Иван Кузнецов

Глубокий поиск. Книга 3. Долг

…Что с нею, спросит у нее

Чужой, не знавший нас мужчина.

А у нее сверкнет слеза,

И, вздрогнув, словно от удара,

Она поднимет вдруг глаза

С далеким отблеском пожара…

К. Симонов Через двадцать лет

© И. Кузнецов, 2020

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2020

© «Центрполиграф», 2020

Часть седьмая

Домой!

– Теперь о Таисии. Вы хлопотали о её переводе в ваше ведомство. Это так?

– Готовил рапорт, так. Но…

– А вы что скажете?

– Отдел нейроэнергетики на данный момент не располагает кадрами и не имеет условий для самостоятельного обеспечения нелегального положения Таисии и её нелегальной деятельности.

– Хм! Складно излагаете. Готовились?

– Так точно!

– Ваши предложения.

– Прошу прощения, разрешите кое-что прояснить, прежде чем Кирилл Сергеевич начнёт отвечать? Думаю, часть проблемы сразу снимем.

– Хорошо, слушаем вас.

– Вопрос о полном переподчинении Таисии был поставлен поспешно и несвоевременно. Тут полностью моя вина, признаю ошибку… которая, к сожалению, стоила…

– К делу!

– На данный момент её нелегальная работа более эффективна в тесной сцепке со специалистами по нейроэнергетике. Когда задачи, стоящие перед ней на данном этапе, будут исчерпаны, можно будет вернуть её, провести полноценную подготовку и проработать новое внедрение. А сейчас мы готовы оставить всё как есть.

– Вы, насколько я знаю, неоднократно жаловались на грубые нарушения режима секретности, связанные с таким положением. Что же, вас это перестало беспокоить? Или у меня неверные сведения?

– Верные. Беспокоит по-прежнему, но мы готовы идти на компромисс. Лаборатория всегда шла нам навстречу в решении этого вопроса.

– Компромисс – плохая штука: каждый проигрывает. Кирилл Сергеевич, ваше мнение!

– Возможно, прозвучит неожиданно. Но я провёл совещание… Идея не моя: это коллективное мнение специалистов, которые знают Таисию, её возможности… Вначале – аргументы. Точнее, два основных тезиса.

– Покороче!

– Так точно! Первое. Таисия в целом выполнила задачи, которые ставила Лаборатория. Второе. Она очень нужна здесь. Очень! Мы предлагаем отозвать её как можно скорее.

– Что?!

– Ну хорошо, поясните теперь.

– Таисия набрала колоссальный материал по ведению немцами нейроэнергетической войны. Но большую часть этого материала она не имеет возможности до нас донести, так как… простите, это совсем не в упрёк товарищам!.. Невозможно передать через неспециалиста. Неспециалист…

– Не нужно пояснений: это очевидно. Что ещё у вас?

– Нам очень бы пригодилась её информация. Для этого надо услышать её лично.

– Можем организовать ей встречу на нейтральной территории с одним из ваших специалистов. Это непросто, но возможно.

– Да? А!.. Спасибо. Учтём… Но есть другая причина. Таисия единственная умеет входить в сознание противника. Она подстраивается, входит незаметно. Это называется идентификация. Больше так никто пока не умеет. Кроме того, она изучила способы оккультной защиты немецкого комсостава, так сказать, с близкого расстояния. Только она способна проводить внеконтактное воздействие в сочетании с идентификацией. Эксперименты с ней, проведённые в сорок первом, дали серьёзные, положительные результаты.

– Всё же хотите перевести её на диверсионную работу? Жаль! У неё такой богатый потенциал в добывании стратегической информации, в манипуляции. Поверьте, такая женщина… девушка – большая редкость!

– Но во внеконтактном внесознательном воздействии она вообще уникальна.

– Быстро вы, Кирилл Сергеевич, освоились с терминологией. Когда это вы успели? Там же голову можно сломать!

– Разрешите?

– Говорите.

– От Таисии мы получили подробные характеристики целого ряда сотрудников нескольких отделений «Аненербе». Благодаря этому кое с кем удалось установить контакт; например, получаем бесперебойную информацию о поисковых экспедициях. В этом смысле её задача выполнена. С другой стороны, ею самой добыт ряд ценных сведений, проведена успешная подготовительная работа с некоторыми агентами. В последнее время активно помогаем ей внедряться во влиятельные…

– Мы с Кириллом Сергеевичем в курсе того, что вы докладываете. Вот какое предложение, товарищи. Сейчас отзываем Таисию, выводим из игры и бросаем на внушение. Пусть вкладывает в умы немецких генералов мысли, которые нам надо, чтобы там оказались. А когда войну кончим, отдаём её в полное распоряжение нелегальной разведки: обучите её основательно, без спешки, как следует – и внедряйте. Задачи мы ей тогда и поставим. В интересах отдела нейроэнергетики в том числе. Что думаете, Кирилл Сергеевич?

– Согласен.

– Ну а вы?

– В Берлине она перестала быть для нас обузой, наоборот, мы сработались с ней… Но… Согласен. Разрешите приступить к подготовке эвакуации?

– Приступайте. Не тяните с этим, но действуйте предельно аккуратно: мы не должны её потерять! А вы готовьте ей здесь конкретные задачи. В этом вопросе будете тесно сотрудничать с Генштабом. Только смотрите, чтобы Генштаб не слопал вас со всеми потрохами.

– Слушаюсь!

– Слушаюсь!

Среди дня, улучив момент, я подошла к фрейлейн Линденброк. К разговору с ней я тщательно готовилась и, пожалуй, ещё не испытывала достаточной уверенности, но откладывать на потом уже не приходилось.

– Фрейлейн Линденброк, я хочу поговорить с вами как с горячей патриоткой. Уверена, что из всех здешних оккультистов только вы сможете понять меня правильно, даже если то, что я скажу, прозвучит крамолой.

Глазки у ясновидящей загорелись: вдруг я сейчас и правда наговорю какой-нибудь ужасающей крамолы, и на меня можно будет с полным основанием накатать донос! Всё-таки она отчаянно завидовала, что за мной увиваются молодые люди, завидовала скороспелой славе. Ничего, сейчас остынет.

Я напомнила, что последние месяцы «нас», то есть Берлин, не говоря о других немецких городах, почём зря колошматят с воздуха.

– Наша армия доблестно сражается, наши ПВО всегда действовали на высшем уровне. Тем не менее вражеская авиация по ночам прорывается в самое сердце Отечества и терзает его. Я говорю не только о Берлине, но и о наших промышленных центрах.

Линденброк оставила бесплодные надежды услышать от меня настоящую крамолу и переключилась на деловой лад. Эта женщина так любила свою работу, что научилась оставлять эмоции и личные отношения в стороне, если они могли помешать делу.

С тех пор как ослабло действие эгрегора, я предпринимала попытки выявить резервные системы защиты рейха и его отдельных особо ценных представителей. Защиты, которые не могли не быть активированы нынче. Как ни старалась, мне ничегошеньки не удалось разглядеть. Ольга Семёновна теперь имела возможность «смотреть» и «через меня», и самостоятельно. Однако и та со своим отрядом ничего нового не сумела нащупать. Работать против фашистов им стало легче, и все уже склонялись к мысли, что никакой резервной защиты нет вовсе. Но при этом боевые маги заметно активизировались. Интересно, что скажет Линденброк?

Жёсткие разграничения сфер влияния групп и отделений «Аненербе» стали размываться. Линденброк уже не ограничивалась тайной дружбой с колдунами, а открыто сотрудничала с шестым этажом, и непосредственное наше с ней начальство этому только способствовало. Тем, кто искал спасения в объединении усилий и в слаженных действиях, стало не до личных счётов.

С ясновидящей я, если можно так выразиться, сблизилась, когда нам довелось вместе поработать по визионерской программе, и как коллегу она уважала меня.

– Неужели мы, оккультисты, сдадимся без боя и не окажем помощь военным?!

Кто-кто, а она, фрейлейн Линденброк, такая умудрённая опытом, так ясно видящая, имеющая таких влиятельных друзей среди боевых магов, должна знать, что происходит и есть ли выход!

– Итак, дорогая фрейлейн Пляйс, вы ничего не заметили? Даже вы, с вашей тонкой чувствительностью, с вашей изумительной наблюдательностью! Прекрасно!

Я колебалась: стоит ли поддеть её, сказав, что я зато великолепно замечаю грохот рвущихся бомб и без усилия наблюдаю зарева берлинских пожаров. К сожалению или к счастью, мысли она читала плохо, как всякий человек, которого заботит, как его самого воспринимают окружающие. Так что ей нельзя было просто деликатно подкинуть мысль, не произнося неприятного вслух.

– Что ж, я думаю, вы могли бы принести большую пользу нашему делу. Я поговорю с руководителем проекта о включении вас в сеть.

– Я буду счастлива, если это поможет изничтожить врагов Отечества!

Моя фанатичная любовь к обретённому недавно Отечеству была общеизвестна.

– Ваш энтузиазм похвален, но надо смотреть правде в глаза. Для начала поймать врагов, обезвредить их и лишь затем – уничтожить.

Как бы вытянуть из неё побольше прямо сейчас? Мысленно я прощупывала Линденброк без зазрения совести. Та, в общем, не закрывалась, и кое-какие образы начали брезжить. Как вдруг ясновидящая насторожилась, подобралась, ушла в себя; тут появился запыхавшийся порученец и передал ей срочный вызов на шестой этаж. Линденброк покинула меня почти бегом, даже не пробормотав извинений.

Все смутные образы сразу же развеялись: вступили в действие мощные экраны, которых без настройки через Линденброк мне было не преодолеть. Зато шестой этаж открылся – прямо-таки нараспашку.

Такой концентрации энергии в вотчине боевых магов я ещё не наблюдала. То ли не проводилось прежде столь крупной операции, то ли экран мешал. Строчка одной из любимых революционных песен: «Вихри враждебные веют над нами» – приобрела самый буквальный смысл. Тёмная энергия прибывала, клубилась и закручивалась в знакомый мне по участию в неприятно памятных колдовских сеансах прямой воронкообразный вихрь, который, когда окончательно сконцентрируется, будет направлен магами на определённую, известную только им цель.

Нелишним будет предупредить наших! Быстрее и проще всего – чтоб сами увидели. Я сосредоточилась, чтобы одновременно вызвать Ольгу Семёновну – и удержать внимание на действиях магов. Не так просто, поскольку работали сразу несколько видов защиты, в том числе защита рассеиванием.

Но тут я заметила то, из-за чего срочно вызвали даже Линденброк, не имевшую выраженных способностей к боевой магии…

Между прочим, нельзя сказать, что Линденброк могла только «видеть» и не умела воздействовать. Постепенно я узнала, что она очень серьёзно изучает ведьмовство и практикует. Но с большими массами энергии, с сильными потоками она по-прежнему не могла работать, от чего страдала. На коллективные сеансы её редко приглашали. Только если аврал и свистать всех наверх – как нынче…

К зданию «Аненербе» подходили души. Спокойно, не торопясь, не скрываясь, без страха, без сопротивления. Опускались сверху, приближались с разных сторон, всё плотнее окружали место сосредоточения тёмной энергии. Они светились, но выглядели совсем не так, как знакомые мне солдаты небесного воинства. Эти были утончённые, чистые до прозрачности, будто хрустальные, и свечение от них исходило тонкое, белоголубое. Несмотря на тонкость энергетики, они были полны силы. Кто они – я не знала и не догадывалась.

Что они сделали, точно не скажу. Они всё подходили, и постепенно стало заметно, что их больше, чем тьмы. Тёмные вихри были плотно окружены собиравшимся бело-голубым свечением. Некоторые души вошли в этот тёмный поток – по-прежнему неторопливо, без напряжения, словно и не замечая. Происходившее стало затягивать белёсой светящейся завесой, как если бы раскалённое вошло в соприкосновение с холодным, и заклубился пар.

Я оставалась в коридоре с видом на лестничную клетку и с интересом наблюдала, как ожило и засуетилось «Аненербе». Кто-то торопливо прошагал по коридору. Кто-то заглянул в рабочую комнату, вызвал кого-то оттуда, и они заговорили оживлённым шёпотом. Кто-то, стуча каблуками, пробежал по лестнице… Когда пометёшь по углам веником, так тараканы начинают бегать – стараясь сохранить деловитое достоинство, но суетливо и несколько растерянно.

Потом всё замерло в напряжённом ожидании. Завеса постепенно развеялась, энергетика в здании и вокруг была спокойной, как будто ничего вовсе не произошло. Линденброк вернулась только для того, чтобы забрать сумочку, и молча ушла. Никто и головы не поднял, но я-то посмотрела на неё внимательно. Страшное дело! Лицом, движениями, энергетикой она производила впечатление глубокой старухи. И не сказать, чтобы у неё что-то отняли, забрали. Такое впечатление, что, наоборот, вернули… Больше она так и не появилась до конца недели.

Вечерами город насторожённо затихал в ожидании ночного кошмара. В этом году немцам и весна была не весна: не радовали ни первоцветы, ни зелёные почки, ни тепло. Но я наслаждалась городской весной. Вечерами возвращаться со службы в не успевший ещё прогреться, серый и по-прежнему необжитой гостиничный номер было не так уж весело. Правда, там, в номере, меня ждала интересная работа: систематизировать всё, что произошло за день; разложить по карманам памяти всю полезную информацию, разобраться, что из намеченного удалось сделать, а что – нет и по каким причинам. Чтобы разогнать сумрак, можно сделать практики. Если воздушная тревога, можно пойти на улицу, постоять, посмотреть. Но я, увлекшись делом, частенько игнорировала предупреждения, а служащие гостиницы насильно в бомбоубежище уже не гнали.

Из дома мне в конце года передали официальное распоряжение, что я перехожу в полное подчинение Герману, должна согласовывать с ним свои действия и планы и именно с ним советоваться по любому возникшему вопросу. Связь с девчонками оставалась раз в неделю – для подстраховки, ну и экстренные вызовы, если что. Тем не менее на деле на связь со мной выходили чаще: иной раз, как и прежде, старшим товарищам требовалось что-то посмотреть «через меня». Иной раз Ольга Семёновна или девочки проверяли, где я, как я, и обязательно «чистили», подкачивали энергией. Так что я могла бы и не делать регулярных вечерних практик. Но они прекрасно поднимали настроение, приводили чувства и мысли в состояние рабочей уравновешенности.

Однако я и по дороге не тратила время впустую.

Из-за разрушений, вызванных бомбардировками с воздуха, транспорт в городе стал работать с перебоями. Возвращаясь с деловых свиданий или из Далема, я была вынуждена волей-неволей проходить пешком большие отрезки пути: лучше, чем ждать автобуса и разбираться в очередных временных переменах маршрута. Энергетические каналы, как обычно, открыты, восприятие обострено: надо своевременно уловить опасность или интересную информацию. Волей-неволей «слышишь» мысли прохожих или тихие разговоры за стенами домов, за плотными шторами затемнения.

С начала массированных и последовательных английских налётов Берлин опустел едва ли не на четверть: детей и неработающих женщин постарались вывезти в сельскую местность. Зато в оставшихся жителях были так заметны перемены!

За окнами жилых домов, скрывшись от посторонних глаз и ушей в своих квартирах, люди желали – мысленно и шёпотом – сдохнуть Гитлеру и его своре. Люди ужасались тому немногому, что привелось случайно узнать о злодействах фашизма. Ну и себя, конечно, в первую очередь жалели, что давно уж позабыли о нормальной жизни. Стали думать, что родные убиты или покалечены войной понапрасну, зазря. Идёшь по тёмным улицам в одиночестве; без усилия, мимоходом слушаешь мысли обычных людей – и вдруг понимаешь, что стало много тех, на кого уже не действует наваждение нацизма. Не большинство, но много; и с каждым днём больше тех, кто способен ему противостоять.

Вместе с тем страшные дела, которыми питался и цементировался эгрегор, творились всё энергичнее и становились всё страшнее, из-за чего зловещая энергетика в городе не рассеивалась, а только сгущалась…

Незнакомый военный ожидал меня в холле гостиницы. На непроницаемом лице этого человека были живые, выразительные глаза.

В последнее время мне встречалось всё больше немцев с живыми глазами – будто с них спала пелена. Ещё одно свидетельство того, что эгрегор слабел. Конечно, надо учесть, что я жила среди немцев уже достаточно долго, чтобы привыкнуть и научиться более тонко чувствовать представителей этого народа. И всё же: повышалась проницаемость энергетики каждого, каждый немец опять оказывался сам по себе и был вынужден начать самостоятельно думать и чувствовать. То есть действительно оживал, выходя из тяжёлого коллективного забытья.

Особенно интересно было наблюдать за военными. Всех их, а особенно командование, успешно прикрывала защита, которую я называла «защитой принадлежностью». Простая и надёжная, она состоит в том, что эгрегор поглощает любое воздействие, направленное на данного конкретного человека. Прекрасно работает при строгой дисциплинированности и включённости в жёсткую иерархическую структуру военной организации. Условие одно – искреннее доверие и добровольная преданность эгрегору. Так вот, число военных всех рангов, как следует прикрытых защитой принадлежностью, в последнее время стремительно сокращалось. Первой ласточкой этой затяжной и трудной весны стал для меня ещё в сорок третьем мой знакомец – генерал, пожелавший выгодно продать иностранной разведке себя и секреты, которыми владел. Теперь такие самостоятельные встречались всё чаще.

Военный передал мне письмо, надписанное знакомым почерком. При этом он внимательно изучал выражение моего лица, стремясь предугадать мою реакцию на то, что собирался сообщить. И на содержимом конверта, и на мыслях незнакомца уже лежала печать произошедшего, и она уже была вскрыта мною. Однако не было нужды демонстрировать этому случайному человеку свои сверхспособности, да и желания не было. Пусть сам расскажет. Пусть сообщит те подробности, которых я, возможно, не считала.

– Это письмо передано для вас Ульрихом Эдмайером.

– Я узнала его почерк.

Военный коротко кивнул. Его мысли сосредоточились на другом.

– Письмо написано позавчера. Ульрих надеялся на ответ и оставил для вас адрес госпиталя. Но вчера – перед самым моим отъездом – Ульрих умер от раны.

Собеседник так волновался, выполняя неприятную миссию, что забыл рассказать основной сюжет всей истории – или думал, что я и так в курсе дела?

– Как это произошло? – спросила я, не считая нужным изображать скорбь.

Веселья я тоже не испытывала: что ж хорошего в гибели человека? Однако меня охватило нешуточное волнение: вспомнилось пророчество, произнесённое моими же собственными устами ровно год назад.

– Мерзавцы поляки заминировали дорогу и подорвали два автомобиля с членами комиссии по эвакуации ценностей. Они орудуют в Эстонии, как у себя дома, подумайте! Двое погибли на месте, другие ранены. Повезло ехавшим в третьей машине. Я из их числа.

Всё, как я предсказывала! Было от чего волосам на голове зашевелиться!

– Гауптштурмфюрер был тяжело ранен, в живот. Целую неделю врачи старались спасти его. Он очень страдал. Он несколько раз говорил о своём желании написать письмо родителям, однако не мог ни сидеть, ни лёжа удержать карандаш в руке. Он вёл себя мужественно и был готов к смерти.

По крайней мере, Ульрих знал наверняка, что смерти нет.

– Но позавчера неожиданно почувствовал себя лучше. Ему достало сил написать только одно письмо – вам. Родителям он собирался написать позже, однако вскоре впал в забытьё. Его последние часы были ужасны…

В глазах собеседника действительно заметался ужас: не хотел бы он в свой час принять такие же мучения. Едва он касался мысленно этой темы, как начинал успокоительно повторять себе, что застрелится, если сам будет тяжело ранен.

– Возможно, в этом письме найдётся что-то, что вы могли бы передать родителям Ульриха в качестве последнего привета?

Ох уж эти немецкие сантименты!

– Если только что-то найдётся, я передам, – заверила я.

Он едва не просиял: так не хотелось беседовать с родителями погибшего! А я знала уже, что мне не придётся выполнять обещание.

Что же такого хотел сказать именно мне Ульрих на смертном одре? Оставшись одна, я с нетерпением вскрыла конверт.

«Ты не должна больше делать это. Ты не предсказываешь, а создаёшь события. Если я всё же выкарабкаюсь, выйдешь за меня, так как мы – идеальная пара. Дождись меня, не отдавайся слюнтяю Эриху».

Конечно, Ульрих, и находясь на грани между жизнью и смертью, предпочёл вначале написать деловое письмо, а родителей оставить на потом…

Внезапно припомнилась недавняя беседа с Ульрихом о литературе, оказавшаяся последней. Он, по старой памяти, подсовывал мне читать то статьи, то книги и с нетерпением ожидал моей реакции, но мне всё чаще приходилось его разочаровывать. Так вышло и на сей раз: пришлось с равнодушным вздохом вернуть бывшему наставнику «Фауста».

– Не обижайтесь, Ульрих, но после контактов с подлинным инфернальным миром все эти выдумки блёклы и неубедительны.

– Фрейлейн Пляйс, не разочаровывайте меня! Неужели вас не тронула глубокая философия, заключённая в этом великом произведении?

– Дорогой господин Эдмайер, да вы прекрасно знаете на собственном опыте, что реальное погружение в мир духов отодвигает на задний план массу бесполезных философствований!

Ульриху оставалось только согласиться: он не меньше меня любил работу на тонком плане бытия и так же сильно ощущал её пленительную достоверность.

– Поэтому-то меня в своё время так поразил «Лесной царь»! – добавила я, чтобы доверие между нами не пострадало. – Обратите внимание, там нет никакой философии – одна голая и страшная правда тонкого мира!

По правде говоря, не стоило читать «Лесного царя» на ночь, а лучше было не читать вовсе: после тяжёлого опыта общения с тёмными силами он заглянул в самую душу. Я тогда быстро вышла из тяжёлого состояния лишь благодаря тому, что пропела про себя несколько любимых песен, самых бодрых и весёлых.

– Хайке! Вы необыкновенно умны! Но компания, которую вы себе выбрали, портит вас, тянет вниз.

Члены «команды» по разным поводам заезжали за мной в гостиницу. Вышло само собой, что Ульрих со всеми перезнакомился. Чтобы бывший наставник не чувствовал себя отодвинутым в сторону, я несколько раз приглашала его на сборища «команды», и однажды он из любопытства даже почтил легкомысленное молодёжное мероприятие своим присутствием. Ульрих был не намного старше остальных, но счёл ниже своего достоинства впредь оказываться в компании младших по званию, возрасту и служебному опыту. Ещё ему было неприятно, что большинство моих приятелей – отпрыски богатых и влиятельных семей. Он происходил из самой обычной и всего добивался сам – не считая скромной, по сути, помощи дядюшки.

Мне ничего не оставалось, как принимать ироничный тон и дистанцироваться от «команды» при обсуждении с Ульрихом.

– Конечно, вам необходимо завоевать определённое положение в обществе. Вашим талантам требуется достойная оправа – я вполне способен понять.

Ульрих говорил искренно: он был готов понять всякого, кто стремится сделать карьеру любыми средствами.

– Но прошу вас, пропускайте вы мимо ушей недалёкие рассуждения этих барчуков. Мы с вами – из другого теста. Не гонитесь за мишурным блеском, не предавайте собственной природы!

Бедный Ульрих! Он, возможно, успел бы сделать карьеру до падения рейха, если бы не был слишком старательным, слишком занудно-правильным.

Лишь его последнее письмо открыло, что он давал мне советы относительно «барчуков» не вполне бескорыстно: бродили у него, оказывается, мысли, что нам неплохо бы объединиться и делать карьеру семейным дуэтом. Но мысли эти были столь расплывчаты, что не считывались и только в последний день жизни достаточно оформились.

Ульрих, в самом деле, старательно, с первого дня занимался развитием не столько моих оккультных способностей, которые и так были не ниже его собственных, сколько интеллекта.

Вспомнилось не без содрогания, как он настаивал, чтобы я читала строго запрещённых Фрейда и Левина. В текстах, набитых под завязочку тяжеловесными, но глубокими рассуждениями, я понимала от силы треть. В принципе, было интересно, но страшно жаль тратить время. Я тогда вела активные мысленные трансляции для своих, посвящая этому и вечера, и часть ночи. Однажды, чуть не плача, заглянула в комнату Ульриха.

– Я – полная бездарь, не понимаю! Тут на одном развороте десять определений одного и того же, и все разные.

Хитрость удалась: наставник быстро и просто изложил суть книги, над которой я билась бы ещё долго.

– И не вздумайте впредь называть себя бездарью! Эти хитрые евреи специально запутали всё до предела – чтобы спрятать основной смысл собственных открытий.

– Зачем же тогда публиковать книги?!

– Хайке! Вы пока ещё так трогательно наивны! Извращённое мышление представителей их нации без труда пробирается сквозь подобные смысловые дебри. Знание для своих – вот что это такое. Но они, разумеется, недооценили немцев…

До того, как пришлось стать немкой в нацистской Германии, я не умела различать национальную принадлежность людей и не понимала, зачем нужно это делать. Ульрих настойчиво учил меня разбираться в этом вопросе…

«Благодаря» его урокам я впервые поняла, что еврейкой была наша Сима. Горячая, решительная, она была готова прийти на помощь в любое время дня и ночи. Её братья ушли на фронт с первых дней войны. А то, что Серафима частенько хитрила со мной и аккуратно за мной наблюдала, – так это было частью моей подготовки. Спасибо ей за эту трудную и неблагодарную работу! Если б тогда я не натренировалась быть постоянно начеку: не доверяться, не подумав, проверять любую информацию и вникать в смысл любых предложений – каково мне теперь работалось бы и жилось?! Я не сомневалась: случись что – Симка первая бросится спасать и защищать…

Не только идеалисту Эриху, но и своему наставнику я задавала вопрос:

– Как же распознать подлинного немца? Что нас отличает от всех остальных наций в мире?

– Взять вас, Хайке. У вас, помимо врождённых способностей, есть вкус, есть здоровое, не извращённое чувство прекрасного. Ваша любовь к немецкой поэзии – тому доказательство. Как вы слушаете стихи!

– Мне в самом деле очень нравятся стихи, и вы так вдохновенно читаете!

Он действительно выбирал, как правило, сильные стихи, чтобы прочитать вслух, но во вдохновенном исполнении Ульриха было куда больше пафоса, нежели чувства и души…

Этого человека, который многому научил меня, с которым много увлекательной работы проделано совместно, хотелось проводить в последнюю дорогу если не добрым чувством, то хотя бы хорошей мыслью, добрым воспоминанием. Но по-настоящему душевного воспоминания всё не подворачивалось, зато припомнилось, как совсем недавно они на пару с Рупертом увлечённо обсуждали «неполноценные» нации, с территории проживания которых немцы активно вывозили ценности, в том числе оккультные, и как восклицали попеременно: «Им невдомёк, какое сокровище они держали в руках!»

– Нужно было не обирать и подавлять, а, напротив, одаривать и помогать, как пристало высшей расе! – громко ораторствовал Эрих заплетающимся языком.

Я с силой пнула его ногой под столом. Как знать, если что-то пойдёт не по плану и я останусь, мне ни к чему лишние неприятности из-за крамольных речей приятеля, на которые кто-нибудь из соперников-собутыльников может запросто донести.

В который раз подумалось: неужели Эрих – парень с умом и с сердцем – не испытал бы уважения к моим соотечественникам, не полюбил бы моих подруг, товарищей, если бы познакомился с ними поближе?! Неужели не отбросил бы прочь мёртвую, пустую идею расового превосходства?

Такие мысли много раз дразнили меня при общении с теми фашистами, которым хотелось симпатизировать. Но не в моей тогдашней власти было сдёрнуть с них шоры, мешавшие понять, и почувствовать, и полюбить хоть кого-нибудь, кроме несравненных и избранных немцев.

Эрих замер на полуслове, а затем медленно сфокусировал на мне взгляд, полный немого обожания. В его хмельном сознании рождались фантазии: что дальше подарит ему недоступная Хайке после столь тесного и чувствительного прикосновения её милой ножки? Я невольно усмехнулась и, глядя молодому человеку в глаза, чётко протранслировала: «Ну разве что подзатыльник!»

«Команда» моя надиралась с необычной стремительностью. Пиво исчезало кружка за кружкой, как всегда, но громкие, весёлые голоса моих спутников слишком быстро начали произносить бессодержательные речи. Какой-то бессвязный спор вспыхнул. Эрих, боевито глянув на меня и развязно подмигнув, привстал и полез было в драку с Йозефом, но упал обратно на стул, совершенно без сил. Остальные двигались вяло, как в замедленной съёмке, и бормотали всё тише. Что с ними?..

Когда мы планировали поездку сюда, в Зальцбург, каждый понимал, что такое дальнее увеселительное путешествие может оказаться последним…

Об истинном положении на фронтах я знала благодаря Герману, который подробно рассказывал при встречах о наших успехах и трудностях, о продвижении союзников, о крупных поражениях немцев. Шагреневая кожа «Великой» Германии неотвратимо сжималась…

Фашистская пропаганда ещё всячески старалась скрыть масштабы как территориальных, так и военных потерь, но в офицерской среде правдивая информация распространялась почти беспрепятственно. Мне поклонники своей паршивой военной тайны не выдавали – думаю, от стыда. А сами ожидали с замиранием сердца, когда подойдёт их очередь идти на фронт: резервы армии стремительно истощались.

Закидывая удочку насчёт поездки, я как раз рассчитывала на эффект «последнего шанса». И они дружно «клюнули». Скоро станет уже вовсе не до веселья. Я гордилась и радовалась, что, следуя инструкциям Карла, сумела незаметно подвести «команду» к решению, которое теперь каждый считал чуть ли не собственной гениальной идеей. Для верности я ещё добавила от себя внеконтактное внушение персонально каждому из поклонников.

Если бы они всё же не «клюнули», я, разобиженная, назло им поехала бы в Зальцбург одна, поездом…

Долго удивляться не пришлось. Зная, в общих чертах, что должно произойти, я быстро сообразила: спутники мои пьют пиво, в которое добавлен какой-то препарат, подавляющий умственную и физическую активность. Я с сомнением посмотрела на собственную кружку, из которой успела за прошедший час сделать несколько глотков, тем самым почти исчерпав свой дневной лимит. Прислушалась к ощущениям и на всякий случай запустила сознательный процесс очищения крови от вредных химических примесей.

Мужчины начали сползать со стульев. Теперь – моя партия. Я должна разыграть нехитрый спектакль.

Растерянно оглядев кавалеров, я нерешительно поднялась со стула, снова села. Посидела в задумчивой рассеянности, грея руками ещё прохладную кружку. Стала бессистемно озираться по сторонам в поисках совета и помощи. Брови – домиком, я готова вот-вот расплакаться. Народу в кафе хватало, но первым заметил мою молчаливую мольбу о помощи, как ему и положено, пожилой бармен, он же – хозяин маленького заведения. Подошёл, деликатно помедлил с вопросом.

– Мы приехали издалека, – пролепетала я, – а господа офицеры… Я – порядочная девушка. Я не ожидала от них…

Бармен вежливо слушал, не перебивал.

– Как мне теперь быть?! – воскликнула я. – Скажите, это… состояние у них долго продлится? По вашему опыту…

Хозяин заведения сочувственно вздохнул:

– Господам офицерам придётся хорошенько выспаться, прежде чем они смогут продолжить путь. Я распоряжусь, чтобы их устроили поудобнее. Не принести ли вам пока что-то поесть?

Я задержалась с ответом. Стоит ли форсировать ситуацию, подчёркивая растерянность и нетерпение, или надо взять паузу?

– Я хотела бы скорее уехать отсюда… Но… Пожалуй, принесите, – попросила я. – Ума не приложу, как же мне добираться теперь до дому…

В кафе вошли новые посетители, и хозяин поспешил им навстречу, отложив на потом расспросы и советы.

Между тем он не забыл своего намерения убрать «господ офицеров» подальше с глаз. Усадив новых посетителей и приняв заказ, он вместе с худосочным официантом принялся перетаскивать – по возможности почтительно – моих приятелей на диван, в глубину заведения. Те бормотали что-то, но не очнулись, и вскоре все четверо спали полусидя на диване, с вытянутыми по полу ногами. От пьяных их было не отличить!

Мне принесли еду, и я вяло ковырялась вилкой в простеньком, из консервов приготовленном, блюде. На самом деле от волнения у меня проснулся страшный голод, но я считала полезным изображать томную встревоженность и не набрасываться на еду.

Оставшись одна за столом, который официант прибрал и протёр, я пересела так, что могла наблюдать и вход, и окно, и большую часть зала. Сбоку в поле зрения попадал и тот самый диван. Странно было сознавать, что я вот-вот расстанусь с этими людьми навсегда.

Взгляд невольно задержался на Эрихе. Его лицо в тяжёлом, искусственном сне стало мягким и несчастным. Я как будто снова видела Эриха лежащим на полу самолёта и страдающим от укачивания… Скоро немецкое командование с убывающими резервами мобилизует и бесполезных теперь учёных. Переживёт ли Эрих войну? Если да, что с ним станет после окончательного поражения Германии? Ударится в бега? Останется? Сможет ли хоть что-то понять и переоценить?

Мне внезапно захотелось подойти и поцеловать моего ласкового, страстного, наивного поклонника прямо в губы. Так, как мы в России целуем при встрече и расставании: в губы – после двух щёк. И вложить в этот короткий, крепкий поцелуй всё, что могла бы рассказать и объяснить.

Пустое! Эрих сам выбрал нацистскую веру и знамя фашизма и не выскочит за рамки своих убеждений.

Если только потрясения, которые ждут впереди, перекроят его сознание. Я уже не узнаю. Всё же я, не верующая и не знающая ни единой молитвы, приподняла ладонь и совсем неприметно перекрестила человека, искренно любившего меня, – ровно так, как сделала бабушка, провожая меня в Ленинград.

И вздрогнула от того, что рядом со мной выросла крупная, высокая фигура. Я давно заметила Германа, сидевшего за столиком в дальнем, самом тёмном углу, но не знала, что тот предпримет и в какой момент. При всём моём ученическом трепете перед ним, я не боялась, что он заметил мой прощальный жест в сторону Эриха: движение руки было микроскопическим, скорее, мысленным, и требовалось умение считывать мысли, чтобы что-то уловить. А он не обладал таким умением. Кроме того… Кроме того, он вряд ли стал бы отчитывать меня напоследок. Ведь с ним я тоже расстаюсь. Как знать? Возможно, надолго, но нынче кажется – всё равно что навсегда.

– Фрейлейн, вы ищете способ вернуться в Берлин?

– Да, мне же завтра с утра на работу!

Я старалась говорить с неуверенными интонациями, но достаточно громко, чтобы быть услышанной посторонними. Получался такой взвинченный голос, с нотками истерики. Дальше я будто спохватилась:

– Но как вы узнали?!

– Речь. Ваша речь выдаёт вас с головой, разве вы не знали?

– Я как-то не задумывалась…

– Идёмте, я провожу вас до вокзала, и мы посмотрим, на какой ближайший рейс получится купить билет. Следует поторопиться!

Не теряя ни секунды, Герман подал мне согнутую в локте руку, на которую я оперлась, едва успев подхватить пальто и сумочку и на ходу уже лепеча, что мне неловко его затруднять, но я так благодарна…

Через несколько дней Германа, вполне вероятно, будут искать по всей стране. По описанию очевидцев и по собирательному портрету. Для изменения внешности он только усы отпустил или наклеил да сделал что-то со щеками: они слегка надулись и обвисли. Всё равно заметный. Как он намерен выкручиваться?! Я сделала то, что могла: закрыла нас «зеркалом». Но может и не сработать: есть люди, слишком приземлённые и трезвомыслящие, которые видят сквозь «зеркало» как ни в чём не бывало. Я и потом подержу над Германом «зеркало» – пока не почувствую, что его энергетика из-за этого слабеет…

– Ты подвыпила! – прошептал Герман, как обычно, мне в макушку.

Я споткнулась, повисла на его руке, рассмеялась. Все должны видеть, что одна, без провожатого, я бы не справилась… Безусловно, нас и под «зеркалом» видят и слышат, когда мы так заметно себя ведём. Другой вопрос, что не должны фиксироваться на лицах, голосах, особых приметах… Он ухитрился и открыть дверь, и придержать, и очень вежливо вытащить в эту дверь меня вместе с моим зацепившимся за дверную ручку пальто. Я не надела пальто, чтобы не тратить времени: Герман спешил уйти, пока никто другой не подскочил со своим вариантом помощи юной фрейлейн.

Солнце! Весеннее солнце заливает улицу, озорно заглядывает в глаза. Невольно опустив их, я вижу свои изящные ботинки с крупными полусферическими пуговицами по боку… Я выбрала их в берлинском магазине ещё в начале сорок третьего, они страшно нравились мне – элегантные, модные, удобные… Ногам тепло, а тело сразу прохватил холод. Одеваться по-прежнему некогда. Холод нисколько не беспокоит меня. Пронизанный солнцем холодный воздух кажется мне воздухом свободы. Я щурюсь от солнечных лучей и заливаюсь неподдельным смехом. Пусть Герман думает, будто я по-прежнему разыгрываю неумело подвыпившую барышню, но я по-настоящему счастлива! Я уже чувствую, что всё будет хорошо…

Некоторое время назад девчонки передали, что Герман вызывает меня на внеочередную встречу. Такое бывало и прежде и, само по себе, не являлось поводом для волнения. Но на встрече я услышала то, чего меньше всего ожидала и что взволновало меня до глубины души: меня отзывали в Москву! Впервые за время знакомства Герман общался со мной без излишней строгости, даже тепло. Он объяснил, что к моей работе претензий нет, но на родине меня ждёт важное и срочное дело. Меня постараются увести так, чтобы осталась возможность впоследствии внедрить в ту же среду: пропажу без вести и неожиданное воскрешение война спишет вчистую! Германию бомбят вовсю, уж одного этого достаточно, чтобы написать сценарий моих псевдозлоключений.

План операции Герман рассказал мне лишь в общих чертах, но не раскрыл деталей – для того, чтобы я была в случае чего готова к импровизации.

Зачем в план моего исчезновения включили компанию немецких офицеров? Я была вполне самостоятельной, могла уйти и уехать, куда нужно, одна – никто бы не удивился. И не пришлось бы опаивать моих спутников. Ведь, когда те очнутся, удивятся, как все четверо так слаженно перепились в хлам… Что ж, недобродившее пиво, бравада, молодой разгул. Зато к фрейлейн Пляйс меньше вопросов. Зачем поехала в такую даль? За компанию.

Герман коротко предупредил:

– Если попадёмся, вы – жертва похищения. Я обманул вас, а затем напугал и заставил идти со мной. Вы решили, что я – озабоченный и намереваюсь насильно склонить вас к интимной близости где-нибудь в укромном месте. Всё ясно? Справитесь?

Ещё бы! У меня и опыт имелся такого лженасилия. Я представила весьма явственно крошечную брезентовую палатку среди камней: тьма – хоть глаз коли, холод, неуклюжее сопение и беспорядочные жаркие прикосновения малознакомого мужчины… Передёрнуло, хоть я именно в эту минуту окончательно поверила догадке, мелькавшей прежде: Гуляка полез ко мне, чтобы подкрепить легенду и создать надёжное эмоциональное прикрытие. Монахи считали мой страх, моё отвращение к этому человеку. Лучшее подтверждение: мы – не заодно, не в сговоре. И всё же от воспоминания о том, как он полез ко мне в палатке, снова передёрнуло.

– Справлюсь, – заверила я.

– Вы должны твёрдо стоять на этой версии. Никаких уступок! Это ясно?

Вполне. Это я умею. Я сразу стала мысленно прикидывать, какую информацию о нынешнем дне и о подготовке к нему следует отсечь и убрать в потайной карман памяти… Если предстоит оперировать полуправдой, то всегда полезно наметить заранее не только то, что ты сообщишь, но и то, о чём обязательно следует умолчать. Первое допускает импровизацию и вольные пересказы. Второе требует детальной проработки и полного, строгого сокрытия…

Подумать только! Как много мне удаётся припомнить методик, которыми пользовалась. Гораздо больше и легче они вспоминаются, чем факты. За фактами приходится гоняться по самым темным и захламленным закоулкам памяти. Сама же подшивала эти потайные карманы!..

Изрядно попетляв по улицам, мы в конце концов набрели на машину, оставленную для Германа, и тронулись в путь. Умом сознавая опасность операции, в душе я совсем не тревожилась и верила, что всё кончится хорошо. Были волнение, возбуждение, какие всегда сопутствуют началу нового, малознакомого, но желанного дела.

Весь вечер мы ехали узкими и извилистыми шоссейными дорогами, избегая магистралей и популярных трасс. Среди аккуратных деревенек и городков с каменными и фахверковыми домами, с живописными даже ранней весной палисадниками мы не встретили ни одного патруля или кордона. Постепенно мы забирались всё выше в горы. Третий раз за два года горы служили мне местом перехода из одного мира в другой. Может, когда-нибудь мне и умереть приведётся в горах?

Узкую дорогу плотно обступил густой еловый лес. Узкие, неправдоподобно высокие деревья напоминали колонны готического храма. Дорога через каждые три минуты делала крутой поворот и полого ползла вверх. Настала чёрная, глухая ночь – ни луны, ни звёзд, только слабый отсвет снега. Герман не снял щелей с фар, и они высвечивали впереди только небольшой участок дороги. Асфальт давно сменился щебнем, а кое-где проступали голые каменные плиты. Лес начал редеть, мельчать: мы выезжали на перевал. Здесь стало светлее. Герман совсем выключил фары, и автомобиль теперь еле полз в темноте. Клонило в сон, он постепенно побеждал волнение, но я решила бодрствовать из солидарности с Германом.

Потом – то ли я всё же задремала, то ли в ночной тьме не заметила перемены, а только вдруг обнаружилось, что мы снова быстро катим по лесу – на сей раз вниз. Под шинами шуршали камешки. Я так привыкла к покачиванию и тряске, к звуку работающего мотора и шороху камней под шинами, к ощущению движения, что внезапная остановка стала неприятным сюрпризом.

– Добрались, – с нескрываемым облегчением произнёс Герман.

После нагретого радиатором салона промозглый горный воздух показался невыносимо холодным. Я сильно задрожала – и не понять: от холода или от волнения. Огляделась.

Небо слегка посветлело, и верхушки елей обозначились чёткими контурами, но далёкие скальные пики ещё сливались с сумраком. Суровый горный лес обступил небольшую площадку, усыпанную щебнем. Здесь проезжая дорога заканчивалась, и начиналась тропа среди деревьев, которая тонула в темноте.

Как раз когда я вглядывалась в тропу, на ней произошло какое-то движение. Я вздрогнула от неожиданности, и Герман успокоительно сжал мою руку, что было совсем для него не характерно. Из-за стволов вышел человек. Незнакомец быстро обменялся с Германом короткими фразами. Пароль и отзыв. Значит, и Герман видит этого парня впервые в жизни. Австриец теперь оказался на расстоянии вытянутой руки, и я разглядела, что он одет мешковато, по-деревенски – для удобства, а не для фасона, что лицо его густо покрыто неухоженной, во все стороны топорщившейся растительностью. Про молодой возраст я, скорее, догадалась – по голосу, по ощущению. Парень молча протянул Герману объёмистый свёрток. Герман так же молча кивнул и тихо обратился ко мне:

– Ступайте в машину, там переоденетесь.

Говорят, жизнь переменчива. Да нет же! Жизнь терпеливо предлагает тебе раз за разом пройти один и тот же урок – с небольшими вариациями. Я ведь знала, что придётся переодеваться, но опять у меня выскочило это из головы, как в далёкий памятный день на китайской границе!

С лёгким содроганием от отвращения облачилась я в чужое разношенное тряпьё. Невероятно жаль было расставаться с любимыми ботинками, купленными в Берлине, – фасонистыми, тёплыми и удобными! Но куда ж в них по горам?! Пришлось влезть в бесформенное, растоптанное нечто, сшитое едва ли не вручную, зато идеально подходившее для скользких каменистых склонов, тропинок, пересечённых узловатыми древесными корнями, и заснеженных перевалов… Н-да, в далёком отсюда сорок втором тибетские вещи были тщательно продуманы и подготовлены специально для меня, облачаться в них было даже приятно… Всё же я решила рискнуть: сунула ботинки в освободившийся вещмешок и, вылезши из машины, протянула его Герману:

– Можно?

Подумав, тот согласился.

Расставаясь на неопределённо длительное время, а быть может, навсегда, мы с Германом со странной будничностью пожали друг другу руки. Мне кажется, он всё же рад был избавиться от связанных со мной, совсем лишних для него хлопот, хотя лично ничего против меня не имел. Я освежила поставленное ему «зеркало». Подержится несколько дней, потом само рассосётся.

Рассвело. Насупленный проводник, не сказав ни слова, повернулся спиной и зашагал по хорошо натоптанной тропке сквозь лес – не такой уж густой, не такой уж и мрачный. Парень не закрывался, и информация о нём читалась легко. Он был далёк от идейной борьбы с фашизмом – и от деятельности всех разведок мира – просто зарабатывал деньги, проводя желающих тайными тропами. До войны он имел дело, главным образом, с контрабандистами. Теперь же освоил иной круг задач. При всём том было понятно, что он не сдаст, если попадётся, станет отпираться и молчать до последнего, так как больше всего на свете дорожит репутацией надёжного проводника – источником своего благосостояния. А благосостояние для него дороже жизни.

Проводник шёл не оглядываясь: ему достаточно было слышать позади шаги и дыхание. С невольным вздохом я вновь вспомнила Гуляку.

Несколько раз мы миновали развилки. Тропа, которой мы теперь придерживались, забирала выше. В принципе, ощущалась нехватка кислорода, но не столь существенная, чтобы причинять заметные неудобства. Лес поредел, измельчал и скоро кончился. Мы вышли на гребень горного кряжа. В жизни не было у меня такой необычной прогулки. По обе стороны открывались виды, захватывавшие дух: ущелья, долины, гряды гор, отдалённые снежные вершины. Солнце уже поднялось. Ни единого селения не просматривалось внизу. Должно быть, камнепады и оползни здесь не редкость.

Тут уже не было снега: ветер целую зиму делал своё дело, а весеннее солнце завершило его труды. Не было и тропы: по голым камням шагай куда хочешь. Именно здесь наш след должен надёжно затеряться. Проводник повёл меня одному ему известным маршрутом. Много времени мы потратили, чтобы спуститься в небольшую расщелину с очень крутыми, обрывистыми склонами, преодолеть глубокий девственный снег на дне её и, поднявшись с противоположной стороны, снова оказаться на гребне. Жажду утолить удалось, только зачерпнув снега, о еде не было речи, усталости мой провожатый не знал. Опять мы шагали, будто парили в вышине, и Альпы справа и слева словно лежали на двух больших ладонях.

Внезапно проводник встал как вкопанный – я налетела бы на него, если бы чуть раньше не замедлила шаг, глазея по сторонам. Он обернулся и произнёс, будто через силу:

– Дальше сами. Прямо. Где поведёт вниз – вы пришли.

– Что значит «поведёт»?

– Впереди глыба, слева – обрыв. Вправо, вниз – путь один.

– Сколько времени идти? – уточнила я.

– Мне двадцать минут, – сказал он и добавил, как для дурочки: – Но я не иду.

– Понятно. Спасибо.

Солнце клонилось к горизонту. Тень от каждого камня лежала длинной, извилистой лентой, а моя собственная, казалось, была готова коснуться дальних вершин.

– Стой!

Бесшумно выступив из кустов, человек преградил мне дорогу вниз, на которую я едва успела свернуть. Единственное слово он произнёс очень тихо, хотя и твёрдым голосом, причём по-немецки. Однако это ничего не значило.

Одет он был в короткую куртку на меху и тёмные штаны, голова не покрыта, на ногах ботинки, подбитые мехом. Одежда более чем неопределённая: вроде военной, но без знаков различия, не похожа ни на немецкую форму, ни на нашу. Но я же чувствовала, что это военный, и чувствовала, что – наш.

Я без колебаний произнесла пароль: отступать было некуда. Формула самоликвидации была, на всякий случай, под рукой.

Мужчина просиял, ответил и вдруг схватил меня в охапку. Обнял так крепко, что, как говорится, косточки затрещали, и троекратно расцеловал. При прикосновении ошибок не бывает. Ну, в моём опыте не было. Наш! Русский, советский!!!

Небольшой самолёт был ловко спрятан – не заметишь на расстоянии вытянутой руки. Встречавший меня на тропе оказался лётчиком, командиром экипажа. У самолёта я познакомилась со штурманом. Тот воззрился на меня с таким непосредственным изумлением, поражённый моим юным видом, что мы все трое рассмеялись. Штурман постеснялся со мной обниматься; долго и с жаром жал мою руку, обхватив обеими своими ладонями – огромными и горячими. Больше никого: небольшой разведывательный самолёт рассчитан на троих, я полечу на месте стрелка-радиста. Оставалось дождаться темноты.

Мы устроились в лесу недалеко от самолёта. Узнав, что я больше суток не ела, мне дали шоколада и ещё чем-то угостили из лётного пайка. Один из лётчиков ушёл в дозор, другой остался со мной, и мы тихо разговаривали.

О задании, с которым я оказалась в глубоком тылу врага, лётчики имели совершенно превратное представление: они были уверены, что я была заброшена с диверсионно-разведывательной группой и убываю, успешно выполнив свою часть работы. О подробностях они, естественно, не расспрашивали и сами рассказывали только то, что я имела право узнать.

Так я узнала, что и одежда, и самолёт специально подобраны таким образом, чтобы в случае провала невозможно было догадаться, из какой страны прибыл «десант». Самолёт имел уникальные конструктивные особенности: маленький, маневренный, способный взлетать и садиться на очень короткой и не очень ровной полосе, он вместе с тем был способен быстро набрать высоту и идти вне досягаемости зенитных орудий и зоны действия истребителей…

Дежавю! Происходившее теперь уже было со мной прежде. Потаённая долина в горах, странный для этих диких мест звук моторов, короткий разбег самолёта – на сей раз по плотному снежному насту, резкий набор высоты…

Лётчики были полностью сосредоточены на выполнении боевой задачи, думали о погоде, об обледенении, о скорости и расстояниях, о картах и об ориентации по звёздам, о радиомолчании и о своевременных радиосигналах. А я… Дом пока казался мне таким же далёким и недоступным, как день, неделю, год назад. За стеклом кабины – только звёзды да чёрные силуэты гор, постепенно уходящие назад и вниз. Я была без остатка захвачена этим напряжённым полётом – движением между мирами.

Перед рассветом земля под крылом странно ожила: кое-где замерцали огни. Вдруг внизу прямо под нами и довольно близко от самолёта стали вспыхивать и гаснуть яркие звёзды. Они будто падали снизу вверх. Пилоты, смеясь, сказали, что по нам стреляют из зенитных орудий, но не могут достать, поскольку мы слишком высоко. Мы пересекаем линию фронта.

Я молча прильнула к стеклу. Как часто я представляла мысленно линию фронта! Всегда – полыхающей извилистой лентой. Как часто водила кончиками пальцев по воображаемой карте, стараясь нащупать эту огненную ленту, чтобы узнать, где она пролегла нынче… Теперь – наяву, вживую – в сумраке, среди складок местности ничегошеньки было не разобрать.

Вскоре мы снизились; лётчики вступили в радиопереговоры с наземными службами. Я заново привыкала к звучанию русской речи.

На рассвете приземлились на военном аэродроме в предгорьях Карпат. Мне сказали, что самолёт, на котором полетим прямо в Москву, ещё готовят и, главное, ждём прибытия других пассажиров.

Прощаясь, лётчики жали мне руку с тем же радостным восторгом, что и при встрече. Затем кто-то из БАО отвёл меня в столовую. Лётчиков кормили хорошо. Мне дали щи, кашу с тушёнкой и компот. Вид, запах, вкус этой давно не виденной родной еды… Можно было умереть от счастья прямо с ложкой в руках!

Приглядываясь к военным, я старалась освоиться с погонами на их форме. Ужасно странно и даже нелепо для меня они выглядели. Особенно после всей фашистской пропаганды о реформе знаков различия в РККА, которой я наслушалась и начиталась.

В пустой по дневному времени жилой комнате связисток мне выделили койку, выдали чистое бельё. Сказали: отдыхайте, разбудим вас, когда придёт пора. Ложась, я думала, что от волнения не засну. Собиралась сделать очистительные практики и связаться с девчонками – впервые сделать это, не таясь и не оглядываясь, с советской земли! Однако стоило мне вытянуться на спине и развести в стороны руки, раскрыв ладони, как сознание отключилось.

Очнулась я от того, что меня окликали и мягко трясли за плечо. За окном серели сумерки. Целый день я проспала без единого сновидения, ни разу не повернувшись с боку на бок, даже не шелохнувшись.

На сей раз предстояла посадка в большой военнотранспортный самолёт с окошками и лавками вдоль бортов.

Оказалось, что ждали группу венгерских антифашистов, также переправленных через линию фронта и летевших в Москву. Только что началась оккупация Венгрии немецкими войсками: Гитлер стремился предотвратить её выход из войны на стороне Германии. Часть антифашистов ушла в ещё более глубокое подполье, а других пришлось спасать, спешно вывозя из страны. Заодно в Москве товарищам предстояло пройти какую-то дополнительную подготовку и инструктаж. В группе, кроме венгров, были один немец-коммунист и чех.

Мы быстро нашли общий язык. Им стал русский, на котором некоторые из делегации говорили довольно сносно. Я не стала афишировать, насколько глубоко знаю немецкий, хотя он, наверное, здорово облегчил бы дело. Но приобретённый за два года акцент мешал и русской меня признать. Венгры деликатно не спрашивали, кто я и откуда. Я лишь самую малость помогла их деликатности своими методами. Всё равно было общее приподнятое настроение, ощущение братства и товарищества в большом общем деле. Мы обсуждали ситуацию на фронтах, настроения на оккупированных немцами территориях и необыкновенно много говорили о послевоенном мире: каким он будет, как лучше его устроить и чем каждый мечтает заняться в мирное время. Только о своей нынешней работе каждый старался молчать.

Говорили и о фашизме, обсуждали его причины и трудный вопрос о том, как же после освобождения включить в новую жизнь людей, которые верили в фашизм, поддерживали его и, возможно, будут до конца дней хранить верность его идеологии. Перешли на отношение нацистов к тем, кто не вписывался в их представления об идеальном устройстве мира.

Герман рассказывал мне о той стороне жизни и деятельности рейха, которая тщательно скрывалась, о которой даже и не всякий гестаповец имел ясное представление. Но от попутчиков я узнала куда больше. Двое из них – немец и один венгр – успели побывать в концлагерях и бежали. Слушая их, хотелось проснуться, как от дурного сна.

Недаром атмосфера Германии была пропитана такой гнетущей энергетикой, и мне с самого начала чудился в благополучном, ухоженном Берлине трупный запах! И ещё я поняла, что за просветлённые души приходили на этой неделе и сломили чёрное колдовство шестого этажа: замученные – те, кто одолел страх!

На самом деле мои попутчики испытывали сильнейшее хроническое утомление, поскольку жили годами в постоянном напряжении подпольной борьбы. Внезапно – как произошло и со мной! – им удалось вырваться на волю из-под гнёта опасной двойной жизни. Но, так или иначе, они покидали милую, знакомую до последнего камушка отчизну и летели навстречу полной неизвестности, я же вернулась домой. Вначале все испытывали перевозбуждение, не могли нарадоваться и наговориться всласть. Долго ли, коротко ли, оживлённая беседа сменилась повальным сном. Я, напротив, выспавшись на границе, чувствовала себя по-прежнему бодрой. С каждым километром я приближалась к сердцу моей родины, и сил только прибавлялось.

Время от времени я расплющивала нос об иллюминатор, но без толку: что увидишь безлунной ночью, сквозь облачность на огромной территории, где всё ещё соблюдается режим светомаскировки?!

По пути мы разок сели для дозаправки и взяли курс на Москву.

Между тем мыслями я всё ещё оставалась в Берлине: в незавершённых делах, в недоразгаданных загадках. Благодаря характеру работы и влиянию Германа я, наверное, стала ужасной реалисткой, потому что мне вовсе не было интересно фантазировать о возвращении в Москву, о предстоящих встречах: ведь спустя всего несколько часов это и так произойдёт. Вот тогда-то точно не останется времени подумать о том, что сделано и не сделано в Берлине, спокойно проанализировать события последних недель.

В последнее время, особенно после Нового года, что визионеры, что спириты невероятно активизировались. Чуть ли не вдвое чаще я участвовала в сеансах. Но если визионеры по-прежнему позволяли себе творческую свободу, то спириты теперь работали согласно жёстким инструкциям. При этом в работе оккультного отделения в целом произошла перемена. «Чистая» наука была отодвинута далеко в сторону. Сотрудники, как спятившие кроты, безостановочно перерывали материалы архивного фонда и обширной библиотеки «Аненербе». Теперь это делалось даже не для подтверждения информации, добытой медиумами.

Упрямо и поспешно составлялись списки всего, что может представлять ценность, на территориях, которым недолго оставалось входить в состав «Великой Германии». Выписывали, что необходимо и что желательно изъять из музеев, библиотек, частных коллекций. Каждое отделение составляло свои списки, в том числе моё оккультное. Сама я почти не участвовала в этой работе: и так считалось, что фрейлейн Пляйс загружена больше положенного как визионер и медиум. Но в «Аненербе» списки активно обсуждались, поскольку производилось их согласование внутри отделений, а также между родственными подразделениями.

По направлению поисков – как архивных, так и спиритических – я могла ясно представить, на каких территориях немцы чувствуют себя наименее уверенно и готовятся к отступлению, какие города и веси они уже совсем собрались сдать.

Герман проявил максимальное внимание к моим докладам о списках, а заодно стал интересоваться и «кладоискательскими» сеансами.

Я фиксировала, какие задачи были поставлены на сеанс и какие уточняющие вопросы задавали ведущий и наблюдатель. Из этого становилось понятно, что немцам уже доподлинно известно и насколько они близки к цели.

Во время приёма особенно важной информации из тонкого мира мне иной раз удавалось создать помехи. Не разрывая круга, я многократно усиливала поток. Оккультисты «Аненербе» не привыкли к чистой энергии: больше питались чужой, переработанной; в интенсивном потоке они терялись, «слепли» и «глохли». После этого я, выступая в роли медиума или в обсуждении, гнала правдоподобную «туфту», которой никто из присутствовавших не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.

Герман обещал, что, если будет хоть малейшая возможность, наши обязательно постараются раздобыть сокровища, опередив немцев. Но каким образом – на оккупированной территории?! Подключат нелегалов или партизан, можно отправить десант – смотря по обстановке. Возможностей больше, чем мне положено знать. Очередной щелчок по носу даже не огорчил: главное – сделать всё, чтобы риск, на который пойдут наши, оправдался!

Как ни радовалась возвращению домой, я беспокоилась: кто ж теперь добудет сведения о поисковой активности «Аненербе», кто и как сумеет запутать, сбить со следа опытных оккультистов и поисковиков?

Вероятно, после курсов усовершенствования меня скоренько отправят назад с правдоподобной легендой о моём исчезновении. Это будет правильно.

Опять же, только подобралась к изучению неизвестной системы защиты, в которую Линденброк обещала меня включить. Досадно, что начала выяснять так поздно, досадно, что не сумела самостоятельно выявить её существования.

Я ведь заметила какую-то незнакомую и непонятную мне энергетическую активность ещё в ноябре, при авианалётах англичан. Не рискнула как следует прощупывать союзников, чтобы ничего не нарушить в их работе: некоторые нейроэнергетические действия крайне чувствительны к любому несогласованному вмешательству, даже дружественному. Вообще говоря, одно не исключает другого: возможно, что английские специалисты помогали своим пилотам, а немецкие старались им помешать. Если бы о потерях ночных бомбардировщиков можно было судить по сводкам, которые передавало немецкое радио! А так – гадание на кофейной гуще. Дома выясню.

Между прочим, я целенаправленно интересовалась всем, что можно было узнать в «Аненербе» об энергетическом противостоянии с союзниками.

Против англичан работали активно. Мне приводилось слышать и о сражениях боевых магов, и о крупномасштабных диверсионных операциях по дистанционному воздействию на сознание противника. Пытались подавить боевой настрой англичан, сыграть на недовольстве народа тяготами долгой войны. Но с той стороны тоже работали ребята – совсем не промах.

Про американцев я и слушала, и в открытую спрашивала – информации не было. Кого ни спросишь – не поступало задания работать против американцев. Нельзя исключать, что было создано самостоятельное, сверхсекретное подразделение. Но у меня почему-то не идёт из головы одна совсем незначительная деталь. На столе у господина Хюттеля стоял небольшой сувенирный глобус – глупая игрушка. По поверхности Мирового океана плыли, вместо материков, всего четыре страны: Италия, Германия, Япония и почему-то – Соединённые Штаты Америки. Когда господин Хюттель ушёл на повышение, то забрал сувенир с собой. Впоследствии я, улучив момент, спросила Ульриха о дядюшкином глобусе: что же делает на нём Америка в ряду союзных «нам» государств?

– Но она ведь изображена с обратной стороны, в другом полушарии, как символический противник, – неуверенно молвил мой просветитель.

– Отчего же тогда нет Москвы? Разве не большевики – наш главный враг?

Ульрих, вопреки обыкновению, ответил кратко, невразумительно и перевёл разговор на другую тему. Герман, которому я пересказала этот краткий диалог, философски заметил, что всё течёт и меняется, и особенно недолговечны военно-политические союзы. Удивительно, но в этом случае моя наблюдательность удостоилась редкой похвалы Германа.

Да, ещё про англичан – чуть не забыла!

Поначалу я столь внимательно вслушивалась в энергетику английских эскадрилий, что получила довольно ясное представление об особенностях английской энергетики вообще. Тут помог опыт спиритического общения с рыцарями ордена тамплиеров. Всё-таки кое-какие британские черты пережили века!..

Так вот. Один раз, случайно, на краткое мгновение прямо в стенах оккультного отделения «Аненербе» я поймала дуновение мысли или чувства с характерной британской «интонацией». Сотрудники обсуждали новость о гибели «Петреллы» – крупного немецкого транспорта, торпедированного и потопленного британской подлодкой. Сокрушались о гибели тысячи немецких солдат, а также спорили, стоит ли жалеть ещё три тысячи погибших итальянских военнопленных, и склонялись к тому, что «предатели получили своё».

Вдруг я поймала волну спокойной, слегка надменной гордости. Как мгновенно она плеснула, так же резко и исчезла. Интуитивно я нашла верное решение: стремительно просканировала присутствовавших: кто закрылся? Наткнулась на глухую стену вокруг Руперта. Даже Линденброк была в тот момент расслабленнее и мягче. Руперт всегда был таким открытым, таким расположенным к взаимодействию на любом уровне!

Я рассказала об инциденте Герману без особой надежды, что тот примет всерьёз. Но Герман успел немного освоиться и с моей терминологией, и с реалиями тонкого мира, в который я настойчиво приглашала его. Герман сказал, что моя информация крайне важна, и запретил предпринимать какие-либо дальнейшие шаги по прощупыванию Руперта – пока только наблюдать. Я считала: он был намерен использовать другие каналы для проверки моего сослуживца. Новостей, конечно, ещё не поступило. А мне так хотелось узнать точно! Если подтвердится, что Руперт внедрён английской разведкой, можно бы затеять такую интересную игру!..

Ещё в последнее время ходило много слухов о заклятиях. Якобы была сформирована специальная команда магов, которая налагала мощные заклятия на военные объекты – для их защиты, на клады, состоящие из награбленных ценностей, которые не успевали вывезти при отступлении. Кроме того, заряжали артефакты – фактически, создавали новые реликвии взамен старых, выработавших свой ресурс.

Германа, как и следовало ожидать, не интересовали заряженные артефакты, однако он просил меня как можно больше узнать о фашистских тайниках. Я подобралась к «группе заклятий» через фон Берна, но не успела ничего выяснить до своего неожиданного отзыва…

Судя по всему, заклятия не дали результата: разгрома немцев не отвратили ни артефакты, ни заговорённые укрепления. Однако прятать награбленное они навострились хорошо: Янтарную комнату ищут по сей день. Впрочем, как знать: то ли прятали ловко, то ли вывозили резво…

Рассуждая о сделанном и не сделанном в Берлине, я постепенно свыкалась с новым ощущением: Германия осталась позади.

Теперь уже по-другому – легче, светлее – вспоминались Эрих и остальные бестолковые мои приятели, замороченные идеологией фашизма, а по сути, неплохие, но незрелые в глубине души ребята. Память легко перепархивала от рыцарей ордена тамплиеров, с которыми я познакомилась в стенах «Аненербе», к прогулкам по незнакомому миру «Атантиды», реальным, словно наяву. Память невзначай засматривалась на игривых белок Тиргартена, носившихся взапуски с солнечными зайчиками, и заглядывала в те развороченные бомбёжкой и навеки затихшие дома, где среди кирпичной пыли, ловя свет из пробоин, я разбирала написанные незнакомыми почерками послания из дома… Всё так, как и было, но всё – по-другому. Так вспоминается солнечным утром тягучее ночное наваждение…

– Товарищи, приготовьтесь: сейчас пойдём на посадку. Москва!

На подмосковном аэродроме приземлились уже утром. Тут мы с венграми незаметно разделились, так что даже не успели попрощаться: нас встречали две разные делегации. Ко мне подошли четверо военных в узнаваемой по синим брюкам форме родного НКВД, но с непривычными для меня и пока плохо читаемыми погонами на плечах. Знакомых лиц среди них не было.

Старший из группы горячо пожал мне руку и искренно поздравил с возвращением. Остальные сделали то же. Затем глаза старшего снова стали строгими, и, пока шли до машины, он коротко ознакомил меня с планами на ближайшее будущее. Мне предстоят проверки. Так положено. Придётся потерпеть ещё пару недель: лишь по окончании проверок я получу право встретиться с сослуживцами, друзьями и близкими. Все уверены, что проверки я пройду без сучка и задоринки, но порядок есть порядок. Я легко считывала отсутствие какой бы то ни было фальши в речах этого человека: он был искренен.

Чувство блаженного покоя, овладевшее мной ещё в Прикарпатье, только разрасталось. В окошко автомобиля я во все глаза смотрела на Москву: здоровалась. Мотор приятно рокотал, машину плавно покачивало, и мне казалось, что полусонный и полупустой город, весь окружающий мир и моя собственная душа наполнены всепобеждающей, всепоглощающей тишиной.

Разместили меня в военном санатории: выделили палату на пустовавшем почему-то этаже. Тут, в санатории, хоть и расположенном в черте города, тишина стала буквально звенящей. И не было ничего на свете лучше этой звенящей тишины, этого белого перекрахмаленного постельного белья из грубой ткани, этой спокойной, тенистой пустоты коридора с неторопливыми войлочными шагами нянечки, её доброго голоса: «Отдыхай, девонька! Намаялась. Отдыхай, набирайся сил!»

Уже с утра следующего дня началась плотная работа со специалистами. Я с удовольствием ходила на беседы, рассказывала, как жила и что делала, что узнала и чему научилась, с кем повстречалась в реальности и в тонком мире. Старалась не упустить деталей, не забыть ничего важного и передать как можно больше информации, торопилась, чтобы уложить полтора года в две недели. Меня слушали внимательно, переспрашивали только по делу – когда действительно требовались уточнения. К сожалению, то, что мне представлялось наиболее интересным и важным – содержание и техники спиритических, а также визионерских сеансов, мои собеседники слушали вполуха, как давеча Герман. Ну ничего, вот окажусь среди своих, в Лаборатории, – там уж обсудим всласть всё самое интересное.

С изрядной долей неподдельного сожаления мне сообщили, что будут испытывать меня и с помощью химических препаратов. Я спокойно подставила запястье для укола. Конечно, возник вопрос: «А что это у вас за шрам?» Рассказывала в красках и с удовольствием наблюдала, как у товарищей округлялись глаза. После этой короткой отсрочки всё же познакомилась с отечественной сывороткой и получила возможность сравнить её действие с немецким препаратом, опробованным два года назад. Наша оказалась куда жёстче: я почувствовала себя как пьяная. Захотелось неудержимо молоть языком. Еле справилась, но потом решила: лучше поддаться, потому что товарищи не отступят, а дополнительная доза мне ни к чему. Я продолжала следить за тем, что говорю, и, в принципе, могла бы в нужный момент умолчать о том, о чём сочла бы нужным. Но мне было решительно не о чем умалчивать.

Состояние блаженной расслабленности и радости после сыворотки только усилилось. Я даже не стала чиститься с помощью энергетических практик, полагая, что заслужила отдых.

Препарат мне кололи ещё раза четыре, морщась от стыда и неловкости, что им приходится проделывать это именно со мной. День перерыв и обычная беседа – день сыворотка. Похоже, что эта процедура была разработана специально для меня. Знали же, что я владею техниками внесознательного воздействия. А проверку проводили обычные люди, без нейроэнергетических навыков. Если бы хотела, я могла обвести их вокруг пальца. Чтобы этого не произошло, придумали подавить мои способности с помощью препарата. Стало быть, наши не выдали, что меня и это может не взять. Наши-то знают достаточно, чтобы быть во мне уверенными безо всяких проверок!

Радио на этаже не было, а почитать или поделать практики времени не оставалось. С раннего вечера и до утра я сладко спала – такая накопилась глубинная усталость.

* * *

Находясь в санатории, я узнала о печальной судьбе Аглаи Марковны: её душа приходила и рассказала о голодной смерти первой блокадной весной. Непростая душа, и тяжело она уходила. Расставшись с телом в начале сорок второго, аж до осени сорок третьего бродила по окрестностям, не могла оторваться от земли. Что смогла добраться до меня – уже стало достижением. Я помогла ей, чем умела, но дар, который она пыталась отдать мне, не взяла. Чужой дар – чужая карма. У меня свой есть, зачем рисковать…

Товарищи не обманули: ровно через две недели беседы прекратились. Может, ещё сутки – но точно не больше – я оставалась в одиночестве и неведении. Затем меня отвели в кабинет, похожий на тот, где проводились беседы. Тот же человек, что встречал меня на аэродроме, объявил, что я благополучно прошла проверки и могу приступать к работе. Он извинился за вынужденное недоверие и доставленные неудобства, с чувством пожал мне руку и сказал, что теперь я смогу вернуться к работе в том же подразделении, где служила и прежде. Поскольку у меня нет жилья, то, пока мне его выделят, я могу оставаться в той же палате санатория: мне всё равно положено время на медицинскую реабилитацию, предписан покой, сон и усиленное питание. А теперь я могу пройти на первый этаж. Там, в холле санаторного корпуса, меня уже заждались.

Думаю, ни до, ни после строгие стены военного санатория не слышали такого дружного, восторженного девичьего визга.

Но объятия и слёзы радости были недолгими: смысла не было тянуть с печальным известием, и девчонки практически сразу мне сказали. Что-то оборвалось внутри, но я, привычно сохраняя самоконтроль, задала нейтральный, совсем уже теперь не важный вопрос:

– Удар?

Женя метнула в меня быстрый удивлённый взгляд, но промолчала.

– Да, – подтвердила Катя.

– Как случилось? – спросила я сдавленным голосом.

– Срочно улетел в Москву, пошёл на доклад. – Женя многозначительно подняла глаза к потолку. – В приёмной он потерял сознание. Отвезли в госпиталь… Если бы мы знали… Но он не успел позвать. Нам уже потом сказали. Ты ведь тоже ничего не почувствовала?

Я отрицательно помотала головой.

Тот день, который сейчас назвали девчонки, я запомнила. Число осталось в памяти, потому что денёк выдался необычный для моей берлинской жизни: ясный, чистый, лёгкий. Целый день сохранялось приподнятое настроение после того, как утром Николай Иванович заходил ко мне в гости.

Такой визит – больше чем телепатическая связь: тонкое тело, как иногда говорят, «фантом», присутствует рядом с тобой почти осязаемо. Чтобы таким способом путешествовать, надо очень хорошо сконцентрироваться, нужно иметь серьёзную цель.

Путешествия вне тела в период моей берлинской жизни считались нежелательными, и мы их сознательно не практиковали: ни я – в гости, ни кто-либо из наших специалистов – ко мне, так как подобную активность тонкого плана легко засечь со стороны.

Я была уверена, что руководитель, как обычно, слишком беспокоится из-за гриппа, которым я переболела на днях, и невольно сумел преодолеть расстояние, желая лично проверить, всё ли в порядке. Лишь теперь мне стало ясно: он был ещё жив в тот момент, ещё думал и действовал и не собирался умирать, но его душа приходила попрощаться.

Как же случилось, что в течение нескольких месяцев я не узнала о смерти руководителя?! Пусть у девчонок был приказ молчать, но я должна же была почувствовать неладное! По недоговоркам, по непереданному привету, по внезапно образовавшейся пустоте за своей спиной… То, что дух покойного не приходил ко мне со дня смерти, как раз не удивило: не хотел тревожить, не имел потребности, не имел возможности – всяко бывает. Но как я сама не почувствовала, как не считала настроение и мысли подруг?!

Девчонки легко догадались, о чём это я задумалась.

– Тася, прости нас, пожалуйста! – решительно начала Лида, а продолжила тихо и смущённо: – Мы очень боялись за тебя… Мы посоветовались с Михаилом Марковичем…

Дальше ей говорить было не обязательно, и она сама это понимала. И Женя понимала, что добавить нечего и незачем.

Девчонки сделали мне незаметное лёгкое внеконтактное внушение, воспользовавшись моим полным доверием и полной открытостью им навстречу. Это ясно. Но с чего они взяли, что я стану сильно переживать? Я вовсе не относилась к Николаю Ивановичу с такой трепетной нежностью, как они. Разве что в последние недели перед моим уходом отношение начало меняться…

– Между вами была очень сильная связь, – сказала Женя, отвечая на мои невысказанные сомнения.

Я промолчала: пустым, ненужным казалось обсуждать теперь какие-то нюансы своих отношений с человеком, которого уже нет в живых. Девчонки напряжённо ждали моего ответа на главный для них вопрос.

– Девочки, я…

Что сказать? Понимаю вас? Поступила бы так же? Прощаю?

– Спасибо вам за заботу.

Обе подруги выдохнули с облегчением. Легче стало и мне. Врага всегда надо подозревать в самых худших намерениях, а друга – в самых лучших. Так жить проще. Яснее… Не помню, кто сказал.

Только сейчас, когда дружеское внушение было окончательно снято, я поняла, что в глубине души ждала встречи с товарищем Бродовым на аэродроме. Точнее, в глубине души была абсолютно уверена, что, едва вылезши из самолёта, я попаду в объятия руководителя и теперь уж не постесняюсь крепко прижаться к нему в ответ, и что всю дорогу до дома – до Лаборатории – мы будем разговаривать. Когда этого не случилось, я впала в какое-то ступорозное замешательство и всё происходившее воспринимала, уже не задумываясь, как единственно возможное.

По щекам полились неожиданные горячие слёзы. Накатило горькое чувство потери и пустоты. Лида с Женей оказались правы! Я заплакала навзрыд. Лида прижала меня к себе. Все девчонки окружили меня. Мы неудобно, но крепко обнялись.

– Пореви-пореви, – легонько похлопывая меня по спине, авторитетно одобрила Сима. – Мы уже наплакались.

Через некоторое время, слыша, как я захлёбываюсь, Лида спросила:

– Тебе помочь?

Я замерла. Судорожное дыхание остановилось. Неужели же сама не справлюсь, что надо лечить меня внушением? У девчонок хоть глаза и были на мокром месте, но всё же моё горе они были вынуждены наблюдать уже слегка со стороны, а такое непросто даётся. Я энергично помотала головой.

– Нет, спасибо.

Слёзы стали подсыхать. Все испытали облегчение. Кроме меня самой, наверное. Но я уж потом с этим разберусь – когда останусь одна.

– Мы так ждали тебя… – начала Женя и умолкла в надежде, что не понадобится продолжать.

Хорошая, очень утешительная идея! Разговаривать с умершими умела из всех наших «школьников» я одна. Я кивнула, снова всхлипнула и предложила:

– Давайте соберёмся вечером.

Вечером в мою палату пришли Лида, Женя и Катя. Сима успела стать врачом и была занята на ночном дежурстве в госпитале. Сели за стол, взялись за руки. Но Катя вдруг запаниковала. Я показалась ей теперь взрослой, чужой и опасной. В её смятённых мыслях творилось бог знает что. Может, я стала такой могущественной, что способна ненароком притянуть страшных монстров из преисподней. А вдруг, участвуя в вызывании духа, она совершит смертный грех, которым всё пугает её родная тётя – очень верующая женщина… Короче говоря, Катя сбивчиво выпалила объяснения, поделившись частью своих тревог, и убежала, а напоследок попросила:

– Вы потом мне расскажете, что он скажет, ладно? Нам с Симой расскажете?

– Конечно, – уверили мы хором.

Если бы повод, что собрал нас, не был пронизан такой свежей печалью, нас бы рассмешила Катина ретирада. Но мы уже чувствовали близкое присутствие, хотелось поскорее начать общение.

– Николай Иванович, как вы там?

Свой вопрос каждая из нас задавала вслух, чтобы мы не запутались, задавая одновременно три разных вопроса. А ответы я не стала «переводить». Если бы Катя и Сима участвовали, пришлось бы озвучивать ответы духа. А так каждая из нас внимательно слушала сама. Потом поделимся впечатлениями. Таким способом удобно получить более объёмную информацию…

Гостям из тонкого мира трудно отвечать на вопросы, сформулированные нечётко. Мы разобрали только, что нашему бывшему руководителю приходится очень нелегко, однако положение его далеко от безнадёжного.

– Николай Иванович, когда кончится война?

И этот вопрос задаёт Женя, которая сама отлично предсказывает будущее! Да сам Мессинг давно произнёс пророчество, как мне успела рассказать одна из дежурных санитарок, – она лично присутствовала на знаменательном выступлении!

«Войны идут всегда», – в таком духе был ответ. Женя могла бы догадаться уточнить: «война с фашистами»!

– Когда кончится эта война?

Просто мы все очень волновались и задавали не те вопросы, а тех, что хотели, задать не решались…

Мне показалось, он ответил: «Год». Лида услышала «полтора».

Я чувствовала, что сеанс не получится долгим, и боялась следующего вопроса типа: «Какие судьбы ждут каждую из присутствующих?» Пустое и вредное занятие – определять изменчивое, но главное: смысл нынешней встречи я видела совершенно в другом.

Внезапно все отчётливо уловили: «Мы только начали, жаль». Это прозвучало как продолжение ответа на самый первый вопрос. Он не скажет больше, пока мы не сформулируем правильного вопроса.

– Николай Иванович, вы там узнали что-то, что хотели бы нам передать? Вы хотели бы нас научить? – поинтересовалась Женя.

Я позавидовала её спокойствию. Как ей удаётся? Она ведь больше всех была к нему по-человечески привязана! Мне порой казалось, что даже – по-девчоночьи влюблена. Она молодец, что сумела так железно взять себя в руки!

Мы ждали ответа, затаив дыхание. Женина рука в моей нетерпеливо подрагивала. В абсолютной ночной тишине гулко стучал будильник.

«Всегда знал. И вы знаете больше, чем вам кажется. Надо вспоминать, – был ответ. – Вспоминать не сложно. Вам пока рано учиться новому».

Он говорил с нами будто через силу или с неохотой. И я через силу его держала.

– Николай Иванович, вам нужна помощь? – сняла Лида вопрос у меня с языка. – Чем мы могли бы вам помочь?

Почему же он молчит? Присутствие по-прежнему оставалось явственным, но ответа не было долго. Стук будильника в тишине, влажное тепло сомкнутых рук, дрожание зажмуренных век.

«Позаботьтесь о Таисии».

Я вздрогнула от прямого упоминания собственной персоны. С досадой отметила, что у Николая Ивановича ещё сохранилось такое устаревшее представление обо мне. Пару лет назад я была хрупкой и довольно беззащитной девочкой, но теперь опыта и сил у меня побольше, чем у всех, кто не побывал на той стороне.

– Тасе грозит опасность? – почему-то едва слышно прошептала Лида.

«Отпустите меня! Мне очень тяжело здесь!»

Не единожды слышала я подобную просьбу. Иные ушедшие идут на контакт легко и с охотой. Другие же всё норовят улизнуть поскорее, не выдав никакой полезной информации. Я привыкла считать такое поведение признаком зловредности духа и удерживать его своей властью ровно столько, сколько требовалось для решения поставленных задач. Правда, Аглая Марковна в своё время требовала от всех участников её спиритических сеансов уважения к вызываемым духам. Но потом у меня были более жёсткие учителя и старшие коллеги. Я не привыкла задумываться, скольких потерь стоит душе насилие медиума. А среди приглашённых гостей оттуда ни разу прежде не встретилось того, чья память была бы мне дорога…

И вот, впервые в жизни, благодаря личной симпатии к Николаю Ивановичу я сумела прочувствовать, как мучительно и вредно душе умершего общение с живыми, с которыми у неё не осталось уже ни связующих чувств, ни общих задач. Душа в таком навязанном общении растрачивает силы, которые нужны ей совсем для другого.

Женя предупреждающе сжала мою ладонь, но я уже успела разомкнуть пальцы и открыть глаза.

– Зачем ты отпустила?! – запальчиво воскликнула Женя. – Почему ты решила одна, без нас?

Женька – неисправимая коллективистка.

– Надо было ещё расспросить! Он даже не намекнул, что тебе грозит! – сокрушалась подружка.

– Жень, разве ты пошла бы против его воли? – У меня, как утром, сжало горло, но я проглотила комок. – Мы спросили: нужно ему наше общество?!

Совсем некстати вдруг заметила, как резко и жёстко звучит мой голос среди мягких и певучих голосов девчонок. Надо же! Уж больше двух недель говорю по-русски, а всё не перестроюсь.

Подружка сникла и неуверенно возразила:

– Но мы не выяснили, чем ему помочь…

– Он не попросил нашей помощи, – сухо бросила Лида. – Спасибо, Тась!

Женя примирительно обняла меня и сказала:

– Тасечка, у тебя такой смешной акцент!

В её шутливом тоне было столько грусти!

Нам очень хотелось пообщаться всласть, спрашивать и рассказывать наперебой. Но – не теперь! Завтра. Завтра вечером соберёмся снова, придут ещё и Катя, и Сима, и мы будем взахлёб разговаривать до утра, и смеяться, и плакать – то от радости, то от грусти. Не сейчас.

Девчонки молча разошлись в подавленном настроении: вот теперь-то мы по-настоящему осиротели, а все иллюзии – у кого какие были – развеялись прахом.

Ещё до того, как мне предстояло покинуть стены санатория и отправиться на представление новому начальству, девчонки подробно рассказали, как переменились вся структура бывшей группы товарища Бродова и система подчинения. Лаборатория пока осталась и сохранила почти прежний состав, но теперь располагается в другом месте: занимает пол-этажа в большом современном здании, там просторно и светло.

Уютного особняка на Гоголевском было жаль, но я привыкла к переменам места. В конце концов, событие частное, внутриведомственное. А ведь произошли перемены в масштабах всей страны!

Полной неожиданностью для меня стало, что теперь у Советского Союза новый гимн. Очень хороший, сильный, каждое слово в нём – по делу! Хотя, конечно же, я родилась с Интернационалом. С ним были связаны и мирная жизнь, когда он звал развиваться, строить, спешить в будущее, и тяжёлые дни войны, когда и решительный бой, и смертный стали внезапно из легендарного революционного прошлого суровым настоящим.

Не могла представить, что стану так болезненно переживать самую пустячную из перемен – в знаках различия.

В кабинет Кирилла Сергеевича, нового начальника, я так и вошла в сопровождении девчонок. У него находились Михаил Маркович, с которым мы тепло обнялись, и начальник технической службы – новый для меня человек. Кириллу Сергеевичу не было и тридцати. Он стремительно поднялся мне навстречу. Круглолицый, симпатичный, серьёзный…

Ох и зацепили мой взгляд погоны с полосками и звёздочками! На Кирилле Сергеевиче и на начальнике техслужбы сверкали чистенькие, новенькие звёздочки в разном количестве, разных размеров, пока не вполне понятного мне достоинства. Сердце болезненно сжалось.

В памяти высветился яркий образ. Ромбы в петлицах расстёгнутого ворота… В них всегда первым упирался мой взгляд при встрече с руководителем: я ж росточком не вышла – теперь вот только побольше вытянулась… Рукава суконной рубахи закатаны. У Николая Ивановича лицо и волосы влажные после умывания. Вокруг глаз – тени, но сами глаза полны живого интереса: «Девчонки, что сегодня ночью происходило… в атмосфере?»

Ещё образ из памяти. На ребятах, принарядившихся к Новому году, блестят сапоги, блестят пуговицы на наглаженной форме, и даже кубики в петлицах сверкают в свете керосиновых ламп. Маслом, что ли, их смазали?!

Мелочь в самом деле – знаки различий на форме! Но мне показалось, что, приехав из чужих краёв туда, откуда начала путь всего два года назад, я так и не вернулась домой…

Резало слух внедрявшееся в обиход слово «офицеры» вместо наших родных «командиров». Навидалась я офицеров, да их не так звали!

Однако новый начальник не виноват ни в безвременной смерти прежнего, ни тем более в реформе. Нужно поддержать его и начать совместную работу.

Кирилл Сергеевич старательно делал уверенный вид, но и я, и девчонки легко считывали его подлинное состояние. Как ни забавно, но факт: он сильно оробел передо мной – пятнадцатилетней девчонкой! Он отнёсся ко мне с таким трепетным уважением, будто я вернулась с Луны. Если я хотела сработаться с этим молодым начальником, следовало срочно и незаметно для него и окружающих вывести его из глубокого смущения, вернуть в начальственное кресло. Чем и занялись – я и девчонки – не сговариваясь. Главной традицией Лаборатории были добрые отношения между всеми сотрудниками, включая руководство. Эту традицию надо обязательно сохранить и научить новое начальство её поддерживать!

Кирилл Сергеевич вынул из сейфа мои награды с полагающимися к ним «корочками». Дал подержать в руках, налюбоваться. Было очевидно, что посторонним их нельзя пока видеть, так как не придумано еще внятного объяснения происхождению моих наград. Поэтому решили: пусть от греха подальше полежат в сейфе, пока у меня не появилось постоянного жилья. Вскоре жильё появилось, возобновилась моя служба, да так бурно, что про награды все забыли… Впоследствии стало совсем нельзя отдавать мне их. Так и лежат, наверное, по сию пору в каком-нибудь секретном сейфе…

До конца недели мне дали отпуск.

Мы с Лидой съездили на Ваганьково.

Позвали ещё Катю, но та отказалась идти с нами на кладбище:

– Могилка без креста. У меня прямо сердце разрывается, как вижу! Простому человеку можно крест поставить или хоть маленький нарисовать на табличке. А ему не положено. А ведь крещёный же человек!

Катя в последнее время всё больше становилась верующей. Свободное время она проводила в церковной общине и без остатка посвящала благотворительности: помогала семьям, потерявшим кормильцев, собирала какие-то вещи, продукты для нуждающихся, занималась с детьми. Из-за этого она до сих пор не окончила мединститут: всё времени не хватало подготовиться к экзаменам, чтобы перевестись наконец на последний курс.

У могилы я держалась молодцом: протёрла новенькую плиту от песка, который набило на неё весенними дождями, положила цветы. Странно было сознавать, что процесс тления ещё, наверное, почти не тронул тела, покоившегося с поздней осени в промёрзшей земле.

Прочитав надпись, я спросила Лиду:

– Когда его повысили в звании?

Лида рассказала. Сообщать такую новость мне туда, разумеется, не полагалось, хотя девчонкам тогда очень хотелось похвалиться.

– Посчитай!

Лида легко провела пальцами по датам, выбитым на плите: 1890–1943. Я никогда не задумывалась над этим, хотя приблизительно представляла. Мы, девчонки-школьницы, считали его пожилым человеком, почти стариком. А ему было чуточку за пятьдесят!

Я не плакала потому, что не хотела при Лиде, и потому, что нельзя делать этого на кладбище у свежей ещё могилы…

От девчонок я знала, что на похоронах не обошлось без загадочного, хотя и небольшого события.

Присутствовал мужчина в штатском, которого никто из наших не знал. Девчонки легко считали в нём человека служивого, в высоком звании, допущенного к особой важности секретам – и всё. Экран. Непрофессиональный, но вполне убедительный. Человек этот держался особняком, хотя высокое начальство относилось к нему явно с большим уважением. Он не произносил речей и не слушал других, а оставался погружённым в себя, стоял с прямой по-военному спиной и, что называется, «перевёрнутым» лицом. В этом было не только горе, а растерянность от осознания внезапной беды.

Зазвучали винтовочные залпы, пришла пора бросать землю на гроб. Этот незнакомый человек подошёл в числе первых, преклонил колено у могилы, чтобы взять горсть, и на несколько мгновений застыл.

Женька, которая оказалась ближе всех, была уверена, что услышала очень тихо произнесённые слова. Другие ничего не слышали, но Лида считала слово в слово то же, что Женьке показалось произнесённым вслух:

– Николай Иванович, прости, дорогой! Сам себе никогда не прощу. Хоть ты меня прости!

Выпрямившись и кинув горсть земли, он ушёл, не оглядываясь.

Кто это был и за что просил прощения, так и осталось загадкой…

– Знаешь, Тась, что Полина Ивановна рассказала?

Лида вдруг оживилась и улыбнулась озорно, хоть и с оттенком грусти. Опять же от девчонок мне было известно, что на поминки приезжала из Касимова родная старшая сестра товарища Бродова. На похороны она не успела, удалось только на девять дней. И то хорошо: брата из колхоза вовсе не отпустили. Полина Ивановна оказалась женщиной простой, но сдержанной и замкнутой; поначалу сидела как заледенелая. Однако девчонки всё же её растопили немножко и разговорили, чтобы не держала горя в себе. Она порассказывала им кое-чего. Про детство, про умиравших в младенчестве сестёр и братьев и своих уже детей, из которых выжила одна только дочь. Про то, как Николай Иванович регулярно и безотказно помогал деньгами её собственной семье.

– Про патефон, – продолжила Лида. – Помнишь спор-то наш с тобой про патефон и пластинки?

Я прикусила губу.

– Лидок, ты хочешь, чтобы я всё-таки разревелась? Нельзя здесь, серьёзно!.. Помню, как не помнить!

– Ну, пойдём, мы уж всё сделали. Я интересное расскажу, не бойся!

Лида взяла меня под локоть и вывела на аллею.

– Так вот. Николай Иванович собирал пластинки для сестры. Она приезжала раз в год погостить – всего на неделю-другую. И она до страсти любит слушать песни.

Полина Ивановна всегда приезжала в Москву одна. Брат много раз предлагал ей взять с собой внуков, чтоб посмотрели столицу, и уверял, что для него это не будет обременительно. Полина Ивановна только отнекивалась, но со временем честно созналась: «Надоели они мне все хуже горькой редьки! Целый год пашу на них. Я у тебя отдыхаю, Коленька». Она имела в виду не внуков-сорванцов, а в целом семью единственной дочери, вместе с которой жила.

Конечно же, она и в Москве не покладала рук. Стараясь отблагодарить брата за его заботу, она готовила всё лучшее, что умела, драила и без того ухоженную квартиру. Ещё ходила по столичным магазинам, чтобы одеть и обуть свою семью. Поначалу Николай Иванович пытался приохотить сестру к выставкам и музеям, но та маялась от скуки и непонимания; театром он сам не интересовался. А вот к современным песням и модным исполнителям у Полины Ивановны открылась настоящая страсть. И Николай Иванович в течение года собирал для неё по магазинам новинки, а Полина Ивановна, приехав в гости, слушала упоённо всё подряд, порой – днями напролёт. Новинки брат с интересом прослушивал вместе с ней.

Однажды Николай Иванович предложил сестре: «Забирай патефон с пластинками. Я куплю другой». Но Полина Ивановна решительно отказалась от подарка: «Зять, паразит, в первую же неделю пропьёт.

Лучше я, Коленька, у тебя наслушаюсь на целый год вперёд!»

– Где ж теперь патефон? – спросила я тихо.

– Забрала Полина Ивановна. Зять погиб в сорок втором… Не на фронте. Несчастный случай на производстве.

– Хорошо, что забрала. Давайте ей как-то помогать!

– Она отказалась. Прямо ни в какую! Внуки подросли, пошли на завод, пропивать деньги теперь некому. Сказала: справлюсь, ребята, не держите в голове… Что ж, Таськ, хороша история?

– Хороша, Лидочка. Вот тебе и ясновидение, вот тебе и логика! – сказала я, уводя разговор подальше от воспоминаний. – Казалось, всё разложили по полочкам, всё поняли, так прекрасно догадались, что к чему. А тут – на тебе: новая информация полностью меняет картину.

– Не скажи! Отчасти мы верно угадали: песни-то он всё-таки слушал с удовольствием.

– Однако покупал и собирал пластинки не для себя. А мы с тобой Полину Ивановну вообще не считали – ни с патефона, ни с пластинок.

Мы уже выбрались на центральную аллею. Впереди маячили ворота, слева стояла высокая действующая церковь, из которой выходили женщины в платочках.

– Её трудно считать: она довольно прозрачная. Но ты права: не хватило внимательности в наблюдении и осторожности в выводах. Самоуверенность – плохой советчик.

– Не только. Каждый раз кажется, что раскрыла тайну – и готово. Но там под одной завесой – другая, под другой – третья… Понимаешь меня?

– Понимаю. Никогда не знаешь, докопалась ли уже до самой что ни на есть распоследней правды!

– Никогда не знаешь…

– Пойдём свечки ставить?

Я пожала плечами. Вспомнилась торжественная тишина готических церквей Берлина, тёплое мерцание толстых свечей в светлой пустоте устремлённого вверх, ничем почти не украшенного пространства, потусторонний голос органа.

– Хуже не будет. Нам можно: мы не комсомолки. Идём!

В те же, отпускные ещё, дни мне дали квартиру в Малом Власьевском переулке. Свою собственную, отдельную квартиру! В ней были и потолки побелены, и стены покрашены, всё чистенькое, свежее. Батареи не сильно, но тёплые. На кухне колонка. Из мебели – остов почти новой металлической кровати с отличными, совсем не растянутыми пружинами.

Переехала я с тем маленьким вещмешком, который остался мне на память от австрийского контрабандиста. В мешке – любимые ботинки и коробочка с украшениями – всё моё немецкое приданое. Одета я была в то, что девчонки принесли в палату.

Подруги с восторгом принялись помогать мне обустраиваться: натащили постельных и кухонных принадлежностей, раздобыли тюль и плотную ткань для затемнения, ещё не отменённого; откуда-то, как по волшебству, появились несколько разномастных стульев и табуреток, а также потёртый, но крепкий стол.

Девчонки по очереди нацепили мои ботинки, не подходившие ни одной, ни другой по размеру, шумно завидуя их красоте и удобству. По очереди подержали в руках серьги из белого золота с маленькими сапфирами.

– Те самые?

– Да.

– Ты хорошо передавала. Я представила очень похожие.

– А я даже зарисовала. Вот бы показать тебе! Но рисунок подшит с секретной документацией.

В общем, мы постарались отвлечься от того, о чём в тот момент действительно хотелось думать и говорить.

Так вышло, что ни Катю, ни Симу я не могла пригласить на новоселье: не получила права раскрывать свой адрес никому, кроме своих бывших связных.

У Лиды ситуация сложилась ещё жёстче. Лида не имела права сказать даже нам с Женькой, чем занимается и где живёт. Она часто приходила в Лабораторию – что-то обсудить, поработать вместе с нашими специалистами, но большую часть времени проходила учёбу где-то на стороне. Мы с Женькой великолепно понимали, что это значит, и нам троим не требовалось проговаривать друг дружке то, о чём Лида должна была молчать… Тем не менее Лиде, несмотря на все строгости, в которых она нынче жила, специально выделяли время на общение со мной: чтобы я детально познакомила её со своим опытом нелегально-нейроэнергетической работы… Жалко, что я не так много успела ей передать…

Наименее засекреченной из нас троих оказалась Женька. Она теперь учительствовала в нашей нейро-энергетической Школе, которая пока оставалась в Куйбышеве, и рассказывала о своих учениках взахлёб – всё, что можно было рассказать, не нарушив государственной тайны. Её командировали в Москву по подсказке Лиды и ходатайству лично Кирилла Сергеевича, чтобы встретила меня и помогла адаптироваться на первых поpax. Но Школа поставила условие: пусть в Москве подберёт материал для дальнейших занятий с учениками. Женя ежедневно ходила в секретную библиотеку, и сама Маргарита Андреевна лично руководила освоением ею спецлитературы.

Первая ночь в пустой новой квартире не принесла ни единого сновидения, хотя Женька, прощаясь вечером, заставила меня произнести нехитрое заклинание: «На новом месте приснись жених невесте!» За окном светило солнце. Никуда не нужно спешить: у меня ещё отпуск. Целый день впереди, и я предоставлена самой себе. Было тепло и сухо, дул не сильный, но очень свежий ветер – все приметы ранней дружной весны, разве что деревья ещё не проснулись: стояли голые, а под ними – остатки снега и ароматная прелая листва.

Не напрасно мы с Лидой потратили уйму времени в спецотделе ГУМа: одежды у меня теперь вполне хватало на все случаи жизни. Надев пальто, беретку и натянув привычные теперь перчатки, я отправилась заново знакомиться с городом.

Москву полностью освободили от маскировки, многие жители посмывали бумажные полоски с окон. Впервые я видела московское небо свободным от дирижаблей заграждения. Впервые – Большой театр и Манеж – в их истинном величественном обличье. Жаль, звёзды ещё не расчехлили. Да купола кремлёвских соборов и колоколен оставались чёрными. При взгляде на них сжималось сердце, ведь они напоминали о беде, которая не ушла ещё далеко, о войне, которая катится на Запад, но по-прежнему огромна, полновесна, и по-прежнему шлёт похоронки, и стоит не менее тяжёлых трудов.

Перед многими, кто в тот период возвращался из эвакуации, особенно из жарких и солнечных краёв, Москва представала обшарпанным, запущенным, мрачным городом. А мне, только что вернувшейся из Берлина, было не привыкать к разрушениям и неухоженности города, который в недавнем прошлом подвергался жестоким налётам, не привыкать к затемнению. Как в далёком теперь сорок первом, город показался мне похожим на усталого, израненного солдата, но теперь – наконец вернувшегося домой с войны.

В Москве я дышала полной грудью – давно забытое ощущение! Для прогулки я выбирала самые широкие улицы, самые просторные площади. Старалась пройтись там, где не успела побывать прежде… Хочется сказать: в детстве…

По правде говоря, я старалась избегать тех извилистых переулков, где побывала в сорок первом: уж слишком оживали в них воспоминания! В ту ночь, когда мы с девчонками устроили спиритический сеанс, я дала себе обещание больше не реветь, не бередить по возможности воспоминаний, чтобы не тревожить дух человека, который прямо просил его отпустить. Человека, которого мне так хотелось бы почувствовать рядом ещё хоть раз. Чтобы он опять вёл меня за руку, словно маленькую раззяву-деревенщину, по оживлённым перекрёсткам, и чтобы шагать бок о бок по кривым, узким улицам, разговаривая о судьбах домов и их жителей. Мне бы так хотелось, чтобы внимательные, испытующие глаза цвета военной формы ещё хоть раз вгляделись в моё лицо…

Как ни избегала, но случайно забрела на улицу Белинского и заметила знакомый проход сквозь двор. А ведь семья той пожилой женщины, должно быть, по-прежнему живёт здесь! Всё ли хорошо у них? Живы ли её сыновья? Я собралась настроиться на информацию. Я была бы рада встретить ту женщину, я бы рассказала ей…

«Таська, а почему глаза красные?» Такое отчётливое ощущение твёрдой, тёплой ладони на моём лбу. Слишком, как оказалось, памятное…

Я убежала из улочки сломя голову. Ведь я же обещала, и я выдержу, справлюсь, я больше не позову… Через Горького – в проезд Художественного театра. Дальше я ещё не бывала. Тут всё ново, интересно и безопасно. Петровка, Кузнецкий, площадь Дзержинского, и красавец Политехнический, и очаровательная улочка с неудобным названием «Имени 25 Октября». Интересно, как она называлась до революции?

Улочку низкое солнце пронзило широким, ослепительным лучом во всю длину. В этом горячем луче плавно парили неправдоподобно длинные тени прохожих и редких автомобилей. Венчал картину нарядный шатёр кремлёвской башни.

Уже при выходе на площадь мне припомнился давнишний сон, в котором она была скрыта зловещим и холодным туманом, и тогдашнее предчувствие необратимых перемен и тяжёлых потерь. Что ж, предчувствие сбылось, но теперь и площадь, и кремлёвские башни залиты солнечным светом. Чёрные крылья ещё не повержены окончательно, но уже не касаются сердца страны. Изгнаны они и из моей души. Всё теперь будет хорошо.

И вот она, во всей красе, без песка, без раскрашенных брезентовых «домиков» – Красная площадь! Открыты зубцы на стенах Кремля, красный кирпич не замалёван разноцветными картинками, тёмные ели вольготно расправили лапы, позабыв маскировочную сетку. Под надёжной защитой стены стоит, уже не прячась, величественное здание Мавзолея. И неудобно, и приятно, переждав автомобили, ступать ботинками по брусчатке. В этих камнях заключена невероятная сила и незыблемая надёжность. Ноги сами собой свернули вниз, легко протопали под горку вдоль стены и дальше – к ажурным воротам Александровского сада. Ноги так давно шагали без отдыха! Ближайшая уютная лавочка под раскидистой липой притянула их к себе.

Блаженно вытянув гудящие ноги, я спокойно огляделась. Красиво как! Сквозь чеканное кружево ветвей – классические фасады Манежа и университета. Оба здания пострадали при бомбёжках, но не показывают виду…

«А что у тебя под ногами? Речка Неглинка!» По улице Калинина идут подводы с товарами, и на Арбате хозяйки копаются в огородах у своих строящихся теремов…

Тот же ракурс. Та самая лавочка. Я провела ладонью по краю сиденья и сжала его рукой.

«– Ты готов побрататься с ним?

– Готов».

Бритоголовый рыцарь-копьеносец и парень, проходящий многоступенчатое посвящение в члены ордена тамплиеров, встали спина к спине; два контура золотистого свечения пересеклись, энергия двух людей смешивается, потом разделяется вновь. Энергетическое братание, что крепче братания кровью… Проверки Копьём, скупые глотки из Чаши, величественные пещерные храмы, каменные крепости в сердце Альп, караваны с реликвиями, уходящие на восход, в страну бескрайних лесов…

В Берлине я совсем не думала об этом, и только теперь пришло в голову: как замечательно было бы сидеть сейчас на лавочке и рассказывать Николаю Ивановичу подряд все многочисленные истории о тамплиерах и рыцарях более поздних орденов, которыми набита теперь моя голова…

«Ты всё правильно рассказываешь!» И ободряющее прикосновение к моему судорожно сжатому кулачку…

Я не успела ничего поделать прежде, чем слёзы неудержимо полились по щекам. «Я не зову, – прошептала я, кусая губы, – я не зову». Надо как-то остановиться!

Женщина в элегантном пальто и эффектной шляпке, от которых повеяло довоенным благополучием, присела рядом. Спросила, как давно знакомую:

– Получила похоронку?

Как рассказать постороннему человеку мою беду – неожиданно такую горькую? Всё равно ни слова внятно не произнести прыгающими губами. Я молча кивнула.

– Точно? Ошибки быть не может?

Я мотнула головой. Точнее некуда.

Она не спросила, на кого. Обняла меня и уложила мою голову на своё плечо.

– Поплачь! Дома нельзя, дома надо держаться. А сейчас поплачь как следует! Проводи его! Проводи…

Слово «проводи», будто наконечник копья, вонзилось мне в сердце. Я закричала и забилась в истерическом припадке. Наверное, из меня выходило беспорядочными толчками не только горе, а напряжение, накопившееся за два долгих года. А женщина, поглаживая меня по спине, словно младенца, приговаривала:

– Вот так, так, молодец! Уже легче, легче.

Когда от рыданий остались лишь горькие всхлипы, незнакомый мужской голос тихо произнёс над головой:

– Похоронка?

Женщина, видимо, кивнула в ответ. Чужая ладонь погладила меня по макушке. Я услышала удаляющиеся шаги и выпросталась из объятий.

У моей утешительницы было осунувшееся, утомлённое, но всё же привлекательное лицо, по которому не определить ни возраста, ни даже состояния души. Только понимание в глубоко посаженных глазах да сознание выполненного долга.

– Спасибо вам!

– Даст бог, никого больше не потеряешь до срока.

Как просто и естественно эта незнакомая женщина появилась в моей жизни, так же просто и ушла.

И только теперь я внезапно поняла, ради чего провела два года на чужбине, ради кого старалась там изо всех сил и чем же так упоительно моё возвращение – повзрослевшей, другой – в неуловимо изменившуюся, но всё ту же страну, на родину. Я сейчас на улице посреди большого города. Я – круглая сирота. Но тут и на улице я – дома, тут и незнакомые люди – родня мне, друг другу. Потому что мы чувствуем себя в ответе друг за друга и понимаем друг друга – как дышим.

Ради вот этой женщины я ходила, как по раскалённым углям, по серым, унылым улицам холодного и надменного города, внимательно выверяя каждый свой шаг. И готова была, если понадобится, десятки лет провести на чужбине. Без всякой натяжки, действительно: ради этой женщины, ради незнакомца, что пять минут назад, проходя мимо, погладил меня по голове. А эта женщина, в свою очередь, отдала своё сердце без остатка, чтобы помочь мне, ведь она пропустила через себя мою беду! Нам обеим не жалко – вот и весь секрет. И Николаю Ивановичу было не жалко себя…

Я почувствовала: как ни рада встрече с домом, как ни наслаждаюсь жизнью здесь, но готова в любой момент – обратно, если это будет лучшее, что я способна сделать для своей большой семьи…

Мы с девчонками провели массированную атаку на бедную Катю. Та «раскололась» и поведала наконец о своём загадочном кавалере, о котором поначалу заикнулась было, и Женька мне даже транслировала эту интересную новость во время первого, тибетского, сеанса связи, но потом Катя о нём помалкивала.

Прежде Катя говорила про него «служит», и девочки решили, что воюет, но оказалось другое. Как они не считали – отдельный вопрос.

Когда мы пристали к Кате, и та поняла, что не отвертится, то перво-наперво торжественно объявила, что этот человек теперь и не кавалер вовсе, а жених! Но пожениться они решили, только когда кончится война. «Нельзя же сейчас радоваться: столько скорбей люди терпят!.. Ну, то есть радоваться можно и нужно, – тут же смущённо поправила себя подружка, – но не о себе…» И она, не договорив, подняла глаза к потолку, за которым в вышине, над этажами и крышами, представлялось ей предвечное сияние.

Тайна, которую Катюша нам доверила, была совершенно удивительной: она собралась замуж за молодого православного батюшку!

– Катюша, – осторожно начала я, – а твой… Алёша, да?.. Он знает, где ты работаешь? Хотя бы приблизительно представляет, чем мы тут занимаемся?

Ох уж эта привычка осторожно подбираться к информации! Могла же я спросить напрямую: «Катя, ты ему не проболталась? Нет? Даже капельку? А если б рассказала, думаешь, одобрил бы?»

Катя принялась долго и путано объяснять, что ни единой крошечки из доверенных ей государственных секретов она не выдала и не выдаст – ни любимому, ни даже на исповеди. Вместе с тем Алёша приблизительно представляет место и характер её работы, но не выведывает у неё тайн и никого не осуждает.

– Девочки, Алёша всё сам понимает. Вот как он это делает? Не знаю! Я иной раз замолчу, а он скажет – и в точку.

Я насторожилась. Знакомый метод! Если ты хоть немного умеешь считывать и угадывать информацию – вставляй подходящие реплики, чтобы поразить воображение собеседника и обезоружить его. И ценные сведения – у тебя в кармане! Если не подтвердит словами, то выдаст мимика, внезапная бледность, потеря нити разговора – да мало ли признаков! Если же видишь, что собеседника не зацепило за живое – значит, не угадала, продолжай поиск…

– Я об исповеди уж так переживала! Ну как же прийти на исповедь – и не сказать всего, что тяготит душу? Тогда и не ходи! Но Алёша знаете что сказал?

– Что же?

– Ты, говорит, свой личный секрет будешь беречь? Нет, конечно, всё скажу! Правильно, говорит, а бережёшь ты секреты, от которых, может быть, ой как зависит жизнь хороших людей. Ты не рассказывай человеку – ты доверь самому Богу!

– Какая ж это исповедь? – удивилась Лида.

– Вот! Тут главное. Он придумал: сиди и рассказывай молча, про себя. А священник на тебя смотрит и обязательно поймёт, искренно ли ты раскаиваешься. Но я ж, говорит, тебя знаю: ты всегда – искренно!

Излишняя понятливость Катиного жениха и его готовность – с её слов – принять спокойно характер той работы, в которой она участвовала, отчаянно меня настораживали.

– Счастливая ты! Где ж таких женихов берут? – пошутила я. – Правда, Кать, ты не рассказала, как вы познакомились. Неужели на исповеди?! – Я легкомысленно подмигнула.

– Ну Тася! Ну не надо так шутить! – взмолилась подружка, которая, как всякий новообращённый, старалась вести себя правильнее праведников. – Я не рассказала… Ну ладно, скажу: это вроде не секрет…

Господи, да во что ж она вляпалась?! У меня сердце заколотилось от тревоги, хотя чисто по ощущениям – вроде и не из-за чего было переживать.

– Нас познакомила Маргарита Андреевна. Девочки её хорошо знают, а ты, Тася, помнишь такую?

Ещё бы! Уф, отлегло! Дивная открылась картина: потрясающий специалист по управлению чакрами и энергетическому бою знакомит нашу тихую, скромную Катю с молодым священнослужителем. Понимание ситуации забрезжило в моей голове. Мы с Лидой быстро переглянулись. Нет сомнений: она подумала о том же. Лида чуть заметно улыбнулась мне…

Мы считали себя вправе свободно обсуждать те секреты, которых нам лично никто не доверял, но о которых мы догадывались по многим косвенным свидетельствам. В эвакуации, если выдавались свободные минутки, чтобы прогуляться вдали от лишних ушей, мы с Лидой делились предположениями: откуда приходили и куда исчезали самые загадочные из наших учителей, зачем товарищ Бродов ездил в Кремль после каждого особенно тяжёлого налёта, почему мы до последнего были так спокойны за свои жизни в Москве, хотя фронт находился в нескольких десятках километров, какие задачи в своей работе может решать такой человек, как Маргарита Андреевна. О многие загадки спецгруппы товарища Бродова почесали мы тогда языки…

– Вот молодец Маргарита Андреевна! Это очень хорошо, Катюша. Будешь ты скоро матушкой. Война скоро кончится.

Действительно молодец Маргарита Андреевна! Нашла решение проблемы, от которого всем стало только лучше. Ведь Катя, обретя новые убеждения, могла попытаться уйти из Лаборатории и объяснить при этом с наивной искренностью, что желает порвать с прошлым, поскольку вся наша деятельность – сплошной грех. Страшно представить, что с ней случилось бы, если б она хоть намекнула, что желает облегчить душу от грехов! В лучшем случае, Михаил Маркович – и тяжёлые, объёмные программы внушения, которые не могут не затронуть сокровенных глубин души…

Уж как Маргарита Андреевна подобрала подходящего для Катюши человека – загадка в квадрате. Но надо полагать, что и Алексей будет счастлив с нашей доброй, милой, искренней подружкой. И как говорится, дай им Бог!

– Таська, ты что в халате? Спать собралась?!

– Да нет пока. Заходите, девчонки!

– Чего «заходите»? Быстро собирайся, и побежали на Красную площадь! Ещё успеем.

У меня слабеют ноги. Девчонки радостно возбуждены. Но почему на ночь глядя надо срочно бежать на Красную площадь?

– Что случилось?

– С Луны свалилась?! Салют же сегодня! Один раз – с цветными огнями и с прожекторами. Очень красиво! И ещё один простой.

Силы вернулись, и я без лишних разговоров кидаюсь одеваться. Времени в обрез.

– Вы бы ещё позже зашли!

– Кто ж знал, что ты, клуша, всё прослушала?

Как хорошо! Я ещё не нарадовалась родным голосам, и каждое слово родной речи – как карамелька во рту. «Клуша» – это же чудо какое-то! «Клуша – прослушала» – восторг! Но я не задерживаюсь. Уже готова, и мы выскакиваем из дома. Из Малого Власьевского до Красной площади, если бегом, можно успеть за полчаса. Пальто мешаются, но ещё холодно. Небо ясное, первые звёзды. У Женьки на лацкане приколота фосфоресцирующая брошь в виде ромашки, а у Лиды – в виде совы. Улицы по ночам ещё темны, хотя налётов нет. Куда им, немцам: их отогнали уже так далеко!

И вот зенитки, вместо огненных трасс снарядов, шлют в небо охапки цветных огней. Салют, как рассказали подружки, в Москве не редкость ещё со взятия Орла и Белгорода; он гремит теперь всё чаще, но нынче – непривычная пока новинка, ради которой пришло особенно много народу: разноцветный! Размеренные залпы звучат уже не грозно, а торжественно. Народу много, детвора подпрыгивает от возбуждения. Мы вместе со всеми снова и снова кричим «Ура!».

Притихшими переулками возвращаемся сначала ко мне – это девчонкам по дороге, потом они расходятся по своим жилищам. Теперь – спать! Завтра у меня первый рабочий день после проверок, после жизни за гранью, после учёбы. Первый в жизни рабочий день дома.

Часть восьмая

Провал операции

После коротенького отпуска, во время которого я вволю нагулялась по Москве и окрестностям, и освоила собственную квартиру, и наплакалась, и нарадовалась – яркая, звонкая весенняя погода располагала к радости! – я почувствовала себя совершенно отдохнувшей, готовой к любым новым заданиям. Сразу же меня вызвал к себе новый начальник. Как и при знакомстве, цепляла взгляд отчаянная молодость Кирилла Сергеевича. У него даже нежный такой юношеский пушок был на щеках. Тем не менее он прилежно и очень вдумчиво вникал в нюансы нового для себя дела. Ему вовсю помогал мой старый знакомец – Михаил Маркович.

Группа лабораторий, которой прежде руководил товарищ Бродов, была реорганизована ещё при нём, и моя родная экспериментальная лаборатория оказалась в составе более крупного подразделения, которое учило одарённых детей, готовило нейроэнергетические кадры для разных ведомств, держало, как прежде, энергетическую оборону и вплотную подступило к решению новой задачи – осуществлению нейродиверсий. Всё подразделение осталось в составе НКВД, а лаборатории «оккультной разведки и контрразведки» была, конечно, прямая дорога в государственную безопасность. Пока её ещё не перевели, но она стояла несколько особняком и статус имела особый. Однако активное сотрудничество с остальными частями отдела продолжалось.

Ещё товарищ Бродов подобрал и обучил кадры, под его руководством формировались методы и складывался стиль деятельности бойцов энергетического фронта. Увидав перемены как бы со стороны – свежим взглядом новичка, я была поражена тем, как много успели Николай Иванович и его команда за два года. Я попала в совершенно другую организацию по сравнению с той, которую покинула в начале сорок второго года.

Лаборатория, в которой я очутилась теперь, будто повзрослела: атмосфера тут стала более строгой, отношения – более деловитыми и эмоционально отстранёнными. Пожалуй, всё это напоминало больше обстановку в «Аненербе», нежели ту домашнюю, тёплую и творческую, которая запомнилась мне из «детства». И всё же существенное отличие нас от «Аненербе» я находила: у нас легко дышалось, легко думалось благодаря отсутствию давления со стороны тяжеловесных идеологических постулатов. Это тоже – колоссальная заслуга товарища Бродова: мы были полностью свободны от псевдонаучной болтовни, наша нейроэнергетика была начисто лишена искусственных идеологем. Зато мы каждое действие соотносили с законами мироздания, которые в просторечии именовали «кармическими».

Итак, Кирилл Сергеевич вызвал меня и поставил первую боевую задачу. Я должна проникнуть в сознание одного германского военачальника и заставить его совершить тактическую ошибку. Нынче именно от вверенных ему частей, занимающих ключевые позиции, зависит ход далеко не самой крупной, но важной боевой операции – нашей наступательной и их, соответственно, оборонительной.

Мне передали фотокарточку. Со снимка смотрел мужчина лет тридцати в подполковничьей форме. Сейчас ему больше лет на пять, и он генерал. Молодой для генерала! Изучая карточку, я невольно улыбнулась.

– Что вас обрадовало? – насторожился Кирилл Сергеевич. – Вы знакомы с этим человеком?

– Да нет, к сожалению, – бросила я, не отрываясь от изображения. – Просто. Идеальный ариец…

Молодой генерал действительно обладал прямо-таки образцовой для арийца внешностью: худощавое, узкое лицо с правильными и жёсткими чертами, светлые глаза и волосы, твёрдо сжатые губы и мечтательно-целеустремлённый взгляд, направленный вдаль, поверх фотокамеры. У этого есть идеалы и принципы, причём они лежат прямо на поверхности. Очень хорошо: проще найти подход! А ещё хорошо, что он мыслит и чувствует относительно независимо, таким образом, он отдалён от центра эгрегора, и его «защита принадлежностью» довольно слаба. Раньше таких в высшем командовании вермахта надо было днём с огнём искать, но теперь старые, проверенные военачальники чаще выбывают из строя, а им на смену берут таких вот – самостоятельных…

– Почему вы, Таисия, сожалеете, что не знакомы с этим человеком? – несколько издалека прозвучал вопрос Кирилла Сергеевича.

Пришлось остановить погружение в транс: надо же что-нибудь ответить.

Интерес нового начальника был каким-то прилежно-ученическим. Надо разбираться в деятельности сотрудников, а как, с чего начать?

– Когда она знакома с человеком лично, ей во много раз удобнее работать, – пояснил за меня Михаил Маркович. – В ближайшее время она не сможет вам отвечать: из транса нежелательно выходить в середине процесса.

– Ах, вот что. Понял вас. Извините, что отвлёк, – попросил начальник с искренним смущением. – Продолжайте!

Склонность нового начальника прислушиваться самым внимательным образом к мнению специалистов Лаборатории, а ещё пуще – его готовность общаться с сотрудниками неформально и по-человечески – давали надежду, что со временем он научится руководить в той же непринуждённо-деловитой манере, как делал это товарищ Бродов. Только уверенности ему пока не хватало, но старые сотрудники готовы были его поддержать и аккуратно направить в нужное русло.

Чтобы не отвлекать больше, меня на время оставили одну, и я с лёгкостью скользнула в чужое сознание. Очень хорошо! Это почти гарантирует успех.

Что ж, пока у меня есть время, можно ещё выяснить, почему молодой генерал не имеет собственной семьи. Ни жены, ни детей я за ним не чувствовала и не видела. Странно, что мужчина в возрасте тридцати пяти лет до сих пор не обзавёлся семьёй! Не совсем здоров? Ерунда, здоров как бык. Может, имеет извращённые предпочтения? Вроде нет. Скорее, романтик: верит, что однажды встретит свою единственную, и ждёт. Прекрасно, если романтик. Труднее воздействовать на человека с прагматическими взглядами на жизнь, а того, кто склонен идти за мечтой, так легко этой мечтой заманить в ловушку! Далеко не надо ходить за примерами: Эрих, мой преданный поклонник, был типичным романтиком, и из него прекрасно получалось вить верёвки.

Вернулось моё начальство в сопровождении незнакомого военного в гражданском костюме. Кирилл Сергеевич для начала с подчёркнутым уважением осведомился, успела ли я достаточно ознакомиться с объектом воздействия. Явно испытал облегчение, когда я ответила утвердительно, и познакомил меня с человеком, которого величал «товарищ Ильин» и который, слегка покраснев, назвался «Иваном Ивановичем».

Этот человек был армейским – не из спецслужб. Но и не фронтовик. Скорее из Генштаба. Ради какой перестраховки они придумали нелепую конспирацию? Что случилось бы, если б я узнала его звание и подлинное имя? По-моему, он просто чувствовал себя не в своей тарелке от того, что обращается к «телепатии», хотя явился не по доброй воле, а по приказу. Я не стала произносить его псевдонимы, за что он был благодарен мне в глубине души. Про себя я назвала этого человека «заказчиком».

Представитель Генштаба пришёл для того, чтобы поставить мне задачу. На каком фронте или в какой конкретно местности предстоит её решить, мне было не положено знать.

– Мы проводим операцию по дезинформации. Надо, чтобы командующий… чтобы этот человек, – «товарищ Ильин» кивнул на фотокарточку, – поверил, что у нас подавляющее превосходство как в живой силе, так и в технике.

Я молча вслушивалась. Наполовину я чувствовала себя молодым командующим одной из армий вермахта, точнее, остатками армии, отчаянно вцепившимися в небольшой, но удобный, прилично укреплённый и, главное, стратегически важный плацдарм. Но другая – причём ведущая – половина моего сознания оставалась совершенно несведущей в стратегии и тактике боевых действий.

– Зачем?

– Как зачем?! Чтобы он сам отдал приказ на отступление, не дожидаясь разгрома. Чтобы нам не класть людей тысячами! Линию немецкой обороны в любом случае будем прорывать и прорвём, на повестке один вопрос: какой ценой.

– Я не намерен отступать! Оборонительные сооружения сделаны на совесть, и мои солдаты готовы отчаянно драться, – проговорила я по-немецки.

«Товарищ Ильин» шумно втянул воздух ртом – словно бы протяжно ахнул.

Я была далека от желания рисоваться, но и одержимости, какая бывает во время медиумической связи с духом, не испытывала. Поэтому голос мой не изменился, но сказанное прозвучало резко, отрывисто. Если я поменяю интонацию на нейтральную, стану переводить мысль на русский язык или говорить в третьем лице, то выйду из состояния идентификации, а потом будет вдвое труднее входить вновь. С первого раза почему-то всегда получается естественнее.

Было ясно, что я не смогу внушить немцу, чтобы он начал отступление, едва заслышав первые залпы нашей артиллерии. Идея и вообще-то бесперспективная, а тут ещё «заказчик» добавил:

– Отдай он приказ на отступление без достаточных оснований, его, вероятно, сочтут предателем или невменяемым. Тогда свои же подчинённые арестуют его и отменят приказ. Придётся им тоже сделать внушение.

Жаль было разочаровывать собеседника в самом начале сотрудничества, но Михаил Маркович сделал это бестрепетно:

– Она может работать одномоментно только с одним человеком. Кроме того, обязательно нужны или фотокарточки, или имена.

В продолжение этого диалога я самостоятельно искала другой ключ намерения. В этом я также получила поддержку Михаила Марковича.

– В любом случае одного сценария желательного развития событий недостаточно. Иван Иванович, есть ли другие варианты?

Хитрый змей! Назвав собеседника вымышленным именем, он определённо хотел вызвать у того замешательство и выбить таким образом из колеи стандартного мышления.

– Понимаете, надо выкурить их из укреплений, – сказал «товарищ Ильин».

Генерал оказался не только идеальным арийцем, но и практически идеальным объектом для воздействия. Открытый, честный, без двойного дна, он был не столько убеждённым фашистом, сколько убеждённым воякой. Из тех, что трепетно относятся к боевому товариществу, заботливо – к подчинённым, что не задумываясь отдают жизнь ради отечества. Не тупой и упёртый, а умный и образованный человек, при этом – цельный: внутренние противоречия и тайные страсти «моего» генерала не раздирали. Было бы весьма любопытно разобраться, что же привело этого человека к сознательному выбору самого худшего на свете решения – решения служить верой и правдой мерзостному, грязному, порочному от рождения фашизму. Однако у меня не было ни малейшей необходимости разбираться в этом тонком вопросе, поскольку я уже нащупала ключ.

Все мысли «моего» генерала – а вместе с ним, временно, и мои собственные – поглощены предстоящими сражениями. Он снова и снова обдумывает действия каждого вверенного ему подразделения. Он держит оборону на хорошо укреплённом рубеже, и есть шанс перейти от обороны к контрнаступлению. Это будет иметь успех только при условии абсолютной внезапности контрудара и слаженности действий всех «соседей». И момент нужно выбрать верно: пока ещё армия противника не закончила перегруппировку сил на данном участке фронта, но в то же время когда свои будут полностью готовы. И вот он крутит, крутит в мыслях разные варианты подготовки и шансы при разных степенях подготовленности операции. А головоломка не складывается, поскольку в реальности шансов никаких нет!

«Товарищ Ильин» вряд ли вынес бы продолжение прямого диалога с немецким военачальником, вещающим устами юной русской девушки, и я со вздохом произнесла по-русски:

– Немец мечтает о контрударе.

Просто интуитивно почувствовала, что эта информация может пригодиться. «Заказчик» задумался, пробормотал:

– Момент перегруппировки… Вперёд или назад – уже не так важно. Сосредоточение в направлении удара… Других вариантов что, нет? – обратился он ко мне.

Молодец! Понятливый. Я отрицательно качнула головой:

– Пока не чувствую.

– Это действие – тоже абсурдное, – сообщил мой «заказчик», определённо входя во вкус поисков ключа, – но такому приказу подчинятся. Покобенятся, но подчинятся из страха прослыть трусами.

У него были ясные, чёткие, хорошо читаемые мысли, как и у немца. Я почти увидела и плацдарм, и линии укреплений, и слабые места немецкой обороны, и недостатки в подготовленности нашего наступления.

– Вы сможете внушить ему, – «товарищ Ильин» азартно ткнул пальцем в лицо немца на карточке, – чтобы поторопился с контрударом? Понимаете, почему это важно?

– Да. Сейчас.

Я опять вошла в сознание немецкого генерала. «Отклик» хороший.

«Товарищ Ильин» неуверенно поднялся, собравшись уйти, «чтобы не мешать».

– Товарищ полковник, я прошу вас остаться, если есть такая возможность! По ходу работы понадобится уточнить какие-то детали.

Я заметила, только когда уже проговорилась. Да и «Ильин» не сразу сообразил, что я назвала его звание, которого не должна бы знать. После приступа удивления он твёрдо уверовал, что я справлюсь с поставленной задачей. Таким образом, эмоциональная тишина на время работы была мне обеспечена.

Молодой командующий, у которого опыта меньше, чем самоуверенности и геройских фантазий, наивно верит, что можно переломить любую безнадёжную ситуацию, если, не щадя себя, постараться изо всех сил. Получилось же у русских в сорок первом задержать блицкриг и остановить его на самых подступах к Москве, когда дорога немецким армиям была, казалось, полностью открыта! Русские тогда нежданно-негаданно перешли в контрнаступление. Возможно, требуется и не расчёт, а лишь отчаянная решимость?

Кажется, я уже отчасти подправляю мысли немца в нужное мне русло. И он подаётся! Да, подброшенные мысли близки ему!

Необходимо рискнуть, не медля. От промедления силы и боевой дух солдат будут лишь падать. Необходимо рвануться из последних сил. Если поражение неизбежно, то и промедлением его не отвратить. Лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. Неужели же потом всю оставшуюся жизнь оплакивать собственную трусость и вспоминать с сожалением единственный, но упущенный шанс?!

Не стоит согласовывать операцию со старыми перестраховщиками наверху. Он должен внезапно выступить, тогда и «соседи» поддержат его и также выступят, ведь и они – храбрые воины и патриоты…

Моё сознание и сознание незнакомого немецкого мужчины стали одним целым. С той разницей, что он не знает об этом, а я – знаю, и потому я имею возможность вести мелодию в нашем дуэте.

Состояние, пока между моим сознанием и сознанием этого человека отсутствует граница, необыкновенно похоже на любовь.

Я чувствую себя так, будто всем сердцем, всей душой люблю этого чужого незнакомого фашиста. Он и не чужой теперь. Ближе, понятнее, роднее у меня в этот момент нет человека на свете. Я знаю, что он, не подозревая о том, так же распахнул мне навстречу свою душу. Каждое мгновение нежданной душевной близости ирреально, как настоящее чудо.

Между тем я продолжаю успешно осуществлять намеченную программу перемотивирования. Я отслеживаю, как податливо реагирует его сознание на мои интервенции. Получается!

Есть ли у меня сомнения? Нет. Мы на войне. От точности и решительности моих действий зависят жизни наших бойцов.

Я завершила сеанс, уверенная в том, что работу проделала качественно, что выйдет толк, а в душе осталась тёплая волна. Если б я была знакома с тем генералом лично, мне бы, может, и не было так легко со всей полнотой необъяснимой любви наносить смертельный удар. Но в пространстве бестелесной встречи эти вещи оказались вполне совместимы.

– Готово. Должно сработать, – сказала я, моргая и обводя ещё осоловелым, как со сна, взглядом тихо сидевших рядом старших коллег. – Я пригляжу за ним и дам знать, когда он начнёт шевелиться. Но лучше бы всего попросить Ольгу Семёновну: она яснее всех увидит, когда войска будут приведены в движение.

– Спасибо, не нужно. Это уж мы сами! – решительно отказался «заказчик». – Армейскую разведку ещё никто не отменял.

Чувствовалось, что сеанс произвёл на него впечатление. По ходу дела я задала ему несколько уточняющих вопросов, и он был немало удивлён, какие подробности я узнала в трансе. Он запутался в границах возможного с невозможным и отчаянно пытался восстановить их для самого себя, опираясь на уставы и незыблемые правила.

– Всё равно надо срочно предупредить, чтобы наши были готовы. Он может решиться в любой момент. Если в течение трёх дней не сработает, будем пересматривать ключи, корректировать воздействие. Но, по ощущению, сопротивления нет. Должно сработать, – повторила я.

– Хорошо. Спасибо, Таисия! Я сообщу вам, как только получим результат, – пообещал Кирилл Сергеевич.

Спустя три дня, в течение которых я строчила нескончаемый отчёт по оккультным практикам «Аненербе» и параллельно «прислушивалась» к тому, что происходило на «моём» маленьком участке громадного фронта, Кирилл Сергеевич вызвал меня к себе. Он сиял, как начищенный самовар, и мог уже не утруждать себя произнесением каких-либо речей.

– Получилось?! – воскликнула я, тоже просияв.

Вопреки всякой логике одна из элитных частей вермахта, потрёпанная в боях, но занимавшая ключевые позиции на крепком рубеже, бросила все силы вперёд, почти не оставив техники и людей на линии обороны, но атаковать не успела. Спонтанная попытка безнадёжного и ненужного наступления фактически открыла нашим войскам путь в немецкие тылы.

Не описать той радости и гордости, которые испытываешь, когда твоя хорошо сделанная работа даёт самый лучший результат, на какой только можно было рассчитывать!

Если бы девчонки в эти дни были рядом, я смогла бы разделить с ними радость. Но Женька уже укатила обратно в Куйбышев, а Лида без дальнейших объяснений предупредила меня, что исчезнет на несколько дней.

На следующее утро явился лично товарищ полковник. Он долго и восхищённо жал мне руку и растерянно повторял:

– Вы не представляете, что вы сделали!

Вслушиваясь в каждое слово Левитана, я старалась угадать, что же касается «моего» направления. Можно было спросить начальство напрямую, однако я из чистого ребячества не желала сознаваться, что сама не сумела считать информацию. Вроде бы догадалась, а всё же не уверена, что волнение не сбило меня с толку.

Я тихо ликовала.

Интересно, что параллельно меня не отпускало новое и необычное ощущение – чувство близости с далёким незнакомцем. Теперь только понимаю хорошенько, что происходило. Этому немцу – ему очень плохо было от того, что натворил под влиянием внезапного наваждения, затмения разума, от того, что загубил тысячи вверенных ему людей и загубил при этом оборону стратегически важного плацдарма. Прахом пошли усилия всех, кто спешно сооружал тут линии обороны, прахом пошли надежды вышестоящих закрепиться на рубеже, а впоследствии возможно… Не генерал вермахта, а молодой растерянный мужчина тянулся ко мне, сам того не сознавая, поскольку ближе и роднее ему в тот момент никого не оказалось.

На четвёртый или пятый день ощущение присутствия живой души рядом исчезло напрочь. И чувства, переполнявшие меня, исчезли вместе с ним – как не было! Только образовавшаяся пустота слегка холодила сердце.

Я уж догадалась, в чём дело, но решила прояснить ситуацию до конца. Припомнила лицо на фотокарточке. Скоро почувствовала глухой, тусклый отклик, будто сквозь толщу горных пород.

«Я не могу приблизиться, – сообщил немец, – я не свободен, как прежде. Я не знал, что самоубийство так крепко привязывает к земле».

Итак, он не был смертельно ранен в последнем сражении, как я предположила. Он не стал дожидаться суда и приговора. Он судил и приговорил себя сам.

Я подумала о знакомом мне надёжном способе освободиться от пут:

«Проси прощения у каждого погибшего по твоей вине – за всю войну. Времени у тебя немерено. У наших проси. И у своих. Отдай каждому, что должен».

«Дельный совет», – согласился немец.

«Ты принял решение, потому что я внушила его тебе, – сообщила я ради справедливости. – Я ответственна за твою ошибку».

«Пустое, – донеслось издалека слабо, но отчётливо. – В этот раз я ошибся с выбором места служения. Многие ошиблись. Но наше братство превыше земных уз и преходящей вражды… Справлюсь… сестра…»

Мысли немца доносились всё глуше, и я совсем перестала слышать его и ощущать. И – будто выключатель повернули: ни чувств, ни воспоминаний, ни сожалений. Мы отпустили друг друга. Даже разбираться с его намёком насчёт «нашего братства» я не стала. Ясно, что имеется в виду эзотерическое братство, берущее начало в далёком прошлом и не имеющее прямого отношения к настоящему. Почему зашла об этом речь? Существует только одно подходящее объяснение.

В разгар войны было как-то не до того, чтобы задуматься над этим всерьёз. И всё же хотелось обсудить с кем-нибудь из наших специалистов загадочный процесс «ясновидения прошлого»! Рассказать о своих ощущениях и наблюдениях. Например, почему одни эпохи и страны даются легко, а другие – с трудом?! Почему информационный канал у меня открывался нараспашку всякий раз, как я прикасалась к теме тайных обществ? Однако из всех учителей и старших товарищей я спокойно поделилась бы своими смелыми соображениями лишь с товарищем Бродовым, поскольку знала наверняка, что тот не выдаст меня. Не выдал бы. Да он в могиле. Так что вопросы о «братствах» и прочие подобные я решила отложить на потом: будет время – почитаю разные источники, подумаю, поэкспериментирую. После войны…

С вопросом о судьбе «объекта воздействия» я незамедлительно отправилась к Кириллу Сергеевичу.

– Вы угадали, Таисия, – сказал начальник с восторженным удивлением, – есть разведданные, что он застрелился.

* * *

На втором сеансе мне достался для воздействия человек совсем другого склада – убеждённый солдат до мозга костей и до мозга костей дисциплинированный. Такого по-прежнему надёжно прикрывает защита принадлежностью. Поэтому любое воздействие, направленное на него, будет поглощаться всем эгрегором, то есть полностью нивелироваться. Но это касается только давления извне на сознание. А индивидуальной идентификацией можно свободно пользоваться.

Вот и приступим.

Тут всё получилось до разочарования просто. Наши проводили тщательно спланированную операцию по дезинформированию противника относительно направления нашего готовящегося удара. Речь шла опять об операции довольно локальной: товарищам из Генштаба требовалось для начала понять, как пользоваться новым для них «оружием», прежде чем ставить в зависимость от него судьбу крупных сражений.

Моя задача состояла в том, чтобы заставить ключевого на данном направлении немецкого военачальника поверить в истинность наших ложных намерений. Данные к нему поступали противоречивые, он сомневался, усиливал действие разведки. Помогло мне то, что этот человек был надломлен очевидным крушением всех военных планов рейха, когда-то с энтузиазмом им принятых, и в глубине души готов к поражению. Не всё ли равно, решили мы с ним, будет выигран или проигран этот бой или следующий, если конец – один? Что проку сомневаться, когда решение очевидно, и выбор сделан за тебя самою судьбой? Я заставила его совершенно потерять волю и, приняв ошибочное решение, совершить фатальную перегруппировку войск…

Надо помнить, что там, где немцы и так отступали, никаких внушений их военачальникам не требовалось и нашим Генштабом не «заказывалось». Мне поручали работу на трудных участках, чреватых упорным сопротивлением, задержкой наступления и немалыми нашими потерями…

В общем, со вторым заданием я справилась не хуже первого, хотя результат выглядел менее эффектно.

А вот следующее задание я провалила.

На сей раз мне даже доверили план местности, с красными и синими линиями, кружками, стрелками, чтобы я самостоятельно поискала ключ намерения. «Заказчик» объяснил, что на этом выпуклом участке фронта перед нами – сильная линия обороны немцев. За ней укрепилась крупная группировка немецких войск. Готовится наше наступление. Просто обойти и оставить в своём тылу такое серьёзное войсковое соединение нежелательно: это грозит дальнейшими попытками прорыва окружения, нашими потерями, связанностью наших сил. Для меня, несведущей, объяснения были упрощены до предела, но я, наверное, всё равно не точно воспроизвожу их суть.

Потом, как обычно, фотокарточка. Неприятное и некрасивое – «бульдожье» – лицо с брюзгливым выражением, с маленькими глазками-буравчиками. Самодовольный и жестокий солдафон был, казалось, весь как на ладони. Я отчётливо видела его.

Видела – а войти в сознание не смогла. Мысли уплывали, отвлекались, внимание, которое я старательно концентрировала, с каждым разом неумолимо рассеивалось. Все признаки классической защиты рассеивающим экраном. Из наших такой экран Лида любила и виртуозно им пользовалась; Игорь тоже. Я лишь с трудом научилась его настраивать… Женька – она другая по характеру. Ей легче оставаться как бы нараспашку и фонтанировать самыми разными состояниями, настроениями, идеями – любой, кто не знает Женьку хорошо, запутается в этих её «брызгах»… Это как в военной авиации «ложные цели»…

Отвлеклась. Готова отвлекаться на что угодно, лишь бы не вспоминать той постыдной, безнадёжной серии провалов…

Так вот, рассеивающий экран – эффективная защита практикующих. Ты можешь применять и усиливать его сознательно, но в виде программы он – всегда с тобой и автоматически активируется при попытке мысленного проникновения в твоё поле.

Фашист, которого на сей раз я должна была «обработать», практикующим определённо не являлся, даже потенциально. То есть защиту ему поставил профессионал. Ничего удивительного, если военачальник такого уровня получает персональную защиту. По идее, я умела взламывать такие защиты. Но одно дело – взломать и получить необходимую информацию, другое – провести тонкое воздействие с подстройкой, с подбором ключей.

– Придётся пробивать защиту. Тогда мы наверняка засветимся, – предупредила я.

Ни Кирилл Сергеевич, ни Михаил Маркович бровью не повели.

– Прежде была установка избегать открытого противостояния и по возможности не светиться, – пояснила я свои сомнения.

Чуть не дрогнул предательски голос на слове «прежде».

– Нет-нет, Таисия, больше можешь об этом не беспокоиться, – заверил Михаил Маркович, который понял меня значительно быстрее неопытного начальника. – Давно работаем в открытую.

Михаил Маркович был в своём репертуаре: виртуоз точной формулировки! Одним-единственным словечком «давно» он сослался на авторитет покойного руководителя, тем самым погасив мои сомнения.

– Мне было бы удобнее, если бы кто-то вскрыл защиту и подержал открытый вход, а я сосредоточилась на внедрении и воздействии.

Удобнее потому, что рассеивающий экран, как ни пробивай, норовит тут же затянуться вновь, как зыбкая трясина. Тот, кто поставил экран, почувствует нападение, но моя идентификация пройдёт, почти наверняка, незамеченной.

– Вы кого-то конкретно просите в помощь? – спросил новый начальник.

Молодчина! Грамотный и полезный вопрос.

– Если можно, Ольгу Семёновну.

– Пригласим её.

С бывшей моей преподавательницей работалось легко и удобно. Она непринуждённо развела в стороны зыбь рассеяния. Я без затруднений вошла в сознание незнакомого мужчины, сливаясь с ним. Настроения, самочувствие, ощущения тела, эмоции, цели, амбиции, мысли о текущих делах, мысли о положении на фронте…

– Он слишком простой! Человек не может быть таким схематичным! Ольга Семёновна, по-моему, я работаю с энергетическим двойником.

– Не подтверждаю, Тася… Нет. Что-то вы перемудрили. Спокойно работайте!

Может, и перемудрила. Только попробуй найти ключ, если человек мыслит и чувствует однолинейно, никаких внутренних противоречий!

Советоваться с Михаилом Марковичем бесполезно: он блестяще подбирает мотивационные ключи для воздействия, только когда знаком с человеком лично. Но никаким ясновидением он не наделён, почувствовать чужого человека на расстоянии не способен.

Я кое-как подобрала какую-то мотивировку: что-то, связанное со страхом за собственную шкуру. Должно сработать.

– Не уверена в успехе, – честно призналась я по окончании сеанса. – Если к завтрашнему утру не сработает, надо повторить сеанс, скорректировать ключи.

– Не будем торопиться, – возразил Кирилл Сергеевич, – выждем положенные три дня.

Он уверовал в мои возможности и надеялся, что чудо обязательно повторится, и главное – не спугнуть, не напортить.

– Лучшее – враг хорошего, – заключил и представитель «заказчика».

Какой-то результат мы всё же получили. «Объект» вроде бы начал отступление. Сообщили, что нашим это отчасти помогло. Но работали-то мы на беспорядочное отступление, практически бегство, а немцы отошли организованно, слаженно, с минимальными потерями. Тем не менее Кирилл Сергеевич остался вполне доволен. Наверное, ему и частичный успех воздействия казался чудом; было чем отчитаться перед высоким начальством…

В сознание следующего «объекта» я не смогла войти совсем. Тут уж не рассеивалось внимание – тут глухая стена стояла! И сам фашист – сухощавый, прямой, как палка, в возрасте, с холодным, непроницаемым лицом – казался мне чёрным и непроницаемым.

По должности и по званию ему вряд ли полагалась персональная защита. И вердикт вновь вызванной Ольги Семёновны был таков: специальное защитное поле отсутствует – только естественное. Собрали консилиум специалистов. То же: хочешь войти в сознание – входи себе, не заперто! Я же, как ни старалась, натыкалась на стену.

– Так бывает, – сказал кто-то из консультантов. – Индивидуальная несовместимость. Её возможно преодолеть только при помощи Великих энергий.

Продолжение всем посвящённым понятно: на Великих энергиях не производится насильственное вмешательство в чужую психику! Если бы кто-то и изловчился это сделать, он тем самым совершил бы преступление, граничащее со святотатством. Наступит такая скорая и жёсткая расплата, что полученный результат обессмыслится…

Между прочим, Гитлер пытался вести грязную игру – игру насильственную, игру в свою пользу – с помощью Великих энергий. Он стремился подчинить Великие энергии, направить их на исполнение собственной воли, в чём ламы ему помогали. Или якобы помогали. Ведь стоит ввести в любой ритуал формулу о «наилучшем развитии событий для всех, кого он затрагивает», и Великие энергии вновь занимают своё законное главенствующее место в определении цели, средства и формировании результата…

Я уже чувствовала, что индивидуальная несовместимость тут ни при чём. Если бы кто-то из нас, кроме меня, умел входить в сознание далёкого незнакомца и менять мотивацию, то и без меня, застопорившейся, обошлись бы… Постарались бы обойтись…

– Как я понимаю, существуют курсы нейродиверсантов. Верно?

Этого нехитрого секрета не знали наверняка и девчонки, но догадывались. Обсуждая дела Лаборатории за прошедшие два года, мы пришли к выводу, что курсы точно есть.

Кирилл Сергеевич беспомощно промолчал, а Михаил Маркович тонко улыбнулся, и я поблагодарила его взглядом.

– Кто-то из курсантов умеет же работать через идентификацию? Хорошо бы пригласить мне в помощь: вместе мы разобрались бы, за чем дело стало.

Тут уж Михаил Маркович ответил совершенно открыто:

– Нет. Твой дар пока уникален.

Затем, оставшись наедине с психиатром, я вернулась к этому разговору:

– Хорошо бы всё-таки ко мне прикомандировали кого-то из диверсантов. Я обучила бы входить в сознание, а дальше мы вместе разобрались бы, что мешает работать с немцами.

– Прикомандировать некого, Тася: все, кто выпустились, по фронтам. Да бесполезно. Я сам работал с ними. Не то. Потом поменяли методику подбора. Новая группа перспективнее, но они только приступили к занятиям.

– Лида шикарно гипнотизирует. Вы так её выучили!

– Но она всегда остаётся собой.

Между тем заявки на воздействие продолжали поступать. Мне дали другой «объект» – для проверки.

На сей раз предварительная подготовка не проводилась: я не изучала ни карт, ни схем, ни сводок о численности войск и количестве единиц техники. Следовало только войти в чужое сознание, освоиться там и выйти – как на уроке. Если получится – со мной проведут информационный инструктаж.

Не получилось. Та же глухая, непроницаемая стена. Что же происходит? И снова наши специалисты прощупывают систему защиты военачальника и не находят ничего подозрительного. Так как же выяснить, объективно ли происходящее, или блокировка порождена лишь моей собственной психикой?.. Эх, нам бы уже тогда насторожиться: почему это на всех встречных военачальниках фашистов наши специалисты не находят следов каких бы то ни было защит?! Ведь мы пробовали и третьего, и четвёртого, и пятого…

– Тася, давай подумаем: может быть, дело в тебе?

Михаил Маркович сидел напротив меня всё в той же просторной светлой комнате, где мы проводили интервенции. На сей раз мы были один на один – на двух стульях посреди пустого пространства.

– Я готова.

– Мы – коллеги, мы – соратники, и я буду говорить без обиняков. В твоей честности, преданности делу, преданности Родине, прежде всего, никто не сомневается. Но ты же читала Фрейда. Среди всех идеологически неприемлемых для нас суждений он породил одну здравую и полезную идею – идею бессознательного как относительно автономной и самоуправляемой структуры личности…

Михаил Маркович был в ударе. Совсем не для того он нанизывал на нить беседы одну за другой ненужные, полупустые фразы, чтобы разъяснить мне суть отношения советской несекретной психологической науки к фрейдизму вообще и к теории бессознательного в частности. Его голос баюкал, бархатные интонации обволакивали сознание. Вряд ли Михаил Маркович надеялся таким нехитрым способом ввести меня в транс, но успокоить, расположить к доверительному общению – вполне.

А мне не хотелось этих игр. Слишком на душе было скверно, чтобы успокоиться от того, что психиатр говорит со мной искусственно добрым голосом. Нет уж, Михаил Маркович, коллеги так коллеги, без обиняков так без обиняков! Я и сама уже задавала себе вопрос, который он хочет сейчас предложить мне. По инерции я продолжала слушать Михаила Марковича, думая параллельно над тем, как ответить ему и какую степень откровенности допустить. Ведь он может помочь отыскать причину и найти решение – если дело во мне. Он может прийти к выводу, что дело не во мне. Михаил Маркович всегда нацелен на результат, поэтому объективен в оценках любой ситуации. Однако если он заподозрит в моём… ну да, да, в моём бессознательном что-либо опасное, то может и с начальством поделиться своим «открытием».

– Долг каждого бойца нейроэнергетического фронта – изучать собственное бессознательное, переводить его содержание в сознательную плоскость, чтобы в итоге лишить деструктивные влечения их почвы и влияния на личность и поступки. Любое движение души должно превращаться в осознанное решение…

Нет, Михаил Маркович не просто убаюкивает меня, вздор! Он, видно, собрался читать лекции по психологии бессознательного и обкатывает на мне содержание. Лекция получалась очень хорошая: и по содержанию – то, что надо, и идеологически выдержанная – не придерёшься. Хоть в университете читай – вовсе даже не секретно, а для всех!

– Михаил Маркович, вы думаете, что я бессознательно сочувствую фашистам, так как прожила с ними бок о бок полтора года?

Как ни прозвучала неожиданно моя реплика посреди вдохновенного монолога психиатра, он преспокойно прервал свою лекцию и живо включился в диалог:

– Что-то в этом роде, да. Это естественно: ты по долгу службы была обязана относиться к ним по-человечески, находить точки соприкосновения…

Тут мне утаивать было нечего, и я преспокойно рассказала, как поначалу чуть было не приняла сотрудников «Аненербе» за товарищей по научному поиску, за людей, способных под давлением фактов преодолеть рамки конкретной завиральной идеологии. И как в скором времени я прочувствовала всю глубину своей ошибки. Меня вновь передёрнуло от воспоминания об отвратительных расистских высказываниях моих «коллег», от того ощущения спокойного удовлетворения, с которым они обсуждали гибель и страдания моих соотечественников, от ледяной жестокости ко всем «не-арийцам», которую они намеренно и сознательно в себе культивировали.

– Но ты-то не такая, как они! – неожиданно воскликнул Михаил Маркович.

К чему он клонит?

– Тебе не доставляет удовольствия мысль о человеческих страданиях?

– Нет, не доставляет.

– Но ведь это ты привела к погибели генерала… – он вдруг назвал фамилию моей первой «жертвы», – и большую часть его солдат.

Мне припомнилась та эйфория, в которой первые три дня слушала сводки. Ну а потом, когда я узнала о его самоубийстве?

– Солдат и без меня рано или поздно перебили бы в боях. Но наших полегло бы тогда больше. А к самоубийству я его не подталкивала. Он сам решил.

– Всё, что ты говоришь, – рациональные соображения. Но что ты чувствуешь?

Если я не приоткрою ему правду добровольно, он предложит преодолеть моё внутреннее сопротивление с помощью транса. Если я не войду в транс достаточно глубоко – до потери контроля, то меня ждёт очередной укол сыворотки правды. И что я тогда выболтаю – сама не знаю!

И всё же, и всё же… Я хочу делать своё дело, а что-то мешает. Внешних причин не нашли. Если они – внутри, надо их вскрыть. Другого пути нет.

– Михаил Маркович, я ищу внутреннее сопротивление, но не нахожу ничего существенного. Я хочу бить врага, я готова к этому. Мои полтора года с немцами – только стимул, а не препятствие! Давайте проведём проверку в глубоком трансе. Только я хотела бы по выходе полностью сохранить память.

– Поддерживаю. Если мы хотим что-то исправить, ты должна это сознавать. Ну что, прямо сейчас?

Я взяла пятиминутную паузу – пройтись до туалета. За это время я сформулировала для себя нехитрую программу: какой бы ни была глубина транса, я буду помнить о запрете на слова «любить», «влюбиться». Вспомню и заменю на слова «испытывать симпатию, интерес», «нравиться». В том, что я испытала симпатию к незнакомому немецкому генералу во время воздействия, придётся сознаться. Не верю, что это каким-то образом порождает мои нынешние неудачи, но вдруг? Однако брякнуть: «Я целых три дня любила этого человека» – не хотелось бы. Только человек, способный входить в контакт с душами живых и мёртвых, поймёт меня правильно. Во-первых, поймёт, что это не имеет ничего общего с экзальтацией барышни, жаждущей «нежной страсти». Во-вторых, что это не связывает моих чувств и моей воли. Кроме того, если уж Михаил Маркович поможет мне вытащить в трансе что-то подозрительное, я дальше и без него разберусь.

Итак, я поставила себе программу и вернулась к Михаилу Марковичу. Ещё до погружения рассказала ему про внезапную свою симпатию. Объяснила, как могла, случайным резонансом, который и обеспечил хорошую телепатическую сонастройку и, в итоге, отличный результат воздействия.

– Получается, чтобы успешно погубить человека, надо обязательно отнестись к нему с симпатией?

Вопрос Михаила Марковича восхитил меня оригинальностью мысли и на мгновение поставил в тупик. Хотелось отодвинуть от себя подальше эту явную ловушку, но я всё же решилась войти в неё: честно подумать и ответить честно. Получилось вот что:

– Передо мной не стояла задача – погубить его. Моя задача была – чтобы он совершил военную ошибку.

– А если бы тебе поставили такую задачу?

– Внушить самоубийство?

– Да.

– Если бы это было нужно для нашей победы? – Да.

– Но ведь это – мой способ убить врага. На войне убить врага – не грех. Тем более такого.

– Ты действительно так чувствуешь?

– Михаил Маркович, я близко знакома с фашистами. Точно не грех!

– Считается, что самоубийство губит душу…

– С душой не всё так определённо…

Но мы как-то ушли в сторону. Михаил Маркович тоже это почувствовал.

– Ладно. Ну что, Таисия, в транс?

Я привычно нырнула, стараясь самостоятельно уйти как можно глубже.

Без толку восстанавливать сейчас подробности изнурительного поиска. Когда я вынырнула, даже Михаил Маркович выглядел измочаленным. Ничего нового мы не вскрыли по сравнению с предварительной беседой. Фашисты по-прежнему – враги; и они вызывают у меня отвращение, гнев больше, чем прежде. Не исключая бывших товарищей по оккультной работе. И я готова бить фашистов любыми доступными мне средствами. Это – главный вывод, остальное – детали.

Психиатр отпустил меня, а дальше происходило совещание, которое я довольно хорошо чувствовала, поскольку на нём никто не пытался закрыться.

В общем, вероятность очередного укола, витавшая в воздухе, стала реальностью. Только на сей раз это была не сыворотка правды, а нечто более нежное, щадящее. Сквозь пелену приятной расслабленности я осознавала всё происходящее. Собрался целый консилиум специалистов. Мне опять задавали вопросы, опять придирчиво перебирали содержание моего бессознательного. Я не сопротивлялась. Наоборот, всячески старалась помочь: надо же скорее покончить с этим торможением и вернуться к работе!

На сей раз специалисты не ограничились расспросом. Мне решили сделать внушение. Последовал грубый, «ломовой» приказ: осуществить воздействие.

Я ещё находилась под влиянием препарата, а мне уже дали фотокарточку и инструктировали по содержанию воздействия.

Мало того, что я не вошла в чужое сознание. Мне навстречу выскочила крепкая и злобная сущность, которая хохотала мне в лицо и повторяла: «Ты не сделаешь этого! Нельзя! Нельзя это делать!» Я честно рассказала, что происходит.

Опять вызвали специалиста по защите – на сей раз ту самую суровую и великолепную Маргариту Андреевну, что когда-то учила нас наносить энергетические удары, концентрируя энергию чакр. Та сказала как отрезала: сущность примитивная, слова доброго не стоит, однако она связана со мной, и только я имею власть отодвинуть её в сторону.

Если бы! Не имела я власти: сущность продолжала хохотать надо мной и кривляться.

Занятая Маргарита Андреевна между тем ушла.

Марго взяла отпуск на сутки. То есть на окончание этого дня и начало следующего. Такое допускалось в отряде, но только не чаще раза в месяц. Дважды в месяц – уже происшествие. Если ты теряешь работоспособность ещё чаще, тебя направят в обязательном порядке на психологическую беседу или к врачам – в зависимости от причин, на которые ты ссылаешься. Но на одни сутки в месяц в нерабочем состоянии может оказаться каждый, даже командир отряда. Это когда что-нибудь выбивает тебя из равновесия – физического либо душевного.

Специалист по Великим энергиям болеет крайне редко: через него ежедневно шпарит такой поток, что любую хворь буквально «вымывает». Таким потоком стороннего человека не полечишь: всё равно что мыть младенца из пожарного брандспойта. Но душевные неурядицы, всякие эмоциональные сбои могут случиться у каждого. В разбалансированном состоянии ты – не работник. Можешь попытаться восстановить баланс при помощи подключения к тем же самым Великим энергиям, но если не помогло – пережди. Побудь наедине со своими мыслями и чувствами, разберись в причинах непереносимого огорчения, неутолимой злости, безудержной радости – всего, что мешает держать баланс. Успокоишься – приступай снова к делу.

Встреча с Таисией выбила Маргариту из колеи. Её позвали на помощь, но она, по правде говоря, не включилась в полную силу, а едва оказавшись на улице, и вовсе утратила контроль над эмоциями.

Девчонка опять разыгрывает карту хрупкой беззащитности! Не сумела справиться с заданием, не преодолела простейшее препятствие – и нате вам: она – несчастная, беспомощная жертва, она – по-прежнему талант и самородок, и вокруг неё уже хороводят лучшие умы группы, не надышатся над девчонкой!

Марго поплакала бы, если б умела, но она только со злостью кусала губы и срезала взглядом набухшие почки с древесных ветвей. Недавние раны, и без того ещё свежие, вскрылись и фонтанировали ревностью, досадой, горечью утраты. Вдвойне обидно от того, что Маргарита много сил положила за прошедшие три почти года, стараясь утихомирить чувства, и порой верила, что это удалось.

В самом деле, что было делить ей с несчастной сироткой из Лаборатории ВОРК?

Хрупкому ребёнку, наделённому тонкостью чувств и покладистым характером, не сложно тронуть сердце мужчины, если в нём сохраняется хоть капля жизни, пробудить в нём желание опекать и защищать. Недетская глубина интеллекта, упорство и трудолюбие не могли испортить общего впечатления от нежной и светлой девочки.

Совсем другое – взрослая, сильная, уверенная в себе женщина. Женщина гибкая и стремительная, как хлыст. Женщина, способная защищать и защищаться. Красивая, изящная? Безусловно! Но разве это спасает, когда ты в прошлом – инструктор по восточным единоборствам в секретном спецподразделении, когда в настоящем ты умеешь почти в совершенстве владеть своими чувствами и работаешь с Великими энергиями? Ты только внешне – женщина. Ты даже не ощущаешь себя таковой. Ты – универсальная боевая единица нейроэнергетического фронта. И только одно отличает тебя от просветлённых, на которых надо бы равняться. Твоя хорошо тренированная Анахата тает, плывёт, пылает и совершенно разбалтывается, когда ты видишь одного-единственного человека или хотя бы думаешь о нём. А человек-то при этом видит перед собой ту самую универсальную боевую единицу…

Так Марго иной раз утешала себя, когда уж очень казалось ей важным понять, почему мужчина, который ей дороже жизни, обращает на неё внимания не больше, чем на остальных.

Товарищ Бродов ко всем сотрудникам лабораторий и бойцам отрядов относился одинаково доброжелательно, внимательно и с уважением. Каждый был ему искренно интересен, он восхищался нейроэнергетическим даром каждого, был готов прислушаться к мнению, помочь, поддержать. Но всё это взаимодействие он благополучно осуществлял через Аджну и Вишудху, не говоря о Манипуре. Анахата оставалась преспокойно прикрыта. По-простому говоря, интеллект и воля работали на полную катушку, а сердце дремало.

С настоящей сердечной нежностью он отнёсся только к одному человеку из тех, кого знала Маргарита, – к девочке с подпольной кличкой Тася. Другой вопрос, что сам Николай Иванович, похоже, не заметил этого поначалу. Он и к Жене с Лидой относился тепло, но не так, нет. К ним, юным, хорошеньким, Маргарита – зрелая тридцатилетняя женщина – вовсе не ревновала.

Марго было чем утешиться: она зато была единственной, от кого Николай Иванович не держал никаких секретов, а значит, доверял ей абсолютно. Именно Марго создала ему ключ индивидуальной защиты, с помощью которого он закрывался от любого любопытного мысленного взгляда.

Секретничая по делу, оставались, бывало, наедине до тёмной ночи и в глаза друг другу смотрели. Маргарита – понятно, мысленно – признавалась ему и в любви, и во взрослых своих, вполне определённых желаниях. Ни разу не получила она ответа и никак не могла догадаться: он не слышит её или щадит? Свадхистхана его продолжала мирно дремать за компанию с Анахатой в присутствии Маргариты, что было особенно досадно для женщины, привыкшей к мужскому интересу и знавшей о себе, что её тренированное тело и тренированная энергетика творят чудеса.

Марго быстро привыкла к отстранённости товарища Бродова и стала считать такое положение дел нормой, пока не появилась Таисия. Маргарита, старая дура, начала себя сравнивать с ней…

Однако тогда, в сорок первом, девочка и впрямь была тонкой, ломкой, трогательной и искренней. Марго жалела, что сама с незапамятных времён лишена таких полезных качеств, но к девочке смогла отнестись объективно и по-доброму. Да и не до личных счётов было в сорок первом, не до отношений.

Теперь же… Теперь девчонка, вкусившая некогда все прелести нежной беспомощности, разыгрывает старую карту! Но теперь она – опытный и хитрый игрок…

Выходя из Кремля, Маргарита Андреевна посмотрела, по традиции, на ротонду Пашкова дома. Это превратилось у неё в своего рода ритуал. Она замедляла шаг, даже когда сильно спешила. Шла ощупью, наугад: долгий взгляд прикован к великолепному дворцу. Тот белел на фоне голубого неба, кремово светился на закате, нежно кутался в кружевную зелень весенних деревьев, сверкал на фоне синих грозовых туч. Марго рассеянно и печально улыбалась ему, как проверенному другу.

Нельзя сказать, что вид Пашкова дома будил воспоминания: они никогда не спали. Просто давал повод погрузиться на несколько минут в самые тёплые, трепетные и горькие за всю жизнь Марго переживания…

Осенью сорок второго поступила информация сразу из нескольких независимых источников: комбинированная операция «Колдун» на Кавказе совместными силами нейроэнергетической группы и нелегалов достигла полного успеха. От нейроэнергетов Марго лично отвечала за проведение операции.

Товарищ Бродов нашёл очень необычный способ поощрить её старания: дал ей возможность прочитать рукопись книги, которая долго ещё не будет издана. Читала она, не выходя из секретного архива. Книга называлась «Мастер и Маргарита». Фамилию автора Марго прежде вроде бы слышала – Булгаков, но не могла припомнить, знакома ли с его произведениями. Оставляя Марго наедине с машинописным текстом, Николай Иванович сказал, что автора уже нет в живых, этот роман – его последнее произведение, написанное практически на смертном одре.

Название зацепило тем, что в нём присутствовало её собственное имя, но не объяснило толком, чего следует ожидать. Марго читала со спокойным интересом, прикидывая, что тут можно взять полезного для работы и как использовать текст для обучения новеньких. Про название, которое никак не соотносилось с содержанием, она и забыла, как вдруг появился новый персонаж, точнее, загадочный герой и первое, что сделал, – встретил героиню – ту самую тёзку Маргариты Андреевны. Сцена с жёлтыми цветами, которые героиня захватила на прогулку только для того, чтобы любимый наконец заметил её в толпе, заставила сердце живой, не книжной, Марго ёкнуть и замереть в сладком предчувствии. С какой такой целью любимый начальник дал ей в руки эту рукопись?! На что намекал, знакомя с историей Маргариты и Мастера?

Чем дальше изумлённая Марго читала, тем больше крепла в её душе сумасшедшая надежда. Ей пришлось остановиться и сделать энергетические практики, чтобы сбалансировать эмоциональное состояние. После этого она смогла заставить себя читать подряд, не перелистывая в нетерпении страниц, чтобы добраться скорее до продолжения рассказа об отношениях двоих немолодых людей, полюбивших друг друга глубоко, безгранично и навсегда.

Но роман был интересен, конечно, не только любовной историей. Марго всё сильнее затягивал мир его героев – знакомый ей мир, увиденный автором с какого-то совершенно необычного ракурса…

Два подаренных начальником дня пролетели на одном дыхании. Потом два месяца пришлось ждать встречи. И вот – вызов в Куйбышев под предлогом, который поначалу показался не слишком-то серьезным: можно бы всё решить и по закрытой телефонной связи. Однако на самом деле ждала трудная совместная работа, присутствовала Ольга. Марго для начала напустила суровости, а потом отключилась от всего личного, работала. Потом решали вопросы, оказавшиеся действительно важными, вопросы жизни и смерти души. Вынужденная погрузиться в заботы о девочке Тасе, которая теперь находилась далеко и в опасности и вела себя как настоящий герой, Марго впервые не ощущала уколов бессмысленной ревности.

После долгих совещаний и объёмной ночной работы с Великими энергиями Марго, едва дождавшись начала рабочего дня, отправилась к товарищу Бродову. Предлог – идеальный: доложить свои соображения о книге, два месяца без употребления копившиеся в голове. Предварительно пришлось проделать полный комплекс гармонизирующих энергопрактик, чтобы войти в кабинет руководителя в спокойном, уравновешенном состоянии… Всей уравновешенности хватало только до момента встречи. А дальше Марго плавилась, таяла, плыла…

После вчерашних тревог и трудных полночных обсуждений начальник выглядел предельно вымотанным. Он говорил тише, чем обычно. Сердце напоминало о себе резкими, болезненными толчками, от которых он на короткое мгновение замирал. Всё это Марго замечала только благодаря своему пристальному вниманию. Но сам Николай Иванович не предъявлял ей своего утомления и нездоровья, не ждал нежного сочувствия и ласки, чего мужчина всегда ждёт от женщины, которая ему не безразлична. Да и других намёков на особое отношение не ждал и не давал. Следовало, не медля, отказаться от всех приобретённых за два дня и два месяца иллюзий. Но Марго, решив, что если не теперь, то уж точно никогда, всё же предприняла последнюю попытку.

Она выкинула из головы должности и звания. Она отвела в сторону тяжкие сомнения. Открыла все чакры – аккуратно, чтобы приглашали и ласкали, а не засасывали и не опаляли. Посмотрела прямо в глаза мужчине, сидевшему напротив. Будто между ними находился не массивный письменный стол, а легкомысленный столик ресторана.

– Устали, Николай Иванович? – спросила своим обычным низким, глуховатым голосом, который многие считали невероятно обольстительным.

Он спокойно кивнул, непринуждённо прервав, а затем восстановив зрительный контакт:

– Ужасно. Не спал почти: мысли лезут и лезут.

Марго знала, как снять всего за двадцать минут усталость и напряжение, как наполнить организм мужчины новыми силами до краёв. Она великолепно это умела и проделывала много раз с огромным успехом. Но он этого не хотел. И если уж совсем повернуться к правде лицом, руководитель был осведомлён об этом умении Марго, что вызывало у него одну лишь брезгливость.

– Ну и всё же, рассказывайте: каковы ваши впечатления от книги?

Его Анахата также оставалась закрытой. Не судорожно захлопнутой, а легонько прикрытой. Так бывает, только если человеку всё равно.

Марго опустила голову, будто собираясь с мыслями. Она потом переживёт удар – когда останется в одиночестве. А сейчас она сосредоточится и скажет о романе. Тем более есть что сказать.

– Николай Иванович, спасибо, что дали мне возможность прочитать! Очень сильная, красивая книга…

Что для нас важно. Я бы давала читать её каждому новому сотруднику, проходящему подготовку, и каждому школьнику… нашей Школы… А в будущем, я думаю, её бы нужно читать вообще каждому школьнику – любому подростку…

– Так. Интересно!

– Каждый человек будущего должен знать, что есть разные уровни реальности. Каждый должен понимать отличие между наведёнными фантазмами и подлинными событиями тонкого плана, между ясновидением и безумием… И знать надо твёрдо, что грань тонка, что следует остерегаться иллюзий, что ты не всегда сам можешь справиться, а надо обращаться за помощью к специалистам… Дальше: я думаю, у того, кто не умеет, появится желание научиться… Можно использовать как тест на скрытые способности и как стимул для их развития…

Всё, что продумала прежде и готовилась сказать, вылетело из головы. Новые, неожиданные ценные соображения рождались одно за другим, Маргарита едва успевала их озвучивать.

– Очень хорошо! – одобрил товарищ Бродов, когда она остановилась перевести дыхание. – У меня к вам, Маргарита Андреевна, такая просьба… Знаю, что не любите писать объёмных текстов, но прошу…

Он подался вперёд и накрыл её руку своей твёрдой ладонью.

– Маргарита Андреевна, надо изложить письменно ваши соображения. Понимаем? Необходим материал для служебной записки…

Он не стал бы так жестоко играть с ней нарочно, тем более по такому ничтожному поводу. Он знать не знал, что простым товарищеским прикосновением лишает её воли. Он интуитивно часто выбирал лучшие способы добиться своего от подчинённых…

– Тогда, возможно, я смогу добиться разрешения на ограниченный тираж.

…Да, и от руководства тоже добиться своего…

Если бы он вот так же подался вперёд, накрыл её ладонь своей и сказал: «Марго, знаю, вам будет трудно. Знаю, вам потом не выжить. Но надо: пойдите и убейте Сталина!» – она не нашла бы в себе сил сопротивляться…

– Остаток дня – в вашем распоряжении. Пользуйтесь увольнительной по своему усмотрению. Служебная записка – не срочное дело. Но и не затягивайте. Хорошо?

Вот так. Двое суток, два месяца и один день за всю свою жизнь Марго, не любившая пребывать в иллюзиях, прожила не в реальности, а в мечте. Она вспоминала это время с нежностью и благодарностью. А ключиком к памяти служила ротонда на крыше Пашкова дома…

Впоследствии она ещё не раз при случае подкидывала руководителю энергетические шарики, надеясь на удачу, на внезапную перемену, бог знает на что. Делать это слишком часто и слишком интенсивно было нельзя. Шарики – прелестное средство и действуют безотказно, если человек предрасположен к подобной игре и к её неизбежным приятным последствиям. Если же не расположен, нерастраченная энергия может навредить здоровью. Маргарита если и была в оны дни стервой, то всё же не настолько: она никоим образом не хотела навредить мужчине, которого любила…

– Я приказываю тебе, – тихо и весомо сказал Михаил Маркович. Кажется, в его голосе звучало сочувствие. – Я главнее её. Я здесь главный. Я приказываю, и ты должна слушаться только меня.

Он не забыл, что я – не гипнабельная. Он воспользовался тем, что я всё ещё оставалась под действием препарата. И я, конечно, очень хотела поддаться его полезному внушению.

– Не могу.

– Что мешает?

– Не знаю.

– Можешь. Действуй!

– Не могу. Нельзя.

– Кто запретил?

– Не знаю… Можно позвать шамана?

– Исключено.

Я пыталась сама мысленно позвать на помощь старого знакомца Степана, но не ощутила его присутствия поблизости и вообще никакого отклика. Возможно, шаманов не было в Москве. Возможно, их направили куда-то поближе к фронту, потому что шаманам, конечно, удобнее работать на близком расстоянии…

– Похоже, ей поставили блокировку, коллеги?

– Да, глубокая блокировка.

– Будем искать?

– Само собой.

– Действие препарата закончилось.

– И к лучшему. Без лишних галлюцинаций. Таисия, будем искать блокировку сейчас?

– Будем!

– Можешь снова в транс?

– Могу.

Поиск блокировки они вели сами. Я только отвечала на вопросы, выполняла задания. Тут сознательной активности от меня не требовалось, в отличие от психоаналитического поиска, который мы с Михаилом Марковичем провели перед этим. Теперь мне было легче, я разговаривала почти автоматически, в полусне.

Потом озабоченные и уставшие учёные разбудили меня.

– Есть блокировка. Тебе поставили там программу, чтобы ты не могла работать против них. Мы её нащупали, но не можем подступиться поближе. Даже формулировку не удаётся вытащить.

– Формула если есть, то она на немецком. Вы бы раньше меня разбудили, я сама…

– Среди нас есть люди, прекрасно владеющие немецким.

– Извините. Ой, правда, извините, пожалуйста, товарищи! Это я со сна.

– Не страшно.

– Товарищи, только я всё равно… сомневаюсь. Зачем немцы ставили мне блок? Когда? Они же доверяли мне.

– Информация о времени постановки формулы так же глубоко спрятана. Вероятно, в самом начале, когда только вводили тебя в «святая святых».

– Пусть так. Тогда почему в первый раз всё получилось у меня?

– Версия – только одна. Ты в первый раз восприняла работу не всерьёз…

– Как не всерьёз?!

– Как эксперимент, как учебное задание, как пробу…

Рассуждали они логично. Не придерёшься!

Тут мы совершили ещё одну непоправимую ошибку. Блокировка, точнее, блокирующая формула считалась вопросом не энергетическим, а чисто гипнологическим. Поэтому на сеансе присутствовали только медики и психологи без всяких нейроэнергетических способностей. Следовало бы вернуть слишком поторопившуюся уйти Маргариту Андреевну или пригласить другого специалиста из сверхсекретного подразделения по работе с Великими энергиями. Могла бы помочь и Ольга Семёновна. Потому что товарищи учёные нащупали верно, но они совсем не поняли, с чем именно имеют дело. И я тоже.

– Если мы не в состоянии вытащить блокировку, мы можем попробовать её блокировать. Извините за каламбур. Можем попробовать блокировать её действие.

– Каким образом?

– Отсечение. Отсечь её от воли Таисии, от способностей. Аналогия с обычным оперативным вмешательством.

– Аналогия ясна. Но какой практический способ осуществления?

– Серия внушений, которые ограничат действие формулы. Их надо разработать, подумать…

Думайте, товарищи, пожалуйста, быстрее! Я так хочу скорее освободиться от всего, что мешает, и взяться за дело!

Я тогда и не вспомнила завет, полученный от товарища Бродова: «Никому не верь и никого не слушай, Таська! Только себя». Разве я не чувствовала тогда, что мы в тупике? Чувствовала. И тогда ещё могла бы настоять на своём. Но от воздействия психотропных препаратов бдительность притупилась и активность была снижена.

Вот чего я совсем не чувствовала – это того, что вся моя жизнь семимильными шагами движется в глухой, безвыходный тупик. Препараты были тому виной или воздействие таинственной силы, пробравшейся в самую глубину моего сознания? Всё собралось вместе и стало единой сокрушающей силой.

Понятное дело, вечером я совещалась с Лидой.

Мы с Лидой упорно искали, что же мешает мне работать и как быть? Приступили к делу нашими излюбленными методами: просканировали каналы и ауру, старались, подключив ясновидение, определить, где и когда я «подцепила» блокировку. Ещё Лида попробовала «отрезать» от меня пагубное воздействие, если оно продолжается, и прикрыть меня своей защитой, после чего мы принялись экспериментировать. Всё, что я умела, попробовала проделать: передавала и читала мысли, входила в чужое сознание. Но не к немцам. Стоило сунуться, вспомнив фамилию и лицо на фото, показанные мне раньше, как возникло то же: не могу, нельзя!

– Чей дух мог бы нам помочь? – внезапно спросила Лида, сама обрадовавшись новой идее.

Мы прикинули так и этак. Знаменитостей вроде Пушкина вызывать вообще бесполезно: вместо них не известно, кто приходит. Надо звать знакомых, причём желательно бывших при жизни энергетически сильными, а ещё лучше – профессионала.

Первая кандидатура – Аглая Марковна. Я страшно не хотела тревожить её дух, долго ходивший за мной по пятам в надежде передать дар и лишь недавно успокоившийся. Но у Лиды на примете вообще никого не оказалось. Аглая Марковна благосклонно согласилась общаться, простив мне бегство от её дара. Но едва мы ввели её в курс дела, она шарахнулась от меня, как от зачумлённой.

«Прости, девочка, мне нельзя в это лезть: я и так с трудом нашла покой!»

– Скажите только одно: во что «в это»?

«Сама не знаю. Но я не могу. Нельзя! Прости!»

«Не могу. Нельзя!»… Где-то я эти слова уже слышала совсем недавно. Мы с Лидой растерянно переглянулись.

– Может, ты попробуешь кого-то из родных? – робко предложила Лида. – Родные постараются помочь…

Я представила, как вызываю мудрую и любящую мою бабушку, и меня передёрнуло. Если даже Аглая Марковна испугалась, что тогда будет с душой простой женщины?! Бабушка была верующей и сочла бы, чего доброго, грехом то, во что я попытаюсь её втянуть.

– Лида, ты знаешь молитву? – осенило меня. – Любую!

Лида смущённо призналась:

– Знаю: меня… научили… в детстве.

– Прочитай, пожалуйста, надо мной.

Она несколько раз прочитала; я повторяла за ней, крестясь, как делала в самом раннем детстве, повторяя за бабушкой.

Если сидели во мне какие-то подселения, то зашевелились бы. Тишина. А влезать в сознание фашиста, стараться слиться с ним, одновременно читая православную молитву… Ну, невозможно это.

Мы так вымотались, и час был поздний. Лида осталась ночевать у меня. Наконец, отложив в сторону никак не решавшуюся проблему, мы принялись вместе готовить ужин, весело переговариваясь и напевая, как раньше. Лида рассказывала смешные случаи из нынешней жизни Лаборатории, пересказывала наизусть весёлые номера из концерта, на котором недавно побывала. Мы вспоминали Игоря и в шутку гадали, чем он нынче может быть занят. А ещё говорили, конечно, о послевоенном будущем, о мечтах, о том, чем в дальнейшем хотелось бы заниматься, какие сделать открытия и кого встретить на жизненном пути, чтобы бок о бок до глубокой старости, и сколько родить детей. За этими тихими разговорами и застал нас сон.

Расстояние – предвидению не помеха. Однако Женька не почувствовала грозившей мне опасности – иначе нашла бы способ дать знать. Точно так же она в своё время не предвидела беды, приключившейся с Николаем Ивановичем. Когда речь идёт о близких людях, провидец слеп, поскольку пристрастен, а потому не прозрачен для информации.

Душа погрузилась в полное умиротворение. Такой тихий и светлый душевный покой всю жизнь остаётся для меня вестником грядущей беды. Вестником, который приходит своевременно, но всякий раз остаётся не узнан мною.

Марго уже вернулась домой. Гнев, отпустивший лишь ненадолго, снова клокотал в горле. Она дала ему полную свободу: быстрее пройдёт! Подумайте: примитивная, простенькая сущность напугала эту сверходарённую Тасечку! Маргарита Андреевна эту напасть устранит, а Тасечка получит результат на блюдце с голубой каймой! Нет уж, пусть сама постарается!

Эмоциональная буря стала понемногу утихать: Марго устала.

Странно, что примитивная сущность не улетучилась, как только её коснулись лучи, направленные Маргаритой из Манипуры и Аджны. И странно, конечно, что Таисия, которая запомнилась ей девочкой упорной и не капризной, как заведённая, повторяет: «Не могу, не получается!» Удобная позиция! Марго бы занять такую хоть раз в жизни! Но, если честно, если без эмоций – тут что-то не так.

Марго уже достаточно остыла, чтобы включить энергетический поток: во взвинченном состоянии это не получится. А если получится – не дай бог! Эффект будет непредсказуемый…

Итак, какая же информация приходит в потоке? Увы, злобные претензии беспочвенны, потому что на самом деле на Таисию воздействует нечто неведомое и грозное. Она не выкаблучивается, она правда блокирована и не может работать. Какой же гадиной окажется Маргарита, если пренебрежёт интересами дела из-за пустейшей бабской обиды! Хуже: после такого она сама утратит способность работать.

Маргарита взглянула на часы. Надо срочно звонить Кирюше. Ещё не поздно подъехать к нему сегодня для серьёзного разговора. Особенно если он выделит автомобиль.

Едва начав рассказывать о своих наблюдениях, Марго догадалась, что её откровения запоздали: у Кирюши уже есть более свежая и точная информация. Так и оказалось. Итак, обнаружена загадочная блокировка, которая мешает Таисии.

– Давайте я завтра ещё раз поработаю с ней!

– Через час назначено совещание всех специалистов. Приходите!

«Приходите»! Как будто в гости зовёт. Сосунок!

– Обязательно приму участие, Кирилл Сергеевич!

Маргариту поразило до самой глубины души то хладнокровие, с которым один из врачей предложил на совещании решение, а другие – поддержали. Как будто речь шла об удалении аппендицита! Против решительно выступила Серафима. Но та, хоть и старый сотрудник Лаборатории, молодой, начинающий врач. Что значит её мнение на фоне авторитетных суждений докторов наук?!

Серафима бросилась в драку:

– Вас не смущает, что лоботомия запрещена в Советском Союзе с тысяча девятьсот сорокового года?!

– Коллега, о лоботомии не идёт речи, – парировал нейрохирург. – Никто не собирается вскрывать черепную коробку, никто не собирается применять скальпель.

– Вы заговариваете присутствующим зубы. Вы собираетесь применить электрический разряд в функции скальпеля – с необратимыми последствиями! Отсечение лобных долей…

– Частичное, избирательное. У нас накоплен огромный материал по локализации не только психических функций, но и нейронных связей. А вы разве специалист? Вы работали с ранениями головы? Осколочными поражениями мозга, пулевыми? С контузиями? Сознайтесь, коллега, разве вы имеете представление о теории точечного воздействия?

– Теории?! А вы уже проводили на ком-то подобные операции? – не отставала Серафима.

«Могли на заключённых, – подумала Марго отстранённо, – но давно. Это не гарантия…» С начала сорок третьего они с товарищем Бродовым добились не только запрета любых опытов на заключённых, но и его строгого фактического соблюдения: очень не хотелось уподобляться фашистам, информацию о бесчеловечных экспериментах которых добыла разведка. Великие энергии прощают лишь до того момента, пока ты не ведаешь, что творишь.

– Их проводит жизнь. Я же сказал: у нас огромный материал в связи с ранениями головы. Кроме того, мы досконально изучили опыт американцев по лоботомии, чтобы не повторять их ошибок.

– Какова вероятность неблагоприятного исхода? – включилась Маргарита Андреевна.

– Вы драматизируете! Кутузов после проникающего пулевого ранения в области лобных долей командовал армией и победил Наполеона!

– И тем не менее, какие наиболее тяжкие последствия вы прогнозируете при неблагоприятном исходе?

Они на пару с Серафимой дрались, как львицы. Серафима – ради девочки Таси, к которой привязалась за время её недолгой подготовки в Школе-лаборатории. Марго – ради памяти единственного мужчины, которого любила за всю свою отнюдь не монашескую жизнь. И обе – ради… Как бы высокопарно ни звучало, но – да, ради справедливости!

Красная, взвинченная Серафима кричала, что видит перед собой не врача, а самого настоящего вивисектора и палача, не лучше фашистов. Кончилось тем, что Кирилл Сергеевич в кои-то веки грозно нахмурил младенчески чистое чело и приказал ей немедленно замолчать.

Слово Маргариты Андреевны – командира отряда защиты – куда весомее. Она убеждала собравшихся, что возможности нейроэнергетического снятия блокировки не исчерпаны, а предлагаемый докторами метод может оставить девчонку, точнее, ценную сотрудницу калекой.

– Вы ошибаетесь, – был ответ. – Мы имеем точнейшие карты локализации психических функций в КБП. Вот план операции, смотрите!

– Ваш план чудовищен по самой своей задумке!

– Вы специалист в своём деле – мы в ваше дело и не лезем. А в нашем вы – дилетант.

– Так дайте мне сначала сделать моё. Оно не повлечёт непоправимых последствий.

– Вас уже привлекали. Безрезультатно. Нам дорого время! Время!

В чём дело? Почему они так настаивают?! Может, этот самоуверенный врач – внедрённый враг, немецкий агент? Нет. Свой. Своя, родная сволочь. Перед ним – первый и пока единственный подопытный, на котором можно поэкспериментировать. Есть законный повод, и интересы дела требуют, и план операции – такой невинный…

Кирюша – парень неплохой и в целом разумный. Но пока ещё – птенец неоперившийся. А на него насели сверху и давят. Ведь чьим-то не очень дальновидным приказом Таисию, такими трудами внедрённую, отозвали – специально, чтобы выполняла задания особой важности здесь. А она не может выполнить. Время идёт. И кто-то сверху ставит Кирюше последний срок. Мальчишка растерялся и дал слабину…

Таисия раздобыла ключевые сведения об усиленных поисках фашистами на оккупированных территориях культурных ценностей и материалов, содержащих эзотерические знания. Немцы понимают, что им придётся скоро отступить, и роют носом землю. Они знают, что искать, и порой знают – где. Маргарита Андреевна, разумеется, горячо выступила за то, чтобы отправить спецотряды в тыл противника – на перехват. Чего стоят одни только рукописные книги Коперника! Разве можно их упустить?!

Принципиальное решение о срочном формировании соответствующих спецотрядов принято, вовсю идёт подготовка к заброске. Подключили к поискам и нелегалов, и наших ясновидящих. Но кто доставил первые сведения? Таисия. Так неужели её миссию сочли на этом законченной? Неужели она не раздобыла бы ещё много важнейшей информации? Странное было принято решение. Скоропалительное, невызревшее. Поторопились…

– Михаил Маркович, но вы-то понимаете, что будет. Вы переключите её волю на себя. Это – не гипноз, это – навсегда! Вы что, готовы потом водить её за ручку до старости лет?! Или вы все потом выбросите её за ненадобностью, как старое тряпьё?! После этого на помощь Великих энергий не рассчитывайте: там зло за добро не выдашь!

– Это угроза?

– Это профессиональный взгляд на мир.

– Вы недопустимо сгущаете краски, Маргарита Андреевна, и передёргиваете.

– В чём же она сгущает? – опять встряла Серафима.

– Хорошо, давайте разберёмся ещё раз…

В долгой, изматывающей и – обыкновенной! – словесной драке Марго проворонила момент, когда надо было замолчать, уйти в себя и пустить в дело свои особые возможности. Нужно было своевременно включить чакры и расстрелять ключевые на этом совещании фигуры – нейрохирурга и начальника – тяжёлой артиллерией, чтобы сбились, смутились, потеряли ход мысли и усомнились в верности скоропалительных решений. Или же собрать куполом над присутствующими, сконцентрировать Великие энергии – для наилучшего и справедливейшего решения спора. Марго не сделала своевременно ни того ни другого.

В результате они с Серафимой проиграли сражение. Как в кошмарном сне, Маргарита Андреевна услышала, что Кирюша поддержал нейрохирурга.

А ведь произошедшее куда труднее поддаётся нейроэнергетической коррекции, чем то, что лишь назревает. И сложнее сложного – корректировать уже принятые начальственные решения!

Тем не менее надо поговорить с Кириллом Сергеевичем наедине. Постараться переубедить… по-хорошему. Он ведь не дундук, способен слушать и слышать. К сожалению, но и к счастью, легко ведётся на любую аргументацию, потому что до сих пор ещё не разобрался как следует в содержании деятельности специалистов Лаборатории.

Если Кирюшу не удастся убедить, можно применить боевой приём: строенный чакровый залп в особом сочетании не только чакр, но и интенсивности воздействия каждой. Этот приём Марго разработала сама, и никто о нём не знает. Всё равно такой ювелирной работы, кроме самой Марго, выполнить некому. На слабых и неподготовленных – а Кирилл Сергеевич таков – действует безотказно.

Однако выяснилось, что Кирюша сразу после совещания помчался на доклад к наркому. Вот из-за чего он так спешил – и с проведением совещания, и с принятием решения! Ещё один прокол Марго: она не считала этой информации в ходе обсуждения.

Время было позднее, и вряд ли стоило ожидать, что Кирилл Сергеевич сегодня ещё вернётся.

– Я всё-таки подожду, – сказала она старой секретарше начальника Лаборатории и опустилась на стул в приёмной.

Николай Иванович ходил со всеми докладами непосредственно к Сталину. Но Кирилл Сергеевич пока отчитывался только наркому. Вся группа в целом теперь не имела руководителя и подчинялась непосредственно наркому.

Всё происходившее в кабинете наркома Кирюша сейчас свободно транслировал в открытый эфир: он до сих пор не научился закрываться и даже не собирался учиться. Нарком вызвал его для объяснений: отчего застопорилось выполнение экспериментальной боевой задачи, которое начиналось так успешно? Он даже и не распекает начальника Лаборатории, а всего лишь интересуется, какие трудности возникли и не нужно ли чем помочь, ведь для него деятельность Лаборатории – тёмный лес. Он лоялен, поскольку уважал товарища Бродова и знает о покровительственном отношении Сталина к Лаборатории. Другой вопрос, что военным уже обещан конкретный результат.

Но давление на Кирилла Сергеевича не так уж непереносимо, как Маргарита Андреевна предположила ранее. Он сам себя загрызает. Теперь Марго считала: решение об отзыве Таси было предложено им самим. Кирюша молод, неопытен. Вопрос о неудаче вверенного подразделения звучит для него как упрёк. И он спешит сообщить наркому, что в ближайшее время положение будет исправлено, так как уже найдена процедура…

Марго не поручилась бы, что Кирюша употребил именно словечко «процедура». Но он совершенно точно не упомянул медицинской операции. Не потому, что хотел это скрыть. Просто считал неправильным отнимать время и внимание начальства описанием внутрилабораторской «кухни». Если б речь всё-таки зашла о медицинской операции, нарком, вполне возможно, остановил бы экспериментаторов – просто как человек с богатым жизненным опытом, знающий, что медицинская операция всегда представляет опасность для здоровья и жизни человека, какой бы элементарной ни казалась.

На службу Кирилл Сергеевич так и не вернулся. Отправился домой спать, несмотря на мысленные призывы и приказы, которые посылала ему Маргарита. Всё-таки она ещё не успела вернуть себе рабочую форму после острого приступа запоздалой злой ревности. Позвонить? Напроситься домой? Без толку. Данное самому наркому обещание провести «процедуру» – такой мощный самогипноз, которого без чёрной магии не перешибёшь. А Марго давно зареклась, и ладно бы её зарок имел только личное значение, а то – государственное.

Вообще-то она имела право обращаться, минуя все инстанции, напрямую к самому Сталину. Но только по экстренным вопросам, непосредственно связанным с государственной безопасностью. Воспользоваться этим правом теперь – в связи с сугубо внутренним вопросом жизни подразделения, причём даже не её собственного, а близкородственного, – значит навлечь гнев не только на себя, но и на свою протеже. Нейроэнергетических приёмов к вождю не применишь: его «прикрывает» не одна Марго, а целое сложно выстроенное подразделение.

Оставалось ждать до утра и беседовать с Кирюшей непосредственно перед операцией.

Если бы сейчас поехать к Таисии и до утра поработать с ней! Но адреса не выцарапать ни у кого. Уровень засекреченности Таисии – самый высокий. Допуск к информации особой важности у Марго есть, однако по должности она не входит в число допущенных к информации о личной жизни Таисии. Из тех, к кому Маргарита Андреевна могла бы обратиться, адрес знают только Тасины обеспечивающие. Но Евгения в Куйбышеве. Марго знала телефонный номер, по которому можно было вызвать Лидию, и позвонила, но не застала девушку на месте. Тогда Марго почувствовала: по горькой иронии судьбы, Лида сейчас у Таси в гостях. Они обсуждают ситуацию и ищут её разрешения, ещё не зная, что придумали в Лаборатории. Тупик.

Марго стала вызывать девушек на мысленный контакт, но те не реагировали: должно быть, увлеклись беседой и собственными нейроэнергетическими экспериментами.

Всё валилось из рук, всё, за что бралась, шло не так. И Марго поняла наконец: острый эмоциональный всплеск неспроста вышиб её из колеи. Неспроста до сих пор она не вернулась в нормальное рабочее состояние, как ни старается. Грозная сила, которая взяла в клещи Таисию, отсекает от неё всякую возможность помощи. Ситуация куда серьёзнее, чем была в ноябре сорок второго, хотя тогда сам враг человеческий дышал девочке в затылок.

Поздним вечером Маргарита Андреевна вошла в незапертые двери знакомой церкви, скромно притулившейся у Советской площади. Она знала, что тут в любое время дня и ночи найдёт того, кто ей сейчас был нужен.

– Алёша, ты можешь помолиться за человека, если мы не знаем, каким именем крещён, – только псевдоним?

– Точно, что крещён?

– Да. Это я знаю наверняка. Она крещёная.

– Хорошо. Случилось что-то серьёзное? Нужна молитва о здравии?

– О здравии, пожалуй, тоже. О защите. Тут надёжно, Алёша?

Отец Алексий не удивлялся. Молоденький священник демобилизовался из отряда защиты недавно – после того, как воздушные налёты на Москву прекратились. Теоретически угроза ещё сохранялась, но часть бывших бойцов отряда уже перебросили на другой «фронт». Он внимательно слушал бывшую начальницу, сочувственно моргая пушистыми пшеничными ресницами…

Маргарите было очень памятно – даром что хотелось забыть, как выла и каталась по полу в своей квартире, из последних сил успев предварительно отрезать себя от отряда, чтобы не сломать всю его работу. Убивалась истово, не заботясь ни о долге, ни о самосохранении. Каталась по полу и кричала: «Забери меня с собой! Здесь не нужна была – там пригожусь! Пригожусь, забери!!!»

Утром, измочаленная, зарёванная, со страшными чёрными провалами вместо глаз, она всё же отправилась на службу. Отправилась с единственной целью: чтоб его душе было спокойно там, где она оказалась. Чтоб он увидел, что всё идёт по порядку, заведённым им чередом. Чтобы не расстраивался и знал, что Марго не подвела его, оправдала доверие.

Алексий сразу заметил её состояние. Все могли заметить: у Марго напрочь отбило всяческие желания, в том числе желание казаться безупречной, желание таить свои чувства. Между тем не нашлось человека в отряде, который сам не был бы глубоко опечален, не было женщины, что не всплакнула, не всхлипнула хоть пару раз. Маргарита Андреевна не выделялась на фоне подчинённых. А те слишком опасливо относились к ней, чтобы достаточно внимательно вглядеться в её лицо.

Алексий вгляделся. Он один оценил всю глубину отчаяния, в которое погрузилась начальница. Перекрестил её, прошептал молитву, благословил. И случилось невозможное: ей сразу полегчало, она перестала цепляться за ушедшего, как за соломинку. Лишь тоска от полного и теперь уже непоправимого одиночества осталась с ней. Но, может, и та улетучилась бы, если б Марго ещё раз подошла под благословение Алексия. Однако она не сделала этого до сих пор…

– Юная девушка. Наша коллега. Она – умница. Она огонь и воду прошла. Сейчас ей грозит операция. Это опасно. Это несправедливо.

– Она больна?

– Пока здорова. Я не имею права говорить тебе всего. Ей враги мешают делать дело. А свои думают, что можно отсечь врагов, рассекая связи в её мозгу. Ты остальное пойми, пожалуйста, сам. Я и так совершаю преступление. Алёша, помолись за девочку изо всех сил, как в отряде молился!

– Маргарита Андреевна, я каждый раз молюсь, как в отряде, правда! Я сделаю всё, что смогу. Только лучше бы знать имя. Сами понимаете.

Марго кивнула. Она уже и к этому была готова. Поднесла губы к самому уху бывшего подчинённого.

– Я скажу. Я однажды обманула доверие человека, который полагался на меня, как на самого себя… Я заглянула в документы, которых не имела права в руках держать…

Однажды – всего один раз такое случилось за годы их совместной работы – товарищ Бродов вышел на пару минут из кабинета, оставив на столе папку – полное досье на Таисию. Был конец сентября или начало октября сорок первого, было отчаянное положение; и в делах, и в головах всё шло кувырком. Иначе он не допустил бы такой небрежности.

На папке стоял, само собой, гриф. Да ещё какой! Это обстоятельство особенно завело Марго: что сопливой девчонке придаётся особая важность. Она не растерялась и без тени сомнения полезла внутрь. Она хотела знать о девочке как можно больше и иметь к ней собственный ключ. Это было каким-то запоздалым ребячеством: она бы не набралась окаянства использовать ключ во вред Таисии…

– …и узнала имя…

Она отстранилась и сказала уже вслух:

– Пусть мой грех послужит во благо теперь. Алёша, поработай, если сможешь, ночь и утро. Как обычно, сам почувствуешь, когда достаточно, хорошо? И я буду работать. Может, ещё отведём беду…

Марго торопливо вернулась домой и включила со всей доступной ей мощью Великие энергии в контур помощи девушке. Не осталось ни злости, ни любви – только чистый, ясный поток.

Утром Маргариту Андреевну вызвали наверх. Телефонный звонок перехватил на пороге. Чёрт дёрнул подойти. Она тут же перезвонила Кириллу Сергеевичу и попросила дождаться её, не проводить пока операцию. У неё, мол, появилась новая информация. Начальник Лаборатории обещал.

Маргарита Андреевна провела совсем немного времени в высоком кабинете и вышла с заданием выбрать несколько человек из личного состава её отряда и прибыть на аэродром: предстояла длительная и интересная командировка.

Первая наша группа отправляется в немецкий тыл, в Польшу, – на перехват средневековой рукописи, за которой судорожно охотится «Аненербе». Маргариту Андреевну как специалиста с особыми знаниями и способностями командируют в штаб, который будет координировать деятельность этой группы. Работа кремлёвского отряда уже хорошо налажена, непосредственные угрозы отведены. Можно со спокойной душой передать руководство заместителям.

Освободившись, она с ледяным ужасом поняла, что её не дождались: опасный эксперимент начался.

Странная, неуместная мысль пришла Маргарите в голову. Она ведь до сего момента лелеяла мечту, что, когда война кончится, жизнь наладится, и она сможет с чистой совестью оставить отряд, то всё-таки уйдёт.

Худо-бедно она умела покидать тело. Если же ещё потренируется как следует, то уйдёт чисто, без потерь. Найдёт там любимого, а если и опоздает – не беда: углядит его на земле и нырнёт вслед за ним в новую жизнь. В любом качестве – не важно, – лишь бы оказаться рядом.

Но если Таисия будет искалечена, то в этом есть прямая вина Маргариты: она оттолкнула девушку, когда та отчаянно нуждалась в помощи и прямо просила помочь. Как же предстать перед ним, не уберёгши девочку? Придётся искупать грех. Придётся жить…

Вот и настаёт момент перебрать в памяти то, к чему прикасаться невыносимо больно. Хоть плачь, хоть кричи – легче не станет… Никогда бы не подумала, что душевная боль может быть такой, как будто заживо сдирают кожу.

И всё-таки надо терпеть и вспоминать.

Разве не печалилась я по близким, вспоминая их? Ещё как! По Николаю Ивановичу… Но там и радость была: что судьба свела, что хоть небольшой отрезок наших жизней привелось пройти бок о бок. И доброе вспоминалось, и весёлое, и радостное… Между тем то, что случилось в сорок четвёртом, – потеря совсем другого рода. В общих чертах я уже имею представление, что именно тогда происходило, но мне нужны подробности. Стоит ли бередить? Определённо!

По-прежнему не знаю иного способа восстановить себя из растрёпанных, вялых ошмётков, кроме как восстановить память. Просто лучше всего, что я умею делать профессионально, я умею восстанавливать в сознании события прошлого – далёкого и близкого. Это мастерство, к счастью, не вошло в число моих невозвратных потерь.

Ну, хватит! Будет уже жалеть себя и отлынивать. К делу!

Мне сказали, что можно попробовать снять блокировку с помощью электрических разрядов. Вот и хорошо! Лишь бы скорее помогло. Сказали: придётся немного потерпеть неприятные ощущения от воздействия электрического тока. И – самое неприятное! – выбрить волосы, чтобы установить электроды. Но ведь детский страх перед болью я уж давно переросла. А брить волосы мне было не внове, я уже проходила это в тибетском монастыре. Я даже не особо вдавалась в технические подробности: мало ли в каких экспериментах мы участвовали?

Да и в любом случае: принятое руководством решение надо выполнять. Такая служба. Такое время. Миллионы людей ежеминутно, день за днём, год за годом рисковали своей жизнью и здоровьем на полях сражений. Стыдно было бы мне, в тылу и в сытости, бояться риска!

Операция проходила в просторной, ярко освещённой тёплым электрическим светом комнате. По стенам – аппаратура, как в нашей старой Лаборатории, только её меньше и она компактнее. Я сидела на самом обычном деревянном стуле. Присутствовали незнакомый врач, лаборант, Михаил Маркович, лично Кирилл Сергеевич и ещё кто-то из наших.

Больно почти не было, так как слабые разряды тока били в разные точки головы, а концентрировались только в глубине, в мозгу, который, как известно, не чувствует боли. Кожу головы неприятно подергивало от электрических разрядов, перед глазами вспыхивали сложные геометрические фигуры. Долго ли, коротко ли врач колдовал надо мной – не скажу. На душе постепенно становилось светло, пусто и благостно. Я, по-моему, улыбалась расслабленной улыбкой человека, которому ни за что не требуется отвечать…

– Я – полновластный хозяин твоих мыслей и чувств. Ты слушаешься только меня. Ты сейчас выполнишь то, что я скажу…

Мне бы звонко рассмеяться и весело поддразнить: «Михаил Маркович, хотите, изображу, что послушалась?» Но мне было так спокойно, в голове – пусто, голос гипнотизёра обволакивал…

Он ровным голосом долго инструктировал меня. Я понимала отдельные слова, но общий смысл ускользал. Он показал мне бумагу со множеством чёрточек и цветных стрелок. Чтобы собрать их мысленно в единый образ, требовалось усилие, но я была так приятно расслабленна. Он показал фотокарточку несимпатичного на вид немца и сказал, что я должна войти в его сознание. Это сколько ж надо усилий! Я честно попыталась напрячься, но… Я не имела понятия, что нужно напрячь, чтобы выполнить задачу: ум, какую-нибудь чакру? Как я делала это раньше? Само получалось. А теперь не получается. Я растерянно качнула головой:

– А что мне делать?

У Михаила Марковича удивлённо расширились глаза. Он повторил, уже короче, чего ждёт от меня. Как же приступить к задаче? Надо бы постараться. А как это – постараться? Как люди стараются?

– Мне надо постараться?

– Да. Постарайся!

– А как?

– Тася! Ты что?!

Михаил Маркович, уже не солидный и убедительный, а растерянный, расстроенный, резко осунувшийся, долго со мной бился, пытаясь объяснять, что я должна делать, пытаясь буквально руководить каждым моим шагом. А я сидела, откинувшись на спинку того же стула, на котором мне сделали операцию, и чувствовала себя всё более несчастной.

Я не понимала, чего добиваются от меня, и только сознавала, что подвожу и Михаила Марковича, и всех. В конце концов, я тихонько, бессильно заплакала. Психиатр воззрился на меня так, будто увидел призрак. Вся кровь из его лица ушла, даже губы побелели. Я никогда в жизни не видела, чтобы лицо живого человека было таким снежно-белым. Я не поднимала рук, чтобы утереть слёзы: зачем? Михаил Маркович дрожащими пальцами провёл по лбу, на котором блестели крупные капли пота.

Спустя ещё какое-то время все взяли себя в руки. Кроме меня: волевое усилие теперь стало недоступной для меня роскошью. Врачи принялись наперебой проверять меня: рефлексы, координация движений, интеллектуальные задачки. Я с успехом выполняла всё, что давалось мне без труда. Остальное – под управлением и прямым нажимом: «надо!», «делай!» Я даже приободрилась: всё-таки что-то у меня получается! Но лица экспериментаторов оставались удручёнными.

– Угадай, кто стоит за твоей спиной!

Я стала перебирать наугад.

– Нет, стой! Ты должна увидеть… или там почувствовать – силой мысли. Ты же умеешь!

– Хорошо. Сейчас… А увидеть или почувствовать?

– О боже! Ну, увидеть.

Я пытаюсь обернуться.

– Не так! Увидеть мысленно!

– А что нужно делать?

Это повторилось ещё много раз.

Врачи и лаборанты что-то увлечённо строчили в блокнотах. Кирилл Сергеевич сидел в отдалении у стены, закрыв лицо ладонями, не шевелясь. Михаил Маркович вообще полулежал на шатком стуле, и ему делали укол в вену. Впервые на моей памяти его здоровый организм дал какой-то сбой.

Обо мне как будто и забыли. Я встала, потому что устала сидеть, и побрела к выходу, сама не зная зачем.

Вечер, рабочий день окончен, но светло: всё же начало лета. Кирилл Сергеевич запер дверь кабинета: от нежданного визита кого-нибудь из тех, кто вынужден задерживаться на работе допоздна. Задёрнул плотные шторы. Настроение было очень уж скверное. Все мысли уже передуманы, все варианты перебрали.

Специалисты провели все возможные обследования и процедуры и вынесли окончательный вердикт: Таисия никогда не вернётся в нейроэнергетический строй. В настоящий момент она – глубокий инвалид, лишь отчасти приспособленный к социальной жизни, и даже не все задачи по самообслуживанию способна решать.

Правда, есть слабовыраженная тенденция к улучшению. Учитывая накопленный медиками и психологами колоссальный опыт реабилитации после проникающих ранений головы, а также тяжёлых контузий, можно надеяться, что нарушенные психические функции удастся частично восстановить. Тогда девушка сможет не только самостоятельно жить, но и выполнять какие-то элементарные трудовые операции.

Опыт показал и то, чего никто не мог знать прежде: нейроэнергетика требует предельной волевой концентрации – самостоятельно! Приказы со стороны не дают результата, если подорвана способность субъекта прилагать сознательные усилия. Но девушке отсекли ровно те отделы мозга, которые отвечают за формирование волевого намерения, от тех, что осуществляют исполнение… Шансов на полноценное восстановление – никаких, а частичного недостаточно.

Кирилл живо представил глаза Таисии: внимательные, умные, необыкновенно выразительные глаза, в которых то и дело вспыхивала искорка этакой весёлой иронии; они всё время будто «разговаривали». Кирилл гнал от себя другой образ: тусклый, потерянный, лишённый жизни взгляд, вялый, покорный голос, неуверенные, бесцельные движения.

Юная девушка полтора года водила вокруг пальца врагов, она вернулась оттуда невредимой физически и психически, преданным Родине человеком. Вернулась с ворохом интересной и полезной информации, готовая и дальше работать не покладая рук. А на родине её невзначай и проворно превратили в инвалида. И это сделано не просто на виду у Кирилла Сергеевича, а по его приказу.

Кирилл со злостью сочинял рапорт на нейрохирурга, который фактически уговорил его на операцию, уверил в полной безопасности, а теперь сокрушался вместе со всеми, но имел ещё наглость мяукать, что негативный результат для науки тоже имеет большое значение. По рапорту начальника Лаборатории разбирательство не вышло бы долгим, и доктора лукавых наук совершенно точно расстреляли бы, предварительно отбив тому все мозги.

Но Кирилл писал рапорт только мысленно. Если бы он, идиот, догадался стребовать с подчинённого служебную записку с обоснованием операции, то рапорт сразу после неудачной операции лёг бы на стол наркома. Однако молодой неопытный начальник ограничился устными совещаниями. Поэтому пришлось вместе с вражиной сочинять объяснения.

Они, вполне вероятно, легко бы не отделались, если бы именно теперь не случилось грандиозное событие: союзники открыли второй фронт! По слухам, кому-то из Генштаба, посетовавшему на то, что девушка из Лаборатории перестала производить нейродиверсии по их заявкам, товарищ Сталин бросил: «Хватит ждать чудес, воюйте сами! Стыдно вам должно быть ждать помощи целой армии от слабой девочки!» Но это – по слухам.

Как бы то ни было, себя Кирилл спас. Вместе с ним спасся и вредитель-врач, и другие участники совещания, склонявшие начальника к тому, чтобы разрешить операцию. Жертва во всей истории одна – Таисия – хорошая, весёлая, героическая девчонка.

Самое страшное, что назад не отмотать. Хоть пожертвовать бы собой – да вернуть время! Не вернёшь.

Кирилл Сергеевич склонился над столом, закрыл лицо руками и заплакал горькими детскими слезами.

Зачем он только согласился на эту должность? Он ни капельки не разбирался в содержании работы, когда давал согласие, он вообще не знал о существовании такого подразделения. Он даже шапочно не был знаком с легендарным покойным руководителем нейроэнергетического направления товарищем Бродовым. И ведь его не просто назначили! Его – редчайший случай! – спросили: готов? справишься?

«Дурак ты! Ведь я предупреждал тебя: загубишь девчонку!»

Кириллу так явственно представился голос отца с характерными интонациями, которые он за три года уже стал забывать! Отец погиб в самом начале войны где-то под Демянском. Сомнений в этом не оставалось: его раненый товарищ приезжал к матери, рассказал подробности.

«Если бы ты мог предупредить меня! – с отчаянием подумал Кирилл. – Если бы!»

«Врёшь, сын! Ты слышал меня!»

Кирилл застонал. Правда: слышал! Любимая нейро-энергетами интуиция в виде внутреннего голоса с характерными отцовскими интонациями и словечками твердила: нельзя резать девчонку, плохо кончится. Где-то в глубине души и сомнений-то не было, а была прямая уверенность: плохо кончится! Но Кирилл не умел доверять такой ненадёжной советчице, как интуиция.

«Эх ты! Меня такой человек просил! Я поручился за тебя товарищу старшему майору, а ты…»

«Батя, я уйду с этой клятой должности! Хрен с ней! Пусть хоть в звании понизят, хоть разжалуют. Не могу здесь! Куда угодно отсюда! Ты не испугался фронта, и я не испугаюсь. Что ты сказал бы: правильно?»

«Девчонку так и бросишь?»

Кирилл тяжело вздохнул. Суровый внутренний голос опять прав: Кирилл не должен уходить, он теперь обязан позаботиться о Таисии. Надо проследить, чтобы сделали всё возможное для восстановления; подождать, пока к ней хотя бы частично вернётся разум. Если не он, то как знать, что с ней решат чужие люди? Кроме того, в настоящий момент его, вероятно, не отпустят: кого взамен? Должность непростая, трудно входить в курс дела, так что кто уж вошёл…

Сколько же ему тянуть ещё эту лямку и ломать дрова из-за своего полного невежества?!

В десять раз горше было от того, что и слезами не помочь. Только к утру Кирилл достаточно устал, чтобы плач прекратился сам собой. Он чувствовал себя опустошённым и вымотанным, но не успокоившимся. Одно только приносило некоторое облегчение: твёрдое решение перейти на другую работу, как только появится хоть малейшая возможность.

– Тасечка, сегодня цветной салют с прожекторами в честь освобождения Минска. Идём на Красную площадь!

Я рада, потому что вижу Лиду весёлой. Обычно она грустная, озабоченная и часто плачет.

– Идём!

Я уже у двери. Лида смотрит на меня, и на её лице опять появляется страдальческая гримаса. Она закрывает рот ладонью, как будто для того, чтобы не закричать.

– Тасечка, но ты же в халатике. Разве можно идти на улицу в халате?

Я совсем растерялась и шёпотом неуверенно оправдываюсь:

– Ты сказала «идём»…

– Собирайся, а потом пойдём. Времени достаточно.

Собирайся так собирайся. Одеваюсь я без подсказок. Ну, затормозилась пару раз. Но это от того, что задумалась, что выбрать из одежды, а пока думала, забыла, какая задача стоит.

– Эй, подружка, ты собираешься?

– Ой, да. Не сердись, Лида, я скоро!

Выбор из двух платьев я сделала сама – правда, наугад. Причесаться, заколоть волосы – это легко: тут никаких вариантов.

– Я готова!

– Другое дело! Родная, посмотри на меня внимательно. Запомни: кто бы тебя куда ни позвал, ты должна сначала заглянуть в зеркало и одеться, как положено на улицу. Это мой приказ. Так надо делать всегда. Договорились?

– Хорошо.

– Идём тогда.

Весёлые люди, россыпь цветных огней в небе. Так радостно вместе со всеми кричать «ура» и хоть недолгое время, пока гремят залпы салюта, не ощущать той незримой стены, которая стоит между мной и людьми вокруг – прозрачной стены, о которую я ударяюсь всякий раз в безуспешных попытках понять, чего хотят от меня окружающие и как надо себя вести…

Хорошо, что я не знаю, как пережили случившееся девчонки. Кто и как сообщил им о том, что произошло со мной, как они впервые увидели меня. Момент нашей встречи после операции совсем затерялся в каких-то складках памяти, много раз подвергавшейся корректирующим воздействиям. Возможно, Лида сама лично стёрла мне память о тех днях, когда они с Женей убивались надо мной, живой, как над покойницей.

Женька, вызванная в Москву ещё до официального окончания учебного года в Школе, осталась на все каникулы. И Лиде дали отсрочку в её серьёзной учёбе.

Несмотря на отчаяние, девчонки не бросили меня. Смутно вспоминается, как они приходили, помогали по хозяйству, ходили со мной в магазин, давали указания по элементарным, казалось бы, вопросам жизни и быта, занимались со мной, заставляя выполнять какие-то задания и упражнения. Часто украдкой утирали слёзы, но всегда оборачивались ко мне с улыбкой. Я же не удивлялась, а всё происходившее принимала как должное…

Лида, придя ко мне вечером, после службы, плюхнулась на стул расстроенная и растерянная.

– Серафима уходит на фронт. Представляешь, она в дым разругалась с Кириллом Сергеевичем! Вообще-то, к его чести, это она его ругала, кричала, обзывала даже, а он покорно выслушивал. Он же знает, что виноват, и вины с себя не снимает…

Я слушала затаив дыхание и не перебивая. Я не понимала толком, о чём идёт речь, но мне было приятно, когда со мной разговаривали как с человеком, способным понять. А Лидочка и не мне рассказывала. Тихо, глядя мимо, она говорила то ли с самой собой, то ли со мной прежней.

– Симка и себя винит. Вот и не выдержала. Она считает, что должна была отстоять тебя, идти прямо к наркому или даже к самому Сталину. Она уверяет, что дала слабину, смалодушничала. Она сказала Кирюше: «Больше не желаю наблюдать, как калечат людей в Лаборатории!» А нам сказала: «Таське уже не помочь, я теперь, чтобы опять начать себя уважать, должна спасти тысячу человек, не меньше!»

От упоминания в рассказе подруги моего собственного имени становилось и приятно, и тревожно одновременно.

– Но ты не думай, что она тебя бросила! Она всему, что знала, нас научила, программу реабилитации мы все вместе составили. Сейчас ждёт назначения, обещает писать нам часто. Кирюша отпустил её, представляешь? Вот как он мог?! Что ни сделает, всё невпопад…

Ой, Тасенька, что же я леплю всё подряд?! Симка сгоряча ляпнула, будто тебе не помочь. А мы с Женькой поможем. Мы тебя вылечим!

В те первые месяцы после операции, пока нечто – должно быть, душа – из самой глубины моего существа нащупывало в мозгу новые пути для нервных импульсов – взамен тем старым, торным, удобным путям, что были навсегда рассечены, – в те первые недели и месяцы я оставалась погружена в глубокое, мутное отупение.

Вот то немногое, что можно вычленить из однородной массы, в которую слились для меня тогдашние события.

Перво-наперво специалисты, придя в себя после шока, вызванного провалом операции, нашли какой-то способ объяснить произошедшее вышестоящему начальству. Видимо, я была представлена жертвой внезапной фашистской атаки или же тяжело раненной в нейроэнергетическом бою. Операция, соответственно, становилась попыткой спасти меня. Это не только выводило Кирилла Сергеевича и всех, кто помог ему принять решение об операции, из-под удара тяжёлой руки, но и для меня было наиболее благоприятно в сложившейся ситуации. Я оставалась героем, пострадавшим в жестокой схватке с врагом, меня требовалось лечить и сделать всё возможное для скорейшей реабилитации и возвращения в строй.

Был действительно намечен целый ряд мероприятий по медицинской и медико-психологической реабилитации – от физиотерапевтических процедур до занятий по восстановлению волевых качеств и нейроэнергетических способностей. Мне сохранили полное довольствие и квартиру, где первое время со мной обязательно кто-нибудь находился, дежурил.

И ещё. Не сомневаюсь, что, как только Михаил Маркович взял себя в руки, он сделал мне внушение, которое закрыло память обо всей моей секретной деятельности.

Те обрывки разговоров с девчонками, которые помню, доказывают, что они не знали об этом, так как то и дело пытались пробудить во мне воспоминания в надежде, что память самых интересных и ярких эпизодов поможет мне восстановиться. Но это в них говорили остатки детской наивности, обострившейся, должно быть, от горя.

Руководство, разумеется, не могло поступить иначе: человек, являющийся носителем секретов особой важности, голова которого набита этими секретами под завязку, шляется по городу один, в полубессознательном состоянии, начисто лишённый способности противостоять внешнему давлению, а также собственным эмоциональным влечениям! Понятно, что секреты, хоть бы и находящиеся в его собственной голове, от такого человека надо надёжно спрятать.

– Тася, привет! Я за тобой. Пойдём смотреть пленных!

– Пленных немцев?

– Ну да.

Мне становится ужасно не по себе от того, что я должна встретиться с немцами. Хоть с пленными, хоть с какими. Не знаю, почему мне плохо. Но Женя сказала «пойдём». Привычно смотрю на себя в зеркало: что нужно приодеть на улицу.

– Ты что скисла? – замечает моё уныние Женя. – Не хочется? Не по нраву тебе немцы?

Я подтверждаю: не тянет смотреть на немцев.

– Зачем же ты согласилась?

– А… как?

– Отказаться надо, если не хочется.

– Хорошо.

– Что «хорошо»?

– Отказываюсь… Правильно?

Женька крепко прикусывает губу.

– Тасенька! Ну сама скажи, пожалуйста: пойдёшь или не пойдёшь со мной?

– Не пойду.

– Другое дело! – И подружка бормочет про себя: – А ну-ка, проверим… Тася, или идём?

– Куда?

– На Смоленскую, смотреть на пленных.

Я понуро бреду к гардеробу.

– Тася!!! – В голосе Жени отчаяние. – Ну, тогда и правда идём! Хоть тебе и противно, Таська. Хорошо, что противно! Будем лечить тебя шоком – по методу «от противного»!

Люди стояли по обеим сторонам Садового кольца – направо и налево – куда хватало глаз. Тихие, напряжённые. Толпа не кипела, не напирала. Ни злорадного возбуждения, ни торжества, ни гнева – Москва будто сосредоточилась и глубоко ушла в себя в ожидании очной ставки с пленённым врагом.

Это напряженное ожидание, к которому присоединились мы с Женей, и беспокоило меня сиюминутно, и бередило неясные воспоминания.

Мы нашли местечко у гастронома. Женька держала меня под руку, чтобы мы не потерялись. Люди подходили, но не расталкивали стоящих, а чинно пробирались на свободные места. Тихо и кратко переговаривались между собой.

Кто-то с ожесточением выкрикнул злые слова. Но звонкий выкрик потонул в глухой тишине. Раскалённый воздух над Москвой замер. Машина не проедет, урча мотором, не брякнет в отдалении трамвай. Даже голуби почему-то не пролетали, шумно хлопая крыльями. Неужели бомбёжки и недостаток продуктов сказались так пагубно на популяции московских голубей?

Вдруг будто дуновение ветра колыхнуло толпу. Справа, вверх по Садовому, происходило какое-то движение. Сдержанный людской гул скатился вниз, а за ним следом тёмная масса выплыла на середину улицы.

По мостовой широкими, неровными шеренгами шли люди, одетые большей частью в серое. Над ними тонко вилась пыль, будто шагали они не по асфальтированной улице города, а по дальней просёлочной дороге. Перед ними, словно толкая упругий воздух, накатывали незримые, неосязаемые, но такие ощутимые отчаяние, ненависть, страх, унижение. Издали уже можно было разглядеть лица, и люди, стоявшие рядом с нами, стали вполголоса обсуждать то, что видели.

«Смерть фашизму!» «Смерть Гитлеру!» Немцы уже проделали долгий путь и, наверное, привыкли к единичным выкрикам, поэтому не оглядывались.

Всадники с обнажёнными шашками и винтовками за спиной ехали шагом по бокам процессии, и пешком шагали собранные, спокойные конвоиры, направив на пленных винтовки с примкнутыми штыками. Совсем близко – руку протяни. Из зрителей никто не пытался наброситься, ударить, чем-то кинуть в немцев. Вблизи те выглядели жалко: расхристанные мундиры, кто-то без штанов – в одних кальсонах, чумазые, обросшие щетиной; к одежде прицеплены и тихо брякают при каждом шаге консервные банки, приспособленные вместо посуды. А лица – разные: и злые, и упрямые, и потухшие, и измученные. Смотрели, будто стараясь отстраниться, мимо москвичей: кто непокорно – вперёд, кто сломленно – под ноги.

Женщина неподалёку тихо заплакала и прошептала:

– Мой Вася, глядишь, так же где-то… у них. Помоги ему, Господи!.. Тебе ближе, Саша, передай им хлеба пойисть. Ледащему кому передай…

Сашиных возражений, которых я не расслышала, она не приняла.

– Кто ж своей волей пойдёть воевать? Солдат Гитлер, ирод, гнал… Разрешили передать? Вот и спасибо. А кто своей волей – Господь рассудить.

Сдавленный плач, ожесточённые тихие проклятия, молитвы вполголоса доносились теперь со всех сторон.

Я перестала смотреть на пленных, но исходившее от их нестройных рядов ощущение непоправимой беды, затаённой злобы и угрозы, странно перемешанных между собой, давило всё сильнее.

– Женя! – умоляющим голосом обратилась я к подруге. – Можно я пойду?

Женька вздрогнула. Взгляд подруги, который только что, обращённый к немцам, был полон непримиримости и сурового торжества, прояснился.

– Чего ты хочешь, Тася?

– Уйти.

Женя восторженно взвизгнула, вытащила меня за руку из толпы и принялась радостно обнимать, тискать, звонко поцеловала в щёку. Я не понимала причины её радости, но, конечно же, смеялась вместе с ней.

– Тасечка, родненькая, ты сама пожелала, сама! Это же то, что Михаил Маркович обещал! Он сказал: если сама сформирует намерение, поправится. Ты поправишься, Тасечка, ура!

Окружающие прочно убедили меня в том, что я не здорова. Я не знала, чем болею, но, конечно, замечала, как сильно отличаюсь от других людей. Мне говорили, что раньше я чувствовала и вела себя как все, и даже лучше. Я, в общем, хотела вылечиться. Но до сего момента не могла этого пожелать.

Пока мы с Женькой в пустынном проулке радовались нашим частным радостям и праздновали наши маленькие частные победы, поток пленных схлынул, а с ним и напряжённая атмосфера начала успокаиваться. Но люди не торопились расходиться. Новое непонятное движение происходило на проезжей части. Мы подошли поближе. Ещё до того, как увидеть, мы ощутили: прохлада, свежесть, облегчение, обновление. Что происходит?!

Мы аккуратно раздвинули замерших, будто в торжественном карауле, людей. И отпрянули от неожиданности, окроплённые целым снопом брызг. Поливальные машины! Красивым косым парадным строем они медленно, уверенно катили, занимая всю проезжую часть. Живительная влага широким приливным фронтом скатывалась с мостовой и весенними ручейками сбегала вдоль бордюров к канализационным решёткам.

– Здорово придумали! Должно быть, наши постарались, а, Тась? Чувствуешь, как сразу очистилось пространство?

Я не знала точно, о чём подруга говорит, но чувствовала именно так и согласилась. Мы, обняв друг дружку за плечи, возвращались домой счастливые – впервые с незапамятных времён.

Ближе к концу лета Женя уехала. Школу решено было не переводить в Москву, но где её разместили, осталось тайной. Женька не имела права нам, подругам, сказать, а письма шли на почтовый ящик в вымышленном городе. Впоследствии прервалась и переписка. Я больше ничего не слышала о Жене. Чем бы она ни занималась, мне хочется верить, что подруга по сей день блестяще справляется с работой.

Однажды, перед тем как окончательно исчезнуть с горизонта, Женька прислала маленькую посылку. Оказалось, что там – подарок для меня: книжка стихов Константина Симонова, изданная в сорок третьем году. По книжке было заметно, что самой Женькой она читана-перечитана много раз. Но на форзаце была дарственная надпись: что-то непонятное про волну и дальше – «твоя подружка Женька». Подпись эта нормальному человеку показалась бы странной, но мне она потом долгие годы помогала не забыть о существовании подруги.

Лида и Катя оставались рядом. Они занимались со мной по программе реабилитации, разработанной нейропсихологами и медиками, а Лида ещё лечила меня с помощью нейроэнергетики. Она всё-таки получила диплом врача и прекрасно понимала, что рассечённые нервные связи в мозгу по новой не прорастут в прежнем объёме. Но добиться хотя бы частичного восстановления шанс был. Кроме того, лечение способствовало формированию новых, замещающих нервных связей.

Новый, сорок пятый год встречали почему-то с Катей, её родными и соседями. Пришла Лида, а остальные наши были далеко от Москвы. Своим Катя наплела что-то про тяжёлую контузию, полученную мной ещё в начале войны при бомбёжке, от которой я по сей день кажусь немного странной. Добрые тётушки в течение всего вечера обращались со мной нежно, деликатно и предупредительно.

Веселились по старинке – с «Барыней» и другими русскими плясками. Гости и хозяева захмелели, но Катя строго следила, чтобы меня не напоили: девчонки боялись непредсказуемых последствий.

Роняли слёзы по тем, кто уже не вернётся, и в каждом тосте желали скорейшей победы всем, кто в далёкой Европе бьёт врага. Лида провожала меня домой задумчивая, молчаливая. В какой-то момент грустно произнесла про себя: «Разбросала нас жизнь!»

За зиму получился большой прогресс. Сознание постепенно возвращалось. Я уже занималась самообслуживанием без посторонних подсказок, вела домашнее хозяйство, делала покупки. Только приказному, требовательному тону не могла ничего противопоставить. Скажут: «Не стояла ты, никто тебя здесь не видел!» – и я не спорю, и почти верю, что подошла к очереди вот только сейчас. Кто догадался бы подойти средь бела дня, на виду у людей и грозно сказать: «Отдай кошелёк и карточки!» – отдала бы. Но, пока никто не командовал и не сбивал с толку, в голове вполне прилично прояснялось.

Даже в окружающем мире будто становилось светлее. Тем более что радость от наших побед перерастала в крепкую уверенность: войне скоро придёт конец! Красная армия неотвратимо наступала всей своей грозной силой, возросшей, окрепшей за годы войны. Мы с девчонками обязательно бегали смотреть салют – и не надоедало. Однажды салют дали пять раз за один вечер – в честь взятия пяти городов!

Михаил Маркович, видимо, аккуратно «вернул» мне немецкий, потому что внезапно выяснилось, что я его знаю. После чего меня откомандировали на курсы машинописи с немецким шрифтом. Я была рада-радёшенька, что хожу теперь учиться такому полезному делу и что скоро стану работать! Но Лида от этой новости в очередной раз расстроилась до слёз:

– Тасечка, тебе – учиться на машинистку, тебе – долбить в конторе по клавишам?! Господи, да за что ж это всё?!

Но подружка быстро взяла себя в руки. А я скоро с успехом окончила курсы, и Кирилл Сергеевич взял меня печатать секретные обзоры и прочие документы. Я и русскую клавиатуру освоила. Тексты попадались мне сплошь очень интересные. Взгляд то и дело цеплялся за ту или иную интересную строчку. Однако для того, чтоб вникнуть в содержание, требовалось сосредоточить внимание на крупных фрагментах текста, запоминать и сопоставлять их смысл. Но такое интеллектуальное усилие оставалось недоступной для меня роскошью.

Лида всё свободное время старалась проводить со мной. Жаль, я не понимала тогда, как много она делает ради меня, и не ценила её жертвы! Каждую свободную минутку – хоть дома, хоть прямо на улице, на ходу – Лида занималась со мной по намеченной специалистами программе.

Между тем свободного времени у подруги оставалось всё меньше. Будь у неё роман, она делилась бы со мной. Но о работе и о подготовке к поиску она не могла ничего мне рассказывать. Иной раз нам удавалось только вместе сбегать пообедать в столовую.

Иной раз мы шли вечером вместе домой. С замиранием сердца слушали радостные, победоносные сообщения Совинформбюро об успехах наших войск в Польше, Чехии, Австрии, Германии. Последний вечер апреля мы гуляли допоздна: отменили светомаскировку, и Москва внезапно засияла тысячами огней: зажглись уличные фонари, горели расшторенные на радостях окна, ещё раньше отмытые от пожелтевших газетных перекрестий. Всё это, ныне привычное и обычное, смотрелось как самая роскошная праздничная иллюминация! Впервые я увидела ни с чем не сравнимый рубиновый свет кремлёвских звёзд.

Порой Лида совершенно исчезала из поля зрения, даже по выходным. Она сумела выговорить себе целых полгода отсрочки ради меня, но дальше откладывать подготовку ей не позволили.

Так и случилось, что День Победы мы встретили порознь.

Без Лиды я ходила седьмого мая на Каменный мост. Шла просто туда, куда все, поддавшись гипнозу толпы. Народ любовался огромным, ярко подсвеченным прожекторами британским флагом над посольством. Союзники уже праздновали капитуляцию немцев. Но главные для нас документы ещё не были подписаны.

Вечером восьмого по радио объявили, чтобы мы ждали важного правительственного сообщения. Настала ночь, а окна квартир продолжали светиться. Кажется, никто не спал. Но я, уставши за день и от вечернего ожидания, закемарила и не проснулась даже от ожившего позывными и голосом Левитана радио.

Прямо среди ночи раздался заполошный, прерывистый звонок в дверь. Я открыла, опять забыв, как девочки учили меня прежде спрашивать, кто там, и чужому не открывать. Но за дверью оказался не чужой: прибежала Катя.

Подружка, зарёванная и смеющаяся одновременно, с порога бросилась мне на шею:

– Война кончилась! Победа!

Катя судорожно всхлипнула, я – за ней.

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе! – послушно ответила я.

Была Пасхальная неделя. Мы уж христосовались в воскресенье, но теперь снова расцеловали друг дружку в мокрые, солёные щёки.

А потом меня выключило. Не помню, как оказалась сидящей на диване. Катюша хлопотала на кухне: то ли кипятила чайник, то ли капала мне в воду успокоительных капель. А я мерно раскачивалась, из меня неукротимым потоком лились слёзы, рыдания сводили судорогой грудь и мешали дышать. Потом опять – полное забытьё, и проснулась я уже солнечным утром, в хорошем настроении. Катюша, убедившись, что всё прошло, поцеловала меня, перекрестила и упорхнула, так как её ждали неотложные праздничные дела в церковной общине.

На Красную площадь я пошла одна, без верных подруг.

Чувство победы – совершенно особенное, и его ни с каким другим не сравнить. Оно может выпасть всего раз или два на жизнь одного поколения. Победа частная, своя собственная – в соревновании, в споре, в борьбе с собой – совершенно иное. В чувстве огромной, общей победы – и торжество, и радость, и освобождение от бед, тревог, трудов, которые так долго давили и сжимали, и ощущение полного душевного слияния со всеми, кого знаешь и не знаешь, кто рядом и далеко проживает вместе с тобой эти мгновения. Свобода, радость и сила переполняют. И ещё кажется, что теперь навсегда всё будет по-новому и лучше прежнего. И всё это совершенно неразрывно слито в единое чувство, которым переполнен весь ликующий мир вокруг. И конечно же, по-другому быть не может: солнце сияет, буйно расцветает природа, поют улицы, поют люди, поют звонки, гудки, заливистый смех, радио, поют ничуть не растерявшиеся, многое повидавшие городские весенние птахи. Жарко обнимаются совершенно незнакомые люди, переполненные любовью друг к другу.

Несмотря на всю свою тогдашнюю заторможенность, это чувство победы я переживала очень сильно. Может быть, как раз благодаря тому, что меня самой почти не существовало, а все мои эмоции были отражением тех, что владели всеми людьми вокруг и густо наполняли улицы и площади ликовавшего города.

Чем ближе к центру, тем было теснее, шумнее. Каждый куда-то двигался, стремился, а общий вектор движения нёс на Красную площадь. Там и тут качали военных, кричали «Ура!» и смеялись. Как ни было тесно, кое-где граждане расступались: прямо на брусчатке площади стоит патефон, его заводят снова и снова, танцуют вокруг. Проталкиваешься дальше – ещё патефон, другая мелодия. Танцуют нарядные женщины в туфельках, женщины в форме и кирзовых сапогах, военные. Кругом – военные, будто плывёшь среди бурных морских волн цвета хаки. Я то и дело оказывалась в чьих-то объятиях, троекратные крепкие поцелуи перемешивали и наш смех, и наши слёзы.

Какой-то высокий майор поднял меня так, что я неожиданно оказалась над головами толпы. Не глядя, мы звонко расцеловались, а после военный отодвинул меня, продолжая держать высоко над мостовой в своих железных ладонях, и с интересом заглянул в лицо.

– Ишь, голубоглазенькая!

На фоне ярко-синего неба так казалось, и ещё мои любимые серёжки с синими камушками оттеняли.

– Как звать тебя? Таисия? Красиво.

Он поставил меня на землю. Я тоже успела получше его разглядеть. У него была загрубевшая, бурая, будто обожжённая, кожа, через лоб наискось лежал широкий белый шрам, который уродовал бровь и другим концом запутывался в густой пегой шевелюре. Волосы красивого медово-русого цвета у него были перемешаны с сероседыми. Глаза почти наполовину закрыты тяжёлыми веками – так, что и не разглядишь, яркие или тусклые, тёмные или светлые. Резкие черты лица, абрис губ и необычайно жёсткие складки у рта.

Майор широко улыбнулся, но глаза так и остались полуприкрытыми.

– А я Геннадий.

Он протянул мне руку, крепко стиснул мою ладонь железными пальцами и больше, кажется, уже не отпускал.

– Тайка-китайка, тебе сколько годочков-то?

Рифмовать имена с любыми случайными словами – лишь бы звучало забавно – было модно до войны. Но я почему-то вздрогнула от этой невинной и ничего не значащей рифмы – «китайка».

– Семнадцать…

Я собиралась добавить: «Через два месяца», однако он не дослушал.

– Давно с мамкой из эвакуации?

– Я сирота.

Нас толкали со всех сторон: на площади становилось всё теснее. Кто-то подходил обниматься, и Геннадий доброжелательно хлопал того по плечу, я отвечала на поздравления и приветствия, целовала в щёку. При этом нить разговора мы не теряли, точнее, он не терял и продолжал крепко сжимать мою безвольно обмякшую ладонь.

– Ну, так давно из эвакуации?

– Я… в Москве… была…

Я растерялась. Никакой эвакуации в моей жизни вроде как и не было. Но и первые годы войны, проведённые в столице, помнились смутно, словно пелена их застилала.

– Не врёшь? И в октябре сорок первого была в Москве? И в ноябре?

– Да.

Других вариантов ответа у меня всё равно не нашлось. Память не терпит пустоты и обязательно хоть чем-то её заполняет.

– Молодцом! А я четыре года на фронте – от и до. Кровь проливал – как положено.

Я только теперь заметила у него на груди орденские планки. Он проследил мой взгляд.

– Ордена-медали убрал: в толпе пооборвут. Они дорого мне достались… Ну, пойдём тогда, Тайка-зазнайка!

Мы где-то бродили дотемна. Слушали великолепные концерты на площадях. Присаживались отдохнуть на гранитном парапете набережной, на ступеньках или цоколе памятника, потому что лавочки были оккупированы полностью. Геннадий прорвался в какой-то ресторан или кафе, хотя мест не было, и кормил меня. Беспрерывно разговаривали. Я, не дыша, слушала его рассказы о боях, разных фронтах, госпиталях, командирах, медсёстрах, неумелых резервистах, штабных крысах.

Становилось мучительно, когда Геннадий принимался расспрашивать. Он расспрашивал цепко, умело, азартно, будто вёл допрос с пристрастием. Чем подробнее я отвечала, тем больше тонула: выходило, что всю войну я жила пустой, никчёмной жизнью. И я сама не могла понять, как же так получилось. Я совсем было упала духом, но Геннадий вновь принялся рассказывать – о разных странах, об их жителях, об особенностях боевых действий в разных краях. Только немцев он старался обходить стороной.

Был момент, когда Геннадий упомянул предателя. Слово за слово. Он заговорил о предателях во множественном числе. Глаза и голос переполнились ненавистью, лицо побагровело, казалось, что он сейчас захлебнётся. Однако он постарался сразу переключиться на другую тему, и приступ прошёл.

В остальном же майор много шутил, мы смеялись. Новый знакомый поглядывал на меня с видимым удовольствием и крепче обнимал за плечи.

К салюту мы снова оказались на Красной площади, потому что я сказала: «Очень люблю смотреть салют!»

Само собой, я не скрыла, что живу в отдельной квартире, но Гена лишь проводил меня до подъезда. Он крепко, но вполне целомудренно чмокнул меня в губы на прощание и дождался, когда за мной закроется дверь подъезда. Опьянение приятно кружило голову. Не то в ресторане, не то на улице мы, кажется, пили вино, и я захмелела с непривычки, но тот хмель успел выветриться. Остались же пьянящее счастье Победы, неожиданная, совсем сбившая меня с толку радость мужского внимания, а ещё сладкий, пряный запах клейкой весенней листвы и зацветавших по дворам и скверам деревьев.

До следующего свидания я не успела поделиться новостью с подругами: Лида ещё не вернулась из своей загадочной отлучки, Катя забегала проведать меня не каждый вечер.

После второго свидания – мы, кажется, ходили в кино – Гена пришёл ко мне в гости и остался.

Всё, что происходило, было ново, интересно и отчаянно больно… Чем дальше – тем больнее… Я сначала слабо пищала, потом стала кричать и плакать. Гена весело и ободряюще приговаривал:

– Терпи, Тайка-лентяйка! Ты ж храбрая девчонка: в Москве всю войну просидела. Вначале всегда так. Потом знаешь что? Потом там, где больно, будет самое то – железно!

Я поверила и стала ждать продолжения уже не с ужасом, а с интересом. Впрочем, и страх, и интерес, и другие чувства я испытывала в значительно стёртом виде. Теперь могу судить, скорее, об общем векторе: хорошо или плохо чувствовала себя в тот или иной момент.

Лида наконец появилась, у неё выдался свободный вечер, и она поспешила проведать меня. Случайно так вышло, что Лида подходила к подъезду в тот самый момент, когда мы с Геной возвращались из кино.

Подружка всё-всё поняла с первого взгляда.

Они познакомились. В этот момент я почувствовала что-то похожее на гордость за своего мужчину: он был такой ухоженный, отутюженный, гладко выбритый, в блестящих сапогах, высокий и сильный, а главное – настоящий фронтовик и герой.

Лида долго его разглядывала, задумчиво сказала:

– Геннадий. Надо же!

– А что? – беззлобно удивился мой майор.

– Просто. Знакомый был, тоже Геннадий – и чем-то похож на вас. Бывают же такие совпадения…

– Погиб?

– Не знаю. Ушёл на фронт в конце сорок второго.

– А… А я – с самого начала! С первого дня!

Лида посмотрела на майора строго и спросила таким тоном, будто меня и не было рядом:

– Надеюсь, у вас с Тасей серьёзно?

– Милая подруга, учтите: человек вернулся с войны. Хватит, наскакался по разным… Мне теперь надо с ней вот, – он кивнул в мою сторону, – одним домом, чтоб покой, хозяйство…

Подругу его ответ несказанно обрадовал. В уголках её глаз заблестели слёзы, но – впервые за долгие месяцы! – не от загадочной печали, которая тревожила меня и причины которой я не понимала.

Лида обняла меня, нежно прижала к себе.

– Будь счастлива, подруженька моя! Счастья вам обоим, – повторила она, обращаясь теперь больше к Гене, – вы оба так заслужили!

Геннадий по-хозяйски окинул меня довольным взглядом и подмигнул.

Наверное, действительно мы были счастливы в том мае. Мы много гуляли, ходили в кино, общались со знакомыми и незнакомыми людьми. На работе я получила отпуск, а Гене ещё только предстояло искать работу. Потом, а сначала – отдохнуть от войны. Я часто обнаруживала на себе его любующийся, довольный взгляд и замирала в блаженном оцепенении в его сильных объятиях, из которых и пытайся – не вырвешься.

Когда мы оказывались наедине и его объятия превращались в плотное кольцо окружения, мне было и интересно, и местами приятно, и радостно за него, и уже не больно. Почти. Иногда Геннадий с сожалением говорил: «Ишь, недотрога!» Что он имеет в виду, он ни разу не объяснил, но однажды, пребывая в особенно хорошем настроении, утешил: «Ничего, синеглазенькая, научишься! Ты ж у меня пока совсем птичка». Я окончательно запуталась, но его тёплые слова меня приободрили и воодушевили, я поверила, что обязательно сумею научиться тому неведомому, чего мой мужчина ждёт от меня…

Вряд ли необходимо вспоминать в подробностях продолжение этих отношений. Это я и так не забывала, от этих воспоминаний никто не старался освободить меня насильно. Да, сознание моё бродило в сумерках, но отношения с Геной были так просты, что и ущербный мой разум легко усвоил их незатейливую сюжетную канву.

Геннадий бил меня. Не колотил, не избивал – бил. Коротко, наотмашь. Один, два, редко три раза подряд. По лицу, по уху, по спине, куда придётся. Хватал цепко за руку, за плечо и так ожесточённо встряхивал, что едва не дух вон. Бил за то, что еда невкусная, что оступился о мои тапочки, стоящие у кровати, за то, что я не включила вовремя колонку, чтобы нагреть ему воды. Бил, когда я плакала и когда беззащитно ему улыбалась.

Он каждую ночь сетовал, что у меня рыбья кровь. Я даже не знаю, как ему удавалось всё время делать мне больно! Если я уж слишком сильно зажималась от страха перед болью и замирала, то он и за это мог врезать.

Нет-нет, ни в коем случае нельзя сказать, что он регулярно и систематично меня истязал! Он делал это под настроение, выпивши. Но, к несчастью, он почти всегда был более или менее выпивши.

Он был не единожды ранен и один раз – тяжело контужен. Он снова и снова уходил на фронт, когда его уж готовы были комиссовать. Он и на японскую так хотел попасть, но не успели рассмотреть его рапорт – она кончилась. По-моему, это окончательно надломило его.

Геннадий часто пенял мне, что я с комфортом отсиделась в тылу. Найти работу он не мог. Точнее, те предложения работы, которые получал, он воспринимал как оскорбительные: «Мне, фронтовику, на склад?!»

В дальнейшем я много прочитала в секретке зарубежной научной периодики. Помимо работы, для собственного интереса выбирала разделы по медицине и психологии. Мне это интересно.

В пятидесятых появилось много статей, посвящённых феномену военного невроза. Пишут также о военной травме, военном стрессе, но суть одна. В Штатах эта тема развивается в связи с последствиями корейской войны. Но в тот же ряд их учёные ставят ветеранов и обеих мировых войн. Недавно в журнале «Наука и жизнь» один из наших учёных-медиков утверждал: военный невроз возникает только в том случае, если человек чувствует вину за то, что делал на войне, а в случае справедливой, освободительной войны никакой психологической травмы у ветеранов быть не должно. И вроде убедительно. Уж мы-то защищались и никому не желали зла, кроме захватчиков!

Но вот что смущает: Геннадий никогда, никогда – в каком бы ни был благодушном настроении или в печали – не рассказывал о своём участии в войне. Ни о подвигах, ни о тяготах, ни о боевых эпизодах, ни об обстоятельствах ранений. Один-единственный раз – девятого мая – он рассказывал о войне подробно, взахлёб, но и тогда говорил не о себе лично, а вообще. Впоследствии он при мне лишь в сильнейшем гневе изредка бросал кому-то: «Я таких на фронте руками давил, как гниду!» Или другое в том же роде…

Я и жалела Гену, и боялась его, и стыдилась, что – жалкая тыловая крыса! – не могу угодить герою-фронтовику.

* * *

Между тем радостные события тоже случались. Катя вышла замуж за своего Алексия, они обвенчались. Потом молодой батюшка получил новое и совершенно неожиданное назначение – в заграничный приход – в одну из стран освобождённой Европы. Молодожёны собрались и уехали быстро. Подруга писала письма. Они хорошо устроились на новом месте, много работали, и, главное, Катя ждала ребёнка!

Сима закончила войну в Берлине, живой и невредимой, и осталась в Германии в советской группе войск. Она тоже писала и всё обещала приехать, но пока ещё не получила отпуска. В Берлине она встретила Маргариту Андреевну, и у них, кажется, завязалась какая-то совместная работа. Но Маргариты Андреевны я почти не помнила, а Лида не могла мне ничего толком пояснить.

Только Женька окончательно исчезла. Лида не могла и мысленно её нащупать, оттого волновалась. Но всё повторяла, успокаивая себя: «Экран. Как тогда у тебя. Очень похоже. Ничего, появится!» Мы обе уж привыкли и смирились, что я не всё понимаю из того, что она мне говорит…

– Почему ты терпишь?

Я без утайки рассказывала Лиде всё, что происходило между мной и Геной.

Первые месяцы Лида придирчиво расспрашивала меня о самочувствии. Она не говорила, но теперь ясно: с надеждой ждала, что я окажусь беременной. Она верила, что появление ребёнка хорошенько встряхнёт мой разум и заставит окончательно проснуться, а уж как минимум необходимость заботиться о малыше должна была сделать меня более самостоятельной. Но никакой беременности не было в помине. Лида грешила на тумаки, которыми награждал меня мой мужчина.

Лида стала уговаривать меня быть с ним потвёрже, не постесняться напомнить, что он живёт в моём доме, что не работает и столуется за мой счёт. Однажды подруга увидела следы свежих побоев, и тогда её мысли приняли другой оборот.

– Боишься его?

– Боюсь.

Я боялась его каждый день и каждый час, но чувства мои, как и мысли, по-прежнему оставались притуплёнными, нечёткими. Я совсем не понимала: если боюсь, то что я должна делать?

– Боишься его выгнать? – уточнила подруга. – Сходи к участковому. Хочешь, вместе сходим?

Это предложение вызвало у меня совсем какой-то кромешный ужас – не столько сильный, сколько всепоглощающий.

– Он же фронтовик! Он много раз ранен, контужен. Он награждён орденами. Он герой войны.

Лида почему-то не впечатлилась.

– Он – герой войны, – бросила она и скептически поджала губы. – А ты у нас кто?!

– Я всю войну просидела в тылу, ничего не делала, не работала, не училась даже, даром ела народный хлеб. Я бесполезная.

Я воспроизвела слово в слово то, что Геннадий много раз повторял мне и во что я поверила.

– Мои мать и бабушка рыли окопы и умерли. А я и окопов не рыла. – Я растерянно смотрела подруге в лицо. – Пусть я принесу пользу хоть одному фронтовику…

Лида почему-то ужаснулась.

– Ты просидела всю войну в тылу?! – Каждое слово она произнесла раздельно и с нажимом. – Ты ничего не сделала полезного?

Я и так считала себя виноватой, а её возмущённый тон ещё усилил это впечатление. Я кивнула, затравленно глядя на подругу: а она-то в чём меня обвинит? Но Лида обвинять не стала. Она, как обычно, когда жалела меня неведомо за что, прижала ладонь ко рту, и у неё страдальчески поднялись брови.

Она подошла вплотную, порывисто обняла меня, прижала мою голову к груди. Сдавленно проговорила:

– Тасечка, подруженька моя любимая!

Она так же резко отстранилась, побежала в коридор и там – я слышала – щёлкнула дверной щеколдой. Теперь ключами снаружи не отопрёшь. Потом она метнулась к окну и задёрнула гардины. Яркое солнце снаружи теперь пробивалось только в щели. Комната наполнилась уютным и нежным светом. Эти уютные лучи солнца сквозь гардины были связаны с каким-то радостным и светлым событием из прошлого, с предвкушением чего-то необыкновенного и нового, какого-то увлекательного приключения.

Лида решительно потребовала, чтобы я передвинула стул, а сама встала за спинкой и обхватила мою голову руками.

Я знала: Лида так лечит. Она уже много раз пыталась вылечить меня, но я не понимала толком, от чего и почему это так важно.

От подружкиных рук шёл жар, а на макушку мне капали её тёплые слёзы. Я хотела бы утешить её, да не знала чем. Хотя… Лида радуется, когда я ей передаю какие-то смутные впечатления, связанные, как мне представляется, с прошлым. И я, как смогла, рассказала ей про гардины и солнечный свет. Да, видно, зря: слёзы закапали ещё чаще.

– Наша Лаборатория, – прошептала она. – Тасечка, ты приоткрой мысленно штору. Что там видно в окно? Какая площадь, какая улица?

– Ничего не видно, – призналась я честно. – Солнце слепит.

– Ну, прищурься, постарайся!

Я вздохнула и мотнула головой.

– Что наделали! – всхлипнула Лида и продолжала дрожащим шёпотом: – И хоть бы кто постарался исправить. Одна бьюсь! Что наделали! Если бы Николай Иванович был жив! – И она, отпустив мою голову, тоненько, протяжно взвыла.

Я дёрнулась было подняться, чтобы как-то успокоить её, но Лида тут же усадила меня обратно и снова положила руки мне на голову, но теперь сверху – «шапочкой».

– Я знаю, что делать, – сказала она тихо и упрямо. – Тасенька, а ты помнишь Николая Ивановича?

Мне бы легче было ответить «да», чтобы нам обеим избежать мучений, но я всегда оставалась предельно откровенна с Лидой: сознавала ли я тогда, нет ли, но эта старательная честность оставалась единственной соломинкой, которая удерживала меня от погружения в безмыслие и бесчувствие.

Я не ответила вовсе: перед мысленным взглядом замаячил смутный образ. Что же он значит для меня? Разглядеть бы почётче! Немолодой мужчина среднего роста, со строгим лицом и очень внимательными глазами. Эти глаза будто поймали меня. Такие они были живые, глубокие, яркие, что мне показалось – я даже вижу цвет: зелёно-карий, как военная форма. Этот мужчина относился ко мне покровительственно. Так он же…

– Это тот человек, который заботился обо мне во время войны! – воскликнула я.

Лида даже вздрогнула от неожиданности, а потом осторожно «подтолкнула» продолжать:

– Заботился?

– Это же он помогал мне с продуктами и одеждой. И я могла… не работать, – добавила я неуверенно. – Да! А Николай Иванович был большим начальником и… по-моему, военным!

– Таська, у нас получается! – Наконец-то в голосе подруги вместо слёз послышалась радость. – Только давай повнимательнее. Как это ты не работала?! Ты работала!

Будто огненный обруч лежал на моей голове вместо Лидиных рук. У меня горели волосы, горела кожа, горел сам мозг в том месте, где его прежде совершенно безболезненно рассекла электрическая дуга.

Я молчала и не старалась ничего вспоминать, потому что во мне рождалось и крепло новое состояние. Сами собой мелькали картинки с обрывками звуков и переживаний.

Огромная чёрная изба – здание сельской администрации и нашего временного центра подготовки – и вершины гор, словно растущие из крыши… Просторная и пустынная Кропоткинская площадь с оконечностью бульвара, павильоном метро, разномастными, но красивыми домами и домиками – сквозь кресты газетной бумаги на оконных стёклах, в обрамлении плотных синих гардин… Массивное здание из серого камня – исследовательский институт «Аненербе», рядом – свежие руины и башня, на крыше которой торчат зенитные стволы… На моих мысленных картинах не было людей, но те находились в зданиях, решали трудные задачи; я знала их, участвовала в делах и разговорах, кого-то недолюбливала, к кому-то относилась с симпатией, кто-то симпатизировал мне…

Огненный обруч по-прежнему горел на голове. Россыпь деталей собралась в целое. Я вновь была собой. И я знала кое-что новое, чего никак не могла понять прежде. Кроме того, я совершенно ясно сознавала, что Лиде не продержать меня долго, и надо торопиться обсудить главное.

– Лида, тебе удалось! Теперь слушай. Немцы работали против меня. Помнишь, сначала удалась операция с тем молодым военачальником. Я беспрепятственно вошла в его сознание. Со вторым – тоже получилось. С третьим уже вышло не гладко, с другими совсем не вышло. Так вот. После первых двух раз коллеги из «Аненербе» меня вычислили. Я попала в облаву. Не уверена в одном: узнали меня или нет.

Лида тоже не стала тратить время даром на всякие приветствия и радостные восклицания. Мы сразу начали с обсуждения главного, как привыкли издавна.

– Что значит облава? Каждому военачальнику приставили по наблюдателю из боевых оккультистов?

– Не так. Немцы хорошо владеют тактикой прочёсывания территории. Как они в лесах производили зачистки цепью – похоже и тут. Определили «территорию» – очевидно, всё высшее командование – и прикрыли сетью, вроде паучьей. Заденешь одну ниточку – вся сеть дрожит. Один оператор не поймает тебя, другой пропустит – так третий, пятый заметят вторжение в охраняемое пространство.

– Правдоподобно. Но я не представляю, как выстроить такую сеть.

– Если бы я знала, я бы сразу поняла. Я ни разу не участвовала в облавах. Этим занимались боевые маги. Линденброк обещала меня включить – как раз накануне моей эвакуации. Но мы не успели как следует поговорить. Понимаешь, когда она сказала: «Включим вас в сеть», я восприняла это как фигуральное выражение. А это оказалось прямое описание.

– Но, Тася, мы же все подключились. Никто из нас не почувствовал ни противодействия, ни вообще – вмешательства.

Как ни переживала подруга за меня, но тут её профессиональная гордость оказалась задета.

– Лидок, я не знаю, как они это делают. Сеть незаметна за счёт того, что каждый оператор работает слабо, «нити» – тонкие. Но я уверена: они меня вычислили.

– Таська, хорошо, они засекли тебя. Могли! Но противодействие – это другое. Без подключения сильной энергии не обойтись. Или же твои аненербовцы, ещё у них когда ты была, нацепляли тебе крючков и стали за них дёргать, когда понадобилось.

– Лида, я это слышала уже миллион раз, и не от тебя! Крючок можно принять от того, кому ты доверяешь или кого ты боишься. Третьего не дано. Неужели ты не согласна?!

– Согласна, но…

– Ни одному немцу я не доверяла и ни одного не боялась, даже Гитлера. Он был мне противен до дрожи – это да… Все мои крючки приняты здесь – добровольно, с доверием и любовью.

Лида промолчала. Я знала, что ей нечего возразить, но и признавать поражение в споре не хочется.

– Знаешь, Лидок, я теперь поняла, что наблюдала действие сети, когда решила включиться в защиту английских лётчиков. Я поставила обычную нашу – сферическую, но она тут же рассыпалась. У меня прямо в глазах стоит эта картина. Видишь?

– Вижу. Сетка!

– Я тогда решила, что у нас несовместимость с английской защитой. Перестала лезть в дела союзников с непрошеной помощью и забыла. Потом даже не соотнесла со словами Линденброк!

– Что, кстати, наводит на размышления.

– То-то и оно! Принцип действия сети, я думаю, вот какой: она рассредоточивает энергию, рассеивает её. Ну, как густые кусты рассеивают ветер, даже сильный. Представила? Заодно рассеивает и внимание.

– Это убедительно. Я ещё подумаю потом.

– Я тоже, – поторопилась сказать я – и осеклась.

– Таська, то, что мы поняли про сеть, может помочь нам вылечить тебя? Как думаешь?

– Лидочка, я теперь спокойна. Я теперь уверена, что даже бессознательно не сопротивлялась выполнению своего долга. Если бы прежде точно знала, что чиста, не далась бы на операцию, но…

– Тасенька, прости, родная, я больше не могу держать, – призналась Лида.

У меня ёкнуло сердце. Я всё же до последнего момента верила в чудо.

– Пока ещё держу, ты слушай теперь. Я по-простому, без терминов.

Я кивнула. Обычно Лида любила пощеголять латынью.

– У тебя частично разрушены нервные связи между… между самым высшим отделом мозга, где ты себя сознаёшь, можешь принимать решения, руководить своими действиями, и другими отделами. Слава богу, у тебя частично сохранился самоконтроль, а речевой контроль – полностью… Это чудо. Говорят, Маргарита Андреевна перед операцией отмолила тебя, как могла… Считается, что нервные клетки не восстанавливаются и нервные связи не могут прорасти по новой. Сейчас я работаю проводником: я провожу твои нервные импульсы через себя. Таким способом я соединила отделы. Эта работа – не на тонком плане, а на физическом. Она – сама понимаешь… Чувствую себя электрической розеткой с переменным током.

Как не понимать? Тянуть с помощью тонких энергий физический уровень – каторга хуже, чем перетаскивать руками каменные глыбы.

– Но мы с тобой должны наплевать, что нервные связи не восстанавливаются, и заставить их прорасти. Только давай вместе: я одна не справлюсь. Подключись прямо сейчас. Поставь на автоматическое выполнение. Авось сработает. Лови картинку!

Мысленными образами мы с Лидой всегда обменивались легко. Я поймала живую картинку и подключилась к её реализации. Не уверена, что успела дать команду на автоматическое выполнение. И не уверена, что реализация этой команды вообще может происходить автоматически…

Лидины руки соскользнули с моей головы. Она бессильно оперлась о спинку моего стула, потом осела на пол – я почувствовала это спиной. Я сидела не шевелясь и ждала того, что считала равным смерти – нового беспамятства.

– Таська, я приду и верну тебя, мы снова будем работать. Мы победим! – пообещала Лида вдогонку моему ускользавшему сознанию.

Я смотрела на окно: большой прямоугольник, окаймлённый по периметру солнечным светом. Свет слепил глаза, но не мерк, а расширялся, заполнял прямоугольник, пространство комнаты и поглощал меня. Я не заметила, как подошла к окну. Одна створка была настежь открыта. По ту сторону стоял, прислонясь плечом к раме, Николай Иванович, как он частенько стаивал у распахнутого окна кабинета, когда в высокогорном воздухе слишком ощущалась нехватка кислорода. Николай Иванович спокойно смотрел мне в глаза.

В прошлый раз, когда я вызывала его вместе с девчонками, мы не видели его, а только знали о его присутствии и его ответах. Тогда я чувствовала, как тяжело ему даётся и пребывание в новом мире, и возврат к общению с нами, живыми.

Сейчас бывший руководитель выглядел совсем неплохо и пообщаться был не прочь. Может, потому, что моя собственная душа витала на грани жизни.

– Как вы, Николай Иванович? Привыкли? Получше теперь?

Я не задавала вопросов вслух, потому и не давала себе труда додумывать чёткие формулировки. Мысль же моя была и так предельно ясна.

– Лучше, лучше. Но не сахар. До сахара мне ещё далеко.

– Много нагрешили?

Не та была ситуация, чтобы стесняться в выражениях. В пространстве между мирами вещи называют своими именами.

– Это не главное. Я не готовился к смерти.

– Неужели совсем не догадывались? Вы же сильно прихварывали, особенно в горах. Я могла бы, но не предупредила вас.

– Я знаю, почему не предупредила. Тут нет твоей вины. Да это ничего бы и не дало: медицина ещё лет сто не научится предотвращать сосудистые катастрофы.

– Но девчонки…

Он нетерпеливо отмахнулся.

– Не в этом дело. Надо всегда готовиться: хоть одним глазком туда заглядывать – осваиваться; ну и себя помнить – откуда, и кто ты есть, и зачем ты, на сей раз, здесь.

– Помнить себя – это мне теперь не светит, – невесело усмехнулась я. – Понять бы, за какое преступление расплачиваюсь, может, удалось бы справиться: отработала бы!

За что-то дано же мне такое тяжкое испытание, как потеря памяти, разума, воли.

– Видишь ли, испытания не каждому даются для отработки. Да, есть люди, которые исправляют свои ошибки… Ну, или накапливают новые. А некоторые проходят подготовку. Курсы усовершенствования. Твой случай… Так что готовься, соратница! Тут мы свою работу сделали, а впоследствии ещё потруднее будут задачи.

– Готовиться с покалеченными мозгами? Абсурд!

– А ты вспомни задания в Школе-лаборатории. Они же не казались тебе простыми.

– Было интересно. Больно не было. Страшно не… – Я мысленно улыбнулась. – Страшно иногда было. Всё равно интересно!.. А сейчас… Бессмысленный, тягостный простой!

– Всегда интересно. Не опускай руки, делай что можешь. Смысл прорисуется раньше или позже. Ну, вспомни экзамен с Гулякой! Ведь казалось тебе, что наваждению не будет конца.

– Помню. Но на самом деле тогда было так легко!

– Обрати внимание на эту фразу. Ты ещё много раз её произнесёшь.

Я не разобрала, чем сопровождалась его мысль: печальным состраданием или весёлой иронией.

– Так вот. Для тебя информация. От немцев против тебя работали одновременно три колдуна, чтобы нейтрализовать. Мощное чёрное колдовство. Такое воздействие не считывается, если не знать заранее. С сетью ты угадала, молодчина! Колдуны – тоже сеть, но куда хитрее.

– Вот теперь всё встало на места. А почему вы раньше не пришли, не сказали?

Я не упрекала – просто хотела понять.

– Вначале сам не знал. Я чувствовал, что тебя коснулась беда, но был почти в беспамятстве, как ты нынче. Помереть и сохранить сознание – это, знаешь ли, не всегда простое дело. Потом несколько прояснилось, я увидел, что происходит, но ты ж сама меня отрезала, помнишь? Обиделась, что плохо поговорил с вами тогда…

– Я не хотела тревожить. Не хотела вам навредить.

– Да ладно уж – обиделась! Ну ничего, не в этом дело. Они уже включились и не дали мне достучаться до тебя. Знаешь, девочка, это самое противное в бестелесности: ни лешего ни до кого не достучишься…

Я чувствовала его искреннее стремление помочь мне.

– А чем мне поможет знание про колдунов?

– Тебя держит в беспамятстве не только операция, тем менее – гипноз. Они по-прежнему держат тебя.

Я понимала: если бы он имел возможность что-то сделать с этим сам, то сделал бы. Поэтому просить его о помощи было бессмысленно – только расстраивать.

– Спасибо, Николай Иванович!

– Совершенно не за что. У меня остались долги перед тобой. Я стараюсь их вернуть.

– Какие?

– Пока рано тебе это узнать. Тебе сейчас не до этого. Кстати, вот тебе жизненная мудрость с того света: находясь здесь, куда труднее отрабатывать долги, нежели при жизни. Учти. Но я не хочу тащить свои ещё и в следующую. Всё, что получится, завершу тут. О главном, несмотря ни на что, удалось договориться: скоро родится девочка… Впрочем, тебе пока ни к чему все эти подробности.

– Значит, мы всё-таки живём много жизней?

– Неужели ты сомневалась?

– Тасечка моя, как ты?

Я сидела на полу под окном, прислонясь спиной к батарее и головой едва не упираясь в широкий мраморный подоконник. Лида, низко склонившись, держала мои щёки в ладонях и мягко раскачивала мне голову из стороны в сторону.

– Лида, отщёлкни щеколду. А то, если Гена придёт, рассвирепеет, что мы заперлись от него.

– Опять за старое, – вздохнула подружка. – Ну-ка, поднимайся.

Я покорно встала на ноги.

– Прости, дорогая, – сказала Лида и провела раскрытой ладонью на уровне моего лица.

Как я узнала много позже, Лида, увидев, что я опять впала в покорно-терпеливое отупение, сделала мне простейшее внушение: расстаться с Геннадием незамедлительно. А ведь прежде я считалась вовсе не гипнабельной!

Не помню, что и как я сказала Гене, когда тот вернулся. Он даже не поколотил меня напоследок. То ли Лида отловила его на подступах к дому и тоже сделала соответствующее внушение, то ли он к тому времени нашёл себе новую сожительницу, поинтереснее, а со мной оставался, как ему казалось, «из жалости».

Я и теперь не уверена, правильно ли поступила с нами Лида. Не зря же в огромной толпе на Красной площади Гена вычислил именно меня! Встретились два человека с калечной головой. Но за мной стояла мощная организация, меня подружки поддерживали. А майор мой был совсем один. Возможно, если бы отнестись к Геннадию терпеливо, он бы хоть частично восстановился.

Правда, для этого надо, чтобы человек сам стремился и старался. А он не прикладывал никаких видимых усилий, чтобы совладать с нервами и изменить поведение. Я не замечала, чтобы он сожалел о том, что вёл себя грубо, обидел, причинил боль.

И всё же: вдруг задача, поставленная судьбой, была выполнима, а я не решила её? Вдруг!

– Кирилл Сергеевич, мне необходимо поговорить с вами о Таисии.

– Слушаю, Лидия.

– Считаю: мы все причастны к тому, что с ней случилось, и обязаны нести ответственность за неё. Она остаётся нашим товарищем.

– Само собой. Но всё, что было намечено, сделано; курс реабилитации продолжается… Знаете, Лидия, я ведь ухожу с этой должности. Скоро!

В словах молодого начальника слышалось искреннее облегчение.

– Я ещё тогда понял, что совсем не гожусь, но считал, как и вы, что обязан позаботиться о Таисии. Теперь она, можно сказать, встала на ноги. Я уже несколько раз подавал рапорт. Вот наконец отпустили. Ухожу в другое управление начальником небольшого отдела. – Он радостно улыбнулся. – Возможно, мы ещё встретимся!

Лида выдавила из себя ответную улыбку. По правде, ей было безразлично, встретит ли она ещё раз на жизненном пути Кирилла Сергеевича или нет.

– Поздравляю вас. С повышением – не приходится, но – с исполнением желания! Но беда в том, Кирилл Сергеевич, что я тоже ухожу, как вы знаете. И уезжаю. Издалека я Тасе уже мало чем смогу помочь. И вы уже не будете иметь к ней прямого доступа. Мы должны успеть сделать всё необходимое сейчас.

– Не совсем понимаю вас. Что именно вы предлагаете сделать?

– Есть два аспекта проблемы: дом и работа. И там и там ей нужен чуткий присмотр.

Лида сама удивлялась, насколько сухими и казенными выходят из неё фразы, как она спокойна и уверенна. Вот и сказалась интенсивная подготовка последних двух лет! Она сейчас и в самой глубине души холодна и спокойна. Только рядом с бедной Тасей Лида чувствовала себя прежней: доброй, отзывчивой, нежно заботливой… Недавно съездила в гости к родителям – попрощаться перед долгой разлукой, но и атмосфера родного дома не вызвала такого сильного душевного отклика, как она ожидала…

– Начну с работы. Вы очень удачно устроили Тасю машинисткой к нам в Лабораторию. Она была у всех под рукой, на виду, все имели возможность ею заниматься: диагностировать, корректировать курс реабилитации. Но, как только вы уйдёте, здесь всё переменится. Новый начальник не захочет держать сотрудницу с нарушениями психики и… уволит – это в лучшем случае!

– Почему вы так мрачно настроены? Таисия очень хорошо работает, и со стороны почти не заметно…

– Вы забываете, Кирилл Сергеевич, что здесь у нас все знают Тасину историю, и её личное дело – здесь. Оно останется здесь навсегда. Поэтому я прошу вас: пожалуйста, найдите ей место где-то ещё. У вас же обширные связи! Нужно, чтобы был добрый, внимательный начальник.

Лида сама чувствовала, что вместо просьбы у неё получаются прямо-таки руководящие указания, что так разговаривать с собственным начальством, хоть и бывшим, невежливо, это форменная наглость. Но Кирилл Сергеевич принимал её тон как должное, поскольку признавал её непререкаемый авторитет в обсуждаемом вопросе. И ещё из-за неизбывного, незабываемого чувства вины перед Таисией.

– Нам нужен добрый, понимающий человек. Чтобы присматривал за ней и, главное, чтобы он помогал ей дальше развиваться.

– Развиваться? Лидия, вы полагаете, у неё ещё есть потенциал? То есть… Вы правда так считаете?

Глаза начальника засветились надеждой. Невозможно было не почувствовать хоть небольшой симпатии к человеку, который так искренне раскаивается в совершённой некогда роковой ошибке, ему лично ничего не стоившей, но искалечившей жизнь его подчинённой. Лида опять улыбнулась ему – менее скупо.

– Чистая правда, Кирилл Сергеевич: восстановление продолжается! Она скоро сможет гораздо больше, чем стучать на машинке. Делать реферативные обзоры немецких источников – это как минимум. Поверьте нам обеим!

– Отчего же? С радостью верю. Я подумаю, к кому обратиться, поищу.

– Нужен человек, которому вы сможете объяснить и про её травму, и про восстановление. Скажите, что он не прогадает, что она сделает больше других при правильном руководстве. Это же правда: Тася очень работоспособная. А теперь – ещё и патологически послушная. – Лида вздохнула.

Кириллу Сергеевичу наконец надоело слушать её указания.

– Лидия, с этим вопросом понятно. Я приблизительно представляю, что и кому скажу. Вас ещё беспокоило что-то… Дом?

– Да. Я вам уже докладывала: мужчина, к несчастью, не оправдал наших ожиданий… Мы с вами надеялись, что её вылечит счастье! Жалко, что она не забеременела. Ребёнок – такой стимул. Заботы заставили бы её как следует сосредоточиться… Ну, что делать! Может, снова повезёт. Но сейчас она останется совсем одна в квартире. Когда я уеду, за ней будет вообще некому присмотреть. Вроде она и сама неплохо справляется, но я боюсь. Как бы она не замкнулась, понимаете? Не ушла бы в себя. Если дом запустит – всё, покатится вниз…

– Вы же можете сделать ей долгосрочное внушение? Или нужна помощь? Можем обратиться к Михаилу Марковичу…

– Человеку жить на постоянных внушениях – всё равно что умирающему на камфаре.

– Что ж, предлагаете переселить её в коммуналку?

Лида тяжело вздохнула. Как можно желать такого родной подруге – переселения из отдельной квартиры в коммуналку?! Но она не находила варианта лучше.

– Да. Только люди чтоб очень спокойные, интеллигентные. Чтоб не обижали её, а то ещё хуже сделают.

Надо, чтобы у Таськи всё время был стимул оставаться в тонусе: и одеться, и прибраться, и пообщаться с кем-то, даже когда совсем не тянет.

– Хорошо бы не больше двух семей… Но и не меньше, пожалуй.

– Чтобы не осложнить дело сильной привязанностью к какой-то одной чужой семье? – догадался Кирилл Сергеевич.

А он молодец! Тоже развивается, растёт.

– Договорились, Лидия.

– Простите, Кирилл Сергеевич, у меня совсем наглая просьба. Но я… Я не смогу спокойно уйти иначе…

– Хотите от меня страшной клятвы?

Он совершенно не разозлился, и глаза у него стали такими грустными – как у щенка, которого ткнули мордочкой в его собственную лужу.

– Кирилл Сергеевич, не обижайтесь, пожалуйста, я прошу, я очень прошу: можно так сделать, чтобы все перемены совершились до моего отъезда? Я буду очень вам признательна!

Да, сомнений нет. Она командует своим начальником. Умело и легко. А чья у неё школа?! Было у кого научиться. И – да! – в этой школе её с ранней юности готовили как элиту элит. Она оправдает доверие!

А сейчас главное – устроить так, чтобы Тасечку не обижали. Обеспечить ей возможность дальнейшего восстановления. И Лида ещё поборется за подруженьку. Поборется, куда бы ни занесла судьба!..

Сразу после неудачной операции очень помогала Маргарита Андреевна. Она прижала к стенке нейрохирурга, пригвоздила направленным излучением тонкой энергии и заставила дать чёткое описание повреждений, которое он скрывал. По этому описанию нейропсихологи составили примерный план реабилитации. Поначалу все участвовали в работе с Тасей: учёным был интересен данный случай, а желание помочь девушке было искренним. Но после успехов, достигнутых в первые месяцы, процесс реабилитации застопорился.

То, что Женя с Лидой активно лечили подругу своими методами, никого не впечатлило: серьёзные учёные не верили в целительную силу нейроэнергетических воздействий. «Это вам не телепатия, не передача бесплотных мыслей – это организм, материя!» Серьёзные учёные сказали: «Будет прогресс – дайте знать!» – и отвернулись. Кирилл Сергеевич поддался их пессимистическому настрою, впал в отчаяние и больше ничего не пытался предпринять.

Маргарита Андреевна не забывала о судьбе Таси, справлялась о ней, но Марго уже сделала всё, что умела, чтобы победить тяготевший над девушкой злой рок, и приходилось только ждать, будет ли от её усилий хотя бы отдалённый результат.

Серафима ушла на фронт. Катя очень помогала Тасе по хозяйству, общалась, делала с ней упражнения.

К концу сорок четвёртого верная подруга Женька исчезла. Она внезапно вызвала Лиду на мысленный контакт, чего давным-давно не практиковали: есть же телефон, почта! Передала, что с ней долго не будет связи, но волноваться не следует. Когда появится возможность, она даст знать, однако до того может пройти и год, и больше.

Самым логичным было предположить, что Женьке предложили глубокий поиск, та, естественно, согласилась и приступила к интенсивной подготовке. Как в сказке про трёх сестёр, Лида, старшая, осталась последней «на выданье».

Даже мысленный контакт прервался полностью: подругу прикрыл хороший, профессиональный экран – не пробивать же. Как за годы войны мы продвинулись в нейроэнергетике! Подготовлены новые кадры, способные отлично работать. Лида не знакома с новыми коллегами, а те не знают её, все засекречены. Она со вздохом вспоминала давние-давние Тасины слова: «Нас мало. Так хочется, чтобы все знали друг друга и держались вместе!»

Ольгу Семёновну с большей частью её отряда перевели в другое ведомство. Виделись теперь редко, да и секретов друг другу не имели права выдавать, хотя кое-какими новыми методами нейроэнергетической практики делились. Маргарита Андреевна то и дело уезжала в командировки на освобождённые территории. Лида прекрасно понимала, с какой целью, но спрашивать об успехах и интересных находках было бесполезно.

И теперь только она почувствовала то же, что чувствовала Таська, готовясь идти в глубокий поиск: так хотелось бы, чтоб все коллеги и единомышленники не экранировались друг от друга, а держались вместе!

Ещё Лида вспоминала, как долго и слаженно они с девчонками хлюпали носами слякотной, безрадостной весной сорок второго, когда ушла в поиск Тася, а Николай Иванович очень ругал их за это, упорно делая вид, будто у самого не щемит сердце. Девчонки тогда, вспоминая Игоря, всплакнули не раз.

Но теперь не с кем было разделить горечь расставания с Женькой. Катя и Сима не имели права знать, они должны были ещё какое-то время считать, что Женя преподаёт в Школе, а потом – переведена на другую, более секретную работу – и только. Тасе – тем более не расскажешь. Слёзы перекипели где-то в груди, но так и не пролились.

Осталась у Лиды одна подружка, один-единственный по-настоящему близкий человечек, да только погружённый в тяжёлое, невозвратное забытьё. Осталась Лида наедине с бедой. И Лида решила вернуть Тасю прежнюю, здоровую и живую, во что бы то ни стало.

Однажды Лида ощутила слабое дуновение знакомой энергетики, когда меньше всего этого ожидала.

Ездила с Тасей гулять в парк. Трамвай весело звенел по улицам центра. Потом – окраина с целыми кварталами новостроек, на которых споро трудились привычные теперь глазу пленные немцы. Потом – огороды с капустой и картошкой в долине узкой речки. Тут увлечённо копошились москвичи: свои овощи – прекрасное дополнение к скупым послевоенным карточкам. А вот и круг – конечная остановка, и свежее дыхание леса.

Лида сама не знала, что потянуло её в дальний, неприметный уголок парка. Тут обнаружился небольшой дачный посёлок за простеньким, но сплошным деревянным забором. Видно только крыши дачных домиков и беседок, приятно пахнет дымом – не то от костра, не то от печки. Тася рядом с удовольствием втягивала носом этот знакомый с детства деревенский аромат. И вдруг Лиде показалось, что Женька тоже где-то рядом, что она вот-вот высунется из крошечного окошка дачной мансарды и весело помашет рукой. Скорее из озорства, нежели надеясь действительно попасть внутрь, Лида потащила Таську искать вход на территорию посёлка. Но вход терялся среди очередной стройки с пленными, которая, понятно, находилась под серьёзной охраной.

Впоследствии Лида упрямо совершила вторую попытку: съездила в парк одна, прислушалась к ощущениям. Опять ей померещилось близкое Женькино присутствие и дыхание знакомой – строгой и таинственной – энергетики. И сразу вслед за этим – жёсткое столкновение с экраном.

Что же это значит? Женька ещё не ушла? Или её поиск – другого рода?

Вот и с Женей стало как с Тасей: кажется, рядом, только дотронься, позови тихонько, но на зов никто не откликается, нет ответа на мысленное прикосновение.

И всё-таки даже едва различимый привет от подруги дарил какую-то надежду.

* * *

Когда настала Победа, радость и вовсе перекрыла беду.

Победа принесла Таське личное счастье в виде любимого мужчины. Подружка преобразилась и расцвела, а Лида поверила, что та пошла на поправку, что скоро её жизнь окончательно наладится. Лида тем сильнее хотела верить в это, что настал её черёд сдавать государственные экзамены и готовиться в дальнюю дорогу.

Тем временем Таськино счастье обернулось новой бедой. Зато Лида нащупала дорожку к её сознанию, сумела хотя бы ненадолго найти и вернуть к жизни Тасю настоящую! Теперь Лида не отступит. В какую даль ни занесла бы судьба, она издалека сделает всё возможное, чтобы восстановить память и сознание подруги в полном объёме!..

Добившись от Кирилла Сергеевича всего необходимого, Лида отправилась к человеку, который в последние годы был её главным наставником и настоящим руководителем.

– У меня к вам очень серьёзная просьба. Она касается Таисии. То, о чём я прошу, трудно будет осуществить, но я уверена, что вы поймёте, как это важно для неё. Да и для нас!

Этого человека, в отличие от Кирюши, она глубоко уважала – и как личность, и как профессионала, и как начальника. И всё же позволила себе говорить с ним решительно и нагло – как будто сама имела право командовать. И он поддался. Этот профессионал высшего уровня поддался! Он спросил:

– Что нужно сделать для Таисии?

Не «что вы хотите?», не «чем я могу помочь?». Внутренне он уже приготовился сделать всё, что в его власти, и чуть больше!

– Спустя время… долгое – вероятно, несколько лет – нужно будет организовать мне встречу с Тасей. На этой встрече я постараюсь вернуть ей сознание в полном объёме. Она сможет вспомнить свою прежнюю жизнь без риска сойти с ума, она вернётся к полноценной жизни. Надеюсь, что и к работе. Я дам сигнал, когда буду уверена, что пора.

– Хорошо, что вы не опустили рук, Лида! На вас вся надежда. Постарайтесь! И давайте обсудим, какие варианты обеспечения вашей встречи вы предлагаете.

Есть! Получилось. Через долгие годы он или его преемник устроит подругам встречу по команде от Лидии.

Лида без зазрения совести применила новейший метод гипноза: внушение делается не прямо, а незаметно встраивается в обычную беседу. Дополнительно она врубила хороший энергетический поток. Метод непрямого внушения не освоил ещё и сам Михаил Маркович, хотя реферативное переложение соответствующих американских публикаций брал в секретной библиотеке прямо перед Лидой. А у неё, что называется, пошло. И всё-таки одним гипнозом, без ключа, она не расколола бы железного профессионала. Но, на удачу, ключ у неё был! Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Наблюдательность, плюс догадливость, плюс чтение мыслей с беззастенчивым взломом непрофессионально поставленных экранов – в результате Лида знает, что этот человек готов заботиться о Таське, как о родной, да и о самой Лиде, и о Женьке. Он считает себя ответственным за то, что девчонки слишком рано «осиротели». Как всякий человек, наделённый совестью, он преувеличивает собственную роль в преждевременной смерти друга. Лида могла бы поговорить с ним с глазу на глаз и снять большую часть груза с его души. Но такая благотворительность противоречила её собственным интересам, а в первую очередь – интересам Таси…

Лида с удивлением сознавала, что за годы спецподготовки стала расчётлива и цинична. Может, это наносное, чуждое её натуре? Нет. Спецподготовка – штука тонкая. Она не насилует натуру, а проявляет дремавшие возможности и склонности.

Этот человек сам учил её действовать решительно и безжалостно, если есть высокая цель. А чтобы совесть была спокойна, всегда оставлять тому, с кем играешь, свободный выбор. Всегда! Можешь надавить на все слабые места – оптом и в розницу, – но не насилуй. Пусть у человека всегда остаётся шанс обратить свою слабость в силу. Даже гипноз человек способен преодолеть, если у него есть твёрдые убеждения или сильные чувства, противоречащие содержанию внушения…

Правда, её учили быть жёсткой и хитрой с врагом. А со своими надо оставаться собой – быть доброй, быть искренней, сочувствовать, понимать и заботиться – одним словом, любить. Лида и любила! Только новому шефу не повезло: бывшего она любила больше, а Таська больше нуждалась в её заботе.

– Тасенька, я скажу тебе сейчас одну вещь. Это сложная ситуация. Но мы её переживём. Я уже знаю, что нужно делать.

Она тянула, стараясь подготовить меня, а я уже догадывалась, что она хочет сказать, но ещё надеялась, что ошибаюсь.

– Я уезжаю. Надолго. Я пришла в последний раз. Но буду лечить тебя на расстоянии. Я продумала систему…

Сердце оборвалось, а сознание продолжало балансировать на самом краю бездонной пропасти отчаяния. Только благодаря тому, что находилась в мощном потоке, я выдержала удар. И хотя для меня так называемый «отъезд» Лиды – катастрофа, для неё это – хорошо и правильно. Наконец-то она займётся в полную силу тем, к чему так долго готовилась! Мне ли не знать, какое это счастье – несмотря на все опасности и тяжкий труд?!

– Я поняла, Лидок. Удачи тебе! Пусть у тебя всё получается!

– Спасибо, родная.

Могла ли Лида отказаться? Безусловно. Это – всегда добровольно. Но отказаться от этого – значит отказаться от своей судьбы.

– На расстоянии я больше не смогу возвращать тебя. Но я буду тебя лечить.

Лида торопилась: её силы стремительно таяли. В прошлый раз она сумела продержать меня гораздо дольше. Значит, не успела восстановиться. Мало проку, если она будет возвращать меня раз в месяц минут на пятнадцать, а всё остальное время не сможет и рук поднять, чтобы заставить рассечённые нейронные связи прорасти. Если они не восстановятся, всё моё существование – моё настоящее существование! – будет полностью зависеть от подруги. Как ни больно признавать, но это – не дело. Я обязана отпустить её.

Тем более что о самом главном мы уже успели условиться: Лида посоветуется с нашими учителями и попросит их помочь снять с меня проклятие колдунов.

Сегодня Лида вторично соединила разлучённые части моего мозга огненным мостом, я первым делом рассказала ей, о чём поведал мне наш бывший руководитель. Все силы Лиды уходили на то, чтобы удерживать мост, а у меня собственных сил не было. Мы постарались хоть что-то прояснить, но время нашей совместной работы быстро истекло.

– Тася, слушай внимательно. Два раза в неделю у нас с тобой сеанс связи. В девять часов вечера для тебя – не рано?

– Я подстроюсь. Лишь бы тебе удобно…

– Я рассчитала. Оптимально. Один сеанс – основной, другой – подстраховочный. Чтобы в общей сложности получалось не реже раза в неделю. Эти два часа в неделю твоя задача – сама понимаешь какая.

Конечно. Остаться одной, в покое, не занимать ничем мысли, руки-ноги не скрещивать. Только я это сейчас понимаю, но спустя пять минут огненный обруч Лидиных рук погаснет, и я забуду наш разговор напрочь.

– Чтобы ты помнила, я сделаю тебе маленькое внушение. Потом… Тася, прости…

– Одним больше, одним меньше… – Я вздохнула.

Даже от любящей подруги, которая ради меня же старается, принимать лишние внушения в свою бедную, пустую голову не хотелось.

– Таськ, надо!.. Ну хорошо. Давай сама. Пока я держу ещё. Давай, только быстрее!

– Мне бы ключ, – сказала я растерянно, лихорадочно подбирая формулу.

– Вот. Я всё равно собиралась тебе отдать. Ой, не сейчас. Потом сниму с руки. Возьмёшь мои часики, хорошо?

Ещё бы! Прекрасно! Идеальное напоминание и о Лиде, и обо всём, что скрыто теперь от моего повседневного сознания, и об условленном времени.

– Включи в формулу: носить не снимая!

– Лид, а если встанут? Как я их отдам в починку?!

Но, в конце концов, мы быстро сочинили ёмкую формулу.

– Я потом ещё раз повторю её тебе, – обещала подруга. – Таська, ты вернёшься!

Её руки бессильно соскользнули с моей головы.

Я ожидала, что снова, как в первый раз, переходя к сумеречному существованию, попаду в пространство между мирами и встречу там кого-нибудь из близких и дорогих мне людей. Однако тёмное забытьё незаметно и стремительно поглотило сознание…

И стало оно частично рассеиваться лишь на один час в неделю. Час, когда я, вернувшись с работы, поужинав уже и уютно устроившись в своей комнате на диване с книгой, внезапно смотрела на свои маленькие наручные часы, откладывала книгу, гасила свет – и открывалась навстречу невесть откуда возникавшему радостному чувству полноты и осмысленности жизни. За окном мерцали ночные фонари или догорали отблески позднего летнего заката, качало ветвями дерево, стучали шаги редких прохожих, порой нарастал и исчезал гул автомобильного мотора, в открытую форточку врывался прохладный воздух, перемешанный с запахами листвы и бензина.

Спустя час такого молчаливого, неподвижного отдыха я чувствовала прилив сил и обнаруживала необычайную ясность мысли…

Часть девятая

Хроники пленённой памяти

Такой шумной и людной, какой она стала сразу после войны, я не видела Москву прежде. Откуда ни возьмись появилось огромное количество детей всех возрастов, но особенно – малышей. В выходной, бывало, все лавочки на бульваре заняты: мамаши с колясками присели отдохнуть и поболтать. Карапузы, как горох, горстками сыплются под ногами, ковыляя по своим детским делам, машут лопатками, сражаются на воздушных шариках. И детский смех, и ор, и неразборчивый лепет малышни между собой, и звонкие «Почему?», «Не хочу!», счастливые лица матерей, и самозабвенное участие в детских забавах отцов – всё создавало праздничную атмосферу, приподнятое настроение. Как апрельская капель служит верной приметой весны, так звон детворы казался приметой мирной жизни, которая, после всех перенесённых тягот и страданий, будет – и уже становится – по-новому счастливой.

Гомон бульваров контрастировал с сонной тишиной переулков, и было хорошо переходить от одного состояния к другому и наоборот, а иной раз – окунаться в совершенно иной ритм и симфонический размах проспектов и площадей. Но и тут свою звонкую мелодию выводили детские голоса.

Моё внимание почему-то особенно привлекла из тысяч одна красивая парочка: всегда нарядная, интересная, весёлая и спокойная мама с хорошенькой малышкой. Я часто встречала их то у нас в переулках, то на Гоголевском бульваре. Крошечная девчушка, видимо, родилась весной сорок шестого, то есть была настоящим ребёнком Победы. Черноглазая, живая, требовательная. Чем дальше, тем больше я находила в этой незнакомой девочке черт, казавшихся необъяснимо знакомыми: упрямство, настойчивость, решительность, неподражаемая способность задирать нос, как будто она лучше всех. Кого напоминает мне этот чужой ребёнок, я не смогла бы сказать даже примерно, а из собственного детства всплывало странное, полузабытое словечко «пыня»…

Переулок был почти пуст: голуби, воробьи, весеннее солнце да идущая навстречу пара – офицер об руку с молодой женщиной. На женщине было эффектное светлое платье со вшитым широким поясом и летящей юбкой. Красивая пара: оба – стройные, спортивного сложения. Женщина шла знакомой лёгкой и гордой походкой – та самая мама маленькой черноглазой девочки, за которой я порой робко наблюдаю со стороны! А вот её мужа я увидела впервые. На кителе издали выделялся среди других наград орден Красной Звезды. Судя по всему, пара возвращалась из гостей или с какого-то торжественного мероприятия. Они оживлённо беседовали, улыбаясь друг другу. У обоих в глазах – весёлые искорки. Или не впервые я увидела этого майора медицинской службы? Мы уже почти поравнялись, и я разглядела у его супруги приколотую к нарядному платью медаль «За оборону Москвы». Две пары глаз на миг встретились с моими. Мне досталось, словно брызг шампанского, их задорного веселья.

Мы разминулись, и я услышала уже за спиной:

– Знакомое лицо! Где-то я встречал эту девочку.

– Где же, интересно? – насмешливо спросила женщина.

– В Забайкалье? – предположил мужчина. – Ты не помнишь её?

– Я прекрасно помню! Она живёт то ли в Малом Власьевском, то ли в Гагаринском. Каждый день ходим по одной улице. Забайкалье!

Она, подняв руку, шутливо шлёпнула мужа по лбу.

По идее, я не могла слышать разговор людей, с которыми только что разминулась, идя в противоположную сторону. Тем более не могла их видеть. Но я слышала и видела.

Тогда я ещё очень слабо держала себя в руках и могла от случая к случаю поступать под влиянием внезапного внутреннего импульса, не сообразуясь с приличиями. Так и произошло на сей раз. Незаметно для самой себя я, как выяснилось, повернула и пошла вслед за супругами, не соображая, что делаю и зачем.

– Всё, муженёк, хватит заглядываться на «забайкальских» девушек! У тебя законная жена рядом – и дочь!

Она говорила с той спокойной иронией, на какую способны только женщины, знающие о своей неотразимой привлекательности. Слабые мужчины, услышав подобные интонации, взвиваются до потолка, а сильные, уверенные в себе так же спокойно отшучиваются.

Доктор теснее прижал к себе локоть супруги, быстро наклонившись, что-то тихо-тихо проговорил и поцеловал ту в висок. Засмеявшись, она воскликнула:

– Перестань: неловко!

Сейчас и сама с трудом верю: так ещё недавно неприлично было мужу в общественном месте поцеловать жену…

Я, наконец, пришла в себя и шмыгнула в дверь булочной, чтобы не быть уличённой в подглядывании.

В эту весёлую и красивую пару, пронесшую нежность друг к другу сквозь все превратности военных лет, я влюбилась с первого взгляда. Получилось, что я всей душой тянусь к семье абсолютно чужих мне и вовсе не знакомых со мной людей. Я не задумывалась над такими странными вещами, а принимала их как есть…

Удобно восстанавливать в памяти отрезки жизни, насыщенные событиями. Порой неприятно, порой – трудно, но события цепляются одно за другое, выстраиваясь в логическую цепочку. Если же изо дня в день не происходит ничего нового, и год за годом бегут привычной чередой, то как знать, что же в этом однообразии было по-настоящему важно, а что – второстепенно?

Мне очень повезло с неожиданным переводом в Главный штаб военно-морских сил!

Нечего говорить о том, что вместе со скромными погонами я получила хорошее довольствие, в том числе денежное.

Мне второй раз в жизни удивительно повезло с начальником. Фёдор Анатольевич – в прошлом командир корабля, участник полярных экспедиций – был человеком не только выдержанным и интеллигентным, но ещё по-настоящему добрым и отзывчивым. Ко мне у него вообще с самого начала сложилось особенно мягкое и заботливое отношение. Среди его подчинённых я была единственной женщиной, тем более – совсем юной. Считалось, что наше подразделение занимается военно-морской историей, при этом те тексты, которые я печатала и реферировала, были частенько посвящены, скажем так, истории довольно свежей.

Меня взяли делопроизводителем, благодаря знанию немецкого языка и клавиатуры. Скоро меня командировали на курсы английского для сотрудников Главного штаба. После немецкого английский язык пошёл у меня как по маслу; освоила я и английскую раскладку клавиатуры. Труднее было освоить специфичную флотскую терминологию, в том числе связанную с техникой – судами, оборудованием, вооружением, но по мере работы она усваивалась сама собой.

Начальник стал давать мне поручения по переводу текстов. Позднее я стала самостоятельно реферировать иностранные источники по заданной тематике. Можно сказать, что совместные усилия всех, кто помогал мне вернуться в строй, сделали невозможное: интеллект восстановился почти полностью. Но происходило это постепенно, не сразу.

Вот чего, увы, не удалось перебороть – это эмоциональной вялости и как бы заторможенности всей душевной жизни. Работоспособность и усидчивость мои по-прежнему опирались на внешние факторы, на прямое указание: «Сделай это тщательно; сиди, пока не закончишь; постарайся». Собственные ожидания от жизни, собственные желания оставались для меня недостижимой и непостижимой роскошью. Я могла зайти в кулинарию за котлетами, а выйти с винегретом, потому что продавщица сказала: «Возьмите – он сегодня исключительно вкусный!» – и я забывала, что вовсе не люблю винегрет, и переставала думать о том, чего же хотела бы сама.

Впрочем, внешне мои странности почти не были заметны, поэтому находились люди, которым я нравилась. Точнее, мужчины, которые, похоже, влюблялись в меня не на шутку. Только я и эту увлекательную сторону жизни прохлопала!

Время послевоенное. Непривычная для всех ситуация: мужчин меньше, чем женщин. В войну было ещё хуже, но казалось, что это – временно. Теперь же пришлось как-то осваиваться с новой реальностью. Выжившие вернулись к тем, кто их ждал, а иные привезли с собой новых подруг. Ясно, что и множество женщин унесла война. И всё же, всё же… Впервые молодые женщины и девушки стали нервно оглядываться по сторонам и считать свои пролетающие года.

Мне же повезло работать в учреждении, которое многие из женщин сочли бы лучшим местом на Земле. В Главном штабе ВМС женщин гораздо меньше, чем мужчин, и даже значительно меньше, чем в Генштабе! А какие мужчины рядом: герои, фронтовики, отважные, решительные, ответственные, раненые, много раз смотревшие в самые зрачки смерти! Только мне, дурочке, такое окружение казалось обычным и вполне естественным. Правду сказать, среди всего сонма увешанных орденами и медалями бравых моряков свободными по разным причинам, порой – трагическим, оставались единицы. И всё же они были!

Мне ещё не исполнилось двадцати, я ещё не ходила в секретку реферировать иностранные источники, а вовсю стучала на машинке в приёмной начальника, когда стали появляться люди, которым то и дело что-то от него требовалось. Приходили они в заведомо неудачное время и подолгу ожидали в приёмной, где я сидела, исполняя обязанности секретаря. Девушка с нормальными мозгами всё поняла бы правильно и извлекла бы из ситуации всю возможную пользу и удовольствие…

Что я представляла собой в те годы?

Молоденькая, худенькая и стройная, в хорошо подогнанной чёрной форме. Свои русые волосы пепельного оттенка, тонкие и непослушные, я, намучившись со стрижками, отпустила и стала собирать в пучок на затылке, что в сочетании с юным лицом обычно смотрится мило, хотя простит, и лишь значительно позже начинает старить.

Тихая, робкая речь и странно потерянный взгляд, создающий иллюзию существа нежного, ранимого, беззащитного и загадочного. Я и правда была беззащитна, однако по причине психического увечья, а не тонкой душевной организации, как казалось многим со стороны. Я была молчалива, односложно отвечала на вопросы, не проявляла инициативы и, не поднимая головы, барабанила по клавишам, едва беседа угасала.

Наверное, за таким блёклым фасадом было удобно вообразить любую девушку, девушку мечты. А может, люди ощущали во мне ту силу, от которой моё собственное сознание оставалось отрезанным…

– Здравствуйте, милая Тая, как вы поживаете? Вы завалены бумагами по самый кончик носа. Придётся попенять Фёдору Анатольевичу: зачем он эксплуатирует детский труд?

Визиты этого гостя были мне по-настоящему приятны. Я даже позволяла себе оторваться от работы, чтобы немного поболтать с ним, заварить ему крепкого чая. Он лишь с недавних пор служил в Главном штабе, но занял сразу крупную должность в аппарате разведки и успел сдружиться с моим начальником. Высоченный, широкоплечий, с отличной выправкой и по-мужски красивым лицом. Капитану второго ранга Ясеновому было лет сорок. Насколько было известно, верность семье он пронёс сквозь всю войну. Как к мужчине я к нему вовсе не относилась – только как к старшему товарищу, весёлому собеседнику и доброму другу, способному всегда поднять настроение. А он, кажется, относился ко мне как к экзотическому цветку – притягательному и хрупкому: полюбуйся, да не трогай!

– Опять вы за своё, Тая! Нельзя так много стучать по клавишам: ещё, чего доброго, сотрёте свои нежные пальчики по самую ладошку!

Невозможно было не развеселиться, хоть я и туговато понимала юмор.

– Лучше сядьте напротив, налейте и себе чаю и расскажите, как дела у моего друга и скоро ли он вернётся.

Выбора у меня не было: прямым приказам я могла только подчиняться, но в данном случае делала это охотно.

Ясеновый никогда не преподносил мне подарков – ни букетов, ни конфет. А в разговоре никогда не скатывался на снисходительный тон, с каким обычно обращаются к секретаршам, хоть бы и называющимся делопроизводителями, хоть бы и носящим на плечах мичманские погоны.

Выпив с ним чаю, я вернулась к своим занятиям, а Ясеновый развалился на стуле за моей спиной, вытянув длинные ноги. Венский стул под его массивной фигурой жалобно потрескивал. Капитан второго ранга твёрдо вознамерился дожидаться возвращения моего начальника здесь, хотя телефонные аппараты стояли на каждом начальственном столе, и в любой момент можно было созвониться, чтобы договориться о встрече. Товарищ Ясеновый скрашивал мою однообразную работу всякими забавными репликами. Мне было комфортно и спокойно в его присутствии, как за каменной стеной.

– Товарищ капитан второго ранга, разрешите обратиться к мичману!

Это заглянул в приёмную мой большой друг и настоящий ухажёр – Лёня Конопатов. Лёня тоже не приносит мне на работе ни подарков, ни цветов, однако отношения своего не скрывает. Наоборот, ему важно всячески подчеркнуть, что я – его девушка. Нависнув над моей пишущей машинкой, он ведёт со мной длительные беседы на отвлечённые темы. Мой начальник не сопротивляется, так как знает, что я всё равно всю порученную работу сделаю в срок и качественно. А Лёнин начальник не в курсе. Или делает вид, что не в курсе, где задерживается его подчинённый. Тем более что Лёня в своём отделе информации на прекрасном счету.

Мы часто ходим куда-нибудь вместе – в кино, на танцы в парках. В сопровождении старшего лейтенанта я, наконец, знакомлюсь с московскими музеями, хотя мы оба, если честно, скучаем в этих залах, набитых картинами и предметами старины, и слегка позевываем, однако дисциплинированно осматриваем экспозиции от начала до конца. Освободившись, мы радостно бежим есть мороженое на бульваре или в кафе – пить чай с пирожными. Лёня иногда достаёт билеты в хорошие театры и на изумительные эстрадные концерты.

Лёня лет на пять старше. Он – фронтовик и герой. Он совсем юным ушёл в бой прямо из мореходного училища, воевал на Черноморском флоте. Он любит повторять, что песня про одессита Мишку очень хорошая и вся, как есть, достоверная, но в ней допущена одна досадная ошибка: надо петь «одессит Лёнька», потому что от первого до последнего слова написано там про него, про его военную судьбу. Тогда многие так относились к военным песням, кинолентам про войну, стихам – как к чему-то глубоко личному.

Леонид прихрамывает, но о ранениях говорить наотрез отказывается. Он даже танцевать научился так ловко, что хромота почти не заметна… Впрочем, если глаза в глаза – со мной кто хочешь станцевал бы, не сбиваясь, потому что слышать и следовать я умела…

– Разрешаю.

Голос старшего по званию неожиданно стал ледяным.

Пока Леонид назначал мне очередную встречу в нерабочее время, вернулся Фёдор Анатольевич и тихо увёл своего приятеля в кабинет, деликатно не обратив внимания на мои шашни с молодым офицером, молодцевато вытянувшимся перед ним в струнку.

Лёня расспрашивал меня о детстве, о родных и невольно заставил многое припомнить. Но когда подбирался к войне, обстоятельствам переезда в Москву, когда спрашивал, что же сталось с моими близкими во время войны, на меня находило отупение чувств и мыслей. Всплывали смутные впечатления: будто мать простудилась во время работы на сооружении оборонительных линий Москвы и умерла от скоротечной чахотки, а бабушка тоже почему-то была со мной тут, в Москве, тоже надорвалась на земельных работах и умерла, а отец, наверное, умер от голода зимой в оккупированной немцами деревне, а я всю войну прожила, ничего не делая, под покровительством доброго пожилого соседа по коммуналке, человека со связями, и не знала нужды. Впечатлений этих не хотелось ворошить.

Лёня решил, что я слишком глубоко переживаю свои утраты и скрываю чувства, потому что мне так легче. Поэтому он перестал приставать с расспросами о военном периоде моей жизни, но много раз уговаривал меня съездить в родную деревню: «Ты же ничего точно не знаешь. А вдруг отец жив? Так бывает». Я отнекивалась, что не найду, что деревню наверняка сожгли немцы, и она перестала существовать. Не помня про свои настоящие, глубоко засекреченные имя и фамилию, я тем не менее знала твёрдо: ворошить прошлое нельзя.

Лёня не хотел мириться с моими пораженческими настроениями. «Боишься одна – давай я поеду с тобой!» Он рассказал для примера о трагической судьбе родного дяди, который был лётчиком и пропал без вести. Лёня нашёл сослуживцев дяди, и те рассказали, что этот храбрый человек всё время лез в самое пекло, и было заметно со стороны, как он искал смерти, потому что был уверен, что вся его семья погибла при артобстреле во время боёв за Одессу. Да только дети его и жена остались целы…

Весной Лёня стал приносить мне на свидания крепенькие букетики крошечных подснежников. Я сначала радовалась, но потом плакала, наблюдая, как цветочки вянут прямо у меня в руках. Тогда мой ухажёр стал приносить букетик, заботливо завёрнутый в мокрую чистую тряпочку. Непрезентабельно и смешно со стороны, но я была счастлива, что могу донести цветы до дому живыми и здоровыми, а там они простоят в вазочке ещё несколько дней.

– Ты так хорошо придумал! – Я робко улыбнулась.

В тот период я неизменно улыбалась робко и осторожно, потому что не была уверена, уместно ли это в данный момент и вообще можно ли.

– Это не я, – признался друг. – У меня есть знакомая цветочница – очень добрая женщина. Она и придумала, как помочь твоей беде.

Из-за активной культурной жизни мне пришлось разнообразить гардероб: покупать блузки, юбки, платья. Каждый раз при выборе с меня сходило семь потов. Я была готова скупить в магазине весь отдел или уйти вовсе ни с чем, но всё же делала выбор, незаметно тренируя волю.

Леонид всегда провожал меня вечерами до дома, но ни разу даже не пытался попасть в гости. Это создавало мне рядом с ним ощущение полной свободы и безопасности. По улице мы всегда ходили об руку – вот и всё.

Но однажды бархатным августовским вечером в плохо освещённой аллее у танцплощадки Лёня обнял меня за плечи, неловко прижал к себе и порывисто поцеловал в губы. Я оторопела. Развивая успех молниеносного наступления, Леонид снова наклонился и решительно впился в мои губы.

Я вскрикнула с ужасом и отвращением и толкнула мужчину в грудь изо всех сил. Мой друг едва устоял на ногах, выпрямился. На фоне чёрной глубины парка белели его рубашка и лицо. Оно исказилось гримасой такой жестокой, злой обиды, что я сжалась в комок: сейчас ударит! Его глаза стали огромными и чёрными.

Лёня не ударил меня. Он, прошептав какое-то ругательство, развернулся на каблуках, вновь при этом пошатнулся и убежал в душную, предгрозовую ночь.

Я с облегчением перевела дух.

Леонид не вернулся, чтобы попытаться объясниться. На работе он больше не заходил в отдел и устраивал так, чтоб даже в коридорах, столовой и прочих общественных пространствах со мной не встречаться. Он будто исчез. А спустя где-то год я случайно узнала, что старший лейтенант поступил в академию.

Я не скучала. Я даже не вспоминала. Всего однажды ощутить направленную на меня ярость мужчины оказалось достаточно, чтобы перестать числить его своим другом.

Я не анализировала собственных чувств. Теперь-то очевидно: травма отношений с Геннадием оказалась слишком глубока. Любое интимное прикосновение, тем более столь напористое, казалось мне, влекло за собой ужас и боль.

И всё же Леонид своим поступком сделал мне роскошный подарок! Впервые после операции я дала отпор решительному действию, определённо читавшемуся как приказ! Какая-то новая связка пробилась и закрепилась в мозгу. Тропка к обретению самостоятельности, к возвращению из плена.

Вскоре после того случая я по собственной инициативе сделала аналитическую выжимку из подборки исторических справок, что дали мне на печать. Мне просто вдруг показалось, что масса сведений и слов складывается в систему, которую можно изложить кратко, обобщённо. Показала начальнику: не пригодится ли? Тот одобрил и стал поручать мне реферирование иностранных источников в секретной библиотеке по темам, которые сам задавал.

Я получила, таким образом, отличное упражнение для мозгов, но стала много времени проводить в тёмной секретке, где каждый сидит за отдельным столом и не принято подходить друг к дружке, чтобы поболтать.

Мои возвращения на привычное рабочее место в приёмной начальника кое-кто воспринимал теперь как праздник. После того как наш с Лёней разрыв стал очевиден, товарищ Ясеновый приходил весёлый, довольный, шутил больше обычного.

Минус во всей истории с Леонидом был лишь тот, что он – с досады, видно, – постарался в определённых кругах представить меня взбалмошной недотрогой. Другие теперь взирали на меня со стороны с любопытством и опаской, но сойтись поближе не рисковали…

Поразительно, как всё же легко я тогда вычеркнула Леонида из сознания и памяти! А в сердце он, бедняга, похоже, не успел запечатлеться. Только сейчас мне стало интересно и важно понять, почему он так разозлился тогда, почему убежал, ничегошеньки не попытавшись выяснить и исправить. Долго я ломала голову. Но ответ прост и лежит на поверхности. Его ранения!

Уверена: он скрывал под формой и бравой выправкой серьёзное увечье. Может, он ходил и танцевал на протезах, как Маресьев, а может, что-то другое, как он считал, обезображивало его тело. Лёня был так молод! Его внезапная порывистость, его неловкий напор были, конечно же, следствием неопытности, ещё совсем мальчишеской, и мужского, тяжёлого страха. Он больше смерти боялся, что женщина, узнав его таким, как есть, с отвращением оттолкнёт. Что я и сделала. Да, я не успела увидеть его без одежды. Но он же не знал: а вдруг я давно разгадала его тайну, а вдруг сама мысль о близости с увечным так страшно противна мне?!

Если бы я сама не была калекой, я, конечно же, нашла бы возможность повстречаться с обиженным Леонидом вновь, уговорила бы объясниться, догадалась бы частично приоткрыть причину своего страха. Но мне в прямом смысле не хватило на это мозгов.

Беда, что сквозь боль собственных ран ни один из нас не сумел разглядеть и почувствовать другого. Беда! Надеюсь, что я осталась единственным разочарованием в жизни Леонида, что теперь он счастлив!

После того как я лишилась ухажёра, с которым проводила свободное время, у меня вошло в привычку возвращаться с работы домой пешком в любую погоду – по возможности разными маршрутами, а также совершать многочасовые прогулки по воскресеньям. Я исходила весь центр в пределах Садового кольца. Как правило, без определённой цели и плана – куда ноги несли.

Я придумала себе собеседника. Точнее, молчаливого, но надёжного спутника моих прогулок по городу. Представляла, будто рядом шагает мой добрый покровитель – тот самый пожилой сосед по коммуналке военной поры, – любитель и знаток московской старины, который помог мне выжить, благодаря которому я получала продуктовые карточки в достатке, могла не работать, да и учёбой себя не утруждала. Добрый сосед имел влияние и связи. Он жалел сироту, и я ни в чём не нуждалась – совершенно незаслуженно, как теперь можно оценить. Ближе к концу войны он устроил меня учиться на машинистку, а потом пристроил работать в штаб ВМС…

Опять затягивает меня в зыбкое болото этой унылой легенды о собственной «никчёмной» юности! Она так живуча, хотя является всего лишь прикрытием подлинной сущности событий.

Немотивированная апатия, отсутствие чётко выраженных, сильных эмоциональных переживаний хоть по какому-нибудь поводу, равнодушие к судьбе близких людей и их смертям могли бы быть признаком серьёзного психического заболевания. Не в мою пользу свидетельствует трудноуловимая странность в моём поведении – такая, будто я то чуточку чокнутая, то нормальная, то заторможенная, то скорая, то сообразительная, то бестолковая; странность, которую я и сама ощущаю и с которой до сих пор не могу сладить.

Однако в моём случае блёклая история явилась тем убогим объяснением, которое сумел создать покалеченный разум, чтобы заполнить пустоту на месте вычеркнутых из памяти лет…

Я даже не сочинила имени своему «соседу по коммуналке», «благодетелю» военных лет. Но во время прогулок смутный образ оживал.

Мой придуманный спутник как будто бы имел возможность видеть город моими глазами. В своих путешествиях я не чувствовала одиночества, поскольку мысленно рассказывала: «Смотрите, театр Вахтангова отстроили заново. Да-да, я знаю, что до того, как попала бомба, он был совсем другим! А теперь вон какой станет торжественный и солидный… Вот фасады приводят в порядок. Смотрите, покрасили дома даже в переулках – как стало нарядно и весело!.. Допожар-ный крошечный особняк-старичок. Пережил войну, и его теперь тоже подновили… Лифт! Лифтовую шахту прямо снаружи приделывают к дому. То-то удобно станет жителям подниматься на верхние этажи! Аляписто снаружи? Да ну! Интересно, необычно!.. Смотрите, купола кремлёвских соборов наконец золотят. Как они засверкали на солнце! Рубиновая звезда и рядом золотой купол – красиво… А у Смоленки целый квартал порушили, чтобы строить высотку. Жалко, правда?.. Но здание выходит красивое, величественное. Специально приехала на Воробьёвы горы – поближе посмотреть на будущий университет. Он тоже почти готов. Как вверх глянешь – дух захватывает! Отсюда видно, как поднимаются другие высотки. Похожи на горные вершины, только снега не хватает. Вся Москва как на ладони. Хороша, родная! А теперь куда? Смотреть новые дома на набережной? Они – с картинами по фасадам, с лепниной, с мозаикой. Нет? Нырнём обратно в переулки?.. Здесь тихо. Как тихо течёт здесь время…»

Я чувствовала себя даже обязанной регулярно ходить по улицам и во все глаза смотреть на то, что могло бы заинтересовать моего безответного собеседника.

Девчушка из арбатских переулков подросла. Я иной раз встречала её в тихом зелёном дворе, куда заходила, чтобы посидеть на лавочке, спокойно погреться на солнышке после долгой прогулки. Девочка то чинно шла с бабушкой, то играла в ребячьей компании. Редко я видела отца девочки, который поздно возвращался со службы, а мать приходила с работы рано и тогда сама вела дочку гулять.

Однажды мне приснился сон. Залитый солнцем двор пуст. Только я и черноглазая девочка – ей тогда было лет пять – прямо передо мной.

– Можно, я стану твоей сестрой? – спрашиваю я.

Со всей ядовитой вредностью, отпущенной сполна некоторым маленьким девочкам, вовсе не злым по натуре, та, склонив голову набок, отвечает односложно и твёрдо:

– Нет!

Впоследствии этот сон повторялся с вариациями. Девочка взрослела. Мои интонации становились всё более умоляющими, а девчонка отвечала по-прежнему категорично: «Нет!» В реальности ни братьев, ни сестёр у неё не появилось, и она, возможно, ценила уникальность собственного положения в семье. Сон заканчивался тем, что я молча опускала голову…

Так, живя круглой сиротой, я мечтала присвоить чужую семью.

Вокруг происходили события, которые меняли судьбы советских людей, страны и мира. Но мимо моего сознания всё это проскальзывало как бы по касательной.

Смерть Сталина, которая для многих знакомых мне людей стала глубоким личным горем, я восприняла так, как будто это произошло уже давно, и я уж давно знала об этом и давно пережила утрату.

Сколько раз за десять лет сменились название организации, в которой я работала, и ведомство, к которому она относилась, – не сосчитаю! Мы побывали Морским генштабом при Военно-морском министерстве, пережили объединение Военного и Военно-морского министерств и новое формирование Военно-морских сил во главе с Главным штабом. Я замучилась менять и запоминать новые «шапки» на официальных бумагах, которые печатала. Заодно менялась внутренняя структура. Моё подразделение вошло составной частью в научный отдел, но прежний начальник пока оставался на месте.

Двадцатый съезд взорвал и расколол общество. Кипели страсти на людных собраниях и в кухонных разговорах шёпотом. Но хотя интеллектуальные возможности у меня вроде бы более или менее восстановились, я не понимала того, о чём все говорили. Как ученик, который много проболел, не может освоить тему нового занятия…

Сказать, что круг моих интересов свёлся к работе и прогулкам, тоже неверно: у меня вообще не было выраженных интересов, а были только привычные способы ощупью и бочком двигаться сквозь жизнь…

В июне пятьдесят седьмого всех, кого только было возможно, «выгнали» в отпуск и отправили в здравницы, чтобы не болтались в Москве во время проведения фестиваля, не сводили знакомств с вражескими шпионами в разноязыкой толпе. Так что фестиваль я благополучно пропустила, чудесно проведя время на Кавказе в прогулках среди цветущих горных лугов и плодоносящих садов.

Правда, в санатории по вечерам громко включали радио на площадке перед центральным корпусом. Радио беспрерывно восхищалось фестивалем, представляло его событием мирового масштаба, потрясающим и страну, и всё прогрессивное человечество. Это тревожило, поскольку во мне жило смутное убеждение, что я обязана быть вместе со всем прогрессивным человечеством, в гуще событий, а не на отшибе. Однако вернувшись в опустевшую, притихшую после праздника Москву, я совершенно успокоилась и забыла про фестиваль.

Поздним осенним вечером соседи заполошно позвали меня слушать важное сообщение:

– Таисия! Скорее! Искусственный спутник Земли! Мы в космосе!

Важное правительственное сообщение было торжественно дочитано, тонкий размеренный писк позывных отзвучал.

– Думаете, правда? – понизив голос, спросила соседка, обращаясь ко всем присутствующим.

– Ну, сейчас радиолюбители начнут ловить сигнал. Посмотрим, что наловят, – неуверенно ответил сосед из другой комнаты.

– А что сигнал? Вы разве можете определить его источник? Если вы – радиолюбитель, можете определить?

Вот так. Сгоряча возникшая эйфория от сообщения об искусственном спутнике Земли уступила место вязким сомнениям. После съезда и последовавших за ним ошеломительных разоблачений люди незаметно для себя утратили доверие не только к тому руководству, которого уже не было на этом свете, но к руководству вообще. Обещания и заверения обесценились навсегда. При этом пошептаться с соседями о своих сомнениях – уже вроде и не крамола; даже модно.

Довольно скоро сообщения о новых спутниках, даже о собаках на орбите, стали казаться многим обыденными, но я тихо радовалась каждому: прорыв в другой, незнакомый и манящий, мир был для меня источником светлой надежды – только не ясно на что.

– Здравствуйте, фрейлейн Линденброк! Давно мечтала с вами познакомиться.

– Перед вами сеньора Эдмайер.

– Это – только плод ваших девичьих мечтаний и хорошей работы паспортиста. Подделка. Ульрих Эдмайер посмертно стал вашим мужем лишь в вашем воображении.

– От кого вы явились и с каким предложением?

– Лишняя суета с вопросами и ответами! Разве вы не ясновидящая?

– Чтобы увидеть, мне придётся взломать вашу защиту.

– Взламывать было бы бесполезно. Читайте: я открыта.

– Море света. Дешёвая рисовка!

– Да читайте же! Информация доступна вам. Свет – не рисовка.

– Русская… Вы были сильными противниками на тонком плане…

– Для простоты: меня зовут Рита. Можно так и обращаться.

– Вы разыскиваете преступников? Но лично я не совершила ни одного преступления, я чиста перед законом и готова предстать перед любым судом… Что дальше?

– Смотрите, не ленитесь!

– С какой стати вы экзаменуете меня? Я не нуждаюсь в вашей оценке моих способностей!

– Я не ношу с собой фотографию. Вам придётся смотреть мысленно. Узнаёте?

– Хайке? Предательница Пляйс. Ещё жива?

– Вы знаете, что жива и что она не предавала своей родины.

– Что?! Что вы хотите сказать?

– Не знали? Не догадались?!

– Вы пытаетесь убедить меня, что девчонка вела двойную игру, попав к вам?

– Вовсе нет.

– Скажите ещё, что Пляйс – русская!

– Да.

– Какова цель вашей лжи… Рита?

– Линденброк, я понимаю, вам трудно признать очевидное: стыдно, что не раскусили девочку ещё тогда. Но правда…

– В действительности меня не интересует Пляйс и никакая правда о ней.

– Но вас до сих пор связывает с ней ваше проклятие. Не пора ли освободиться?

– Она сама себя прокляла. По её доброй воле за ней задули чёрную свечу.

– Ну, чёрную задули. И к лучшему.

– Блеф. Вы прекрасно знаете, что это означает. Она могла остаться невредимой, только сохраняя верность кругу и его хозяину – как я, как другие.

– Верно, если бы Хайке было её настоящее имя. И если бы она в действительности звалась Хайке, вам бы не потребовалось создавать куклу с лицом – хватило бы ведьмовского наговора. Вначале вы так и сделали: читали заклинание. Оно не подействовало. Тогда слепили куклу без лица, нарекли Хайке и проткнули её. Сработало лишь отчасти. Тогда вам пришлось нанять художника, который по фотографии из личного дела вылепил лицо. Чтоб наверняка сработало, на сей раз каждый из вас троих пустил в дело личный рабочий инструмент вместо обычных наговорённых иголок. Мне любопытно: вы понимали, когда делали это, что навсегда привязали себя к ней?

– Только до той поры, пока она не сдохнет.

– Заблуждение!

– Меня не интересует то, что будет после. Кто сдал вам информацию?

– Кто только не сдавал мне информацию за прошедшие пятнадцать лет! Конкретно по теме нашей с вами беседы у меня есть не только информация. У меня есть кукла с вашей спицей. Прекрасно сделанная на заказ немецкая куколка из мягкого каучука с фарфоровым лицом. И в её голове – ваша спица. Палочку и жезл их владельцы вернули себе. Дело за вами.

– Вы правы, Рита: надо смотреть правде в глаза. Я вынуждена признать, что фрейлейн Пляйс была русской. Но я пока не освоилась с этим. Получается, что она опоганила…

– Высшую расу? Священные стены «Аненербе»? Думаю, наоборот: украсила и облагородила их своим присутствием. Марта, ну, в самом деле, какая там высшая раса, если она вас переиграла?

– Нет. Последнее слово осталось за нами. Коль скоро вы разыскивали куклу и колдунов, значит, с ней случилась беда. Нам удалось её остановить и покарать. Я так и чувствовала все эти годы: она живёт, не помня себя; её душа мается в застенках ущербного разума. Верно? Такая жизнь – хуже смерти. Как это произошло? Расскажите, что конкретно с ней случилось! Нам с вами, коллега, обеим интересны пути воплощения колдовства. Есть что обсудить!

– Да. Но не буду рассказывать. Ей уже гораздо лучше, и я не стану возвращать прошлую беду даже мысленно. Считаю, мы всё обсудили. Теперь ваша задача, Линденброк, взять куклу и вынуть из неё спицу.

– Вы только ради этого разыскали меня? Не могли самостоятельно вынуть спицу?

– Я думаю, это принесёт облегчение только на физическом уровне, а на тонком плане спица сохранится. Она потом рассосётся, но это займёт много времени, может и жизни не хватить.

– Меня это устраивает. Пусть несёт своё наказание.

– Линденброк, да вы же остаётесь привязанной к Хайке! Неужели вас это не тяготит?

– Нет. Справедливо, что мой враг страдает.

– Ясно. В таком случае мне придётся тебя заставить, Марта.

– Попробуй, Рита. Ты одна, за тобой нет поддержки. Организация, к которой ты принадлежала, больше не существует.

– Отчего же? Я служу в мощной организации, и за мной – вся страна.

– Я веду речь о другом. У Сталина была своя оккультная организация, но её давно нет. Мы здесь хорошо это чувствуем. Остались жалкие ошмётки, разбросанные по разным ведомствам. А со мной по-прежнему – мои товарищи по борьбе.

– Мои товарищи – тоже со мной.

– Я никого не чувствую за тобой… из оккультистов, ты понимаешь.

– Они там, куда тебе нет доступа – в моём сердце. Наш разговор затянулся. К делу!

– Не будет никакого…

Очередным воскресным днём, на сей раз каким-то скучно-плоским, сереньким, не весенним, не осенним, я неторопливо брела переулком и прикидывала, не пропустить ли сегодня большую прогулку. Можно ведь забраться с ногами на диван и почитать всласть, а уж в следующий выходной совершить вылазку куда-нибудь, где давно не бывала. Например, в Сокольники. Это плохо лишь с одной точки зрения: мой выдуманный незримый спутник скучает в лесах и полях и оживляется только в городе. Не беда, завтра после службы…

«Сегодня я с тобой последний день, – сказал мой молчаливый спутник. – Завтра уйду насовсем».

Я остановилась как вкопанная. Я сразу поняла, что это – правда. Завтра мне уже некому будет показывать Москву – как она сохраняется, и меняется, и растёт. Никто больше не посмотрит моими глазами, не послушает благосклонно моих безмолвных речей. Грядущая пустота подступила совсем близко.

Ничего не видя перед собой то ли от огорчения, то ли от слёз, я наугад забрела в знакомый двор, опустилась на знакомую лавочку. Всеми фибрами души я чувствовала, что спорить, уговаривать бесполезно. Я не помнила своих прежних потерь. Эта – новая – была последней: больше ничего не осталось в жизни, что мне было бы по-настоящему жаль потерять.

«Держись, девочка, не надо падать духом, – разговорилась воображаемая тень моего воображаемого бывшего благодетеля. – В этом дворе живёт семья. Ты хорошо знаешь их. Держись к ним поближе. Рано или поздно ты войдёшь в эту семью».

«Да как же я войду?»

«Не думай об этом. Это случится само собой. Это – хорошие, добрые люди. Они дадут тебе достаточно времени, чтобы восстановиться. Они помогут тебе, чем только сумеют. Не надо плакать, Таська! Живи и радуйся!»

С того дня следа не осталось от фантазии, которая согревала меня и поддерживала несколько лет.

Опустошённая, потерянная, я вернулась в свою квартиру. Из её глубин на меня набросились мои хорошие, самые лучшие на свете соседи… Серьёзно: в коммуналках мне везёт на хороших соседей!.. У нас в квартире такое событие, такой праздник! Наши пенсионеры из средней комнаты купили телевизор.

Смотрели, понятно, все вместе. Наверное, если бы я отказалась идти смотреть, мне вызвали бы врача как человеку, явно, серьёзно заболевшему и не осознающему опасности своего состояния. Хотя настроения не было совсем, пришлось согласиться – и к лучшему! Телевизор оказался очень занятной штуковиной и отвлёк меня от грустных мыслей. Какая чудесная возможность – передавать на расстоянии и зрительные образы, и звук, вживую воспринимать то, что происходит за сотни километров!

– Милая Тая, надеюсь, вы уже записались в поездку?

– В какую поездку?

Ясеновый будто ожидал от меня именно такого ответа.

– Так и знал, что вы – святая! Остальные гражданские уже штурмуют профсоюзный отдел – готовы разнести его в клочья.

Недавно прошло большое сокращение в вооружённых силах; меня, как и многих, уволили с военной службы, но – повезло: оставили на прежней должности в качестве гражданской служащей. Соответственно, заметно уменьшился оклад, что, впрочем, не стало для меня катастрофой. Во-первых, трачу только на себя, во-вторых, могу при необходимости подзаработать машинописью столько, сколько понадобится…

Я непонимающе хлопала ресницами.

– Турпоездка в Индонезию. Формируется список желающих. Индонезия, Таиланд, Бирма! Тая, неужели не соблазнительно?!

С тем же успехом можно было сказать: «Профсоюз организует культпоход на Марс. В список включат только тех, кто своевременно сдаёт взносы». Я перестала хлопать глазами, но и не нашлась что ответить.

Благодаря регулярным путёвкам в военные санатории я неплохо освоила Крым и Кавказ, познакомилась с Прибалтикой. Но оказаться в Юго-Восточной Азии – это было за пределами рассудка!

За много лет, прожитых «на ощупь», я твёрдо усвоила правило: если не уверена, что правильно понимаешь собеседника, прикуси язык и промолчи, чтобы не сморозить глупость.

Товарищ Ясеновый будто читал мои мысли.

– Тёплые страны на берегу Индийского океана! Тропики. Бирюзовые моря, белые пляжи…

Индийский океан, муаровые переливы бирюзовых вод, белые ленты прибоя… Отчего нечто сладко и больно заворочалось в душе? Отчего к глазам подкатили слёзы? Со мной иногда случается – ни с того ни с сего. Чтобы скрыть приступ, я торопливо проговорила:

– Мне, наверное, нельзя: я ж работаю с допуском.

– Попытка не пытка! Нужно пробовать, а не рассуждать! Ступайте скорее и запишитесь. А там посмотрим, кто, кого и куда отпустит.

Если учесть, что этот человек сохранил весьма серьёзную должность в бывшем разведуправлении, которое, к слову, неуклонно превращается в сравнительно небольшой отдел, и даже был повышен в звании, то следует прислушаться к его совету, каким бы абсурдным он ни казался.

Выяснилось, что поездка по странам Юго-Восточной Азии задумана в рамках культурного обмена, то есть все участники должны были стать членами делегации и, следовательно, не только глазеть на достопримечательности, но и участвовать в торжественных приёмах и разных мероприятиях, специально подготовленных к приезду советских гостей. Дальнейшие события показали, что наша скромная группа была лишь пробным шаром до того, как в турне по Юго-Восточной Азии отправились значительно более представительные делегации советских военных ведомств для ведения серьёзных переговоров.

Я записалась без особой надежды на успех, но с интересом. Потянулась череда собеседований. Прошло немало времени, прежде чем выяснилось, что мой доброжелатель сделал верный прогноз: я обнаружила себя в утверждённых списках группы. К слову, около половины делегации составили военные, которых вроде никто никуда не записывал.

Медосмотр, серия болезненных прививок, инструктаж – и комфортабельный пассажирский Ил-14 несёт нас на высоте нескольких тысяч метров навстречу восходу.

Необыкновенный покой разливался в душе, когда под крылом проплывали необъятная тайга, ленты великих рек. Гуще пошли горные хребты и зеркала озёр. Мне не хотелось отрываться ни на еду, ни на сон, ни на разговоры – только смотреть, смотреть – и чтобы день длился вечно! Короткая посадка для дозаправки в Иркутске, прогулка по заснеженному лётному полю, крепкий и сухой мороз – и снова в путь! Увы, стемнело. Нам торжественно и, как показалось, с волнением объявили, что наш лайнер пересекает границу и покидает воздушное пространство Советского Союза.

В салоне погасили весь свет – только таинственно мерцали ночники вдоль прохода.

Спать не хотелось по-прежнему. Небо было усеяно огромными звёздами, внизу, в чёрных просторах Земли, виднелись огни больших и малых городов, приветливо подмаргивали взлётные полосы аэродромов.

Вдруг в воздухе прямо под самолётом замельтешили огни, стали вспыхивать и гаснуть яркие звёзды.

Молча и тревожно члены делегации прильнули к окнам. Тихий голос моего соседа сзади выразил общее настроение, хотя обращался этот военный к приятелю, сидевшему рядом с ним:

– Прямо как зенитки бьют. Наперекрест через фронт летал? Приводилось?

В ответной лаконичной реплике послышалась усмешка:

– Приводилось. Похоже.

Со мной опять случился один из тех приступов необъяснимого душевного томления, от которых слёзы наворачивались сами собой. Что-то зачастили эти приступы в последнее время.

– Товарищи, спокойно! – громко сказал сопровождающий делегацию из темноты салона. – Это фейерверки. Китайцы празднуют Новый год.

– До сих пор? – удивился кто-то с весёлой иронией.

– У них свой Новый год, китайский…

Дальше ещё что-то интересное обсуждали про китайцев, но я не слушала. В голове застряла фраза соседа сзади: «Наперекрест через фронт летал?» Нечто светлое, радостное поднялось в душе, но никак не могло пробиться в сознание. Я же улетаю всё дальше от границ своей страны. А чувство поднялось такое, будто, наоборот, возвращаюсь домой. Я прижалась к стеклу иллюминатора лбом; на широких просторах Китая то там, то тут вспыхивали новогодние фейерверки.

Отстегнув ремни и выходя через распахнутую дверь салона на площадку трапа, каждый из нас по очереди попадал в новый мир. Мир этот был полон тёплого и мягкого зноя, во влажном воздухе волнами ходили незнакомые сладкие ароматы, резные силуэты пальм лениво качали своими пышными плюмажами. Красивые девушки с необычной золотисто-коричневой кожей, в необычных ярких и пёстрых национальных нарядах, приветливо улыбчивые, надели каждому из нас на шею длинные гирлянды цветов.

Словом, закрутилась увлекательная жизнь делегации, совершавшей поездку по экзотическим странам, где никто из участников, кроме сопровождающего и журналиста ТАСС, призванного освещать это необычное событие, не бывал прежде. Причудливые дворцы и храмы, цветущие сады и нахальные обезьяны, россыпи незнакомых фруктов и столы, переполненные экзотическими яствами, изнурительные многочасовые выступления танцоров в ярких костюмах и масках, бассейны с голубой водой, нагретой на солнце до состояния кипятка, и вечный штиль коралловых бухт…

Не стану подробно останавливаться на том, что помнится в деталях. Передо мной лежит куча фотографий – цветных и чёрно-белых. Все кадры подписаны. Каждый шаг запечатлён. Наши фотолюбители распечатали карточки на всех – трогательное завершение великолепной поездки! Материала для проведения увлекательных политинформаций нашим офицерам хватило надолго…

Вот и оранжерея в одном из садов Бангкока. В сравнительно небольшом саду есть живописные водоёмы, пышные цветники, тенистые аллеи. И громадный ангар со стеклянной крышей – оранжерея, густо заполненная экзотической растительностью, которой нужен ещё более тёплый и влажный климат, чем в городе. По стенам тянутся подвесные галереи, с которых можно рукой дотянуться до верхушек высоченных пальм и потрогать упругие плети лиан. Тут порхают большие, яркие и разноцветные бабочки.

Экскурсовод подробно рассказывает о каждом растении и ждёт перевода после каждых двух-трёх фраз. Интересно, но несколько затянуто, и я отвлеклась.

Дорожка из белого песка. Я смотрю под ноги, чтобы вовремя переступить через корень или лиану, нагло протянувшуюся поперёк дорожки. Переступаю. Поднимаю глаза – и встречаю направленный прямо на меня спокойный и весёлый взгляд больших серых глаз. Я даже не сразу понимаю, кто передо мной, хотя она мало изменилась внешне – только загорела до темноты.

Лида!

Лида идёт мне навстречу по белой песчаной дорожке оранжереи. Подружка послевоенных лет, та девушка, что самозабвенно заботилась обо мне и старалась вылечить от непонятной мне болезни.

Мы радостно поздоровались, но Лида вела себя довольно сдержанно: мы даже обниматься не стали, а только крепко взялись за руки. Лида вывела меня из оранжереи, где воздух был перенасыщен влагой, на зелёную аллею. Мы нашли укромный, тенистый уголок с видом на пруд, густо заросший по берегам какими-то тростниками, и уселись на скамью.

Постепенно поверив случившемуся чуду, я обрадовалась до невозможности, до дрожи в коленках.

Лидина история была простой и счастливой. Через год-другой после войны её направили сюда работать переводчицей в торгпредстве. Местный деловой человек влюбился в неё, стал ухаживать. Лида ответила взаимностью. Она уже десять лет, как замужем. Родила четверых детей и ещё воспитывает двоих ребятишек – сыновей мужа от первого брака. Не работает: когда? Но занимается медитацией и всякими восточными духовными практиками: тут это нынче входит в моду среди европейцев. Муж не препятствует её увлечениям, живут хорошо, дружно.

– Таська, поедем ко мне в гости! Посмотришь, как я живу, познакомишься с мужем, с малышнёй.

Нас предостерегали, чтобы ни в коем случае не принимали приглашений от местных: вдруг провокация? Отказывать тоже не надо: надо познакомить с главой делегации – и пусть он решает. Но Лида – своя, советская, родная подружка, тем более – бывший сотрудник торгпредства.

– Я сейчас предупрежу…

О любых отлучках надо предупреждать сопровождающего или, опять же, руководителя делегации.

– Не трать время: я уже договорилась. Я же первая тебя углядела! Прогулка по саду продлится ещё часа два-три. А мы с тобой обернёмся за час. Довезу тебя туда и обратно. Таська, я же на машине! Я вожу автомобиль, представляешь?!

Правду говорят: пока в другой стране не побываешь в гостях у обычных людей, страны не узнаешь!

Дом, в котором у Лиды с мужем была квартира, стоял на пересечении двух каналов, прямо над водой. Дом – чистый, квартиры – просторные, многокомнатные – признак достатка семьи. Каждый этаж опоясан широкой открытой галереей. В каждой комнате – огромные окна от пола до потолка, завешанные только лёгким тюлем, а к сводам галереи крепились свёрнутые циновки. Но ими, наверное, редко пользовались: угол дома выходил на элитную северную сторону. С канала веяло свежестью. В квартире, почти свободной от мебели, было чисто, просторно и, по здешним меркам, прохладно, ветер играл с белыми занавесками.

Смутно помню, как познакомилась с Лидиным мужем. Средних лет, худощавый, с необычным разрезом глаз и золотисто-коричневым цветом кожи, как все местные, и, как все местные, небольшого роста. Он был в костюме и пёстрой рубашке без галстука. Едва поприветствовав меня и выпив с нами чаю, он деликатно устранился из общения.

Под ногами шумно резвилась ребятня, казалось, что одновременно – во всех помещениях большой квартиры. Но Лида замечательно и без напряжения управляла ватагой. Ребята продолжали играть и не замечали, что ими руководят.

Мы с Лидой устроились на полу, на циновке посреди одной из комнат. Я и не заметила, как ноги сами собой сложились лотосом.

Я слушала рассказы Лиды о её жизни в этом необычном уголке мира, о детях, о том, как устроен быт, и об отношениях с соседями. Лида рассказала, что за детьми иногда присматривает няня, и освободившееся время она посвящает очень интересным занятиям: осваивает разные восточные ментальные практики. Лида ходила на групповые занятия медитацией и – единственная европейка! – получила диплом мастера и право обучать других. Изучает тайскую традиционную медицину. Занимается индивидуально с мастером, который учит её очень необычным вещам: например, перемещать предметы, не прикасаясь к ним физически.

Каждое слово подруги было мне безмерно интересно: начиная от истории о продуктовом рынке, плавучие палатки которого расположены на воде, и куда надо плыть на лодке по каналам – и заканчивая огнём, который можно зажечь по щелчку пальцев одной силой мысли. Но, слушая в оба уха, я не переставала заливаться слезами.

Над всем происходившим доминировала одна мысль: я вижу Лиду последний раз в жизни. Едва обретя единственную свою подругу после тринадцати лет разлуки, ровно через час я потеряю её навсегда, потому что не представится же второго случая приехать в эту далёкую страну. А сама Лида, раз уж приняла гражданство этой страны, вряд ли вернётся в Советский Союз, так и проживёт на чужбине до скончания века.

Я попросила Лиду не обращать внимания на мои сопли, чтобы не терять драгоценного времени. Подруга, прекрасно понимая, что со мной творится, сама оставалась спокойной. Поила меня зелёным чаем, говорила легко и весело и сама с интересом меня расспрашивала.

Прошёл условленный час или чуть меньше. Лида вытащила припрятанный в одежде квадратик писчей бумаги и молча положила передо мной на пол. Я взяла в руки листок и автоматически стала разглядывать сделанный на нём от руки незатейливый рисунок: криво собранные вместе две линии и кружок – будто ребёнок, играя, нацарапал и бросил.

Она не прикоснулась к моей голове, даже рук не подняла. Мир вокруг остался прежним, но я стала другой.

Подруга пристально и в то же время отрешённо вглядывалась в меня. Я посмотрела ей в глаза и ответила на незаданный вопрос:

– Да, сработало. Здравствуй, Лидок!

Лида просияла: её последние сомнения развеялись.

– Сработало! Здравствуй, подруженька!

Мы, не сговариваясь, вскочили на ноги, крепко обнялись, расцеловались. Тут уж и Лида расплакалась. Впрочем, времени на сантименты у нас оставалось мало.

– Тася, можешь прочитать мои мысли?

Я не знала, как и подступиться к задаче, которую привыкла решать, не задумываясь и не анализируя. После бесплодных попыток пришлось с сожалением помотать головой.

– Жалко, но, в общем, я этого ожидала.

Лида наклонилась ко мне и прошептала так тихо, чтобы только я могла её услышать:

– Тебе ещё долго придётся восстанавливаться. Главное, что ты сама очнулась. Заметила? Я даже рук не подняла! Хватило символа. Но он всё-таки слишком поторопил меня. Давай!

Лида протянула руку, я вернула ей бумажку. Лида тут же подожгла её и бросила в курительницу для благовоний, а мне подала платок и зеркало.

– Прихорашивайся и скоренько идём гулять!

– Уже время? – с сожалением спросила я.

Лида выразительно обвела глазами стены и потолок своей комнаты для медитаций и сказала значительно:

– Нам надо успеть погулять!

Садясь в машину, Лида приложила палец к губам, и я, предоставленная самой себе, всю дорогу старалась сделать что-нибудь из того, что умела прежде. Ничего!

Мы приехали в тот же сад, откуда Лида забрала меня, но с другой стороны. Хотя и небольшой, он был так разнообразен, что, не зная географии города, я не сразу поняла, как близко нахожусь от делегации. Моё возвращение со стороны должно было выглядеть совершенно невинно: всего лишь немного заблудилась и не сразу нашла дорогу к своим.

Едва мы оказались на уединённой аллее, Лида, опередив меня, спросила:

– Женька не появлялась?

У меня тревожно ёкнуло сердце.

– Нет. А разве вы с ней…

– Она выходила на связь со мной в последний раз осенью сорок пятого. Просила не волноваться и обещала выйти из-под экрана через год-другой. Но так и не появилась. Я до сих пор иногда пытаюсь нащупать её – и ничего не чувствую. Пустота. Тась, если её нет в живых… Попробуй ты, вдруг получится?

Я позвала изо всех сил, но ничего не произошло. Мы с Лидой обе не знали, грешить ли на упадок моих способностей или радоваться, что подруга пребывает на этом свете.

– Тась, когда восстановишься окончательно, попробуй опять, ладно?

Мне про всех наших хотелось расспросить, но Лида, кусая губы, поглядывала на часы. Она торопливо завела речь о том, что хотела обязательно успеть сказать:

– Таськ, наша встреча вышла не совсем так, как я планировала. Я, конечно, очень соскучилась по тебе, но нужно было ждать ещё. Ещё бы годик, и ты восстановилась бы полностью, тебе и символ не понадобился бы. Маргарита Андреевна выполнила обещание.

Я ахнула и, не в силах произнести ни слова, во все глаза уставилась на подругу, ожидая продолжения.

– Мы не общались много лет: она тоже засекречена, – торопливо сообщила Лида то, о чём я всё равно спрошу. – Как я предполагаю, занимается розыском документов и артефактов «Аненербе», которые были вывезены за границу или спрятаны. Мне передали короткое письмо от неё. Она нашла твоих колдунов…

Жаркий тропический воздух касался моих ледяных рук, но не согревал их.

– Они тогда, в сорок четвёртом, проткнули голову твоей кукле, чтобы остановить тебя. Двоих Маргарита Андреевна уговорила добровольно снять проклятие.

Но Линденброк не согласилась. Тогда Маргарита Андреевна направила на неё очень сильный поток. А в Линденброк сидела какая-то сущность – мощное подселение. Её закорёжило…

Лида приостановилась, видно прикидывая, не травмирует ли меня правда и не стоит ли её смягчить. Но логика уже подсказала мне окончание истории.

– Линденброк покончила с собой?

– Да, в припадке. Маргарита Андреевна ждала, что подселение выскочит, и не успела остановить. Ей пришлось самой вынуть спицу из куклы.

– Это ей повредило?

– Нет. Она написала: из-за этого у тебя травма, нанесённая спицей, будет гораздо дольше залечиваться, чем хотелось бы.

Я молча кивнула, а Лида продолжила:

– С шефом я договорилась ещё перед внедрением, что дам знать, когда мы с тобой будем готовы. Но теперь он поторопил меня. Я не имела возможности настаивать на своём… Потом скажу почему. Я боюсь, что нервные связи ещё неустойчивы и ты снова впадёшь в забытьё. Но это не самое страшное. Главное, что символ работает. Тебе в Москве отдадут его – будешь на него медитировать, сколько понадобится.

Обратно в забытьё не хотелось, но, в общем, я привыкла. Главное, что появился способ выкарабкаться – способ, который я смогу применить самостоятельно.

– Так чего проще: сейчас сама себе нарисую для памяти…

– Не надо рисковать: мало ли что в дороге.

Верно. Если я случайно потеряю листок и он попадёт на глаза постороннему человеку, может случиться много непоправимого: символ слишком сильно заряжен и слишком легко открывает пространства.

– Дома получишь, приколешь над кроватью и будешь медитировать. Главное – не забывай запирать дверь!

– Ты меня программируешь?

Лида приостановилась – будто споткнулась, сильно переменилась в лице, и я увидела в глазах подруги слёзы.

– Слава богу! – сказала она сдавленно. – Таська, твоя резистентность к внушению проснулась! Конечно, программирую, родная…

Я молчала, не решив, как отреагировать, а Лида добавила:

– Вот и снова программирую. Я это делаю всё время, каждой фразой, каждым жестом. Со всеми, даже с детьми. Особенно с детьми. Это стало частью натуры, я уже не могу иначе.

– Как часто не срабатывает? – заинтересовалась я.

– Заметила ты первая. Но оно всё равно сработает.

– Подруга, имей совесть: это ведь тоже программа!

– Ага!

Лида радостно рассмеялась. Потом она добавила серьёзно:

– Тась, хочешь – обижайся, хочешь – нет, но я теперь такая.

Я тихо и аккуратно, чтобы не выдать «в эфир», подумала, что не резон обижаться на человека, которого я практически не знаю. И ещё: а не пора ли спасать саму Лиду? Как только восстановлюсь хоть отчасти, поищу способ изучить поближе старую подругу и помочь ей при необходимости.

– Вернёмся к делу. Направить тебя сюда – это была целая операция, большая и сложная. Сама понимаешь. В Москве она имеет своё прикрытие, свой предлог… То есть это не просто предлог. Важное, нужное, серьёзное дело. Запланирован слив информации… Я уже забыла, ты в курсе, что это такое?

– Догадываюсь, но и только.

– Хорошо. «Сливается» небольшое количество подлинной информации, чтобы подтвердить масштабную дезу, которую гонят вражеской разведке. Задуман маленький слив, но для этого выстраивается целая цепочка, в которой и я, и ты – звенья.

– Лидок, а ты уверена, что не вляпалась во что-то…

Подруга нетерпеливо перебила:

– За операцию отвечает мой непосредственный руководитель. И всё это было оговорено в общих чертах тринадцать лет назад. По моей, между прочим, инициативе.

Тревога за неё у меня почему-то возрастала, хотя с этим сливом, похоже, было всё чисто.

– Ладно. Инструкции ты дашь или в Москве?

– В Москве. Я не знаю подробностей. К тебе подойдёт человек – сам…

Лида передала мне дальний и ближний опознавательные знаки.

– Пароль не потребуется. Значит, так. Если будешь в сознании – просто выслушаешь инструкции и запомнишь. Будешь… как раньше – воспримешь инструкции как внушение. Он в любом случае не должен узнать, насколько ты осведомлена. Выполнишь задание под гипнозом. После выполнения тебе передадут символ.

– Почему не раньше?

– Боятся, как бы ты не «выключилась» в процессе.

– Справедливо, не придерёшься…

– Я понимаю, как тебе не хочется. Если бы ты знала, как мне это больно! – с горечью пожаловалась Лида. – Сколько я пролила слёз из-за того, что ты перестала быть прежней, что тебе всякий прикажет, а ты и слушаешься… Просто я никак не могу повлиять на это. Я здесь, а они – там, и у них – власть.

Вот она – моя Лида, настоящая! Та, которую я знаю, помню и понимаю. Надолго ли выглянула из-под новой, незнакомой личности?

– Уже больше трёх лет, как меня «законсервировали», – продолжала Лида тихо и ожесточённо. – Поступил приказ: заморозить все связи и ждать. Я сначала думала: это – чтобы мне внедриться поглубже. Я ж была под дипломатическим прикрытием, а теперь… врастаю. Но, по правде, я сразу почуяла неладное. Сначала не до того было: родила четвёртого. У меня такое тягостное ощущение, что эта консервация – надолго.

– Но как же этот слив? И я?

– Ради тебя и ради этой информационной операции сделали исключение. По правде: если пройдёт удачно, есть надежда вернуться в строй. Но так, меня сразу инструктировали: едва повстречаюсь с тобой – всё, давай обратно в консерв!

– Связано одно с другим или нет, но у нас большие перемены. Ты знаешь? Знаешь про сокращения?

– В армии? Слышала. Не знаю масштабов, вообще ничего конкретного.

– Первая волна пошла в пятьдесят пятом, до пятьдесят седьмого – пятьдесят восьмого. Говорили – должны сократить на треть, но точно не знаю. Вроде как нам большая армия не нужна, обойдёмся ракетами. Вторая началась вот только что, с января этого года. Поставлена задача сократить на миллион двести. Сокращение коснулось и…

Я задумалась: сокращение аппарата разведслужб – секретная информация, которая может быть сообщена сотруднице одной из этих служб, или надо молчать? Никогда я не выбалтывала чужих тайн! С другой стороны, работая вместе во время войны, мы с девчонками не имели тайн друг от друга. Кроме того, я ведь знаю ситуацию только в Главном штабе ВМС. Как быть?

– Тася, не мучайся! Я прочитала, можешь не договаривать. Понятно. Значит, шансов на расконсервацию у меня в ближайшие годы, считай, нет… Таська, я сойду с ума! Я схожу с ума без работы!

Я удивилась тому отчаянию, что прозвучало в словах подруги.

– Ты же днями и ночами занята по горло. Лидок, у тебя любимые дети, муж!

Подруга с досадой прикусила губу.

– Муж! Жаль, что ты пока не научилась заново читать мысли! А, ладно, скажу: муж – это моя работа. Понимаешь? Та самая, которая законсервирована!!!

– А ты – для него?

– Выгодная партия: красивая и необычная иностранка с полезными связями в своей великой стране. Тоже работа.

– Лидок, но детишки-то свои, родные…

– Да… Маргарита Андреевна считала, что всё на свете мертво, если нет любви, – вдруг сказала Лида холодно и жёстко. – Был у меня с ней однажды откровенный разговор… А для меня всё мертво, если нет работы! Конечно, я люблю детей… Я поймана ими!

– Ты ведь можешь пойти преподавать медитацию: у тебя диплом. Можешь учить своих детей всему, что умеешь…

– …Без нашей работы, Тася! – сказала Лида, будто продолжая прерванную фразу. – Без полноценной нашей работы на всю катушку мне не в радость ни жизнь, ни любовь… У детей нет выраженных способностей, да и не хочу я втягивать их в игру слишком рано: наш опыт, знаешь ли, наводит на размышления… Таська, попомни мои слова: не просто так кто-то или что-то разъединяет нас и выключает по одному!

Я снова не могла понять, говорит ли она искренно или плетёт слова, подбираясь к тому, чтобы «выключить» меня, если имеет такое задание. Или тянет время, потому что ей тошно выполнять это задание.

Но Лида неожиданно остановилась, повернулась ко мне, порывисто обняла.

– Прощай, Таська! Прямо до конца аллеи. Твоя группа там. Тебя ещё не хватились.

Я и теперь не уверена: Лида ли сделала это, или это произошло само собой, когда я вышла из её мощного поля. Я утратила полноту и непрерывность самосознания, как только нога моя ступила вон из тенистой аллеи, а в отдалении замаячила группа членов делегации.

Уверена я только в одном: Лида искренно заботилась обо мне. Она действовала одновременно и в своих интересах, но не в ущерб моим. Главное: я думаю, она была в большей беде, чем я. Но, увы, не знаю в какой. Вернуть бы хоть частично способности! Тогда позову её мысленно – и разберусь. Вместе во всём разберёмся…

Остаться на службе подольше было мне совсем не сложно: срочный, как всегда, реферативный обзор, посвящённый одной узко очерченной теме военно-морской истории, потребовал изучения большого объёма иностранной периодики. Предупредила начальника, что задержусь в секретке, договорилась, что вернусь в приёмную переобуться, взять сумку. И вот, я в приёмной поздним вечером. Стихли последние гулкие шаги в коридоре. Света от уличных фонарей и от не дремлющей проходной вполне хватает, чтобы различать все детали и мелочи знакомого пространства.

Моя верная старенькая «Оливетти» матово отблёскивает крутыми боками. Я с нежностью провела по ней рукой. На секунду подумалось, что я, наверное, должна что-то срочное напечатать, раз осталась допоздна. А где же бумаги? В столе? Я уж потянулась было к ящику стола, и тут вспомнила: надо достать бумаги не из стола, а из шкафа в кабинете начальника.

В последние пару лет, из-за бесконечных реформ, сокращений, пертурбаций режим секретности перестали соблюдать так неукоснительно, как прежде. Наш исторический отдел чисто формально не принадлежал к числу секретных. Секреты особой важности всё равно хранились отдельно. Фёдор Анатольевич ждал со дня на день досрочного увольнения из-за преклонного возраста. Мне он очень доверял. Так что постепенно перестал, уходя, запирать дверь своего кабинета. Не то чтобы стал работать спустя рукава. Просто… жизнь вокруг стала другой, и мы, замечая это или нет, менялись вместе с ней.

В кабинете начальника было темнее, чем в приёмной, так как Фёдор Анатольевич всегда задёргивал вечером шторы. Но я не стала зажигать свет. Я, в общем, знала, где стоит нужная папка, и хорошо представляла её себе – зрительно и на ощупь: тёмно-зелёная, с выпуклым узором в виде гальки, с шелковистыми тесёмками, с аккуратной надписью по корешку синими чернилами. Я сняла папку с полки и вынесла в приёмную.

Теперь надо найти в ней те самые списки, которых от меня ждут. Я вынесу под одеждой несколько листов, передам человеку, с которым встречусь в условленном месте, а через полчаса он вернёт мне бумаги, и утром я, придя пораньше, положу их на прежнее место.

Всю последовательность действий я помнила очень ясно. Другое дело, что совершенно не понимала и не задумывалась, с какой целью должна всё это проделать.

Папка, раскрытая, лежала передо мной на журнальном столике. Я в третий раз скрупулёзно, страница за страницей листала бумаги, но не находила ни одного листа со списками.

Должно быть, в темноте я перепутала папки, взяла похожую. Надо было всего лишь вернуться в кабинет и заново поискать. Но мне не дали инструкцию «искать папку». Папку следовало просто «взять». «Найти» я должна списки. А их нет. Склонясь над папкой, я перестала шевелиться. Меня охватило тяжёлое замешательство, сродни ступору.

Из замешательства был только один выход: вынуть всё целиком содержимое папки и нести его на назначенную встречу. Такое сложное и нестандартное решение полностью оттормозило выполнение следующего пункта инструкции: спрятать бумаги под одеждой. Держа в руках стопку листов, на каждом из которых стоял гриф секретности, я направилась к вешалке за своим пальто. Точно так же, с бумагами наперевес, я пошла бы и через проходную. Но тут прямо передо мной выросла на фоне закрытой двери приёмной высокая белая фигура, преградив мне путь.

В том состоянии, в котором я пребывала, не удивляются и не пугаются. Я, наверное, уже была ближе к пространству между мирами, чем к реальности.

Широкоплечий, высокий мужчина, с правильными чертами лица и коротко подстриженной окладистой бородкой, был одет в белую накидку до щиколоток с нашитым на груди продолговатым крестом красного цвета.

– Стой! – приказал он. – Положи бумаги на стол и останься. Ты останешься в этом кабинете до рассвета.

– Что потом? – уточнила я.

– Потом ты проснёшься, всё поймёшь и всё сделаешь правильно. Сама. Довольно жить чужим умом и чужими приказами.

Я послушно вернула бумаги в папку, лежавшую открытой на журнальном столике. И тут вспомнила, что за мои труды мне обещали награду. Правда, какую? Я не сказала бы и приблизительно. Только знала, что это – самая лучшая награда на свете.

– Вот тебе твой символ. Смотри и приходи в себя!

Плащеносец протянул мне рисунок, висевший прямо в воздухе над его ладонью и чётко светившийся в темноте.

После нескольких судорожных вздохов я смогла собраться с мыслями.

– Как я рада видеть вас, магистр! Как же вы сумели ко мне пробиться?!

– Ты впала слишком глубоко в забытьё. В данном случае это удача.

– Вам нужна помощь? – задала я привычный вопрос, в нынешней ситуации ужасно нелепый.

– Помощь опять нужна тебе. С тобой вечная беда: как только ты начинаешь входить в силу, так влипаешь в какую-нибудь сомнительную историю – и все старания насмарку! Не первую жизнь с тобой такое.

Я уже вполне пришла в себя, способность испытывать эмоции вернулась ко мне, и я ужаснулась:

– Я чем-то подвела вас?

– Нет. Я пошутил. Это – про каждого из нас: не получается жить безошибочно.

– Что не так с этим сливом?.. Вы же понимаете, о чём речь?

– Понимаю значительно лучше, чем ты. Сейчас объясню. Ты, надеюсь, знаешь, что в Союзе существует далеко не одна разведслужба?

– Имела возможность догадаться.

– Молодец! Контрразведок ещё больше, поверь. Они все и прежде-то соперничали. Представь, во что превратилось соперничество в условиях сокращения – в том числе и аппаратов спецслужб!

– Но разве операция не согласована с высшим руководством?

– Ну, так и быть, тебе простительна некоторая заторможенность мышления. Не согласована, разумеется! Сама сообрази почему.

– Недовольство нынешним руководством?

– Ты стала проявлять необыкновенную мягкость в суждениях. Недовольство влечёт за собой интриги. Самые настоящие интриги, коллега! Стремление поспособствовать смене этого самого руководства.

Мне стало не по себе.

– То есть нынче, вместо того чтобы бороться с внешним врагом, спецслужбы ведут борьбу за власть в стране?!

– Точнее, ряд сотрудников втягивается в борьбу властных группировок. Заметь: ещё не известно, кто опаснее – внешний враг или свой, оказавшийся не на своём месте.

– Что же станет со страной?!

Магистр долго молчал, отведя взгляд, но так и не дал прямого ответа. Вместо этого сказал:

– В истории нашей страны были очень редкие и короткие периоды подлинного и продуктивного единоначалия. Лет по двадцать – тридцать – не больше.

Мысль, для меня совершенно новая и неожиданная, потерялась тем не менее за другим открытием, изумившим меня до предела.

– Нашей страны?!

– Да, я такой же советский человек, как и ты. Что тебя удивляет?

– Так вы живёте?!

Столько удивительных открытий сыпалось на меня, что я, вопреки прежней замороженности, объяснялась сплошными восклицаниями – даром что молча!

– А ты думала, если мы знакомы с древности, так я уже мхом порос? Ты-то живёшь – что мне не жить?

Я могла бы буквально наслаждаться разговором с Великим магистром: обожаю духов с чувством юмора! Но то, что он говорил, было серьёзно и необыкновенно важно.

– Как же вы могли приходить так запросто? Как мы сейчас разговариваем? Чтобы живой человек пришёл в качестве духа, он должен иметь опыт путешествий вне тела…

– У меня неплохие наработки.

– Вы маг? Шаман?

– Не в этой жизни. Все наработки – из прошлого. В обычной жизни я соображаю не больше, чем ты, когда забываешь себя. Хотя я, к несчастью, в отличие от тебя, считаю себя умным, прозорливым и не верю ни в какую мистику…

– Сейчас вы – другой. А почему я вижу и слышу вас как магистра древнего ордена?

– Да это безразлично, в принципе. Самые сильные наработки тонкого плана у меня оттуда. И ты помнишь меня таким.

– Странно! Я думала, приходят только души тех, кто не родился заново. Из-за того что повидала такое количество духов, я не решалась верить в реинкарнацию. Тем более что многие были, как вы, из седой древности.

– Типичное заблуждение западноевропейского спиритизма. На самом деле бывает по-разному. Во-первых, есть те, что уже решили все задачи воплощений. Понимаешь? Они теперь заняты другими делами, им не нужно рождаться вновь. И наоборот: надо бы родиться, да нет сил – грехи не пускают.

– Понимаю. Такому каждый сеанс – как пытка, да?

– О да! Но большей частью заслуженная.

– Таких ведь не много – кто больше не родится? Как же на сеанс приходят остальные?

– Как видишь, некоторые могут параллельно и оставаться в теле, и гулять где вздумается. И общаться.

– А таких, как вы, разве много?

– Тоже не так уж. Но обрати внимание: во время спиритических сеансов чаще вызывают выдающихся личностей. Такие при жизни или слишком много нагрешили, или почти всё отработали. Или… или приходят не те, кого вызываешь.

Насчёт подменных сущностей я, в общем, и прежде знала. Именно потому в Лаборатории не практиковали спиритизм: нет уверенности, кому задаёшь свой вопрос и кто надиктует тебе ответ. Тем не менее…

– Сколько я провела в Берлине спиритических сеансов с магистрами разных орденов и масонских лож, почившими много веков назад!

– Ну, у тебя хорошее чутьё на фальшь. Кроме того, с некоторыми ты была знакома.

– Откуда?!

– Соберись и соображай бодрее! Оттуда же, откуда со мной.

– Ах да! Оттуда же и ясновидение прошлого?

– По большей части.

Я вдруг почувствовала: Магистр считает, что разговор на отвлечённые философские темы слишком затягивается. Жаль! Я бы ещё порасспрашивала его о том, как устроен мир. Но оставались и другие вопросы, которые живо меня интересовали.

– А зачем вы приходили тогда, в Берлине?

– Скорее не зачем, а почему. Мы много говорили о тебе, беспокоились. Так и произошла настройка.

– А мы с вами знакомы? В этой жизни?

– Я знаю тебя. Ты меня – нет. И больше не нужно вопросов на эту тему.

– Вам пора уходить?

– Вовсе нет. У нас с тобой вагон времени до утра. Этот шпион – он ждёт тебя, ещё полчаса – и уйдёт. Таков уговор. Но я хочу продержать тебя до утра, чтобы ты снова не потопала по территории с бумагами наперевес.

– Разве я сама теперь не справлюсь?

– Может быть. Но лучше подстраховаться.

Ну, раз уж он сам не против поговорить ещё…

– Скажите, вы припрятали реликвии, чтобы когда-нибудь ими воспользоваться? Когда?

Магистр тамплиеров, а по совместительству мой современник и соотечественник, опять иронично усмехнулся:

– Ну, прежде всего мы не были хозяевами реликвий, а только хранителями. И потом, с чего ты взяла, что реликвии припрятаны? Может быть, они на самом виду!

Я стала прикидывать. В Оружейной палате? В Эрмитаже?

– Мыслишь в одной плоскости, – пожурил собеседник. – Между тем магический объект может пребывать в разных ипостасях. Ты своими глазами видела, как физическое тело превращается в тонкоматериальный объект. Помнишь? Как полностью перетекает в Дух.

– Помню.

– Где ты можешь регулярно видеть Чашу?

Мне опять представилась огромная малахитовая ваза в виде чаши в зале Эрмитажа.

– Я же сказал: другая ипостась, – напомнил собеседник.

Он, должно быть, подкинул мне образ, и я увидела маленький золочёный значок: чаша, обвитая змеёй, – эмблема отечественной военно-медицинской службы.

– Наши товарищи создали этот символ ещё в Средневековье. Но только мы нашли удачное применение. Общедоступное. Что делает символ куда более могущественным.

– Но тут же ещё змея…

– Как быть! В наше время у каждого должен быть свободный выбор. Кто-то выбирает чашу, а кто-то… змею.

Он вроде бы шутил, но я спросила серьёзно:

– Змея символизирует тёмные силы?

– По-разному. В данном контексте, например, аллопатию.

– Так в Чаше – не лекарство?

– В Чаше – то же самое лекарство, что было и прежде. Множество современных врачей умеют давать его в гомеопатических дозах, хотя сами о том не подозревают. А другие – вовсе разучились. Так эти, последние, что ни пропишут – всё выйдет яд. Вот как с твоей операцией получилось.

По аналогии я представила меч и щит на эмблеме родного НКВД и его преемников и готова была решить, что таким образом был переведён в новую ипостась второй из так называемых «величайших артефактов». Впрочем, на эмблеме «Аненербе» меч тоже присутствовал.

– Ты забыла наше железное правило, – возразил магистр, – однажды найденное удачное решение не повторяют! Но оставим это. Ты же не работала по Мечу.

Нет так нет. Мне не терпелось узнать про Копьё Судьбы, с которым привелось больше всего работать.

– К великому сожалению, немцы владели единственным и настоящим.

– Как?!

– Его спасти не успели. Оно всё время находилось на виду. Кончилось тем, что немцы непоправимо испортили Копьё. Они ведь не однажды пытались его «перенастроить». Всякий раз – сшибка собственной силы Копья и силы, с помощью которой немцы попытались его подчинить. К тому моменту, когда тебя подключили к исследованиям, Копьё было уже выжжено и, фактически, перестало существовать как артефакт.

До чего жаль, что я не знакома с этим человеком в жизни! Может, стоило бы рассказать ему то, что выяснила у него же во взаимном трансе?

– Даже не думай! – предупредил собеседник. – А то как бы я не упёк тебя в психбольницу.

А почему бы мне не узнать у него про Женьку? Как я сразу не сообразила?

– Скажите, Женя жива? Что с ней?

– Жива, у неё всё хорошо.

Вот я вас и поймала, товарищ магистр! Вы прекрасно знакомы не только со мной, но и с Женькой. И я догадываюсь, каким образом.

– Евгения включена в интересный проект – на острие прогресса. Работает вашими методами. Между прочим, и Ольга Семёновна там. Этак через годик услышишь удивительное сообщение. Оно буквально мир перевернёт. Хорошее, не бойся… Последняя, по-настоящему хорошая новость в этом столетии… Тогда вспомни наш разговор и порадуйся за Женю.

– Я уже рада, что хоть кто-то счастлив!

– Ну-ну, не всё так трагично, как представляет Лидия. Личного счастья и локальных успехов никто не отменял даже для неё.

Мысли теснились в голове, перебивая друг друга. Выяснить, что происходит с Лидой, и попросить для неё помощи. Узнать о судьбе Маргариты Андреевны. А Игорь? Как я могла забыть об Игоре?! Где он? Как он? Катя давным-давно пропала из виду, и Сима тоже. Наверняка кто только из них имел возможность, тот искал меня, но я сменила домашний адрес и работу. Как найти человека в миллионном городе, если не знаешь фамилии? А мы знали друг друга только по вымышленным именам. Фамилии-псевдонимы у нас тоже были, но – для документов, а не для обращения друг к другу. Лида права: разбросала нас жизнь, разъединила, разорвала по живому… Если Магистр вхож в пространство между мирами, может быть, он встречается там с Николаем Ивановичем. Вот бы помог мне повидать его ещё разок!

Пока я мешкала, мечась от одного вопроса к другому, мой собеседник поднял руку и положил бесплотную ладонь на мою макушку. Я почтительно замерла, пока золотистая энергия разбегалась тысячами ручейков внутри головы.

– Дела неважно. Поражение и на тонком плане глубокое. Память сразу не вернётся. Жаль, что Лиду… поторопили, – резюмировал магистр. – Но другого шанса могло не представиться. Если бы не Лидия, я не достучался бы до тебя даже в твоём сегодняшнем забытьи. Твоя задача на ближайшие годы – вспоминать. Без памяти не вернёшь сознание в полном объёме.

– А способности?

Магистр не отвечал.

Он снял руку с моей головы.

– Зарисуй символ, чтобы первое время был перед глазами! – потребовал собеседник и добавил: – Как можно точнее!

– Но как? Я и рукой не шевельну!

Душа моя свободно стояла посреди комнаты перед духом Великого магистра. Она могла беседовать и двигаться. Могла бы взять тонкое тело карандаша и начертать им узор на тонком теле бумаги. Но в физически плотном мире этот узор не проявится.

– Надо приложить усилие, – настаивал магистр.

– Тогда я проснусь.

– Так проснись!

Возражать было бесполезно: он ясно дал понять, что разговор окончен. Я сосредоточилась на рисунке и заставила себя вернуться в физическое тело. Знакомое ощущение трения, неприятной щекотки по всему организму – и я очнулась.

Простой рисунок стоял перед глазами. Я бросилась за карандашом и бумагой. За это время мысленный образ поблёк. Всё же я успела нарисовать простую картинку. Только вот не уверена, верно ли расположила кружок. Может, надо было с другой стороны? Я перевернула бумагу и нарисовала второй вариант. Сравнила. Всё-таки первый нравился мне больше, и я отметила его галочкой, но решила оставить, на всякий случай, оба: какой-нибудь да сработает, если опять забудусь.

Собственно говоря, я уже начала теряться и путаться в мыслях. Осталась только уверенность, что прожила куда более сложную и насыщенную жизнь, чем считала до сих пор. А раз уж так, то эту забытую мою жизнь надо обязательно припомнить…

Как вышло, что я так много забыла? Не знаю, как со мной, но вот как с Геной было: тяжёлая контузия – и человек остался вроде тот же, но порой забывается и творит такое…

Зачем ворошить прошлое? Но я ведь, наверное, училась, приобретала знания. Если вспомню, то стану значительно умнее и смогу поступить в университет. Мне не поздно: мне ещё далеко до тридцати пяти! Вспомню родных и друзей и, может быть, смогу их отыскать. С чего я всё это взяла? Мне Лида посоветовала – моя добрая, заботливая, незаменимая старшая подруга, которая теперь живёт в далёкой, чужой стране. Лида – мастер медитации – дала мне вот эту картинку, чтобы я могла сосредотачивать на ней своё внимание – тогда вспоминание пойдёт бодрей.

Я сложила листок, бережно пристроила его в сумочке так, чтобы не выронить и наверняка заметить. Справившись с главной задачей, я присела к столу в приёмной, на котором лежала раскрытая папка с секретными документами. Попыталась сообразить, что же делать теперь мне с этой папкой, но не смогла. От напряжения и растерянности меня отчаянно потянуло в сон – просто невозможно сопротивляться! Я уронила руки на папку, голову – на руки.

Проснулась я часа за два до начала рабочего дня. Заработалась допоздна, не рискнула по ночному времени идти домой, уснула на рабочем месте – с кем не бывало? Я удивилась: зачем вообще достала вчера эти бумаги? Они мне вовсе не нужны. Что-то спутала от усталости. Я убрала папку на место, умылась ледяной водой и крепко потёрла лицо, привела себя в порядок и даже успела выпить крепкого, горячего чаю с галетами. Любимый кофе был, увы, недоступен: он ждёт дома, и я обязательно попью его вечером, раз уж утром не сложилось.

– Как вчера поработалось? Закончили обзор? – поинтересовался Фёдор Анатольевич как ни в чём не бывало.

Мне положено быть на службе раньше начальника, и он не знал, что я провела ночь на рабочем месте.

Я слегка позёвывала, но чувствовала себя в целом бодро.

Днём заглянул товарищ Ясеновый. Вот кто имел измочаленный вид! Его правильные, сильные черты заострились и потеряли чёткость; он осунулся и сутулился, вопреки привычной военной выправке. На меня глянули в упор воспалённые до красноты глаза.

– Здравствуйте, Тая!

Как правило, он шутливо говорил «милая Тая». Но не в этот раз.

Ясеновый улыбнулся мне немного вымученно, а потом сделал то, чего никогда не делал прежде, даже шутя: взял обе моих ладони в свои и, галантно склонившись, поцеловал сначала одну, потом – другую. После этого он зашёл в кабинет моего начальника и, что называется, «засвидетельствовав почтение», удалился.

Итак, после долгого перерыва вернувшись в строй, хотя и с «чёрного хода», я сразу провалила серьёзную операцию, что, впрочем, пошло на пользу всем добрым людям. На этом моя карьера в органах разведки была окончательно загублена, о чём я и не догадывалась.

Когда я пришла домой спустя полтора суток, проведённых на работе, в голове сонно мутилось. Я привычным движением открыла сумочку, чтобы достать ключи, и нащупала рядом с ними аккуратно сложенный лист бумаги. Развернув, с удивлением увидела на нём небольшой рисунок карандашом, простой и бессмысленный. Зачем я положила этот листок в сумку, разбираться не хотелось. Я стала его заторможенно складывать, чтобы пихнуть обратно. Что за наваждение?! И с обратной стороны тот же непонятный рисунок! Непонятный. Но едва взглянула на него, мой внутренний мир озарился пониманием и преобразился!

Сумбурно, вразнобой, теснясь и перебивая друг друга, в сознании мелькали сцены из моей прежней жизни. Вспоминались важные события и второстепенные, вставали перед мысленным взором люди, которые были мне дороги когда-то, а потом – забыты.

С той удивительной ночи, когда мне явился Великий магистр ордена тамплиеров и сорвал слив информации, организованный в современной реальности им же самим или его коллегами, вся моя жизнь переменилась. В ней появились смысл и конкретная цель, и из неё совершенно исчезло свободное время.

Сперва я вспоминала без разбору всё, что приходило на ум. Натыкаясь на препятствия, противоречия, неясности, я бросала одно событие и мысленно переходила к другому. Я забросила прогулки, перестала ходить в кино и на концерты, обязательный просмотр соседского телевизора превратился из приятного развлечения в пытку…

Соседи-пенсионеры, как на грех, без памяти увлеклись телевидением и стали регулярно звать меня смотреть передачи: они не оставляли надежды как-то меня расшевелить… Так продолжается по сей день: соседи упорно стараются приохотить меня к телевидению. От всех этих приглашений можно увернуться раз и навсегда, если купить себе телевизор.

Возможность такая у меня есть: кое-какие деньги сами собой откладываются, ведь мне не на кого тратить, кроме себя. Но смысла нет. Придётся же тогда и включать его, и обсуждать с соседями увиденное. Запоминать шутки из юмористических передач и пересказывать их друг другу. Сравнивать голоса новых певцов… Ну вот, пожалуй, единственное, что я по-прежнему люблю смотреть, – это концерты, где поют много новых хороших песен…

Как бы то ни было, телевизора у меня нет по сей день, и соседи по сей день зовут смотреть самое интересное. Но теперь я научилась уже как-то лавировать между их интересом и собственным, чтобы не выглядеть совсем уж отшельницей и всё же выкроить свободное время. Однако поначалу просмотры, занимавшие почти всё свободное время, подавляли первые признаки прояснения сознания. Я чувствовала, что должна остаться наедине со своими мыслями, но не находила весомых причин, чтобы сделать это.

Противоречий и запечатанных событий, содержание которых я не могла вскрыть, накопилось так много, что я перестала что-либо понимать. Кем же я была? Чем занималась? И как стала той, кто я есть теперь?

Однажды, устав и разуверившись в возможности чуда, я отправилась гулять и сразу встретила на Гоголевском бульваре ту симпатичную черноглазую девчонку, за которой наблюдала с её младенчества. Девчонка выросла, уже вовсю щеголяла в пионерском галстуке, верховодила мальчишками и задирала нос – та ещё воображала! Сейчас она была вместе с родителями и ещё несколькими нарядно одетыми людьми – наверное, друзьями семьи. Все оживлённо и весело обсуждали планы на будущее лето: переезд детей на дачу к родственникам, совместную поездку к морю, предстоящие дни рождения. Потом в руках у отца, к слову, уже полковника, обнаружился фотоаппарат, которого я не заметила прежде, и он стал выстраивать компанию так, чтобы получились хорошие снимки.

Так много солнца было на улице, такой приветливой радостью светились эти люди, что мне опять до спазма захотелось стать частью этой маленькой семьи.

Вдруг я поняла со всей отчётливостью, кого девчушка, которую я про себя привыкла называть «пыней», напоминала мне с самого своего рождения. Мою мать!

Вот так причудливо играет порой воображение: в ребёнке видишь взрослого человека, давно ушедшего в мир иной.

– Давайте прощаться, милая Тая!

Ясеновый смотрел мне в лицо, как обычно, сверху вниз, с обычной иронией и совершенно новой пронзительной горечью, которой он даже не пытался скрыть. Впервые в жизни я видела этого сильного человека в настроении, которое называется «хоть в петлю».

Очередная волна сокращений накрыла капитана первого ранга, моего надёжного друга, и отправила ко дну. Ему оставалось шесть лет до отставки. Думаю, ему не забыли косвенного участия в многоходовой интриге, хотя и не сумели поймать его на этом «за руку».

Сократили многих – без пенсии, без трудоустройства. Ясеновый имел два высших образования, глубокие знания во многих областях, обладал острым и гибким умом, то есть имел значительно больше шансов найти новую достойную работу, чем сотни тысяч его товарищей по несчастью. Но никогда уже не будет у него работы, которая бы так захватывала и увлекала, как прежняя, важнее и сложнее которой он ничего не знал на свете.

Три минуты назад он, не скрываясь и ни от чего уже не оберегаясь, громко, ожесточённо говорил моему начальнику при открытой двери кабинета:

– Всё, что сделали, пойдёт псу под хвост! Профукали… – Он всё-таки понизил голос, и я не разобрала следующего слова. – И остальное профукают.

Фёдор Анатольевич отвечал тихо, примирительным тоном. Его слов не было слышно. А Ясеновый возражал в полный голос:

– Да хорошие, кто говорит, что плохие?! Отличные кадры, золотые ребята! Но они не удержат. Двадцать пять часов в сутки, здоровье положат, а не удержат! Ты ж знаешь нашу кухню, ты ж понимаешь, что тут нужны рабочие руки – люди, люди! Всё к чёртовой матери законсервировать и то не успел, не дали!

Ругаясь, Ясеновый ни разу не употребил матерного слова. Из-за этого, из-за этой его привычной сдержанности, мне было его особенно жалко – настолько, насколько позволяли всё ещё заторможенные чувства.

Теперь Ясеновый смотрел в моё лицо, утратив всякий боевой задор. Мало того, что терял службу, которой отдана вся жизнь, и любимую работу. Ещё он терял возможность видеть женщину, которая все эти годы была для него «окошком в другой мир»…

Я не сама сочинила себе такую лестную характеристику! Это – тоже фрагмент услышанного сквозь приоткрытую дверь разговора, только гораздо более раннего. Дверь приоткрылась из-за сквозняка, никто из нас не заметил, вот я и услышала. Сначала – тихо, сочувственно – то ли вопрос, то ли утверждение Фёдора Анатольевича:

– …Только мучаешь себя… Зачем… сидишь… Ну, сцепи зубы и пройди мимо…

Потом – ответ Ясенового и короткий спор.

– Никакого мучения.

– Будешь рассказывать! А то я не вижу твоих глаз…

– Ты не понимаешь. Твоя Тая – она… – И дальше про «окошко»…

– Но вы же не совсем нас бросите? – спросила я. – Будете заходить в гости?

Глупость. Кто пропустит человека, ставшего посторонним, в режимное учреждение? Встречи вне работы, само собой, исключались. Одно дело – приходить в рабочее время и вальяжно сидеть за моей спиной, пока я печатаю. Другое – устроить какое-то специальное свидание. От этого был бы уже один шаг до замутнения отношений, кристальной чистоты которых никто не хотел бы разрушить.

– Надеюсь, получится.

Если б не моя, тогда ещё далеко не полностью преодолённая, эмоциональная тупость, то я бы догадалась, что он вовсе не надеется.

Внезапно он взял обеими руками мою голову и, наклонившись, поцеловал в лоб.

– Прощайте, Немезида!

Мне и сейчас невдомёк, почему он так назвал меня. Я догадывалась, что речь идёт о каком-то божестве из греческого пантеона. И всё. И то хорошо, потому что на месте всех древних мифологий, кроме германской, в моём образовании зияет провал, как и во многих других сферах знания.

Впоследствии я заглянула в словарь, однако так и не поняла, какое отношение имею к богине справедливости и возмездия. Чем-то она по своим функциям сродни валькириям. Ну и что?

Ясеновый повернулся на каблуках и, сохраняя выправку, шагнул к двери, но уже на пороге обернулся к моему начальнику, вышедшему из кабинета, чтобы его проводить. Сказал ровным голосом, спрятав в нём досаду, и горечь, и тревогу:

– Двадцать лет. Помяни моё слово. Я не сегодня тебе сказал, не в сердцах. Много – двадцать пять.

– Ты, кроме меня, больше никому своих вот этих расчётов не сообщай!

На том и расстались.

С того дня и этот хороший человек исчез из моей жизни. Ни разу нигде больше не пересеклись пути. Товарищ Ясеновый был, между прочим, последний живой и настоящий человек из того мира, который – единственный – я считаю родным…

Из широких окон школы в Гагаринском переулке сыпались школьники. Мальчишки и девчонки в красных галстуках свисали гроздьями, держась за ремни, за руки товарищей, и с лихим гиканьем прыгали вниз. Можно было бы подумать, что в школе пожар, если бы детские голоса не звенели ликующей радостью, ошалелые лица не светились счастьем. Едва ноги касались земли, мальчишки оборачивались, чтобы помочь девочкам. Вот и моя любимица мелькнула. Взрослая – пятнадцать лет, а туда же: сиганула с ребятами в окно! Ликующая разновозрастная толпа валила и из дверей школы. Те, кто оказались на улице, сразу пускались бежать в сторону Гоголевского бульвара, и было ясно, куда они понесутся дальше: на Красную площадь!

Похожая картина наблюдалась и у школы в Староконюшенном, куда я свернула, потому что решила идти в сторону центра Арбатом. Но в Гагаринском ликование превышало все мыслимые пределы: школьники с Гагаринского сразу присвоили первого космонавта планеты.

По традиции, исстари существующей, стар и млад – все, кто только мог себе позволить среди дня бросить дела, – спешили на Красную площадь праздновать и поздравлять друг друга. Люди, едва освободившись, подходили и подходили.

Я уже была среди тех, кто мог себя чувствовать свободно в рабочий день…

Где-то в конце шестидесятого Фёдор Анатольевич ушёл на заслуженный отдых: ему повезло дождаться отставки по выслуге лет, с военной пенсией. Не иначе как благая карма. Отдел в очередной раз сократили. Тут уж и я не убереглась. Однако мне крупно повезло. Многие знали, что я печатаю, кроме русского, на немецком и английском, да к тому же могу справляться со сложными техническими текстами. Меня с удовольствием взяли на четверть ставки лаборанта в научный институт с договорённостью, что буду выполнять обязанности машинистки. По сию пору я там и числюсь, причём работаю на дому: в крошечном особнячке сотрудникам института и так тесно. Учёные приплачивают мне за дополнительную работу, да ещё направляют ко мне своих коллег из других научных учреждений. Спасибо соседям, которые безропотно терпят стук машинки за стеной!..

Так что, услышав изумительную новость, я, подобно школьнице, выскочила на улицу, не дожидаясь, пока соседи досмотрят новости по телевизору и соберутся, и отправилась на Красную площадь.

Это был настоящий День Победы, только без горечи утрат.

Бурное веселье окружающих было радостно наблюдать, но сама я испытывала нечто иное. Меня не покидало ощущение спокойной просветлённости, как будто мы все вместе – всей площадью и всей страной – прошли сквозь какое-то доброе таинство и получили посвящение… Космос, по-моему, сродни тонкому миру. Наверное, тот, кто побывал там, действительно чувствует себя посвящённым и будет всю жизнь стремиться снова и снова прикоснуться к тайнам мироздания…

С гулянья возвращалась чуть не среди ночи. Даже в переулках встречались весёлые компании. Пели песни – и так, и под гитару. Говорили и спорили о будущем. В квартире тоже царило весёлое оживление, никто не спал. Мы даже выпили и закусили среди ночи, как на Новый год.

Я, как повелось, осталась в стороне от оживлённой беседы. По кухне гулял сильный сквозняк. Я ещё во время прогулки основательно подмёрзла, но вина едва пригубила и почти не ела.

Пережитые эмоции ещё не улеглись, и спать не хотелось, но, вернувшись в свою комнату, я забралась под одеяло – греться. С собой под влиянием порыва взяла маленькую потрёпанную, много раз читанную книжку в зелёной коленкоровой обложке – стихи Константина Симонова сорок третьего года издания. Под обложкой была надпись: «Тасечка, помни нашу волну!!! Люблю тебя и желаю тебе только самого лучшего. Твоя подружка Женька».

Много лет перед этим я, когда случалось взять книжку в руки, вспоминала только благодаря этой надписи, что когда-то у меня была подружка по имени Женя – симпатичная девчонка с яркими глазами и кудрявыми волосами. Но как она оказалась в моей жизни и какую роль в ней играла, не могла сообразить.

Я по инерции перелистывала хорошо знакомые странички. Многие стихи я помнила наизусть. Подле «Жди меня» Женька поставила карандашом размашистую галочку и восклицательный знак.

Женька. Ольга Семёновна. Магистр. Всё – правда, всё – настоящее!

Опять, как после встречи с магистром, в сознании стали один за другим всплывать яркие, чёткие образы, фрагменты ситуаций, разговоров. Вся моя прежняя, позабытая жизнь представилась невероятно интересной – лучше любого кино! Отныне я уж не дам сбить себя с толку: буду припоминать подробно и с радостью!

Думая о своём, я автоматически бежала глазами по строчкам…

Завыла колючая сухая метель, занялся уголь в печи, стены запахли старым нагретым деревом. Ногам стало жарко в растоптанных чунях. Передо мной предстала Женька с глазами на мокром месте и газетой «Правда» в руках. По газетному листу летели кавалеристы с воздетыми саблями, а под ними полыхало стихотворение, идеально настроенное на волну защиты любовью. Возьми его, соедини с энергетическим потоком, добейся резонанса – и ты сможешь творить чудеса! «Девчонки, представьте: ведь многие захотят научиться. Вот бы научить всех!..»

Тёплая волна поднялась в сердце, смывая безвозвратно и бессмысленность, и пустоту, и заторможенную отстранённость…

* * *

С того дня я систематично занимаюсь восстановлением памяти и сознания. Иду по событиям последовательно, стараюсь не пропустить ничего существенного.

Иногда я «плыву»: натыкаюсь на необъяснимое противоречие, не могу припомнить какого-то события, факта. Мучительные поиски в глубинах памяти не дают результата. Тогда приходится останавливаться, отвлекаться на что-нибудь. Тут бывает полезно погулять, почитать, сходить в кино и даже посмотреть телевизор: вдруг то, что нужно, по ассоциации вытягивается на поверхность, как рыба на крючок. Кое-что всё-таки пришлось отложить на потом. Но не много.

Иногда то, что вспомнилось, кажется неправдоподобным, придуманным, я не могу поверить самой себе. Тогда иду в библиотеку. Благодаря связям в учёном мире, я стала счастливой обладательницей билета в Ленинку. Кое-что нашло подтверждения, а кое-что так и осталось под вопросом…

В детстве и ранней юности я занималась разными домашними делами легко, если не с удовольствием. И убраться, и постирать, и приготовить – всё было мне в охотку. Теперь же – как перегорело что-то.

Дома я практически не готовлю. Так повелось. Утром – чашка кофе да бутерброд…

«Немецкая» привычка к кофе прочно въелась в мой быт. Только с чувством лёгкого ужаса я могу себе представить утренний завтрак в сопровождении чая. За хорошим кофе регулярно хожу, как правило пешком, на улицу Кирова. Для перерыва в работе – снова чашка кофе. Вечером кофе нельзя пить, а то не уснёшь, да и не хочется, но подкрашенную водичку под названием «чай» – тем менее. Пью растворимый цикорий или зерновой. Всё – абсолютно несладкое: тоже привычка военных лет…

Обедала до недавнего времени в столовой на работе, вечером – так, что-то перехватывала. Теперь захожу в кулинарию «Праги» и беру что-нибудь из их вкуснейших полуфабрикатов, дома остаётся лишь разогреть. Только по выходным и только к завтраку у меня – готовка: варю какую-нибудь вкусную кашу. Раньше не думала об этом вовсе, теперь же часто вспоминаю, как мы с девчонками варили каши в эвакуации, на всех, и так старались!.. И бабушкины каши вспоминаю в деревне. Практически из топора она варила, а как вкусно казалось… От воспоминаний слёзы начинают капать в кастрюлю, но это не дело совсем: еда должна быть связана только с радостью. Хорошо, что я недавно припомнила, как готовили монахи в тибетском монастыре. Нашла в литературе кое-какие простые мантры. Теперь, если взгрустнётся, читаю их про себя, и на душе проясняется.

Крупную стирку, вроде постельного, ношу в прачечную. Остаётся раз в неделю замочить в тазике блузки да бельё.

Чистоту и порядок люблю всю жизнь, так что комнату свою регулярно убираю. Хуже, когда раз в месяц выпадает дежурство по квартире. Нет, так-то у нас все чистоплотные и аккуратные. Соседи у меня – на зависть! Но долгое это занятие – уборка; скучно мне до отвращения.

Что же изменилось по сравнению с прежней жизнью? Должно быть, всё дело в том, что в прежней жизни мне не приводилось выполнять домашнюю работу в одиночестве.

В деревне дома находился отец. Он мастерил что-нибудь для себя или на продажу, устроившись у окна.

И что бы я ни делала, мы весело с ним болтали, или он рассказывал фронтовые истории. Если у бабушки в доме – так она всё шутками-прибаутками сыпала, песенки мы с ней пели…

Ленинградские соседи, которым я помогала с домашним хозяйством, так старательно выполняли свою часть договора, что меня только стирка могла спасти: когда вода сильно шумит, уже никто не пристаёт к тебе с задачками и пересказом прочитанного. А иначе – сидит соседка, уютно устроившись в кресле, я пол мою, подоткнув юбчонку, и безуспешно стараюсь припомнить, сколько будет семью восемь.

– Тётя Маша, я не могу больше! Я попозже ещё поучу, тогда всё-всё отвечу вам, ладно?

– Хорошо, ступай учи!

– Я только пол домою – ещё вот тут и в коридоре осталось.

– Нет уж, иди, я сама домою!

Что случилось? Я же так стараюсь!

– Разве я плохо мою?

– Нет. Ты выполняешь свою работу отлично: пол блестит, ни соринки. А я свою работу делаю плохо: умножения ты по-прежнему не знаешь. Так что мне стыдно принимать от тебя помощь, когда я тебе помочь не могу!

Я начинаю поспешно соображать: семью семь – сорок девять – это точно знаю, а к девяти что ни прибавь – в конце получится на единичку меньше. Значит, сорок девять плюс семь выходит пятьдесят шесть.

– Пятьдесят шесть, правильно?

– Вот и молодец! То-то же!

Разве заскучаешь за такой уборкой?

Про Лабораторию и говорить нечего: там мы с девчонками все заботы делили поровну…

* * *

Ну а теперь-то что же по-другому? Соседей полна квартира. На кухне хозяйки интеллигентно беседуют. Но мне отчего-то не хочется участвовать в их разговорах. Не интересно мне ни про цены, ни про выкройки и рецепты, ни даже про Карибский кризис. Говорят они и о спектаклях, кинофильмах, книгах, литературных журналах.

Но вот беда: реальная жизнь, какой она помнится мне и какой предстаёт нынче, кажется куда значительнее, ярче, сложнее, захватывает куда сильнее, чем любые выдумки. Мне интереснее иметь дело с реальностью, чем с плодами фантазии. Пожалуй, исключение составляет кино: когда смотрю хороший, светлый фильм, отдыхаю душой… А в последнее время тенденция: всё больше снимают про войну. Как будто другие, как и я, всё стараются восстановить выцветающую память и нащупать под ворохами сухих фактов горячую боль и живую радость тех лет, и себя самих – молодых, отчаянных, настоящих…

Соседи по традиции собираются, чтобы вместе посмотреть весёлую передачу, телеспектакль, справить праздник. Я иной раз тоже прихожу на эти посиделки, только…

Обсудить бы с этими умными, образованными людьми новости разных наук, которые я вычитала, пока ещё работала, во вражеских научных журналах и обзорах на английском и немецком. Да они – секретные. Не новости наук, конечно, а обзоры. Так устроено. Можно найти интересное в открытом доступе: в Ленинке есть подборки кое-какой иностранной периодики, журнал «Наука и жизнь» печатает кое-что по интересующим меня направлениям, хотя не много, есть свежие труды советских учёных. Всё равно, если уж об этом говорить, то интересно сравнивать с информацией из зарубежных изданий, о которых людям без допуска знать не положено, из книг, прочитанных мной в Берлине…

Если даже о науке толком не поговоришь, то с кем обсудить преимущества и недостатки целенаправленного ясновидения перед вещими сновидениями, причины ограничений в телепатической передаче информации, проблемы реинкарнации? И главное: разве могу я хоть с кем-то поделиться теми воспоминаниями, что оживают в моём сознании и в душе и раскрываются, словно почки на весеннем дереве?

Чтобы не повторяться и не сбиваться, самое важное или самое яркое я записываю. Сначала не могла придумать, куда прятать листочки с записями. Вряд ли кому-то пришло бы в голову искать у меня нечто подобное, но всё же я привыкла к режиму секретности и автоматически фиксирую такие вещи, которые сами собой напрашиваются быть надёжно скрытыми от чужих глаз.

Придумала прятать свои записи внутри научных рукописей моих заказчиков. Главная задача – не забывать вынимать толстеющие стопки листов из одной папки и перекладывать в другую. Но я не забываю. В делопроизводстве, в отличие от домашнего хозяйства, я человек организованный.

Последние три года подвергать какому-то специальному исследованию не имеет смысла: все основные события происходили тут, на этих аккуратных листочках, которых набралась теперь целая пачка. Сидела ли в четырёх стенах, бродила ли по городу, смотрела ли кино, телевизор, выезжала ли в гости на чью-то дачу – я всё время мысленно ставила себе вопросы о собственном прошлом, искала ответы на них и ставила новые вопросы. Всё, что видела, слышала, обоняла и ощущала в окружающем пространстве, использовалось как подсказки, как мнемотехнические вешки, вызывающие нужные для оживления памяти ассоциации. Искала недостающую информацию в библиотеках, и многое, чему невозможно поверить, подтвердилось. Так – и только так! – я узнавала, что нахожусь на верном пути. Спросить-то некого.

Порой шло легко, порой – так трудно, что я впадала в отчаяние, но всегда в награду – радость вторичного знакомства с собственной, необыкновенно интересной, жизнью, с людьми, с которыми некогда свела судьба.

С поступлением в университет я опоздала. А могла бы попытаться, ведь школьный аттестат вместе с дипломом секретаря-делопроизводителя мне Кирилл Сергеевич обеспечил при расставании. Жалко очень. Но я не имела права отвлекаться: потом мыслей было бы уже не собрать.

И вот теперь дело, которое порой казалось бесконечным, внезапно приблизилось к финалу. Собственно говоря, я всё сделала. Осталось лишь несколько белых пятен.

Осталось то, что я уже несколько раз откладывала на потом. Про родных. Когда я узнала, что они в опасности, а потом – что их нет в живых, и как отреагировала? Отчего я никак не припомню? Почему мне так не хочется этого делать? Не иначе как фрейдовское сопротивление празднует тут победу над волей и здравым смыслом. Значит, всё-таки есть информация…

Надо полистать записи, поискать – где-то ближе к началу… Как приятно перелистывать вместе со страничками живую, яркую теперь память!..

А ну-ка! Вот же! Я, ещё когда записывала, чувствовала, что тут какое-то противоречие, но не поймала. А оно – прямо на поверхности!

Я поговорила с Ниной Анфилофьевной насчёт письма к матери. Я беспокоилась обо всех моих. А прямо на следующее утро я встаю с убеждением, что их давно нет в живых. И как давно? Что это значит? Ого! Я тут даже порассуждала, почему души близких не навещали меня. Порассуждала – и всё равно не заметила противоречия. Может, я пропустила в памяти несколько дней или недель? Ну какие недели? Время было сжато до часов, оставалось совсем не много до эвакуации…

Да, удобная вещь – записи! Всё как на ладони…

Сразу после разговора с Ниной Анфилофьевной меня вызвали для работы. Михаил Маркович приказал уйти в глубокий транс. Помнится, у меня в тот раз очень плохо получалось, и он стал давить. Почему-то Николай Иванович присутствовал, не уходил…

Ясно! Сложилось. Прямо очевидно!

Начальство знало раньше, что мать моя погибла или надорвалась на строительстве оборонительных сооружений и померла. Про бабушку и отца, вероятно, были сведения, что они также не живы. Может, деревню сожгли, а жителей расстреляли. Разве такого не бывало? А может, ушли пешком и были расстреляны с воздуха, как многие тысячи беженцев… Съезжу на родину, как советовал когда-то Лёня Конопатов, и выясню на месте. Не откладывая. Завтра – воскресенье, а в понедельник поеду на вокзал за билетами…

Думаю, Николай Иванович, уже зная, какое-то время прикидывал, как мне обо всём этом сказать и что делать со мной потом.

Конечно же, я была довольно самостоятельной девчонкой, но я сильно любила родных. Известие о гибели всех близких выбило бы меня из колеи надолго. Не уверена, смогла бы я прийти в себя в течение месяца, двух? А время-то – каждый час был на счету. Уверена, что именно поэтому Николай Иванович принял решение: пусть гипнотизёр внушит мне, что всё, мол, случилось давно и давно отболело.

Не очень-то приятно сознавать, что твоим сознанием распорядились без твоего собственного ведома, да ещё воспользовались при этом твоим доверием. Но я могу понять товарища Бродова: он должен был заботиться, прежде всего, о деле. Мы были не просто кучкой индивидуумов, собравшихся по собственному интересу, а бойцами, присягнувшими служить Родине. А специфика нашей службы такова, что для неё необходим ясный ум и душевное равновесие. Кроме того, я уверена, что решение о вмешательстве, если таковое было, далось Николаю Ивановичу не просто: он сам очень не любил лишние внушения, потому что в нейроэнергетике хорошо работает только тот, чья умственная свобода не ограничена…

Пробую мысленно вызвать на связь кого-нибудь из своих – глухо. Пробую хотя бы увидеть их, почувствовать – ничего не происходит. Стараюсь прочитать чьи-то мысли, увидеть внутренние органы человека и определить их состояние. Пропустить через себя поток энергии? Даже не представляю, как подступиться. Не вижу ничего, не чувствую. Ощущение такое, как будто я ослепла и оглохла. Теперь понимаю Лиду, которая бросила в отчаянии: «Я сойду с ума без нашей работы!»

Так сложилось, что я всего три года прожила зрячей и способной слышать не только в привычном спектре, но и на тонком плане. Но лишь та жизнь одновременно в двух мирах, ничем не противоречащих друг другу, а дополняющих друг друга и обогащающих, была настоящей: насыщенной событиями, дружбой, товариществом, полной глубокого смысла. Там я могла приносить настоящую пользу людям, и мне было интересно.

Есть у меня в запасе один ключик, которым я ещё не воспользовалась. Стоит попробовать теперь. Вдруг он паче чаяния откроет мне дверь в тонкий мир! Вот он…

Катя по простоте душевной проговорилась Лиде перед своим отъездом, что ежедневно упоминает меня в своих молитвах. Тут Лида прицепилась к ней и не отстала, пока Катя не назвала имя. Я думаю, Катя не сдалась бы, если бы Лидок не уверила, что это – вопрос моего спасения. Откуда Катя знала, Лида тоже из бедняжки вытащила – тут уж, думается, не обошлось без гипноза: от мужа, священника – отца Алексия. Но откуда тот имел такие сведения, он скрыл даже от любимой супруги.

Лида, передавая имя мне, настаивала, что это – один из важнейших ключей к моей памяти и что мне пригодится, когда начну восстанавливать события прожитой жизни.

Без Лиды, самостоятельно, я, возможно, не припомнила бы: сама же упаковала его поглубже в карман памяти.

Я до сего момента не понимала, к чему его применить. Вроде ж и так припомнила детство и поступление в Школу. А к последующим периодам уж были другие ключи. Но, возможно, он откроет тот самый позабытый момент мысленного прощания с погибшими родными, расставания с детством. А может, ещё и врождённые способности вернёт.

Что ж, испытаю ключик! Вот имя, данное мне при рождении, имя, которым меня крестили. Повторю его несколько раз. В лёгкий транс может погрузить себя каждый, даже не обладая особыми способностями…

– Василёчек мой!

Отец проникновенно смотрит мне в лицо, его глаза очень близко. Отцовские руки мягко, но надёжно сжали мои бока. Он поднял меня высоко в воздух – так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Он целует меня в щёчки, щёточка его усов, как всегда, забавно покалывает. От него несильно пахнет табаком: последние дни он покуривал…

Отец из-за своей хворости совсем не мог поднимать тяжестей, но меня он всё же брал иногда на руки и поднимал высоко, зная, какую радость мне это доставляет…

Он всю жизнь звал меня, вместо имени, нежным прозвищем Василёчек.

– Что удумал: девочку зовёшь мужским именем! – бросала мать с усталой досадой.

Бабушка, когда отец не мог услышать, пеняла матери:

– Да не поддевай ты его! Слава богу, дочку любит, тебя за всю жизнь пальцем не тронул. Не всякой такое счастье достаётся.

– Это счастье моим же горбом добыто, – огрызалась мать.

Бабушка увещевала:

– Не гневи Бога! Вечно ты недовольна, всё-то тебе больше подавай…

И мать смягчалась:

– Да ладно, я ничего…

Отец снова и снова с удовольствием рассказывал, что сразу после рождения глазки мои были василькового цвета, и ухитрялся даже по прошествии десятка лет найти в них, светло-серых, оттенок синевы. Мать всё с той же усталой досадой возражала, что, мол, все младенцы рождаются синеглазыми. Она говорила: «с оловянными глазами». Но отец добродушно спорил: что ж он, младенцев мало видал?! Не такой у них цвет, как у его дочки…

Поныне при мысли об отце такая горячая нежность охватывает! Душа в душу мы с ним были. Мне весело было слушать его рассказы…

Зимний вечер тёмный, длинный. Уж легли, а сна ни в одном глазу. Я – на печи. Ворочаюсь под тяжёлым ватным одеялом – то ногу выпростаю, то руку: душно, жарко. Отец с кровати подаёт голос:

– Не спится, Василёчек? Хочешь, расскажу про поросёнка?

Ещё бы! Конечно, я хочу услышать рассказ отца! И про поросёнка, и про филина, и про тётку Матрёну… Отец рассказывает неторопливо, красочно, на разные голоса. В обычной жизни он много кашляет, но, когда рассказывает, вся хворь от него отлетает. Мать начинает недовольно сопеть, показательно отворачивается к стенке и натягивает одеяло на ухо. Другой угол одеяла сползает с плеча отца, и он остаётся подмерзать в одной рубахе: в избе уже холодает. Я прошу:

– Ещё расскажи!

Отец было обещает следующую историю, но мать зло ворчит:

– Кто за день не умаялся, тому и спать неохота! По дюжине раз уж всё слышала. Не надоело? Нового-то ему рассказать нечего!

Отец встаёт с кровати – поцеловать меня на ночь, поправляет и подтыкает мне сползшее одеяло, говорит примирительно:

– Ну всё, Василёчек, спи! Завтра ещё чего расскажу.

В самой глубине души я понимаю, что мать права: нового от него действительно не услышать. Но под страхом смертной казни я не сознаюсь себе в том, что мне всё-таки хотелось бы услышать что-нибудь новое…

Быстро устав, отец опускается на скамью, пристроенную им у стены избы, под окном, и сажает меня на колени. Он повторяет шёпотом:

– Василёчек…

И крепко обнимает. Я всем телом прижимаюсь к нему в ответ. Я услышала в его голосе слёзы, и теперь мы плачем вместе. Только теперь я, наконец, осознала, что надолго расстаюсь с близкими – на целый год, если не дольше. Потому что мы с матерью уезжаем в Ленинград!..

Мать прибежала в дом в крайнем возбуждении: глаза блестят, платок сбился, лицо раскраснелось. Бабушка в тот день была в доме моих родителей – помогала матери по хозяйству. Разгар лета – мать с утра до ночи на колхозных работах. Отец тоже ушёл работать. В разгар лета, когда из воздуха частично уходила влага, он чувствовал себя гораздо лучше, чем обычно: дышалось свободнее – и тоже шёл зарабатывать трудодни. Нынче он помогал, кажется, в ремонтных мастерских. Руки-то у него были хорошие – мог и починить, и приладить, и смастерить. И придумать он умел какое-нибудь полезное приспособление.

На мне – огород, дом, носить полдник матери и отцу, носить воду на полив. Вот бабушка и приходила на помощь. У самой у неё огородик и садик оставались совсем маленькие, игрушечные – за чем хватало сил ухаживать. Домик у бабушки был тоже крошечный, но чистый, светлый, уютный.

А родительский дом – отцово наследство – летом казался тёмным и мрачным, и только зимой можно было оценить по достоинству толстые старые брёвна, малюсенькие окошки, большие тёмные сени: вся конструкция дома позволяла сохранить тепло. Когда в печи трещали и полыхали дрова, насупленная изба преображалась, становясь доброй и гостеприимной. И ещё она преображалась, когда в ней хозяйничала бабушка, напевая, прибиралась и готовила в нашей избе – тогда в окошки заглядывало полуденное солнце, и его света хватало, чтобы наполнить помещение.

Так было и на сей раз: ситцевые занавесочки отдёрнуты, солнечные лучи насытили воздух. Я влетела с огорода, землю с рук не обтряхнув, вслед за матерью: разобрало любопытство. Что это она примчалась такая заполошная? Бабушка в этот момент взволнованно говорила матери:

– Так ты поторопись, раз хочется, не то там без тебя все путёвки разберут!

– Мама, я первая записалась! – выпалила мать. – Мне сказал уполномоченный: собирайся! Не отложили, как Нюрку, на потом. А Нюрку и Шуру отложили: мол, потом ещё взвесят.

В её голосе слышались и гордость, и удовольствие, и тревога: как-то бабушка отнесётся к тому, что она приняла некое важное решение, не посоветовавшись, не уважив.

Бабушка заметно погрустнела, но сказала твёрдо:

– Хорошо, что спроворила. Нечего тут сидеть, ничего не высидишь. Поезжай!

Обе уже заметили меня, топтавшуюся на пороге. Мать подозвала меня, поставила прямо перед собой.

– Поедешь со мной в Ленинград?

Я, несмотря на изумление, быстро открыла рот, чтобы дать ответ, показавшийся очевидным. Тут мать решила уточнить:

– Я еду в Ленинград работать на заводе. Хочешь жить со мной в Ленинграде?

– Хочу, – воскликнула я без запинки.

С самого начала мне было очевидно: отец и бабушка остаются в деревне, а мать либо едет одна, либо со мной. Было столь же очевидно, что мать будет отправлять им часть заработанного: так поступает всякий, кто уезжает на заработки, оставив близких в деревне. Сомнений не возникало, что бабушка и отец справятся с зимовкой, по-родственному помогая друг другу. Лишь бы бабушка была здорова, и отец бы не расхворался слишком сильно. К длительным разлукам в деревне отношение как к естественной неизбежности. Печаль остававшихся скрашивали письма – как правило, не слишком уж частые, особенно если учесть с трудом отступавшую от наших краёв малограмотность. По умолчанию предполагалось, что мать, если устроится в городе хорошо, заберёт и родных. Хотя теперь я думаю, что с отцом она вряд ли стремилась бы воссоединиться.

– Поезжайте, деточки, поезжайте, – резюмировала бабушка стремительный разговор на троих.

Если она и смахнула слезу, то незаметно.

С отцом мать объяснилась без меня: куда-то я отлучалась. Когда вернулась, в доме царила мирная и немного торжественная атмосфера, но определённая натянутость присутствовала. Отец, возможно, и затаил обиду на мать, но при мне уже не спорил, не возражал, не старался поддеть мать, сказать ей что-нибудь колкое.

Мы с матерью собрались всего за несколько дней. Всё это время я была вне себя от нетерпения: скорее бы тронуться в путь, суливший так много нового и интересного, скорее бы увидеть Ленинград – грандиозный город, которого я, как ни силилась, не могла вообразить даже с помощью добытых у соседей картинок и открыток. И бабушка, и отец включились в это предвкушение чуда, вовсю помогали в сборах. Радостное волнение от перемен к лучшему, ворвавшихся в однообразную жизнь, отодвинуло на время печаль.

Отец – как человек, повидавший во время войны разные края, рассказывал о городах и странах, давал дельные советы, как ориентироваться в новой обстановке, вести себя среди незнакомых людей, общаться. Отец курил больше обычного и стал из-за этого сильнее дохать – как зимой, но в целом сохранял бодрость и деятельный настрой.

И вот настал момент расставания. Мы посидели и вместе поплакали. Обхватив друг дружку, поплакали с бабушкой. Та перекрестила меня перед дорогой.

Мать тоже со всеми обнялась, расцеловалась и смахнула слёзы, но меня, нахмурясь, недовольно поторопила.

И вот мы сидим на дровнях, мягко и удобно устроившись на сене. Солнце тепло светит из-под облаков; подкрашенная оранжевыми лучами листва колеблется в кронах берёз; где поля золотятся колосьями, где белеет гречиха, где зеленеют на разные лады овощи. Мы сидим задом наперёд, смотрим на дом и родных, машущих нам вслед, сами машем в ответ. Печаль улетучилась и постепенно сменилась радостным, нетерпеливым ожиданием чуда…

Итак, мать не тащила меня силком, а предоставила выбор, я сама приняла решение, определившее всю дальнейшую судьбу…

Жалко, что я не могу теперь говорить с душами ушедших! А что, если бы довелось ещё раз повидаться? Как довелось нежданно повидаться с Лидой, живущей теперь совсем в другом мире. Кого бы я позвала? Бабушку, с которой всегда было так уютно и надёжно? Отца, любовь которого я всегда чувствовала?..

Если нужно было что-то написать, расписаться, отец долго, старательно, едва не высунув язык, выводил печатные буквы. Иногда, стараясь произвести на меня впечатление, по слогам читал заголовки в газете и даже какую-нибудь заметку – целиком. Но я уже и тогда понимала, что это несовременно: грамотность была в моде, даже в деревне некоторые читали довольно бегло, да и мать могла быстрее осилить газетную заметку, но не желала тратить время «на баловство».

Зато отец мог степенно и очень убедительно рассуждать о политике, но тут уж мать испуганно шипела, чтобы он делал это потише и не «при ребёнке», а лучше бы и вовсе отказался от опасной привычки «молоть языком что ни попадя». Отец иногда отшучивался, иногда обижался, иногда молча уходил во двор курить, хоть ему нельзя было, или колоть дрова, от чего быстро выдыхался. Совсем редко он в сердцах говорил матери: «Был бы я здоров, ты б меня так не собачила, а?! Ну, давай, найди себе получше-то мужика, а?! Найди!»

Я пряталась в кусты и плакала: за что она с ним так? Ведь он такой добрый! И не виноват, что немцы отравили его газами. Но мне и мать было жалко, что надрывается на работе за двоих…

Странная мысль пришла. Дикая. А сейчас было бы мне интересно с отцом? Было бы весело слушать его рассказы? Восхищалась бы я его рассуждениями о политике, о людях, о видах на урожай? Хотела бы я променять Ленинград, Москву, Лабораторию на ещё несколько месяцев или лет, прожитых бок о бок с горячо любимым отцом?

Моё детство кончилось не в Москве и не в Берлине, а тогда, на пыльной деревенской улице. Как бы я вернула родных и близких, не вернувшись к себе, тогдашней?..

Вчера так и заснула над записями. Только среди ночи ощупью добралась до кровати и плюхнулась, не сняв халата. Под утро видела хороший сон.

Я будто бы проходила какие-то испытания, как в сорок четвёртом году по возвращении. Бесконечно что-то рассказывала, рассказывала, припоминала, опять рассказывала. Я торопилась, захлёбывалась словами, очень боялась не успеть рассказать и в то же время проскочить что-то важное. Мне задавали вопросы, что ещё сильнее сбивало с толку, кололи раскрепощающие препараты, но беспокойство моё только нарастало, переходя в панику. Материала становилось всё больше, а времени оставалось всё меньше. Если я не расскажу всего, что нужно, чего ждут от меня специалисты, то комиссия признает меня негодной и забракует.

В помещении было темно, я не видела ни стен, ни потолка. Слышала быстрые, разрозненные по смыслу вопросы специалистов, слышала собственный голос, замечала, что перескакиваю к следующей фразе, не окончив предыдущую. Видела фигуры в белых халатах, когда медики подходили из темноты, чтобы сделать очередной укол.

Потом – совершенно внезапно – мне стало вроде как и нечего больше сказать. В пустом пространстве брезжили серые рассветные сумерки. Я почувствовала огромное облегчение, поскольку стало ясно: успела! Уложилась в отведённый срок и, кажется, ничего не забыла. Разве что самую малость, которую мне, похоже, простили.

И тут в комнату неторопливой походкой вошёл Николай Иванович. Он был в форме старого образца, но без знаков различия на суконной рубахе.

– Ну, здравствуй!

Я так опешила, что промолчала в ответ на приветствие.

– Испытания окончены, поздравляю, – сказал он серьёзно. – Ты знаешь, какое сегодня число?

Я задумалась, вычисляя и боясь ошибиться.

– Тридцатое?

– Плохо, Тася, – строго нахмурился товарищ Бродов. – Очень плохо! Ты прохлопала целые сутки!

Я страшно смутилась. Как же я могла за всеми второстепенными испытаниями забыть о самой главной задаче, которая стояла передо мной: следить за ходом времени и считать календарные дни?! Ведь только это удерживает тебя в реальности, не даёт свалиться в тяжёлое забытьё! Значит, я всё-таки потеряла контроль…

– Сегодня тридцать первое, – сообщил Николай Иванович прежним строгим тоном и вдруг улыбнулся: – Скоро Новый год!

Улыбка, открытая, свободная, сделала его лицо светлым; от строгости не осталось следа.

– Собирайся! – предложил Николай Иванович.

– Новый год! – Я снова была близка к панике. – Как же?! Я же не подготовилась! Я не успею!..

– Не волнуйся, – сказал Николай Иванович очень тепло, – уже всё подготовили. Тебя все ждут. Пойдём!

Он взял меня за руку, как маленькую. От отчётливого прикосновения, от тёплой волны, захлестнувшей сердце, я проснулась.

Со времён далёкого детства я не просыпалась с ощущением такой радости.

Наверное, сон – в руку. Наверное, сегодня мне удастся закончить долгий марафон припоминаний. Осталось совсем чуть-чуть. На одно усилие. Тогда я смогу начать совсем новую жизнь…

Сновидение ясно подсказывает: осталось одно важное событие, которое я совершенно упустила из виду. Это событие произошло в течение одного дня.

Как же этот день искать? Что искать?

Много раз я подступалась к контрформуле самоликвидации. Саму формулу помню целиком, а контрформула как будто начисто стёрлась. Меня это, конечно, не оставляет в покое, раззадоривает: как же я целые монологи Михаила Марковича помню, а эту короткую фразу или даже одно слово – нет?! Может, надо добить контрформулу теперь, и дело будет завершено?

Попробую. Формула… вот она… Войти в транс и вспомнить, как Михаил Маркович делал внушение…

Не могу! В лёгкий транс – пожалуйста. Я и не выхожу из него, пока вспоминаю. Считай, живу в нём последние годы. Но это – лёгкий. А в глубокий…

Что ж дышать-то так трудно? И в сердце пошли какие-то перебои: стукнет – замирает. Волнуюсь!

Вспоминается изба. Не отчая. Чужая, большая, со множеством комнат, с несколькими печами. Ветер страшно воет в ущелье, шумит в кровле и бьёт в окно так, что стёкла дребезжат и постукивают добротные двойные рамы. В кабинете прохладно, но всё равно почему-то уютно. На письменном столе разложены открытые, все в закладках книги, бумаги, картинки, фотографии. Я рассматриваю портреты людей в париках, камзолах, доспехах, старинных мундирах, изображения предметов и зданий, а товарищ Бродов, сидящий напротив, негромко, сосредоточенно рассказывает об алхимиках, масонах, мистических орденах.

Особенно жестокий даже для этих суровых краёв ветер сопровождает резкую перемену атмосферного давления, от которой Николаю Ивановичу нездоровится. Я уже дважды подогревала для него чайник до белого ключа: товарищ Бродов убеждён, что обжигающий чай помогает ему не хуже капель и порошков. Но я вижу, что на сей раз не помогает.

Николай Иванович ещё не знает, и сама я ещё не уверена, но, кажется, что-то сдвинулось во мне с мёртвой точки, и я готова попробовать лечить. Незаметно под столом поднимаю ладонь и направляю на руководителя. Пальцы покалывает. Держу какое-то время, присматриваясь мысленным взором, что происходит.

Картина меняется, высветляется, и острое ощущение в пальцах стихает. Всё происходит достаточно быстро, но Николай Иванович успевает заметить, что я отвлеклась, и умолкает, смотрит на меня выжидательно. Ну да, прослушала немножко. Но не беда: сейчас сориентируюсь и пойму, о чём шла речь.

– Не замёрзла? – спрашивает руководитель.

Не дожидаясь моего ответа, он легко выбирается из-за стола и идёт отдавать распоряжение, чтобы затопили печь. Печь в кабинете топится снаружи, из другого помещения.

Я с гордостью думаю, что теперь тоже могу сказать как о чём-то простом и естественном: «Поднимаю руку, а мне пальцы бьёт», как тогда Женька сказала в подслушанном мною разговоре в самую первую мою ночь в Лаборатории…

Вот оно! Вот вопрос, который всегда тревожил меня и интриговал, но над которым я ни разу не собралась задуматься всерьёз.

Ещё только начав учиться в Школе-лаборатории, я разгадала, о чём разговаривали девчонки в ту, самую первую, ночь. Всё оказалось просто.

Вечером стало понятно, что неизбежен налёт вражеской авиации, так как погода была ясная. Товарищ Бродов вызвал Женьку, чтоб сделала прогноз. Они проводили такой долгосрочный эксперимент: Женя предсказывала, какова будет интенсивность налёта, куда упадут бомбы и где будут сильные пожары. Потом сравнивали её прогнозы с реальными событиями. Но на сей раз Жене никак не удавалось сосредоточиться. Ей мешало то острое беспокойное ощущение, которое всегда возникает, если человеку рядом очень плохо. Она незаметно просканировала Николая Ивановича и «прижала к стенке», точно описав его состояние.

Я так и постеснялась спросить девчонок, что именно тогда приключилось с руководителем: было неловко сознаваться в подслушивании. Факт тот, что Женька не на шутку перепугалась и еле справилась в одиночку. Ситуация была для неё из ряда вон выходящей. И почему-то именно в тот раз Николай Иванович не позвал девчонок, по заведённому обычаю, подлечить и, даже вызвав Женьку по делу, постарался скрыть недомогание.

Ещё когда я впервые всё это поняла, у меня возникло странное, иррациональное ощущение, что вся эта история как-то связана со мной, с моим появлением в Лаборатории…

Опять со мной творится нечто странное. Сердце замирает и какое-то время будто решает, идти ли дальше или остановиться насовсем. Никогда у меня не было никаких серьёзных проблем со здоровьем. Пока служила, проходила диспансеризации каждый год. Да и возраст ещё не тот, чтобы… Прошло… Больше всего это было похоже на действие формулы. Но с чего бы? Почудилось…

Итак, о чём я? О том, что в день моего приезда в Москву и знакомства с Лабораторией Николай Иванович о чём-то очень сильно переживал. Так сильно, что ему от этого к вечеру стало плохо, но он категорически не хотел, чтобы девчонки в процессе лечения считали его мысли, то есть узнали причину…

Да что ж такое?! Я сама готова концы отдать. Опять сердце встаёт, как вкопанное. Я-то из-за чего переживаю?

Из-за чего, не знаю… Но мне страшно… Аж в глазах темнеет. Мне страшно понять что-то такое… что-то ужасное… Может, у меня стёрта память о ещё каком-то событии?

Может, я совершила что-нибудь ужасное… Кого-то убила? Об этом узнали, стёрли мне память, создали новую личность, чтобы я могла хорошо работать…

Легчает, значит, я ухожу от предмета страха.

Почему же формула срабатывает? Я произнесла её про себя всего один раз сегодня… Как там было? Можно и про себя, но чётко… Не то. В опасности. Если мне угрожает опасность, а я при этом интенсивно думаю обо всём, что связано с Лабораторией, о содержании работы, о руководстве.

А если нечто ужасное… что-то такое – совсем-совсем плохое совершила не я, а… Опять! Я, похоже, на правильном пути: опять останавливается сердце. Как бешеное, колотится от страха – и останавливается.

Как же отменить эту формулу? Как нейтрализовать её действие? Отложить до завтра, а завтра не повторять её. Не поможет: теперь она напрочь сцеплена с той информацией, что я пытаюсь вскрыть…

Дерево за окном разрослось. Ветки едва не касаются стекла. У соседей снизу за окном висит кормушка, на неё всё время слетаются стайки синиц. Они так весело позванивают! Птички, что ждут своей очереди, прыгают по моему подоконнику, стучат в стекло: мол, давай и ты корми нас! Где семечки?!

Вспоминается экзамен, наведённый Гулякой транс, в котором вот так же за окном по дереву скакали синички. У входной двери стоял Николай Иванович в шинели и фуражке и торопил меня идти с ним смотреть самые таинственные закоулки Москвы…

Как же я скучаю по нему! Мне не хватает его как самого близкого друга… Если б сейчас поговорить с ним! Не мучиться, ища ответа, а просто спросить его про моих родных, спросить, когда и от чего умерла моя мать…

«У меня остались долги перед тобой… Пока рано тебе об этом узнать…»

Спустя полтора месяца, как я попала в Лабораторию, Михаил Маркович сделал мне внушение, что она умерла «давно». Теперь ясно, что это не было правдой. Я представляла себе, что она рыла окопы в воде и осеннем холоде, как описала тогда Нина Анфилофьевна. Простудилась, заболела туберкулёзом… Смутно так представляла. Но даже если она и правда надорвалась на тяжёлой земельной работе, отчего я ни разу не увиделась с ней до того, как она слегла? А если убита при фашистском налёте, то не в первый же день по приезде? Значит, опять же должны мы были увидеться. Николай Иванович не стал бы препятствовать этому: зачем? А если – в первые же дни?

Первые дни…

Меня пригласили в Москву по рекомендации Аглаи Марковны. Речь шла о каких-то моих способностях, о которых ни матери, ни мне до поры не полагалось знать, раз Аглая Марковна умолчала. Вызов был подписан майором государственной безопасности. Нас шикарно встретили и разместили. Какие выводы мать могла из всего этого сделать?.. Никогда прежде не задумывалась: какую легенду ей рассказали? Рассказали бы, если б она не погибла в первые же дни…

Формула! Снова… Ощущение опасности. Опасная тайна существует, и я подошла к ней очень близко.

Единственный способ преодолеть формулу – отбросить страх. Пойти навстречу страху. Какая бы информация ни открылась – это будет благом, потому что я смогу распорядиться ею по своему усмотрению.

Сознание освободится, успокоится, тогда и контрформула найдётся, и, возможно, вернутся способности, и пространства откроются, как раньше, я смогу отыскать всех, кого люблю, – живых и ушедших…

Итак, иду на страх. Чего же я боюсь? Чего я боюсь больше всего на свете?..

Боюсь узнать, что люди, которые открыли для меня прекрасный, интересный новый мир и подарили возможность в него войти, как к себе домой, что они…

Спокойно, спокойно! Я доверяю миру, в который вошла однажды.

Я хочу узнать всю правду.

Сердце стоит, не запускается. Воздух

Дайте нашим

поймут тут

ключи

– Теперь понимаешь?

– Да. Теперь я знаю всё.

– Какое твоё решение? Сможешь простить?

– Отработаем.

– Что?

– Отработаем долг. С кем не бывало?

– Ну, это ещё зачем? Я возвращаю тебе то, что взял без спроса: мать, детство. Ты вольна принять или не принять. Тебе не требуется ничего отрабатывать.

– Принимаю. Но те три года… Я бы не променяла их ни на что. Ни на что. Понимаете? Значит, часть вашей кармы – моя по праву.

– Что ж, тут я – не советчик. Главное – не перестарайся: это никому пользы не принесёт.

– Когда мы встретимся?

– Очень не скоро.

– Почему?

– Иначе всё повторится. Мне не хватает терпения. Я опять слишком скоро узнаю тебя, слишком скоро разгляжу твои возможности – и опять всё тебе испорчу. Беда – в моей привычке действовать стремительно. Как ни стараюсь думать, взвешивать, подольше тянуть с решением, а в самый неподходящий момент срабатывает рефлекс стремительного броска.

– Не похоже на вас.

– Так кажется.

– Откуда он взялся?

– От Копья, конечно. Оно не ошибается. К этому привыкаешь. Но без Копья ты не безупречен, а привычка действовать стремительно гляди как въелась!

– Вот оно что! Лысый, худющий, высоченный копьеносец. Ни одной черты сходства – только энергетика. Как я тогда ещё, в Берлине, не поняла?

– Уже не важно. Ты, главное, сама не слишком спеши. Ты тоже – торопыга. Вот и теперь поторопилась: могла ещё пожить, уйти позже; успела бы.

– Вы сами сказали: всё готово, меня ждут.

– Так во сне время течёт по-другому. Забыла?

– В этом теле всё равно больше ничего было не исправить. Тупик.

– Ты ведь знаешь, как устроено: родишься с тем же поражением, с каким ушла. Ну ничего. Там возможностей будет больше. Спокойно восстанавливайся, учись. Я уже говорил: твоя семья – они дадут тебе довольно времени – столько, сколько потребуется.

– Я хочу восстановиться как можно скорее!

– Ещё раз: не торопись! Не лезь ни во что раньше, чем полностью восстановишься, наберёшься сил, наберёшься знаний. Держись подальше от любых тайных военизированных обществ. Хорошо? Это – наш пройденный этап. Это будет шаг назад. Слышишь меня? Понимаешь?

– А вы?

– У меня – другая судьба. Но я тоже должен поскорее набрать форму. Представляешь, живу уже пять лет – и ни лешего не помню! Надо заканчивать с этим. В следующий раз надо уходить и приходить в полном сознании. Иначе так и будем болтаться, как поплавок в проруби.

– Вы же понимаете, что я всю жизнь буду вас искать.

– Что, если найдёшь в виде сварливой тётки вроде Анфилофьевны? Ерунда! Подумай, скольких ещё людей тебе хотелось бы встретить. А скольких надо встретить – хочешь не хочешь.

– Не с каждым в силе древнее братание.

– Э! Со многими!

– Буду тосковать по всем нашим. А разве вы не тоскуете?

– Мы столетиями держались вместе. Мы слишком долго искали силу друг в друге. Теперь задача – научиться жить и работать поодиночке.

– Очень больно расставаться.

– Ну-ну… Умиравшим бойцам было больно и одиноко. Но, сама знаешь, многие справились…

– И стали небесным воинством…

– Прощай теперь. Удачи тебе!.. Да, чуть не забыл: на сей раз ты будешь учиться в Московском университете. Вот это запомни хорошенько, обязательно поступай и ничего не бойся!

После

– Удалось найти в архиве другие документы по деятельности нейроэнергетической группы?

– Кроме рукописи, ничего нет.

– Следовало ожидать. Иначе рукопись не лежала бы так неприкаянно, а была подшита к остальным материалам. То есть наши предшественники в середине шестидесятых этих материалов тоже не нашли. Тем не менее проведём собственный поиск.

– С моей формой допуска куда ни сунусь – отказ.

– Оформим, но это потребует времени. Пока посмотрите, нет ли в обзорах по работам Грина, Колокольникова ссылок на предшественников?

– Грин – это, кажется, эксперименты по экстрасенсорике? А Колокольников…

– Телепатия. Приём-передача мыслеобразов на дальние расстояния, в том числе в экстремальных условиях. Исследования Грина – семидесятые – восьмидесятые годы, Колокольникова – конец восьмидесятых – девяностые. Вашего допуска хватит с лихвой. Многое учёные публиковали и в открытой печати, но это можно не смотреть: там ссылок на секретные материалы точно не найдёте.

– А почему вы не допускаете мысли, что рукопись – обыкновенная беллетристика, которую сохранили на всякий случай? Хотели разобраться, потом отложили в долгий ящик.

– Рукопись снабжена обширными дополнениями и комментариями. Вы обратили внимание на почерк, которым они сделаны?

– Изредка вклинивается ещё кто-то. Правильно?

– Вот! Эту «беллетристику» дополняли и комментировали как минимум двое.

– А может… как это называется… Соавторы?

– Чтобы не гадать на кофейной гуще, ройте архивы дальше, ищите следы сотрудников группы нейроэнергетики с особыми способностями. Комментатор – из них.

– Вряд ли ещё кто-то жив. Это ж какие годы!

– С тысяча девятьсот тридцать седьмого примерно по пятьдесят третий – пятьдесят пятый существовала группа. Далее надо искать следы деятельности отдельных сотрудников.

– Где?

– В Караганде!.. На базе разных ведомств. Прочтёте внимательно – получите наводки. Молодёжь, своей головой когда начнёте думать?!

– Даже если и найдём кого-то, толку мало. Это ж дедушки-бабушки лет по девяносто как минимум!

– А у дедушек-бабушек не бывает детей, внуков, воспоминаний, личных архивов? Вы найдите хоть какие-то зацепки, там разберёмся… Но это – не всё. Представьте на секундочку, что рукопись не врёт, и, возможно, какой-нибудь балбес вроде вас ходит прямо сейчас по этой планете и носит в себе знания, о которых не догадывается. Живые воспоминания о деятельности Лаборатории нейроэнергетической разведки и контрразведки, например. Память можно отомкнуть, и у нас есть для этого ключ.

– То есть если мы не найдём ни живых свидетелей, ни документации, то можем вскрыть генетическую память современников, обнародовав текст?

– Чш-чш, не увлекайтесь! Далеко не все откровения, которые на вас снисходят, стоит сразу же разглашать. И потом, какая ещё «генетическая память»? Что за компот у вас в голове? Какая оценка у вас была по истории философии?

– «Отлично».

– Виват, современное образование!

– Откровенно говоря, я вовсю пользовался смартфоном. Препод вообще… Преподаватель совсем в них не разбирался. Все его дурили… Вы считаете, что этих… как сказать?., носителей памяти надо выявить и нейтрализовать?

– Молодёжь, молодёжь! Почему сразу нейтрализовать? Откуда у вас это? Из американских боевиков, что ли? Интересно же!.. Интересно. Разве нет?.. Польза может выйти. А ещё такой аспект. У кого знание вскроется спонтанно, может без понимания, без поддержки оказаться в большой опасности. Это хоть ясно?

– Вроде да.

– Ну вот. Значит, неплохо бы помочь.

– А я правильно понимаю, что они теперь могут жить где угодно, в других странах?

– Теперь молодцом! Всё-таки у вас есть кое-какие латентные знания и неплохие задатки, и они уже начали пробуждаться… Могут жить где угодно. Но ведь, по сути-то, наши, свои.

– Вот это да!

– Что вас так поразило?

– Я никогда не думал, что у нас, здесь, принято мыслить в таких категориях! Я думал, это всё в прошлом, в советском времени. Вы мне прямо глаза открыли!

– Хотелось бы. Но только образ мышления зависит от человека, а не от организации.

– Если честно, я, пожалуй, хотел бы оказаться одним из… таких…

– Как я понимаю, путь никому не заказан.

– Я имею в виду другое. Вы сказали: балбес вроде меня носит знания и не догадывается. Интересно было бы оказаться и впрямь одним из тех самых! А вам? Вы ещё подходите по возрасту.

– Ну, спасибо за комплимент!.. Не знаю. Это совсем другая жизнь… Разберёмся. Увидим.

Content

Иван Кузнецов
Глубокий поиск. Книга 3. Долг

Часть седьмая Домой!

Часть восьмая Провал операции

Часть девятая Хроники пленённой памяти

После