Эмма Скотт

Среди тысячи слов

Благодарности

Я всегда говорю: «О боже, у меня нет времени! Как я справлюсь? У меня просто безумный график!» И было бы все нормально, если бы мой график был безумным только для МЕНЯ. Я должна успевать все в срок, и мое безумие нужно сдерживать, за исключением того маленького факта, что я не могу редактировать, перечитывать на предмет ошибок, форматировать или проверять рецензию на собственную книгу. Я могу написать книгу в срок, есть команда невероятных женщин, благодаря которым она существует в этом мире. Они из кожи вон лезут, чтобы поделиться со мной своим временем, творчеством, отзывами, встречая мою суету на работе улыбкой, поддержкой и бесконечной щедростью. Этот роман стал бы жертвой моего «безумного графика», если бы не следующие замечательные женщины:

Робин Рене Хилл, Сюанн Лакер, Мелисса Панио-Петерсен, Грей Дитто, Джой Крибел-Садовски, Анджела Шокли, Сара Торпи, Кеннеди Райан и Эми Бер Мастин.

Я благодарю вас, дамы, от всего сердца.

Спасибо моему мужу, который заботился о нашей семье и поддерживал ее, чтобы я могла закончить эту книгу. Он никогда не жаловался из-за того, что я ложилась поздно или что ужинала за своим рабочим столом, а не с детьми. Он водил наших девочек на прогулки, чтобы «у мамы было время на писательство», хотя ему нужно было справляться и со своей работой. И его вера в то, что я могу это сделать, была непоколебима… Лучшего партнера в жизни я и желать не могла. Спасибо, милый. Люблю тебя.

Спасибо читателям и блогерам, всем, кто попадает под определение «невероятных женщин этого сообщества». Я глубоко благодарна каждой из вас. Ваши помощь, поощрения и дружба – топливо, поддерживающее мою жизнь (и, конечно, кофе. Много, много кофе). Эта книга, в каком-то смысле, история о женщинах, поддерживающих друг друга. О лучших друзьях, протягивающих тебе руку со словами: «Я здесь, если нужно». Это сообщество – мое вдохновение. Спасибо вам.

Плейлист

«Violet», Hole

«Best Friend», Sofi Tukker

«Legendary», Welshly Arms

«I Feel Like I’m Drowning», Two Feet

«Til It Happens to You», Lady Gaga

«Imagination», Shawn Mendes

«World Gone Mad», Bastille

«Ophelia», Tori Amos

«&Burn», Billie Eilish

«Feeling Good», Nina Simone

Заметки автора

В Индиане есть город под названием Нью-Хармони. История этой книги происходит не в нем. Хармони в штате Индиана в моей книге – полностью выдуман, как и город Брэкстон. Но Нью-Хармони дал столько вдохновения, был так прекрасен, что остался в моем сердце после посещения, поэтому я не смогла изменить название города или перенести его в другой штат. Жители Нью-Хармони, штат Индиана, пожалуйста, считайте мой Хармони, несмотря на все недостатки, данью уважения вам.

Посвящение

Посвящается всем женщинам, которые когда-либо шептали, кричали, вопили или говорили другу слова «я тоже», и всем женщинам, что еще не произнесли эти слова вслух, но однажды они сделают это и будут услышаны. Эта книга для вас.

Посвящается Сюзанн, спасибо за все. Давай всегда будем самими собой.

Акт I

«Слова, слова, слова»

– Гамлет

Пролог

– Расскажи мне историю.

Бабушка улыбнулась сквозь сеточку морщин и убрала прядь волнистых светлых волос с моего лба.

– Еще одну? Трех книг не хватило?

– Не книжную историю. Одну из твоих историй.

– Уже поздно…

Голоса родителей внизу зазвучали громче, они спорили из-за папиной работы. Снова. Бабушка опять села на край кровати. Стеганое одеяло, розовое с красными цветами, она сшила сама. Мои любимые цвета.

– Как я могу отказать? – она коснулась пальцем ямочки на моей левой щеке. – Только короткую историю.

Я засияла и удобнее улеглась на подушке.

– Однажды жила-была Маленький Огонек. Она родилась на фитиле длинной белой свечи и жила среди тысяч других огней. Ее мир был полон золота, тепла и всего светлого. Огонек танцевала, мерцала, тянулась вверх. И она была счастлива…

– Пока что?

В историях бабушки всегда было «пока». Проблема, все портящая, но показывающая персонажам то, что им действительно нужно или чего они больше всего хотят.

– Пока, – сказала бабушка, – сильный ветер не подул и не погасил остальные свечи. Одна в темноте Маленький Огонек прижалась к фитилю и выжила.

– Кажется, мне не нравится эта история, – сказала я, натягивая одеяло до самого подбородка, – мне не нравится быть одной в темноте.

– Маленький Огонек тоже была напугана. Но она смогла снова стать высокой и засиять.

– Одна? Она вечность находилась в темноте одна?

– Не вечность. Но достаточно долго.

– Достаточно долго для чего?

– Чтобы понять, что, может, она и была одним из множества огоньков, но в ней жило свое собственное пламя.

– Не понимаю. Она же была счастливее с другими огоньками.

– Да. Но среди них она не видела саму себя и не знала, как ярко горела. Ей пришлось попасть во тьму, чтобы увидеть свое собственное сияние.

Я нахмурилась. Искра понимания коснулась разума восьмилетней девочки.

Бабушка положила ладонь на мою щеку. Ее рука была сильной. Она еще не начала увядать под гнетом рака, который заберет ее год спустя.

– Однажды, Уиллоу, ты тоже можешь оказаться в темноте. Надеюсь, что такой день никогда не наступит. И если все же он придет, сначала тебе будет страшно. Но ты увидишь свое собственное яркое свечение. Свою собственную силу. И ты засияешь.

Я просила бабушку рассказать историю Маленького Огонька много раз. Она сказала, что это ирландская народная притча из ее детства. Годы спустя я пыталась найти ее в библиотеке. Я брала книгу за книгой кельтских легенд и преданий, но так и не смогла найти историю Маленького Огонька.

Вместо этого меня нашла тьма.

Через две недели после моего семнадцатилетия.

Фотография на мобильном, которую я вообще не должна была отправлять. Вечеринка в моем доме. Танец с парнем. Что-то, подмешанное в напиток.

Тьма была густой и удушающей, когда он, Ксавьер Уилкинсон, превратил мою собственную кровать в тюрьму. Немилосердный рот прижимался к моему, мешая дышать. Рука на горле. Меня придавливало его весом. Душило. Гасило.

«Одна в темноте Маленький Огонек прижалась к фитилю и выжила».

Я тоже держалась. Утром мой разум помнил только обрывки, в то время как душа помнила все. Я открыла глаза, и даже в ярком обжигающем солнечном свете я была в темноте. Все равно что чувствовать себя одинокой в переполненной людьми комнате. Чужой в новом городе. Навсегда отдельно, отбившейся от всего, кем я была и кем надеялась стать.

Я не видела света. Ни день спустя. Ни неделю. Недели накопились и стали месяцами.

Может, и никогда не увижу.

* * *

– Мы переезжаем, – объявил отец, разделывая мясо с кровью со спинной части говяжьей туши. Пюре в его тарелке порозовело от крови.

– Переезжаем? – спросила я, отталкивая свою тарелку.

– Да, в Индиану, – ответила мама.

Ее напряженный и гневный тон подсказал мне, что ей очень не нравится идея переезда из Нью-Йорка. Мне бы тоже стоило злиться. Нормальная девушка была бы в ярости. Нельзя переезжать в декабре посреди двенадцатого класса старшей школы[1]. Нельзя оставлять друзей, которых знаешь двенадцать лет, как и все, что знаешь.

Я не была нормальной.

– Почему туда? – спросила я. Почему не в Индию, или Тимбукту, или на чертову Луну? Мне было совершенно все равно.

Родители обменялись взглядами, прежде чем мама ответила:

– Твоего отца перевели в другой город.

– Мистер Уилкинсон хочет, чтобы я возглавил среднезападные операции Wexx. Они хотят, чтобы я разобрался с некоторыми беспардонными владельцами франшизы. Реорганизовал и обновил. Это очень прибыльное повышение…

Его слова поблекли, когда имя ударило по мне фантомной болью прямо в грудь. Бурный поток слов – больше, чем я произнесла за месяц, – вырвался из меня ручьем иррациональной ярости.

– О, правда? Мистер Уилкинсон решил, что тебе стоит взять и уехать из города? Просто так? Перед Рождеством?

Мама прикрыла глаза унизанной кольцами рукой.

– Уиллоу…

– И конечно же, ты сказал «да», – продолжила я. – Не задавая вопросов, – я насмешливо отсалютовала ему. – Да, сэр, мистер Уилкинсон, сэр.

– Он мой босс, – ответил папа, его голос стал жестче – первый признак того, что короткий фитиль подожжен. – Это благодаря ему у тебя на столе еда, а над головой крыша. Не имеет значения, где эта крыша. – Он взглянул на маму. – Вы должны быть благодарны.

– Благодарны, – фыркнула я.

– С каких пор ты так ненавидишь мистера Уилкинсона? – требовательно спросил отец. – Что он тебе такого сделал?

«Не он, – подумала я. – Его сын».

– А его не беспокоит тот факт, что я меняю школу посреди учебного года? – заметила я.

– Это имеет значение? – спросила мама, помахав ложкой, словно надеялась поймать ответ в воздухе. – С августа ты совершенно изменилась. Ты больше не общаешься с друзьями. Ты перестала краситься, тебе все равно, как выглядят твои волосы или одежда…

Я закатила глаза, но внутри вздрогнула. Чтобы накраситься и приодеться, нужно посмотреться в зеркало, чего я почти не делала. А мои светлые волосы, слишком длинные, почти доходили до талии и были хорошим щитом, помогающим избежать зрительного контакта. Как, например, сейчас.

Я повернула голову, и волосы упали стеной между мной и мамой.

Она громко и тяжело вздохнула в своей обычной драматичной манере.

– Что с тобой происходит? Я так устала задавать этот вопрос и не получать ответа. Ты была отличницей. Ты строила планы на колледж Лиги плюща[2], а теперь мне кажется, что это заботит тебя меньше всего.

Я проигнорировала ее.

– Куда именно в Индиану? – спросила я отца.

– Индианаполис, – ответил папа. – Я буду работать в большом городе, но там, всего в нескольких километрах к югу, находится маленький городок под названием Хармони. Твоя мама права. Ты изменилась, и мы можем только подозревать, что ты связалась с плохой компанией. Вывезти тебя из Манхэттена в маленький городок кажется лучшим решением, вот почему я сказал «да», услышав о такой возможности.

«Бред».

Мы переезжали, потому что мистер Уилкинсон сказал папе переехать. Ко мне это не имело никакого отношения. Мои родители любили меня, как любят произведение искусства: предмет, который держат дома и восхищаются им в надежде, что когда-нибудь он станет ценным. С той самой вечеринки – вечеринки, которую я устроила без их ведома, – я стала для них бельмом на глазу.

Правда была в том, что без этой работы отец пошел бы ко дну. Он проработал в фирме Wexx Oil&Gas тридцать лет. Он укоренился в ней слишком крепко, чтобы начать заново в другой компании. В доме отец был строг и требователен, вымещал на нас недостаток контроля над другими на работе. Потому что в Wexx, когда Росс Уилкинсон говорил: «Прыгай», отец прыгал. В этот раз до самой Индианы.

– А ты, Уиллоу Энн Холлоуэй, – сказал папа, размахивая вилкой, словно король-тиран скипетром, – найдешь внешкольные занятия. И это не обсуждается. Твои заявления в колледж просто позор.

Я не ответила. Он был прав, но мне было просто плевать.

– Эти перемены пойдут нам на пользу, – объявил он. – Вместо этого таунхауса у нас будет огромный дом с тысячами квадратных метров земли. Большая территория. Больше, чем вы можете себе представить. И свежий загородный воздух вместо городского смога…

Он продолжал говорить, но я перестала его слушать. Слова перестали иметь для меня значение. Мне приходилось держать самые важные слова за зубами. Время рассказывать, что сделал со мной Ксавьер Уилкинсон, давно прошло. Как только я постирала простыни и сожгла одежду, стало слишком поздно. Если я сейчас расскажу правду, она станет жуткой бурей, которая сотрет в порошок карьеру отца и разрушит образ жизни мамы.

Если они вообще мне поверят.

– Уилкинсоны тоже переезжают в Индиану? – спросила я.

– Конечно, нет, – ответил папа. – Главный офис все еще здесь. Я буду руководить их среднезападным филиалом. А так как Ксавьер все еще в Амхерсте…

– Можно мне выйти?

Не дожидаясь ответа, я взяла тарелку с едой, к которой едва притронулась, и отнесла ее на кухню. Кинула все в раковину и поспешила в гостиную. Она была украшена к Рождеству: торжественно возвышалась сверкающая, элегантно декорированная искусственная елка. Когда бабушка была жива, она настаивала на том, чтобы у нас в комнате стояла живая елка, наполняющая ее запахом хвои и теплом. Здесь висели гирлянды из попкорна и глиняные украшения, которые я делала в начальной школе. Но теперь бабушки не было, и наш таунхаус казался похожим не на дом, а на магазин, украшенный к праздникам.

Я побежала наверх, а имя Ксавьера Уилкинсона преследовало меня.

Я пыталась не позволять себе думать о нем. Для него у меня не было даже имени. Он его не заслужил. Имена для людей.

Крест. Вот кем он был. Крестом отмечают какое-то место. Если бы я рисовала себя, он все еще был бы на мне: рост метр шестьдесят сантиметров, длинные, густые, волнистые светлые волосы, голубые глаза, ямочка на левой щеке, которую любила бабушка, и большой черный «X», которым я была перечеркнута. «X» отмечает место, на мне и матрасе, как на пиратской карте. То, что разорили. Разграбили. Изна…

(Мы не думаем об этом слове.)

Я закрыла дверь и бросила покрывало с кровати на пол. Я не спала на кровати с ночи вечеринки. На ней тоже был черный «X». Я и на полу немного спала. Жуткие ночные кошмары регулярно мучили меня, и я просыпалась парализованной. Не могла дышать. Призрачное давление на мой рот, руки на моем горле и тело, вжимающее меня в матрас, давящее меня, пока мне не начинало казаться, что меня погребают заживо.

Завернувшись в обычный серый плед на полу из твердой древесины – Крест испортил красивый бабушки плед, – я лежала на боку, уставившись на стопки книг, наваленные на полу, стоящие на полках, на подоконнике. Когда мне было необходимо сбежать, я бежала на их страницы. Там я могла побыть какое-то время кем-то другим. Прожить другую жизнь.

«Возможно, этот переезд не так плох, – подумала я, проводя пальцем по корешкам. – Новая история».

Рукав задрался, когда я потянулась, чтобы коснуться книг. Я закатала его еще больше и посмотрела на маленькие черные «X», волнистой линией тянущиеся от изгиба локтя до кисти. Словно насекомые. Я потянулась за черным перманентным маркером, который прятала под подушкой, и добавила еще несколько «X».

Крестом отмечается место.

Надежда, что Хармони даст мне что-то лучшее, умерла. Пока я главная героиня, моя ужасная история останется неизменной.

Пока.

Глава первая

Айзек

Я проснулся, дрожа, завернутый в слишком тонкое одеяло. Ледяной свет падал на кровать, не грея.

Чертов трейлер. Живешь словно в треснутой скорлупе.

Я сбросил покрывало и прошелся в жилую часть трейлера. Батя вырубился на диване, а не в своей комнате позади кухни. Пятая бутылка виски Old Crow, пустая, стояла среди банок из-под пива на расшатанном запачканном кофейном столике. Дым все еще вился над пепельницей, переполненной окурками.

Однажды я получу тепло, которого так желаю, в виде пламени от одной из батиных сигарет.

Его храп наполнял трейлер, я подошел к обогревателю. Нам нужно быть осторожными с термостатом – я следил, чтобы он был установлен на восемнадцать градусов, – но в трейлере была дерьмовая изоляция и никакого фундамента. Я помахал рукой перед вентиляционным отверстием. Обогреватель был включен и работал, впустую тратя наши деньги и не помогая. Под нами свистел холодный январский ветер. Я чувствовал его через пол.

За лобовым стеклом под покровом белизны раскинулась свалка. Наша заправка под брендом Wexx сегодня была закрыта. Не то чтобы у нас бывали клиенты. На улице было тихо и спокойно. Метры ржавых машин стояли белыми холмами, чистыми и нетронутыми над сплетением металла. Кладбище.

Весь Хармони казался мне кладбищем, местом, которое тебя похоронило. Но туристам нравилось. Летом они приезжали отовсюду, чтобы покинуть свое время и попасть в США примерно 1950-х годов. Центр Хармони состоял из шести квадратных кварталов с архитектурой викторианской эпохи, цветными фронтонами, одним магазином мороженого и бургеров, музыкальным автоматом и постерами Элвиса и Джерри Ли Льюиса[3] на стенах. Один светофор висел над главной улицей, и у нас был магазинчик мелких товаров по пять и десять центов, в котором продавались сувениры гражданской войны. В зеленых холмистых полях между Хармони и следующим настоящим оплотом цивилизации Брэкстоном была какая-то большая битва. Туристы приезжали сюда ради истории и молочных коктейлей, а затем уезжали. Спасались.

Я глянул на батю. Пятьдесят три года, а выезжал он из Хармони, наверное, дважды. Однажды – в больницу в Индианаполис, когда я родился, и в ту же больницу, когда мама умерла одиннадцать лет назад.

Он был похож на машины, которые мы сдавали в лом, и заправку, на которой он иногда работал, – постарел раньше срока, разорился и пах своим любимым бензином. Он не собирался убираться из Хармони, но я, черт побери, намеревался это сделать.

Когда-нибудь.

Я положил ладонь на холодное оконное стекло. Ледяные щупальца ветра пробирались через трещины по подоконнику. Я все лето копил деньги на окна получше – подрабатывая тут и там для Мартина Форда в Общественном театре Хармони, если не работал на заправке. Когда октябрь проскочил мимо, батя пообещал добраться до магазина технических товаров за новыми окнами. Но я отдал ему деньги, и он потратил их на выпивку.

Вот что приносит доверие.

Батя пошевелился и, моргнув, проснулся.

– Айзек?

– Да, это я. Хочешь завтракать? – я направился на маленькую кухню, дуя на свои замерзшие пальцы.

– Сосиску, – сказал он и зажег полуистлевшую сигарету Winston.

– Сосисок нет, – сказал я, насыпая две миски хлопьев. – Я зайду в магазин по пути домой из школы. Перед сегодняшним вечерним спектаклем.

– Черт возьми, зайдешь.

Он, кряхтя, поднялся с дивана и побрел к стулу и складному картонному столу, который служил нам обеденным. Я сел напротив него и пытался игнорировать, как он, хлюпая, ел хлопья между затяжками сигаретой.

Батя склонился над миской. Вес самой его жизни тянул его вниз. На нем висел груз долгих лет борьбы и бедности, суровых зим, разбитого сердца и алкоголя. Небритые щеки обвисли, мешки под водянистыми глазами. Немытые волосы падали на лоб серой соломой. Я опустил глаза, решив закончить завтрак за десять ложек и выбраться отсюда ко всем чертям.

– А что сегодня вечером? Спектакль? – спросил батя.

– Ага.

– Какой в этот раз?

– «Царь Эдип», – ответил я, слово он не шел уже две недели и мы не репетировали его четыре недели до этого.

Он проворчал:

– Греческая трагедия. Я не совсем тупой.

– Знаю, – ответил я. Волосы на загривке поднялись дыбом. Он еще ничего не пил, так что злоба еще спала. Она приходила обычно только по ночам – это его Джекил[4], – и я изо всех сил старался держаться подальше, пока она не пройдет.

– И какую роль исполняешь ты?

Я вздохнул.

– Я Эдип, бать.

Он фыркнул и засунул ложку хлопьев в рот. Молоко потекло по щетине на подбородке.

– Этот Мартин Форд и впрямь заинтересовался тобой, – он тыкнул в меня ложкой. – Берегись. Он превратит тебя в гомика, если продолжишь играть эту фигню. Если уже не превратил.

Я сжал зубы и кулаки, но ничего не сказал. Он не впервые намекал, что Мартин – режиссер Общественного театра Хармони – любил меня не только из-за моего таланта. Правда была в том, что Мартин и его жена Брэнда были мне лучшими родителями, чем батя мог себе представить.

Но ему я об этом не сказал. С орущими ослами не говорят в надежде на состоятельный разговор.

– Спектакль заканчивается завтра вечером, – я рискнул поднять на него взгляд. Я не был так глуп, чтобы просить его прийти, но часть меня, которая все еще хотела верить, что он настоящий отец, никак, черт возьми, не сдавалась. – Последний спектакль.

– Да? – ответил батя. – Но сколько еще после этого? Ты занимался этим дерьмом многие годы. Знаешь, что оно делает тебя мягким. Я не оставлю свой бизнес гомику.

Его слова отскочили от меня. В моем телефоне мелькали десятки женских имен, а мысль о том, что он оставит мне «Автосвалку Пирса» или заправку франшизы Wexx, была просто смехотворной. Здесь больше не было бизнеса, если не считать редких заблудших путешественников, которые не знали, что можно проехать на восемь километров дальше в сверкающие большие заведения Брэкстона. Мы жили на пенсию отца по недееспособности и мою зарплату из театра. Или, скорее, он жил, а я существовал. Я не жил, пока не ступал на сцену.

Я мог вынести его слова. А вот его кулаков мне нужно было остерегаться.

Не раз после его тирады мы оба оставались в крови, и я мчался на всей скорости за рулем своего старого голубого пикапа Dodge по извивающимся дорогам прочь из Хармони, намереваясь выбраться из Индианы раз и навсегда. Потом представлял, что батя застрял здесь один, ест холодные хлопья на завтрак, обед и ужин, пока суровая зима не подарит ему пневмонию. Или он может нырнуть в ведро жареной курицы и наесться до сердечного приступа. И лежать мертвым и гнить на нашем дерьмовом диване, а никто неделями не станет заходить, чтобы проверить, а то и месяцами.

И каждый раз я разворачивал свой чертов пикап.

Вот что мы делаем ради семьи. Пусть даже твоя единственная семья – сволочь пьяница, которому на тебя плевать.

– Сделай мне еще, хорошо? – сказал батя, когда я встал, чтобы убрать миску в раковину.

Я насыпал ему еще одну порцию хлопьев и пошел одеваться в школу.

В своей маленькой комнате – кровать, комод, шкаф размером с гроб – я надел лучшую пару джинсов, ботинки, фланелевую рубашку поверх майки и черную кожаную куртку. Из-под стопки сценариев я вытащил шерстяную шапку и перчатки без пальцев, которые Брэнда Форд связала для меня, и засунул пачку сигарет из секретного запаса, о котором батя не знал, иначе давно бы уже разграбил. Я засунул их во внутренний карман куртки.

Батя сонно смотрел на настенный календарь, который нам оставил продавец после неудачной попытки продать страховку недвижимости.

– Сегодня восьмое?

– Ага, – ответил я, закидывая рюкзак на плечи.

Он повернулся ко мне, блеск сожаления и боли плескался в красных глубинах его водянистых глаз.

– Уже девятнадцать?

– Ага, – ответил я.

– Айзек?

Я замер, уже положив руку на дверь. Секунды растянулись.

«С днем рождения, сын».

– Не забудь купить сосиски.

Я закрыл глаза.

– Не забуду.

И ушел.

* * *

Мой синий Dodge 71, припаркованный рядом с трейлером, замерз. Мне удалось завести его, и я оставил его греться, пока сам счищал лед с лобового стекла. Часы на панели управления показывали, что я опаздываю в школу. С моих губ сорвалось облако бранных слов. Терпеть не могу заходить в класс, уже заполненный учениками.

Я ехал по обледенелым дорогам так быстро, как только мог, прочь от свалки на краю города, по главной улице и через весь Хармони, в старшую школу Джорджа Мэйсона. Я заехал на парковку, потом быстро прошел в здание, согревая пальцы дыханием. Тепло внутри немного смягчило мое раздражение. Когда я ко всем чертям выберусь отсюда, я уеду туда, где никогда не идет снег. Голливуд бы подошел, но я хотел бы больше выступать на сцене, чем сниматься в кино. Или я добьюсь успеха в Нью-Йорке, а там снег может идти сколько хочет. У меня все время будет работать обогреватель, и мне не придется даже думать о цене.

Я прошел по пустому коридору на первый урок английского мистера Полсона. К счастью, Полсон был немного рассеянным – он все еще возился на своем рабочем месте, и я прошмыгнул мимо него, глядя вперед и игнорируя одноклассников. Я собирался добраться до парты в третьем ряду, где всегда сидел.

Какая-то девушка заняла мое место.

Умопомрачительно красивая девушка в дорогом пальто с фонтаном светлых волнистых волос, рассыпанных по спине. И сидела она на моем чертовом месте.

Я встал над ней, глядя сверху вниз. Обычно этого хватало, чтобы заставить кого-то убраться ко всем чертям с моего пути. Но эта девушка…

Она взглянула на меня своими глазами, бледно-голубыми, как топазы, и на ее лице заиграла вызывающая ухмылка, не соответствующая тяжелой печали в глазах. Ее взгляд метнулся к пустой парте рядом, она вскинула бровь.

– Все хорошо, мистер Пирс? – спросил мистер Полсон, стоя у доски.

Я продолжал смотреть на девушку. Она отвечала тем же.

Я фыркнул и уселся на пустой стул слева от нее, выставив ноги в проход. Дуг Кили, капитан футбольной команды, в двух партах от меня, что-то прошипел сквозь зубы, чтобы привлечь внимание Джастина Бейкера. Джастин, бейсболист, огляделся. Дуг кивнул подбородком на новенькую, приподняв брови, и проговорил одними губами «секси».

Джастин произнес в ответ:

– Горячая.

– Ладно, класс, – мистер Полсон стоял у доски. С начала урока, с восьми, прошло всего несколько минут, а он уже успел испачкать мелом клетчатые штаны. – Уверен, вы все хорошо отдохнули на каникулах. У нас, в Джордже Мэйсоне, новая ученица. Пожалуйста, горячо поприветствуйте ее от имени «Бунтарей Мэйсона» – Уиллоу Холлоуэй. Она приехала к нам из самого Нью-Йорка.

«Нью-Йорк».

Класс зашумел, и все повернулись, чтобы взглянуть на Уиллоу. Несколько рук поднялись в вежливом приветствии. Тут и там послышались невнятные «привет». Только Энджи МакКензи – редактор ежегодного школьного альбома и королева отряда гиков – одарила ее искренней улыбкой, на которую Уиллоу не ответила.

Она выдавила хриплое «привет», от которого по спине у меня побежали мурашки. Уиллоу Холлоуэй была похожа на свою тезку – красивая, хрупкая и плачущая[5]. Не снаружи, а внутри. Мартин Форд научил меня составлять представление о людях, основываясь на их языке тела, а не словах и действиях. Эта девушка показывала людям далеко не всю себя. Наши взгляды встретились, ее выдали глаза.

«Конечно, она грустна, – подумал я. – Ей пришлось променять Нью-Йорк на Хармони, чертов штат Индиана».

– Об-жи-га-ю-ще, – прошептал Джастину Бейкеру Дуг, растягивая слово по слогам, и Джастин широко улыбнулся.

«Чертовы качки».

Но они не ошиблись. Весь урок мои глаза устремлялись к Уиллоу Холлоуэй, хотя я ясно осознавал, какими противоположностями мы были. Она не была идеально ухоженной – непокорные длинные и густые волосы были немного взлохмачены. Но ее ботинки и джинсы явно были недешевыми. Овальное лицо было гладким и фарфоровым, словно она ни дня в жизни не провела под суровым солнцем или на кусачем ветру. И этим утром она была, казалось, на добрых два года младше меня.

«Слишком юная», – подумал я, хотя мой взгляд запнулся на ее груди под кашемировым свитером и застрял там. А мои руки чесались коснуться этой массы волос, говорящих «я только что выбралась из кровати».

«И кто теперь тупой качок?»

Я заерзал на сиденье, напоминая себе, что у меня имеется достаточное количество девушек подходящего возраста. Нужно всего лишь позвонить или написать сообщение. И все же оставшуюся часть урока мое чертово тело остро ощущало присутствие Уиллоу рядом. Когда прозвенел звонок, я остался сидеть на стуле и наблюдал, как она встает. Девушка с апатичной уверенностью собрала книги, словно проучилась в Джордже Мэйсоне несколько лет, а не пару минут.

Она повернулась ко мне, сухо улыбнувшись.

– Завтра можешь сесть на свое место.

Я молча уверенно встретился с ней взглядом.

Она пожала плечами и пошла прочь, перекидывая невероятную гриву мягких волос через плечо. Они колыхнулись в одну сторону, потом в другую, занавесом опустившись почти до талии.

«Забудь, – сказал я сам себе. – Слишком юна, слишком богата, слишком… все то, чем ты не являешься».

Я был беден как церковная мышь большую часть моей жизни. Я почти научился мириться с этим. В другие времена, как этим утром, бедность била мне прямо по зубам.

Глава вторая

Уиллоу

– Пожалуйста, горячо поприветствуйте от имени «Бунтарей Мэйсона» Уиллоу Холлоуэй. Она приехала к нам из самого Нью-Йорка.

Я просто улыбнулась своим новым одноклассникам. Качкам в спортивных куртках, за дружелюбными улыбками которых скрывались сомнительные намерения. Девушке с темными кучерявыми волосами и веснушкам на бледной коже, которая, несомненно, собиралась накинуться на меня, как только прозвенит звонок. Улыбнулась бунтарю-плохишу, чье место заняла…

Всех было легко игнорировать, кроме него.

Черт возьми, я еще никогда в жизни не видела настолько красивого парня. Ростом с метр восемьдесят, широкие плечи, упругие мышцы, лицо кинозвезды. Невероятно идеальные черты. Высокие скулы, точеный подбородок, покрытый щетиной, густые брови, полные губы. Серо-зеленые глаза, словно моря Нантакета[6] зимой.

Все в нем было бурей, холодом и опасностью. От его черной кожаной куртки пахло сигаретным дымом, и я бы не удивилась, если бы в ботинке он прятал складной нож. Даже его взгляд, брошенный на меня, казался опасным. Мое тело отреагировало тотчас, словно его изучающий взгляд проник под кожу. Он смотрел на меня, словно видел.

«Ты слишком бурно реагируешь, девочка. Реально перебор».

Я уткнулась взглядом в окно: блеклый пейзаж серых небес и грязного снега. Все это было неправильным. Школа должна начинаться в конце лета, когда тепло еще не окончательно уступило место прохладным осенним ветрам. Это не должна быть середина зимы, когда снег покрывает землю, а до выпуска осталось всего несколько месяцев.

Это было бы ужасно, если бы я все еще могла беспокоиться о том, заведу друзей или нет. Я попала в ловушку своей собственной вечной зимы. Осталась запечатанной в кубе апатичного льда, подобно одной из тех мумий, что показывают по Discovery. Они казались такими живыми снаружи, но внутри… ничего.

Мне раньше нравилась школа. Я с нетерпением ждала уроков. Мои друзья могли быть занудами или вести себя чересчур драматично, пафосно, но они были моими друзьями. Работы было либо слишком много, либо она была скучной до онемения мозга, но я гордилась своими отметками. В те несколько месяцев после вечеринки я с ненавистью смотрела, как мой средний балл падал все ниже и ниже, унося с собой мои шансы на колледж. Мне было неприятно, что я заставляла родителей беспокоиться. Пусть это волнение и было отстраненным.

Я оглядела класс в безопасности своего ледяного гроба. Я хотела быть дружелюбной. Но дружелюбие приводит к друзьям. Друзья приводят к телефонным звонкам и сообщением, ночным разговорам под одеялом. Теплые, опасные условия, из-за которых тают ледяные барьеры и ужасные секреты могут вырваться потоком нескончаемых слез.

Забудь. Эти ребята могут любить меня, или ненавидеть, или игнорировать – что мне больше всего подходило, – но я не почувствую разницу. Даже рядом этим Джеймсом Дином[7]. Завтра он сможет сесть на свой чертов стул. Мне он не нужен, как и его зеленые глаза цвета бури, пронзающие мою кожу.

* * *

Я была права насчет темноволосой девушки. Я избегала ее после урока английского, но она поймала меня, когда я выходила с урока экономики позже этим утром. Она подошла, уверенная. Ботинки, легинсы и мешковатая черная толстовка с надписью «Мой разум говорит «спортзал», а тело – ТАКО[8]».

– Привет. Энджи МакКензи, редактор ежегодного альбома, – сказала она. Я почти ждала, что она передаст мне визитку или покажет удостоверение, как агенты ФБР делают по телевизору. – Ты из Нью-Йорка? Что привело тебя сюда?

– Работа папы, – ответила я.

– Вау, неудачное время, да? Середина последнего класса?

Я пожала плечами.

– Переживу.

Она застенчиво улыбнулась.

– Ты только посмотри на себя, с твоим-то ангельским личиком и волосами диснеевской принцессы… просто маска плохой девочки?

У меня не получилось подавить улыбку несмотря на все старания. Энджи была одной из эксцентричных девчонок, которые сразу же нравятся, черт ее побери. Моя лучшая подруга Микаэла (бывшая лучшая подруга, вернее) была такой же.

Я взяла улыбку под контроль.

– Ага, такая я, – ответила я, – Волосы – просто прикрытие.

– Коммерческое прикрытие Pantene, – сказала Энджи. – Я так завидую. Нэш, мой парень, с которым я встречаюсь уже вечность, продолжает доставать меня, чтобы я отрастила волосы, но они не будут смотреться так круто, как твои. – Она запустила руки в гриву темных кудрей. – Можете сказать «вьющиеся от влажности волосы», детишки? Знала, что да!

Я смеюсь.

– Ты странная. То есть в хорошем смысле, – добавила я. Может, я и находилась в добровольном криогенном стазисе, но в действительности мне было не все равно, задену я ее чувства или нет.

Энджи рассмеялась вместе со мной, отчего ее розовые сережки-колечки запрыгали.

– Подруга, быть странной – миссия всей моей жизни.

Мы подошли к моему шкафчику в конце коридора второго этажа. Стеклянные двери вели на маленькую лестницу с металлическими перилами снаружи у кирпичной стены. Там стоял красивый парень с урока английского в вязаной шапке и перчатках без пальцев. Мне казалось, что ни то, ни другое не может его согреть. Он облокотился о перила и закурил. Пар от его дыхания казался гуще из-за дыма, его ловил ветер и уносил прочь.

– Кто это? – спросила я.

– Айзек Пирс, – ответила Энджи. – Он секси, да? Но забудь. Он встречается только с девушками постарше. И под «встречается» я подразумеваю эпический секс без эмоций. Мне так кажется.

Фантомная вспышка жара пронзила меня, словно чесотка, которую чувствует человек на месте удаленной конечности. Я оперлась на шкаф, поправила сумку, затем волосы, потом снова сумку.

– Да? Ему нравятся женщины постарше?

Энджи кивнула.

– Хотя трудно представить, как он звонит кому-то и приглашает на свидание. По телефону. Словами.

– Что ты имеешь в виду?

– Он не разговаривает, – ответила она.

Я моргнула.

– Он немой?

Она закатила глаза.

– Я имею в виду, что он может говорить. Просто делает это редко. Если только не на сцене играет…

Ее слова затихли, и я посмотрела на Айзека Пирса, прислонившегося к стене. Он стойко не трясся от холода, курил у всех на виду, не беспокоясь, что его может поймать учитель.

– Он актер? Он, кажется… – я замолкла, ведь всех этих слов было недостаточно. Горячий. Плохой парень. Кобель. Жует девчонок и выплевывает. Новая девушка каждую ночь… – Крутым, – закончила я.

– Он должен таким быть. Отец его избивает, сильно.

Мой взгляд вернулся к Айзеку, я пыталась найти следы издевательств, оставленные на нем, или понять, не спрятаны ли худшие шрамы, подобные моим, внутри.

– Отец избивает?

– Так говорят. Но никто уже давно не видел его отца в городе, так что, по недавним слухам, Айзек убил его и зарыл труп на свалке.

Я нахмурилась, глядя на нее.

– Что? Да ладно…

Энджи пожала плечами и сморщила покрытый веснушками носик.

– Это глупые слухи, но я бы не стала винить его. Они живут на самом краю города, одни, в никудышном трейлере, окруженном автомобильным кладбищем, – она поежилась.

Теперь я стала высматривать признаки бедности Айзека и сразу же обнаружила их в побитых ботинках и линялых джинсах. Бедный, но гордый. Ничто в нем не просило о жалости.

– Ладно, но он не убивал отца, – заметила я.

Энджи взмахнула руками.

– В конце концов, Чарльз Пирс появится в городе. Слухи исчезнут на пару недель, а потом их пустят снова. Так происходит с тех пор, как мама Айзека умерла лет десять назад. Он, бывало, приходил в школу весь в синяках. Сейчас уже не так. То есть взгляни на его тело. Он достаточно силен, чтобы дать отпор. Почему бы и нет?

На это у меня не было ответа. Я не хотела думать о том, как ужасно, когда тебя не только бьет отец, но и тебе еще приходится давать отпор. Защищаться.

– На сцене Айзек совсем другой, – сказала Энджи. – Дикое, сексуальное животное. Он играет все эмоциональные роли – кричит и плачет на сцене. Несколько лет назад Общественный театр ставил «Ангелов в Америке»[9], и он там целовался с парнем. Можно было подумать, что это смертный приговор, но нет. Он неприкасаемый.

«Неприкасаемый».

Это слово пело во мне подобно колыбельной. Все безопасное содержалось в этих нескольких слогах. Все, чем я хотела быть и не могла.

«Как и Айзек, – подумала я. – Он не неприкасаемый для своего отца».

– Тебе стоит прийти сегодня вечером или завтра посмотреть пьесу, – сказала Энджи. – Посмотришь, как играет Айзек.

– Он хорош?

Она фыркнула.

– Хорош? Он абсолютно меняется. Сама я не большая поклонница пьес, но смотреть на Айзека Пирса на сцене… – она бросила на меня хитрый взгляд. – Захвати сменную пару трусов, вот что я тебе скажу.

– Может, так и сделаю, – сказала я. – Схожу то есть.

– Давай пойдем сегодня вечером, – живо предложила она. – В общественном театре ставят «Царя Эдипа». Знаю, знаю, греческие трагедии скучные, да? Но поверь мне, когда главную роль играет Айзек… – она слегка поежилась. – Я уже дважды ее видела. Спектакль закрывается завтра, но я могу сходить еще раз. Ради тебя, – она пихнула меня. – Разве я не лучший рекламный фургон?

– Не знаю, ты у меня первая.

Энджи вытащила шариковую ручку из рюкзака, схватила меня за руку и написала телефон на ладони. Я дернулась: ее ручка оказалась в сантиметрах от спрятанных чернильных «X» на моем запястье.

– Сегодня вечером в восемь, – сказала она. – Напиши мне, когда получишь согласие предков. Я буду ждать тебя рядом с театром.

Я моргнула, осознав социальные обязанности, внезапно наложенные на меня. Мои планы на вечер пятницы включали в себя чтение, чай или просмотр-марафон «Черного Зеркала» на Нетфликс. Тихий вечер в ледяном дворце.

Я услышала, как мои губы произнесли:

– Ага, ладно. Я напишу тебе.

– Отлично, – засияла Энджи. – Приходи познакомиться с моей командой за обедом. Ты можешь избежать обычного стереотипного бреда типа «новенький ест один».

– Спасибо.

– Необычный рекламный фургон, милая.

Прозвенел звонок. Она послала мне воздушный поцелуй и поспешила в класс. Я двигалась медленно, мой взгляд задержался на Айзеке за открытой дверью моего шкафчика. Он поднял взгляд.

Секунду сквозь запотевшие стеклянные двери мы смотрели друг на друга. Я снова была потрясена его опасной красотой. Он был гладким клинком. Резал взглядом, если не знать, как с ним обращаться.

А я украла его место на уроке английского.

«Может, больше не стоит этого делать…»

Айзек приподнял подбородок, глядя на меня, потом потушил сигарету и заскочил обратно в здание. Прошел мимо меня, обдав запахом сигарет и колючим морозом; и нотка мяты. Он ни с кем не говорил, и никто не говорил с ним. Но, как и я, все ученики уставились на него. Все уставились. Зачарованные.

* * *

Я так и не научилась водить в Нью-Йорке, просто не было необходимости. У меня даже не было водительских прав. Поэтому я доехала домой из Джорджа Мэйсона на школьном автобусе. Он медленно трясся, направляясь к восточной части Хармони, где дорога начинала петлять между маленькими низкими холмами. В этой части города дома были огромными, с широкими дворами. Многие хвастались лошадиными загонами и сараями. Я даже представить не могла, что около дома может быть столько места. Задние дворики, передние дворики, боковые дворики. И повсюду деревья. Они стояли, словно скелеты зимой, но было легко представить их зелеными, с густой летней листвой или осенними, горящими оранжевым и красным. Легко и приятно. Я поняла, что жду этого с нетерпением.

Мама не проявляла такого энтузиазма.

– Надеюсь, наша страховка недвижимости покрывает набеги индейцев, – сказала она отцу, как только мы приехали, – и нападение саранчи.

Он притворился, что она шутит, хотя я знала: мама говорит совершенно серьезно. Жизнь за городом не подходила ей. Она жила социальной жизнью в Коннектикуте, девочка из Уэллсли и украшение Верхнего Вестсайда. Я считала, что она проживет шесть месяцев в Хармони, прежде чем поставит папе ультиматум: вернуться в Нью-Йорк или найти новый дом в «Разводграде».

Выйдя из школьного автобуса на новую улицу в тот первый день, я глубоко вдохнула морозный воздух. Это был совершенно другой тип холода, не такой, как в Нью-Йорке. Чистый холод. Возможно, это просто мое воображение, но мне казалось, что дышится чуть легче.

Наш старый таунхаус был просторным по манхэттенским стандартам, но наш новый дом был просто огромным. Здесь не было ни сарая, ни огороженного пастбища для Реджины Холлоуэй – она настаивала, чтобы мы купили нечто иное. Подобно мачехе Вайноны Райдер в «Битлджусе»[10], она хотела вырвать сельское очарование из дома и заменить его холодной элегантностью. Мне бы понравился старый сельский домик с цветочками на желтеющих обоях и теплыми деревянными перилами на лестницах. Чем больше этот дом отличается от нашего городского, тем лучше. Никаких подсознательных напоминаний или отсылок к незаконной вечеринке, организованной мной, и тому, что произошло той ночью в моей спальне.

Я открыла входную дверь и ступила в тепло. У нас была огромная прихожая с люстрой, место которой в бальной комнате. Я пересекла светло-серый пол из деревянных досок и, скинув покрытые снегом ботинки, прошла через лабиринт диванов, стульев и свернутых ковров. Все эти вещи все еще были завернуты в полиэтилен.

Дом стоял тихий и пустой. Нашей мебели из Нью-Йорка было недостаточно, чтобы заполнить это громадное пространство. Мама поехала в Индианаполис докупить еще мебели. Папа был в офисе, как раб, трудился на мистера Уилкинсона, чтобы покрывать траты мамы.

На кухне уже почти все распаковали. Я сделала себе клубничный чай и пошла в комнату. Мою новую кровать должны бы доставить сегодня. Это была единственная покупка, которую я потребовала при переезде. Я утверждала, что теперь у нас есть место, и папа, безумно счастливый, что я не устраивала сцен из-за переезда в Индиану, был более чем рад согласиться.

Я засунула голову в комнату, потом выдохнула.

«Да».

Моей старой кровати и матраса с отметкой «X» не было. Отданы на свалку или переработку. На их месте была королевского размера кровать с балдахином и прозрачными занавесками.

«Я буду спать в этой кровати, – поклялась я себе. – Как нормальная девушка».

Я поставила чай на стол рядом с ней и легла на обернутый пластиком матрас. Сложила руки на животе и закрыла глаза.

– Неприкасаемая, – прошептала я.

После бесконечных дерьмовых ночей сон быстро добрался до меня своими когтистыми лапами и затащил к себе. Вниз в черную тьму. Приглушенная пульсирующая музыка гудела сквозь стены и пол. Теплые губы, пахнущие пивом и арахисом, на моих губах. Руки сжимают горло. И этот вес. Ломающий, душащий, разрушительный вес Ксавьера…

Я резко села, крик застрял у меня в груди, пойманный между моими напряженными, ловящими воздух легкими. Я моргала, пока новая комната в моем новом доме не обрела четкость. Дневной свет исчез. Часы на радио показывали 18:18. Тяжело дыша, я вытерла слезы со щек и стащила покрывало на пол.

Кровати больше не были безопасными.

Я села, раскинув ноги, как кукла, размышляющая, как в той старой песне «Живая мертвая девушка»[11]. Я подумывала о том, чтобы завернуться в покрывало, сделать кокон из пледа и провести остаток ночи здесь в ожидании утреннего света. Потом вспомнила о приглашении Энджи на спектакль Айзека.

Пока ко мне еще лип кошмар, мысль о том, чтобы выползти из дома в общество, казалась невозможной. Но, может быть, пьеса спасет как чтение – можно будет погрузиться в нее и сбежать? Я могла бы затеряться в Древней Греции и отдалиться от собственной жалкой трагедии.

Я вытащила руку из-под одеяла и уставилась на номер на ладони.

Я действительно собиралась пойти на пьесу? Зачем?

«Чтобы завести нового друга, Энджи».

«Чтобы увидеть этого так называемого актера-вундеркинда Айзека Пирса».

«Чтобы выбраться из дома».

«Чтобы стать нормальной».

Я закатала рукав и сравнила синие чернила узловатой надписи Энджи с уродливыми черными «X», нацарапанными внизу.

Я схватила телефон и отправила Энджи сообщение.

Это Уиллоу. Я в деле. Увидимся в 7:45?

Ответ пришел почти мгновенно.

Давай в 7, успеем заказать бургеры и коктейли в «Скупе». Ты на машине?

Я поняла, что нет, а водители «Убера» и других такси вряд ли были столь многочисленны в Хармони, как в Нью-Йорке.

Нет, подвезешь меня?

Да, Ваше Величество. <3

Я дала ей свой адрес и написала родителям.

Собираюсь поужинать с друзьями, а потом пойти на пьесу в театр. Буду дома около одиннадцати.

Мама хотела знать, с кем я собиралась пойти – она уже составила свое мнение о том, что весь Хармони населен деревенщинами и жлобами. Папа настаивал на комендантском часе в 11 часов и «ни минутой позже».

Я проигнорировала и то, и другое сообщение, пока собиралась. Это не имело никакого отношения к маме, и я не спрашивала папиного разрешения.

Глава третья

Уиллоу

Энджи посигналила с подъездной дорожки без десяти семь. Я вышла в розовой вязаной шапке, закутанная в белое зимнее пальто. Энджи высунула голову из водительского окна «Тойоты Камри» и уставилась на мой дом.

Она присвистнула, когда я забралась в машину.

– У Холлоуэй есть очень хорошо, – сказала она с ужасным французским акцентом и поцеловала кончики пальцев. – Твой папа занимается нефтяным бизнесом?

– Хорошая догадка, – ответила я. – Он вице-президент Wexx.

– О черт, да у нас эти заправки повсюду. Даже отец-неудачник Айзека работает на заправке на краю свалки. Так зачем вы здесь?

Я пожала плечами:

– Папин босс сказал ему возглавить операции на Среднем Западе. Так он и сделал.

– Кажется, как будто ты не против. – Энджи вела машину аккуратно, но не робко, вдоль извивающейся заснеженной Эмерсон Роуд, соединяющей мой район с центром города. По обеим сторонам дороги высились холмики снега. – Я бы бесилась, если бы пришлось переезжать на последнем году обучения.

– Не то чтобы у меня был выбор. Ты здесь прожила всю жизнь?

– Родилась и выросла, – сказала Энджи. – Но не останусь. Я подаю заявку в Стэнфорд, Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, Беркли и в любой колледж Калифорнии, который примет меня. Я хочу солнце и пляжи, понимаешь? – она поджала губы, когда я промолчала. – Что насчет тебя? Ты куда поступаешь?

– Никуда, – сказала я.

Энджи затормозила перед знаком «стоп».

– Правда? Ты не пойдешь в колледж?

– Нет, – я поерзала на сиденье. – То есть я еще никуда не подавала заявление. Но буду. Скоро.

– Девочка, нужно этим заняться. Часики тикают.

– Знаю, – ответила я, сжав зубы.

В этом и была вся сволочь жизнь: она продолжалась, даже если тебе было безумно нужно притормозить и подождать минутку, пока пытаешься собрать себя воедино.

– Ты пойдешь в Йель, да? Или в Браун? – спросила Энджи, когда мы добрались до поворота и увидели огни центра Хармони впереди. – Я представляю что-то роскошное в стиле Новой Англии.

– Может быть.

– Эй, ты в порядке? – Энджи кинула на меня косой взгляд. – Я понимаю, что плохо тебя знаю – хэштэг «преуменьшение», – но ты кажешься немного… НЗ[12], подавленной. Мрачнее, чем сегодня днем.

– О, я поспала и теперь немного сонная, – ответила я. – И ты только что сказала НЗ?

– Я дитя эры технологий.

– Ты этим хочешь зарабатывать на жизнь? – спросила я, скорее, чтобы отвлечь внимание от себя, но мне даже было любопытно. – Что-то технологическое?

– Да, – сказала Энджи. – Роботехника – это мое. Я хочу строить конечности-протезы для людей, переживших ампутацию. Моя мечта – состоять в команде, которая создает конечности, подобные руке Люка Скайуокера[13], понимаешь? Реалистичные снаружи, терминатор внутри.

– Ты смотришь много фильмов, да?

– Гик на сто процентов, только что получила сертификат.

Я слегка улыбалась, но улыбка гасла быстро, когда я думала об Энджи и ее мечтах. Она была благородной и доброй, амбициозно мечтала попасть в Стэнфорд и творить добро. Мне бы очень хотелось обладать этой искрой. Огнем, который стал бы топливом, ведущим меня к будущему, карьере, целям и задачам. Какая-то цель, помимо того, чтобы просто пережить еще одну бессонную ночь.

«Теперь ты вышла из дома», – произнес голос, похожий на бабушкин. Нужно стараться изо всех сил. Вот что важно.

Это меня немного успокоило, и в награду я обратила внимание на центр Хармони, похожий на открытку. Рождественские огоньки-гирлянды висели на всех зданиях викторианской эпохи, а в фасадах ютились многочисленные магазинчики. Мы проехали мимо прачечной, магазина товаров по пять центов, кафе «Дейзи» и парикмахерской. Неоновый знак «Магазин хозяйственных товаров Билла» горел красным рядом с вывеской одноэкранного кинотеатра. Снег сгребли в аккуратные кучки, по тротуару прогуливалось несколько горожан.

– Красиво, – пробормотала я.

– Да? – Энджи вытянула шею и глянула на дорогу поверх приборной панели, пока мы ждали, когда переключится один-единственный светофор. – Да, наверное, так и есть. Ты хорошо изучила Хармони? Знаю, он похоронен под снегом, но у нас тут есть кое-что крутое, чем можно выделиться.

– Например?

– К северу от нас классный лабиринт из живой изгороди.

– Лабиринт из живой изгороди?

– Он невысокий и не такой сложный, чтобы там заблудился турист, но в центре есть маленькая уютная хижина с мельницей. Просто как декорация.

«Или романтичное место», – внезапно возникла мысль в моей голове.

– К западу от города действительно классное кладбище времен Гражданской войны. И у нас есть амфитеатр под открытым небом, где проводятся городские праздники и фестивали. Если тебе нужны магазины одежды или фаст-фуд, Брэкстон в десяти минутах на север. Если тебе нужен настоящий город, Инди в двадцати минутах за Брэкстоном.

Она подъехала к обочине рядом со зданием, на котором значилось «Скуп».

– Типичное место для тусовок старшей школы в стиле Джона Хьюза[14], – сказала Энджи, выключив двигатель. – Но берегись: там бургеры, картошка фри и мороженое. Если ты девчонка, питающаяся салатами и ростками. Я нет, если ты этого еще не поняла, – она хлопнула по округлым бедрам, засмеявшись.

Я зашла за ней в ресторан. Он был переполнен, судя по всему, учениками Джорджа Мэйсона и семьями с маленькими детьми.

– Ах да, вижу, клики заняли обычные места, – подбородком Энджи указала на группки, собравшиеся вокруг столов или рассевшиеся на диванах.

– Вот мое племя, – заметила Энджи. – Надеюсь, ты не против, что я их пригласила.

– Нет, все нормально, – сказала я, пытаясь вспомнить имена людей, которых Энджи представила мне за обедом сегодня днем. Ее парень Нэш Аргавал, милый парень индийского происхождения. Кэролайн Уэст, маленькая брюнетка. И Джоселин Джеймс, высокая блондинка, капитан баскетбольной команды.

– Если бы нас классифицировали, как в «Дрянных девчонках»[15], мы бы были Величайшими Людьми, которых ты когда-либо встречала, – сказала Энджи. – Это странные разные научные гики и люди неопределенной сексуальности. – Она наклонилась ко мне, когда мы приблизились к столику: – На бумаге мы все гетеросексуалы, но Кэролайн однажды поцеловала Джоселин на вечеринке, и, согласно бессмертным словам мисс Перри[16], им обеим понравилось.

Я уже решила, что команда Энджи попадает под классификацию «легко полюбить». Милые с большой буквы М. Тот тип людей, с которыми легко сблизиться. Те, которым можно рассказать определенные уродливые секреты, и они не заклеймят тебя шлюхой и не станут спрашивать, какого черта ты вообще послала фотку топлес парню старше тебя. Или зачем ты пустила того же парня в свою спальню. Они будут даже в ужасе от того, что ты не помнишь, как вообще впустила его.

– Привет всем, помните Уиллоу? – спросила Энджи, присаживаясь на диван рядом с Нэшем. Кэролайн подвинулась поближе к Джоселин, чтобы освободить мне место. – Я объявляю ее нашей до того, как ее захватят чирлидеры. – Она неуверенно посмотрела на меня. – Только если ты не хочешь быть чирлидером?

Она кивнула на стол, где группка красивых девушек с длинными волосами и сверкающими от блеска губами разговаривали друг с другом, склонившись над телефонами. За следующим столом сидели парни в спортивных куртках. Их взгляд был приклеен к игре, идущей по телевизору в углу.

– Нет, я не чирлидер, – ответила я.

«Больше нет».

В моей старой жизни я не только была чирлидером, но и сопредседателем Комитета выпускного класса, классным казначеем и членом команды по дебатам. Вихрь занятий, которые теперь казались поблекшими воспоминаниями, принадлежащими кому-то другому.

– Ничего страшного, если да, – сказала Энджи. – Наши куклы не такие пластиковые.

– Все довольно милые, – заметила Джоселин, помахав девушке на другом конце ресторана. – Когда растешь с одними и теми же людьми с детского садика, сложновато вести себя стервозно.

Нэш улыбнулся мне.

– Если тебе известно, что королева бала выпускников ела мел, то у нее практически нет рычагов давления.

– И все равно они могут постараться украсть тебя у нас, – сказала Энджи. – Ты такая блестящая и новая.

– Украсть меня откуда? – спросила я.

Энджи обменялась взглядом с Нэшем.

– Возможно, у меня были скрытые мотивы созвать нашу банду. Мотивы, не имеющие ничего общего с греческой трагедией.

– Она хочет, чтобы ты помогала с ежегодным альбомом, – сказал Нэш и дернулся, когда Энджи пихнула его локтем в бок.

– Ты не дал мне возможности прорекламировать эту должность, – заметила она.

– Пьеса начинается в сорок пять минут, – сказал Нэш. – У нас нет столько времени.

Энджи закатила глаза и порылась в сумке.

– Отлично, – она достала ежегодный альбом прошлого года и передала через стол. – Как мы уже раньше обсудили, заявки в колледж теперь на первом месте и тебе нужны внеклассные занятия, так?

Я кивнула, открывая блестящий альбом с фотографиями.

– Мой папа так приказал, так и будет.

– Итак? – Энджи хлопнула в ладоши. – Перефразирую «Клуб “Завтрак”», разве мы не особенные в этом смысле?

– Возможно, – ответила я, пролистывая странички.

Мне совершенно не была интересна перспектива стать помощником составителя ежегодного альбома. Или опять же чирлидером. Или подчиняться отцовским правилам. Я посмотрела на лица на фотографиях – ученики смеются, работают над проектами, поют в шоу талантов и выигрывают ленты на выставках научных ярмарок. Вся книга посвящена нормальным детям, занимающимся нормальными вещами. Я знала, что многим из них – возможно, большему числу, чем я догадывалась – приходилась справляться с каким-то своим дерьмом, но, казалось, у них намного лучше получалось оставлять все это позади.

Я совсем не двигалась вперед.

Официантка приняла наш заказ, я снова стала листать ежегодный альбом, остальные беседовали. Я открыла страницу общественной деятельности Хармони. Там была фотография Айзека Пирса на сцене. Застывшего на драматичном черно-белом снимке. Я наклонилась поближе.

– О, мисс Холлоуэй, – заметила Энджи. – Вы особенно любопытны в случае мистера Пирса, не так ли?

Я проигнорировала ее и просмотрела фотографии Айзека с подписями под каждой: «Ангелы в Америке», «Утраченное дитя»[17], «Все мои сыновья»[18].

– Он занимается этим уже давно? – спросила я.

– С начальной школы, – ответила Энджи.

– О, понятно, – сказал Нэш, закатив глаза. – Сегодня не вечер наслаждения искусством, а инициация нового члена фан-клуба Айзека Пирса, – он посмотрел на Энджи. – Надеюсь, ты сказала новенькой, что она напрасно надеется.

– Я ни на что не надеюсь, – ответила я, а мое сердце сжалось от боли. Мысль о том, чтобы снова оказаться с парнем, была отталкивающей. Чтобы стоять близко к нему. Находиться в тесной машине на свидании. Целоваться. Касаться друг друга. Чувствовать, как его тело прижимается ко мне, и не знать его намерений. Или его силы.

Я с хлопком закрыла ежегодный альбом, одновременно прогоняя образ Айзека из мыслей, которые могут привести к панической атаке десятого уровня.

– На него приятно смотреть, – сказала Джоселин, – но серийный соблазнитель учениц колледжа даже не взглянет на нас, детишек.

– Детишек? – спросила я. – Он же нашего возраста.

Они все покачали головами.

– Нет?

– Нет. Его мама умерла, когда ему было восемь, – сказала Энджи. – Он перестал говорить месяцев на шесть или типа того, и ему пришлось оставаться на второй год.

Я нахмурилась.

– Он перестал говорить на целых полгода?

Энджи кивнула.

– Может, и дольше. Он был с нами в третьем классе начальной школы. Прежде чем его забрали. Было странно видеть маленького мальчика… лет восьми? Не произносящего ни слова. – Она покачала головой. – Бедняга.

Мой разум нарисовал образ маленького светловолосого мальчика с дымчатыми зелеными глазами, из которого трагедия выбила слова.

– Почему он снова заговорил?

– Мисс Грант, учитель четвертого класса, ставила маленький спектакль и убедила его участвовать. – Энджи подняла руки. – Все остальное – история.

Я медленно кивнула. Она дала ему чужие слова.

– Но он потерял год школы, – сказал Нэш.

Кэролайн кивнула.

– Ему восемнадцать. Нет, подождите… – она посчитала на пальцах. – Ему, скорее всего, уже девятнадцать, правильно?

– Это, должно быть, сложно, – сказала я.

Джоселин пожала плечами и опустила картошку фри в кетчуп.

– Это принесло результат. Его игра сделает его знаменитым.

– Кстати, об этом, – сказал Нэш, глядя на часы. – Нам стоит собираться. Эдип сам себе глаза не выколет.

Энджи хлопнула его по руке.

– Эй? А предупреждать о спойлерах?

– Я знаю эту историю, – сказала я и, не удержавшись, улыбнулась. У меня не получалось не любить Энджи, которая взяла меня под руку, пока мы шли по улице. Сначала я вздрогнула. Я не была фанатом прикосновений, но Энджи казалась теплой по сравнению с моим льдом, и я позволила ей это сделать. Наше дыхание облачком струилось по мерцающим зимним улицам.

– Так есть мысли по поводу моего предложения? – спросила она. – Для ежегодного альбома наступает горячая пора, и мне бы действительно не помешала помощь.

– Не знаю, – ответила я. – Не думаю, что это мое.

Она надула губки.

– Уверена? Потому что…

– Да, уверена, – ответила я твердым голосом. Я заставила его снова стать мягче. – Мы переехали всего девять дней назад. Я все еще привыкаю.

– О боже, конечно, – ответила Энджи, широко улыбаясь. – Я ужасно навязчивая.

– Да неужели? – пробормотал Нэш себе по нос.

Энджи скорчила рожицу, глядя на него поверх плеча, и повернулась обратно ко мне.

– Занимайся своим делом, Холлоуэй, – сказала она. – Чем бы оно ни было. Но моя дверь всегда открыта. Всегда.

– Спасибо.

От слов Энджи мне стало теплее, и было тепло всю оставшуюся часть прогулки до Общественного театра Хармони.

Занимайся своим делом, чем бы оно ни было.

Глава четвертая

Уиллоу

По сравнению с другими магазинами центра Хармони, здание, в котором находился театр, было неприлично запущено. Колонны начала века у входа в театр были покрыты грязью от автомобильных выхлопных газов многих лет. Бетонные ступени, ведущие ко входу, потрескались. Внутри пылинки танцевали в мягком свете, льющемся из элегантных цветных стеклянных светильников на потолке.

Купив билеты в маленькой кассе, Энджи и ее друзья разговаривали между собой, пока я бродила по фойе, рассматривая галерею черно-белых фотографий. Некоторые из них были историческими снимками здания. Согласно снимкам, Общественный театр Хармони работал с 1981 года, когда Хармони был еще маленьким собранием далеко расположенных друг от друга зданий, разделенных широкими немощеными дорогами. Двуколки, запряженные лошадьми, женщины в платьях и больших шляпах с перьями пересекали широкие проспекты.

Одна длинная стена была завешана фотографиями последних спектаклей – словно покадровая съемка различных стилей, костюмов и пьес начиная с 1900-го и по настоящее время. Я замедлила шаг и стала внимательнее рассматривать снимки прошлых пяти лет. Почти на всех них был Айзек Пирс. Он не всегда играл главную роль, но участвовал в каждом спектакле.

«И в каждом он выглядит по-другому», – подумала я.

Даже в ранних представлениях, когда юность крылась в его мягких, круглых чертах, он мог еле заметно изменить выражение лица или походку – уловки, которые превращали его в совершенно другого молодого человека в каждой новой роли.

– Отлепи глаза от этих фотографий, – сказала Энджи, потянув меня за рукав. – Пришло время полюбоваться настоящим.

Мы зашли в главный зал театра с двумя секциями мягких сидений. Когда-то бархат был ярко-красным, но теперь поблек до тусклого каштанового цвета. Красный занавес просцениума[19] тоже видал лучшие годы. Факелы посылали лучи света, взбирающиеся по стенам на пересекающиеся своды потолка.

«Царь Эдип» уже две недели шел в этом крошечном городке, но мне показалось, что театр, вмещающий 500 зрителей, был заполнен на три четверти.

– Разве еще не все в Хармони посмотрели эту пьесу? – спросила я Энджи, когда мы заняли свои места.

– И не раз, – ответила Энджи. – Завтра последний спектакль, и все билеты распроданы. Люди приезжают отовсюду. Из Брэкстона и Инди.

– Даже из Кентукки, – заметила Джоселин, сидящая по другую руку от меня. – Театр играет большую роль на Среднем Западе.

– В университетах Огайо и Айовы есть престижные факультеты театрального искусства, – сказал Нэш. – Наш маленький город притягивает и важных персон.

Энджи потерла костяшки о толстовку.

– Мы типа очень важные.

– Если это так важно, почему они не могут позволить себе ремонт? – спросила я, ерзая, потому что пружина в сиденье врезалась мне в зад.

Энджи пожала плечами.

– Более десяти лет назад Мартин Форд, владелец, занял место предыдущего парня, который угробил финансы театра. Почти обанкротил. Теперь Форд изо всех сил старается держать его на плаву.

– Они не могут получить грант или типа того? Какое-нибудь пожертвование?

– Уверена, мистер Форд делает все, что в его силах, – сказала Джоселин.

Кэролайн кивнула.

– Он любит это место. Он не просто владелец. Он еще и режиссер всех спектаклей.

– Большинство его актеров – наши горожане, – заметила Энджи. – Он хочет, чтобы все было органично, – она показала на мою программку. – Он тоже играет в спектаклях.

Я посмотрела на список состава и нашла имя Мартина Форда. Он играл Тиресия, слепого пророка.

– Так это он дает Айзеку все роли?

– Более того, – сказала Энджи. – Он выбирает пьесы, которые, по его мнению, лучше раскроют талант Айзека. Айзек его протеже.

– Думаю, ты пыталась вспомнить слово «источник доходов», – заметил Нэш, рассеянно и нежно накручивая локон Энджи на палец.

– Это два слова, – она наклонилась ко мне. – Нэш завидует, потому что в хитоне он так хорошо не смотрится. – Огни стали гаснуть. – Ну вот, легок на помине.

Огни потухли, и нас накрыла тьма, а когда они снова зажглись, нам открылся вид на черную пустую сцену. Огромные белые кубы и колонны обрамляли комнату. Белый пейзаж Фив был нарисован грубоватыми черными штрихами. Минималистические декорации, чтобы позволить словам захватить внимание зрителей.

На сцену вышел жрец, окруженный толпой мужчин и женщин в белых хитонах, которые олицетворяли страх, смятение и отчаяние.

Когда Айзек Пирс вышел на сцену, среди зрителей поднялся легкий шум – поток искрящегося предвкушения.

Вот он.

Его прекрасное лицо было частично скрыто фальшивой бородой, превратившей его из девятнадцатилетнего американского парня XXI века в могущественного и всезнающего царя. Я никогда не была религиозна, но в тот момент я готова была поклясться, что свет, посланный греческими богами, падал на него. Он был божественен. Словно из другого мира.

«Неприкасаемый».

Он поднял руки, и его громкий голос требовал, нет, повелевал, чтобы мы обратили внимание.

– Сыновья и дочери старого Кадмуса,

Город отяжелел от смеси стонов, гимнов и благовоний,

Я не считал, что должен услышать об этом от посланников, но сам пришел…

Я, Эдип, которого все называют Великим.

Я уставилась на него, открыв рот.

«Эдип Великий».

– Черт побери, – прошептала я.

Краем глаза я видела, что Энджи улыбается, хотя ее взгляд был прикован к сцене.

– Говорила же…

Мы и слова не произнесли до того, как закрылся занавес. Я едва двигалась, хотя пружина в подушке впивалась мне в зад. Пожарная тревога не отвлекла бы меня ни на секунду от действа на сцене.

Как и любой ученик старшей школы, я читала Эдипа на английском с учебником Spark Notes[20], потому что кому какое дело до парня, который спал с собственной матерью?

Этим вечером мне было дело. Во всех отношениях. Я жила этим. Когда Айзек стоял посреди сцены, я тоже там была, в Фивах, смотрела, как разворачиваются события, и отвернуться было невозможно. Я задержала дыхание, когда Эдип бросился навстречу своей ужасной судьбе, пытаясь раскрыть тайну, которую делила со всеми присутствующими в театре. Тайну, которую я отчаянно хотела знать.

Личность. Цель. Самостоятельность.

«Правда, – прошептал голос в бесконечной тьме. – Что от меня осталось?»

Когда Эдип узнал, что путешественник, которого он убил много лет назад, был его отцом, а женился он на матери, страдание было искренним и мощным. Практически разрушительным. Его мучительное отрицание разносилось по всему театру, словно могло поколебать само его основание. Обрушить все здание на него, когда он упал на колени.

Когда Иокаста – его жена и мать – повесилась, горе и боль царя притянули зрителей слишком близко.

Когда он сорвал золотые фибулы с ее платья и с помощью них выцарапал глаза, театральная кровь, брызжущая из-под его ладоней, была такой же настоящей, как и кровь, испуганно бьющаяся в наших венах. Его агония наполнила все крики, все слоги, все слезливые ахи. И у нас не было другого выбора, кроме как тоже это почувствовать.

Я едва замечала всхлипы с соседних мест. Люди передавали платки и судорожно выдыхали. Но только когда Эдип, очистившись от ужасного веса пророчества, был изгнан из дома, я расплакалась, и слезы полились по щекам. Павший царь, низвергнутый в темноту, вынужденный бродить в одиночку.

Опустился занавес, и мы все вскочили на ноги, громогласно аплодируя. Толпа заорала громче, когда Айзек вышел на поклон. За бородой и потоками крови он казался изможденным. Потом он улыбнулся. Это была яркая, захватывающая дух, триумфальная улыбка человека, прошедшего темный путь и вышедшего на свет.

Я хлопала снова и снова и не вытирала слезы, текущие по щекам, а затухающее пламя огня во мне становилось все больше и тянулось к сцене.

Глава пятая

Айзек

Безумие после спектакля всегда казалось мне сюрреалистичным. Поздравительные объятия и похлопывания по спине от состава актеров словно касались чьего-то другого тела, пока я смотрел из-за угла, все еще потерянный и связанный с Эдипом. Некоторые актеры называли это «быть в кураже», но Мартин называл это «потоком». Поток творчества, в котором спектакль переставал быть спектаклем и становился реальностью.

«Поток» был моим наркотиком. Я начинал желать его, как только покидал театр. Я бы продал все, что имею, чтобы жить в том месте, где болезненные эмоции, пойманные в ловушку внутри меня, освобождались. Тогда я становился открытым и настоящим и все же защищенным костюмами и декорациями.

Лоррен Эмбри, сорокалетняя школьная учительница, играющая Иокасту, заключила меня в долгие объятия. Когда она отстранилась, в ее глазах стояли слезы.

– Каждый вечер, – сказала она, держа мое лицо в руках. – Как ты можешь столько отдавать каждый вечер?

Я пожал плечами.

– Просто выполняю свою работу.

Мы направились в гримерку, чтобы переодеться и стереть театральный грим, а в моем случае еще и фальшивую кровь. Переодевшись в повседневную одежду, остальные чесали языками и обсуждали спектакль, сокрушаясь, что осталось всего одно представление. Они попрощались и направились на встречу с друзьями и родственниками, пришедшими посмотреть на них. Как обычно, мне было немного любопытно, стоял ли батя среди толпы в фойе. Как обычно, я подавил интерес.

«Только если с каждым билетом давали бутылку Old Crow».

Гримерная теперь стояла пустая, за исключением меня, Мартина и Лена Хостетлера, игравшего Креонта.

– Парни, хотите выпить пива? – спросил он. А потом засмеялся: – Черт, Пирс, постоянно забываю, что тебе только восемнадцать, о царь, а не тридцать.

Мартин, стройный мужчина с гривой седеющих волос и большими голубыми глазами, засиял.

– Вообще-то сегодня…

Я кинул на него предостерегающий взгляд в зеркале, слегка качнув головой.

– …неподходящее время, – закончил он мысль. – Спасибо, Лен.

Лен отсалютовал.

– Какую пьесу ставим после этого, герр Режиссер? Вы приняли решение?

– Да, я решил, что это будет «Гамлет», – ответил Мартин, встречаясь со мной взглядом в зеркале.

– Хороший выбор, – заметил Лен. – Напрашивается вопрос, что пришло вам в голову раньше – пьеса или актер? – он засмеялся и похлопал меня по плечу. – Я шучу, парень. Ты гениален. Как обычно. – Он повернулся к Мартину: – Нам нужно использовать талант этого парня, пока Голливуд или Бродвей не забрали его, я прав?

– Точно мои мысли, – сказал Мартин.

– Хорошего вечера, парни.

Двери закрылась, и мы с Мартином оказались вдвоем.

– Весь актерский состав бы устроил тебе вечеринку в честь дня рождения, если бы ты им позволил, – сказал Мартин, завязывая шнурки.

– У нас вечеринка, – ответил я. – Вечеринка труппы. Завтра вечером после закрытия спектакля.

– Это не одно и то же…

– Невелика разница, – ответил я. – Мне девятнадцать, а я все еще в старшей школе – это чертовски грустно.

На лице Мартина появилось беспокойство, и я сразу пожалел, что не удержал свой чертов рот на замке.

– Это не твоя вина, – заметил он, удерживая мой взгляд в зеркале. – Из тебя выбили весь воздух, парень. Они оставили тебя, чтобы ты смог набрать его снова. Не стоит этого стыдиться.

Как и всегда, у меня не было достойного ответа на это, поэтому я сменил тему.

– «Гамлет?» – спросил я. – Я думал, что вы скорее выберете «Стеклянный зверинец»[21].

Мартин поднял руки:

– Лен прав. Я должен использовать талант, какой имею, а тебе нужно оказаться на сценах побольше. «Гамлет» – яркая роль, и она поможет нужным людям тебя заметить.

– Возможно.

– Не возможно. Это гарантировано. Я пытался связаться с несколькими агентствами, ищущими таланты. Несколькими важными особами из Нью-Йорка, одним из Лос-Анджелеса. Парень из Лос-Анджелеса уже согласился устроить тебе прослушивание этой весной.

Я откинулся на стуле.

– Ты шутишь?

Он положил руку мне на плечо.

– Мне неприятно терять тебя, Айзек, но я выпихну тебя из Хармони с помощью этой пьесы. Я хочу, чтобы «Гамлет» стал твоим великим финалом здесь.

Я уставился на него. Мартин знал об отношениях между мной и отцом. Он знал, что я коплю деньги, чтобы ко всем чертям вырваться из этого города. Наша свалка и бензоколонка не приносили дохода. Учитывая минимальную зарплату за уборку театра на должности неофициального разнорабочего Мартина и 30 долларов за каждый спектакль, в котором я играл, мне понадобится еще девятнадцать лет, чтобы заработать нужную сумму. Не говоря о том, что мои планы по спасению портила вина за то, что придется оставить батю напиваться одного до белочки в этом дерьмовом трейлере.

– Айзек, тебе нужно позаботиться о самом себе, – сказал Мартин. – Ты создан для чего-то большего и лучшего, чем то, что имеешь сейчас. И я знаю, что ты в это не веришь, но ты заслуживаешь чего-то лучшего.

Я отвернулся к зеркалу и стер последние следы засохшей крови под глазами.

– Сначала нужно пройти прослушивание, – ответил я напряженно.

Мартин хлопнул меня по спине.

– Ага, именно так. Не провали его.

Я издал нечленораздельный звук и вылез из-под его руки, чтобы натянуть ботинки.

– Направляешься домой? – спросил он. – Или на горячее свидание с одной из твоих женщин?

Я закатил глаза.

– Я иду на работу.

– Ни за что, – ответил он. – Сегодня у тебя выходной.

– Я не могу позволить себе взять выходной.

– Думаешь, я задержу твою зарплату? В твой день рождения?

Мартин поставил свою громоздкую потертую сумку на стол гримерной. Он порылся в ней и достал толстый красный конверт.

– С днем рождения, парень.

Мгновение я смотрел на Мартина, а потом взял конверт из его рук. Он был тяжелым, как подарочный сертификат. Возможно, из магазина одежды в Брэкстоне. Сердце упало в груди под весом всего, что Мартин сделал для меня этим вечером. Не просто подарил сертификат.

«Гамлет – роль всей моей жизни».

Агентства по поискам талантов.

Настоящую возможность выбраться отсюда.

На меня нахлынула волна благодарности, наполняя меня и мешая вырваться тем жалким словам, что я пытался произнести.

– Вы не обязаны этого делать. Ничего из этого. Но… я благодарен, – я прочистил горло и запихнул конверт в задний карман джинсов. – То есть правда. Спасибо.

– Это от меня и от Брэнды, – ответил Мартин. Его улыбка стала напряженной. – Как поведет себя твой старик сегодня вечером?

– Скорее всего, он приготовил вечеринку-сюрприз.

Мартин сложил руки на груди и пристально посмотрел на меня.

– Ты знаешь, как он будет себя вести, Марти. – Я надел кожаную куртку. – Вырубится или напьется, мечтая помахать кулаками.

– Будь осторожен. И помни: наши двери всегда открыты.

– Ага, ладно. Передай Брэнде спасибо от меня.

Он опустил руки, вздохнув.

– Конечно.

Взволнованный взгляд Мартина следовал за мной, как теплый ветер, к кабине моего старого голубого Dodge. Дыхание вырывалось паром из моего рта, когда я включил двигатель и дал ему медленно прогреться. Я обдумывал предложение Мартина, пытаясь определиться.

Форды жили в большом кирпичном доме на Фронтстрит. Перед ним стояли огромные клены, а вдоль тротуара – забор из кованого железа. Дом был построен в 1862 году, его переделали и обновили. Интерьер был наполнен эклектичными статуями и картинами, которые они насобирали за долгие годы у друзей-художников и привезли из дальних путешествий.

Я часто там бывал, и несколько раз, когда батя становился особо жестоким, я оставался в их гостевой. В такие ночи я часто думал о том, чтобы постоянно жить с Мартином и Брэндой. Я знал, что они меня примут. Мне девятнадцать, и я мог бы жить, где хотел. Батя не смог бы возразить. И все же…

Лежа на мягкой кровати в гостевой комнате Фордов с идеально работающим обогревателем, окруженный комфортом и крепкими кирпичными стенами вместо дешевых досок, я не мог заснуть. Я представлял отца одного в том дерьмовом трейлере и вспоминал, как, когда я был ребенком, еще до смерти мамы, он играл со мной в мяч. Или позволял мне притворяться, что я бреюсь по утрам перед зеркалом в ванной вместе с ним.

Батя был пьяницей-неудачником, но он был моей семьей.

На пассажирском кресле пикапа я достал из заднего кармана джинсов красный конверт. Он был красивым – скорее всего, из дорогого магазина канцелярии в Брэкстоне. Золотые театральные маски, трагедия и комедия, украшали конверт. Внутри лежало пятьдесят долларов и подарочная карта магазина одежды «Аутпост», тоже находившегося в Брэкстоне, а также записка, написанная аккуратным почерком Мартина:

Деньги потрать на что угодно. А сертификат используй для необходимого.

С днем рождения,

Мартин и Брэнда.

Мое зрение затуманилось.

– Черт, Мартин.

«Может, батя и моя кровь, – подумал я, – но Мартин и Брэнда моя семья».

Я собрался, завел не с первой попытки машину, стер конденсат со стекла. С парковки напротив театра я видел все еще стоящих там зрителей, разговаривающих с членами труппы.

И я увидел ее.

Уиллоу. Новенькую. На ступеньках, рядом с Энджи МакКензи и ее командой. Волосы выбились из-под ее розовой шапочки и рассыпались по белому пальто. В перчатках она держала свернутую программку «Эдипа».

– Она видела спектакль, – услышал я собственный голос.

Как идиот, я коснулся окна. В безопасности, спрятавшись в темноте кабины, я смотрел, как Уиллоу бросила взгляд на светящуюся бегущую строку. Свет озарил ее красивое лицо, идеальный овал гладкой кожи и большие глаза. Потом друзья потянули ее за руку и увели по улице в противоположном направлении.

Я вообще не знал эту девушку, но добавил то, что Уиллоу Холлоуэй посмотрела мое сегодняшнее выступление, к списку подарков от Марти, уже лежащих в кармане.

И впервые в жизни я почувствовал себя богатым.

Глава шестая

Айзек

Я оставил огни Хармони в зеркале заднего вида, а покрытая льдом дорога впереди становилась все ухабистее и темнее. Дома в этой части города стояли маленькие, окруженные забором-рабицей и голыми деревьями, скребущими небо.

Мышцы плеч напряглись, когда я подъехал к трейлеру – внутри жилой части горел свет. Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. «Батя, возможно, вырубился, а не поджидает меня», – сказал я сам себе. Так было бы не в первый раз.

Я заглушил двигатель и спрятал конверт с подарочным сертификатом и наличными в бардачок. Приносить свидетельства щедрости Мартина Форда в трейлер – значит напрашиваться на кучу дерьма.

Я повернул ключ в замке и поморщился, когда дверь скрипнула. Заглянул внутрь, как укротитель львов, перед тем как войти в клетку. Батя сидел на диване. Сидел, вырубившись. Подбородок опущен на грудь, влажно храпит. Телевизор показывал новости. Вторая бутылка Old Crow присоединилась к первой на кофейном столике, тоже уже пустая. Воздух казался густым от сигаретного дыма.

Я выдохнул с облегчением. Тихо подкравшись, я выключил телевизор и свет. Я подумывал о том, чтобы уложить отца и накрыть одеялом, но по горькому опыту знал, что безопаснее просто оставить его одного. Не хотелось давать последнее представление «Эдипа» с разбитым носом.

Обогреватель тихо жужжал, но тепло, которое я почувствовал по возвращении, уже сходило на нет. В своей комнате я скинул ботинки и куртку и забрался в постель в одежде.

Мои мысли вернулись к представлению. Лоррен была права: я каждый вечер столько отдавал на сцене – столько гнева и сожалений. Выпускать все эти эмоции в театре было сродни очищению. Позволить боли Эдипа стать проводником моей собственной. Я столько отдавал, потому что у меня столько всего и было после смерти матери.

Я перевернулся на тонком матрасе, пытаясь не думать о том, каково бы было, если б мама присутствовала сегодня на спектакле, сегодня и каждый вечер. Возможно, батя был бы с ней и его склонность к жесткости и твердости еще бы не превратилась в нечто гнилое и отвратительное. Если бы она все еще была с ним. Мы бы все еще жили как раньше, в моем детстве, в одном из тех маленьких домиков, мимо которых я проходил по пути сюда, а не ютились бы в этом разваливающемся трейлере. Вместо пьяных криков и ярости воздух был бы наполнен маминым голосом, пока она работала в саду или подпевала радио. Она отвозила бы меня в «Скуп» за мороженым и «просто так».

Когда мама была жива, я любил Хармони. Саундтреком города был ее приятный голос, играющий на фоне жизни. Но ее заставили замолкнуть навсегда, и, когда она умерла, какая-то часть меня тоже затихла.

Я перевернулся на бок, поворачиваясь спиной к глупым фантазиям и глубже зарываясь в одеяла. Что сделано, то сделано. Она умерла, Хармони был адом, и единственный способ сбежать от несчастий и найти собственный голос – выбраться отсюда ко всем чертям.

«Мартин пригласил агентов по поиску талантов прослушать меня».

Мое актерское мастерство могло бы увести меня куда-нибудь. Я играл не для аплодисментов. От комплиментов мне становилось тошно. Но теперь я вспомнил вечерние овации, когда зал встал, и они не замолкали и не замолкали. Непрекращающиеся аплодисменты раздавались в моей голове, заглушая холодный ветер, свистящий под трейлером.

И прямо перед тем, как меня накрыл сон, я вспомнил золото волос Уиллоу Холлоуэй, стоящей под театральной вывеской. Девушка смотрела на нее так, словно та хранила секреты вселенной.

* * *

На следующее утро батя рано вышел из трейлера. Я наблюдал за ним через кухонное окно, пока он шел мимо рядов брошенных машин во дворе. Он был похож на маленькое пятно в армейской зеленой куртке и красной охотничьей кепке. Из его рта паром вырывалась дыхание.

Он часто бродил по кладбищу своего бизнеса, словно плакальщик среди надгробий. Грустил о надеждах и мечтах. Скорбел по моей матери. Я мог бы посочувствовать ему, если бы слишком хорошо не знал, что он вернется, рассердившись из-за неудачного бизнеса и дерьмовой судьбы, подаренной ему миром. И выместит злость на мне.

Я коснулся пальцами шрама на подбородке, почти полностью скрытого маленькой бородкой. Сюда батя однажды попал, кинув в меня лампой. В другой раз он принес железный штык со свалки, требуя, чтобы я нашел побольше и сдал на переработку. Когда я недостаточно быстро убежал, он сломал мне руку. Я играл «Смерть коммивояжера»[22] в гипсе.

Когда он замахнулся на меня в последний раз, я ударил его в ответ и оставил с фингалом, которым он хвастался в таверне «Ника». Потом пошли слухи в школе. Я был жестоким, легко теряющим контроль и любящим подраться, как и мой старик. Но никто ко мне не лез, а именно это мне и нравилось.

Я отвернулся от окна и принял душ в крошечной ванной трейлера, отмораживая яйца, – сквозь щели в раме проникал холодный воздух. Я вытерся и быстро оделся, надев те же джинсы, что и прошлым вечером. Я натянул чистую футболку, на нее толстовку, потом куртку.

Батя только заходил, когда я собрался выйти.

– Куда ты? – спросил он, перегораживая выход.

– На улицу, – сказал я. – Потом на работу в театр. Потом на спектакль.

– На улицу, – он выдохнул струйку дыма, загнав меня обратно в трейлер. – Это «на улицу» подразумевает одну чертову минуту работы на заправке? – он ткнул большим пальцем за спину, показывая на двор. – Или проверку автоответчика на предмет заказов автозапчастей? Здесь ржавеет хороший товар, пока ты танцуешь на сцене.

Я сжал зубы. Нам уже шесть месяцев не звонили на свалку ради деталей. Наш бизнес заключался в том, что батя сидел на заправке Wexx каждое воскресенье, а я снимал на свалке части ржавеющего металлолома, которые можно снова использовать. Никто не приезжал заправиться, и я уже сотни раз проходил через этот разговор.

– Я не могу снять их, когда они заледенели, – ответил я.

– Бред. У нас акры потенциальной прибыли могут испортиться из-за твоей ленивой задницы.

У меня задергалась челюсть. На груду металлолома в моем грузовике не купишь и пачки сигарет. С такими дерьмовыми расценками мне понадобятся недели, чтобы загрузить и вывезти достаточно металлолома на переработку и заработать хоть что-то.

– Я больше зарабатываю в театре, – ответил я. – А когда растает снег, мы сможем снова начать отвозить металл на переработку.

«А ты мог бы заниматься заправкой, как указано в твоем контракте франшизы».

Лицо бати покраснело, и я подумал, что он может что-то выкинуть. Я подтянулся и вскинул подбородок. При росте метр восемьдесят я возвышался над ним. С тех пор как он сломал мне руку три года назад, я стал заниматься подъемом тяжестей, чтобы заставить его дважды подумать, прежде чем снова связаться со мной.

Но он был трезв. Какие бы остатки приличия в нем еще ни оставались – а их было не много, – этим утром они не утонули в выпивке. Пока что. Он протолкнулся мимо меня, и в нос ударил запах виски и затхлого сигаретного дыма.

– Тогда убирайся отсюда ко всем чертям. Бесполезный. Я не хочу видеть тебя.

«Это чувство взаимно», – сказал я себе и, уходя, захлопнул за собой дверь. Я покинул трейлер в целости и сохранности, но чувствовал себя так, словно он ударил меня прямо в чертову грудь.

* * *

Я поехал в Брэкстон. В магазине одежды «Аутпост» я купил две новые пары джинсов, носки и белье. Женщина за стойкой сказала, что на карте у меня осталось пятьдесят долларов.

«Боже, Марти».

Я оставил ей свои покупки и пошел в детский отдел. Там я нашел непромокаемую зимнюю куртку – хорошую, а не какое-то дешевое дерьмо – яркого синего цвета, на распродаже за 45,99 долларов. Я поднял ее, чтобы оценить размер, а потом отнес на кассу.

– Для вашего маленького брата? – спросила она, обнуляя карту.

– Ага, – ответил я.

Она улыбнулась.

– Как мило.

В ресторанном дворике торгового центра я купил кусочек пиццы и напиток «Доктор Пеппер», а потом направился обратно в Хармони. У меня еще был час до работы в театре. Я свернул в свою часть города, выбрав привычную дорогу мимо восточной части «Автосвалки Пирса». В дальнем конце, где забор свалки служил задним двором ряду маленьких домиков, я припарковался и вышел.

Перевернутый старый проржавевший пикап лежал, навалившись на забор, сетку-рабицу. Словно забытый реквизит из фильма. Из кабинки я услышал голос, тихо напевающий «Feeling good» Нины Симон.

Я приложил два пальца к губам и издал низкий свист.

Пение остановилась, и Бенни Ходжс выбрался из грузовика. Он широко улыбнулся, его зубы засияли белым на темной коже, а потом улыбка снова превратилась в скучное безразличие тринадцатилетнего.

– Что случилось, брат? – спросил он, вытирая руки о джинсы, а затем предлагая мне стукнуться кулаками. – С днем рождения.

– Спасибо.

– Мама тебе кое-что приготовила. Подожди, дай я принесу.

Он нырнул в отверстие забора-рабицы. Его слишком тонкое пальто развевалось позади, пока он бежал по примятой снегом траве. Он зашел в дом и вышел с маленьким круглым тортом на тарелке под полиэтиленовой оберткой. Из кармана Бенни торчали вилки и дребезжали, пока он бежал.

Он снова пролез под забором и протянул мне торт. На нем была белая, с сырным кремом, глазурь и оранжевая надпись неаккуратным мальчишеским почерком: «С днем рождения».

– Морковный торт, – сказал мой названый братишка, сияя. – Твой любимый, верно? И я сам написал слова.

– Спасибо, Бенни, – ответил я, и мое сердце сжалось. – Спасибо и Иоланде.

– Она на работе, но попросила передать тебе «С днем рождения». – Он уставился на меня, и в его темно-карих глазах читалось нескрываемое желание. – Мы сейчас возьмемся за него, да?

Я засмеялся.

– Да, давай сделаем это. Но сначала…

Я отложил торт на шину грузовой фуры и достал пакет из «Аутпоста». Бенни подозрительно уставился на него.

– Что это?

– Куртка.

– Сейчас мой день рождения или твой?

Я протянул пакет.

– Твоя слишком тонкая. Бери.

Он колебался. Гордость не давала ему поднять руки.

Я вздохнул.

– Твоя мама заботится о том, чтобы у тебя была крыша над головой?

– Ага.

– И еда на тарелке?

Он кивнул.

– Точно, – ответил я. – А как часто она делает что-то для меня и бати?

Бенни поскреб пальцем подбородок.

– Раз в неделю?

– По меньшей мере. Это за то, что она заботится о нас, – я протянул пакет. – Теперь мы о ней позаботимся. Бери.

Он взял пакет.

– Дети в школе издевались надо мной… – Он снял старое пальто и надел новую куртку. Застегнул до подбородка и разгладил рукава. Он улыбнулся и на мгновение стал обычным ребенком, а не молодым человеком, которому пришлось быстро повзрослеть без отца.

– Она теплая, – сказал он.

– Хорошо.

Мы пожали руки, и он слегка приобнял меня, по-мужски хлопнув по спине.

– Спасибо, бро, – сказал он, его голос казался напряженным, и объятия продлились чуть дольше, чем нужно. Я позволил ему это.

Я встретил Бенни три года назад. Или, скорее, нашел его, тут, рядом с забором. Он съежился у фуры, плача по своему отцу, убитому в Афганистане, когда Бенни было всего пять. Он хотел поплакать где-то вдали от дома.

«Где мама не увидит и не станет волноваться», – сказал он тогда. Он рассказал мне, что его задача теперь заботиться о ней. Я сказал ему, что тоже забочусь о своем бате. С тех пор мы друзья.

Бенни отпустил меня и позволил сентиментальному мгновению растаять в холодном воздухе.

– Как школа на этой неделе? – спросил я, пока мы ели торт.

– Норм, – ответил Бенни. – Контрольная по наукам.

– И?

– Эм.

– Ты слишком умный для «Эм». Работай усерднее. Ты же держишься подальше от неприятностей?

– Ага. А ты?

Я взглянул на него, приподняв брови.

– Всегда.

Он засмеялся.

– Ага, точно. Кто твоя новая девушка на этой неделе?

– У меня ее нет.

– Чушь. Ты король секс-встреч.

– Твоя мама знает, что ты так говоришь?

– Нет.

– Ну как же?

Он пожал плечами:

– Ей все равно.

Судя по тому, что я знал об Иоланде Ходжс, ей было совсем не все равно. Еще ей было не безразлично, какой пример я подаю ее сыну. Но однажды вечером я позволил ему поиграть с моим телефоном, и он увидел сообщения не по возрасту от одной из девушек, с которой я иногда проводил ночи. Чтобы снять напряжение.

Естественно, Бенни задал тысячу вопросов. Тогда я не стал ему врать и сейчас не собирался.

– Послушай, – сказал я, пытаясь произнести умные слова. Моя челюсть работала словно на ржавых петлях. – Ты должен хорошо обращаться со всеми девушками. Что бы то ни было. Когда бы то ни было.

– Хорошо.

– Я не шучу. Девушки, которых я…

– Трахаешь? Чпокаешь? Занимаешься сексом с которыми?

Я взглянул на него. Он широко улыбнулся мне.

– Да ладно, – ответил я. – Эти девушки. Мы понимаем друг друга. Это нормально, что я не держусь рядом, и не вожу их на свидания, и не звоню им все время. Они не мои девушки и не ждут этого. Иногда девушкам нравится…

– Трахаться? Чпокаться? Заниматься сексом?

Я засмеялся.

– Да. Именно так. В этом нет ничего плохого, пока все довольны, понятно?

Бенни внимательно посмотрел на меня, нахмурившись.

– Почему ты устраиваешь мне эти внеклассные занятия?

– Это важно.

Он подумал об этом, а потом пожал плечами.

– Ладно.

Мы ели торт, когда солнце прорвалось через серость и засияло на поверхности ржавого пикапа. Бенни стал напевать «Feeling good».

– С каких пор ты слушаешь Нину Симон? – спросил я.

Он моргнул.

– Кого?

– Певицу, чью песню ты поешь.

– Не знаю никакой Нины. Я услышал ее в видео Jay-Z.

– Думаю, сойдет и так.

– Сегодня вечером твой последний спектакль? – спросил он.

– Последний Эдип, да.

– Тебе грустно из-за этого?

– Не очень, – ответил я.

По какой-то причине ко мне вернулись воспоминания об Уиллоу Холлоуэй, стоящей около театра с программкой в руке.

Я взглянул на Бенни, его щеку, испачканную глазурью, и улыбнулся.

– Это был хороший день рождения.

Глава седьмая

Уиллоу

Утром в понедельник на уроке английского я села за единственную свободную парту – на последнем ряду возле Айзека Пирса. Он уже сидел на своем месте, которое я заняла на прошлой неделе, – откинувшись, скрестив руки и раскинув ноги. Он смотрел прямо перед собой, когда я прошла по проходу, и я постаралась лишь мельком взглянуть на него. Кожаная куртка, джинсы, ботинки. Жесткие, угловатые черты его лица уже не казались божественными, как под сценическим светом, но оставались такими же поразительно красивыми.

Я уселась за парту рядом с ним и засунула рюкзак под ноги. Неземная игра Айзека все выходные не отпускала меня. Казалось странным сесть рядом с ним на чем-то таком обычном, как урок английского, хотя я начинала понимать, почему Айзек хранил слова для сцены – он сидел на стуле так, словно тот едва мог удержать его.

«Он слишком велик для этого городка».

Я бросила на него взгляд и увидела, что и он исподтишка смотрит на меня. Сердце подпрыгнуло в груди. Мы оба отвернулись. Я сидела идеально неподвижно, пока электрическое покалывание не сошло на нет.

«Черт побери».

– Привет, – прошептал чей-то голос слева от меня.

Я повернула голову и увидела Энджи, склонившуюся над спинкой стула и уставившуюся на меня. В ее карих глазах плясало веселое изумление. На ее толстовке был нарисован графический носорог и надпись «Пухленьким единорогам тоже нужна любовь».

– Мы встречались? – спросила она. – Ты кажешься знакомой? Мы тусили в прошлую пятницу вместе или я себе это придумала?

– О, привет, – ответила я, одаряя ее улыбкой. – Как дела?

Она взглянула на мистера Полсона, который все еще разбирался с грудой бумаги на столе, а потом показала мне наклониться поближе. Мы склонились друг к другу, перешептываясь, прямо как раньше с Мирандой и девочками в Нью-Йорке. Прежде чем «X» вычеркнул их из моей жизни.

Энджи кивнула на Айзека позади меня.

– Словно сидишь с Китом Хэрингтоном, да? Или Брэдом Питтом времен «Легенды осени».

Я подавила улыбку и пожала плечами.

– Думаю, я справлюсь.

– Уверена? Ты даже не помнила о моем существовании секунду назад, это разбивает мне сердце. – Ее глаза расширились, и она склонилась ближе ко мне. Ее шепот перешел в шипение. – Ты влюбилась в него? Я все говорю тебе, что это безнадежный вариант, но, может, и нет. Возможно, ты ему тоже нравишься. Тебе стоит сказать ему, что видела спектакль. Скажи, что плакала.

– Тс-с-с, – я хлопнула ее по руке, и по мне пробежал разряд жаркого смущения. – Я не плакала.

Энджи вскинула брови.

– Черт. Ты видела это?

– Не волнуйся, – заметила она. – Он на всех так действует. – Она кивнула на Дуга Кили на другом конце класса. – Иногда качки бьют себя в грудь и швыряются грубостями в его адрес, но Айзек быстро их затыкает. Словно прыгающий лев. Или ягуар? – она постучала ногтем о передние зубы. – Кто самый сексуальный в семействе больших кошек?

– Пантера, – прошептала я, а затем закатила глаза. И все же было приятно сплетничать о парне с подругой. Нормально.

«Вот только парень, о котором мы говорим, в действительности мужчина, и сидит прямо рядом со мной».

– Пантера, да, – согласилась Энджи, чересчур громко. – В любом случае, о чем я говорила?

– Качки льют дерьмо на Айзека? – прошептала я.

– Эм. Это великолепное зрелище. Я не фанат жестокости, но наблюдать за ним, делающим что угодно, сексуально. Он такой… возбуждающий. – Она одарила меня похотливым взглядом. – Заставляет задуматься, каков он в постели. Понимаешь?

Легкое возбуждение пробежало по спине, прежде чем превратиться в нечто уродливое и тяжелое в груди. Легкие напряглись, дыхание стало отрывистым. Мысль о том, чтобы находиться в постели с красивым мужчиной вроде Айзека – или любым мужчиной вообще – была приятной болью желания, которое гнило под черной «X». Меня сразу накрыла грусть, ведь такой безобидный комментарий и естественная часть человеческой природы стали настолько грязны для меня. Я уселась обратно, подальше от теплой энергии Энджи.

Разговоры о мальчиках были, очевидно, еще одним пунктом в списке, который Ксавьер вычеркнул из моей жизни.

Энджи неправильно поняла мою реакцию, и ее дружеская улыбка погасла.

– Ой, не пойми меня неправильно. Я на сто процентов девушка Нэша…

– Нет, я не… – промямлила я. – Знаю, что ты с Нэшем. Я просто…

– Доброе утро, класс, – сказал мистер Полсон, подходя к доске.

Я с облегчением перевела внимание на него, хотя я все еще чувствовала на себе растерянный взгляд Энджи, сидящей слева. Справа от меня Айзек смотрел прямо перед собой. Лицо застыло, словно камень. И я сразу же поняла, что он слышал каждое слово из моего с Энджи разговора. Меня накрыла волна смущения, и я постаралась не обращать на нее внимания. Скорее всего, он привык, что девушки шепчутся о нем, и в любом случае я была слишком молода для того, чтобы он удостоил меня вниманием.

– Несколько объявлений, – сказал мистер Полсон. – На следующей неделе в продажу поступают билеты на весенний бал. Танцы будут проходить в спортивном зале в марте… – он уставился на бумагу в руке. – Пятнадцатого марта. Еще если кто-то из вас читал «Трибуну Хармони», а не Twitter, вы знаете, что Общественный театр Хармони объявил своим следующим спектаклем шекспировского «Гамлета».

Словно существовал другой «Гамлет». И сразу же все взгляды устремились к Айзеку, который даже не шевельнулся под внезапным пристальным вниманием.

– Знаю, многие из вас видели невероятное выступление мистера Пирса в роли Эдипа, – сказал мистер Полсон, сияя, как гордый отец. Он показал на себя большим пальцем. – Этот любитель классики видел его дважды. Браво, Айзек. Я уверен, что говорю от лица многих, утверждая, что мы ждем не дождемся твоего выступления в самой знаменитой пьесе Барда.

Айзек не ответил, но слегка кивнул. Я нахмурилась, гадая, надо ли Айзеку вообще проходить прослушивание на роли. Потом я вспомнила, как он падал на колени в агонии, а фальшивая кровь текла по его щекам.

Скорее всего, нет.

– Поэтому, – продолжил мистер Полсон, – ОТХ проводит открытое прослушивание в следующую среду, в семь часов вечера, в здании театра.

Я вскинула голову. Краем глаза я заметила, что Айзек повернул голову в мою сторону в ответ на мое движение. Мы встретились взглядами, и снова, прежде чем он отвернулся, я ощутила этот электрический разряд, в этот раз смешанный с любопытством.

– Я оставлю информацию на доске объявлений для любых полных энтузиазма актеров, которые хотели бы попробоваться на роль, – сказал мистер Полсон. – Я поставлю дополнительные баллы в конце нашего курса «Поэзии и драмы» тем, кто получит хоть какую-то роль. И волонтерам, которые помогут с постановкой.

Эти новости не заставили всех кинуться к доске объявлений, и Полсон начал урок о символизме в «Преступлении и наказании». Я смотрела сквозь доску, а в голове была масса мыслей о предоставляющихся возможностях.

«Открытое прослушивание».

Глубоко внутри огонек, потянувшийся к сцене вечером в пятницу, мечтающий научиться делать то, что умеет Айзек, снова вспыхнул. Мгновение он горел ярко и уверенно, а потом снова погас. Что вообще я знала об актерской игре? В последний раз я стояла на сцене, когда великолепно изображала Обезьяну № 3 в детсадовской постановке Мисс Меллон «Встречайте Животных, живущих в джунглях!»

«Плохая идея», – подумала я. Это настоящий театр с настоящими актерами. И это Шекспир. Люди годами учатся, чтобы играть в пьесах Шекспира.

Когда прозвенел звонок, я помедлила у доски объявлений мистера Полсона, достаточно долго, чтобы запомнить интернет-адрес ОТХ. Однако орлиные глаза Энджи это заметили. Выходя из класса, она взяла меня под руку с фамильярностью, от которой мне хотелось одновременно прижаться поближе и отстраниться.

– Ну вот, мисс Холлоуэй, – сказала она. – Я и понятия не имела, что вы фанатка старика Уилла Шекспира.

– Я не фанатка, – ответила я. – Мне просто… любопытно. И папа надоедает мне, повторяя о необходимости внешкольных занятий.

– Ух. Или мысль о том, чтобы побольше времени проводить с Айзеком Пирсом, является скрытой мотивацией?

– Я не заинтересована в Айзеке, – ответила я.

Я вытащила руку из ее хватки чересчур резко, и моя нога в ботинке на низком каблуке подвернулась. Было не больно, но я врезалась в кого-то. Высокого, твердого, как кирпичная стена, одетого в черную кожаную куртку. Сильная рука метнулась вперед, чтобы удержать меня, и, подняв голову, я увидела над собой лицо Айзека Пирса.

«Ну, конечно».

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответил он.

«Он говорит…»

Мы стояли близко, слишком близко друг к другу. Почти как танцующая пара. Я чувствовала запах мыла, нотки мяты, кожу куртки и слабый запах сигарет. Он казался невозможно привлекательным. Я быстро пробежалась глазами по его лицу, словно боялась что-нибудь упустить. Когда мой взгляд встретился с его зелеными глазами, по мне снова словно пробежал разряд электричества. Я отступила назад.

– Ага, так… прости… что врезалась в тебя.

«О боже, соберись. Он не бесценная статуя».

Я чувствовала, как угорает Энджи позади меня, и мои щеки вспыхнули.

Серо-зеленые глаза Айзека смягчились. На долю секунды я подумала, что он что-нибудь скажет. Но его лицо снова стало суровым, и он пошел прочь.

– Ладно, – сказала я ему в спину. – Было приятно поболтать с тобой.

Я повернулась и увидела, что Энджи выжидающе смотрит на меня, приподняв брови.

– Что?

– Ты коснулась его. Он коснулся тебя. Твоя жизнь изменилась навсегда?

Мне пришлось рассмеяться, и все мое раздражение исчезло.

– Ты заноза в заднице, ты это знаешь?

Она широко улыбнулась.

– Мне такое говорили.

Мы остановились у моего шкафчика, и Энджи облокотилась о соседний, пока я меняла тетради по английскому на тетради по экономике. Через один блок шкафчиков Айзек набирал комбинацию на замочке. Я не отводила взгляда от своих вещей, пытаясь игнорировать желание взглянуть на него.

«Ну, ладно, он прекрасен. Я должна хотеть смотреть на него. Это нормально».

– Итак, – Энджи растянула слово на чудовищное количество секунд. – Я собираюсь сказать это еще раз, а потом оставлю тебя в покое, обещаю, – она похлопала ресницами и надула губки, как выпрашивающий что-то щеночек. – Ежегодный альбом?

Было бы так легко сказать «да». Ежегодный альбом – это нечто безопасное. То, что можно делать в качестве дополнительных заданий. Записывать жизни других ребят – похоже на научный эксперимент «Как выглядит кто-то нормальный». Но воспоминание об игре Айзека той ночью – тот катарсис эмоций – манило меня. «Гамлет» казался первым шагом вперед, который мне нужно было сделать, чтобы выбраться из-под черной «X» Ксавьера. Или, по крайней мере, постараться.

Я захлопнула шкафчик и взглянула на Энджи, а потом вздохнула.

– Знаю, ты мне не поверишь, что это не из-за Айзека, но я хочу пойти на прослушивание по «Гамлету».

«Ну вот. Сказала. Дороги назад нет».

– Да? – Энджи поджала губы. – Ты раньше-то играла на сцене?

– Никогда, – ответила я. – Глупо, да? Я не получу роль. Не знаю, о чем думаю.

– Нужно мыслить позитивно, Холлоуэй, – сказала Энджи, а затем смягчилась. – Правда, если ты этого хочешь, тогда давай. Я помогу.

– Поможешь?

– Ага, – она закатила глаза, – то есть честно, из тебя получится шикарная Офелия.

– Офелия, – произнесла я, перекатывая имя на языке, словно сладкую конфету, и порылась в памяти в поисках того, что знала о Гамлете. Я почти ничего не помнила. – Разве это не она сошла с ума и убила себя?

– Именно. Большая, сочная роль. Значимая. Моя королева, Кейт Уинслет, играла ее. И Джулия Стайлс. Хелена Бонэм-Картер…

– Правда? – спросила я, и мои надежды воспряли, чтобы затем снова рухнуть. – Если это важная роль, они не отдадут ее новичку вроде меня.

Энджи фыркнула.

– Режиссер, Форд, верит таланту, а не опыту. Почему еще, как ты думаешь, Эдип полон продавцов продуктовых и парикмахеров, а не выпускников вузов? Тебе нужен сногсшибательный монолог для прослушивания. – Она театрально ткнула пальцем в коридор. – Отправляйся в библиотеку.

– Эм, что? – засмеялась я, испытывая благодарность к этой странной доброй девчонке за то, что пыталась влезть в мою жизнь.

– Отправляйся в библиотеку, – сказала Энджи. – Понимаешь? Типа «отправляйся в монастырь». Из «Гамлета».

– О. Точно.

Она взглянула на меня, сузив глаза, а затем стала отсчитывать предметы по пальцам.

– Ты раньше никогда не играла. Ты не знаешь пьесу. Ты сомневаешься, что получишь роль. И ты не пытаешься тусить с Айзеком Пирсом каждый вечер в течение следующих двух месяцев, – она вскинула обе руки. – Милая, ради чего, черт побери, ты проходишь прослушивание?

Я пожала плечами, не глядя на нее.

– Мне нужно что-то делать.

– Немного поздно вступать игру по приему в колледж.

– Дело не в том, что…

– Тогда в чем? – мягкое выражение лица Энджи сменилось беспокойством. Она положила ладонь на мою руку. – Эй, я здесь, с тобой.

Последнее заявление почти что вырвало правду из меня. Слезы грозили пролиться, но прежде, чем я заговорила, огромный парень с короткими светлыми волосами, в синей ветровке Джорджа Мэйсона, вместе с несколькими приятелями прошел мимо нас. Он остановился, увидев меня, и пробежался по мне бледно-голубыми глазами.

– Привет, принцесса. Ты новенькая, да? Видел тебя тут. И мне нравится, что я вижу.

Нормальная девушка закатила бы глаза на такие тривиальные и глупые заявления. Или сказала бы ему отвалить. Или, возможно, ей бы это польстило, особенно если этот парень был ее типом качков. Но у меня в груди все напряглось, и воздух словно стал тоньше, его было сложнее вдохнуть, когда парень навис надо мной.

Энджи наклонилась ближе ко мне.

– Уиллоу, познакомься с Тедом Бауэрсом. Стероидный капитан команды по борьбе.

Тед поморщился от гнева.

– Заткнись, Энджи, задрот. – Он опять повернулся ко мне, и на его лице снова появилась дружелюбная улыбка. Он сделал шаг ближе ко мне. – Нам нужно как-нибудь потусить вместе. Я тут все тебе покажу.

Я почувствовала, как кивнула, в то время как каждая моя частичка отшатнулась от его очевидных намерений. Я онемела и едва могла вздохнуть. Я умоляла всех богов, что слышали меня, не позволить панической атаке захлестнуть меня прямо посреди коридора.

– Ты боишься меня, принцесса? – спросил Тед, глянув назад на друзей, чтобы посмеяться. – Я не кусаюсь. Только если ты сама этого не захочешь.

Мое горло стало сжиматься, перед глазами затанцевали огоньки. Словно издалека я слышала, как Энджи говорит Теду заткнуться, а потом появился Айзек Пирс.

Он встал между мной и Тедом подобно щиту, возвышаясь над борцом. Исходящий от него запах дыма и мыла, словно нюхательные соли, привел меня в чувства. Я сделала глубокий вдох, и головокружение слегка отступило.

– О, гляньте-ка, это Эдип, – сказал Тед. – Ну что, трахнул свою мать? Понял? Трахнул… мать?

– Отличная шутка, Тед, – сказала Энджи. – Очень оригинально.

Он проигнорировал ее, не отрывая взгляда от Айзека.

– Отойди от маленькой принцессы, Пирс. Она слишком юна для тебя.

Айзек склонил голову набок. Тед на добрых десять килограммов был тяжелее его, но внезапно мне стало страшно за этого придурка. От Айзека веяло опасностью, отчего у меня на руках волоски встали дыбом.

– Ну? – спросил Тед. – Можешь что-нибудь сказать, мудак? – Теперь его понесло. Тед пихнул одного из друзей, который не казался таким уверенным. – Эй, как ты можешь все еще быть в старшей школе? Тебе разве типа не тридцать уже? Или тебя освободили из-под стражи на время общественных работ?

Стоя так близко к Айзеку, я ощущала напряжение, исходящее от него. Так пантера готовится к прыжку. Пальцы Энджи впились в кожу на моей руке. Маленькая толпа зрителей затаила дыхание. Наблюдая.

Тед еще не закончил. Его смех стал мрачным и уродливым.

– Уже давно не видел твоего старика, Пирс. Где ты закопал его тело? Рядом с мамой?

«Покойся с миром, Тед Бауэрс», – подумала я.

Айзек вытянулся в полный рост, но Тед ударил первым, врезав обеими руками в грудь Айзека, чтобы оттолкнуть его.

В то же самое время дверь класса дальше по коридору распахнулась, а Айзек вспышкой черной кожи врезал правым кулаком прямо в лицо Теда. По коридору разнесся треск костяшек, врезавшихся в кость, а затем последовал крик. Тед отпрянул назад. Из его носа потекла кровь.

Толпа взорвалась охами, смехом и бормотанием.

– Что все это значит? – Мистер Тайлер, учитель биологии, ступил в коридор и протолкнулся через все увеличивающуюся толпу. – Сейчас же разойдитесь, приятели. – Он взглянул на окровавленный нос Теда и резко повернулся к Айзеку: – Стой, Пирс. В кабинет директора. Сейчас же.

Айзек не шевельнулся, а спокойно ждал, когда Тед оправится. Скорее всего, чтобы дать сдачи. Айзек уже даже не сжимал кулаки, но казалось, словно был готов ударить.

– Ты покойник, Пирс, – сказал Тед, сбрасывая руки друзей, желающих помочь. – Мне надоел весь этот бред, что ты тут ходишь, словно хозяин этого чертового места.

– Хватит, мистер Бауэрс, – сказал мистер Тайлер, разведя руки в стороны между двумя парнями. – Айзек. Иди.

Айзек медленно, с хрустом повернул шею, не оставив сомнений насчет того, кто действительно владел коридорами Джорджа Мэйсона. Девушки пристально смотрели на Айзека, пока он надевал рюкзак. Он взглянул на меня в последний раз, прежде чем повернуться и направиться в кабинет директора.

– Наслаждайся отстранением от занятий, придурок, – крикнул ему вслед Тед, напрасно пытаясь вернуть главенство.

Толпа разошлась, и стало ясно, что все шепотки и бормотания совсем не о Теде, проявившем храбрость, бросившем вызов Айзеку. Тед тоже это осознал и, вырвавшись из хватки друзей, вытер окровавленный нос о рукав и ушел прочь по коридору.

– И вот почему, леди и джентльмены, – сказал Энджи, – не стоит связываться с Айзеком Пирсом.

Я повернулась к ней.

– Его отстранят от занятий?

Она пожала плечами.

– Это будет не в первый раз. Хотя я никогда раньше не видела, чтобы он защищал честь какой-нибудь девушки. Это что-то новенькое.

Энджи увидела, что я все еще смотрю вслед Айзеку.

– Эй, типа честно, девочка. Тебе он нравится? Потому что… – она замолкла и покачала головой.

– Меня он не интересует в этом смысле, – сказала я. – И даже если бы я…

– Да?

– Ничего.

– Уверена? – на ее лице появилось беспокойство. – Ты хочешь о чем-то поговорить? Мне все кажется, что…

Я прикусила щеку.

– Нет. Ничего такого.

Ничего, о чем я бы могла ей рассказать собственным голосом и словами. Шансы, что я получу роль в «Гамлете», а уж тем более роль Офелии, были слишком малы. Но мне нужно превратить ничто во что-то, прежде чем я погасну навсегда.

Глава восьмая

Айзек

– Ну, Айзек? – мистер Диллингз, директор, откинулся на стуле, барабаня пальцами по груди. – Как учитель я не имею привычки поощрять учеников пропускать последний год и получать диплом об общеобразовательной подготовке… но разве мы это уже не проходили?

Я встретился с ним взглядами, не моргая. Мы не впервые вели этот разговор. Когда мне исполнилось восемнадцать, в середине одиннадцатого класса, я ввязался в драки на кулаках с тремя членами команды Теда Бауэрса. Тогда Диллингз предложил получить диплом об общеобразовательной подготовке. Я бы мог получить полноценную работу, чтобы помочь бате оплатить счета. А унижение от того, что я остался на второй год, исчезло бы вместе со мной.

Но такой диплом не то же самое, что закончить школу. Он кричал об исключении. И, в любом случае, я хотел получить образование. Смерть мамы выкинула меня из потока жизни, оставив плавать и хватать ртом воздух подобно рыбе на суше. Я забрался обратно, надеясь вернуть маленькие кусочки нормальной жизни. Вместо этого все накапливалось: бедность, отец-алкоголик и задержка на год в школе, пока актерское мастерство не стало единственным, что защищало меня. Игра на сцене помогала изгнать демонов, кричащих в моем сердце. Роль преступника в школе не давала им порвать меня на куски.

Мама хотела, чтобы я закончил школу.

«Оставайся в школе, малыш, – повторяла она снова и снова. – Этот мир постарается что-то у тебя забрать, но он никогда не сможет забрать твой разум и то, чем ты его наполнишь».

Я хотел бросить школу тысячу раз, но ее слова заставляли меня продолжать. И я хотел послужить хорошим примером Бенни. Какой бы он вывод сделал, если бы я не закончил школу?

– Сейчас не время, не так ли? – сказал мистер Диллингз. – До выпуска осталось всего шесть месяцев. Ты все еще можешь ходить с двенадцатиклассниками, если это важно… – он замолк, позволив правде повиснуть между нами: ты нам больше не нужен.

– Ага, – сказал я, поднимаясь. – С меня хватит.

Диллингз вздохнул с облегчением и поднялся вместе со мной. Он разгладил пиджак дешевого костюма. – Думаю, так будет лучше. Ты умный молодой человек с большим талантом. Я не сомневаюсь…

Я вышел и закрыл дверь, не услышав, что за жизненно важный совет он хотел мне дать.

Коридоры были пусты. Никто не видел, как я вышел из «Джордж Мэйсон Хай», оставив все вещи в шкафчике, и направился через парковку к моему Dodge. Я завел двигатель, но не двинулся с места, не зная, в каком направлении ехать, какую дорогу выбрать.

Батя ожидал, что я буду работать на нашем умирающем предприятии, но оно не приносило денег. Я сомневался, что Мартин мог позволить себе платить полную зарплату работнику театра. Возможно, я мог бы работать в автомастерской в Брэкстоне, неплохо зарабатывать, чтобы увеличить мои жалкие накопления…

Я бросил взгляд назад, на Джорджа Мэйсона.

– Так что, черт возьми, такого? – сказал я, словно, произнесенные вслух, эти слова могли укорениться в моем сердце. – В школе нет ничего такого, что было бы мне небезразлично.

Уиллоу Холлоуэй…

Конечно, такая красивая девушка появляется за три дня до того, как меня выкидывают. Я не знал ее, и она не знала меня, но она стала первым ярким огоньком в этом дерьмовом мире вне сцены. У нас ничего никогда бы не получилось, но я начал ждать урока английского рядом с ней. Чтобы почувствовать сладость ее духов и посмотреть, как волосы мягко падают на ее плечи. Мой взгляд повсюду следовал за ней, и я сразу же заметил, как Тед и его приятели испугали ее до чертиков.

Чертов Тед Бауэрс. Он смотрел на Уиллоу так, словно она еда, которую он собирается поглотить. Должен поглотить. Я хотел стереть эту наглую улыбку с его лица, но держался, пока Тед не сделал замечание о моей матери, и тогда я потерял контроль.

Я зажег сигарету, разминая саднящие костяшки. Я ужасно себя чувствовал из-за того, что меня выкинули из школы. Но я ударил Теда Бауэрса за свою мать и Уиллоу Холлоуэй, и поэтому это можно вынести.

Я нажал на педаль и выехал с парковки.

Вернувшись к трейлеру, я припарковался во дворе, но не вышел. От мысли о том, чтобы зайти внутрь и встретиться с батей, я испытывал усталость. Он доставал меня, говоря, что нужно бросить школу и больше работать, но исключение из школы даст ему лишь повод выплеснуть свой бездонный колодец ярости.

Вместо того чтобы пойти в трейлер, я направился по грязному снегу и слякоти к восточной части свалки. Остановившись у фуры, я похлопал свежей пачкой сигарет о ладонь. Меня остановил тихий голос. Было девять утра, но Бенни находился под перевернутым грузовиком, напевая себе под нос рэп.

Я убрал сигареты и свистнул. Бенни выглянул из-под грузовика и вытащил наушники. Его глаза расширились.

– Йо, Айзек. Что ты тут делаешь?

– Мог бы задать тебе тот же вопрос, – я наградил его строгим взглядом. – Почему ты не в школе?

Он уставился на меня.

– А ты?

Я засунул замерзающие пальцы в карманы куртки.

– С меня хватит. Я получу диплом об общеобразовательной подготовке.

Бенни вылез из-под грузовика.

– Ты бросаешь школу?

– Мне девятнадцать, – сказал я. – Я взрослый. Это правильное решение. А вот ты прогуливаешь, и из-за тебя мама может попасть в неприятности, из-за твоих прогулов.

Он поморщился, но я увидел его виноватый взгляд.

– Я не хотел идти туда, – он потянул за край куртки, подаренной мной. – Когда нет денег, тебя будут доставать из-за новых вещичек так же сильно, как из-за старых.

– А. Ты часто так поступаешь?

– Нет.

– Правда?

– Правда, – ответил он, и я ему поверил. В этом были все мы: я, тринадцатилетний пацан и наша странная дружба. Мы были честны друг с другом несмотря ни на что.

Я сел на шину фуры. Бенни сел рядом со мной.

– Так что случилось? – спросил он.

– Я несильно ударил его кулаком.

Темные глаза Бенни так расширились, что стали видны белки.

– Ты это сделал? Кого? Почему?

– Один идиот надоедал новенькой.

– Ооо, девушка? – он пихнул меня.

– Ага. В школе ДМ есть девушки.

– Кто она? Как ее зовут?

– Неважно. Скорее всего, я ее больше не увижу. Или, может быть, я… – я замолк, вспомнив, как Уиллоу выпрямилась при объявлении о прослушиваниях по «Гамлету», словно кто-то назвал ее имя.

– Хочешь увидеть ее, – сказал Бенни, широко улыбаясь. – Оооочень хочешь. Она тебе нравится.

Я толкнул его локтем.

– Как, черт возьми, ты понял?

– Тебя выкинули из школы из-за нее, это во-первых, – ответил он. – А во-вторых, выражение твоего лица стало таким мягким и сентиментальным.

– Неправда, – заметил я.

– Как ее зовут?

– Уиллоу.

Он сморщил нос.

– Самое белое имя белой девушки, которое я слышал.

Я засмеялся.

– Она еще и супербогатая. И юная.

«И совершенно вне досягаемости».

Моя улыбка померкла.

– Какого черта я обсуждаю ее с тобой? Тебе нужно тащить свою задницу в школу. И делать это завтра и послезавтра. Я буду рядом, чтобы проверить.

Бенни закатил глаза.

– Ладно, ладно.

Наступила тишина.

– Будешь скучать по школе? – спросил он.

– Нет, – я искоса взглянул на него. – Да. Немного.

– Правда?

Я кивнул. Рука дернулась к пачке. Бенни знал, что я курил, но я держал сигареты подальше от него.

– По чему именно? – спросил он. – Потому что я не знаю, по чему мог бы скучать.

– Ты будешь скучать по разным занятиям. Клубам после школы или спорту с друзьями. Танцам.

– Наверное, да, – согласился Бенни.

– Я не стану весь день бездельничать. Теперь мне нужно работать, – я потянул за его рукав. – А тебе нужно пойти в школу. Прямо сейчас. Я отвезу тебя.

– Ни за что. Они позвонят маме на работу. У меня нет записки.

– Я напишу тебе ее, – я встал. – Давай. Здесь холодно.

Он вздохнул и театрально поднялся с шины.

– Эй, твой отец разозлится из-за того, что ты бросил школу?

– Скорее всего.

– Он побьет тебя?

– Возможно.

– Айзек, – Бенни остановился и со страхом взглянул на меня. – Ты скоро уедешь из Хармони.

Честность. На сцене и с Бенни. Я держался за эти талисманы.

– Да, – ответил я. – Уеду.

Бенни тяжело сглотнул, провел рукой по глазам, а затем кивнул.

– Хорошо.

Глава девятая

Уиллоу

Тем же днем Энджи помогла мне просмотреть пьесы и книги в поисках монолога для прослушиваний. Пока она искала, я пролистнула «Гамлета», просматривая сцены с Офелией. Слова были английские, но мне понадобился переводчик. Что, черт возьми, хотел сказать Шекспир? Я не могла понять строки Офелии.

– Сосредоточься, – сказала Энджи, забирая у меня пьесу. – Ты не можешь идти на прослушивание по «Гамлету» со строками из «Гамлета». Это неправильно. Найди другой монолог Шекспира, чтобы показать, что справишься с ним.

– Я вообще не могу с ним справиться, – ответила я. – Я понятия не имею, что делаю или о чем вообще эта пьеса.

Энджи заговорила с деланым испанским акцентом.

– Позволь объяснить. Нет, слишком долго. Я подытожу: Гамлет – принц Дании. Его папа, король, умер, и хотя прошло всего два месяца, его мама вышла замуж за его брата Клавдия. Теперь Клавдий король. Гамлет считает, что это неправильно.

– Очень по-шекспировски.

– Однажды ночью трое стражников видят призрака и рассказывают об этом Гамлету. Гам тоже его видит. Это его отец. Он говорит, что Клавдий вылил яд в его ухо и убил его. Гамлет поражен. Но подожди, он встречался с Офелией, дочерью Полония. Полоний – правая рука Клавдия. Полоний говорит Офелии, что Гамлет слетел с катушек и ей нужно с ним порвать.

– Офелия и Гамлет влюблены, но типа тут же чертов патриархат, да? Она поддается давлению и соглашается порвать с ним. Гам раздавлен и толкает речь, что все женщины суки, предательницы, а Офелии стоит отправиться в монастырь и никогда не иметь потомства. Потом Гамлет бросает вызов матери, пока Полоний подслушивает и… упс! – Гамлет убивает Полония.

– Офелия, потеряв своего мужчину и отца, теряет рассудок. Она сходит с ума, поет несколько грязных песенок про секс и топится в реке. Потом происходит еще куча дерьма, пока практически все актеры не умирают. Занавес, – Энджи вздыхает, сверкая улыбкой. – Все поняла?

Мгновение я смотрела на нее, а потом начала медленно хлопать.

– Энджи, я даже не могу…

– Знаю, – ответила она, смеясь. – Я сама себя поражаю иногда.

Даже с заметками Spark Notes Шекспир все равно был словно написан на другом языке. Я точно провалюсь по полной, если пойду на прослушивание с одним из этих монологов.

Я готова уже была в миллионный раз бросить все это предприятие, когда прочитала синопсис пьесы под названием «Растеряша». Главной героиней была Роузи, застенчивая молодая женщина, затворница, и Клифф, одинокий водитель грузовика, которого однажды вечером она приводит домой.

Слезы жгли мои глаза, когда я читала кульминационный монолог Роуз, воспоминание о ночи в зоопарке. Она ходила туда, чтобы взглянуть на элегантных журавлей, стоящих в спокойной темной воде. Группа шумных хулиганов пришла однажды ночью в зоопарк, включив громкую музыку. Они кидали в птиц камнями, ломая им ноги и убивая их, пока Роуз кричала и кричала…

Я перечитала монолог. Потом еще раз, мое сердце ныло.

Я нашла монолог для прослушивания.

* * *

За ужином раздавался звон серебряных столовых приборов. Папа держал вилку в одной руке, а телефон в другой. Мама ковырялась в суфле, а потом поменяла вилку на бутылку вина и налила себе третий бокал. Я съела больше, чем обычно. Я не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой голодной, и не только до еды. Я с нетерпением ждала наступающих событий. Мне было чего ждать, пусть даже я выставлю себя дурочкой перед режиссером ОТХ.

«Но я попытаюсь. А это уже что-то».

Я слегка улыбнулась, думая, что бабушка была бы довольна. Впервые с отметки «X» я не сидела в кубе льда, просто пытаясь пережить ужин, чтобы сделать слабую попытку выполнить домашнее задание, а потом свернуться клубком на полу комнаты, завернувшись в плед, и надеяться выспаться.

– Я решила, какой внеклассной деятельностью буду заниматься.

Было забавно наблюдать, как родители вскинули головы одновременно.

– Правда? – папа медленно прожевал еду и сглотнул. – Это радует.

– Поздновато, – пробормотала мама. – Сроки подачи документов в лучшие колледжи пропущены. Лучшее, куда она может поступить, это в местный колледж, боже упаси, и постараться подать заявку весной.

– Что такого ужасного в местном колледже? – спросила я. – К тому же я не уверена, что хочу в колледж.

Мама казалась пораженной.

– Конечно же, тебе нужно идти в колледж. Почему ты не хочешь в колледж?

– Реджина, – предупреждающе сказал папа и взглянул на меня. – Мы можем попозже поговорить о колледже. Сначала расскажи нам, чем ты решила заниматься. Дебатами? Ты всегда была в этом хороша.

– Я собираюсь пройти прослушивание для пьесы в ОТХ.

Папа пристально посмотрел на меня, его желваки двигалась так, словно он много чего хотел сказать по этому поводу, хотя я не могла представить, что именно.

Мама фыркнула, словно почувствовала какой-то неприятный запах.

– Актерское мастерство?

– Да.

Отец медленно прожевал зеленые бобы в миндальной панировке, потом вытер рот салфеткой.

– Хм. Это не совсем… академическое занятие.

– Но этим я хочу заниматься, – ответила я.

– Почему? – спросила мама так, словно я хотела присоединиться к цирку.

– Я только что сказала почему, – заметила я. – В качестве внеклассного занятия.

Папа строго посмотрел на меня.

– Это же не из-за того мальчика, да?

Я замерла.

«Он знает. Он знает об «X». И вечеринке. И о том, что произошло».

Мама переводила взгляд с него на меня.

– Какого мальчика? Кто?..

Папа опустил салфетку. Казалось, мое молчание подтвердило то, что он собирался произнести.

– У одного парня в офисе дочка учится в Джордже Мэйсоне. Когда он узнал, что и у меня тоже, то много рассказал о мальчике по имени Айзек Пирс.

Вздох облегчения снял напряжение с моих застывших конечностей, и я на мгновение обмякла на стуле. А потом во мне вспыхнуло негодование и я сжала салфетку под столом. Отец, которому было сложно вспомнить хоть одного из моих друзей в Нью-Йорке, заметил Айзека Пирса. Зачем он вмешивается в мою жизнь теперь, когда слишком поздно? Какого черта никто в офисе не рассказал ему о Ксавьере Уилкинсоне?

– Кто такой Айзек Пирс? – требовательно спросила мама.

– Парень из школы, – ответила я. – Я едва его знаю…

– Гэри Вэнс, мой коллега, говорит, что Айзек двенадцатиклассник, но намного старше остальных ребят. Его оставили на второй год, и ходили слухи о проблемах с законом…

– Он остался на второй год, потому что его мама умерла и он целый год не разговаривал, – рявкнула я. – Ты так говоришь, словно он идиот или дегенерат. А он таким не является.

Папа поджал губы, затем кивнул самому себе, словно только что подтвердил свои худшие подозрения. – Гэри говорит, что этот парень живет с отцом-алкоголиком в трейлере на свалке, и хуже того: его отец – один из наших владельцев франшизы. Гэри говорит, что его заправка – позор.

Рука мамы подлетела к губам.

– Боже, Уиллоу.

– Что? – я уставилась на довольное лицо отца. – Теперь всех так судишь? Ну, не разбогател он на грязных нефтяных деньгах, ну и?

– Грязных, – фыркнула мама.

– Кто теперь судит?

– Откладывая деловые моменты в сторону, нужно сказать, что у парня определенная репутация, – заметил отец, словно являлся официальным историком семьи Пирс. – Он какой-то актер. Играет в пьесах Общественного театра Хармони.

Отец точно так же мог сказать: «Он отбывает срок в тюрьме».

Мама развернулась ко мне.

– Ты поэтому хочешь играть в театре? Чтобы таскаться за этим мальчиком?

– Ты думаешь сразу же об этом? – воскликнула я. – Знаешь что? Айзек Пирс не преступник. Он сегодня защитил меня от тупого качка, и пусть даже, пусть даже… – теперь я кричала, заметив их многозначительные взгляды. – Я не из-за него иду на прослушивание. Боже, проявите хоть немного уважения, а? Вы хотели, чтобы я чем-то занималась, так вот, я чем-то и занялась.

– Следи за языком, – сказал папа суровым голосом. – И давай не забывать, что ты и дня в жизни не играла в театре. И внезапно хочешь оказаться на сцене перед всем городом?

– Айзек Пирс тоже пойдет на прослушивание? – спросила мама, проговорив его имя как неприличное слово.

– Да, – ответила я, пытаясь изо всех сил контролировать гнев. – Скорее всего, он получит главную роль, потому что он гениален. И, возвращаясь к теме, я, скорее всего, не получу роль. Потому что, цитирую, «я и дня в жизни не играла в театре». Так что просто забудьте о сказанном.

– Мы не хотим, чтобы ты общалась с такими мальчиками, – сказала мама, глухая ко всему, что бы я ни говорила. – Мы приехали сюда, чтобы ты могла начать все заново, но, конечно же, ты сразу же цепляешься к худшим элементам…

– О боже, – я закатила глаза. – Ты не слышишь, насколько смехотворно звучишь? Придурки бывают разных форм и размеров. В городе и сельской местности. Бедные и богатые, все равно.

«Особенно сыновья генеральных директоров».

– Я ни к кому не цепляюсь. Я пытаюсь…

«Найти себя в темноте».

Папа и мама обменялись взглядами, и она молча молила его поставить точку после всего этого. Папа сложил салфетку на столе своим фирменным жестом, словно говоря: «Я только что принял решение».

– Я не стану запрещать тебе проходить прослушивание, если ты этого хочешь. Но что бы ни случилось, – сказал он, – в театре или школе, твои отношения с этим Пирсом должны оставаться строго профессиональными. Он по закону взрослый. Тебе семнадцать лет. Ты знаешь, что это значит?

– Это ничего не значит, – слышу я свой ответ. – Боже, вы сплетники похуже детишек в школе.

Внутри я поежилась, представив, что произойдет, когда информатор папы расскажет ему об отстранении Айзека от занятий за то, что ударил Теда Бауэрса. Родители не были примерами морали для меня. Это одна из вещей, о которой я перестала беспокоиться после того, как «X» закончил со мной. Но он мог все усложнить, если благодаря какому-то чуду я получу роль в «Гамлете».

Мой тон стал более безразличным.

– Не важно, – сказала я. – Я прохожу прослушивание, потому что хочу попробовать что-то новое. Это никак не связано ни с каким парнем.

– Понадеемся, – заметила мама. – Не то чтобы в этом городе было изобилие хороших семей.

– Ради бога, Реджина, – сказал папа. – Ты из окна выглядывала? Ты живешь на улице, полной таких же больших и красивых домов, как и наш.

– Есть нью-йоркские благополучные семьи, а есть сельские благополучные семьи, – ответила мама, поднося бокал вина к губам. – Есть разница, и ты знаешь об этом.

– Так у тебя предубеждения против всего штата Индиана, – заметила я. – А у папы против бедного парня, живущего в трейлере. Поздравляю, вы оба одинаково поверхностные. – Я встала, забирая тарелку. – И я потеряла аппетит.

Я никогда не говорила с родителями вот так. Никогда. Но я проигнорировала аханье мамы из-за моей грубости и крик отца, приказывающего мне сесть обратно. Я утопала на кухню и кинула посуду в раковину.

Потом мне стало плохо.

Я вздохнула. Если бы все было по-другому, я была бы такой же высокомерной и полной предубеждений к Индиане, как мама. Несомненно. Я манхэттенская девушка, родившаяся и выросшая там. Старая я смотрела бы сверху вниз на учеников Джорджа Мэйсона и составила бы свое мнение о каждом из них, еще даже не ступив на порог школы.

«X» изменил все. Нельзя смотреть сверху вниз на кого-то, когда твою самооценку втоптали в грязь, разбили на кусочки, а потом еще и помочились.

Мне нравился Хармони. Мне нравились Энджи и ее друзья. Мне нравился Айзек за то, что заступился за меня сегодня в школе, и за то, что показал мне новые возможности благодаря его игре в «Эдипе». После долгих месяцев замороженной апатии казалось, что положительные эмоции к чему-то или кому-то подобны хранению чего-то хрупкого. Мне нужно было защищать его, прежде чем оно выскользнет из рук и тоже разобьется.

Я прошла обратно в столовую.

– Простите, что так с вами говорила. Клянусь, я прохожу прослушивание не из-за какого-то парня, а потому, что хочу этого. Можно мне теперь пойти наверх делать домашку?

Родители уставились на меня.

– Домашку? – спросила мама – Впервые мы услышали, как ты говоришь слово…

– Да, – сказал папа, обрывая ее. – Но еще одна такая сцена, и не будет никакой пьесы. Ясно?

– Ясно.

И мне и правда было ясно. Папа не имел никакой власти на работе под руководством Росса Уилкинсона, но в нашем доме он был боссом, правящим железной рукой, что раньше меня не беспокоило, потому что я всегда слушалась. Маленькая папина дочка.

Ксавьер вычеркнул и это.

Я поспешила наверх. За закрытой дверью я вытащила фотокопию монолога «Растеряши» из рюкзака. Я снова и снова прочитывала слова, теряясь в мире Роуз. Позволив ее словам стать моими.

Это было легко.

«Они что-то вкололи мне, чтобы я перестала кричать…»

Роуз кричала так, как я кричала внутри себя. Не переставая, весь день, каждый день, крики вырывались откуда-то из глубины. Крики, подобные рвоте. Кричала, пока этот звук не ломал мне кости. Собиралась с храбростью, чтобы взглянуть в зеркало и увидеть, что все еще цела. Я читала книги о людях, сходящих с ума. Как я все еще умудрялась идти вперед, переставляя ноги?

«Ты все еще горишь», – прошептала бабушка.

Я схватила ноутбук, открыла его, вбила URL Общественного театра Хармони. Сайт показал красивый снимок кирпичного здания под синим безоблачным летним небом. Фотографии с последнего спектакля «Эдип» были выставлены внизу, и почти на всех них был Айзек Пирс с бородой и в крови. Его обнаженные эмоции выплескивались с экрана.

Внизу страницы был список для записи на прослушивание «Гамлета». Я записала свое имя, контактную информацию и нажала «отправить».

Глава десятая

Уиллоу

Две недели спустя Энджи отвезла меня на прослушивание.

– Кажется, здесь много народу, – заметила я, выглядывая из пассажирского окна на толпу перед ОТХ.

– «Гамлет» – масштабная пьеса, – ответила она. – Им нужны актеры на роли могильщиков, стражников и путешествующих артистов. – Она пихнула меня. – Ни пуха ни пера.

– К черту, – ответила я. Во рту совсем пересохло. – Встретимся в «Скупе», когда закончу.

– Тебя будет ждать шоколад.

В фойе театра толпились все пришедшие на прослушивание, от учеников колледжа до двенадцатиклассников. Я узнала нескольких ребят из Хармони, а вот студентов колледжа – нет. Я заметила пару девушек постарше, тусящих вместе и болтающих, склонив головы. Претенденты на роль Офелии, возможно. Они окинули меня взглядом и повернулись спиной.

Женщина среднего возраста с темными волосами, завязанными в свободный пучок, сидела за столом регистрации. Она уставилась на меня через очки с толстыми стеклами.

– Имя?

– Уиллоу Холлоуэй, – ответила я с колотящимся сердцем.

Она сделал пометку в списке.

– И на какую роль вы пробуетесь?

– Офелия. Где проводятся прослушивания?

– Там, – ответила она, показав большим пальцем на главный вход в зал.

– Мы проходим прослушивание вместе? На сцене?

– Именно.

– Нас не будут вызывать в комнату поодиночке для прочтения текста? Только перед режиссером?

– Мистер Форд так не поступает, – сказала она с непроницаемым выражением лица. – У него все открыто и прозрачно. Удачи. Следующий?

Я зашла в зал и увидела, что сиденья на две трети заняты потенциальными членами труппы «Гамлета».

«Черт побери».

Я чуть было не развернулась и ушла. Я ни за что не смогу прочитать свой монолог перед всеми этими людьми. Я даже перед Энджи не могла его прочитать, сколько бы раз она ни докучала мне за последние несколько недель.

«Если не можешь прочитать даже монолог перед зрителями, как ты будешь играть в целой пьесе?»

– Не могу, – прошептала я сквозь зубы. – Это глупо. Меня здесь не должно быть.

Однако я заставила себя сесть в заднем ряду, рядом с дверью. Это тупое прослушивание было моим лучшим и единственным планом по избавлению от тьмы и разрушению льда, сковавшего меня. Бездействие не сработало. Мне нужно постараться.

«И если я опозорюсь, то да будет так».

Я закрыла глаза и подумала о вступительных словах моего монолога.

У меня не получалось их вспомнить.

Я открыла глаза. Сердце громыхало в груди. Режиссер, Мартин Форд, поднимался на сцену. Я узнала его по сайту ОТХ. Долговязый парень с непослушными волосами и огромными глазами. Он казался дружелюбным. Словно рад был приветствовать нас здесь. И все равно мне казалось, что меня сейчас стошнит.

Я окинула глазами толпу, ища хоть кого-то, кто так же бы нервничал, как и я.

Мой взгляд остановился на Айзеке Пирсе.

Он стоял в конце зала, один, засунув руки в карманы кожаной куртки. Создавалось впечатление, что он не нервничал, а скучал, словно ждал автобус. На его красивом, точеном лице отсутствовало какое-либо выражение. Потом он повернулся и уставился на меня. На мгновение на его лице отразилось удивление, словно он поверить не мог, что я здесь. Потом он моргнул и быстро отвел взгляд.

– Я вижу тебя, Айзек Пирс, – пробормотала я себе под нос. – Пришло время поделиться мудростью с новичком.

Я встала и пошла в конец зала. Когда я подошла ближе, его грозовые глаза вспыхнули от удивления, а потом снова стали безразличными.

«Боже мой, он так красив».

Смотреть на Айзека Пирса все равно что смотреть на витрину: вздыхать по чему-то, чего отчаянно желаешь, но не можешь себе позволить. И все же… легче быть смелой, зная, что все равно не могу быть с ним или любым другим парнем.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответил он, глядя прямо перед собой.

– Кажется, нас официально не представили. Я Уиллоу.

Он взглянул на меня, потом отвел взгляд.

– Айзек.

– Так, – я облокотилась на стену, подражая его позе. – Когда мы встречались в последний раз, ты ударил того придурка Теда Бауэрса.

– Вроде так и было.

– Это было две недели назад, – я понизила голос. – По слухам, тебя исключили.

Он переступил с ноги на ногу.

– Я ушел. Мое решение.

– Тебя не исключили за то, что ты ударил Теда?

Он взглянул на меня.

– А это имеет значение?

– Думаю, нет. В любом случае, прости.

– За что?

– Тед приставал ко мне, а ты заставил его отойти. Я чувствую себя ответственной.

Айзек пожал плечами.

– Ничего страшного.

– Для меня это не так, – ответила я. – Я хотела поблагодарить тебя.

– Ладно.

Я моргнула.

– Так… спасибо.

– Пожалуйста.

Я издала смешок.

– Тебе говорили, что ты слишком много болтаешь?

Его взгляд медленно прошелся по мне.

– Нет.

От моего лица отхлынула кровь, когда я вспомнила, почему Айзек остался на второй год.

– Прости. Плохая шутка. Просто ужасно нервничаю.

– Я тоже.

Я взглянула на него, сузив глаза.

– Ага, ну да. Ты кажешься спокойным, как… что-то действительно спокойное.

Его губы снова дернулись.

– Это все игра.

– «До стонов», – сказала я и засмеялась.

«Так, мистер Пирс, у вас есть чувство юмора».

– Спасибо, мне это было необходимо, – я прерывисто вздохнула. – Я не ожидала, что прослушивание будет проходить перед другими участниками. Я думала, что мы будем в комнате одни, а не перед расстрельной командой.

– Мартину нравится, когда все прозрачно, – ответил Айзек.

– Так мне и сказали. Ты уже долго с ним работаешь, да?

Он кивнул.

Я прикусила губу. При нормальных обстоятельствах его молчаливость уже оттолкнула бы меня. Но сегодня вечером мои нервы были так натянуты, что не могли сдержать мой язык и я не могла перестать говорить.

– В прошлом месяце я видела тебя в «Эдипе», – заметила я.

– М-м-м.

– Наверное, ты постоянно это слышишь, но твоя игра была невероятной.

Его вздох показался раздраженным, словно он ожидал от меня чего-то лучшего.

– Спасибо.

– Полагаю, ты правда это часто слышишь, – сказала я. – Еще один комплимент просто отскакивает от тебя, да?

– Я сказал спасибо.

«Он не хочет слышать об этом. Заткнись».

– Как насчет этого? – я расправила плечи, стоя рядом с ним. – Смотреть, как ты играешь, – словно смотреть через дверь в другой мир. Мир, где происходят невероятные вещи. Мне удалось сбежать туда, пока я смотрела на твою игру. Так что вместо простого комплимента хочу поблагодарить за то, что отвел меня в другое место на несколько часов. Мне это было нужно. – На последних словах мой голос задрожал. Я резко моргнула, и глаза внезапно стало жечь от слез. – Так лучше?

Айзек взглянул на меня. Я ощутила его взгляд каждой клеточкой тела. Связь. Часть его силы, или магии, или харизмы, направленной прямо на меня. Когда мгновение остановилось, мне стало интересно, каково было бы играть на сцене рядом с ним, окутанной всей этой энергией. Идти вместе куда-то.

«Невозможно, – подумала я и отвернулась, оборвав это мгновение. – Он гений. А я хуже, чем любитель».

Глубокий голос Айзека прорвался в мои мысли.

– Спасибо тебе.

Два медленно произнесенных слова. Больше ничего. И все же казалось, что они сказали все. Теперь, когда я подняла взгляд, его угловатое лицо смягчилось и буря за его серо-зелеными глазами успокоилась. Я уставилась на него, снова пойманная в ловушку его взгляда, окутанная его энергией.

– Пожалуйста.

Мартин Форд призвал присутствующих к вниманию и попросил всех занять свои места. Не говоря ни слова, Айзек и я оттолкнулись от стены и направились к рядам потрепанных, покрытых красных бархатом сидений. Он встал в проходе и жестом показал мне идти вперед, словно держал для меня открытой дверь. Я сняла куртку, и мы сели рядом. Его локоть лежал на ручке кресла между нами, а плечо находилось в сантиметрах от моего. Когда Айзек проникал в мое пространство, я не ощущала удушающего напряжения от близости к нему, как тогда с Тедом Бауэрсом. На меня нахлынул запах сигаретного дыма и мужского геля для душа, мои взбудораженные нервы успокоились.

Мартин Форд вышел в желтый круг света на сцене. Его седые волосы были немного взлохмачены, а рукава рубашки закатаны до локтей. Его улыбка казалась дружелюбной и успокаивающей, но голос звучал по-деловому.

– Спасибо всем, что пришли. Мне так приятно видеть, что пришло столько народу. Когда я назову ваше имя, пожалуйста, выйдите на центр сцены, представьтесь и скажите, какой монолог собираетесь читать. Сегодня вечером мы ничего комментировать не будем. Просьбы прийти еще раз будут отосланы по электронной почте завтра утром. Всех, кого позовут прийти снова, мы будем ждать завтра вечером здесь в это же время. Если не сможете прийти, потеряете любую роль в спектакле. И точно так же, если не можете следовать расписанию репетиций, выставленному на сайте, вас не станут рассматривать на роль. – Он хлопнул в ладоши: – Хватит скучных технических моментов. Давайте начнем.

Я ожидала, что вызывать будут в алфавитном порядке. Или по системе старшинства, и актеры-ветераны пройдут первыми. Но вместо этого имена назывались вразброс. Незнакомцы чередовались с актерами, которых я видела в «Эдипе». Женщина, игравшая Иокасту, исполнила завораживающий монолог из «Короля Лира». Другой мужчина исполнил кусочек из «Сна в летнюю ночь». Студентка колледжа проходила прослушивание с речью Джульетты из «Ромео и Джульетта» – «Что значит имя?».

Я наклонилась к Айзеку:

– Я пропустила напоминание, где говорится, что нужно проходить прослушивание с монологом из Шекспира?

Еле заметный намек на улыбку тронул губы Айзека, но, прежде чем он успел ответить, Мартин Форд назвал его имя.

Все в театре вытянули шеи, чтобы взглянуть на него, подобно лучу прожектора, освещавшему его весь путь до сцены. Там на него хлынул настоящий свет, позолотив каштановые волосы. Он все еще держал руки в карманах куртки, и я гадала, собирается ли он и монолог читать так же. Профессиональный боксер, привязавший одну руку за спиной, чтобы дать шанс и другим.

– Меня зовут Айзек Пирс, – он повернул голову в моем направлении. – Я буду читать монолог из «Трамвай „Желание“»[23].

Я медленно выдохнула с облегчением.

«Не Шекспир. Спасибо».

Мой вздох облегчения стал потрясенным ахом, когда Айзек вытащил руки из карманов. Выражение его лица из нейтрального превратилось в надменную ярость так быстро, что мне пришлось моргнуть, напомнив глазам, что они видят все того же человека. Одну руку он сжал в кулак, а другой обвиняюще ударил по воздуху, возвышаясь над аудиторией, и начал свой монолог.

Я смотрела, зачарованная, пока он ходил по сцене подобно хищному животному. Он сорвал свою куртку и бросил на землю, словно она мешала ему. На нем не было ничего, кроме белой майки, и вид его тела, обтянутого лишь этим куском хлопка, что-то пробудил во мне, то, что я считала погибшим от удушья.

Свет очерчивал линии его мышц. На правом бицепсе темнела татуировка. Другая виднелась на внутренний части его левого предплечья. Кожа, кость и мощь, обнаженные под светом сцены. Айзек выворачивался наизнанку, играя из глубин души, каждым атомом своего тела, каждой мышцей, каждым сухожилием. Он гремел, говоря, что он «король здесь», и все в чертовом зале, в том числе и я, верили ему.

Когда слова закончились, страсть, льющаяся из Айзека, оборвалась, словно закрыли кран. Быстрый поклон, и он схватил куртку. Он сошел со сцены, прошел по проходу и занял свое место рядом со мной.

Его тело казалось спокойным и все же словно искрилось. Я ощущала последние следы энергии, исчезающие, подобно пару. Я смотрела, как он положил куртку на колени. Уставилась на его голый бицепс в сантиметрах от меня.

Он все смотрел перед собой, а затем, наконец, взглянул на меня.

– Что?

– Прости, – прошептала я. – Не слышу тебя из-за привидения Марлона Брандо, почти выплакавшего все глаза.

Легкая улыбка изогнула губы Айзека. Я уже дважды заставила его улыбнуться. Если задуматься, я лишь раз видела, как он улыбается – после поклонов на «Эдипе».

– Уиллоу Холлоуэй?

Я замерла.

«Вы, должно быть, черт возьми, шутите. Мне нужно выступать после этого?»

Я сглотнула комок голых нервов в горле и начала подниматься на ноги.

– Последнее напутствие? – прошептала я.

Я не ожидала, что он ответит, и поэтому продолжила вставать с сиденья, когда внезапно ладонь Айзека сомкнулась на моей руке, нежно, но крепко удерживая меня на месте. По мне снова пробежал разряд электричества, устроившись в тепле моего живота. Через рукав его пальцы казались теплыми, и вместе того, чтобы почувствовать себя в ловушке, мои нервы успокоились от его прикосновения.

– Не думай о словах, – сказал Айзек. – Даже если ты перепутаешь или забудешь строчки, продолжай, – он отпустил мою руку. – Просто рассказывай историю.

Мартин снова назвал мое имя, и публика стала оглядываться в поисках меня. Я все еще смотрела на Айзека.

– Рассказать историю, – прошептала я. – Спасибо.

Он кивнул, и его серо-зеленые глаза метнулись к сцене. Иди.

Я против воли оторвалась от него и прошла по проходу между рядами к сцене.

Расскажи историю.

Именно это я и не сделала. Так и не сделала. Так и не смогла.

Я поднялась по трем ступенькам на сцену и встала под прожектором. Мартин Форд, оформитель сцены и помощник режиссера – женщина в очках с толстыми стеклами, регистрировавшая нас, – сидели за столом напротив меня. Позади них аудитория слилась в море безликих зрителей.

Моя собственная нервозность с ревом вернулась ко мне на сцену, ведь столько людей смотрели на меня. Она обвила мои конечности, заставив левую ногу задрожать.

Черт, мой персонаж Роуз – нервная девчонка. Я использую страх вместо того, чтобы бороться с ним.

– Привет, я Уиллоу Холлоуэй. Я исполню монолог из «Растеряши» Уильяма Мастросимоне[24].

Я склонила голову, сделала еще один вдох и, снова подняв взгляд, перестала притворяться, будто знаю, как играть на сцене. Я забыла о «сценических приемах» и «технике дыхания», о которых прочитала в книге, взятой в библиотеке. Я сняла невидимую куртку-Уиллоу и сделала, как сказал Айзек.

Я просто рассказала историю.

Я рассказала зрителям, как любила ночью пробираться в зоопарк и наблюдать за элегантными журавлями, застывшими в воде. Я перенеслась туда, и вокруг были птицы и их нежное молчание. Мое сердце бешено колотилось, когда пришли парни с громкой музыкой и стали кидаться в птиц камнями. Я смотрела в ужасе, как ноги птиц «подгибались подобно соломинкам», и кричала, пытаясь остановить мальчиков. Но они меня не слышали. Они продолжали кидать камни, и слезы струились по моим щекам, когда я рассказывала об испачканных белых перьях…

(Кровь на моей белой простыне.)

…о крови и о темной воде, застывшей и затихшей.

Я рассказала, как побежала к охраннику, но, когда вернулась, было слишком поздно. Они все были мертвы. Я рассказала, как кричала и кричала…

(Икс кинул камень своего тела на меня, и я сломалась, внутри я кричала и кричала.)

…и не останавливаясь, пока меня не увели, ткнули меня в руку иголкой, и я заснула.

Я закончила историю тем, что банду так и не поймали. Мой дрожащий голос был нежным, застенчивым, певучим голосом Роуз. А если бы банду и нашли, птиц бы это не оживило.

(Я никогда никому не рассказывала, потому что это уже бы все равно меня не оживило.)

Тишина. Я вернулась в себя, на сцену. Я вытерла щеку и склонила голову, чтобы показать, что монолог окончен, а когда подняла взгляд, все уставились на меня, открыв рты.

– Ладно… спасибо, – сказала я.

Я поспешила прочь со сцены, ни на что не глядя, помимо ближайших дверей. Я вышла через боковой запасной выход на прохладный бодрящий воздух.

Я это сделала.

Мне было все равно, получу я роль или нет. Важно было то, что впервые я рассказала правду. Другими словами, но все же свою правду.

Я оперлась о стену. Слезы текли по щекам, и я не могла сказать, принадлежат они мне или Роуз.

Возможно, это не имело значения.

Глава одиннадцатая

Айзек

Черт побери.

Уиллоу вышла из театра, и ее длинные волосы развевались на ветру. Я схватил ее позабытые пальто и шапку и поднялся с места. Проклятые ноги казались ватными. Я выбрался из парадного входа и обошел здание, направляясь к черному. Я хотел покурить, а ей понадобится пальто. Скорее всего, она там замерзала.

«Не то чтобы бы мне было до этого дело».

Я мог представить, как Мартин закатывал глаза при этих словах и говорил мне попытаться еще раз.

Я нашел Уиллоу в узком переулке между театром и таверной «Ника». Она опиралась на стену. Плечи поднимались и опадали, а вокруг головы клубился пар от ее дыхания. Когда она увидела меня, ее глаза расширились и она вытерла лицо рукавом.

– Чего тебе? – спросила Уиллоу. Она обхватила себя руками, не глядя на меня и дрожа, в джинсах и мягком розовом свитере.

– Ты забыла вот это, – я протянул ей пальто из тяжелой и дорогой шерсти и розовую вязаную шапочку.

– О, спасибо.

Я повернулся, собираясь уйти.

– Подожди секунду, – она надела пальто и шапку. – Спасибо за совет. Сработало. Я не ожидала того, что произошло. Или, может быть, ожидала, – добавила она, словно обращаясь к самой себе. – Возможно, именно это и должно было произойти, но я не… не была к этому готова.

– Понимаю, – заметил я. – Ты не против, если я закурю?

Она покачала головой. Я зажег сигарету, и огонь от моей зажигалки осветил боковой переулок, в котором мы стояли. Единственным другим источником света была таверна. Я затянулся и выдохнул, пытаясь подобрать слова.

– Ты в порядке? – наконец, спросил я.

– Ага. Просто… я такого не ожидала.

Я кивнул.

– Это было… – Мощно, ярко и чертовски по-настоящему. – Хорошо.

Я поморщился от этого хрупкого жалкого слова. Она заслужила лучшего отзыва. Но я либо мог сказать ей: «Ты потрясла меня до глубины души, такого никогда не происходило, и я не мог отвести от тебя взгляда». Либо заметить: «Ты была хороша». Варианта посередине не было.

– Спасибо, – ответила она. Уиллоу поежилась, хотя и застегнула пальто на все пуговицы. – Мне пора.

Я уступил ей дорогу и внезапно осознал, что я в действительности незнакомец, поймавший ее в темном переулке.

Она хотела обойти меня, а затем остановилась.

– Ты поэтому это делаешь?

– Делаю что?

– Бережешь все слова для сцены?

Я уставился на нее.

– Из-за очищения, да? – спросила она. – Так ты рассказываешь свою историю, даже не рассказывая ее?

«Что за история лежит за рассказанной тобой сегодня вечером?» – хотел спросить я. Но каким бы подтекстом Уиллоу ни пользовалась для такого исполнения, это не была история для обычного разговора позади старого театра. Или для меня. И все же я хотел рассказать ей что-то правдивое о себе. Отдать что-нибудь.

«Забудь. Это тоже не для обычного разговора позади театра».

Я засунул сигарету в зубы, мешая себе сказать что-нибудь, кроме:

– Думаю, да.

– Ты поэтому мало говоришь?

– Возможно, – ответил я, затянувшись еще раз. – Или, возможно, мне нечего сказать.

– Сомневаюсь, – заметила она. – Но и понимаю.

– Ты получишь роль Офелии, – сказал я.

– Правда? – Ее глаза зажглись, и именно тогда она показалась мне очень красивой, излучающей надежду. Лучи отразились от меня, наполняя голову возможностями. Если она будет играть Офелию, я проведу следующие два месяца, репетируя вместе с ней. Это неприкасаемая красотка будет стоять на моей сцене.

А бедному ублюдку вроде меня на такое не стоило и надеяться.

– Ага, ты можешь получить эту роль, – сказал я более суровым голосом. – Но один монолог – не то же самое, что целая шекспировская пьеса. Тебе придется приходить на каждую чертову репетицию. Тебе нужно будет серьезно к этому относиться. Потому что, возможно, для тебя это каприз или типа того, но это чертовски важно для меня.

Она немного ощетинилась, выставив подбородок вперед.

– Это не каприз, – ответила она, и в ее голосе тоже прозвучала твердость. – Для меня это тоже важно. И ты такой самоуверенный? С чего ты решил, что получишь роль?

Я не смог удержаться и засмеялся, держа во рту сигарету. Уродливый желтый свет из таверны «Ника» превращал волосы Уиллоу в золото. Желание запустить в них руки было таким сильным, что мне пришлось сделать еще одну затяжку.

– Я получу роль, потому что Мартин не доверит ее никому другому.

– Это не единственная причина, – ответила Уиллоу. – Ты должен знать, насколько ты хорош.

Я вздохнул, бросил сигарету на землю и раздавил каблуком.

Она склонила голову набок.

– Об этом тоже не хочешь говорить?

– Нет, потому что это скучно. Так как есть. Благодаря актерскому мастерству я выберусь ко всем чертям из Хармони. А более того? – я поднял руки.

– О, – сказала она, и ее лицо потемнело. – Ты хочешь уехать?

Я с интересом уставился на нее.

– Ты хочешь остаться?

Она пожала плечами, потерла подбородок плечом.

– Не знаю. Возможно. Мне здесь понравилось больше, чем я могла себе представлять. Здесь тихо. Спокойно.

– Здесь для меня ничего нет.

– Нет, наверное, нет, – ответила она. – Твой талант слишком велик для этого маленького городка.

«На это я и рассчитываю. Больше у меня ничего нет».

Наступила тишина, а потом она сказала:

– Ну ладно. Я должна встретиться с подругой. Мистер Форд скажет нам, что дальше?

– Он пришлет список тех, кто должен прийти еще раз, – ответил я. – Тебе нужно будет прийти завтра вечером в семь.

– Если я буду в списке.

Я ухмыльнулся.

– Увидимся завтра вечером, Уиллоу.

– Увидимся завтра вечером, Айзек, – сказала она. – Если ты будешь в списке.

Я подавил смешок, булькающий в груди, и смотрел вслед Уиллоу, пока она не добралась до безопасной улицы. Потом оттолкнулся от стены и вышел из переулка, уходя прочь от театра. Прочь от моего настоящего дома. Это может быть хорошей тренировкой для тех времен, когда я навсегда покину Хармони. Я оставлю позади все дерьмовые воспоминания. Призрака моей матери и ярость отца. Бедность и холод, постоянное желание большего. Я оставлю все это позади и не стану оборачиваться.

И от нее я тоже уйду.

Глава двенадцатая

Уиллоу

Готовясь утром в понедельник к школе, я остановилась прочитать уже в сотый раз электронное письмо на телефоне, полученное в субботу утром.

<martinford@HCT.com>

Дата: 28 января

Re: Гамлет, окончательно утвержденный состав

Мои поздравления, и спасибо Вам за то, что стали частью постановки «Гамлета» Шекспира в Общественном театре Хармони. Вы можете увидеть расписание репетиций под списком, и дайте знать помощнику режиссера Ребекке Миллз или Фрэнку Дариану, оформителю сцены, если у Вас возникнут проблемы, и Вы больше не сможете участвовать в спектакле.

Спасибо. Я жду не дождусь, когда мы сможем вместе творить магию на сцене!

Гамлет: Айзек Пирс

Гертруда: Лоррен Эмбри

Клавдий: Лен Хостетлер

Полоний: Мартин Форд

Офелия: Уиллоу Холлоуэй

Лаэрт: Джастин Бейкер

Список имен и ролей продолжался, но мой взгляд постоянно метался обратно к Офелии и моем имени напротив.

– Черт побери.

Потрясение снова и снова било по мне, в то время как, с другой стороны, во мне горел огонек гордости. Я была довольна прослушиванием и рада, что не опозорилась во время повторных вызовов, но все еще не думала, что получу роль. Теперь добросердечный Мартин Форд доверил мне небольшую, но важную роль в самой знаменитой пьесе Шекспира. Пьесе, которую мы исполним перед всем проклятым городом.

– И школой, – пробормотала я. – Они придут посмотреть на Айзека…

Мой взгляд нашел имя Айзека в списке напротив Гамлета. Конечно же, он будет играть Гамлета.

А я играла Офелию?

Черт. О чем, черт возьми, ты думала?

Это было чересчур. Айзек гений, заслуживающий играть рядом с другим настоящим талантом. А Мартин Форд – хороший человек, просто пытающийся поставить хорошую пьесу. Я была безнадежным любителем, который прошел прослушивание, просто чтобы попробовать облегчить свою испорченную жизнь.

Я поражалась своей глупости. Потом взгляд упал на комок одеял на полу рядом с нетронутой кроватью. Я провела еще одну практически бессонную ночь, просыпаясь и засыпая, попадая в сны, где тень давила на меня, выбивая воздух из моего тела. На моей руке все еще чернели «X», написанные перманентным маркером.

«Бездействие не сработало. Мне нужно попробовать что-то другое».

– Я получила роль, разве не так? – сказала я одеялу. – Я могу это сделать.

«Мне нужно просто рассказать историю».

Я засунула телефон в сумку и вышла.

* * *

На уроке английского мистера Полсона я заняла старую парту Айзека. Я сказала себе, что просто хочу сидеть напротив Энджи. В действительности мне не нравилось видеть ее пустой. Не нравилось ежедневное напоминание о том, как система подвела Айзека. Буквально выкинула его отсюда.

– Я получила роль, – сказала я, садясь на место.

Энджи резко подняла голову и убрала хаос черных кудрей с глаз. Сегодня на ее толстовке была надпись «Я люблю марафоны… на „Нетфликс“».

– Ты серьезно? – спросила она. – Роль Офелии? И говоришь мне только сейчас?

– Не надо так громко, – прошипела я, озираясь по сторонам. Другие ученики либо склонили головы, болтая, либо опустили их на парты. Мистер Полсон был занят уборкой своего стола. Никто на нас не смотрел.

– Когда тебе сообщили?

– В субботу, – я вытащила телефон и нашла электронное письмо.

– В субботу? – она чуть ли не кричала. – По стандартам Времени Энджи два дня все равно что два месяца. В этой штуке, которую ты держишь, есть классная функция «писать сообщения». Тебе стоит попробовать.

– Я не была уверена, что справлюсь, – ответила я и отдала Энджи телефон. – Безумие, да? Не знаю, что творю.

Энджи провернула пальцем список, и широкая улыбка медленно расползлась по ее лицу.

– Посмотри-ка, мисс Крутая Девчонка, будешь играть бок о бок с великим Айзеком Пирсом.

– Т-с-с, ничего не говори. Не здесь. Мне в последнюю очередь надо, чтобы все решили, что я следую за ним по пятам, как идиотка.

– Почему они могут так решить?

– Ты так решила.

– Признаю вину, – она постучала пальцем по зубам. – Так зачем ты это делаешь? Я не пытаюсь усложнить тебе жизнь, я честно хочу знать.

Я собиралась отбиться от ее вопроса какой-то чушью. Вместо этого я пожала плечами и опустила взгляд.

– Я прошла… через сложное время прошлым летом, и мне нужны перемены.

Кругловатое, открытое лицо Энджи смягчилось от беспокойства.

– Перемены в связи с чем?

«В связи с тем, чем я стала».

– Ничем, просто перемены. Новое начало. Раз мы переехали, я считаю, сейчас самое время попробовать что-то новенькое.

Энджи медленно кивнула, глядя на меня темными теплыми глазами. Потом она ослепительно улыбнулась и снова вернулась к списку актеров.

– Я горжусь тобой. И обещаю, что лишь лучшие будут об этом знать, но глянь-ка сюда, – она повернула телефон ко мне и обратила мое внимание на имя Джастина Бейкера. – Твой старший брат Лаэрт сидит прямо там.

Она кивнула на светловолосого парня в первом ряду. Он сидел, повернувшись к нам профилем, и разговаривал с Джессикой Ройс, одной из куколок. Джастин был необычайно красивый, высокий, с телосложением бейсбольного игрока, в дорогих джинсах и туфлях. Тот типаж, который старая я заметила бы сразу, лишь войдя в класс, а не недели спустя. Та Уиллоу села бы как можно ближе к нему и спросила про домашнее задание, даже если уже записала бы его.

Он наклонился, чтобы что-то сказать Джессике, а затем оба повернулись и взглянули на меня. Я быстро отвела взгляд.

– Расслабься, – заметила Энджи. – С чего вдруг кто-то решит, что ты проходила прослушивание просто из-за Айзека? По такой логике и Джастин мог поступить так же, – она широко улыбнулась. – Если кто-то спросит, скажи им, что сделала это ради дополнительных баллов мистера Полсона.

Кровь отхлынула от моего лица.

– Мистер Полсон…

Который стоял теперь перед классом и с сияющей улыбкой смотрел прямо на меня.

– Доброго понедельника, ребята. Несколько объявлений. Рад сообщить, что наши ребята, Джастин Бейкер и Уиллоу Холлоуэй, получили роли в постановке ОТХ «Гамлета».

Он начал хлопать, подбивая других сделать то же самое. В классе раздались слабые аплодисменты, а вот Энджи громко хлопнула и радостно крикнула.

Я сжала зубы.

– Серьезно, Энджи?

Мистер Полсон сиял.

– Вы получите дополнительные баллы за «Поэзию и драму» этой весной, – его улыбка померкла. – И, если сможете, передайте от нас поздравления мистеру Пирсу. Я был бы благодарен.

Он смотрел прямо на меня, и класс заметил это. Я хотела скользнуть под парту. Щеки горели.

«Тебе же наплевать на то, что думают другие, забыла?»

Вот только мне было не наплевать. Немного. Я винила Энджи в том, что моя отстраненность от других дала течь. Было невозможно не полюбить эту девушку, и как ни странно, ничего не делая, она заставляла меня почувствовать себя нормальной.

Я села и еле заметно кивнула мистеру Полсону. Джастин вытянул шею и, приподняв брови, одарил меня дружелюбной улыбкой и испытующим взглядом.

Он был прекрасен – красивые глаза, сильная челюсть.

И хотя у него не было ауры качка-придурка, как у Теда Бауэрса, что-то заставило мое нутро напрячься, а не наполниться бабочками.

* * *

За обедом я сидела с «лучшими людьми, которых ты когда-либо встретишь», и они все ворковали над моими новостями о получении роли.

– Мои поздравления, – сказала Джоселин рядом с Кэролайн. Их руки лежали на столе рядом друг с другом, не касаясь, но так близко, насколько девушки осмеливались. – Первое выступление на сцене?

– И прямо сразу же Шекспир, – заметила Кэролайн, когда я кивнула. – Будет нелегко.

– Особенно на сцене рядом с Айзеком, – сказал Нэш и вздрогнул, когда Энджи пихнула его локтем. – Что? Просто говорю правду. Всему актерскому составу придется улучшить свою игру.

– Но мистер Форд не даст мне провалиться, да? – спросила я. – Он избавит меня от мучений, если у меня вообще не будет получаться, – я огляделась. – Правильно же?

– Ты не провалишься, все будет здорово, – сказала Энджи. – Разве не так?

Остальные с энтузиазмом согласились, а затем мы все замолкли, когда Джессика Ройс подошла к нашему столу с двумя куколками. Она перекинула шелковистые темные волосы через плечо.

– Привет, Уиллоу. Пожалуйста, передай мистеру Пирсу наши искренние поздравления, – сказала она, повторяя просьбу мистера Полсона чуть ли не слово в слово. – И тебя поздравляем с тем, что получила роль.

– Спасибо, – сказала я, пытаясь сохранять каменное выражение лица Айзека.

Джессика широко улыбалась, но до глаз эта улыбка не доходила.

– Нужно отдать ей должное, дамы, – сказала она друзьям. – Некоторые девушки просто бы попросили номер телефона. А Уиллоу пошла намного дальше.

Девушки захихикали и ушли. Джессика помахала мне на прощание.

– Мне казалось, ты говорила, что дрянные девчонки не такие уж и дрянные, – заметила я.

– Мы гики и скучные, – сказал Нэш. – А ты кровь свежая.

– Я все еще не понимаю, почему мое участие в пьесе как-то связано с Айзеком.

– Ревность, – сказала Энджи. – Единственная причина, по которой они ходят на пьесы, – он. Он ни на кого здесь даже не взглянул, но ты только что получила место в первом ряду «Шоу Айзека».

Я закатила глаза.

– Боже мой, он просто парень. Господи, даже папа прочитал мне лекцию.

Энджи нахмурилась.

– Что он знает об этом?

– У какого-то парня с его работы дочь ходит в эту школу. Она рассказала ему разный бред о личной жизни Айзека.

– Дай угадаю: Тесса Вэнс? – Кэролайн закатила глаза. – Ее отец работает в Wexx. В прошлом году она получила номер Айзека и позвала его на свидание сообщением. Он послал ее, а ее младший брат украл ее телефон, сделал скриншоты переписки и выставил на Facebook.

Я замерла при мысли о том, что парень, каким бы юным он ни был, воспользовался скриншотами, чтобы унизить девушку. Это слишком кое-что напоминало.

– Что произошло с Тессой? – спросила я.

– Массовое унижение, – ответила Джоселин.

– Что Айзек написал ей? Он был груб с ней?

– Хуже, – сказала она. – Он написал: «Нет, спасибо».

Я моргнула, и на сердце стало легче.

– И все?

Энджи кивнула.

– Вот и все. А когда Тесса спросила, не хочет ли он ответить поподробнее, он не стал отвечать.

– С тех пор Тесса начала поливать Айзека дерьмом, чтобы прийти в себя, – сказала Кэролайн.

– Она беспощадна, – сказал Нэш. – Всегда первая шепчет «убийство», если старшего Пирса давно не видели в городе.

Я сморщила нос. Очевидно, дерьмо провинциальной старшей школы совсем не отличалось от дерьма городской старшей школы. Во многом все было даже хуже. Моя старшая школа в Манхэттене была достаточно большой, чтобы спрятать тайны. А здесь ты кашлянул и половина учеников услышала.

– Ну, как бы то ни было, – сказала я, испытывая облегчение, что Айзек не был полным кретином в этом сценарии. – Я участвую в пьесе не чтобы бегать за Айзеком, если только мне не понадобится его совет. Не знаю, что делаю. И понятия не имею, как буду добираться до репетиций и уходить после каждый вечер.

– Родители не помогут?

– Учитывая, что я несовершеннолетняя, было чертовски сложно заставить папу подписать документы. Он в любом случае работает практически каждый вечер, а мама никогда не была мамой, подвозящей детей или выпекающий пироги. И сейчас она не начнет этого делать.

– Буду помогать, когда смогу, – сказала Энджи, – но тебе нужно научиться водить.

– Или добираться домой с Айзеком, – заметил Нэш и, поймав пристальный взгляд Энджи, добавил: – Что? Я просто пытаюсь быть практичным.

– Что насчет Джастина Бейкера? – спросила Энджи, подбородком указывая туда, где Джастин сидел с Дугом Кили, Тедом Бауэрсом и парой других качков. – Твой Лаэрт.

– Он суперсекси, – сказала Джоселин и заметила устремленный на нее взгляд Кэролайн. – Если тебе такие нравятся. Мне – нет.

Я улыбнулась при виде милых пар перед собой и ощутила болезненную печаль. Я взглянула на Джастина Бейкера, и оказалось, что он смотрел на меня. На его губах появилась дружелюбная любопытная улыбка, и я быстро отвернулась.

– Повтори еще раз, кто такой Лаэрт? – спросила я Энджи.

– Брат Офелии, – сказала она и закатила глаза. – Девочка, тебе нужно поработать над этой пьесой. Начни с прочтения.

* * *

Тем днем Энджи подвезла меня в центр Хармони после школы.

– Напомни мне расписание репетиций.

– Вечером в понедельник, среду, пятницу и в субботу днем, – сказала я. – И потом они будут каждый вечер на неделе и все выходные с приближением премьеры.

– Я смогу подвозить тебя сюда, и мы иногда сможем тусить в «Скупе», но тебе все равно нужно что-то делать до семи часов, – она положила руку на руль. – Почему ты не хочешь поехать домой?

– Потому что не смогу сюда добраться, – сказала я. – Все в порядке, честно. Мои родители – зацикленные на себе придурки, но не хуже того.

– Ладно, – сказала Энджи. – Знаешь, когда ты только зашла в класс со своими диснеевскими волосами и манхэттеновской одеждой, я подумала, что ты тоже зацикленная на себе дура. Но по мне ты нормальная, Холлоуэй.

– Спасибо, МакКензи, – я собрала вещи. – Собираюсь пойти в библиотеку часа на четыре.

– Предложить тебе, как провести время?..

– Я прочитаю чертову пьесу.

Она засмеялась.

– Напиши мне, если не сможешь уехать.

– Спасибо, – сказала я, вылезая из машины. Я нагнулась к ней. – Большое спасибо, Энджи. За многое.

Она улыбнулась.

– Не надо сентиментальничать, милая. И я хочу подробный отчет о том, каково видеть Айзека Пирса в действии.

Я закатила глаза.

– Возможно, и у меня самой получится немного поиграть на сцене.

Она сжала руку в кулак.

– Силу женщинам.

Я закрыла дверь и ступила в яркий ледяной солнечный свет. Зима словно ослабляла хватку, и воздух казался чистым и морозным. Я перепрыгнула покрытый выхлопными газами сугроб у обочины и направилась в общественную библиотеку, примерно в квартале от ОТХ. Я нашла столик под окном и уселась с «Гамлетом» и ноутбуком, на котором были открыты Spark Notes на тот случай, если возникнут трудности с пьесой. Что случалось часто.

Старая Уиллоу была отличницей, которая собиралась пойти в колледж на направление, связанное с английской литературой. Но «Гамлет» не был частью школьной программы, и я ни разу не смотрела фильмы.

Я просмотрела сцены с Офелией и, к моему облегчению, не нашла ничего слишком романтического на этих страницах. Счастливые отношения Гамлета и Офелии существовали до начала пьесы. Их первая сцена вместе по большей части заключалась в том, что она, под давлением отца, разрывала с Гамлетом отношения.

Гамлет мучает Офелию, убивает ее отца.

Она сходит с ума, убивает себя.

Конец.

Никакой романтики. Никаких признаний в любви. Никаких прикосновений.

Я выдохнула с облегчением.

Пометка: то, что нужно было узнать до прослушивания.

Возможно, я и была самой неопытной актрисой на сцене, но, по крайней мере, я не опозорюсь, поймав паническую атаку перед всем актерским составом после поцелуя или прикосновения. Черный «X» на моем теле останется невидимым, в то время как я воспользуюсь сценами с Офелией, впадающей в безумие, чтобы изгнать своих демонов и обрести спокойствие.

Это была невинная наивная надежда. Та, что в конце концов разлетится на миллион чертовых осколков.

Глава тринадцатая

Уиллоу

После сбалансированного ужина из картошки фри, салата и шоколадного милкшейка в «Скупе» я прошла полквартала до Общественного театра Хармони. Парадный вход был жутковато тихим, но женщина, сидящая в кабинете администрации, направила меня на лестницу на второй этаж над сценой.

Расшатанные ступеньки пахли пылью и временем. Я прошла мимо закрытых кабинетов и добралась до огромной темной комнаты, похожей на тускло освещенную танцевальную студию, со стеной-зеркалом. В центре комнаты стоял круг из стульев, актерский состав Гамлета слонялся вокруг, болтая и смеясь.

– А вот и она, – мне помахала женщина, игравшая Иокасту в «Эдипе». – Наша инженю[25]. Добро пожаловать. Меня зовут Лоррен Эмбри, но можешь называть меня королевой Гертрудой. – На ней были крупные ювелирные украшения и струящаяся шелковая одежда. У меня было такое впечатление, что ей нравилось выглядеть драматично как на сцене, так и вне ее.

– Привет, меня зовут Уиллоу Холлоуэй, – ответила я. – Или… Офелия? Наверное?

Мужчина, игравший Креонта, ступил вперед. Он был высоким, с веснушками, рыжими волосами и широкой улыбкой. На нем был костюм спортсмена, и я решила, что он тренер университетской баскетбольной команды или хозяин магазина спортивных товаров.

– Лен Хостетлер, – он взял меня за руку и пожал ее. – Дорогая, твое прослушивание – это что-то. Действительно что-то.

– Согласна, – сказала Лоррен. – Отличное выступление. Столько души и чистого естественного таланта.

– Спасибо.

Они стояли надо мной, сияя, словно гордые родители. Так как мои собственные родители не видели моего прослушивания и в последнее время у них не было причин гордиться мной, гордость Лена и Лоррен были словно лучом солнечного света холодным днем. Но молчание затянулась, пока они ждали, когда же я что-нибудь скажу.

– Эм… нам нужно садиться?

– Конечно, конечно, – ответил Лен. – Герр Режиссер скоро придет. – Он потер свои огромные руки. – Разве не волнующе? Совсем не похоже на первую репетицию нового спектакля, не так ли? Или для тебя это самая первая?

– Нет, но уже прошло много времени, – сказала я.

– Насколько много? – спросил Лен.

«Ну, вот я попала».

– С детского сада.

– Ну… – Лоррен засмеялась. – Если твое прослушивание о чем-то и говорит, то ты прирожденная актриса. Я жду не дождусь посмотреть, что ты сделаешь с бедной милой Офелией.

«И я тоже», – подумала я.

Сняв куртку и заняв место в кругу, я попыталась удержать атмосферу теплого приветствия и неожиданной похвалы. Из-за энергии в комнате мой живот гудел от предвкушения. Несмотря на сильный приступ синдрома самозванца мне было приятно здесь находиться. По крайней мере так лучше, чем сидеть, сжавшись, на полу спальни одной, завернувшись в одеяла, с одними только книгами, маркером и темнотой в качестве компании.

Айзек Пирс стоял в углу, где зеркало встречалось со стеной. Он смотрел через комнату в какое-то одному ему видимое пространство. Из-за зеркала у него появился двойник – два красивых, задумчивых профиля и четыре руки, скрещенные над красной тетрадью на трех кольцах.

И тогда он посмотрел на меня, моргнув, словно проснувшись. Я махнула ему и улыбнулась. Уголки его губ начали приподниматься в ответ, а потом он снова отвел взгляд и на лицо опустилась отстраненная маска.

«Ну, приятно было повидаться».

– Привет, – надо мной теперь стоял Джастин Бейкер, загораживая Айзека. Он показал на пустой стул рядом со мной. – Не против?

– Эм… конечно. Садись.

Когда Джастин присел рядом, я ощутила легкий запах одеколона от его одежды. На нем были джинсы, ботинки Timberland и синяя футболка под синей курткой North Face. Он выглядел опрятно, дорого и расслабленно. Словно он владел любой комнатой, куда ступала его нога, или станет владеть ею в будущем.

Старая, я была бы взволнована, сидя рядом с Джастином. Новую меня больше привлекали поношенные джинсы, черная кожа и грозовые серо-зеленые глаза.

Но оба они были недоступны. Отгороженные ледяным гробом, в котором оставил меня Ксавьер. Я нажала на ручку и нарисовала «X» на запястье.

– Ты Уиллоу, да? – спросил Джастин. – Меня зовут Джастин. Мы вместе ходим на урок Полсона.

– Я знаю, – прозвучало грубее, чем я хотела.

Джастин засмеялся.

– Конечно. Глупое начало разговора, да? Раньше когда-нибудь играла?

– Однажды. Очень давно. А ты?

– Играл в нескольких спектаклях. Я повредил колено несколько лет назад, так что вместо того, чтобы играть на второй базе, оказался в «Смерти коммивояжера».

– Здорово, – у меня получилось улыбнуться.

– Твое прослушивание было очень хорошим.

– Спасибо. Я… не видела твоего.

Он пожал плечами.

– Я неплохо справился. Думаю, я получил роль благодаря волосам.

– Что?

Он улыбнулся и потянул за светлый локон.

– Такой же цвет, как и у тебя, так что бум – я твой брат.

Я засмеялась.

– Уверена, ты не поэтому получил роль.

Он поднял руки, и на лице его появилась легкая улыбка.

– Спасибо.

Я тоже улыбнулась, рисуя линию крестиков по краю тетради. Будь он придурком, то пугал бы меня меньше, чем его дружелюбие.

Мой взгляд метнулся к Айзеку.

Он не сдвинулся со своего места в углу, чтобы занять стул, а стул с другой стороны от меня все еще был занят. Мне бы хотелось, чтобы это место было заполнено запахом сигаретного дыма и геля Айзека, а не дорогим одеколоном Джастина. Но Айзек был вычеркнут другим способом. Отец подписал документы ОТХ только при условии, что я не буду иметь никаких отношений с Айзеком вне сцены. Папа не дал бы мне играть в пьесе, если бы узнал, что я общалась с «этим проблемным недоучкой, живущим на свалке».

Слова ранили так, словно были обо мне. Айзек помог мне с прослушиванием, когда меня почти тошнило от нервного напряжения. Он казался придурком, но только на поверхности. Словно броня с миллионами трещин, которые издалека не видно, но вблизи…

«И в тебе есть пламя, не так ли? – мысленно спросила я его. – Ты защищаешь его ценой своей жизни. Мое пламя может задуть легчайший ветерок. Ты никого к себе не подпускаешь. Ты не преступник, ты при исполнении. Все время. Почему?»

Мои крестики на страничке превратились в знаки вопросов. Какая мне была разница? Не было. Не могло быть. Я захлопнула тетрадь.

Мартин Форд зашел в комнату вместе с помощником режиссера Ребеккой Миллз. В руках они несли груду красных блокнотов, похожих на блокнот Айзека.

– Официальный сценарий, – сказал Мартин, когда актеры расселись по местам. – Нам всем нужно быть на одной странице. Буквально.

Я отложила книгу из библиотеки и положила тяжелый сценарий на колени. Как только мы все сели, Мартин встал в центре круга и повернулся, чтобы обратиться к нам всем.

– Моей первой командой режиссера будет…

Актеры-ветераны закончили в унисон:

– Выучить. Текст. Наизусть.

– Правильно, – сказал Мартин. – Запоминайте все. Вы не сможете играть со сценарием в руках. Вы можете изображать страсть, но не играть. Это две разных вещи. – Он развел руками, словно комната была такой же широкой, как африканская саванна. – Мы хотим смотреть во внешний мир и изучить широкие богатые просторы шекспировских слов вместо того, чтобы попасть в ловушку… – он согнулся, поднося руки к лицу, – опущенных глаз, носов, прилипших к карте.

Я поерзала на стуле. Вся эта фигня была взаправду. Мартин Форд был настоящим режиссером, и это был серьезный спектакль и… «О боже мой, я все испорчу».

– Понимаете? – спросил Мартин. – Я даю вам три недели, затем начну выбирать дублеров. Так что давайте начинать.

Мартин рассказал немного о себе и произнес короткую речь о том, почему выбрал «Гамлета» – не просто чтобы самому сыграть Полония, пошутил он, затем заставил нас всех встать и представиться и рассказать о роли, которую будем играть.

Когда круг подошел к Лоррен, она выпрямилась на стуле.

– Меня зовут Лоррен Эмбри, и я играю Гертруду, королеву Дании, мать Гамлета.

Я прикусила губу и краем глаза заметила, что Джастин делает то же самое. Мы обменялись быстрыми изумленными взглядами. Я ощутила ледяной взгляд Айзека до того, как увидела его, – его сердитый взгляд быстро стер улыбку, на смену пришло жаркое смущение. Ребенка, пойманного на передаче записочек.

– Айзек Пирс. Гамлет, – сказал он.

Я смотрела на свои ноги, пока не подошла моя очередь.

– Уиллоу Холлоуэй. Я играю Офелию, – сказала я, уверенная, что в любую секунду они поймут, что это ошибка и скажут мне, что я ошиблась комнатой.

Мартин улыбнулся.

– Уиллоу новенькая в Хармони, и я очень рад, что ее свежая энергия будет с нами в театре.

Я вздрогнула от внезапных аплодисментов и вся сжалась на стуле. Я бросила взгляд на Айзека, но он теребил дырку в джинсах.

Следующим заговорил Джастин.

– Джастин Бейкер, играю Лаэрта.

– Мои сценические дети, – сказал Мартин, сияя, как гордый отец. Он обвел взглядом комнату. – Все? Хорошо. А теперь, – сказал он с немецким акцентом, – читаем.

Послышался шорох страниц, когда все начали открывать сценарий. Я снова взглянула на Айзека. Мои проклятые глаза не хотели или не могли оторваться от него. В этот раз он встретился со мной взглядом, а потом отвел его.

Началось чтение. Многие делали пометки, и Айзек писал больше всех. Я гадала, нужно ли и мне это делать, глядя, как диалог подводил нас все ближе и ближе к акту 1, сцене 3 – первым строкам Офелии.

Ребекка, ассистент режиссера в очках с толстыми стеклами, читала все сценические указания.

– Заходят Лаэрт и Офелия, – сказала она.

Джастин в роли моего брата Лаэрта начал читать длинную обличительную речь против Гамлета. Я отмечала в своей голове, что он говорит Офелии не спать с принцем – бояться секса или не спешить отдавать свои «сокровища» парню, который в любом случае на ней не женится.

Потом подключился Мартин в роли Полония. Он обращался с дочерью так, словно она была глупой идиоткой. Совершенно беспомощной и наивной в том, что касается поведения мужчин.

– Ты себя не понимаешь, – говорил Мартин, – как должно моей дочери и твоей чести. Что между вами? Скажи мне правду.

Я знала, что Айзек смотрел на меня, пока я зачитывала свои строки.

– Он, мой господин, с недавних времен проявлял нежность ко мне.

«Он помог мне на прослушивании, – подумала я. – Принес куртку, когда мне было холодно».

– Нежность? – фыркнул Мартин. – Ба! Ты говоришь как неопытная девчонка, попавшая в такую опасную ситуацию. Ты веришь в его чувства, или как ты их называешь?

Я подняла взгляд на Айзека.

– Не знаю, господин, что мне думать.

Айзек удерживал мой взгляд, пока Полоний все разглагольствовал о том, что Офелия должна слушаться его, отца, и держаться подальше от Гамлета.

Я сглотнула и удерживала взгляд на сценарии, который в черно-белом цвете отражал мою собственную жизнь.

– Я подчинюсь, мой господин.

Четыре часа спустя пьеса окончилась смертью практически всех персонажей. С решительным хлопком закрылась дюжина красных блокнотов. Мы все потянулись и собрали вещи. Джастин наклонился ко мне, когда я зашла в приложение Uber на телефоне. Он оказался достаточно близко и нарушил мое личное пространство. Я поморщилась. Отойдя на шаг назад, я притворилась, что поправляю сумку.

– Нужно подвезти? – спросил Джастин. – Где ты живешь? Могу тебя подвезти.

– О, эм…

По какой-то глупой причине я поискала Айзека взглядом, но он разговаривал с Мартином. Джастин ждал моего ответа. Надо мной навис груз его ожиданий. Я слышала, как сама быстро сказала адрес в чертовски смехотворной манере, в какой девушек учили с незапамятных времен говорить или делать то, что им неприятно, чтобы не ранить чувства мужчины.

– Отлично, – сказал Джастин. – Я тоже живу в Эмерсон Хиллз. Примерно в трех кварталах от тебя.

– Здорово, – ответила я. – Спасибо.

Я подошла к разговаривающим Мартину и Айзеку.

– Простите, что прерываю, но хотела снова поблагодарить вас, что выбрали меня. Джастин подвезет меня домой.

«Теперь вы знаете, где я и в чью машину сажусь».

Айзек засунул руки в карманы и одарил меня пустым взглядом, когда к нам присоединился Джастин.

– Великолепно, – сказал Мартин. – Братская любовь в действии. Хорошего вечера и хорошей работы вам двоим. Увидимся в среду.

– Спасибо, – сказала я и собралась уходить, но потом повернулась к Айзеку. – Пока.

Его подбородок незаметно поднялся и опустился, но он ничего не сказал.

Словно сообщение «Нет, спасибо» и ничего больше.

Мы с Джастином направились вниз.

– Братская любовь, – сказал Джастин. – Мартин воспринимает все это так буквально.

Я слабо улыбнулась сквозь плотно сжатые губы. Все тело напряглось, и когда мы вышли в бодрящую холодную ночь, мышцы сжались, я поежилась.

Джастин подвел меня к своему блестящему черному Ford F150, стоящему на парковке напротив театра, и придержал мне дверь пассажирского места. Словно деревянная, я забралась внутрь, и на меня нахлынул запах Джастина – одеколон, кожа и древесный освежитель воздуха, висящий на зеркале заднего вида. Он хорошо ухаживал за пикапом. Здесь нечего было бояться, но, когда он усадил свое крупное тело на место водителя, мое сердце рвануло галопом.

«Успокойся, успокойся, успокойся».

Я застегнула ремень безопасности трясущимися руками.

– Холодно? – спросил Джастин. – Обогреватель должен заработать достаточно скоро.

Он чуть ли не вечность разогревал двигатель, а потом, наконец, направился в наш район. Все это время он беззаботно болтал, словно не замечая моих односложных ответов на вопросы.

– Я живу здесь, – получилось выдавить у меня, когда он подъехал к моей улице. – Спасибо.

– Без проблем, – он припарковался и взглянул на наш огромный белый дом. – У тебя нет машины? Я могу подвозить тебя каждый вечер после репетиций, если хочешь.

– Спасибо, – ответила я, неуклюже выбираясь из машины. – Здорово.

Я чуть не побежала к парадной двери, словно меня преследовал серийный убийца, еле засунула ключи в замок и смогла нормально дышать, только когда оказалась внутри. Меня охватило тепло, и застывшие мышцы немного оттаяли.

Мама сидела в гостиной, держа в руке стакан вина и журнал по дизайну интерьера – в другой. По плазме шли House Hunters HGTV. Молодая пара бродила по дому рядом с пляжем, жалуясь на все.

– Как прошла репетиция? – спросила мама.

Я уставилась на нее.

– Ты сказала, что не сможешь забирать меня каждый вечер.

– А ты сказала, что найдешь того, кто тебя подвезет.

– Потому что ты сказала, что не сможешь меня подвозить.

Она вздохнула и перевернула страницу.

– Уиллоу, после долгого дня я не собираюсь бродить по холоду в одиннадцать часов ночи. И тебе, в любом случае, не стоит. Так глупо и бесполезно для твоих заявок в колледж. Все равно тебя явно кто-то подвез, – она взглянула на меня. – Пожалуйста, скажи, что это не тот парень Пирс, о котором тебя предупреждал отец.

Я развернулась и рванула наверх, она звала меня, а потом перестала. Я захлопнула дверь в комнату. Удушающий холод после поездки в машине Джастина исчез, но я знала, что ночной ужас доберется до меня. Я чувствовала его на краю сознания, словно темную фигуру, хихикающую и шепчущую.

Я переоделась в пижаму, завернулась в плед на полу рядом со стопкой книг, стратегически расположенных рядом со мной, – самодельная стена из историй получше моей. Засыпая, я, как дура, верила, что они защитят меня.

Но давящий груз и удушающая нехватка воздуха все равно нахлынули на меня той ночью. Когда я, наконец, смогла вдохнуть воздух, то заплакала и продолжала плакать.

Глава четырнадцатая

Айзек

«Конечно же, – подумал я, глядя, как Уиллоу уходит с Джастином Бейкером. – Так и должно быть».

– Айзек.

Мартин легонько толкнул меня. Слишком поздно я отвернулся от уходящей Уиллоу. Мартин все смотрел, как она спускается по лестнице, а потом повернулся ко мне. На его губах играла легкая улыбка.

– Так, Уиллоу Холлоуэй.

– Что насчет нее?

– Она будет великолепной Офелией, ты так не думаешь? Она немного нервничает и слегка зажата сейчас, но в ней столько природного таланта. В четвертом акте мы выпустим ее на волю. – Его глаза сияли, пока он махал на прощание уходящим актерам. – Будет просто отлично.

Я согласился, но от этой мысли скрутило живот. Природный талант Уиллоу родился из чего-то глубокого и темного. Я заметил это на ее прослушивании с монологом из «Растеряши». Я узнал ту ношу в ее глазах, потому что у самого была такая же. Потеря и боль давили на нее. Она проталкивалась через них с легкой улыбкой и прочным фасадом, который увядал в то мгновение, когда она отворачивалась.

Уиллоу была здесь по той же причине, что и я: чтобы найти облегчение. Рассказать свою историю. Впервые за долгое время я нервничал из-за выступления, вот только не своего.

– Не знаю, Марти, – заметил я. – Возможно, для нее это будет чересчур. Слишком сложно. То есть она новенькая в театральном искусстве, – быстро добавил я.

– Думаю, она справится, – ответил Мартин, когда вышел последний актер.

– Ну, если ты так считаешь, – пробормотал я.

«Какая тебе, в любом случае, разница?»

Уиллоу отвлекала, и это начинало чертовски раздражать. Во время всего чтения я пытался сосредоточиться на пьесе, в то время как чертовы глаза все рвались к ней, такой сияющей в мягком белом свитере и джинсах. Янтарный свет ламп на потолке высвечивал золотые пряди в длинных волнах ее волос. Когда она читала свои строки, в ее голосе появлялась мягкая напевность с нотками стали. Идеально для Офелии.

Офелия была сильнее, чем думали ее брат-недоумок и интриган отец. И, судя по ее прочтению, Уиллоу тоже об этом знает.

«Черт побери».

Я оторвал свои мысли от нее, снова, и поклялся не терять голову. Делать свою работу. Агенты по поиску талантов, найденные Мартином, придут ради меня. Я должен был показать им лучшего чертового Гамлета, какого они когда-либо видели, а не волноваться о ментальном здоровье старшеклассницы.

«Которая сейчас сидит на переднем сиденье в машине другого парня».

Теперь комната опустела, и я помог Мартину собрать стулья. Тишина трещала, и я чувствовал, что он собирается с силами, чтобы вмешаться в мою личную жизнь. Он просто не мог не сделать этого.

– Джастин Бейкер кажется милым молодым человеком.

Я проворчал что-то в ответ, ставя стулья друг на друга.

– Но немного прямоват, если честно, – сказал Мартин. – Он так искренен, а это идеально для Лаэрта.

– Ну да, – сказал я.

– Ты так не считаешь?

Я пожал плечами.

– Ты режиссер, Мартин. Я вообще о нем не думаю.

– Ты в этом уверен? – Мартин слегка улыбнулся. – Я видел, как ты смотришь на него и Уиллоу.

– Ради бога…

– И я видел, как она смотрит на тебя.

Я замер, держа в руках шесть стульев.

– Что?

Улыбка Мартина стала шире, и он пожал плечами.

– Я все вижу. Такова моя работа.

– Как бы то ни было, – сказал я и отнес стопку стульев к стене, – я больше не в старшей школе.

– Это имеет значение?

– Да.

– Почему?

– Бейкер ее ровесник. Я – нет. У него есть деньги. У меня – нет.

– Так она тебе нравится?

Я с треском уронил стопку стульев на пол.

– Не лезь не в свое дело, Марти.

Он вздохнул и засунул руки в передние карманы вельветовых штанов. На его лице была добрая улыбка, которой я никогда не видел на лице отца.

– Не могу удержаться, Айзек. Где-то по дороге из актера, которым я восхищаюсь, ты стал молодым человеком, о котором я забочусь, – он пожал плечами. – Хочу, чтобы ты был счастлив.

Он так произнес «счастлив», словно счастье можно просто в любое время вырвать из чертового воздуха по своему желанию.

– Я буду счастлив, когда выберусь из Хармони, – ответил я. – Но, если тебе действительно не безразлична пьеса, тебе нужно, чтобы я был несчастным. «Гамлет» – это трагедия, не забыл?

– Я не волнуюсь из-за пьесы, – ответил Мартин. – Но я волнуюсь, что Уиллоу не всегда сможет добираться домой на машине после репетиций. Ее отец…

– Ее будут подвозить, – огрызнулся я. – Джастин Бейкер ее подвозит. – Я собрал последнюю стопку стульев. – Я закончил. Завтра нужно рано на работу. Доброй ночи.

– Айзек…

– Доброй ночи, – снова сказал я уже на полпути вниз по лестнице.

Отцовское беспокойство Мартина – то, чего я желал и что меня раздражало. Я покидал Хармони. Мне нужно было порвать все связи, а не укреплять их.

Или создавать новые с красивыми талантливыми девушками.

Я завел двигатель и дал ему прогреться. Он просто заглохнет, если я попытаюсь поехать, прежде чем он прогреется. Я подумал, что машину Джастина Бейкера собрали в этом десятилетии. Она холеная, не замерзающая, не выпускающая черный дым при остановке у стоп-линии. Сиденья с подогревом. Уиллоу, скорее всего, привыкла к сиденьям с подогревом. Привыкла к парням вроде Джастина, которые ни дня в своей жизни не беспокоились о деньгах. Уиллоу будет очень удобно в его машине, везущей ее к большому дому, с парнем, который с ней одного богатого поля ягода.

«Хорошо, – подумал я. – Пусть обретет счастливый финал с Джастином, потому что такой точно не светит ей со мной».

Но пока я ехал на своем дерьмовом пикапе в дерьмовый конец города, одна мысль зависла на горизонте, как надвигающаяся буря: в конце пьесы Лаэрт и Гамлет убивают друг друга над могилой Офелии и счастливого конца не удостаивается никто.

* * *

На репетициях в пятницу Марти отправил нас на сцену. Пока он готовил ее, остальные актеры разбились на пары, чтобы порепетировать свои слова. Уиллоу и Джастин работали вместе. Естественно. Клянусь, мне было наплевать, и все же я изучал каждое ее движение взором актера. Улыбалась ли она больше? Смягчался ли ее взгляд, когда она смотрела на него? Было ли ей легче подойти к нему ближе?

«Ты превращаешься в чертового сумасшедшего, Пирс».

Марти готовил акт 1, сцену 5, где Горацио и Марцелий показывают Гамлету призрак его отца. Они просят принца не следовать за призраком, но он все равно идет за ним, оставляя друзей позади. Потом Гамлет оказывается на сцене один и разговаривает с невидимым духом.

Эта сцена требует внимания к точному изображению столкновения с чем-то неземным, или получится нереалистично. Я пытался, но мое внимание распадалось на части, тело было на сцене, а глаза то и дело метались в зал, где Уиллоу и Джастин сидели вместе в темноте.

– Перерыв, все, – сказал Марти. Он отвел меня в сторону, когда другие попрыгали со сцены. Его отеческая улыбка исчезла, и на ее месте закрепилась маска режиссера – губы поджаты, глаза наполнены мыслями и идеями.

– Что происходит?

Из профессиональной вежливости я никогда не врал ему об актерской игре.

– Я не могу сосредоточиться.

– Ты злишься.

Я нахмурился.

– Что? Нет, не злюсь.

– Да, злишься. Так что вместо того, чтобы насильно разыгрывать эту сцену, поработаем над той сценой, где это можно использовать. Перепрыгнем на третий акт, сцену первую.

– Быть или не быть? Уже?

– Еще нет. Мы начнем сразу после монолога.

Кода остальные вернулись после перерыва, Мартин рукой прикрыл глаза от света и обвел взглядом театр.

– Уиллоу? Вот она. Уиллоу, подойди сюда, пожалуйста.

Лампы на потолке ярко светили на Уиллоу, окружая ее ореолом золотистого света. На ней были джинсы, ботинки и длинный серый свитер. Мое глупое сердце сжалось при мысли о том, как она прекрасно выглядит.

– Мы собираемся сыграть акт третий, сцену первую, – сказал Мартин.

– Ладно… – ответила она, растягивая слово и пролистав сценарий. Ее глаза расширились, и она перевела взгляд с Мартина на меня.

– Сцена с монастырем? Уже?

– Я ставлю сцены не по порядку, – заметил Мартин. – Я работаю со сценами, соответствующими настроению в труппе. Итак. Гамлет только что произнес свою самую знаменитую речь, размышляя, нужно ли оставить собственную жизнь или нет. Полоний убедил короля, что безумие Гамлета заключается в его любви к Офелии. Она отдала Полонию любовное письмо Гамлета, написанное ей. И она обрывает их отношения по приказу отца.

Уиллоу прикусила губу.

– Так… Офелия рада этому? Она хочет порвать с ним?

Мартин покачал головой.

– Никаких пока советов. Я хочу, чтобы вы прислушивались к инстинкту, – он выжидающе глянул на нас двоих. – Ну? Поехали.

Как обычно, Мартин оказался прав, и гнев послужил своей цели. В этой сцене Гамлет вел себя с Офелией как полный придурок, а у меня было полно причин на это. Я больше не был бедным ублюдком с дерьмовым трейлером, пахавшим изо всех сил, чтобы оказаться здесь, в то время как она впорхнула сюда под руку с Джастином, а запах привилегий слетал с ее одежды, подобно парфюму. Я был чертовым принцем. Она была всего лишь дочерью приспешника короля.

– Ха, ха, ты честна?

Уиллоу отшатнулась от моих иссушающих, безжалостных слов. Неуверенность в ее глазах казалась настоящей, пока что-то не загорелось, и строка, которая должна была быть произнесена кротко и робко, прозвучала с вызовом.

Мартин слушал и смотрел, обхватив себя одной рукой, уперевшись в нее локтем другой руки и указательным пальцем касаясь губ. Не прошло и двух минут, как он покачал головой и ступил между нами.

– Стоп, стоп, стоп, – он слегка улыбнулся. – Ладно, забираю свои слова обратно. Я дам совет. Эта сцена раскрывает Офелию и Гамлета. Некоторые критики считают, что пара так и не консуммировала[26] свои отношения. Другие говорят, что они точно были любовниками.

Губы Уиллоу распахнулись, она ахнула, и поток жара пробежал по моему телу.

– Я придерживаюсь второго мнения, – сказал он. – Если они были любовниками, то на кону стоит большее. Это более интересный вариант, представляющий больше возможностей. Используйте следующий концепт как актеры: когда сталкиваетесь с выбором между «да» и «нет», выбирайте «да». Всегда.

Мы с Уиллоу обменялись взглядами.

– Гамлет действительно любил Офелию, – сказал Мартин. – Этого нет в пьесе, это было до ее начала, но любовь должна прятаться за каждым словом этой пьесы. Предательство и агония этой сцены сильнее, если здесь умирает их любовь. – Он повернулся ко мне. – Твой Гамлет раздражен.

Я пожал плечами.

– Он и должен быть раздражен. Офелия бросает его и плетет интриги с Полонием и королем…

– Да, да, все это правда. Но ты всего лишь раздражен, а это лишь один слой эмоций в данной сцене. Офелию заставляют покинуть его, и Гамлет знает об этом. Она зажата между любовью к нему и долгом перед отцом. Но любовь… – глаза Мартина полны фанатичного энтузиазма, который и сделал его таким выдающимся режиссером. – Сначала была любовь.

Он улыбнулся и положил руки нам на плечи.

– Эта пьеса не сработает, если мы это не прочувствуем. Так что, взяв это на заметку, вместо того чтобы прийти на репетицию в субботу, я хочу, чтобы вы пошли куда-нибудь вместе. Пообедайте или типа того.

Мои глаза расширились, а взгляд Уиллоу метался ко мне и обратно. Ее губы снова раскрылись в тихом «ах».

– Я не прошу ни о чем ужасном, – сказал Мартин. – Я хочу, чтобы вы вдвоем побыли вместе. Узнали друг друга. Подружились. Стали настоящими друг для друга, как люди. Мне нужно, чтобы вы видели в друг друге нечто большее, чем коллег по сцене.

Мы с Уиллоу снова обменялись взглядами, и я заметил, как ее напряжение немного растаяло, а плечи слегка опустились. Нахмуренный лоб разгладился.

– Сделайте это, – сказал Мартин и взглянул на меня, – и в следующий раз, когда мы будем проигрывать эту сцену, каждое твое режущее слово, сказанное ей, ранит тебя в ответ. – Он взглянул на Уиллоу. – Подчинение отцу, а не верность Гамлету – самое сложное, с чем ты столкнулась. Понимаешь?

Она кивнула.

Мартин просиял.

– Отлично. Продолжим. – Он хлопнул в ладоши и сошел со сцены. – Акт второй, сцена вторая. Кто-нибудь разбудит Розенкранца и Гильденстерна, пожалуйста?

Он оставил нас двоих посреди сцены.

– Это нормально? – спросила она, прижимая сценарий к груди. – Актерам нужно проводить время вместе вне театра?

– Ты не обязана, – ответил я. – Я не собираюсь тебя заставлять.

– Никто меня не заставляет, – сказала она. – Если мистер Форд считает, что это хорошая идея, тогда… ладно.

– Ладно, – ответил я. – Так… чем ты хочешь заняться?

Черт, почему так сложно? Обычно я писал одной из моих девушек сообщение со временем и местом, и все.

Уиллоу пожала плечами:

– Не знаю. Пообедаем в «Скупе»? Или выпьем кофе, если это не слишком… – она провела носком туфли вдоль трещины в полу.

– Слишком что? – я прекрасно знал ответ: слишком дорого.

– Слишком… Хармонически? – ответила она.

Уголки губ приподнялись в улыбке.

– Типа того. Тебя подвезти?

– Нет, я могу… встретимся здесь, – сказала она, сильнее прижимая к себе сценарий.

– Ладно.

– В час дня?

– Отлично.

– Хорошо. Так… увидимся?

– Ага.

«Это свидание», – захихикал голосок, напоминающий Бенни.

Все еще прижимая к груди блокнот, Уиллоу сошла со сцены. Она прошла мимо Джастина в первом ряду. Он приподнялся с места, но Уиллоу просто махнула ему и пошла к Лоррен и Лену, сидящим на несколько рядов позади.

Джастин сел обратно, поднял взгляд и заметил, что я смотрю на него. Он уставился на меня. Я уставился в ответ, пока он не отвернулся и не начал собирать свои вещи.

Эта была глупая бессмысленная победа. После репетиций Уиллоу все равно ушла с ним.

Когда ушел последний член труппы, Мартин закрыл боковую дверь и прошелся по сцене. Он остановился, когда увидел, что я сижу в первом ряду, скрестив руки, закинув ноги на край сцены.

Он поднял руки.

– Знаю, о чем ты думаешь, но это и для блага спектакля, клянусь.

– Правда.

– Да, правда, – он подошел к краю и сел на корточки. – Ты можешь превратить своего Гамлета в придурка, который разглагольствует и нападает на Офелию, и свести все к безумию. Девяноста девять процентов аудитории не увидят разницы. Но два человека заметят.

Он показал на себя и меня.

– Я знаю, что ты способен на большее. И да, я видел, как вы смотрите друг на друга, когда другой не видит… – он потер рукой щетину на подбородке. – Я бы хотел, чтобы что-то произошло.

– Боже, Марти…

Он поднял руки.

– Не мое дело. Однако качество пьесы – мое дело. По крайней мере, вам двоим нужно держаться на сцене так, чтобы казалось, что вы не впервые вместе тут стоите. Прямо сейчас вы двое похожи на боксеров, готовящихся к матчу. – Он сжал кулаки, защищая лицо.

Против воли у меня вырвался смешок. Он тоже засмеялся и хлопнул по моему ботинку.

– Давай. Пойдем отсюда.

Мы закрыли и заперли театр. На пути к нашим машинам Марти споткнулся о трещину в бетоне. Я подхватил его, прежде чем он упал.

– Ой, спасибо, – сказал он, цепляясь за мою руку. – Так можно потерять лет десять жизни, – он глянул на трещину, покачав головой. – Это плохо. Весь этот район, вообще-то. Все здесь нуждается в ремонте.

Мы пошли дальше, и я пристально смотрел на тротуар. Он был прав, трещины змеились по большей части бетонного покрытия подобно черным молниям.

– Как дела у театра? – спросил я, и внезапный комок беспокойства засел в животе. – В денежном смысле?

– Дела, – сказал Мартин с улыбкой, – идут хорошо. Концентрируйся на своей роли. – Он направился к своему старому «Лексусу». – И повеселись завтра на свидании.

Я вздохнул.

– Марти.

– Рабочем свидании.

Глава пятнадцатая

Уиллоу

Утром в субботу я написала сообщение Энджи.

Помоги!

Пираты удерживают тебя в плену ради выкупа? – написала она в ответ. – Потому что вообще-то я долго сплю по субботам, Холлоуэй.

Мне нужно провести день с Айзеком.

На экране зажегся номер Энджи. Я нажала на зеленую кнопку и ответила.

– Да, я серьезно.

– Почему? Когда? Как такое случилось? – в ее голосе в равной степени звучали сонливость и гнев. – Подожди. Это, – пауза для драматичного эффекта, – свидание?

– Совсем нет, – ответила я, и мой твердый голос не соответствовал внутренней дрожи. – Мартин Форд попросил нас провести время вместе и узнать друг друга получше. Чтобы мы не были такими неуклюжими на сцене.

– Правдоподобная история, – заметила Энджи. – Ладно, что там с сигналом бедствия?

– Мне нужно подъехать в город на встречу с Айзеком.

– А разве у Айзека нет машины? У него есть старый синий пикап, если не ошибаюсь. Подожди, – ее голос затих. – Тебе же не стыдно показаться в его пикапе, да?

– Ради бога, я не такая поверхностная стерва.

– Знаю, но нам, плебеям, нужно держаться вместе против буржуазии.

– Ты смотрела «Марию-Антуанетту» слишком много раз.

– Совсем нет. София Коппола – богиня, – она зевнула. – О чем мы говорили, напомни?

– Мое выдуманное предубеждение против пикапа Айзека, – ответила я. – Реальная проблема – мой папа. Он не дает мне видеться с Айзеком вне репетиций. Если скажу ему, что мы собираемся тусить весь день, потому что так сказал режиссер, он ни за что не поверит. Он заставит меня уйти из пьесы.

– Хмм, настоящая дилемма. Ну ладно, Золушка. Когда ты хочешь, чтобы я заехала?

– Я встречаюсь с Айзеком в час дня.

– Твоя карета прибудет без четверти час, но знай, что мне нужно весь оставшийся день разбираться с этим тупым ежегодным альбомом. Я не смогу подвезти твою задницу домой, когда несвидание с Айзеком Пирсом закончится.

– Я что-нибудь придумаю, Энджи.

Я села на подоконник в комнате и бросила взгляд на район. Снова появилась зелень. Снег исчез, а солнце сияло, золотое и яркое в чистом небе, чего я никогда не видела в Манхэттене. Оно отбрасывало длинные полосы на пол из твердой древесины и все еще лежащие там одеяла.

Вчера я спала беспокойно, но никаких кошмаров не снилось. Вместо этого, когда бы я ни просыпалась, мысли были наполнены репетициями.

И Айзеком.

Он был холоден и груб со мной на репетициях. Нет, поправка – Гамлет был груб с Офелией. Но сцена того требовала, и мне пришлось выдержать. Я на это подписалась. Я могла бы быть профессионалом и не принимать это на свой счет. Между нами ничего не было – он просто играл. И, кроме того, чем реалистичнее он это делал, тем лучше будет спектакль.

«Сначала была любовь».

Я положила сценарий на колени и записала эти слова над третьим актом, прямо как актриса, делающая пометки после слов постановщика, и все. Черные крестики ползли вдоль бокового поля, словно собирались наводнить страницу и захватить эти беззащитные слова, плавающие наверху.

Я нарисовала защитный пузырь вокруг «Сначала была любовь» с торчащими стрелами, от которых крестики держались подальше… потом захлопнула сценарий.

«Ты будешь такой же безумной, как Офелия, к тому времени, как все кончится».

Энджи просигналила с подъездной дорожки без четверти час. Я проскочила мимо родителей в гостиной. Они спорили о каком-то рабочем мероприятии в Индианаполисе. Папа хотел, чтобы мама поехала туда с ним.

– Куда ты? – спросил папа.

– Погулять с Энджи, – я схватила белую куртку с крючка в прихожей. Когда я вышла, папа всматривался через кухонное окно на подъездную дорожку.

«Нет, папа, это не Айзек». Вслух я произнесла:

– Вернусь к ужину.

Папа кивнул.

– Рад видеть, что ты заводишь здесь друзей.

Я пробежала по подъездной дорожке и запрыгнула в машину Энджи. Ее непокорные кудряшки удерживал цветной обруч. На черной толстовке было написано: «Я перестану носить черный, когда придумают цвет темнее».

– Разве ты не выглядишь красиво и свежо для несвидания с мистером Пирсом? – сказала она, оглядев мои светлые джинсы и розовый кашемировый свитер. Она наклонилась ближе. – Приятный парфюм. И у тебя на губах блеск?

– Заткнись. Губы потрескались.

Она широко улыбнулась.

– Его тоже, возможно. Наверное, тебе стоит поделиться.

– Перестань, – я закатила глаза, но снова ощутила это глупое волнение в животе. Я включила музыку, чтобы не пришлось это обсуждать.

Энджи оставила меня перед ОТХ без пары минут час.

– Большое спасибо, Энджи, – сказала я, выпрыгивая из машины. – Я очень ценю твою помощь.

– И последнее, – сказала она.

– Что такое?

– Поцелуй его.

По мне пробежал разряд.

– Что?

– С языком.

– Черт возьми, зачем?

– Офелия и Гамлет были любовниками, ведь так? Так что для исследования или чтобы вжиться в роль, называй как хочешь.

Я закатила глаза.

– Я не нравлюсь Айзеку. И, судя по его паршивому настроению на последней репетиции, нянчиться с актером-новичком весь день – последнее, что ему хочется делать.

Энджи пожала плечами:

– Увидим. Мне нужен подробный отчет. Сегодня вечером. Не в понедельник утром, или я умру от любопытства.

– Пока, Энджи, – сказала я.

– С языком, – добавила она, как раз когда я закрыла дверь.

Я повернулась и чуть не споткнулась о свои собственные ноги. Прямо перед Айзеком, прислонившимся к кирпичной стене рядом с театральной кассой, он курил. Сердце врезалось в грудь, а потом упало к моим коленям.

«Если бог существует, то пусть Айзек не слышал этих слов».

– Привет, – сказала я, медленно направляясь к нему, словно укротитель львов к большой кошке.

«Пантере».

На нем были его обычные джинсы, ботинки и черная кожаная куртка поверх белой кофты. Темные волосы мокрые после душа, а серо-зеленые глаза наблюдали за мной со скучающей рассеянностью.

– Привет, – сказал он. Больше ничего.

– Я принесла свой сценарий, – заметила я. – Если ты захочешь пробежаться по тексту или типа того.

Он выдохнул облако дыма, кинул сигарету и раздавил каблуком.

– Как хочешь. Мы решили, что хотим: кофе или еду?

– Кофе было бы неплохо.

– Ладно.

Мы молча прошли полтора квартала к кофейне «Дэйзи». Айзек придержал для меня дверь.

– Спасибо, – сказала я.

Ответа не последовало.

«Ему это не нравится. Поняла. Сообщение получено».

Кафе «Дейзи» – милое небольшое местечко с теплым деревянным полом и столами, половина из которых была занята людьми. Люди болтали о чем-то над дымящимися кружками, печатали на ноутбуках или читали книги. Из музыкального центра доносился голос Нины Симон.

– Что ты хочешь? – спросил Айзек.

– Я могу сама заказать, – ответила я и потянулась к кошельку. Айзек обдал меня грозовым взглядом, и я ответила ему тем же. – Слушай, очевидно же, что ты не хочешь тут находиться. Нет смысла еще и заставлять тебя платить за это.

Он открыл рот и снова закрыл его. Отвернулся, окидывая взглядом кафе. Когда Айзек заговорил, его голос показался мягче.

– Вон там есть столик, – сказал он, показывая на двухместный столик в углу рядом с маленькой полкой «Бесплатные книги». – Скажи мне, что хочешь пить, и займи его.

– Средний латте, – сказала я. – Пожалуйста.

Он кивнул, и я пошла к столу. Он вернулся через несколько минут с латте для меня и чем-то похожим на черный кофе для себя. И тот и другой был в кружках, а не стаканчики навынос.

Он хотел сесть, но потом остановился.

– Тебе нужен сахар?

– Два пакетика, пожалуйста.

Женские взгляды последовали за Айзеком, когда он направился к маленькому столику со сливками и палочками для размешивания. На моих губах появилась легкая улыбка. Свидание или нет, но было приятно, когда сексуальный парень сидел напротив меня.

«Не свидание, – подумала я. – Мы просто сидим тут».

– Что смешного? – спросил Айзек, усаживаясь на свое место.

– Ничего, – ответила я, забирая сахар. – Спасибо.

Он пил кофе маленькими глотками, и тишина растянулась, пока не стала тревожить меня.

– Ты пьешь кофе без ничего? – спросила я, с трудом пытаясь начать разговор. – У меня бы не получилось. Слишком крепкий, – я закатила глаза. – Наверное, именно об этом и думал мистер Форд, когда отсылал нас сюда. «Гамлет, пойди узнай, какой кофе любит Офелия».

Губы Айзека дернулись, потом он, наконец, улыбнулся, и острое напряжение между нами слегка рассеялось.

– Зови его Мартин или Марти, – сказал он. – Он не отзывается на «мистер Форд».

– Теперь буду знать, – ответила я. – Ты уже давно играешь в его спектаклях, да?

– Уже пять лет.

– У тебя есть любимая пьеса?

Он направил на меня немигающий неподвижный взгляд.

– Эдип. Пока что.

– Забавно. Только эту пьесу я и видела. – Я прочистила горло и убрала локон за ухо. – Так что, ты и вправду выучишь текст наизусть через три недели? Ты участвуешь в половине сцен пьесы.

– Текста много, – согласился он. – Но мне помогают.

– Да? – впервые он что-то упомянул о себе.

– Ага. Соседский парень помогает мне заучивать текст.

– Повезло.

– Ага, – ответил Айзек. – Мне очень повезло. – Он сделал еле заметный нажим на последнее слово, окрасив его горечью, но не настолько сильно, чтобы это вызвало вопросы.

Разговор снова потух. После нескольких мучительных мгновений я потянулась за сумкой.

– Я принесла сценарий. Не знаю точно, что мистер Форд… то есть, Марти, имел в виду, но мы можем сейчас порепетировать текст, если хочешь. Не хочу, чтобы ты зря потратил день.

Айзек скрестил руки на груди и откинулся назад на стуле.

– Почему ты все время извиняешься?

Я ощетинилась.

– Я не извиняюсь.

– Извиняешься.

– Ну, не то чтобы ты был очень рад находиться здесь, поэтому…

– Я рад, – ответил он. – То есть я же здесь. Теперь мы можем порепетировать текст или что ты хочешь. Но перестань волноваться, тратишь ты мое время или нет. Нет.

Я сложила руки на груди и нагнулась через стол, глядя на него.

– Знаешь, было бы чертовски легче не думать, что ты здесь против своей воли, если бы ты не вел себя так, словно ты здесь против своей воли.

Он поджал губы.

– Я не любитель поболтать.

– Я это заметила, – ответила я. – Но мне нужно это задание, или как там его, чтобы поработать. Ты уже отлично умеешь играть, но я безумно боюсь. Мне пригодилась бы любая помощь.

Передние ножки его стула ударились о пол.

– Нет.

Я моргнула.

– Что?

– Тебе не нужна помощь. Я видел твое прослушивание. А бояться – неплохо.

– Почему?

– Потому что это значит, что тебе не все равно.

Я повернула кружку.

– Страх не похож на беспокойство. Скорее на опасность.

– Так и есть, – ответил Айзек. – Опасно показывать себя на сцене. Вырывать сердце и кидать зрителям. Что, если им не понравится то, что ты хочешь сказать? Что, если они не поймут? Или хуже, что, если им все равно? Смысл всей твоей жизни связан с искусством. Так что да, это чертовски опасно. И страшно.

Я взглянула на него поверх кружки, впитывая маленькие зерна знаний, так отчаянно необходимые мне.

– Ты не кажешься испуганным. Ты все время кажешься безумно уверенным в себе.

Он слегка улыбнулся.

– Это игра.

– Ты и раньше так говорил. На моем прослушивании.

– Я помню, – ответил он, вот только в этот раз короткий ответ не казался способом оборвать разговор, а скорее начать его.

– Ты также говорил, что я получу роль Офелии, – заметила я. – И ты оказался прав, потому что я приняла твой совет. Я рассказала историю.

Он кивнул.

– Только так и нужно делать.

Я снова вернулась к своему кофе, решив, что он чертовски прав. Пробежав пальцем по краю ручки кофейной кружки, я спросила:

– Так, раз мы здесь, могу я спросить… Это помогает?

– Что помогает?

– Игра. То есть для чего ты это делаешь? Испытать облегчение?

Он кивнул.

– Да. На некоторое время. Но всегда есть нечто большее. Так сказать, больше историй, которые нужно рассказать.

– Какова твоя история? – Как только слова сорвались с моих губ, я захотела забрать их обратно. Они слишком резко проникали в личное пространство.

А я не могла ответить тем же.

– Ну, – сказал он.

Я махнула руками.

– Нет, забудь, – я схватила кофе и сделала большой глоток, чтобы чем-то занять рот.

Он пожал плечами.

– Мы типа ради этого здесь, да? – Он поджал губы, а потом расслабился, словно не мог решить, дать ли волю словам. Длинные пальцы барабанили по палочке для размешивания кофе, а взгляд был направлен куда-то вдаль.

Возможно, он был похож на меня. Возможно, несмотря на всю браваду, отстраненность и безразличие, Айзек Пирс лишь хотел чего-то нормального. Посидеть за кофе и просто поговорить.

– Мама умерла, когда мне было восемь, – сказал он. – У нее случился удар. Она была слишком молода для удара, но… Произошла закупорка сосуда, о котором никто не знал. Она умерла мгновенно.

Под кожей медленно закопошился ужас.

«Он видел ее смерть? Пожалуйста, скажите, что не видел».

– Я был в школе, – продолжил он, словно читая мои мысли. – Когда я пошел в школу, у меня была мама, когда вернулся – уже нет.

– Мне так жаль.

Он улыбнулся, твердо и быстро. Он все крутил и крутил пальцами мою палочку для размешивания.

– Звучит драматично, но потерять маму так быстро – все равно что выбить воздух из легких на целый год. Сосем не понять, что произошло. Она не болела. В одно мгновение она была жива, совершенно здорова, а в следующее – ее уже нет. Это было так ужасно бессмысленно, – он пожал плечами, такое просто горькое принятие чего-то ужасного. – Поэтому я перестал разговаривать. Не видел в этом смысла.

– На целых полгода? – спросила я.

Он взглянул на меня, и его лицо посуровело.

– Ты слышала об этом, да?

Я откинулась назад.

– Ну… да. В школе.

Он махнул рукой.

– Все нормально. Обо мне ходят какие-то странные слухи. Папе нехорошо. Наверное, об этом ты тоже слышала.

Он заслужил честного ответа, поэтому я кивнула.

– Он тоже плохо воспринял смерть мамы. Она довела его до пьянства. С тех пор разговоры с ним мало что приносили мне, кроме побоев.

Я тяжело сглотнула, и Айзек заметил это.

– Прости. Не знаю, зачем рассказываю тебе обо всем этом дерьме. Это не имеет значения.

– Нет, имеет, – ответила я. – Конечно же, имеет.

Он не ответил, но я заметила, что мои слова он услышал и воспринял.

– А потом ты нашел себя в актерском мастерстве, – заметила я, и это не был вопрос. – Я слышала, что оно помогло тебе снова обрести голос. – Стыд обжигал кожу, потому что я поглощала слухи и сплетни, словно на другой стороне настоящих людей не было.

– В четвертом классе, – сказал Айзек. – Когда я вернулся в школу, только мисс Грант из всех учителей не стала требовать от меня слов. Однажды она положила перед мной чужие слова и сказала: «Этому персонажу нужен голос. Если можешь одолжить ему свой, было бы здорово». Словно я делал ей одолжение, – он взглянул на меня. – Так я и поступил. Говорил не я. Слова были не моими. И поэтому у меня получилось.

– С тех пор ты и играл в театре?

– Ага.

– И тебе это помогло.

Он кивнул.

– Вот что забавно в искусстве. Если оно действительно хорошее, ты видишь в нем себя. Иногда совсем чуть-чуть. Иногда очень ярко.

– Ты видишь себя в Гамлете? – я слегка улыбнулась. – Кажется, Мартин хотел бы, чтобы именно такие вопросы мы задавали друг другу.

Он не улыбнулся в ответ.

– Ага, вижу. Гамлету не нравится, что мать так быстро вышла замуж за Клавдия после смерти его отца. В глазах Гамлета Клавдий – король-самозванец, сидящий на троне, не принадлежащем ему. Я потерял отца, когда умерла мама. Самозванец сидит сейчас в нашем дерьмовом трейлере. Он, пьяный и неузнаваемый, льет яд себе в горло.

Теперь мне пришлось прикусить щеку. Энджи сказала мне, что, участвуя в пьесе, я смогу насладиться невероятным талантом Айзека с первого ряда. Сидя напротив Айзека за этим маленьким столом, я поняла, что он также необычайно умен. В его собственных словах жила поэзия, хотя вряд ли он это замечал. Его тихие наблюдения над своей жизнью казались в тысячи раз мощнее и искреннее всего того, что он исполнял на сцене на моих глазах.

Он поднял взгляд, встретился с моим и медленно вернулся в это кафе в это время. И заметил мой потрясенный взгляд.

– Черт, – произнес он. – Скорее всего, ты не хотела все это выслушивать…

– Не извиняйся, – прошептала я.

Его глаза слегка расширились, и я утонула в их серо-зеленых глубинах. Штормовой океан, глубиной во многие километры. Ледяной и неспокойный на поверхности. Теплый и спокойный под ней.

Мы смотрели друг на друга. И за это короткое время молчания что-то изменилось между нами. Появилось некое соглашение или понимание. Он поделился собой, но ничего не попросил взамен. Я могла находиться между рассказчиком и слушателем. Я не попалась в ловушку и не тонула под его весом.

Я могла бы стать рассказчиком…

Вот только я не могла. Мою собственную историю нужно было держать взаперти, за зубами. Несправедливо, но как я могла рассказать своему партнеру по пьесе то, что не смогла рассказать родителям или лучшим друзьям? Как могла рисковать устроить срыв в этой маленькой милой кафешке?

Нет, время рассказывать правду уже давно прошло. То, что произошло со мной, можно было изобразить только с помощью слов и действий персонажа, созданного более четырехсот лет назад. Самый безопасный способ рассказать мою историю – разрезать, дистиллировать и исказить ее через призму безумия Офелии.

– Я все еще пытаюсь найти связь с Офелией, – сказала я, не глядя на него. – Я раньше такого не делала. Я имею в виду, так глубоко не изучала персонажа.

– Нет, делала, – сказал Айзек. – Твое прослушивание.

– Оно длилось три минуты. Одно мгновение. «Гамлет» намного дольше, – я изогнула бровь, глядя на него. – Я точно помню, что ты то же самое говорил мне на прослушивании, – я постучала пальцем по подбородку. – Как ты сказал? Ах да. Ты вежливо попросил не портить для тебя пьесу.

Легкий призрак улыбки появился на его губах.

– Это моя стандартная просьба, – сказал он. Айзек скрестил руки на столе и облокотился на них. – Начинай с основ. Что общего у тебя и твоего персонажа?

– Не знаю, – я откинулась на стуле, размышляя. – Могла бы сказать, что у меня властный придурок отец, как Полоний.

Айзек задумчиво кивнул.

– Это его идея переехать сюда в середине последнего года школы?

– Ага. Ну, не совсем. Его босс перевел его. Хотя мой отец вице-президент, он подчинился, не задавая вопросов. Мама любит Манхэттен, но даже этого не хватило, чтобы удержать нас там.

– Ты скучаешь по Нью-Йорку?

– Не очень, – я тяжело сглотнула. Разговор чересчур близко подошел к месту, отмеченному иксом. – Оказывается, мне здесь нравится, – заметила я. – В Хармони есть какое-то уединение, и, думаю, именно это мне сейчас и нужно.

– Почему? – спросил Айзек. Его голос стал мягче, чем когда-либо раньше.

«Я не могу рассказать тебе, Айзек, – подумала я. – Никогда».

Я пожала плечами, словно это движение могло сбросить мою ношу.

– В Манхэттене безумный ритм, и, думаю, я устала от него. Здесь все движется медленнее. Может, поэтому тебе не нравится этот город?

Попала мячиком в цель. Отлично. Вот только Айзек не ответил. Он только долго смотрел на меня. И я поняла. Я поняла, что он видел прямо сквозь мои жалкие переходы и неловкие смены темы. Он знал, что я не рассказывала историю. И все же я чувствовала, что он уважает мой отказ рассказывать. Такое уважение к молчанию может выказывать только тот, кто не говорил целый год.

– Ага, я собираюсь покинуть Хармони, – наконец сказал Айзек. – Мартин устроил так, что агенты по поиску талантов приедут на премьеру «Гамлета».

Я резко опустила чашку кофе.

– Правда? О боже. Айзек, это здорово.

– Он пожал плечами.

– Посмотрим. Я все думаю, что это словно гарантированный билет во внешний мир, но…

– Так и будет, – ответила я. – Они будут бороться за тебя.

– Возможно.

– Не возможно. Борьба будет жестокой.

Он улыбнулся краешком губ. Мне еще только предстояло увидеть широкую улыбку или услышать искренний смех этого парня. Интересно, произойдет ли это до того, как он уедет из Хармони?

«Он уезжает из Хармони», – подумала я, словно пробуя эту мысль на вкус. Мне не понравилось, как это звучит.

– Театр уже будет другим, – заметила я, убирая прядь за ухо. – Мартин будет скучать по тебе.

– С ним все будет в порядке.

– Ты не будешь скучать по этому месту? Хоть чуть-чуть?

Айзек уверенно встретился со мной взглядом.

– Нет, – ответил он и уставился на что-то за моим плечом. Я повернулась посмотреть туда.

Снаружи две куколки и их парни проходили мимо окна. Они замедлили шаг, увидев нас, захихикали и двинулась дальше.

– Здорово, – пробормотала я. – Поползут слухи.

Лицо Айзека потемнело.

– Не о тебе, – сказала я. – Обо мне. Джессика Ройс и компания считают, что я прошла прослушивание по пьесе, только чтобы повсюду ходить за тобой.

Брови Айзека поднялись в удивлении.

– О?

– Это полный бред, – ответила я. – Я никогда не делаю того, чего не хочу.

«Больше нет».

Я выпрямилась и выпила остатки холодного латте.

– В любом случае, мне наплевать, что они там считают. Хочешь уйти?

Айзек нахмурился.

– И пойти куда?

– Не знаю. Давай уйдем и прогуляемся. Я не рассмотрела Хармони под снегом. Можешь показать мне особенные места.

– В Хармони нет особенных мест.

– Такое невозможно. В каждом городе есть что-то особенное.

Айзек кивнул.

– Да, думаю, что так, – ответил он. – Знаю я одно местечко.

Глава шестнадцатая

Айзек

Мы с Уиллоу вышли из кафе на прохладный воздух. Я моргнул под ярким солнцем и внезапно понял, что рассказал этой девушке – абсолютной незнакомке – все о своей матери. И мне не казалось, что нужно все это держать внутри. Делиться тайнами – наверное, и есть задание Марти, но это не объясняло, почему слова так легко слетали с моих губ. Так же легко, как во время игры на сцене. А в этот раз я не играл. Я был самим собой несколько драгоценных минут, и это не было отстойно. Это можно было вынести.

Благодаря Уиллоу быть собой показалось не так уж и плохо.

Я плотнее закутался в куртку и взглянул на нее. Я больше не видел в ней манхэттенскую богатую избалованную девочку, живущую идеальной жизнью. Она закрыла глаза, повернула лицо к солнцу и глубоко вздохнула.

Ей нужен был Хармони. Она оставила что-то позади в Нью-Йорке. То, что разрушили или забрали у нее. Не она решила приехать в этот город, но, попав сюда, она нашла путь к спасению. Шанс спрятаться. Или, может быть, построить все заново?

Она не стала рассказывать мне, но ей и не надо было. Она уже столько всего мне дала.

– Куда мы направляемся? – спросила она.

– Просто вперед, – ответил я.

Мы завернули за угол, и я повел нас на север, прочь из центра. Магазины и здания вдоль улицы сменились высокими деревьями: кленами, дубами – и дерном. Они только начинали зеленеть.

Мы прошли по небольшому району с рядами одноэтажных домов, каждый из которых был не более семидесяти или восьмидесяти квадратных метров. Огороды и низкие заборы отделяли участки друг от друга. Детские игрушки валялись на траве и тротуаре, словно принадлежали всем. Китайские колокольчики издавали глухую мелодию.

– Эти домики такие милые, – сказала Уиллоу. Ее глаза зажглись. – Что это за район?

– Называется «Коттеджи». Здесь живут творческие люди.

– Ты это хотел мне показать?

– Нет, – я взглянул на нее. – Тебе здесь нравится?

– Очень, – ответила она. – Так тихо. И мирно.

Мы прошли мимо дома с гончарным кругом во дворике. Еще одного с железными коваными скульптурами Кокопелли[27] с флейтой, лучами солнца и маленькими лошадьми.

– Ты можешь себе такое представить? – спросила Уиллоу. – Владеть вот таким маленьким домиком? Каждое утро выходишь со сценарием в руке, пьешь кофе и смотришь, как встает солнце.

Я чуть не остановился, когда ее слова ударили меня в грудь. Я проходил «Коттеджи» сотни раз, тысячи. Все годы, что я прожил здесь, я только и думал о том, как одиноко было бы жить в этом уголке мира.

Когда мы проходили мимо последнего ряда маленьких домов, я увидел их глазами Уиллоу. Занавес моего воображения открыл вид на сцену: я сижу на переднем крыльце с чашкой черного кофе, а сценарий лежит у меня на коленях. Я смотрю, как солнце встает над зеленью деревьев и его лучи пробиваются сквозь листву. Нежные руки обвивают мою шею, и мягкие губы касаются щеки, шепча: «Доброе утро…».

Я встряхиваюсь и возвращаюсь в реальность.

«Милая фантазия, идиот».

Поднялся еще один занавес: я провожу еще двадцать лет в Хармони и моя дерьмовая жизнь преследует меня. Полгорода боится меня, а вторая половина осуждает и шепчется. Все знают больше о пьяных выходках моего отца, чем о моем актерском мастерстве. Имя Пирсов ассоциируется с гниющим знаком на свалке, а не сияет на вывеске театра.

«К черту это место».

В этот раз Уиллоу заметила мое мрачное выражение лица.

– Не фанат этого места?

– Нет, – ответил я. – Я хочу убраться отсюда.

– Куда ты хочешь? – спросила она. – Голливуд или Бродвей?

– Туда, где меня примут.

Она нахмурилась.

– Тебе все равно? Разве игра в фильме и на сцене – не разные вещи? Разве ты не станешь скучать по энергии живой аудитории?

– Да, наверное, буду, – ответил я. – Но я никогда по-настоящему не думал об актерстве как о чем-то кроме способа решить проблемы. Выбраться отсюда.

– Правда? – она скривилась, словно ощутила запах чего-то гнилого. Замолкла, но в ее глазах застыли другие вопросы.

– Давай, – сказал я. – Можешь произнести это. Я эгоист. Не ценю того, что имею.

Она взглянула на меня.

– Ну, это не я сказала…

Смешок сорвался с моих губ, хриплый, как ржавый двигатель. Вместо того чтобы почувствовать себя оскорбленным, мне понравилось, что я не пугал ее.

– Понимаю, – сказал я. – Но я не задумываюсь над тем, что делать с талантом или даром. Это просто способ сбежать.

– Но разве ты не чувствуешь, что творишь с людьми, которые смотрят пьесы с тобой? Это словно дар перемещения. Способ сбежать и для нас.

Я остановился и посмотрел на нее.

– Рад, что это так и для тебя. Для всех, кто смотрит. Но для меня, – я пожал плечами, – это все, что у меня есть.

– Я чувствую то же самое, – сказала она. – Словно я потерялась, а потом «Гамлет» упал мне на колени. Чтобы помочь мне снова найти свой путь, – она издала нервный смешок. – Звучит очень драматично. И, скорее всего, глупо.

– Это не глупо, – ответил я. – Все происходит по какой-то причине, наверное.

– Ты так считаешь? – внезапно ее голос стал резче. Она остановилась, и на лице появилось выражение смятения и удивления. – Все происходит по какой-то причине?

Я моргнул, удивившись ее внезапной ярости.

– Не знаю. Мартин всегда говорит мне…

– Сердечный приступ у твоей здоровой мамы и ее смерть… у этого есть причина? Сам сказал, это было бессмысленно.

Я сжал зубы, кровь вскипела в жилах. Я ткнул пальцем себе в грудь.

– Мне решать, каково мне было. Не тебе. Ни кому-либо другому.

– Именно, – резко ответила она. – Это твоя история. Я ненавижу фразу «все происходит по какой-то причине». Словно чья-то боль пока что ничего не значит, но однажды станет значить, и тогда все снова будет хорошо. Это бред. – Она взглянула на меня, и ее выражение лица снова изменилось, в глазах, наполнившихся слезами, застыла мольба:

– А пока что нам делать?

– Не знаю, – ответил я. – Пытаться жить. Выживать.

Мгновение она удерживала мой взгляд, а затем кивнула.

– Мне жаль, но… – она пробежала пальцами под влажными глазами. – Некоторые вещи происходят, и словно кто-то выключает электричество. Или звук.

Я кивнул.

– Да, так и есть.

– Пока.

– Пока?

– Моя бабушка однажды сказала мне, что у каждой истории есть «пока». Происходит что-то плохое и показывает главному герою то, чего он больше всего хочет. Но где же это «пока», что вернет все на место? Когда персонаж, наконец, получит то, чего больше всего хочет?

– Когда сам себе позволит, – ответил я. Мои руки чесались от желания коснуться локона, упавшего на ее щеку. – Или когда он сам пойдет и возьмет то, что хочет.

– Вот почему ты покидаешь Хармони, – сказала она.

– Да.

Она кивнула, а затем вздохнула. Сила вернулась в ее голос.

– Хотела бы я быть такой же храброй, как и ты.

– Мне кажется, то, что ты прошла прослушивание на роль в самой знаменитой пьесе Шекспира, не играя на сцене и дня в своей жизни, уже похоже на храбрость.

– Или глупость, – ответила она, рассмеявшись. – Прости за то, что сказала о твоей маме.

– Не извиняйся.

– Слишком поздно. Извинилась, – она снова улыбалась, и мой взгляд привлекли ее полные губы, сияющие от блеска.

Мне стало интересно, какие они на вкус…

Уиллоу кивнула подбородком на улицу.

– Ты, наверное, это хотел мне показать.

Я проследил за ее взглядом до амфитеатра Хармони на другой стороне улицы.

– Ага, – ответил я, отрывая от нее взгляд. – Да, именно это.

Мы пересекли тихую улицу и прошли под отдельно стоящей квадратной аркой из белого камня. Театр был сделан из нескольких рядов цементных ступенек, идущих по кругу, со сценой в середине. Отдельно стоящие бетонные блоки были разбросаны тут и там в качестве абстрактного декора. Амфитеатр окружала зеленая трава, или она станет зеленой, когда придет весна. Пока что солнце светило на грязноватые клочки коричневого и желтого дерна.

– Иногда я прихожу сюда вечером, – сказал я. – Покурить и побыть в уединении.

– Понимаю, – она раскинула руки. – Почему Мартин не ставил «Эдипа» здесь?

– Слишком холодно в январе.

– О, ну да. А летом? Он ставит здесь спектакли?

– Нет. Аренда слишком дорогая.

– Облом, – сказала она. – Только представь. Шекспир в парке:

– Представляю, – ответил я, легко представив, как Уиллоу может построить здесь свою жизнь. Дом в «Коттеджах» и лето Шекспира на заднем дворике. Пока я буду бежать со всей скоростью в другом направлении.

– Как и Марти, – продолжил я. – Он мечтает расширить театральную программу и добавить постановки под открытым небом.

– Почему тогда не расширяет? – спросила Уиллоу, забираясь на продолговатый бетонный блок. Она села и свесила ноги через край.

– Нет денег, – ответил я, облокотившись о блок. Мои плечи оказались на одном уровне с ее талией. – Он многого мне не рассказывает, но предыдущий владелец ОТХ не очень хорошо справлялся с финансами.

– Все настолько серьезно? – спросила Уиллоу. От искреннего сочувствия в ее голосе у меня заболело сердце.

– Не знаю. Но это еще одна причина, по которой мне нужно убираться отсюда. Я не смогу здесь заработать. Но там, – я махнул рукой, показывая буквально на что угодно за пределами Хармони, – у меня есть шанс. Я смогу помочь ему.

– Ты не забудешь, с чего начинал, – сказала Уиллоу, и ее голос смягчился.

Я пожал плечами, но улыбнулся себе под нос и потянулся за сигаретами.

– Ты не возражаешь, если я закурю?

– И да, и нет.

Я взглянул на нее, сощурившись. За спиной Уиллоу светило солнце, превращая ее длинные, волнистые волосы в золотое гало[28].

«Она похожа на чертову леди Годиву».

Я откашлялся.

– И да, и нет?

– Да, я возражаю, потому что это плохо для тебя. Нет, потому что дым мне не мешает.

Я почти убрал сигареты.

«Не нужно начинать меняться, Пирс. Ты уезжаешь отсюда».

Я вытащил сигарету из упаковки, сжал в зубах и зажег серебряной зажигалкой Zippo. Выдохнув дым, я заметил маленький черный крестик, нарисованный ручкой на колене Уиллоу.

– Что это?

– Ничего, – она произнесла это слишком быстро. – Я рисую, когда мне скучно. Недавно я засыпала на уроке Полсона.

Я кивнул. Я не был экспертом по одежде, но мог определить, что ее джинсы не из корзины уцененных товаров в «Аутпосте». Дизайнерские бренды стоили по девяносто баксов за пару. Это не то, что бы ты захотел пометить крестом.

«Забудь».

Я сделал затяжку и взглянул на амфитеатр. Мне нравилось приходить сюда ночью, когда белые камни светились под лунным светом. Мой собственный Стоунхендж. При дневном свете это место хранило эхо всех мероприятий, что в нем устраивали: в летнее время ярмарка, периодически свадебные церемонии и выпускной, на который я не был приглашен.

– Я слышала, что выпускной старшего класса Джорджа Мэйсона проходит здесь, – заметила Уиллоу, как будто прочитав мои мысли. – Ты пойдешь?

– Нет.

– Это тебя волнует?

– Неа.

– Что насчет всех остальных школьных событий и мероприятий? Футбольные матчи… – она ударила пятками по бетонному блоку. – Танцы.

Я пожал плечами.

– Мне девятнадцать. С меня хватит старшей школы. – Я взглянул на нее. – Помню, что грядет весенний бал или типа того. Ты пойдешь?

«Вот черт». Прозвучало так, будто я приглашаю ее. Я даже в школу больше не хожу. Я не могу позвать ее. Или могу?

– Нет, не пойду, – медленно ответила она.

– На вечер бала могут поставить репетицию, – сказал я, бросив сигарету на землю. – Вот почему я упомянул бал.

– Правда. И, в любом случае, меня никто не позвал.

– Джастин еще не позвал тебя? – Мой голос прозвучал беззаботно. Откинувшись назад, я взглянул на амфитеатр. Словно мы просто болтаем. Актерское мастерство уровня «Оскар».

– Что? Нет. Мы с Джастином просто друзья.

– У меня сложилось такое впечатление… – я покачал головой. – Неважно.

– Впечатление, что он мне нравится?

Я взглянул на нее.

– Что ты ему нравишься.

– Ох, – она нахмурилась. – Боже, надеюсь, что нет. Он очень милый. То есть он подвозит меня после репетиций. Но…

Я почувствовал, что наклоняюсь вперед, желая услышать окончание предложения, а мое эго радостно подкидывало варианты.

«Он тупой, как кирпич».

«Он скрывает, что не умеет читать».

«Он пукает, когда смеется».

– Он скорее нравится мне, как брат, – закончила она. – Наверное, это из-за его роли Лаэрта.

– Ага, – сказал я, и мое эго дало самому себе пять.

– Я так… не готова быть с кем-то прямо сейчас, – сказала Уиллоу с нервной ноткой в голосе. – В любом случае, не в ближайшее время.

Я услышал, как ветер прошептал: «Или когда-либо». Тяжесть в ее взгляде намекала, что она что-то потеряла и почти бросила попытки обрести снова.

«Она еще не сдалась, – подумал я, восхищаясь ею. – Вот почему она участвует в пьесе. Чтобы снова обрести потерянное».

И в тот момент я поклялся избавиться от всего эгоистичного дерьма и ревности к Джастину. В любом случае, танцы теперь мне недоступны. Я не мог пригласить ее, даже если бы захотел. А я не хотел. Моей задачей было помочь ей найти то, что она ищет в «Гамлете», любым способом. Пусть это и мешало моему желанию убраться прочь из Хармони.

Уиллоу прикрыла рукой глаза от солнца и прищурилась, глядя на меня.

– Так что насчет тебя?

– Что насчет меня?

– Тебе кто-нибудь нравится? – спросила она, и ее голос прозвучал на полтона выше обычного. Она засмеялась. – Такой типичный для старшей школы вопрос.

– Нет, – ответил я. – Если все пойдет по плану, я уеду из Хармони, не забывай. Глупо начинать какие-то отношения сейчас.

– Конечно. Логично.

Наступила тишина.

– Ну да, так что я, скорее всего, не пойду на танцы, – сказала Уиллоу. – У меня теперь с этим проблемы.

– С чем «с этим»?

Она покачала головой:

– Неважно. Мне пора возвращаться.

Уиллоу собралась спрыгнуть с камня. Я протянул руку, чтобы помочь ей слезть. Долю секунды она колебалась, а затем приняла помощь. Я протянул вторую руку, и от нее она тоже не отказалась. Я помог ей удержать равновесие, когда она спрыгнула на землю, и мы оказались лицом к лицу. Достаточно близко, чтобы я увидел в ее бледно-голубых глазах, похожих на топазы, полосочки светлее. Достаточно близко, чтобы ощутить сладость ее дыхания – кофе с нотками сахара. Достаточно близко, чтобы станцевать, если захотим.

– Спасибо, – сказала Уиллоу, глядя на меня.

– Пожалуйста, – ответил я.

Я все еще держал ее за руки. И она не отпускала.

– Итак, – выдохнула она, все еще не шевелясь.

– Ага.

Я взглянул на наши руки. Я уже много лет не касался ничего такого нежного. Рукав ее пальто задрался, и я заметил черную метку на внутренней стороне предплечья, рядом с кистью. Уиллоу резко вздохнула, когда я перевернул ее руку. Икс, размером с четвертак, выделялся на фоне ее бледной кожи.

Она отдернула руки.

– Мне правда нужно возвращаться.

Все мои инстинкты кричали снова взять ее за руку, спросить, что значит «X». Намочить слюной большой палец и стереть его с кожи. Я не знал, что он означает, но от его вида в животе стало тяжело.

– Уиллоу…

– Рисую, когда мне скучно. Сказала же, – тон был резким, но губы дрожали. – Пойдем.

Мы прошли короткое расстояние до города, не проронив ни слова. Оказавшись снова перед театром, Уиллоу накинула сумку на плечи и огляделась.

– Спасибо за сегодняшний день. Мне кажется, Мартин порадуется нашему прогрессу.

– Мне тоже.

«Боже, еще как», – подумал я.

– Так, думаю, увидимся в понедельник? – спросила она.

– Тебя кто-то подвезет домой?

– Ох, эм… – она все еще избегала моего взгляда. – Я подумывала пройтись пешком.

– До Эмерсон Хиллз? – спросил я. – Это полтора километра, а скоро стемнеет.

Она вскинула брови.

– Мне не разрешено гулять в темноте?

– Тебе разрешено, – сказал я, – но я не хочу, чтобы ты это делала.

Выражение лица Уиллоу смягчилось.

– О, ну ладно. Если ты не против.

– Не против.

Мы пошли к моему пикапу на парковке театра, и каждая вмятина и трещина на голубой краске резала глаз. Как только мы сели, Уиллоу смотрела только в окно. Она так крепко сжимала сумку, что рукава ее свитера задрались.

Мы молчали по дороге до Эмерсон Хиллз, где равнину Индианы прерывала цепь холмов. Мы проехали мимо маленькой смотровой площадки с видом на центр Хармони. Большинство домов здесь были огромными. Ставить здесь коттеджи или трейлеры запрещалось. Конюшни и деревья на задних дворах вместо груд ржавого искореженного металла.

Уиллоу показала мне ехать дальше по улице.

– Можно вот здесь, – сказала она, рассеянно махнув рукой.

– Какой из них твой? – спросил я, подъехав к обочине перед домом из коричневого кирпича и серого камня.

– Здесь отлично, спасибо, – сказала она, схватила сумку и потянулась к двери, но потом остановилась. Костяшки ее пальцев, вцепившихся в ручку двери, побелели.

– Спасибо тебе. Не просто за то, что подвез, но и за то, что показал амфитеатр. И за наши разговоры. Думаю, это помогло мне.

– Рад помочь.

– А тебе это чем-то помогло? То есть я имею в виду тем, что хотел от нас Мартин?

– Ага, – ответил я. – Помогло.

Я попытался придумать, о чем еще поговорить, о чем угодно, лишь бы удержать ее в машине еще минуту…

– Ладно, тогда, – сказала она, схватив сумку, – увидимся в понедельник вечером.

– Ага. Увидимся.

Она выбралась из пикапа и захлопнула дверь, а затем помахала мне с тротуара. И не двинулась с места.

«Она ждет, когда я уеду».

Обычно ничто не заставило бы меня сдвинуться с места, пока я не убедился бы, что она в безопасности, дома. Но я сделал исключение и, развернув пикап, направился обратно на восточную окраину города, в свой дерьмовый трейлер. В окне заднего вида Уиллоу рылась в сумочке. Возможно, она искала ключи от дома, но я сомневался в этом. И, завернув за угол, понял, что коричнево-серый дом, перед которым я остановился, принадлежал не ей.

Глава семнадцатая

Уиллоу

В понедельник утром на уроке английского мистер Полсон находился на своем обычном месте и листал бумаги. Энджи сидела за партой в мешковатых джинсах, ботинках Dr. Martens и черной футболке с надписью «Я довольно-таки классная, но много плачу».

Увидев меня, Энджи достала телефон, потрясла им и приложила к уху с изумленным выражением лица.

– Алло? Алло? Он работает? – она опустила руку и одарила меня многозначительным взглядом. – Это был риторический вопрос, если тебе интересно. Откуда я знаю? Потому что мои настоящие друзья Кэролайн и Джоселин звонили мне на выходных.

– Прости, – промямлила я, плюхнувшись за парту. – Мне не хотелось говорить, ясно? Мне не всегда хочется говорить по телефону. В действительности мне вообще редко хочется говорить по телефону.

– Понимаю. Многим уже не нравится говорить по телефону. Вот для чего функция сообщения, – она повернулась на стуле и, опершись на руку, посмотрела на меня. – Ты сказала, что позвонишь после того, как я отвезла тебя в центр. Я решила, это значит, что ты мне позвонишь. Но ты не позвонила. Поэтому мне пришлось позвонить тебе. Ты не отвечала. Потом я провела выходные, считая, что Айзек Пирс убил тебя и скинул тело в канаву.

– Ты так не считала, – сказала я, закатив глаза.

– Тебе не все равно, о чем я думала? Думаю, что все равно, – она развернулась на стуле лицом к доске, потом резко повернулась обратно. – Слушай, не знаю, как там в Нью-Йорке, но здесь друзья не перестают отвечать друг другу просто так. – Она подняла руки ладонями ко мне. – Я не сталкер, я не твоя мама, не твоя няня. Но ты могла бы написать мне. Все, больше ничего не скажу.

Она развернулась. И только это она и сказала мне за весь урок.

«И что?» – подумала я, пытаясь восстановить свой защитный барьер «мне все равно». Я очень давно перестала пытаться поддерживать дружбу. Мои нью-йоркские друзья сказали мне то же самое, что Энджи. Говорили мне сотню раз, пока один за другим не сдались. Моя лучшая подруга Микаэла продержалась дольше всех. Она подозревала, что летом что-то произошло, но я вообще отказывалась с ней говорить о чем-либо, боясь, что наружу выплеснется моя худшая история. Ко Дню благодарения она перестала мне звонить. Ее последнее сообщение пришло за неделю до рождественских каникул:

Пожалуйста, поговори со мной.

Я не ответила. Когда мы переехали в Индиану, мы купили новые телефонные номера, и я отдалилась от всех, кого раньше знала. Вычеркнула себя из их жизней.

Я и не думала, что мне будет так больно от того, что Энджи повернулась ко мне спиной.

Прозвенел звонок, и она поспешила прочь из класса, даже не взглянув на меня. Взяв свои вещи, я последовала за ней к ее шкафчику.

– Ты права, – сказала я. – Мне жаль. Правда. Ты была мне такой хорошей подругой, а я просто… забыла, каково это.

Она одарила меня странным взглядом, а затем повернулась к шкафчику, чтобы поменять учебники.

– У тебя не было друзей в Нью-Йорке? Мне трудно в это поверить.

– У меня были друзья, – ответила я. – А потом их не стало. И именно так все и было какое-то время. Пока не появилась ты.

Энджи захлопнула шкафчик и повернулась ко мне, прижимая тетрадь к груди.

– Почему так произошло?

Я не могла смотреть на нее.

– Просто так должно было быть.

Энджи вздохнула.

– Знаешь, если ты о чем-то хочешь поговорить… я здесь. Ладно? Когда тебе будет нужно. – Ее темные глаза встретились с моими. – Или… когда будешь готова.

Я хотела сказать ей, что мне не о чем говорить.

– Спасибо, Энджи, – шепотом вырвалось у меня.

Она быстро кивнула. Длинные черные кудряшки запрыгали.

– Здорово. А если мы уж разобрались со старым, можем перейти к новому делу? А именно, великому несвиданию с Айзеком Пирсом?

На моих губах без моего разрешения появилась легкая улыбка. Мы вместе с Энджи пошли дальше по коридору.

– Все прошло очень хорошо, – сказала я. – Айзек не такой, каким его считают другие. – Она многозначительно взглянула на меня, и я пихнула ее локтем. – Знаю, как это звучит, но я серьезно. Все вокруг рисуют его преступником или гениальным актером и все такое. Но в действительности он просто человек. Он действительно умен, и он может думать о разных вещах…

– Кажется, вы, ребята, отожгли. Почему ты тогда так грустно об этом говоришь?

– У нас все было хорошо, пока две куколки не увидели нас за кофе вместе. Я беспокоюсь, что одна из них Тесса Вэнс и что она все разболтает. Если мой папа узнает, он заставит меня уйти из пьесы.

– Похоже на беспокойство, имеющее причину, – ответила Энджи. – Но грустишь-то ты почему?..

– Я не могу объяснить это Айзеку. Он поймет, что я слышала сплетни о нем и Тессе. Хуже, он предложил подвезти меня домой. Когда мы доехали до моей улицы, я попросила его припарковаться за полквартала от моего настоящего дома, потому что не хотела, чтобы его увидела мама. И я знаю, что он понял: дом не тот. По неправильным причинам я заставляю его чувствовать себя дерьмом, но боюсь, что правда ранит его еще больше. Ведь мой папа запрещает мне видеться с ним где-то кроме пьесы.

Энджи открыла рот, чтобы сказать что-то, а затем пихнула меня и наклонилась.

– Тесса Вэнс стоит прямо там, – произнесла она сквозь зубы. – С рыже-каштановыми волосами.

Я проследила за ее взглядом до куколок, сгрудившихся вместе у питьевого фонтанчика, и сразу же узнала двух из них, которые видели нас в субботу.

– Черт, это она.

– И черт, они видят, что мы смотрим на них, – ответила Энджи.

Тесса одарила меня фальшивой улыбочкой и показушно зашепталась с друзьями. Они все повернулись взглянуть на меня широко распахнутыми глазами, полными удивления и презрения.

– И я попала, – заметила я.

– Давай, – Энджи взяла меня под руку и потянула вперед – Не оборачивайся.

– Я совсем попала. Мне плевать на то, что они думают, но если она расскажет своему папе…

– И что? – спросила Энджи. – Просто скажи своему папе, что она лживая маленькая стерва… – она повернулась и крикнула поверх плеча: – Которая лезет не в свое дело.

Мой смех превратился в стон.

– Что мне делать? Мне нужна эта пьеса.

– Нужна тебе?

– Я просто… привыкла к ней. К режиссеру и актерам.

– И Айзеку.

– Да ладно! Но он уезжает из Хармони через несколько месяцев, так что мы просто друзья. Мы можем быть только друзьями.

Энджи закатила глаза:

– Знаменитые последние слова.

* * *

На протяжении дня я все больше уверялась в том, что Тесса донесет на меня. Глупая паранойя сама себя подпитывала, усиленная страхом, что папа заставит меня уйти из пьесы. Я рассказала Энджи правду. Мне нужна эта пьеса. Я все еще не нашла то, что искала в Офелии, но это точно там было, где-то на горизонте, словно намек на рассвет нового дня. Солнце оптимизма, восстающее над моей вечной тьмой.

А что насчет Айзека? Ему может помешать игра с новой Офелией. Я не хотела нести ответственность за нарушение его «потока» или как там он называет этот процесс. Агенты по поиску талантов приедут посмотреть на него. Переживаний ему и так хватает. Ему в последнюю очередь нужны смехотворные предубеждения моего отца.

Когда прозвенел звонок, я забрала домашнее задание из шкафчика и захлопнула его. Я отпрыгнула, вскрикнув, когда увидела Джастина Бейкера, лениво облокотившегося на шкафчик.

– Привет, – сказал он. – Не видел тебя в субботу, но ты сегодня вечером придешь на репетицию?

– Да, конечно, – ответила я.

«Как только оправлюсь от мини-инфаркта, только что устроенного тобой».

– Здорово, – он взглянул на коридор, кишащий учениками, бродящими туда-сюда. Ленивый принц, оглядывающий свое королевство.

– Послушай, через несколько недель устраивают танцы. Весенний бал.

– Ага, – медленно произнесла я. – Слышала об этом.

– Здорово, – снова повторил Джастин. – Как думаешь, Мартин отпустит нас с репетиций на один вечер?

– Я… я не знаю.

Я ступила назад. Посмотрела на красивое лицо Джастина. Светлые волосы, голубые глаза, легкая улыбка. В нем не было ничего угрожающего, но и в Ксавьере не было ничего угрожающего.

Поверх плеча Джастина я увидела, что Тесса, Джессика и пара других девчонок наблюдают за нами.

– Так? Ты хочешь пойти?

– Хочу пойти куда?

Он рассмеялся, растерявшись.

– Пойти со мной.

Это даже не было вопросом.

– Пойти на танцы?..

«Танцы. Извивающиеся в темноте тела. Пульсирующая музыка. Рука на моем бедре. Голос в ухе: “Могу принести что-то выпить?”».

Я оттолкнула воспоминания. Желание быть нормальной и переживать нормальные вещи, словно голод, застыло в животе. Я хотела пойти на танцы. Я хотела отправиться на шопинг за красивым платьицем и предвкушать появление у двери моего кавалера с бутоньеркой в пластиковой коробочке.

Но в моей вспышке воображения мама открывает дверь и воркует над тем, как умопомрачительно красив мой парень в костюме. Отец пожимает его руку и приглашает войти в дом. Я схожу вниз по лестнице, и меня там ждет Айзек. Он улыбается…

Я моргнула и, вернувшись, снова увидела нетерпеливую улыбку Джастина.

– О, я не очень… я не хочу с кем-то быть… серьезно. Не то чтобы ты просил быть с тобой в серьезном смысле. То есть…

Его улыбка стала шире, и он еще сильнее завалился на шкафчики, словно привык, что девушки начинают заикаться из-за него.

– Отлично, – сказал он. – Мы можем пойти туда как друзья и просто… посмотреть, что будет.

Мой живот сжался от секундного огонька в его глазах, и внезапно показалось, что потолок всего в сантиметре над моей головой.

– Нужно спросить Мартина…

– Что такое, ребята? – спросила Энджи, подходя ко мне. Она бросила на Джастина серьезный взгляд, на который он ответил легкой улыбкой.

– Ничего такого, – сказал он. – Просто обговариваем подробности весеннего бала.

Глаза Энджи вспыхнули, и она указала на нас пальцем:

– Вы идете на бал вместе?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать.

– Ага, идем, – ответил Джастин. – Еще поговорим на репетиции. Нужно идти. – Он кивнул мне на прощание. – Увидимся вечером.

– Ага… увидимся, – сказала я.

– Увидимся, – эхом повторила Энджи и вытащила меня на улицу. – Я совсем сбита с толку. Джастин?

Стоял бодрящий и холодный весенний денек, и я снова пришла в себя.

– Ну… да. Почему бы и нет? – ответила я, пытаясь восстановить равновесие. – Теперь Тессе не о чем болтать. Правильно? И… когда Джастин придет ко мне домой, папа просто с ума от счастья сойдет. Мне не придется волноваться, что он заставит меня уйти из пьесы. Ага. Идеальное прикрытие.

Казалось, Энджи сомневалась в этом.

– На секунду показалось, что тебя переехал поезд…

Я остановилась.

– Нет, – ответила я слишком громко. – Я сама решаю. Я могу пойти на танцы с кем угодно.

«Кроме Айзека».

Я попыталась успокоиться. Айзек мне прямо сказал, что покончил со старшей школой. Если я хотела снова стать нормальной, мне нужно просто взяться за дело. Как он и сказал.

– Ладно, ладно, – сказала Энджи. – Но Уиллоу…

– Мы пойдем туда как друзья. Мы все. Вместе. Ты и Нэш, Джос и Кэролайн, да? Мы все пойдем вместе, хорошо? Пожалуйста?

Энджи нахмурилась.

– Да, конечно, – медленно произнесла она. – Если ты так хочешь.

– Этого я и хочу. Да, конечно.

«Быть нормальной. Вот чего я хочу. И всегда хотела».

* * *

– Уиллоу, дорогая, – позвал со сцены Мартин. – Подойдешь сюда?

Репетиции еще даже не начались. Актерский состав бродил по аудитории, тихо переговариваясь. Айзек стоял на сцене с Мартином. Поднявшись по ступеням, чтобы присоединиться к ним, я оглядела высокое, стройное, мускулистое и подтянутое тело Айзека. Он стоял, скрестив руки на груди. На его длинных ногах были джинсы и потертые черные ботинки. Под белой футболкой напрягались бицепсы.

Почему я это в нем замечаю? Почему я не могу перестать смотреть?

– Я только что разговаривал с Айзеком о вашей встрече в субботу, – сказал Мартин. – Это было не так ужасно, я полагаю?

– Я выжила, – заметила я и слегка улыбнулась Айзеку.

Он ответил еле заметным незаинтересованным кивком, но серо-зеленые глаза, напряженно смотрели на меня. Его губы, всегда поджатые, слегка открылись. Потом он резко отвел от меня взгляд.

– Да, все прошло хорошо, – сказал он. – Действительно хорошо.

– Действительно хорошо? – спросил Мартин, подняв брови в комическом недоверии. – Вы слышали это, ребята? В этот исторический день Айзек Пирс назвал что-то действительно хорошим.

– Перестань, Марти.

Мартин подмигнул мне.

– У меня хорошее предчувствие по этому поводу, – громче сказал он. – Давайте отрепетируем ваш диалог в акт три, сцена два.

Благодаря дням, проведенным в библиотеке со сценарием и переводом Spark Notes, пьеса перестала казаться набором малопонятной поэзии. Теперь я была знакома со всеми актами. Мартин хотел проиграть сцену, пьесу в пьесе, – план Гамлета попросить труппу актеров воссоздать смерть отца. Во время представления Гамлет мучает Офелию непристойными шутками и саркастическими замечаниями.

Установили два ряда стульев слева, лицом к сцене, выставив так, чтобы актеры не сидели в профиль к аудитории. Король и королева должны были сидеть в первом ряду. Я сидела позади, рядом с пустым стулом. Айзек ждал за сценой своего выхода.

Эту сцену я знала наизусть, как и Айзек. Запомнив диалог на память, мы будем впервые играть без помощи сценария в руках, и я не знала, что делать со своими руками.

– Давай с твоего появления, Гамлет, – сказал Мартин. Он сел в свою обычную позу – рука через грудь, локоть другой упирается в нее, пальцы поднесены ко рту.

Айзек вышел из теней закулисья. Его глаза были широко распахнуты, а на губах играла широкая резкая улыбка, которой я никогда не видела в настоящей жизни.

Мартин помог ему строкой Гертруды:

– Подойди сюда, мой милый Гамлет, присядь рядом со мной.

Маниакальный взгляд Айзека упал на меня и смягчился.

– Нет, дорогая мать. Вот более привлекательный металл.

Он кинулся ко мне и опустился на колени у моих ног. Его выражение лица – притворная невинность, но в жестоких глазах бушевала буря.

– Леди, лечь мне вам на колени?

Я вздрогнула и села прямее, глядя вперед, сложив руки.

– Нет, мой господин.

– Я хочу сказать, можно положить мне голову вам на колени? – сказал он и сделал именно это, прижав щеку к моему бедру.

Дрожь пробежала по тому месту, где он коснулся меня. Частично протанцевала по моей икре, а частично проскочила между моих ног и уютно устроилась там. Мое первое интимное прикосновение мужчины с момента «X». От него мое тело не напряглось и не закрылось. Ему понравился вес головы Айзека на коленях. Его темная щетина контрастировала с моими белыми джинсами.

На щеках появился румянец, и я прошептала:

– Да, мой господин.

Айзек повернул голову, уперев подбородок мне в бедро. В этой сцене он должен был выказывать насмешливое презрение, спрятанное под фальшивым юмором, но его слова напоминали флирт.

– Думаете, у меня грубые манеры?

Я уже знала из учебника Spark Notes, что грубые манеры = секс.

Мой румянец стал ярче, и я села прямее.

– Я ни о чем не думаю, мой господин, – ответила я, и мои мысли были поглощены каштановыми волосами и желанием запустить в них пальцы.

– Интересная мысль, улечься между ног дамы.

Боже. Еще одна волна жара промчалась по мне, устроившись между ног, словно это он так приказал.

– Ч-что, господин? – заикаясь, произнесла я шекспировские слова.

– Ничего, – ответил он.

Я пыталась не забывать, что Гамлет играл с Офелией, но мои слова вырвались с тихим провокационным смешком.

– Вы веселы, мой господин?

Айзек многозначительно улыбнулся.

– Кто, я?

– Да, и вправду веселы, – сказал Марти, разбивая это мгновение подобно кузнечному молоту. – Мне кажется, все слишком весело. Мне придется дать несколько указаний.

Айзек мгновение помедлил, потом поднял голову с моих колен и сел на пустом стуле рядом со мной. Я положила руку на место, где только что был он, чтобы ощущать это тепло чуть дольше.

Мартин потер подбородок одной рукой.

– Мне нравится ваш прогресс. Я вижу разницу в вашем отношении, фамильярности, – он повернулся к Айзеку. – Но ты слишком мил.

Айзек фыркнул.

– Я мил?

– Все бывает в первый раз, – заметила я.

Он игриво толкнул меня плечом, не глядя на меня, но на поверхность вырвалась его улыбка с поклонов «Эдипа», пустив трещину по моему блоку льда. Серебряный луч света во тьме. Я знала, что он простил меня за то, что не показала ему дом, в то время как мне стало еще хуже при мысли, что приходилось прятать его.

«Я не хочу прятать его. Мне хорошо с ним».

– В тот раз, Айзек, ты был раздражен, – сказал Марти. – В этот раз ты мил. Вернись к раздражению и создай несколько слоев ваших чувств друг к другу. Строй на том, над чем мы работали в прошлую субботу.

Айзек кивнул.

– Да, конечно.

Мартин повернулся ко мне.

– Уиллоу, мне нравится твоя нервозность. Офелия – приличная дама, а Гамлет ведет себя неподобающе для принца. Твоя первоначальная напряженная, шокированная реакция была гениальной. Но потом ты… Как бы деликатно это сказать? Казалась возбужденной.

Мои глаза расширились, и разряд электричества промчался по позвоночнику.

Мартин повернулся к Айзеку.

– Ты тоже казался влюбленным, если подумать об этом. Прямо сейчас эта сцена больше напоминала «Ромео и Джульетту».

Я не осмеливалась смотреть на Айзека, и мой взгляд стал искать убежища в аудитории. Он наткнулся на Джастина, сидящего в первом ряду с Розенкранцем и Гильденстерном, двумя актерами из колледжа, с которыми он подружился. И смотрел он прямо на меня.

– Если вы строите эмоциональный замок в этой сцене, – сказал Мартин, снова привлекая мое внимание, – основой должна быть любовь. Разрушение любви – первый этаж. Наверху – безумие. А на чердаке здоровая доза сексуального напряжения. Понятно?

Мартин взглянул на часы.

– Черт. Актерам «Эквити» нужен перерыв, – он хлопнул в ладоши. – Ладно, внимание, все. Перерыв на пять минут.

Айзек и я остались одни на сцене, и между нами повисла тяжелая тишина. И эта тишина шептала:

«У вас чувства друг к другу…»

«Вы кажетесь влюбленными…»

«Скорее, как Ромео и Джульетта…»

– Ну, – наконец сказала я. – Мартин очень… красноречивый постановщик, не так ли?

Айзек потер затылок.

– Ага, у него появляются дикие идеи.

– Мне нравятся его идеи, – ответила я. – То есть он. Он мне нравится.

Айзек встретился со мной взглядом.

– Ага. Мне тоже.

Мгновение застыло. Его серо-зеленые глаза казались такими теплыми в желтых огнях сцены. А потом Мартин хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание, отчего я чуть не выпрыгнула из кожи.

– Еще Мартину нравится хлопать, – заметил Айзек. – Очень.

Я засмеялась.

– Заметила.

– Просто дружеское напоминание насчет заучивания текста наизусть. Прошло две недели, – сказал Мартин. – Как у всех дела с запоминанием текста?

Бормотание и кивки, несколько стонов. Лен Хостетлер схватился обеими руками за горло и притворился, словно его душат. Потом лучезарно улыбнулся и показал большие пальцы вверх.

– Все отлично, Марти.

Джастин поднял руку.

– У меня вопрос. Мы с Уиллоу идем на весенний школьный бал в следующую пятницу. Нам можно взять отгул?

Что-то ледяное расцвело и расползлось в моем животе. Я взглянула на Айзека. Он смотрел на меня в ответ. На долю секунды в его глазах показалась боль. Маленькая лодочка, плавающая в зелено-серых волнах, а потом быстро потонувшая. Его лицо закрылось от меня, и он отвернулся.

– Вам нужно сказать «да», герр Режиссер, – сказал Лен громким голосом.

– И правда, – заметила Лоррен. – Весенний бал – верстовой столб в жизни старшей школы.

– В этот раз сделаю исключение, – сказал Мартин, слегка нахмурившись. – Но могу отпустить лишь на один вечер. Кто-то еще? Опусти руку, Лен.

Все засмеялись, а Джастин казался довольным собой. Груз моей вины и смущения казался таким тяжелым, что я не могла поднять глаза и встретиться взглядом с Айзеком.

«Почему я испытываю вину? Он уезжает из города. Он сказал, что покончил со старшей школой…»

– Ладно, – сказал Мартин, хлопнув в ладоши. – Давайте вернемся к работе. Уиллоу? Айзек?

Мы снова прогнали сцену, и в этот раз без флирта. Ничего милого. Айзек произносил свои слова с еле скрываемым презрением. Раненый принц, издевающийся над возлюбленной, предавшей его. Его голова на моих коленях была подобна тяжелому камню. Теперь мы уже не играли свои роли. Мы просто были самими собой.

Понадобилась всего одна суббота, чтобы создать связь между нами. Айзек поделился со мной личной информацией. Я подпустила его так близко к моей истории, как никого другого. Время, что мы провели вместе, стало основой этой сцены. Мое согласие пойти на танцы с Джастином было предательством. Боль Гамлета была болью Айзека. Сожаление Офелии – моим собственным.

Когда все закончилось, Мартин еще раз хлопнул, но в этот раз аплодируя нам.

– Идеально, – сказал он. – Это было идеально. Это придает сцене объем. Хорошая работа, вы двое. Давайте дальше…

В конце репетиции я поспешила забрать вещи и уйти. Потом я вспомнила, что Джастин отвозит меня домой. Он ждал меня у входа в театр и казался довольным своим триумфом. Меня это взбесило.

Я попыталась засунуть сценарий в сумку слишком быстро, уронила его, и папка с тремя кольцами открылась, ударившись об пол. Страницы рассыпались, и я встала на колени, чтобы собрать их. Рядом со мной кто-то присел, и я ощутила запах бензина, крема после бритья и сигаретного дыма.

– Мне казалось, ты говорила, что не пойдешь, – заметил он. На его челюсти заходили желваки.

«Ты сказал, что покончил со старшей школой», – захотелось крикнуть мне.

– Я изменила свое решение, – ответила я, выставив вперед подбородок. – Мне это позволено.

Он издал резкий смешок.

– Ага, позволено.

Айзек протянул мне стопку бумаги, а потом замер, нахмурившись и глядя на маленькие черные крестики, ползущие по полям, слово кишащие насекомые.

– Репетиции такие скучные?

– Нет. Это просто рисунки.

– Ты сказала, что рисуешь, когда тебе скуч…

– Отдай их мне, пожалуйста.

Суровые линии его лица смягчились, и он передал мне бумаги. Чуть ли не против воли. Словно не хотел отдавать все эти черные кресты обратно мне.

– Доброй ночи, Уиллоу, – тихо сказал он и поднялся на ноги.

– Доброй ночи, Айзек, – ответила я, но он уже ушел.

Глава восемнадцатая

Айзек

– Какого черта, Марти? – спросил я, когда последний член труппы ушел. – Влюбленным? Я выглядел, черт возьми, влюбленным?

Мартин просто спокойно взглянул на меня.

– Я не собираюсь менять постановку, – ответил он. – Буду называть вещи так, как вижу. Но я надеялся…

– Хватит этих надежд. Делай с постановкой что хочешь, но хватит уже этого сводничества.

Его взгляд стал суровым, и он скрестил руки на груди.

– Говорю то, что вижу, – снова сказал Мартин. – Если ты даешь мне эти эмоции, я использую их в пьесе. – Он подошел ко мне. – Ты ничего с этим поделать не можешь. Но в отношении ее ты что-то можешь сделать.

– Слишком поздно, Марти, – ответил я, и весь гнев покинул меня. – Я уезжаю из Хармони. Выберут меня твои агенты по поиску талантов или нет.

– Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, когда это произойдет. Но я также надеюсь, что ты не упустишь то, что прямо перед тобой, – он хлопнул меня по плечу. – Никогда не будет слишком поздно. Эти два слова самые большие, самые мощные убийцы надежды, когда-либо придуманные человечеством.

* * *

Я открыл дверь трейлера и увидел, что батя вырубился на диване, а все еще дымящаяся сигарета лежит в пепельнице на кофейном столике. Пачка неоплаченных счетов служила подставкой для стакана, испачканная пивом, виски и остатками фаст-фуда. Если у безнадежности и был запах, то это запах выдохшегося пива, жира и переполненной пепельницы.

– Еще не слишком поздно ко всем чертям убраться отсюда, – пробормотал я.

Но вместо того, чтобы собрать вещи и отправиться к Марти, я потушил сигарету и выключил свет.

На следующее утро я налил молоко в миску с хлопьями и ел их, стоя у кухонной стойки. Наконец, батя проснулся и сел, моргая и глядя на меня заспанными глазами, почесывая щетину на подбородке.

– Идешь на работу?

– У меня выходной.

Он сел на диване.

– Берешь выходной?

– Я не беру выходной, батя, – спокойно сказал я. – Я не работаю по вторникам.

Автосервис, в котором я работаю в Брэкстоне, хотел назначить мне полный рабочий день, но я то работал в автосервисе, то помогал Марти в театре. Батя ни за что не должен про это знать.

Я начал есть хлопья быстрее.

– Что будешь делать весь день? Репетировать эту глупую пьесу? Бегать в колготках и бриджах, бормоча кучу дерьма, которую никто не понимает?

– Да, бать, именно этим я и собираюсь заняться, – сказал я.

На мгновение он уставился на меня. Я ответил тем же.

– Не надо тут умничать, – сказал он низким голосом, словно гром, предупреждающий о буре.

Он еще мгновение смотрел на меня, а потом, проворчав что-то, нашел зажигалку и стал рыться на захламленном кофейном столике в поисках пачки сигарет. Раздражение все накапливалось, и он искал все быстрее, переворачивая пустые бутылки и банки. Наконец, пробормотав проклятие, батя перевернул весь стол, опрокинув сигаретные окурки, пепел, бутылки и банки на пол.

– Боже, бать.

Я убрал миску и, схватив мусорный мешок из-под раковины, встал на колени и принялся за уборку, складывая бутылки и банки в пакет.

Все еще сидя на диване, батя низко склонился за пустой банкой из-под пива и кинул ее в мешок. Затем он взял одну из бутылок за горлышко и ударил ею меня по лицу.

– Ну, умничай тут у меня, – проорал он, размахивая бутылкой.

Я уставился на него, а сердце колотилось в груди. Учащенно дыша, я чувствовал, как правая часть лица начала опухать. С каждым ударом сердца острая боль пронзала скулу и рану под глазом. Кровь стекала по щеке.

С криком ярости я выбил бутылку из его руки, схватил его за запястья и прижал к его груди. Я вжимал его в диван, надавливая всем своим весом, глядя ему в глаза. Кровь струилась со щеки на его клетчатую рубашку.

– Больше никогда, – проорал я сквозь зубы. – Больше, черт возьми, никогда.

Его удар был сильным, ведь он проработал со сталью всю жизнь. Но я просто поставил защиту. Теперь я был сильнее его. Он не пытался бороться, и в его глазах светился страх.

Я в последний раз толкнул его и встал. Уставился на него, пытаясь вспомнить то время, когда он не смотрел на меня с презрением. Время, когда он, мама и я были счастливы вместе. В моей голове запечатлелась фотография нас троих, но теперь на ней были только мы с мамой. Мужчина, бывший моим отцом, исчез с фото.

Я направился в ванную. За моей спиной батя ахнул, пытаясь восстановить дыхание и матерясь. Я захлопнул дверь ванной и посмотрел на свое отражение.

– Боже мой.

Моя правая скула вспухла и увеличилась, кожу прорезала рана в полсантиметра, из которой все еще струилась кровь. Яркое красное пятно пачкало белую футболку.

Я схватил полотенце у раковины, подержал под холодной водой и вытер щеку. Мне, скорее всего, нужно зашить рану, но я не собирался платить еще и за срочную помощь. У меня была пачка пластырей-бабочек на такой случай. С третьей попытки у меня получилось достаточно быстро приклеить один из них, прежде чем кожа стала слишком скользкой от крови. Я приклеил второй пластырь рядом с первым, а сверху них обычный.

Все лицо болело. Опухоль, скорее всего, продержится еще несколько дней. Несколько репетиций, на которых актеры будут смотреть на меня с жалостью, но никто не станет спрашивать, что произошло, потому что они уже знают. Марти отведет меня в сторону и скажет снова, что его двери всегда открыты. Я мог бы воспользоваться его гостеприимством.

Я уставился на свое отражение и подумал, какого черта я им не воспользовался.

Выйдя из ванной, я понял почему. Отец сидел на диване, сложив руки на коленях и уставившись в пустоту. Грустный и потерянный. Пятна моей крови высыхали, становясь коричневыми на фоне его зеленой клетчатой рубашки.

Он поднял взгляд и сразу посмотрел на мои раны. Я увидел боль и сожаление, промелькнувшие на его лице, но он быстро отвернулся.

Я положил в рюкзак сценарий «Гамлета», забрал ключи от машины, пачку сигарет и куртку. Подошел к кофейному столику и взял пульт. Отец дернулся, словно я собирался ударить его. Это было почти так же больно, как удар по лицу.

– Включить новости?

Он кивнул. Я включил телевизор и вышел.

Я пошел к восточной части свалки, к перевернутой фуре рядом с забором из сетки-рабицы. По пути я зажег сигарету и глубоко затянулся. Медленно выдохнул, пытаясь успокоить нервы. Я остановился, услышав певучий голос Бенни.

– Черт возьми, Бенни.

Я услышал грохот, за которым последовало чертыхание. Бенни вылез, потирая голову.

– Черт, ты до смерти напугал меня.

– Почему ты не в школе?

Он пожал плечами, смущенно глядя вниз.

– Не знаю, – сказал он. – Не хочу. – Он оторвал взгляд от своих ботинок, и его глаза расширились. – Что с тобой случилось?

– Ты знаешь, что со мной случилось, – ответил я. – Я хочу знать, что происходит с тобой. Ты не можешь не ходить в школу.

– Почему нет? – выплюнул он в ответ. – Ты не ходишь в школу.

– Я ходил в школу, пока меня не выкинули, а теперь я буду сдавать тест, чтобы закончить ее. Ты в восьмом классе. Ты ко всем чертям испортишь свое будущее, если перестанешь ходить в школу.

– Ладно, ладно, – ответил он, но в голосе не было уверенности. Я не достучался до него. Не знал, как. Я не знал, что нужно делать или говорить. У меня не было нужных слов. Я не был его отцом. Я просто был соседом с пьяницей отцом.

И внезапно я ощутил жуткую усталость. Ощутил себя полностью вымотанным.

– Хочешь помочь мне порепетировать реплики?

– Ты не станешь отвозить меня в школу?

– Я могу отвозить тебя туда каждый день, Бенни, и это не будет иметь значения, если ты не поймешь важности учебы. Пьеса, в которой я сейчас играю, для меня важна. Так что мне нужна помощь.

– Да, конечно.

Я передал ему сценарий и уселся на шину фуры.

– На чем ты сейчас?

– Я пометил.

Он нашел загнутую страничку и открыл ее.

– Быть или не быть?

– Ага, она, – сказал я, сделав последнюю затяжку. Я бросил сигарету на землю и раздавил ботинком. – Я не стану играть, просто пробегусь по словам.

– Я готов, – сказал Бенни.

Я встал посреди пустого места на свалке и закрыл глаза.

Быть или не быть, вот в чем вопрос.

Благороднее ли страдать,

Вынося удары и стрелы злой судьбы,

Или взяться за оружие против моря неприятностей

И, противясь им, победить?

Мои плечи поникли.

– Уснуть. Умереть, – произнес я тихо. – Умереть, уснуть и, может, видеть сны.

– Ты кучу всего пропустил.

– Знаю.

– Что это значит? – спросил Бенни, тоже глухо.

– Он пытается понять, стоит ли оно того. Продолжать жить или нет.

– Стоит ли?

«Не знаю, – подумал я. – Иногда я просто не знаю».

– Какая следующая строчка? – спросил я.

– Ах, вот загвоздка, – сказал Бенни и сморщил нос, засмеявшись.

Я проговорил остальной монолог, а Бенни меня периодически останавливал и исправлял ошибки. Я добрался до конца монолога, момента, где заходит Офелия, и замолк. Мои мысли вернулись к Уиллоу, и я представил, как она выходит ко мне на сцену, на эту жуткую свалку, такая красивая и хрупкая, но сильная и выносливая.

Бенни решил, что я забыл слова.

– Пусть в твоих молениях упомянутся все мои грехи, – он снова сморщил нос. – Что такое моление?

– Молитвы, – ответил я. – Она еще пока его не слышит, но он просит ее вспоминать его в молитвах. Словно прощается.

– Он уезжает? – спросил Бенни.

– Да, именно так, – ответил я. Слова срывались с моих губ, как падают камни. – И взять ее с собой он не может.

Я подошел к Бенни, забрал сценарий из его рук. И закрыл его.

– Бенджамин, если ты мне друг, то ты будешь ходить в школу. Ради меня и своей матери. Тебе нужно самому о себе позаботиться, потому что никто другой этого не сделает. Мама будет изо всех сил пытаться, но в конце все зависит от тебя.

– Куда ты? – спросил Бенни, смаргивая слезы.

– Я остановлюсь в доме друга на какое-то время, а когда «Гамлет» закончится, я уеду из Хармони.

– Я увижу тебя снова? – теперь его голос дрожал.

– Да, конечно. Мы будем периодически видеться. И я приду попрощаться перед отъездом.

Бенни всхлипнул и вытер нос рукавом кофты.

– Это плохо, чувак, – сказал он. – Но я рад за тебя. Буду скучать.

Я протянул руку и пробежался по его коротко стриженным волосам.

– Давай. Я отвезу тебя в школу.

Я отвез Бенни в среднюю школу Элизабет Мэйсон, а потом доехал на пикапе до трейлера. Мои мысли все еще были заняты Уиллоу и страницей, изрисованной маленькими черными крестиками.

Я ничего не стану спрашивать. Она ничего мне не должна. Но я подарю ей лучшую пьесу, в меру своих сил. Я помогу ей добраться до конца, рассказать свою историю и ощутить облегчение, о котором она меня спрашивала. Как только это будет сделано, я уеду.

Когда я зашел, батя сидел в своей комнате, дверь была закрыта. Я прошел прямо в свою маленькую комнатку и собрал вещи. Их было немного. Все, что у меня было, уместилось в маленьком чемодане.

Я остановился у двери папиной спальни. Поднял руку, чтобы постучать, а затем снова опустил ее. Вместо этого я вырвал лист из сценария и написал на обороте:

Я оплачу счета и пришлю тебе деньги. Тебе ни о чем не нужно волноваться.

Айзек

Я оставил записку на кофейном столике, теперь свободном от всего мусора, только пепельница и пачки сигарет. Просто на всякий случай я положил бумажку на пачку, чтобы он ее заметил.

Потом я ушел.

Я пересек город и приехал в район за амфитеатром. Здесь вдоль улиц разместились большие уютные дома, большинство из которых было построено во времена Гражданской войны. Я постучал во входную дверь из красного кирпича с железным кованым забором, дверь дома Фордов. Брэнда Форд открыла дверь. Ее волосы и халат были испачканы краской, но на губах сияла улыбка. На ее лице промелькнуло выражение шока и беспокойства, когда она заметила мою окровавленную одежду и распухшую щеку.

Ее взгляд упал на сумку в моей руке и чемоданчик за спиной. На ее лице промелькнула сотня эмоций: грусть, беспокойство и, наконец, облегчение.

– Заходи, Айзек, – сказала она, открывая дверь для меня шире. – Заходи.

Глава девятнадцатая

Уиллоу

Днем в среду мы с Энджи поехали в «Рокси», магазин женской одежды в Брэкстонском торговом центре.

– Твоя миссия, – сказала Энджи, – если ты решишься взяться за нее – найти для меня платье, которое не станет кричать «я так стараюсь».

– Наверное, будет сложно найти платье с крутой цитатой, – я кивнула на ее футболку, серую с черными словами: «Прости, опоздала, не хотела приходить».

– Если бы все было по-моему, я бы надела эту малышку, – сказала Энджи, потянув за воротник. – Но мне нужно приукраситься для Нэша. Он это заслужил. Хотя я пытаюсь не показывать ему всю свою красоту слишком часто, потому что обычно он не выдерживает этого.

Я широко улыбнулась.

– Могу только представить.

– А какой у тебя стиль? – она подняла длинное желтое платье с пышной юбкой из сверкающего атласа. – С твоими волосами ты легко можешь сойти за принцессу, хотя ты скорее Рапунцель, чем Белль.

– Никаких платьев принцессы, – ответила я. – Я хочу что-то простое. Не хочу, чтобы Джастин считал, будто я сильно стараюсь.

– Возможно, тебе стоит дать парню шанс.

Я подняла красное платье юбкой в пол, с декольте, и сразу же повесила обратно.

– Шанс для чего, скажи, будь добра?

– Ох, посмотрите-ка, будь добра, – ответила она. – Кто-то теперь говорит, как Шекспир.

– Смею сказать, что ты чокнулась.

– Это будет на моей следующей футболке, – заметила она. – Но серьезно. Джастин супермилый. Он хороший. Или кажется таким.

– Я ни в ком не заинтересована, – ответила я. – А если бы и была, это был бы не Джастин. Да, он милый, и его Лаэрт не плох, но нет…

– Искры? – спросила Энджи.

Я кивнула.

– Я просто хочу сходить на танцы и провести хорошо время, вот и все. Я не хочу, чтобы это что-то значило.

– Достаточно честно. – Энджи вытащила простое черное платье. – О боже, мне это нравится. Такое надела бы фигуристка.

Вязаная часть платья была выполнена в форме футболки, только поуже и с более глубоким вырезом. Юбка из тафты шла от талии. Она доходила до колен, когда Энджи держала вешалку у подбородка.

– Оно простоватое, – сказала она, встретившись с моим скептическим взглядом. – Но, когда я добавлю аксессуары, типа ты знаешь, как обычно, оно станет идеальным.

– Это выглядит красиво, – я вытащила темно-синее платье с лямкой через шею. Его юбка тоже была пышной, тоже до колена. Лиф был изысканно украшен бисером и блестками. – И это выглядит неплохо.

– Шутишь? – спросила Энджи. – Оно будет шикарно на тебе смотреться. Давай. Примерим их.

Мы примерили, позируя перед зеркалом с глупыми лицами и смеясь. Выбрав платья, мы обе стали мерить еще жуткие платья с побрякушками, рюшечками и галстуками-бабочками просто веселья ради, и сделали селфи, чтобы отправить Джоселин и Кэролайн. И все это время я ощущала то, что искала. Немного возбуждения от шопинга с подругой в поисках платья для танцев. Но не достаточно. Искры не было. Мои мысли постоянно возвращались к Айзеку. Мне стало интересно, говорил он правду о том, что его не волнует невозможность пойти на бал.

Я гадала, волнует ли его то, что я иду на танцы с Джастином.

«Это не имеет значения, – подумала я. – Я бы не смогла пойти с ним, даже если бы он пригласил меня. Папа бы все испортил».

Кроме того, я не была уверена, что вообще смогу пережить танцы. Мысли о том, что ко мне будет прижиматься парень, Джастин или Айзек… Нарушит мое личное пространство…

Я похолодела и быстро натянула уличную одежду.

– Все в порядке? – сказала Энджи. – Ты побледнела.

– Все в порядке. Мне просто надо что-то съесть.

Мы сели в ресторанном дворике, положили пакеты с платьями на колени и заказали немецкие крендельки с лимонадом. Мы сделали еще несколько селфи и наблюдали за людьми. Смеялись. Я вспомнила, каково это, снова находиться в женской компании. Доверие и безопасность. Я вырезала их из своей жизни, но теперь, благодаря Энджи, я вернула их, и это было приятно. У меня была настоящая подруга.

– Ты уверена, что в порядке? – спросила Энджи. – Ты смотришь на меня так, словно влюблена. Что круто, я часто такое вижу.

– Да, Энджи. Ты раскрыла меня. Я люблю тебя.

Мы смеялись и шутили, но это была правда.

* * *

Вечером в среду хорошее настроение, оставшееся после шопинга с Энджи, отправилось со мной и на репетицию. Я зашла в театр, где уже собралась половина актерского состава. Джастину и некоторым другим ребятам с менее значимыми ролями не нужно было приходить сегодня вечером. Мне почему-то стало от этого легче… пока я не увидела Айзека.

Правая сторона его лица опухла и покрылась синяками. Белый пластырь закрывал скулу.

Сердце защемило. До этого момента до меня доходили только слухи об издевательствах его отца. А еще я помнила один-единственный комментарий Айзека во время прогулки в субботу. Все это казалось расплывчатым и абстрактным, словно происходило в другом месте. А теперь это – свежая болезненная рана и яркий фиолетово-синий синяк под глазом.

«Это реально».

«Это происходит с ним».

«И никто об этом не говорит».

Думаю, актеры-ветераны ОТХ уже все знали. Они знали Айзека намного дольше меня. Но их молчание бесило.

«Неужели всем все равно?»

Но, с другой стороны, Айзек не приветствовал вопросы. Он стоял отдельно от других. Его кожаная куртка прикрывала его, как броня. Его побитое лицо было подобно каменной стене, а ворота были плотно закрыты. Он, скорее всего, не хотел, чтобы кто-либо об этом говорил.

«Но что, если хотел?»

Я помечала себя черными крестами, моей версией «Красной буквы»[29], вот только никто не понимал, что они значат. Возможно, я кричала другим об этом, хоть никогда и не говорила. Айзек спросил. А теперь на его лице виднелись следы издевательств, которые он не мог скрыть.

Я подошла к нему.

– С тобой все в порядке?

– Ага, в порядке.

Он едва шевельнул губами. Но голос был мягким. Благодарным.

– Форды разрешили мне остаться у них, – сказал он. – Я переехал в их свободную спальню.

– Хорошо, – ответила я. – Я рада.

– Это лишь на время.

– Конечно.

Тишина, а потом:

– Не могу спать. Кровать мягкая, дом теплый, и каждый вечер я ем горячий ужин, но, черт возьми, не могу уснуть. Лежу и думаю о папе, одном в том дерьмовом трейлере…

Я кивнула.

– Знаю, о чем ты, – сказала я, а потом слова полились без моего разрешения. Маленькая частичка моего секрета. – Я тоже не могу спать.

Айзек медленно повернул голову. Его взгляд упал на мое запястье, черный «Х», спрятанный под длинным рукавом. Потом он посмотрел мне в глаза, и его голос, словно протянутая рука, просил доверять ему.

– Почему ты не можешь спать?

Глядя на него в ответ, я гадала, каково было бы в действительности рассказать кому-то правду. Разбить глыбу льда, раз и навсегда и выпустить слова в этот мир.

Я повернулась к Айзеку, и он повернулся ко мне. Мы прижались к стене и смотрели друг на друга, как пара, лежащая в кровати. Он склонил ко мне голову, готовый слушать. Я подняла подбородок, и слова уже были готовы сорваться с языка.

Мартин хлопнул в ладоши, разорвав момент.

– Акт второй, сцена первая, – сказал он. – Офелия? Дочь моя?

– Давай, – сказал Айзек. – Может, попозже?

– Ага, – тихо ответила я. – Возможно.

Мартин отправил остальных актеров работать с Ребеккой, помощником режиссера, а меня отвел в сторону.

– Давай, дочь. Пришло время нам поработать над вторым актом, сценой первой.

Во втором акте, первой сцене Офелия бежит к Полонию и объясняет, что Гамлет навестил ее и вел себя безумно. Я должна влететь на сцену в ужасе, не обращая внимания на других, а актер-ветеран и режиссер будет моим партнером по сцене. Мотивацию поступков я должна была придумать сама.

«Все плохо…»

– Когда будешь готова, – сказал Мартин из угла сцены.

Чувствуя себя идиоткой, я ушла за кулисы, сделала глубокий вдох, а затем влетела обратно.

– О, господин, господин, я так испугалась!

Мартин развернулся с идеальной смесью потрясения и беспокойства на лице.

– Чего, во имя бога?

– Мой лорд, я вышивала в дамской комнате.

Я вышла из роли и издала смешок, совсем неподобающий леди.

– Простите, но вышивать в дамской комнате?

– Это означает обычную комнату, – ответил Мартин с легкой улыбкой.

– Знаю, но звучит так…

– Архаично?

– Да, – ответила я. – Я представила, как она закрылась в дамской комнате почти без света и вышивает, как послушная женщина. Я просто этого не чувствую. Гамлет приходит к ней, и она объясняет, что произошло? Почему просто не показать, что произошло?

– Без диалога? – Мартин широко улыбнулся. – Шекспир всегда использует слова. Слова – это его фишка.

Я улыбнулась, сжав губы.

– Офелия объясняет, как Гамлет испугал ее. Но Полоний принимает это за свидетельство того, что Гамлет так влюблен в его дочь, что теряет рассудок.

Мои щеки вспыхнули.

– Ладно, ну что ж. Мне это трудно дается. Поиск правильных эмоций. Красивые слова мешают погрузиться в образ, понимаете?

«Ух, из меня жуткая актриса».

Моей задачей было погрузиться в мир Офелии. Мартин терпеливо улыбнулся.

– Почему бы нам не попытаться сделать все по-настоящему? – спросил он. – Возможно, если мы сначала все разыграем, слова станут понятнее, когда ты будешь объяснять их Полонию. У тебя будут физические воспоминания для вдохновения.

– Если это поможет.

Он оглядел театр и нашел Айзека, репетирующего с Мелом Томпсоном, играющим Горацио.

– Айзек, – позвал Мартин. – Могу я одолжить тебя на минутку?

При виде поднимающегося на сцену Айзека сердце начало колотиться в груди. «Это происходит каждый раз, когда он подходит близко», – внезапно поняла я.

– Что такое? – спросил он.

– В этой сцене Офелия описывает вашему покорному слуге, как расхристанный Гамлет ворвался в ее комнату и вел себя так странно, что испугал ее.

Айзек кивнул.

– Ладно.

– Уиллоу трудно придумать мотивацию своих поступков. Так почему бы нам не поступить следующим образом? – Мартин повернулся ко мне. – Уиллоу, я буду читать текст. Айзек, ты разыграешь эту сцену. Это поможет Уиллоу осознать серьезность ситуации.

Айзек ответил, посмотрев на меня:

– Если ты думаешь, что это поможет.

Я кивнула.

– Я хочу все сделать правильно.

Казалось, он не очень этого хотел, но мы заняли свои места. Я села на стул, притворяясь, что вышиваю.

– Отлично, – сказал Мартин. – Гамлет влетел в твою комнату, бледный и растрепанный, его колени дрожат и так далее.

Айзек сделал всего один шаг, а показалось, словно ворвался на сцену. Его глаза казались дикими на побитом лице. Дышал он неровно, с трудом сжимая и разжимая кулаки.

Пока Мартин читал описание поведения Гамлета, Айзек разыгрывал его.

Он подлетел ко мне, крепко схватил за запястье и поднял меня со стула. Я едва успела восстановить равновесие, когда он толкнул меня обратно, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его пальцы все еще впивались в мое запястье. Его дикий напряженный взгляд снова и снова возвращался к моему лицу, словно он пытался запомнить меня. Мое сердце начало колотиться, в этот раз с тяжелым паническим грохотом, отчего мне захотелось вырвать руку из его хватки. Он подошел ко мне ближе, склонил лицо к моему, зарывшись носом в мои волосы, вдохнул мой запах. Потом он выдохнул и, издав тихий стон сожаления, отпустил меня.

Я прижала запястье к гудящей груди. Айзек отступил назад, все еще удерживая мой взгляд. Он развернулся и ушел со сцены, и все это время смотрел на меня через плечо, не обращая внимания на препятствия на своем пути. Он растворился за занавесом, а я все смотрела и дрожала. Ноги тряслись.

Мартин уронил сценарий на пол, я обернулась и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Теперь он был Полонием, и он схватил меня за плечо, воспользовавшись моментом, в ловушке которого я все еще находилась.

– Давай, пойдем со мной. Я найду короля. Это сам экстаз любви, – он слегка потряс меня. – Что ж, ты говорила ему что-то неприятное в последнее время?

Я уставилась на него, широко раскрыв глаза, не мигая, а мой разум переводил вопрос.

Что ты сделала такого, что он так себя ведет?

Я прошептала:

– Нет, мой добрый господин. Только то, что ты приказал.

Полоний удерживал меня еще полсекунды. Когда он отпустил меня, лицо Мартина осветила торжествующая улыбка.

– Ты поняла, – сказал он и обнял меня. – Ты прирожденная актриса, Уиллоу. Ты настоящий талант. Я так рад, что ты попала в мой театр.

– Спасибо, – выдавила я из себя. – Можно я сбегаю в уборную?

Я не стала ждать ответа, а поспешила прочь из зала в женский туалет в фойе. Там я сполоснула лицо холодной водой раз двадцать.

– С тобой все в порядке, – сказала я девушке в зеркале. – Ты в порядке, в порядке, в порядке.

После окончания репетиций я посмотрела на оставшихся актеров, гадая, кого могу попросить отвезти меня домой. Я решила, что уже большая девочка, и могу вызвать «Убер». Я заказала такси, а потом вышла на морозный воздух. Теперь дни становились теплее, но ночной воздух все еще напоминал о зиме.

– Эй.

Я развернулась и увидела Айзека, опершегося о стену. В зубах он держал сигарету. Мускулистый, покрытый синяками, в своей черной кожаной куртке, он казался темным и опасным для всех. Кроме меня.

– Привет, – сказала я. – Спасибо, что выручил сегодня.

На мгновение он отвернулся, сжав челюсти, а потом снова взглянул на меня.

– Ты испугалась.

Я убрала прядь за ухо и пожала плечами.

– Ты был таким напряженным. Разве не это и должно было случиться?

– Так это все игра.

– Не зря это называют актерской игрой.

Он фыркнул и выпустил дым из носа.

– Мне не нравится тебя пугать.

– Почему?

– Выглядело слишком по-настоящему.

Я скрестила руки на груди.

– Думаешь, мы не ощущаем того же самого, когда смотрим на твою игру? Во время «Эдипа» я испугалась, что ты вырвешь свои чертовы глаза.

– Я серьезно.

– Как и я, – я подняла подбородок с деланым высокомерием и перекинула волосы через плечо. – А возможно, я просто так хороша.

Он кивнул, не улыбнувшись шутке.

– Знаю, что да, но…

– Но что?

На мгновение он задумался, а потом сделал затяжку.

– Мне удается так хорошо войти в роль, только когда она связана с настоящими эмоциями или воспоминанием.

– Я знакома с игрой по системе Станиславского, – ответила я, продолжая огрызаться, чтобы не дать Айзеку увести разговор не в то русло.

Он взглянул на меня, потом снова отвернулся.

– Я не хочу лезть в твою жизнь, но когда сегодня я приблизился к тебе, когда схватил тебя… – он заскрежетал зубами. – Я увидел в твоих глазах страх…

И вот снова Айзек протянул мне руку, сильную и уверенную, предлагая помощь, пока я перехожу огромную черную пропасть.

– Я вызвал этот страх, но не я первым поселил его в тебе, – сказал он. – Не так ли?

– Нет, – прошептала я.

– Кто тогда?

Я тяжело сглотнула.

– Не имеет значения.

– Для меня имеет, – ответил он хриплым голосом. – Для меня это, черт возьми, имеет значение, Уиллоу.

Я поняла, что подошла ближе. Он казался таким сильным, храбрым, ничего не боялся. А я была такой маленькой и уставшей. Я хотела перестать притворяться, что не вымотана до глубины души, и упасть в его объятия. Позволить ему немного поддержать меня, даже если это трусость.

– Мне нужно идти, – сказала я. – Уже поздно.

Еще мгновение он удерживал мой взгляд, затем кивнул и потушил сигарету.

– Я подвезу тебя.

– Нельзя, – ответила я. – Не потому, что я не хочу этого. Клянусь. Мой отец. Он…

Айзек махнул рукой, оборвав меня.

– Не нужно объяснять.

– Вот почему я попросила тебя высадить меня у другого дома.

– Знаю, – он мягко улыбнулся, – все нормально. Марти настоял, чтобы я оставил свой пикап в автосервисе для ремонта. На этой неделе я вожу «Ниссан» Брэнды. Я могу подвезти тебя, и твой отец не узнает.

– Мне неприятно, что все вот так, – сказала я, – мне жаль, что он узколобый придурок, но я не могу потерять эту пьесу.

– Я тоже не хочу, чтобы это произошло, – ответил Айзек. – Пойдем. Ты дрожишь.

Он отвез меня домой на «Ниссан Алтима» Брэнды Форд. Розовые кристаллы свисали с зеркальца заднего вида. Они зазвенели, ударившись о рукав черной куртки Айзека, когда он потянулся поправить их. К кожаным сиденьям лип аромат саше, однако сквозь него я ощущала запах сигаретного дыма. Все эти женские уловки делали Айзека лишь красивее и мужественнее. Он был таким большим рядом со мной, и все же я чувствовала себя в полной безопасности.

Он остановился у обочины перед моим домом, а затем склонился над рулем, чтобы лучше рассмотреть его. Скорее всего, сравнивал его со своим трейлером. Возможно, думал, что я просто еще одна избалованная девочка, не ценящая то, что у нее есть.

– Здесь ты в безопасности? – спросил он.

Я уставилась на него, пораженная. Смущенная. Потом я поняла, о чем он спрашивает, и, боже, у меня защемило сердце. Его мимолетная забота тронула меня до глубины души.

– Уиллоу? – его серо-зеленые глаза смотрели на меня требовательно и пристально.

– Я в безопасности здесь, – ответила я.

Он кивнул, удовлетворенный моим ответом.

– Тебе пора. Думаю. За нами наблюдают.

Я увидела фигуру у окна гостиной, придерживающую занавески.

– Этот папа, – сказала я. – Прямо по расписанию.

– Просто скажи, что тебя подвезла жена постановщика.

– Ага, – и прежде, чем я успела остановиться, я наклонилась и поцеловала Айзека в щеку. Его щетина колола губы, но кожа была теплой и пахла мылом и табаком. Отстранившись, я увидела его широко распахнутые глаза.

– Спасибо, – сказала я.

– За что?

– За то, что тебе не все равно, – внезапно наполнившие глаза слезы стали душить меня. Я распахнула дверь и вышла. Холодный воздух в легких бодрил. Восстановив дыхание, я повернулась к машине.

– Доброй ночи, Айзек. Увидимся завтра.

– Увидимся, Уиллоу. Доброй ночи.

Я закрыла дверь и поспешила к парадному крыльцу. Папа оставался у окна и наблюдал, как Айзек уезжал.

– Кто это был? – потребовал он.

– Тебе тоже привет, дорогой отец, – сказала я. – Это Брэнда Форд, жена постановщика.

– Что случилось с Джастином?

– Сегодня у него не было репетиции.

– Твоя мама говорит, что ты идешь с ним на танцы и что он из очень хорошей семьи.

– Да, и да, и я очень устала…

– Ты держишься подальше от Айзека Пирса, да? – глаза папы потемнели. – Дочь моего коллеги Гэри сказала, что, кажется, видела вас вместе в субботу.

– Ну, дочери Гэри нужно не лезть не в свое дело, не так ли?

Папа упер руки в бока.

– Я серьезно говорил об Айзеке. Не хочу, чтобы из всего города ты общалась именно с тем парнем, у которого такая репутация.

Слова словно желчь поднялись в горле. Я хотела выплюнуть их ему в лицо. Сказать ему взять свое притворное беспокойство за меня и засунуть в задницу. Он беспокоился не обо мне, а о своей собственной репутации.

Но мне было семнадцать. Еще несовершеннолетняя. Если папа скажет Мартину, что не разрешает мне играть в пьесе, у Мартина не будет другого выбора, кроме как выгнать меня.

– Ну? – спросил отец. – Ты виделась с Айзеком или нет?

– Нет, добрый господин, – сказала я, выплевывая слова. – Как вы приказали.

Глава двадцатая

Уиллоу

Наступил вечер танцев. Родители, обрадовавшись, что я пытаюсь социализироваться, приготовили закуски и содовую не для шести, а целых двадцати людей. Наши мраморные стойки на кухне были завалены маленькими сэндвичами, фундуком и вишней в шоколаде. Даже крекерами и икрой.

– Икра? – спросила я маму.

– Это протеин, милая. – На ней был фартук с рюшами поверх юбки и блузки «Шанель», словно она все это приготовила, а не заказала из банкетной службы.

– Серьезно?

Она сделала глоток красного вина.

– Думаю, ты хотела сказать «спасибо».

Я вздохнула, пробормотала «спасибо» и пошла наверх переодеваться. Я была бы благодарнее, если бы знала, что она делает это для моих друзей, а не для соблюдения приличий.

Спустя несколько часов Нэш, Энджи, Кэролайн и Джоселин прибыли все вместе.

– Безопасность в количестве, – прошептала Энджи, обняв меня. Она уставилась на вход в наш дом. – Ваша прихожая больше моей спальни.

Как я и предсказывала, она хорошо смотрелась в платье в стиле фигурного катания. Волосы падали мягкими черными кудряшками на плечи. На шею она надела чокер с красным шелковым цветком. На Нэше и Джоселин были костюмы. Нэш надел красный галстук под цвет украшения Энджи. На Джоселин был бледно-голубой галстук и платок в кармане в цвет струящегося голубого платья Кэролайн.

Улыбка мамы стала напряженнее, когда она влетела в прихожую, чтобы поприветствовать моих друзей, а голос поднялся на октаву выше, когда она попросила нас встать вместе для фотографии. Папа стоял в дальнем конце комнаты, засунув руки в карманы, раскачиваясь на пятках. Его улыбка была даже напряженнее, чем у мамы.

– Мои родители не сильно эволюционировали, – сказала я Энджи.

– Смешанная пара и лесбиянки, – прошептала Энджи в ответ со смешком.

– Границы их толерантности трещат.

– Им нужно проснуться, подруга.

Зазвенел дверной замок.

– Подкрепление, – заметила я.

Как я и подозревала, родители были ужасно рады встретить Джастина Бейкера. Он приехал на арендованном лимузине, и мне пришлось признать, что выглядел он сногсшибательно в черном костюме с темно-голубым галстуком под цвет моего платья. Но его красота была подобна красоте холеной машины на выставке. Приятно смотреть, но совсем не хочется пробовать.

«Повторите, зачем я это делаю?»

Мама все ворковала над ним, а папа пожал руку, словно они заключали сделку. Контраст между его обращением с Джастином и моими друзьями сиял, словно неоновый знак: только белые гетеросексуалы.

– Мне жаль, – прошептала я Кэролайн.

Она одарила меня улыбкой.

– Не в первый раз. И не в последний.

Ко мне подошел Джастин, в руках которого была пластиковая коробочка с синей розой-бутоньеркой.

– Выглядишь потрясающе, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я.

Учитывая, что мне было трудно смотреться в зеркало и наслаждаться тем, что вижу, я неплохо справилась. Мама настояла на том, чтобы отвести меня в салон, где мне сделали высокий великолепно неопрятный и все же грациозный пучок. Несколько локонов выбились из него, обрамляя лицо, пара прядей струилась по спине. Я нанесла легкие блестящие розовые тени на веки и темно-розовый блеск на губы.

Я казалась себе красивой, но я хотела быть такой не для Джастина. Я мечтала, чтобы глаза, смотрящие на меня, были серо-зеленого цвета штормового моря, а не пустых голубых озер. Я хотела, чтобы предложенная мне рука пахла бензином и сигаретами, а не «Драккар Нуар» и деньгами.

Джастин застегнул бутоньерку на моем запястье, с которого я час стирала маленькие черные крестики. Мне показалось, что они поднялись на поверхность, подобно мурашкам, когда он наклонился поцеловать меня в щеку.

«Что произошло с понятием “просто друзья”»?

Я отступила на шаг назад, отвоевав обратно свое личное пространство. Судя по довольной уверенной улыбке Джастина, он решил, что меня сразило его очарование. Холодный комок засел в животе, увеличиваясь в размерах, замораживая сделанный мной прогресс.

«Я справлюсь, я справлюсь, я справлюсь…»

Мама сделала миллион фотографий нас двоих, несколько тысяч групповых фото, а потом пришло время уходить. Мы выбрались из дома на подъездную дорожку. Миссис Чэмберс, наша сующая нос не в свои дела соседка, наблюдала за процессией с парадного крыльца.

Конечно же, папа устроил суету из-за нанятого Джастином лимузина. Он был не очень длинным, но все же в нем могли уместиться еще несколько человек помимо нас шестерых.

– Отлично, – сказал папа, когда мы забрались внутрь. – Правда, отлично.

– Я привезу ее к комендантскому часу, сэр, – сказал Джастин, пожав его руку.

– Не спешите, не спешите, – сказал папа Джастину. – Повеселитесь. – Опять же Джастину.

Я взглянула на Энджи, когда мы уселись, разгладив платья и убедившись, что прически не врезаются в потолок лимузина.

– Здесь очень мило, – сказала Джоселин, проводя рукой по кожаному сиденью.

– Давайте поделим стоимость между всеми, – сказал Нэш.

– Не стоит, – ответил Джастин. – Я со всем разберусь.

– Не нужно, – сказала я. – Это куча денег.

Он пожал плечами и улыбнулся мне.

– Оно того стоит.

Другая девушка могла бы упасть в обморок, но я услышала намек. Ожидание.

«Ты параноик. Он просто ведет себя мило».

Груз ожиданий упал на мои голые плечи, и снова дрожь пробежала по спине. Джастин положил руку на спинку моего сиденья. Я постаралась расслабиться, все еще потирая запястье большим пальцем.

Энджи наклонилась ближе и взяла его за руку.

– Я кажусь себе чертовой заевшей пластинкой, повторяя это, но ты в порядке?

– В порядке, – сказала я.

– Точно? Потому что мне так не кажется. Мой парень Нэш точно в порядке. Ты выглядишь так, словно только что сдала два литра крови.

– Я просто замерзла.

– У тебя нет накидки?

– Нет, я…

Моя челюсть двигалась, но я не издала ни звука. Лимузин подъезжал по круговой дорожке к школе. Танцы должны были продлиться до десяти, но я слышала, как Джастин сказал Нэшу, что у нас есть время до полуночи, если мы захотим куда-нибудь поехать.

Выбравшись из лимузина, я поняла, что совершила ошибку. Если бы Нэш в тот момент не отвел Энджи в сторону для романтического мгновения наедине, я, возможно, смогла бы набраться храбрости и сказать ей, что еду домой. Я не была готова. Я не могла здесь находиться.

– Давай зайдем внутрь, – предложил Джастин. – Там теплее, – он положил ладонь на мою талию и мягко направил меня вперед.

В одном конце спортивного зала стоял диджей, а стол с закусками и напитками – в другом. Ряды сидений трибуны были сложены, чтобы освободить место. Комитет танцев повесил гирлянды из бумажных цветов с маленькими светодиодными лампочками по периметру. Три арки из синих, зеленых, розовых и желтых воздушных шаров.

Когда наша группа уселась за столик, несколько куколок, стоящих поблизости, повернулись и уставились на нас. Я заметила среди них и Тессу, но темнота, музыка, тела… все это накрыло меня. Это была вечеринка, которую я устроила с размахом. Сцена побольше и другие актеры, но моя психика все сложила воедино и пришла к тому же выводу.

«Ксавьер…»

Энджи показала мне большие пальцы вверх. Я рассеянно кивнула, но мне уже было плевать на эту смехотворную уловку. Я уже тонула в черном море воспоминаний.

Диджей играл старую песню Culture Club – Do you really want to hurt me. Энджи и Нэш поспешили на танцпол, а Кэролайн и Джоселин направились к столику с закусками, оставив меня одну за столом.

Я оглядела темный, забитый людьми спортивный зал и толкотню учеников, танцующих в свете вращающихся прожекторов. Куклы со своими парнями стояли на краю танцпола. Джастин был с ними и разговаривал с какими-то друзьями по бейсболу.

Куклы. Я ненавидела это слово. Поклялась себе его больше не использовать. Пока в моих венах стучала нарастающая паника, угрожая взорваться, мысль о том, чтобы ненавидеть другую девушку, казалась предательством. Я была не одна. Я знала, что многие девушки на танцполе испытали нечто подобное. Возможно, с ними обращались как с пластиковыми куклами: дешевыми и не очень ценными. То, что используешь один раз и выкидываешь. Уродливая. Толстая. Вертихвостка. Шлюха. Кукла.

Тесса могла говорить обо мне, сколько хотела, но я не могла ненавидеть ее. Ее тоже обидели. Ее брат унизил ее, поделившись сообщением Айзека «Нет, спасибо».

Айзек. Сердце гремело. На меня нахлынула волна жара, когда я вспомнила, как его голова лежала на моих коленях, подбородок на бедре, а его улыбка…

– Хочешь что-нибудь выпить? – пробормотал Ксавьер мне на ухо.

Я так дернулась, что сумочка упала на пол. Я подавила крик.

Джастин Бейкер вздрогнул.

– Какого черта? Я просто спрашивал, не хочешь ли ты пить.

– Нет, я… я в порядке.

Мне нужно было выбираться отсюда. Я медленно поднялась на ноги, и Джастин взял меня за руку.

– Ладно, – сказал он. – Давай потанцуем.

Я позволила ему отвести меня на танцпол. Толпа танцевала и смеялась. Их лица озаряли двигающиеся огни. Там уже танцевали Энджи и Нэш, смеясь и махая нам руками. Их губы двигались, но за шумом музыки я не слышала их слов.

Джастин наклонился и поднес губы к моему уху.

– Хорошо проводишь время?

Мне удалось кивнуть.

– Здорово.

– Что? – крикнул он.

– Я сказала «здорово». – Мой желудок сжимался, а дыхание стало поверхностным. Воспоминания, ощущения прятались по всем углам. Убийственные, готовые напасть. Подушки в руках, чтобы задушить меня.

Диджей заиграл «Best friend» Софи Таккер, и толпа издала «уууу». Энергия наполнила комнату, и стиль танцев изменился. Парочки приблизились друг к другу. Девушки терлись задами о пах парней. Даже танцующие группами подошли ближе друг к другу, словно песня давала разрешение на близость.

Джастин приблизился ко мне с довольной улыбкой. Когда он ворвался в мое личное пространство, вся комната словно обрушилась на меня. Его одеколон был повсюду. Тепло его тела чувствовалось через рубашку, когда он обнял меня за талию. Это не помогло мне согреться, а наоборот, напомнило о собственном холоде.

«Я справлюсь, я справлюсь, я справлюсь».

Я развернулась, надеясь и молясь, что станет лучше, если мы не будем танцевать лицом к лицу. Что я смогу танцевать, смеяться и быть сексуальной, пусть только на танцполе, как и многие другие ребята в зале.

Руки Джастина легли мне на талию. Его дыхание над моим плечом, его грудь прижалась к моей спине. Я едва двигалась. Должно быть, я двигалась, как труп, но, казалось, он либо не замечал, либо ему было все равно.

Внутри я начала кричать. Я глубоко вздохнула, но дальше горла воздух не прошел. Ночь давила на меня, прижимала к Джастину. На глазах выступили слезы. Было глупо считать, что я смогу с этим справиться.

«Нет, пожалуйста. Я просто хочу танцевать, как нормальная девушка…»

Мрак спортивного зала поплыл перед глазами. Темнота. Я перестала двигаться, замерла, раздавленная невидимой силой воспоминаний. Темные воспоминания, без формы или определения, кроме разрушающего веса крестиков, выбивающего воздух из легких и парализующего меня.

Издав приглушенный вскрик, я вырвалась, оттолкнула Джастина и, шатаясь, пересекла зал. Мне нужно было вырваться. Сбежать. Спасти себя от ничего и всего.

Я сняла засов на боковой двери спортзала, вырвалась из него, спотыкаясь, и упала на четвереньки. Цемент ободрал кожу, и боль отрезвила меня, как пощечина.

Стало легче.

Не было монстра в тенях. Лишь я в янтарном свете над дверью. Сижу на земле, и кровь течет по моим голеням, а ладони содраны до мяса. Я сделала резкий вдох, а потом разразилась сотрясающими меня рыданиями.

Я подтянула колени к груди и обхватила ноги руками. Плакала, пока не стало казаться, что меня выворачивают наизнанку. В любую секунду дверь могла распахнуться и кто-то увидел бы меня. Или Энджи пошла бы за мной. Хватая ртом воздух, я поднялась на ноги. Мое красивое голубое платье было испачкано грязью, а колени представляли собой жалкое зрелище. Я представляла собой жалкое зрелище. Сумка осталась в зале, но я не собиралась туда возвращаться в таком виде.

Я поднялась с земли и, шатаясь, побрела на каблуках прочь.

– Черт.

Я сняла туфли и пошла в туалет напротив спортивного зала. Хотя идти босиком в туалет казалось не очень приличным, мне было все равно. Я вытащила несколько салфеток, намочила их холодной водой и вытерла колени.

Распрямилась, помыла порезанные ладони и ахнула, увидев свое отражение в зеркале. Волосы выбились из пучка, а лицо выглядело так, словно я ехала домой на скорости сто пятьдесят километров в час, высунув голову из окна. Смазанный макияж. Опухшие блестящие глаза. Покрасневшие щеки.

– Боже, – прошептала я.

«Когда? – хотелось закричать мне. – Когда я снова смогу стать собой? Когда этой жалкой девушке в зеркале станет лучше? Станет ли когда-нибудь?»

«Никогда?»

Я сбрызнула лицо холодной водой и вытерла насухо. Пятна макияжа все еще окружали глаза, но у меня не было сил, чтоб стереть их. Я не могла сейчас вернуться и столкнуться с полными беспокойства вопросами Энджи или смущением Джастина. Я слишком устала, чтобы что-то придумывать. Попытки притворяться, что все хорошо, чертовски выматывают.

Мой дом находился в добрых трех километрах отсюда. Я могла бы заказать «Убер», но телефон лежал в сумке, а сумка осталась в спортзале. Я пошла вперед. Туфли на каблуке раскачивались в руке, а по левому колену все еще струилась кровь.

Я брела по тихим улицам северного Хармони. Когда школа оказалась где-то в десяти минутах ходьбы позади меня, я осознала тупость своего плана. Ступни болели, изрезанные камнями и осколками. Я уже собиралась присесть на обочину дороги, чтобы отдохнуть, когда передо мной засиял свет фар.

Остановилась машина. Нет, пикап.

Dodge Айзека Пирса.

«О боже, только не это. Пусть он не увидит меня такой».

Я пошла быстрее.

Он медленно ехал рядом со мной, опустил стекло пассажирского окна.

– Эй. Куда ты…

Он замолк, увидев мои окровавленные колени и испачканное платье. Айзек ударил по тормозам, выключил двигатель и выскочил из пикапа.

– Что произошло? – Он взял меня за руку. – Уиллоу?..

Я уставилась на него, и за секунду тысячи мыслей проскочили в моей голове. От его прикосновения по коже не побежали мурашки. Его присутствие казалось щитом, а не опасностью, а его лицо… Боже, он такой красивый. Ему бы так пошел костюм, я бы так гордилась, если бы приехала на его пикапе, а не на лимузине. Если бы Айзек был моим партнером, танцы прошли бы идеально, потому что рядом с ним мне не казалось, что я тону в ледяной воде…

– Уиллоу, что произошло?

– Ничего, – ответила я, вырываясь. – Я упала. Все в порядке.

Взгляд Айзека пробежался по моему лицу, опухшим глазам и размазанному макияжу.

– Ты упала.

– Да, я упала, – огрызнулась я. – На пути из спортзала. Нестрашно. – Я отвернулась от его пристального взгляда и пошла дальше. Камень проткнул пятку, и теперь я хромала. Но я не покажу ему, как мне больно.

– Ты была с Джастином Бейкером, да? – спросил Айзек. – Так где, черт побери, он?

Я остановилась и резко развернулась к нему.

– Тебе какая разница?

– Он сделал тебе больно?

– Нет, и это в любом случае не твое дело.

– Уиллоу…

Во мне вспыхнул гнев, принесенный приливом слез раздражения.

– Не произноси так мое имя, – сказала я. – Ты не имеешь к этому отношения. Ты не ходишь на танцы, не забыл? Ты покончил со старшей школой. А я нет. И я просто пыталась хорошо провести время, как любая нормальная девушка и я… я…

– Что? – мягко спросил Айзек, подходя поближе. – Что произошло?

– Ничего, – ответила я, пытаясь не потерять контроль. – Ничего не произошло. Я… ощутила клаустрофобию и… это так глупо. Так ужасно глупо. И несправедливо, – я вытерла глаза. – Не обращай внимания. Это не важно.

– Нет, это важно.

– Неужели? Кому? Если тебе было настолько не все равно, что произойдет на танцах, тогда ты должен был…

«Должен был сказать мне в субботу…»

Я проглотила слова, прежде чем они успели вырваться и лишь ухудшить все.

– Ты права, – произнес Айзек глубоким тихим голосом. – Я должен был.

Сердце громыхало в груди. Я уставилась на него, не зная, что сказать или что чувствовать. Мне отчаянно хотелось вернуть хоть толику достоинства. Тыльной стороной ладони я вытерла нос.

– Ну, теперь уже слишком поздно.

Мгновение он смотрел мимо меня, словно мои слова о чем-то ему напомнили. Потом он кивнул на мои колени.

– У тебя идет кровь. Пойдем, я отвезу тебя домой. Припаркуюсь, где твой отец не увидит.

– Нет, спасибо. Я пойду пешком.

– Ты что?

– Пойду пешком. Я собираюсь пойти пешком.

– Боже, Уиллоу, забирайся уже в машину.

– Со мной все в порядке. И что ты вообще делаешь? Разъезжаешь по городу в поисках дамочек в беде?

– Нет, я… просто ехал, – он провел рукой по волосам. – Кому какая разница, что я делал? Забирайся в машину.

– Не говори мне, что делать, – сказала я и продолжила идти.

– Отлично.

Я услышала хруст ботинок по гравию. Дверь машины открылась и захлопнулась. Двигатель взревел и затем переключился на тихое гудение. Айзек поехал рядом со мной на скорости пяти километров в час, глядя вперед. Его рука была небрежно закинута на руль, а вторая лежала на пассажирском сиденье.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Еду.

– Ты издеваешься?

– Нет.

Я разозлилась.

– Здорово. Веселись.

Я прохромала еще пару метров, пока до меня не дошла вся абсурдность ситуации. Я остановилась и повернулась к нему лицом, скрестив руки на груди.

– Я хочу убедиться, что ты доберешься домой в безопасности, – ответил он низким голосом. – Вот и все.

«Вот и все, что ему нужно».

На глаза снова навернулись слезы. Я сморгнула их и забралась в Dodge.

Меня сразу же окружил запах Айзека, пропитавший интерьер машины. Бензин, одеколон, сигаретный дым и что-то сладкое и лесное – он сам. Этот запах победил остатки моей панической атаки и заменил ее чем-то новым.

Я прочистила горло.

– Спасибо, что подвез.

– Пожалуйста.

Глава двадцать первая

Уиллоу

Несколько кварталов мы ехали в тишине. Я вздохнула и уперлась лбом в окно.

– Что произошло? – наконец спросил он.

– Я же сказала тебе, – ответила я. – Клаустрофобия.

Мы остановились перед знаком «Стоп». Машин не было видно ни в одном направлении. Вокруг ни души. Ночь черная, тихая и холодная. Айзек протянул руку и положил большую ладонь на мое левое предплечье, поворачивая его. Блеклые черные крестики виднелись в тусклом свете уличных фонарей на углу.

Я задержала дыхание. Потом выдохнула. Айзек все смотрел на мою руку, а его большой палец двигался по поблекшим чернилам.

– Я хотела быть как другие девушки, – сказала я, испытывая ненависть к слезам, застилавшим глаза, делавшим мой голос высоким, как звук флейты. – Я ничего такого не ожидала. Одного нормального танца было бы достаточно.

Айзек ничего не сказал. Он потер большим пальцем крестик в последний раз, а потом вернулся к управлению машиной. Я положила руку на колени, касаясь места, где только что лежала его ладонь, пытаясь сохранить тепло.

Мы повернули на Эмерсон-роуд. Она поднималась вверх на полкилометра, а потом выровнялась примерно на высоте пятидесяти футов над городом. Айзек подъехал к смотровой площадке и припарковался под высоким дубом, стоящим, подобно стражу, на вершине холма. Крошечный центр Хармони раскинулся внизу, поблескивая маленькими желтыми огоньками и большим золотым пятном ОТХ.

Айзек выключил двигатель, но оставил ключи в машине. Огни все еще освещали приборную панель, и он стал крутить радио, пытаясь что-то найти.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Точно не знаю, – ответил он.

Радио захрипело. Айзек пропустил несколько орущих реклам, а затем заиграли первые гитарные аккорды песни «Imagination» Шона Мэндеса.

Айзек посмотрел на меня. Его зеленые глаза казались глубже и мягче, чем раньше.

– Ну, как?

Я кивнула.

– Она милая.

Айзек выбрался с водительского места и обошел машину, чтобы открыть пассажирскую дверь. Он предложил мне руку, и я ее взяла. Его ладонь на ощупь было грубоватой и мозолистой от работы, но теплой и сильной. От одного ее прикосновения мне захотелось, чтобы он обнял меня. Чтобы все его тело прижалось к моему.

Никогда бы не подумала, что снова этого захочу.

Он помог мне выйти из машины, и я вздрогнула, когда ноги коснулись земли. Айзек поймал меня, когда я споткнулась, а затем ступил назад, чтобы через окно пассажирского сиденья включить музыку погромче. Он снова взял меня за руку, и мы подошли к краю смотровой площадки. Ступили на мягкую траву, растущую под дубом.

Айзек обнял меня за талию и прижал мою руку к своей груди, поверх сердца.

– Так нормально? – спросил он.

Я кивнула и обвила рукой его шею. Его запах, такой насыщенный в машине, мягко обволакивал меня. Я наклонилась к нему и положила голову Айзеку на грудь, на белую хлопковую кофту, виднеющуюся под кожаной курткой. Я глубоко дышала, пока мы медленно качались под музыку, а слова песни говорили за нас обоих.

Через несколько мгновений я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

– Ты не играешь сейчас, да? Это ты?

Айзек открыл рот, словно собираясь протестовать или отрицать. Затем он кивнул.

– Я этого не планировал, но… Да. Это просто я. – Он поднял руку к моей щеке и большим пальцем стер слезы. – Ты в порядке?

– Да, – я снова положила голову ему на грудь. – Прямо сейчас все идеально.

Он ничего не сказал, но я почувствовала, как он кивнул, прижался щекой к моим волосам. Именно это мне и было нужно.

Возможно, и ему.

Песня завершилась, и включилась реклама подержанных машин. Мы оставались в объятиях друг друга, а под нами лежал Хармони. Настоящий Хармони с ОТХ, где мы встретились, и амфитеатром, где Айзек впервые коснулся моих рук. Не тот район позади нас, где в белом холодном доме жили мои родители.

– Мне нужно вернуться, – наконец сказала я. – Они начнут искать меня. Чем дольше меня не будет, тем хуже. – Я взглянула на окровавленные колени. – Это уже плохо.

– Насколько плохо?

Я поднесла руку и нежно коснулась опухшего места под его глазом.

– Не настолько. Со мной все будет в порядке, обещаю.

Он неохотно разорвал наш защитный круг и помог мне дойти до пикапа. Мы поехали на мою улицу, и я сказала ему притормозить за несколько домов до моего. Лимузин Джастина был припаркован перед моим домом.

– Черт, – сказала я. – Джастин здесь. Возможно, и мои друзья.

– Не хочу, чтобы ты шла туда одна.

– Так нужно, – ответила я.

– Они знают? – спросил Айзек тихим голосом. Он потянулся и снова нежно взял меня за руку, а затем перевернул ее, открывая взгляду крестики. – Знают, что это такое?

– Нет, – ответила я. – Никто не знает.

Я поняла, что это не совсем правда. Ксавьер знал бы, что это. Он владел ими всеми. Он пометил меня, и, возможно, навсегда.

– Мне нужно идти, – сказала я. – Спасибо, что подвез, и за танец и… просто за то, что был рядом.

Я выбралась из машины, прежде чем что-нибудь могло произойти, и побрела, держа туфли в руке, домой. На подъездной дорожке я обернулась. Айзек не уезжал. Я махнула ему и зашла в дом.

Джастин был в гостиной с моими родителями. Они все повернулись, когда я вошла, и мужчины вскочили на ноги. Рука мамы подлетела ко рту, она ахнула, сжимая в другой руке бокал вина.

– Что с тобой произошло?

– Куда ты ушла?

– Мы ужасно беспокоились.

– Я здесь. Все в порядке, – ответила я и взглянула на Джастина. – Прости, что ушла. У меня… была паническая атака, и я выбежала подышать свежим воздухом…

– У тебя панические атаки? – с дивана спросила мама. – С каких пор у тебя панические атаки?

«С прошлого лета…»

– Не знаю, это просто… произошло. Я выбежала наружу и упала. Дверь спортзала была закрыта снаружи, а я выглядела так, застеснялась и поэтому решила пойти домой. У меня не было с собой телефона, иначе я бы позвонила тебе, – в голову пришла мысль. – Где мой телефон?

– У Джастина, – сказал папа, – вместе с твоей сумочкой.

Он поднял мой телефон, и кровь отхлынула от моего лица. Внезапно я почувствовала себя нагой, как на фотках, отосланных Ксавьеру. Моя собственность, мысли и содержание снова вне моего контроля. Сегодня вечером папа рыскал в моем телефоне, я была в этом уверена. Мне не разрешалось иметь секретный пароль от родителей – одно из условий с тех пор, как прошлым летом я стала «неконтролируемой».

В уме я быстро пробежалась по всем сообщениям в переписке с Энджи. Не могла вспомнить, писали ли мы об Айзеке.

– Отдай, – я потянулась за телефоном, но папа поднял его.

– Сначала скажи, где ты была. С Айзеком Пирсом?

– Он плохой человек, – сказал Джастин.

Я сердито взглянула на него.

– Заткнись.

Он поднял руки.

– Я прожил здесь дольше твоего, Уиллоу. Я просто пытаюсь оберегать тебя. Я жутко волновался.

– Я была не с Айзеком, – ответила я, – Сказала же, я пошла пешком домой. Три километра, а я босая. Посчитайте.

– Зачем тебе идти пешком? – спросила мама. – В таком виде? Ты позоришь нас.

– Реджина, – сказал папа.

– Это правда. Она похожа на проститутку, – слово прозвучало нечетко, и я поняла, что мама уже принялась за вторую бутылку вина. – Что подумают соседи?

– Отдай мне телефон, – попросила я папу. – Мне нужно написать Энджи, что со мной все в порядке.

– Я отвез их домой, – сказал Джастин. – Они тоже волновались.

– Уверен, что так, – заметил папа и отдал мне телефон.

Я отошла и опустилась на складное мягкое кресло, быстро просматривая сообщения. Я знала, что каждое из них прочитал и мой отец. Может, и Джастин.

– Она изменилась с прошлого лета, – услышала я слова папы. – С ней трудно справиться.

Руки тряслись, пока я листала сообщения с именем Айзека. Я нашла «помоги!», посланное Энджи насчет встречи с Айзеком в субботу, и я быстро удалила всю переписку.

«Он его не видел, иначе я бы уже была мертва».

– Не за что извиняться, – говорил Джастин папе. Они разговаривали на пониженных тонах. Раз или два я услышала имя Айзека, произнесенное Джастином, и мне захотелось кричать.

«Вот благородные Лаэрт и Полоний, обсуждают, что делать с их бедной хрупкой Офелией. Решают, что для нее лучше всего, так как с лета она недееспособна».

Мама наблюдала, как зритель, и попивала вино.

Я написала сообщение Энджи.

Со мной все в порядке. Я дома. Перезвоню позже. Обещаю.

Она ответила мгновенно.

Слава богу. Куда ты исчезла? Я хотела написать тебе, но знала, что твой телефон у Джастина. – Пауза. – Это ты? Скажи мне что-нибудь, что знала бы только Уиллоу.

Я улыбнулась сквозь слезы.

Энджи МакКензи – лучший в мире друг.

Это все знают. Давай еще раз.

Пальцы запорхали над клавиатурой.

В молле ты сказала мне, что я похожа на Рапунцель больше, чем на Белль.

И я была права. Позвони мне, когда тебя выпустят из башни.

Позвоню. Люблю тебя.

Тоже тебя люблю.

– Джастин уходит, – громко сказал папа. – Учитывая, какой катастрофой обернулась эта ночь, не могла бы ты проводить нашего гостя до двери и пожелать спокойной ночи? Поблагодарить за заботу?

Я поднялась на ноги и послушно пошла с Джастином к парадному входу. Папа остался стоять в прихожей, скрестив руки и наблюдая за нами, словно тренер, сомневающийся в способностях своего звездного атлета.

Джастин благодушно улыбнулся мне.

– Ты в порядке?

Я чуть не вздрогнула. Те же слова из уст Айзека значили намного больше. Айзек спросил меня, потому что ему было не все равно. Джастин спросил меня из-за своих собственных чувств.

– Я действительно волновался за тебя. Мы все волновались. Я отвез твоих друзей и попытался найти тебя.

Я не так долго отсутствовала, чтобы это оказалось правдой, но я слишком устала и вымоталась, чтобы спорить.

– Мне жаль, – ответила я.

Он улыбнулся.

– Прощаю, – он наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, но я отодвинулась.

– Ладно, – заметил он, и его улыбка стала напряженной. – Тогда доброй ночи. – Он глянул через плечо и помахал моему отцу. – Доброй ночи, сэр.

Меня чуть не вырвало.

– Доброй ночи, Джастин. И спасибо тебе.

– Не за что.

Я постаралась как можно быстрее закрыть дверь.

Отец стоял, скрестив руки, и теперь был похож на сердитого тренера, чей атлет провалил последний большой матч.

– Ты так с ним обращаешься? Он потратил столько денег на лимузин для…

– Не нужно было, – ответила я, глядя на свои босые ноги. – Я говорила ему, что не надо. Говорила, что мы будет только друзьями.

– Почему? Что с ним не так? У меня были такие надежды на сегодняшний вечер. Впервые с лета ты вела себя как обычно. Да, я ожидал увидеть таких твоих друзей, но это все равно прогресс, ведь у тебя их не было. Но с Джастином ты поступила так же, как с Ксавьером…

Я резко повернулась и уставилась на него.

– Что я сделала?

– Ксавьер тоже хороший молодой человек, и я думал, он заинтересован в тебе…

– Заинтересован во мне?

И снова кровь отхлынула от моего лица, и в этот раз из-за воспоминаний о доброжелательной улыбке Ксавьера. Широкой, как у Чеширского Кота. «Давай я принесу тебе что-нибудь выпить…»

– Он сын моего начальника, – сказал папа. – Было бы разумно с твоей стороны приложить немного усилий к этим отношениям.

– Папа, – сказала я, и мой голос дрожал от холода. – Я устала и хочу спать.

Я направилась к лестнице, но он схватил меня за руку.

– Если я узнаю, что ты была этим вечером с Айзеком Пирсом вместо Джастина, я в ту же минуту позвоню Мартину Форду и скажу, что ты больше не играешь в театре. Поняла?

– Ага, – сказала я, глядя на руку, за которую он меня держал. Маленькие черные крестики расходились из-под его ладони, разбегаясь по моей коже, словно муравьи. – Я отлично все поняла.

Глава двадцать вторая

Уиллоу

Я провела бессонные выходные, свернувшись на полу комнаты. Я позвонила Энджи и рассказала ей о произошедшем: о том, что Айзек подвез меня домой, но не говорила о танцах. Наутро, в понедельник, я стояла у своего школьного шкафчика, словно в тумане. Я чуть не выпрыгнула из кожи, когда Джастин постучал по моему плечу пальцем. Его дружелюбная улыбка для родителей исчезла, и ее место заняла сердитая маска популярного парня, брошенного своей девушкой.

– Что именно произошло тем вечером? – требовательно спросил он.

Я сделала шаг назад.

– Разве мы в пятницу это не выяснили? Я же сказала тебе. Приступ клаустрофобии или типа того. В спортзале было слишком много людей. У меня не было телефона.

– Или ты ушла повидаться с Айзеком? Знаешь, я же вижу, как ты смотришь на него на репетициях.

Я захлопнула шкафчик.

– Это не твое дело.

– Держись от него подальше.

– Хорошо, брат.

– Я серьезно. Он приносит неприятности. Я слышал, что его отец недавно ночью сидел в таверне «Ника», орал и нес всякий бред. Хозяевам пришлось вызвать полицию, чтобы выпроводить его домой.

– Ох, его папа жив? – спросила я. – Мне казалось, Айзек убил его.

Джастин покачал головой.

– Ладно, если хочешь, пусть будет так. С меня хватит, – он повернулся, намереваясь уйти, но потом остановился. – Знаешь, ты была новенькой, тусящей с кучкой лузеров, и я пожалел тебя. Какая пустая трата денег.

– Мы предложили скинуться. Не забыл? Сколько я тебе должна?

«Как именно ты хотел, чтобы я тебе отплатила?»

Он уставился на меня, потом развернулся и, фыркнув с отвращением, присоединился к группе девушек-куколок. Они все склонились друг к другу, а потом разразились громким смехом. Широко распахнув глаза, девушки посмотрели на меня с притворной жалостью поверх плеча Джастина.

Здорово. К обеду я стану известна как безумная девчонка, психанувшая на танцах. Я не думала, что Джастин станет вредить мне, но кто знает? Я поспешила на урок английского, жалея, что не могу пропустить этот день и сразу перейти к репетиции, где какое-то время смогу побыть кем-то другим.

– Как держишься? – спросила Энджи, когда я села за парту. – Выглядишь уставшей. – Сегодня на ее футболке была черная надпись «Если ты не можешь сказать ничего хорошего, то у нас много общего».

– Все нормально, – ответила я. – Учитывая, что папа хочет, чтобы я встречалась с парнем, который полный придурок, а встречаться с парнем, с которым мне хочется, мне запрещено.

У Энджи отпала челюсть.

– Правда? Айзек? Тебе хочется с ним прямо встречаться?

– Т-с-с. Не знаю. Возможно. Все так тупо, потому что он уезжает из Хармони через несколько месяцев. Но я не могу перестать о нем думать. С ним я не чувствую себя в ловушке.

– В ловушке чего?

Я потянула за длинный рукав темно-зеленой кофты. Под ним новая армия маленьких черных крестиков маршировала по моему предплечью.

– Ничего особенного, – ответила я. – Просто мне не нравится, когда парни давят. А с ним я такого не ощущаю. Совсем.

– Черт возьми, – проговорила Энджи. – Думаешь, он в тебя влюблен? Должно быть так, да? Подвез тебя, когда нужно?..

«И танцевал со мной».

Я проигрывала все эти подробности в голове снова и снова, пока лежала, свернувшись калачиком в одеяле на полу, и ждала сна, который так и не приходил.

– Прости, что испортила твой вечер, – сказала я.

– Это…

– Знаю, знаю. Ты сказала мне по телефону, что ничего страшного. Но мне нужно сказать тебе это лично. Я пытаюсь стать другом получше.

– Ты хорошо справляешься, Холлоуэй.

Ее взгляд упал на тетрадь, где по полям расползлись сотни маленьких черных крестиков.

Она нахмурилась, потыкав пальцем в бумагу.

– Для чего все это?

– Ни для чего. Просто рисуночки, – ответила я. – Эй, ты уже начала писать стихотворения? Полсон задал на прошлой неделе.

– Да, – медленно проговорила Энджи. – Я раздумывала над одним. Скажи, что думаешь.

Розы красные,

Фиалки синие,

Когда решишь заговорить,

Я буду рядом.

Ее лучезарная улыбка была припорошена грустью.

– Ладно?

Я кивнула и прошептала:

– Ладно.

* * *

За обедом мне пришло новое сообщение. На экране вспыхнули номер и имя Айзека, отчего мое сердце заколотилось, а живот затрепетал.

Привет, есть вопрос по поводу репетиции вечером. Можешь говорить?

«Умно», – подумала я.

Берег чист, – написала я в ответ.

Хотел убедиться, что все хорошо. Хотел написать раньше.

Все хорошо. Спасибо.

Пауза, а затем он снова начал печатать.

Хочешь порепетировать сегодня после школы?

Интересно, это шифр, означающий что-то другое? Неважно. Я просто хотела с ним встретиться.

«Он уезжает. Не глупи. Не пытайся вылезти из тьмы ради парня, который не может быть с тобой».

Пальцы запорхали над сообщением.

С удовольствием. Где?

Там же, где в прошлый раз?

Помню. 15:00?

Увидимся.

Это сообщение от парня, который мне нравился. А мне пришлось удалить всю цепочку переписки.

* * *

– Мне нужно попросить тебя о двух маленьких услугах, – сказала я Энджи после школы. – Я встречаюсь с Айзеком Пирсом в амфитеатре, чтобы порепетировать.

– «Порепетировать» теперь кодовое слово для секса, и никто мне не сказал?

Дрожь пробежала по позвоночнику, но жаркая, а не ледяная.

– Это код для репетиций. Прикроешь меня?

– Каким образом? Посажу манекен с длинными светлыми волосами на пассажирское сиденье машины и буду возить его по городу?

– Ну, раз ты упомянула об этом… – улыбнулась я. – Просто говори всем, кто спросит, что мы вместе делаем уроки.

– О боже, – она ущипнула меня за щеку. – Посмотрите-ка на эту улыбку. Ты влюблена в него.

– Что? Нет.

– Ага. А я не лучший друг.

– Просто дай мне немного порадоваться сейчас, ладно? – попросила я. – Он уезжает через несколько месяцев, и я хочу, чтобы, по крайней мере, эта пьеса стала особенной.

– Ладно, Холлоуэй, – ответила Энджи. – Я прикрою тебя. Но слушай, это маленький городок, а Айзек Пирс – большой. Он заметен, а если вас увидят вместе…

– Я буду осторожна, – сказала я и поцеловала ее в щеку. – Ты лучшая.

– Так поговаривают. А что за вторая услуга?

– Подвезешь меня до амфитеатра? Прямо сейчас.

Она вздыхала целых пять секунд, а потом закатила глаза.

– О горе мне, горе мне, царство за машину для моей подруги, – она обняла меня за плечи. – Пойдем, принцесса, поехали.

* * *

Я первой добралась до амфитеатра. Забралась на бетонный блок и села, ожидая Айзека и вспоминая, как он помог мне спуститься. Надеялась, что он и сегодня сделает так же.

– Привет, – Айзек стоял на северной стороне театра. На нем были новые джинсы, белая футболка и толстовка с натянутым на голову капюшоном. За плечами рюкзак.

– Привет, – ответила я, и мое сердце забилось, как у кролика, как и всегда в присутствии Айзека.

Пока он шел ко мне, никто из нас не произнес ни слова. Теперь я знала, что Айзеку нужно время для разогрева. Он стоял и молчал. Не забрался ко мне и даже не опустил рюкзак на землю.

– Ты разве не хотел порепетировать? – наконец спросила я.

– Не здесь, – он оглядел широкое открытое пространство. – Любой может пройти мимо и увидеть нас. Я знаю местечко получше.

– Ладно, – я собралась спрыгнуть с блока, но Айзек снова подал руку. Потом вторую. Я взялась за них и соскочила на землю перед ним, как и несколько недель назад.

Он держал меня за оба запястья и водил большими пальцами по нежной коже. Мне было интересно, ощущал ли он мой пульс, ведь мое сердце так сильно колотилось.

Он взглянул на меня из-под капюшона. Серо-зеленые глаза казались спокойными и теплыми. На Айзеке больше не было бинтов, и порез на щеке потемнел от засохшей крови. Бо́льшая часть опухоли спала.

– Тебе лучше спится? – мягко спросила я.

Он покачал головой.

– Нет пока. А тебе? – он все еще удерживал мои запястья.

– Еще нет.

Он нежно приподнял мой рукав, открывая взгляду несколько черных крестиков на предплечье. Я задержала дыхание, ожидая, когда по мне пробежит холодная дрожь и я почувствую инстинктивное желание отдернуть руку. Но вместо этого я позволила ему взглянуть на крестики. Потом он поднял взгляд и посмотрел на меня. От беспокойства его глаза потемнели. Он нахмурился.

– Не надо вопросов, – мягко попросила я. – Пока нет, ладно?

– Ладно, – вот так просто. Он опустил мой рукав, а потом отпустил мои руки. – Пора идти.

Мы забрались обратно по каменным ступеням и пошли по маленькой тихой улочке за амфитеатром. Яркий весенний солнечный свет струился сквозь деревья по обеим сторонам дороги. Мы прошли мимо маленького детского парка, молча идя плечо к плечу. Тыльные стороны наших ладоней иногда соприкасались. Дома стояли теперь подальше друг от друга. Улицы стали тише, и самым громким звуком было жужжание насекомых.

– Что думаешь? – спросил Айзек.

Мы стояли у лабиринта из живой изгороди.

– Мне нравится, – ответила я, еще даже не ступив туда.

Забор был высотой примерно в полтора метра. Коридоры отходили в двух направлениях и тянулись примерно тридцать метров. В центре я заметила верхушку маленькой хижины с мельницей.

– Летом это место кишит туристами, – сказал Айзек. – Но сейчас здесь должно быть тихо.

– Ладно. Как ты близок к тому, чтобы выучить текст наизусть?

Он пожал плечами.

– Девяносто процентов?

– Неплохо, учитывая, что в пьесе у тебя примерно столько же реплик.

– Что произошло после того, как я подвез тебя с танцев?

– О… эм, ничего потрясающего, – ответила я. – Джастин просто был милым с моим отцом. Они оба говорили, не обращая на меня внимания, словно я сама не способна была принимать собственные решения. Говорят, искусство имитирует жизнь.

– Когда тебе исполняется восемнадцать? – спросил он.

– В июле, – ответила я.

Айзек кивнул.

– Нужно ли мне сегодня на репетиции попросить Мартина отрепетировать сцену, где Гамлет убивает Лаэрта?

– Нет, – ответила я. – Потому что Лаэрт тоже убивает его.

– Лаэрт вообще-то первым его убивает. Просто Гамлет медленнее умирает.

– Не так быстро, как Офелия. Я вас всех победила.

Молчание.

– Знаешь, обсуждать, какой персонаж умрет первым, – это так в стиле шекспировских трагедий.

Он слегка улыбнулся, но потом улыбка погасла. Он, не отрываясь, смотрел на меня. Я почувствовала, как нарастает напряжение между нами. Ему бы ничего не стоило наклониться и поцеловать меня.

«Я хочу, чтобы он поцеловал меня».

От этой мысли словно разряд пробежал по моей коже, и в то же время желудок завязался в узел. Что произойдет, если он это сделает? Я замру? Меня охватит паника, сотрясет и кинет на землю? Накроет ли меня из-за поцелуя Айзека тень-воспоминание о губах Ксавьера?

Я повернулась и убрала волосы с глаз.

– Я готова пройтись по лабиринту.

– Конечно, да, – ответил, наполовину с облегчением, наполовину с сожалением. – Пойдем.

Мы стояли лицом к двум входам в лабиринт, уводящим в разных направлениях.

– Это несложно, – сказал он, – и ты видишь центр, поэтому не можешь потеряться.

Потеряться в лабиринте из живой изгороди – не худшее, что могло произойти сегодня.

– Ладно, – сказала я. – Кто первым доберется до центра?

– Я выиграю, – заметил Айзек. – Я прожил здесь всю свою жизнь.

– Так ты боишься?

Он засмеялся. Короткий, но все же настоящий смех.

– Ладно, давай посмотрим, как ты справишься. Готова. По…

Я побежала по выбранному мной ответвлению лабиринта до того, как он успел сказать: «Побежали».

– Обманщица! – крикнул он.

Я засмеялась, чувствуя солнечное тепло на лице и запах вернувшейся весны. Лабиринт состоял из сухих кустов, медленно покрывающихся зеленью. Жужжали насекомые, а белые маленькие бабочки порхали у меня на пути. Лабиринт был несложным, и я ориентировалась, глядя на хижину с мельницей посередине. Айзек при своем росте метр восемьдесят должен был бы возвышаться над изгородью, но его нигде не было видно.

– Он не может быть таким быстрым, – пробормотала я, добравшись до прогалины, где стояла мельница. Я посмотрела на очертания двери. Ее поблекшая красная краска облупилась. Айзек сидел на скамейке внутри, закинув ногу на ногу. Казалось, он там уже давно – вечность.

– Ладно, ты выиграл, – сказала я, засмеявшись, но замолкла, когда увидела, как он смотрит на меня. Айзек медленно поднялся на ноги и вышел из мельницы. Он так хмурился, словно ему больно.

– Что не так? – спросила я.

Он держал руки по бокам, словно это требовало усилий.

– Ничего. Я не могу так, – сказал он. – Нам нужно идти.

– Идти? Мы только добрались сюда.

– Я понимаю, но это чертовски несправедливо по отношению к нам двоим… – он вздохнул, опустил взгляд на землю, качая головой. – Ты понятия не имеешь, насколько ты прекрасна.

– Айзек… – я сглотнула, ощущая, как колотится сердце.

– Пора идти, – сказал он. – Нам стоит… я уезжаю через несколько месяцев. Мне нужно. Нужно убраться из этого города ради себя, и мне нужно выбраться, чтобы заработать деньги для отца, Мартина и театра. Я беден как церковная мышь, но, может, я понравлюсь агентам?..

Отчаянная надежда в его хрипловатом голосе разбивала мне сердце.

– Уверена, что понравишься, – ответила я. – Тебе нужно уехать. Это твоя мечта. Миру нужен твой талант.

Он тяжело сглотнул. Его кадык поднялся и упал, словно он проглотил острый комок.

– И твой талант нужен, – сказал он. – Твоя Офелия…

– Не уверена, но мне нужна Офелия. Мне нужна эта пьеса, потерять ее я не могу.

«Или тебя».

– Знаю, – произнес он тихим голосом.

– Благодаря этой пьесе я могу… встречаться с тобой, – сказала я громче. – До твоего отъезда у нас есть он. «Гамлет». Мой отец все испортит, если…

Он покачал головой, словно пытаясь прервать меня, и быстро кивнул.

– Ага, знаю. Вот почему нам нужно уйти.

Не сказав больше ни слова, мы бок о бок вышли из лабиринта. Айзек точно знал, куда нужно поворачивать. Мы не зашли ни в один тупик до самого выхода.

«Больше идти некуда».

– Ты сможешь добраться домой?

– Позвоню Энджи.

Он кивнул.

– Увидимся на репетициях?

– Да, увидимся там.

Он снова кивнул, развернулся и пошел прочь, в то время как я повернулась и двинулась в противоположном направлении.

* * *

Я дошла до центра города, и Энджи подвезла меня домой. Я почти не говорила. Сказала ей, что не очень хорошо себя чувствую, чтобы избавиться от потока вопросов. В любом случае это была правда.

Дом стоял пустой. Я пошла на кухню за стаканом апельсинового сока и на стойке нашла сегодняшнюю почту. На стопке лежал толстый конверт с приглашением. Имя адресата – «Уилкинсон».

Дрожащей рукой я перевернула конверт. Его уже открывали. Я вытащила из него открытку. Красивый каллиграфический шрифт поплыл перед глазами, собираясь в слова:

Мы рады вас пригласить на праздник в честь самой высокой прибыли за квартал в истории компании Wexx. Праздник пройдет в большом зале отеля «Ренессанс», 30 апреля в 20:00, Брэкстон, Индиана.

Ниже от руки было написано:

Ксавьер на время уехал из Амхерста. Если бы он знал, что и Уиллоу придет, я бы смог убедить его присоединиться. Уверен, он был бы рад снова встретиться с ней. Надеюсь всех вас там увидеть!

Росс Уилкинсон

Ксавьер. В Индиане.

Слова на приглашении снова поплыли, и теперь я видела лишь маленькие черные крестики.

Глава двадцать третья

Айзек

«Ты это делаешь, – подумал я. – Ты уходишь от Уиллоу, как и обещал самому себе. Каковы ощущения?»

– Это чертовски неприятно, – пробормотал я.

До дома Фордов идти было минут двадцать. Двадцать минут под солнцем, с каждым днем становящимся все теплее. Оно так ярко осветило Уиллоу, когда та показалась из лабиринта из живой изгороди. Холодная бледность ее кожи, появившаяся той ночью, исчезла, и она словно сияла, когда лучи солнца попадали на ее волосы. Ее улыбка предназначалась мне. Все для меня.

«Как мог я позволить такому произойти?»

Я закинул рюкзак повыше на плечо и изменил клятву себе: я подарю ей «Гамлета» и больше ничего. Она отдаст мне свою Офелию, и так я выберусь из Хармони.

А мне нужно было выбираться.

Недавно я, как обычно, не мог заснуть. Спустился что-нибудь перекусить, но замер на полпути в гостиной. Брэнда и Марти тихо разговаривали на кухне. Я собирался уйти, но услышал, как Мартин произносит имя моего отца, и замер, прислушиваясь.

– …заявился в таверну «Ника»… устроил сцену… Поносил Айзека… Рассказывал всем, какой у него сын-гомик…

Папу арестовали, и ночь он провел в вытрезвителе. Унижение пробрало меня до костей. Не бред про гея, к этому я уже привык. Теперь батя был не только городским пьяницей, но и городским вопящим лицемером. Наши имена снова зазвучат в городских сплетнях. Я молился, чтобы Сэма Казвелла не было в тот вечер в таверне «Ника». Мы с ним ставили «Ангелов в Америке» два лета назад, и этот опыт так приободрил его, что он открылся друзьям и семье. А теперь папа и это портил.

«Боже, мне нужно убраться из Хармони», – подумал я по пути и зажег сигарету.

Но Уиллоу… Может, когда я заработаю состояние, как делают герои разных историй, я вернусь в Хармони.

От этой мысли я замер, похолодев под ярким солнечным светом. Все эти годы планируя побег, я не собирался возвращаться.

– Черт, – пробормотал я, выдохнув дым через нос. Наконец-то я был готов сбежать отсюда навсегда, и тут встречаю девушку, которая может вернуть меня. У Вселенной нездоровое чувство юмора.

Черт с ним, я сосредоточусь на «Гамлете». Я возьму мысли об Уиллоу и передам их Гамлету. Он сможет скучать по ней и сожалеть об их расставании. Он может злиться на ее отца и испытывать убийственную ярость к ее брату. Нужно оставить все это дерьмо на сцене, где слова, написанные сотни лет назад, смогут говорить вместо меня.

Тем вечером, когда репетиция началась в семь, Уиллоу не пришла в театр.

Как и Джастин.

– Дадим ей еще пару минут, – сказал Мартин.

Спустя двадцать минут Уиллоу все еще не было.

Меня накрыло тяжелое предчувствие. Я потянулся к телефону, чтобы написать Уиллоу, но она первой послала мне сообщение.

Айзеееек, я снаружи и боже мой я таааак пьяна: D: D: D

– Ох, черт, – я схватил кожаную куртку со спинки стула. – Это она. Скоро вернусь, – сказал я Мартину.

Стоя на тротуаре у театра, я оглядывал улицу во всех направлениях. Наконец, на расстоянии в полквартала я увидел ее перед магазином спиртных напитков. Она стояла с группой парней, мужчин постарше, не школьников, и громко смеялась.

Я пересек расстояние между нами за три секунды.

– Уиллоу.

– Айзек, – закричала она, и ее лицо засветилось, как у пьяных людей, словно они тебя лет десять не видели. – О боже мой, ты здесь.

Она обхватила меня руками за шею, и я почувствовал резкий запах виски в ее дыхании.

– Ребята, это Айзек. Разве он не красив? Он так красив. – Она положила ладонь на мое лицо и похлопала по щеке. – Он гениальный актер. Он Гамлет. Видите, там большой знак? – он ткнула пальцем в направлении объявления ОТХ, где черными буквами было написано «Гамлет, скоро». – Это он, – она хлопнула меня по груди. – Он наш Гамлет.

– Уиллоу, что ты делаешь? – я посмотрел на трех парней, наблюдающих за ней с веселым изумлением.

– С помощью этих милых джентльменов я покупаю пиво, – медленно ответила она, четко выговаривая слова.

Я взглянул на одного из парней. Он пожал плечами.

– Она дала моему другу пятьдесят баксов за пачку из шести бутылок «Хайникен».

– И вы думаете, это круто – покупать пиво несовершеннолетней девушке? – я обхватил Уиллоу за талию. – Давай, нужно идти.

– Нет, – она оттолкнула меня, слегка шатаясь. – Я не уйду без пива, – ее сердитое выражение лица сменилось радостью, когда еще один парень вышел из магазина с черной пластиковой упаковкой. Он остановился, увидев, как я мрачно на него смотрю.

– Нет, нет, нет. – Уиллоу помахала передо мной пальцем. – Никто не говорит мне, что делать. – Она забрала пластиковый пакет у парня и заглянула в него. – О, да. Идеально, – она хлопнула его по плечу, словно они старые приятели. – Оставь сдачу себе, друг мой.

Парни пошли дальше, смеясь и качая головами.

– Ты отдала ему пятьдесят баксов за пиво, стоящее двенадцать? – спросил я.

– И что? – ответила она. – Дома я выпила папин скотч, выдержкой в миллион лет, стоящий больше пятидесяти баксов, сразу тебе говорю.

– Не нужно мне говорить, – сказал я, снова почуяв алкоголь в ее дыхании. – Уиллоу, что произошло? Что происходит?

Она как-то странно посмотрела на меня.

– А разве непонятно? Я напиваюсь. – Она начала рыться в пакете, пытаясь вытащить одну бутылку из ящика. – Хочешь пиво? Никто не любит пить в одиночку.

– Боже, не здесь, – сказал я и забрал у нее пакет.

Ее счастливое пьяное лицо сразу же исказил гнев.

– Я сказала тебе, никто не будет говорить мне, что делать. Отдай мне пиво или я начну кричать.

– Ты уже достаточно выпила.

Так же быстро, как пришел, ее гнев исчез, и ее лицо потемнело.

– Ты не понимаешь, Айзек, – сказала она, хватая меня за толстовку – Мне нужно сбежать от всего этого, – она помахала рукой над головой, словно пытаясь разогнать темную тучу мыслей или воспоминаний.

Тучу чего? Кто ее туда принес? Я взглянул в ее широко распахнутые испуганные глаза и вспомнил черные кресты на коже, и глубокий страх развернул свои кольца внутри меня.

«Это плохо. Что бы это ни было, это чертовски плохо».

– Пожалуйста, – умоляла она. – Просто увези меня куда-нибудь.

Я бросил взгляд на театр, а потом снова на нее, разрываясь на части.

– Кладбище, – сказала Уиллоу, и ее остекленевшие глаза просветлели. – Отведи меня на кладбище. Оно, правда, старое? Ему сотни лет? Я хочу туда. Пожалуйста, – ее голос стал тверже. – Этой мой выбор. Я напьюсь с тобой или без.

Черт. Помогать ей напиваться казалось и правильным, и в то же время неправильным решением. Но, если она собиралась это сделать, лучше я буду рядом.

– Ладно, пойдем.

Он взяла меня под руку, словно мы собирались прогуляться по бульвару. Я вытащил телефон и написал Марти:

Уиллоу плохо себя чувствует. Я везу ее домой. Не вернусь.

Его ответ пришел незамедлительно.

Позаботься о ней.

Я довел Уиллоу до своего Dodge и помог залезть, а потом уселся за руль. Она уже пыталась вытащить бутылку.

– Нужно подождать, пока мы не доберемся туда, – сказал я ей. – Никаких открытых ящиков. Постарайся, чтобы меня не арестовали, пожалуйста.

Тогда я проведу ночь в вытрезвителе, как и мой старик. Разве он бы не гордился мной?

– Я не хочу, чтобы тебя арестовали, – сказала она с пьяной торжественностью. – Это было бы правда дерьмово.

Несмотря ни на что, я издал смешок. Уиллоу откинула голову на сиденье, закрыла глаза, улыбнулась и стала напевать себе что-то под нос. Ее волосы были распущены и падали светлыми длинными волнами почти до талии. На ней была черная обтягивающая кофта с длинными рукавами. Она подчеркивала подъем груди и элегантный изгиб шеи.

Я никогда не видел такой изысканной девушки, пусть даже и пьяной в стельку. Но она была пьяна, что повлияло на мой интерес к ней. Отодвинуло любое физическое желание на задний план. Моей задачей было позаботиться о ней, все.

И постараться, чтобы ее на меня не вырвало.

– Сколько ты выпила? – спросил я. – Что, скотч?

– М-м-м, – ее голова перекатилась на сторону, и она посмотрела на меня. – Отец, сам того не зная, искренне… то есть щедро позволил насладиться его запасами.

– Как ты добралась до центра?

Она фыркнула.

– Есть такие штуки – такси. Даже в маленьком Хармони, знаешь ли. Ты столько всего здесь не замечаешь.

– Я прожил здесь всю свою жизнь, – сказал я. – Я все видел.

– Глазами, да. Но здесь есть намного больше…

Она наклонилась порыться в заднем кармане джинсов и достала пачку налички.

– Мама искренне… щедро дала нам деньги на маленькую экскурсию. Вот. – Она вытащила три двадцатидолларовые купюры и засунула в карман моей толстовки. – Деньги на бензин, подарок миссис Холлоуэй. Чтобы ты мог возить ее дочь и показывать разные виды.

– Мне не нужны твои деньги, – я попытался отдать их ей, но она оттолкнула мою руку, поэтому я оставил их на сиденье между нами.

Я выехал на улицу перед кладбищем. Здесь не было парковки, только низкий кирпичный морг, закрытый уже не одно десятилетие, возвышался перед могилами.

Уиллоу открыла дверь до того, как я припарковал машину, и я побежал помочь ей вылезти с другой стороны. Когда я придержал ее рукой, она посмотрела на меня.

– Ты и правда… такой красивый, – она пьяно растягивала слова, и ее тон изменился с глупого на серьезный. Мысли становились глубже. – Красивый, – повторила она – но не в женственном смысле. Нет. По-мужски. Красив, как мужчина может быть красив. Это?.. – она провела пальцами по щетине на моей челюсти, а потом по бровям. – И здесь… – ее пальцы нежно пробежали по моим скулам, не задевая все еще заживающий порез.

Я закрыл глаза при ее прикосновении. По мне пробежал разряд, словно я сам выпил скотч.

«Не делай этого со мной».

– И здесь, – прошептала Уиллоу, кончиком пальца проводя по моим губам, – И твои глаза, Айзек.

Я открыл глаза и увидел ее, стоящую так близко, такую красивую…

– Знаешь, о чем я подумала, впервые увидев тебя? Что твои глаза похожи на штормовое зимнее море рядом с Нантакетом. Холодные и мучимые ветром, но глубокие. Но они больше не холодные…

Уиллоу откинула голову назад, словно собираясь поцеловать меня. И если бы она не была пьяна, это было бы лучшее мгновение моей жизни.

Я отвернулся, удерживая ее за плечи.

– Нет, Уиллоу. Мы не можем.

– Мы не можем, – повторила она. Лицо потемнело. – Нет слов правдивее, да? Я хочу пиво.

– Только одну бутылку.

– Ты не станешь говорить мне, что делать, – огрызнулась она. – Не забыл?

Я наклонился, чтобы достать два «Хайникена» из пакета.

– Нет, но ты можешь отравиться алкоголем. А я не дам этому произойти.

Она надулась, но больше не протестовала.

Я указал на маленькое кирпичное здание.

– Давай зайдем за морг, пока нас кто-нибудь не увидел.

Мы направились по узкой гравийной тропинке вокруг морга, где горел всего один желтый огонек. Скорее всего, для того, чтобы отгонять нарушителей. В бесконечной какофонии в кронах деревьев, окружавших кладбище, стрекотали цикады. Деревья были здесь единственной границей. Никаких ворот и заборов, никакого официального входа или выхода. Просто неровная полоска земли. Согласно небольшой табличке на стене морга, некоторые могилы были 1830-го.

– Идеально, – сказала Уиллоу, когда я открыл две бутылки пива ключом и передал одну ей. Она сделала длинный глоток, словно пиво было необходимым ей снадобьем.

– Пей медленно, – сказал я. – Ты не хочешь…

Тогда она схватилась за меня, в одной руке сжимая пиво, расплескивая его, а другой хватаясь за мою толстовку. Она дернула меня к себе. Губы врезались в мою щеку в поисках моего рта. От нее пахло дорогим виски и дешевым пивом.

– Вот как я могу, – прошептала она между лихорадочными поцелуями, которые как возбуждали меня, так и отталкивали. Я хотел ее больше всего на свете, но не так.

– Уиллоу…

– Так это делается, да? Ты можешь просто взять меня, Айзек, пьяную и безумную. Так все будет нормально.

– Нет…

– Как и раньше, – сказала она, кусая кожу на моей шее, а затем обмякнув на моем плече. – Вот как я могу это сделать. Наверное, это единственный для меня способ.

Тень догадки пробежала по моему позвоночнику, как будто по нему провели холодным осколком.

– Что ты хочешь сказать? Сделать что?

– Ты знаешь что, – ответила она. – Мне нужно это произнести?

– Да, нужно, Уиллоу. Что ты хочешь сказать?

– Что я хочу сказать? – гадала она. – Я говорю уже, разве нет? Я рассказываю историю. Почему? Потому что ты мне нравишься, Айзек. Так сильно, и это так чертовски печально, не так ли? Я хочу быть нормальной девушкой, которой нравится парень, а такого больше никогда-никогда не будет. Не для меня.

– Почему нет? – спросил я. Губы прошептали слова, в то время как мышцы напряглись, готовясь к ответу.

– Потому что однажды… – голова Уиллоу упала на мое плечо, глаза потяжелели от алкоголя и теней. – Я устроила вечеринку. Были танцы. Мы танцевали сексуально, и я чувствовала себя сексуальной. И взрослой. А он хотел меня. Он был старше. Горячий и популярный, и он уделял мне внимание. Его звали Ксавьер.

Пальцем она поддела рукав и оттянула его, чтобы показать рой маленьких черных крестиков, покрывающих каждый сантиметр ее бледной кожи.

– «X» отмечает место, – сказала она. – Они сейчас на моей руке, но я могу нарисовать их повсюду, – ее голос задрожал. – Он везде меня касался.

Она опустила рукав и обмякла, опершись на стену, в то время как все мое естество уставилось на нее, дрожа от ужасающего ожидания. От того, что ей еще предстояло мне рассказать.

Уиллоу глотнула пива, а затем посмотрела на бутылку.

– Я пила пиво той ночью. Из стаканчика. Я немного выпила, но и не надо было. Ксавьер что-то добавил туда…

– Боже…

– Не знаю, что он использовал. Все померкло. Воспоминания разорвались и разбились вдребезги. Теперь я помню ту ночь лишь обрывками, – она взглянула на меня, и ее глаза наполнили осколки боли, которую она помнила лишь наполовину. – Я помню, как все пошли домой, а он остался помочь мне убраться. Он был так мил. Заботлив. «Давай принесу тебе что-нибудь выпить», – сказал он.

Она зажмурилась.

– Потом помню, что мы оказались наверху. В спальне.

Я задержал дыхание. Сердце беспрестанно колотилось в груди.

– Говорят, нужно рассказывать правду, – сказала она, открывая глаза. – Но что, если ты знаешь, что произошло, но не помнишь, как? Я помню, как танцевала. На мне была короткая юбка. Я пила. И пошла с ним наверх, не сопротивляясь.

– Боже мой. Уиллоу…

– Я не говорила «да», – сказала она, и ее наполненные слезами глаза отчаянно удерживали мой взгляд. – Но и не помню, чтобы говорила «нет». Не вслух. У меня не было голоса. Но внутри… – она покачала головой. – Внутри я кричала это слово.

Слова повисли в воздухе, ужасные, непоколебимые. Я тяжело сглотнул острый комок боли, ярости и беспомощности. Я пытался найти слова. Сказать или сделать что-то, чтобы все это стало неправдой. Я хотел разбудить ее, вытащить из этого кошмара. Схватить и увезти далеко отсюда. Усадить в пикап и поехать. Переключить передачу и поехать, превышая скорость, забрать нас из этого мира в какое-нибудь волшебное чертово место под названием «Этого Никогда Не Происходило».

«Если бы этого никогда не происходило…»

Беспомощность, словно петля, висела вокруг моей чертовой шеи. Я гадал, как Уиллоу выносила это. День за днем. Весь день. Всю ночь. Как она вообще еще тут стояла? Пьяная и измученная болью, да, но стояла здесь.

Она пожала плечами и вытерла глаза рукавом.

– Вот и все, да? Я не сказала «да», но и не помню, чтобы сказала «нет». Не вслух…

– Что потом произошло? – спросил я сквозь сжатые зубы.

«Скажи мне, что эта сволочь сейчас в тюрьме. И из него выбивают дерьмо каждый день».

Уиллоу снова пожала плечами – ужасный жест беспомощности.

– Наступило следующее утро. У меня так болела голова, что казалось, будто мозг пытался вырваться из черепа. Я сожгла порванное белье. Оттерла кровь с простыней. Я сорок пять минут принимала обжигающий душ. Я постаралась стереть все свидетельства, словно ничего никогда не происходило.

– Ты никому не рассказала, – сказал я.

– Рассказать кому-то… – она покачала головой. Невозможно. Рассказать полиции, что Ксавьер Уилкинсон, сын мультимиллиардера и главного исполнительного директора компании напоил меня чем-то и… и… изнасиловал меня? – Придушенный всхлип парализовал ее на секунду при этом слове, но она проглотила его. – Папа потерял бы работу. Они бы натравили на нас армию адвокатов. Мы бы разорились. Не говоря о том, что нужно было рассказать, что на мне было надето и что я делала. Сколько пила и кто видел, как я с ним танцевала, толкаясь и трясясь телом перед всеми, словно хотела этого.

– Но…

– Нет, есть еще кое-что, – сказала она. – Мы флиртовали все лето. Я встретила его четвертого июля на вечеринке в Хэмптонсе. Мы начали переписываться. И сообщения стали… чем-то большим. Они зашли слишком далеко, и пока я… – она пыталась встретиться со мной взглядом, но не могла. – Я отправила ему фотографию. Свою. Топлес. Он попросил, и я это сделала. Теперь она у него. Все еще. Он всем покажет, если уже этого не сделал, и я… я…

Внезапно она согнулась, и ее вырвало выпитым алкоголем на бетон. Я поспешил к ней и придерживал волосы, пока ее рвало. Зная, что это резкое опустошение имеет больше общего с ее историей, чем с алкоголем.

Когда внутри больше ничего не осталось, она оттолкнула меня и откинулась на стену, хватая ртом воздух, выжатая и уставшая.

Я ходил взад-вперед. Во мне горел огонь, а руки сами сжимались в кулаки. Сердце колотилось. Кровь гремела в ушах и заволакивала мои глаза красной пеленой.

– Черт, – я резко развернулся и ударил кулаком по деревянной вывеске морга, разбив и содрав костяшки. – Я убью его. Где он сейчас? Я, черт возьми, убью его.

Уиллоу горько рассмеялась.

– О, правда? Убьешь его? Выбьешь из него дерьмо? Это все исправит?

– Я просто… должен что-то сделать…

– Тебе от этого станет лучше? – она вытерла подбородок тыльной стороной ладони. – Ну, значит, тебе повезло. Но что насчет меня? Когда мне станет лучше? Никогда. Мне вечность придется жить с этим воспоминанием и этой грязью на моем теле. Хроническая болезнь, а лекарства нет.

– Это не твоя вина…

– Знаю, но разве не видишь? Это не имеет значения. Это не моя вина, но это неважно. Потому что уже слишком поздно. Слишком поздно. Ты можешь выбить из него все дерьмо или избить еще несколько вывесок, пока кости не сломаешь. Но я все равно буду здесь, – она ткнула пальцем в покрытую рвотой землю. В глазах стояли слезы. – Я всегда здесь буду. Прямо здесь.

Ее накрыло ужасное осознание, словно жуткая трагедия разворачивалась прямо на ее глазах.

– Черт… – прошептала она. Слезы струились по ее красным щекам. Нижняя губа задрожала, а дыхание стало поверхностным. – Черт. Черт. – Она кинула бутылку на землю, и та разбилась на кучу сияющих зеленых осколков. Потом Уиллоу сошла с тропинки и побежала вверх по холму на кладбище.

Я молча последовал за ней. Я не мог сказать ничего такого, что она захотела бы услышать. Уиллоу собиралась дать волю гневу и агонии, а моей задачей было позволить ей это и быть рядом.

– Пошел он. Пошел он. Пошел он.

Ее голос становился все громче и громче, разрывая небеса.

– Пошел ты, – кричала она. – Пошел ты! Пошел ты! ПОШЕЛ ТЫ!

Ее последний крик был подобен взрыву, поразившему и ее тело. Колени подогнулись, и я вовремя подхватил ее и осторожно удерживал. Осторожно. Разве захочет она снова почувствовать прикосновение мужчины?

Но Уиллоу ухватилась за лацканы моей куртки, прижимаясь ко мне, пытаясь слиться со мной. Я обнял ее. Притянул к себе. Сделал из своей брони ее броню. Светлые волосы упали на мои руки, и я сжал их в кулаки, крепко обнимая Уиллоу. Боже, я представлял, как коснусь ее волос, тысячу раз, но не таким образом.

Никогда.

Я держал ее в объятиях, пытаясь поглотить ее боль. Хоть немного. Я бы с радостью забрал всю. Я ощущал, как эта боль ломает ее кости. Даже если ее накачанный наркотиками разум помнил лишь обрывки, тело помнило все. Все это жило в ее клетках. В ее душе. Каждое мгновение той жестокости были вбито в нее. Отпечаталось на ней.

И я ничего с этим поделать не мог.

Она плакала на моей груди, втягивая воздух в легкие, отрывисто дыша между всхлипами. Потом всхлипы переросли в дрожь. Потом наступила мертвая тишина, и она произнесла хрипло:

– Хочу домой.

Я погладил ее по волосам.

– Я отвезу тебя.

– Но где дом? – Уиллоу вытерла глаза рукавом кофты, оглядывая кладбище. Здесь стояли неровные ряды старых надгробий, некоторые покосились, избитые временем. – Боже, я так устала.

Она выскользнула из моих рук, опустившись на четвереньки. Легла рядом с могилой, свернувшись в клубок и положив руку под голову.

– Уиллоу…

– Тебе не нужно оставаться, – сказала она, закрыв глаза.

– Но… здесь?

– Да, – ответила она. – Мы мертвые, лежим на кладбище.

– Ты не мертва, – сказал я, присев. – Ты не мертва, Уиллоу.

«Я не позволю тебе умереть».

– Не вся я, – сказала она сонно. – Но часть меня умерла и исчезла. И я никогда не смогу ее вернуть.

И это ударило меня в сердце в тысячу раз сильнее, чем ее крик ярости, посланный в небеса.

Я подвинулся к ней и медленно, осторожно лег позади нее настолько близко, насколько смел, все еще не решаясь коснуться ее. Но она позволила мне прилечь рядом с ней, позволила прижаться грудью к ее спине и прижать к ней колени. Ее густые волосы мягко касались моей щеки. Я обнял ее. Уиллоу расслабилась, откинувшись на меня, и я думал, что уснула, пока ее голос не раздался в теплой тихой ночи.

– Мне жаль, – прошептала она.

– Боже, Уиллоу, тебе не за что извиняться.

– Мне жаль, что никогда не смогу быть девушкой, которая тебе нужна.

«Ты уже та девушка».

Слова застряли в горле. Желали выплеснуться наружу и все же остались за сжатыми зубами. Страх сцены задом наперед. Мне не сложно было позволить писателям говорить за меня, когда я играл для незнакомцев. А эта девушка в моих объятиях казалась ближе всего к настоящему мне.

Уиллоу неровно вздохнула. Наконец она заснула, найдя какую-то долю спокойствия на земле между надгробиями. И тогда я набрался храбрости и прошептал:

– Я хочу такую девушку, как ты, Уиллоу.

Я произнес это, будучи собой, Айзеком Пирсом. Не строчку в пьесе, написанной кем-то другим. Собой.

– Ты такая. Ты – та девушка. Мне никто больше не нужен.

Она снова вздохнула и поудобнее устроилась у меня на груди. И так мы и заснули. Старые мертвые и новые, а солнце встало, и утренний туман окутал нас всех.

Глава двадцать четвертая

Уиллоу

Я проснулась с головной болью, гремящей в голове, и кислым привкусом во рту. Нос наполнил запах почвы. Я открыла глаза и увидела пучок травы. Постаралась все вспомнить. Выпитый вчера алкоголь был подобен стопке карт, смешавшей события, он оставил лишь обрывки воспоминаний.

Я моргнула. Перед глазами появились ряды неровных надгробий. Между ними по земле стелился белый туман.

«О боже, я заснула на кладбище».

Я проснулась, осознав, что позади меня лежит Айзек. Его черная кожаная куртка укрывала мое тело, а голая рука рука лежала поверх нее. Она покрылась мурашками от утреннего прохладного воздуха. Я заметила татуировку, надпись черным шрифтом Old English бежала по его руке.

«Я сгораю. Я страдаю. Я погибаю».

Шекспир? Возможно. Слова так ему подходили, хотя я еще это не полностью осознала. Однажды осознаю. Его теплое тело прижималось к моему. Его осязаемое тяжелое присутствие не пугало мою психику. Я проспала всю ночь и чувствовала себя в безопасности.

А потом я вспомнила.

Я все ему рассказала.

Слова вернулись ко мне в потоке страха и унижения. Я сказала Айзеку, что он красив, примерно шестьсот раз. Я попыталась поцеловать его. Предложила свое тело, потому что считала, что только с затуманенным алкоголем разумом смогу физически быть с мужчиной.

Я рассказала свою историю.

Я выкрикивала грубые слова небесам.

Потом меня вырвало.

– О боже, – прошептала я.

Душащий меня секрет вышел наружу, и Айзек Пирс знал обо всем. Обо всем. О каждой минуте криков и рвоты. Каждой грязной подробности. Он стал свидетелем моего надрывного потока агонии. Это воспоминание перестало быть запертым где-то внутри, вытекающим на кожу в виде маленьких черных крестиков. Все было по-настоящему. Вышло на свет.

Ксавьер Уилкинсон опоил и изнасиловал меня.

Я произнесла эти слова в присутствии Айзека. Произнесла это слово, громко, своим собственным голосом. И, сделав это, я забрала частичку его силы. Немного. Каплю из огромного океана, но это лишь начало.

Я медленно села, и куртка Айзека упала с плеч. Джинсы были испачканы землей и намокли от ночной росы. Волосы падали на плечи спутанной массой.

– Привет, – тихо сказал Айзек.

Я развернулась и уставилась на него. Все произнесенные мной слова повисли в воздухе между нами, и я не могла забрать их.

«Что, если я и не хочу?»

Айзек знал, но это не то же самое, что моя обнаженная фотка у Ксавьера. По его лицу этого не было видно. Он не прокручивал мои слова в голове, словно глядя на пошлую фотографию. Он наблюдал за мной, нахмурившись. На его лице читались беспокойство и неуверенность.

– Привет, – ответила я и вздрогнула. Горло казалось ободранным и хриплым после криков. Мысли находились в беспорядке. Я не знала, что сказать, кроме – мы заснули на кладбище.

Айзек улыбнулся, и его лоб разгладился.

– Ага, так и было. – Он взглянул на надгробие. – Надеюсь… Джозеф П. Бушар, «дорогой и верный муж», не был против.

– О черт, который сейчас час?

Я достала из заднего кармана телефон. Экран треснул – жертва моих пьяных выходок. 5:17 утра.

Я уронила больную голову на руки.

– О боже, мои родители скоро встанут. Они поймут, что я не приходила домой. Я попаду в такие неприятности. Не могу пойти домой вот так, – я неуверенно встала на ноги. – Не знаю, что делать. Что мне делать?

Айзек поднялся на ноги и повертел головой, чтобы размять шею. Его белая футболка была заляпана грязью, а джинсы промокли от бедра до лодыжки.

Я быстро наклонилась, схватила его куртку и передала ему.

– Вот, – сказала я. – Кажется, тебе холодно.

Он забрал куртку и накинул мне на плечи. Он запахнул ее и нежно притянул меня к себе. Он смотрел на меня без осуждения. Не испытывал отвращения из-за моей истории.

– Айзек, – прошептала я, тяжело сглотнув.

– Не надо, – сказал он и обнял меня еще крепче. Его руки обхватили мою спину и крепко держали меня. – Все будет хорошо.

Я покачала головой, упершись ему в грудь.

– Нет, не будет. Уже долгое время все не хорошо.

– Может, прошлая ночь – начало, – он отодвинулся, чтобы заглянуть мне в глаза и проговорил тише: – Где он сейчас?

– В колледже. Живет своей жизнью. Не надо никому рассказывать. Уже слишком поздно, – сказала я, чувствуя, как поднимается паника. Я оттолкнула Айзека. – Мне нужно домой. Мне нужно… боже, они поймут, что я не спала дома. – Я хлопнула ладонями по грязной одежде. – Я не смогу спрятать вот это.

– Могу отвезти тебя к Фордам. Марти прикроет нас.

– Нет. Не он. Я не могу рассказать ему. Я не смогу смотреть ему в глаза всю пьесу.

Айзек не стал спорить, хотя я видела, что ему хочется.

– Что насчет Энджи? Она знает?

Я с несчастным видом покачала головой.

– Нет. И мне не нравится, что я так с ней поступаю. Она прикрывает меня. Не хочу, чтобы она попала в неприятности. Не хочу…

«Расскажи ей».

– Она твой друг, Уиллоу… – Айзек покачал головой, пробегая пальцами по волосам. – Что насчет твоих родителей? Забудь о прошлой ночи. Забудь об алкоголе, о том, что спала не дома. Забудь о пьесе. Они не знают о том, что произошло? Не думаешь, что им нужно рассказать?

– Нет, – ответила я твердым голосом. – Я же сказала тебе. И я… я расскажу Энджи. Но только ей. Никому больше знать не надо.

Айзек хотел еще что-то сказать, но я покачала головой.

– Это мой выбор. Мой. Я не готова. А даже если бы и готова, уже слишком поздно.

– Ты все время это говоришь.

Я напряглась.

– Потому что это правда.

– Возможно, нет, – тихо сказал он. – Мартин сказал мне однажды, что надежду убивает мысль, что «уже слишком поздно».

– Они мне не поверят, – сказала я. – Я ждала слишком долго, и у него та фотография… – я сильнее покачала головой. – Нет, мне нужно добраться до Энджи, помыться и попробовать не вылететь из пьесы.

Я вытащила телефон и позвонила Энджи.

– Привет? – сонно сказала она.

– Энджи, это я.

– Уиллоу? Который сейчас час?

Я закрыла глаза.

– Ты мне нужна.

* * *

МакКензи жили в доме скромных размеров в южной части Хармони. Энджи встретила нас у двери в мешковатых пижамных штанах и футболке с надписью «Торжественно клянусь, что замышляю только шалость». Ее глаза расширились, когда она увидела мою грязную одежду, а потом Энджи кинулась ко мне, широко раскинув руки.

– О боже, – прошептала она, крепко меня обнимая. – Все нормально. Что бы ни произошло, все будет хорошо. – Она отпустила меня и с подозрением взглянула на Айзека. – Мой папа уехал по делам, но мама здесь, – прошептала она. – Если она увидит…

Айзек хранил молчание, и на его лице снова появилась каменная маска.

– Дашь нам минутку? – спросила я.

Энджи бросила взгляд через плечо на дом.

– Быструю минутку.

Я отвела Айзека в сторону и начала снимать его куртку.

– Оставь, – сказал он.

– Не могу, – ответила я. На глаза снова навернулись слезы.

– Уиллоу, – сказал он. – Не надо.

– Ты и раньше это говорил, – заметила я. – Не надо что? Не знаю, как мне себя чувствовать теперь.

– Я не пытаюсь указывать тебе. Я просто хочу, чтобы ты знала… все нормально. Нормально, что ты рассказала мне, – он сжал зубы. – Я хочу убить этого подонка, врать не стану. Я хочу отследить его задницу и… – он вдохнул воздух через нос. – Но я ничего не стану делать, если ты против, хорошо? Обещаю.

По щекам потекли слезы, и я прерывисто вздохнула.

– Спасибо, – прошептала я.

Терпение Энджи лопнуло. Она обняла меня и тихо сказала Айзеку:

– Я позабочусь о ней.

Он колебался, словно не хотел покидать меня ни на секунду.

– Спасибо, – он повернулся ко мне. – Напиши мне позже.

– Напишу.

Мы наблюдали, как он вышел в это холодное утро и направился к пикапу. Руки засунуты в карманы, шея втянута в плечи.

Как только пикап уехал, Энджи развернула меня лицом к себе.

– Расскажи мне правду, – сказала она, откидывая локон запутанных волос с моего лица. Никогда не слышала, чтобы она говорила так серьезно и твердо. – Он причина, по который ты так выглядишь?

Я покачала головой.

– Нет. Он причина, по которой я не выгляжу хуже.

Голос дрогнул. Полились слезы. Энджи крепко обнимала меня за трясущиеся плечи.

– Пойдем, давай отведу тебя наверх.

Она провела меня в свою комнату на втором этаже. Из коридора, из комнаты за спальней родителей слышался шум проточной воды. Собака, красивый ирландский сеттер с пушистой золотисто-коричневой шерсткой, прыгала за нами по ступеням.

– Баркли, нет, – сказала ему Энджи, но он все равно протиснулся в комнату.

– Мама готовится к работе, – сказала она, закрывая за нами дверь. Я с сожалением поняла, что не знала, чем занимаются ее родители. Я так и не спросила.

Когда я вошла в комнату Энджи, моя и так больная голова закружилась. Я именно такой ее и представляла: полной поп культурного китча. Постеры неизвестных альтернативных групп, о которых я никогда не слышала. Постер Эммы Уотсон в роли Гермионы. Три отдельные полки, забитые романами, комиксами и многочисленными рядами манги. На полу валялась одежда – футболки Энджи с надписями.

Она усадила меня на черное покрывало. Баркли сидел и наблюдал, как его человек бродит туда-сюда передо мной.

– Я даже не знаю, что делать. Мне нужно что-то рассказать маме, хорошо? Ты плохо себя почувствовала после репетиции? Поэтому оказалась здесь? И?..

– Не знаю, – ответила я.

Энджи встала на колени у моих ног и взяла меня за руки.

– Что произошло, Уиллоу? Забудь обо всем остальном. Что произошло? Расскажи мне обо всем.

Я рассказала ей обо всем.

В отличие от вчерашней взрывоопасной ярости, сегодня историю прерывали тихие икающие всхлипы. Рассказать Айзеку было все равно что бросить гранату сквозь лед и немоту, разрывая на мелкие осколки. Рассказать Энджи – значит просто позволить словам выпасть из дыры, оставшейся после взрыва.

Энджи сидела на кровати рядом со мной и плакала.

– Тебе нужно вызвать полицию, – сказала она. – Тебе нужно выдвинуть обвинения.

– Не могу. Это произошло девять месяцев назад.

– Не имеет значения.

– Я уничтожила все улики, а у него моя фотография.

– Уиллоу, ты должна…

– Я не должна ничего делать, – ответила я. – Я не могу… Боже, я… я чувствую себя такой грязной.

– Он грязный, – выплюнула Энджи. – Он отвратительный, злой, презренный, бесчеловечный монстр. Это ему нужно стыдиться. Это он… – ее голос сорвался, и она покачала головой. Энджи вытерла одной из футболок глаза, а потом передала ее мне.

Баркли молча положил свою длинную морду мне на колени и посмотрел на меня влажными карими глазами, как обычно поступают понимающие все собаки.

– Я никогда никому не рассказывала, – сказала я. – Никогда. До прошлой ночи. Пожалуйста, просто позволь мне… все обдумать. Ладно?

– Конечно, – она снова крепко меня обняла. – Боже, мне так жаль. Сделаю все, что тебе понадобится. Все, что хочешь.

Послышался стук в дверь, и раздался женский голос с другой стороны.

– Энджи?

Дверь открыла более взрослая копия Энджи. Те же черные кудри, те же полные округлости под струящимся платьем.

– Милая, я уже выхожу. Баркли в… ой, простите, я не знала… – на лице отразилось потрясение и беспокойство, когда она перевела взгляд с меня на свою дочь и обратно. – Здравствуйте?..

– Уиллоу, это моя мама, Бонни, – сказала Энджи, все еще обнимая меня. – Мам, это моя подруга Уиллоу Холлоуэй. Вчера у нее была трудная ночка. Ей нужно принять душ и поесть, а затем нам нужно будет сказать, что она провела ночь у нас, ладно?

– Анджела, – сказала Бонни суровым тоном.

– Клянусь, не произошло ничего незаконного, – пообещала Энджи. – Ей нужна наша помощь, хорошо? Пожалуйста. Ты же знаешь, что можешь мне доверять.

Бонни нежно отогнала Баркли, села с другой стороны от меня и убрала длинные волосы с моего лица.

– Ты пила.

Энджи прикусила губу.

– Ну ладно, один незаконный поступок…

– Энджи не имеет к этому отношения, миссис МакКензи, – сказала я. – Клянусь. И простите, что вот так заявилась. Она права, у меня была тяжелая ночка, вот и все.

– Уиллоу играет Офелию в постановке «Гамлета» в ОТХ, – заметила Энджи. Это важно. И она гениальна. Родители запретят ей участвовать, если мы не поможем.

– Мне не нравится лгать, – сказала Бонни, все еще поглаживая меня по волосам, словно мы с Энджи дружили с подготовительной школы. – Я сделаю исключение, если вы пообещаете, что ложь, будто она провела здесь ночь, поможет. Не хочу потом узнать, что это вы не все мне рассказали и моя ложь лишь усугубила ситуацию. Понимаете, о чем я?

Мы кивнули.

– Ладно. Поверю вам обеим, – ее тон говорил, что лучше бы ей не пришлось об этом позже сожалеть.

– Спасибо вам. – Я прижалась к ней, и она обняла меня. Это были материнские объятия, теплые и успокаивающие. – Спасибо вам, – снова прошептала я. – Мне так жаль.

– Ты о чем-то хочешь поговорить, милая? – спросила Бонни.

– Нет, – я бросила взгляд на Энджи.

Потом зазвенел мой телефон, и все подскочили.

– Боже, это мама, – сказала я дрожащим голосом. – Она расскажет папе. Я потеряю «Гамлета», – я тяжело сглотнула. – Я потеряю Гамлета.

Бонни забрала телефон из моей руки и нажала на зеленую кнопку.

– Здравствуйте, миссис Холлоуэй. Меня зовут Бонни МакКензи. Я мама Энджи МакКензи. – Пауза, затем она нахмурилась. – Энджи. Подруги Уиллоу. – Пауза. – Да, здравствуйте. Уиллоу сейчас в душе. Я ответила на звонок, потому что уверена, вы волнуетесь. – Пауза. – Да, видимо, прошлым вечером после репетиций моя дочь делала уроки в «Скупе». Девушки встретились и решили прийти сюда. Они потеряли счет времени, заболтавшись. Я думала, что Уиллоу вам позвонила, но утром узнала, что это не так.

Мы с Энджи обменялись взглядами, с возрастающей надеждой слушая, как ее мама спасает мою задницу.

– Знаю, – Бонни издала смешок. – Подростки, да? Мы всегда узнаем последними. Но Уиллоу себя неважно чувствует. Думаю, лучше ей не ходить сегодня в школу. Я могу отвезти ее домой или… – Пауза. – Да, конечно, – сказала Бонни, кинув на меня сочувствующий взгляд. – Можете забрать ее отсюда. – Пауза. – Отлично, я напишу вам адрес. Ладно, пока.

Она нажала на кнопку и отдала мне телефон.

– Я бы сказала, что у тебя двадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок.

– Спасибо большое, – сказала я. – Снова.

– Мам, ты прям рок-звезда, – заметила Энджи.

Бонни поджала губы.

– Ну, снова я этого делать не стану, дамы. Но, может, и сработало. Твоя мама, хоть мне и не хочется этого говорить, казалась скорее раздраженной, чем обеспокоенной.

– Похоже на нее, – ответила я.

Бонни встала и расправила юбку.

– Прими душ, помой голову и воспользуйся ополаскивателем для рта на раковине. Энджи, можешь одолжить Уиллоу одежду? Она выше тебя, но, может, твоя юбка и футболка подойдут? Я отправлю твою одежду в стирку, и ты заберешь ее позже. Будете завтракать? Я собиралась приготовить яйца и бекон.

Я уставилась на эту женщину. Я словно видела призрак или НЛО. Настоящая мама, делает то, что делают матери. Я слышала, что такие существуют, но сама никогда не видела.

– Спасибо, мам, – сказала Энджи. – Ты лучшая.

Она хмыкнула, а потом взяла меня за подбородок.

– В следующий раз, если решишь, что у тебя будет сложная ночка, сначала позвони Энджи, ладно? И тогда Энджи скажет мне. Не так ли?

– Конечно, скажет, – сказала Энджи.

Бонни потрепала меня по щеке и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я покачала головой.

– Твоя мама…

– Ага, она никому ничего не скажет. Психиатр. Умение понять ситуацию и хранить ее в тайне – ее специальность.

«Психиатр», – подумала я и сразу же вспомнила слова Айзека: все происходит по какой-то причине.

Я приняла душ в ванной Энджи, смыв прошлую ночь под теплой водой цветочным гелем. Ополаскиватель для рта вымыл привкус рвоты и алкоголя. В зеркале я увидела опухшие красные глаза. Я еще раз молча поблагодарила Бонни за то, что быстро сообразила и сказала, что мне нехорошо. Я бы в любом случае не смогла пойти в школу.

Когда я вышла из душа, Энджи отдала мне длинную струящуюся юбку с зелеными и красными цветами и чересчур большую футболку с надписью «ИРОНИЯ – антоним старости».

Энджи взглянула на меня оценивающе.

– Мешковато, но сойдет.

Мы спустились, и я перекусила яйцами с беконом, сидя на стуле за кухонной стойкой. Дом МакКензи был таким же современным, как и мой, но в меньшем масштабе. В нем царили тепло и уют, которого не хватало в моем.

«Должно быть, Бонни хорошо справляется со своей работой», – подумала я.

Спустя двадцать минут мне на телефон пришло сообщение. От мамы.

Я снаружи.

– Бьюсь об заклад, она жалеет, что приехала сюда после того, как вы предложили подвезти меня, – сказала я, скармливая Баркли кусочек бекона. – Ее подозрительность уже исчезла, и она просто раздражена тем, что пришлось ехать за мной.

Мама Энджи приподняла брови, глядя на меня.

– Она причина твоей сложной ночки?

– Нет, – ответила я.

– Тогда на твоем месте я бы пошла и извинилась перед ней, – она улыбнулась поверх чашки кофе. – Понимаешь? За доставленные неудобства.

Я не могла не засмеяться. Понадобился всего один телефонный разговор, чтобы мама Энджи идеально поняла мои отношения с мамой.

Я слезла со стула, а Энджи и Бонни проводили меня до входной двери. Баркли следовал за нами. На улице мама ждала в серебряном «Мерседесе». Я почесала собаку за ушами, потом обняла Бонни, надеясь забрать немного ее спокойствия с собой домой.

– Спасибо вам, – сказала я.

– Ты поблагодаришь меня, если запомнишь мои слова, – сказала Бонни. – Можешь поговорить со мной в любое время.

На глаза навернулись слезы. Они полились по щекам, когда я обняла Энджи.

– Мы, девчонки, должны держаться вместе, да? – спросила она дрожащим голосом. – Позже еще поговорим, ладно? Когда ты немного отдохнешь.

Я кивнула, в полном изнеможении.

Мама просигналила, и я вздохнула.

– Это за мной.

Я пошла по подъездной дорожке, держа в руках только телефон. Юбка Энджи колыхалась вокруг ног. Энджи, Бонни и их милый пес остались у входной двери и махали мне. Открытка, изображающая тепло, дружбу и дом.

Я помахала в ответ, прежде чем залезть на пассажирское сиденье. Перекинув волосы на левую сторону, я понадеялась, что мама не заметит мои красные опухшие глаза.

– Привет, мам. Прости насчет вчерашнего. Мы забылись, и я не очень хорошо себя чувствую.

– Уверена, что так. Голос звучит ужасно, – сказала она, выезжая с дорожки. – Но мне такое не нравится, Уиллоу. Ты меня выставляешь в плохом свете перед мамой подруги, ведь я не знала, где ты была прошлой ночью.

– Она понимает. Она психиатр – добавила я. – И она мне нравится. Очень.

– Психиатр, – фыркнула мама. – Возможно, мне нужно отправить тебя к ней.

– Может, и нужно, – пробормотала я.

Мама снова фыркнула и бросила на меня взгляд. Она сильнее нахмурилась, и я приготовилась к вопросу. Тому, что задала бы Бонни. Тому, что я почти желала услышать. Я чувствовала, как правда снова бурлит во мне. Я ее уже дважды рассказала. И могла бы рассказать снова. Ей просто нужно было спросить.

Мама: Что случилось, милая?

Я: Мам, дело в Ксавьере…

Но она лишь пробормотала:

– Что, черт возьми, на тебе надето?

Глава двадцать пятая

Айзек

«Ты та девушка, что мне нужна».

В среду днем мое признание снова и снова прокручивалось в голове, пока я работал в ОТХ. Возможно, Уиллоу и не слышала его, но сам-то я слышал. И забрать эти слова невозможно. Нельзя отменить сказанное.

– Черт, – сказал я, подметая потертый черный пол сцены.

Мне стоило просто держать рот на замке, начиная с того дня в кафе «Дейзи». Именно разговоры привели меня к этой чертовой ситуации. Я молчал более десяти лет, а потом появилась Уиллоу, и я все ей рассказал. Теперь я застрял. Каким-то образом она пробралась мне под кожу, в самый костный чертов мозг. Ее счастье стало воздухом, которым я дышу.

Я не хотел оставаться.

Я не хотел покидать ее.

Особенно после произошедшего с ней.

«Боже, Уиллоу…»

Я перестал водить метлой по полу и потер кулаком о грудь. История Уиллоу была подобна удару молота в сердце. Каждый раз, когда я вспоминал о ней, эта история снова била по мне. Снова и снова, прорываясь сквозь мои мысли. Создавая образы безликого парня, кидающего что-то в ее напиток, отводящего ее в спальню, снимающего одежду с девушки в полусознательном состоянии. Он лег на нее…

Я закрыл глаза и сжал челюсти так крепко, что заболели зубы.

«Ксавьер. Его звали Ксавьер».

Ненависть к гнилому ублюдку горела во мне подобно газу под давлением, готовому взорваться в тот момент, когда я увижу его. Если я выбью из него все дерьмо, это ничем не поможет Уиллоу. Но он сделал ей больно. Худшим способом. Что-то глубокое и животное внутри меня требовало, чтобы я сделал больно и ему.

– Она не твоя девушка, ради бога, – сказал я себе, снова взявшись подметать пол. – Пьеса. Думай о чертовой пьесе.

Но теперь и «Гамлет», всегда дающий мне надежду, казался пустым.

– Черт, – я кинул метлу на землю. Звук эхом разнесся по театру громким пустым треском.

Мартин вышел из кабинета и направился ко мне на сцену, засунув руки в карманы.

– Что происходит? – тихо спросил он.

– Ничего, – я наклонился подобрать метлу.

Он наблюдал за мной, ждал. Я держал рот на замке. Я закончил с разговорами, черт побери.

Через секунду Мартин кивнул самому себе и подтащил два стула на сцену.

– Давай поговорим о «Гамлете», – сказал он, заняв один из них и похлопав по-другому. – Небольшой анализ персонажей до того, как придут остальные. Хочу убедиться, что мы с тобой на одной волне касательно репетиций.

Я убрал метлу и сел на стул, скрестив руки и ноги.

– Мы уже выполнили столько работы, что ты думаешь о Гамлете?

– Он слишком много говорит.

Марти откинулся на стуле, поджав губы, размышляя.

– Можешь рассказать поподробнее?

– Он слишком много говорит, черт возьми.

Марти окинул меня взглядом.

– Он слишком тщательно анализирует каждый аспект ситуации, – ответил я. – Вместо того чтобы что-то делать, в результате он ничем не занимается.

– Второй акт, – сказал Марти, кивнув. – Что я за идиот?.. – он широко улыбнулся. – Но потом ему приходит идея устроить постановку убийства его отца. Это уже что-то.

– Призрак его отца сказал ему искать мести, – ответил я. – Вместо того чтобы прийти к Клавдию в первом акте и вонзить кинжал ему в ребра, он говорит, говорит и говорит. Мучает себя. Делает больно Офелии, – я сжимаю кулаки. – Ему просто нужно сделать то, в чем он поклялся в начале пьесы.

– О. Но тогда не было бы пьесы.

Я пожал плечами.

– В конце все умирают. Ни у кого нет хеппи-энда, Марти. Ни у кого.

– В этом и опасность драмы, разве не так? – через долгое мгновение сказал Мартин. – Тебя сдерживают строки и судьба персонажа, написанная драматургом. – Он наклонился вперед. – Но тебя, Айзек, ничего не сдерживает. На сцене, да. В настоящей жизни ты свободен.

«Чепуха».

Я не чувствовал себя свободным. Хармони сдерживал меня ролью, на которую я не проходил прослушивание. Сын жестокого алкоголика. Неудачник с провалившимся бизнесом. Меня выгнали из старшей школы. Я потенциальный преступник. Мне нужно было создать свою судьбу – выбраться отсюда. Конец истории. Сцена. Занавес.

Мартин посмотрел на мое напряженное выражение лица и вздохнул.

– Давай. Репетиция скоро начнется. Уиллоу к нам присоединится? – спросил он. – Недавно ей было не очень хорошо.

– Думаю, да, – ответил я.

Уиллоу написала мне, что ее прикрыли Энджи и ее мама, но без подробностей. Если папа Уиллоу еще не узнал о нас и кладбище, то она пока играет в пьесе. А мой живот будет сворачиваться от нервов, пока она не войдет в эту дверь.

Семь часов пришли и ушли. Уиллоу не появилась.

Джастин Бейкер приехал и одарил меня взглядом, полным презрения. Уиллоу обидела его, кинув на танцах и уехав со мной. Ему было наплевать на причины или ее чувства. Лишь его гордость имела значение.

В конце Лаэрт нанесет Гамлету смертельный удар, но и Гамлет убивает Лаэрта. Внезапно у меня появилось стойкое желание порепетировать эту сцену, чтобы обезоружить этого самодовольного маленького ублюдка и проткнуть его мечом.

«Боже, помоги собраться с мыслями».

В семь пятнадцать в дальнем конце театра появилась Уиллоу.

Я закрыл глаза от облегчения, снова открыл и уставился на нее. Смотрел, пока глаза не начали чесаться из-за необходимости моргнуть. Если бы я моргнул, она бы исчезла, а я хотел остановить это мгновение. Она казалась целой и невредимой и чертовски прекрасной в темной юбке и сером свитере. Она оглядела театр и, найдя меня, улыбнулась и помахала.

«Она будет в порядке».

Более чем в порядке. Даже с другого конца театра я видел небольшие изменения в ее походке. Словно часть ужасного груза, прижимающего ее к земле, сняли. Не весь. Я не знал, покинет ли ее это бремя когда-либо. Но она рассказала мне свою историю, и это немного помогло.

И все изменило.

Я понимал это по ее улыбке и по ее взгляду, обращенному ко мне. Нельзя выслушать такую историю и оставить все как есть. Даже пьяная вдребезги, она доверилась мне. Теперь я стал хранителем ее секрета, и ничто между нами не будет как прежде.

«И даже это не вся правда», – понял я. Сердце громыхало в груди. Все изменилось после того дня в кофейне «Дейзи».

– Простите, что опоздала, – сказала Уиллоу. – У машины спустило колесо.

– Бывает, – спокойно ответил Мартин. К нам присоединилась Ребекка, и они склонились над досками-планшетами.

– Мы собираемся прогнать второй акт, сцену вторую, – сказала она.

Уиллоу нахмурилась, потянувшись в сумку за сценарием.

– Это… простите, что это за сцена?

– Твое присутствие необходимо только в виде духа, – сказал Мартин. – Второй акт, сцена вторая, твой дорогой старик отец Полоний, – он показал на себя, – говорит королю и королеве, что узнал о причине безумия Гамлета. Или так ему кажется.

Он вытащил свернутый в рулон лист из заднего кармана.

– Реквизит будет смотреться лучше, – заметил он, – но пока подойдет и это.

– Что это? – спросила Уиллоу.

– Любовное письмо Гамлета к Офелии.

Мартин передал бумагу Уиллоу.

Сомневайся в том, что звезды – огонь,

Сомневайся в том, что солнце движется,

Сомневайся в том, где правда, где ложь,

Но не ставь под сомнение мою любовь.

– Красиво, – сказала Уиллоу. Она взглянула на меня, а затем быстро отвернулась.

– Так и есть, – сказал Мартин. – Любовь всегда прекрасна, – он помахал бумажкой. – И это наглядная демонстрация того, что Гамлет, когда хочет, может подкреплять слова делами.

Мартин засиял, когда я бросил на него убийственный взгляд, а затем хлопнул в ладоши, начиная репетицию, на время оставив меня и Уиллоу наедине.

– Мне нравится то, насколько Мартин увлечен всем этим, – сказала она. – Наверное, поэтому он такой хороший режиссер.

– Наверное, – ответил я.

– Гамлет, Горацио, Фортинбрас, – позвала Ребекка. – Подойдите ко мне, пожалуйста.

– Нужно идти, – сказал я.

– Конечно, – ответила она, и мне не понравилось, как неуверенно это прозвучало. – Удачи.

– Спасибо, – сказал я, и мы разошлись в разные стороны.

«Как и должны», – горько подумал я.

* * *

Час спустя Ребекка встала по центру сцены и сквозь очки в темной оправе сверилась со своими записями.

– Нам нужны Гертруда, Клавдий, Офелия, Лаэрт, Горацио и Гамлет. Пятый акт, первая сцена.

Похороны Офелии.

Из реквизитной достали деревянные носилки, и Мартин сказал Уиллоу лечь на них, сложив руки на груди. Ее волосы рассыпались по плечам золотистыми волнами. Четыре актера положили носилки на центр сцены, где ждали Гертруда, Клавдий и Лаэрт. Мы с Горацио стояли справа, наблюдая за процессией из нашего укрытия.

Сцена затянула меня, стирая осознанные мысли и перенося на безлюдное кладбище.

«С покосившимися надгробиями, подобными белым корявым зубам…»

Неподвижная, с закрытыми глазами, Уиллоу казалась эфемерной. От единственной освещающей ее лампы бледная кожа словно светилась. Лоррен в роли Гертруды притворялась, что кладет цветы на тело Офелии.

Милое – милым. Прощай!

Я надеялась, что станешь ты моему Гамлету женой,

Я собиралась украсить твою свадебную кровать, прекрасная дева,

А не могилу.

Рядом с благородной скорбью Гертруды раздавался сердитый голос Джастина, играющего Лаэрта. Он упал на колени, проклиная имя Гамлета:

О, горе!

Десять раз пади на его проклятую голову,

Его, чье злобное деяние самым коварным образом

Лишило меня тебя! Придержите землю

И дайте мне еще раз обнять ее.

Джастин встал на ноги и упал на носилки. Он просунул руки под Уиллоу и поднял ее. Грациозное и обмякшее тело девушки теперь казалось напряженным. Глаза все еще были закрыты, а лицо исказилось, словно она страдала от невыносимого молчания. Изо всех сил старалась не проронить ни слова. Оставаться тихой.

«Не говори».

Зрение затуманилось. Потом стало четче, и я увидел, как тот парень лежит на Уиллоу, касаясь ее. Она не могла двинуться. Не могла его остановить. Он изнасиловал ее, пока она кричала и кричала…

Я побежал вперед, слова вырывались невнятным потоком. Гамлет тоже должен был упасть на носилки Офелии. Вместо этого я напал на Джастина.

В крови, подобно огню, горела ярость, я оторвал его от Уиллоу. Она упала на носилки, ахнув, все еще не открывая глаз.

Джастин резко развернулся. Его кровь вскипела от желания вступить в бой.

– Дьявол забери твою душу!

Он стремительно кинулся на меня. Постановка требовала того, чтобы он обхватил пальцами мою шею, но Джастин не играл. Его руки сжимали мое горло, отрезав поток кислорода, его лицо было в сантиметрах от моего.

– Ты плохо молишься, – выдохнул я. На губах появилась ухмылка, когда я схватил его за запястья и сжал. – Молю тебя, убери руки с моего горла…

Глаза Джастина вспыхнули, и он стиснул зубы. Превозмогая боль, он надавил пальцами сильнее. В глазах горела ненависть.

Лен в роли короля Клавдия выкрикнул свои слова с искренним испугом:

– Оттащите их друг от друга!

Актеры ансамбля с трудом разняли нас с Джастином, а потом еще удерживали нас, пока мы рвались, словно бешеные псы.

– Гамлет, Гамлет, – позвала Лоррен.

У моего уха послышался голос Горацио, взявшего меня за руку.

– Боже, мой лорд, успокойтесь.

Я кипел, сердито глядя на Лаэрта, с трудом воспринимая реальность.

– Я буду сейчас с ним сражаться, пока веки не закроются.

– О сын мой, из-за чего? – молила Гертруда.

Уиллоу лежала на носилках все еще с закрытыми глазами. Ее лицо было бледным и красивым. Масштаб произошедшего с ней прошлым летом накрыл меня, как огромная волна.

«Он опоил ее. Смерть без смерти, что оставила ей немилосердные сны. И я не могу это изменить. Марти не прав. Я пришел слишком поздно. История рассказана».

Я стоял один, глядя только на Уиллоу, и произнес:

– Я любил Офелию.

Все молчали. Никто не двигался.

Уиллоу открыла глаза, и ее губы слегка шевельнулись, когда она ахнула. Легкий вздох, пронесшийся по тихой сцене. Медленно она села. На губах застыла дрожащая улыбка.

– Ладно, ребята, – сказал Марти. – Давайте сделаем перерыв.

* * *

Мартин позвал нас всех в круг. Напряженная атмосфера пятого акта была все еще заметна, как и красные отметины на моей шее и синяки на запястьях Джастина.

– Красота театра может быть очень реальной, – сказал Марти. – И несмотря на боевые шрамы, я считаю сегодняшний вечер чрезвычайно успешным.

Он заставил нас с Джастином пожать друг другу руки.

– Извини насчет шеи, – сказал он, сильнее сжимая мою руку. – Надеюсь, не сильно болит.

Я сжал его ладонь еще сильнее, и его самодовольная улыбка исчезла.

– Аккуратнее, Пирс, – сказал он, наклоняясь к моему уху. – Компания ее отца владеет твоей заправкой. Позаботься о том, чтобы оставаться у него на хорошем счету.

Восстановив порядок, Марти сделал финальное объявление вечера.

– Мой щедрый срок для изучения сценария подошел к концу, друзья мои, – заметил Мартин после репетиций. – Пришло время сделать это. Начнем репетиции на следующей неделе. Если вы еще не выучили, сделайте это, чтобы мы смогли по-настоящему поработать, ладно? Все складывается воедино, и вы все проделали потрясающую работу. Да, особенно ты, Лен.

Лен опустил руку и засиял от гордости. Все рассмеялись, и репетиция завершилась на позитивной ноте. Актеры вышли, и Уиллоу одарила меня последним быстрым взглядом, прежде чем уйти с Лоррен, которая теперь подвозила ее домой после той ночи танцев.

Мартин и Ребекка ушли в свои кабинеты наверху, чтобы заняться какой-то подготовительной работой, а я остался подметать сцену и убирать стулья.

У входа в зал снова показалась Уиллоу. Я замер на полсекунды, а затем продолжил работать, ничего не говоря. Я уже и так сказал достаточно, черт возьми.

– Не хотела уходить, не поговорив, – сказала она. – О той ночи.

– Не нужно, – ответил я.

– Знаю, что не нужно. Но разве ты не видишь? Вот что я так ценю, Айзек. Ты никогда на меня не давил. Никогда. И… ну… – Она убрала локон за ухо. – Я совсем опозорилась. Ныла, какой ты красивый. А потом меня вырвало на тебя.

– Неа, ты промазала, – сказал я.

Ее лицо осветила улыбка.

– Слушай, я знаю, что тебе было нелегко выслушать то, что я говорила. Мне жаль, что выбрала тебя, но… Несмотря на все это, кажется, мне это помогло.

– Я рад, – сказал я.

Такие чертовски слабые слова.

«Ты храбрая. Сильная. Ты заслуживаешь лучшего, чем я».

– В любом случае, я хотела поблагодарить тебя за то, что был рядом. И за…

– Уиллоу, – сказал я. – Я собираюсь покинуть Хармони.

Она вздрогнула и нахмурилась.

– Знаю, что собираешься. Это твоя мечта…

– Больше, чем мечта. Всю мою жизнь меня бросало из стороны в сторону. Мама умерла, папа превратился в придурка-алкоголика. Я был беден как церковная мышь и каждый день боролся за выживание. Мне нужно заработать деньги. Настоящие деньги. Для папы и театра. И мне нужно создать себе имя, не связанное с этим местом.

– Понимаю, – сказала она, отворачиваясь. – Тебе нужно уехать, а я хочу остаться. Знаю, звучит безумно, но мне нужен этот город, – ее голос стал тише. – Я все еще не могу спать в кровати. Я просыпаюсь вся в поту, не могу дышать, тянусь за черной ручкой… – она махнула руками. – Прости, не надо…

– Надо, – я подошел к ней на шаг ближе. Руки чесались от желания прикоснуться к ней. – Тебе нужно больше говорить, Уиллоу. Рассказать о произошедшем своим родителям.

Она покачала головой.

– Нет, я не могу. Я не готова и… мы должны сосредоточиться на спектакле, разве нет? Агенты по кастингу приедут посмотреть на тебя. Тебе нужно быть готовым. Ничто не должно отвлекать тебя.

– Правильно, – согласился я. – Ничто не должно отвлекать.

На ее лице отразилась та же боль, что испытывал и я сам, произнося эти слова.

– Ладно, так… мне пора идти. Меня ждет Лоррен. Еще раз спасибо за тот вечер. И за то, что ты из хороших парней.

Она ушла. Я ждал, когда же на меня нахлынет облегчение от того, что жизнь вернется в свою колею. Больше не буду танцевать, держать ее за руку, обнимать ее.

Я продолжил убираться в театре и нашел бумажку на полу, рядом с задником. Любовное письмо Гамлета Офелии, написанное неровным почерком Мартина.

Сомневайся в том, что звезды – огонь,

Сомневайся в том, что солнце движется,

Сомневайся в том, где правда, где ложь,

Но не ставь под сомнение мою любовь.

Я собирался скомкать его и бросить в урну. Но вместо этого аккуратно сложил и убрал в пустой кошелек.

Глава двадцать шестая

Уиллоу

В субботу днем Энджи и ее мама отвезли меня в торговый центр в Брэкстоне на прогулку для девочек.

– Ты выглядела так, словно тебе не помешает тонизирующее средство, – сказала Энджи.

Мы ходили рука об руку с хлопающими нас по ногам пакетами из «Урбан Аутфиттерс». Все ее умные футболки с надписями были в стирке, поэтому сегодня на Энджи была простая футболка. Но она купила новую с надписью «Если бы я была птицей, я знала бы, на кого нагадить».

Бонни отправилась купить новый набор кастрюль и сковородок в «Поттери Барн» и сказала, что встретится с нами в ресторанном дворике.

– Так что там с Айзеком? – спросила Энджи. – Вы все еще просто друзья? После всего, что случилось?

– Да, ничего не изменилось. Он уезжает из города, как только сможет, и… вот и все.

Она взглянула на меня.

– Вот и все.

– У нас останется пьеса, если папа все не испортит. Агенты по кастингу приедут посмотреть на Айзека во время премьеры. Я тебе об этом говорила?

– Всего лишь раз сто, – заметила она. – Я бы сказала, что ты рада этому, если бы ты не выглядела такой грустной.

– Я не грустна.

«Я любил Офелию».

Боже, голос Айзека в тот момент. Я никогда не слышала ничего подобного. Он вырвал меня из фальшивой смерти, и, когда я открыла глаза, у него было такое выражение лица…

– Это глупо, – сказала я, махнув рукой. – Пьеса по-настоящему напряженная, понимаешь? Думаю, она затуманивает мои чувства. Становится сложнее отделить реальность от выдумки.

Энджи нахмурилась.

– Трудно отделить реальность от пьесы, которой миллион лет и которая рассказывает о лордах, леди и копателях могил?

– Это искусство, – сказала я, вспомнив слова Айзека. – Чем оно лучше, тем скорее ты найдешь себя в нем.

Она поджала губы и кивнула.

– Могу понять. Но той ночью он кое-что сделал для тебя, и я подумала, может…

Я пожала плечами и отвернулась.

– Возможно, было ошибкой рассказывать ему об этом. Не знаю, почему или как я выбрала Айзека. Дело в алкоголе, наверное.

– Или, возможно, в том, что ты чувствовала себя рядом с ним в безопасности, – заметила Энджи. – Алкоголь просто помог снять маски. Ты написала ему по определенной причине.

Я открыла рот, чтобы начать все отрицать, сказать, что он просто оказался среди моих контактов. Но правда в том, что даже в пьяном ступоре я знала: Айзек – последнее безопасное место, оставшееся в этом мире.

– Что насчет будущего? – спросила она, когда я не ответила. – Когда тебе исполнится восемнадцать, а он уедет строить карьеру. Как Уэстли в «Принцессе-невесте», – она остановилась и схватила меня за руку. – О боже мой, ты так похожа на Лютик. Есть такая пьеса? Тебе нужно сыграть в этой пьесе.

– Сосредоточься, Энджи, – вздохнула я. – Учитывая произошедшее с «X», не знаю, может ли что-то получиться у меня и Айзека. В физическом смысле, я имею в виду.

Энджи остановилась.

– Придержи эту мысль. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

– Что?

– Я типа рассказала маме о том, что произошло с «X».

– Ты что, издеваешься?

– Просто у нас такие отношения. Я не могу ничего от нее скрывать. Она хотела знать, в порядке ли ты, и я начала плакать, – она осторожно коснулась моего плеча рукой. – Она никому ничего не скажет, обещаю.

– Разве она не должна? Этого не требует закон?

Энджи покачала головой, и ее черные кудри взвились в воздух.

– Она не работает на школу или штат, а ты не ее пациент. Она не обязана ничего делать, клянусь. – Она сжала мою руку. – Мне правда жаль. Я не хотела раскрывать твой секрет. Просто не удержалась.

Мне казалось, что я почувствую себя униженной, преданной или испуганной, но чувство, которое я испытала, было больше похоже на облегчение. Словно на моей стороне появился еще один человек.

– Она шикарно изображает незнание, – заметила я, когда мы пошли дальше. – Всю поездку сюда она вела себя со мной так, словно все нормально.

– Это ее работа, – сказала Энджи. – И ты нормальная. «X» просто бессердечный выродок.

– Она захочет, чтобы я кому-то рассказала, да?

– Она не станет давить на тебя, но не могу обещать, что она не задаст несколько вопросов.

– Это одно и то же.

Энджи крепко меня обняла.

– Мама шикарная. И если честно, я хотела ей рассказать. Подумала, может, тебе нужен еще один человек на твой стороне.

Мгновение я просто смотрела на Энджи.

– Что?

– Ничего.

Бонни сидела в ресторанном дворике за столом для четверых с лимонадом и тарелкой картошки фри. Огромный пакет из «Поттери Барн» стоял у ее ног. Она напряженно смотрела в телефон, закусив губу.

– Привет, мам, – сказала Энджи и наклонилась, чтобы поцеловать ее в макушку. Она уставилась на экран телефона Бонни. – Стоило догадаться. Мама подсела на «Слова с друзьями»[30].

– Картошка на всех, – рассеянно сказала Бонни, а потом вздохнула. – Вот, – она передала мне телефон. – Хочешь попробовать? Не знаю, что мне делать с четырьмя А и тремя Е.

– Можешь сделать звук зевка, – сказала Энджи, хватая картошку и опуская ее в кетчуп.

Мозг отказывался работать, когда до меня, наконец, дошло. Теперь три человека знают мой секрет. Казалось, Бонни, Айзек и Энджи играли в «Горячую картошку», перекидывая секрет между собой. Если он упадет, то взорвется, и шрапнель разлетится в тысяче направлений, разрушая все на своем пути.

– Ничего не могу придумать, – сказала я и отдала телефон.

– Глупая игра, – сказала Бонни со смешком и кинула телефон в сумочку. – Так вы нашли что-нибудь хорошее? Голодны?

Энджи посмотрела на меня, а потом тихо произнесла:

– Она знает, что ты знаешь, мам.

На лице Бонни сразу появилось выражение, которое я приняла за Лицо Психолога. Приветствующее, дружелюбное и чрезвычайно спокойное. Такой взгляд давал тебе понять, что она держит все под контролем, даже если ты – нет.

– Я надеялась, что появится шанс поговорить с тобой об этом, Уиллоу, – сказала она. – Хотя, наверное, не в ресторанном дворике торгового центра. – Она глянула на дочку, а потом снова словно надела Лицо Психолога. – Нам не обязательно говорить об этом здесь.

– Я вообще не хочу об этом говорить, – сказала я.

– Справедливо, – ответила Бонни. – Могу я задать один вопрос? Ты с матерью вообще близка, Уиллоу? Хоть чуть-чуть?

– Вы знаете ответ, – заметила я. – Она не совсем тот человек, с которым сближаются. Она вином словно стеной закрывается от всех.

– Понятно.

– Ее беспокоят только приличия. Как мы одеваемся, какой у нас дом, на каких машинах ездим.

«Парни как…»

– Пойду я в правильный колледж или нет…

– У тебя есть планы на колледж?

– Это два вопроса? – спросила я с легкой улыбкой. – Больше нет.

Бонни кивнула.

– У меня еще один вопрос, и обещаю, я закончила.

– Мам, – протяжно сказала Энджи.

– Черный маленький крестик на твоем запястье связан с насилием?

Я взглянула на стол, на чернила под левым большим пальцем.

– Да.

Наступила короткая тишина.

– Ладно, больше не надо вопросов, мам, – сказала Энджи. – Уиллоу возненавидит меня за то, что рассказала тебе.

Бонни улыбнулась, и место терапевта заняла Супермама.

– Энджи сказала, что ты играешь Офелию в постановке ОТХ «Гамлета». Звучит круто. Тебе нравится?

– Ага, – сказала я. – Мне очень нравится.

– Она обожает её, – сказала Энджи. – Пьесу то есть. Я говорю только о пьесе. То есть о чем бы еще я говорила.

Я хлопнула ее по руке.

– Ты когда-нибудь раньше играла?

– Нет, никогда, – ответила я. – Я просто подумала, что это может помочь, понимаете?

– Выразить чувства безопасным способом?

Я кивнула.

– Да, именно так.

Эджи переводила взгляд с меня на маму.

– Лааадно, я пойду возьму пиццу. Уиллоу, хочешь кусочек?

– Пепперони, пожалуйста, и диетическую колу.

– Мам?

– Мне не надо, милая.

Когда Энджи ушла ждать в очереди в пиццерию Sbarro, Бонни потянулась через стол и взяла меня за руку.

– Это действительно не то место, но мне нужно сказать, как мне жаль. Из-за того, что случилось с тобой. Это ужасное преступление. И это не твоя вина.

Я кивнула и сжала ее руку, чтобы сдержать слезы.

– Вы посоветуете мне рассказать об этом?

– Нет, не посоветую, – сказала она. – Я считаю, что преступник должен сидеть в тюрьме, и в идеальном мире ты бы смогла поехать в полицейский участок прямо сейчас, рассказать свою историю, и они допросили бы его так же усердно, как и тебя. Но, согласно моему опыту работы с выжившими после сексуального насилия, иногда рассказ о насилии может быть таким же травмирующим, как и само насилие. Я не пытаюсь отговорить тебя. Я говорю это, потому что верю: ты расскажешь свою историю, когда будешь готова. В свое время и так, как будет лучше прежде всего для тебя. Прямо сейчас только на этом тебе и нужно сосредоточиться. Хорошо? На том, что лучше для тебя.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Каким-то образом Бонни дала мне разрешение просто дышать и перестать каждую минуту задерживать дыхание.

– И если когда-нибудь действительно захочешь поговорить, я буду рядом, – она перевернула мою руку и потерла большим пальцем «X». – Мне бы правда хотелось увидеть, как это исчезнет.

– Мне тоже.

Бонни похлопала меня по руке и отпустила. Она передала мне салфетку, взяла картошку фри и сделала глоток из стакана. И внезапно я снова стала маленькой девочкой, сидящей за столом с мамой лучшей подруги.

– Что я пропустила? – спросила Энджи, положив кусок пиццы и поставив напиток на стол перед мной. – Нет, не важно. Привилегия адвоката и его клиента.

– И правда, – сказала Бонни. – Так вернемся к твоей пьесе. Я видела «Царя Эдипа» в прошлом январе. Айзек Пирс невероятно талантлив.

– Да, так и есть, – сказала я и снова толкнула Энджи. – Заткнись.

Глаза Энджи широко распахнулись над куском пиццы, запихнутым в рот.

– Я и слова не сказала.

– Это он привез тебя в наш дом тем утром? – Бонни махнула руками. – Я не возвращаюсь к обсуждению той ситуации. Это просто девчачий разговор.

– Да, это был он, – подтвердила я. – Я рассказала ему. И это было ужасно, как вы видели. Мы типа сблизились. Из-за репетиций, – быстро добавила я. Я все еще не рассказала Энджи о нашем танце на смотровой площадке. Это воспоминание я хранила для себя, словно маленькое сокровище.

– И теперь у тебя к нему чувства? – спросила Бонни, забирая кусочек пепперони с пиццы дочери. – Обмен личным опытом может привести к этому. В таких случаях почти невозможно не почувствовать близость к кому-то.

– Думаю, да. Но между нами ничего не может быть. Он скоро уедет из Хармони. Агенты по кастингу приедут на премьеру «Гамлета».

– Ох. Так вы обсудили чувства друг к другу?

– Мам, – сказала Энджи. Она начала закатывать глаза, а потом резко остановилась. – Подождите секунду, мне вообще-то нужно знать ответ на это.

– Да, мы поговорили об этом, – я пыталась продолжать улыбаться и говорить будничным тоном. – И так лучше всего. Остаться профессионалами. Кроме того, он старше и опытнее, а я… нет. – Я прижала руки к лицу. – Боже, не могу поверить, что сейчас говорю и об этом.

Бонни улыбнулась.

– Иногда слова подобны валуну, который пытаешься столкнуть с холма. Сначала кажется невозможным, а потом, когда начинаешь, становится все проще и проще.

– Больше особо нечего рассказать о сложившейся ситуации, – заметила я. – Кроме того, что это отстой.

Она наклонила голову.

– Тебе нравится этот парень?

Я кивнула, а затем пожала плечами.

– Но это не конец света.

– Может, это к лучшему, – сказала Энджи. – Если он уезжает из города. Не хочу, чтобы тебе сделали больно.

– Тогда нас таких двое, – сказала я, имитируя беззаботность, которой не чувствовала. Ни Энджи, ни Бонни не стали настаивать. Думаю, я постепенно становилась действительно хорошей актрисой.

* * *

Той ночью, закутавшись в одеяла, я читала сценарий «Гамлета» при свете телефона. Мне было сложно запомнить маленькие песенки, которые поет Офелия в конце четвертого акта, сходя с ума.

– Трудно понять, что делать с этими строками, – сказала я Мартину.

– В корне любого безумия находится невыносимая правда, – сказал он. – Только человек, страдающий от иллюзий, знает ее. Песни Офелии раскрывают правду. Подумай, о чем они могут быть.

В своем гнезде из одеял я все размышляла над этим. Была ли грусть по отцу корнем безумия Офелии? Или ее несбыточная любовь к Гамлету? Оба варианта?

– Чтобы сохранить любовь отца, – пробормотала я, – она бросает Гамлета. Потом все равно теряет любовь отца. Она остается ни с чем. И это невыносимо.

«Невыносимо то, что она не последовала за своим сердцем».

Я захлопнула сценарий и включила трек «Imagination» Шона Мэндеса. Под эту песню мы с Айзеком танцевали на смотровой площадке.

Я закрыла глаза, и сон понес меня по течению этой красивой песни. Мои одеяла стали объятиями Айзека. Твердый пол – его грудью. Мои последние мысли были о сказанном Мартином: когда сталкиваешься с «да» и «нет», всегда выбирай «да».

«Выбирай „да“», – засыпая, подумала я.

Айзек вопросительно взглянул на меня.

Я улыбнулась.

«Да».

Глава двадцать седьмая

Айзек

В воскресенье я пообедал с Бенни и Иоландой, а потом направился в трейлер, чтобы проверить батю и дать ему немного денег. Его там не было, но беспорядка стало больше в разы. Кофейный столик был неразличим под бутылками, банками, окурками сигарет и контейнерами фаст-фуда. Я быстро прибрался, помыл несколько тарелок и оставил их сохнуть в раковине. Потом я направился на край свалки, где находилась бензоколонка. Боже, все здесь выглядело таким разрушенным и облезлым. Я практически ощущал вес неоплаченных счетов и процентов, утягивающих в бездонную яму меня и отца.

Батя сидел у окна бензоколонки, уставившись в никуда. Он курил. Я просунул тонкий конверт под стекло – бо́льшую часть зарплаты из автомастерской в Брэкстоне. Дым от сигареты танцевал и кружился у окна.

– На следующей неделе принесу больше, – сказал я.

Он кивнул и подтащил к себе конверт. Встал со стула и исчез в задней части здания.

Разговор окончен.

Он почти не разговаривал со мной после происшествия с пивной бутылкой. Но мне не нравилось его молчание, как и его взгляд. Оставшийся там свет мерк. Или тонул.

«Бедность может такое с тобой сотворить», – думал я по пути к своему пикапу, внезапно разозлившись.

Постоянный тяжелый груз желаний и нужды был подобен гигантской руке, придавливающей к земле. Я знаю, о чем думали люди в Хармони: если бы папа собрался с силами, все было бы хорошо. Он был боксером на ринге, а они – зрителями, которым не приходилось сражаться в его бою. Они сидели на местах и кричали: «Поднимайся!» Словно это было легко после того, как тебя столько раз били.

«Нужно выбираться отсюда», – снова подумал я. Мне нужно было позаботиться о своем старике. Он моя кровь. Семья. Вот и все.

«А Уиллоу?»

– Нет, сегодня не буду об этом думать, – пробормотал я, садясь в пикап. Сценарий «Гамлета» лежал на пассажирском сиденье. Я планировал пройтись по тексту в лабиринте из живой изгороди. Один. Выучить все слова и придерживаться их. Стать профессионалом.

Но, добравшись до хижины с мельницей в центре лабиринта, я увидел там Уиллоу. В джинсах и свободной блузке в деревенском стиле в цветочек. Ее глаза зажглись от удивления, и она сказала:

– Привет.

«О боже».

Ее улыбка была полна ожидания и возможностей. Все ее мысли отражались на ее красивом лице.

«Хватит».

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Пришел порепетировать текст.

– И я.

– Ладно.

– Ладно, ну… – она накрутила локон на палец и пожала плечами. – Я первой пришла.

– Первой пришла? Я прожил здесь всю свою жизнь.

Она подняла руки, словно говоря: «Ну что поделаешь?»

Она была такой чертовски милой. Поразительно красивой, но иногда просто чертовски милой.

Я похлопал сценарием по бедру.

– Мы можем помочь друг другу. Раз уж мы оба здесь.

– Можем, – согласилась она. – Мы же профессионалы, да? Ты первый. Какие у тебя сложности?

«Это двусмысленный вопрос».

– У меня гигантский монолог в конце четвертого акта.

Уиллоу раскрыла сценарий, и ее голубые глаза пробежались по странице. Элегантный изгиб шеи переходил в ключицы, очертания груди под кофтой…

«Профессионалы. Мы профессионалы».

Она подняла взгляд.

– Почему все против меня?..

– Именно этот.

– Я готова, когда ты готов.

Я встал и начал декламировать монолог, расхаживая туда-сюда перед мельницей. Когда я закончил первую неуверенную попытку, Уиллоу склонила голову набок:

– О чем он?

– Гамлет размышляет о войне и о том, что заставляет людей рисковать своей жизнью ради нее. Что стоит того, чтобы умереть. О чести. Он говорит, что Клавдий все еще король, его мать все еще замужем за убийцей, а он ничего не сделал.

Уиллоу посмотрела в сценарий:

– С этого момента мои мысли станут кровавыми или не будут стоить ничего.

Я кивнул.

– Время разговоров прошло. Теперь он должен действовать и сделать то, что правильно для чести своей семьи и имени.

– Он должен.

Я взглянул на нее и увидел, что она с нежностью наблюдает за мной.

– Теперь моя очередь.

Я уселся на скамейку, и она кинула сценарий мне на колени, показывая на него.

– Все те маленькие песенки в конце моей сцены безумия, – сказала она. – Их так трудно запомнить. Я знаю, что знаю их, но начинаю сомневаться.

– Попробуй так, – сказал я. – Иди к началу живой изгороди и пока идешь, проговаривай строчки.

Она скорчила рожицу.

– Как это может помочь? Я собьюсь и перепутаю слова.

– Ты только что сказала, что знаешь слова. Твоему мозгу нужно волноваться о чем-то другом. Пусть слова просто приходят к тебе, пока ты сосредоточена на том, чтобы пройти по лабиринту.

– Но как ты будешь мне подсказывать? – спросила я. – Гертруда и Клавдий много чего там говорят.

Я пожал плечами.

– Тебе придется кричать, и я буду кричать в ответ. Хорошая практика, тебя будут слышать задние ряды.

Она пошла обратно в лабиринт. Длинные волосы развевались за ее спиной.

– Ты уверен, что никто нас не услышит? – спросила она.

– Шекспир в парке.

– Очень смешно.

День был тихим и спокойным, воздух теплым, но еще лишенным летней духоты.

– Ты меня слышишь? – спросила она. Ее голос зазвенел, как колокольчик.

– Ага, – сказал я, направляя голос в ее сторону. – Давай.

Уиллоу начала говорить свои реплики. Я улыбнулся, услышав, как она сопровождает их ругательством, попав в тупик лабиринта.

– Как мне, твоей настоящей любви, отличить одного от другого? По его… вот дерьмо!

Я тихо засмеялся.

– Там такого не было.

– Черт побери, – пробормотала она.

– Снова неправильно, – крикнул я, смеясь громче.

– Ты не помогаешь, – проорала она в ответ.

Слова Шекспира эхом отдавались над изгородью, пока Уиллоу, наконец, не вернулась к мельнице. Солнце освещало ее волосы как золото. Она уперла руки в бока, а глаза, устремленные на меня, показались невероятно голубыми.

– Ну, надеюсь, тебе было весело, потому что…

Ее слова затихли, и веселое игривое настроение между нами стало чем-то глубже. Мгновение остановилось, обнаженное и видимое. Оно лежало прямо перед нами и ждало.

Время разговоров подошло к концу.

Я пересек расстояние между нами за три длинных шага, взял ее руки в ладони и поцеловал. Она удивленно ахнула, но не дернулась и не напряглась. Мне понадобились все силы, чтобы поцелуй остался нежным. Пусть ей будет просто отойти назад. Но она нежно простонала, и этот звук для меня был полон экстатического облегчения. Ее губы раскрылись, и она прижалась ко мне, а ее язык скользнул мне в рот.

«Боже, это слишком хорошо».

На вкус она была такой сладкой, ее язык, касающийся моего, мягким. Из ее груди вырвался рык, когда я поцеловал ее крепче, и мой язык пробежался по ее рту. Ее тело растаяло на моем, и я обнял ее крепче, поцеловал увереннее. Она отвечала на каждый поворот головы, на каждое движение губ. С желанием. Страстно.

Пальцы сильнее зарылись в мягкий густой шелк ее волос. Я сжал их в кулаках, осторожно, пытаясь не тянуть. Словно прилив океана, ее губы притягивали меня и отпускали. Мы двигались в тандеме, вперед-назад, открываясь и закрываясь, делали поцелуй легче, покусывали, языки щекотали и изучали. Нужда в ней стала горячее, сильнее. Наконец я заставил себя сбросить темп, последний раз одарил ее глубоким поцелуем и затем отстранился.

Мы стояли, тяжело дыша. Она все еще держалась за лацканы моей куртки. Мне не хотелось убирать пальцы из ее волос, но я провел руками по ее спине и положил их на ее тонкую талию. Сделал еще один глубокий вдох, прижавшись лбом к ее лбу, а затем шагнул назад.

В ее глазах стояли слезы.

– Черт, прости, – прошептал я. – Слишком, да?

– Нет, – сказала она с легкой улыбкой. – Было идеально. Идеально. И я подумала, что у меня никогда не будет ничего идеального.

Она встала на цыпочки, чтобы снова меня поцеловать, нежно, медленно и страстно. Она не спешила, наслаждаясь победой над своими кошмарами. А я целовал ее в ответ, наслаждаясь сладким вкусом ее губ, прижатых к моим. Хотя поцелуи и прикосновения в итоге только все усложнят.

– Что мы делаем? – выдохнула она между поцелуями. Ее пальцы скользили в моих волосах, и никогда в жизни мне не было так хорошо.

– Не знаю, – мои губы прижались к ее шее, оставляя дорожку из поцелуев на ее горле. – Мы должны были оставаться профессионалами.

Она снова прижалась своими губами к моим.

– Айзек…

– Боже, Уиллоу…

Мы целовались, пока эрекция в штанах не стала болезненной. Прижавшись ко мне, она это почувствовала и ахнула. Я отстранился.

– Прости… У него свои мысли.

– Не нужно извиняться, – сказала она. – Все нормально. Правда.

Ее лицо раскраснелось, а губы распухли от моих поцелуев. Подбородок стал розовым из-за моей щетины.

«Вот так ее нужно было отметить, – подумал я. – Желанными поцелуями, а не чертовыми черными крестами».

Мое желание слилось с необходимость защищать ее, и внезапно мне показалось, что уехать из Хармони равнозначно смерти.

Ее мечтательное выражение лица поблекло, словно она увидела сомнение в моих глазах.

– Нет, – сказала она, снова притягивая меня к себе.

– Нет?

– Ты должен уехать. Это твоя мечта, – она провела руками по моей груди, скользнув по рубашке. – Но я все думаю о том, что Мартин сказал в начале репетиций. Он сказал, что история Гамлета и Офелии началась еще до пьесы. Помнишь?

– Помню, – ответил я.

– Не знаю, что произойдет потом. Знаю, что тебе нужно покинуть Хармони, и я не стану тебя останавливать. Я никогда не стану и пытаться. Так что, возможно, это эгоистично с моей стороны – желать тебя сейчас. Или, может… такая вот история.

Она обвила руками мою шею. Ее прикосновение казалось смелым и откровенным, хотя я и чувствовал, как быстро бьется ее сердце у моей груди.

– Возможно, мы можем насладиться этим временем, – сказала она. – До того как взойдем на сцену и выступим. Прежде чем тебя откроют для себя агенты по поиску талантов и увезут далеко отсюда. Возможно, у нас получится пожить до пьесы. Пожить там, где начинается история, – она взглянула на меня, и ее голубые глаза показались чистыми, ясными и непоколебимыми. – Сначала была любовь.

Я отбросил локон волос с ее лица.

– Да, так и было.

Тогда Уиллоу улыбнулась, и у меня перехватило дыхание. Ни одна девушка не смотрела на меня так, как она тогда. Словно я чего-то стоил. Я целовал ее снова и снова, желая лишь обнимать и защищать ее.

– Боже, Айзек, – выдохнула она, когда мы заставили себя отстраниться. – Это безумие.

– Это жизнь, – сказал я. – Без сценария. Но как все пойдет? – Я погрузил свои руки в ее волосы, чтобы не дать им рассыпаться по мягким изгибам ее тела. – Если кто-то нас увидит…

– Мы воспользуемся кодовым словом в сообщениях на тот случай, если папа проверяет мой телефон.

– Кодом?

– Я занесу тебя в контакты как… Хэм? Хэмми? Нет, слишком очевидно.

– Датчанин, – сказал я, – или Дейн.

– Дейн, – ее лицо озарилось. – Моя новая подруга Дейн. Она играет в пьесе. Она постоянно забывает, какую сцену мы репетируем. Если хотим встретиться, в, скажем, три тридцать, то пишем акт три, сцена три.

– Идеально.

Она одарила меня игривым хитрым взглядом.

– А если мы хотим сказать друг другу что-то милое, потому что девушки любят такое, понимаешь…

– Да ладно?

– Если хочешь это сделать… – она прикусила губу, раздумывая.

– Акт второй, сцена вторая, – я притянул ее ближе. – Помнишь?

Ее губы открылись, а щеки порозовели.

– Конечно, помню. Письмо. Никогда не сомневайся…

– Никогда не сомневайся, Уиллоу.

Я снова поцеловал ее. В тот момент все казалось так просто. Так идеально, что я почти забыл: эти слова были написаны для трагедии.

Акт II

Я должен быть жестоким, чтобы быть добрым: так начинается плохое, а худшее остается позади.

– Акт III, сцена IV

Глава двадцать восьмая

Уиллоу

Я проснулась от луча яркого весеннего солнца на своем лице. Я лежала на полу в одеяле, как обычно, хотя я проспала всю ночь без кошмаров. Последние несколько недель мне спалось лучше. Пока еще не в кровати, но это уже прогресс. У меня была надежда.

На телефоне появилось сообщение от Дейн. Я улыбнулась, плотнее завернувшись в одеяла, с телефоном, закрывшись от остального мира.

Нужно поменять план репетиций, – писал он. – Акт четвертый, а не третий.

Перевод: опаздываю, увидимся в 16, а не 15:30.

Мои пальцы запорхали над клавиатурой.

Отлично.

A2, – написал он.

Приятная дрожь пробежала по мне, и я прикусила губу, улыбаясь.

«С2» написала я в ответ и убрала телефон.

* * *

Я приняла душ, надела красивый бледно-розовый сарафан, доходящий до колен, и поспешила вниз на завтрак. Мама сидела за кухонной стойкой, листая журнал. Часы показывали семь пятнадцать, но папа уже несколько часов был на работе. Уилкинсоны заставляли его много работать или, возможно, он не хотел находиться рядом с мамой. Я не могла винить его.

– Ты рано встала, – сказала я.

– Запись на СПА в Брэкстоне в восемь, – она опустила журнал, когда я положила велосипедный шлем на стойку и стала искать стакан в шкафу.

– Ну, правда, Уиллоу, этот шлем смотрится глупо. Особенно если ты ездишь на велосипеде в платье. Мы можем купить тебе машину. Мы можем позволить себе машину.

– Мне не нужна машина.

– В декабре ты заговоришь по-другому, – сказала она. – Ты знаешь, как ужасна здесь зима.

Я закатила глаза. «Ага. А в Нью-Йорке зима супервеселая».

– Мы уже сотни раз проходили это, мама. Мне нравится ездить на велосипеде. В центр и в школу ехать недалеко, и не нужно волноваться, что меня придется подвозить.

«Не то чтобы ты раньше волновалась».

Для меня велосипед был необходимостью. Закончились дни, когда я использовала Энджи как такси или прикрытие. Я слишком любила ее, чтобы подвергать риску быть снова втянутой в неприятности. И пока мое тело медленно оттаивало и восстанавливалось, прогулки на свежем воздухе на солнце и физические упражнения были ближе всего к моему понятию нормального.

Позже побеспокоюсь о зиме.

Мама отложила журнал в сторону и просмотрела почту на стойке.

– Так и думала, – сказала она, держа конверт в руке.

– Что случилось? – спросила я, наливая себе сок.

– Вечеринку Wexx, назначенную на следующую неделю в Индианаполисе, отменили. Новую назначили в Манхэттене на этих выходных.

Я замерла, поднеся стакан к губам.

– Отменили?

За эти прошедшие недели единственной тучей, нависшей над моим счастьем с Айзеком, была вечеринка Wexx и присутствие там Ксавьера Уилкинсона.

Мама вздохнула.

– Не удивлюсь, если половина приглашенных написала «нет» и Wexx прозрел.

Обычно у меня начинался зуд от маминого предубеждения против Среднего Запада, но сегодня я едва ее слышала.

– Итак, – я аккуратно поставила стакан на стол. – Уилкинсоны не приедут сюда?

– Уиллоу, ты слушаешь меня? Зачем они будут приезжать, если вечеринку перенесли? Она пройдет в Манхэттене. Конечно, нас всех пригласили…

– Не могу поехать. У меня много школьных заданий и приближается премьера пьесы. Вы езжайте. Повеселитесь.

– Ладно, – сказала мама, растягивая слова. – Ты ужасно сговорчива. Больше похожа на себя.

Я пожала плечами.

– В действительности… В последний раз так было… прошлым летом? Примерно в твой день рождения. – Она нахмурилась, раздумывая над чем-то. – Уиллоу?

– Да?

Ее изящные брови сошлись на переносице, а наманикюренные ногти начали отбивать ритм по стойке, как и всегда, если ей в голову приходила неприятная мысль.

Я задержала дыхание. Я почти видела, наконец, как она складывает воедино события прошлого лета. Встречу с Ксавьером в Wexx на вечеринке в честь Четвертого июля. Как я рассказала ей, что все было круто. Как она была рада за меня, потому что он «правильный молодой человек». Она не знала о вечеринке в честь дня рождения, которую несколько недель спустя я сама организовала, но она знала, что после этого я больше не говорила о Ксавьере. Все было прямо у нее под носом.

– Уиллоу, – сказала она, и в голосе послышалась дрожь. – Ты понимаешь, что Уилкинсоны очень важны для нашей семьи? Твой отец преданно работал на Wexx, и несмотря на наш переезд, они были к нам добры.

В горле пересохло, и я могла лишь кивнуть.

– Помня об этом, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Было больно слышать эти слова, срывающиеся с ее губ. Что мне с ними делать? Рассказать ей правду и разрушить образ ее жизни? Ради обвинения, у которого нет доказательств, даже моих ясных воспоминаний?

С этим ничего нельзя было поделать, особенно учитывая, что Ксавьер не собирался в скором времени приближаться к моему приемному штату. Я отхватила немного счастья с Айзеком. И не собиралась просто отпускать его.

– Нет, мам, – сказала я и поцеловала ее в макушку. – Пора бежать, опаздываю в школу.

Она похлопала себя по волосам, где я оставила поцелуй, и раздраженно вздохнула. Но ее ноготки перестали выстукивать дробь.

– Хорошо проведи этот день. Не возвращайся с репетиции слишком поздно. Боже, такое впечатление, что ты живешь в театре.

– Премьера спектакля через две недели, – сказала я. – У нас технические репетиции и полные прогоны на этой неделе, а на следующей неделе генеральная репетиция…

Но она уже уткнулась в свой журнал.

* * *

После занятий я убивала время, катаясь по Хармони, ожидая, когда Айзек закончит работать. Сначала я поехала к «Коттеджам». Они были одним из углов треугольника моих любимых мест: «Коттеджи», ОТХ и лабиринт из живой изгороди.

Все что мне нужно в радиусе трех километров.

Я остановилась перед одним из коттеджей. Милый, светло-синий, с белой отделкой. Во дворике перед зданием стоял знак «Продается», казавшийся таким же старым и поблекшим, как и сам дом. Рынок недвижимости не впечатлял, но я была рада, что этот дом еще не купили.

«Однажды», – подумала я.

Я поехала обратно в город и остановилась в книжном, чтобы выбрать комикс для Бенни. Айзек упоминал, что тот хорошо учится в школе. Мне еще только предстояло его встретить, но Айзек всегда тепло о нем отзывался. Я решила, что Бенни заслужил награду, не просто за школьную работу, но за то, что важен для моего парня.

«Парня»?

Слово подкралось, и мое сердце затрепетало. И хотя это было, наверное, глупо, я решила его беречь.

В начале пятого я подъехала к лабиринту из живой изгороди и оставила велосипед у таблички. Синий Dodge Айзека уже стоял в дальнем углу стоянки. Теплое солнце ярко светило, подготавливая воздух к летней духоте. Я подняла руку, прикрывая глаза. За живой изгородью было поле высокой травы и деревья. Нам пришлось пробираться туда несколько раз, когда другие посетители приходили погулять по лабиринту.

Теперь я легко нашла путь через лабиринт и увидела Айзека, сидящего в мельнице. На коленях у него лежал сценарий, а в руках он держал ручку. Конец ручки выглядел пожеванным – он грыз ее, чтобы удерживаться от курения в моем присутствии.

Я остановилась и мгновение наблюдала за ним, а мои глаза любовались им, запоминали каждую деталь. Длинные ноги в джинсах, черная футболка, подчеркивающая широкую грудь. Горы бицепсов и загорелые предплечья. На одном татуировка «Я горю. Я страдаю. Я погибаю».

Айзек сказал мне, что это строки из «Укрощения строптивой», и он выбрал их, потому что они как будто описывают его жизнь. Горящий талант, бесконечная жажда лучшей жизни и страх, что он ее так и не добьется.

«Он добьется ее. Но прямо сейчас он принадлежит мне».

Айзек склонился над сценарием с суровым и серьезным лицом. Но я знала человека за этим неприступным фасадом. Он был гениален и поэтичен. Он защищал меня. Его жизнь закалила его, но не сломала. Он показывал свою нежную сторону только мне.

Он поднял взгляд, и на губах появилась улыбка.

– Привет.

Во мне пробудилось желание. За последние несколько недель оно просыпалось медленно, мое тело оттаивало под руками Айзека, хотя он всегда касался только моей одежды, пока мы целовались.

Или, возможно, потому, что он больше ничего не делал. Никогда не давил на меня словами или действиями. Он целовал меня, и поцелуи были идеальны. Он нежно прикасался ко мне, пока мое тело не поняло разницу между его руками и туманным призраком «X».

Теперь я хотела большего.

Айзек поднялся на ноги и пересек короткое расстояние между нами. При росте метр восемьдесят он возвышался надо мной, и мне нравилось чувство защищенности, которое я ощущала рядом с ним.

– Я принесла кое-что для Бенни, – сказала я, а мое сердце затрепетало. – За отличную контрольную по наукам, – я отдала ему комикс. – По словам Энджи, Люк Кейдж – крутой плохой парень.

– По словам Бенни, тоже, – сказал Айзек. – Я отнесу комикс ему завтра утром.

– Как твой отец? – Сегодня был понедельник, и это значило, что вчера Айзек ходил в трейлер, чтобы отдать отцу деньги за неделю.

Глаза Айзека потемнели.

– Плохо, – сказал он. – Думаю, он стал больше пить. Я попытался поговорить с ним о лечебнице, но он отказывается туда идти, а я не могу позволить себе поместить его в место получше. Пока еще нет.

– Сможешь, – сказала я.

Он наклонился, чтобы нежно меня поцеловать, но я сразу же поцеловала его сильнее, притянув к себе и исследуя его рот, пока мы не лишились дыхания.

– Ладно, я готова поработать, – внезапно сказала я и поставила сумку на землю. Айзек уставился на меня с завороженной улыбкой, пока я парила над тяжелым теплым камнем желания между моими ногами.

«Я хочу его».

Эта правда поразила меня, пробежала, подобно электричеству, по всему телу. Я взмахнула дрожащими руками.

– Я, правда, нервничаю из-за премьеры. Я бы хотела поработать над моим последним монологом в третьем акте.

– Ладно, – сказал Айзек. – Как хочешь. Хотя такой вот поцелуй уже лишил меня возможности сосредоточиться.

Я звонко рассмеялась.

– Я поброжу по лабиринту.

– Давай.

Я пошла к началу лабиринта и сделала глубокий успокаивающий вдох. Я пыталась игнорировать странное чувство под моей кожей, но оно вело как магнит, притягивающий только к Айзеку.

Мне нужно было поставить себя на место Офелии в том моменте пьесы: в начале ее падения в безумие и горе. Но в тот момент, стоя в начале лабиринта, я погружалась во что-то хорошее и настоящее.

– О, какой благородный ум повержен!

– Глаз, язык, меч придворного, солдата, ученого…

Я повторяла свои слова, блуждая по коридорам из живой изгороди, весенне-зеленой и жужжащей от жизни. Теперь я уже отлично знала дорогу. И слова сами приходили ко мне. Мне больше не нужно было о них думать. Они приходили ко мне, как текст песни, и я придумывала им мелодию.

Я вышла из лабиринта. Айзек ждал на скамейке. Мой мыслитель, принц Датский. Темный и опасный для всех в мире, кроме меня.

– Как милые колокольчики звенели невпопад и грубо, несравненные…

Взгляд блуждал по его несравненному телу. Упругие мышцы под гладкой кожей. Мощь под мягкостью. Сила под его нежным прикосновением. Теперь магнетического притяжения было не избежать. Мне нужно было почувствовать его руки на себе.

Он не сказал ни слова, когда я встала между его коленями. Его руки скользнули по моим бедрам. Моя грудь была на уровне его подбородка. Соски затвердели от его дыхания. Я провела пальцами по его волосам вдоль висков и утонула в его глазах, темных и расширенных, серо-зеленого цвета бури желания.

– И часть утраченной молодости, – я зубами и языком прочувствовала следующие слова. – Охваченной экстазом.

– Уиллоу, – сказал он, и его руки скользнули по моим бокам, большие пальцы коснулись груди, вырвав стон из моего горла.

– О горе, это я, – прошептала я ему в губы, – Я горе.

Наши губы соприкоснулись и впились друг в друга.

В этот раз что-то было по-другому. Он был другим на вкус и на ощупь, когда я пробежала руками по его волосам и вниз по сильным мышцам спины. Наше дыхание вырывалось с хрипом, пока мы целовались, и даже воздух пах по-другому каждый раз, когда вдох опускался к теплой тяжести между ног.

Сквозь ресницы я видела, как Айзек нахмурился и лицо его напряглось от сдерживаемых чувств. Его рука скользнула вверх по моему животу и накрыла грудь. Я застонала и прижалась к его руке, пораженная тем, насколько это приятно и правильно. Мы целовались, цепляясь друг за друга, желание росло между нами, и тут его рука скользнула между моих ног. Легкое прикосновение его ладони, и по мне словно пробежал разряд.

Айзек оборвал поцелуй.

– Прости.

– Нет, все в порядке, – сказала я, тяжело дыша. – Просто это… в новинку. Не хочу останавливаться. Не совсем.

– Не нужно спешить. Ни в чем, Уиллоу.

– Я не хочу легкого пути, – сказала я, и слова повисли в воздухе. Внезапно мне было неловко сказать ему о том, чего я хочу. – Я не хочу сейчас прямо всего, но я хочу… то есть мне нужно…

– Нужно испытать оргазм.

Вспышка жара окутала меня, когда я услышала произнесенные вслух дерзкие слова.

– Да, – прошептала я. Потом громче: – Да. Коснись меня, Айзек.

Он крепко поцеловал меня, покусывая, его язык требовал больше. Руки пробежались по моей груди, талии, по моим ягодицам и задней части бедер. Я сказала «да» на все и застонала, когда он притянул меня на колени. Я оседлала его бедра и просунула руку под кофту, в то время как он покусывая, целовал мою шею.

Мои руки не могли насладиться вдоволь. Упругие мышцы и теплая кожа, немного волос на его груди. Он позволил изучать его, а все это время желание горело во мне подобно яркому пламени.

Я дернула бедрами, и его руки скользнули по ляжкам. Лицо было напряжено. Он схватил меня за бедра, когда я врезалась в жесткую ткань его джинсов. Его твердое тепло напряглось под молнией.

Глубокая боль удовольствия распространялась внизу живота. Все мои чувства сузились до места, где мы терлись друг о друга. Я села на него верхом, наслаждаясь чистым отчаянием, бесстыдным трением о него, и все это было совершенно нормально. С Айзеком я была в безопасности. Он не был чудовищем из теней. Он плоть и кровь подо мной. Он встретился со мной взглядом, а его слова подбадривали меня.

– Это…

– О боже, – прошептала я, умоляя.

– Все нормально, – сказал он сквозь сжатые зубы. – Я хочу, чтобы ты это сделала.

– Айзек…

– Ты со мной… Сделай это для меня.

– Мне нужно… больше.

Я убрала его руку со своего бедра и направила под платье между ног. Я издала крик, прижавшись к его губам, когда его пальцы коснулись трусов. Удовольствие нарастало и распространялось, пока он нежно тер и гладил меня там.

– Боже, малышка, – его дыхание обдавало горячим воздухом мое ухо. – Ты такая влажная.

Эти слова стали концом. Мое тело хотело этого. Я хотела этого. Давление, нарастающие между моими ногами, сдалось ему, и поразительно мощная волна жаркого удовольствия по мне прокатилась. Все тело напряглось и сжалось. Дыхание застряло в легких, а затем вырвалось наружу, когда экстаз прокатился по мне приятной волной, без стыда и сожаления.

– О боже мой, – выдохнула я, падая ему на плечо. – Черт возьми, Айзек…

– Иди сюда, – он притянул меня ближе, и я растеклась по нему.

– Не могу поверить, что сделала это, – сказала я и подняла голову. – Что насчет тебя? Черт, ты, наверное, думаешь, я…

– Я ни о чем не думаю, – сказал он. – Я хотел этого для тебя. Ты была такой красивой сейчас…

– О боже, – сказала я, пряча лицо на его плече. – Все еще не могу поверить.

– Поверь, детка, – сказал он, со смехом прижавшись к моим волосам. – Ты такая чертовски сексуальная.

– Шесть месяцев назад я на себя в зеркало не могла посмотреть. А теперь ты…

Он взял мое лицо в ладони.

– Шесть месяцев назад я был чертовски несчастен. А потом появилась ты. Рядом с тобой я не чувствую необходимости оказаться в другом месте или стать кем-то другим. Я могу быть самим собой, и это не будет так чертовски плохо. Это подарок, Уиллоу. И я никогда не смогу отплатить тебе за него, – он провел большим пальцем по моей нижней губе. – Так что перестань смотреть на меня так, словно что-то мне должна. Это не так.

Я сжала зубы и шмыгнула носом.

– Не заставляй меня плакать над первым оргазмом, – сказала я. – Но разве ты не хочешь… Как долго тебе будет этого хватать?..

– Я не хочу спать с тобой, – сказал он.

Я скрестила руки на груди.

– То есть хочу, – засмеялся он. – Боже, конечно, хочу. Но тебе семнадцать.

– И? – спросила я обиженным тоном, когда облегчение скользнуло в мою грудь, успокаивая наэлектризованные нервы.

– Нам нужно подождать, пока тебе не исполнится восемнадцать. Или, когда ты не будешь готова, но только после восемнадцати.

– Возраст не имеет значения.

– Ага, скажи это своему сердитому отцу.

– Ух, не напоминай, – я провела пальцами по его подбородку. – Тебя не станет раздражать ожидание?

Он покачал головой.

– Такое впечатление, что я всю жизнь ждал тебя, Уиллоу. Могу подождать еще чуть-чуть.

Мои глаза наполнились слезами, и я хлопнула его по плечу.

– Теперь ты это специально.

Он нежно поцеловал меня.

– Никогда не сомневайся.

Я покачала головой.

– Никогда.

Глава двадцать девятая

Уиллоу

На следующее утро на уроке английского Полсона я села за парту рядом с Энджи. Сегодня на ее футболке была надпись «Не читай мою футболку». Она сделала вид, что снимает очки и смотрит на меня.

– Ты выглядишь по-другому, – сказала она. – Прямо вся светишься. Вообще-то, если бы мне пришлось выбирать слово, я бы сказала… оргазмично.

К моим щекам прилила кровь, и ее глаза широко распахнулись.

– Нееет, – выдохнула она. – Ты это сделала?

– Тс-с-с.

Она снизила тон до шепота.

– С Айзеком?

– Нет, с поваром Боярди, – ответила я. – Конечно, с Айзеком. Но мы не занимались сексом. Мы делали… другие вещи.

Энджи сложила руки под подбородком.

– Ох, милая, я так рада за тебя. И «другие вещи» недооценивают. Мы с Нэшем занимались «другими вещами» год до самого дела, и это было удивительно. Словно длинная прелюдия.

– Энджи, – я огляделась.

Она пожала плечами.

– C’est la vie, ma chere.

– Так… – я прикусила губу. – Вы с Нэшем ждали целый год?

Выражение ее лица смягчилось.

– Не все парни придурки, – сказала она. – В действительности большинство парней явно не придурки, – она поджала губы, раздумывая. – Конечно же, есть парни где-то посередине, которые не считают, что они придурки. Но просто общество не смогло объяснить им, что делает человека придурком. – Она выпрямилась и поискала ручку. – Мне нужно записать это для моего блога.

Я покачала головой, смеясь.

– Ты спасешь мир, Энджи.

– Факт, – сказала она. Она оглядела меня и сощурилась. – Боже, Холлоуэй, ты практически сияешь.

«Потому что мой свет возвращается», – подумала я.

– Клянусь богом, Энджи, я никогда не думала, что буду так себя чувствовать.

– Счастливой?

– Нормальной. Типа у меня есть будущее, где я могу быть такой, как другие девушки.

Улыбка Энджи чуть померкла.

– Значит ли это, что планы Айзека изменились?

Я нахмурилась.

– Нет. Я этого не хочу.

Она бросила на меня многозначительный взгляд.

– Серьезно. Кончено, будет плохо, когда он уедет, но ему нужно ехать. Ради себя. Он добьется огромного успеха, и мы пробудем в разлуке не так долго. В июле мне исполнится восемнадцать, и тогда я смогу быть с ним, сколько захочу. Мои родители могут засунуть свои ужасные предубеждения себе в задницу.

– Но он ненавидит Хармони, а ты любишь его. Это не будет проблемой?

– Не знаю, ясно? – сказала я, чувствуя, что ощетиниваюсь. – Разве я не могу насладиться этим маленьким мгновением счастья сейчас? Ты знаешь, каково это, когда мужчина касается меня и целует. Я думала, что эта часть моей жизни закончилась, но нет. Я думала, что Ксавьер приедет в Индиану через несколько недель, но нет. Все идет очень хорошо. У меня нет причин считать, что так не может продолжаться.

Мистер Полсон поздоровался и начал нудно рассказывать о поэтическом задании на следующую неделю.

Энджи наклонилась, чтобы шепнуть.

– Думаю, отпустить его – разумное решение. Я это уважаю. Просто я не знаю…

– Что?

– Готова ли ты к тому, насколько больно это может быть.

* * *

Тем днем я сидела на королевского размера кровати родителей, в то время как мама упаковывала одежду в чемодан от «Луи Виттон». Папа входил в гардеробную и выходил из нее, нагруженный галстуками и рубашками.

– Помните, премьера в пятницу, – сказала я, вырывая ворсинку из одеяла.

– Не драматизируй, милая, – сказал папа. – Мы уезжаем лишь на неделю. Мы вернемся к твоему великому открытию.

– Премьере, – поправила я. – Почему вам нужно уезжать на целую неделю? Я думала, что вечеринка всего на один вечер.

– Росс Уилкинсон попросил меня остаться на несколько дней, чтобы проконсультироваться по важному проекту.

– И ты просто запрыгиваешь на самолет и летишь?

– Твой отец незаменим и важен для Росса, – сказала мама. – Незаменимые люди прыгают на самолеты.

В голосе мамы звучал скрытый сарказм, и папа уловил это. Напряжение между ними всегда возрастало, когда они говорили о Россе Уилкинсоне. Мне он напоминал плохого хозяина собаки, который ненавидел собак. Он дергал за папин ошейник, таская его повсюду, размахивая косточками, пользуясь его верностью, чтобы вытащить его из Нью-Йорка. Возможно, зарплата того и стоила. Но мне все равно не казалось, что папа незаменим. Скорее, он мальчик на побегушках Уилкинсона, и все в комнате знали об этом.

Мама помахала пальцем перед моим носом.

– Никаких вечеринок. Никаких парней.

Оба предложения словно ударили меня в живот.

– Нет, – тихо сказала я – Больше никаких вечеринок.

Папа встал надо мной, завязывая галстук.

– Ты говорила с Джастином Бейкером в последнее время? Мне он показался достойным молодым человеком.

«Который впадает в ярость и душит коллег по сцене?»

– Я не интересуюсь Джастином, – сказала я. – Я никем не интересуюсь.

Папа что-то проворчал.

– Знаешь, одна из моих задач здесь проверить нерадивых хозяев франшизы. Некоторые из них опаздывают с выплатами, но заправка Чарльза Пирса в Калхерне – худшее из виденного мной.

– Пап…

– Он столько задолжал Wexx, что даже банкротство ему не поможет. Юристы считают, что у нас есть весомый повод для судебного дела.

Я пыталась успокоиться, но не могла.

– Вау, папа. Гигантская мультикомпания с миллиардами долларов размазывает кулаком маленького человека. Ты должен гордиться собой.

Я поднялась, чтобы уйти, но папа схватил меня за руку.

– Эй, во-первых, не разговаривай со мной так, – сказал он суровым тоном. – Во-вторых, я хочу, чтобы ты об этом подумала. Как плохое решение приводит к подобным ситуациям. Никто не заставлял Чарльза Пирса пропивать свой бизнес, а также часть моего бизнеса. В этом мире те, с кем ты общаешься, говорят о тебе больше, чем все остальное. А в этом городе твой круг общения влияет на нашу семью. Помни об этом.

Он отпустил меня, и двадцать минут спустя родители уже направлялись к двери.

Мама поцеловала меня в щеку.

– Веди себя хорошо, – сказала она, а потом прошептала мне на ухо: – Пожалуйста.

Папа обернулся, стоя у парадной двери.

– Хочу напомнить, Уиллоу, что мы с твоей мамой доверяем тебе. Если ты подорвешь это доверие, ты серьезно навредишь нашим отношением. Понимаешь?

– Да, папа, – сказала я, потирая руку. – Ясно и четко.

Глава тридцатая

Айзек

– Сегодня первая генеральная репетиция, мальчики? – спросила Брэнда, присоединяясь к нам с Мартином за столом с тарелкой роллов. Мне нравилась кухня Фордов, особенно эклектичный хаос искусства на стенах: культурное наследие маленького американского городка, смешанное с масками африканских племен с их медового месяца в Конго.

– Одна из многих, – ответил я.

– Нервничаешь? – спросила она. – Мартин, ты выглядишь так, словно это ты скоро взойдешь на сцену на четыре часа.

– Мне и одного хватит, – ответил Мартин. Он положил себе жареную окру и показал на меня ложкой. – Этот, как всегда, совершенно невозмутим.

– Ты ужасно молчалив, Айзек, – сказала Брэнда. Она переводила взгляд с меня на мужа. – Это часть твоего процесса?

Я моргнул и вернулся к реальности.

– Что? Нет, – мои мысли были далеки от «Гамлета». – Я подумываю остаться. В Хармони.

Вилка Мартина упала на тарелку с громким стуком.

– Повтори?

– Или вернуться, наверное.

Они оба уставились на меня.

– Мне нужно уехать, чтобы заработать, но потом… – я кивнул. – Да, я собираюсь вернуться.

– Сюда? – сказал Мартин, тыкая пальцем в стол. – Ты собираешься вернуться сюда жить?

– Ага. Не здесь, в вашем доме, но… Да, я вернусь.

– Я просто… то есть ты всегда… – Мартин рассмеялся, откинувшись на стуле. – Знаешь, я боялся премьеры. Я знал, что эти агенты заберут тебя, и думал, что больше никогда не увижу тебя. Если только не приеду на премьеру твоего фильма. – Он выпрямился. – Раз заговорили об этом. Агент по кастингу, который приедет посмотреть на тебя, может предложить тебе роль, если захочет, в Голливуде. Знаменитый режиссер. Большие деньги.

– Может, тогда и так, – сказал я. – Возможно, я снимусь в этом фильме, заработаю денег, чтобы помочь бате. Помогу тебе с театром.

Улыбка медленно расползлась по лицу Мартина.

– А затем ты вернешься. – Он хлопнул в ладоши, качая головой и глядя на меня с изумленной улыбкой. – Отлично. Я бы не смог стать счастливее. И Айзек… – он отрывисто выдохнул. – Помощь с театром…

– Это меньшее, что я могу сделать, – ответил я, встречаясь с ним взглядом и произнося свои собственные слова. – Ты сделал для меня больше, чем кто-либо другой. Вы вдвоем, – я прочистил горло. – Не хочу больше об этом говорить.

– Ну ладно, – сказала Брэнда, все еще улыбаясь. – Возможно, неразумно тратить деньги, которых у тебя еще нет. Не то чтобы я не верила в тебя, Айзек, но я думала, ты хочешь на Бродвей, остаться на сцене?

– Хочу, но в Голливуде большие деньги. Думаю, я смогу решить, что делать дальше. А потом, когда устроюсь здесь, начну проходить прослушивание в театры на востоке страны.

Казалось, улыбка Мартина расползется на следующий округ.

– Боже, правильно. Попробуй. А что станешь делать с остатками голливудского состояния? – он засмеялся. – Марлон Брандо купил целый остров…

– Я куплю для Уиллоу дом в «Коттеджах».

Марти замолк, а Брэнда прикрыла улыбку рукой.

– Уиллоу?

Я кивнул.

– Как давно?..

– Несколько недель.

– Это серьезно?

– Серьезнее всего в моей в жизни. Включая актерское мастерство, – я улыбнулся, увидев их потрясенные лица. – Я не собираюсь делать ей предложение на премьере, если вы думаете об этом. Но я знаю, что ей нравится один из тех коттеджей, так что я куплю его ей и… Боже, Марти, соберись.

Марти вытер глаза салфеткой, переданной ему Брэндой.

В груди потеплело. Он всегда относился ко мне как к сыну и не просил ничего взамен, только чтобы я вовремя приходил на репетиции. Тепло в груди – чистая благодарность и облегчение.

Мне не нужно прощаться.

Я ткнул вилкой в его сторону.

– Не рассказывайте об этом Уиллоу или кому другому. Никто не должен знать о нас. Ее папа психанет, и вы остаетесь без Офелии.

– Лидия неплохой дублер.

Я взглянул на него.

– Ой, ладно, Уиллоу особенная. Но Айзек, она… так юна.

– Я веду себя хорошо, Марти, – сказал я. – Клянусь. – Она мне очень дорога.

«Чертово преуменьшение века».

Теперь настала очередь Брэнды вытирать глаза. Она встала с места, взяла мое лицо в ладони и поцеловала в лоб.

– Я горжусь тобой, – сказал Мартин. – И поражен. Ты и Уиллоу. Не предвидел такого.

– Вранье, – сказал я, глядя в стакан с водой.

– Следи за языком, – засмеялся Мартин. – И я понятия не имею, о чем ты.

– Ага, конечно, – ответил я. Я собирался отпустить умный комментарий насчет его вмешательства и сводничества, но был чересчур благодарен.

Мартин сцепил пальцы на затылке, он выглядел чрезвычайно гордым собой.

– Ты и Уиллоу. Милые возлюбленные любят весну. Это из «Как вам это понравится»… – он хлопнул рукой по столу. – Как вам это понравится. – Мартин взглянул на жену. – Я всегда хотел поставить эту пьесу. Разве ты не видишь их этих в ролях? Уиллоу и Айзек в ролях Розалинды и Орландо.

Я закатил глаза и поскреб окру вилкой, хотя сам не мог перестать улыбаться.

– Слишком рано, Марти.

– Ну, раз ты остаешься… – он широко улыбнулся и подмигнул мне. – Но сначала, конечно же, тебе нужно пройти прослушивание.

* * *

Тем вечером во время генеральной репетиции я ощущал себя чертовски непобедимым. Кусочки моей разбитой жизни вставали на место. Единственным темным пятном оставался папа. Я просил всех богов, готовых слушать, следить за ним, позаботиться о том, чтобы с ним все было хорошо, пока я не смогу позаботиться о нем сам. Я увижусь с ним в воскресенье, чтобы принести деньги за неделю, и я поклялся поговорить с ним. Сказать, что все будет хорошо. Благодаря Уиллоу я научился доверять своему голосу. Потому что она не требовала, чтобы я был кем-то другим, а не самим собой.

И за это я ее люблю.

Эта мысль накрыла меня мощной волной. Я сидел, уставившись в никуда, и дернулся, когда Фрэнк, оформитель сцены, постучал в дверь гримерной.

– Три минуты, – сказал он. – Три минуты на разогрев.

– Слышали, лицедеи? – сказал Лен, еще раз намазывая бороду театральным клеем. – Три минуты, и эта генеральная репетиция начнется.

Я взглянул в зеркало, перекрашивая в черный собственную светлую бороду и заставляя себе сосредоточиться на процессе подготовки к спектаклю. Я пробежался по эволюции персонажа Гамлета, вспоминая, какой путь он проходит за время пьесы.

– Ты готов, Гамлет, принц датский? – спросил Лен. Он хлопнул меня по плечу, а затем состроил гримасу. – Прости. Ты занимаешься своими ментальными подготовками. Я это уважаю.

Я улыбнулся.

– Ты уважаешь это, Лен, но никогда не помнишь об этом.

Он от души рассмеялся.

– Не знаю, что за таблетки счастья ты принимал, mi amigo[31], но продолжай.

Потихоньку все вышли из гримерки, оставив меня с Джастином Бейкером.

– Я знаю, ты считаешь себя крутым перцем, – сказал он, поправляя жилет перед зеркалом. – Но ты просто сынок деревенского идиота. И не думай, будто я не знаю, что ты делаешь с Уиллоу, – он скривил губы. – Таблетки счастья, черт побери.

Это бред. Если бы он знал что-то конкретное, он бы уже разболтал. Я встал, возвышаясь над ним на добрых семь сантиметров и удерживая его взгляд. Потом протянул ему руку.

– Удачи.

– Отвали, Пирс.

Я пожал плечами и вышел. Он не стоил моего времени. Меня сегодня просто переполнял адреналин из-за предвкушения спектакля или, возможно, это было просто возбуждение из-за планов на будущее, не основанных на отчаянии и сожалении.

Мартин выстроил нас в круг на сцене. Я поискал Уиллоу глазами.

Она стояла напротив меня, поразительно прекрасная в простом белом платье с квадратным декольте, открывающим грудь. Волосы были заплетены в свободную косу. Локоны выбились из-под золотого обруча и падали на лоб. Она была идеальной Офелией, а я был идеальным Гамлетом, и на сцене мы собирались уничтожить друг друга.

Но вне сцены наша история не будет трагедией.

Она одарила меня улыбкой, а затем отвернулась, и ее щеки покраснели.

Кровь закипела. Теперь, когда я планировал остаться с ней, я желал ее, всю. Мои руки чесались от желания прикоснуться к ней, удержать ее, почувствовать ее под собой…

«Успокойся, черт возьми», – сказал я себе, радуясь, что ткань штанов плотная.

Марти в костюме Полония, фиолетовой мантии с золотой каймой, выступил со своей обычной подбадривающей речью, а потом помог нам с вокальными разминками и упражнениями на дыхание. Команда техников в эти выходные ставила свет и фильтры, а звуковики настраивали аппаратуру. Декорации были сделаны так, что намеренно казались незавершенными. Марти никогда не использовал навороченные декорации для классических постановок. Он утверждал, что ему нравилось, когда все просто, а слова выполняют всю работу. Я знал, что его ви́дению мешала нехватка денег. Выручка за продажи билетов и субсидии уходили на ренту и налоги.

«Я и это исправлю, Марти».

Его друг-художник нарисовал красивый акварельный пейзаж дворца Эльсинор. Местный продавец антиквариата одолжил пару изысканных, похожих на трон, стульев. Все остальное легко мог унести один из работников сцены в черном. Реквизит был минимальным.

Включая любовное письмо Гамлета к Офелии.

Команда по реквизиту сделала пергамент, завязанный красной лентой и закрепленный восковой печатью. Мартин всегда хотел, чтобы все выглядело органично, и заставил меня самого написать слова:

Сомневайся в том, что звезды – огонь,

Сомневайся в том, что солнце движется,

Сомневайся в том, где правда, где ложь,

Но не ставь под сомнение мою любовь.

Теперь эти слова были нашими. Меня и Уиллоу.

– Никогда не ставь под сомнение, – сказал я ей, всегда опуская вторую часть строки. Сердце гремело в груди, потому что это мне еще только предстояло ей сказать об этом. Что я вернусь и буду жить с ней, если она этого захочет.

Фрэнк позвал нас всех встать на места. Я ждал за сценой, наблюдая, как два стража занимают места на площадке. Уиллоу стояла где-то во мраке на противоположном конце сцены, за кулисами.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Я не стал отбрасывать мысли об Уиллоу, Джастине, отце или чем-либо другом. Я позволил им остаться со мной. Позволил опыту своей жизни слиться со словами Шекспира, чтобы вдохнуть в них свою жизнь.

Пьеса началась.

Мои сцены с Уиллоу проходили именно так, как это видел Марти: слои боли под насмешливыми шутками и игрой слов, с помощью которых Гамлет мог смутить и обхитрить всех вокруг.

«Сначала была любовь…»

Уиллоу была просто поразительна, но именно ее сцена ближе к концу четвертого акта снесла крышу. Вернувшись из Парижа, гневно обещая отомстить за смерть Полония, Лаэрт увидел, что Офелия обезумела.

Я не мог отвести от нее взгляд.

Волосы выбились из косы. Дикие и неухоженные, они висели перед ее глазами. Платья не было, только белая сорочка, испачканная землей и грязью.

«Как ночью на кладбище, когда она рассказала мне свою историю».

Этой ночью она рассказала свою историю через Офелию.

Сердце колотилось как безумное, и я чуть ли не щурился от яркости таланта, исходящего от нее. Как только она сошла со сцены, я побежал за декорации, чуть не споткнувшись о свернутую веревку, хотел догнать ее, следуя за белой тенью в женскую гримерную.

Кровь кипела, кулаки сжимались и разжимались, потому что в моих руках не было ее. Я мучился от жажды и голода по ней. Ее игра на сцене зажгла совсем другой тип желания. Тот, что не имел ничего общего с моей страстью. Я хотел лишь дать ей все, чего она захочет.

Я распахнул дверь в гримерную через несколько секунд после того, как она вошла. Она была одна.

«Черт возьми, спасибо…»

Уиллоу резко развернулась, прижавшись к столу гримерной. Ее глаза распахнулись, а губы открылись, когда я захлопнул дверь за собой и закрыл ее. В труппе была только еще одна актриса – Лоррен, а сейчас, по крайней мере, целых пять страниц она будет занята. До моего выхода оставалось страниц восемь или чуть больше. Куча времени.

– Чем могу помочь? – спросила она, притворяясь спокойной и изумленной, хотя ее выдал хрипловатый голос.

Я подошел к ней и поцеловал. Потом второй раз. А потом мы с отчаянием приникли друг к другу, целуясь так, словно были пищей и водой друг для друга, и воздухом, необходимым для дыхания.

– Нам не стоит, не здесь… – простонала она, хотя ее руки тянули меня так, словно я стоял недостаточно близко к ней.

– Я хочу тебя, – сказал я, толкая ее к маленькому столику гримерной. – Боже, я так сильно тебя хочу…

В каждом ее прикосновении и поцелуе чувствовалось желание, смешанное с нервозностью. Я ощущал это в ее отрывистом дыхании.

– Не это, – прошептал я. – Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. – Мои губы скользнули по ее шее, покусывая нежную кожу. – Хочу, чтобы ты кончила. Сильно…

Ее тело растеклось, как вода, в моих руках.

– Боже, Уиллоу, ты невероятна. Я никогда не видел ничего подобного.

Я поднял ее и посадил на столик, встав между ее коленями, чтобы снова поцеловать ее, долго и страстно. Пыльцы зарылись в ее спутанные длинные волосы. Локоны падали на ее спину. Она уставилась на меня дикими, широко распахнутыми глазами.

– Как же спектакль?

– У нас есть время. Хочу поцеловать каждую часть тебя, – сказал я, прижимаясь губами к ее шее, а затем поднял голову и посмотрел на нее. – Можно?

Ее губы раскрылись, и она втянула воздух в легкие. Кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Я… ладно. Но поспеши.

Я удержал ее взгляд, в поисках намека на то, что для нее все это слишком. Потом медленно запустил руки под ее платье, провел ими по бедрам, мягким, как шелк, нашел нижнее белье.

– Айзек, – прошептала она, наклоняясь вперед и страстно целуя меня. – Пожалуйста…

Я медленно спустил ее трусы и снял их. Я снова поцеловал ее, в этот раз медленно, а затем оставил поцелуи на ее шее. Ее пульс громыхал под моими губами. Двигаясь вниз, я оставил дорожку поцелуев на ее груди, открытой вырезом платья. Я медленно опускался, пока не оказался между ее ног. Рука скользнула вверх по ее бедрам, поднимая платье.

– Скажешь мне остановиться, и я остановлюсь, – заметил я. – Ладно?

Она кивнула.

– Скажи это, малышка.

– Да, – она мгновение удерживала мой взгляд, и жидкая голубизна ее глаз была наполнена доверием. – Да, Айзек, – повторила она.

И снова.

«Да», – сказала она, и я оказался у ее колена.

«Да», – выдохнула она, и мои губы скользнули по внутренней стороне ее бедра.

«Да», – закричала она, когда я уткнулся губами ей между ног.

Она говорила только «да», пока не пришлось сдерживать и это слово, чтобы не закричать, когда я попробовал ее в первый раз. Она ахнула и дернула бедрами вверх. Я просунул руки под ее ноги. Они оперлись на мои локти, а я придерживал ее за бедра. Она была открыта, и я мог зарыться в нее, почувствовать на вкус, лизать и сосать и принести ей как можно больше удовольствия.

Она больно ухватилась за мои волосы. Эрекция натягивала штаны. Я сосредоточился на Уиллоу, хотя во мне и пульсировало желание помочь себе рукой.

Она приближалась к пику.

– О боже, пожалуйста, дай мне…

– Сейчас, детка, – сказал я, касаясь губами ее плоти, и зарылся в нее последний раз, высасывая из всю ее сладость.

Она подавила крик и прогнулась в спине. Я оставался с ней, прижимался к ней губами и медленно гладил, пока она не обмякла, дрожа.

– Боже мой, – пыталась отдышаться Уиллоу. – Боже мой, Айзек.

Я вновь оставил след поцелуев теперь на другом бедре и опустил ее юбки. Она сидела надо мной, такая чертовски красивая, с покрасневшими щеками. Поток оргазма медленно покидал ее.

– Иди сюда, – выдохнула Уиллоу.

Она схватила меня за камзол и страстно поцеловала. Ее рука скользнула к моему напряженному члену, через ткань очерчивая его.

– Это нечестно по отношению к тебе.

– Это очень честно, – сказал я и быстро привел себя в порядок. – И, кажется, я опаздываю, – я поцеловал ее в последний раз и направился к двери. – Ты просто всех поразишь на премьере. Чертовски поразишь.

– Айзек.

Я остановился у двери.

– Да, малышка?

– Я… – она сглотнула, и в глазах заблестели слезы. – Ничего. Тебе нужно идти. Пропустишь свой выход.

Я кинулся к ней и взял ее лицо в ладони.

– Я чувствую то же самое, что и ты, Уиллоу.

У нее вырвался хрипловатый вздох.

– Правда?

Я бы, черт возьми, мог расплакаться, увидев, как она счастлива. Я быстро поцеловал ее, больше не доверяя собственному голосу, и поспешил прочь из гримерной, наткнувшись прямо на Джастина Бейкера. Он стоял в темноте, смотрел на меня и качал головой.

– Думаешь, парень вроде тебя удержит такую девушку? С таким отцом? – он фыркнул. – Да, удачи с этим.

Я подошел к Джастину и встал, смотря на него сверху вниз.

– Ты ей не нравишься, Бейкер, – заметил я отстраненным обыденным тоном. – Что бы ты ни сделал или ни сказал, она никогда не выберет тебя.

Он фыркнул, но больше ничего сказать не смог. Я подошел к краю закулисья, чтобы подготовиться к выходу на сцену, и успел как раз вовремя – оставалась одна реплика. Когда я заговорил, мой голос звучал громко и уверенно. Я не боялся Джастина. Или отца Уиллоу. Я ничего не боялся.

Пока.

Глава тридцать первая

Уиллоу

Придя утром в понедельник в школу, я ощутила странную энергию. Коридоры словно гудели, когда я проходила по ним, а группы учеников стояли вместе, напряженно о чем-то разговаривая. Некоторые останавливались, завидев меня, а девушки-куколки просто пялились на меня, когда я проходила мимо. По спине пробежал холодок страха. Я испугалась, что о нас с Айзеком узнали.

Соберись, подумала я. «Не может быть, чтобы они все обсуждали меня».

Когда я пришла на урок английского, все в классе развернулись, чтобы посмотреть на меня. Джастин прекратил болтать с Джессикой Ройс, и они оба одарили меня странным взглядом. Джастин молчал, довольный собой. На лице Джессики было выражение мягче, словно она стыдилась чего-то и плохо это скрывала.

Я отыскала в толпе лицо Энджи и поспешила к ней. Она махала руками и качала головой. Подозвала меня и взяла меня за руку.

– Что, черт возьми, происходит?

– Твой телефон включен? Я пыталась написать тебе, типа, тысячу раз за утро.

– Он в моей сумке, – сказала я, потянувшись за телефоном. – Я не могу писать СМС и одновременно ехать на велосипеде.

– Я узнала только этим утром. Все узнали.

– Узнали о чем? – по моей спине пополз холодок страха.

– Вчера на заправке Wexx Пирса в Калхерне произошел взрыв.

Я замерла. Ледяные щупальца расползлись по груди, и мне стало трудно дышать.

– Когда?

– Днем. Говорят, взорвалось все здание. Огромный шар пламени. Чарльз Пирс серьезно пострадал. Весь обгорел. Они сказали…

– Что насчет Айзека? – спросила я, так сжав ее руку, что Энджи поморщилась. – Он был там в воскресенье. В этот день он ходит к отцу, чтобы отдать ему деньги… О боже, мне сейчас станет плохо.

Я вытащила телефон из сумки и просмотрела сообщения. Восемь от Энджи. От Айзека ни одного.

– О боже, – прошептала я.

– Теперь держись, – сказала Энджи, тяжело сглотнув. – Никто не говорил, что там был кто-то еще.

Мой разум сразу же представил худший сценарий.

«Потому что от него ничего не осталось. Огромный огненный шар. Они не нашли тело».

Трясущимися руками я написала Айзеку сообщение.

Только что услышала. Где ты? Ты в порядке?

Ответа не последовало. Письмо было отправлено, но не прочитано. Я не могла сидеть, наблюдать и ждать.

– Какая больница? – спросила я Энджи, схватив сумку и чуть не крича. Одноклассники развернулись взглянуть на нас. – Куда они отвезли мистера Пирса?

– Медицинский центр Брэкстона, – теперь и Энджи собирала свои вещи. – Подожди, я подвезу тебя.

Мы выбежали из класса. Мистер Полсон что-то кричал нам вслед. Это значило, что мои родители вскоре узнают о моем пропуске занятий. Неважно. Все неважно, кроме Айзека.

– Позвони в больницу, – сказала Энджи, когда мы сели в ее «Тойоту». – Спроси, сколько пациентов привезли после взрыва в Калхерне. – Она взглянула на мое бледное лицо и трясущиеся руки. – Или не надо. Дорогая, постарайся не паниковать, ладно? Не факт, что он был там…

– Но мог, – возразила я. – Он мог там быть, Энджи.

Я нашла номер Медицинского центра Брэкстона. Казалось, вечность ушла на то, чтобы кто-то взял трубку. В больнице мне сказали, что привезли только одного человека и что больше они ничего сказать не могут.

– Никакой помощи, – заметила я, нажимая кнопку «завершить звонок». – Может, с ним все в порядке, да? Или нет.

– Тебе нужно перестать об этом думать, – сказала Энджи, направляясь на север в Брэкстон по пустынному двухполосному шоссе. – Что насчет твоего режиссера? Айзек же живет с ним, да?

– Черт, да, Мартин. – Из-за паники я становилась глупой. Отыскав номер Мартина, я позвонила ему и, когда он не ответил, оставила голосовое сообщение с просьбой перезвонить. А потом еще и написала ему.

Айзек с вами? Пожалуйста, скажите, что да.

Я сжимала телефон в руке, глядя на мелькающий за окном пейзаж. С наступлением весны на полях снова появились трава и кукуруза. Все казалось новым, ярким и зеленым, в то время как внутри я холодела и немела от страха. Я мчалась навстречу какому-то неизвестному ужасному будущему. Вместе с Айзеком или без него.

Как только Энджи заехала на парковку, мне пришло сообщение от Мартина.

Он со мной. Мы в больнице Брэкстона. Его отец получил тяжелые ожоги.

Я издала тихий звук, полувсхлип, полуоблегчение.

С Айзеком все в порядке?

Он в порядке, милая.

– С ним все в порядке, – сказала я Энджи. В голосе слышались слезы. – Я убью его, но прямо сейчас он в порядке.

Мы поспешили в здание, и нас направили на третий этаж в ожоговое отделение. Зону ожидания расположили дальше от палат, чтобы уберечь посетителей от инфекции. Там был ряд стульев, и Айзек сидел на одном из них, упершись локтями в колени, опустив голову на руки. По бокам от него сидели Брэнда и Мартин Форд.

Я пересекла зал ожидания и встала перед ним, сжав руки в кулаки. Я хотела прикоснуться к нему и увериться, что он настоящий, в то время как из меня лился поток эмоций, о котором я даже не знала.

– Айзек.

Он поднял взгляд. Его покрасневшие глаза блестели. Он выглядел так, словно уже неделю не спал.

«Я так злюсь на тебя».

«Так рада, что ты в безопасности».

«Я так тебя люблю».

Последняя мысль выпрыгнула неожиданно, откуда-то из глубины сердца. По щекам полились слезы. Затуманенным взглядом я увидела, что Мартин и Брэнда встали и тихо отошли вместе с Энджи.

Я опустилась на стул рядом с Айзеком.

– Он?..

– У него ожоги восьмидесяти двух процентов кожи, – сказал Айзек. – Они говорят, что если он переживет эту ночь, это будет чудом.

– Мне так жаль, – прошептала я. – Что произошло?

Айзек покачал головой и уставился на свои руки.

– Вчера я, как всегда, оставил ему немного денег. Сказал не волноваться, что позабочусь обо всем. Мне просто нужно было немного времени. Два часа спустя один друг из пожарной службы позвонил Мартину. С тех пор я здесь.

Я кивнула, борясь со слезами и проигрывая.

– Айзек, когда я услышала о произошедшем, я испугалась. Действительно чертовски испугалась. Ты не отвечал, и я подумала… я… я не хочу говорить, о чем я подумала.

Он с несчастным видом поднял голову.

– Прости.

– Нет, все в порядке.

– Нужно было послать хотя бы одно сообщение, – уныло сказал он.

– Все в порядке, – ответила я. Голос дрожал от слез. – Просто больше так не делай, ладно?

Он кивнул, но не сказал ни слова. Я попыталась, как могла, утешить его, но каждый раз, когда доктор подходил к столу регистрации, Айзек резко поднимал голову, а потом снова опускал, когда новостей не было.

– Батя казался таким подавленным, – сказал он, теребя зажигалку. – Каждый раз, когда я его видел, все становилось только хуже. Мне стоило понять, что произойдет нечто подобное. Я должен был быть там.

– Тебе нужно было уйти, – сказала я. – Он делал тебе больно.

Плечи Айзека поднялись и опустились.

– Я мог бы справиться. Но он не мог справиться с одиночеством, наверное. Или все просто свалилось на него, и он наконец сдался.

Я села.

– Что ты имеешь в виду?

Он с несчастным видом взглянул на меня.

– Возможно, это не несчастный случай.

Айзек вздохнул и снова вернулся к зажигалке.

– Сейчас на месте аварии представители Wexx. Мы и так уже по уши в долгах. Но сейчас…

Он покачал головой.

Я прикусила губу, не зная, что сказать или сделать для него.

– Как бы там ни было, – мрачно заметил он, выпрямляясь на стуле, – я справлюсь. Какими бы ни были долги. Я, черт возьми, справлюсь.

Но несмотря на его позу, он казался поникшим. Тяжесть всего мира легла ему на плечи. К нему приедут агенты по поиску талантов, но это не гарантировало успеха. Даже такому таланту, как он, может не удастся зарабатывать на жизнь актерской игрой.

По мне прокатилась волна гнева на моего отца. Он мог бы помочь Айзеку своей подписью, стерев долги его отца, но он бы и не подумал об этом. Даже ради меня. Особенно не ради меня. Потому что Айзек не был правильным парнем.

– Уиллоу? – произнесла Энджи, когда вместе с Фордами подошла к нам. – Мне нужно вернуться в школу. Ты поедешь?

Айзек поднял голову.

– Езжай, малышка. Здесь ничего не поделаешь, можно только ждать.

– Я хочу остаться с тобой…

– Если твой папа узнает, что ты пропускаешь школу ради того, чтобы быть со мной, все станет только хуже, – он покачал головой. – Со мной все будет хорошо.

– Мы останемся с ним, – мягко сказал Мартин.

– Ладно, – на мгновение я прижалась щекой к плечу Айзека, а затем поцеловала его в уголок губ. – Скоро увидимся. Позвони или напиши, если будут новости.

– Хорошо.

Я ушла вместе с Энджи. В животе все завязывалось узлами.

– Он в безопасности, милая, – сказала Энджи, пока мы ждали лифта. – И в школе мы скажем… что-нибудь. Мама поможет.

– Спасибо, Энджи, – ответила я. – Ты права. Он в безопасности. Только это и имеет значение.

Лифт остановился на первом этаже. Там его ждали двое мужчин с портфелями. Они отошли в сторону, когда мы выходили, и я заметила блеск крошечной булавки для галстука. Оранжевая W с золотой каймой. С самого детства я видела ее миллион раз среди канцелярских вещей папы, на заставке его компьютера, на каждом письме.

Внезапно мне показалось, что Айзек вовсе не в безопасности.

Глава тридцать вторая

Уиллоу

Я пережила последние часы школы и поехала на велосипеде в пустой дом. Родители должны были вернуться через несколько дней. Мне не хотелось думать, что папа вернется и услышит новости о взрыве. И у него появится еще больше причин ненавидеть Айзека.

Я плюхнулась на диван, заказала пиццу и включила новости. Все местные каналы рассказывали о пожаре. Я просмотрела вчерашний репортаж о горящем инферно на фоне ночного неба. Потом показали сцену с дневных съемок. Представители Wexx бродили вокруг разорванной почерневшей скорлупы своей бывшей заправки.

Репортер, красивая брюнетка, брала интервью у одного из представителей Wexx, который сказал, что заправка Пирса была проблемной уже долгое время, и компания не исключала поджог.

В отвращении я выключила телевизор, а затем проверила, нет ли сообщений от Айзека. Ничего. Он снова молчал. Это была его версия маленьких черных крестиков.

Я написала ему:

Как твой папа? Как ты?

Нет ответа. Сообщение оставалось «отправленным», но не «прочитанным», как бы долго я на него ни смотрела.

Я свернулась калачиком на диване, ела пиццу и ждала. Я поспала урывками и проснулась от входящего сообщения. На часах было 23:36.

Он все еще в реанимационном отделении, – писал Айзек. – Я устал. Люди из Wexx пробыли здесь несколько часов.

Пауза, потом новое сообщение.

Все плохо.

Приезжай, – написала я.

Твоим родителям это так понравится.

Их не будет в городе до завтрашнего вечера.

Не думаю, что это хорошая идея.

Почему нет?

Ты знаешь, почему нет.

Просто поспать.

Хотелось бы, – написал он.

Не хочу, чтобы ты оставался сегодня один.

Еще одна длинная пауза:

Хорошо.

Спустя двадцать минут в заднюю дверь постучали. Я сняла систему сигнализации и открыла застекленную дверь. Там стоял Айзек, ссутулившись, засунув руки в карманы толстовки. Он казался таким юным, что у меня защемило сердце. Было так легко забыть, что ему всего девятнадцать.

– Я припарковался на соседней улице, – сказал он. – Никто не увидит.

Из-за этих слов мое сердце вновь заболело. Еще одна пощечина ему, стыд, что он терпел без вины. Я открыла дверь шире, чтобы он мог зайти внутрь. Он напоминал вора в ювелирном магазине. Взгляд блуждал по дому, словно он был уверен, что мои родители в любую секунду выскочат и схватят его.

– У тебя милый дом, – сказал Айзек, когда я повела его через кухню в семейную гостиную. Он снова все осмотрел, а потом вернулся ко мне. Его плечи расслабились, когда он увидел мои пижамные шорты и бейсбольного типа кофту для сна, белую с розовыми рукавами.

– Мне не стоило приходить.

Я ничего не ответила, но схватила его за толстовку и притянула к себе. Он обнял меня, и мы долго так простояли.

– Мне это было нужно, – наконец сказал он. – Ты была нужна.

– Ты голоден? – спросила я, прижимаясь к его груди. – У меня есть пицца.

Он покачал головой. Я проследила за его взглядом до каминной полки, на которой стояла награда за хорошую работу папы: Большой стеклянный символ Wexx.

– Мне нужно идти, – сказал Айзек.

И я должна была позволить ему это сделать.

– Останься, – сказала я. – Поговори со мной. Что там с представителями Wexx?

Айзек секунду колебался, а потом тяжело опустился на диван и потер глаза.

– Они все описали мне, – сказал он. – Папа не платил проценты франшизы и был по уши в долгах поставщику бензина. Но об этом я и так уже знал. Но не о сумме задолженностей по налогам. Имущество арестовали. А из-за природы взрыва они подозревают, что имел место поджог. Наверное, какое-то мошенничество или намеренное пренебрежение. Что за человек станет пытаться мошенничать и взрывать предприятие, находясь на его территории?

– Ты сказал, что не считаешь это несчастным случаем?

– Я не уверен, что он сделал это специально, но если и так, то не для того, чтобы избавиться от долгов, а чтобы избавиться от жизни.

Я притянула Айзека к себе и прижалась губами к его подбородку.

– Я поговорю с отцом. Он должен помочь тебе.

– Уиллоу…

– Знаю, но я должна попробовать. Не могу позволить тебе разбираться со всем в одиночку. Это слишком.

– Какую цену я заплачу за эту помощь? Могу сразу сказать – это будешь ты. Вот какую цену я заплачу, – он медленно покачал головой. – Это слишком, я не могу потерять еще и тебя.

– Что мы будем делать?

– Не знаю, – ответил он. – Я так устал.

Я встала и взяла его за руку. Провела по нашему большому, красивому, холодному дому. Наверх в мою комнату, где его взгляд сразу же упал на брошенные на полу одеяла.

– Это не та же кровать, где все произошло, – сказала я, – но я все равно не могу на ней спать. Подумала, может, смогу с тобой.

Айзек кивнул. Он разделся до майки и боксеров, а я закинула одеяла на королевского размера кровать. Айзек помог мне расправить простыни и стеганое одеяло, а затем мы забрались в кровать вместе.

Мы лежали лицом друг к другу, переплетя пальцы рук.

– Мне придется уехать на какое-то время, – сказал он. – Возможно, на более долгий срок, чем я рассчитывал. Наивно думать, что я сразу же выиграю джекпот и заработаю миллионы долларов, чтобы все исправить.

– А может, все получится, – сказала я ему. – Ты поразительный, Айзек.

– Как и ты.

Я покачала головой, лежа на подушке.

– Не в этом смысле. Твой талант совсем другого уровня. Ты словно накладываешь заклинание, заставляя нас поверить, что мы где-то в другом месте. Это дар. Иногда людям нужно передохнуть от своей жизни. Ты даешь им такую возможность.

– Вот почему я это делаю, – устало сказал он. – Чтобы сбежать от своей жизни. Кроме таких моментов. С тобой.

Я улыбнулась, погладила его по щеке, пробежалась пальцами по щетине.

– Ты станешь звездой. Возможно, это произойдет не сразу, но произойдет. И я буду ждать тебя. Сколько бы ни потребовалось.

Айзек закрыл глаза, словно ему было больно. Потом поцеловал меня.

– Уиллоу, – сказал он, словно мое имя было молитвой или желанием. Он притянул меня в защитный круг своих объятий, и мы заснули.

* * *

Мне снился огонь. Свеча во тьме, маленький огонек, цепляющийся за фитиль. Я наблюдала, как огонь рос и вытягивался, дрожал, из синего становился оранжевым, потом белым. Но пламя все равно было высоким и сильным.

А потом оно взорвалось огненным шаром, горячим и ослепляющим.

Я села, хватая ртом воздух.

«Просто плохой сон», – подумала я.

Но не ночной кошмар. Я могла дышать. Я была с Айзеком.

Я взглянула на него. Он был так красив, когда спал. Лоб гладкий, без морщин тревоги. Я легонько провела по его ресницам пальцем. Угловатые скулы, жесткие линии челюсти под грубой щетиной. Его полные губы касались тех мест, которых, как я думала, ни один мужчина больше не коснется.

Я считала себя потерянной, но он вернул меня. Позволил найти путь обратно к себе самой.

– Айзек, – прошептала я.

– М-м-м.

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

Он медленно открыл глаза:

– Х-м-м?

– Мне жаль тебя будить, но это важно.

– Что тебе нужно рассказать мне, малышка?

Я сделала вдох и выдохнула.

– Я люблю тебя. Я влюблена в тебя.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Уиллоу…

– Я так люблю тебя. Так сильно. Тебе не нужно отвечать, но…

– Я тоже люблю тебя, – сказал он. – Я неделями это говорил словами других.

– Любишь?

– Да, малышка, люблю.

В груди потеплело, и глаза заволокли слезы.

– Повтори, – прошептала я.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Так сильно, – его рука скользнула по моему затылку, и он приблизился ко мне. Айзек нежно поцеловал меня, потом поцелуй стал более страстным. – Я рад, что ты разбудила меня. Я тоже кое-что хотел тебе рассказать.

– Лучше, чем «я люблю тебя»?

– Надеюсь. Я хотел сказать тебе… я начал говорить тебе это в театре недавно, но у меня кончилось время, – он улыбнулся. – Я был занят другими вещами.

– Другие вещи стоили того.

Он быстро улыбнулся.

– Но я хотел бы, чтобы ты знала: какую бы жизнь ты ни выбрала, такую я тебе и подарю. Если хочешь жить в Хармони, я буду жить в Хармони. Это не будет пыткой, как я всегда думал. С тобой я все вижу по-другому. Я попробую чего-то добиться своим актерским искусством, чтобы ты могла гордиться мной. Чтобы я заслуживал тебя.

Я прижала кончики пальцев к его щеке, коснувшись шрама, оставленного его отцом.

– Ты действительно останешься здесь ради меня?

– Ради нас, – ответил он. – Я все готов сделать, чтобы ты была счастлива. И кроме того, мне очень не хотелось бросать Мартина и Брэнду. Хотелось увидеть, как Бенни закончит школу.

– Возможно, это не навсегда, – сказала я. – Мне просто на какое-то время нужна тишина. Хочу сначала выздороветь. Здесь.

Он убрал волосы с моего лица.

– Я тоже хочу этого для тебя. Больше всего на свете. Я люблю тебя, Уиллоу. Так сильно.

– Я люблю тебя, Айзек, – ответила я.

Мы целовались, пока я не рассмеялась и улыбнулась, прижавшись к его губам.

– Что такого смешного?

– Ничего. Просто я счастлива.

– И я тоже.

Я снова поцеловала его, но как только положила голову ему на грудь, чтобы снова уснуть, я услышала какой-то звук. Проезжающую по тихой улице машину. Айзек замер подо мной. Его сердце стучало у меня в ухе. Мы прислушивались, а машина подъезжала все ближе и ближе, потом затормозила. Послышался хруст гравия под шинами на подъездной дорожке.

– О боже, – выдохнула я, скидывая одеяла. – Мои родители.

Глава тридцать третья

Уиллоу

Я подлетела к окну. Внизу, на подъездной дорожке, родители выходили из темно-серого BMW папы.

– Черт, они дома. Почему они дома?

Я резко развернулась. Айзек уже натягивал джинсы.

– Самый быстрый путь отсюда?

– Боже, не знаю, – сказала я. По венам курсировал адреналин, и соображать было сложно.

Снаружи послышались громкие голоса. Часы на радио показывали 3:30 ночи, но мои родители уже ссорились. Визгливый голос мамы эхом разносился по тихой улице.

Айзек уже надел ботинки.

– Уиллоу?

– Подожди, – сказала я. – Подожди. Они никогда сюда не заходят. Подождем, пока они лягут спать, и тогда я отведу тебя к черному входу.

– Ты уверена?

Я кивнула и приоткрыла дверь, прислушиваясь. Система безопасности засигналила у входной двери, и спор родителей перешел в дом. Папа говорил на пониженных тонах, а мама орала во всю мощь легких, но голоса были хорошо слышны в нашем пещерообразном доме.

– Когда уже хватит? – говорила мама. – Когда? Когда они отправят тебя на Северный полюс?

Айзек взглянул на меня. Я пожала плечами и покачала головой.

– Я старший вице-президент, – ответил папа. Его голос звучал устало и напряженно. – Это чрезвычайная ситуация, поэтому мне нужно быть здесь.

– А потом? В Канаду, Дэниел?

– Послушай, Реджина, если ты так сильно хотела остаться в Нью-Йорке, надо было оставаться.

– Что это должно значить?

Их доносящиеся снизу голоса переместились из кухни в гостиную. Я закрыла дверь.

Айзек пробежал рукой по волосам.

– Сюда они не зайдут?

– Раньше никогда не заходили.

– Канада? – спросил он.

– Не знаю, о чем они.

На лестнице послышались шаги. Я слышала, как мама бормочет себе что-то под нос между громкими всхлипами. Мы задержали дыхание, пока она проходила мимо. Мама зашла в свою комнату и захлопнула дверь родительской спальни.

– Это значит, папа спит в гостиной, – прошептала я.

Мы прождали напряженные сорок пять минут, чтобы убедиться, что папа заснул, а затем я пробралась вниз, чтобы проверить, чист ли берег. Дверь в гостиную была закрыта. Серебристо-зеленый свет телевизора в темной комнате пробивался через щель под дверью.

Я пробралась обратно наверх, взяла Айзека за руку и повела его вниз. Мы поспешно, но тихо прошли по темному дому, не смея дышать. У задней двери кухни я быстро поцеловала его.

– Я люблю тебя, – прошептала я, отключая систему безопасности.

– Я люблю тебя, – прошептал он в ответ. – Никогда не сомневайся.

– Никогда.

Он скользнул в темноту, чернильная тень, идущая по заднему дворику. Я закрыла дверь, включила систему безопасности, а затем откинула голову на прохладную стеклянную раму. Выдохнула с облегчением.

– Что ты делаешь?

Я вскрикнула на волне парализующего страха. Резко развернулась и оказалась лицом к лицу с отцом. Он был в майке и штанах, выглядел уставшим. В руке он держал стакан с чем-то янтарным и двумя кубиками льда. Озадаченное выражение на его осунувшемся усталом лице сменилось осознанием, а затем гневом.

– Что ты делаешь? – снова спросил он, медленно и четко произнося слова. Он кинулся к кухонному окну и посмотрел наружу. – Кто это? Кто здесь был?

– Никто, пап, – сказала я. – Вы с мамой орали, вот я и проснулась. Я спустилась, чтобы посмотреть…

Мои оправдания рассыпались под суровым взглядом отца.

– Это он, не так ли? Мальчик со свалки.

– Перестань его так звать. И нет…

– Зачем ты включала сигнализацию?

Прежде чем я успела ответить, отец схватил меня за предплечье и оттащил от окна. Я ахнула, почувствовав его сильную хватку. Раньше он такого себе не позволял.

– Папа, ты делаешь мне больно.

Он усадил меня на диван в гостиной, чуть не толкнув, и встал надо мной.

– С меня хватит, – сказал он. Его лицо покраснело. – Я говорил тебе не встречаться с этим парнем. И теперь он здесь? В моем доме? – он вытянул шею и прокричал через плечо: – Реджина, спускайся сюда. – Он повернулся ко мне. – Давай сюда свой телефон.

– У меня его нет.

– Неси его сюда.

– Нет, – ответила я, скрестив руки на груди. – Ничего не было. Ты ведешь себя как параноик.

Мама спустилась, завязывая пояс шелкового халата-кимоно вокруг талии. Ее волосы торчали во все стороны, а лицо было заспанным.

– Что здесь происходит?

– Он был здесь, – сказал папа.

– Кто? Боже, не тот же мальчик? – мама умоляюще посмотрела на меня.

«Да, – подумала я. – Тот мальчик. Который для меня все».

– Да, он был здесь, – сказала я грубовато, несмотря на то, что сердце колотилось в груди. – Джастин Бейкер. У меня здесь был Джастин Бейкер. Это все меняет? Теперь все хорошо? Здорово, тогда я иду спать.

Я собралась встать, но папа навис надо мной.

– Садись. Обратно.

Я села.

– Что такое, милая? – спросила мама. – Джастин? Он кажется таким милым…

И что-то во мне сломалось. Дамбу прорвало. Все эти секреты и ложь вырвались из меня, а усталость проникла внутрь. Я устала прятать Айзека, устала стыдиться его, устала слушать предубеждения родителей против него. Мне не нравилась надежда в глазах мамы, что это был Джастин. Взгляд отца, словно он размышлял, мог ли он заподозрить не того… Я упала с обрыва в быстрый поток внизу.

– Вы лицемеры, – выплюнула я. – Вам все равно, что меня мог трахать парень под вашей крышей. Вам только важно, правильный ли это был парень.

– Уиллоу, – голос отца был подобен горящему фитилю, который вот-вот взорвется.

– Айзек не просто «тот парень». Он – единственный. Он хорошо ко мне относится, вы и представить не можете…

– Я не хочу ничего представлять, – крикнул папа. – Ему девятнадцать. Тебе семнадцать. Ты ребенок. Я мог бы арестовать его за совращение несовершеннолетней.

Кровь отхлынула от моего лица, а тело показалось тяжелым, бескостным.

Это непроизносимое слово, которым я никак не могла заклеймить Ксавьера. Теперь отец заклеймил им Айзека. Казалось, меня сейчас вырвет.

– Нет, – сказала я семье. – Он этого не делал. Он никогда…

– Он пришел сюда, пока нас не было в городе, и вышел из твоей комнаты в четыре утра, но ничего не произошло?

– О боже, Уиллоу, – застонав, мама осела на стул рядом с диваном.

Мой взгляд метался между папой и мамой.

– Что с вами двумя не так? Почему вы такие злые?

– Знаешь, почему нам пришлось сократить поездку? – спросил папа. – Потому что из-за отца этого парня компания попала в новости. Наши аукционеры узнали о дегенератах-владельцах франшизы заправок Wexx. Моя работа – и причина, по которой нас сюда отправили, – заключается в том, чтобы разобраться с беспорядком, в который превратили бизнес подобные Чарльзу Пирсу. Он взял наше имя и логотип, измазал его дерьмом, а затем поджег. А теперь и его сын, выгнанный из старшей школы, трахает мою дочь под моей крышей?

– Дэниел, – сказала мама, побледнев. – Подожди секунду…

Папа резко повернулся к ней.

– Нет, не буду ждать. Тебе все это нравится? Что ты делала каждый день, пока она была на репетициях? Ты позволила этому произойти.

– Нет, папа, поверь мне, – закричала я. – Он хорошо ко мне относится. Он…

– Замолчи!

Я дрожала от страха, сидя на диване. Никогда еще я не видела его в такой ярости. Вены пульсировали на его шее.

– Ты встречалась с ним. Все это время. Выставляла меня дураком. Врала мне в лицо каждый раз, когда мы говорили.

Вспышка голубых и красных огней осветила окна. Глаза мамы расширились, и она опустила голову на руки.

– Боже, полиция. Что скажут наши соседи?

Я вся похолодела. Полиция. Айзека могут арестовать. Не будет премьеры «Гамлета». Никаких агентов по поискам талантов, которые дали бы ему шанс на лучшую жизнь.

– Отлично, – сказал отец. – Мы расскажем им, что произошло. Или, возможно, они его уже поймали.

– Рассказывать нечего, – сказала я. – Он спал в моей кровати, но на этом все. Мы просто спали.

– Перестань мне лгать, – сказал отец. – Или мы можем позволить копам обыскать твою спальню на предмет доказательств, что он тебя обесчестил под моей крышей?

Когда папа пошел открыть дверь, я взглянула на маму, застывшую, словно статуя, с бледным лицом. Лишь ее ногти стучали по ручке кресла.

Я уставилась на отца, дрожа всем телом, а потом со слезами обратилась к маме.

– Мам?..

– Ты должна понимать, – сказала она. – Он под таким давлением.

– Он ведет себя, как маньяк.

– Это не его вина. Знаешь, каким он становится, когда думает, что с ним не считаются. Мы только что узнали… – она прижала пальцы к губам.

– Мам, что? – я тяжело сглотнула. – О чем вы узнали?

Папа внесся обратно в гостиную с двумя полицейскими. Один был высоким, другой низким, и оба пугали размером и формой. У того, что повыше, на значке было написано «Мерфи», у второго «Андервуд». На бедре у них с одной стороны висели пистолеты, а с другой – дубинки. Их взгляды скользнули по мне вверх и вниз, отмечая мои короткие шорты, кофту без бюстгальтера. Эти двое мужчин прижали меня к дивану своей нависающей массой и пристальными взглядами.

Папа скрестил руки на груди и сказал:

– Миссис Чэмберс, соседка, видела, как молодой человек покинул наш дом через заднюю дверь. Она вызвала полицию, решив, что к нам вломились.

Я собралась с духом.

– Зачем она следила за нашим домом посреди ночи?

– Она услышала ссору твоих родителей, юная леди, – сказал Мерфи. – Хочешь рассказать нам, что произошло здесь сегодня ночью?

– И лучше рассказать правду.

– Ничего не произошло, – ответила я. – Мы спали. Вот и вся правда. Почему в это так трудно поверить, папа?

– Потому что он…

– Потому что он бедный? – воскликнула я, и слезы потекли по моим щекам. – Потому что его отец – пьяница? Что, если бы он был богат? Что, если бы ходил в частную школу? Если бы его отец был генеральным директором компании стоимостью в миллиард долларов? Ты бы тогда мне поверил?

Мама уставилась на меня, побледнев.

Выражение лица отца изменилось, в глазах появилось смятение.

– Мы сейчас не обсуждаем эти смехотворные гипотетические ситуации, – сказал он. – Мы говорим о том, что произошло сегодня ночью.

– Ничего не произошло сегодня ночью, – сказала я.

«Это произошло прошлым летом».

«Позвони в полицию», – говорила Энджи.

Теперь здесь были полицейские. Стояли в моей гостиной, огромные и представительные, отстраненные, со скучающим видом, разбирающиеся с семейной драмой в четыре утра. Я не ощущала от них ни злобы, ни сострадания. Никакой связи. Никакого чувства безопасности. Они заполнили комнату мужским безразличием к проблемам семнадцатилетней девушки. Как они отреагируют, если я скажу родителям правду о Ксавьере?

И я сразу же могла представить это с их точки зрения. Испуганная девушка, пойманная с бойфрендом в доме, говорит всем, что настоящее преступление произошло примерно год назад, с другим парнем, в другом городе, в другом доме. И доказательств нет. Это покажется худшим жалким способом отвлечь внимание.

Правда не навредит Ксавьеру. Они лишь разрушит все вокруг меня. Я стану предметом постоянных допросов с пристрастием, попыток доказать то, что доказать нельзя. Я буду отвечать «Я не помню» на вопрос за вопросом.

Я взглянула на отца.

– Ничего не произошло, – прошептала я. – Я все продолжаю твердить это, а ты не слышишь. Я произношу правду, и ты не слышишь.

Отец вздохнул и повернулся к офицерам.

– Вы не можете просто арестовать его или привести на допрос? Он обесчестил ее в моей…

– Прекрати это говорить, – закричала я с дивана. – Он не сделал мне больно. Никогда не делал.

Андервуд поднял руку ладонью ко мне.

– Вам нужно успокоиться.

– Технически это не изнасилование, сэр, – сказал Мерфи.

– Но ему девятнадцать. Ей только семнадцать.

Я смотрела, как эти люди, стоя надо мной, обсуждали меня, словно меня там не было. Я была там. И все же нет. Я находилась между сном и явью. Сходила с ума, потому что все было предельно понятно.

– По закону в Индиане допустимый возраст согласия – шестнадцать, – сказал Мерфи. – Но, если хотите, чтобы он ответил на пару вопросов, мы можем это устроить. Все еще ведется расследование о том, что произошло на заправке, и его фамилия не впервые оказывается в центре внимания.

Я не могла ни говорить, ни дышать, пока разворачивался другой сценарий. Айзека могут арестовать для допроса. Приведут в участок в наручниках. Сексуальное насилие добавится к списку преступлений, которые он никогда не совершал. Финальный акт в трагической истории его жизни. Истории, которой он никогда не желал.

– Нет, – сказала я, поднимаясь на ноги. Или попыталась. Колени подогнулись, и я села на ковер у папиных ног. – Ты не можешь так поступить. Пожалуйста, послушай меня. Я не… я больше с ним не увижусь. Обещаю. Он уезжает из города. Агенты по поиску талантов приедут посмотреть на его игру в «Гамлете». Он уезжает из Хармони. Пожалуйста, папа. Ему нужен этот спектакль. Не забирай его. Я обещаю, что больше с ним не увижусь.

Полицейские обменялись взглядами.

– Сэр?

– Папа, умоляю тебя.

Наступила тишина. Желваки отца ходили ходуном, пока он раздумывал.

– Спасибо вам, офицеры, – наконец сказал он, пристально глядя на меня. – Думаю, мы взяли все под контроль. Однако я оставляю за собой право передумать и отправить его в участок. Если я узнаю, что все еще хуже, чем утверждает моя дочь. Реджина?

Мама вырвалась из задумчивого состояния и поднялась, затянув шелковый пояс халата. Словно хозяйка худшей в мире вечеринки, она повела полицейских в прихожую.

– Спасибо большое, что приехали.

Я сидела на полу у ног отца. Волосы упали на плечи неаккуратными прядями, слезы высыхали на щеках.

– Он уезжает из города?

– Да, – прошептала я.

– Хотя его отец в больнице?

– Потому что его отец в больнице, – ответила я, глядя на ковер. – Айзеку нужны деньги, чтобы помочь отцу. А теперь еще больше, чем раньше.

– Он будет зарабатывать на жизнь актерством? – папа выплюнул слово, словно мусор. – Он и десять миллионов других? Все так просто?

– Ты мог бы помочь ему, – сказала я, поднимая голову.

– Зачем я стану это делать?

– Ради меня.

– После того, как вы вдвоем проявляли неуважение ко мне и моему авторитету бог знает сколько времени? Назови хоть одну причину.

Я назвала самую худшую причину. То, что, я надеялась, смягчит сердце отца и спасет Айзека и меня. Вместо этого я разрушила нас тремя словами.

– Я люблю его.

Мама только вернулась из прихожей. Она замерла, услышав мои слова, а затем схватилась за спинку стула. Она закрыла глаза и, щелкнув зубами, и рот.

Когда до отца дошел смысл моих слов, краска отлила от его лица. Дело было больше не в сексе. Не простом романе с местным плохим парнем. Безрассудной связи, которая закончится через несколько месяцев. Это была любовь. Это было будущее. Айзек останется в моей жизни, и отцу придется мириться с тем, кого считает недостойным имени Холлоуэй.

– Нет, не любишь, – сказал он, четко проговаривая слова. – Последние девять месяцев я смотрел, как ты ломаешь свою жизнь. Ты упустила все шансы поступить в достойный колледж, будучи на пути к Лиге плюща. Я не стану стоять и смотреть, как ты портишь остаток своего будущего с этим отребьем.

– Папа, перестань, – заплакала я. Сердце разбивалось в моей груди.

– Этот бред закончится сегодня ночью. Ты больше не станешь с ним видеться. Никогда, – он резко выдохнул, пробежав рукой по редеющим волосам, довольный собой. – Ранее я был опечален, Реджина, но теперь я рад, что мы переезжаем. Учитывая обстоятельства, думаю, именно это нам и нужно.

– Переезжаем? – спросила я.

– Да. Мистер Уилкинсон хочет, чтобы я занялся нашими канадскими операциями. Мы переезжаем в Эдмонтон в начале июня.

Я всхлипнула. Потом у меня вырвался смешок.

– Канада? – я снова засмеялась. – Нет.

– Да.

Смех превратился в новые всхлипы.

– Нет. Мы снова не переедем. Я не могу…

– Ты можешь и переедешь.

– Нет, – ответила я, поднимаясь на трясущихся ногах. – Я останусь здесь. Я могу жить с Энджи, пока мне не исполнится восемнадцать. Я никуда не поеду.

– Поедешь. И больше не увидишь этого Айзека.

– Ты не можешь так поступить. Не можешь остановить меня. Когда мне исполнится восемнадцать…

Папа схватил меня за плечи.

– Я твой отец, черт возьми, и последнее слово за мной. Ты с ним покончила. Если я услышу, что ты напишешь ему хоть сообщение, я устрою его арест за интимные отношения с несовершеннолетней, и весь мир об этом узнает. У Голливуда сейчас нулевая толерантность к сексуальным хищникам. Какой бы шанс начать карьеру у него ни был, по твоему мнению, он будет уничтожен. Я использую все доступные мне ресурсы, каждый контакт с прессой, каждую веревочку, за которую могу потянуть…

«…волью яд в их уши…»

– Когда я закончу, он не сможет получить работу даже в Макдоналдсе Лос-Анджелеса, не говоря уже о фильме.

– Почему? – воскликнула я хриплым шепотом. – Зачем тебе такое делать с ним? Со мной?

К моему изумлению, глаза отца наполнились слезами, и его хватка ослабла.

– Потому что я люблю тебя, – сказал он.

Я покачала головой.

– Ты не…

– Уиллоу, послушай меня. Я знаю такой тип людей. Я и раньше их видел. Я спасу тебя от целой жизни боли. Алкоголизм передается по наследству. Это лишь вопрос времени, когда неудача утащит Айзека на дно и он потащит тебя за собой. – Он всхлипнул, и голос зазвучал тверже. – И будь я проклят, если просто позволю этому произойти. Это для твоего же блага. У меня есть опыт. Я вижу общую картину. Ты – нет, потому что тебе семнадцать и ты думаешь, что влюблена.

Он отпустил мои плечи, отбросив меня, и все, что я чувствовала и хотела, так же легко, как если бы задул свечу.

– Что насчет пьесы? – выдавила я. – Мне было нужно… всего одно представление.

Он покачал головой.

– Нет, пока он там.

– Всего один спектакль? – попросила я. – Пожалуйста? Потом он… он уедет, и это… будет конец. А мы переедем, – я всхлипнула, икнув. – Папа, я обещаю, я… исправлюсь.

Наконец, заговорила мама, голосом тонким, как ниточка.

– Дэн, пусть выступит. Она так усердно работала. Месяцами.

Желваки отца снова задвигались. Гнев вытекал из него, напряжение ночи сменялось усталостью. И, возможно, жалостью.

– Премьера, – сказал отец. – Выступишь на премьере, и все, Следующие два дня ходишь только в школу, а потом домой. Больше никуда не ходишь.

– Ладно.

– В пятницу мы отвезем тебя в театр и потом домой. Вот так. После пятницы ты больше не увидишь Айзека Пирса. Или произойдет все, о чем я говорил.

Я кивнула, ощущая, что во мне что-то почернело и съежилось. То, чем гордилась бы моя бабушка.

Я хваталась за фитиль, но уже почти ничего не осталось.

Глава тридцать четвертая

Айзек

Три дня Уиллоу не отвечала на сообщения. Когда я звонил ей, никто не брал трубку. Утром в четверг я ходил взад и вперед по гостиной Фордов, раздумывая, не заехать ли в школу по пути в больницу. Марти советовал этого не делать.

– Если считаешь, что она молчит из-за отца, – сказал он, – держись подальше от школы.

– Что мне делать? – спросил я. – Мне нужно знать, что с ней все в порядке. Если ее отец узнал о нас, она выносит все это дерьмо одна.

– Подожди, – сказал Марти. – Верь.

Я не мог верить. Или терпеливо ждать. Я ощущал только ужасное давящая чувство, что что-то плохое произошло с Уиллоу. Это чувство скручивало мой живот до вечера пятницы, когда Уиллоу приехала в ОТХ за костюмом и макияжем. С другой стороны театра я смотрел, как она обменялась парой слов с Марти. Я вздохнул с облегчением, и на мгновение все было хорошо.

Потом сверкающая приветливая улыбка Марти исчезла с его лица. Опустив голову, с осунувшимся и бледным лицом, Уиллоу быстро ушла в женскую гримерку.

Я побежал к Марти.

– Что происходит?

– Она будет участвовать только в одном спектакле, – сказал он. – Сегодня вечером.

– Что? Почему?

– Не хочет говорить.

Я сжал кулаки.

– Это ее чертовы родители. Наверное, ее отец узнал, что я был там. Черт.

Марти впился в меня взглядом.

– Где ты был?

– Недавно я ночевал у Уиллоу дома. Их не должно было быть в городе…

– Боже, Айзек.

– Ничего не произошло, – сказал я. – Мы спали вместе… Я имею в виду, просто спали. По-настоящему спали впервые за многие месяцы. Вот и все.

Марти потер подбородок.

– Не знаю, – сказал он. – Возможно, сегодня вечером тебе лучше держаться от нее подальше. Дать побыть одной.

– Чтобы твой спектакль прошел без задоринки? – рявкнул я. И сразу же поднял руки. – Прости. Мне жаль. Я просто чертовски беспокоюсь за нее.

– Знаю. У тебя много проблем, но тебе нужно сосредоточиться. Агент по поиску талантов из Лос-Анджелеса подтвердил этим утром, что будет здесь. Постарайся изо всех сил. Сделай это для себя. И для Уиллоу, раз это ее единственный спектакль.

Я пошел в гримерную словно в тумане. Мне было плевать на агентов по кастингу или хороший спектакль.

«Боже, я такой придурок».

Я знал, что мне не стоило туда ехать. Но она была мне нужна. Я так ужасно вымотался, устал говорить всем, что в порядке. Я не был в порядке, так что я совершил глупость и поехал к ней.

Я все испортил.

Во время подготовки к спектаклю, разогрева и дыхательных упражнений Уиллоу оставалась в женской гримерке. Я отвел Лоррен в сторону, чтобы спросить, в порядке ли она.

– Она выглядит бледной и хрупкой, – произнесла Лоррен с королевской манерой. – Я думаю, что такой у нее процесс подготовки. Она тихая и пугливая. – Лоррен положила руку мне на сердце. – Думаю, нам предстоит великолепный спектакль.

Ничто из этих слов не помогло мне почувствовать себя лучше. У меня не осталось времени. Колеса премьеры уже задвигались. Разогрев, последняя воодушевляющая речь Марти, последняя проверка звука. Мы занимаем свои места. Публика заполняет зал с другой стороны занавеса. Но ни следа Уиллоу.

Я заставил себя сосредоточиться на тексте. Сотнях тысяч слов, которые мне предстоит сегодня произнести. Слов, давших мне убежище. Давших мне голос.

Но я хотел произнести только два слова «Мне жаль».

Или… «Я люблю тебя».

Я не видел Уиллоу, пока она не ступила на сцену в первом акте вместе с Джастином, ее братом. Лаэрт предупреждал Офелию держаться подальше от Гамлета, бояться его. Гамлет не мог дать ей обещанное им будущее. Он попал в ловушку своего рождения и не мог выбрать собственную судьбу. Что бы он ей ни сказал, она не поверит.

Затем Полоний, отец Офелии, вышел на сцену и сам начал поучать ее. Он объявил, что Офелия была слишком слаба умом, чтобы понять собственную ценность. Неспособной принимать собственные решения.

Ты не понимаешь себя саму…

Чувства! Пф, ты говоришь, как маленькая девчонка…

Выйди замуж, я научу тебя.

Считай себя ребенком…

Офелия терпела все эти высказывания, и это отражалось на ее лице. Все это проигрывалось на ее прекрасном лице. Публика была заворожена. Офелия таяла под давлением брата и отца. Ее любовь к Гамлету рассыпалась под весом их ожиданий. Уиллоу той ночью рассказывала историю своей жизни, как будто Шекспир написал эту пьесу для нее. Мое сердце разбивалось.

Я принес боль с собой на сцену с призраком, когда дух отца Гамлета рассказывает ему свою историю. О предательстве и убийстве. О яде, влитом в его ухо рукой брата.

Я пошел искать Уиллоу, как только ушел со сцены. Я нашел ее за кулисами, она сидела на перевернутом ведре в темноте, сложив руки на коленях. Она ахнула, когда я взял ее за руку, и сразу же отстранилась.

– Нет, Айзек, я не могу с тобой говорить.

– Тс-с. – Я отвел ее в темный угол, слабо освещенный знаком запасного выхода.

– Я не могу с тобой говорить, – повторила она срывающимся голосом.

– Уиллоу…

– Не могу. – Ее взгляд метался по темноте. Никогда я не видел ее такой хрупкой и нервной. Легчайший ветерок может сдуть ее.

– Ты можешь. Расскажи мне, что произошло.

Она покачала головой, широко раскрыв глаза.

– Не могу. Я пообещала, что не стану.

– Пообещала кому? Своему отцу? – я мягко взял ее за плечи. – Он заставляет тебя это делать. Почему? За что?

Она открыла и закрыла рот. Казалось, она чуть ли не паниковала, вырываясь из моей хватки.

– Мне нужно идти. Пропущу свой выход.

– Черт с пьесой, – сказал я. – Поговори со мной.

– Не говори так, – возразила она. – Здесь твои агенты по кастингу. Это твоя возможность…

– Это из-за долга моего отца? – спросил я. – Если так, то забудь. Я разберусь с этим.

– Нет, ты не понимаешь, – сказала она, с несчастным видом качая головой. – Все намного серьезнее денег.

– Расскажи мне тогда.

– Он уничтожит тебя.

– Да пошел он, – сказал я. – Я не боюсь его…

– А стоило бы.

– Почему?

– Потому что ты не понимаешь, с кем имеешь дело. – Теперь она казалась спокойной, словно со всем смирилась, а это было хуже лихорадочного страха. – Я сама была свидетелем того, на что способны люди с привилегиями, если захотят.

Я пробежал руками по волосам.

– Ты не веришь, что я смогу все исправить? Да?

– Ты ничего не можешь сделать, – сказала она, переходя на шепот. – И он увозит нас.

– Увозит?

– Его перевели в Канаду. Мы покинем Хармони через четыре недели.

Эти слова ударили меня прямо в грудь. Она не может поехать в Канаду. Она только начала выбираться из этого холода. Хармони был нужен ей, чтобы вылечиться.

– Он не может так поступить, – сказал я. Ярость обжигала горло.

– Может. Мне не восемнадцать, и даже если бы было…

– Тебе исполнится восемнадцать через пару месяцев.

Она покачала головой.

– Для него это не имеет значения.

– Так что ты хочешь сказать? Что все… кончено? Между нами? Навсегда?

Ее глаза светились в темноте, огромные и нежные.

– Надеюсь, что нет. Но…

– Но что? Мы будем ждать? Месяцами? Неделями? Сколько? Черт побери, Уиллоу… – Я схватил ее за руку, и она дернулась. – Останься. Останься со мной. Или Марти. Он примет тебя.

– Нет, Айзек. Тебе тоже нужно уехать. Сегодня вечером твой шанс на успех. – Она попыталась выдернуть руку из моей. – Ты делаешь мне больно, – прошептала она.

Я сразу же отпустил ее. Боль пронзила кожу. Она сдавалась. Выбирала его, а не меня.

Я терял ее.

– Мне нужно уезжать? – спросил я. – Ради чего? Что-то доказать себе? Что мне нужно сделать, Уиллоу? Сколько денег мне нужно заработать, чтобы смыть вонь свалки? Сколько будет достаточно для твоего отца? Для тебя?

– Ты знаешь, что это неправда, – сказала она. – Тебя всегда было более чем достаточно для меня.

– Тогда почему ты не сражаешься? – спросил я сквозь зубы. – Ты сдаешься. Позволяешь ему выиграть.

– Он уже выиграл. Если я не…

– Если ты не что? – Я снова взял ее за руку, пытаясь выжать из нее ответы, которые она не давала. – Ему-то что от этого?

– Айзек, не надо.

– Скажи мне, Уиллоу. Скажи мне сейчас. На что ты меня обменяла?

– Мне нужно идти.

Я притянул ее ближе, вдыхая ее, чувствуя ее тело в последний раз.

– Я бы все ради тебя сделал.

– Знаю, – сказала она. Ее слезы оставили мокрые следы на моей шее. – Мне жаль. – Она отошла на шаг. Потом еще один. – Прощай, Айзек.

Потом она побежала к сцене. Взрываясь, как комета, под светом и падая в объятия отца.

– О мой господин, мой господин, я так испугалась!

Пока ее плач лился на сцену, моя старая броня молчания закрылась вокруг меня.

«Больше никогда».

Больше я никогда так себя не выдам.

Я рассказал Уиллоу о том, о чем не говорил никому. Я отдал лучшего себя. И зачем? Она не стала за нас сражаться. Теперь я остался здесь стоять, один, беспомощный. Я не мог ей помочь. Я не мог сражаться за нас в одиночку.

Часть меня возненавидела ее. Но настоящая часть меня любила ее. Понимала ее. Я знал, что происходит на самом деле: все дело в ранах, нанесенных ей Ксавьером. Они только начали заживать, а затем, сам того не зная, ее отец снова открыл их.

Это не ее вина.

Как и смерть моей матери не была ее виной. Но я все равно ощущал потерю. Зияющую пустоту жизни без Уиллоу.

Я потерял ее, поэтому мои собственные слова ничего не значили.

Глава тридцать пятая

Уиллоу

Мы добрались до третьего акта, сцены первой. Конец Офелии и Гамлета.

Один из команды по реквизиту сунул мне в руку бусы, а затем передал свернутый пергамент, перевязанный красной лентой. Любовное письмо Гамлета, написанное рукой самого Айзека.

«Не ставь под сомнение мою любовь…»

Я выглянула через щель занавеса на зрителей. Мои родители сидели где-то в темном театре и смотрели спектакль. Как и агент по кастингу, который мог дать Айзеку новую жизнь. Мне нужно помочь ему. Если из этого кошмара может получиться что-то хорошее, так пусть Айзека ждет успех, которого и заслуживает его талант.

«И, может, однажды…»

Я не могла увидеть это «однажды». Все казалось безнадежным. Я могла лишь представить холодную снежную тундру, раскинувшуюся насколько хватало глаз. Я в центре ледяного вихря. А когда мне исполнится восемнадцать, что тогда? У меня не было денег. Всю свою жизнь я зависела от родителей. Теперь они поймали меня в ловушку.

Единственное, что я могла сделать – подарить Айзеку этот спектакль. Постараться из всех сил.

«Просто расскажи историю».

На сцене Айзек погрузился в свой внутренний монолог «Быть или не быть», исполняя его с обнаженной искренностью, заставляя публику вжиматься в свои сиденья. Его внутренний конфликт горел ярким пламенем в каждом слове. Попытки продолжать, в то время как он так хотел сдаться. Испытание борьбой, когда хотелось просто спать.

В конце публика затаила дыхание, пока одна пара рук не запустила спонтанные овации, пронесшиеся по всему театру. Никогда не слышала, чтобы такое происходило.

Айзек стоял на месте, пока все не стихло. Я вышла на сцену.

– Прекрасная Офелия, – сказал он. Его голос затих, и он добавил: – В твоих молитвах будут помянуты все мои грехи?

Гамлет кружил вокруг меня, сцепив руки за спиной. На нем были черные штаны, ботинки и камзол с золотой подвеской, пришитой на груди. Темный и опасный. Изливающий душу. Волосы всклочены, спутаны и кажутся неопрятными по сравнению с его аккуратным костюмом. На губах застыла напряженная, лишенная радости улыбка. Глаза глядели на меня с волнующимся морем любви, желания, гнева и боли.

– Боже, мой господин, как ваша честь поживает? – мой голос уже дрожал.

– Я смиренно благодарю вас, хорошо, хорошо, хорошо.

Дрожащей рукой я протянула письмо и ожерелье.

– Мой господин, у меня есть ваши подарки, которые я давно хотела отдать. Прошу, примите их.

Гамлет дернул подбородком, словно забавляясь.

– Нет, не я. Я вам никогда ничего не давал.

Он продолжал бродить вокруг меня, когда я снова протянула руку.

– Благородный господин, вы знаете, что давали. И с ними слова сладкого дыхания, созданные, чтобы сделать все ярче… – я проглотила слезы… – «Их аромат потерян, заберите их. Ведь благородному уму дорогие подарки кажутся жалкими, когда давший их оказывается жесток». – Я вложила ожерелье и письмо в его руку. – Вот, мой господин.

Гамлет забрал и то и другое, не останавливаясь. Его губы изогнулись в ужасной ухмылке, а смех звучал издевательски.

– Ха, ха! Вы честны?

– Мой господин?

– Вы справедливы?

От его постоянного движения у меня закружилась голова, ведь я пыталась удержать его взгляд.

– Что мой господин имеет в виду?

Гамлет пожал плечами, словно ответ был прост.

– Если вы честны и справедливы, то ваша честность не должна стать проблемой для вашей красоты.

– Разве может у красоты, мой господин, быть лучший спутник, чем честность? – спросила я.

Он отвечал, что красоте легче превратить девственницу в шлюху, чем честности сделать из шлюхи девственницу.

«Ты опоздала, – говорил он. – Вред уже нанесен».

– Это какой-то парадокс, – сказал он, и голос стал мягче, а шаги замедлились. – Но время предоставляет доказательства. – Он прервал свою медленную прогулку вокруг меня и удержал мой взгляд. В лице сквозила боль. Потом он опустил глаза на письмо, и я увидела, как они наполнились слезами.

– Я действительно когда-то любил вас.

Непрошенные слезы потекли по щекам.

– И правда, господин, вы заставили меня в это поверить.

Весь театр затаил дыхание. Воздух казался стеклянным, готовым разбиться на сотни осколков.

– Вам не стоило мне верить, – тихо сказал он. И разорвал письмо и красную ленту на кусочки. Они, подобно снегу и крови, упали на пол, когда он поднял взгляд на меня.

– Я вас не любил.

Его слова врезались мне в грудь и попали в самое сердце. Я вытянулась. Губы задрожали, когда вернулся холод, и тело онемело. Безразличие. И в этот раз я к нему потянулась.

«Отсутствие чувств, – подумала я, – предпочтительнее предстоящей боли».

– Я больше вас обманута, – сказала я с таким безразличием, на какое была способна.

Глаза Гамлета вспыхнули от моего грубого ответа. Его сдерживаемый гнев и боль вырвались потоком древних слов. Он подошел ближе, возвышаясь надо мной.

– Отправляйтесь в монастырь, зачем вам рожать грешников?

Он схватил меня за плечи, и я ахнула, удерживая его взгляд и не в силах отвернуться.

– Зачем таким людям, как я, ползать между землей и небесами? Мы отъявленные мошенники, все, не верьте ни одному из нас. Отправляйтесь в монастырь!

Его хватка стала крепче, когда он попытался восстановить дыхание и взять гнев под контроль. В глазах появилась мольба. Один шанс для нас.

– Где ваш отец? – спросил Гамлет, и его голос дрогнул, обнажая самого Айзека.

Пьеса исчезла. Исчезли и сцена, и театр. Публика сузилась до одного сиденья, где находился мой отец. Смотрел из темноты, как Айзек просил меня, молил меня в последний раз выбрать его.

Он думала, что это легко – не повиноваться отцу и любить его. Любить его вопреки всему. Но он не знал, о чем просит. Не знал о том, что знала я. Что мой отец мог с ним сделать. Глядя в его глаза, я увидела любовь ко мне и конец всего, ради чего он работал. Его мечты будут разбиты обвинениями моего отца. За ними стояли бесконечные ресурсы и влияние компании стоимостью миллиард долларов.

Я умру прежде, чем дам такому произойти, прежде, чем Айзек примет на себя преступление, в котором не виновен. А Ксавьер снова выйдет сухим из воды.

Этот выбор разрывал меня на части. Что бы я ни решила, я разрушу себя. Буду жить без Айзека. Или останусь с ним и буду смотреть, как он все теряет.

У меня не было выбора.

Мой отец был в зале, смотрел.

Я прерывисто вздохнула. Глазами умоляла о прощении, произнеся простую ложь, которая навсегда разделила нас.

– Дома, мой господин.

Глаза Айзека снова вспыхнули. Его пальцы разжались на моих руках, но не отпустили. Он повернулся лицом к аудитории. Софиты на сцене не дали бы ему разглядеть в толпе моего отца, но я знала, что обращался он к нему.

– Пусть двери закроются перед ним, – прошептал он, – чтобы он изображал дурака только в своем доме.

Айзек отпустил меня, и я упала на колени. Я должна была произнести строчку, но она затерялась, пока я пыталась дышать между душащими меня всхлипами. Айзек отвернулся, покончив со мной. Покончив с нами.

Потом он резко развернулся, дрожа. Он больше не мог сдерживать боль. Он дал волю словам, выплюнув их подобно пощечине.

– Если вы выйдете замуж, в качестве вашего приданого я дам это проклятие. Пусть вы будете целомудренны, как лед, чисты, как снег, вы не избежите клеветы.

Его срывающийся голос стал громче, а слезы наполнили глаза.

– Или если решите выйти замуж, выходите за глупца, поскольку мудрые люди слишком хорошо знают, – он ткнул пальцем в свое сердце, – что за монстров вы делаете из них!

Тяжело дыша, он стоял надо мной, пока я всхлипывала на полу. Собрав свою боль, призвав ее обратно и закрыв внутри. Он проговорил последнюю строку голосом, лишенным эмоций. Боли. Тоном, обещающим, что он станет молчать с этих пор.

– Прощайте.

Акт III

Над ручьем растет ива,

Чьи древние листья отражаются в стеклянном ручье.

Туда пришла она с красивыми гирляндами

Из цветов, крапивы, ромашек и длинных пурпурных цветов,

Которым легкомысленные пастухи дают имя погрубее.

Но наши холодные девы называют их «пальцами мертвеца».

Там на висящих ветках ее венок из водорослей,

Хватаясь за ветку, отломился завистливый кусочек,

Когда ее трофеи из водорослей и сама она

Упали в плачущий ручей. Ее одежды разметались

и как, русалку, подняли наверх,

И она пела обрывки старых песен,

словно не могла горевать,

Или подобно рожденному в воде

существу. Но вскоре

Ее одежды, наполненные водой,

Утянули несчастную прочь от мелодичного ложа

К смерти в иле.

Акт IV, сцена VII

Глава тридцать шестая

Уиллоу

Три года спустя…

Я проснулась липким летним утром в Индиане. Жар накрывал меня, подобно второму влажному одеялу. Кондиционер находился в длинном списке моих улучшений съемного дома в «Коттеджах». Я вернулась в Хармони только три месяца назад. Продукты и аренда съедали большую часть моей маленькой зарплаты в Общественном театре Хармони. У меня оставалось мало денег на ремонт дома.

Я скинула одеяла, чтобы воздух коснулся кожи. Кровать была все той же: королевского размера, с четырьмя столбами, из родительского дома в Эмерсон Хиллз. Она переехала со мной в Канаду, в Биллинг, Монтану, а затем в Остин, Техас. Три раза за три года отец переезжал, гоняясь за деньгами, которые приносит нефтяной бизнес. Мама наконец сдалась и вместо того, чтобы паковать и перевозить мебель при каждом переезде, настаивала на уже обставленных домах. Это было затратно и глупо, но это был ее способ протестовать против передвижений по всей Северной Америке.

Я не протестовала. У меня не было ни голоса, ни денег, ничего. Я лишь попросила забрать мою кровать, включая простыни и одеяла. Прижимаясь носом к простыням, вдыхая их запах, я представляла, что запах Айзека все еще здесь – бензин и дым, мята и крем после бритья.

– Айзек.

Его имя вырвалось, подобно вздоху, пока я лежала на кровати в коттедже, прижимая руку к сердцу. Как бы часто я ни думала о нем, а я постоянно думала о нем, боль в груди никогда не исчезала. Мне не становилось легче скучать по нему.

Я стряхнула грусть, прежде чем она утянула бы меня вниз, и выбралась из кровати. Я прошлась по полу из твердой древесины в жилой части здания, декорированной мной. Деревянные маски трагедии и комедии, которые я нашла на блошином рынке в Техасе. Разноцветный шайенский напольный коврик из Монтаны. Он мягко пружинил под ногами, пока я шла на кухню.

Я начала готовить кофе, и мой взгляд остановился на стихотворении, висящем рядом с кухонным окном. Энджи написала его в старшей школе на уроке английского мистера Полсона. Они прислала мне его в Канаду прежде, чем уехала в Стэнфорд.

Ива

Ее члены – длинные волосы

грустной девушки,

Тянущейся

к земле.

«Крепкий как дуб», говорят,

Но Ива сильнее.

Она гнется под бурей.

По ней бьют жестокие ветра.

Срывают листья

И уносят.

Ива сгибается, но не ломается.

Она может плакать,

но никогда

Не упадет.

Я улыбнулась, подняв кружку с кофе. Я делала каждый глоток с благодарностью и предвкушением. Я отсчитывала минуты до этих выходных, когда Энджи приедет на последнее представление «Кукольного дома» в ОТХ.

Я три года не видела лучшую подругу.

Я приняла душ, заплела волосы в длинную косу, спускающуюся по спине, и оделась в бледно-зеленый сарафан с желтыми ромашками. Марти не настаивал на дресс-коде в ОТХ, но мне нравилось выглядеть настолько профессионально, насколько позволял мой маленький бюджет.

Быстро позавтракав тостом, соком и кофе, я села на велосипед, стоящий перед крыльцом, и застегнула ремешок шлема. Грета, моя соседка, уже стояла в своем переднем садике с фартуком и перчатками и вырывала сорняки.

– Доброе утро, Грета.

– Guten Morgen, – она встала и потянула спину. – У меня для тебя свежий горох, – сказала она с сильным немецким акцентом. – Приходи, когда вернешься с работы.

– Обменяю на лимонад, – сказала я.

– Да, это было бы здорово.

На крошечном заднем дворике в горшке стояло маленькое лимонное дерево. Я гордилась и радовалась, наблюдая, как оно растет и приносит плоды. Яркие желтые солнышки в галактике зеленых листьев. Грета сказала, что оно не переживет зиму, но я поставила его в горшок не только для этого. Я хотела занести его внутрь, когда станет холодно.

Я не оставлю деревце умирать посреди льда и снега, позабочусь о том, чтобы ему было тепло.

В тот день лучи яркого солнца грели мое лицо. Люди ворчали, жалуясь на влажность Среднего Запада, но я наслаждалась ею. Мне хотелось тепла. Я повернула лицо к лучам, позволила им просочиться в мои кости и стереть ужасные воспоминания о Канаде, где я чувствовала себя такой потерянной.

Все, что я любила – Хармони, Айзека, Энджи, – вырвали у меня и растоптали. Долгие мучительные месяцы я была пассажиром в собственном теле. Ничего не чувствовала, потому что чувствовать что-то было слишком больно. Оцепенение было более легким вариантом, и я вернулась в темное холодное место, в котором находилась с того лета, когда Ксавьер напал на меня.

Родители не знали, что со мной делать. Мой восемнадцатый день рождения пришел и ушел, но у меня не было ни денег, ни работы, ни сбережений и никакого желания что-либо делать. Я целых три месяца пробыла в своей комнате, едва питаясь, принимая ванну или погружаясь в сон. Мама со слезами на глазах умоляла и просила. Папа сурово сказал перестать вести себя так, словно это конец света, и «собраться».

Я не понимала, как собраться. Я была сломана и разбита. Кусочки разлетелись по холодному океанскому дну. Не раз я представляла, как мое тело робота переносит меня к маленькому озеру позади дома в Эдмонтоне. Может, лед еще был недостаточно крепким и я услышала бы треск под ногами – выстрел в застывшем морозном воздухе. А секунду спустя лед провалился бы и уронил меня в черные воды.

Бонни МакКензи спасла меня.

Отец конфисковал мой телефон и ноутбук на несколько месяцев, отрезав меня от всего мира. Когда он наконец разрешил мне пользоваться новым телефоном, я позвонила Энджи холодным ноябрьским вечером. Она вернулась домой на День благодарения. Одно слово, произнесенное срывающимся дрожащим голосом, и она передала телефон своей маме.

Понадобилось много месяцев поздних ночных звонков и тайных сессий по скайпу, чтобы разбить мое оцепенение. Собраться. В январе я уже работала в магазине одежды в Эдмонтоне и, начиная с первой зарплаты до последней в бутике в Остине, копила деньги на возвращение в Хармони.

Теперь я встречалась с Бонни дважды в неделю: в ее офисе в центре города на Джунипер-стрит. Она была так добра, что не брала с меня деньги за время, и я поклялась однажды все ей возместить. У родителей я не просила ни копейки. Я больше не буду от них зависеть и не окажусь беспомощной без денег. Больше никогда.

Я поехала в центр на велосипеде. Мимо «Скупа», где туристы и местные заняли все столики, в театр. Я припарковала велосипед и взглянула на вывеску.

«Кукольный дом» Генрика Ибсена.

Последние спектакли на этих выходных!

Когда я вернулась в Хармони три месяца назад, первым делом я навестила Мартина. Возвращение в театр было подобно возвращению домой, и Марти обнял меня, словно великодушный добрый отец. Он собирался начать прослушивание на «Кукольный дом», пьесу о молодой женщине, которая устала от того, что ее пожилой муж обращается с ней, как с драгоценной куклой, и ломает устои XIX века, покинув его, чтобы найти себя.

Мартин решил, что я идеально подхожу на эту роль. Нора была противоположностью Офелии. Отец и муж обращались с ней, как с игрушкой, но она не сдалась, а дала отпор. И я медленно училась давать отпор. Пьеса показала мне путь. Терапия Бонни восстанавливала мою разрушенную самооценку. А Хармони подарил мне спокойствие, чтобы это могло произойти.

В темном прохладном фойе я помахала Фрэнку Дариану, нашему помощнику режиссера. Он помахал в ответ из театральной кассы, где готовился к пятничному спектаклю.

В самом зале огни низко висели над сценой, отбрасывая на декорации жутковатые тени. Стулья и столы XIX века из дома состоятельной семьи создавали атмосферу дома с привидениями, который словно ждал, когда Лен, Лоррен и я оживим его.

Я нашла Марти наверху в офисе с грудой бумажной работы на столе. Как всегда.

– Привет, милая, – сказал он. Из профессиональной этики он называл меня «милой» только тогда, кода мы были одни. Я была не против отеческого отношения. Мартин был мне лучшим отцом, чем мой собственный.

И Айзеку.

– Привет, Марти. Какие новости?

– Ничего хорошего, боюсь, – сказал он. – Городской совет хочет выдвинуть предложение объединить весь квартал, включая театр. Это привлечет инвесторов для реставрации.

– Ты не думаешь, что тебе повезет с каким-то добрым инвестором, который позволит тебе руководить ОТХ, как ты захочешь?

– Это было бы большой удачей, – отозвался он. – Меня больше беспокоит, что нам попадется какая-то бесчувственная корпорация, которой наплевать на то, что я пытаюсь здесь сделать. Тупо, как вы, молодые, любите говорить. Особенно учитывая, что мы только встали на ноги, благодаря Айзеку, – он взглянул на меня. – Тебе неприятно, что я упоминаю его?

– Ты спрашиваешь меня каждый раз, и ответ всегда один и тот же, – сказала я. – Нет.

Его имя причиняло дикую боль, словно я нажимала на синяк, который никогда не заживет. И в то же время мне нравилось слышать, что Айзек заботится об ОТХ издалека.

Как и было предсказано, агенты по кастингу забрали Айзека после «Гамлета» и сразу же отправили в Калифорнию. Он получил маленькую роль в большом фильме, и его зарплата помогла ОТХ расплатиться с долгами и арендой.

Я подняла несколько чеков, уложила их в папку, опустив взгляд, и спросила:

– Как он? Все еще нет новостей?

– Ни слова, – сказал Марти. – Думаю, нам стоит почитать какой-нибудь журнал. Только так я получаю новости о нем.

– Его последний фильм хорошо приняли. Отличные отзывы.

– Ты смотрела его?

«Долгий путь вниз» крутили в «Гилд Муви Хаус» неделями, но я так и не набралась храбрости купить билет.

– Нет, – сказала я. – Я не готова. А ты?

Он грустно улыбнулся.

– Шесть раз, – он похлопал меня по руке. – Он теперь ни с кем из нас не общается, милая. Со мной, тобой, Брэндой и Бенни. Я даже не могу поблагодарить его за деньги. LLC переводит деньги каждый месяц, а все письма, что я пытался отослать… – он пожал плечами. – Ничего.

– Мне жаль, – сказала я. – Я знала, что он… недоволен мной, но никогда не думала, что он и от вас отдалится.

– Это не твоя вина, милая, – сказал Марти. – Так он поступает. Так справляется с потерей. Он закрывается в себе и выплескивает эмоции только на сцене. В эти дни на съемочной площадке.

Он увидел, как боль промелькнула на моем лице.

– Я знаю, что это больно. Ты сделала, что должна была, по твоему мнению, чтобы защитить Айзека. А теперь перед ним блестящая карьера и он зарабатывает кучу денег, как и планировал. А тебя, дорогая, тоже ждет блестящая карьера. Твоя Нора гениальна.

– Нет.

– Раз не веришь мне, – он кинул мне газету «Трибуна Хармони» на колени. – Вера Реддин говорит, что ты превосходна, а эта женщина все ненавидит.

Я улыбнулась и отложила газету.

– Это хорошая пьеса для меня. Как раз то, что мне было нужно.

Пьеса, театр и Мартин Форд – именно то, что мне было нужно. Еще один шаг на пути к исцелению. Меня трясло от страха потерять его или ОТХ из-за реновационных планов городского совета.

– Нам нужно разобраться с этой ситуацией с городским советом, Марти, – я прочистила горло. – Айзек может помочь?

– Совет говорит, что проект может стоить миллионы. Не думаю, что у него есть такие деньги, – он печально улыбнулся и поднял руки. – А даже если бы я хотел попросить его, я не знаю, как с ним связаться.

* * *

Направляясь домой после работы на велосипеде, я чувствовала, как горло сдавливает от слез. Я так болезненно скучала по Айзеку, словно меня били в грудь с каждым сердцебиением. Этим днем у меня не была назначена встреча с Бонни, и я сожалела об этом.

Дома мы с Гретой уселись на мое маленькое крыльцо. Мы разделили графин с домашним лимонадом и ели горох прямо из стручков. Солнце уже садилось над Хармони, а светлячки мерцали, летая среди кустов можжевельника, разделяющих наши дома. Цикады оглушали – волны жужжания накатывали и отходили подобно приливу. Дети играли во дворе. Соседские кошки бродили тут и там или грелись в последних лучах солнца. Мы с Гретой почти не говорили. Нам не нужно было. Вечер стоял тихий. Теплый. Мирный. Все, что мне было необходимо.

Почти.

Кода солнце село, Грета упаковала корзины и пожелала доброй ночи. Мой телефон лежал в доме на кухонной стойке, раздался звук входящего сообщения. Я пропустила звонок и голосовое сообщение от папы. После выходки в Техасе Росс Уилкинсон отправил их обратно в Манхэттен. Они проделали целый круг и вернулись туда, откуда начинали, только в этот раз без дочери.

– Привет, Уиллоу. – Голос папы всегда казался напряженным в таких сообщениях. Словно он пытался перебраться через валун вины. – Мы с мамой хотели узнать, как у тебя дела. Она рассказала мне о твоей работе в театре, попытке его восстановить и… типа того. Стоящее предприятие, – он закашлялся. – Мы надеемся прилететь на последнее представление. И, надеюсь, это не слишком самоуверенно, но мы планировали устроить небольшую вечеринку для тебя, твоих коллег и постановщика в отеле «Ренессанс», в Брэкстоне. – Пауза. – Надеюсь, ты придешь. Пожалуйста, дай нам знать о своем решении. Ну, ладно тогда. Пока.

Я опустила телефон. Мне не нужна была вечеринка. Я даже не была уверена, что хочу, чтобы родители присутствовали на спектакле. Мы медленно отстраивали осторожные отношения, хотя глубоко в душе я подозревала, что ничто уже не будет прежним. Бонни сказала, что прощение нужно для собственного спокойствия, а не для того, кого ты прощаешь, но я еще не была готова.

А голос папы лишь добавил больше болезненных воспоминаний в хаос моего сердца. А молчание Айзека оглушало еще сильнее.

Я села на маленький голубой диван, открыла ноутбук и нашла в поисковике его имя. Я пролистала статьи о фильме «Долгий путь вниз». Статья за статьей восхваляли потрясающую игру Айзека Пирса – «поразительного актера, играющего с невероятной искренностью», по словам «Лос-Анджелес таймс». Текст перемежался с фотографиями. Теперь ему исполнилось двадцать два, и он стал еще красивее, чем раньше.

Я просмотрела статьи на сайтах таблоидов, потому что мне нужно было знать.

Я увидела еще больше фотографий Айзека, застигнутого в барах и клубах, на разных мероприятиях в Лос-Анджелесе. Он всегда был один с сигаретой в уголке рта и жестким блеском в глазах. Его часто сравнивали с молодым Джеймсом Дином. Размышляли, был ли он геем. Отсутствие женской компании не прошло незамеченным в Голливуде.

Или мной.

Было безумием считать, что он воздерживается от женщин ради меня. Я разбила ему сердце. Скорее всего, он просто осторожно относился к своей личной жизни. Защищал ее от внешних угроз.

И кто мог винить его?

И все же во мне горела надежда, маленькая и хрупкая. Дрожащими руками я снова взяла телефон и пролистала контакты в поисках номера Айзека. Раздался один гудок, прежде чем прозвучало голосовое сообщение: «Нам жаль, но данный номер больше не обслуживается».

Хотя это было глупо и безнадежно, я набрала сообщение.

A2, С2

– Не ставь под сомнение мою любовь, – прошептала я, словно молитву.

Я нажала «отправить».

Сразу же появился маленький восклицательный знак в кружочке.

«Это сообщение не может быть отправлено».

Это сообщение было отправлено. Просто его нельзя получить. Уже три года.

И все равно надежда горела во мне.

Я продолжала звонить ему, посылая свои мольбы в пустоту.

Ответа нет.

Глава тридцать седьмая

Айзек

– Договорились, друг мой, – сказал Тайлер Данкан. Повесив трубку в своем офисе на бульваре Уилшир, мой менеджер довольно улыбнулся.

– Теперь ты на семь миллионов сто тысяч богаче, – он пробежался рукой по золотистым волосам. Золотые часы «Ролекс» на его руке блеснули в ярких золотых лучах солнца Лос-Анджелеса, проникающих через окна. Тайлер напоминал мне Мэттью Макконахи – такой же сияющий, энергичный и вечно улыбающийся. Полная противоположность мне. Просто находиться рядом с ним было утомительно.

Потом его слова дошли до меня.

– Семь миллионов?..

Он широко улыбнулся.

– Минус наши пятнадцать процентов, пожалуйста и спасибо.

– Боже.

– Неплохо, неплохо, неплохо, – сказал Тайлер. – Особенно учитывая, что это только твой второй фильм крупной студии, – он сложил руки перед собой и склонил голову. – И давай не забывать, что позже тебе придут проценты. На твой банковский счет прилетит маленький приятный сюрприз, когда ты меньше всего ожидаешь этого.

– Семь миллионов сто тысяч, – повторил я. – У меня на счету семь миллионов долларов? Прямо сейчас?

Тайлер сцепил пальцы на затылке и закинул ноги в ботинках Ferragamo на стол.

– Да, правда, старик.

Я кивнул, думая, насколько это сюрреалистично. Я заработал много денег на своем первом фильме, но не столько же. Когда я приехал в Голливуд с агентом по кастингу, который увидел «Гамлета», он помог мне получить маленькую роль в хорошем фильме, который принес мне полтора миллиона долларов. Поразительные деньги для человека, имевшего дело с суммами, состоящими не более чем из четырех знаков.

«Но семь миллионов?»

Учитывая, как я ненавидел работать на камеру, это удивляло еще больше.

Я ненавидел непрерывные дубли. Постоянные «стоп» и «снимаем». Ненавидел рассказывать историю не по порядку перед съемочной командой и звукооператорами. Во время съемок первого фильма я был уверен, что моя неприязнь к процессу отражается на моем лице и в каждом кадре. Но публике я понравился. Голливуд принял меня.

– И ты действительно нравишься женщинам, – сказал Тайлер, когда мы только встретились. – Ты смесь Джеймса Дина и Генри Кэвилла. Голливудский красавчик, но от тебя веет опасностью жесткого плохого парня. Чистой воды привлекаловка, друг мой.

Мне было плевать на маркетинговый ход, если я мог заработать деньги, чтобы уйти из этого чертового бизнеса.

Теперь я мог.

Мне было почти жаль Тайлера. Он думал, что напротив него сидит «Новая Большая Звезда», но с меня хватит. 7, 1 миллиона более чем достаточно, чтобы выплатить долги отца Wexx. Я не был связан ими, но мой отец умер с этими долгами, тянущими его вниз, как призрачные цепи. Капля в ведре, о которой они забыли. Но для меня это имело значение.

– Черт возьми, – выдохнул я. Я уже выплатил ипотеку мамы Бенни и теперь мог помочь Бенни попасть в колледж. Я мог позаботиться о том, чтобы Марти смог распоряжаться ОТХ, как хотел. А Уиллоу…

Я мечтал о семи миллионах, когда говорил ей, что вернусь в Хармони.

Грудь сдавило. Тайлер увидел, как я тру одно и то же место.

– Что такое, дружище? Небольшое несварение? Трудно проглотить тот факт, что ты настоящий миллионер? Привыкай. – Он постучал пальцем по журналу Variety, лежащему на его столе из стекла и красного дерева. – Читал отзывы? Мой телефон просто разрывается из-за тебя. Что подводит меня к настоящей причине нашего личного разговора. – Он наклонился над столом. – Ты готов к этому? Квентин Тарантино хочет встретиться с тобой. Квентин-чертов-Тарантино.

Я поднялся на ноги.

– Ага, спасибо, Тайлер, – ответил я рассеянно. – Мне нужно идти.

– Подожди, что?

– Будем на связи.

Тайлер уставился на меня.

– Будем на связи? Что это значит? – он рассмеялся голливудским смехом, таким подхалимным, которым он разражался, когда я не говорил ничего смешного. Мне это тоже очень не нравилось.

– О, понимаю, – сказал он. – Хочешь отпраздновать? Согласен. Давай найдем девчонок и напьемся…

– В другой раз.

Он окликнул меня, но я едва его слышал. Мне нужно было ко всем чертям убираться из этого офиса, чтобы подумать. Я оставил позади роскошные апартаменты и вышел на асфальт под суровое солнце Лос-Анджелеса. Это не было похоже на присущую Индиане влажность, которая была причиной пышной растительности. Казалось, что жар пустыни пытался погасить во мне искру жизни.

Я прыгнул во взятый напрокат Land Rover. Тайлер убедил меня, что в Лос-Анджелесе это вариант пикапа. Мой Dodge остался в Хармони пастись на свалке.

На Land Rover было приятно ездить, а моя квартира с четырьмя спальнями в Западном Голливуде была чертовым дворцом по сравнению с трейлером на свалке. Но и то и другое казалось тратой денег. Мне не нужно было много. Я скучал по своему пикапу. Скучал по старому дому Марти и кладбищам с неровными надгробиями и лабиринтами из живой изгороди…

Я скучал по Уиллоу.

Сегодня я это сильно ощущал. Сильнее, чем за три года моего отсутствия. Обычно это чувство било по мне, подобно молоту. Теперь оно поднялось из глубин, где я похоронил потери и боль моей жизни. Теперь, когда я мог вернуться в Хармони, как и обещал, я вспомнил обо всем, что мог бы сделать. Мечта и надежда угасли, но реальность лежала передо мной, если бы я захотел за нее ухватиться.

Я проехал на внедорожнике без пробок к огромной, по стандартам Лос-Анджелеса, квартире. Четыре голые стены и пол из твердых пород дерева. Склад стоимостью в 12000 долларов в месяц с панорамным видом на город, который все еще не казался моим. Лос-Анджелес был добр ко мне, но не был домом.

Я пошел в свой кабинет, который служил лишь комнатой, где я хранил ноутбук. Комнат у меня было больше, чем вещей, которые я мог туда положить. Мне даже и ноутбук был не нужен, но Тайлер сказал, что мне необходим доступ к электронной почте и телефон получше. Мой старый телефон, номер которого был у Уиллоу, я выкинул в урну в Далласе во время остановки по пути из Хармони.

Ни электронной почты. Ни телефона. Никакого способа для нее связаться со мной, даже если бы она захотела, а я не шевельнул и пальцем, чтобы найти ее. Я полностью вычеркнул ее из своей жизни.

Я опустил голову на руки.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – собственный голос эхом отразился от стен. – Что, черт возьми, ты делал?

Тогда это казалось правильным. Боль была свежей и настоящей. Я терял Уиллоу, смотрел, как она выскальзывает из моих рук на премьере «Гамлета», и чувствовал, что кто-то снова и снова стреляет мне в сердце. После жизни, полной несчастий, я, наконец, нашел что-то хорошее и идеальное, и оно распалось на части. Я не смог остановить этот процесс. Поэтому я сделал единственное, что умел.

Убрался оттуда ко всем чертям и не оглядывался.

Первые месяцы были подобны агонии, но с каждым днем в стене между мной и старой жизнью и всеми в ней – Марти, Брендой, Бенни, Уиллоу – появлялось все больше кирпичей. И наконец, стена поднялась на километры толщиной в года. Я приезжал в Хармони только на похороны отца. Я оставался там, только чтобы увидеть, как его положат рядом с мамой, а затем снова уехал за стену.

Теперь она рассыпалась в песок.

«Еще не слишком поздно», – всегда говорил Марти. Но что, если это так? Что, если с ней произошло что-то ужасное?

Я открыл ноутбук и вбил имя Уиллоу Холлоуэй в «Гугл».

И вот она. Сразу же сверху страницы. Моя девочка.

Чертовы слезы жгли глаза. Отзыв из «Трибуны Хармони» на «Кукольный дом», поставленный, конечно же, в ОТХ.

Уиллоу Холлоуэй (20) великолепно исполняет роль Норы. Нежная, почти хрупкая молодая женщина стоически справляется с патриархальными устоями ибсеновской Дании 1870-х.

– Дания, – хрипло пробормотал я, а надежда, гордость и любовь вспыхнули в груди. – Мы не уехали из Дании, не так ли, малышка?

В последнем акте пьесы выразительное лицо мисс Холлоуэй передает перерождение Норы Торвальд. Не дочери, жены или молодой матери, а женщины, человека. Поразительно смотреть на это изменение, доказывающее, что дебютное выступление в «Гамлете» три года назад не было простым везением.

В конце статьи размещалась фотография Уиллоу в платье с высоким воротником, словно душащим ее. Она улыбалась Лену Хостетлеру, который играет ее мужа Хельмера. Эта улыбка казалась милой и пассивной, но в глазах горел огонь. Она все еще сражалась.

Я тяжело сглотнул и захлопнул ноутбук.

– Ну вот, Пирс. Теперь ты знаешь, где она, – произнес я. – Она вернулась домой.

Я вышел из кабинета и упал на пустую королевского размера кровать. Ни одна женщина не лежала на этом роскошном предмете искусства. Когда я только приехал в Лос-Анджелес, я пытался ходить на свидания. Забыть Уиллоу и потеряться в ком-то другом. Но я сидел напротив прекрасной кандидатки и ничего не чувствовал. Ни желания. Ни интереса. Ни даже простой похоти.

«Я так сильно скучаю по ней. Я так сильно люблю ее».

В субботу последний спектакль «Кукольного дома». Я попытался побороть желание прыгнуть на следующий же самолет. Попытался игнорировать шанс оказаться в одной комнате рядом с Уиллоу. Чувство самосохранения и не знаю, что еще, все же удерживало меня. Здесь моя жизнь была пустой. Но если я вернусь в Хармони, будет ли нам что еще спасать?

«Она прекратила наши отношения сама, – напомнил я себе. – Она вычеркнула тебя из своей жизни и не сказала почему». Ни просьбы о помощи, ни второго шанса. Никакого сопротивления бредовым идеям ее отца. Она выбрала его.

Я тысячу раз прокручивал нашу последнюю сцену на премьере «Гамлета» в своей голове. Несмотря на боль и гнев, вызванные воспоминаниями, разрывающее сердце, мучительное выражение лица Уиллоу не менялось. Тем вечером я ослеп из-за своей боли и не видел этого. Но и она умирала внутри. Потому что любила меня.

«Сначала была любовь».

– Черт… – я провел руками по лицу, потом сел, вскочил и поспешил в кабинет.

Теперь, когда я знал, где она, желание увидеть ее превратилось в жуткий голод. Простая правда состояла в том, что я умру с голода без нее.

Может, она ненавидит меня или, хуже, станет игнорировать, но…

«В любом случае я увижу ее игру. И все. Начну с этого и посмотрю, что произойдет».

Я набрал Тайлера. Он ответил после второго гудка.

– Что случилось, бро? Передумал насчет вечеринки?

– Нет, старик. Послушай, я уеду из города на несколько дней.

– Ладно, – медленно и осторожно произнес Тайлер. – Когда ты вернешься?

Я закрыл глаза и представил Уиллоу в лабиринте из живой изгороди. За ее спиной садилось солнце, освещая ее волосы, а ее глаза были полны любви ко мне.

– Если все пройдет хорошо? – сказал я. – Никогда.

Глава тридцать восьмая

Уиллоу

Казалось, суббота поспешно приближалась. Марти добавил спектакль «Кукольный дом» в четверг вечером в последнюю минуту, чтобы я, Лену и Лоррен, которая играла в пьесе мою лучшую подругу Кристин, могли выступить еще раз. Билеты раскупили за несколько часов. Вечер пятницы тоже был распродан, и пока зал стоя аплодировал нам, я постаралась насладиться этим мгновением и удержать его в памяти. Осталось всего одно выступление.

Днем я пошла в «Скуп», чтобы встретиться с Энджи. Сердце гремело в груди, а радость лилась из меня маленькими взрывами смеха. Я оставила велосипед у ресторана. Мы с Энджи общались и переписывались, но из-за ее напряженного графика в Стэнфорде и постоянных перемещений моего отца мы три года не виделись вживую.

Я открыла дверь кафешки и увидела ее за столиком для двоих, сидящую лицом к двери. Про себя я отметила, что теперь она носит очки, а ее кучерявые волосы чуть короче, кожа чуть бледнее после долгих часов учебы.

Потом я разрыдалась.

Она выскочила из-за столика, обняла меня, и я крепко прижала ее к себе, рыдая на ее плече. Годы разлуки с ней нахлынули на меня, и я едва могла устоять на ногах.

Я отодвинулась, чтобы вытереть слезы и посмотреть на нее. На футболке было написано: «Я соблазню вас своей неловкостью». Я засмеялась, а потом снова расплакалась.

Мы стояли прямо посреди кафе, обнимая друг друга, пока не услышали, как маленькая девочка за соседним столиком спросила:

– Мама, что не так с этими леди?

– Ты слышала, Холлоуэй? – спросила Энджи, наконец отстраняясь и вытирая глаза. – В первый и последний раз кто-то называет меня леди.

Я снова засмеялась, но смех грозил превратиться в слезы. Мы быстро сели за столик, смеясь и держась за руки, и схватили салфетки. А потом нам понадобились дополнительные салфетки.

Я покачала головой, глядя на нее.

– Черт побери, Энджи, я так скучала по тебе.

– Я тоже скучала по тебе, подруга. Так здорово видеть тебя. Встретиться с тобой. Круто выглядишь.

– Спасибо, – сказала я. – Я прошла длинный путь, чтобы выглядеть презентабельно.

– Как ты по правде? Как дела с родителями? – спросила она, готовясь к ответу.

– Странно, – сказала я. – Папа подлизывается. Думаю, после нескольких месяцев в Канаде его глаза открылись и он увидел, в каком я состоянии. Он наконец осознал, какой вред причинил. Он ожидал, что моя боль уйдет. А она не ушла. Я не поборола свои чувства к Айзеку, – я пожала плечами и взглянула на свои руки. – Мне двадцать лет, и я все еще люблю его.

– Ох, милая, – Энджи взяла меня за руку через стол.

– Думаю, это не имеет значения.

Ее темные глаза вспыхнули от гнева.

– Айзек же должен был знать, что тебя заставили с ним порвать, да?

– Наверное, да. Я так и не сказала ему, чем мой отец угрожал. Это было ужасно, настолько неправильно… Я боялась, что это вынудит Айзека остаться в Хармони. Остаться и сражаться за нас и в конце концов все потерять. Его будущее. Я не могла позволить этому произойти. Он бы потом ненавидел меня, – я вздохнула. – Я рада, что он уехал, я просто… думала, что он свяжется со мной в какой-то момент. Думаю, ему было слишком сложно. Он уже и так много потерял.

– Как насчет того, что потеряла ты? – вырвалось у Энджи. Она помогла мне справиться с темными месяцами после того, как отец увез нас из Хармони, и я знала, что все это время она сдерживалась, не говоря об Айзеке. – Так вот оно? – спросила она, стараясь сохранять спокойствие. – Ты прощаешь его. Просто так?

– Все не так просто, – сказала я. – Не «да» и не «нет», все… сложно. Да, мне больно, и я злюсь на него. Но нас заставили сделать то, чего мы не хотели. Теперь мы живем с этим. Он справляется так, как умеет, и я тоже. Наконец. Я добралась обратно. Я вдали от родителей и могу начать все заново.

Энджи покачала головой.

– Три года, Уиллоу.

– Знаю, – сказала я. – Не спорю, что мне больно. Так и есть. Я с каждым днем становлюсь сильнее, но бесполезно говорить, что я не люблю его и не скучаю.

– Кажется, кто-то говорил с моей мамой.

Я засмеялась и огляделась.

– Где Бонни? Разве она к нам не присоединится?

– Она хотела дать нам время побыть вдвоем. Но она придет на спектакль сегодня вечером. Ни за что не пропустит его. Слышала, ты просто рвешь какого-то Ибсена.

– Не знаю, но мне нравится. И спектакль мне помогает. Но боже, хватит уже этой фигни. Как Стэнфорд? Как Нэш?

Мы заказали бургеры и ели, пока Энджи рассказывала мне все подробности. Нэш учился в Пенсильвании. Они с Энджи каким-то образом умудрялись поддерживать отношения на расстоянии, пока она изучала робототехнику и медицину в Стэнфорде.

– Я буду учиться в колледже до восьмидесяти, – сказала она. – У меня останется год настоящей практики до того, как сдохну.

– Но это будет полноценный год.

– Да, конечно. Типа… золотой.

Мы несколько часов болтали и смеялись, и я почувствовала, как еще одна часть меня, разбитая и разбросанная по Северной Америке, вернулась на место.

Мы вышли на улицу и снова обнялись.

– Пока, дорогая, – сказала она. – Увидимся вечером после того, как ты всех сразишь.

Она повернулась, чтобы уйти, но я схватила ее за руку, смаргивая слезы.

– Прежде чем я встретила Айзека, прежде чем прошла прослушивание на «Гамлета», прежде чем я получила все хорошее здесь, у меня была ты. Ты стала первым человеком, прорвавшимся через стены, которые я выстроила вокруг себя после этого дерьма с Ксавьером. И я просто хочу поблагодарить тебя за это.

– Черт, Холлоуэй, – сказала Энджи, вытирая слезы.

– Ты спасла жизнь, МакКензи, понятно? – сказала я. – Ты спасла мою жизнь, черт возьми.

Энджи снова притянула меня к себе.

– Сделай мне одолжение? – попросила она, шмыгая носом.

– Все что угодно.

– Скажешь все это в Стэнфорде? Потому что это спасет меня от тонны дерьма в виде оплаты медицинского обучения.

* * *

Я встретила родителей в фойе ОТХ в шесть пятнадцать. Было неуютно приглашать их в мой маленький коттедж. Теперь я больше не зависела от них и их железная хватка на мне ослабла. Как и мое желание простить.

Они встретили меня в фойе театра слишком широкой улыбкой и громкими разговорами.

– Я так рад, что ты позволила нам устроить вечеринку для труппы после выступления, – сказал отец.

– Это мило с вашей стороны, – ответила я.

– Да, думаю, все пройдет хорошо, – сказала мама. – Отель «Ренессанс» очень красивый. Разве не здорово?

Забавно, как все было здорово в Хармони теперь, по сравнению с тем временем, когда Средний Запад был ниже ее достоинства. И мне сразу же стало жалко их.

– Будет здорово, – сказала я. – Спасибо, что приехали. Мне нужно готовиться. Надеюсь, вам понравится спектакль.

Боже, прозвучало, как запись перед спектаклем.

– Уиллоу, – сказал отец. Казалось, он собирался взять меня за руку. – Я просто хотел, чтобы ты знала, что я горжусь тобой, – добавил он, засунув кулак в карман. – Отзывы были положительными. И ваша работа с мистером Фордом по поддержанию театра как живой истории города очень похвальна.

Он опустил глаза, а затем заставил себя встретиться со мной взглядом.

– Мне важно, чтобы ты поняла, что я горжусь твоими достижениями. И поэтому тебя кое-что ждет на вечеринке. Небольшой сюрприз.

На лице мамы застыло странное выражение, и она толкнула отца, нервно рассмеявшись.

– Давай не портить сюрприз, и не заставляй ее нервничать.

– Да, правда, – сказал отец. – После спектакля. Ни пуха ни пера.

Они ушли в зал до того, как я успела сказать им, что не хочу сюрпризов. Вечеринки и так уже хватит. Я согласилась на нее, потому что труппа заслужила праздник лучше, чем бургеры и картошка фри в «Скупе».

Я пошла за кулисы готовиться к спектаклю: нужно было заняться макияжем, волосами и костюмом. Труппа собралась на сцене для разогрева. Ими руководил Мартин, играющий Крогстада. За занавесом мы слышали, как зрители заходят в зал.

– Пусть аплодируют стоя, – сказал Марти. – Ни пуха ни пера.

– Сделаю все, что смогу.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился и пристально посмотрел на меня.

– Все хорошо?

– Конечно, хорошо, – сказала я, натянуто улыбаясь.

– Нервы перед последним спектаклем?

– Наверное, эта вечеринка, на которой настаивают мои родители, типа смущает меня. Или… не знаю что. Сегодня я ощущаю какую-то странную энергию. Знаешь, как наэлектризованность в воздухе перед ударом молнией? Напряженном и гудящем? – я покачала головой. – Я справлюсь. Это прекрасный опыт, Марти. Спасибо тебе большое. Я не подведу тебя.

– Спасибо тебе за невероятную Нору, моя дорогая, – сказал он. – И за то, что нашла меня, вернувшись сюда. За то, что ты такая удивительная часть этой труппы.

– Марти, – осторожно сказала я. Это прозвучало зловеще. – У тебя есть новости из городского совета? Плохие новости?

Он засмеялся.

– Как будто я стану рассказывать тебе что-то такое за двадцать минут до спектакля. Нет, я просто…

Фрэнк, режиссер сцены, подбежал к Мартину. Весь бледный, он прошептал что-то на ухо постановщику, глядя на меня.

Глаза Мартина расширились и тоже метнулись ко мне.

– Что? – спросила я. – Что такое?

Лицо Мартина стало непроницаемым, и он спокойным голосом ответил Фрэнку:

– Приду через минуту. Спасибо, Фрэнк, – он повернулся ко мне и похлопал по плечу. – Работа театрального менеджера никогда не заканчивается, даже на премьере. Скоро вернусь.

– Марти, – сказала я, схватив его за руку. – Скажи мне.

– Тебе не нужно сейчас об этом волноваться. Клянусь.

Я ему не поверила. Мартин – шикарный актер. А вот Фрэнк нет, а тот выглядел так, словно увидел привидение.

Глава тридцать девятая

Айзек

Взволнованный и испуганный Фрэнк отвел меня в кабинет Марти, а потом побежал сказать ему, что я здесь. Я стал ждать, чувствуя себя учеником, отосланным в кабинет директора: словно мне сейчас надерут зад. Эти последствия будут хуже задержания после урока. Скорее всего, Мартин был зол как черт. Кому я вру – ему было больно.

Я оперся о стол. На мне были дорогие джинсы и черная куртка, и я пытался вести себя так, словно все это не важно. Словно у меня было преимущество. Потом в кабинет ворвался Марти, дыша огнем. Его лицо покраснело, а гнев просто трещал в воздухе. Никогда не видел его таким рассерженным. И, хотя я этого ожидал, было несколько страшновато видеть Мартина Форда в таком гневе.

– Три года, – сказал он без вступлений, захлопывая за собой дверь. – Три года ни одного слова. Ни одного. Твое появление на похоронах отца не считается. Ты и тогда мне слова не сказал. С тех пор ты вообще со мной не общался.

– Марти, – сказал я. – Прости…

Он сделал шаг ближе, ткнув пальцем в мою сторону.

– И не надо заставлять меня еще упоминать Брэнду, Бенни и Уиллоу.

Я сжал зубы.

– Знаю, я был…

– А теперь просто появляешься в моем кабинете за пятнадцать минут до моего выхода на сцену? Какого черта, Айзек? Хочешь, чтобы я отложил спектакль и мы попили чертов кофе?

Он уставился на меня, сжав зубы. На мгновение мне показалось, что он выкинет меня из театра. Черт, может, еще и вызовет полицию. Или просто пинком под зад отправит меня на улицу. Когда он шагнул ко мне, я захотел, чтобы он именно это и сделал.

«Сделай это, – подумал я. – Я не заслуживаю тебя, Марти».

Вместо этого он схватил меня за плечи и обнял. Я закрыл глаза, испытывая облегчение и благодарность.

– Я думал, что опоздал. Что ты ненавидишь меня, – хрипловато сказал я.

– Я ненавижу тебя.

– Я тебя не виню.

Марти отстранился, удерживая меня за плечи.

– Ты здесь надолго? Чтобы остаться и поговорить? И жить здесь?

Я кивнул.

– Ладно, тогда мои слова все еще в силе. Нет такого понятия, как «слишком поздно». Если ты действительно вернулся, я приму это. Но боже, Айзек. Что мне сказать Уиллоу?

– Я не хочу, чтобы она знала, что я здесь. Не перед спектаклем.

– Она причина, почему билеты распроданы, – сказал Марти, скрещивая руки на груди и улыбаясь. – Не знаю, где тебе сесть.

– Я встану сзади. Мне просто нужно видеть ее.

Улыбка Марти погасла.

– Почему ты вернулся?

– Ради нее, – ответил я. – Ради тебя и Брэнды, Бенни, но и ради нее. Чтобы разобраться с произошедшим и… что?

Марти качал головой.

– Нет, нет, нет. Я хочу ее защитить. Очень.

– Я не собираюсь ей вредить, Марти, – ответил я. – Это последнее, чего я хочу, но она… черт.

– Она тоже сделала тебе больно, – закончил за меня Марти. – Ты злишься на нее, но ты не знаешь всего. Даже близко. Она рассказала тебе, чем угрожал ее отец?

– Нет, она отказалась говорить.

– Не догадываешься? – мрачно спросил он.

– Не знаю. Могу, да. Он бы арестовал меня за нахождение в его доме. Он бы подал в суд на моего отца и покончил с ним. Он бы забрал ее из пьесы, и мы бы потеряли «Гамлета», ну и что? Я был готов все потерять, если бы это значило быть с ней. Она мне не поверила.

– Ты бы потерял не только «Гамлета», – сказал Марти. – Ее отец угрожал арестовать тебя за интимные отношения с несовершеннолетней.

Эти уродливые злые слова повисли в воздухе. Кровь отхлынула от моего лица, и я сглотнул.

– Ладно, – медленно произнес я. – Мне стоило и этого ожидать. Но даже так…

– Даже не так. Он поклялся использовать свое положение и власть, чтобы навсегда уничтожить твою репутацию. Повесить на тебя ярлык извращенца, чтобы никто в Голливуде и не подумал нанимать тебя. Она пыталась защитить не только «Гамлета». А всех. Тебя, долг твоего отца, твое будущее.

– Я никогда… не подозревал, что он так меня ненавидел. Или ее.

– Судя по тому, что она рассказала мне, ночь, когда ее отец застал тебя в своем доме, стала кошмаром. Ты и представить не можешь. И я говорю это не для того, чтобы тебе стало плохо…

– Черт побери, Марти. Уже слишком поздно, – я обмяк, облокачиваясь о стол.

– Буду с тобой честен. Если ты вернулся, чтобы вспоминать все то, что произошло с ней три года назад, я пинком отправлю тебя далеко отсюда. Девочка достаточно настрадалась. Ты не знал. Она не сказала тебе об этом, и ты, как мог, справлялся с потерей, понимаю. Но я требую, чтобы ты осторожно обращался с сердцем этой девушки.

Я сжал зубы, борясь со слезами в глазах.

– Я закрылся, – ответил я. – Я так поступаю. Я просто…

– Знаю, сынок. Тебе тоже было нелегко.

– Мне жаль, – сказал я.

– Я и об этом знаю, – заметил Марти, снова обнимая меня. – Как и ей.

– Не знаю, что будет дальше, – сказал я, отстраняясь и вытирая глаза рукавом. – Ты режиссер, Марти. Управляй.

– Ее родители устраивают вечеринку для нас в отеле «Ренессанс» в Брэкстоне. Посмотри пьесу, а потом иди с нами.

– Ее родители? – спросил я и покачал головой. – Нет, мне нужно увидеться с ней наедине.

– Будет лучше, думаю, если ты увидишься с ней на публике. Она сама сможет решить, захочет ли говорить с тобой наедине или остаться с друзьями. Ее поддержкой. Честно?

Я заколебался, и Мартин сжал мои плечи.

– Не теряй ни секунды, – сказал он. – Каждая потерянная секунда – еще один километр между вами. Расстояние уже и так велико.

– Она захочет видеть меня? – спросил я, впервые чувствуя себя беззащитным. Такие эмоции я превращал в молчание, чтобы похоронить и защитить себя.

– Не знаю, – сказал Марти. – Но, если бы я умел предсказывать… – он поднял руки. Улыбка Марти была доброй и полной надежды. – Я бы сказал, что никогда не поздно.

* * *

В первом ряду кто-то отменил бронь. Я не мог сидеть там, поэтому Марти сделал пересадку и достал мне место в заднем ряду, где Уиллоу меня не увидит.

Свет погас. Шум голосов пяти сотен людей затих. На сцене зажегся свет, и впервые за три года я увидел Уиллоу.

Я задержал дыхание. Она была так прекрасна. Теперь ей был почти двадцать один год, и она преподносила себя с грацией и достоинством взрослого человека. Человека, прошедшего ад и вернувшегося, все еще стоящего на ногах.

Следующие два часа ее героиня из наивной, полной надежд молодой жены стала женщиной, способной постоять за себя в обществе, где брак и дети были главной ценностью.

Она играла гениально. Полная энергии и нежная одновременно. Но заворожила она всех последней сценой. Она сидела на стуле, сложив руки на коленях. Идеально тихо и прямо. Сердцем бури был ее муж. Лен Хостетлер играл Хельмера. Он бродил вокруг нее в смятении и панике.

– Время игр закончилось, должен начаться урок, – сказал Лен.

– Чей урок? Мой или детей?

Они ссорились. Или, скорее, спорил Лен. Уиллоу произносила свои строки с тихой уверенностью. И достоинством.

– Я должна быть одна, – сказала Уиллоу, повернувшись лицом к аудитории. Она могла обращаться ко мне. Или своему отцу. Или Джастину Бейкеру и Ксавьеру. Ко всем мужчинам в ее жизни, которые пытались сделать из нее то, чем она не является.

– Я должна понять себя и все о себе. По этой причине я больше не могу оставаться с тобой.

Лен играл каждого мужчину, которому женщина говорила, что больше не нуждается в нем. Брошенный парень. Неудачник, пытающийся подкатить в баре. Отвергнутый онлайн, после того как ему было отказано.

– Ты сошла с ума! Я не позволю тебе! Я запрещаю!

– Нет смысла мне что-либо запрещать, – спокойно ответила Уиллоу. – Я заберу с собой то, что принадлежит мне. У тебя я ничего не заберу, ни сейчас, ни потом.

– Ты забудешь свой священный долг перед мужем и детьми?

– У меня есть другой, не менее священный долг.

– Нет! Какой еще долг у тебя может быть?

– Долг перед собой.

Я обмяк на стуле, прижимая руку к губам. Боль от ее потери, такая резкая раньше, стала мягкой и изменилась, пока я наблюдал за ней. Слушал ее.

Было так легко винить ее в произошедшем. За то, что не боролась за нас, когда я был готов рискнуть всем. Но в действительности она боролась за меня, и я позволил ей пасть. Она пыталась защитить меня, а я не смог убедить ее, что мне не нужна защита. Что я бы с радостью вынес камни и стрелы, посланные в меня ее отцом.

Я не учел, что она не могла это сделать.

Я лишь добавил свой вес к ужасной ноше Уиллоу. То, что она смогла это вынести, свидетельствовало о ее смелости и силе. Наблюдая за ее выступлением, я ощущал гордость, которой не заслужил. Я не имел отношения к ее успеху или таланту и храбрости. Она сама все это сделала.

Мне осталось лишь кинуться к ее ногам и просить прощения.

Глава сороковая

Уиллоу

Аплодисменты на бис оглушали. Они нахлынули на меня, и я схватила за руки Лена и Лоррен, когда мы кланялись. Странное напряжение, что я испытывала до спектакля, все еще висело в воздухе, зловеще потрескивая. Выйдя из образа Норы и снова став Уиллоу, я осмотрела публику, пробежавшись взглядом по морю аплодирующих людей.

«Что ты ищешь?»

Я улыбнулась, когда меня снова потянули за руки для еще одного поклона труппы.

Затем я переоделась в черное бархатное платье для вечеринки труппы в Брэкстоне. Марти ужасно нервничал, когда мы схватили вещи и приготовились уходить.

– Идите вперед, – сказал он. – Мне нужно подождать Брэнду.

– Марти, что происходит? Мои родители рассказали тебе о сюрпризе?

– Каком сюрпризе?

– Не знаю. Они хотели подарить мне что-то на вечеринке. Может, это как-то касается планов театра?

Марти пожал плечами.

– Ничего не знаю. – Он поцеловал меня в лоб. – Иди, я скоро подойду.

Энджи, Бонни, Иоланда и Бенни собрались вместе в фойе. Мои родители стояли недалеко, с краю. После объятий, поздравлений, неловких разговоров и смущения мы решили, что я поеду в Брэкстон с Энджи и Бонни. Иоланда и Бенни собирались пойти домой.

На пути в Брэкстон Бонни натянула свою маску психотерапевта.

– Уверена, что хочешь этого? Это милый жест, но ты не обязана там присутствовать.

– Знаю, – сказала я с заднего сиденья. – Но я чувствую, что если они есть в моей жизни, то пусть будут там. Иначе мне нужно просто отдалиться от них? И это кажется неправильным. Возможно, понадобится время, но мне кажется, что лучше попробовать наладить хоть какие-то отношения, чем ничего.

– Пока они не станут токсичными, – сказала Энджи с переднего сиденья. Ей шло платье стиля 50-х, расширяющееся от талии. На Бонни был элегантный брючный костюм кораллового цвета.

– Мне кажется, что вечеринка в людном месте – неплохое начало, – сказала я. – Меньше возможностей устроить сцену. Мама терпеть не может сцены.

Мы приехали в отель «Ренессанс», и нас направили в бальный зал, огромный по стандартам Брэкстона, но маленький по стандартам Реджины Холлоуэй.

И все же меня тронул этот жест моих родителей. Они явно не мелочились с открытым баром, танцполом и пианистом, играющим различные бродвейские мелодии. На столах стояли элегантные вазы с белыми розами и веточками перекати-поле. В хрустальных чашах мерцали свечи.

– Это самая красивая вечеринка труппы в моей жизни, – сказал Лен Хостетлер, поздоровавшись на пути к бару. Он поцеловал меня в щеку. – Скажи родителям, я передавал спасибо.

Энджи, Бонни и я сели за столиком в быстро заполняющейся комнате. Я нахмурилась, увидев незнакомые лица, – здесь было намного больше людей, чем в команде ОТХ. Большинство были постарше и одеты с иголочки, словно это было какое-то вручение наград.

Или конвенция Wexx, подумала я с еле заметным неприятным чувством в душе.

– Кто… эти люди? – спросила Энджи, подражая актеру Сейнфелду[32].

– Хороший вопрос.

К нам подошли мои родители. На лицах застыло тревожное выражение. Мама выглядела элегантно, хотя и чересчур пафосно, в серебристом сверкающем платье в пол. На папе был темный костюм с рубиново-красным галстуком в цвет маминой помады. Лицо мамы было бледным, и ее взгляд метался так, словно она пыталась избежать встречи с кем-то.

– Мама и папа, это Энджи и Бонни МакКензи. Энджи учится на врача в Стэнфорде, а Бонни психотерапевт, – я встретилась взглядом с отцом. – Вообще-то мой психотерапевт.

Мама вздрогнула при этих словах, а папа сжал губы в тонкую линию, прежде чем улыбнуться.

– Реджина и Дэниел Холлоуэй, – сказал папа. – Спасибо, что пришли.

Бонни и Энджи кивнули и пробормотали что-то вежливое, но никто не стал пожимать друг другу руки.

– Тебе нравится вечеринка, дорогая? – спросила мама, целуя меня в щеку. – Ты этого заслужила. Сегодня ты была невероятна.

– Великолепна, – добавил папа. – Я очень горжусь тобой.

– Спасибо, – сказала я. Я хотела отдать больше, почувствовать больше, но не могла. Эта вечеринка была именно такой, как все ее описывали: милым жестом. Добрым. Щедрым. Но его было недостаточно, чтобы заполнить зияющую дыру, оставленную родителями в моей жизни.

И внезапно я поняла причину странного напряжения в театре до и после спектакля. Дело было в Айзеке. Или, скорее, в его отсутствии. Он не стоял на сцене рядом со мной и не сидел в зале. Его здесь не было, чтобы красоваться в смокинге. Танцевать со мной, обнимать меня и шептать мне на ухо: «Никогда не сомневайся».

Папа откашлялся. Все смотрели на меня.

Я быстро натянула улыбку на лицо.

– Правда, все очень мило.

– Ну, вечеринка лишь часть праздника, – папа огляделся, но, видимо, не мог найти того, кого искал, и повернулся обратно. – Еще рано. Веселись, милая.

Энджи склонилась ко мне, когда он ушел.

– Что это было?

– Понятия не имею. Он намекал на какой-то сюрприз, – я огляделась. – Где Марти? Мне казалось, он был прямо за нами.

– Я пойду в дамскую комнату припудрить носик, – сказала Бонни. – Энджи, возьмешь мне бокал белого вина, пожалуйста?

Энджи отсалютовала ей.

– Если они не откажут мне. Уиллоу?

– Диетическую колу с лимоном? Я послежу за столиком.

– Пожалуйста, – Энджи кинула сумочку на стул рядом со мной и ушла. Спустя долю секунды мое горло сжалось, когда я постаралась позвать ее. Заорать, чтобы она вернулась.

Мои родители возвращались ко мне. На лице отца застыла довольная улыбка, а мама смотрела прямо на меня с идеально непроницаемым лицом. Рядом с ними шли Росс и Мелинда Уилкинсоны.

А рядом с ними Ксавьер.

Температура в комнате упала на сто градусов. Я покрылась гусиной кожей, когда кровь отхлынула от тела, оставив меня слабой и замерзшей.

На нем был темный костюм с серым галстуком. Черные волосы, зализанные назад, сияли в тусклом свете бальной комнаты. Его огромные темные глаза пробежались по мне, и еле заметная улыбка искривила губы. Он был красив, как вампир. Опасный и сексуальный, но тем не менее монстр, высасывающий из тебя жизнь и оставляющий полумертвой, полуживой.

Пока не решит прикончить тебя.

Я уставилась на них, не дыша. Ледяной валун застыл на моей груди.

– Уиллоу, дорогая, – сказал отец более уверенным тоном, словно теперь мы стояли на твердой почве. – Помнишь Уилкинсонов? Росс, Мелинда и их сын Ксавьер? – Он гордо засиял. – Ксавьер только что закончил университет в Амхерсте и собирается строить карьеру в политике.

– Приятно снова видеть тебя, Уиллоу, – голос Ксавьера был низким и мелодичным. Я же просто смотрела на него, и в наступившей тишине его улыбка слегка искривилась, выдав раздражение.

Взгляд мамы метался между нами, рот был слегка приоткрыт.

Ноги тряслись, когда я поднялась со стула. Я все еще не могла отвести взгляд от Ксавьера. Если я моргну или отвернусь, он нападет и разорвет меня в клочья.

– Что ты здесь делаешь? – удалось выдавить, стуча зубами.

Отец прочистил горло.

– Это часть сюрприза, которым я хотел поделиться. Мартин Форд здесь? Нет? Ну, можешь поделиться с ним новостями, когда он прибудет.

– Дэниел, – сказала мама сдавленным голосом. – Можно тебя на секунду?

– Сейчас, дорогая, – он заложил руки за спину, как если бы произносил речь перед аукционерами. – Уиллоу, я рассказывал мистеру Уилкинсону о твоей работе в Общественном театре Хармони. Я попросил секретаря изучить особенности здания и финансовое положение. Я рад сказать, что Уилкинсоны с помощью благотворительной организации Wexx согласились инвестировать в этот проект. Мы позаботимся о том, чтобы сохранили весь район, и Мартин Форд станет постоянным креативным директором.

Мое зрение заволокло серым туманом. Не думала, что в бальной комнате может стать еще холоднее. Теперь Ксавьер казался сердитым и нервным. Он засунул руки в карманы, раскачиваясь на пятках.

Уилкинсоны станут одними из владельцев Общественного театра Хармони.

Казалось, меня сейчас стошнит.

– Уиллоу? – спросил папа. – С тобой все в порядке? Я думал, эти новости обрадуют тебя.

– Она немного бледна, мистер Холлоуэй, – сказал Ксавьер, ступая вперед. – Скорее всего, ее просто переполняет радость. Пойдем потанцуем. Нужно наверстать упущенное.

– Какая чудесная идея, – сказала миссис Уилкинсон.

– Нет, – прошептала мама.

Ксавьер взял меня за руку. Я чуть не закричала. Я сказала себе не кричать. Но от нервов кружилась голова и все онемело. Потрясение от его появления и темные воспоминания окружили меня подобно наркотику в напитке. Я не могла говорить. Я едва могла шевельнуться, когда Ксавьер вытянул меня на танцпол. Мне показалось, что мама звала меня. Ее голос был слишком тихим в ревущей буре, далекий и недостижимый.

Пианист играл «What I did for love» из мюзикла «Chorus line». Ксавьер притянул меня себе.

– Не прикасайся ко мне, – прошептала я, оставаясь напряженной. – Я закричу…

– Закричишь? – для публики его лицо было приятным и непроницаемым, но в глазах стояло смятение. – Уиллоу, что происходит? Ты так смотрела на меня, что мне показалось, между нами осталось какое-то недопонимание по поводу нашего последнего разговора.

– Недопонимание? – удалось выдавить мне. – Разговора? Мы… мы не… говорили.

– Ты из-за этого расстроена? Что я не позвонил тебе после вечеринки?

Я втянула воздух в легкие. Отрыв от реальности был таким сильным, что я едва что-либо понимала.

Он медленно кружил меня. Я отпрянула, испытывая тошноту. По коже поползли мурашки. Сам Ксавьер ходит тут, в дорогом костюме, улыбается, болтает и живет. Окончил колледж и планирует будущее. Никаких ночных кошмаров. Никаких засыпаний на полу, а не в кровати, никаких отметок чернилами на коже, чтобы показать, где раньше была «нормальная жизнь».

От этого мне стало невероятно тошно.

Я сделала вдох, и туманное притупленное потрясение покинуло меня.

– Убери с меня свои чертовы руки, – вскипела я.

Его пальцы на моей руке сразу же напряглись. Положив вторую руку на талию, он притянул меня ближе.

– Думаю, между нами осталось недопонимание насчет той ночи, и, наверное, надо его обсудить, – сказал Ксавьер, все еще лучезарно улыбаясь на тот случай, если кто-то смотрит. – Я готов. Если перестанешь драматизировать.

– Ты изнасиловал меня.

Он замер, быстро моргая, а затем слегка качнул головой.

– Прости, что?

– Ты слышал, чертов садист-придурок. Когда все ушли, ты добавил что-то в мой напиток и отвел меня в комнату. Я не помню всех подробностей, но вот что я помню. Ты ел арахис. Он чувствовался в твоем дыхании, когда ты пытался меня поцеловать. До сегодняшнего дня мне плохо от запаха арахисового масла. На моем горле остались синяки после твоих пальцев, душащих меня. Одной или двумя руками? Тебе нужна была вторая рука, чтобы подчинить меня?

– Уиллоу, это безумие…

– Я помню, как ты лежал на мне, придавливая. Я не могла шевельнуться, дышать, говорить. Думала, что умру. Это был мой первый раз. Ты знал об этом? Ты увидел утром кровь? Ты вообще оставался до утра? Сомневаюсь, или ты бы скрыл свои следы. Доказательства были повсюду. На моей кровати, на одежде. К счастью для тебя, я почувствовала себя такой униженной и опущенной и поруганной, что избавилась от них всех.

Глаза Ксавьера потемнели, как у змеи, готовой напасть.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я дал тебе что-то выпить, потому что ты ужасно нервничала. Я пытался помочь тебе расслабиться, – он наклонился ближе. – Ты много пила той ночью, и не думай, что никто об этом не знает.

– Столько я не пила.

– Имеет ли это значение? Ты танцевала со мной, терлась о меня своей задницей. Все это видели. Кто скажет, что в постели все было по-другому? Нервничала в первый раз и напилась, чтобы снять напряжение.

Я побледнела. Горло сжалось.

– Ты отвратителен.

Он засмеялся.

– Ты забыла? У меня есть определенная фотография, которая точно встряхнет твою память, поможет тебе вспомнить, насколько ты хотела меня…

Я пыталась оставаться спокойной, держаться подальше от его тела.

– Я знала, что на меня нападут из-за этого фото. Люди могут не поверить мне, потому что я столько времени молчала, но я расскажу о тебе. Мне тошно от тебя. Смотреть на тебя сейчас мне физически неприятно.

Ксавьер сжал зубы.

– Предлагаю тебе престать так говорить обо мне. Предлагаю тебе забыть свою отвратительную историю.

– Или что?

– Я уничтожу тебя и твою семью.

– Моя семья уже уничтожена. Ты больше ничем не можешь мне навредить. Я стояла на краю пропасти дважды из-за того, что ты сделал со мной.

– О черт. Я ничего с тобой не сделал. Ты просто поменяла мнение. Жалеешь, что трахалась со мной, поэтому теперь готовишь эту историю об изнасиловании. Я собираюсь заняться политикой. Стать сенатором. Если думаешь, что я позволю тебе очернить мое прошлое своими жалкими фантазиями о мести, ты…

– В прошлом ты преступник-насильник, – выплюнула я. – И мне надоело заживо погибать под твоим «X». Все кончено.

Я попыталась вырвать руку из его хватки, но он так прижал мое запястье к груди, что я думала, оно сейчас сломается.

– Ну, давай, – прошипел Ксавьер. – Посмотрим, поверят ли они тебе. Не поверят. А я в это время скажу папе купить чертов театр. А когда он это сделает, я снесу его до основаниия, и не останется ничего, кроме груды обломков.

На мгновение сердце остановилось, а потом снова прыгнуло.

– Что? Нет…

Ксавьер широко улыбнулся и вздохнул с облегчением.

– Не подумала об этом, да? Я снесу твой драгоценный театр и превращу его в пыль. А если твое маленькое Историческое общество Хармони попробует меня остановить, я все равно куплю его. Я выкуплю весь район и позволю ему гнить. Навсегда закрою театр.

– Ты не можешь, – сказала я. – Это часть истории города…

– К чертям твою историю. Вот что бывает, если угрожаешь мне. Мы поняли друг друга? – он схватил меня за подбородок. – Спаси свой театр, Уиллоу. Спаси его и держи свою маленькую историю при себе, потому что все равно никто тебе не поверит.

Он отпустил мой подбородок, и его пальцы стали нежными, ласкающими.

– И ты об этом знаешь.

Я не могла ни шевельнуться, ни заговорить. Ледяная тяжесть вернулась, и в этот раз была готова раздавить меня.

– Хорошая девочка, – веселость Ксавьера вернулась вместе с лучезарной улыбкой. – Давай вернемся и устроим милое представление перед нашими родителями.

Он повел меня прочь с танцпола. Я едва стояла на ногах.

– Кстати, ты сегодня очень красива, – он наклонился ко мне, касаясь губами моей щеки. – Могу я принести тебе что-нибудь выпить?

Глава сорок первая

Айзек

Мы с Брэндой и Мартином подъехали к отелю «Ренессанс», и Мартин припарковал свой старый «Лексус» на свободном месте в заднем ряду. Мы отстали от остальных всего минут на пятнадцать, но казалось, словно половина Хармони уже собралась тут.

Марти выключил двигатель, но я не шевельнулся.

– Может, это и плохая идея, – заметил я. – У нее вечеринка. Она хорошо проводит время. А потом появлюсь я и…

– И сделаешь все только лучше, – закончил за меня Марти.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. – У нее есть право ненавидеть меня.

– Но она не ненавидит.

– Она скучает по тебе, – сказала Брэнда, повернувшись на переднем сиденье и улыбаясь мне.

Я пожевал губу. Это хуже, чем прослушивание. Это и было прослушивание. Самое важное прослушивание в моей жизни, и если я облажаюсь…

– Так что мне делать?

– Просто заходи, – тихо сказал Марти.

– Просто заходить перед ее родителями, богом и всеми остальными?

– Да. И пригласи ее на танец.

Я сглотнул внезапный ком боли в горле. До этого момента мысль о том, чтобы снова прикоснуться к Уиллоу, обнять ее, поцеловать или просто увидеть ее вблизи казалась сном, который всегда исчезал, когда я просыпался. Я смог запереть некую часть меня, чтобы жить без нее. Но теперь она была здесь…

– Не могу, – сказал я. – Слишком много времени прошло. Не хочу, чтобы ей казалось, что я давлю на нее.

– Возможно, хватит и просто посмотреть на нее, стоя на другом конце переполненной людьми комнаты, – сказала Брэнда. – Заходи, пусть она увидит тебя, и там уже будет понятно.

– Ага, ладно, – я кивнул. – Звучит неплохо.

Я открыл дверь машины. Время разговоров закончилось. Пришло время притащить туда свою задницу и найти мою девчонку.

Я перестал нервничать, как только дошел до зала и увидел Уиллоу. Она сидела с другими людьми – родителями, еще одной парой постарше, Энджи МакКензи и женщиной, которая, судя по всему, была ее мамой. Уиллоу сидела тихо, пока они все болтали, и казалась бледной и напряженной. Она едва шевелилась.

«Что-то не так».

Я ощутил сильное желание кинуться к ней, но сердце гремело в груди, а нервы шалили. Мне нужно было успокоиться, вдохнуть и сделать это.

– Ее окружили, – сказал я Марти. – Я пойду в туалет, ополосну лицо холодной водой.

«Или засуну голову в чертову раковину».

Я сделал большой крюк, направляясь к мужскому туалету на другом конце зала. Туалетная комната была серо-желтого цвета, тут пахло Old Spice. Темноволосый парень писал, насвистывая.

Я подошел к одной из раковин и включил холодную воду. Парень развернулся, застегивая штаны, и пошел к раковине, чтобы помыть руки. У него было узкое лицо ласки и темные глаза. Он бросил на меня один взгляд, потом взглянул еще раз.

– Эй, – сказал он, показывая на меня пальцем. – Я знаю тебя, да? Ты играл в том фильме? «Путь вниз?»

– «Долгий путь вниз», – ответил я, вытирая лицо.

– Ага, точно. Крутой фильм. Ты шикарно сыграл.

– Спасибо.

– Айзек… какой-то, да? Плохо запоминаю имена.

– Пирс, – ответил я, комкая бумагу и надеясь, что парень заткнется и даст мне минутку побыть наедине с самим собой.

– Айзек Пирс, точно, – сказал он, нахмурившись. – Кажется, словно я тебя откуда-то знаю. Твое имя знакомо… Подожди, ты отсюда, да?

Я кивнул.

Его глаза расширились, и он улыбнулся, словно что-то понял:

– О черт, вспомнил! Ты тот парень, о котором мой отец рассказывал пару лет назад. Актер. Но твоя семья владела одной из наших заправок в Хармони, да? Той, что взорвалась? – он покачал головой, смеясь. – Безумие.

Все мышцы в моем теле напряглись и шея хрустнула, когда я повернулся взглянуть на него.

– Одной из ваших заправок?

– Нефть и бензин Wexx? Мой отец Росс Уилкинсон, генеральный директор, – сказал он и протянул руку. Меня зовут Ксавьер.

Я уставился на него.

Ксавьер. «Х». Насильник. Стоит прямо перед мной. Улыбается. Насвистывает. Бродит на свободе, словно ничего не произошло, в то время как Уиллоу страдала годами…

Он опустил руку.

– Эй, никаких обид, – сказал он. – Потеря одной заправки нас не убьет…

Я кинулся на него, схватил за лацканы пиджака и рванул к себе.

– Ты… – прошипел я сквозь сжатые зубы. Кровь стучала в висках. – Это был ты…

Глаза Ксавьера в сантиметрах от моего лица расширились от страха.

– Какого черта?..

Я попытался успокоиться, вспоминая о сказанном Уиллоу. Причинение боли ему не поможет ей, хоть все сухожилия в моем теле кричали сражаться, сделать ему больно, заставить заплатить за содеянное…

Я отпустил его, грубо толкнув. Он упал на раковину и развернулся, проводя руками по волосам и тяжело дыша.

– В чем твоя проблема, чувак? – спросил Ксавьер, поправляя пиджак.

– Я знаю тебя, – ответил я, тыча в него пальцем. – Я, черт возьми, знаю тебя… Знаю, что ты сделал. С ней.

– С кем? Не понимаю, о чем ты…

– Уиллоу, – рявкнул я. – Что ты сделал с Уиллоу Холлоуэй.

Глаза Ксавьера расширились, и его взгляд метнулся к двери за моей спиной.

– Послушай, парень, – сказал он, подняв руки. С них капала вода. – Не знаю, что она тебе рассказала, но…

– Все. Она рассказала мне обо всем.

Фальшивая улыбка Ксавьера исчезла, а в голосе послышалась нервозность.

– Она тебе обо всем рассказала? Тогда она сказала, что отослала фото своих сисек? Оно все еще у меня в телефоне. Я не стал загружать его в сеть для всего чертового мира, но загружу. Черт возьми, загружу, так что почему бы тебе не убраться с моей дороги.

Он постарался пройти мимо меня. Я спокойно положил руку ему на грудь и оттолкнул назад. У меня не было плана, мысли запутались узелком эмоций. Но я не мог дать ему выйти из туалетной комнаты в то же помещение, где находилась Уиллоу.

– Твое место в тюрьме.

– Пошел ты, – выплюнул он. В хриплом голосе слышался страх. – Тебе лучше поостеречься, парень. Я могу подать на тебя в суд и разорить.

– Я рискну.

Ксавьер просто фыркнул, а потом внезапно ударил правым кулаком мне в челюсть. Я пропустил удар, и моя голова мотнулась в сторону. Боль была подобна огню на фитиле. Я лишился контроля. Теперь я видел лишь этого ублюдка на ней, душащего ее, его губы и тело на ней…

«Уиллоу…»

Я ударил правым кулаком ему в лицо. Костяшки врезались в его скулу, откинув его назад. Боль от разбитой кожи пронеслась аж до локтя.

Ксавьер отшатнулся, поднес пальцы к скуле и уставился на кровь на них.

– Вот это, – сказал он. – Судебное дело. Тюрьма. Для тебя.

– Ты все время это говоришь, – ответил я, тяжело дыша, – а я все говорю тебе, что мне плевать. Я мог бы убить тебя за то, что ты с ней сделал…

– Ой, да ладно, – выплюнул Ксавьер. – Ты знаешь, какими могут быть цыпочки. Они дразнятся, пока член не станет твердым как камень, а затем посылают нас. Черт с этим. Она этого хотела. Все они хотят. Нужно играть в их игры. Брать немного инициативы на себя.

«Инициативы».

Я кинулся на него, повалил на твердый линолеум, и мы превратились в ком кулаков и пиджаков на полу ванной. Кулаком он попал мне в правый глаз. Мой ударил его в нос. Я смутно осознавал, что дверь открылась. Вокруг нас послышались шаги, крики. Я повалил Ксавьера на землю. Прижал его к полу, обхватив пальцами горло, сжимая.

– Каково это? – ревел я. – Не можешь дышать? Представь, каково чувствовать это годами, чертов сукин сын.

Грубые руки оторвали меня от Ксавьера и подняли. Тот встал на ноги, прижимая руку к горлу, тыча пальцем в меня. С выпученными глазами он взывал ко все возрастающей толпе в туалете.

– Он пытался убить меня. Вы видели! Вызовите полицию.

Один из зрителей уже вытащил телефон, чтобы позвонить, а другой фотографировал.

Ксавьер резко повернулся ко мне.

– С тобой покончено. В Голливуде. Ты попадешь в тюрьму.

Его угрозы ничего для меня не значили. Мне нужна была Уиллоу. Больше ничто не имело значения.

Я протолкнулся через маленькую толпу, собравшуюся в ванной комнате. Ксавьер кричал мне вслед, но я шел в зал к Уиллоу.

Она сидела тихо и неподвижно за столом, словно красивая статуя. По обеим сторонам от нее находились Энджи и ее мама. Все казались взволнованными, не зная, что делать, задавая ей вопросы и не получая ответов.

Когда я оказался в десяти метрах от нее, я замедлил шаг и сделал, как советовала Брэнда. Позволил ей заметить меня. Позволил ей решить.

Уиллоу медленно подняла глаза, и наши взгляды встретились. Я замер. Внезапно стало невыносимо и дальше нести груз этих трех лет. Такой тяжелый. Все забылось, когда она встала и покинула защитный круг Энджи и ее мамы.

Я пошел к ней, и она направилась ко мне. Мы оказались лицом к лицу друг к другу.

Ее взгляд пробежался по мне, а пальцы осторожно потянулись к моей кровоточащей губе, к порезу около глаза.

– Айзек, – прошептала она.

– Привет, малышка.

Она была такой красивой. Бледной, но спокойной. Я мог бы расплакаться, потому что ее глаза не были полны гнева и ненависти, они были полны любви. Она все еще любила меня.

– Ты здесь? – прошептала она.

Я тяжело сглотнул.

– Я здесь.

На мгновение она закрыла глаза. Ее губы раскрылись со вздохом облегчения, который слышал лишь я один, но в то же время она нахмурилась. Я чувствовал, как в ней просыпаются вопросы и боль. Она все еще любила меня, но это мгновение было всего лишь началом возрождения того, что от нас осталось.

Ксавьер выскочил из туалетной комнаты, когда полиция зашла в зал. Он помахал им подойти, крича и хватаясь за горло, отчаянно жестикулируя, показывая на меня. Все повернулись и уставились на меня.

– Арестуйте этого человека. Он напал на меня в туалетной комнате. Он пытался убить меня, черт возьми.

Уиллоу спокойно оставила меня и пошла к Ксавьеру. Мне хотелось схватить ее за руку, отвести обратно в безопасное место, но я отпустил ее. Смотрел, как она встала перед Ксавьером. Она вскинула подбородок, подняла руку и дала ему звонкую пощечину.

Звук был подобен выстрелу, разнесшемуся по толпе, он вызвал ахи и приглушенные восклицания.

Голова Ксавьера откинулась назад от силы удара, и на его щеке немедленно проявился красный след руки.

– Чертова сука, – зашипел он, вызвав новые ахи. – Все кончено. С твоим драгоценным театром. Кончено. Я…

– Да, все кончено, – сказала Уиллоу, невероятно спокойным голосом. – Наконец-то. Все кончено.

Она повернулась к нему спиной и подошла ко мне. Взяла за руку и отвела к родителям и друзьям. Марти и Брэнда тоже уже были у стола. И все смотрели на нас.

– Айзек, это мои родители, Дэн и Реджина. Мама и папа, это Айзек Пирс. Три года назад он помог спасти мою жизнь. Я напилась и рассказала ему одну историю. Потом я рассказала эту же историю Энджи и Бонни. Теперь расскажу и вам. Айзек ни разу не сделал мне больно. Никогда. Вы застали его спящим в моей кровати и угрожали его арестовать. Вы хотели арестовать не того парня. Это Ксавьер. Летом перед последним классом я устроила вечеринку, когда вы были в отъезде. И на той вечеринке Ксавьер Уилкинсон изнасиловал меня.

Я смотрел, как правда срывается с ее губ. Она хранила в себе эти ядовитые слова три года, опасаясь того, как они повлияют на любимых ею людей. Лицо мамы Уиллоу побледнело. Реджина крепко зажмурилась, а затем издала тихий, полный агонии крик, бросившись к Уиллоу. Она обняла дочку.

– Ох, малышка. Ох, моя малышка. Моя милая девочка, мне так жаль…

Реджина обнимала Уиллоу, гладила по волосам, а потом отпустила, плача, и прижала руку к губам. Она все продолжала качать головой. Энджи и Бонни встали с двух сторон от Уиллоу, в то время как Ксавьер, стоящий рядом со своими родителями, подошел к нам вместе с полицией.

– Вот этот, – сказал он, показывая на меня. – Арестуйте его.

– Вы это сделали? – спросил один из полицейских, показывая на следы от пальцев на горле Ксавьера.

– Он, – ответил Ксавьер. Он повернулся к другому парню, который, как я понял, тоже находился в туалетной комнате. – Вы видели, да?

Мужчина кивнул.

– Он прижал его к полу.

Полицейский посмотрел на мое побитое и окровавленное лицо, распухшие костяшки и кивнул другому офицеру. Они развернули меня и завели руки за спину.

Со всех сторон послышались беспорядочные крики.

– Что вы делаете? – воскликнула Энджи. – Айзек защищал Уиллоу. Не он…

Марти поднял руки, призывая к спокойствию.

– Подождите секунду, господа…

Поверх шума раздался голос Росса Уилкинсона.

– Дэниел, что, ради бога, здесь происходит?

Дэн Холлоуэй не ответил, но медленно развернулся и посмотрел на Ксавьера.

На лице Ксавьера, словно солнечный ожог, виднелся след от пощечины Уиллоу. След на его коже в форме ее ладони, ярко-красный, видный всем.

Во вспышке движения Дэн вышел из оцепенения и повалил Ксавьера на землю, опрокинув два стула и пошатнув стол. Ваза опрокинулась.

Один из полицейских кинулся в драку, оторвав отца Уиллоу от Ксавьера. Росс встал на защиту сына. Миссис Уилкинсон кричала, чтобы кто-то «спас ее мальчика». Реджина плакала. Бонни и Энджи смотрели на все это, встав, словно защитная баррикада перед Уиллоу. Новоприбывшие полицейские растащили дерущихся, выкрикивая приказы разойтись и угрожая забрать всех в полицейский участок. Все это было похоже на сцену из фильма. Кроме Уиллоу, стоящей в самом центре бури. Наконец, ее взгляд отыскал мой, когда коп схватил меня за руку и вывел из здания.

– Все хорошо, – сказала она, проталкиваясь через друзей ко мне. – Все будет хорошо.

И я ей поверил.

* * *

В полицейском участке меня отвели к стойке регистрации. Я просидел там минут десять, все еще в наручниках, наблюдая за суматохой этого места, которая меня не касалась. Но потом приехали Уилкинсоны. Росс проклинал меня, а его жена прижималась к сыну.

Ксавьер был бледен под красным отпечатком ладони Уиллоу на щеке. Он из ярко-красного стал розовым, но все еще был виден.

Мое воображение подсказывало, что след ее ладони похож на «У».

Больше никаких нахальных улыбочек, пламенных угроз и указующих пальцев. Он тихо замер, в то время как его отец кричал на всех, кто готов был слушать, рассказывая, что этот никчемный город заплатит за такую наглость.

Уиллоу и Реджина приехали в участок вместе с Энджи и ее мамой. Полицейская провела их по коридору в комнату для допроса. Уиллоу шла с высоко поднятой головой. Наши взгляды встретились, когда она проходила мимо, и легкая улыбка появилась на ее губах.

Я опустился на стул. Наручники все еще стягивали мои запястья. На Ксавьере не было наручников, но, когда его и его семью проводили мимо меня, он тоже встретился со мной взглядом. В его глазах я увидел только поражение. Он был похож на человека, которого ведут в газовую камеру.

Офицер на регистрации, наконец, сел за стол и порылся в бумагах.

– Шикарная получилась вечеринка, – заметил он. – Хотите рассказать, что произошло?

– Четыре года назад, – сказал я с ледяным спокойствием, – Ксавьер Уилкинсон изнасиловал мою любимую. Мне показалось, что он должен понять, что это неприемлемо.

Полицейский кивнул и потер глаза.

– Ага, она сейчас рассказывает свою историю. – Он убрал руки от лица и ухмыльнулся. – Четыре года назад?

– Если бы вы поймали убийцу спустя четыре года после преступления, вы бы отпустили его? – выплюнул я. – Отнеслись бы к нему снисходительно? Или вы были бы чертовски рады, что преступника поймали и он не сможет совершить новое преступление?

Полицейский сурово взглянул на меня. Я знал, что систему не изменить за одну ночь несколькими словами. И все же я был поражен, когда двадцать минут спустя полицейский снял с меня наручники и сказал, что я могу идти.

– Они не подают на меня заявление? – спросил я.

Коп еще раз взглянул на меня.

– А хочешь? Нет, твой партнер по боксу отказался делать заявление. Он отказывается говорить. Ты свободен.

Я пошел к выходу из участка, потирая запястья. Брэнда сидела, в то время как Марти ходил туда-сюда и беспрестанно ерошил волосы. Он остановился, увидев меня.

– Боже, Айзек, что произошло? Что происходит?

Прежде чем я успел ответить, пришла Энджи. Ее покрасневшие глаза опухли. Она тяжело оперлась на свою маму.

– Где Уиллоу? – спросил я.

– Она едет домой, – сказала Энджи. – Она смертельно вымотана и хочет побыть одна. Родители отвезут ее домой. Они вышли через черный вход.

Она подошла ко мне ближе.

– Она обо всем им рассказала. Не знаю, чем это поможет. Этот мерзавец и его родители пообещали пустить в ход все имеющееся у них оружие. Но она рассказала.

Я кивнул. Я хотел сказать, что рад, но битва еще не закончилась. Скорее всего, она только началась.

– Уиллоу попросила меня кое-что тебе передать, – заметила Энджи. – Я должна была сказать: «Второй акт, сцена вторая». – Она склонила голову набок. – Знаешь, что это значит?

Я кивнул, ощутив нахлынувшую на меня волну облегчения.

– Да, я точно знаю, что это означает.

«Это значит, у нас все еще есть шанс».

Глава сорок вторая

Уиллоу

На пути из Брэкстона в мой коттедж мы все молчали. Мы с мамой сидели на заднем сиденье папиного «БМВ», взявшись за руки. Казалось, она не выпускала мою руку уже несколько часов. Она не разрывала физического контакта с того момента, как мы покинули отель «Ренессанс», чтобы последовать за Айзеком в участок.

«Айзек…»

Он появился в зале, и я не могла поверить, что вижу. За моим худшим кошмаром Ксавьером последовала величайшая надежда моего сердца. Лицо Айзека было окровавлено и все в синяках, но в моем хаотичном круговороте эмоций я представляла, что это боевые раны после всего произошедшего между нами.

И, подобно неожиданному повороту сюжета, пришла полиция, чтобы надеть наручники на Айзека, в то время как Ксавьер остался на свободе. И тогда меня накрыло спокойствие, подобно тому чувству, когда знаешь, что именно нужно сделать. Угрозы Ксавьера закрыть театр купили пять минут моего молчания, но взгляд на Айзека освободил меня. Если я хотела попробовать стать счастливой, мне нужно было избавиться от яда. Цена за хранение молчания была слишком высока, не только для меня, но и для любой девушки, на которую мог напасть Ксавьер.

Не отпуская руки мамы, я рассказала полиции историю своими словами. Никаких оваций в конце. Никаких долгих аплодисментов. Но я почувствовала себя лучше. Чище. Горы чернил выливались из моей кожи и исчезали. Тьма уходила, а мое пламя ярко горело.

Я представляла, как бабушка гордилась бы мной.

Усталость уже сковывала все мое тело к тому моменту, как папа подъехал к моему маленькому домику.

– Уверена, что хочешь побыть одна? – спросила моя мама, когда они проводили меня до двери. – Не знаю, хорошая ли это идея. Дэниел, что думаешь?

– Она сама может принимать решения, – сказал папа серьезным хрипловатым голосом. – Пусть делает, как хочет.

В тусклом свете лампы на крыльце оба они казались уставшими. Сегодняшний вечер был не упавшей бомбой, а скорее камешком в пруду. Круги от него будут медленно расходиться, распространяясь все дальше и дальше. Может, однажды Ксавьер и почувствует их влияние. А может, и нет. Прямо сейчас мои родители стояли в эпицентре разрушений.

– Пусть делает, как хочет, – повторил папа.

– Прости, – прошептала мама. Ее тушь расползлась под глазами. Темные, высохшие слезы оставили след на одной щеке. Волосы выбились из пучка.

– Боже, я ужасно выгляжу, – сказала она.

– Мне кажется, тебе так лучше.

Мама обняла меня и крепко прижала к себе.

– Думаю, я знала. Или подозревала.

Я закрыла глаза.

– Я так боялась сказать хоть что-то. Не из-за работы твоего папы. Этим я прикрывалась. Я боялась подвести тебя. Потому что так и было. Что я чувствую прямо сейчас? Так плохо мне еще не было. Я не защитила тебя, и мне жаль. Я подвела тебя, и мне жаль.

– Все нормально, мам.

– Нет, не нормально. Ничего не нормально.

– Но будет.

Она отпустила меня, и папа ступил вперед, прочищая горло.

– Прости, пап, – сказала я. – Ты, скорее всего, потеряешь работу.

– Я уволился сегодня вечером. И тебе не за что извиняться, – его желваки заходили. – Уиллоу…

Я ощущала, как все произошедшее между нами давит и на него. Он не знал, как с этим справиться. Нельзя было написать напоминалку или отослать приказ.

– Попозже еще поговорим, ладно? – сказала я. – Сейчас уже поздно и все устали. Давайте просто попробуем поспать.

Его плечи опустились от облегчения, но он заставил себя взглянуть на меня.

– Я так горжусь тобой, – сказал он. – И я… я надеюсь, что еще не слишком поздно.

Я улыбнулась и легонько поцеловала его в щеку.

– Никогда не поздно.

* * *

В своем маленьком коттедже одно тихое мгновение я стояла молча, просто дыша. Мой груз стал намного легче. Уменьшился наполовину. Я могла снова дышать. И все равно в моем сердце оставалась дыра, не имевшая ничего общего с моим черным и уродливым прошлым, только с будущим.

В дверь постучали.

«Мое будущее».

На пороге стоял Айзек, засунув руки в карманы, ссутулившись. Он смыл кровь с лица, но сине-фиолетовые пятна покрывали кожу вокруг правого глаза. Небольшой порез виднелся в уголке нижней губы.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Уже поздно. Должно быть, ты устала. Но я хотел убедиться, что с тобой все в порядке, – он поднял на меня взгляд. – Ты в порядке?

– Я в порядке, – ответила я. – Правда.

Он кивнул.

– Ладно. Хорошо.

– Хочешь зайти?

– Да, хочу.

Я открыла дверь шире, и он ступил внутрь. Теперь я ощущала запах дорогой одежды и одеколона, а не бензина и дыма. На секунду я испугалась, что Айзек, каким я его знала, исчез. Три года в Голливуде могли превратить его в кого-то другого.

Я закрыла за собой дверь.

– Хочешь что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

– Ты перестал курить?

Он кивнул.

– Я рада. Хотя немного скучаю по запаху, – я сглотнула. – Я скучала по тебе.

– Я тоже скучал по тебе, Уиллоу. Чертовски.

Мгновение мы смотрели друг на друга. Теперь, когда хаос ночи чуть улегся, мы остались наедине с тремя годами тишины.

– Не знаю, что сказать, – наконец заметил он. – Не знаю, с чего начать и как снова начать… не знаю, этого ли ты хочешь.

– Чего я хочу… – сказала я, пытаясь смотреть сквозь уже накатывающие на глаза слезы. – Я хочу рассказать тебе правду о том, что произошло.

– Не нужно, – сказал Айзек.

– Но я сделала тебе больно. И мне жаль, Айзек, но я не сожалею. Только так я могла тебя защитить.

– Знаю. Марти рассказал мне про угрозы твоего отца. Он посоветовал мне не заводить об этом речь. Потому что тебе будет больно. И он прав. Я в последнюю очередь хочу сделать тебе больно, – его глаза сияли, голос был хриплым. – Снова.

– Я верю тебе, – медленно произнесла я. – Но…

– Но что? – спросил он, побледнев.

– Но не это пугает меня, – сказала я, и кошмар первой зимы без него вернулся ко мне. – Молчание, Айзек. Меня пугает молчание. Три года…

Он положил руку на сердце, словно мои слова ранили его. Он схватился за кофту, и боль исказила его лицо.

– Знаю, – выдавил он. – Мне жаль, Уиллоу. Клянусь чертовым богом, мне так жаль.

Я покачала головой. Сердце ныло.

– Знаю, что так ты справляешься с болью, – сказала я. – Тебе тоже было больно. Но ты спросил меня, чего я хочу, так вот я и говорю тебе. Тебя. Рядом. Твой голос. Чувствовать связь с тобой. Больше не чувствовать себя отрезанной от тебя. Даже если у нас ничего не получится, я не могу… ничего не иметь. Не могу.

– И не будешь, – сказал он напряженно. – Нет, не снова. Клянусь. Я всегда буду рядом с тобой, говорить с тобой, каждый день рассказывать, как себя чувствую. Потому что я чувствую лишь одно – как сильно я люблю тебя. И как мне жаль, что я сделал тебе только больнее, когда ты и так столько вынесла. – Он кашлянул, на его лице заходили желваки. – Ты чертовски храбрая, Уиллоу. Храбрее всех известных мне людей. Храбрее меня. И то, что ты сделала сегодня… – Он покачал головой. Потом застыл. Айзек тяжело сглотнул и поднял взгляд на меня, готовясь к ответу.

– Я потерял тебя?

Я скривилась от попытки удержать слезы. Качала головой, пока не смогла заговорить.

– Ты не можешь потерять меня, Айзек, – ответила я срывающимся шепотом. – Ты мой, пока… Ты делаешь все лучше.

Мгновение он удерживал мой взгляд, а затем склонил голову.

– Боже…

Я подошла к нему и обняла. Слезы уже текли по щекам, но он первым упал на колени. Обхватил руками мою талию, спрятал лицо на моем животе, крепко прижимая меня к себе. Его плечи тряслись.

– Мне так жаль, малышка, – снова и снова повторял он. – Я так тебя люблю, и мне так жаль.

Я заплакала и потянулась к нему. Сначала осторожно, запустив пальцы в волосы, вспоминая их мягкость. Потом скользнула вниз по его спине, вспоминая. По плечам, все еще вспоминая. Я упала на колени, теперь касаясь его лица. Пробежала глазами по всему нему, вспоминая.

Его слезы были подобны дождю в грозовых серо-зеленых глазах. Буря боли и сожаления, трех потерянных лет. Но под ней – любовь.

«Сначала была любовь».

– Мне тоже жаль, – прошептала я. – Я люблю тебя. Я никогда не перестану тебя любить.

Он взял мое лицо в руки. Скользнул по нему ладонями, вспоминая. Его срывающийся голос произносил мое имя.

И он поцеловал меня.

Айзек…

Я тихо ахнула, услышав в его груди низкий стон.

«Боже, это он».

Я закрыла глаза, вспоминая прикосновение его губ к моим. Сладкий экстаз. Как я отдавала себя ему. Его вкус – соль его слез и легкая нотка крови. Через ров между нами, наконец, перекинут мост, позволяющий ему вернуться ко мне в потоке воспоминаний.

Ночи в мрачном театре, вековые строки, проговоренные с современными эмоциями. Камень в амфитеатре и его руки, помогающие мне спуститься, касающиеся меня в первый раз. Запах лабиринта из живой изгороди во время нашего поцелуя. Кладбище, на котором я рассказала свою историю, и он принял ее, не отшатнувшись и не посчитав меня испорченной. И наш танец на холме, когда весь Хармони лежал под нами в темноте.

Мы целовались сквозь слезы. Целовались, хотя едва могли дышать, крепко обнимая друг друга, цепляясь друг за друга, потому что отпустить было невозможно. Мы целовались, пока усталость ночи не нахлынула на нас.

Айзек откинулся на мой диван, забирая меня с собой. Он притянул меня на свои колени, и я положила голову на его грудь, слушая его сердцебиение. Он крепко обнимал меня, а я смяла его рубашку в кулаках.

– Я так устала, – сказала я.

– Знаю, малышка. Я тоже.

– Давай пойдем в постель.

Я отвела его в спальню. Мы расстались, только чтобы я вылезла из платья и натянула футболку на белье. Выйдя из ванной, я увидела, что Айзек разделся до майки и боксеров. Так же, как и три года назад. Только в этот раз ничто не разбудит нас посреди ночи, чтобы разлучить.

Мы улеглись лицом друг к другу, переплетя руки и ноги. Целовались, пока усталость не погрузила Айзека в сон, хотя его губы все еще касались моих.

– Ты заснул рядом со мной, – прошептала я ему в губы. – Посреди поцелуя.

Я наслаждалась им еще несколько мгновений, а потом перевернулась, чтобы упереться спиной ему в грудь.

– Уиллоу – выдохнул он мне в затылок.

– Я думала, ты спал.

– Мои глаза просто отдыхали.

Я засмеялась, слишком устав, чтобы сделать что-либо еще.

– Должен тебе кое-что сказать, – заметил он. – Что-то очень важное.

– М-м-м?

– Я никогда не полюблю кого-либо, кроме тебя.

* * *

Я открыла глаза и увидела солнечный свет, льющийся в комнату. На часах было десять утра. Я никогда в жизни так долго не спала.

Наши тела все еще были переплетены, он крепко прижимал меня к себе, обнимая. Я удобнее устроилась у него на груди, скользя пальцами по его рукам, вытатуированным словам на левом предплечье.

«Я горю, я страдаю, я погибаю».

Пальцы скользнули дальше, по разбитым костяшкам. Однажды я сказала ему, что избиение Ксавьера не поможет мне. Теперь, глядя на его раны, я не могла отбросить мысль, что это физическое доказательство того, что Айзек сделает больно любому, обидевшему меня, включая самого себя.

– Не надо больше боли, – прошептала я и поцеловала его костяшки.

Он шевельнулся, и его губы коснулись моей шеи.

– Мне нравится твой дом, – сказал он. – Ты мне в нем нравишься. Твое место здесь.

Я перевернулась, чтобы посмотреть на него.

– Что насчет тебя? Где твое место?

– С тобой. Если ты этого хочешь.

– Очень, – я поцеловала его в губы, в порез в уголке рта, в подбородок. – Но будешь ли ты здесь счастлив? Как же твоя карьера? Что насчет Голливуда?

– Я покончил с Голливудом. Он дал мне необходимое, и я убрался оттуда ко всем чертям. Я не вернусь.

– Бродвей?

– Для меня или тебя?

Я закрыла лицо руками.

– О боже, не для меня.

Он убрал мои руки от лица.

– Да, для тебя. Ты гениальна, малышка. Мир должен знать об этом. Но не нужно спешить. Я могу остаться здесь. Я хочу остаться здесь. Я увидел Хармони твоими глазами и… – он пожал плечами. – Это дом. Я хочу строить будущее здесь и с тобой.

– Правда?

– Клянусь, – он улыбнулся. – Марти уже записал нас в следующую постановку Шекспира.

Я опустила взгляд.

– Возможно, театра больше не будет, Айзек. Ксавьер сказал мне, что купит его и снесет.

Глаза Айзека потемнели.

– Я его куплю.

Я широко распахнула глаза.

– Ты можешь это сделать?

Он притянул меня поближе.

– Могу. Сделаю. Куплю его и отдам Марти. Или договорюсь с городом, что Марти будет им руководить, сколько захочет.

– О боже, он будет счастлив.

– Что насчет тебя? Я хочу, чтобы и ты была счастлива. Это все, чего я хочу в жизни.

Я накрыла его щеку ладонью.

– Я счастлива. Прямо сейчас мне кажется, что счастливее я уже не буду.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, крепко, и я почувствовала, как его тело просыпается, прижавшись к моему.

– Прости, – произнес он, но я покачала головой.

– Не нужно, – я снова поцеловала его с большей страстью. – Айзек, в этот раз я не хочу останавливаться.

Он отстранился, чтобы взглянуть на меня.

– Уверена?

– Я никогда ни в чем не была так уверена.

Он снова поцеловал меня, притягивая ближе. Старый страх отпустил мое тело, оставив лишь напряженное желание всеми способами обладать Айзеком. Завернувшись в него, прижимаясь кожа к коже. Не задыхаясь, придавленная, но обнимая его и в его объятиях. Позволить ему войти в меня, потому я хочу чувствовать его всем телом.

Его поцелуй был медленным и глубоким и говорил мне, что мы не станем спешить. Его руки скользнули по моей спине в мои волосы. Он тихонько застонал, сжимая густые волны волос в кулаках. Мне нравились его прикосновения. Словно он не мог получить достаточно, но стал бы ждать вечность, если бы мне это было нужно.

«Никаких больше ожиданий».

Мои руки скользнули вокруг его шеи, вниз по груди и вновь наверх, я хотела его, всего. Я не хотела переставать целовать его, но мне нужно было его видеть.

– Сними это, – сказала я, потянув за его кофту.

Он снял ее через голову и кинул в сторону, а затем снова лег на подушки, потянув меня лечь сверху него. Дрожь пробежала по моей спине при виде чистой мужской красоты его тела. Я могла касаться его и исследовать всеми способами. Руки пробежали по его гладкому телу, к контурам живота. Мышцы и сила вибрировали под моими пальцами. Меня притянула к нему эта энергия, и я упала вперед, опершись на руки и крепко целуя Айзека.

Он сильнее сжал мои волосы, затем скользнул руками по моей спине к талии, коснулся попы и запустил руки под рубашку. Прикосновение его рук наполнило меня желанием. Касаться и ощущать прикосновение. Отдавать больше. Наши губы вернули все пропущенные поцелуи. Наши руки желали восполнить все потерянные прикосновения. Наши тела желали друг друга, умирая от жажды и в отчаянии желая утолить ее.

Я села на его колени, сняла свою футболку, позволив волосам рассыпаться по плечам и груди. Айзек уставился на меня. На шее билась артерия. Я ждала, дрожа, не от страха, а от предвкушения ощущения его рук на мне. Его губ.

Или того и другого.

Он сел и поднял волосы с моей шеи. Локоны прилипли к моей коже, покрытой потом от жара дня, нараставшего в моем маленьком домике.

– Уиллоу, – прошептал он, наслаждаясь мной. Его глаза оставляли огненные следы на местах, куда смотрели. – Боже, ты такая красивая.

– Коснись меня, – сказала я.

Его руки пробежали по моим бокам, потом накрыли мою грудь. Грубоватая кожа на моих чувствительных сосках. Я прикусила губы и изогнула спину, прижимаясь к его рукам.

– Иди сюда, – сказал он.

Он лег и нежно притянул меня к себе, чтобы взять в рот мой сосок. Я вскрикнула, схватившись рукой за спинку кровати, пока он сосал и лизал. Его зубы покусывали так, что я ахала, потом его губы переместились к другой груди. Язык кружил вокруг моего соска, посылая медленный жар расползаться по моей спине и устроиться между моих ног. Тяжелая боль желания, становящаяся сильнее с каждым мгновением. Я дернула бедрами, касаясь его напряженного члена. Нас разделяли лишь ткань его боксеров и моих трусов.

Его губы на одном соске, рука на другом, он гладил его по кругу, обводя большим пальцем. Дрожь удовольствия бежала по моей спине. Я отодвинулась, скользнув по всей длине его тела, целуя в губы, подбородок, потом грудь. Я прижала губы к его теплой коже и вдохнула его запах. Под дорогим одеколоном прослеживался слабый запах пота после его драки с Ксавьером. Еле уловимый запах крови и всего, что было просто Айзеком.

Я целовала рельеф его мышц, напрягающихся под моими руками. Тихий стон в его груди, резкий вздох, когда я взяла в рот его маленький сосок. Сила, которой я никогда не ощущала, нахлынула на меня. Жаркое желание дать и взять.

Я просунула руку под резинку его боксеров и обхватила пальцами твердый тяжелый член. Он сжал челюсти и прошипел сквозь зубы.

– Боже, – сказала я, пряча лицо на его шее, поглаживая его. – Ты такой твердый. Из-за меня.

– Черт, да, – простонал он.

Я подняла голову.

– Я хочу увидеть тебя. Я хочу тебя…

Он вылез из боксеров, и я уставилась на него, твердого, как железо, в моей маленькой руке. В то же мгновение мои трусики намокли, и я ахнула.

– Я никогда… – это были слова смущения. Я сглотнула и попробовала снова. – Я никогда ничего подобного не ощущала. Я так хочу тебя…

Он поцеловал меня, пробегая руками по моему телу, по груди, животу, бедрам. Потянул за мое белье.

– Я сделаю все идеально для тебя. – Потом его губы последовали за руками, оставляя горячие поцелуи на моей коже. Удушающий жар лета покрывал меня пеленой пота. Он скользнул по моему телу, добавляя свой жар. Он лизал и пробовал меня на вкус, снимая мои трусы. Человек, умирающий от жажды, готовящийся выпить воду в первый раз.

– Айзек…

Его имя перешло в крик, когда его губы накрыли меня. Я прогнулась в спине, приподнимаясь на кровати. Удовольствие охватило мое тело. Я подняла бедра к его губам, желая большего, в то же время хватаясь руками за изголовье. Он сосал и лизал, не останавливаясь. Мои голые пятки скользнули вдоль его скользкой от пота спины, и он зарычал, голодный.

Я напряглась и испытала боль в последний раз. Крики безумного удовольствия застряли в горле, когда на меня нахлынула первая волна. Я издала медленный стон, кончив в потоке лихорадочного дыхания. Спина коснулась кровати, словно я упала с высоты.

– Боже мой, – я, тяжело дыша, взглянула на него между ног.

Он быстро улыбнулся, я ощущала его собственное желание, когда он забрался вверх по моему телу, быстро касаясь губами моей кожи, и поцеловал меня.

– Уиллоу, могу я?..

– Да, – я кивнула, вцепившись руками в его плечи, вонзая ногти в его кожу. – Да, сейчас. Боже, Айзек, сейчас… – Потом мои глаза распахнулись, когда я вспомнила. – О нет. Черт, у меня ничего нет.

Он моргнул, направив на меня остекленевший взгляд.

– То есть я не предохраняюсь.

– О, черт. Подожди, может, у меня есть презерватив. – Он соскользнул с кровати, схватил джинсы и вытащил кошелек.

– Боже, пожалуйста, пусть у меня будет хоть один…

Я прикусила губу, когда три года вдали друг от друга прошептали мне в ухо: он не испытывал нехватки в женщинах, когда он был бедным в Хармони. Теперь он красивая звезда Голливуда. Должно быть, у его ног толпы женщин.

Айзек нашел презерватив и закрыл глаза от облегчения.

– Спасибо, господи.

Он подул на него, словно избавляясь от придуманной пыли, но его улыбка поблекла, когда он увидел мое выражение лица.

– Никого, – сказал он. – С нашего танца на холме у меня не было других женщин. Нет. Еще раньше, – он нахмурился, заглядывая в прошлое. – Вообще-то, с тех пор, как встретился с тобой. С того дня, как ты украла мое место на уроке английского до этого утра… никого, кроме тебя, не было.

– Никого? – спросила я, испытывая эгоистичное облегчение. – То есть три года – длительный срок, а между нами все закончилось не очень хорошо.

– Ничего не закончилось, – сказал он. – Никогда не заканчивалось. Просто встало на паузу. Ты никогда не переставала быть моей, Уиллоу, даже когда я был слишком занят жалостью к себе и не пытался связаться с тобой. Я даже смотреть на других женщин не мог, хоть богу известно, как мой менеджер старался.

– Ты ждал все это время? Меня?

– Я и раньше говорил тебе. Я всю жизнь ждал тебя. Больше никого нет. Не может быть никого, кроме тебя.

Я сглотнула и вытерла щеку ребром ладони.

– Ты это специально.

Он улыбнулся и поцеловал меня. Смех затих, перерастая в радость и любовь.

– Я люблю тебя, Айзек, – прошептала я. Теперь и мое сердце колотилось в груди. – И хочу тебя сейчас. Всего тебя.

Он кивнул и снова поцеловал меня. Он прижал ладонь к моей щеке.

– Я люблю тебя и хочу, чтобы для тебя это было идеально.

– Ты и раньше так говорил.

– Потому что это правда.

Я увидела сомнение в его глазах и захотела сжечь его прикосновением. Я полностью доверяла ему. Никакого страха в постели, лишь нервы, горящие от предвкушения. Я крепко поцеловала его. Язык скользнул глубоко в его рот, не оставляя сомнений насчет моих желаний. Моя рука опустилась между нами, снова поглаживая его и возбуждая. Он простонал мне в губы, и его рука прошлась по моему телу. Между грудями, по животу, скользила по мокрой коже в центр меня. Там его пальцы нашли влажность, и он снова простонал, обводя пальцем маленький бугорок плоти, упрашивая и дразня.

Я приподняла бедра навстречу руке, прижалась к его пальцам.

– Пожалуйста, – сказала я. – Дай почувствовать тебя.

Он медленно ввел два пальца в мое жаркое влажное лоно. Я прикусила холмик мышцы между его шеей и плечом. Я все еще сжимала его в руке, и движения становились все быстрее. Он сжал пальцы внутри меня, надавливая вверх, и я вскрикнула.

– Боже, сейчас, – молила я. – Айзек… я не могу. Мне нужно…

Он заставил меня замолчать поцелуем и приподнялся на одной руке. Другая сомкнулась на моей, и он направил наши руки к моему лону.

Я закрыла глаза, медленно выдохнув.

– Не надо, – прошептал Айзек. – Посмотри на меня, малышка. Открой глаза. Смотри прямо на меня.

Так я и сделала. Смотрела на его тело надо мной, напряженные мышцы, выступающие на шее жилы. Его серо-зеленые глаза были темны от желания. Но любовь появилась раньше и окружала нас.

– Я здесь, – сказала я. – С тобой. Только с тобой.

Он, удерживая мой взгляд, вошел внутрь, продвигаясь на один медленный сантиметр за раз, глядя на меня, пока его глаза не закрылись от выражения чистого удовольствия – словно это было так хорошо, что причиняло боль. Он нахмурился и сжал зубы, удерживая тихий стон.

– О боже! – Я ахнула, ощущая его внутри, все сильнее и сильнее, тяжелее и тяжелее. Я схватила его за бедра, чтобы затянуть глубже. Наши губы столкнулись в поцелуе стонов, когда он полностью вошел в меня, и я приняла его всего. Мгновение он оставался неподвижен, и его тяжелое дыхание касалась моей шеи.

– Боже, Уиллоу, – сказал он. Я ощущала, как его широкая грудь двигается, прижимаясь к моей, вдыхая и выдыхая. Он поднял голову и посмотрел на меня.

– С тобой все в порядке?

– Да, – сказала я. – Не останавливайся.

Он поцеловал меня, отведя бедра назад. Я ахнула от ощущения его скольжения назад, а потом – вперед. Снова и снова наши разгоряченные и покрытые потом тела двигались вместе, готовые. Идеальные. Тяжелые. Полные.

«Мой».

Его рука оставалась на моем бедре, отталкивая и притягивая в такт движениям. Потом его ладонь скользнула под меня к пояснице. Он наклонил меня, чтобы войти глубже, создавая сладкое давление внутри. Я закричала, когда он коснулся того места внутри меня, где зарождалась боль удовольствия. Я обхватила его ногами, прижимая к себе. Удерживая его там.

– Так хорошо, – прошептала я, прижимая его к себе, запустив руки в его влажные волосы на затылке. – Боже, я и не знала…

– Как и я.

– Тебе хорошо?

– Идеально, малышка. Ты идеальна и чертовски красива.

Теперь он двигался быстрее, и наши тела скользили и сталкивались, он толчками входил в меня. Я принимала его всего, все изданные им звуки. Каждый вздох, стон и крик, проклятье, вырывающиеся из его рта вместе с моим именем. Я принимала их все.

– Да, – говорила я. Снова и снова. – Да. – Тело и разум неистовствовали с этим «да».

– Так хорошо, – прорычал Айзек, – Так чертовски хорошо с тобой…

– Да, – выдохнула я.

Вот так все и должно быть…

Я бы могла закрыть глаза. Я не боялась темноты. Или давящего веса Айзека на мне. Или его губ, целующих меня как со страстью, так и с почтением. Наслаждаясь ощущением его надо мной, со мной, во мне, я держала глаза открытыми. Не хотела пропустить ни одного нюанса в выражении его лица. Мне нужно было запечатлеть каждую секунду этого момента в сердце и в теле. Словно чернила, ввести его под кожу. Запечатлеть это мгновение на моей душе, чтобы никогда не забывать, каково это, когда тебя ценят, желают и любят.

Теперь его бедра двигались быстрее, прижимаясь к моим. Приятные толчки доводили меня до нового крещендо, даже более высокого, чем он сыграл своими губами. Я попыталась держаться за него. Его кожа была скользкой от пота. Я впивалась в нее ногтями. Его бедра бились о мои, между нами было столько жара и влаги, было так хорошо, а потом глубокая боль усиливающегося наслаждения за одну агонизирующую секунду достигла пика и взорвалась.

Я вскрикнула, крепко сжав его талию ногами, обхватив плечи руками, и по мне пронеслась волна удовольствия. Я цеплялась за него, пока он двигался во мне, доводя меня до края блаженства. Его толчки стали хаотичными, когда наши тела содрогнулись, и напряжение покинуло нас с цунами экстаза, оставив нас словно без костей, лишившимися дыхания, потными и обмякшими.

Айзек скатился на меня. Я ощущала его горячее дыхание на шее. Он постарался поднять меня с кровати, но я удержала его. Ощущая его вес всем телом. Он не давил на меня, а окутывал меня, словно одеяло. Защищал меня.

– Я люблю тебя, Айзек, – прошептала я, тяжело дыша. – Я люблю тебя и всегда буду любить.

Он поднял голову, и я взяла его лицо в ладони. Увидела свое отражение в этом серо-зеленом шторме, который медленно затих и стал спокойным морем, которого я ранее не видела. Он выдохнул мое имя, словно вопрос. Надежду, о которой я говорила серьезно, и он мог всегда оставаться спокойным.

Я улыбнулась.

– Никогда не сомневайся, что я люблю тебя.

– Никогда не сомневайся, что я люблю тебя. – Он нежно поцеловал меня и убрал влажные пряди с моего лица. – Но клянусь, что никогда не перестану тебе говорить об этом.

Эпилог

Айзек

Три года спустя

Я сидел в углу костюмерной палатки и снова и снова крутил маленькую бархатную коробочку в руках. Это не самое надежное место, чтобы посмотреть на свое тайное сокровище – труппа «Как вам это понравится» заходила и выходила из палатки во время пауз, чтобы попить воды или переодеться. Я повернулся спиной к шуму и открыл коробочку.

Старый бриллиант европейской огранки сидел в гнезде среди маленьких бриллиантов и кружевной филиграни. Продавец антиквариата назвал такой стиль «тонкой работой»: бриллиант окружали витиеватые узоры с прорезями.

– Такой стиль был популярен во времена Эдуарда, – сказал он. – Думаю, его сделали в 1910.

Кольцо было простым и изысканным. Идеальным для маленькой руки Уиллоу. Но бриллиант был в целый карат, и солнечные лучи, струящиеся через щель палатки, отражались от камня, отбрасывая маленькие идеальные радуги на стены.

«Он идеально ей подходит».

Я так надеялся. Боже, нервы собрались тугим комком в животе. Он затянулся еще сильнее, когда я услышал смех Уиллоу, стоящей перед палаткой. Я захлопнул коробочку и засунул ее в светло-коричневый пиджак костюма.

Мы давали представление «Как вам это понравится» в амфитеатре, и Мартин хотел создать атмосферу пикника, чтобы отразить легкость комедии. Актерский состав носил пасторальную одежду XIX века: красивые штаны, жакеты и рубашки с высоким воротником для мужчин. Женщины же играли в платьях викторианского стиля, все, кроме Уиллоу. В роли Розалинды она проводила большую часть пьесы, переодевшись в мужчину по имени Ганимед, и советовала моему Орландо, как завоевать сердце Розалинды.

Я уже завоевал сердце Уиллоу, и последние три года мое счастье было подобно чертовой мечте.

Я потратил почти все мои 7 миллионов на Общественный театр Хармони и его реставрацию. Городской совет быстро одобрил это решение, потому что моим единственным условием было оставить Мартина художественным руководителем и менеджером. Его слово было последним в любом решении, пока он не уйдет в отставку или не захочет заняться чем-то другим.

Я думал, что Wexx отомстят, но они отступили. Или скорее ушли, не сдавшись, вложив ресурсы в кампанию по защите Ксавьера, собирая армию адвокатов. Из-за недостатка улик обвинение Уиллоу не было опасным, и адвокат Ксавьера использовал стратегию, которую, кстати, называл «защита от шлюхи».

Он не знал, что один храбрый шаг Уиллоу станет началом цепной реакции. Ее слова разрушили стену молчания, пусть и оставив ее в синяках и крови. Но она также создала дыру, через которую прошли другие женщины, готовые рассказать свою историю.

Еще четыре женщины выдвинули обвинения против Ксавьера Уилкинсона. Одна из них смогла предоставить ДНК-свидетельства.

Ксавьера приговорили к семи годам тюрьмы. Словно последняя туча исчезла с горизонта. Уиллоу вернулась в Хармони живой. На оставшиеся после моего последнего фильма деньги мы купили ей дом в «Коттеджах». Мы починили его, переделали и поставили кондиционер.

В то время как его ремонтировали, я шесть недель играл Тома в «Стеклянном зверинце» на Бродвее. В театре неподалеку Уиллоу играла Хани в «Кто боится Вирджинии Вульф» и получила громкое признание. Но мы всегда возвращались в Хармони. Возвращались домой к жизни, которая нам была важнее всего в Нью-Йорке.

Мне всегда казалось, что жизнь в уголке мира будет удушающей. А вместо этого, благодаря Уиллоу, я открыл для себя Хармони моего детства. Город, каким он был до смерти мамы. Он снова стал моим домом, с Марти и Брэндой в роли родителей, с Бенни в роли младшего брата.

И надеюсь, с Уиллоу в роли моей жены.

Нервы напряжены. Я запланировал речь. Признание в любви, потому что она заслужила все слова моего сердца.

Ко мне подошел Мартин, бросил взгляд через плечо и широко улыбнулся

– Можно еще раз взглянуть?

Уиллоу увлеченно болтала с Лоррен. Я быстро показал Мартину кольцо.

– Не слишком большое? Но и не слишком маленькое. Идеально, не так ли?

И, как и всегда при взгляде на чертово кольцо, глаза Марти наполнились слезами.

– Ей понравится. Оно ей точно подходит.

Я захлопнул коробочку и запихнул в карман пиджака.

– Черт побери.

Мартин рассмеялся.

– Будешь ждать до окончания вечеринки труппы сегодня вечером? Пожалуйста, скажи, что так и будет. Пьеса почти завершилась. Почти.

– Ага, я подожду. Если она скажет «нет», я буду самым депрессивным Орландо в твоей жизни. Превращу твою комедию в трагедию.

– Ты же знаешь, что она ответит «да», – улыбнулся он. – Но если спросишь ее до того, как Розалинда и Орландо влюбятся, у них будет… Как вы называете это, молодежь? Insta-love? Мгновенная любовь?

Я рассмеялся.

– Мы шесть лет шли к этому моменту, – сказал я, и мой голос смягчился. – Я мог бы сделать ей предложение в тот день, когда вернулся в Хармони. Или в любую минуту потом. Но я хотел, чтобы она доверяла мне. Знала, что я могу оставаться в Хармони и быть счастливым.

Марти фыркнул.

– Оставь эти слова для нее.

– Слов у меня больше. Намного больше.

– После спектакля, – он глянул назад. – Кто-то хочет поздороваться, если ты не против.

Я бросил взгляд через плечо и увидел Бенни, теперь Бена, у входа в палатку. Я широко улыбнулся.

– Пусть заходит.

Мартин ушел, и его место занял Бен; озираясь, он засунул руки в карманы джинсов. Ему уже исполнилось девятнадцать, и он стал высоким и крепким. Ребенок, каким я его знал, исчез.

«Ему столько же, сколько было мне, когда я встретил Уиллоу».

– Привет, старик, – сказал я, поднимаясь, чтобы обнять его. Я засмеялся при виде выражения его лица, когда Лен Хостетлер занялся драматичным вокальным разогревом.

– Люди в театре очень странные, – сказал Бенни.

– Ты все правильно понял.

Наступила пауза. Мы с Беном поговорили, когда я вернулся три года назад, но разговор был напряженным. Мои извинения – слабыми. Он уже потерял отца, а потом я вычеркнул себя из его жизни. Не думаю, что он когда-либо простит меня за это, но и винить я его не мог. Напряжение между нами так и не исчезло, а потом он отправился учиться в Университет Южной Индианы. Я не мог не гордиться им, но теперь у меня уже не было на это права, и от этого было больно.

– Так, послушай… – Бен напряженно поднял плечи. – Я просто хотел поблагодарить за все, что ты сделал для меня и мамы. Ее дом… мой колледж.

– Не нужно.

– Ага, нужно. Ты многое сделал.

«И я не хочу быть тебе обязанным».

Подтекст был написан на его лице.

«Исправь это. Расскажи ему правду. Мы же так поступаем».

Я огляделся и поднял руки.

– Все это? Это много. Женщина вон там? – я показал на Уиллоу, смеющуюся рядом с Лоррен. – Она – это много. Теперь вся моя жизнь – это много, больше, чем я мечтал.

Бен нахмурился.

– Это не все из-за меня.

– Да, многое из-за тебя, – сказал я – Помнишь, как ты помогал мне репетировать текст для спектаклей? Для «Гамлета»?

– Ага.

– Помнишь все те сцены между Гамлетом и Горацио?

Он пожал плечами.

– Я не многое из того понимал.

– Горацио – один из самых важных персонажей пьесы. Он лучший друг Гамлета, – сказал я. – Он единственный остается рядом с Гамлетом, что бы ни случилось. И в конце пьесы, когда Гамлет умирает, именно Горацио он просит рассказать свою историю. Потому что доверяет ему. Они очень долго были друзьями.

На мгновение глаза Бена стали ярче, затем он снова пожал плечами.

– Да? И?

– Так ты был моим Горацио, парень. Ты был моим другом, когда весь город шептался за моей спиной или смеялся над батей.

– Я был просто ребенком.

Я пожал плечами.

– Как и я, – я снова взглянул на палатку. – У меня есть этот театр, этот спектакль, потому что я добился успеха в Голливуде. Я отправился в Голливуд благодаря выступлению в «Гамлете». А нет Гамлета без Горацио. Просто хочу, чтобы ты помнил об этом.

Бен секунду раздумывал над этим, засунув руки глубже в карманы.

– Ну, нам нужно присматривать друг за другом, да?

Я тяжело сглотнул.

– Ага, нужно. И ты так и делал. Спасибо, Бенни. Я должен тебе.

Он отвел взгляд, а потом снова посмотрел на меня.

– Мне нужно возвращаться. До встречи, – он хотел было уйти, но потом резко повернулся ко мне и обнял.

Я крепко обнял его, сжав челюсти, чтобы не расплакаться.

– Люблю тебя, парень, – сказал я.

– И я тебя, – ответил он напряженным голосом. – Ладно, ни пуха ни пера, – он отпустил меня и быстро отвернулся. – Увидимся позже?

Я кивнул, поджав губы.

– Увидимся.

Он улыбнулся, помахал и ушел.

Тихий смех и разговоры зрителей проникали в палатку вместе с легким летним ветерком. Сегодня зал был переполнен. Среди зрителей были Энджи и Бонни, Иоланда и Бен. «Мой лучший друг, – подумал я с улыбкой, – займет место среди друзей, которые появились у нас с Уиллоу в городе».

Бен всегда был мне другом, когда я был помладше, но теперь у меня их было столько, сколько я и представить не мог. Наши дни были полны общения, маленьких приемов со свечами и бутылкой вина. Когда дверь закрывалась после последнего гостя, мы с Уиллоу тянулись друг к другу. Мы проводили сонное тепло утра в постели, болтая и целуясь или хватаясь за простыни в безумии удовольствия.

Такую жизнь бедный парень из разбитого и никудышного трейлера и представить себе не мог.

Все вышли из палатки, но Уиллоу осталась у входа, поглядывая через щель на зрителей. Я встал рядом с ней.

– Вижу родителей, – сказала она. – Шляпа мамы могла бы накрыть тенью всю деревню.

Дэн и Реджина все еще жили в Нью-Йорке, но дважды в год приезжали в Индиану. Разрушение стен между нами было медленным процессом, хотя Реджина теплее отнеслась ко мне, чем Дэниел. Он был горд. Его извинение не состояло из одного предложения. Понадобились бесчисленные визиты, чтобы он, наконец, принял счастье дочери. И благодарность в его глазах, когда она смеялась или улыбалась, была для меня достаточным извинением.

Отношения между Уиллоу и ее родителями тоже улучшались, во многом благодаря великодушию Уиллоу. После стольких тусклых лет ее свет горел ослепительно.

Я взглянул на нее, а потом снова на зрителей. Пауза подходила к концу. Мы стояли вдвоем за занавесом, собираясь выйти на сцену вместе.

Это было идеальное место. Идеальное время.

«Прости, Марти, – подумал я. – Не могу ждать ни минуты больше».

Пока я мысленно пробегал по подготовленной речи, Уиллоу подошла ближе. Ее теплое плечо прижалось к моему, а рука скользнула в мою ладонь.

– Айзек?

– М-м-м.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать. Я хотела подождать, но не могу. Ни секунды. – Она коснулась губами моего уха: – Я беременна.

Все мысли испарились из моей головы, и я уставился на нее.

– Что?

Она светилась, радость исходила из ее пор, сияла в голубых топазах ее глаз. – Я беременна. У меня будет ребенок. Твой ребенок.

– Мой ребенок…

Мое сердце. Боже, мое чертово сердце было готово взорваться в груди от радости, а я-то думал, что счастливее быть уже нельзя.

Она прикусила губу, видя шок на моем лице.

– Ты рад? Ты беспокоишься, что слишком рано? Или?..

– Правда, беременна?

Она кивнула.

– Черт побери, – я потрясенно рассмеялся. – Черт возьми, правда?

– Правда.

Я снова засмеялся и пробежал рукой по волосам.

– Черт. Не помню текст. – Я взял ее лицо в руки, окунаясь в голубизну ее ярких глаз. – У тебя будет ребенок?

Она кивнула, и слезы потекли по ее щекам.

– Да, милый, будет.

Она взяла меня за руку и положила ее на свой живот.

– У нас будет. Я подозревала, что беременна, уже несколько недель, и сделала тест этим утром, – она широко улыбнулась. – И результат был положительным.

– О боже. – Я отшатнулся, а потом привлек к себе, чтобы снова ее поцеловать. – Это моя жизнь?

Она кивнула, прижавшись лбом к моему подбородку.

– Да, – прошептала она, а затем ее плечи опустились и она вздохнула. – Я рада, что ты счастлив. Не знала, как ты отреагируешь. То есть мы даже не женаты.

Я снова рассмеялся, не веря своим ушам, и потянулся в карман.

– Нет, мы не женаты, – сказал я, поднимая коробочку. – Повезло, что в кармане у меня оказалось вот это.

Я поднял коробочку.

Глаза Уиллоу расширились, и руки подлетели к губам.

– Айзек…

– Я решил, что оно может нам понадобиться, если ты когда-нибудь захочешь сделать из меня честного мужчину. Наверное, этот день наступил сегодня.

– О боже.

Я встал на колено. Руки дрожали, пока я открывал коробочку.

– Уиллоу… мне нужно о стольком сказать тебе. Я приготовил целую речь… Боже, не могу думать.

Она погладила меня по щеке, покачав головой.

– Я все слышу, Айзек. Я слышу в каждом взгляде, каждом прикосновении. Я слышу тебя. Слова твоего сердца.

– Мне нужно это произнести, – я сглотнул. – Ты выйдешь за меня?

– Да, – прошептала она, опускаясь на колени. – Конечно, выйду. Да.

Я надел кольцо ей на палец. Все еще стоя на коленях в палатке, мы целовались сквозь слезы, пока Мартин не позвал всех занять свои места.

– О боже, – сказала она. – Не помню ни строчки.

– Будем просто импровизировать, – ответил я.

– Импровизировать Шекспира?

Уиллоу встала, и я поцеловал ее живот, в котором рос мой ребенок. Наш ребенок. Мальчик или девочка, которые познают больше любви от родителей, чем мы. Ребенок, который никогда не станет сомневаться, что мы любим его.

На круглой сцене, под палящим солнцем, Уиллоу в роли Розалинды, притворявшейся кем-то другим, застенчиво улыбнулась мне.

– Что бы вы мне сказали, если бы я была вашей настоящей Розалиндой?

– Я бы поцеловал тебя, прежде чем заговорить, – сказал я, и мы посмотрели сквозь маски персонажей друг на друга. Я знал, что она слышит не произнесенные мной слова.

«И сказал бы, что люблю тебя».

Конец

1

Система школьного образования в США подразумевает прохождение двенадцати классов. В старшей школе (high school) учатся с 9 по 12 класс (14–18 лет).

2

Лига плюща (Ivy League) – ассоциация восьми старейших университетов Америки: Гарварда (Harvard), Принстона (Princeton), Йеля (Yale), Брауна (Brown), Колумбии (Columbia), Корнелла (Cornell), Дартмута (Dartmouth) и Пенсильвании (Pennsylvania).

3

Джерри Ли Льюис (англ. Jerry Lee Lewis) – американский певец, пианист, композитор, один из основоположников и ведущих исполнителей рок-н-ролла.

4

В данном случае Айзек сравнивает своего отца с героем готического романа шотландского писателя Роберта Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

5

Уиллоу (англ. Willow) – ива.

6

Нантакет – остров в Атлантическом океане, входит в состав штата Массачусетс.

7

Джеймс Дин (1931–1955) – американский актер театра и кино, идол молодежной субкультуры 50–60-х годов XX века.

8

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни. Кукурузная или пшеничная тортилья с разнообразной начинкой.

9

«Ангелы в Америке» – пьеса в двух частях, написанная американским драматургом Тони Кушнером в 1990 году.

10

«Битлджус» – мистический фильм ужасов режиссера Тима Бёртона.

11

Имеется в виду песня Rob Zombie – Living Dead Girl.

12

НЗ (энзэ) – сокращение от «не знаю».

13

Люк Скайуокер (англ. Luke Skywalker) – герой франшизы «Звездных войн», мастер-джедай.

14

Джон Хьюз – американский кинорежиссер, продюсер и сценарист.

15

«Дрянные девчонки» – американская комедия 2004 года, снятая режиссером Марком Уотерсом о школе, в которой существует своя кастовая система: качки, изгои (аутсайдеры) и «Баунти» – элита.

16

В песне Katy Perry – I Kissed A Girl есть слова: «Я поцеловалась с девушкой, и мне понравилось».

17

«Утраченное дитя» – пьеса американского драматурга Сэма Шепарда.

18

«Все мои сыновья» – драма американского писателя Артура Миллера.

19

Просцениум – часть сцены перед занавесом.

20

Учебник Spark Notes – это учебник по литературе с заметками, облегчающими читателю понимание и интерпретацию текста.

21

«Стеклянный зверинец» (англ. The Glass Menagerie) – отчасти автобиографическая пьеса Теннесси Уильямса.

22

«Смерть коммивояжера» (англ. Death of a Salesman) – пьеса американского писателя Артура Миллера, написанная в 1949 году.

23

«Трамвай “Желание”» – одна из самых известных пьес Теннесси Уильямса, закончена в 1947 году.

24

Уильям Мастросимоне – американский драматург и сценарист из Нью-Джерси.

25

Инженю (от фр. ingénue – «наивная») – актерское амплуа, наивная девушка.

26

Консуммация – термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта).

27

Кокопелли – бог изобилия у древних индейских племен, которые проживали на Юго-Западе.

28

Гало – оптический феномен, светящееся кольцо вокруг Солнца или Луны.

29

«Красная буква» – роман американского писателя Натаниэля Готорна.

30

«Слова с друзьями» – одна из самых популярных игр со словами.

31

мой друг (исп.).

32

Джером (Джерри) Аллен Сайнфелд – американский актер, стенд-ап комик и сценарист.

Content

Эмма Скотт
Среди тысячи слов

Благодарности

Заметки автора

Посвящение

Акт I

Пролог

Глава первая Айзек

Глава вторая Уиллоу

Глава третья Уиллоу

Глава четвертая Уиллоу

Глава пятая Айзек

Глава шестая Айзек

Глава седьмая Уиллоу

Глава восьмая Айзек

Глава девятая Уиллоу

Глава десятая Уиллоу

Глава одиннадцатая Айзек

Глава двенадцатая Уиллоу

Глава тринадцатая Уиллоу

Глава четырнадцатая Айзек

Глава пятнадцатая Уиллоу

Глава шестнадцатая Айзек

Глава семнадцатая Уиллоу

Глава восемнадцатая Айзек

Глава девятнадцатая Уиллоу

Глава двадцатая Уиллоу

Глава двадцать первая Уиллоу

Глава двадцать вторая Уиллоу

Глава двадцать третья Айзек

Глава двадцать четвертая Уиллоу

Глава двадцать пятая Айзек

Глава двадцать шестая Уиллоу

Глава двадцать седьмая Айзек

Акт II

Глава двадцать восьмая Уиллоу

Глава двадцать девятая Уиллоу

Глава тридцатая Айзек

Глава тридцать первая Уиллоу

Глава тридцать вторая Уиллоу

Глава тридцать третья Уиллоу

Глава тридцать четвертая Айзек

Глава тридцать пятая Уиллоу

Акт III

Глава тридцать шестая Уиллоу

Ива

Глава тридцать седьмая Айзек

Глава тридцать восьмая Уиллоу

Глава тридцать девятая Айзек

Глава сороковая Уиллоу

Глава сорок первая Айзек

Глава сорок вторая Уиллоу

Эпилог Айзек

1