. В частности, организовали конкурс «Автора – на сцену!» (сейчас в разгаре третий сезон), сориентированный на тех, кто пишет пьесы, а не стряпает «драматургический материал». Жюри выбирает 10 лучших пьес, а «Театральный агент» даёт каждому лауреату по полмиллиона рублей для постановки пьесы-победительницы в театре. Уже состоялось несколько премьер…

– А что сегодня происходит с российской литературой? Почему её, по вашим словам, поразил вирус непрофессионализма? Дескать, даже премиальные книги отличаются отсутствием чувства слова, косноязычием, невежеством. Почему тогда издаются такие тексты?

– Грустные вы какие-то вопросы задаёте, ставите меня перед выбором: или оптимистично лукавить, или выглядеть этаким тотальным ворчуном. Ладно, ворчун так ворчун! Отвечаю: современную литературу поразил вирус непрофессионализма не по моим словам, а на самом деле. Я просто констатирую грустный факт. Сколько писем приходило к нам в «ЛГ» с возмущениями по поводу раскрученных авторов: «Разве можно так писать! Это же не литература, а бред какой-то». В самом деле, почему так резко обрушился уровень? По многим причинам. Начнём с того, что литература прежде была профессией. Люди, не владевшие хотя бы элементарным ремеслом, в ней просто не укоренялись. Сегодня литература – это форма самозанятости с размытыми постмодернизмом критериями качества. Помните знаменитый принцип «нонселекции»? По-русски говоря: как получится, так и выйдет. Вот и выходят полуграмотные книги. Если Пригов – поэт, то и первый встречный – тоже поэт. Об этом мой роман «Козлёнок в молоке», выдержавший с 1995 года почти тридцать изданий. Значит, я попал в болевую точку!

Далее, в начале 1990-х была поставлена политическая задача срочно обновить и омолодить литературное пространство, так как старшие поколения писателей, включая моё, не поддержали реформирование страны через колено, ушли в оппозицию к всероссийскому самопогрому. Обновление рядов шло по принципу «призыва ударников в литературу». Мало кто помнит, что в набор делегата первого съезда писателей в 1934 году входил роман начинающего писателя Панфёрова «Бруски». Не Горький, не Серафимович, не Вересаев, не Сергеев-Ценский, не Тынянов, а Панфёров… Попробуйте сейчас прочитать «Бруски» – с ума сойдёте. Так что опыт из «проклятого прошлого» имелся. Начинающие, мало что умеющие, а то и просто бесталанные литераторы для быстрейшего увеличения поголовья «прогрессивных союзов» увенчивались премиями и раскручивались. А если слава к писателю приходит раньше, чем мастерство, то мастерство к нему уже не приходит никогда. Вот оно к ним и не пришло. Тексты даже у тех авторов, которые теперь на слуху, торопливы, неряшливы и, как правило, лишены языковой индивидуальности. Их если и прочитывают, то сразу же забывают. Раздутых графоманов мне, честно говоря, не жаль, я таких за свою почти полувековую литературную жизнь насмотрелся: они лопаются, как мыльные пузыри. Мне жаль тех талантливых писателей, которые поддались соблазну «лёгкого творчества» на бегу за премиями и упустили возможность переплавить свои способности в мастерство. А в творчестве, как в большом спорте, год-два расслабухи, и прощайте Олимпийские игры! И ещё один важный момент: неталантливые писатели более управляемы…

– Вы довольно критически оцениваете различные литературные премии и их лауреатов. Почему? Вас не устраивает уровень экспертов или их политическая ориентация?

– А как их ещё оценивать? Мы одно время в «ЛГ» печатали рейтинги продаж современных прозаиков, сведения нам предоставляла сеть Московского дома книги, а это около сорока магазинов. Так вот, помню, у обладателя премии «Национальный бестселлер» за год было продано три книги. Как переводится слово «бестселлер», помните? С другими лауреатами дело обстояло не намного лучше. Это к вопросу о «ликвидности премиальной литературы», если в её навязывание покупателю не вкладываются большие деньги. Мне звонит ваш коллега-журналист, просит высказаться о свежем обладателе «Букера». Отвечаю: «С удовольствием, если вы назовёте мне прошлогоднего лауреата!» «А я не помню…» Так зачем я буду высказываться о том, чего не помнят. Механику премиального хозяйства я изучил довольно хорошо, будучи «академиком» «Большой книги». Это лохотрон, где художественный уровень рассматриваемой книги почти не имеет значения, главное, чтобы автор был одной «группы крови» со спонсорами, экспертами и жюри. Конечно, всё закамуфлировано под объективность, но существует масса способов и приёмов для того, чтобы провести в «дамки» нужного человека. При чём тут литература? Я всё это и рассказал прессе, прежде чем хлопнул дверью и покинул ряды «академиков». Наши ведущие премии – это, за редким исключением, фильтры для сбора окололитературной грязи, которая почему-то выдаётся за родники отечественной словесности. Увы, это так… Настоящая литература редко попадает даже в «длинные списки». Вот такой противоестественный отбор. Покровительствует этой вредоносной системе Роспечать.

– Вы также выражали претензии в адрес романа «Зулейха открывает глаза». Что больше всего вызывает ваше возмущение – качество книги, тематика, её экранизация, спровоцировавшая сумасшедшую критику?

– Претензии можно высказать портному, если он криво пристрочил карман, а если он вообще шить не умеет, то какие уж тут претензии! Понятно, что эту беспомощную книгу разрекламировали те, кто согласен с «чёрным мифом» о России, тюрьме народов, истязавшей племена, имевшие несчастье оказаться в «Красном Египте». Понятно, что в основе сочинения лежит чья-то нелёгкая судьба, и реальные черты этой конкретной жизни – единственное, что оживляет текст. В остальном же это просто злобное антисоветское фэнтэзи. Есть у нас такой популярный жанр. Чувствуется, авторесса не читала ни «Канунов» Белова, ни «Драчунов» Алексеева, а возможно и «Поднятой целины» и просто не поняла, на каком высочайшем уровне эта тема поднималась в нашей литературе. Зачем? Она же писатель! Я слышал, что в продвижении книги серьёзно поучаствовали влиятельные люди из Казани. Не утверждаю наверняка, но не сказать про такие разговоры тоже не могу. На мысль, что мы имеем дело с дорогим политизированным проектом, наводит и экранизация, тоже из рук вон плохая, но назойливо прорекламированная. Случайно ли в фильме появился эпизод, когда мерзкий энкавэдэшник выкрикивает по списку фамилии репрессированных татар, а это оказываются имена известных деятелей татарской культуры, крупные религиозные фигуры, в том числе действующие… Ничего себе совпадение! Вспыхнувший скандал стремительно замяли. Ваша «Зулейха» вся состоит из криво пришитых потайных карманов…

– Сегодня самый тиражный жанр в нашей литературе— политическая фантасмагория. Лидируют в нём два популярных писателя-постмодерниста Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Как вы относитесь к их творчеству? Вы признаёте, что это серьёзные писатели в своей эстетике, или вам, как консерватору-реалисту, чуждо это направление?

– Как я могу относиться к этому жанру, если чуть ли не первыми политическими фантасмагориями в нашей новейшей литературе были «Невозвращенец» покойного Александра Кабакова (1990) и мой роман «Демгородок» с подзаголовком «Выдуманная История» (1993). «Демгородок», кстати, до сих пор переиздают и раскупают. К Владимиру Сорокину и Виктору Пелевину я отношусь с уважением, они талантливые писатели, которые идут своими путями, отличными от моего направления. Чей путь вернее, станет ясно лет через двадцать-тридцать. Кого в 2050-м будут перечитывать, тот и выиграл этот творческий спор. Всё по-честному. Это вам не «Букер». Я за их новинками, как профессионал, слежу, но не решусь сказать, что их книги – моё любимое чтение. Например, Юрий Козлов или Александр Терехов мне ближе.

– Лично вам насколько комфортно сегодня пишется, как литератору? Над чем работаете, какими тиражами печатаются и переиздаются ваши прежние книги? И почему они переиздаются?

– Пишется мне, как всегда, трудно и хорошо. Мой «крайний» роман «Весёлая жизнь, или Секс в СССР», вышедший в прошлом году, по продажам подбирается к 100 тысячам почти без всякой рекламы. Прежние мои вещи постоянно переиздаются. Тиражи небольшие, 5-10 тысяч, но зато переиздания идут постоянно. Спрос есть, порой ругаюсь с АСТ, что не успевают допечатывать и удовлетворять заказы магазинов. Только за последний год, помимо нового романа, вышли мои книги: «Селфи с музой. Рассказы о писательстве», «Три позы Казановы. Извлечённая проза», книга пьес «Он, она, они», публицистические сборники «Босх в помощь!», «Быть русским в России», «Честное комсомольское!». На выходе: 8-й том 12-томного собрания сочинений, три тома интервью (1986—2020), поэтическое избранное «Времена жизни», сборник «Мысли на ветер»… Пишу рассказы из цикла «О советском детстве». Вышла в свет книжка обо мне Михаила Голубкова. Вы, наверное, удивитесь: и чего это он так бранится, если у него всё хорошо? За Державу обидно.

– Ваши книги о советской эпохе замахивались на её устои, но теперь вы защищаете период застоя, говорите о росте интереса и уважения к опыту СССР, что люди соскучились по самоуважению и память о советском периоде даёт такой повод, так как тот строй, при всех его недостатках, был нацелен на созидание общества социальной справедливости и равных возможностей. Почему вы изменили свои взгляды?

– Во-первых, я никогда не замахивался на устои. Не зря Сергей Михалков как-то в шутку назвал меня «последним советским писателем». Я просто всегда честно писал и о том времени, и о нынешнем. Достаточно прочесть мои романы «Замыслил я побег…», «Небо падших», «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен»… Конечно, спустя 30 лет, пережив крушение страны и своих иллюзий, я иначе вижу советское время. Не случайно в «Весёлой жизни…» я возвращаюсь к тем временам, которые описаны у меня в «ЧП…» и «Апофегее». Но тот, кто прочтёт «Весёлую жизнь…», убедится: я не перестал видеть недостатки советской жизни, я просто стал лучше понимать достоинства того жизнеустройства. Кстати, интерес к советскому прошлому нарастает в нашем обществе… Случайно ли?

– Насколько сегодня в нашем обществе серьёзен раскол – финансовый, идеологический, духовный? Он уменьшается или усугубляется? Почему либералы и патриоты ведут непримиримую вражду, разве нельзя находить позитивный консенсус для развития общества в целом?

– Раскол, по-моему, углубляется. О его причинах мы уже говорили. Консолидация, конечно, необходима. Я тоже сторонник диалога. У России было всегда два крыла – патриотическое и либеральное. С одним крылом не полетаешь. Но мой 16-летний опыт главного редактора, пытавшегося выпускать полифоническую газету, свидетельствует о том, что чаще всего от диалога отказываются либералы. Им не о чем с нами, сермяжными, спорить. Видимо, плевать через забор добровольного либерального гетто куда как приятней…

– Может ли искусство, культура стать объединяющим началом для общества? Или, наоборот, писатели, режиссёры только усугубляют этот раскол?

– Мне кажется, чем культура будет разнообразнее, разнонаправленнее, противоречивее, тем лучше. Сложные системы устойчивей. Новое, как искра, рождается при столкновении разнозаряженных мнений. О чём могут спорить единомышленники? О нюансах. Конечно, бывают периоды вынужденной консолидации ради выживания, когда все разногласия откладывают в сторону. Война, например. Антисоветчик Бунин восхищался «Василием Тёркиным». Но лучше, разумеется, обойтись без вынужденного единства. Однако всегда должны быть точки соприкосновения, наложения позиций. Я готов спорить и находить общий язык с любыми деятелями культуры, за исключением тех, кто равнодушен к судьбе Отечества…

Беседовала Ольга Вандышева

«БИЗНЕС Online», Казань, июль 2020 г.

Мой ностальгический реализм

– Юрий Михайлович, недавно у Вас вышли новые книги, расскажите о них поподробнее?

– Да, время самоизоляции оказалось для меня плодотворным. Это были три месяца сосредоточения, замыслов и набросков. Вышли в свет и новые книги. Изданы мои рассказы о писательстве «Селфи с музой». Это весёлые мемуары об изнанке творчества. Появился сборник «Зачем вы, мастера культуры?», куда вошли мои статьи и эссе о литературе и искусстве, написанные за тридцать с лишком лет. Думаю, удивит читателей и книга «Времена жизни» – стихотворное избранное почти за полвека, но там есть также новые и никогда не печатавшиеся вещи, например, цикл эротических стихов и моя политическая сатира. Ушёл в печать трёхтомник моих интервью, их я давал разным СМИ с 1986 по 2020 год.

– У Вас вышла расширенная версия книги «Желание быть русским». Почему Вы решили ее обновить? Что было добавлено?

– Моё обширное эссе «Желание быть русским», увидевшее свет два года назад в издательстве «Книжный мир», – из тех книг, которые дописывают всю жизнь. Важность поднятой темы, давно меня волнующей, я ощутил острее, когда недавно услышал, как президент Путин, рассуждая о территориальных потерях России в результате распада СССР, высказал мысли, очень близкие к тем, что я сформулировал в «Желании…» Такая перекличка понятна, ведь наша литература часто прокладывала путь политической мысли. Вот почему и цари, и вожди всегда внимательно следили за словесностью, особенно за публицистикой. Первые издания «Желания…» быстро разошлись. Я стал готовить переиздание и, честно говоря, хотел лишь кое-что уточнить, а получилась новая редакция: вместо 15 глав теперь стало 25. Не мог я не среагировать и на споры вокруг «национальных» поправок в Конституцию.

– Считается, что сегодня вопрос этнического самоопределения в силу разных обстоятельств занимает очень малое количество людей, что повлияло на это явление?

– Это глубокое заблуждение. По моим наблюдениям, мы как раз вступили в пору обострения расового и национального самоопределения. Посмотрите, что делается в Америке! Если этничность не имеет значения, то почему «разошлись» Чехия и Словакия? Зачем Каталония рвётся из Испании, а Шотландия из Великобритании, которая сама просто сбежала из Евросоюза? А бешеная украинизация и сопротивление русского мира на Донбассе? Если вы думаете, что в России центробежные силы, запущенные революцией, усиленные политикой «коренизации» 1920-х и «парадом суверенитетов» 1990-х, «рассосались», то глубоко ошибаетесь. Именно по этой причине записанная, пусть косвенно, в Конституции роль государствообразующего русского народа, скрепляющего Державу, будет лишь возрастать. В противном случае нас ждёт судьба СССР. Не понимать этого – вести страну к развалу. И, по-моему, в Конституцию стоило записать все народы нашей страны, даже самые малочисленные. В алфавитном порядке.

– Сегодня в век толерантности якобы не модно говорить о том, кто ты по национальности, не модно, даже зазорно этим гордиться. Почему нам важно сохранить гордость за свое происхождение? К чему вообще может привести эта толерантность?

– Толерантность – это всего лишь деликатность, а не слепота. Можно не заметить, что в Турции христианскую святыню – Софию – снова сделали мечетью. А если это только начало серьёзной сшибки цивилизаций? Думаю, целенаправленное отучение людей от этнического самосознания, включая изъятие графы «национальность» из паспорта, – это примерно то же самое, что борьба с гендерной реальностью, пропаганда отклонений, замена пап и мам на «литерных родителей». Природу или Божий замысел (это как кому нравится) победить нельзя, можно только приблизить крах запутавшейся в нелепостях цивилизации. А этническое самосознание, вмещающее в себя историю, культуру, обычаи, веру своего народа, – важная часть нашего внутреннего мира. Иногда оно доминирует, иногда уступает первенство общегражданским чувствам, но у нормального человека никогда не исчезает. Да, есть люди с ослабленным, почти вытесненным национальным сознанием. Таким был, например, вождь Коминтерна Григорий Зиновьев. Но перед расстрелом молился-то он на иврите.

– Чтобы быть по-настоящему русским, достаточно просто родиться в России от русских мам – пап? Что в Вашем понимании быть русским? Русский, российский менталитет – в чём его особенность, в чём позитивные стороны и негативные? Почему русским больше свойственна разобщённость?

– Конечно, генетику никто не отменял, но, по-моему, русскость определяется в конце концов не происхождением, не кровью, а мироощущением, системой ценностей и приверженностью Отечеству. Грубо говоря, искренний патриот нашей исторической, большой России (не путать с расплодившимися ныне «бюджетными патриотами») для меня и есть русский. Среди главных наших черт: уживчивость, уступчивость, переимчивость, это уходит корнями в соседскую общину, характерную для восточных славян, но не германцев. К примеру, пришли мы на Кавказ и стали носить черкески, бурки, папахи. А вы хоть раз видели грузина в косоворотке? Именно поэтому русским удалось сплотить огромную державу. Но у этой «всеотзывчивости» есть обратная сторона: лишившись государственных скреп, в той же эмиграции, русские очень быстро ассимилируются. Мы так исторически сформировались, что не можем сохраниться как народ без государства. Власть при всех режимах эту слабость русских чувствовала и эксплуатировала. Наш огромный недостаток – мы не умеем системно спрашивать с власти соблюдения наших интересов, терпим, терпим, а потом вдруг выпрягаемся из бронированного державного воза. И начинается смута…

– Ещё в одной Вашей книге «Зачем вы, мастера культуры?» ставится вопрос: той ли дорогой идет наша культура? Что необходимо её мастерам, чтобы их вот так не вопрошали: «Зачем вы?»

– Боюсь, что не той… Настоящее искусство – это служение и колоссальный труд, а не гедонистическая самозанятость. Достаточно почитать сочинения лауреатов «Большой книги», чтобы понять: они даже не потрудились овладеть азами литературного ремесла. Самовыражение? Чушь! В искусстве можно выразиться только через мастерство. Другого способа нет. Меня беспокоит небывалое «ографоманивание» литературы. Меня тревожит разрушение русского высокопрофессионального традиционного театра и замена его многофункциональными полулюбительскими площадками. Разве нельзя было, к примеру, дать возможность Боякову и Прилепину тешить своё корыстное тщеславие на какой-то новой сцене? В том же невостребованном зрелищном комплексе в Коломенском? Зачем надо было разрушать уникальный доронинский МХАТ имени Горького? Оскорблять великую актрису и подвижницу театра? Во МХАТе имелся блестящий репертуар, свой преданный зритель, наконец, именно там старшеклассник мог увидеть нормативные постановки классики. А где? В Гоголь-центре, что ли? Как можно одной рукой вставлять «традиционные ценности» в Конституцию, а другой разрушать эти же самые ценности в реальном культурном пространстве? Кстати, моя книга «Зачем вы, мастера культуры?» открывается большой статьёй «Мельпомена поверженная», где я анализирую странности государственной культурной политики, категорически не соответствующей тем вызовам, которые брошены нашей стране.

– Насколько я знаю, Вы сейчас пишете книгу о своём советском детстве. Многие сегодня вспоминают, какое было счастливое советское детство. А счастливое оно было, потому что детство, или потому что советское детство?

– Да, в самоизоляции я взялся за новую вещь, которая так и называется «Книга о советском детстве». Это цикл рассказов и повестей. Несколько новелл опубликованы в периодике. Увы, у нас появилась недобрая мода писать фэнтэзи о «страшном тоталитарном» детстве, где школа – это конвейер обезличивания, пионерский лагерь – ГУЛАГ, а во дворе в детских играх лютует антисемитизм. Любопытно, что именно такие книжки получают литературные премии и за казённый счет издаются за рубежом с помощью странной организации «Институт перевода». Один автор дописался до того, что в советском пионерском лагере бесчинствуют вампиры, а возглавляет их старый коммунист, участник гражданской войны. Ладно бы, это был чёрный юмор, так нет – мрачное занудство всерьёз. Я не скрываю, что люблю своё советское детство и бережно реконструирую то время, как сделал это в романе «Весёлая жизнь…», где речь идет о моей молодости. Но я и не приукрашиваю минувшее, изображая некий потерянный рай. Впрочем, эти две крайности – наша литературная традиция. Сравните «Детство» и «В людях» Максима Горького с «Летом Господним» и «Богомольем» Ивана Шмелёва. А ведь Горький и Шмелёв – почти ровесники, описывают одни и те же годы, одну и ту же социальную среду. Но акценты, интонация, оценки, человеческие типы, – всё разное до противоположности. Почему? Может, потому что Горький прозу о детстве писал еще до революции, изнутри, по канону критического реализма, а Шмелёв – через полвека, в эмиграции, осознав невозвратимость утрат… Моя книга, видимо, всё-таки ближе к шмелёвскому ностальгическому реализму…

Беседовала Валентина Оберемко

«Аргументы и факты», июль 2020 г.

Люблю советское время…

Юрий Поляков:

«Самый изощрённый имидж заканчивается, когда читатель берёт в руки том лауреата и обнаруживает там полуграмотный бред».

Писатель, драматург, публицист, многие годы главред легендарной «Литературки» в представлениях, конечно, не нуждается. Поляков – один из немногих современных авторов, кого узнают на улице, причём не только в Москве, Питере и других университетских городах, но и в глубинке. В этом мне пришлось удостовериться во время одного турне по Золотому кольцу (на борту литературного теплохода были и другие, на тот момент может быть даже более модные поэты и прозаики, но народ сбегался чествовать Полякова – часто прямо на причале, иногда даже с цветами). Его колонки, эссе, памфлеты и интервью – вообще-то не редкость, но, в основном, они касаются общесоциальных или культурных вопросов: театр, литпроцесс, актуальная повестка, болевые точки. «Культура» решила поговорить с «последним советским классиком» за жизнь.

– На творческих встречах писателей обычно спрашивают – когда они впервые почувствовали в себе талант? Это как укол зонтиком или никакого инсайта обычно не происходит – надо пробовать, отказываться или развивать?

– Ребёнок не может почувствовать в себе талант, он ощущает некий зов, интерес – к слову, цвету, звуку, лицедейству. Дар могут увидеть взрослые и помочь его развить. Они же, и это важно, обязаны мягко предостеречь, если мечты не подкреплены возможностями. Одна из главных бед нашего сегодняшнего искусства, литературы в особенности, обилие тех, кто, не имея таланта, пытается заниматься творчеством в силу семейных традиций и связей, тщеславия и ошибочной самооценки. Династия писателей – это как династия контр-теноров. Бывает, но очень редко. А когда я вижу некоторых потомственных певцов, мне хочется купить ружьё. У меня в 348-й московской школе была очень хорошая учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина. Она-то и заметила мою склонность к словотворчеству. В советской школе, уж поверьте автору «Работы над ошибками», не было никаких «заранее известных выводов». Наоборот, педагоги всячески приветствовали самостоятельные мысли учеников, даже потирали руки от удовольствия: «Как ты сказал, Вася? Тебе нравится ум и предприимчивость Чичикова. Отлично! Теперь давайте разбираться!» Во-вторых, я сам работал учителем-словесником и знаю, что вербальные способности у ребёнка – большая редкость, не заметить их невозможно. Сидишь, проверяешь тридцать сочинений, у всех примерно одни и те же слова, мысли (из учебника), даже ошибки одинаковые и вдруг… Мои способности отчётливо проявились в девятом классе, когда в школе создали команду КВН. Тогда это было всеобщее увлечение, искреннее, дерзкое, без признаков «маслюковщины». Я писал тексты для нашей «КВА» (команды веселых активистов), а это – и стихи, и сюжеты, и диалоги, и монологи… Очень полезно для пробы пера, ведь тексты проверялись на зрителях, а не на родителях, поставивших тебя на стул перед гостями.

– Вас ставили на стул? Восхищались?

– Моим родителям было не до того. Загруженные работой на заводе, они относились к творческим увлечениям сына с усталым снисхождением, как чаще всего и бывает в простых русских семьях. Вспомните «Старшую сестру» великого Розова. КВА заняла первое место в районе. Директор нашей школы Анна Марковна Ноткина, очень помогшая мне в начале жизни, была горда и счастлива! Литфак пединститута имени Крупской я выбрал по совету Ирины Анатольевны и Анны Марковны с учётом склонности к сочинительству. Тут надо бы вспомнить, что в те годы вся страна была покрыта густой сетью литературных объединений, которыми руководили, как правило, профессионалы. Любой человек, охочий до сочинительства, мог совершенно бесплатно посещать занятия и получить консультации. Мне повезло: в 1973 году открылась литературная студия при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации, где семинары вели Борис Слуцкий, Евгений Винокуров, Юрий Трифонов, Александр Рекемчук и другие классики. Нынешнему Литературному институту даже не снится такой уровень мэтров.

– Среди ваших учителей был поэт Вадим Сикорский, а рекомендацию к первому стихотворному сборнику дали идейные антагонисты Римма Казакова и Юрий Кузнецов.

– Я попал на семинар к Вадиму Сикорскому, поэт он был интересный, хотя и не первого ряда, зато оказался великолепным мастером-наставником. Однажды рассказал нам, как в Елабуге вынимал из петли Марину Цветаеву. Весной 1974 года в «Московском комсомольце» с его предисловием вышла маленькая подборка трёх семинаристов: Игоря Селезнёва, Валерия Капралова и вашего покорного слуги. Это был мой литературный дебют. Однако настоящим началом я считаю большую подборку, вышедшую в том же «МК» летом 1976 года в рубрике «Книга в газете». Её затеял сотрудник молодёжки Александр Аронов, блестящий, но недооцененный поэт, много сделавший для моего поколения, известный всем по песенке «Если у вас нету тёти…» А предисловие написал лучший лирик эпохи Владимир Соколов. Я ему, набравшись дерзости, позвонил, мы встретились в Доме литераторов, он прочитал мои стихи, многие раскритиковал, но дал, как тогда выражались, «напутственное слово». Несколько лет назад, будучи главным редактором «ЛГ», я решил позвонить одному графоману, завалившему редакцию текстами. Набрал указанный телефон, деловой голос ответил: «Литературный агент поэта имярек вас слушает. Говорите коротко. Время – деньги!» Смех и грех, как моя покойная бабушка говаривала… С Владимиром Николаевичем я дружил до самой его смерти в 1997 году. А недавно вместе с его вдовой Марианной Евгеньевной открывали в Лефортове библиотеку имени Соколова. Помог директор библиотечной сети Юго-Востока столицы Сергей Чуев. Первая книга вышла у меня 1980-м, также с предисловием Соколова. Я из армии, со срочной службы, привёз более ста новых стихотворений. Для меня, мало пишущего поэта, это был рекорд, так и не побитый. Кстати, на днях выходит после многих лет перерыва книга «Времена жизни» – мои избранные стихи почти за полвека и статьи о поэзии. А тогда в 1970-е, после постановления ЦК КПСС «Об улучшении работы с творческой молодёжью» (партия и такими «мелочами» занималась) появились специальные молодёжные редакции и журналы. В 1979-м я стал участником 7-го Всесоюзного совещания молодых писателей и попал на семинар Вадима Кузнецова и Риммы Казаковой. Оба были не только сильными поэтами, но и мощными литературными деятелями из разных групп – «почвенников» и «либералов» соответственно. Думаю, организаторы сознательно пошли на такой «микс», власть воспитывала не только молодёжь, но и мастеров. Должен заметить, «тяжеловесы» никогда нас в свои цеховые конфликты не вмешивали. И Казакова, и Кузнецов дружно рекомендовали мою рукопись к публикации, и однолистовый сборничек (700 строк) «Время прибытия» «молнией» вышел в «Молодой гвардии». Тираж – 30 тысяч. Вскоре я оказался по командировке ЦК ВЛКСМ в Казахстане и обнаружил своего «первенца» в поселковом магазине, где под книжные полки был отведён угол. Вот такая была книготорговля в СССР…

– Вам же приходилось сталкиваться с цензурой? Как-то Вы рассказывали, что для опубликования «Ста дней до приказа» потребовалось вмешательство Сергея Михалкова, который доказывал, что Поляков не антисоветчик, а последний советский классик.

– Пробивать «Сто дней…» мне помогал не только Михалков, но и ЦК ВЛКСМ, и писатели-фронтовики (Иван Стаднюк, например), и даже некоторые генералы ГлавПУРа. В советские времена от литературы все ждали правды куда больше, нежели сегодня. А острота Сергея Владимировича про последнего советского писателя имела нешуточный смысл. Он и сам принадлежал к тем авторам, которые вскрывали язвы для того, чтобы их вылечили, а не для того, чтобы сказали: «В морг! И поскорее!» Больше всего меня в нынешних коллегах по перу бесит их уверенность в том, что литература существует для того, чтобы скрывать свои подлинные мысли. А ведь всё наоборот, и лукавые книги устаревают быстрее газет. Жаль молодых авторов, задавивших в себе искренность ради «Букера». Бедняги, их творчество напоминает мне силиконовую беременность. Как я боролся с цензурой? Никак. Я просто честно писал. «Сто дней до приказа» по инициативе, если не путаю, генерала Стефановского хотели в 1984-м напечатать в журнале «Советский воин». Миллиона полтора тираж! Редактор мне сказал: «У вас есть места, даже главы, где об армии написано слишком ехидно. Надо бы сократить!» «Сокращайте!» – легко согласился я. Через неделю он сердито заметил: «Какой вы хитрый! У вас там так всё написано, не то что главу, абзац трудно вычеркнуть…» Я развёл руками. Но повесть не напечатали, против резко выступил генерал Волкогонов. Мол, она нанесёт удар по «полморсосу» – политическому и моральному состоянию личного состава. Вот уж был лис в лампасах…

– В романе «Козлёнок в молоке» поэт Духов поспорил, что модного автора можно сделать из первого встречного – нужны лишь стопка листов, которые никто не прочтёт, интригующий прикид, душещипательная биография и «золотой минимум начинающего гения». «Работают» ли такие рецепты сегодня и насколько изменилось литературное сообщество?

– Из человека, не способного писать, можно сделать лауреата «Большой книги», а писателя – нельзя. «Козлёнок в молоке» – роман гротесковый, с сатирическими гиперболами, но с 1995 года он выдержал около тридцати изданий, видно, я зацепил реальную проблему, а именно: распространение агрессивных мнимостей, или, как точно сказал поэт Юрий Кузнецов, «шифровальщиков пустот». Уверен, если у тебя есть талант, оформившийся в мастерство, для признания не нужны ни прикиды, ни душещипательные биографии, ни «золотой минимум». Всё это – способ слыть в искусстве, а не быть. Любой, самый изощрённый имидж заканчивается, когда читатель берёт в руки том лауреата «Нацбестселлера» и обнаруживает там скучный, а то и полуграмотный бред. Нравы литературного мира, по-моему, не слишком изменились. Реже поминают слово «талант» и чаще «формат». А так всё то же самое: порадеть родному человечку, даже если его дар умещается на кончике комариного носа, и, наоборот, замолчать, затереть талантливого чужого, если не нравятся его эстетические, политические симпатии, круг общения, национальность, наконец. Да, увы, у нас сложилась в стране двухобщинная литература. Об этом я подробно пишу в моей новой книге «Зачем вы, мастера культуры?» Писатели по-прежнему друг друга не знают и не читают. Забавно, но даже придуманная мной в «Козлёнке…» история с папкой чистых страниц, которые все нахваливали, не развязывая тесёмок, оказалась не такой уж нереальной. Так, недавно критик Басинский и прозаик Прилепин, в своё время шумно приветствовавшие «Зулейху» Яхиной, вдруг, когда грянул скандал с нелепой экранизацией, объявили, что на самом деле романа не читали. Кажется, у Грина гномы определяли содержания писем, прикладывая конверты ко лбу – тёплый или холодный. Но так это же гномы…

– Насколько опасна поляризация литературного сообщества? Как-то Вы сказали, что литераторы должны подначивать друг друга, может, даже ссориться, но не уничтожать.

– О какой поляризации вы говорите? Её нет, почти всё информационно-премиальное пространство литературы отдано «гормональным либералам» и «бюджетным патриотам», книги которых, за редким исключением, читать можно только по приговору суда. Похожая ситуация и в театре, где установлен диктат «новой драмы». А поляризация в искусстве необходима. Она плодотворна. Когда я возглавлял «ЛГ», мы пытались противостоять этой «монополии тусовки», показывали другую литературу, предлагали иные имена, даже учредили свою премию «За верность Слову и Отечеству». Но мои преемники в газете сочли, что это хлопотно и невыгодно… Однако меня больше волнует другой вопрос: почему такой вредоносный для культуры перекос устраивает власть? Загадка…

– Расскажите о Вашей творческой кухне. Вы интуитивный писатель или логический, изначально выстраивающий драматургию? Материал берёте из жизни или выдумываете?

– Конечно, литература – это самовыражение, но читателю она интересна лишь тогда, когда автор выражает не только себя, но и своё время, социум, духовную, культурную и политическую жизнь. Вы когда-нибудь видели на арене артиста, жонглирующего одним-двумя шариками? Нет. Засмеют. А в литературе жонглируют своим детским комплексом и гордятся. Смех и только! Сюжетно-тематический мотив всегда выплывает у меня из подсознания, я его долго, иногда годами выдерживаю, прикидывая: стоит ли овчинка выделки. А дальше замысел нужно одевать в слова, да и с компасом сюжета почаще сверяться. Это долгая многоступенчатая работа, требующая врождённой вербальной чувствительности и дара рассказчика, а таких в литературе ещё меньше, чем в Думе депутатов с принципами.

Сам для себя любую прозу я делю условно на три вида: «мемуары быстрого реагирования» (Лимонов, Довлатов, Конецкий), «фэнтэзи на заданную тему» (Пелевин, Сорокин, Крусанов), «вымышленная правда» (Артёмов, Козлов, Терехов). Себя я отношу к третьему виду, и мне совсем не надо разводиться, чтобы описать состояние мужчины, сбежавшего от испытанной жены к юной любовнице. Но я стараюсь всё-таки, чтобы мои герои действовали в тех жизненных обстоятельствах, которые мне знакомы. Если что-то я знаю плохо, то стараюсь изучить, как банковскую среду для романа «Замыслил я побег…». Писатель – это тот, кто через подробность и деталь умеет изобразить целое. Если я встречаю у автора фразу типа: «Он зашёл в какое-то помещение, где стоял некий агрегат, неизвестно для чего предназначенный», то немедленно выбрасываю эту книгу в помойку.

– У Вас встречаются эротические сцены, что для русской литературной традиции в общем-то смело. Здесь существует комильфо и моветон?

– Кстати, уровень мастерства прозаика проверяется на пейзажах, диалогах и эротических сценах. У нас в языке нормативная лексика, касающаяся интима, очень ограничена, надо искать метафоры, иносказания, казуальные неологизмы. Мой китайский переводчик на вопрос, как он справляется с эротическими сценами в романе: «Замыслил я побег…», ответил: «Легко! В русском языке плотских слов, как звёзд на башнях Кремля, а у нас, словно звёзд на небе…» Возможно и так, но эротические линии в моих романах «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен», «Весёлая жизнь…», по-моему, удались. В отличие от Виктора Ерофеева я могу прочитать их вслух по телевизору, но детям лучше всё-таки не слушать…

– В одном из интервью Вы говорили, что, садясь за стол, забываете, что Вы «член партии и у вас есть жена». Что вкладываете в понятие «семейные ценности» и надо ли их защищать законодательно?

– В семейной жизни я за стабильность и не ищу материала для прозы в бытовых руинах и отходах. С женой Натальей мы состоим в браке 45 лет, у нас дочь Алина, которая мне сейчас активно помогает в делах Национальной ассоциации драматургов и моего авторского театрального фестиваля «Смотрины». Есть внуки – Егор и Люба, старшеклассники. Я за надёжность домашнего очага и уверен: человечество выживает благодаря семье. Что же касается гендерных игр и поиска острых ощущений, то они были всегда. Литература тому свидетельница. Но есть мера вещам. Например, за римским легионом обычно гнали стадо овечек и козочек – для релакса одиноких воинов. Чем закончила Римская империя? То-то и оно! А гей-парад – это тоже самое, что карнавал бронетехники…

Беседовала Дарья Ефремова

Газета «Культура», август 2020 г.

Примечания

1

Организации, запрещённые в РФ.

2

Организации, запрещённые в РФ.

Content

Юрий Поляков
В зоне риска. Интервью 2014–2020

2014

Мы способны на многое!

День театра или день сурка?

Мы – состоявшиеся

«Наши либералы любят бегать к начальству…»

«Бизнесмены у меня спрашивали: «Откуда вы знаете мою секретаршу?»

У орла растут крылья…

За кого сейчас Гоголь?

ЦРУ и НАТО нашу общую культуру не разрушат

…И о патриотизме

Золотое кружево страсти

«В Китае нас зауважали – за Крым»

«Наша гвардия в обозе…»

«А у тебя-то всерьёз!»

Пора назвать имена «героев»

«Театр актуален, если честен!»

Плюралист – не приспособленец

С Путиным – о советской литературе

Я – русский писатель!

Эту схватку проиграть нельзя. На кону – Россия!

«Ну, погорячился…»

СССР подорвался на бомбах

…И о риторике войны

Мои герои – на сцене!

Чего ещё ждать от этого писателя?

Власть пока не понимает важности печатного слова

Лабораторная пьеса – это нонсенс!

«Феномен Полякова»

Архитектура в диалогах

Игрушка для режиссёра

«State of the nation play»

«Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова»

«Поставьте меня руководить экономикой, я всё развалю»

«Вот я приезжаю в воинскую часть и обязательно прошу, чтобы мне дали в мишень пострелять»

«Только за одно это я готов и в третий раз стать доверенным лицом Путина»

«Близость к власти мне только вредит»

«У меня прямой контакт с читателями и зрителями»

Социальный сейсмограф

2015

Писателей без идеологии не бывает

«На культуре народ зарабатывает вечность»

«На самом деле Горбачёвскую перестройку начал я…»

Командировка по тревожному письму

А какая у нас сейчас эпоха?

От разрушения нас спас Крым

А Украина повторяет наш путь?

Не хочу туда, где следы «Тангейзера»…

Победа вошла в генную память народа

Код поколения

Большая «заказуха»

Бревно в глазу

А судьи кто?

Дом на песке

Почему есть улица Высоцкого, и нет улицы Свиридова?

С «Чемоданчиком» на «Смотрины»

Наш Юрий Мольерыч!

Ну, и к чему такому писателю «Смотрины»?

Всё началось с «Левой груди Афродиты»

…А потом на сцену выйдет Президент России

В драматическом театре главный – писатель!

Соискатели забвения

2016

«Самовыраженцев» просим не беспокоиться!

Писатель в эпоху перемен

«Всем убежать – самолётов не хватит…»

Культура и власть: пакт о ненападении

Приказано любить Турцию

Самовыражение и самовырождение

Явная страсть телевидения

«Халам-бунду» в Баку

«Нет, в классики я не хочу. Мне бы ещё помучиться…»

«Это из-за меня «Комсомолку» чуть не закрыли»

«…А с Евтушенко у меня был конфликт»

« У меня – личный сейсмограф общественных бурь»

«Я не занимаюсь всякой хренью»

Фаллос на мосту: перформанс или хулиганство?

«А чем Слава Малежик хуже Боба Дилана?»

«Кто вы, писатель Поляков? На кого работаете?»

«А на Украину меня не пускают за Раду Переяславскую…»

2017

Что год пришедший нам готовит?

Жизнь – это работа над ошибками

«Если бы в Кремле сидел не Путин…»

«От кормушки не отваливаются даже сытые…»

Социальная бессовестность

Страшнее погрома – самопрогром

«И мы были юны. Но самопогрома не хотели»

«Посадки тех, кто ссорится с УК, снимут 90 % напряжения»

«Мы все из будущего…»

«Гнилую лодку не латают…»

Поменьше патриотизма на экспорт!

«По ту сторону вдохновения»

Казус с «Матильдой»

«Кубышку открывают для буйных…»

«Я сам трижды просил денег на съёмки фильма. Отказали…»

«Матильда» вышла из «Левиафана»

«Возможна ли сейчас цензура? Смотря какая…»

«Культуру защищать надо. А глава Минкульта сам отобьётся»

…И о памятниках

«У меня цензура дома есть, моя жена. Но я её обманываю»

Литература – не игра

2018

Замороженный Люцифер

Мой великий соавтор

«Мы научим тебя Родину любить!»

«А куда они денутся?»

«Автора – на сцену!»

«Лыжня начиналась от моего подъезда…»

2019

Традиция – последнее прибежище экспериментатора

Был ли секс в СССР?

Пушкин как самообновляющаяся икона

Хулиганский роман Полякова

…А детей рожали больше, чем сейчас!

Зачем вам шмон в пивбаре?

«Вижу по рэпу – культура улетучивается…»

«Почему мой герой – верный муж?»

«Люблю славянофилов и уважаю сионистов…»

Для добычи нефти и газа капитализм не нужен!

Анкета москвича

Роскошь шуршащих полос

О вере, патриотизме и литературе

О «православно-советском» сознании

Три чувствительности писателя

Не диктат, а диалог

«Настоящее прошлое»

«Продайте три листочка»

Ген патриотизма

Успех у тех, кто чтит традиции

Кому на Руси премии дают?

«Мумификация позора»

Иисус Христос в ЖЗЛ

Назад в кастовое общество?

«И всё же, всё же, всё же…»

«В современном театре мало хорошей литературы»

«Писатель – это не тот, кто пишет, а тот, кого читают»

Гильгамеш в интернете

«Смотрины» против «Практики»

Турбулентный транзит

Кафедра, а не полигон

Это ли не счастье?

«То, что происходит в современной драматургии, – катастрофа»

«К власти надо относиться без подобострастия, но – объективно»

«Архипелаг ГУЛАГ» – это не та книга, которую нужно изучать в школе…»

«В СССР была культурная политика. А сейчас её, как системы, нет»

«Сто дней до приказа» напечатали только потому, что на Красную площадь приземлился немецкий парень Руст»

«А ведь цензоры улучшили «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова!»

«Я хоть и писатель, а книги читаю»

Что ещё сказал драматург и писатель?

Москвич со стажем

Промежуточный юбилей

10 вопросов юбиляру

«Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя…»

Панельная элита

Секс в СССР был!

Русский театр в ожидании сердца

2020

«Если боишься высоты – не надо идти в горы!»

Подземная любовь

Памятник коронавирусу

«Литераторы – из немногих, кому карантин только на пользу»

«Вдруг все поняли, что жизнь может быть не только либеральной»

«Самые демократические правительства Европы посуровели буквально на глазах»

«А животные и растения не люди, что ли?»

«Народ, сбегающий от власти, – та ещё катастрофа»

«Нет уж, пусть руководят, как умеют»

«Есть театры, для которых запрет на посещение – большая удача»

«Антилибирус» в помощь!»

Противоестественный отбор

Солидарность рыльцев в пушку

Мой ностальгический реализм

Люблю советское время…

Примечания