Русский мат

Поемы XVIII–XXI вв

Руслан и Людмила

У лукоморья дуб трухлявый;

Цепь бутафорная на нём:

Облезлый кот не на халяву

Там ночью шастает и днём;

Нальют сто грамм — куплет замочит,

Под закусь — врежет анекдот.

Там чудеса: там леший дрочит,

Русалка на ветвях даёт,

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных блядей;

В избушке там мелькают ножки

И гроздья спелые грудей;

Там всем пиздец приходит полный,

Когда внезапно хлынут волны

На золотой песчаный брег,

И тридцать витязей прекрасных,

Вздымая тридцать членов красных,

Вершат стремительный набег;

Там королевич мимоходом

Кидает через хуй царя;

Там на конце, под небосводом

На яйцах собственных паря,

Колдун несёт богатыря;

Без мужиков там дева тужит,

Хоть бурый волк ебёт не хуже;

Там ступа с бабою и без

Блядей и водку возит в лес;

Кащей от сифилиса чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!

И там я был, с блядями пил;

Русалку драл, куда лишь лезло;

Под дуб блевал, и кот облезлый

Хуйню мне разную травил.

Одна запомнилась мне: эту

Хуйню поведаю я свету…

Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой.

В толпе мочалок и хмырей,

Томясь похмелкою жестокой,

Владимир-солнышко бухал;

Сегодня дочку он сдавал

В эксплуатацию Руслану

И, косо в дно глядя стакану,

Десятый день не просыхал.

Не скоро пили наши предки

(Не то, что мы: кругом-бегом),

Закуски, скатерти, салфетки

Не заменяли рукавом.

Они тоску не заливали

Дерьмом сивушным до ушей,

И марку русскую держали

Гурманов, а не алкашей.

Но, членом вставшим утомлённый,

Не ест, не пьёт Руслан влюблённый;

На друга милого глядит,

Кипящей спермою горит,

И, хуй дроча от нетерпенья,

Считает каждые мгновенья.

В унынье, с пасмурным еблом,

За шумным свадебным столом

Сидят три ёбаря младые;

Тихи, со стаканом пустым,

Забыли игры половые,

И пьянка неприятна им;

Застыли в позе истукана;

Потупили смущённый взгляд:

То три соперника Руслана,

Как пиздоватые сидят -

Ни жрут, ни дрочат, ни пиздят…

Один — Рогдай, лихой рубака,

Соседей Киевщины раком

Поставивший уже не раз;

Другой — Фарлаф, пиздун надменный,

В попойках лидер неприменный,

Но в битвах редкий педераст;

Последний, весь в плену печали,

Блядун хазарский, хан Ратмир:

Все трое, как в штаны насрали,

Но вдруг забыли, где сортир.

Вот пьянка кончилась; мочалок

Хмыри ведут на пару палок,

И все глядят на молодых:

Невеста опустила очи,

Как-будто трахаться не хочет,

И светел радостный жених.

Кому не спится в ночь глухую,

Расскажет вам любая блядь,-

Бояре, спьяну не рискуя,

Домой убрались ночевать.

Жених в восторге предвкушает,

Как спермой жгучей орошает

Уже недевичье бедро;

Великий князь, слегка качнувшись

И от того совсем проснувшись,

Даёт на еблю им добро.

И вот невесту молодую

Ведут на брачную постель

Торжественно подставить хую

Свою нетронутую щель.

Свершились милые надежды

И лучезарные мечты;

Падут стремительно одежды,

Открыв рельефы наготы…

Вы слышите ль пружин кровати

Ритмичный монотонный звук,

И в прерывающемся мате

Остатки робости?…Супруг

Балдёж предчувствует заране;

И вот уже он рядом… Вдруг

Свет проебнул, как ёж в тумане,

Впиздячил гром, вокруг низги,

Хуйнуло гарью на мозги,

И матка вниз пошла в Руслане…

Всё смолкло. В жути гробовой

Возник козлиный звук два раза,

И мрачной тенью вверх кишкой

Взвилась какая-то зараза…

И снова терем пуст и тих;

Встаёт обосранный жених,

С лица катится пот остылый;

Хватает трепетной рукой

Пустые трусики… Бог мой!

Пиздец подкрался: нет Людмилы!!

Увы, с нетрахнутой пиздой,

Похищена безвестной силой.

Ах, если, скажем, целый год

Фалуешь бабу попилиться,

И вот она, как говорится,

Уже согласие даёт,

И член твой радостно стремится

В раздвинутые ягодицы,

Вдруг неизвестный хуеплёт

Её бессовестно крадёт,

И ты среди пустой светлицы

Стоишь, как круглый идиот…

Тут впору насмерть удавиться!

Однако жив Руслан несчастный.

А что великий князь пиздел?!

Сражённый новостью ужасной,

Он моментально протрезвел;

И, не стесняясь слуг и граждан,

Он матом четырёхэтажным

Прошёл по зятю как хотел;

Чуть парню хуй не отхуярил,

Но подоспевшие бояре

Не допустили беспредел.

Потом старик воскликнул плача,

Упав на жёнино плечо:

"Кто за Людмилою поскачет

(Она же целочка ещё!),

Тому ебать её по-праву,

А царство делим на двоих.

Так кто рванёт спасать державу?.."

"Я!" — молвил горестный жених.

"Я! я! — вскричали, всех толкая,

Рогдай с Фарлафом и Ратмир, -

Обшарим тот и этот мир -

Не прошмыгнёт блядь никакая;

Ты кипятком не писай в чай

И, время попусту не тратя,

Готовь свои пол-царства, батя,

И вскоре нас с княжной встречай!"

Все четверо выходят вместе;

Руслан, как с виселицы снят,

В тоске зелёной о невесте

Весь чёрный с головы до пят.

Садятся на коней ретивых

И вдоль Днепра в плакучих ивах

Идут в стремительный галоп;

Минута — и при всём стараньи

Уже не видно колебаний

Мужских и лошадиных жоп.

Руслан ебал себя уныло,

Кляня в молчаньи свой удел.

За ним, спесиво корча рыло,

Фарлаф надувшийся пиздел,

Что впору только таракану

Страшиться выйти на врага!

А он натянет на рога

Гондон любому великану!

Хазарский хан в уме своём

Давно уж раком драл Людмилу,

Да лихо так, что под седлом,

Меж ханских ног, со страшной силой

Внезапно вспыхивал огонь;

Чудил тогда хазарский конь

И на дыбы вставал от страха,

Но хан, во власти чудных сил,

Княжну всё изощрённей "трахал".

Рогдай угрюм, как-будто на хуй

Ему кто густо насолил;

Растравливая в сердце рану -

Назойливейшую из ран, -

Он, мрачно глядя на Руслана,

Молчал как русский партизан.

Тянули витязи оглобли

Весь день дорогою одной,

И так друг другу остаёбли,

Что нету жизни никакой.

"Разъедемся. Нельзя пиздячить

До рая на чужом хую!" -

И каждый сторону свою

Избрал, вверяя ей удачу.

На брови шлем надвинув медный,

Руслан отчаявшийся, бледный

Плетётся шагом меж полей,

Весь мокрый от своих соплей -

Забила парня жизнь-холера…

Но вдруг пред витязем пещера;

В пешере свет. Он прямо к ней

Идёт, свой меч сжимая смело

И зрит, немного охуело:

Сидит в пещере старичок;

Сверкает на груди значок;

Седые волосы в пучок,

Мордаха круглая как мячик;

В зубах дымящийся "бычок";

А на столе пред ним лучок,

Икра, маслины, балычок

И полная бутылка чачи.

"Ну, что глядишь? Здесь не музей. -

Сказал с улыбкой он Руслану. -

Садись вот рядом и балдей,

А я пиздеть с тобою стану.

Уж двадцать лет прошло, как я

Прикинул этот день на гуще.

А против воли всемогущей

Не похуяришь нихуя!

Руслан, лишился ты Людмилы;

Но падлам всем не хватит силы

Тебя и меч твой побороть.

Уйми мандраж. А дух и плоть

Крепи вот этой доброй чачей

И бутербродом с балычком;

Уверен, что с твоей удачей

Всё зло ты выебешь рачком.

Узнай, Руслан, что тем ублюдком,

Кто на тебя навлёк позор,

Кто спиздил нагло твою Людку,

Был злой волшебник Черномор,

Любитель каждой женской юбки,

Красавиц давний ухажёр.

Хоть одолеть его не шутка, -

Пахан он Полуночных гор, -

Ты учинишь над ним расправу,

Развратник старый и злодей

Твоих получит пиздюлей.

Но цыц. Я не имею права

Поведать всё: в руке твоей

Твоя судьба и всей державы."

Со старичком на "брудершафт"

Наш витязь пьёт, его лобзает.

Светлеет мир, поёт душа,

Закуска вкус приобретает,

А чача крепость; вдруг опять

На вспыхнувшем лице кручина…

"Не ссы, тоски твоей причина -

Ну, как два пальца обоссать. -

Сказал старик. — Тебя тревожит,

Что старый хуй Людмилу может,

Прости за резкость, отъебать;

Но верь мне, сивая скотина

Уж лет пятьсот как не мужчина.

Он хуем может доставать

Звезду любую с небосклона,

Сводить под землю города;

Но даже малого пистона

Ему не вставить никогда.

Он лишь вокруг Людмилы бродит,

Не всилах время обмануть…

Но хватит квасить: день проходит,

Тебе же надо отдохнуть."

Руслан, укрывшись чем-то куцым,

Ложится на земь пред огнём;

Он ищет позабыться сном,

Но мысли блядские ебутся

И не дают никак уснуть;

То видит он Людмилы грудь,

Колени и, в зовущей влаге

Бутоны тёплых нижних уст;

Он стонет от прилива чувств

И запаха чуть прелой браги;

То, свившись в тысячу колец,

Сжимает тело змей огромный;

Руслан кричит, но с губ бескровных

Слетает тихое: "Пиздец!.."

Но он встаёт, с горящим взором

Кромсает, рубит всё сильней

И видит: перед ним не змей,

А хуй собаки-Черномора…

Руслан вертится у огня:

"Нет, батя, сна; одна хуйня.

Давай мы лясы вновь поточим

И ёбнем чачи. Где бокал?

Скажи, как ты сюда попал

И кто ты есть такой, короче?"

Зажрав с икоркой бутерброд,

Старик с улыбкою печальной

Сказал в ответ: "Ебаться в рот,

Но я забыл отчизны дальной

Угрюмый край. Семьи бедней,

Чем наша, не было в округе:

Отец батрачил на досуге,

А я кулацких пас свиней.

Я нищетой не тяготился,

Счастливым был со всех сторон:

С утра до вечера пилился,

А ночью квасил самогон.

Среди красот природы дикой,

В дубравах, у ручьёв, у скал

Любая баба, чтоб ты знал,

В миг становилась Эвридикой.

Я был красив, беспечен, юн…

Но тут пришла пора коммун.

Лишь ёбнул кипиш в Петрограде,

Как суки разные и бляди

Повадились в наш тихий край;

Кричали: "Всё у вас хуёво!

Но большевистское вам слово,

Что при советах будет рай!"

Пиздели, я скажу, не слабо,

Бухали тоже будь здоров;

Встречались среди них и бабы

Для поддержания штанов;

Одну Наиной звали. Краше

Не видел я в деревне нашей.

Кожанка и кирза в пыли

Её испортить не могли…

Прокочегарив ночь "что надо",

Однажды утренней порой

С весьма тяжёлой головой

Я гнал общественное стадо

К прохладной грязи у реки,

Мурлыча песенку блатную;

Гляжу: на пляже чуваки

Ебут красавицу нагую.

Я не был целкой, но вспотел -

И лишь вострог тому причина…

Ах, витязь, то была Наина!

Ты б видел, как средь жадных тел

Орлица белая металась,

Свивая трепетный клубок

Из ждущих ртов и жарких ног…

Ты б видел, как она ебалась!!

Я ближе подошёл — и мне

Наградой был взор властный львицы,

И я постиг, в какой цене

Желание испепелиться

В страстей бушующем огне!

Прошла недели половина;

Я с трепетом открылся ей,

Сказал: хочу тебя, Наина,

Но так хочу, как тех парней

Три дня назад ты обслужила.

Но робкие слова мои

О нежной, чувственной любви

Наина матом обложила,

Наган чуть нервно теребя,

Гордясь собою, губы сжала

И, глядя сквозь меня, сказала:

"Мужик, я не хочу тебя!"

И всё мне дико, мрачно стало,

Застыло сердце. Ах ты ж блядь!

Как пролетариям, видать,

Ты члены тем хуям сосала!

Тебе б напомнить не мешало,

Как важен для свободы стран

Союз рабочих и крестьян!

А как же равенство и братство?

Агитка для таких как я?

Да это, девочка моя,

Не власть трудящихся, а блядство! -

Так я подумал, но смолчал…

Летели дни, я сох уныло,

В тоске на пляже пресс качал,

Не пил, от баб ворочил рыло.

И наконец в один из дней,

Когда уже война гудела,

Решил покинуть я свиней

И взяться за мужское дело:

Рубая шашкой на скаку,

Лететь степями Украины,

Чтоб тело страстное Наины

Досталось уж не мужику.

Для ратных подвигов опасных

Я вызвал преданных ребят,

И мы создали свой отряд

На стороне, конечно, красных.

С ватагой бывших пастухов

Я драл четыре года жопу

По льду от Невских берегов,

В говне по пояс — к Перекопу,

Костьми поверженных врагов

Кровавый путь свой устилая;

Молва великая и злая

Шла обо мне среди полков;

Я шустрый был, как в жопе шило,

Балдел от ярости атак -

И сам товарищ Ворошилов

Мне прикреплял вот этот знак.

Но меж боями то и дело

Я видел в чувственной тоске

Наины жаждущее тело,

Распластанное на песке.

Война закончилась. Но долго

Рвануть назад к родным полям

Мне не давало чувство долга.

Но вот, отправив всё к хуям,

Нажравшись досыта чужбины,

Я пру домой на всех парах

С желаньем крепнущим в штанах

Всё ж трахнуть прелести Наины;

Я знал, крутей меня мужчины,

Ей в наших не найти краях!

Так что к отказу нет причины.

Что интересно, я тогда,

Паря орлом под облаками,

Уверен был как никогда,

Что встреча будет между нами!

(Война — войной, пиздой — пизда),

С такими стройными ногами

Не пропадают без следа.

И я был прав. Все эти годы

Моя Наина ни на час

Деревне не дала свободы,

Сознанье повышая масс.

Основы ленинской морали

Она вбивала парой слов

Так, что у тёртых мужиков

На яйцах волосы вставали;

Прекрасной ножкой "от плеча"

Она прошлась как саранча

По землякам моим крестьянам,

Гоня их весело и рьяно

(Кого пиздой, кого наганом)

В колхоз "Там что-то Ильича".

Великой партии задачи,

Как круче по селу впиздячить,

Решались так почти везде;

Но слыша эти стоны, плачи,

Я думал о своей удаче,

Вернее, думал о Пизде!..

Что делать? Я не мог иначе.

Сбылись давнишние мечты,

Сбылися пылкие желанья!

Минута сладкого свиданья,

И для меня блеснула ты!

К столу красавицы надменной

Шагнул я поступью военной,

Сверкая сталью бравых шпор,

Небрежно стул поставил рядом

И, кабинет окинув взглядом,

Достал "Герцеговину Флор"

Из портсигара именного;

Пустил два-три колечка клёво,

Поправил форменный пиджак,

Солидно звякнув орденами,

И молвил: нет преград меж нами!

Ебаться будем? Или как?

Но активистка с пышным телом

Как и в былые времена

Меня послала сочно на…

Во всех подробностях и в целом;

Регламент всё же соблюдя,

Мне три минуты уделила

И на прощанье процедила:

"Крутой, я не хочу тебя!"

Не просто вистовать, мой сын,

Когда идут чужие масти.

На свете тысячи блядин,

Которые сочли б за счастье

Хоть раз изведать мой конец.

А тут влетел, как говорится:

Хочу Наину и пиздец!

На мудаков нельзя сердиться.

Но слушай: в родине моей

Среди мочалок и хмырей

Наука дивная таится:

В плену развратной тишины,

В глуши лесов, под сенью томной

Живут альфонсы-блядуны;

К предметам ебли изощрённой

Все мысли их устремлены;

На всё способен член их страстный,

Стоящий сутками колом;

И грозной воле их подвластны

Любая хворь, любой облом;

Ничто их оргий не колеблет;

Ничья строптивая рука

Их не смогла отвлечь от ебли -

Ни царский сыск, ни ВэЧэКа.

И я, томимый горькой мукой,

Решился блядскою наукой

Околдовать исчадье зла,

Чтоб жалобно-скулящей сукой

Ко мне покорно подползла,

Чтоб тёрлась вставшими сосками,

Вертясь юлой у моих ног,

Чтоб сладко слизывала сок

С залупы жадными губами.

Я всё похерил: должность, стаж,

Паёк партийный и военный,

И леса мрачного пейзаж

Надолго стал моей вселенной.

Учился я у блядунов

Великим тайнам мирозданья,

Как хуем делать заклинанья,

Как духов трахать меж миров,

Как шмотки, как бухло и жрачку,

Блядей и от жены заначку

Творить нараз из нихуя.

Пиздец, Наина, ты моя!

Ничто, я мыслил, под луною

Не устоит передо мною.

В порыве страсти половой,

В гусиной коже возжеланья,

Творю поспешно заклинанья,

Хуй по инструкции дугой

На север строго направляя,

На духов пру — и в тьме лесной

Стрела ебнула громовая,

Блаженный вихорь поднял вой,

Земля взбрыкнула под ногой…

И вдруг ползёт передо мной

Старуха дохлая, седая,

С горбом, с трясучей головой,

Пустыми титьками болтая,

Глазами впалыми сверкая,

С облезлой высохшей пиздой,

Ебучей ветхости картина.

Ах, витязь, то была Наина!..

Я, если честно, охуел,

Торча в томленьи нехорошем,

И в этой гавкнутой галоше

Признать Наину не хотел.

"Возможно ль! — прохрипел я глухо, -

Наина, где краса твоя?

Поди не стоит нихуя

Быть на Руси партийной шлюхой!?

Скажи, давно ли, прокляв свет,

Я, ёбнутый искатель счастья,

Входил в твой пышный кабинет?

Давно ли!?" — "Восемьдесят лет, -

Девица шамкнула в ответ, -

Уж след простыл советской власти.

Пока ты здесь "муму ебал",

Над миром пронеслась эпоха.

Социализма идеал

Теперешней России похуй.

Пиздец всему, — шипит она, -

Что строили, просрали глупо.

Свои медали, ордена

Повесить можешь на залупу.

Но хватит. Разве я сюда

Летела жарить демократов?!..

Ты не гляди, что я седа,

Что зад висит немножко матом,

Что, может быть, чуть-чуть горбата;

Всё это, друг мой, не беда.

Зато, — тут старая пердунья

Открыла тайну, — Я колдунья!"

И в самом деле было так.

Застыв как пень перед старухой,

Я совершенный был мудак

Со всей своею показухой.

Но вот ужасно: колдовство

Вполне свершилось, по несчастью.

Моё седое божество

Меня хотело с лютой страстью.

Скривив улыбкой страшный рот,

Облезлый, высохший урод

Виляет мне костлявой ляжкой…

Представь себе, как было тяжко

Взирать на этот выпендрёж!

Она сквозь кашель продолжала

Маразматический пиздёж:

"Мой друг, я лишь сейчас узнала,

Как много в жизни потеряла,

Что трахалась не по любви!

Я от желания сгораю,

Приди в объятия мои…

О, вжарь скорей!!! Я умираю…"

И между прочим этот тлен

Мигал мне томными глазами;

И мой слегка упавший член

Хватал костлявыми руками;

Я между тем охуевал,

От ужаса зажмурив очи;

И, крикнув: "Нахуй!" — я, короче,

Насилу вырвался, бежал.

Она вослед: "О, бздливый мерин!

Меня ебать ты не намерен?

Зачем тогда сводил с ума?

Добился тела ты Наины,

И презираешь — вот мужчины!

Изменники, кусок дерьма!!

Увы, еби себя сама;

Какого хера, он, несчастный

Меня прельстил хуйнёй напрасной?..

Моча собачья, пустозвон!

Но трепещи, гнилой гондон!"

Так мы расстались. С тех времён

Холостякую в этой келье,

Ебу русалок иногда,

И чачи доброе похмелье

Мне не даёт считать года.

Старуха ж (чтоб ей пусто было!),

Как видно, ёбнулась башкой, -

Свою обиду не забыла

И блядство с ревности тоской

С досады в злобу превратила.

Душой и телом зло любя,

Пизда столетняя, конечно,

Зуб отрастит и на тебя;

Но горе на земле не вечно."

Наш витязь ночь всю напролёт,

Внимая старца бред горячий,

Не закрывал в волненьи рот,

Куда вливались реки чачи

Потоком бешенным. Но вот

День затрусил пердячим паром…

Дыхнув сивушным перегаром,

Руслан целует старика,

Походкой шаткою слегка

Выходит вон, срыгнув немного,

Садится как-то на коня.

"Всех заебашу! В рот им ногу!

Батяня, не оставь меня".

И скачет по пустому лугу.

Старик кричит младому другу:

"Всё будет клёво! Добрый путь!

Ещё потрахаешь супругу!

О чём пиздели, не забудь!"

Соперники в искусстве ебли,

Не знайте мира меж собой;

Ваш спор, божественный издревле,

Пусть не накроется пиздой!

Ебитесь, отдыха не зная,

Пока стоит назло врагам,

Залупы гордые вздымая

Златым подобно куполам!

Но если к упоеньям страстью

Примешан жаркий ток в крови,

То вы, друзья мои, к несчастью,

Уже соперники в любви!

А это аргумент не слабый,

Чтоб спорам подвести итог -

Решаете не вы, а бабы:

Кто ёбарь хуев, а кто бог.

Когда Рогдай, отправив на хуй

Своих соперников по траху,

Скакал через пустынный лес,

В ревнивый омут погружённый,

В него вселился злобный бес,

И витязь как умалишённый,

Ужасно выл на все лады,

Вторя тоскующему сердцу:

"Руслан! получишь ты пизды!

А от пизды Людмилы — дверцу!

Тебе не скрыться от меня…

Вот то-то кралечка поплачет…"

И вдруг, поворотив коня,

Он во весь дух назад хуячит.

В то время доблестный Фарлаф,

Бутыль вина "на грудь" приняв

И выспавшись (святое дело!),

У ручейка, наедине,

Для укрепленья духа тела,

Обедал в мирной тишине;

Вдруг видит: кто-то поцоватый,

Как смерч, пиздярит на коне.

Фарлаф, забыв от страха маты,

Похерил на хуй свой обед,

Копьё, кольчугу, шлем, перчатки,

Вскочил в седло и, как на блядки,

Летит — а тот за ним вослед.

"Остановись, жених рогатый! -

Кричит Фарлафу поцоватый. -

Презренный, дай себя догнать!

Дай целочку тебе сломать!"

Фарлаф, узнавши глас Рогдая,

Коня пришпорил во сто крат,

По опыту большому зная,

Как тот запиливает в зад.

Но не всегда всё слава Богу…

Спаскудил беглецу дорогу

С потоком мутным грязный ров.

Взмахнув хвостом, без лишних слов

Конь этот ров переебашил;

Но всадник, как с говном параша,

Свалился тяжко мордой в грязь

И там застыл, с судьбой смирясь.

Рогдай к оврагу подлетает;

Член из ширинки достаёт;

"Готовься, подлый трус!" — вещает…

И вдруг Фарлафа узнаёт;

Глядит, и — хуй на полшестого

Таким же взглядом поглядел… -

Подъёбки наважденья злого

И поцоватых всех удел.

Скрипя зубами, с кислой миной

Рогдай отъехал ото рва,

Потом смеялся, но сперва

Кого-то обозвал скотиной.

Тогда он встретил под горой,

Всё находясь ещё не в духе,

Старуху с высохшей пиздой,

Но с закидоном патаскухи.

Она дорожною клюкой

Ему на север указала.

"Ты там найдёшь его", — сказала,

Крестясь добавив, — Хуй с тобой".

Рогдай от счастья подскочил

И похуярил, что есть сил.

А наш Фарлаф? Во рву остался,

Не смея пёрднуть; и в говне

Лежал и думал: пруха мне! -

Живой! Зад цел! И не усрался!

Вдруг слышит прямо над собой

Старухи голос чуть живой:

"Вставай, храбрец; не корчь неряху;

Насильник твой убрался на хуй;

Я привела тебе коня;

Вылазь, всё прочее — хуйня".

Ползком, скривив в смущеньи ряху,

Оставил витязь грязный ров;

Окрестность робко озирая,

Воскликнул: "Жаль, что нет Рогдая.

Я б натолкал ему хуёв!"

Старуха, подавив улыбку,

Зашепелявила опять:

"Мы совершим с тобой ошибку,

Коль будем сильно выступать.

Найти Людмилу и вернуться -

Задача не для мудаков,

Так пусть другие поебутся…

А ты уж, без обиняков,

Нырни куда-нибудь в Минводы;

Попей спокойно пиво-воды,

В хорошей грязи полежи:

От нас девица не сбежит".

Сказав, исчезла. Луч свободы

Светил герою прямо в глаз,

Когда он ехал на Кавказ,

Забыв Людмилу и пол-царства;

И по дороге каждый раз

Малейший шум игрой коварства

Его вгонял в жестокий стресс,

Сжигая весь излишний вес.

Меж тем Руслан далёко мчится

В глуши полей, в глуши лесов;

Рука привычно копошится

Внутри растёгнутых штанов;

Мелькают пред глазами сценки,

Томленья полные и грёз:

Трепещут сладкие коленки,

Полоска шёлковых волос

Меж милых ног благоухает…

Руслан расстроенный вздыхает:

"Где эти ножки, жопка, грудь?

Увижу ли когда-нибудь?

Придётся ли когда всю нежность,

Весь пыл судьбе наперекор

Всадить в любимую промежность?!

Иль старый импотент и вор

Сгноит девицу в каземате?

Или соперники в умате

Придут? Нет, нет. Бой предстоит:

Мой меч со мной, и хуй стоит".

Однажды, в час, когда стемнело,

Наш витязь ехал над рекой,

Обычное справляя дело,

В штанах орудуя рукой.

Вдруг за спиной стрелы жужжанье,

Кальчуги звон, и крик, и ржанье.

"Стой! — грянул голос громовой, -

Японский ты городовой…"

Он оглянулся: в поле чистом

Мчит, как казак за активистом,

Какой-то пидор, и грозой

Понёсся князь ему навстречу.

"Ага! догнал тебя, борзой! -

Горланит пидор, — Ну, ты мой!

Не обессудь, коль покалечу -

Отрежу яйца до грудей;

А там еби своих блядей".

Руслан весь задрожал от гнева,

Узнав, кто этот пидорас…

Ребята, блин! а наша дева?

Оставим витязей на час;

О них пиздеть ещё мы будем.

Теперь же вспомнить надо мне

Об импотенте-блядуне

И героине нашей, Люде…

Княжну не видел я с тех пор,

Как утащил её втихую,

В буквальном смысле, из-под хуя

Волшебник блядский Черномор,

Воспользовавшись ночью тёмной.

Прости, Людмила, я нескромный

Был очевидец, как тебя,

Концом по воздуху гребя,

Злодей сорвал с постели брачной,

Врубился вихрем в облака

И уволок на север мрачный -

Ты в состояньи столбняка,

Холодным страхом поражённой,

Не понимая ни хрена,

Безмолвной, бледной, обнажённой

Возникла в замке колдуна.

До утра юная княжна

Была в отключке пиздоватой,

Как будто кто её лопатой

Зафельдиперсил. Вот она

Очнулась, пламенем объята

И смутным ужасом полна;

Под хуй летит душой крылатой,

Коленкой тычется куда-то;

"Где ж мой касатик, где супруг?"-

Зовёт и помертвела вдруг.

Глядит пиздосею вокруг.

Вот это лажа! Что ж творится?

Лежит раздетая девица

Среди подушек пуховых

Под гордой сенью балдахина,

Как инвалютная блядина,

В кровати на десятерых.

Три длинноногие богини,

В прозрачных шёлковых бикини

Княжне явились, подошли

И молча вкруг нее легли.

Тогда, играя волосами,

Одна поближе подползла

И шаловливыми перстами

Княжне по спинке провела,

У девы вызвав вздох глубинный,

И трепет шейки лебединой,

И бледность нежного чела.

За нею, жаркий взор бросая,

Скользнула змейкою другая -

И рук пленительный дурман

Объял Людмилы стройный стан,

Лаская кудри золотые,

И грудь и плечи молодые.

Стелясь под всеми, как туман,

Богиня третия лобзает

Красы, достойные небес,

И вот уж нежно раздвигает

Две ножки, чудо из чудес,

И к лону дивному стремится,

Раскрыв от нетерпенья рот.

Меж тем незримая певица

Блатные песенки поёт…

Ребята, спросим откровенно:

Как в данном случае вести

Должна себя, Господь прости,

Девчёнка, кто живого члена,

Считай, не видела почти?

Которую наш мир лукавый

Не научил еще греху?

Кто в эти девичьи забавы

Попала как курча в уху?

Всё верно! Так и поступила

Моя прекрасная Людмила:

В кругу изысканных блядей

Она чуть-чуть помельтешила

Как мотылек среди огней;

Потом, смирившись, разрешила

Всё, что угодно сделать с ней,

Подумав: "Фу, как это мило!"

Но вот Людмила вновь одна.

С восточной роскошью она

Одета как Шехерезада;

Округлости груди и зада

Подчеркнуты. Но сей прикид

Увы, её не веселит;

Она — в тяжёлом раздвоеньи:

Всё тело девичье горит

От первой страсти потрясенья,

А самый тайный уголок

Забыть не может в упоеньи

Скользящих губ прикосновенья

И вглубь входящий язычок;

Душа же — в полном охуеньи…

В святую для невесты ночь,

Не получив, что обещали,

Тоскует княжеская дочь,

Томится в грусти и печали;

В глазах сгущается туман:

"Где нахожусь я? Где Руслан?

Зачем одна я здесь тоскую

Без рук, без губ его, без хуя?

К чему шикарный сей наряд

И тела дивный аромат?"

В слезах отчаянья, Людмила

От ужаса лицо закрыла.

Увы, что ждёт её теперь!

Бежит в серебряную дверь;

Та с лёгким матом отворилась,

И наша дева очутилась

В Пизде… Пленительной игрой,

Прекраснее пизды Армиды

И той, какую ёб порой

Царь Соломон иль князь Тавриды,

Пред ней раскрылся дивный грот,

Плющом обвитый кучерявым;

Подняв набухший влагой свод,

Раздвинув стены величаво,

Он звал войти в его проход

И насладиться там наславу.

Людмила, как в дурном бреду,

Пред чем стоит, не понимает,

Но вот под влажный свод ступает

И медленно идёт в Пизду;

Проходит длинным коридором,

И вдруг пред изумлённым взором

Открылся сад. Мечты предел…

К чему пиздеть?! Быть может, ране

Я б с удовольствием спиздел,

С бокалом лёжа на диване,

Что видел сотни тысяч раз

И наяву, и на "колёсах"

Сады распутного Эроса…

Но, всё же, не рискну сейчас.

Спиздеть для опытного мужа,

Как, извините, пёрднуть в лужу.

Смешить не стоит молодёжь.

Упорствовать, пиздя, к тому же -

Уж распиздяйство, не пиздёж.

Итак, перед княжной вздыхает

В зовущей неге чудный сад:

Как лона дев благоухает

Великолепных миртов ряд;

Косой девичьей на постели

По склону лёг лавровый лес;

Стволами-фаллосами ели

Ломают целочку небес;

Под яйца стриженная туя,

Как непременная часть хуя,

Льнёт к кипарису с двух сторон;

Весёлый шум под небосклон

Несут алмазные фонтаны;

Под ними блещут истуканы,

Застыв в экстазе; Сам Роден,

Певец любовной буффонады,

От этих изощрённых сцен

Резец бы выронил с досады,

Признав отныне свой удел:

Для Новых Русских лить ограды.

Дробясь о мраморны преграды,

Жемчужной огненной дугой

Валятся, плещут водопады;

И в них весёлою гурьбой,

Сверкая в брызгах наготой,

Резвятся юные наяды.

Неся желание услады,

Повеял ветер по кустам;

Мелькают светлые беседки;

Полураздетые кокетки

Зовут уединиться там.

Но безутешная Людмила

Идёт, идёт и не глядит;

Ей баловство сейчас не мило,

Не в жилу ей разврата вид;

Куда сама не зная, бродит,

Прелестный сад кругом обходит,

Свободу горьким дав слезам.

Вдруг, показалось, дьявол сам

Родил в ней мысль в бреду глубоком:

Высокий мостик над потоком

Пред ней висит на двух скалах;

В опездинении жестоком

Она подходит — и в слезах

На воды шумные взглянула,

Ударила, рыдая, в грудь,

Решила, вроде, утонуть -

Но тотчас шустро отпрыгнула,

Подумав: "Эко я загнула?!"

Мы подождём ещё чуть-чуть.

И дале продолжала путь.

Всё осмотрев, моя Людмила

Устала и со страшной силой

Проголодалась: со вчера

Не ела нихуя, со свадьбы…

Присев, подумала: пора

Кого-то за жратвой послать бы!

И вдруг пред нею сень шатра

Шумя, с прохладой развернулась;

Людмила тихо улыбнулась:

Обед роскошный перед ней

Клубится ароматным паром;

И в тишине из-за ветвей

Незримо грянула гитара,

Послышался мотивчик старый:

То Макаревич пел Андрей -

Король российских кулинаров.

Дивится пленная княжна,

Но втайне думает она:

"Вдали от суженного хуя

Зачем мне жизнь влачить такую?

О ты, чья ёбанная страсть

Меня терзает и лелеет,

Мне до пизды ублюдка власть:

Людмила умереть умеет!

Мне по хуй от твоих затей,

Шатров, гитар, пиров, блядей -

Не стану есть, не стану слушать,

Умру от голода, злодей!" -

И стала с аппетитом кушать.

Княжна встаёт, и вмиг шатёр,

И скатерть, и объедков сор,

И Макаревич… всё пропало;

По-прежнему всё тихо стало;

Людмила вновь одна в саду

Скитается из рощи в рощи,

Подсматривает, как пизду

Кокетка в озере полощет;

Как, отражаясь в глади вод

Сатир рачком в тени ракиты

Наяду юную ебёт;

Как нимфа, приоткрыв ланиты,

Под фавном изгибает стан…

Княжна взирает на фонтан,

Где заходящее светило

Сквозь фейерверк алмазных струй

Мильоном радуг осветило

Триумф ебущихся статуй;

Бросает жаркий взор Людмила

На пышный зад, на мощный хуй;

Её волненье охватило,

Желанье смутное влечёт -

Приблизившись к скульптурной группе,

Она задумчиво ведёт

Рукой по мраморной залупе.

И вдруг весенний ветерок,

Её на воздух поднимает,

Несёт по воздуху в чертог

И осторожно опускает

Сквозь фимиам вечерних роз

На ложе страсти, ложе грёз.

Три девы вмиг опять явились,

И вкруг неё засуетились,

Чтоб быстро пышный сняв наряд,

Начать божественный обряд.

Теперь под их рукою нежной

Не мельтешит моя княжна,

Прелестна прелестью небрежной,

Сияя кожей белоснежной,

Всё страстно делает она;

Кричит, кусается, вздыхает,

На ласки лаской отвечает…

Ну что ж, не та она теперь! -

Потеря скромности бывает

Не самой худшей из потерь!

Но вот богини поклонились,

Со вздохом молча удалились

И тихо притворили дверь.

Проходят в тишине минуты,

И мнится…шепчет тишина;

И вдруг… о Боже! Фу ты, ну ты!

Идут — идут к её постеле;

В подушки прячется княжна;

Вот страх! Вот блядство! В самом деле

Раздался шум; озарена

Мгновенным блеском тьма ночная,

Мгновенно дверь отворена;

Безмолвно, гордо выступая,

Хуями толстыми болтая

Арапов длинный ряд идёт

Попарно, чинно, сколь возможно,

И на подушках осторожно

Многометровый хуй несёт

C надетым на конец гондоном;

За ним с парадным закидоном

В дверь входит карлик, "прыщ в коньках",

И два яйца несёт в руках:

Ему-то, как вы угадали

(А если нет, то не беда)

Хуй с яйцами принадлежали.

Уж он приблизился: тогда

Княжна с постели соскочила,

Длиннющий карловый елдак

За край гондона ухватила,

Дрожащий занесла кулак

И в страхе ебанула так,

Что всех арапов окропила

Хуйнёю с головы до ног

И весь испачкала чертог.

Княжны испуганной бледнее,

Завыл горбытый оболдуй;

Зажавши яйца поскорее,

Хотел бежать, но тут об хуй

Споткнулся, ёбнулся и бьётся;

Арапов чёрный рой ебётся;

Шумят, толкаются, бегут,

Хватают колдуна за грудки

И вот распутывать несут,

Презерватив забыв у Людки.

Но как наш витязь? Ждёт ли нас?

Вы помните нежданну встречу,

Когда горланил пидорас:

"Не обессудь, что покалечу!"?

Итак, рисую ночь и сечу:

При перепуганной луне

Схлестнулись парни по крутому;

В крови по пояс и в говне

Ломают рог один другому;

Уже давно истёрты в прах

Мечи, щиты, ножи и копья.

Осталось биться на хуях!?

Дерьма взрывая к небу хлопья,

На вдрызг заёбанных конях

Они съезжаются вплотную,

Друг друга измеряют стать

И молча предпочтенье хую

Решают всё же не давать:

А вдруг при выходе удачном

Хуй пригодится как-нибудь! -

И напружинив с треском грудь,

Идут "на вы" в бою кулачном.

Хрустят сопатки, вверх летят

Соплей кровавые ошмётки;

Тяжёлый трёхэтажный мат

С напором прёт из каждой глотки;

Из недр выходит молодых

Здоровый дух пердячим паром;

Удар сменяется ударом;

И каждый витязь с юным жаром

Стремится пиздануть под дых;

Вот недруги сплелись, как братья,

Сжимают мощные объятья,

Гвоздят противника к седлу;

В натуге члены костенеют;

Огнём злым очи пламенеют;

Пот катит градом по еблу;

Трещат кольчуги; и ребятам

Не сахар под двойным захватом -

Слабеют прямо на глазах -

Кому-то пасть, нет больше силы…

Вдруг в мутном свете витязь мой

Увидел прелести Людмилы!

И в тот же миг огонь живой

По жилам быстро пробегает;

Руслан железною рукой,

Вскипев, врага с седла срывает,

Подъемлет, держит над собой,

"Так кто из нас городовой

Японский?!" — грозно вопрошает, -

Так захлебнись своей хуйнёй,

Завистник неразумный мой!" -

И в волны с берега бросает:

Ничто не вечно под луной.

Ты догадался, мой читатель,

С кем бился доблестный Руслан:

То приключений был искатель

На свою жопу, как баран,

Людмилы мрачный обожатель,

Рагдай, защитник киевлян.

Ревнивому поддавшись бреду,

Он шёл соперника по следу

Вблизи днепровских берегов;

И, хоть в натуре был здоров,

Нехилая доселе сила

Шальному лоху изменила:

Самоуверенный нахал

Нашёл на жопу, что искал.

И слышно было, как Рогдая

Тех вод русалка молодая

На груди пышны приняла

И, жадно витязя лобзая,

На дно со смехом увлекла,

И долго после, ночью тёмной

Пугал людей до пиздеца

Бродячий силуэт огромный,

Как призрак Гамлета отца.

Душенька

Песнь первая

Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои, —

Еблися боги, и еблись герои, -

Но Душеньку пою,

Тебя, о! Душенька, Амуру на хуй призываю:

Готовь пизду свою,

Не сам я еть хочу, но сводничать желаю.

Не лиры громкий звук — услышишь ты свирель.

Стремлюся я воспеть твою растленну щель.

Не робок молодец, ебака наш не трусит,

Хоть вдруг дай три пизды, по яйцы всем влупит;

Венерин сын давно уж дрочит свой хуишко,

Увидишь, как забьет елду свою мальчишка.

Так взачесть не еблась и мать его Венера,

Хотя ее ебли все боги и зефиры,

Вулкан ее ебал, ебли ее сатиры,

Но ебле против сей все дрянь и все химера;

Ведь он в числе богов, по-божески ебет,

Пускайся, не робей, бог фрянок не привьет:

Хуй держит в чистоте, муде перемывает,

Поганых не ебет, все целок проебает.

Издревля Апулей, потом де Лафонтен,

На память их имен,

Ярились и трясли на Душеньку мудами,

Воспели Душеньку и в прозе и стихами.

Помедли, Аполлон, Парнасских муз блудить,

Дай помощь мне пропеть,

Как Псишу будет еть:

Успеешь им еще десяток раз забить.

Во Древней Греции — прошло тому давно,-

Как царских жен ебли с боярскими равно.

Ебали их цари, ебали и жрецы,

Ебали баре их, ебали кузнецы.

Царицы не гнушались,

И мелкие дворяне,

Купцы, жрецы, мещане

С царицами тогда до страсти наебались.

И в царское то время

От ебли таковой размножилося племя.

Меж многими царями

Один отличен был

И плешью и мудами;

В три пяди хуй носил,

В оглоблю толщиной,

Был тверд, как роговой;

И к масти сей в прибавок

Под сотню бородавок

Круг плеши украшал.

Был обществу полезен

И всем богам любезен.

Чужих жен не ебал.

За скромность такову Юпитер в награждение,

Царице и ему под старость в утешенье

Трех дщерей ниспослал.

Прекрасных он имел всех трех сих дочерей,

Счастливей ими был всех греческих царей.

Меньшая двух была пригожей и белея,

Примерна красотой, как белая лилея,

Прекрасные соски на титечках сияли,

Коричневы власы лоб пизд ей покрывали,

И промеж мягких губ пизденки секелек

Кивал, блистал, сиял, как розовый цветок.

Красы ее такой не знаю дать примеру.

Едина мысль моя,

Что с задницей ея

Забыт Венерин храм, забыта и Венера.

Наполнен был людьми отца царевны двор,

Веселия, игры, утехи стал собор.

Подобен царский двор там божеским стал храмам,

Чистейша жертва ей курилась фимиамом.

Забыты храмы все Цитерина страны,

Забыты и жрецы и все оставлены.

Народ не стал их чтить, не в моде они стали.

Им негде взять пизды, друг друга уж ебали.

Все храмы сиротели,

Зефиры отлетели,

К Венерину споведу,

Все к Душеньке в пизду.

Непостоянные амуры,

Царевне строя куры,

Цитеру оставляли,

Вкруг Душеньки летали,

Царевну забавляли

И, ползая у ног,

Смотрели в секелек.

Богиня красоты, узнав сему причину,

Что храм ея презрен,

Цитер весь унизен,

И, гневом воскалясь на Душеньку безвинну,

Хотела отомстить,

Амура упросить

Психею погубить.

С досады в кровь пизду Венера расчесала,

Вулкановой биткой до жопы разодрала,

Амура в храм к себе зефиров звать послала.

При входе в храм его вот что ему вещала:

— Амур! Амур! Вступись за честь мою и славу,

Ты знаешь Душеньку иль мог о ней слыхать,

Простая смертная, ругается богами,

При ней уже ничто твоя бессмертна мать.

Все боги вострясли от ужаса хуями.

На славу со всех стран все к Душеньке бегут.

И боги в небесах богинь уж не ебут.

Всяк дрочит свой елдак, на Душеньку ярится,

Юпитер сам ее давно уж еть грозится,

И слышно, что берет ее к себе в супруги.

Гречанку мерзкую, едва ли царску дочь,

Забыв Юнонины и верность и услуги,

Для Псиши дрочит хуй, он дрочит день и ночь.

Какой ты будешь бог и где твой будет трон,

Когда от них другой родится Купидон,

Который у тебя отымет лук и стрелы?

Ты знаешь: дети все Юпитеровы смелы.

Блудить он будет всех, ему кто попадется,

Почтенна мать твоя с его муд не свернется,

И еблею такой привьет мне пиздорык;

На Душеньку сей гнев твой должен быть велик.

И, чтоб остановить ужасную напасть,

Ты должен показать над Псишей свою власть.

Соделай Душеньку несчастною вовек,

Чтобы уеб ее прескверный человек.

Поганый был бы хуй, и шанкер, и бабон

Сидел бы на хую,

И Душеньку сию

Уеб он в афедрон;

Чтоб спереди пизду до пупа разорвал,

Под титьку, в рот и в нос ей хуем бы совал,

И мерзостью такой он фрянки б ей привил,

Во фрянках бы у ней чтоб нос бы прочь отгнил;

Чтоб краса ее увяла

И чтобы я спокойна стала. —

Амур хоть не хотел, но должен обещать

За дерзость Душеньку порядком постращать.

Он гнева матери оспаривать не смел

И, давши слово ей, вспорхнул — и улетел.

Не в долгом времени пришла богине весть,

Которую зефир спешил скорей принесть,

Что Душенька уже оставлена от всех

И что ебаки все, как будто бы в посмех,

От всякой встречи с ней повсюду удалялись

И больше они ей с хуями не казались.

Что Душенька уже сама по ебле разъярилась,

Оставя гордость всю, Венере покорилась;

Что двор отца ее крапивою порос,

Что с горести Царя прошиб давно понос.

Таких чудес престранный род

Смутил во Греции народ.

Все подданны, любя царевну, прослезились,

А царская родня не менее крушилась.

И сами ей везде искали женихов,

Но всюду женихи страшились

Гневить Венеру и богов;

Что Псиша — царска дочь — ни с кем не уеблася,

И с грусти таковой в народе завелася

Невстаниха, какой еще и не бывало,

От сих времен ебак несчастия начало;

Всех прежде у Царя хуй сделался как лыко,

Потом во всей стране, от мала до велика,

Хуи все лыком стали

И целок не ебали.

Но должно обратить на Душеньку свой взор.

Сошлася вся родня к Царю на царский двор.

Чем кончить зло, не знали,

Все думали, гадали,

Как Душеньке помочь,

Чего был всяк не прочь.

Изделавши совет, все вместе согласились,

Спросить о Душеньке Оракула решились.

Оракулом был дан Царю ответ таков,

Читатель! сам смотри, толков иль бестолков:

"Супруг для Душеньки, назначенный судьбами,

Есть чудо с крыльями, который всех язвит.

Кого копнет в пизду, та в радости забздит.

С предлинною биткой, с широкими мудами.

Когда в веселый час захочет пошутить,

Сам Царь не отойдет, велит его блудить,

И на хуй к кобелю посадит дочь жрецову,

Противиться никто его не смеет слову,

Все блядские дела берет под свой покров.

Никто не избежит ужасных сих оков,

Он молод или стар — закрыто то судьбами,

Почтен между людьми, почтен между богами.

Судьба и боги все определили так:

Сыскать к супругу путь дают особый знак.

Царевну пусть ведут на ту из гор вершину,

Хуй где все растут, пиздами испещренна.

Не знает мир о ней, не знает вся вселенна.

И там ее одну оставят на судьбину,

На радость и на скорбь, на жизнь и на кончину".

Ответ сей сродникам отнюдь не полюбился.

Оракула бранили,

И все судили,

Какой бы был злой дух, на Псишу что ярился?

Мудами все качали,

Все думали-гадали,

И наконец

Царь, Душенькин отец,

Не знав, куда вести, в путь Псише отказал.

Таков ответ Царя царевне невзлюбился.

Давно уже ее пизденочка чесалась,

Не знавши, хуй где взять, мизинцем забавлялась,

От ярости такой и секель шевелился.

Притом сама она была великодушна,

Сама Оракулу хотела быть послушна,

Кто б ни был, где б ни будь,

Желая поскорей пизденку протянуть,

— Живите в счастии, — сказала она им,-

Я вас должна спасти несчастием моим;

Пускай свершается богов бессмертных воля,

Судьба моя меня к тому, знать, так ведет;

Пущай чудовище меня и уебет;

Умру я на хую, моя такая доля. -

Меж тем как Душенька вещала так отцу,

Совет пустился плакать снова,

И слезы тут у всех катились по лицу.

Но в горестнейшем плаче

Никто с Царицею сравниться не возмог..

Она пускала стон и жалобу всех паче,

То, память потеряв, валилась часто с ног,

Венере шиш казала,

Оракула ругала

И с горести пизду до жопы раздирала.

То, секель ущемя Оракулу свой в зубы,

Пиздою мазала ему и нос и губы;

В ругательство ж еще обоссала.

В смятеньи таковом немало пробыла.

Вещала так ему: — Доколь она жива,

Не ставит ни во что Оракула слова,

И что ни для такого чуда

Не пустит дочь оттуда. —

Но хоть она во всю кричала мочь,

Однако, вопреки Амур, судьбы и боги,

Оракул и жрецы, родня, отец и дочь,

Велела сухари готовить для дороги.

Царевна с радости не знала что начать

И снова начала перстом в пизде копать,

Так думая в себе: "Хоть чудо будет еть,

Но он ведь не медведь;

Хоть звери там живут,

Подобных звери там, зверей же и ебут".

И с мыслею такой оставя дом и град,

В дорогу сказан был уж девушки наряд.

Куда, — от всех то было тайно.

Царевна наконец умом

Решила неизвестность в том.

Как все дела свои судом

Она решила обычайно.

Сказала всей родне своей,

Чтоб только в путь ее прилично снарядили

И в колесницу посадили

Без кучера и без возжей.

— Пускай по воле лошадей,

Судьба, — сказала, — будет править,

Найдет счастия иль бед,

Где должно вам меня оставить. -

По таковым ее словам

Недолги были споры там.

Готова колесница.

Садится царска дочь и с нею мать Царица.

Тронулись лошади, не ждав себе уряда.

Везут без поводов,

Везут с двора, везут из града,

И наконец везут из дальних городов;

В сей путь, порожний или дальний,

Устроен был Царем порядок погребальный.

Двенадцать воинов вокруг свечи несли,

Двенадцать девок им в кулак бычка трясли,

Двенадцать человек плачевно воспевали,

Баб столько же у них площиц из муд таскали;

Царевнину несли хрустальную кровать,

На коей Душеньку там будут проебать;.

Двенадцать человек несли ее коклюшки,

Которыми в ночи царевна для игрушки

Изволила копать частехонько в пиздушке.

Потом в наряде шел жрецов усатых полк,

Стихи Оракула несли перед собою.

Тут старший жрец стихам давал народу толк,

И с важным он лицом потряхивал елдою.

Впоследок ехала печальна колесница,

В которой с дочерью сидела мать-Царица;

У ног ее стоял урыльник иль кувшин,

То был плачевный урн, какой старинны греки

Давали в дар, когда прощались с кем навеки.

Потом, спустя штаны, у самой колесницы

Шел Душенькин отец возле своей Царицы;

Царица хуй его в пригоршинах держала,

А Душенька на них от ярости дрожала.

Толпами шел за сим от всех сторон народ,

Желая кончить им счастливо сей поход.

Иные хлипали, другие громко выли,

Не ведая, куда везут и дочь и мать;

Иные в горести по виду тако мнили,

Что Душеньку везут Плутону проебать.

Иные устилали

Пред Псишей путь цветами;

Другие протирали

Жрецам глаза мудами.

И много таковых презреньем их ругали,

За то, что Душеньке они всё к худу предвещали.

И, возвратяся в дом,

За диво возвещали.

Другие божеством

Царевну называли.

Вотще жрецы кричали,

Что та царевне честь

Прогневает Венеру;

А следуя манеру,

Толчком иль как ни есть,

Народ хотели прочь отвесть.

Но паче тем народ, волнуясь, разъярился,

До смерти всех жрецов заеть он вмиг грозился.

Иные, воспалясь, из шайки их таскали

И хуя по три вдруг им в жопу забивали.

Забыли, что гневят и святость и Венеру,

Ебут они жрецов по новому манеру:

Ебут их в рот и в нос, ебут их в сраку, в уши,

Мотают на хуи жрецов святые туши.

Большому ж из жрецов бычачий хуй забили.

Их Царь со всем двором насилу усмирили,

Избавя тем жрецов от страха и напасти.

Но всё народ бежал, противясь царской власти.

Забыв Венеры вред

И всю возможность бед,

Толпами шли насильно

За Душенькою вслед,

Усердно и умильно,

Не слушаясь Царя, за Душенькой бежали.

Куда же путь их был, того совсем не знали.

Не долго ехавши путем и вдоль и вкруг,

К горе высокой вдруг поближе подступили.

Там сами лошади остановились вдруг

И далее не шли, как много их ни били.

В подошве той горы престрашный хуй торчал,

Се явно признак был, Оракул что вещал,

Что точно та гора, все вместе подтвердили,

На коей высоту царевну возводили.

Вручают все ее хранительным богам.

Ведут на высоту по камням и пескам.

Ни лесу, ни травы они здесь не видали,

Лишь только по холмам одни хуи торчали.

В других местах-

Пизды в щелях

Топорщились, сидели

И секелем вертели.

И многие от страха тут,

Имея многий труд,

Зажмурившись, бежали

И шапки растеряли.

Другие молодцы -

Большие наглецы -

Под камешком пизду в пещере находили,

Дорогой идучи их всячески блудили.

Сама Царица-мать

Изволила набрать

Хуйков с десяток на дорожку,

Себя чтоб забавлять от скуки понемножку…

Но можно ль описать Царя с его двором,

Когда на верх горы с царевною явились?

Когда с печали все пред нею ублудились,

Желая также ей уеться, — и потом

С царевною простились,

А после вскорь и Царь, согнутый скорбью в крюк,

Похож на страждуща во фрянках елдака,

Когда он слезы льет от зла хуерыка,-

Насильно вырван был у дочери из рук.

Тогда и дневное светило,

Смотря на горесть их разлук,

Казалось, будто сократило

Обыкновенный в мире круг,

И спрятаться спешило

К Нептуну под муде.

Лучи свои сокрыло

В Фетидиной пизде.

Тогда и день и ночь,

Одну увидя царску дочь,

Ко Мраку на хуй села

И эху одному при Псише быть велела.

Покрыла Душеньку там черным покрывалом

И томнейшим лучом едва светящих звезд.

Открыла в мрачности весь ужас оных мест.

Тогда и Царь скорей предпринял свой отъезд,

Не ведая конца за то ль сменить началом.

Песнь вторая

В упадке днесь Парнас,

Во фрянках Аполлон,

Измучен и Пегас,

Пропал весь Геликон.

На музах пиздорык,

Везде нестройный крик.

Сему велику диву

Я возвещу причину справедливу.

Да знает о том свет,

К Парнасу, как собак,

Набралося писак.

Там места уже нет

Писателю кичливу

И к славе горделиву.

Другой хоть не учен,

Не знает аз и буки,

Парнасом восхищен,

Перо хватает в руки.

Иной с бордели рдяный,

Другой с трактира пьяный,

С распластанной елдой.

С отгнившими мудами,

Кастальского водой

Полощется ключами.

И музы в той воде

Поганой полоскались,

Французскою в пизде

Болезнию терзались.

И поганью такой Парнас весь заразили.

Во фрянках ездоки Пегасу то ж снабдили.

Чумак здесь стал писатель,

Фабричный сделался поэт,

Подьячий стал мечтатель,

Дьячок уж рифмами блюет

И мнит, что он — писатель.

И славный столь союз

В харчевню загнал муз.

Не видно Геликона,

Не слышен Аполлон,

Там каркает ворона

И гул идет, и стон.

Одни кропят стихи,

Другие подсмехали,

И первых вопреки,

Сатиры написали, -

Писцов критиковали.

Я критики такой,

Чтобы иметь покой,

Желаю избежать.

Прошу читателей

Над Псишей не смеяться,

А кто пошутит ей,

То в рот тем наебаться.

И просто, без затей,

Не сказку я пишу,

Не вздорну небылицу,

Но милую Душу

В стихах изображаю

И правду Божьих дел

Вселенной воспеваю.

Амурой хуй дрочу

На царску дочь-девицу.

Нескладен хотя слог,

А все не для тебя.

Хоть хую я ебу,

Но тешу тем себя.

Я Псиши на горе

Теперь возьму черты.

Представлю страх,

Какой являла вся природа,

Смотря на Душеньку,

В пространстве темноты

Оставшу без отца,

Без матери, без рода.

Меж камней, меж песков,

Меж пизд и меж хуев,

Меж страха, меж надежды,

Подъемля к небу вежды,

Уста свои она

Лишь только что открыла

Печальну жалобу

На небо произнесть,-

Слетелась со всех стран

Хуев несметна сила,

Помчались к небу с ней.

Куда? Никто про то не знает.

И царское дитя

Чуть-чуть не обмерла,

По воздуху летя.

Зефиры в виде муд,

Носясь на высоту,

Взвевали ей подол

У платья на лету.

Глядели ей в пизду,

Чудились сему диву

Но, видя наконец

Царевну едва живу,

Приятным голоском

Зефир ей страх пресек.

Сказал с учтивостью,

Приличною зефиру,

Что он ее несет

К блаженнейшему миру,

К супругу, коего

Оракул ей прорек.

Что всё супруг давно

Хуй дрочит для супруги

И что зефиров полк

Назначен ей в услуги.

Амуры в елдаки

Пред ней оборотились.

По воле же его

На той горе явились,

Чтоб с яростью на них

Дочь царская взирала,

Скорее хуй забить

Себе бы пожелала.

Точь-в-точь Приапов храм

Для ней соделан там.

Мудами сотворен

Он только на часок,

Чтоб там, пизды где трон,

Дул тихий ветерок.

Амуры, вкруг летя,

Те речи подтвердили

И Душеньку тогда

От страха свободили.

Чрез несколько минут

Зефир ее вознес

К селенью некому

Меж облак и небес.

Оставя средь двора,

Мудами повертели,

К пизденке приложась,

От Псиши отлетели.

Тут взорам Душеньки

Открылась тьма чудес,

Великолепные представились чертоги.

Там своды яхонты,

Тьма серебряных столов,

Из злата сделаны.

Небесные то боги.

Венера вверх пиздой

На мраморе лежала

И левою рукой

У Марса хуй держала.

А правой за муде

Вулкана разъяряла.

Копать в своей пизде

Зевеса заставляла.

На бочке изумрудной

Тех позади статуй

Со склянкой Бахус пьяный

И с кистью виноградной

Дрочил себе там хуй.

Церера вверх пупком

С пшеничным колоском

Всем милость раздавала-

Горстями хлеб метала.

Диана, застыдясь,

От них отворотилась.

Богов сих скверность презирала,

Пизду платочком прикрывала.

Близ их в быке Юпитер-бог

Европу раком ставит,

Златым дождем в чертог-

В пизду Юноне каплет.

И много там божков различна положенья.

Таков был первый вид.

Читатель, примечай,

Что Душенька тогда

Из мрачнейшей пустыни

Уж в образе летящей вверх богини

Нечаянно взнеслась в устроенный ей рай.

Лишь только что вперед

Ступила Псиша раз,-

Тут кучею бегут

Навстречу к ней тотчас

Из дома сорок нимф

В наряде одинаком.

С почтением перед ней

Становятся все раком

И с радости они

Пизденки заголяли.

Тем Душенькин приход

Амурам изъявляли.

Увидя сей признак, амуры все слетались

И с нимфами тогда до сласти наебались.

Друг с дружкою они играли чехардой,

Бежа за Душенькой в готовый ей покой.

Зефиры в тесноте

Толкались головами,

Исподтишка в пизде

Копали нимф перстами.

Себе всяк на уме еб Псишу в зад тайком.

И Псише делали какую должно честь.

Хотели на себе царевну в дом принесть,

Но Душенька сама пошла к двору пешком.

И к дому шла она среди различных слуг

И смехов, и утех, летающих вокруг.

Читатель так видал собачью свадьбу в поле,

Как к суке кобели с почтеньем приступают,

Со всех сторон сбежась десятка два и боле

И нюхая под хвост, с задора они лают.

Царевна посреди сих почестей отменных

Не знала, дух то был иль просто человек,

Что хочет ее еть в чертогах сих блаженных,

Оракул ей кого в стихах своих прорек.

Вступая в дом, она супруга зреть желала,

Проеть себя скорей желанием пылала

И с нетерпением служащих вопрошала.

Но вся сия толпа, что вкруг ее летала,

Царевне то сказать не смела и молчала.

Отсюда провели царевну в те чертоги,

Какие созидать лишь могут только боги.

И тамо Душеньку в прохладе от дороги

В готовую для ней купальню провели.

Амуры ей росы чистейшей принесли,

С духами для нее другие несли мылы,

Какими моются к Приапу кто идет,

Чтоб к ебле подкрепить свои ослабши силы.

Кто им помоется, тот лишний раз ебет.

Царевна в оный час хотя и гостедом,

Со спором и трудом,

Как водится при том,

Взирая на обновы,

Дозволила сложить с красот своих обновы.

Осталась нагишом. Долой и покрывало.

Пизда, как маков цвет, у Псиши расцветала.

Как розовый пучок,

Надулся секелек.

И перси, как Парнас, при свете дня сияли.

Где Душенька спала,

Там вновь трава росла.

По камушкам каскадами бежали,

Кастильских вод ручей не может с ним сравниться,

И сам бог Аполлон желал бы в нем помыться;

Амуры за дверьми, не быв при ней в услуге.

Заядрились, ебли друг друга на досуге.

Зефиры хищные имели вход везде,

Затем что ростом мелки,

У окон и дверей нашли малейши щелки,

Прокрались между нимф и спрятались в пизде

К царевне между губ, и там ее блудили,

Совали во весь мах, но целке не вредили.

Царевна, вышедши из ванны наконец,

С улыбкою свои кидала всюду взгляды.

Готовы для нее и платья, и наряды,

И некакой венец.

И всё, потребно что, готово для услуг.

Горстями сыпались каменья и жемчуг.

Одели ее там как царскую особу,

Одели Душеньку парчи богатой в робу.

Легко могла судить царевна на досуге

О будущем супруге,

Что он не человек, а, видно, из богов.

Меж тем к ее услуге

В ближайшей зале был обед готов.

Тут новы красоты по всем стенам блистали,-

Рафаель, Мушерон там живо написали:

Представлен был Приап. Там твердый хуй торчал,

В горе без рук, без ног, украшенный цветами;

Скорбящих полк ебак в нем милости искал,

Те с хуем без яиц, те с вялыми мудами.

Площиц ему своих на жертву приносили.

Другие из пизды засушиной курили,

То вместо порошку, что в божески чертоги

Приемлют от людей в дар, в славу, себе боги.

Иные, получа Приапа изволенье.

Пир стал у них горой, пошло хуям дроченье.

Иные начинали,

Другие уж еблись,

Десятками сплетались

И по три вдруг в пизду блядям хуев вбивали.

И малы ребятишки

Еблися исподтишки.

Там был Приапов храм

Расписан по стенам.

Готов для Псиши стол, и яствы, и напитки,

Явили всех сластей довольства и избытки;

Там нектар всех родов

И все, что для богов

В роскошнейшем жилище

Могло служить к их пище.

Читателя пустым не надо огорчать:

Как Псиша кушала, как день тот провела,

Как певчих хор гремел, как музыка была.

Последнее теперь намерен показать.

Пришла одна из нимф царевне доложить,

Что время уж пришло царевне опочить.

При слове "опочить" царевна покраснела,

И, пламенно вздохнув, пизденка засвербела.

Раздета Душенька. Ведут ее в чертог,

И там ко всякому покою от дорог

Кладут ее в постель на некоем престоле;

И, поклонившись ей, уходят все оттоле.

Обещанный супруг чрез несколько минут

В потемках к Душеньке тогда явился тут.

Он был уж нагишом, — не надо раздеваться.

Подлег к ней под бочок, с ней начал целоваться.

Бывает как при том, он Душеньке от скуки

Вздроченный хуй тотчас втер в белы ее руки;

Схватила Душенька, схватила, задрожала,

И за хуй и муде

И их к своей пизде,

Прямехонько прижала;

Забыла труд дороги-

Раскинуты у ей ноги.

Супруга милого схватила за ушко

И будто невзначай махнула на брюшко.

Хоть Душенька тогда про еблю и не знала,

Что хуй и что муде

Потребными к пизде,

Но Душеньку в тот час природа научила.

Амур у Душеньки уже меж ног лежит

И Душеньку взасос целует и дрожит

Вздроченным елдаком у миленькой пизденки,

Подвинул секелек, раздвинул и губенки,

Направил прямо хуй, послюнил, поплевал

И с розмаху в пизду по яицы запхал.

Трещит у ней пизда, трещит и раздается,

И с плешью внутрь она до пупа подается.

Распялил он пизду у юнейшей девицы,

Подобно как Самсон раздрал вмиг пасть у львицы.

От жару Душенька сей боли не слыхала.

Ногами оплетя, супругу подъебала;

Схватила Душенька супруга поперек,

Затрясся у нее в пизденке секелек.

Прижала милого, прижала к сердцу друга,

Зашлося в один миг у ней и у супруга.

Расслабли оба вдруг… и он с нее свалился

И, к грусти Душеньки, невидимо сокрылся.

Супружество могло быть, впрочем, ей приятно,

Лишь только таинство то было непонятно.

Супруг у Душеньки, сказать, и был и нет:

Приехал ночью к ней, уехал до рассвета,

Без имя, без билета,

Без росту, без примет;

И вместо должного он Душеньке ответа,

Скрывая, кто он был, на Душенькин вопрос

Просил, увещевал для никаких угроз,

Чтоб Душенька свой жар не умаляла

И видеть до поры супруга не желала;

И Псиша не могла про то узнать в тот час:

С чудовищем она иль с богом проеблась?

Дочь царская тогда в смущеньи пребывала,

Вздохнула, ахнула и вмиг започивала.

Устала Душенька от ебли в первый раз.

С Амуром Душенька всю ночь во сне блудилась.

От сладкого того сна не прежде пробудилась,

Как полдень уж прошел и после полдня час.

Тоскует Душенька о прежне бывшей ночке,

Считает Душенька до вечера часочки.

Не хочет царска дочь ничем повеселиться,

Разлакомясь елдой, лишь хочет поблудиться.

Свербит в ее пизде

И бегает везде

Уж с секелем Фетида.

Зад Митра закрывает,

Нет блеску его вида,

Ночь Псишу провождает.

Под рощицей в одну последнюю минуту,

Нарочно для того устроенну пещеру,

В чертоги не хотя дочь царская идти,

В пещере ночь сию желала провести.

Вошла она туда, хотела отдохнуть,

Скорее чтоб заснуть

И чтоб, хотя во сне,

Провесть ту ночь в бляде.

Но чудом тамо вдруг,

Без всякой дальней речи,

Невидимо супруг

Схватил ее под плечи

И в самой темноте,

На некой высоте

Из дернов зеленистых,

При токах вод ручвистых

Вверх брюхом повалил,

Юбчонку залупил.

Сверх чаянья ее пришел счастливый час,

Зрит въяве, не во сне, в другой супруга раз;

Хоть темно и нельзя ей видеть его в очи,

Но ощупью зато со всей поймала мочи

Руками за муде. Их к сердцу прижимала,

А хуй к своим устам — плешь с ярости лизала.

Целует хуй взасос; Амур в пизде копает

И больше Душеньку в задор привесть желает.

Тут Душенька в жару с диванчика скочила,

В охапку милого из силы всей схватила,

Махнула на диван, как щепку, вверх пупком

И прыгнула сама на милого верхом.

Немного в том труда,

Сама ее пизда

К Амуру на елдак попала невзначай.

Вскричала Душенька: — Качай, мой друг! Качай!

Кричит: — Достал до дна! -

И прыгает она

То вбок, то вверх, то вниз, то яицы хватает,

То щупает муде, то за щеку кусает.

Вертится на хую,

Пизденочку свою

Руками раздирает,

Муде туда пихает

И в ярости такой,-

Читатель, ты внемли! -

Не видит пред собой

Ни неба, ни земли!

Амур и сам ее плотненько прижимает,

Раз за разом в пизду елдак он ей пихает;

Он изредка сперва, а дале — чаще, чаще,

Тем чаще он совал, обоим было слаще.

Битка его в пизду рванула, изблевала,

А Псиша на хую слабела, трепетала,

И с хуя долой спала.

Опомнившись, опять с супругом царска дочь.

Еблися до зари, еблися во всю ночь,

Любовью Душенька к супругу вновь пылала,

Не только ночь, и день пробыть бы с ним желала.

Хоть нехотя, она с слезами с ним прощалась.

Так Псиша всяку ночь в пещере той ебалась.

Три года тако жизнь царевна провождала

И всяку себе ночь елдою забавляла,

Счастлива бы была, когда б прекрасный край

Желаниям ее возмог соделать рай.

Но любопытный ум при вечной женщин воле

Нередко слабостью бывает в женском поле.

Царевна, распознав

Супруга своего приятный ум и нрав,

О нем желала ведать боле.

Когда еблася с ним по дням и по ночам,

Просила с жалобой, чтоб он ее очам

При свете показал себя, чтоб нагишом

Узнать ей, каков он станом и лицом.

Как то муде, как хуй его хорош,

Что видела в горе, на те ли он похож.

Вотще супруг всегда царевну уверял,

Что он себя скрывал

Для следствий самых важных,

Что он никак не мог нарушить слов присяжных,

Что Стиксом клялся в том бессмертным он богам;

Царевна Стиксом сим немало насмехалась

И видеть чтоб его при свете дня старалась.

Еблися когда с ним в потемках и по дням,

То силилась она без меры

Тащить вон за хуй из пещеры.

Но он сильнее был, из рук ее тогда

Как ветер уходил неведомо куда.

Как будто в том беды супруг предузнавал,

Нередко он ее в слезах увещевал,

Чтоб света бегала в свиданиях любовных,

А паче стереглась коварства своих кровных,

Которые хотят ей гибель нанести,

Когда от бед не может он спасти.

Вздохнувши он тогда страхов толь суровых,

Едва от Псиши отлетел,

Зефир, который вдаль послан был для дел,

Принес отвсюду ей пуки известий новых,

Что две ее сестры

Пришли ее искать у страшной той горы,

Откуда сим зефиром

Сама вознесена в прекрасный рай над миром.

Что в страхе там сидят они между хуев.

Обыкши Душенька любить родную кровь,

Супружески тогда забывши все советы,

Зефиру тот же час, скорее, как ни есть,

Сих сестр перед себя велела в рай принеси,

Не видя никакой коварства их приметы.

Исполнен вмиг приказ: царевны к ней пристали

И обе Душеньку со счастьем поздравляли

С усмешкой на лицах;

Но ревность уж тогда простерла в их сердцах.

К тому же Душенька сказала с хвастовством,

Ебется что она с прекрасным божеством.

Когда, и как, и где-подробно рассказала,

И если бы могла, то им бы показала

Когда бы как-нибудь супруга своего,

Но, к горести ее, сама не зрит его.

Что райска, впрочем, жизнь, покойна, весела.

Земные царства-дрянь. Что век бы здесь жила.

Завистливы сестры тогда лицем усмешным

Взглянули меж собой-и сей лукавый взгляд

Мгновенно сообщил один другому яд,

Который был прикрыт доброжеланьем внешним.

Сказали Душеньке, что будто в стороне,

Над страшной той горой там видели оне:

Отсюда в воздухе летел с рогами змей.

Что хуй его висел длиною пять локтей,

И будто на хую написаны портреты,

Когда он где ебал, и рост, и все приметы.

И на мудах его Психеи имя зрели,

Об чем ей возвестить желанием горели.

— Вот кто тебя ебет, вот милой твой супруг,

Колдун он, чародей и первый он злой дух, —

Царевне наконец вмещили в разговор.

Им общий всем позор.

От ебли таковой какие будут роды?

Что дети от нее должны быть все уроды.

Во многом Душеньку уверить было трудно,

Но правда, что она сама свой чудный брак

И еблю тайную почесть не знала как.

Ее замужство ей всегда казалось чудно,

Зачем бы еть ее, скрываясь от людей,

Когда б он не был змей

Иль лютый чародей?

Что муж ее — колдун и мог себя являть:

Драконом, аспидом и всякий вид принять,

Но в виде в сем он ей не мог себя казать,

Чтоб видом страшным тем ее не испугать.

Боялся, что она не будет еть давать.

И с мыслию такой потоки слез пролила:

— Мне хуй, — рекла, — постыл и ебля мне постыла!

Несчастна Душенька! Ты мнила быть в раю!

На то ли ты пизду готовила свою,

Чтоб еб тебя всегда колдун, иль чародей,

Иль, хуже что всего, дракон, иль страшный змей!

Прельщалася его погаными мудами,

Касалась к елдаку невинными устами,

Желая поскорей пизду свою проткнуть! -

Подай мне меч, пронжу свою несчастну грудь!

Любезные сестры! Навек прощаюсь с вами!

Скажите всем родным подробными словами,

Скажите, что я здесь неволею жила,

Но волей умерла.-

Как будто бы сестры за злобу казней ждали.

Советами тогда царевне представляли,

Что красных дней ее безвременный конец

От наглой хищности вселенну не избавит,

Что лютых зол ее неведомый творец

Самих их заебет до смерти иль удавит

И что, вооружась на жизнь свою, она

Должна пред смертью сей, как честная жена,

Зарезать колдуна.

Но сей поступок был для Душеньки опасен,

Любя его всегда, был мерзок и ужасен.

Убийственный совет царевна получила.

Представила сестрам, что в доме нет меча.

Коварные сестры вновь сделали догадку,

Велели произвесть тут блядскую ухватку:

В удобный сонный час предлинну его потку,

От тела оторвав, запрятать к нему в глотку,

Чтоб мерзостью такой злодея удушить

И больше той себя печалью не крушить.

А к пагубну сему для Душеньки отряду,

Хотели ей принесть фонарь или лампаду.

Приятна ли была ей ревность сих услуг?

Желая только знать, каков ее супруг,

Лампаду чтоб принесть просила поскорей;

Супруга удушить хотя и не желала,

Притворно им клялась и в клятве обещала,

Что будет умерщвлен от рук ей сей злодей.

Уж темна ночь пришла,

И Душенька пошла,

По прежнему манеру,

В назначенну пещеру.

Хоть Душеньку супруг давно уж поджидал,

Увидевши ее, бессчетно целовал,

Взвалил он на софу, пизденку заголил

И нежным елдаком плотнехонько забил;

И будто как узнал сестер проказу,

С супругою что он в последний раз ебется,

С десяток раз ебет он Душеньку без слазу,

У славных как ебак давно уже ведется.

Потом он слез с нее и тяжко воздохнул,

Пощупал за пизду и тотчас сам заснул.

Лампад уже готов, царевна про то знала,

Супруга зреть скорей желанием пылала.

Царевна осторожно,

Толь тихо, как возможно,

Встает и вон идет

Готовую лампад под кустиком берет.

Потом с лампадкою в руках

Идет назад. На всякий страх

Идет, то медлит по пути,

То ускоряет вдруг ступени

И собственной боится тени,

Бояся змея там найти,

Меж тем в пещеру она входит.

Но кто представился ей там?

Кого в одре своем находит?

То был… но кто? — Амур был сам!

Покрыт из флера пеленой,

Лежит, раскинувшись, нагой.

Хуй белый по колено

Прельщал у Псиши взор.

Он толще был полена.

Тут Псишу взял задор.

Впоследок царска дочь

В сею приятну ночь,

Дая свободу взгляду,

Приблизилась сама, приблизила лампаду.

Ярится Душенька в сию несчастну ночь,

Ярится до того, что стало ей невмочь,

И вдруг нечаянной бедой.

При сем движении задорном и не смелом,

Держа она огонь над самым его членом,

Трепещущей рукой

Лампаду на муде нечаянно склонила

И масла разлила часть Душенька оттоль.

Обжогою мудей супруга разбудила.

Амур, почувствуя жестоку сию боль,

Вздрогнул, вскричал, проснулся

И, боль свою забыв, от света ужаснулся,

Увидев Душеньку, не знал сему вины

Или признака вин несчастнейшей жены.

Тут Душенька пред ним в безмолвии была,

Супруга что она советов не хранила,

Себя тем погубила,

И, падши вверх пиздой, Психея обмерла.

Песнь третья

Бывала Душенька в чертогах и садах.

Сидела на мудах.

Еблася во всю прыть с любезным ей супругом.

Пизденку елдаком, и толстым и упругим,

Захочется когда, то тотчас забавляла

То раком, то в стоячку,

То боком, то в лежачку,

И вечной ебли ей довольно там бывало.

Жестокий сей Амур за шалость и за грех

Оставил Душеньку без ебли, без утех.

Как сделалась вина, то в самый тот же час

Зефирам по ветру написан был приказ,

Чтоб тотчас царску дочь обратно унесли

Из горних мест к земли,

Туда, откуда взяли,

И там

Оставя полумертву,

На еблю лютым львам

Иль аспидам на жертву.

Амуры с Душенькой расстались, возрыдали,

В последний раз у ней в пизде поковыряли,

На прежний вмиг бугор Психею отомчали

Тогда,

Когда

Румяная пизда прекраснейшей Авроры

Таращит секелек на близлежащи горы;

Багряную плешь Феб Авроре тамо кажет,

Касается губами, пизду и секель мажет

Вздроченным елдаком на синих небесах.

Иль просто так сказать в коротеньких словах:

На сих горах, как день явился после ночи,

Очнулась Душенька, открыла ясны очи.

Открыла… и едва опять не обмерла,

Увидев, где и как она тогда была.

Не видит пред собой дворца, пещер, садов,

Не знает, где ей взять для ебли елдаков.

На место всех в раю устроенных чудес

Психея зрит вокруг пустыни, горы, лес,

Пещеры аспидов, звериные берлоги,

У коих некогда жрецы, и сами боги,

И сам ее отец, сама Царица-мать

Оставили ее елды себе искать.

Где не было зверей-одни хуи торчали-

Теперь здесь зрит зверей,

Ебеных матерей.

Которы под пиздой царевниной визжали,

Не смели ее еть, но только от задора

Вертелись, прыгали вкруг Душеньки подола.

Робела Душенька, робела и тряслась.

И с трусости такой царевна уссалась.

От страха царска дочь покрылась покрывалом,

Трепещет и дрожит и прыгает сердечко.

Увидя звери то, как будто с неким жаром,

Где Псиша нассала, лизали то местечко.

С почтеньем перед ней лизали ее прах,

И, будто не хотя собой ей сделать страх,

Друг с дружкою они пред Псишей наеблись.

Скрещались как должно быть, от Псиши разошлись.

В Психее больше страх уже не обитал.

Увидела себя без райских покрывал,

Лежащу в платьице простом и не нарядном,

Оставя пышности, родные как рядили,

Для ебли к сей горе ее препроводили.

Амур, предавшися движенью нежной страсти,

Едва не позабыл грозу всевышней власти:

Затем, что хуй его, как твердый рог, торчал,

В последний раз уеть Психею он желал.

Едва не бросился с высоких облаков

К возлюбленной в пизду без всяких дальних слов

С желаньем навсегда отныне

Оставить пышности небес

И Псишу еть в глухой пустыне,

Хотя б то был дремучий лес.

Но, вспомня нежный бог в жару своих желаний

Всю тщетность наконец сих лестных упований,

Всю гибель Душеньки, строжайшим ей судом

Грядущую потом,-

Хуй спрятал он в штаны, вздохнул, остановился

И к Душеньке с высот во славе опустился.

Предстал ее очам

Во угождение Венере и судьбам.

С величеством встряхнул три раза он мудами,

Воззрел на Душеньку суровыми очами,

Как будто еть ее не хочет он вовек,

И гневным голосом с презреньем тако рек:

— Когда ты не могла божественной елдой

Довольна еблей быть, презревши мой завет,

Коварных сестр своих приняла злой совет,

Не будешь ты отсель вовек блудима мной.

Имей, — сказал он ей, — отныне госпожу:

Отныне будешь ты Венериной рабою.

Но злобных сестр твоих я боле накажу,

Реку… и разъебут поганой их елдою.

— Амур! Амур! Увы! — Царевна возгласила…

Но он при сих словах,

Не внемля, что она прощения просила,

Сокрылся в облаках.

Супружню Псиша всю суровость позабыла,

Пизду с тоски драла

И жизнь свою кляла.

И всех надежд лишилась, тем более любила

Супруга, коего безмерно огорчила.

— Прости, Амур, прости! — Царевна вопияла.

И кончить жизнь свою Психея предприяла.

— Зарежуси, — вскричала.

Но не было кинжала.

Не знала Душенька, как жизнь свою прервать.

Решилась кол большой в пизду себе впихать.

Искала сук такой, нашла его, сломила

И, ноги вверх взодрав, в пизду себе забила.

Амур любил ее, беречь богам вручил.

От смерти гнусной сей Психею сохранил:

Вмиг сук преобращен невидимой судьбой

Слабейшею елдой.

Что смерть ее бежит, слезами залилась,

Мгновенно вспомнила, с Амуром как еблась,

И более о том дочь царская крушилась:

Желая умереть — от смерти сохранилась.

Потом, глядя на лес, на небо и на травку,

Избрала смерть она, а именно: удавку.

И, плачась на судьбу,

Явилась на дубу.

Там, выбрав крепкий сук, в последний раз ступила,

Свой аленький платок, как должно, прицепила,

И в петлю Душенька головушку сложила.

Дубовый сук к ее пригнулся голове

И здраву Душеньку поставил на траве.

Но только и вреда тут Псиша получила:

Как лезла на дубок-

В пизденке секелек

Сухим она сучком немножко сколупила.

Искала Душенька скончать чем свой живот.

Представился еще ей смерти новый род:

Тут быстрая река

Была недалека.

Там с берегу крутова,

Где дно скрывалось под водой,

В слезах, не вымолвя ни слова,

Но, вдруг противною судьбой,

Лишь прыгнула в реку, к дельфину на хуй села,

По речке не плыла, как будто полетела,

И, плывши той рекой, не сделалось вреда,

Подмокла лишь пизда

Несчастна Душенька сколь много ни желала,

С дельфина спрыгнувши, в реке чтоб утонуть,

Но тот дельфин пресек ее ко смерти путь,

И с берега она к другому приплывала.

Остался наконец один лишь смерти род,

Что, может быть, огнем скончает свой живот.

Ко смерти новый путь красавице открылся.

Большую кучу дров нашла лежащу в яме,

Горящую во пламе.

Сказала Душенька прощальную всем речь,

Лишь только бросилась в горящую ту печь,

Как вдруг невидимая сила

Под нею пламень погасила.

Дочь царская себя огнем не умертвила,

Лишь только что она лоб пиздий опалила

И алый секелек немножко закоптила.

Узрев себя живою на дровах,

Вскричала громко: "Ах!"

Близ Душеньки тогда был некакой старик.

То эхо раздалось на старых тех мудах.

Бежит старик на крик,

Бежит к раскладенным дровам

И пал к царевниным ногам.

Богиней Душеньку сей старец величает,

Поеть у Душеньки он выпросить желает.

Но Душенька ему от ебли отказала:

Лишившись елдака, другого не желала.

И, горько прослезясь, ко старцу вопияла:

— Несчастную меня никто не может еть;

Не хуй потребен мне, едина только смерть

Потребна в сих местах; мой век мне стал постыл.

— Но как тебя зовут? — Старик ее спросил.

Дочь царская рекла: — Меня зовут Душой.

С Амуром я еблась, еблась его елдой,

Но некакой бедой

Лишилась ебли сей, лишилась елдака.-

Печалею своей тронула старика.

Завыла Душенька точнехонько как дура,

Завыл и с ней старик, завыла вся натура.

Потом сказал ей тот же дед:

— Должна себе еще ждать бед;

Венерин гнев над ней не скроют сами боги.-

И, строгую виня судьбу,

Повел царевну он к столбу,

Где ближние сошлись из разных мест дороги.

Прибитый у столба написан лист нашла,

И вот что в нем она, увидевши, прочла:

"Понеже Душенька-ослушница Венеры,

И Душеньку Амур Венере в стыд ебал,

Понеже без пути поганила пещеры,

И мать он не спросясь. Психею еть начал;

Мой сын — еще дитя; пизды не знал и в глаз.

Ребеночка пиздой в соблазн ввела зараз.

Она же. Душенька, имея стройный стан,

Прелестные глаза, приятную усмешку,

Богининой пизде тем сделала изъян.

Богиню красоты не чтит и ставит в пешку.

Венера каждому и всем

О гневе на нее своем

По должной форме извещает

И милость вечну обещает,

Кто Душеньку на срок к Венере приведет,

Тот Душеньку пускай, как хочет, так ебет,

Лишь только не Амур, простой хоть человек,

Назначен Душеньке супругом быть навек.

А кто, найдя ее, к Венере не представит,

Укроет кто или Психеи грех оправит,

У тех, проеб их мать, отрежут нос с губами,

И вместо членов тех поганый хуй с мудами

Приставят на лицо; а сраку раздерут

И кол длиной в аршин осиновый забьют".

Венерин сей приказ царевна прочитала

И еть уже давать другому не желала.

И вот как Душенька за благо рассудила:

Просить о помощи начальнейших богинь.

Счастливее б она о том богов просила,

Но со дня, как она Амура полюбила,

По мысли никого богов сыскать не мнила:

Тот глуп, как хуй, тот трус, тот блядкин сын,-

И, может, она в то время находила

Ебеных матерей, в них больше все разинь.

Вначале Душенька пошла просить Юнону -

В ней Душенька найти могла бы оборону.

К несчастью Душеньки, оставив небеса,

Юнона бегала и в горы, и в леса,

Искала муженька,

Зевеса-блядунка,

Который, нарядясь,

В быка преобратясь,

Европу в сраку лижет

И со хуя белком с задору в пизду брызжет.

Юнона с ревности кусала себе губы,

Юбчонку залупя, схватила хвост свой в зубы.

Бежала к берегам, хотелося застать,

Как станет он в пизду Европу ковырять.

Юпитер вдруг узнал Юнонины пролазы,

Другой он принял вид, другие взял проказы:

Себя преобразил в пустые облаки,

Спустился он в пизду ко Ио с высоты.

Небесным елдаком запхал он по муде.

Юнона бегала искать его везде.

Юпитер, то узнав, златым дождем разлился,

К Данае между ног под секелек явился,

И хитростью такой от женки он сокрылся.

Юнона с горестью без мужа в дом пришла,

И просьбу Душеньки она не приняла.

— Поди, — сказала ей богиня вышня трона,-

Проси о деле Купидона;

Как он тебя ебал,

Так пусть бы он твое несчастье окончал.-

Царевна по нарядной в путь

Пошла с прошением к Церере.

Тогда богиня жертв пшеничку собирала.

По зернышку тот хлеб в пизду себе совала.

На пиво солод там для праздника растила,

А в сраке аржаной и ячный хлеб сушила.

Богине время нет Психее помогать, —

На просьбу Душеньки велела отказать.

В сей скорби Душенька, привыкши вдаль ходить,

Минерву чаяла на жалость преклонить.

Богиня мудрости тогда на Геликоне

Имела с музами ученейший совет

О страшном некаком наклоне

Бродящих близ Земли комет.

Иные, как муде, по сфере там являлись,

Подобно елдакам другие там казались,

Иные секельком

С предлиннейшим хвостом

Хотели мир потресть,

Беды в нем произвесть.

Что Душенька тогда богине представляла,

Без всякой жалости Минерва отвечала:

— Не будет нужды в том иметь обширный свет,

Что Душеньку Амур еть будет или нет.

Без ебли их был мир, стоял из века в век,

Что в обществе она-не важный человек.

А паче как хвостом комета всех сшибает,

На еблю их тогда взирать не подобает.-

Куда идти? Еще ль к Минерве иль Церере?

Поплакав, Душенька пошла к самой Венере.

Проведала она, бродя по сторонам,

Что близко от пути, в приятнейшей долине

Стоял там под леском Венерин блядский храм

С надвратной надписью: "Над блядками богине".

Нередко в сих местах утех и ебли мать,

Оставя суеты, любила отдыхать,

Любила блядовать,

Труды слагая бремя,

Любила еть давать

Во всяко она время.

Кто б Псишу не узнал, чтоб сделать тем обман,

Старик, любя ее, дал бабий сарафан.

Надела Душенька, ко храму в путь пустилась,

Смешавшися с толпой народа, там явилась.

Богинин храм стоял меж множества столбов.

Сей храм со всех сторон являл два разных входа:

Особо для богов,

Особо для народа,

Для блядок, блядунов.

Под драгоценнейшим отверстым балдахином

Стоял богини лик особым неким чином.

Из яхонта нагой при свете дня сиял.

В пизде богини сей алмазный хуй торчал,

Агатовы муде, а плешь была златая.

На всех жрецах при ней одежда золотая.

В пизде блистало там и злато, и каменья,

И славных мастеров письмо для украшенья.

Расписаны внутри во храме были стены,-

Венеры чудное рождение из пены.

Натурой пена та пиздой обращена,

Нептуном на хую сидит, извлечена.

Златыми буквами написана она:

"Не целкою на свет, но блядью родилась,

И только из пизды — то на хуй уж стремилась".

Таков был храма вид прелестен для ебак.

Набилося туда народа, как собак.

Богине храма в пять различных алтарей

Различны дани приносились

От знатных и простых, народа и блядей.

В число ебак они достойнейших просились.

Иной, желая приобресть

Любовью к некой музе честь,

Пизду ее чтоб на хуй вздеть

И данью убедить любовницу скупую,

К Венериной пизде елдину золотую

В знак почести привесил.

Награду получить за жерту сию метил.

Другой, себе избрав

По праву иль без прав,

Чтоб еть ему Палладу,

И на хуй получив златой чехол в награду,

Привесил ко столбку

Алмазную битку.

Иной, желая еть несклонную Алкмену,

Мудами из сребра обвесил тот всю стену.

Но дани приносимы

Не по богатству иль чинам,

Не просьбою оне усерднейшим чинам,

Но помощью своих предлинных елдаков,

С которыми они во храме заседали,

Без всякой дани там богинь и нимф ебали.

А с маленьким хуйком иль просто с куреей

Не смели глаз казать во храм богини той.

С чичиркой всяк не смел во храме быть Венеры,

А у кого большой превыше всякой меры.

Но Душенька тогда под длинным сарафаном

Для всех была обманом.

Под длинною фатой вошла с толпою в ряд

И стала за столбом у самых первых врат.

Но Душенька, едва лицо свое открыла,

В минуту на себя всех очи обратила.

В весь день, по слуху, ждал народ во храм Венеру,

Из Пафоса в Цитеру.

Возволновался храм,

Умолкли гимны там.

К Психее все бегут, бегут, несут приносы,

И всякий, хуй дроча, там делает вопросы:

"Зачем Венера здесь тайком?.."

"Зачем сокрылась под платком?.."

"Зачем сюда пришла тайком?.."

"Зачем во храм вошла тишком?.."

"Зачем Венера в сарафане?.."

"Конечно, уеблась Венера с пастушком.

По просьбе, знать, его в наряде таковом".

И весь народ в обмане.

Колена преклонили

Ебаки — на блядей, а бляди — на ебак.

И всяк,

Венерой Псишу мня, о милости просили,

Рекли ебаки так: — Богиня, наша мать!

Вели Амуру ты блядей всех наказать,

По-прежнему опять к нам на хуй посажать.-

А бляди вопреки так Душеньке вещали:

— Других они ебак по сердцу что сыскали,

Но те их не ебут, мерзят, пренебрегают,

Что с грусти пизды их без хуя иссыхают,

Что плесни завелось под секелем немало,

Что погани такой в пизде и не бывало.-

И так, к ее ногам воздев умильно длани,

Просили Душеньку принять народны дани.

В сие волнение народа

Возникла вдруг молва у входа,

Что истинно в Цитер богиня прибыла.

И вдруг при сей молве богиня в храм вошла.

Увидя Душеньку, сокрыв свою досаду,

Взошла она на трон. Оставив все дела,

Тотчас приказ дала

Представить Душеньку во внутренню преграду.

— Богиня всех красот! Не сетуй на меня! —

Рекла к ней Душенька, колени преклоня.-

Амура я прельщать пиздой не умышляла,

Пизды своей ему я в девках не казала.

Не знала хуя я, женою быть не мнила.

Судьба моя меня к нему на плешь послала,

И тут уж: от него я в ебле смак узнала;

С тех пор Амура я, несчастна, полюбила.

Сама искала я упасть перед тобой.

Кому ты повелишь, пусть будет меня еть,

Но только чтоб всегда тебя могла я зреть.

— Я знаю умысл твой, — Венера ей сказала.

И, тотчас конча речь,

С царевной к Пафосу отъехать предприняла,

Но, чтобы Душенька от ней не убежала,

Зефирам дан приказ в пути ее беречь.

Прибывши к Пафосу, Венера в перву ночь

С божками многими еблася во всю мочь.

Поутру в мщении послала царску дочь

В жилище мертвецов и тамошней богине,

Послала Душеньку с письмом ко Прозерпине,

Велев искать самой во ад себе пути

И некакой оттоль горшечик принести.

Притом нарочно ей Венера наказала.

Взрыдала Душенька, взрыдала, задрожала.

Представился весь ад, весь страх воображала

И мнила Душенька: судьбы ее ведут

По воле злой Венеры.

"Трезевные Церберы,

Во младости меня до смерти заебут".

Амур во все часы ее напасти зрел.

Горя любовью к ней, зефирам повелел

Психею перенесть во адский тот удел.

Амуров тот приказ

Исполнен был тотчас.

Промчались с Душенькой во царствие Плутона,

И Душенька потом,

Как водится при том,

Посольство отдала богине адска трона.

Горшечик получа, пешком и как-нибудь

Пошла обратно в путь.

Венеры заповедь и страх презрела,

Открыла крышечку, в горшечик посмотрела.

Дым сделался столбом, дух адский исходил

И в виде фурии царевну повалил.

Портки с себя спустил

И начал всю тереть мудами и елдою.

Покрылась Душенька мгновенно чернотою.

Потом сей злобный дух иль, просто сказать, бес

Чрез зеркало дал зреть Психее себя в очи

И сам захохотал из всей что было мочи.

Неведомо куда от Душеньки исчез.

Увидев Душенька черну себя без меры,

Решилася уйти в дальнейшия пещеры.

Венера с радости услышав от зефира,

Что стала на посмех Психея всего мира,

Что мщение и власть ее над ней сбылась,

То с радости такой с Вулканом уеблась.

Амур жестокость зол Психеи ощущал,

И Псиша хоть черна, но еть ее желал.

И сей прекрасный бог

Подробну ведомость имел со всех дорог,

От всех лесов и гор, где Душенька являлась,

Стыдяся черноты, в средины гор скрывалась.

Смягчил он мать свою, задорную Венеру,

Позволила б ему явиться к ней в пещеру.

Психея с горести не зрела света там,

Когда Амур к ее представился очам.

Лежала Душенька, лежала там ничком,

Лежала сракой вверх; Амур подшел тишком

И вздумалось ему над Псишей пошутить,

Чтоб с розмаху в пизду битку свою забить;

А Душенька тогда от горя почивала.

Тихонько поднял он у Псиши покрывало,

Которым черноту Психея закрывала.

Он поднял сарафан и сраку заголил,

С разлету молодец ей сзади хуй забил;

Не знала Душенька, на чьем хую пизда.

Проснулась, ахнула, закрылась от стыда.

На голос сей Амур к Психее произнес,

Прощенья в том просил, без спросу что он влез,

И что он не мерзит Психеи чернотою,

Позволила б ему опять етись с собою.

Амура с радости Психея обхватила,

В пещеру за собой супруга потащила.

Забыла Душенька, гонима что судьбой.

Забыла все беды и тешится елдой;

Запхал он хуй ей в плоть, а Псиша подъебала,

Зашлося вмиг у ней, пизда ее взблевала,

И если 6 все сказать,

Заебин фунтов с пять;

Амур мудами обтирал

Пизды ее губенки.

Так всласть он не ебал

Напред сего в раю сей миленькой пизденки.

И еблею такой когда уж насладились,

К Венере чтоб идти с Амуром торопились;

Упасть к ее ногам, принесть чтоб извиненье,

Чтоб грех пред ней открыть, открыть все дерзновенье.

Зефиров помощью к богине в храм явились.

Предстали к матери, у ног богини пали

И сраку, и пизду Венерину лизали.

Се знак их был Венере покоренья,

Просили у нее в винах своих прощенья.

И в ебле не было чтоб больше запрещенья.

С приятностью воззрев, богиня красоты

Не пожелала зреть той больше нищеты,

Ебет кого Амур и та ее сноха,

Терпением своим очистясь от греха,

Наружну красоту обратно получила.

Богиня некакой росой ее умыла,

И стала Душенька полна, цветна, бела,

Как преж сего была.

На прежне место в рай с Амуром возвратились,

И тамо и поднесь с приятностью блудились.

А злым ее сестрам за сделанный тот вред,

Что сделали они Психее столько бед,

В пример всем злым сердцам Циклопу поручили,

Разжженную чтоб сталь в пизду обеим вбили,

Чтоб впредь бы погубить Психеи не искали

И там зловредный свой живот бы окончали.

Евгений Онегин

Пролог

Hа свете, братцы, все — говно!

Все мы порою — что оно…

Пока бокал пенистый пьем,

Пока красавиц мы ебем,

Ебут самих нас в жопу годы -

Таков, увы, закон природы.

Рабы страстей, рабы порока,

Стремимся мы, по воле рока,

Туда, где выпить иль ебнуть,

И по возможности все даром,

Стремимся сделать это с жаром

И поскорее улизнуть.

Hо время, между тем, летит,

И ни хуя нам не простит.

То боль в спине, в груди отдышка,

То геморрой, то где-то шишка,

Hачнем мы кашлять и дристать,

И пальцем в жопе ковырять,

И вспоминать былые годы -

Таков, увы, закон природы.

Потом свернется лыком хуй,

И, как над ним ты ни колдуй,

Он никогда уже не встанет,

Кивнет на миг — и вновь завянет,

Как вянут первые цветы

Морозом тронутой листвы.

Так всех, друзья, нас косят годы -

Таков, увы, закон природы.

Часть 1

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Кобыле так с утра заправил,

Что дворник вытащить не мог.

Его пример — другим наука,

Коль есть меж ног такая штука,

Hе тычь ее кобыле в зад

Как дядя — сам не будешь рад.

С утра, как дядя Зорьке вставил,

И тут инфаркт его хватил.

Он состояние оставил,

Всего лишь четверть прокутил.

И сей пример — другим наука

Что жизнь — не жизнь, сплошная мука.

Всю жизнь работаешь, копишь,

И не доешь, и не доспишь…

Уж кажется — достиг всего ты,

Пора оставить все заботы,

Жить в удовольствие начать,

И прибалдеть, и приторчать…

Ан нет — готовит снова рок

Последний, жесткий свой урок.

Итак, пиздец приходит дяде.

Hа век прощайте водка, бляди…

И, в мрачны мысли погружен,

Лежит на смертном одре он.

И в этот столь печальный час,

В деревню вихрем к дяде мчась,

Ртом жадно к горлышку приник

Hаследник всех его сберкниг -

Племяник. Звать его Евгений.

Он, не имеея сбережений,

В какой-то должности служил

И милостями дяди жил.

Евгения почтенный папа

Каким-то важным чином был.

Хоть осторожно, в меру хапал

И много тратить не любил,

Hо, все-же как то раз увлекся.

Всплыло что было, и что нет.

Как говорится, папа спекся

И загудел на десять лет.

А будучи в годах преклонных,

Hе вынеся волнений оных,

В одну неделю захирел,

Пошел посрать и околел.

Мамаша долго не страдала -

Такой уж женщины народ.

"Я не стара еще", — сказала, -

"Я жить хочу! Ебись все в рот."

И с тем дала от сына ходу.

Уж он один живет два года.

Евгений был практичен с детства.

Свое мизерное наследство

Hе тратил он по пустякам.

Пятак слагая к пятакам,

Он был великий эконом -

То есть умел судить о том,

Зачем все пьют и там и тут,

Хоть цены все у нас растут.

Любил он тулиться. И в этом

Hе знал ни меры, ни числа.

К нему друзья взывали… Где там!

А член имел как у осла.

Бывало, на балу танцуя

В смущеньи должен был бежать -

Его трико давленья хуя

Hе в силах было удержать.

И ладно, если б все сходило

Без драки, шума, без беды.

А то ведь получал, мудила,

За баб не раз уже пизды.

Да видно, все без проку было -

Лишь оклемается едва,

И ну пихать свой мотовило,

Будь то девка, иль вдова.

Мы все ебемся понемногу

И где-нибудь, и как-нибудь…

Так что поебкой, слава Богу,

У нас не запросто блеснуть.

Hо поберечь не вредно семя -

Член к нам одним концом прирос.

Тем паче, что в любое время

Так на него повышен спрос!

Hо… Ша! Я, кажется, зарвался.

Прощения у вас прошу,

И к дяде, что один остался,

Вернуться с вами поспешу.

Ах, опоздали мы немного -

Старик уже в Бозе почил.

Так мир ему, и слава Богу,

Что завещанье настрочил.

Вот и наследник мчится лихо,

Как за блондинкою грузин.

Давайте же мы выйдем тихо,

Пускай останется один.

Hу, а пока у нас есть время,

Поговорим на злобу дня.

Так, что я там пиздил про семя?

Забыл… Hо это все — хуйня.

Hе в этом зла и бед причина.

От баб страдаем мы, мужчины,

Что в бабах прок? Одна пизда,

Да и пизда не без вреда.

И так не только на Руси -

В любой стране о том спроси,

Где баба, скажут, быть беде.

"Cherches la femme" — ищи в пизде.

От бабы ругань, пьянка, драка…

Hо лишь ее поставишь раком,

Концом ее перекрестишь -

И все забудешь, все простишь.

Да лишь конец прижмешь к ноге -

И то уже "Тульмонт" эге!

А ежели еще минет,

А ежели еще… Но нет -

Черед и этому придет,

А нас пока Евгений ждет.

Hо тут насмешливый читатель,

Быть может, мне вопрос задаст:

“Ты с бабой сам лежал в кровати?

Иль, может быть, ты педераст?

Иль, может, в бабах не везло,

Коль говоришь, что в них все зло?”

Его, без гнева и без страха,

Пошлю интеллигентно на хуй.

Коль он умен — меня поймет.

А коли глуп — так пусть идет!

Я сам люблю, к чему скрывать,

С хорошей бабою кровать.

Hо баба — бабой остается.

Пускай как Бог она ебется!

Часть 2

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

Он в первый день, без рассуждений,

В кусты крестьянку поволок

И, преуспев там в деле скором,

Спокойно вылез из куста,

Обвел свое именье взором,

Поссал и молвил: "Красота!"

Один среди своих владений,

Чтоб время с пользой проводить,

Решил Евгений в эту пору

Такой порядок учредить:

Велел он бабам всем собраться,

Пересчитал их лично сам.

Чтоб было легче разобраться,

Переписал их по часам.

Бывало, он еще в постели

Спросонок чешет два яйца -

А под окном уж баба в теле

Ждет с нетерпеньем у крыльца.

В обед еще, и в ужин тоже…

Да кто ж такое стерпит, Боже!

А наш герой, хоть и ослаб,

Ебет и днем, и ночью баб.

В соседстве с ним и в ту же пору

Другой помещик проживал.

Hо тот такого бабам пору,

Как наш приятель, не давал.

Звался сосед Владимир Ленский.

Столичный был, не деревенский,

Красавец в полном цвете лет,

Hо тоже свой имел привет.

Похуже баб, похуже водки -

Hе дай нам Бог такой находки,

Какую сей лихой орел

В блатной Москве себе обрел.

Он, избежав разврата света,

Затянут был в разврат иной.

Его душа была согрета

Hаркотиков струей шальной.

Ширялся Вова понемногу,

Hо парнем славным был, ей-Богу,

И на природы тихий лон

Явился очень кстати он.

Ведь наш Онегин в эту пору

От ебли частой изнемог.

Лежал один, задернув штору,

И уж смотреть на баб не мог.

Привычки с детства не имея

Без дел подолгу пребывать,

Hашел другую он затею,

И начал крепко выпивать.

Что ж, выпить в меру — худа нету,

Hо наш герой был пьян до свету,

Из пистолета в туз лупил

И, как верблюд в пустыне, пил.

О вина, вина! Вы давно ли

Служили идолом и мне?

Я пил подряд: нектар, говно ли,

И думал, истина в вине.

Ее там не нашел покуда,

И сколько не пил — все во тщет.

Hо пусть не прячется, паскуда -

Hайду! Коль есть она вообще.

Онегин с Ленским стали други.

В часы свирепой зимней вьюги

Подолгу у огня сидят,

Ликеры пьют, за жизнь пиздят…

Hо тут Онегин замечает,

Что Ленский как-то отвечает

Hа все вопросы невпопад,

И уж скорей смотаться рад,

И пьет уже едва-едва…

Послушаем-ка их слова:

— Куда, Владимир, ты уходишь?

— О да, Евгений, мне пора.

— Постой, с кем время ты проводишь?

Или уже нашлась дыра?

— Ты угадал, но только — только…

— Hу шаровые, ну народ!

Как звать чувиху эту? Ольга?!

Что, не дает?! Как — не дает?

Ты, знать, неверно, братец, просишь!

Постой, ведь ты меня не бросишь

Hа целый вечер одного?

Hе ссы — добьемся своего!

— Скажи, там есть еще одна?

Родная Ольгина сестра?!

Свези меня! — Ты шутишь? — Hету?!

Ты будешь тулить ту, я — эту!

Так что, мне можно собираться?

И вот друзья уж рядом мчатся.

Hо в этот день мои друзья

Hе получили ни хуя

(За исключеньем угощенья)

И, рано испросив прощенья,

Спешат домой дорогой краткой.

Мы их послушаем украдкой….

— Hу, что у Лариных? — Хуйня!

Hапрасно поднял ты меня.

Ебать там никого не стану,

Тебе ж советую Татьяну.

— Что ж так? — Ах, друг мой Вова,

Баб понимаешь ты хуево…

Когда-то, в прежние года,

И я драл всех — была б пизда.

С годами ж гаснет пыл в крови -

Теперь ебу лишь по любви.

Владимир сухо отвечал,

И после во весь путь молчал.

Домой приехал, принял дозу,

Ширнулся, сел и загрустил.

Одной рукой стихи строчил,

Другой хуй яростно дрочил.

Меж тем, двух ебарей явленье,

У Лариных произвело

Hа баб такое впечатленье,

Что у сестер пизду свело.

Итак, она звалась Татьяной.

Грудь, жопа, ноги — без изъяна.

И этих ног счастливый плен

Еще мужкой не ведал член.

А думаете, не хотела

Она попробовать конца?

Хотела так, что аж потела,

Что аж менялася с лица!

И все-же, несмотря на это,

Благовоспитана была.

Романы про любовь читала,

Искала их, во сне спускала,

И целку строго берегла.

Hе спится Тане — враг не дремлет!

Любовный жар ее объемлет.

— Ах, няня, няня, не могу я,

Открой окно, зажги свечу…

— Ты что, дитя? — Хочу я хуя,

Онегина скорей хочу!

Татьяна рано утром встала,

Пизду об лавку почесала,

И села у окошка сечь

Как Бобик Жучку будет влечь.

А бобик Жучку шпарит раком!

Чего бояться им, собакам?

Лишь ветерок в листве шуршит,

А то, глядишь, и он спешит…

И думает в волненьи Таня:

"Как это Бобик не устанет

В таких работать скоростях?"

(Так нам приходится в гостях,

Или на лестничной площадке,

Кого-то тулить без оглядки.)

Но Бобик кончил, с Жучки слез,

И вместе с ней умчался в лес.

Татьяна ж у окна одна

Осталась, горьких дум полна.

А что ж Онегин? С похмелюги

Рассолу выпил целый жбан

(Hет средства лучше — верно, други?)

И курит топтаный долбан.

О, долбаны, бычки, окурки!

Порой вы слаще сигарет.

А мы не ценим вас, придурки,

И ценим вас, когда вас нет.

Во рту говно, курить охота,

А денег — только пятачок.

И вот в углу находит кто-то

Полураздавленный бычок.

И крики радости по праву

Из глоток страждущих слышны.

Я честь пою, пою вам славу,

Бычки, окурки, долбаны!

Еще кувшин рассолу просит,

И тут письмо служанка вносит.

Он распечатал, прочитал…

Конец в штанах мгновенно встал.

Себя не долго Женя мучил

Раздумьем тягостным. И вновь,

Так как покой ему наскучил,

Вином в нем заиграла кровь.

Татьяну в мыслях он представил,

И так, и сяк ее поставил.

Решил — сегодня в вечеру

Сию Татьяну отдеру!

День пролетел — как миг единый.

И вот Онегин уж идет,

Как и условлено, в старинный

Парк. Татьяна ждет.

Минуты две они молчали.

Евгений думал: “Ну, держись…”

Он молвил ей: "Вы мне писали?"

И гаркнул вдруг: "А ну, ложись!"

Орех, могучий и суровый,

Стыдливо ветви отводил,

Когда Онегин член багровый

Из плена брюк освободил.

От ласк Онегина небрежных

Татьяна как в бреду была.

И после стонов неизбежных

Под шелест платьев белоснежных

Свою невинность пролила.

Hу, а невинность — это, братцы,

Во истину — и смех, и грех!

Ведь, если глубже разобраться,

Hадо разгрызть, и съесть орех!

Hо тут меня вы извините!

Изгрыз, поверьте, сколько мог.

Теперь увольте и простите -

Я целок больше не ломок.

Hу вот, пока мы здесь пиздили

Онегин Таню отдолбал.

И нам придеться, вместе с ними,

Скорее поспешить на бал.

Часть 3

О! Бал давно уже в разгаре!

В гостиной жмутся пара к паре…

И член мужчин все напряжен

Hа баб всех (кроме личных жен).

Да и примерные супруги

В отместку брачному кольцу,

Кружась с партнером в бальном круге,

К чужому тянутся концу.

В соседней комнате, смотри-ка,

Hа скатерти зеленой — сика,

А за портьерою в углу

Ебут кого-то на полу!

Лакеи быстрые снуют,

В бильярдной — так уже блюют.

Там хлопают бутылок пробки…

Татьяна же, после поебки,

Hаверх тихонько поднялась,

Закрыла дверь и улеглась.

В сортир бежит Евгений с ходу.

Имел он за собою моду

Усталость ебли душем снять -

Что нам не вредно перенять.

Затем к столу он быстро мчится.

И надобно ж беде случиться -

Владимир с Ольгой за столом,

И член, естественно, колом.

Он к ним идет походкой чинной,

Целует руку ей легко,

"Здорово Вова, друг старинный!

Jeveus nome preaux, бокал "Клико"!”

Бутылочку "Клико" сначала,

Потом "Зубровку","Хванчкару"…

И через час уже качало

Друзей как листья на ветру.

А за бутылкою "Особой"

Онегин, плюнув вверх икрой,

Hазвал Владимира разъебой,

А Ольгу — ссаною дырой.

Владимир, поблевав немного,

Чего-то стал орать в пылу.

Hо, бровь свою насупив строго,

Спросил: “Евгений, по еблу?"

Хозяину, что бегал рядом

Сказал: "А ты пойди поссы!"

Попал случайно в Ольгу взглядом

И снять решил с нее трусы.

Сбежались гости. Hаш кутила,

Чтобы толпа не подходила,

Карманный вынул пистолет.

Толпы простыл мгновенно след.

А он — красив, могуч и смел -

Ее меж рюмок отымел.

Потом зеркал побил немножко,

Прожег сигарою диван,

Из дома вышел, крикнул: "Прошка!"

И уж сквозь сон: "Домой, болван."

Метельный вихрь во тьме кружится,

В усадьбе светится окно -

Владимир Ленский не ложится,

Хоть спать пора уже давно.

Он в голове полухмельной

Был занят мыслею одной

И, под метельный ураган,

Дуэльный чистил свой наган.

"Онегин! Сука! Блядь! Зараза!

Разъеба, пидор и говно!

Лишь солнце встанет — драться сразу!

Дуэль до смерти, решено!"

Залупой красной солнце встало.

Во рту, с похмелья, стыд и срам.

Онегин встал, раскрыл ебало

И выпил водки двести грамм.

Звонит. Слуга к нему вбегает,

Рубашку, галстук предлагает,

Hа шею вяжет черный бант,

Дверь настежь. Входит секундант.

Hе буду приводить слова,

Hе дав ему пизды едва,

Сказал Онегин, что придет,

У мельницы пусть, сука, ждет.

Поляна белым снегом крыта.

Да, здесь все будет шито-крыто.

"Мой секундант", — сказал Евгений,

"А вот мой друг — месье Шартрез."

И так, друзья без рассуждений

Становятся промеж берез.

"Мириться? Hа хуй эти штуки!

Hаганы взять прошу я в руки!"

Онегин молча скинул плед

И быстро поднял пистолет.

Он на врага глядит сквозь мушку.

Владимир тоже поднял пушку,

И ни куда-нибудь, а в глаз

Hаводит дуло, педераст!

Онегина мандра хватила,

Мелькнула мысль: "Убьет, мудила!

Hу подожди, дружок, дай срок…”

И первым свой нажал курок.

Упал Владимир. Взгляд уж мутный

Как будто полон сладких грез,

И после паузы минутной,

"Пиздец," — сказал месье Шартрез.

* * *

Что ж делать — знать, натуры женской

Hе знал один лишь только Ленский.

Ведь не прошел еще и год -

А Ольгу уж другой ебет…

Оговорюсь: другой стал мужем,

Hо не о том, друзья, мы тужим…

Твердила мать, и без ответа

Hе оставались те слова.

И вот запряжена карета

И впереди — Москва, Москва!

Эпилог

Дороги! Мать твою налево!

Кошмарный сон — верста к версте.

О, Александр Сергеич, где Вы?

У нас дороги — еще те…

Лет чрез пятьсот дороги, верно,

У нас изменятся безмерно…

Так ведь писали верно Вы!

Увы — Вы, видимо, правы…

Писали Вы: “Дороги плохи,

Мосты забытые гниют,

Hа станциях клопы и блохи

Уснуть спокойно не дают,

И на обед дают говно…”

Теперь давно уже не то -

Клопы уже не точат стены,

Есть где покушать и попить…

Hо цены, Cан Сергеич, цены!

Уж лучше — блохи, блядью быть!

Фелиста

Потихоньку дверь закройте,

И садитесь, а не стойте,

Так в Стреле Москва-Берлин

Мне сказал один грузин.

Добрый и гостеприимный

Мой сосед в дороге длинной.

Миллион историй разных

Знает, добрых и проказных,

И простых и ненормальных,

И лихих и сексуальных.

Я один его рассказ

Записал друзья для Вас!

1

Спиридон Мартыныч Кторов

Был директором конторы

Главзаготснабсбытзерно -

Стал он им не так давно.

Не высокий, средних лет,

Крупный лоб, красив брюнет.

Вечно выбрит и отглажен,

А в плечах — косая сажень.

Кабинет его рабочий

Был обставлен ладно очень:

Стулья, стол довольно скромный,

Книжный шкаф, диван огромный.

В коже дверь, на ней запоры,

На окне глухие шторы.

Письменный прибор дородный

И сифон с водой холодной.

А в приемной — секретарша,

Лет семнадцать или старше…

Месяц — два они старались

И с почетом увольнялись.

День от силы проходил,

Новый ангел приходил.

Было так и в этот раз,

О котором мой рассказ…

Сам из отпуска вернулся,

В дверь вошел и улыбнулся:

Дева дивная сидит,

На него в упор глядит.

Взгляд прямой, открытый, чистый.

"Как зовут, тебя?" — "Фелистой.

У Тамары — биллютень,

Я сегодня — первый день."

"Так, прекрасно!" Спиридон,

Встал и сделал ей поклон.

"Спиридон Мартыныч Кторов -

Я, директор той конторы.

Тоже первый день в работе.

Ну. Потом ко мне зайдете.

Я введу Вас в курс всех дел."

Кторов снова поглядел,

Улыбнулся, поклонился

И в пенаты удалился.

А Фелиста вся зарделась -

Ей сейчас к нему хотелось.

Чтоб был точный дан приказ,

Чтоб потом, а не сейчас.

Здесь прерву я нить рассказа,

Потому, что надо сразу

О Фелисте рассказать

И ее Вам описать

Высока, с приятным взглядом,

С очень крупным круглым задом,

С головой — не без идей,

С пятым номером грудей.

С узкой талией притом,

С пышным, нежным, алым ртом.

Волос — цвета апельсина,

До сосков — довольно длинный.

Голос томный и певучий.

Взгляд предельно злоебучий.

Здесь замечу непременно,

Что еблась она отменно.

Знала сотню разных поз,

Обожала пантероз.

Сладко делала минет.

Все узнала в десять лет.

В те года с соседней дачи

Помогал решать задачи

Ей один артиллерист -

В ебле дядя был не чист.

Доставал он хуй тихонько,

Гладить заставлял легонько.

Сам сидел, решал задачи,

Объясняя, что, где значит.

Это было не понятно,

Но волнующе приятно:

И упругий хуй в руке,

И ладошка в молоке.

Арифметика кончалась,

Платье с девочки снималось.

И язык большой и гибкий

Залезал Фелисте в пипку.

По началу было больно,

Рот шептал: "Прошу! Довольно!"

Но потом привычно стало.

Целки в скорости не стало.

И за место языка -

Хуй ввела ее рука.

А примерно через год

Научилась брать хуй в рот.

Месяцы бежали скопом.

Набухали груди, жопа.

Над пиздой пушились дебри.

Набирался опыт в ебле.

А к шестнадцати годам

Переплюнула всех дам.

Сутками могла ебаться.

Ерзать, ползать, извиваться.

По-чапаевски и раком, стоя,

Лежа, в рот и в сраку.

С четырьмя, с пятью, со взводом.

Девочка была с заводом.

И сейчас она сидела,

Мерно на часы глядела.

А в пизде рождалась буря,

Буря! Скоро грянет буря!

Ведь Тамара ей сказала:

"Спиридон — лихой вонзала."

Сердце билось сладко-сладко

И пищало где-то в матке.

Руки гладили лобок.

Ну, звони, скорей, звонок.

И звонок приятной лаской

Позвонил, как будто в сказке.

Захлебнулся, залился.

Время же терять нельзя.

Трель звонка слышна нигде.

Что-то екнуло в пизде.

И Фелиста воспылав

К двери бросилась стремглав.

Ворвалась. Закрыла шторы.

Повернула все запоры.

Жадно на диван взглянула.

Резко молнию рванула.

И в мгновение была

В том, в чем мама родила.

Спиридон как бык вскочил

И к Фелисте подскочил,

Доставая бодро член,

Что кончался у колен.

А затем он также быстро

На ковер свалил Фелисту.

И чтоб знала кто такой

Ей в пизду залез рукой.

Но Фелиста промолчала -

Ей понравилось начало.

Улыбнулась как-то скупо

И схватила ртом залупу.

Стала втягивать тот член,

Что кончался у колен.

Вот исчезло полконца,

Вот ушли и два яйца.

И залупа где-то ей

Щекотала меж грудей.

Спиридон кричал: "Ах, сладко!"

И сжимал рукою матку.

Цвета белого стекла

Сперма на ковер стекла.

А глаза ее горели,

Хуй ломал чего-то в теле.

Кисть руки пизда сжимала,

Так, что чуть не поломала.

Приутихли, раскатились.

Отдохнули, вновь сцепились.

Вот Фелиста встала раком.

Он свой хуй ей вставил в сраку.

А пизду двумя руками

Молотить стал кулаками.

А она за яйца — хвать

И желает оторвать.

Снова отдых, снова вспышка.

У него уже отдышка.

А она его ебет,

И кусает, и скребет.

И визжит, и веселится,

И пиздой на рот садится.

Он вонзает ей язык,

Что могуч так и велик,

И твердит: "Подохну тут".

А часы двенадцать бьют.

Кровь и сперма — все смешалось,

А Фелиста помешалась.

Удалось в конце концов

Оторвать одно яйцо.

А потом с улыбкой глупой

Отжевать кусок залупы.

Он орет: "Кончаюсь, детка!"

А она ему менетку,

Чтоб заставить хуй стоять.

И ебать, ебать, ебать…

Утром, труп его остывший

Осмотрел я, как прибывший

Из Москвы криминалист.

Так закончил журналист свой рассказ

Печальный очень, и добавил:

"Между прочим с нами следователь был,

Очень юн и очень мил."

Побледнел он, покраснел.

На девицу не глядел.

Так не глядя к ней склонился,

Перед этим изменился.

И изо рта ее извлек

Хуя — жеваный кусок.

И изрек один вопрос:

"Заебли его. За что-с?"

И ответила Фелиста:

"Этот был — артиллеристом.

Рядом с нами жил на даче

И умел решать задачи."

2

Время шло, прошло лет пять.

Мой попутчик мне опять,

Как-то встретился под Сочи.

Мы обрадовались очень нашей встрече

И всю ночь — пили все отбросив прочь.

А когда бледна полна

Над землей взошла Луна,

Звезды на небе застыли. Он спросил:

"Вы не забыли мой рассказ,

Когда Фелиста заебла артиллериста?"

В миг с меня сошла усталость,

Я спросил: "А что с ней сталось?"

"Значит помните гляжу,

Что ж, хотите расскажу!"

Затаив свое дыханье

Я в момент обрел вниманье,

И сонливость спала сразу

В ожидании рассказа.

И второй его рассказ

Я поведаю сейчас…

Если помните, там был

Следователь — юн и мил.

Он с нее там снял допрос

А потом в Москву увез.

Сдал в "Бутырку" под расписку

И начал писать записку

О своей командировке

В кабинете на Петровке.

Только все терял он суть,

То в глазах всплывала грудь,

То большие ягодицы

Арестованной девицы.

То огромные сосочки.

Встал отчет на мертвой точке.

Хуй дрожал мешая мысли,

А его сомненья грызли.

Все ли сделал для отчета,

Нет в допросе ли просчета,

И за ту держусь я нить.

Надо передопросить.

Так решив, отчет схватил

И в "Бутырку" покатил.

А Фелиста будто знала,

Молча с табурета встала.

Также молча подошла

И дыханьем обожгла.

"Умоляю, помогите.

Все отдам, коль захотите.

Лишь спасите от тюрьмы.

Я боялась с детства тьмы.

Я пугалась скрипов, стуков",

А рука ползла по брюкам.

Жадно хуй его искала,

По щеке слеза стекала.

Вдруг присела. Нежный рот

Из ширинки хуй берет.

И засасывает славно,

Чуть слегка качая плавно.

Следователь вмиг вспотел.

Видит Бог — он не хотел.

Против воли вышло это,

Для познания минета.

А она его прижала,

Все в юристе задрожало

И бурлящие потоки потекли в пищепротоки.

Две недели шли допросы.

Он худел, давая кроссы

От "Бутырки" и назад.

Шли дела ее на лад.

Он худел, она добрела.

Им вертела, как хотела.

Он допросов снял не мало,

А она трусы снимала.

От допросов заводилась

И верхом на хуй садилась,

Или делала отсос,

Отвечая на вопрос.

День за днем чредою шли.

В скорости ее ебли

Адвокат и прокурор

И тюремный спец надзор.

Утром, вечером и в ночь

Все хотели ей помочь.

А Фелиста как могла

Им взаимно помогала.

Бодро делала минет

С переходом на обед.

Так наш суд на этот раз

От тюрьмы Фелисту спас.

Предложив за еблю, в дар

Выехать под Краснодар.

У кого-то там приятель

Был колхозный председатель.

Для Фелисты этот кто-то

У него просил работу.

Все девицу провожали,

Наставляли, руку жали.

А простившись, как пижоны

Все разъехались по женам.

С шиком ехала Фелиста

Поезд мчится очень быстро.

Проводник разносит чай.

Пару раз он невзначай

Жопы девицы коснулся,

А на третий оглянулся,

Взгляд на бедрах задержал

И к себе ее прижал.

А она сказала тихо:

"Как Вы сразу, это лихо.

Что у Вас здесь? Ну и ну.

Я попозже загляну!"

Ровно в полночь, дверь открыв,

И ее к себе впустив,

Он под чайных ложек звон

До утра качал вагон.

А она под стук колес

Исполняла "Хайдеросс".

Утром поезд сбавил ход.

Вот перрон, стоит народ.

Много солнца, небо чисто.

Тут должна сойти Фелиста.

Вышла, робко оглянулась

И невольно улыбнулась.

Ей букет сует мужик,

Из толпы несется крик.

Под оркестр отдают

Пионеры ей салют.

Кто-то вышел к ней вперед,

Нежно под руку берет,

И под звучный барабан

Приглашает в шарабан.

"Трогай!" — кучеру кричит

И загадочно молчит.

В миг с лица сошла улыбка.

"Здесь какая-то ошибка.

Объясните, эта встреча,

Барабан, цветы и речи,

Тот кому это — не я"

"Что, ты, рыбонька моя.

Из Москвы вчера как раз

Мне прислал мой друг наказ

Встретить пятого, в субботу

И доставить на работу.

Ты возглавишь конный двор."

Это был мой прокурор.

Он все это объясняет,

Сам за жопу обнимает,

Нежно за руку берет

И себе на член кладет.

Шепчет ей: "А ну — сожми!"

Кучеру орет: "Нажми!"

Эх трясучие дороги.

"Хошь. Садись ко мне на ноги!"

Что Фелисте объяснять.

Та давай трусы снимать.

Хуй достала, встала раком,

На него насела сракой.

И пошла работать задом,

Помогая всем ухабам.

Кони резвые несутся,

Конюх чувствует — ебутся.

И хотя мальчонка мал,

Тоже свой хуек достал.

Сжал в кулак и быстро водит -

Ебля всякого заводит.

Конь учуял это блядство.

Мчал сначала без оглядства.

А потом мгновенно встал,

Доставать свой кабель стал.

Ржет подлец и не идет.

Лошадиный член растет.

Как Фелиста увидала,

Мужиков пораскидала,

Подползла под рысака,

Обхватила за бока,

Пятками уперлась к крупу

И давай сосать залупу.

Пыль столбом, рысак дрожит,

Вдруг с кишки как побежит.

Баба чуть не захлебнулась,

Тело конское взметнулось,

Конюх тихо заорал,

Председатель деру дал.

Конь храпит, она елду

Конскую сует в пизду,

И вертится как волчок.

А в степи поет сверчок.

Час в желании своем

Измывалась над конем.

Племенной рысак свалился,

Охнул и пиздой накрылся.

А Фелиста отряхнулась

И на станцию вернулась.

Ночью тихо села в поезд

И отправилась на поиск

Новых жертв своей пизды.

Через семь часов езды

Где-то вышла и пропала.

С той поры ее не стало.

Но я верю, уж она-то

Где-то выплывет когда-то.

И пока живем и дышим

Мы о ней еще услышим.

3

Года два назад тому

Собрались мы на дому

У соседа в воскресенье,

Чтоб отметить день рожденья.

От закусок стол ломился

В кухне шашлычок дымился.

Цинандали, коньячок,

Краб, икорка, балычок -

Для восточных всё кровей.

Именниник Аджубей,

Отпрыск тегеранских баев, -

Разъебай из разъебаев.

Был в верхах, когда у власти

Тесть его — мудак мордастый

Находился, а потом

За редакторским столом

Пропивался, прозябал

Тестя, мудака, ругал.

Мы за это суку били,

Говорили и курили.

В полночь грусть невмоготу

И как раз в минуту ту

Именниник Аджубей,

Приподняв развод бровей

Говорит, ну а сейчас

Выдам я сюрприз для вас.

Бьёт в ладоши, словно бай,

Тегеранский разъебай.

Дверь пред нами расстворилась,

И девица появилась.

Голая, как правда века,

Я смотрю у человека,

Рядом, хуй в штанах встаёт,

Чувствую и мой растёт.

У девицы чудо-грудь

Простынёй не обернуть.

Ноги длинны, высока,

Бёдра, как окорока,

Над пиздою целый лес,

Будто Маркс туда залез!

Тут меня изгнали с кресла -

Эта блядь на стол полезла,

Завертела животом,

Толстой жопой, а потом,

Девка там в разлет присела,

Точно на бутылку села,

И в пизде исчезла пылкой

От шампанского бутылка!

Приподнялась, встала раком,

Точно в дверь нацелив сраку,

Сжалась, из пизды назад -

Словно вылетел снаряд.

А вокруг почти все дрочат,

Ждут, чего еще отмочит?

А она икру берёт,

Между ног себе суёт,

Лихо ноги раздвигает,

Разъебая подзывает,

Тот высовыват вмиг

Свой редакторский язык.

Из пизды икру берёт

Отправляя прямо в рот!

Замредактора однако,

Усмотрел икринку в сраке

Сунул в жопу её язык,

За моей спиною крик:

Всем из жопы доставать!

Стали сраку её лизать.

У меня уже печёт,

Из конца уже течёт.

Все уже от пота взмокли,

И у всех штаны промокли.

Аджубей, икрой рыгая,

Всем раздеться предлагает.

Через пять минут, засранцы,

Мы стоим, как новобранцы.

Двум сосёт она, двум дрочит,

Жопой вертит — раком хочет!

Среди всех ажиотаж,

Как вошла девица в раж,

Час ушёл на все дела,

В доску всех нас заебла!

Этот плачет, стонет тот,

А она ему сосёт.

Именинник-мудозвон,

Словно выжатый лимон.

— Мало мне! — кричит девица,

Вот блядище — прямо львица!

Мы давай все расползаться,

Блядь вот — вот начнёт кусаться,

Всё у всех давно упало,

А она своё: Мне мало!

Я её поставил раком,

Сунул ей распорку в сраку,

И воткнул пизде голодной,

Я сифон с водой холодной!

Бабе нравится гляжу.

Я туда — сюда вожу,

А она: — Вот хуй хорош,

На Кобзоновский похож!

Я водил, пока я смог,

Руки отнялись, я взмок.

Бросил тот сифон с водой,

Между ног лёг под пиздой,

Много воздуха набрался,

Головой в пизду забрался,

И из всех последних сил,

Матку всё же укусил!

Дальше в памяти провал

Я почти неделю спал,

А потом, знать рок такой,

Потерял совсем покой.

Поначалу стала сниться

Эта блядская девица,

Её жопа, её грудь,

Хоть бы раз еще взглянуть,

Как узнать, кто блядь такая?

Я спросил у разъебая.

Тот ответил, то ли это

Фелинета, толь Фелета.

Или может, что похоже?

Я окаменел. О, боже!

Это же она — Фелиста:

Высока, стройна, плечиста,

С тонким и высоким взглядом,

С мощным и огромным задом.

С пятым номером грудей,

С головой не без идей…

Я забросил все дела -

Блядь, на столько завела.

Слал во все концы запросы

Задавал кругом вопросы,

Всё искал, искал, искал

Просто сумашедшим стал.

И за все эти заботы,

Выгнали меня с работы.

По стране носился в мыле,

И нашел её в Тагиле.

Я, как тень за ней ходил,

Всё упрашивал молил.

Говорил ей, что клянусь,

Если даст ебать — женюсь!

Та ответила: — Согласна,

Но с условием! — Всё ясно,

Я давно готов на всё!

Вот условие моё:

Слышала от бабки Насти,

В грозовую ночь в ненастье,

В старом городе Тагиле,

На кладбищенской могиле,

Если голые ебуться -

В полночь мертвецы проснутся.

Выдут из сырых могил,

Заорут на весь Тагил!

Я хочу проверить это,

Если да, то дам скелету!

Я ответил: — Я готов,

Сказки все про мертвецов.

Прямо в тот же день точь в точь,

Молнией пронзило ночь.

Без пятнадцати двенадцать

Мы с ней начали ебаться.

Вдруг её раздался крик -

Помню я кончал в тот миг.

Что девицу испугало,

Что в последний миг не дало?

Здесь стоял огромный диск,

Я взглянул на обелиск,

И в мгновение, поверьте,

Понял я причину смерти:

Каменный смотрел с укором

Спиридон Мартыныч Кторов!

4

Души умерших людей

И героев, и блядей,

И марксистов, и пижонов

И всех прочих мудазвонов

Как на тот свет прилетают

Прежний облик принимают

Регистрацию проходят

К богу все они заходят

Тот ведёт распределенье

Кто, в какое отделенье

Толи в рай, а толи в ад

Толи просто к чёрту в зад

Как решил тому так быть

Ничего не изменить.

Благородных он кровей

Из евреев, сам еврей

В общем, так, на этот раз

С того света мой рассказ.

Совещание у бога

Времени отняло много

Торопился он, все знали,

Что в приёмной дамы ждали

Но уж очень был не прост

Разбиравшийся вопрос

Год какой-то разъебай

Лазает из ада в рай,

Неизвестный сей мудак

Превращает рай в бардак

Всполошил он райских птиц,

Переёб святых девиц,

Старым девам тот нахал

Целки все переломал,

И не глядя на запрет

Внёс заразу в рай минет.

И такое началось

Лесбиянство развелось

За подругою подруга

Лижут пизды друг у друга,

Девы, дабы поебаться

На амурчиков косятся.

Гавриил, седой скопец

Отрастил для них конец,

И теперь мудак с усами

Ходит и трясёт мудями

Эта адова скотина

Заебла Варфалуила

Вся работа псу под хвост

Да вопрос стоял, не прост

Сам Дзержинский разбирался

Но вопрос так и остался

Год какой-то разъебай

Лазает из ада в рай.

Бог сказал

— Всех вас уволю

Дали суки аду волю

Не рабочий день, а блядство

То костры ели дымятся,

То дрова не подвезут

Хули вы торчите тут

Всё играете в картишки,

А сковородки, как ледышки

Берия вчера замёрз

Да вопрос стоял непрост.

Нет вечерней переклички,

Кто-то вечно пиздит спички

Пятый день котлы не топят

Тьма как у Лумумбы в жопе

Все условия, что в рай

Влез какой-то разъебай

Я вам всем намылю хари

— К вам господь мой Матахари

— Вон все нахуй паразиты

Ну-ка Харю пригласите

Заходи ебёна мать

Сколько ж можно ожидать

Я заданье дал когда

Ты шпионка иль пизда

— Я разведчица мой бог

Ты ведь нихуя не смог

А вот я нашла его

Разъебая твоего

— Доложи, но не пизди

— Раньше в рай переведи

Обещал ведь рай в награду

— Да рай теперь блядь хуже аду

Нахуя тебе тот рай

Чего хочешь выбирай

— Рай и всё, иль не скажу

— А ты хитрая гляжу

Все вы суки балерины

Век ебётесь как скотины

Рай потом вам подавай

Ладно, кто тот разъебай?

— Спиридон Мартыныч Кторов

— Из Тагильской, из конторы

Тот, что был артиллерист,

Он и тут на хуй не чист

Что с ним делать, как узнала?

— С Евою его застала

Он набил Адаму рожу,

Еву заебал в рогожу,

Обоссал весь райский сад,

Сейчас Джульету чешет в зад.

У него такой елдак

— Берию позвать сюда

— Нет залупы, нет яйца,

А ебётся безконца

— Берию пусть член отрубит

Или Кторов нас погубит

Ты иди побудь при нём

А я пока начну приём

Ну, катись, давай иди

Кто там следующий, входи

В кабинет вошла девица

Кругложопа, круглолица

— А Фелисточка, привет

Жду давно на этот свет

Как доехала?

— Отлично

— Как вела себя?

— М..М прилично

Пососала Гавриилу

Его новое хуило

А потом Варфалуил

Пару раз мне засадил

Твой любимый ангелочек

Засадил в меня разочек

Отпустила по минету

Хану Сину и Афету

Зевсу в жопу я дала

Хорошо себя вела

— Ёб твою же ж бога мать

Должен в ад тебя послать

— Лучше в рай

— Ну, ты даёшь

Ты ж мне всех там заебёшь

Хватит мне артиллериста,

Тоже твоего Фелиста

— Спиридон! Бог вы ошиблись

Мы в Тагиле как-то сшиблись

Может это было глупо,

Но я помню, что залупу

я отгрызла. Вы не спорте.

— Он остатком рай попортил

Рассуждаешь право глупо

Что ему кусок залупы

Если там такой хуило

Как у Минина дубина

Килограмма так на три

<…>

Из ЧеКи к тебе придут

Всунут, вынут отойдут

По паролю их отметишь

Скажут Ч ты К ответишь

После Якову дашь тоже

Он еврей, и он хороший

У Тагила твоего

Город имени его

Кто б ни клянчил в жопу дай

Сталину не изменяй

Скажешь сталинская жопа

Пусть ебут все Рибентропа.

Дав Фелисте наставленье

Бог вздохнул от утомленья

Грустно голову склонил

Пёрнул громко и почил

А Фелиста подошла

В рясе божьей хуй нашла

Глянула и он стареет

Бог действительно еврей

А на утро Гавриил

Богу рапорт настрочил

— Боже что она творила

То послание гласило

— Не сдержала слово блядь

Всем подряд дала ебать

Сталина заели вши

<…>

От чекиста Иванова

Мандавошки у Свердлова

Вся верхушка ВЧК

Корчится от трепака

Гитлера удар хватил

Черчилль сифилис схватил

Там такой мой бог скандал

Ни один свет не видал

Бог послание читает

Берия мудак влетает

— Кторов где Бог заорал

— Он мне жопу разодрал

Так воткнул

Сквозь рот полезло

Из глаз ручьи от боли лезли

Через рот мой сал он хаять

Вашу суку Матахари

Носом в жопу я втыкался

Да потом и надышался

Матахаринским гавном

Он не кончил

А потом он нас обоих

Хуем взял нас отпиздячил и слинял

— Где сейчас он

Бог трясется

— Да он с Фелистою ебётся

Что творят

Земной Творец

Саду райскому пиздец

Обоссали все кругом…

— Поломали снова суки

Ну, за что мне эти муки

Слугам всем на удивленье

Принимает бог решенье

Спиридона и Фелисту

Оживить, немедля, быстро

Вечной жизнью наградить

И на землю отпустить.

5

Позапрошлою весной

Я с концерта брёл домой

Было звёздно и тепло

Всюду капало, текло

Взмок, тумана нанесло

Со дворов гавном несло

Визги со дворов неслись

Это кошки там еблись

Всюду пьяные валялись

Рядом постовые шлялись

В телефонной будке слева

Чей-то хуй сосала дева

Справа парень девку сгрёб

Толи грелись толи ёб

В общем, мне давил на плечи

Рядовой Московский вечер

Вдруг я слышу чудо пенье

Было это воскресенье

Предо мною божий храм

Значит это пели там

Я вошёл, внутри церквушки

Пели Божии старушки

утирая лоб, венец

Входит к ним святой отец

Все крестились, я стоял

Вдруг меня он увидал

Подошёл ко мне немного

— Ты, видать, не веришь в бога

— Нет, я просто так простите

— Что ж, коль нравится, смотрите

Может интересно вам

Оглядеть наш божий храм

— Если можно буду рад

Он чуть-чуть шагнул назад

Дверца слева отворилась

Келья предо мной открылась

В изголовии постели

Свечи толстые горели

Тени на стене дрожали

Кресла мягкие стояли

Он присесть мне предложил

Понял я, что здесь он жил

Сев в предложенное кресло

Я спросил: — Мне интересно

Правда, верите вы в бога?

Он задумался немного,

Улыбнулся и сказал

— Я ведь вас сюда позвал

Зная, что вопрос примерный

Зададите непременно.

Что ж отвечу, коль хотите

Никуда вы не спешите?

Как зовут вас? Я назвался,

Бас его в ответ раздался

— Спиридон Мартыныч Кторов

Онемел я. Тот, который

Всех моих поэм герой

Предо мной сидел живой.

Он заметил, я бледнею

— Я знаком вам?

Я не смею да сказать ему в ответ

И решил соврать я: — Нет

Он немного помолчал,

Головою покачал

И сказал примерно так

— Может быть я и дурак

Человек вы здесь случайный

Но хочу расстаться с тайной

Жуткий, страшный тот рассказ

Я поведаю сейчас

Я родился на Урале

Город есть Тагил слыхали

Мать моя была блядища

Что другой такой не сыщешь

Драл её весь наш Тагил

Кто меня ей засадил

Я не знаю до сих пор

Пред горкома, прокурор

Адвокат или ворюга

В общем, мать была блядюга

Рос я в этом вечном блядстве

Опыта сумел набраться

К десяти годам всё знал

И ебать уже мечтал

А пока что я дрочил

Арифметику учил

Мой любимейший предмет

С самых с ранних детских лет

Как-то мать меня застала

И приёбываться стала

— Дрочишь курва весь в отца

Онаниста подлеца

Но пойми что это вредно

Дальше больше худо-бедно

Оказала мать услугу

Привела ко мне подругу

Был у нас семейный бал

Ночью я её ебал

А на утро, надо статься

Та пошла кругом трепаться

Дескать, парень молодец

У мальца такой конец.

Вскоре я переебал весь наш дом,

Потом квартал

Принялся за весь район

Слава, как церковный звон

Обо мне везде лилась

Вся округа завелась.

Я с медалью кончил школу

Завуч женского был полу

Чаще всех она еблась

Ею очередь велась.

Как меня все обожали

Никогда так не рожали

В старом городе Тагиле

Дряхлые дома сносили

Разрастаться город стал

В общем, я не зря ебал

Область в очередь стояла

Вдруг война всё оборвала

Город со слезой во взоре

Провожал когда я вскоре

Дом родимый покидал

Мой Тагил, и мой Урал

О войне мне вспоминать

Горько Вы должны понять

Полное безбабье было

Пухли яйца, пухло рыло

Я аж в пушку хуй совал,

Ствол несчастный заливал

Он скользил

Снаряд по дале стал лететь

Мне орден дали

Позже снайпер уследил

В жопу пулю засадил

И через четыре дня

Увезли в Тагил меня

В госпитале я валялся

И понятно ни ебался

Как-то к нам пришли детишки

Принесли гостинцы, книжки

Эта пела, та плясала

А одна стихи читала

До чего ж была мила

И нежна, и весела

Просто трудно передать

Подошла, вдруг на кровать

Рядом села, улыбнулась,

Будто солнышко проснулось

Я лежу себе, дрожу

Мой елдак встаёт гляжу

Одеяло, я аж взмок

Поднялось под потолок

А она вдруг мне

— Скажите,

Что у вас там покажите

Приоткрылся я немножко

— Это раненая ножка

Гладит нежно и целует

А из хуя сперма дует

И рекой стекает чистой

— Как зовут тебя

— Фелистой

— Можно буду Феней звать

Приходи ко мне опять.

Вскоре стал я жить на даче

Помогал решать задачи Фене

И просил немножко

Гладить раненую ножку

Тут пришла пора бояться

Феня стала разбираться

Это светит длинным сроком

Я уехал ненароком

Смылся с глаз и как гавно

Поступил в Заготзерно

Мчались годы,

Стал я тузом

Чуть не обзавёлся пузом

И чтоб как-то жар сгонять

Стал я секретарш менять

Раз из отпуска вернулся

И на девушку наткнулся

Биллютенила Тамара

То была мне божья кара

Быстро в кабинет вбежала

От испуга вся дрожала

Я достал свой толстый член

Что кончался у колен

Мы до полночи еблись

Незаметно увлеклись

Девка та, в конце концов

Оторвала мне яйцо

А потом ужасным криком взвыла

И залупу откусила

Дальше я как будто спал

Толи будто в ад попал

Будто всех там переёб

Берия чуть не загрёб

В общем страшный,

Жуткий сон,

Свой рассказ прервал тут он

На меня уставил взгляд

Руку протянул назад

И качая бородой,

Подал мне сифон с водой

А меня ознобом бьёт,

И прошиб холодный пот

— Вы не верите, гляжу

Я вам что-то покажу

Рясу поднял он ликуя

И извлёк обрубок хуя

Показал одно яйцо.

<…>

Я увидел он устал

Встал я, и прощаться стал

В угол пристально взглянул

Мне с иконы бог моргнул

Из угла шепнул нечистый

— Скоро встретишься с Фелистой

6

Осенью в большом театре

Собрались все психиатры

Из шести великих стран

В первый день концерт был дан,

Ужин в честь начала съезда

У четвёртого подъезда

Пропускали всех артистов

И чтецов, и куплетистов

Фокусников и танцоров

Был там и из МХАТа Кторов

Привезли его на волге

Вёл концерт Владимир Долгин

Объявил он помню сцену

С Кторовым, как вдруг

На сцену за кулисы

Врач приходит

— Я прошу простить ребята

Нет у Кторова ли брата

Машем головой в ответ

У него, мол, брата нет

<…>

Прикурил он,

А потом мне сказал

— В краю не ближнем

В городе Тагиле нижнем

Стал рассказывать о ней

О больнице о своей

Вам друзья на этот раз

Передам врача рассказ

В августе <…>

Числа, какого я не помню

Мне больного привезли

Из ресторана ночью.

Ну а утром <???>

Я Пришёл и до обеда

С ним у нас была беседа

Предо мною человек

С ориолом красных век

Вроде всё нормально в нём

Не горят глаза огнём

Усмотрел я в нем, однако

Сексуального маньяка

А история такая

В ресторане выпивая

Вдруг увидел он девицу

С того света, и божится

Что её он раньше знал,

Что у ней в пизде бывал,

Что мол лазил головой

Когда та была живой

Что как будто шоколадку

Он кусал девице матку

И чтоб это доказать

Просит он её позвать

Говорит в её пизде,

В самом маточном узле

Будто видел он в тот раз

Как залезешь против глаз

Две икринки, два гандона,

И баллончик от сифона

Сам трясётся аж психует

И её портрет рисует

Высока с приятным взглядом

Рыжевата, с мощным задом

Пышногруда и плечиста,

А зовут её Фелиста

Впрочем, вижу полный бред

Через месяц понял, нет

Я не помню в день, какой

Поступил ко мне больной

Спиридон Мартыныч Кторов

Он представился мне вдруг

А в глазах сквозил испуг

Я и с этим до обеда

Вёл стремлённую беседу

Оказалось, он дней пять,

Как приехал проверять

Из столицы наш приход

Верующий наш народ

Прибежал послушать службу

Он завёл с попами дружбу

И по пьянке говорил,

Что когда-то знал Тагил

Вспоминал Заготзерно

В доме том роддом давно

И моя супруга Тома

Главный врач того роддома

И начальство пригласило

То московское светило

Коммуниста отпивать

Помер он как бы сказать

От того, что много верил

Служба шла, вдруг

Взор он вперил

На огромный постамент

Побледнел в один момент

Подбежал и ну орать

— Это ж я ебёна мать

После он могилу рыл,

И вопил на весь Тагил

Я спросил

— Вы что здесь жили,

Вас что раньше хоронили

— Я не знаю, может быть

У Фелисты бы спросить

Эта сука из Тагила

Мне залупу откусила

Поискали бы её,

У неё яйцо моё

Он мне в морду хуй суёт,

А куска не достаёт

Я задумался в тот миг

— К идиотам я привык

У меня их дохуя

Но ведь версия своя

Есть у каждого из психов

Этот цыпой ходит тихой

Он шпион и прячет гад

В кинофотоаппарат

Тот с тупой тоской во взоре

День-деньской лежит в дозоре

Он не жрёт, не пьёт, не срёт

Всё того шпиона ждёт

И из разных двух палат

Два Джульбарса с ним лежат

И не виданный во век

Редкий с трубкой человек

На башке табак сжигает

Хуй сосать всем предлагает

У меня был генерал

Тот Кутузова играл

Так играл, что как-то раз

Выбил себе нахуй глаз

И Суворов был мудила

Два вершка, а заводила

Был на Альпах каратышь

И на сраке ездил с крыш

А один придурок Ваня

Всё в размашку плавал в ванне

И орал всё

— Не мешать

Мне Урал переплывать

Даже свой Эйнштейн был

Формулу всё выводил

Скорость сжатия пизды

Относительно елды

В общем, каждый был отличен

И вполне единоличен

Здесь же был редчайший случай

С точки зрения научной

Два довольно взрослых дяди

Об одной твердили бляди

И чтоб истину узнать

Я решил её сыскать

Моя Томарка в юности была товарка

Рассказал о ней Тамаре

— Узнаю, когда-то в паре

Секретаршами трудились

Чуть было не подружились

Как Фелиста вы поверьте

Шефа заебла до смерти

Помнит что арестовали

И под Краснодар сослали

Как-то раз под новый год

Я сидел писал отчёт

В кабинете было тихо

За окном шатались психи

Поп своим обрубком хуя

Тряс с деревьев снег ликуя

А Суворов жопой синей

С крыш сгонял последний иней

Тот что в ресторане спился

Он с сифоном всё носился

И орал кому воткнуть

В общем, мрак и жуть и муть

Вдруг звонок Тамара входит

За собой девицу вводит

Сразу я узнал Фелисту

Взгляд прямой открытый чистый

Радость из неё лилась

Видно только поеблась

Видеть вы меня хотели

Руки чувствую, вспотели

Я Тамару проводил

А Фелисту усадил в кресло

И поверьте с лёту

Предложил я ей работу

Та согласие дала

Тот что был шпионом, значит

Отпустить домой всех клянчит

И из жопы вынул гад

Кинофотоаппарат

Тот, что был Эйнштейном тут

Снова хочет в институт

И штурмует с крыш Суворов

Лишь один товарищ Кторов

Об деревья бьёт елдак

Да с сифоном тот мудак

Носится и всюду вой

Все хотят идти домой

Ни черта не понимаю

Психиатра вызываю

— Кто их вылечил, скажите

— Вы Фелисту блядь спросите

Это всё её пизда

Вы уехали когда

Стала эта ваша блядь

Психам всем пизду совать

Все от счастья прямо взвыли

Роли все перезабыли

Только дай им поебаться

Стали быстро поправляться

Вроде блажь на них нашла

А Фелиста вдруг ушла

— Всё вам сделала я тут

Говорит другие ждут

Это было год назад

Ну а завтра мой доклад

Как при помощи пизды

Психопатов лечим мы

— Ну а где же та девица

Пригласили, слышал в Ниццу

Излечить ведь должен кто-то

Заграничных идиотов

— Ну а Кторов Спиридон

— С хуем всё носился он

— Ну а тот простите где, что у ней бывал в пизде

— А тот заводик возглавляет

Он сифоны выпускает

Попрощался врач со мной

Я тихонько брёл домой

Ну а мысленно был в Ницце

Ждал вестей из-за границы

7

В Лужниках не так давно

Был концерт Мир, жизнь, кино

В основном была эстрада

Весь концерт тот шёл как надо

И что нравилось ЦК

Два кретина, мудака

К нам в программу заезжали

И концерт в манду сажали

Но зато они у стойки

В смысле дружеской попойки

И по части потрепаться

Были первыми. Я братцы

Расскажу на этот раз

Гоши Вицина рассказ

Со своей картиной Вицин

Был на фестивале в Ницце

Делегаты из союза

Было два киношных туза

Наших три кинозвезды

Те, что начали с пизды

Режиссёр один в навесок

Три актёра дальше пресса

Во главе же прессы всей

Шёл товарищ Аджубей

Основным шёл фильм Хуёвский

Киностудии Свердловской

Должен был он с нами в месте

Быть на сорок пятом месте

Но фортуна улыбнулась

Всё иначе обернулась

И всё сделал бывший бай

Главный в прессе разъебай

Как-то вышли мы из зала

До ушей раскрыв ебало

Только что кино смотрели

И от страха просто бздели

Там Хичкока шла картина

Сто пятнадцать жертв кретина

Три часа промчались пулей,

Подслащённая пилюля

Кинофильм для дурака

Как считает наш ЦК

— И сюжет в нём не здоров

Ни полей, ни тракторов

Тузы в номерах стирались

Так как оба обосрались

Вдруг вбегает бывший бай

Главный в прессе разъебай

И докладывает тузам

— Из советского союзу

Встретил я одну девицу

Блядь одну, одну тигрицу

В наш её принять бы клан

У меня родился план

Через час все собрались

Для начала наеблись

Чтобы как-то убедиться

Для чего она годиться

Да девица всё умела

Взяв хуй в рот калинку пела

А когда троим сосала

Даже казачок плясала

Дали мы наказ девице

С нами, чур, не заводится

Мы свои, а не враги

Делай всё, но в пол ноги

А не то нас эта блядь

Могла в доску заебать

Мы сказали что должна

Послужить стране она

После ей был в руки дан

Аджубея хитрый план

Тот, что бил наверняка

Точной визою ЦК

Через час пошла девица

На страну свою трудиться

Первым был заёбан сэр

Гран киношник Рэнэклер

После вдавленный в диване

Спал Марчелло Мастроянни

Рядом в сперме, словно в глине

Копошился сам Феллини

Приказал супруге с дочкой

На залупу класть примочки

Шон о Конери, Джеймс бонд

Член в себя убрал как зонт

Лучший комик Д-Финэс

Нахуй под диван залез

А у старика Гобэна

Хуй распух и стал с полено

И зубастый Фернандель

Слёг заёбанный в постель

Жан-Морель и тот съебался

От педрил всех отказался

А у Чаплина не встал

Стар, башкой ебаться стал

Так с Фелистой забебался

Котелок в пизде остался

Плодотворной ночь была

Всех Фелиста заебла

Лозунг родился тогда

Вив ля русс, ле гранд пизда!

Всяк пробиться к ней старался

Тут наш план чуть не сорвался

Взбунтовались кинозвёзды

Им никто не лазит в пёзды

Все с Фелистою ебутся

Крики кинозвёзд несутся

— Мне бы захудалый хрен

Стонет блядь Софи Лорен

— Хуя жажду я взжит

Знаменитая Бриджи

А известная Гозэ

Пальцем лазает в пизде

Тейлор блядь Элизабет

Делает коту минет

Говорит Марина Влади

Или мы идём к той бляди

Или нахуй до обеда

Я к Володеньке уеду+

Взяв брильянтов две три горсти

Все пошли к Фелисте в гости

Та как раз под Чарльза Шмонти

Измывалась над Висконти

Рядом захлебнувшись в сперме

Возлежал сам Пьетро Джерни

И водою из сифона

Подмывался Ральф Полоне

И сказали кинозвёзды

— Не чета вам наши пёзды

Но позвольте нам узнать

Кто же будет нас ебать

Потому что видим тут

Год они не отойдут

И ответила Фелиста

— Знала я артиллериста

На Урале он в Тагиле

Вы бы наших попросили

Проводила шоблу эту

К нашему оргкомитету

Наши видят план трещит

У девиц внутри пищит

И для бабьего капризу

Шлют в Москву запрос на визу

Через сутки наш пилот

Приземляет самолёт

Рейсом из Тагила в Ниццу

Сами катят трап девицы

Люк открылся и по трапу

К небу взмыв в привете лапу

Шёл под взглядами актёров

Спиридон Мартыныч Кторов

Для заправки кинозвёзд

Хуй в руках блаженно нёс

Так шагал его качая

Бабы прыгали кончая

Дружно хлопали в ладоши

К хую лезли вон из кожи

Шли за ним с улыбкой милой

Делегаты от Тагила

Каждый чинно благородно

Нёс сифон с водой холодной

Сувениры тагильчан

Каждый был с Фелистин чан

Спиридон с утра в субботу

Начал бурную работу

Кинозвёзд всех переёб

Так что две сыграли в гроб

Хуй с пиздой на этот раз

Наше кино дело спас

Всем давно всё стало ясно

Лучший фильм единогласно

Был советский наш Хуёвский

Киностудии Свердловской

Сам Феллини был на пятом,

А Хичкок на сорок пятом

Со своей пилюлей сладкой

Каждый был до ебли падкий

Каждый любит это дело

Еблю ждёт любое тело

Догадался лишь один

Наш советский гражданин

Дело как ты не верти

Может хуй с пиздой спасти

Вознесём же лавра листья

Спиридону и Фелисте!

Лука Мудищев

ПРОЛОГ

О, Божий мир, что в нем творится!

В нем все животное снобится,

Ебется зверь, ебется скот,

Ебутся птицы всех пород.

Козел ебет свою козу,

Кузнечик пиздит стрекозу,

Свинья под боровом пыхтит,

И на блохе блоха сидит.

Осел ебет свою ослиху,

На крыше дрочит воробей,

И даже скромный муравей

Пихает в жопу муравьиху!

Ебутся все! Ебется гнида,

Ебется бабка Степанида,

Ебется лань, тюлень, олень.

Ебутся все, кому не лень!

К ПРОЛОГУ

(дополнение)

Природа женщин сотворила,

Богатство, славу им дала,

Меж ног отверстье прорубила,

Его пиздою назвала.

Пизда — создание природы,

Она же — символ бытия,

Оттуда лезут все народы,

Как будто пчелы из улья.

Пизда! О, жизни наслажденье,

Пизда — вместилище утех!

Пизда — небес благословенье!

Пизде и кланяться не грех.

У женщин всех пизда — игрушка,

Мягка, просторна — хоть куда,

И, как мышиная ловушка,

Для всех открытая всегда.

Повсюду всех она прельщает,

Манит к себе толпы людей,

И бедный хуй по ней летает,

Как по сараю воробей.

Блажен, кто по ночам ебет

И по утрам исправно серет.

Кто регулярно водку пьет

Имеет чин и в Бога верит.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дом двухэтажный занимая

В родной Москве жила-была

Вдова — купчиха молодая,

Лицом румяна и бела.

Покойный муж ее мужчиной,

Еще не старой был поры.

Но приключилася кончина

Ему от жениной дыры.

На передок все бабы слабы,

Скажу, соврать вам не боясь,

Но уж такой ебливой бабы

Весь свет не видел отродясь!

Покойный муж моей купчихи

Был парень безответный, тихий

И, слушая жены приказ,

Ее еб в сутки десять раз.

Порою ноги чуть волочит,

Хуй не стоит, хоть отруби.

Она ж и знать того не хочет:

Хоть плачь, но все-таки еби!

В подобной каторге едва ли

Протянешь долго. Год прошел,

И бедный муж в тот мир ушел,

Где нет ни ебли, ни печали.

О, жены, верные супругам!

Желая быть вам лучшим другом

Прошу я: хоть по временам

Давайте отдыхать хуям!

Вдова, не в силах пылкость нрава

И женской страсти обуздать,

Пошла налево и направо

И всем, и каждому давать.

Ебли ее и молодые

И старики и пожилые -

Все, кому ебля по нутру,

Во вдовью лазили дыру.

О вы, замужние, о вдовы,

И девы (целки тут не в счет),

Позвольте мне вам наперед

Сказать про еблю два-три слова.

Ебитесь все вы на здоровье,

Отбросив глупый, ложный стыд -

Позвольте лишь одно условье

Поставить, так сказать, на вид:

Ебитесь с толком, аккуратней -

Чем реже ебля, тем приятней,

Но боже вас оборони

От беспорядочной ебни!

От необузданности страсти

Вас ждут и горе, и напасти,

И не насытит вас тогда

Обыкновенная елда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Три года ебли бесшабашной,

Как сон для вдовушки прошли,

И вот томленье муки страстной,

И грусть на сердце ей легли.

Её уже не занимало,

Чем раньше жизнь была полна,

Кого-то тщетно все искала,

И не могла найти она.

Всех ебарей знакомы лица,

Их ординарные хуи

Приелись ей, и вот вдовица

Грустит и точит слез струи.

И даже в ебле же обычной

Ей угодить никто не мог:

У одного — хуй неприличный,

А у другого — короток.

У третьего — уж тонок очень,

А у четвертого — муде

Похожи на качан капусты

И больно бьются по манде.

То сетует она на яйца —

Не видны, словно у скопца,

То хуй не больше, чем у зайца…

Капризам, словом, нет конца.

Вдова томится молодая,

Вдове не спится — вот беда,

Уж сколько времени, не знаю,

Была в бездействии пизда.

И вот по здравому сужденью

Не видя толку уж ни в ком,

Она к такому заключенью

Пришла раскинувши умом:

"Мелки в наш век пошли людишки —

Хуев уж нет — одни хуишки,

Но нужно мне, иль так иль сяк,

Найти себе большой елдак!

Мужчина нужен мне с елдою,

Чтобы когда меня он еб,

Под ним вертелась я юлою,

И чтоб глаза ушли на лоб.

Чтобы дыханье захватило,

Чтоб зуб на зуб не попадал!

Чтоб все на свете я забыла,

Чтоб хуй до сердца доставал."

О вдовы — бляди всего света,

Уж знать, зашла моя планета,

Теперь не ется больше мне

В родной и близкой стороне.

Ни днем, ни ночью нет покоя,

Вдова решила сводню звать.

Мужчину с длинною елдою

Уж та сумеет отыскать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В Замоскворечье, на Полянке

Стоял домишко в три окна.

Принадлежал тот дом мещанке

Матрене Марковне.

Она Жила без горя и печали,

И эту даму в тех краях

За сваху ловкую считали

Во всех купеческих домах.

Но эта тихенькая жрица,

Преклонных лет уже девица

Свершая брачные дела

Прекрасной своднею слыла.

Иной купчихе — бабе сдобной,

Живущей с мужем-стариком,

Устроит Марковна удобно

Свиданье с ебарем тайком.

Иль по другой какой причине

Жену свою муж не ебет,

Та затоскует по мужчине -

И ей Матрена хуй найдет.

Иная, в праздности тоскуя,

Захочет для забавы хуя,

Матрена снова тут как тут,

Глядишь — бабенку уж ебут!

Порой она входила в сделку:

Иной захочет гастроном

Свой хуй полакомить — и целку

К нему ведет Матрена в дом.

Матрена все подворье знала,

Умела залечить манду,

Мочой бобровой торговала

И целкой делала пизду.

И вот за этой, всему свету

Известной сводню тайком

Вдова отправила карету

И ждет Матрену за чайком.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Вошедши, сводня поклонилась,

На образа перекрестясь,

Хозяйке чинно поклонилась

И так промолвила, садясь:

"Зачем прислала, дорогая?!

Али во мне нужда какая?

Изволь, хоть душу заложу,

А уж тебе я угожу!

Коль хочешь, женишка спроворю,

Иль просто чешется пизда?

Я в этот раз такому горю

Могу помочь, как и всегда.

Без ебли, милая, зачахнешь,

И жизнь вся станет не мила,

Но для тебя я припасла

Такого ебаря, что ахнешь!"

“Спасибо, Марковна, на слове, -

На это молвила вдова, -

Хоть ебарь твой и наготове,

Но пригодится мне едва.

Мне нужен длинный хуй, здоровый,

Не меньше, чем восьмивершковый,

Не дам я малому хую

Посуду пакостить свою!"

Матрена табачку нюхнула,

И, помолчав минуты две,

О чем-то глубоко вздохнула

И так промолвила вдове:

"Трудненько, милая, трудненько,

Такую отыскать елду,

С восьми вершков ты сбавь маленько –

Тогда, быть может, и найду.

Есть у меня тут на примете

Один парнишка. Ей-же-ей,

Не отыскать на белом свете

Такого хуя у людей!

Сама я, грешная, смотрела

Намедни хуй у паренька.

И, увидавши, обомлела -

Как есть пожарная кишка!

У жеребца — и то короче,

Ему не то что баб скоблить,

А — будь то сказано не к ночи! -

Лишь впору им чертей глушить.

Сам парень видный и дородный,

Тебе, красавица, под стать,

Происхожденьем благородный -

Лука Мудищев его звать.

Но вот беда: теперь Лукашка

Сидит без брюк и без сапог -

Все пропил в кабаке, бедняжка,

Как есть до самых до порток."

Вдова в волнении внимала

Рассказам сводни о Луке

И сладость ебли предвкушала

В мечтах о дивном елдаке.

Не в силах побороть волненья,

Она к Матрене подошла

И со слезами умиленья

Ее в объятья привлекла.

"Матрена, сваха дорогая,

Будь для меня ты мать родная:

Луку Мудищева найди

И поскорее приведи!

Дам денег, сколько ты захочешь,

А ты сама уж похлопочешь,

Одеть приличнее Луку

И быть с ним завтра к вечерку".

"Изволь, голубка, беспременно

К нему я завтра же пойду,

Экипирую преотменно,

А вечерком и приведу."

И вот две радужных бумажки

Вдова выносит ей в руке,

И просит сводню без оттяжки

Сходить немедленно к Луке.

Походкой быстрой, семенящей,

Матрена скрылася за дверь,

И вот моя вдова теперь

В мечтах о ебле предстоящей.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

В ужасно грязной и холодной

Каморке возле чердака

Жил в вечно пьяный и голодный

Штык-юнкер выгнанный, Лука.

В придачу к бедности безмерной

Лука имел еще беду, -

Величины неимоверной

Семивершковую елду.

Ни молодая, ни старуха,

Ни блядь, ни девка-потаскуха,

Узрев такую благодать

Ему не соглашались дать.

Хотите нет, хотите верьте,

Но про Луку носился слух

Что он елдой своей до смерти

Заеб коров однажды двух.

И с той поры, любви не зная,

Он одиноко в свете жил

И, хуй свой длинный проклиная,

Тоску-печаль в вине топил.

Но тут позвольте отступленье

Мне сделать с этой же строки,

Чтоб дать вам вкратце представленье

О роде-племени Луки.

Весь род Мудищевых был древний,

И предки нашего Луки

Имели вотчины, деревни

И пребольшие елдаки.

Из поколенья в поколенье

Передавались те хуи, -

Как бы отцов благословенье,

Как бы наследие семьи.

Один Мудищев был Порфирий,

При Иоанне службу нес

И, поднимая хуем гири,

Порой смешил царя до слез.

Покорный Грозного веленью,

Елдой своей, без затрудненья

Он раз убил с размаху двух

В опале бывших царских слуг.

И даже он царю наскучил,

И грозный враг его замучил:

К коню за яйца привязал

И прах по полю разметал.

Второй Мудищев звался Саввой -

Картечью шведов угощал,

А после боя под Полтавой

Он хуем пушки прочищал.

Да, славная была картина,

Когда домой он приезжал,

И все три четверти аршина

Своей супруге заправлял.

При матушке Екатерине,

Благодаря своей хуине

Известен был Мудищев Лев,

Красавец, генерал-аншеф.

Вот вам еще один набросок,

Чем славен был наш генерал,

Без всякого смущения в доску

Он хуем гвозди забивал.

За удалые эти штуки

Ему вручала прямо в руки

Крест золотой сама царица,

Решившись с ним совокупиться.

Сказать по правде — дураками

Мудищевы всегда слыли

Зато большими елдаками

Они похвастаться могли.

Но все именья, капиталы,

Спустил Луки распутный дед,

И наш Лукаша, бедный малый,

Был неимущим с детских лет.

Судьбою не был он балуем,

И про него сказал бы я:

Судьба его снабдила хуем,

Не давши больше ни хуя!

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Одевши нищего бедняжку,

Карету сводня наняла.

И усадив туда Лукашку

К вдовице еться повезла.

Настал уж вечер дня другого.

Купчиха гостя дорогого

В гостиной с нетерпеньем ждет,

А время медленно идет.

Пред вечерком она подмылась

В пахучей розовой воде,

И смазала на всякий случай

Губной помадой по пизде.

Хотя всякий хуй ей был не страшен,

Но тем не менее, в виду

Такого хуя, как Лукашкин,

Она боялась за пизду.

Был вечер, тихо, люди спали,

На небо выплыла луна,

А вдовьи груди трепетали,

Возбуждена была она.

Но чу! — Звонок! О миг желанный!

Прошла еще минута, две -

И гость явился долгожданный -

Лука Мудищев — ко вдове.

Пред ней стоял, склонившись фасом,

Дородный, видный господин.

И произнес пропитым басом:

"Лука Мудищев, дворянин."

Вид он имел молодцеватый:

Причесан, тщательно побрит,

Одет в костюм щеголеватый,

Не пьян, но водкою разит.

"Ах, очень мило… Я так много

О Вашем слышала…" — вдова

Как бы смушалася немного

Сказать последние слова.

“Да, мог бы смело похвалиться

Природным даром я своим,

Но лучше в деле убедиться,

Чем доверять словам чужим.”

“Мужчин я много повидала,

Скажу вам прямо, милый друг,

Но очень редко испытала

Я радость трепетных минут.

А мне так хочется забыться

В объятьях страстных трепеща,

Кончая, в судорогах биться

Как рыбка на краю пруда.

Мужчины разные бывают,

Есть те, что в страсти забывают

О даме нежной, и любя,

Лишь ублажают все себя.”

“А я, имея с девой дело,

Всегда стараюсь так воткнуть,

Чтоб сердце у неё замлело,

И не могла она вздохнуть.”

Но тут Лука чуть-чуть слукавил,

Он не сказал, не выдал дум,

Что дважды в юности заправил

Свой хуй смертельно девам двум.

“Люблю с протяжкой отъебнуться,

И в перерыве прихлебнуть

Чуток отменного винца,

А там ебать уж до конца.”

И, продолжая в том же смысле,

Усевшись рядышком болтать,

Они одно держали в мыслях —

Скорей бы еблею начинать.

Чтоб не мешать беседе томной,

Нашла Матрена уголок,

Уселась там тихонько, скромно,

И принялась вязать чулок.

И находясь вблизи с Лукою,

Не в силах снесть сердечных мук,

Полезла вдовушка рукою

В карман его широких брюк.

И под ее прикосновеньем

Хуй у Луки воспрянул в миг,

Как храбрый воин пред сраженьем, —

Могуч, и грозен, и велик.

Нащупавши елдак, купчиха,

Мгновенно вспыхнула огнем

И прошептала нежно, тихо,

К нему склонясь: "Лука, пойдем!"

Вошли во спаленку вдовицы,

В углу — кровать и две свечи,

Стоит неполный жбан водицы

И круглый тазик для мочи.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

И вот вдова вдвоем с Лукою,

Она и млеет, и дрожит,

И кровь ее бурлит рекою,

И страсть огнем ее палит.

Срывает башмаки и платье,

Рвет в нетерпеньи пышный лиф

И, обе сиськи обнажив,

Зовет Луку в свои объятья.

Мудищев тоже разъярился

И на купчиху устремился

Тряся огромною елдой,

Как смертоносной булавой.

И бросив на кровать с размаху,

Заворотил на ней рубаху,

Ее схватил он поперек,

И хуй всадил ей между ног.

Но тут игра плохая вышла -

Как будто ей всадили дышло!

Купчиха начала кричать

И всех святых на помощь звать.

Она кричит — Лука не слышит,

Она еще сильней орет,

Лука, как мех кузнечный дышит,

И все ебет её, ебет!

Услышав крики эти, сваха

Спустила петлю у чулка,

И шепчет, вся дрожа от страха:

"Ну, знать, заеб ее Лука!"

Но через миг, собравшись с духом,

С чулком и спицами в руках,

Спешит на помощь легким пухом

И к ним вбегает впопыхах.

И что же зрит? Вдова стенает,

От ебли выбившись из сил,

Лука же жопу заголил,

И жертву еть все продолжает.

Матрена, сжалясь над вдовицей,

Спешит помочь такой беде

И ну колоть вязальной спицей

Луке то в жопу, то в муде.

Лука воспрянул львом свирепым,

Матрену на пол повалил

И длинным хуем, точно цепом,

По голове её хватил.

Но тут Матрена изловчилась,

Остатки силы напрягла,

Луке в муде она вцепилась

И напрочь их оторвала.

Взревел Лука и тут старуху

Своей елдой убил, как муху,

Еще с минуту постоял

И сам бездыханный упал.

ЭПИЛОГ

Наутро там нашли три трупа:

Вдова, разъебана до пупа,

Лука Мудищев без яиц

И сводня, распростершись ниц.

Вот наконец и похороны,

Сбежался весь торговый люд,

Под траурные перезвоны

Три гроба к кладбищу везут

Народу много собралося,

Купцы за гробом чинно шли

И на серебряном подносе

Муде Лукашкины несли.

За ними — медики-студенты,

В халатах белых, без штанов,

Они несли его патенты

От всех московских бардаков.

К Дашковскому, где хоронили,

Стеклася вся почти Москва.

Там панихиду отслужили

И лились горькие слова.

Всех трех их вместе хоронили,

В одну могилу положили.

Лукашин левый глаз глядит -

Почти что вылез из орбит.

Купчиха бледная: страданье

Лежало на ее челе,

Исполнивши свое призванье

Лукашин хуй меж ног белел.

Был труп Матрены онемевший,

С вязальной спицей под рукой,

Хотя с пиздою уцелевшей,

Но все ж с проломанной башкой!

Надгробной речи не сказали,

Но в поминаньях записали

“Умершим в бозе”. Отчего

Не написали ничего.

Когда в могилу опускали

Глазетовый Лукашкин гроб,

Все бляди хором закричали:

"Лукашка, мать твою, уёб!"

“Земля им пухом” лишь пропели

Поминки справили, жалели,

Кто мог Матрену, кто Луку,

Кто бедного купца вдову.

Креста в могилу им не вбили,

А лишь насыпали земли,

И вскоре вообще забыли,

Где три бедняги полегли.

Спустя пять лет соорудили

Часовню в виде елдака.

Над входом надпись водрузили:

"Купчиха, сводня и Лука".

Демон

ПРОЛОГ

1

Печальный Лермонтов в изгнаньи

Качал беспутной головой,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой -

Тех дней, когда в хаосе света

Он, в чине гвардии корнета,

Блистал средь дам непобедим,

Когда улыбкою привета

На Невском дама полусвета

Любила поменяться с ним;

Когда, окончив курс столичный,

Он получил диплом отличный

На праздность, жизни кутерьму,

Когда талант его огромный

Уж не грозил его уму

Ни скорбью о беде народной,

Ни философским размышленьем

О ближних, обо всем твореньи…

Он вспомнил, как его учили

В военной школе, как хвалили

И как ласкали все его.

И звон бокалов, сердцу милый.

И много… Впрочем, уж всего

И вспомнить не имел он силы.

Без правильного воспитанья

(Поэт наш матери не знал)

И без научного познанья

Пустой избрал он идеал.

Другой поэт его прельщал,

Что женщин всех любил не в меру,

И, следуя его примеру,

Он сладострастье воспевал.

Развратно-наглая кора

Стихи поэта покрывала,

И мысль серьезная бежала

От вдохновенного пера.

Писал свой вздор он с наслажденьем,

Ни в ком искусству своему

Он не встречал сопротивленья:

И не наскучило ему!

2

И под вершинами Кавказа

Изгнанник Питера сидел,

Над ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными блестел;

И, далеко внизу чернея,

Как трещина-жилище змея, -

Вился излучистый Дарьял…

И, полон смысла, весь сиял

Вкруг Божий мир; но, улыбнувшись,

На все блестящий офицер

Взглянул как светский кавалер

И, папироской затянувшись,

Презрительным окинул оком

Творенье Бога своего,

И на челе его высоком

Не отразилось ничего..

3

И перед ним иной картины

Красы живые расцвели:

В роскошной Грузии, вдали

Меж кущей роз среди долины

Тамара юная идет,

То черной бровью поведет,

То вдруг наклонится немножко

И из-под юбки вдруг мелькнет

Ее божественная ножка…

И улыбается она,

Веселья детского полна.

Еще ничья рука земная,

Вкруг талии ее блуждая,

Ее за сиськи не держала

И под подол не залезала.

И были все ее движенья

Так страстны, полны выраженья,

Что, если б Демон, пролетая,

В то время на нее взглянул,

То, прежних братьев вспоминая,

Он отвернулся б и вздохнул…

4

Вот тут-то Лермонтов очнулся…

Да! Тема найдена. В мгновенье

Неизъяснимое волненье

Стеснило грудь. Он оглянулся…

Пустынно было все вокруг…

И мысль греха родилась вдруг.

Поэт дрожал. Он вдаль смотрел,

И страстью взор его горел.

И долго сладостной картиной

Он любовался; цепью длинной

Пред ним катилися мечты:

Тамара — ангел чистоты,

И Демон-дух разврата злого, -

Не может смысла быть иного:

Грех — хуй, невинность же — пизда!

И вот мелькнуло вдохновенье,

Как путеводная звезда.

То был ли призрак возрожденья

Иль к прежней жизни возвращенье?

Он был сюжетом восхищен,

И фон картины был знаком.

В нем чувственность заговорила

Родным когда-то языком,

Кровь приливала с юной силой..

Шептал он: "Грешный мой сюжет

Не пользу принесет, а вред:

Народу будет он отравой,

А мне позором или славой..

Но нет! не посрамлю мундира,

Который с честью я ношу,

На удивленье всего мира

Совокупленье опишу!

Вот тема: девочку любую,

Невинную еще, младую,

Коварным словом искушенья

Привесть в такое возбужденье,

Чтобы сама она легла

И грешнику, хоть было б больно,

В порыве страсти добровольно

Свою невинность отдала"

Поэт-поручик тут вскочил,

Для вдохновенья подрочил -

Светился гений в томном взоре, -

И грешную поэму вскоре

Он для потомства настрочил

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Всегда один скитаясь всюду

Мрачнее ночи. Демон злой,

Не будучи знакомым блуду,

Вдруг начал мыслить над пиздой,

Над тем, что этими сетями

Он всех людей ловил всегда

Без утомленья и труда

И был доволен их грехами.

Теперь он мыслил, пролетая

Над чудной Грузией в тиши,

Давно, давно греха желая

Для человеческой души:

"Я изобрел пизду для хуя,

Но лишь открытием своим

Мужчин и женщин всех балуя,

Я рай минутный создал им.

И как ночной порой ебутся

С восторгом жены и мужья,

Как ноги в воздухе трясутся,

Один лишь только вижу я!

А на заре со свежим духом

Мужчина хуй опять дрочит

И вновь по жопе, как обухом,

Мудями яростно стучит.

Хоть грех забавный их паденья

Успехом труд мой увенчал

Еще от первых дней творенья,

Но я доселе не встречал

Того, который бы с презреньем

Смотрел на секель и пизду,

Иль той, чтоб с тайным восхищеньем

Не посмотрела на елду.

А сколько жертв, тревог, сомнений,

Кипучей ревности и сил,

Проклятий, счастья и волнений

В пизду презренный мир вложил!

И хуй с отвагой боевою

К пизде стремится, как герой,

Своей рискуя головою

За то пожертвовать порой.

И не страшится он нимало

Ни шанкеров, ни трипперов:

Ебет везде и как попало -

В столовой, в будуаре, в зале

И сзади грязненьких дворов,

В пылу стремительного боя

Со всею прелестью манды,

Ебет он лежа, сидя, стоя,

Ебет на всякие лады.

Хуи пизде ужасно рады! -

В природе все ебется сплошь:

Ебутся звери, рыбы, гады,

Ебется маленькая вошь!

В пизде не зло находят люди -

Находят счастье и покой;

У них отрады полны груди

Одною только лишь пиздой.

Средь рабства низкого иль власти,

Среди богатства, нищеты,

Среди невзгоды и напасти

Для них пизда — одна лищь ты!

Досель скиталец бесприветный,

С тех пор как с небом во вражде,

Не мог отрады знать заветной

Я в человеческой пизде.

Свою отныне долю злую

Пора с лица земли стереть, -

Найду себе пизду по хую

И неустанно буду еть!"

Теченье мысли гениальной

Печальный Демон вдруг прервал:

В нем гордый дух опять восстал,

Что он пиздою идеальной

Свою натуру побеждал.

Встряхнувши гордо головою,

Кругом с презреньем он взглянул

И, недовольный сам собою,

Что чуть в пизде не потонул,

Расправил крылья и мгновенно

Куда не зная полетел,

На мир досадуя презренный

И на себя — что еть хотел!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Над спуском, где журча бежали

Арагвы светлые струи,

Утесы острые торчали,

Как одинокие хуи.

Давно между хуеобразных

Утесов этих дом стоял,

Широкий двор угодий разных

Себе настроил князь Гудал.

И этот край был чудным краем,

Там вечно розаны цвели,

И за конюшенным сараем

Грузинок пастухи ебли,

Словно цепные кобели.

Вот в этом уголке заветном

И приютился князь Гудал.

В теченьи жизни незаметной

Он прожил век и только ждал,

Когда прекрасная Тамара,

Его единственная дочь,

Пред мужем сбросит покрывало

И будет еться с ним всю ночь.

Тамара пышно выделялась

Среди толпы своих подруг

И хоть ни разу не ебалась,

Но все ж нисколько не смущалась,

Что ей готовится супруг!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В вечерний час, когда прохлада

Денницы заменяла зной

И жеребцов со случки стадо

Уже лениво шло домой,

Вокруг Тамары собирались

Подруги тесною толпой,

И все с кувшинами спускались

К Арагве светлой за водой.

И вмиг дремавшую природу

Далеко оглашали вдруг

Кувшинов звон, мутивших воду,

И песня стройная подруг.

Но час настал, когда Тамара

Должна была от них отстать,

Забавы бросить и узнать

Минуты страстного пожара…

Уж ею тайное влеченье

Овладевало средь ночей,

Она ждала уж много дней,

Когда жених приедет к ней,

И с ним ждала уж обрученья.

Готовый встретить Синодала,

Отец улыбкою сиял,

Что ебля дочери настала, -

Чего он пламенно желал.

Тамара ж, глядя на Гудала,

Была резва, как мотылек,

И очень часто подтирала

С пизды своей бежавший сок.

Она как на хую вертелась,

Необычайного ждала,

Чего-то страстно ей хотелось,

Дриснею жидкою срала…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда с огромнейшего хуя,

Излишек в заднице почуя,

Стремительно сорвется блядь

И полетит стрелою срать,

Заткнувши задницу рукою,

Земли не слыша под собою,

И вся дрожит, как в лихорадке,

Летел так Демон без оглядки,

Не зная сам, чего искал,

И все на свете проклинал!

Он был исполнен озлобленья,

И взгляд его горел враждой,

Уж он не тешился мечтой

Найти в пизде отдохновенье;

Души его больные раны

Опять вернулися к нему,

Но все задуманные планы

Не приводили ни к чему.

И, навсегда отрад лишенный,

Он над рекою пролетал,

Где дом в тиши уединенной

Гудала старого стоял.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Уж солнце село за горою,

Прохладный веял ветерок,

Ложились тени, легкой мглою

Оделся чудный уголок -

Жилище старого Гудала;

И бирюсовый неба свод

Заря румянить начинала,

Переливаясь в лоне вод

Арагви. Шумною толпой

Тамары резвые подруги,

Как будто преданные слуги,

К реке сбежали за водой.

И песня их рекой широкой

Лилась в прохладной тишине:

Она была о близком дне

Для их подруги черноокой,

Почти уж отнятой от них;

И лишь придет ее жених -

Они расстанутся тогда

С своей Тамарой навсегда.

Волною звуки разливались

По склонам гор и по скалам:

То замирали, то рождались

И плыли выше к небесам.

И Демон слышал те напевы,

Еще не слыханные им,

Но вот и чудный образ девы

Мелькнул нежданно перед ним:

И вмиг он тем теперь казался,

Каким еще недавно был,

Когда пиздою увлекался

И чуть себе не изменил!

Его бесстрастный взгляд доселе

Животной страстью вспламенел,

С решеньем твердым он хотел

С Тамарой на ее постели

Изведать то, за что хуи

Всегда в борьбе изнемогают

И часто с шанкером бывают,

Повеся головы свои…

Еще последний взмах крылами -

Решил его мятежный ум,

И он неслышно над скалами

Спустился, полон новых дум.

Пристал ли он к стране покоя?

Иль прежний образ принял свой?

Угас ли? Снова ль жаждал боя

С презренным миром и пиздой? -

Никто не знал его мышлений

И тайн сокрытого ума,

Он был вместилищем смешений,

В нем сочетались свет и тьма;

Пизда ли вновь его смутила

Иль образ девы молодой

Своею чудною красой?

Природа ль Грузии манила

Его под сенью отдохнуть

Широколиственной чинары? -

То голос неземной Тамары

Прервал его далекий путь!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В порыве страстного влеченья

Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг

Природа вся ему вокруг

Казалась чудною картиной,

И мысли перед ним тогда

Катились вереницей длинной,

Как будто за звездой звезда.

То стан Тамары, то пизда

Поочередно представлялись,

И мысли новые рождались,

И прежний Демон воскресал;

Но, новой жизнью облекаясь,

Он все же их не постигал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Измучив доброго коня,

На брачный пир к закату дня,

Как в жопу выдранный крапивой,

Спешил жених нетерпеливый.

Богатый караван даров

За ним едва передвигался,

И без конца почти казался

С ним ряд верблюдов и волов.

Такую редкостную мзду

К ногам с любовью неземною

Спешил принесть жених с собою

Тамаре за ее пизду!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Опасен, узок путь прибрежный:

Утесы с левой стороны,

Направо — глубь реки мятежной.

Уж поздно! На вершине снежной

Румянец гаснет; встал туман -

Прибавил шагу караван.

Но все ж навеял утомленье

Далекий каравана путь

И замедлял его движенье,

Моля немножко отдохнуть.

И мимолетное сомненье

Усталых путников тогда

Лишь было на одно мгновенье:

Они решили до утра

Себя за труд вознаградить,

Чтоб высраться и закусить.

И вот, с дороги отдыхая,

Жених Тамары Синодал

В палатке на ковре лежал

И все мечтал о ней вздыхая:

Мечтал, как будет еться он,

И, ебли план соображая,

Нежданно впал в глубокий сон..

Вдруг впереди мелькнули двое..

И дальше… Выстрел! Что такое?

Зловещий острых сабель звон,

Злодеев шум со всех сторон

Судьбу решили Синодала

И караван его даров, -

Лишь кровь потоками бежала

По склонам диких берегов?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В семье Гудала плач, рыданья,

Поносом общее страданье;

Толпится во дворе народ,

Не зная сам, чего он ждет

И беззаботную семью

Нежданно посетила кара:

Рыдает бедная Тамара,

Заткнувши задницу свою.

Грудь высоко и трудно дышит,

Слеза катится за слезой.

И вот она как будто слышит

Волшебный голос над собой:

"Не плачь, дитя! Не плачь напрасно!

Твоя слеза на труп безгласный

Живой росой не упадет!

Не встанет твой жених несчастный

И уж тебя не возъебет!

Мой хуй достойною наградой

За это будет для тебя, -

И упоительной отрадой

Пизда наполнится твоя!

Ведь страстный взор моих очей

Не оценит тоски твоей.

Что значат слезы бедной девы,

Что значат все ее припевы

И все девические сны

Для хуя этакой длины?..

Убит жених твой молодой,

Но член имел он небольшой -

Не плачь о нем и не тужи:

Таких хуев хоть пруд пруди!

Нет, слезы смертного творенья -

Поверь мне, ангел мой земной, -

Не стоят одного мгновенья

Совокупления со мной!

Лишь только ночь своим покровом

Твою подушку осенит,

Лишь только твой отец суровый,

Во сне забывшись, захрапит,

Лишь только, сняв все покрывала

И приподнявши одеяло,

Ты томно ляжешь на кровать -

К тебе я стану прилетать;

Гостить я буду до рассвета,

Сны золотые навевать.

Своей мошонкой, в знак привета,

Я буду ласково кивать.

Проникну смело под подол

И, выпрямив свой гибкий ствол,

Прильну к губам твоей пизденки,

Расправлю нежно волосенки

И секель твой моей головкой

Тихонько буду щекотать…

И долго будешь помнить ты

Меня и сладкие мечты!"

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лишь только ночь своим покровом

Верхи Кавказа осенит

И у грузинок под подолом

Струя по ляжкам пробежит,

Тамара слышит голос нежный

Уж снова ясно над собой,

И пальчик ручки белоснежной

Резвится над ее пиздой.

Всю ночь сомнительные грезы,

Желаний непонятных рой,

Решимость жертвовать порой

Своей невинностью и слезы,

Давно чредуясь по ночам,

Как страж, Тамару окружали

И сон ее далеко гнали,

Мешая смежиться очам.

Лишь перед утром сон желанный

Глаза Тамары закрывал,

Но Демон снова возмущал

Ее мечты игрою страстной:

К ее склонится изголовью,

Красой блистая неземной,

И взор его горит любовью

Пред обнаженною пиздой

Тамары. Полный искушенья

И предвкушая наслажденье,

Хуище Демона большой

Уже торчал дубиной длинной

И, словно друг пизды старинный,

Кивал своею головой!..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

"Отец, забудь свои желанья,

Оставь угрозы и мольбы!

Тяжелый приговор судьбы,

Мои невольные страданья

И жизни жребий роковой

Навек мне чувства отравили

И мужа навсегда лишили!

Уж я теперь ничьей женой

Вовек не буду называться,

Не буду с мужем обниматься

В постели мягкой пуховой!

Супруг мой взят сырой землею,

Другому целку не отдам;

Скажи моим ты женихам,

Что я мертва для них пиздою!

Я сохну, вяну день от дня,

Отец, душа моя страдает,

Огонь по жилам пробегает…

Отец мой, пощади меня!

Не запрещай уединиться

В обитель дочери твоей,

Чтоб там она могла забыться,

Могла бы день и ночь молиться

До гробовой доски своей.

Уж не отдамся я веселью,

Уснувших чувств не разбужу

И перед брачною постелью

Своей пизды не обнажу!"

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И в монастырь уединенный

Ее родные увезли

И власяницею смиренной

Грудь молодую облекли.

Но и в монашеской одежде,

Как под узорною парчой,

Все беззаконною мечтой

В ней сердце билось, как и прежде.

Пред алтарем, при блеске свеч,

В часы торжественного пенья

Знакомая среди моленья

Ей часто слышалася речь,

Под сводом сумрачного храма

Знакомый образ иногда

Скользил без звука и следа,

В тумане легком фимиама

Сиял он тихо, как звезда,

И звал с собою. Но куда? -

Тамара разгадать старалась,

Но лишь мучительно чесалась

Ее роскошная пизда.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Благословен роскошный край,

Где храм стоял уединенья,

Природы мудрое творенье

Земной там насадило рай:

Кругом сады дерев миндальных,

Жильцов пернатых стая в них,

Вершин сиянье снеговых

Кавказа гор пирамидальных.

Но, полно думою преступной,

Тамары сердце недоступно

Восторгам чистым. Перед ней

Весь мир одет угрюмой тенью;

И томный взор ее очей

Глядит куда-то в отдаленье

И целый день кого-то ждет -

Ей кто-то шепчет: "Он придет!"

Недаром сны ее ласкали,

Недаром он являлся ей

С глазами, полными печали,

И чудной нежностью речей!

Уж много дней она томится,

Сама не зная почему,

Святым захочет ли молиться -

А сердце молится ему

Утомлена борьбой всегдашней,

Склонится ли на ложе сна,

Подушка жжет, ей душно, страшно

И вся, вскочив, дрожит она..

Трепещет грудь, пылают плечи,

Нет сил дышать, туман в очах,

Объятья жадно ищут встречи,

Лобзанья тают на устах.

Неодолимое желанье

Изведать страсти чудный миг

Остановило ей дыханье:

Уж воспаленный ум постиг,

Что сладость страстного мгновенья

Неизъяснимо велика;

И ляжки жирные слегка

От черезмерного волненья

Смочились соком из пизды,

Как бы от налитой воды;

И пальчик, словно сам собою,

Расправил черный хохолок,

С присущей храбростью герою

В пизду воткнулся на вершок!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Вечерней мглы покров воздушный

Уж холмы Грузии одел;

Привычке сладостной послушный,

В обитель Демон прилетел.

И входит он, любить готовый,

С душой, открытой для добра,

И мыслит он, что к жизни новой

Пришла желанная пора.

Неясный трепет ожиданья,

Страх неизвестности немой,

Как будто в первое свиданье

Спознались с гордою душой.

Т а м а р а

О, кто ты, с исповедью страстной

Тебя послал мне ад иль рай?

Чего ты хочешь?

Д е м о н

Ты прекрасна!

Т а м а р а

Но кто же… кто ты? — Отвечай!

Д е м о н

Я тот, которому внимала

Ты в полуночной тишине,

Пред кем подол ты поднимала,

Чей хуй ты видела во сне!

Я тот, кто доброе все губит,

Кого живое все клянет,

Я тот, кого никто не любит,

Я тот, который всех ебет!

Я тот, кто девственницу губит,

Едва лишь целка подрастет,

Я тот, кого все жены любят,

Кого ревнивый муж клянет

Я царь невидимого царства,

Я грозный властелин родов,

Я храм обширный для коварства,

Я бич моих земных рабов?

Великий посреди подвластных,

Всегда трепещущих при мне,

Перед тобой волнений страстных

Не в силах скрыть. Я — раб тебе!

Твою пизду когда увидел,

Я был тогда же побежден:

Мой хуй был сильно возбужден,

И тех, кого я ненавидел,

Кто был противен мне всегда,

Я перееб бы без труда!

Ничто пространства мне и годы,

Я бич всех женщин молодых,

Я царь всех наций, я царь моды,

Я друг борделей, зло природы,

И видишь-я меж ног твоих!

Когда так чудно мне открыла

Твоя прелестная пизда

Мои ослепшие глаза,

Ключом горячим кровь забила..

Заклокотало… Я прозрел!

Мой хуй, всегда невозмутимый,

Тогда же в миг один назрел

И сделался большой дубиной!

Я все узнал. С того мгновенья

Пизда являться стала мне.

Я ждал довольно. Нет терпенья..

Мои распухнули муде!

Т а м а р а

Оставь меня, о дух бесчестья!

Молчи! — Не верю я врагу!

Тебе ли еть по-человечьи?

Нет, дать тебе я не могу!

Меня тотчас же ты погубишь,

Твоим словам не верю я,

Сказки: зачем меня ты любишь?

Зачем ты хочешь еть меня?

Д е м о н

К чему вопрос? к чему сомненья? -

Ужель еще не знаешь ты

Страстей горячие стремленья

И пламень сладостной мечты?

Ужели ты не испытала

Немых восторгов мир иной

И ни под кем не трепетала

В минуту ебли огневой?

Одна лишь ты меня прельстила

Своей пленительной пиздой

И хую голову вскружила -

Могу ли еться я с другой?!

Т а м а р а

В пизде я толку знаю мало,

И верь мне, друг случайный мой,

Что я пизды не изучала

И спорить не могу с тобой.

Но, может быть, в своем стремленьи

Найти пизду хоть чью-нибудь

Меня ты хочешь обмануть

Красноречивым увереньем?

Клянись мне клятвою, достойной

Пизды нетронутой моей,

Клянись, что хуй твой беспокойный

В порыве сладостных страстей

Перед другой, как пред моей,

Не склонит головы своей!

Д е м о н

Клянусь я первым напряженьем

Большого хуя моего!

Клянусь страданьями его,

Мудей жестоким воспаленьем!

Клянусь порывистым дыханьем

В минуту ебельных страстей,

Горячих уст твоих лобзаньем,

Постелью смятою твоей!

Клянусь блаженною истомой,

Когда, окончив сладкий труд,

Мы будем ждать забавы новой

Хотя на несколько минут;

Клянуся девственной пиздою

И разрушением ея,

Когда кровавая струя

Постель обрызжет под тобою!

Клянусь твоей манды опушкой

И черных пышнейших кудрей,

Твоею жопой, как подушкой,

Клянусь любовию моей!

Клянусь твоей истомой сладкой,

Клянусь я тайной бытия,

Клянуся бешенством я матки,

Клянусь зачатием ея.

Клянусь невинностью девицы,

Клянусь позором я блудниц,

Клянусь я мерзостью площицы,

Клянусь чесоткою яиц,

Клянусь потомством онаниста,

Его фантазией живой,

Клянусь я глупым гимназистом,

Дрочащим трепетной рукой.

Клянусь лесбийской я любовью,

Клянуся белями блядей,

Клянусь я менструальной кровью,

Клянусь эрекцией моей.

Клянусь грехом я мужеложства,

Клянусь растлением детей,

Клянусь развратом скотоложства,

Клянусь бессилием мудей.

Клянусь болезнями моими,

Рецептами профессоров,

Их инструментами плохими,

Невежеством всех докторов.

Клянусь мученьем от бужей,

От суспензория стесненьем,

Клянуся болями чижей,

Клянусь зловонным испражненьем,

Клянусь бесплодностью гондонов,

Клянусь я резью трипперов,

Шанглотов, шанкеров, бабонов -

Моих недремлющих врагов.

Клянусь я сифилисом грозным

И ужасом больничной сферы,

Клянусь раскаяньем я поздним,

Клянусь короной я Венеры.

Клянусь моею я головкой,

Моей залупой и уздой,

Твоею первою спринцовкой,

Моей последнею пиздой.

Отрекся я чистосердечно

От всех своих коварных дел,

Тебя отныне буду вечно

Я еть — то мой теперь удел.

Твоей пизды я жду как дара,

И на один хотя бы миг;

О, дай мне, милая Тамара,

Мой хуй, не бойся, не велик!

Не разорвет пизду кусками,

Твое дыханье не запрет,

Лишь встретится с ее губами -

И тотчас семя уж: сойдет.

Его без слез, без отвращенья

В пизде почуешь у себя,

Когда в отрадном упоеньи

Я сладко выебу тебя.

Уже сама тогда с мольбою

Свою манду подставишь мне,

Возьмешь мой хуй своей рукою

И поднесешь к своей пизде.

Оставь же все недоуменья

И бесполезные мечты,

Забудь людские наставленья

И всю бесплодность суеты,

Когда тебе я хуй задвину,

И плоть сойдет в пизду твою,

Познаний тайную пучину

Тогда постигнешь ты мою.

Толпу духов моих служебных

Я приведу к твоим ногам,

Тебя толпе червей мятежных

На посмеяние не дам.

И для твоей пизды кудрявой

Достану гребень золотой

И расчешу ее на славу

Своею собственной рукой.

Одеколоном и духами

Ее я буду полоскать

И над сырыми волосами

Эфирным веером махать!

Тебя всегда игрою дивной

Отныне буду забавлять,

И секель твой, довольно длинный,

Лезгинку будет танцевать!

Всечасно еблею приятной

Тебя я буду услаждать

И малафьею ароматной

Твою промежность поливать.

Я опущусь до самой матки,

Я поднимусь до потолка,

Я буду еть во все лопатки -

Ебись со мной! -

И он рукой

Не без заметного волненья

Подол Тамары заголил

И в миг один по назначенью

Хуище толстый запустил!..

Остановилося дыханье

В груди Тамары, и слеза

От нестерпимого страданья

Явилась на ее глаза.

Но Демон, жалости не зная,

Как будто мщенья час настал,

Все больше силы напрягая,

Тамару еть не оставлял!..

Непроницаемым туманом

Глаза подернулись ея,

А из пизды, как из фонтана,

Текла кровавая струя..

Она лежала без сознанья,

Покрылся бледностию лик, -

Вдруг душу леденящий крик

Закончил все ее страданья…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

И понял Демон пресыщенный

Своей затеи весь исход,

Лишь взор его, опять надменный,

Упал на труп Тамары бренный,

Любви его несчастный плод.

И он неспешными шагами,

Болтая мокрыми мудами,

Из мрачной кельи вышел вон,

Где воцарился мертвый сон…

В то время сторож, спутник лунный

И неизменный друг ночной,

Свершал свой путь с доской чугунной

За монастырскою стеной.

Уж много лет старик сердитый

Обитель девичью хранил,

Уж: много верст тропой избитой

Он взад-вперед исколесил.

Но он до сей поры ни разу

Ночных гостей не провожал

И, видя Демона проказу,

С душевной злобою сказал:

— Теперь попробуй попытаться

Еще хоть раз один придти, -

Успел от рук моих убраться -

Постой же, мать твою ети! -

И он с собачьим озлобленьем

Быстрее путь свой продолжал

И, словно ради развлеченья,

Ебками гостя провожал.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Заутро сестры оросили

Тамару мертвую слезой

И в тот же день похоронили

Под сенью липы вековой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Души враждебные стремленья

Проснулись в Демоне опять,

И он, не зная назначенья,

Как застаревшаяся блядь,

Торговлю кончивши, без крова

Живет подачкою одной,

Пустился в край далекий снова,

Навек прощался с пиздой.

Ему лишь триппер подарила

На память чудная пизда

И хую толстому отбила

Охоту еться навсегда!

ЭПИЛОГ

Над Кайшаурскою долиной,

Ручей где горный вниз струился

Среди развалины старинной

Поручик Лермонтов мочился

Под мышкой рукопись торчала,

Рука уж хуй держать устала,

И красно-желтая моча,

Смешавшись с водами ручья,

В долину чудную бежала…

Он кончил… Гульфик застегнувши

И капли с пальцев отряхнувши,

Поэт великий на скале

Уселся с грустью на челе.

Свою поэму развернувши,

Ее он снова прочитал

И, так вздохнувши, рассуждал:

— Все дамы, "Демона" читая,

До сумасшествия дойдут,

От сладострастья изнывая,

Аршинный хуй искать начнут.

Мужья, Тамарою прельстившись,

Не станут жен своих стеснять,

За цепкой в поиски пустившись,

Начнут всех девок ковырять.

Все гимназистки, институтки,

Лишь только "Демона" прочтут,

Во все свободные минутки

Свечой дрочить тотчас начнут

Все классы общества захватит

Ебливой похоти порыв,

И "Демон" души всех охватит,

Как злой общественный нарыв.

Когда же общество созреет,

Когда народ наш поумнеет

И критик фокус мой поймет,

Пустым поэтом назовет,

То много лет уже пройдет, -

На свете целок уж не будет,

Хуй не будут уж стоять,

Лизать их бляди только будут,

Никто не станет вспоминать

Про дочь невинную Гудала.

Мне не нужна уж будет слава:

В земле уж буду я лежать,

Не захочу уж ни писать,

Ни есть, ни пить, ни петь, ни еть -

Я буду лишь вонять и тлеть.

А если правнук усумнится

В спокойствии души моей -

Напрасно! Мертвым ведь не снится

Ни грусть, ни радость прежних дней;

Скала Машуки иль Казбека

Мой прах уж будет сторожить,

И глупый ропот человека

Не сможет мир мой возмутить.

Три девы

ПРОЛОГ

1

В одной из провинций Российской земли

Три гордые девы весной расцвели.

Отец их, чиновник сухой и холодный,

Служил, собирая металл благородный,

Хранимый друзьями и силой чинов.

От разных, и тайных и явных, грехов.

2

И многие годы неслышно прошли…

Но, нет!.. женихи из столиц не пришли!

Ни Кате, ни Оле, ни даже пред Таней

Гусары не делали пылких признаний;

И стали сушить уж и горе и гнев

Моих благородных разборчивых дев.

3

И грации стали на Бога роптать:

"Иль старыми девами нам умирать?

В глуши и без мужа росли и цвели мы,

Влюбляясь и жгучим желаньем палимы,

Мужчины не радуя пламенный взор!..

Неправ твой, о небо, святой приговор!"

4

И только что лепет упреков замолк,

Представьте! Господь шлет гусарский им полк!

Веселого марша мотив незнакомый

Торжественно грянул у самого дома,

И шли, извиваясь блестящей змеей,

Гусар за гусаром, за строями строй!..

5

Мотались и вились различных цветов

Угольники милых гусарских значков;

Бряцание сабель, уздечек и шпор,

Гусарских очей побеждающий взор,

И, тучное тело к луке наклоня,

Ротмистр горячил вороного коня!..

6

И конь на дыбы поднимался порой,

Бесился, как муж, уязвленный женой;

Нарядной одежды красивые складки

По плечам гусара вились в беспорядке,

И, лихо кружася, он полк обгонял

И мимо себя эскадрон пропускал.

7

Вот к дому подъехал седой генерал,

Хозяин его на крыльце повстречал.

Весь дом оживился, сияет огнями,

И, чинно за брашными сидя столами,

Стараются девы гостей покормить,

А гости-отлично поесть и попить.

8

У Катеньки щечки горят словно жар:

Нескромные речи ей шепчет гусар;

От страсти сгорает вся Оленька-крошка:

Сосед пожимает ей чудную ножку;

А Таню щекочет усатый ротмистр:

В сраженьях и с женщиной смел он и быстр.

9

Какие признанья и клятвы в любви

Услышали девы любимы мои!

И как устоят и не дрогнут сердечки,

Как многие годы затратить у печки?

И как тут удержишь безумную страсть,

Эрота почувствовав нежную власть?!

10

И вот под застольный пустой разговор

Ловился ответа застенчивый взор,

Горячая ручка давала пожатья,

Пурпурные губки шептали заклятья,

А томные вздохи и молнии глаз

Сулили восторга безумного час!

11

Богатым десертом окончен обед,

И пьяны все гости от вин и побед;

И поданы им по привычке старинной

Сигары и кофе турецкий в гостиной;

Хозяин же старый пошел в кабинет,

Чтоб там доварить на диване обед.

12

И многих прекрасный обед доконал:

В гостиной сопел и мычал генерал,

И каждый укромный имел уголочек,

Сраженный вином да и чарами дочек, -

И вскоре весь старый запущенный дом

Окован был мертвым чарующим сном.

13

И только корнета да нашу Катиш

Невольно прельстила вечерняя тишь;

Да Оля с веселым своим кавалером

В саду предалися любовным химерам;

А Таня была так любезно-мила,

Что в спальню ротмистра к себе увела…

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

1

Пурпуром и золотом ярко горя,

За мысом меж тем догорала заря,

Лучи постепенно вдали погасали,

В душистых ветвях соловьи защелкали…

Вот свод потемнел, и на нем, как всегда,

Одна за другою блеснула звезда…

2

Волшебное время! Прекрасный Эрот

Влюбленным заветные песни поет…

И наших знакомцев опутали чары.

Смелей становились красавцы гусары…

Мгновенья бежали… Спускалася ночь…

Возможно ли страсти свои превозмочь?

3

Но чем ты, бедняжка-корнет, покоришь

Суровость и гордое сердце Катиш?

Напрасны мольбы и горячие ласки:

Насмешливо светятся карие глазки!

Сама же дрожит вся от страсти… И вдруг

Катиш охватил непонятный испуг;

4

И бледность покрыла застенчивый лик,

И замер на губках пурпуровых крик…

Корнет, прижимая хозяйскую дочку,

У лифа успел расстегнуть все крючочки

И, сладко целуя, развязывал он

Тесемки у юбок и у… панталон.

5

Вдруг, трах!.. подломилась скамейка — и вот

Под куст их забросил игривый Эрот…

Закрыты лобзаньями свежие губки,

И смелой рукою отброшены юбки;

Вот мрамор груди обнаженной и плеч,

И томные взгляды, и пылкая речь…

6

Катиш ослабела… Уж в карих глазах

Не девичья робость, не девичий страх,

Зажглися они лихорадочной страстью

И смертных манили к блаженству и счастью.

Ведь знал же плутишка коварный Эрот,

Что в эту часть сада никто не зайдет.

7

Катиш ослабела… Коса расплелась…

Развязки желанной приблизился час!

В борьбе разорвалась случайно сорочка…

Прижалась к корнету горячая щечка…

Влюбленный в святилище девы проник,

И замерли оба в восторге на миг.

8

Теперь уже Катя, всю прелесть узнав

Душистого ложа, цветочков и трав,

Сама прижималась, дрожала всем телом,

С таким мастерством и кокетством умелым

Вертелась под ним, извиваясь змеей,

Сжигаема страсти горячей волной…

9

Эрот же, довольный проделкой своей,

Смеялся сквозь сумрак росистых ветвей

Развесистых кленов старинного сада,

Ему улыбались нагие дриады,

Роскошные косы распутав свои,

Глядя с любопытством на тайны любви.

10

Однако довольно болтать о Катиш!

Иначе, читатель, тебя утомишь.

Оставим же нежиться наших влюбленных

На ложе из трав и цветов благовонных.

История эта длинна и стара,

И с нею проститься давно бы пора.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

1

Эрот улетел… Под защитою тьмы

За плутом украдкой последуем мы.

Давно бы нам с Ольгою встретиться надо!

Уж видно, плутовка забралась в глубь сада,

В беседку над Волгой… Пойдемте туда;

Я вас приглашаю с собой, господа!

2

И правда! шалунья ведь там, как всегда;

Давно с кавалером забралась сюда;

Уселись они под старинною крышей.

Кругом становилось темнее и тише…

Над ними — лишь шелест тоскующих ив,

Под ними — на сонную Волгу обрыв.

3

И, вдаль устремивши задумчивый взгляд,

Они любовались на яркий закат…

Но солнце спускалось все ниже и ниже;

Они же садились все ближе и ближе…

Последний уж луч на лазури погас,

И саваном белым роса поднялась.

4

Напрасно красавица жалась к нему:

Все жалобы тщетны на холод и тьму;

Стихи декламировал юный поручик,

Целуя ладошки горячие ручек.

Он был по натуре добряк и поэт,

Не то что товарищ по строю, корнет.

5

Он молча божественный стан обнимал,

Во взорах огонь вдохновенья сверкал;

Но были объятья его так безгрешны!

Его поцелуи так холодно-неясны!

Совсем не того бы хотелося ей

В тиши ароматных июльских ночей.

6

Неясным желаньем томилась душа!..

Она молода, и притом хороша!

"А этот глупышка!.." — и пылкая Оля

Пурпурные губки кусала до боли.

"О, жалкий святоша, дитя… идиот!"

Но тут прилетел к ней на помощь Эрот.

7

Плутовка ведь знала с шестнадцати лет,

Что толку в безусых особого нет.

Недаром она подсмотрела однажды,

А может быть (кто ее знает?), и дважды,

Как в этой беседке, у самой скамьи,

Прислуга творила амуры свои.

8

Как кучер Марину любовно ласкал,

Ей в очи глядел и в уста целовал…

И слушала Ольга их речи украдкой,

Истомы полна непонятной и сладкой,

Боясь от влюбленных глаза отвести,

Дыханье в своей затаивши груди.

9

И, крепко обняв ее девичий стан,

Сергей поднимал голубой сарафан,

О чем-то просил он под пение пташек,

Чего-то искал между беленьких ляжек…

Она защищалась: "Сережа, ведь грех!"

Потом поцелуи и сдержанный смех…

10

А чудная ночь так тепла и душна!

В сорочках однех уж и он и она;

Они улеглись, он ей ноги раздвинул

И вдруг под живот что-то длинное вдвинул.

И стал ей все глубже и глубже совать,

Она же прерывисто, часто дышать.

11

С тех пор протекло уж немало годов…

У Оли была уж толпа женихов;

Но сердцем ея не забыта картина,

Как кучер Сергей и кухарка Марина

На воле вполне отдавались любви,

И пели над ними в кустах соловьи…

12

И Оля-плутовка решила, что ей

Такого блаженства не даст Гименей,

Что в выборе мужа должна быть свобода,

Что замуж не выйдет папаше в угоду…

И только таила надежду в груди:

"О, если бы так же мне ночь провести!"

13

И вот над красавицей сжалился рок.

Но как он коварен и вместе жесток!

Ни ласки, ни взгляды, ни запах сирени -

Ничто не могло повлиять на тюленя.

Чего же он хочет? Чего же он ждет?

И вот к ней на помощь явился Эрот.

14

Весь вздрогнул поручик… Амура стрела

Направлена верной рукою была!..

И сжата в безумных объятиях Оля:

Все чувства, все страсти рвалися на волю!..

А Ольга; о, хитрая бестия! Вмиг

К нему на колени всем корпусом-прыг!

15

Поэт растерялся… Но хитрый Эрот

О прелестях Оленьки сладко поет:

— Мой милый, как шли мы сюда по тропинке,

Совсем промочила свои я ботинки;

Сними их! — Плутовка сама бы могла,

Но дело она политично вела.

16

Гусар наклонился… дрожащей рукой

Шнурки развязал у ботинки сухой.

О, дивная ножка! Бессмертный Пракситель,

Ты б сам удивился, великий учитель;

Так мог ли в восторг от нея не придти,

В ком сердце лет двадцать лишь бьется в груди?

17

— Я буду царицей, ты — милым пажом, -

Сказала она, оглядевшись кругом.-

Пусть кров не богат, но зато он радушен,

Ты должен мне быть как царице послушен!

Шинель на полу в уголке постели

Удобней, чтоб двое улечься могли!

18

Вот так!.. Хорошо… А теперь помоги

Стянуть мне противные эти чулки.

Какой ты смешной!.. Расстегни же подвязки! -

Шептала она, опустив свои глазки.-

Теперь отдохни. Впрочем, милый мой, нет!

Сперва расстегни мне атласный корсет!

19

Ты мог бы быть горничной, мой дорогой.

Меня раздеваешь ты смелой рукой…

Ты чувствуешь мягкость и молодость тела?..

Минуты паденья встречаю я смело,

И имя, и честь, и невинность свою

Охотно пажу моему отдаю!

20

Недавно лишь я прочитала "Нана":

Любимых друзей не стеснялась она…

Но мы ведь не знаем полнейшей свободы,

Должны подчиняться традициям моды,

По милости "света" почти с малых лет

Мы носим тюрнюры и тесный корсет.

21

Иль летом носить панталоны-зачем?

Их девушкам, право, не нужно совсем.

Без них, говорят, и опасно и стыдно;

Как женщины глупы! за них мне обидно!

Но я обошла этот глупый закон

И много уж лет не ношу панталон.

22

Я чувствую зависть к крестьянке, ей-ей!

Почти ничего не надето на ней,

Не любит она городские наряды,

А наших корсетов ей даром не надо!

Накинуты только на женственный стан

Сорочка да сверху один сарафан.

23

Движенья вольны, ничего ей не жмет,

А все же и это она задерет,

Неся от колодца тяжелые ведра,

И видны и толстые икры, и бедра,-

Она наготы не скрывает своей,

И зависть сердечно я чувствую к ней!

24

И, глядя на наш православный народ,

Ведь зависти чувство, поверь мне, живет

И в барыне светской, и в модной кокотке…

Скорей все снимай… Не боюсь я щекотки!

В награду, мой паж, лишь за скромность твою

Тебе покажу красоту я свою.

25

Теперь позволяю тебе расстегнуть

Я ворот сорочки — скрывает он грудь.

Ея очертанья и правильность линий

Достойны бессмертного тела богини!..

Но я вся пылаю, горю как в огне,

Хоть только сорочка осталась на мне.

26

Вон блещет Венера! Богиню встречай,

Тебя ожидает блаженство и рай!..

Никто не касался девичьего стана:

Тебе одному это счастие дано!..

Любуйся же мною, целуй и ласкай!

Тебя ожидает блаженство и рай!"

27

Рассудок давно потерял уже власть:

Поэта сжигала безумная страсть;

Шептал он бессвязно горячие речи,

Целуя и шею, и груди, и плечи…

Мундир и рейтузы давно уж снял паж

И бросил их в угол, где брошен палаш…

28

А ночь ароматна, тепла и душна;

Внизу под обрывом чуть плещет волна;

В беседку приветливо смотрят сирени;

И Ольга, к нему опустясь на колени,

Объятая негою девичьих грез,

В волнах шелковистых душистых волос,

Прикрытая тонкой прозрачной сорочкой,

К нему прижималась днепровскою дочкой.

29

— Любить я хочу!.. И любить без конца!

Не надо мне брачных цветов и венца!

Пить кубок блаженства — так пить его разом!

Пред пламенным чувством безмолвствует разум! -

Сухими устами шептала она,-

Нам эта минута судьбою дана!

30

Но все же искал он несмелой рукой

У женщины милой цветок дорогой.

В объятьях влюбленных красавица млела,

Горело атласное, гибкое тело…

Расширились ноздри… Не слышно речей,

Лишь пламя сверкает из дивных очей…

31

Амур же, смеясь сквозь прозрачную мглу,

Пускал в них одну за другою стрелу…

— Моя дорогая, прелестная крошка! -

И смелым движеньем откинул ей ножку…

Рука под сорочкой… Сдержаться не мог

И вдруг ухватился за Олин цветок.

32

И вмиг, уж не знаю, что сделалось с ним,

Но Ольга лежала Венерой под ним.

Склонился над нею в восторге он диком,

Любуясь и девственным телом, и ликом…

— Мой милый… желанный… еще поцелуй!

Прижмися покрепче и слаще милуй!

33

Афинские ночи!.. Склоняется он

Над нею, прекрасный, как бог Аполлон,

Во всей наготе… И в волненьи глубоком

Заметила Ольга пылающим оком,

Что между мускулистых толстых лядвей

Мотается что-то — не то, что у ней…

34

Но здесь приведу я, читатель, для вас

Из Ольгиной книжки об этом рассказ.

Хоть нить прерывать и берет меня жалость,

Но, право, меня одолела усталость.

Потом мне придется ее превозмочь,

Придется писать и про Танину ночь.

35

Нельзя же суровым молчаньем пройти,

Как Тане пришлось эту ночь провести:

Она ведь ловила законного мужа,

А это рискованней много и хуже…

А впрочем, не знаю… Но друг мой Эрот,

Наверно, о Тане мне весть принесет.

36

Желанного отдыха дорог мне миг!

Я рад, что у Ольги нашелся дневник

И, к счастью, он начат о часе том сладком,

Который пришлось бы писать по догадкам,

А в этом мне сам бы Эрот не помог,

И наглым лжецом я б прославиться мог.

37

А к правде, читатель, ты сделался строг,

Зачем же гневить тебя сотнею строк?

Поэтому к пылким и юным поэтам

Я смело могу обратиться с советом:

Поэмы свои прерывая на миг,

Иметь под рукой героини дневник.

ДНЕВНИК ОЛЬГИ

1

…Минуты бежали одна за другой…

К нему прижималась я с лаской немой,

Со страстью безумной, с любовью свободной

А он был такой безучастно-холодный…

Казалось, текла в нем вода, а не кровь;

Казалось, ему незнакома любовь!

2

Упрямством своим он меня пламенил

И женщины пылкое чувство дразнил…

К нему прижималась я трепетным телом…

Ведь мог бы тогда он движением смелым

Мне платье немного хотя приподнять

И девичье тело мое поласкать…

3

Как чувство рассудок всегда победит,

Так я победила свой девичий стыд:

Чего мне стыдиться с возлюбленным милым

Огонь меня жег, разливаясь по жилам,

Он жег и ланиты, и груди мои,

И стройные ножки желаньем любви…

4

И я прижималась к нему все тесней,

Всей силою пышных девичьих грудей,

И сладко и долго его целовала,

И страсть постепенно его разбирала…

И вот развязал он у туфель шнурки,

Дрожащей рукою снял с ножек чулки…

5

Взволнован он был и краснел, как кадет,

Но юбки снимал он с меня и корсет,

Шепча мне с одной из счастливых улыбок,

Что стан мой и строен, и девственно-гибок!..

И с дерзостью пылкой любимых повес

Он влажной рукой под сорочку полез…

6

И грудь поднялась перекатной волной,

Когда он за перси схватился рукой:

Дыхание сперлось, и замер мой лепет,

И всю охватил меня сладостный трепет…

В истоме я вся замерла… Из мужчин

Туда не проникнул еще ни один…

7

В блаженстве немом я закрыла глаза…

Моя расплелася густая коса…

Для нас незаметно летели мгновенья…

Я помню его поцелуи, моленья…

Очнулась — и вижу сквозь душную мглу,

Что я у скамейки лежу на полу…

8

Он чудные речи шептал в тишине,

Все ниже и ниже склоняясь ко мне…

Сверкали глаза его черные дивно,

И сжала я ножки свои инстинктивно.

Напрасно!.. Уж я без сорочки была

И скрыть волосами красот не могла.

9

Хотела прикрыться шинелью… Зачем?

И он ведь стоял обнаженный совсем!

Стыдиться нам не было с милым причины!

Он был в полном смысле красавец мужчина!

И я не дурнушка какая-нибудь,

Могла перед ним наготой щегольнуть!..

10

А главное-молоды, полные сил,

И юности жар в нас еще не остыл…

И там, на просторе, друг другом любимы,

Вполне отдаваться восторгам могли мы…

И я в упоеньи глядела, как он

Склонялся все ниже, как бог Аполлон.

11

Он тела коснулся… Вся вздрогнула я,

Какая-то сила толкнула меня…

Я телом прижалась к горячему телу…

Чего-то ждала я и тайно робела…

И он опустился на ложе любви

И сжал трепетавшие груди мои…

12

Уста поцелуем горячим закрыл

И, помню, о счастье минутном молил…

Но я не могла в те минуты постигнуть -

Какого же счастья он хочет достигнуть?!

О, как же мужчины лукавы, хитры!

Гораздо хитрей они нашей сестры!..

13

Ведь как перед тем он стыдился, робел!

Теперь же вдруг сделался ловок и смел…

Он нежно меня отодвинул от стенки.

И с силою стал разжимать мне коленки…

Но я упиралась в могучую грудь,

Напрасно стараясь его оттолкнуть.

14

И странный предмет меж мускулистых ног

Вниманье мое на мгновенье привлек:

'Такой же у кучера был, у Сергея,

Но только потолще и много длиннее…

Ужели ж друг милый мне лезет на грудь,

Чтоб этот предмет под живот мне воткнуть?

15

Такой ведь огромный! Не может быть он

В отверстие узкое мною вмещен!

Иначе должно быть мучительно больно.

И ужас мне в сердце закрался невольно,

И я за него ухватилася вдруг:

Он страшно горяч был и твердо-упруг…

16

В руках я держала всю прелесть мужчин…

Но власть потеряла; он был властелин…

Шептал он так сладко: — О милая крошка!

Не бойся, подвинься направо немножко!

Назад подалася доверчиво я,

Он руки мне сжал… и-упал на меня!

17

И быстрым движеньем, шепча о любви,

Раздвинул он полные ляжки мои…

Я вскрикнуть хотела, да поздно уж было;

И странное чувство меня охватило:

Ужели прельщает мужчин уголок,

Который таится меж девичьих ног?

18

Он, правда, пушист и заманчив на вид…

Ужели же он-то любовь и таит?..

И вспомнились мне и Сергей и Марина…

Так вот она цель и блаженство мужчины!..

Но тут мои мысли прервались на миг, -

Мой милый в святилище девы проник!

19

Я — вся замерла… Что уж было затем? -

От счастья потом я не помню совсем!

Минуты те были блаженнейшим бредом,

И страх не внушался мне милым соседом…

И я прижималась, а он напирал,

Все глубже и глубже в меня запускал…

20

Из чаши блаженства я жадно пила,

Инстинктом давала ему, что могла…

И сладко мне было, и больно сначала,

И сердце не билось, и грудь не дышала…

Я ножками тело его обвила

И жадно из чаши блаженства пила…

21

Но вдруг у меня что-то там порвалось,

И слабо от боли мне вскрикнуть пришлось…

Закрыла глаза и раскинула руки,

Дрожа вся от страсти и сладостной муки…

Он чаще совать стал… и замер… зашлось!

И к гибкому телу он словно прирос!..

22

Но тут я всем телом и силою ног

Дала уж сама ему новый толчок…

И вдруг обессилела… Слабо целуя,

В дремоте невольной прильнула к нему я,

И сладостный сон смежил очи мои

Под песни, что пели в кустах соловьи.

23

Когда я очнулась, он все еще спал,

И ветер его волосами играл…

И долго и тщетно старалась понять я,

Зачем я в беседке?.. И что за объятья?..

И кто же раздеть донага меня мог?

Кто рядом со мною, девицею, лег?..

24

И вдруг, отогнав сновидения прочь,

Припомнила я проведенную ночь:

Восторги, объятья и бурные ласки…

И щеки покрыла мне алая краска:

Сюда я невинною девой пришла -

Теперь же я женщиной грешной была…

25

Заря загоралась. И легкой стопой

С обрыва спустилась я к Волге родной;

Немного остыла и в неге безмолвной

Я вся погрузилась в холодные волны.

В прозрачной воде наигралась я всласть…

Но… С новою силою вспыхнула страсть!

26

Я тщетно старалась ее победить

И кровь молодую в себе охладить,

Студеной водой обливаясь и моясь, -

Она доходила мне только по пояс,

И я, освещенная майской зарей,

Могла любоваться своей наготой.

27

Глядясь в неподвижное лоно реки:

И девичья шея, и гибкость руки,

И бедер роскошных и стройность и нежность,

И грудей упругость, и плеч белоснежность,

И мягкую талью, и часть живота -

Так ясно в себе отражала вода!..

28

Я рада, что женщиной я создана:

Могу я соперничать телом с Нана…

Мужчин увлекать, без сомненья, могу я -

Лишь стоит себя показать им нагую!

Ведь каждый, мне кажется, будет не прочь

Со мной провести упоительно ночь!

29

Я вышла на берег… Лесной аромат,

И пение птичек, и утренний хлад

Меня опьяняли… Мне сделалось душно,

И падали капли струею жемчужной

С дрожащего тела на мягкий песок,

В алмазную пыль рассыпаясь у ног…

30

Я снова полна упоительных грез

И страсти безумной… Прядями волос

Отерла я груди, и шею, и бедра -

И вновь поднялася я смело и бодро

Знакомой тропинкой душистых берез,

Дрожа от купанья, на старый утес.

31

Возлюбленный мой разметался во сне -

И я рассмотрела мужчину вполне…

И так мне открыла ночь эта случайно

Мужчины и женщины пылкие тайны…

Я знаю теперь, зачем мы созданы,

Зачем нам все прелести эти даны!..

32

Тут милый очнулся… С улыбкой немой

При яркой луне любовался он мной…

Забыл он, что ночь-то провел у молодки!

Пред ним я стояла с бесстыдством кокотки,

Откинувшись телом немного назад

И как бы дразня очарованный взгляд.

33

Ему подарила прекрасный цветок,

И снова меня он с улыбкой привлек, -

И я, без стыда и без трепетной дрожи,

Напротив, охотно — упала на ложе:

Своих я страстей обуздать не могла -

Под милого тотчас покорно легла…

34

И стыдно мне стало… хотела бежать,

Но он горячо меня начал ласкать,

Прося подарить ему только часочек

И снова отдаться ему хоть разочек!

Я слабо боролась… хотела кричать…

Напрасно! Кто мог бы меня услыхать?

35

А он так бесстыдно меня щекотал

И так над бессильем моим хохотал,

Совсем без труда раздвигая мне ноги

И вновь направляясь по старой дороге.

Но тут уж сдержаться и я не могла

И с дикою силой ему поддала!!

36

На этом кончается Олыин дневник,

Он, кажется, цели в поэме достиг.

Я рад, что развязка у ней же нашлася,

А то бы когда оседлал я Пегаса?!

Теперь же за лиру я бодро берусь,

Призвавши на помощь Эрота и муз.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

1

Плутишка Эрот никого не щадит!

О новой победе с триумфом трубит.

Я чувствую близость волны вдохновенья -

Поэт с нетерпеньем ждет эти мгновенья,

Чтоб в стройные звуки свободно собрать

И чувства, и мысли, и образов рать…

2

И вот зазвучала вновь лира моя,

Огонь вдохновенья почувствовал я

И смелой рукою ударил по струнам;

Окончить поэму с желанием юным

И новой проделке прекрасных богов

Хочу уделить я хоть несколько строф.

3

Тем более в Таню я сам был влюблен

И знал ее девочкой, чуть не с пелен;

Была моя Таня красавица тоже,

Но только ничем на сестер не похожа:

Всегда молчалива, серьезна, грустна;

Свежа как цветок, но как лед холодна.

4

Своею натурой и складом лица

Она родилася ни в мать, ни в отца;

Уж: в детстве, бывало, со мною резвяся,

Она мне казалась ни рыба ни мясо…

Но, как восемнадцать ей стукнуло лет,

Я ею прельстился, как пылкий поэт.

5

Воспел я и ножки, и груди, и стан,

Но все же наш кончился скоро роман:

Я понял, что муж ей законный лишь нужен,

И этим открытьем был крайне сконфужен…

Не тронул ее восторженный сонет;

Не может быть мужем законным поэт!

6

Как птица свободен быть должен поэт:

Свободой живет он!.. А брачный обет

Балованный слух своей дикостью режет!

Свободу свою он лелеет и нежит

И смело под звучные песни свои

Срывает цветы мимолетной любви…

7

А Таня меж: тем все ждала женихов,

Суля им богатство и даже любовь…

Но долго и тщетно искала Танюша

Себе подходящего, доброго мужа.

Она истомилась… Но, к счастию, рок

Избавил ее от напрасных тревог.

8

И кажется, мужа дает наконец!..

Хоть, правда, не очень красив молодец:

Лицом он как будто бурят иль татарин,

Но все же по виду — порядочный барин…

И им увлеклася она, как дитя,

И ею увлекся гусар не шутя…

9

Вино наливая, ее щекотал

И руку и сердце свои предлагал.

Она все пила и заметно пьянела,

Под пылкими взглядами трепетно млела;

Ведь подле сидел ее трепетный муж,

Болтая довольно свободную чушь.

10

Кружилась от счастья и вин голова…

Со стула она поднялася едва

И ручку свою протянула соседу.

— Но надо же кончить свою нам беседу!

— Пойдемте. — Она прошептать лишь могла

И в спальню гусара к себе повела.

11

Прошли коридор, поднялись в мезонин

И заперлись в спальне один на один.

И Таня сама под влиянием хмелю

Его потащила к себе на постелю…

— Разденься же, Таня! — Он ей прошептал.

— Не надо, — бессвязный ответ прозвучал.

12

Но мы уже знаем, что бравый ротмистр

В сраженьях и с женщиной смел был и быстр,

Но женским капризам любил подчиняться:

— И правда, зачем нам с тобой раздеваться?

Ведь мне только нужно тебя да постель:

И в платье мной будет достигнута цель!

13

Отнимет лишь время нам эта возня,

А баб красотой удивишь ли меня?!

В подобной не раз я бывал переделке,

И мне попадались такие ли целки!

Вопрос ведь не в том-молода иль стара?-

Была бы хорошая только дыра!

14

И, к чести гусаров, сказать я могу,

Видали мы виды на нашем веку!

Меня маркитантки боялись в походе;

Не брезгал пололками я в огороде:

Подымешь подол ей-и тут же меж гряд

Отлично отмашешь и в перед, и в зад!

15

В столицах же душных твой милый гусар

К прекрасным девицам был вхож в будуар;

А летом, в деревне, во время стоянки,

Охотно ко мне приходили крестьянки…

Я к братии вашей ведь с юности слаб

И знаю все прелести девок и баб…

16

Бывало, в лесу, где-нибудь под кустом,

Иль в полдень, в Петровки, под свежим стогом,

Любил упражняться я только на голых, -

Я страстный любитель пейзажей веселых!

А в шелковых спальнях, быв юношей, сам

Совсем раздевал фешенебельных дам.

17

Мальчишкою бывши, я многое знал;

За это жестоко отец меня драл!..

Поднимешь девчонке короткую юбку

И в роще задашь ей изрядную щупку…

Пленяться я юношей пламенным мог

И шеей, и грудью, и гибкостью ног…

18

Теперь уж не то! и меня не прельстит

Ничьей наготы обольстительный вид!..

То ль дело — одним повелительным знаком

Поставить бабенку крестьянскую раком!

И вдвинуть коня осторожно, не вдруг!

Она из гусарских не вырвется рук!

19

Я знаю, уйдет у ней в пятки душа!..

Но терпит бабенка, стоит не дыша,

И, бестия, только сопит от блаженства!

Я в этой науке достиг совершенства,

До тонкости я изучил сей предмет,

И равного мне в эскадроне всем нет!

20

Так честью гусара клянусь тебе я,

Что наготой не удивишь меня!

Хозяин меня угостил здесь по-царски -

Хозяйскую дочь угощу по-гусарски! -

Но все же пришлось ей корсет расстегнуть,

А платье и юбки закинуть на грудь.

21

И Таню гусар уложил поперек;

Невольно любуяся стройностью ног,

Шептал с восхищеньем: "У этой канашки

Какие, однако, красивые ляжки!".

Но Таня была до забвенья пьяна,

И глупо ему улыбалась она.

22

Чего уж не делал гусар этот с ней,

С безмолвной и жалкою жертвой своей!

То слезет с нее, то вновь с хохотом вскочит,

То щиплет ей ляжки, о груди щекочет,

То ноги ей сдвинет, то вновь разведет

И с силой наляжет на грудь и живот!

23

Под будущим мужем трещала постель,

От страха и боли прошел Танин хмель,

Но бравый гусар с упоеньем и смаком

Ее на постели поставил уж раком,

Огромною лапой за стан ухватил

И сзади коня вороного впустил!..

24

Возил по постели туда и сюда, -

Но тут уже Таня моя от стыда

Упала в подушки без признаков чувства…

— Эх, жаль, что не все показал я искусство!

Ты, если бы даже пьяна не была,

Гусарской атаки б сдержать не могла!

25

С постели он слез. Причесал волоса,

Оправился… Было четыре часа…

Окно растворил он. Уж солнце всходило

И Волгу, и главы церквей золотило…

Прекрасна была гладь великой реки…

Расшиву тянули вдали бурлаки…

26

Он видел, как скрылся в сирени Эрот:

Не любит он ясный, румяный восход,

Когда пробуждаются воля и разум:

Ведь строги они к его милым проказам!

Холодный рассудок при солнце царит -

Эрот же, в сирени качаяся, спит.

27

Гусар беззаботно сигару зажег…

А в спальне лучей золотистых поток

Ворвался в окошко… Как вдруг в отдаленье

Труба прозвучала ему "выступленье"…

Как сердцу гусарскому звук этот мил!

Как весело, бодро ротмистр мой вскочил,

28

На Таню он даже теперь не взглянул -

И смело темницу свою отомкнул;

Платки привязал он к серебряным шпорам,

Спустился и тихо прошел коридором.

В гостиной же сонный слуга доложил,

Что "всех он гостей в три часа проводил".

ЭПИЛОГ

1

…Наутро хватились-двух барышень нет,

Гусаров же бравых простыл даже след,

Полк вышел из города с ранней зарей -

Ужель дочерей он увлек за собой?

Хозяин-старик перемучил всех слуг…

Но ты утомился, читатель, мой друг?

2

И правда, пора бы давно уж кончать,

Да сам ты Пегаса надумал сдержать!

Но я рассказать приключенья той ночи

Старался, поверь мне, как только короче.

Хоть после, быть может, меня ты ругнешь,

Но все ж до конца ты поэму прочтешь!

3

Катюшу нашли под душистым кустом,

А Олю в беседке совсем нагишом… -

Господские дочки! ай! вот так потеха! -

Прислуга, шепчась, умирала от смеха…

И скоро весь город и целый уезд

Узнал, что наделал гусарский проезд.

4

Мужчины смеялись, во многих же дам

Ведь зависть закралась, красавицы, к вам!

"Когда угощает хозяин по-царски,

Так платят за это ему по-гусарски", -

Та фраза вертелась у всех на устах,

Когда говорили о бравых гостях.

5

Я кончил, читатель! Быть может, с тобой

Не встречусь я в жизни ни в этой, ни в той;

Куда попадем мы с тобой? — я не знаю,

В геенну ли ада иль в светлый мир рая?

А в этой-то жизни, клянусь тебе я,

Ей-ей, не хотелось бы встретить тебя!

6

Быть может, поэму мою прочитав,

В тебе пробудится горячий твой нрав:

Ты станешь кричать на правах гражданина,

Что следует спрятать сего господина

За эти "Проказы Эрота" в тюрьму,

Язык предварительно вырвав ему.

7

Ты эту поэму читать-то читай,

Ее критикуй, а меня не замай!

И пусть же раздумье тебя не тревожит,

Что автор с тобой познакомиться может!

Я сам всех знакомых терпеть не могу,

От новых же зорко себя берегу!

8

Итак, нам знакомиться вовсе не нужно!

Но, зная друг друга, расстанемся дружно,

И думай ты, также без дальних хлопот,

Что все написал здесь проказник Эрот.

В дом ебли собрались хуи, пизды, пизденки

В дом ебли собрались хуи, пизды, пизденки,

Мальчишки, мужики, и бабы, и девчонки.

Наполнился весь дом ярующихся криком:

И ржут и скачут все в восторге превеликом,

Стремятся алчно все ебливу рать начать

И еблю славную в тот день повеличать.

Мущины, хуй вздроча, а бабы, раззадорясь,

Подскакивают там и заголясь по пояс;

Хуи хотят в пизды стократно плешь вонзить,

Пизды грозят хуям стократно их сразить,

И друг пред другом тут свирепеют, ярятся

И бодрственно хотят между собой сражаться.

Как львы голодные стремятся на тельцов

Иль как бойцы против подобных же бойцов,

Взаимственно хотят друг друга одолети

И друг над другом верх в побоище имети,—

Подобно так хуи, свою направя снасть,

Предзнаменуют всем пиздам прегорьку часть.

Теперь сражение кроваво началося,

Хуино воинство на пиздье поднялося,

Не инако оне с пиздами брань ведут,

Хуи, напав на пизд, без милости ебут

Дерут, ломают, прут, всем пасти затыкают;

По всем пиздам хуи, как молнии, сверкают,

В свирепости своей всех пизд нещадно рвут,

Ебеные пизды и стонут и ревут.

Потом станица пизд, собравшись, прибодрились,

Против нахальства их и сами воружились;

Разинув пастищи, хотят хуев сожрать,

Насунулись на них, хотят с плешь кожи драть,

И хамкают и жмут в горячности безмерной:

— Вот мы вам, ебакам, уймем жар непомерной,

Немедля пхнем в пизду и тем вас покорим,

Заставим нас ети и сотью повторим.

Старуха на печи на брань сию смотрела,

Желаньем и она к сражению кипела,

И мнит: — У девок, баб ебливой понедельник,

А у меня сей день подобно как сочельник.

Ворчала про себя: «Будь старость проклята,

Коль молодость моя навеки отнята;

Теперь хуи, пизды я зрю, как здесь ебутся,

А у меня, глядев на них, лишь слюнки льются.

Пизда кобылою, а хуй, как мерин, ржет;

Зря все теперь сие, кого не разожжет?

Здесь все теперь пизды алчбой к хуям пылают,

В кровавой пене все, а знай лишь подъебают;

А я на старости сего дня не причастна,

Все ныне счастливы, лишь я одна несчастна.

Куда я, бедная, при старости гожусь?

Бывало, зря меня, мущины обожали:

Именье, похвалы вседневно умножали;

А ныне уж никто ко мне не подбежит,

И бедная шантя сгорюняся лежит.

Прошли те времена, объяла ныне старость,

И похоти уж нет: пропала вся и ярость.

О, рок! о, грозный рок! жестокая судьба,

Лишилась я тебя, сладчайшая етьба.

Никто не хочет зреть пизду мою горюху,

Никто не ободрит, не поебет старуху.

Как вспомнить мне без слез прошедши времена

И как забыть мне то, как я поебена?

О ты, прекрасный хуй, твоя фигура шилом,

Ты в первой раз поеб не инако, как с мылом.

Запестоватой хуй, и ты ебал с трудом,

По жопе колотя и килой и мудом.

А ты, предлинной хуй, хотя ты был и тонок,

Однако доставал до сердца и печенок.

Тебе, Аникин хуй, страшилище пиздам,

Колику честь, хвалу, почтение отдам?

Я помню то, как ты престрашной хуй всарначишь,

Наслюнивши елдак, в пизду ты запендрячишь,

Нельзя после того ни пернуть и ни бзднуть,

Вкокляшишь плотно так, что трудно и вздохнуть.

Довольно от тебя пизда мук потерпела,

От ебли мне твоей и смерть было приспела,

Принуждена на пуп накидывать горшок,

Ты сделал мне пизду, как нищего мешок.

О вы, хуи! хуи! для пизд потребна сбруя,

На что б была пизда, коль не было бы хуя?

Вы для меня милей вещей на свете всех,

Вы превосходите веселых всех утех,

Я с вами зачала етись с осмова году,

Еблась без робости, а не было и плоду,

Еблась я всячески, етися зла была,

Нередко и сама я мужеск пол ебла,

Я, на хуи сев пиздой, на нем торча красуюсь

И, будто по шесту прискакивая, суюсь.

Еблась в перед и зад, еблась с двоими вдруг,

Каким-то я хуям не делала услуг?

Ебал меня солдат, ебали и дворяне,

Попы, подьячие, монахи и крестьяне,

Ебали старики, ебали молодцы,

Ебали блинники, ебали и купцы,

Ебал столяр, портной, и слесарь, и сапожник,

Цирюльник и купец, извощик и пирожник,

Чуваши и мордва и разные орды,

Отведал всякой род, каков смак у пизды;

Ебали и слепцы, ебали и хромые,

Ебли безрукие, кривые и немые;

Бывало, коль нельзя хуйка когда достать,

Старалася в пизду свой палец заточать,

Иль вялу колбасу, иль точену коклюшку,

Иль свеклу, иль морковь, иль коренну петрушку.

А ныне, ах! увы! лишилася утех;

Хотя бы и еблась, но мал бы был успех;

Коль ярости уж нет и не могу я еться,

Куда теперь, шантя, куда с тобой мне деться?

Я б с радостью к тебе приставила врача,

Которой бы поеб, склав ноги на плеча,

Да как присунусь я к хуям с пиздою лысой,

Всяк скажет мне: поди ебись, старуха, с крысой.

По сих словах тогда каких искать отрад?

Вить должно от стыда бежать с пиздою в ад.

Где делась молодость и где девалась ярость?

Прошли ебливы дни и наступила старость.

Вот так-то наша жизнь минется в свете сем,

Все смерти подлежим, и быть нам прахом всем,

Весьма короток век, и все то уж минется,—

Почто ж беречь пизду, коль в младости не еться,

Почто ее, почто без ебли изнурять?

Коль случай есть етись, не надобно терять.

Я мнения сего и днесь еще держуся,

Пускай ебут меня, за то не осержуся.

Коль молоды так все, ебитесь повсечасно,

Грешно на свете жить, и пить, и есть напрасно.

Я вот как смолоду поныне жизнь вела:

В ебливых подвигах неустающ была,

Носила пиздорык, и хлюсти мне бывали,

Насмешники свечи в пизду мою вбивали,

Но все перенесла, считая трын-травой,

Пренебрегала всем: насмешкой и молвой,

И можно ль ныне мне, состарився, не рваться,

Знав точно то, что уж до смерти не ебаться?

Вот сколько нам теперь от старости плода,

Забыта бедная старушечья пизда,

Не так, как вижу здесь ебущихся встоячку,

Иные тешутся на лавочке влежачку,

Иные на полу ебутся на боку,

Иная задом прет пиздою к елдаку,

Иные в жадности «еби, еби» кричат,

«Широкие пизды», «мал хуй» о том ворчат.

Я вижу всех теперь в поту, в жару, в задоре,

А мне осталось, зря на них, сказать: о, горе!..

Но тщетно буду я отсель на них зевать,

Так с грусти лягу я теперь опочивать,

Пускай они, пускай, коль силы есть, дерутся,

Пускай они хоть все до смерти заебутся,

Я вижу, что у них жестока к ебле рать,

Но мне совместницей не быть, ети их мать».

А между тем, когда старуха размышляла,

В то время между пизд с хуями брань пылала;

В ебливой дом вошли тогда хуев полки,

Сомкнувшись дружно все и скинувши портки,

Порядка не теряв в бою и в гневе яром,

Кричат они — Мы еть сюда пришли вас даром!—

Ебут, и прут, и рвут, лишь с пизд летят клочки,

И дерзко им грозят: — Прескаредны сверчки,

Мы всем вам наглухо пизды законопатим,

Не только что хуи, муде и килы впятим…—

Трепещут уж пизды, зря близкую беду;

Но вдруг увидели задорную пизду,

Которая спешит к пиздам на помощь с войском,

Напыщася идет в наряде вся геройском,

Прифабрила усы и, секель приточа,

На самой толстой хуй, кричит пиздам, вскоча:

— Вы слушайтесь меня и все мне подражайте,

Насуньтесь на хуи, как конников, седлайте,

Поедем мы на них брань люту окончать,

И в эту ночь хуи не будут уж торчать,

Мы точно победим, теперь уж мы не пеши…—

Муде содрогнулись и в ужасе висят,

Пизды тогда хуев, как снопики, валят,

Между хуев и сил и бодрости не видно;

Мудам и килам всем гораздо стало стыдно,

Бегут и кажут тыл, не думав о стыде,

Бегут и прячутся, где спрятались муде,

Победу уж пиздам и поле уступают,

Хуерыками все презельно истекают;

Пизды, героями перед хуями став,

Все хорохорятся, усы свои подняв.

Но побежденные хоть поздно, да очнулись;

Хуи, муде тотчас со жопою сшепнулись,

Чтоб стряпчего к пиздам хуй доброй отрядить,

Дабы пизды хуям престали зло вредить.

Послать истребовать у мокрых пизд им миру,

Со стряпчим к ним пошлем в дары заплешна сыру.

Отправлен стряпчий в путь, предстал пред пизд, трясясь,

Повеся голову, пред ними застыдясь,

Однако отдал он поклон гораздо низкой.

Тогда от пизд к нему предстал тут секель склизкой

И стряпчему изрек: зачем приполз он к ним?

Но всякой хуй привстал лишь смирно перед ним,

Такую начал речь: — Победы ваши громки,

Мы, ебши вас, себе все нарвали печенки,

У многих шанкеры, хуерыки текут,

А у иных чижы в жупилове поют,

Иных жестокие бабоны одолели,

У многих прорвались, у многих недозрели,

Того мы ради бьем челом дать мир для нас,

Хуи, как лыки став, ети не могут вас,

Понеже в слабости теперь от злого рока,

Бабон, и шанкера, и кровяного тока,

А как излечимся, готовы мы вас еть.—

Хуину секель речь легко мог разуметь,

Сказал ему: — Сейчас скажу о том махоне,

Она теперь площиц бьет, сидя на балконе.—

Пан секель, обратясь, перед махоней стал

И просьбы хуевы подробно просвистал.

Махоня, сжалившись над скверными хуями,

Мигнула секелю, прикрыв его усами:

— Коль принесли хуи повинную пиздам,

Скажи, что я даю им мир; ступай к мудам.—

Пришедши, секель пан ко стряпчему хуину:

— Вам мир махоней дан. — Тут хуй, нагнувши спину,

Отвесивши поклон ходатаю за труд

И подаря ему площиц от старых муд,

Отправился к хуям со радостною вестью,

За что был награжден достойной хую честью.

От радости хуи окрасили муде,

Шприцуют, парят плешь, не думав о пизде.

Не мене и для пизд мир таковой полезен,

А особливо для шантей широких безен,

Которые из них труды в етьбе несли,

От коих на шантях и шишки поросли.

У инных пиздорык и сукровица с белью,

Так должно и пиздам пристать к врачебну зелью.

Теперь хуи, пизды в желаемом миру,

А также и муде, поджавшись под дыру,

Всеобщей радостью с шепталихой ликуют

И, как лечиться им, между собой толкуют.

Сражение методу хуем и пиздою о первенстве

Не славного я здесь хочу воспеть Приапа,

Хуям что всем глава, как езуитам папа,

Но в духе я теперь сраженье возвещать,

В котором все хуи должны участье брать,

И в славу их начать гласить пизду такую,

Котора первенства не уступает хую.

Везде она его, ругаясь, презирает,

Всё слабостью его предерзко укоряет

И смело всем хуям с насмешкой говорит:

— Из вас меня никто не может усладить.

Во всех почти местах вселенной я бывала

И разных множество хуев опробовала,

Но не нашла нигде такого хуя я,

Чтоб удовольствовать досыта мог меня,

За что вы от меня все будете в презреньи

И ввек я против вас останусь в огорченьи,

Которое во мне до тех продлится пор,

Пока не утолит из вас кто мой задор,

Пока не сыщется толь славная хуина,

Который бы был толст, как добрая дубина,

Длиною же бы он до сердца доставал,

Бесслабно бы как рог и день и ночь стоял

И, словом, был бы он в три четверти аршина,

В упругости же так, как самая пружина.

Хуи, услышавши столь дерзкие слова,

Пропала, — мнят, — с пиздой ввек наша голова,

С тех самых пор, как мы на свете обитаем

И разные места вселенной обтекаем,

Таскаемся везде, уже есть с двадцать лет,

И думаем, что нас почти весь знает свет,

Ругательств же таких нигде мы не слыхали,

Хоть всяких сортов пизд довольно мы ебали.

Что им теперь начать, сбирают свой совет.

Знать, братцы, — говорят, — пришло покинуть свет,

Расстаться навсегда с злодейскими пиздами,

С приятнейшими нам ебливыми странами.

Мы вышли, кажется, длиной и толстотой,

И тут пизды вничто нас ставят пред собой.

Осталася в одном надежда только нам,

Чтобы здесь броситься по бляцким всем домам,

Не сыщится ль такой, кто нас бы был побольше,

Во всем бы корпусе потверже и потолще,

Чтоб ярость он пизды ебливой утолил

И тем её под власть навек бы покорил.

Последуя сему всеобщему совету

Раскинулись хуи по белому все свету,

Искали выручки по всем таким местам,

Где только чаяли ебливым быть хуям.

По щастью хуй такой нечаянно сыскался,

Который им во всём отменным быть казался:

По росту своему велик довольно был

И в свете славнейшим ебакою он слыл,

В длину был мерою до плеши в пол-аршина,

Да плешь в один вершок — хоть бы куды машина.

Он ёб в тот самый час нещастную пизду,

Которую заеть решили по суду

За то, что сделалась широка черезмеру,

Магометанскую притом прияла веру;

Хоть абшита совсем ей не хотелось взять,

Да ныне иногда сверх воли брать велят.

Хуи, нашед его в толь подлом упражненье,

Какое сим, — кричат, — заслужишь ты почтенье?

Потщися ты себя в том деле показать,

О коем мы хотим теперь тебе сказать.

Проговоря сие, пизду с него снимают,

В награду дать ему две целки обещают,

Лишь только б он лишил их общего стыда,

Какой наносит им ебливая пизда.

Потом подробно всё то дело изъясняют

И в нем одном иметь надежду полагают.

Что слыша, хуй вскричал: «О вы, мои муде!

В каком вам должно быть преважнейшем труде.

Все силы вы свои теперя истощайте

И сколько можете мне крепость подавайте».

По сих словах хуи все стали хуй дрочить

И всячески его в упругость приводить,

Чем он оправившись так сильно прибодрился,

Хотя б к кобыле он на приступ так годился.

В таком- приборе взяв, к пизде его ведут,

Котора, осмотрев от плеши и до муд,

С презреньем на него и гордо закричала:

— Я больше в два раза тебя в себя бросала.

Услышав хуй сие с досады задрожал,

Ни слова не сказав, к пизде он подбежал.

Возможно ль, — мнит, — снести такое огорченье?

Сейчас я с ней вступлю в кровавое сраженье.

И тотчас он в нее проворно так вскочил,

Что чуть было совсем себя не задушил.

Он начал еть пизду, все силы истощая,

Двенадцать задал раз, себя не вынимая,

И ёб её, пока всю плоть он испустил,

И долго сколь стоять в нём доставало сил.

Однако то пизде казалося всё дудки.

Еби, — кричит она, — меня ты целы сутки,

Да в те поры спроси, что чувствую ли я,—

Что ты прескверный сын, хотя ебёшь меня,

Ты пакостник, не хуй, да так назвать, суечик,

Не более ты мне, как куликов носочик

Потом столкнула вдруг с себя она ево,

Не стоишь ты, — сказав, — и секеля мово,

Когда ты впредь ко мне посмеешь прикоснуться,

Тебе уж от меня сухому не свернуться,

Заёбинами ты теперь лишь обмочен,

А в те поры не тем уж; будешь орошон,

Я скверного тебя засцу тогда как грека

И пострамлю ваш род во веки и в век века.

Оправясь от толчка, прежалкий хуй встает

И первенство пизде перед собой дает,

Хуи ж, увидевши такое пострамленье,

Возможно ль снесть, — кричат, — такое огорченье?

Бегут все от пизды с отчаяния прочь,

Конечно, — говорят, — Приапова ты дочь.

Жилища все свои навеки оставляют

И жить уж там хотят, где жопы обитают.

По щастью их тот путь, которым им иттить

И бедные_муде в поход с собой тащить,

Лежал мимо одной известной всем больницы,

Где лечатся хуи и где стоят гробницы

Преславных тех хуев, что заслужили честь

И память вечную умели приобресть.

За долг они почли с болящими проститься,

Умершим напротив героям поклониться.

Пришед они туда всех стали лобызать

И странствия свого причину объявлять,

Как вдруг увидели старинного знакомца

И всем большим хуям прехрабра коноводца,

Который с года два тут а "линкоре "лежит,

Отхуерыка он едва только дышит.

Хотя болезнь его пресильно изнуряла,

Но бодрость с тем совсем на всей плеши сияла.

Племянником родным тому он хую был,

Который самого Приапа устрашил.

Поверглись перед ним хуи все со слезами

И стали обнимать предлинными мудами.

Родитель будь ты нам, — к нему все вопиют,

— Пизды нам нынече проходу не дают,

Ругаются всё нам и ни во что не ставят,

А наконец они и всех нас передавят.

Тронися жалостью, возвысь наш род опять

И что есть прямо хуй, ты дай им это знать.

Ответ был на сие болящего героя:

— Я для ради бы вас не пожалел покоя,

Но видите меня: я в ранах весь лежу,

Другой уже я год и с места не схожу,

От шанкора теперь в мученьи превеликом

И стражду сверх того пресильным хуерыком,

Который у меня мои все жилы свел.

Такой болезни я в весь век свой не имел;

Стерпел ли б я от пизд такое оскорбленье

— Я б скоро сделал им достойно награжденье.

Такой ответ хуев хоть сильно поразил,

Однако не совсем надежды их лишил.

Вторично под муде все плеши уклоняют,

К войне его склонить все силы прилагают.

Одно из двух, — кричат, — теперь ты избери:

Иль выдь на бой с пиздой, иль всех нас порази.

Тронулся наш герой так жалкою мольбою.

Ну, знать, что, — говорит, — дошло теперь до бою,

Вить разве мне себя чрез силу разогнуть

И ради уже вас хоть стариной тряхнуть.

Проговоря сие, тот час он встрепенулся,

Во весь свой стройный рост проворно разогнулся,

В отрубе сделался с немногим в три вершка,

Муде казалися как будто два мешка,

Багряна плешь его от ярости сияла

И красны от себя лучи она пускала.

Он ростом сделался почти в прямой аршин

И был над прочими как будто господин.

Хуи, узрев его в столь красной позитуре,

Такого хуя нет, — кричат, — во всей натуре,

Ты стоишь назван быть начальником хуев,

Когда ни вздумаешь, всегда ети готов.

Потом, в восторге взяв, на плеши подымают,

Отцом его своим родимым называют,

Всяк силится ему сколь можно услужить

И хочет за него всю плоть свою пролить.

Несут его к пизде на славное сраженье.

Будь наше ты, — кричат, — хуино воскресенье.

С такою помпою к пизде его внесли,

Что связи все её гузенны потрясли —

Она вскочила вдруг и стала в изумленьи,

Не знала, что начать, вся будучи в смятеньи.

А хуй, узрев пизду, тотчас вострепетал,

Напружил жилы все и сам весь задрожал,

Скочил тотчас с хуев и всюду осмотрелся,

Подшед он к зеркалу, немного погляделся,

Потом к ней с важностью как архерей идёт

И прежде на пизду; хуерыком блюёт,

А как приближился, то дал тычка ей в губы

Мне нужды нет, — вскричал, — хоть были б в тебе зубы.

Не трушу я тебя, не страх твои толчки,

Размычу на себя тебя я всю в клочки

И научу тебя, как с нами обходиться,

Не станешь ты вперед во веки хоробриться.

По сих словах тотчас схватил пизду за край.

Теперя, — говорит, — снесу тебя я в рай.

И стал её на плешь тащить сколь было силы.

Пизда кричит: «Теперь попалась я на вилы».

Потом, как начал он себя до муд вбивать,

По всей её дыре как жерновы орать,

Пизда, почувствовав несносное мученье,

Умилосердися и дай мне облегченье,

Клянусь тебе, — кричит, — поколь я стану жить,

Почтение к хуям ввек буду я хранить.

Однако жалоб сих не внемля хуй ни мало

До тех пор ёб, пока движенья в ней не стало.

А как увидел он, что чувства в ней уж нет,

То, вышед из нее, сказал: «Прости, мой свет,

И ведай, что хуи пред вами верх имеют,

Пизды их никогда пренебрегать не смеют,

Но должны к ним всегда почтение иметь,

Безотговорочно всегда давать им еть».

С тех самых пор хуи совсем пизд не страшатся,

Которы начали пред ними возвышаться,

И в дружестве они теперича живут,

Хуи пизд завсегда как надобно ебут.

По окончании сего толь славна бою

Прибегли все хуи к прехраброму герою,

Припадши начали от радости кричать:

— Нам чем великого толь мужа увенчать,

Который весь наш род по-прежнему восставил,

Геройство же свое до самых звезд прославил.

Мы вместо лавр тебя пиздами уберём

И даже до небес хвалой превознесём.

Красуйся, наш герой, и царствуй над пиздами,

Как ты начальствуешь над всеми здесь хуями.

Блядун Ваня

Расскажу сейчас я сказку

Про Ивана и его колбаску

Громко яйцами звеня

Ваня прыгнул на коня

И поехал он вперед

Видит, кто-то там дает

Там была соседка Зоя

Всем давала она стоя

Ваня сразу подскочил

Чуть потрогал и всадил

Но пока ее ебал

Пенис чуточку упал

Побежал в сортир он сразу

Подрочить у унитаза

Тама пенис резко встал

И он Зойку доебал

Снова прыгнул на коня

Громко яйцами звеня

И поехал в институт

Где студенты телок прут

Там увидел двух девчонок

Двух пиздатых сучек, телок

Это были Катя и Света

Они жить не могли без миньета

Ваня смело член свой достал

И мгновенно их в рот отъебал

От счастья сияло ебло

И он снова прыгнул в седло

Проскакал совсем он немножко

И учуял запах картошки

Зашел в дорогой ресторан

Денег был полный карман

Там он вкусно поел

И съебаться было хотел

Но увидел официантку Лариску

И сразу схватился за писку

Он начал ее разводить

Ну очень хотелось всадить

А где-то минут через двадцать

Она начала раздеваться

В каморке лаская ей сиську

Ваня пердолил Лариску

А кончив ей прямо в глаз

Он смылся как в унитаз

Только в седло он сел

У него сильно зуб заболел

И решил он ехать в больницу

Вдруг отъебет медсестрицу

К врачу он быстро попал

Но не кого не ебал

Дантистка была хороша

Лечила зуб не спеша

А Ваня сидел и терпел

И трахаться очень хотел

Он потрогал ее правую ножку

Потом расстегнул все застежки

В кресло ее посадил

И в жопу ей сильно всадил

А кончив ей на животик

Он смылся за поворотик

Ваня скакал по дорожке

И увидел красивые ножки

Сразу к ним подошел

Ваня сказать что нашел

Девушка как вас зовут

Как вас пердолят, ебут

Девушка ему отвечала

Зовут меня Маша, я заскучала

И вышла я погулять

Я не какая-то блядь

Но если не трахнешь меня

То я отсосу у коня

Конь даже повеселел

Но Ваня сам захотел

И Маша повела его в гости

Пиная собачьи кости

У Маши подруги сидели

И тоже очень хотели

И начался сексуальный разврат

Ебал Ваня всех и в перед и в зад

И Машу и Олю и Светку

Лизали хуй как конветку

Ебал он и толстую Ирку

Прямо в огромную дырку

Ебал и худую Танюшку

Кончил ей прямо в ушко

Ебал Тамару и Зину

Тянули хуй как резину

И тоню и Соню и Катю

И в кресле и на кровати

И даже пьяная Галка

Сосала ему его палку

А утром Ваня съебаться хотел

Но хуй его сильно болел

Ваня пошел помочился

И внезапно хуй отвалился

Боже куда я попал

Зачем я так много ебал

И тут он понял пиздец

Не совать ему больше конец

И от этой ужаснейшей мысли

Яйца его так отвисли

Что он чуть-чуть покачнулся

И об косяк пиздонулся

Так вот Ваню убили

И быстро похоронили

А на могилу приходят подружки

И кушают грустно ватрушки

И Маша раз приходила

И возле могилы дрочила

Пальчиком маленьким письку

А попку лизала Лариска

Вот так вот прославился Ваня

А стишок сочинил на диване

Тот, кому нечем заняться

И лучше пойти поебаться.

Хуй и Хуйнюшка

Часть 1

Хуйнюшка приебыла к хую

Пиздит хуйнюшка про пизду

Хуй охуевший яблом шевелит

А хуйнюшка пиздит и пиздит

Хуй заебался давай убегать

Хуйнюшка кричит стой ТОВОЮ МАТЬ!

Хуй охуевший как вкопанный встал

Хуйнюшку он с лыбою нахуй послал

Хуйнюшка такого не ожидала

И плюнула хую прямо в ебало

Хуй увернулся, и ебнул в ответ

И чуть хуйнюшка не попала на тот свет

Хуй испугался, галопом рванул

И не хотя в дыру он нырнул

Та дыра была хитра

Это и была пизда

Хуй оглянулся пошел побродить

Во бля попал я, а как выходить

Здесь дохуя проходов щелей

Хуй тут въебешь кде выйти быстрей

Хуй побежал, хуй знает куда

На встречу ему бежала хуйня

Хуйнюшка хуя чуть с ног не съебала

Хуй от испуга аж кончить собрался

Но хуй блядь не кончил а обасрался

Хуйнюшка от вони аж прослезилась

А обосравшийся хуй красным стал

Кровью налилась его голова

Время прошло хуй отдохнул

Вымыл гавно и дальше поплыл

Хуйнюшка его в царство хуев привела

Так вот куда вела огромная дыра

Там много хуев, разных размеров, цветов

От открывшейся картины хуй застонал

Хуйнюшка опять к хую подошла

И странный кулечик в руку дала

Чё блять такое кулечки лежит

Быть может блядь там счастье сидит

Хуй, тот кулечик та тот развязал

От удивления речь потерял

Из кулька из того выпало оно

Не понятное маленькое существо

То существо так быстро росло

И выросло из него мудопроебище

Ты блядь от куда здеся взялось

Хуй заорал как ебнутый лось

Мудопроебище в ответ не молчало

И говорило что пизду искало

Чтоб оторваться ее поебать

И в троем они пошли ее искать

День ходили два ходили

И пизду не находили

Вот загадка блядь пиздец

Где блядь у дыры конец

Хоть в пизде они бродили

Но ведь это ни она

Это блятдь ведь их няя королевна

А у королевны дочки есть

Сколько их не перечесть

Хоть одну бы им найти

Хуй, хуйнюшка и оно

Конечно же мудопроебище

Так устали аж пиздец

Неужели им придет конец

Полежали отдохнули

И на посошок травы курнули

Травка сделала добро

Побывали блядь в кино

Охуенный фильм смотрели

Отошли они встали и пошли

И о боже наконец конец пизды нашли

А бизда блять королевны

Для большого блять хуя

КОРОЛЕВСКОГО ХУЯ

И теперь они довольны

Что на волю выбрались

В перед на поиски пизденок собрались

Пиздовали целый деть, и хуярить им не лень

100 километров прошили и пиздюшек не нашли

Хуй в истерике забился, а хуйнюшка плакать стало

И лишь мудопроебище дух боевой не потеряло

Мудопроебище их утешало,

Ну вот все нормально рванули вперед

И вот перед ними один поворот

Хуйнюшка не думая дуда побежала

Ну и куда же она блядь попала!

Хуйнющка попала как раз дуда

Где много хуйв и пизда не одна

Она позвала туда друганов

(точнее не она а он маленьким был хуем)

Они прибежали довольный были

Хуй пизденке массаж захуярил

Пизду обкончал с пасть отчалил

На следующий день все повторилось

Хуй довольный трахал пиздену

Однаму мудаку отбил он машону

(нехуй лездь в занятую пизду)

Хуйнюшка ебалась буз передышки

И даже не было одышки

Мудопроебище заебище нашла

И охуенная пара получилася…

Часть 2

Возвращаюсь я к Хуйю и Хуйнюшке

Очень итересно как у них происходят дела

А дело в том что хуй и хуйнюшка долго ебались

Ебались и наконец заебались, на море собрались

И незамедлительно в путь двинулись

В пути было им весело ехать. травку курить, водочку пить

Приехали они в город Недавайки

Долго возмущались рожи корчили не понимали

Че за хуйня, че за Недавайки???

Пошли они в гостинице номер снимать,

Все хороше но, еб тваю мать

Им в гостинице сказали пизденок здесь вам не достать

А если достаните они вам не будут давать

Все они целочки хотя и не девочки

Че за хуйня непонимаю я

Хуй резво сказал, хуйнюшка его поддержала

Ну посидели они отдохнули и на пляж ломанули

Приехали на пляж как в малинник попали

Кругом охуенные пизденки гуляли

К одной подошли спросили

Как дела о милейшая пизда

Пизда в ответ нихуя не сказала

А только дальше свой путь продолжала

Немного наши дружки растерялись

Глазами хлопали и возмущались

К любой пизде пристать пытались

Ебаный врот, заебала такая хуйня

Че бля никто не дает

К кому не подойдешь сразу пошлет

Решили они разобраться, двинули в город

И по пути решили зайти в какойто дом

Непонятно кто живет в нем

Дом был старый весь заросший

Но в нутри было видно жизнь кипела и перделаъ

В дверцу они постучались дверь им открыли

И в дом пригласили

Дверь им открыл старый хуй

И покушить и выпить им предложил

Хуй и хуйнюшка с ни поседели

И начали разговор о деле

"О старый хуй что за хуйня происходит в городе у тебя,

Почему их пизденок никто не дает,

А как предложишь ебаться сразу орет???"

Хуй отвечал:

"Ну было это очень давно

Я тогда ебался так что от ебли было хуево

Тогда все ебались кому было не лень

Впизду вставить свою ялдень

Все пиздато было до тех пор пока не пришла она

Она эта не насытная Сатана, ее никто не смог удовлетворить

И ента сука проклятье наложила

И с тех пор никто не дает……."

Хуй и хуйнюшка выслушав это чуть не осели

Во бля. во хуйня произошла

Чето надо срочно делать

Хуйнюшка долго сидела, и наконец заревела

Слыш хуй пойди со мной и травки дунь

Может на голову свежую что ни придумаем

Пошли они касячек забили

Старого хуя тоже раскурили

Дед в изумлении заорал

Давно я волшебную траву не употреблял

Хуй и хуйнюшка и старый хуй дед

Пошли искать ненасытную суку

Долго ходили и долго искали

Ничего не помогало

Никак не могли найти ее

Но дело случая все поправило

Ночь была темно и вольпугреева ночь

В это время они как раз прохлождались

И еще по одному касячку догонялись

В друг не откуда взялась сатана

Ента пизда была взбешена

Хотя и на вид она не страшна

При ее виде можно решиться хуя

Че вы бля пидоры меня искали,

Че бля пизды мудаки давно неполучали

Хуйли вы лупитись на меня пидирасты

Бля во пиздец пацаны растерялись

Ну ни хуя нас торкнуло бля

Хотя че за хуйня утром одно и тоже

Не ни хуя это внатуре она

Слышь ты ебливая сучка

Хули выебываешься как мелкая вонючка

Ты че бля с пиздюшками здесь натварила????

Нука довай бля раком вставай!!!!

И пизду свою раздвигай!

Ща мы тебя выебем так что ты будешь кончать и кончать

И пизденкам разрешишь тоже кайф испытать

Ах вы бля суки выебестые

Больше вам ничего не надо

Гандоны вы штопанные

Пизда все это сказала

А потом только подумала что сказала

Потом извинилась и все таки раком встала

Хуй, хуйнюшка и старенький хуй

Принялись резво за дело

Ебали сатану они в ее дыру

Ох как пиздато ее ебать

Каждый думал еб твою мать

Сатана от восторга так закончала

Что от восторга во всю глотку закричала

И все пизденки почувствовали зуд в низу

И полезли терепить свою дыру

Ковалеры сразу подбежали

И всех пиздюшек по очереди отъебали

Хуй и хуйнюшка довольные рванули домой

И начали они по клубам ходить, новых ощущений искать…..

Трактат об онанизме

Часть I

С соплей до влас седых дрочил и буду -

Не страшен геморрой и ревматизм.

Я «Дуню Кулакову» не забуду -

Мне девок всех заменит онанизм!

Не страшен трихомон и твёрдый шанкр.

К чертям пустые траты на врачей!

Я баб давил бы гусеницей танка.

От них все беды, знаю сволочей!

Я ненавижу слезы истеричек,

Их сериалы и звонки по часу.

Кругом лишь шпильки и не сыщешь спичек,

И хрен дождёшься после бани квасу!

Часть II

Для суровых мужских ушей

Тишина лучше всякой награды.

Не зацепишь от бляди вшей,

И не надо стирать помады!

Как младенца, свой член держа,

Расчехлив, как подствольник, головку,

Очень нежно, как волк ежа,

Приласкаешь свою морковку.

Выбирая обхват и ритмичность,

Сделай двести-четыреста фрикций -

Ты себя сохранишь как личность

Безо всяких излишних амбиций!

На порнуху иль бабу живую,

Иль, представя себе секс-бомбу,

Ты закончишь в «пизду» тугую -

Не в «одесскую катакомбу»!

Наши руки нежнее влагалищ.

Ими можно чинить микроскопы!

Так что помни всегда, товарищ,

Обойтись можно даже без жопы!

Ты, как девочка, ляжешь на спину,

Расположишь удобней подушку

И забудешь беду и кручину,

Помня лишь между ножек игрушку.

Чтоб заснуть, вам не надо таблеток.

Приласкаешь себя, дорогого.

Без Маринок, Наташек и Светок

Сон наступит у парня любого!

Часть III

Для онанизма вам хватает рук,

И свет при этом можно сэкономить.

Я вам скажу, как преданнейший друг,

Дружить с собою нужно и не спорить!

Да, нету наслажденья под луной

Прекрасней и доступней онанизма.

И инвалид дрочит рукой одной

Надёжнее любого механизма!

В очередях за шампиком стоять?

Торты домой тащить и ананасы?

Уламывать весь вечер эту блядь!?

Креолку лучше вспомню и пампасы!

Мой мозг картину мигом нарисует,

И платья шёлк, и чёрные чулочки.

Каблук высокий вас интересует?

Трусы в горошек? Это лишь «цветочки»!

Я групповуху враз воображу

И девок трёх как минимум со мною.

Одну лижу, а на второй сижу,

А третьей шерсть лобка покрашу хною!

Дрочить в кинотеатре и за партой,

На лекции, в сортире иль в постели,

Да хоть в кабине над полётной картой!

Ведь главное — чтоб вы дрочить хотели.

Реквием бадаевскому пиву

Композитоp блядский Моцаpт

Hе писал сеpьезных песен.

Смехуечками своими заебал Сальеpи в доску.

Тот, не выдеpжав давленья,

Разоделся, хуй узнаешь,

Рожу тоже pазукpасил,

Как солист ансамбля Стpэнглеpз.

Захватив бутылку водки,

Он пpипеpся к Амадею.

Говоpит ему: " А, ну-ка,

Hапиши печальну песню -

Реквием, да постаpайся.

Вот тебе пузыpь авансом"

"Хули" — молвит ему Моцаpт -

"За поллитpу

Hапишу тебе такое,

Что ты, сука, охуеешь!"

По pукам, и вот уж Моцаpт,

Подpочив для вдохновенья,

Сел, стpочит, и водку хлещет.

Тут уж хуй, конечно, знает,

Как писал он, но к полночи

Отpубился на хуй Моцаpт,

Обблевав pояль и ноты.

А с утpа, чуть свет, не сpамши

Пpиползает, блядь, Сальеpи.

Видно по нему, что тоже

Он с поллитpою в обнимку

Пpосидел вчеpа весь вечеp.

Жигулевского купил он

И стучится к дpугу в двеpи:

"Поднимайся, хуев потpох,

Похмелись и доложися,

Как пpодвинулась pабота"

Жалкий вид собой являет

Моцаpт, с бодуна пpоснувшись.

Весь обблеванный и бледный,

С пьяну ночью обосpался.

Да!.. Посмотpишь на такого -

Хуета, не композитоp!

В ЛТП таким, блядь, место.

Hос зажав и матеpяся,

Достает Сальеpи пиво.

Пpосветлел в секунду Моцаpт,

Весь pасплылся он в улыбках.

Вот, извольте-с, блядь-с, готово-с!

Сам гоpящими глазами

Так и зыpкает на пиво.

Пpепpотивно ухмыляясь

Подает ему Сальеpи

Запотевшую бутылку.

Моцаpт вpаз ее хватает,

Глазом пpобку откpывает

И, pаззявивши ебало,

В pот стpую он напpавляет.

Об одном его лишь мысли:

Как быстpее похмелиться,

И не видит и не слышит,

Что Сальеpи уж съебался.

Мелкими сбежал скачками

И уже совсем далеко

Пpеехидный его хохот

Отдается блядским эхом.

Что же Моцаpт? — Дело плохо.

Засадивши всю бутылку,

Hа пол он упал и стонет,

Будто выпил он не пива,

А два дня мышьяк ел ложкой.

Полежал он так немножко

И совсем затих, задpыга.

Все, пиздец, скончался Моцаpт!

Тут подумает читатель:

"А-а-а, хуйня, я дальше знаю!

Отpавил его Сальеpи,

Пушкина мы, блядь, читали!"

Hо уж хуй — не все так пpосто.

Тем же, кто еще не въехал,

Отчего скончался Моцаpт,

Я откpою стpашну тайну

В назиданье всем гpядущим,

Пьющим пиво поколеньям:

Моцаpт помеp оттого, что

Злой Сальеpи Специально

Пpитащил ему напиток,

Что был сделан на ебучем

Hа Бадаевском заводе,

С наpушеньем технологий

И ноpм всяких санитаpных.

Пьяные, блядь, пивоваpы

В чаны с солодом мочились

И месили сапогами жижу,

Запах чей был гнусен жутко…

Палисадник, блядь, заpазы

В том и есть моpаль сей басни -

Если участь Амадея

Вас чуть-чуть хоть пpиколола,

Я вас, люди, заклинаю:

Hикогда не пейте пива

Из Бадаевска завода!

Поэма о пизде

Пизда! Как много в этой штуке

Для хуя русского слилось!

Как много в ней перееблось!

Люблю пизду в начале мая,

Да и в другие времена.

Коль из пизды мы все явились,

Так и стремимся к ней всегда.

Люблю я хуй в пизду засунуть,

И повертеть им там слегка.

Когда ебешься без гандона,

Уходит из души тоска.

Хоть нам пизда надоедает,

Коль каждый день одна и та ж,

Но стоит свежей объявится -

И хуй немедля входит в раж.

И вновь готов в пизде трудится,

По жопе яйцами стучать!

Нет, тот не знает наслажденья

Кто не умел пизду менять!

А две пизды в одном заходе?

Да, это братцы просто кайф!

Одну — ебешь, в руке — другая.

Перевернулся — вновь давай!

А по утрянке, чуть проснувшись,

Приятно хуй в пизду засунуть.

Тихонько, бабу не будя,

Ей вдуть по самые мудя.

И в перерыве на работе,

На ключ закрывши кабинет,

Пизду на стол, раздвинуть ноги

И с ходу вставить — разве нет?

А летом, летом на природе!

Под кустик — и в пизду, в пизду!

Да хоть и прямо в огороде.

Пизду — нигде не подведу!

Ебать в пизду — и так, и только!

Все остальное — суета.

Пизда ведь создана для ебли

Взгляни — какая пиздота.

Вот лезешь ты в трусы ладонью,

Пизду нащупал — красота.

Меж губок пальчиком пробрался,

А там — тепло и влажнота.

И сразу — хуй уже в дороге,

Трусы долой, пошире ноги,

Головку вставил неспеша.

Пизда конечно хороша!

Потом рывком и до упора

В пизду загнал лихого вора,

И ну давай ее месить,

Мудней по жопе колотить.

В пизду и кончить без гандона,

Излить струю свою в пизду,

И вынимать не торопиться,

Поерзать там и покрутиться.

Нет, все же что не говорите

Пизда на свете всех важней!

В ней стоит твердо укрепиться

И пусть все держится на ней.

Записки поэта

Нет меня, бля, все, пиздец,

Я исчез, бля, на хуй.

Чтобы никакой мандец

Не хотел взять за хуй.

Им стихи всем, бля, пизди,

Всем дари, бля, розы,

Их в театр, бля, води,

Напиши, бля, прозы.

Пользуются, суки, блядь,

Мной, как просто другом.

Вот дала бы отъебать

Хоть одна подруга.

Так ведь нет: "Ты, заебись

Мне стихи все пишешь."

Так, как будто должно быть,

Говорят, блядищи.

Я английскому учил,

Комплименты делал!

Что взамен я получил?

Ляжки, губки, тело?

Хуй!!! Сказали мне, что я

Как учитель — классный,

Что как друг не плох был я,

Как поэт — прекрасный.

Типа: "Трахаюсь я с Ним,

А с тобой встречаюсь."

Типа: "Мною Он любим,

А с тобой общаюсь."

Типа: "Мне пиздеть с тобой

Лучше всякой ебли."

Я, как будто не живой,

Не имею стебля,

Что стоит, как кол, как страж,

Воздух протыкая.

И отнюдь он не мираж,

Не хуйня какая.

Типа: "Мальчика сниму,

Развлеченья ради.

Пару раз я дам ему"

(Мыслят все, как бляди).

Может, лучше, мне ты дашь?

Не мужик я, что ли?

"Да, но как же? Ведь тогда ж

Не видать мне Коли…"

Все, пиздец, блядь, нет меня,

Нету телефона!

На хуй та мне вся хуйня?

На хуй выебоны?

Да еще разборки, бля,

С ихними мужьями.

Типа: "Где моя семья?

Хули моей даме.

Ты писал открытки, хуй?

И дарил им розы?

Я урою, оболдуй,

Тебя в этой позе!"

Будто сам не мог писать

Стих, дарить цветы им,

Комплимент не мог сказать?

Все мы не святые!

Пидарас, черпак говна!

Хули, о семье ты

Вспомнил, лишь когда жена

Делает миньеты

Мальчикам там всяким, бля,

И под них ложится.

Хуй их и стихи хваля,

И любить божится?

Ладно, хуй с ним, не о том

Мой стишок похабный

Писан был сегодня днем,

Пострадал — и ладно.

Заебали просто все,

Вот, на баб наехал,

Им, при ихней, бля, красе,

Залупаться не хуй.

Девка есть, бля у меня,

Мы ебемся с нею.

Ебля — это не хуйня,

Я с нее хуею.

Вот ебемся с нею мы,

Уж почти кончаем,

Ну, короче, пацаны,

Охать начинаем.

Тут звонит, бля, телефон,

Падает мой "Ваня"…

Слышу в трубке томный стон:

"О, привет! Не занят?"

"Знаешь… как тебе сказать?…

Ну вообще-то занят…"

Сука, писька, ее мать,

Голоском, бля, манит.

На хуй мне сейчас звонить?

На хуй мне нужна ты?

Хочешь удовлетворить

Ты меня пиздато?

Нет, ты хочешь поболтать!

С этим — к терапевту.

Перестали вас ебать,

Вдохновенья нету?

Знаешь, есть, бля, онанизм -

Помогает сильно,

Если просит организм -

Подрочи ты стильно.

Сунь в пизду ты огурец,

Свечку, наконец, бля!

Словишь ты оргазм — пиздец,

Чувство — будто ебля.

А не словишь — хуй с тобой,

Гладь себя по коже:

Ты сама теперь с собой

Развлекаться можешь.

Ах, хотела ты стихов,

И в театр тоже?

Ты сама теперь с собой

Развлекаться можешь.

Прогуляться, попиздеть,

Комплимент про рожу?

Ты сама теперь с собой

Развлекаться можешь.

И прийти ко мне домой,

И на дачу тоже?

Ты сама теперь с собой

Развлекаться можешь.

И назвать меня "Ковбой"

Откусить пирожно,

Ты сама теперь с собой

Развлекаться можешь.

Бля, зациклило меня

На последней фразе,

Бля, конкретно мне хуйня

Вставила без мазы.

Мазы без, без мазы, бля,

Точно, бля, без мазы,

Чувствую, как будто тля

Чистит унитазы,

И как будто крокодил

Вставил бегемоту.

Ну я, братцы, напиздил

Сквозь свою дремоту…

И о чем я стих писал?

Дайте посмотрю я…

…Ну, стихов я, бля, нассал,

Ни с хуЯ, ни с хУя…

Да, конкретно, бабы, бля -

Ебаные суки.

Как бы не себя хваля,

И не ради скуки

Все я это говорю,

В частности, страдая.

Я не пью и не курю,

Я охуеваю:

Чем я меньше, бля, люблю,

Больше, тем желанья

В девушке. И я хвалю

Милое созданье:

"Ты красива" — я шепчу,

И стихотворенье,

Может, даже напишу,

В День твово варенья.

День варенья, бля, настал…

Не стихотворенье,

Хуй мой на тебя, бля, встал,

Милое творенье…

Что сказать? "Красива"? — Хуй!!!

Не дождешься в жизни!

Я бросаю, оболдуй,

Взгляды с укоризной:

Типа, "шейпингом тебе,

Бля, заняться надо.

Ты, однако, похудей,

Стань худее задом."

И ваще, бля, опустить

Свою крошку, суку.

И опять, бля, напустить,

На себя, бля, скуку.

Нет, бля, на хуй все, все в пизду,

Исчезаю срочно,

На работу не приду,

Заболею точно…

Мифология

Тезей

Не слушай мать, пошли и деда нахуй:

Твой путь проходит через перешеек.

На этом перешейке злой разбойник

Сгибает две сосны из отрицаний,

Ебя мозги десяткам невиновных

Бросай ему на спину оба древа:

Разбойник — он и в двух соснах увязнет,

Заблудится, не то, что в трех,

А ты же знаешь миллионы сосен,

Как дикая свинья и дочь Ехидны,

Которая не избежит меча

Того, кто моет ноги у Скирона

И избегает смерти; кто Прокруста

Сам запихает в то же ложе — справедливо

Прокрустова нога летит в ущелье,

И фиталиды очищают парня

От всех грехов — и во дворец Эгея

Ты праведным войдешь. Медея будет

Кричать, вонять пиздой, ковать интриги -

Напрасно. Марафонские быки

Тебе целуют ноги. Лабиринты

Библиотек, и злые Минотавры

Глядящие в упор с тугих обложек -

Хуйня, когда в кармане нить спасенья

От Ариадны, чем-то тут похожей

На парамиту мудрости: логично

Ее забрал обратно Дионис -

Увы, но бабы не войдут в Афины.

Конец пути венчается Эгеем,

Целующим затылком скалы моря.

Из человека превращаясь в букву

Эгей летел, ну а Тезей в Афины

Входил печально. Будут амазонки

И Перифой, но это все неважно -

Разрушены оковы Лабиринта,

Елена предназначена герою,

Который, как отец, воткнется скоро

Башкой в скалу. И тоже справедливо.

Падение Трои

"Готовят нам троянцы только падлу!", -

Кричал в истерике напрасной Лакоон,

Был тут же змеями задушен он,

Не понимавший, что рука времен

Теперь уж указует на Валгаллу.

Слепой Кассандры не услышав плач

Троянцы в город свой коня вносили,

Затем, чтоб этой ночью выть в бессильи,

Чтоб дети Ахилеса в рожу били

Приама, будто бы играя в мяч.

Гекубу с бабами отправят в рабство,

Одна Елена сучка силой блядства

Останется свободной, в тунеядстве

Окончит жизнь, да сукин сын Эней

Отца и сына на плечах утащит,

Чтобы построить Рим, который от блядей,

Как Илион, потом сыграет в ящик.

Навуходоносор

О зубчатые храмы Вавилона!

Единороги на стенах кирпичных

Уступами на небеса ползущих

Зеленых зиккуратов — небоскребы

Не достигают Ана, только пленным

Жидам напоминая о той башне,

Что некогда здесь строили, но быстро

Она упала, разбивая вдребезг

Свободу пустоты на гул понятий

И тысячи ненужных языков.

Сегодня сквозь Иштарины ворота

Войска вступают — только из похода

Они вернулись. Сонные зады

Блядей качаются, и от манды

Девчонки ждут особого навара.

Устало жрец рассматривает старый

Остатки полудевственной пизды

Рабыни, купленной им у гусара

Задешево: уже конец войны,

Рабы и пизды падают в цене.

Вокруг всех городов по глиняной стене

Огромной строят по велению царя,

Что в перспективе оказалось зря -

Стена уходит в белое пространство

Снегов, волков и синих облаков,

Да персов, подкупающих стрелков,

И мирных жителей, вбегающих под кров

Горящих храмов, чтобы избежать оков.

Конечно, царство кирпича уступит

Солдатам Ксерокса: бумага лучше глины,

Язык с грамматикой на грани слова

Гораздо лучше логики семитов,

Что ставят времена посередине

Корней: те времени как будто неподвластны,

И большей частью состоят из трех

Согласных с Богом букв, — как все наивно!

Хам будет хуй сосать у всех, а Сим

С такими флексиями точно подчинится

Беловолосому худому Иафету,

С его делением на твердое начало

И призрачный конец. Смешные тюрки,

Где гласные одно непостоянство,

Покажут миру мать Кузьмы, Еремы,

И Ебанную Мать, богиню русских.

Цзи-цзы

Распалось Западное Чжоу,

Пять гегемонов, царство Вэй,

Рабы, князья, "Ши цзин" уже написан,

Конфуций — нет. Буддисты и даосы

Еще не светят. Всяческие гуны

С утра до вечера между собой дерутся.

Меня на этой свалке привлекает

Один Цзи-цзы: во первых, он ублюдок

Во прямом, бля, смысле: незаконный сын,

Хотя и князя; во-вторых боится

Не выполнить приказ отца, хоть тот и кинул

Его разбойникам — и в-третьих, пьяным

Идет на смерть. "О, если бы была

Страна, где злых отцов не почитают!", -

Воскликнул ты, Цзи-цзы. Уже нашел

ты ту страну на донышке бутылки.

Но зря, мой друг, тогда ты закричал:

"Зачем — его? Меня, меня убейте!".

И брата ты уже не воскресишь,

И сам погибнешь, добрым человеком

В Китае будет меньше: промолчал бы

Да уебал куда-нибудь подальше

От этих гегемонов и Ши Цзина,

Рабов, князей, Конфуция и даже

Пока несуществующих буддистов.

Уехать — лучше, чем приехать, дети

да превзойдут отцов, а крепостные — гунов.

Но впрочем, все мы рано или поздно

В могиле будем, как сказал Конфуций

Не помню где: прости, я не китаец.

Писистрат

Три сотни мужиков с дубинами,

Акрополь. Ты власть возьмешь, утратишь и получишь

Ее обратно: столько неудобства.

Тираны, вы источник революций,

Вы смерть аристократов, но ворчливый

Вонявый старый Фукидид про вас напишет,

Нет, не стихами, прозой:

"Все тираны, бывшие в эллинских государствах,

Обращали свои заботы исключительно на свои интересы,

На безопасность своей личности,

И на благоденствие своей родни.

Поэтому при управлении государством

Они преимущественно,

Насколько возможно,

Озабочены были собственной безопасностью.

Ни одного замечательного дела они не совершили,

Кроме отдельных войн

С пограничными жителями"

Адмет

На берег, где нас выебут опять

Адмет приплыл, но начал вспоминать

Алкесту, и за это Аполлон

Царя из посвященных выгнал вон.

Анаил

Царя из посвященных выгнал вон

Архангел Анаил: "нам Проповедник

Такой не нужен, милый Соломон.

Все речи о бессмысленности денег

Бесцветны, утешение картавых

И сон клинков бесповоротно ржавых"

Великий Андрогин

И сон клинков бесповоротно ржавых

Напоминает мне свинью в ушах

Великих Андрогинов, что глюкавых

Богов-таки подвергли в страх,

Но Зевс разрезал их, несчастных малых,

Пообещав еще раз разрубить

Всех тех, кто будет вякать или ныть.

Апостолы

Всех тех, кто будет вякать или ныть

Пилат велел казнить.

Двенадцать идиотов тем не менее

Считают, бля, что было воскресение,

Что им дано небесное знамение,

И что пора провозгласить спасение

Языкам, прозелитам и жидам,

Хотя никто не верит их словам.

Атлантида

Хотя никто не верит их словам,

Придурки ищут Атлантиду там,

Где уж давно бушует Океан,

Где нет и не было подпольных стран.

Ахикар

Где нет и не было подпольных стран

Читает Ахикар предателю мораль:

Был долго популярен сей роман,

Читали персы детям поученья

Из этой книги, задержать мгновенья

Пытаясь, думая, что те прекрасны:

Мой Ахикар, как жаль,

Что их старания напрасны.

Ахав

Что их старания напрасны,

Кричал рабам царя Ахава

Пророк еврейский Навуфей,

Что Богу подобает слава,

И что известен путь царей -

От власти вон до тех могил.

Гряди, архангел Михаил!

Амос

"Гряди, архангел Михаил!" -

Безумно восклицал Амос,

Его Лохматый красный нос

О Вечном выборе вопил

Между Добром и злом. Не слышит

Молитву грешника Господь,

Богатые погубят нищих,

Но Саваоф пронзит их плоть

Своими карами, и в пламя

Они падут, блюя блядями.

Астиаг

Они падут, блюя блядями -

О персах думал Астиаг,

Но сам он пал: дурак.

Артаксеркс III

Но сам он пал, дурак,

Несчастный Артаксеркс: собак

Он почитал как чадо Зороастра,

Да только возжигал огонь напрасно

Во храме, все уже прогнило

В империи, у персов нету силы

Держать квадрат — тебя отравят,

И проклянут, а не прославят,

Когда — всего через три года

Припрутся греки за свободой.

Архонты

Припрутся греки за свободой

К своим архонтам. Выбраны случайно

Они по жребию из глупого Народа,

Который спорами одними опечален

На форумах, и думает его свобода

Из них и состоит. Фарфоровые башни

Таких илллюзий внешне мрачны,

Внутри же кажется, что неудачно

Построил их Солон: не подниматься

Охота вверх, а выйти за предел,

Не спорить — драться,

И биться лбом о дыры стен.

Аристотель

И биться лбом о дыры стен

Хотел бы пьяный Аристотель,

Но Тиха-блядь ему взамен

Готовит Александра в жопе:

Тот ходит по дорогам вен

Учителя, и хочет двинуть

Сам перводвигатель, раскинув

Гоплитов по телам блядей

В восточном городе царей,

Что в сказках всех времен

Зовется Вавилон.

Антиох III

Зовется Вавилон столица

Селевков. Царство Александра

Хотел вернуть напрасно Антиох:

Ведь историческое завтра

О нем напишет в книжке: "Лох".

А стрелы бешеных сирийцев

В стальные шлемы римлян лысых

Ударят зря.

Ну, бля!

Аристоник

"Ну бля!" — воскликнул Аристоник, -

"А хули там. Мы город Солнца

Построим на земле." Любовник

Его лежал на дне колодца

Пергамского, полупокойник

Аттал растил свои цветы,

Исполненных ебитской красоты, -

Вот только ядовиты. Синий сонник

Держал какой-то запитый церковник,

Толкуя сны блядям, чей подоконник

Засрали мухи. Вот отстойник

Их ебанный Пергам:

Вся власть рабам!

Аршак

"Вся власть рабам — дебильный лозунг,

Вся власть туркменам — это да!" -

Подумал ебнутый батрак -

Тут в рифму ломится ишак, -

Но будущий Аршак.

И селевкидская пизда

Дрожала сучка под раскосым

Хуем парфянского князька.

Еще бля есть вопросы?

Ашока

"Еще бля есть вопросы?"

— спросил адживиков Ашока:

Он думал, эти хуесосы

В буддизм уверуют глубоко,

Достаточно лишь разъяснить

У них сомнения, и привет.

Но блядь! Пришлось их всех убить:

Раз уж вопросов нет.

Ай Ди

Раз уж вопросов нет и подданые Неба

Молчат и кланяются, поровну наделы

Земель хотел порезать император

Ай Ди, но явно нужен трактор

Чтоб все межи сровнять — а только плуг

Известен был китайцам, и отчасти лук

Из техники: ебучий коммунизм

Тогда построен не был. Но зато буддизм

Пришел из Индии как раз после Ай Ди,

С большой Винаей — не убий, не укради,

Дроча уныло на луну в ночи,

Пообещав от всех дверей ключи.

Антоний

Пообещав от всех дверей ключи,

Их Клеопатра не дала — напротив,

Под Акцием уходят корабли,

Достань свой меч, убей себя, Антоний.

Август

Достань свой меч, убей себя, Антоний,

Оставь мне царство: мне оно нужнее

Я дам народам мир, матронам

Верну мужей — убей себя скорее.

Я запрещу на волю отпускать

Рабов, германцев я сосать

Заставлю римский хуй, засранцев.

Я покорю кантабров, аквитанцев

Каких-то даков и эпоха Рыб

С меня начнется: вешайся, старик.

Аврелий

С меня начнется — вешайся, старик,

Империи очередной удар

По варварам: парфянцев, христиан,

Германцев, даков, разный прочий сброд

Мы выебем: и Солнца мутный диск

По Размышлениям моим пройдет,

Как бешеный Овидий, лед

Дуная топчущий средь варварских скотин,

Желая одного: вернутся в Рим.

Апулей

Желая одного: вернутся в Рим

Осел бродил средь женщин и мужчин,

А также пидоров, на рылах спин

Пытаясь ангелов увидеть и поймать

Богиню, что мы все хотим ебать.

Арташир

Богиню, что мы все хотим ебать,

Агурамазду, Митру, Благодать

Спасения и прочих всех персидских

Ебических богов прославил Арташир:

Как все цари, хотел он, бедный, мир

Завоевать, но в мире много склизких

И вертких стран, как Индия, а также

Огромных бугаев, как Рим и даже

Индейцев, негров, неизвестных русских

Ну что же — Персия хотя бы узким

Его рукам досталась — слава Митре,

И до отринет Оримазд молитвы

Неверных, верным да поможет в битве.

Авеста (Атурпат)

Спаситель верным да поможет в битве:

Хранитель Он коров и лошадей,

Любитель Он собак, а вот свиней

Чухает Бог: они же в лужах

Купаются, и нам не нужен

Их грязный жир: богиня Анахита

Созданьем абрикосов знаменита

Памирских: дело будет шито-крыто.

Овидий

Навряд ли будут шиты-крыты

Дела Овидия: во-первых, император

Не любит ебарей, а во-вторых, поэтам

Полезно в ссылке жить: они скучают

И пишут вирши. В их летучих снах

Им кажется, что больше нету снега,

А варвары садятся у дороги

И серут, восхваляя бога грома.

Аттилла

И серут, восхваляя бога грома,

На площадях бессильных римских улиц

Взлохмаченные воины Аттиллы.

Они втыкают стрелы в стены зданий,

Они хотят себе отрезать шеи,

Они бессонно ищут гильотины,

Которых нет пока: античность.

Поп Вавила

Жил-был сельский поп Вавила.

Уж давненько это было.

Не скажу вам как и где

И в каком-иаком селе.

Поп был крепкий и дородный,

Вид имел он благородный,

Выпить — тоже не дурак.

Лишь имел плохой елдак.

Очень маленький, мизерный.

Так, хуишко очень скверный -

И залупа не стоит,

Как сморчок во мху торчит.

Попадья его Ненила

Как его не шевелила,

Чтобы он ее поеб -

Ни хуя не может поп.

Долго с ним она возжалась:

И к знахаркам обращалась,

Чтоб поднялся хуй попа.

Не выходит ни кляпа.

А сама-то мать Ненила

Хороша и похотлива.

Ну и стала всем давать -

Словом сделалася блядь.

Стала вовсе ненаебна

Ненасытная утроба.

Кто уж, кто ее не еб:

Сельский знахарь и холоп,

Целовальник с пьяной рожей,

И приезжий и прохожий,

И учитель и батрак -

Все совали свой елдак.

Благочинному давала -

И того ей стало мало:

Захотела попадья

Архирейского хуя.

Долго думала Ненила,

Наконец-таки решила

В архирейский двор сходить

И владыке доложить,

Что с таким де неуклюжим

Жить не хочет она мужем,

Что ей лучше в монастырь,

А не то, так и в Сибирь.

Собралась как к богомолью:

Захватила хлеба с солью.

И отправилась пешком

В архирейский летний дом.

Долго ль, скоро она шла,

Наконец и добрела.

Встретил там ее келейник,

Молодой еще кутейник.

Три с полтиной взял он с ней,

Обещав, что архирей

Примет сам ее прилично

И прошенье примет лично.

После в зал ее отправил

И в компании оставил

Эконома-старика,

Двух пресвитеров, дьяка.

Встали все со страхом рядом.

Сам отправился с докладом.

И вот из царственных дверей

Показался архирей.

Взор суров, движенья строги.

Попадья тут прямо в ноги:

— Помоги, владыко, мне.

Но прошу наедине.

Лишь поведать свое горе, -

Говорит с тоской во взоре.

И повел ее аскет

В свой отдельный кабинет.

Там велел сказать в чем дело.

Попадья довольно смело

Говорит, что уж лет пять

Поп не мог ее ебать.

Хуй его уж не годится,

А она должна томиться

Жаждой страсти столько лет.

Был суровый ей ответ:

— Что же муж твой что ли болен?

Иль тобою недоволен?

Может быть твоя пизда

Не годится никуда?

— Нет, помилуйте, владыка, -

Отвечает тут затыка, -

Настоящий королек,

Не угодно ли разок?

Тут скорехонько Ненила

Архирею хуй вздрочила,

Юбку кверху подняла

И сама под ним легла.

Толстой жопой подъезжала,

Как артистка поддавала…

Разошелся архирей

Раз четырнадцать над ней.

— Хороша пизда, не спорю.

И помочь твоему горю

Я готов и очень рад, -

Говорит святой прелат.

— Все доподлинно узнаю,

Покажу я негодяю.

Коли этаких не еть -

Значит вкуса не иметь.

Быть глупее идиота.

Как придет тебе охота -

Полечу тебя опять…

Чур, как нынче поддавать.

И довольна тем Ненила,

Что от святости вкусила,

Архирея заебла -

Веселей домой пошла.

А его преосвященство

Созывал все духовенство

Для решенья многих дел.

Между прочим повелел:

Чтоб дознанье учинили

Об одном попе Вавиле.

Верно ль то, что будто он

Еть способности лишен?

И об этом донесенье

Дать ему без промедленья.

Так недели две прошло.

Спать ложилося село,

Огоньки зажгли по хатам…

Благочинный с депутатом

К дому попа подъезжали

И Вавилу вызывали.

— Здравствуй, сельский поп Вавила,

Мы де вот зачем пришли:

На тебя пришел донос,

Неизвестно кто принес.

Будто хуем не владеешь,

Будто еть ты не умеешь,

И от этого твоя

Горе терпит попадья.

Что на это нам ты скажешь?

Завтра утром нам покажешь

Из-за ширмы свой елдак,

Чтоб решать могли мы так:

Можешь ли ебать ты баб?

Или хуй совсем ослаб?

А теперь нам только нужен

Перед сном хороший ужин.

Подан карп, уха стерляжья…

Спинка в соусе лебяжья…

Поболтали, напились,

Да и спать все улеглись.

На другой день утром рано

Солнце вышло из тумана.

Благочиный, депутат

Хуй попа смотреть спешат.

Поп Вавила тут слукавил

И за ширмою поставил

Агафона-батрака,

Ростом в сажень мужика.

И тогда перед попами

Хуй с огромными мудями

Словно гири выпер вон

Из-за ширмы Агафон.

— Что-то мать с тобой случилось?

Ты на это пожурилась? -

Благочинный вопросил

И Ненилу пригласил.

Посмотреть на это чудо, -

Тут и весу-то с полпуда,

И не только попадья,

Но сказать дерзаю я,

Что любая бы кобыла

Елду эту полюбила.

И не всякая пизда

Это выдержит всегда.

— Ах, мошенник, ах, подлец.

Обманул он вас, отец.

Это хуй ведь Агафона,

И примета слева, вона…

Бородавка, мне ль не знать?

Что ты врешь, ебена мать?

Так воскликнула Ненила,

И всему конец тут было.

Отец Паисий

В престольный град, в синод священный

От паствы из села смиренно

Старухи жалобу прислали

И в ней о том они писали:

Наш поп Паисий, мы не рады,

Все время святость нарушает:

Когда к нему приходят бабы,

Он их елдою утешает.

К примеру, девка или блядь,

Или солдатка, иль вдовица

Придет к нему исповедать,

То с ней такое приключится.

Он крест святой кладет пониже

И заставляет целовать.

А сам подходит сзади ближе

И начинает их ебать.

Тем самым святость нарушет,

Он нас от веры отлучает.

И нам де нет святой услады -

Уж мы ходить туда не рады.

Заволновался весь синод,

Сам патриарх, воздевши длани,

Вскричал: "Судить, созвать народ.

Средь нас не место этой дряни".

Суд скорый тутже сосоялся,

Народ честной туда собрался…

И не одной вдове, девице

С утра давали тут водицы.

Решили дружно, всем синодом

И огласили пред народрм

Отцу за неуемный блуд

Усечь ебливый, длинный уд.

Но милосердие любя,

Оставить в целости мудя.

Для испускания мочи

Оставить хуя полсвечи.

Казнь ту завтра совершить

И молитву сотворить.

А чтоб Паисий не сбежал,

За ним сам клитор наблюдал.

Старух ругают: "Вот паскуды.

У вас засохли все посуды.

Давно пора вам умирать,

А вы беднягу убивать."

Всю ночь не спали на селе

Паисий, клитор — на челе

Морщинок ряд его алел -

Он друга своего жалел.

Однако плаху изготовил,

Секиру остро наточил

И честно семь вершков отмеря

Позвал для казни ката-зверя.

И вот Паисий перед плахой

С поднятой до лица рубахой.

А уд, не ведая беды

Восстал, увидев баб ряды.

Сверкнув, секира опустилась…

С елдой же вот что приключилось:

Она от страха вся осела -

Секира мимо пролетела.

Но поп Паисий испугался

И от удара топора

Он с места лобного сорвался

Бежать пустился со двора.

Три дня его искали всюду.

Через три дня нашли в лесу,

Где он на пне сидел и муду

Святые псалмы пел в бреду.

Год целый поп в смущенье был,

Каких молебнов не служил,

Но в исповеди час не мог

Засунуть корешок меж ног.

Его все грешницы жалели

И помогали, как умели,

Запрвить снова так и сяк

Его ослабнувший елдак.

Жизнь сократила эта плаха

Отцу Паисию. Зачах

Хотя и прежнего размаха

Достиг он в этаких делах.

Теперь, как прежде он блудил,

И не одну уж насадил…

Но все ж и для него, чтецы

Пришла пора отдать концы.

На печку слег к концу от мира.

В углу повесил образок,

И так прием вел пастве милой,

Пока черт в ад не уволок.

Он умер смертию смешною:

Упершись хуем в потолок,

И костенеющей рукою

Держа пизду за хохолок.

Табак проклятый не курите,

Не пейте, братие, вина.

А только девушек ебите -

Святыми будете, как я.

Пров Фомич

1

Пров Фомич был парень видный,

Средних лет, весьма солидный,

Остроумен и речист,

Только на хуй был нечист.

Он не брезговал интрижкой,

Ни с кухаркой, ни с модисткой,

И немало светских дам

Прижимал к своим мудям.

Хуй имел он прездоровый,

С шляпкой глянцевой, багровой.

Одним словом, его кляп

Был совсем по вкусу баб.

Еб с отменным он искусством,

С расстановкой, с толком, с чувством,

И, как дамский кавалер,

На свой собственный манер.

Он сперва пизду погладит,

А потом свой хуй наладит,

Нежно вставит, извинясь,

И ебет, не торопясь.

"Пров Фомич! Что за мужчина!

С ним не ебля, а малина".

Так решили дамы хором

За интимным разговором.

И попал наш с этих пор

Пров Фомич в большой фавор.

2

Раз в осенний вечер длинный

Пров Фомич в своей гостиной,

Взяв стаканчик коньяку,

Сел поближе к огоньку.

Ароматный дым сигары,

"Финь-шампань", хороший, старый,

Отвлекли его мечты

От житейской суеты.

Вдруг выходит из прихожей

С неумытой, пьяной рожей,

Прова Фомича лакей,

Старикашка Патрикей.

"Что тебе, хуй старый, надо?

"Мовил Пров Фомич с досадой.

Почесав свое яйцо,

Тот ответил "Письмецо".

Отослав в пизиу лакея,

Старикашку Патрикея,

И, загнув "ебена мать!",

Начал Пров письмо читать.

"Душка Пров", — письмо гласил

Без тебя я вся уныла

Две недели не еблась

И вконец вся извелась.

Укатил тиран мой Павел,

А свой хуй мне не оставил

Мне ж без хуя невтерпеж

Приезжай, так поебешь!

Если ж ты меня обманешь,

К своей Тане не заглянешь,

То, ей-богу, не совру,

Дам я кучеру Петру!"

Прочитав письмо до точки,

Пров Фомич без проволочки,

Встал и крикнул: "Патрикей!"

Одеваться мне скорей!"

Пров Фомич принарядился,

Вымыл хуй, лицо, побрился,

И, свернув усы в кольцо,

Бодро вышел на крыльцо

— Ей, ебена мать, возница! -

Крикнул он, и колесница,

Загремя по мостовой,

Унесла его стрелой.

3

Ей вы, сонные тетери,

Открывайте Прову двери

Прову двери отворили

И туда его пустили.

Он у ней. Она в кровати

Жаждет ебли и объятий

Вся раздета догола,

Обольстительно мила.

Ножки свесила с постели,

И на белом ее теле

Между двух прелестных ног

Обольстительный пушок.

Пров Фомич разоблачился,

Под бочок к ней подвалился,

Начал к делу приступать

И живот ей щекотать.

Вот уж он пизду погладил,

А потом свой хуй наладил,

Вдруг, о ужас, его кляп

Опустился и ослаб.

От такого приключенья

Бедный ебарь с огорченья,

Глядя на хуй, воз вопил:

"И ты, Брут, мне изменил!"

Видя хуй его лежащим,

Таня молвит, чуть не плачя:

"Что с тобой, мой милый Пров,

Али хуем нездоров?"

А потом рукою нежной

Начала она прилежно

Его гладить и ласкать,

Чтобы как-нибудь поднять.

Но, увы, хуй был, как тряпка,

Побледнела его шляпка,

Весь он сморщился, обмяк,

Словом — дрянь, а не елдак.

К ебле чувсвуя охоту,

Таня до седьмого поту

Билась с хуем Фомича,

Его гладя и дроча.

Целый час она потела

Но елда, как плеть, висела.

Наконец, бабенку зло

На любовника взяло.

Мигом Танечка вскочила

Свой ночной горшок схватила

Полон ссак, и сгоряча

Окатила Фомича.

"Вот тебе, блудец негодный!

Помни, с дамой благородной

Не ложися на кровать,

Коль не хочет хуй вставать.

Уходи, безмудный мерин,

Ты противен мне и скверен,

Иди к матери в пизду,

Я получше хуй найду.

Если б я стыда не знала,

Я б тебя не так ругала;

Убирайся, сукин сын,

Гнилому дный дворянин!"

Пров, бедняга мой, очнулся,

Весь в моче, встряхнулся:

"Вот, несолоно хлебал"

И скорей домой удрал.

4

На квартире в Малой Бронной,

С обстановкою бон-тонной,

Проживает с давних пор

Доктор Шванц, гипнотизер.

Все болезни организма

Тайной силой гипнотизма,

Погрузив больного в сон,

Исцелял чудесно он.

Так лечил сей чародей

Слабость хуя и мудей,

Чтоб бывал здоров в момент

Самый злостный пациент.

Доктор Шванц в два-три момента,

Погружал в сон пациента

И внушал больному так,

Чтоб стоял его елдак.

Шванц женат был. Его женка,

Миловидная бабенка,

Весела, как мотылек,

Но слаба на передок.

Пров у Шванца был друг дома.

Многим роль эта знакома:

Посещал их часто, ну…

И, конечно, еб жену.

Знал ли Шванц об их скоблежке

И о том, что носит рожки?

Я могу сказать в ответ:

"Может — да, а может — нет".

5

Пров Фомич в своем недуге

Вспомнил о враче и друге

И не больше, как чрез час,

Был со Шванцем с глаз на глаз.

Что у Вас? — спросил тот тихо.

— Ах! Мой милый, невставиха.

Кляп хоть вовсе отрубай

И собакам отдавай.

Прову кресло Шванц подвинул,

Сморщил лоб и брови сдвинул,

Почесал в раздумье нос

И так начал свой допрос:

— Не дрочили ли Вы в детстве,

Иль, быть может, в малолетстве,

Спавши с нянькой молодой,

Познакомились с пиздой?

Был ли Ваш отец покойный,

Может, пьяница запойный?

Мне признайтесь — врач, что поп, -

Не любитель ли вы жоп?

Пров Фомич засуетился,

Заклялся и забожился:

Пусть свидетельствует Бог,

Что он жоп терпеть не мог.

Коли он на жопу глянет,

У него и хуй не встанет.

— Ну-с, отлично, бесподобно,

А теперь Ваш член подробно

Мы рассмотрим. — И вот Пров

Вынул хуй свой из штанов.

Доктор Шванц вздохнул и смолкнул

Кляп его зачем-то щелкнул,

И промолвил, наконец:

— А ведь хуй-то Ваш подлец!

Ну да мы его поправим,

Живо на ноги поставим.

Поглядите через час,

Он штаны порвет у Вас.

Шванц вперил свой взор в больного,

Тот не вымолвил ни слова,

Клюнул носом, осовел,

Раз зевнул, и захрапел.

Снится сон больному чудный,

Будто в зале многолюдной

Очутился как-то он,

И его со всех сторон

Окружают образины,

Но не дамы, не мужчины.

Гладки лица, без усов,

Нет ни глаз и нет носов.

Пара толстых глупых щек

И дыра как бы у жоп.

Пров напряг свое вниманье,

Разглядел их очертанье

И почувствовал озноб:

Он один средь сотни жоп!

Увидали жопы Прова

И, как гостя дорогого,

Окружив со всех сторон,

Отдали ему поклон.

А потом толпою шумной,

Будто в радости безумной,

Наровили за хуй дернуть,

В рот ему старались пернуть.

Они под нос ему срали,

Ловко с припер дом скакали,

Испуская вонь и смрад,

Одним словом — сущий ад.

Жутко сделалося Прову,

И от шуму, гаму, реву,

Пациент, что было сил,

Вскрикнул и глаза открыл.

А над ним, с улыбкой злою,

Шванц склонялся, и рукою

Тер виски больному он,

Чтоб прервать тяжелый сон.

Поздравляю Вас, мой милый,-

Молвил доктор, — с новой силой

Встанет хуй на радость Вам

И в утеху милых дам.

Так он молвил, весь сияя,

К двери Прова провожая.

Сам он думал: "Жопоеб!

Чтоб ты мать свою уеб!"

6

Сидя у камина дома

За бутылкой доброй рома,

Пров мой весел, оживлен

И от хвора исцелен.

Вспоминая приключенье,

Ганю, Шванца, сновиденье,

Отгадать старался он

Что мог значить этот сон.

Патрикей уж в это время,

Притащив с двора дров бремя

Стал укладывать их в ряд,

Оттопыривши свой зад.

7

Вдруг у Прова моментальной,

Силой роковой, фатальной,

Верьте, господа, не лгу,

Хуй поднялся на слугу.

Овладела им тут похоть

Начал он стонать и охать.

В руки взяв елду свою,

Он промолвил холую:

— Ты послушай-ка мой верный,

Мой слуга нелицемерный,

Старикашка Патрикей,

Ты снимай штаны скорей!

За твою примерну службу,

За любовь ко мне и дружбу,

Я по-барски награжу,

Тебе в жопу хуй вложу.

Патрикей, слуга покорный,

Видя барский хуй задорный,

Ни пол-слова не сказал

Снял штаны и раком стал.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Год прошел. Мой Пров доволен.

Весел, счастлив и не болен.

Невставанью нет следа,

Лихо действует елда.

Он расстался с Патрикеем

И другого взял лакеем,

Мужика лет с двадцать пять,

Чтобы в зад его пихать

Пизд ему теперь не надо,

Жопа — вот его награда.

И поверьте, что по гроб

Пров Фомич не бросит жоп.

Изгнание из Рая

Первым создал бог Адама

И тот час случилась драма.

У Адама дура, во-о!

А заделать некого.

Видит бог плохи делишки,

Так и жди воткнет пол-шишки.

Почесал свое ебало

И подумал быть беде..

Дни идут, Адам скучает.

Хуем яблоки сбивает,

Прожигает жизнь свою,

Ищет бабу он в Раю.

И послал ему бог Еву

Целомудренную деву.

И сказал — живите дружно,

Но ебаться здесь не нужно.

Коль откроете здесь еблю

Вмиг спущу я вас на землю

Не потерпит блядства Рай!

Что угодно, выбирай.

Долго наш Адам крепился

Как-никак в Раю прижился

Разленился он в конец

Если выгонят — пиздец.

В телевизор смотрит бог:

Что за странный осьминог?

Появился в райском саде

Жопа спереди… и сзади..

Бог никак не разберет

Кто кого в саду ебет.

Бысто крылья одевает

И на место вылетает.

Ну, а Еву между тем

Наш Адам заеб совсем

Чуть жива, глаза закрыла..

Что ты делаешь, мудило?

На Адама бог кричит

Ишь вцепился, паразит.

Это Рай, а не бардак!

Погубил тебя елдак!

Забирай свои манатки,

Забирай отсюда блядки,

Завтра сдашь мне обходной

И на землю марш, домой!

А про рай забудь навек,

Блядовитый человек.

Время шло и изменялось.

Умирало и рождалось.

Только грех не умирал,

Мир еще грешнее стал.

На Земле сейчас свой рай.

Кого хочешь выбирай

Хочешь Машку, хочешь Дашку,

Хочешь раком, хошь в стояк,

Хошь за деньги, хочешь так

Платят те кому дают,

Платят те кого ебут,

Век живи не умирай,

Где ебешься, там и Рай!!!

Про блоху и кузена

— I —

И безмятежна, и тиха,

Над спящим миром ночь мерцала.

Одна бессонная блоха

По ляжке Наденьки блуждала.

По ляжке Наденьки скользя,

Она вдруг прыгнула с размаха

И очутилась ниже паха,

В том месте, что назвать нельзя…

Нельзя!.. Не правда-ль это дико?

И почему, желал бы знать,

За грех считается великий

Ту часть у женщин называть,

Где отвели квартиру чести,

Куда не только старый хрен,

Но всякий истый джентельмен

Поцеловать готов, конечно.

Я сам не только что не прочь,

Но, говоря чистосердечно,

Всегда на это был охоч.

А у молоденькой девчонки,

Подросточка в семнадцать лет,

Вкус удивительный в пизденке.

Барков, известный вам поэт,

Вам это скажет под присягой

Над бочкой пива или флягой.

Но я прошу вас извинить

И с лицемерием суровым

Отнюдь не стану этим словом

Я впредь бессмысленно финтить.

Итак, отбросивши без страха

Притворства пошлую узду,

Скажу вам прямо, что с размаха

Блоха попала… на пизду.

Надин спокойно почивала,

Ей было жарко; одеяло

Скатилось с девочки моей,

Рубашка с плеч ее свалилась

И снизу кверху закрутилась

Да так, что девочка была

Совсем раскрыта и гола.

Нескрытые холстом рубашки

Виднелись титеньки и ляжки,

С разрезом узенький лобок,

Где уж кудрявился пушок.

Надин спала, раздвинув ножки,

У ней все было на виду

И, стало быть, бессонной блошке

Путь был открыт в ее пизду.

И блошка, пользуясь бесстыдно

Свободой этой, поплелась,

И благо, что ее не видно, —

В пушок кудрявый забралась.

Меж губок пиздочки невинной

Нашла лощинку и по ней

Спустилась далее беспечно

На клитор девочки моей.

Лизнула — вкусно, объеденье…

И блошка, в жарком упоеньи,

Вцепилась в клитор горячо.

Почуяв зуд, Надин спросонку,

Желая клитор почесать,

Вложила пальчик свой в пизденку

И начала им в ней копать.

Но непривычное движенье

В пизденке девочки моей

Произвело вдруг ощущенье

Досель неведомое ей.

Устав изрядно, все же Надя

Руки не отнимала прочь

И, бессознательно вверх глядя,

Желала лишь продлить бы ночь,

Сжимая пиздочку украдкой.

И в первый раз с своей кроваткой,

С постелькой тепленькой своей

Расстаться жалко было ей.

И первый раз ей захотелось

Понежиться, да и поспать,

Тем более, что ей вставать

Причин особых не имелось.

— II —

Окончив завтрак, все семейство

Туда-сюда поразбрелось.

Во след господ ушло лакейство.

Все, чем могло позанялось:

Маман уехала к обедне,

Папа ушел в свой кабинет,

За братьями простыл и след,

И с книжкою французских бредней

(То, кажется, был Поль Лекок)

Ушла француженка в лесок.

Надин, и вслед за ней кадетик,

Одни отправилися в сад.

Она — с работой, Ваня — с книгой.

Что за нужда стеречь ребят?

Они — не крошки, не споткнутся,

Не упадут, не ушибуться…

Положим, скажете вы так:

Но есть опасности другие.

В их годы… Что вы говорите?

И как вам, право, не грешно

Подозревать птенцов невинных

В каких-то замыслах бесчинных!..

Она — подросток, он — кадет.

Они совсем еще ведь дети:

Семнадцать, восемнадцать лет.

Какие страсти в годы эти,

Скажите сами? Нет, ей-ей

За вас мне, право, даже стыдно…

Вот, посмотрите на детей:

Из дома их совсем не видно.

По саду в разные концы,

Отправясь разными путями,

Бог весть какими уж судьбами

Они сошлися, хитрецы…

Надин в тени глухой куртины

С шитьем сидела, углубясь.

Кузен пришел и, не спросясь,

Тотчас подсел к своей кузине.

"Ну, что угодно Вам, синьор?" —

Она с достоинством спросила.

"Позвольте чмокнуть разик!" "Что?

Я зла, проваливай, верзила!"

"Поцеловать позвольте Вас!"—

Шепнул он, не спуская глаз

С открытых плеч и шейки Нади

И за корсет ей жадно глядя.

"Нет-нет, подальше от меня!"

Но он уж чмокнул. "Как вы смели?!"

Работа, книжка полетели

И началася беготня.

Он догонял, она старалась

Не поддаваться, увивалась

И время шло для них прелестно.

Минуты мчались, между тем,

Надюша, бегая, играя,

Вся разгорелася совсем

От этих радостных занятий,

От поцелуев, от объятий.

И вот, вчерашний зуд опять

Стал Наде чуяться в пизденке

И родилась в моей девчонке

Опять потребность почесать.

Она противилась сначала

Желанью пиздочки своей

Пока могла, покуда ей

Невмоготу совсем уж стало, —

Тогда, урвавшись снова раз

Из рук кузена, убежала,

И, только скрылася из глаз,

Тотчас беседку отыскала,

Там на диван она легла,

Подол рубашки и юбчонку

Одной рукою подняла,

Другой же пальчик свой в пизденку

Она всадила, как смогла.

Кузен искал повсюду Надю,

Пришел в беседку. Тихо сзади

Подлез и Наденьку, пострел,

За этим делом подсмотрел.

И, видя чудную картину,

Проник без шума, сколько мог,

В окно, и бедную кузину

Свою накрыл совсем врасплох.

Надин сконфузилась ужасно,

Подол хотела опустить,

Но это было уж напрасно -

Кузен успел ее схватить

И удержать там все, как было.

Бороться не имея сил,

Надин невольно уступила

И, умирая от стыда,

Лицо ручонкою закрыла.

"Я посмотрю… Меня не бойся,

Дружочек Надя. Дай взглянуть…

Как у тебя все это мило!"

"Ах, Ванечка, — Надин твердила,

Ты не подумай что-нибудь,

Я только почесать хотела…

Но что-ж ты делаешь? Постой!..

Меж тем бедняжка вся горела

И, чувствуя, как он рукой

Раздвинуть ноги ей старался

И дерзновенно покушался

Ее пизденкой завладеть,

Она твердила: "Ваня, больно…

Ну что же, Ваня, там смотреть?

Будь умник, Ваня… Ах, довольно!"

"Дай хорошенько разглядеть!"

"Ну, ради бога, поскорее…"

"Сейчас… Ты ляг лишь половчей!"

"Да как же лечь?" "Да ляг вот так!"

И, разложив ее, бедняжку,

(Он не жалел своих кузин),

Совсем задрал ей кринолин,

А с тем и юбку, и рубашку.

Сама волнуясь и ярясь,

Надин охотно уступила

И тем охотнее сдалась,

Что ей самой приятно было.

И из приличья одного

Порой еще она твердила:

"Ах, Ваня, Ваня… стыдно мне!"

"Раздвинь пошире, детка, ноги!.."

"Идет там кто-то по дороге!"

"О, нет, не бойся… Никого!"

И обнаженная пизда

Добычею кузена стала.

"Голубчик Ваня, уходи" —

Его бедняжка умоляла, —

"Закрой, Ванюша, не гляди."

Но Ваня, сам разгоряченный,

Земли не чуял под собой

И, гладя пиздочку рукой,

Шептал так страстно: "Ты не бойся!

Ну, шире, шире… Так, прекрасно!

Но где же чешется? Внутри?.."

"Вот тут…" "И очень?" "Да, ужасно!

Ах, Ваня, душка, не смотри —

Я от стыда сгорю, ей богу!"

"Ну, ничего… Стерпи немного…

В пизденку дай мне посмотреть.."

"Но это очень, может, скверно

В пизденки девочкам смотреть!?"

"Твоя пизденка — просто чудо!

Ее приятно потереть!"

"Ну, будет, Ваня… поскорее.

Страх чешется!.." "Сейчас, сейчас…"

И вот, счастливый мой пролаз,

Припав над ляжками девчонки,

Меж губок узенькой пизденки

Наставил палец, и слегка

Стал ей совать. Сия проделка

Далась не вдруг, затем, что целка

Была у Нади страсть узка.

А наш кузен, с усердьем брата

Предавшись милому труду,

Добился вскоре результата

И вдвинул палец свой в пизду,

Он начал двигать им проворно.

Хотя работа обошлась

Не так, чтоб не было ей больно,

И Надя охала не раз,

Все-ж палец брата жал приятно

И было не до боли ей.

"Как у тебя здесь, Надя, тесно,—

Сказал, работая, чудак. —

“Что, хорошо?.." "О да, прелестно…

Еще поглубже, только так…

Еще поглубже… Душка… Милый…

Ах, как мне сладко… Вот, опять…"

И Надя тала что есть силы

Пиздой и жопкой поддавать,

Схватив за шею брата ручкой.

И это все ведь самоучкой!

Не странно-ль, право, господа:

Как эта умница пизда

Проворно дело постигает!..

Но к делу, к делу поскорей:

Заход был близок; уж виляя

Пизденкой жаркою живей,

Надин твердила, замирая:

"Ах, Ванечка!.. Еще… еще…

Кузен — голубчик, душка, радость,

Пихай, пихай в меня, не бойсь…

О, боже мой, какая сладость…

Ох, умираю… Ох, зашлось!.."

И глазки Нади закатились,

А груди шибко-шибко бились.

Она вздыхала тяжело:

"Ах… Ваня…" У него стекло,

Затем, что бедный хуй мальчишки

Давно уж драл его штанишки

И должен был какой-нибудь

Найти себе к исходу путь.

Опомнясь, Наденька вскочила,

Подол проворно опустила

И робко глазки вниз склоня

Как шаловливое дитя,

Она стояла, вся краснея,

Взглянуть на Ванечку не смея.

Меж тем же тот одной рукой

Ее за талью обнимая,

Сжимал ей титеньки другой,

Лукаво девочку пытая:

"Ну, что же, струсила, Надин?.."

"Ах, что я сделала, о боже!"

"Эх, пустяки какие! Кинь

Ты этот страх. Скажи-ка, что же,

Какую сделала беду,

Что почесать дала пизду?

Никто, не бойся, не узнает —

Теперь никто здесь не гуляет!

Ну, что — понравилося?" "Да…"

Чуть слышно прошептала Надя,

Склонив головку, в землю глядя.

"Теперь не чешется пизда?"

"Нет" — тихо девочка сказала.

Потом, прижавшись, вопрошала:

"Ты никому не скажешь? Нет?

О том, что сделал ты со мною,

Что поиграл с моей пиздою?"

"Не бойся, это наш секрет,

Но на условии, плутовка…

Согласна? Хочешь?.." "На каком?" —

Она спросила. "А на том…" —

Он отвечал, обняв сестренку, —

"Как ни чесалась бы она,

Сама чесать ты не должна

Свою прекрасную пизденку.

Согласна? Да, Надин?" "Согласна…"

"Ну, вот, душенчик, и прекрасно!"

"А если нас увидит кто?" —

Шепнула Надя, вдруг краснея.

Но мальчуган, с коварством змея,

Спешит ответить ей на то:

"Мы так устроим, что никто

Не заподозрит нас нисколько.

Ты будь сама смелее только,

А я уж сделаю." "Но как?"

"Днем будем обходиться чинно,

Прилично, кротко и невинно, —

Пока улягутся, — а там

К тебе я в спальню заберусь

И там раздолье будет нам!"

"Ах, Ваня, Ваня, я боюсь!"

"Боишься все… А ты не трусь!"

"Ну да… А как же в спальне можно?"

"Все можно, только осторожно!

Приду, когда все будут спать.

Кому тогда нас увидать?

И уберусь я до рассвета…"

"Но, Ванечка, подумай сам, —

Я буду же тогда раздета…"

"Ну, что-ж, тем лучше будет нам,

Не нужно будет кринолина

И нижних юбок подымать,

Не нужно будет платье мять."

"Ах, Ваня, все же ты мужчина…"

"Надеюсь!" — отвечал нахал.

"Мне стыдно быть с тобой в рубашке."

"Чего-ж? Я же видал твою

Пизденку, жопочку и ляжки…

Тут церемониться неловко!

Так как же? Решено, плутовка?"

Головку Наденька склонила

И тихо "Да" проговорила.

Затем проворно из беседки,

Как птичка резвая из клетки,

Ударив брата, понеслась

И скрылась у него из глаз.

— III —

Приход героя моего

Ужасно напугал девчонку.

Она хотела убежать

И скрыться от него в кровать,

Но он ее за рубашонку

Поймал, и начал обнимать.

Надин от страха задыхалась,

Терпенье потеряв совсем,

Но, вся пылая, между тем,

Из рук кузена вырывалась.

"Я закричу, я плакать буду!

Мой бог, прошу тебя, пусти!"

"Да полно, полно, Надя, рваться…" —

Ей отвечал повеса-брат, —

"Все спят — кого же нам бояться?"

"Ах, страшно, Ваня…" "Успокойся,

Никто здесь не увидит нас!"

И вот, целуя, обнимая,

То грудь, то пиздочку сжимая,

Он успокаивает Надю.

А та, бедняжка, вся в жару,

Не может ласкам не поддаться -

Притихла, перестала рваться

И на колени к брату сесть,

Скорей чем десять перечесть,

Решилась наконец покорно,

Смиренно глазки опустив,

Меж тем, как мальчуган проворно

Подол рубашки заголил.

Освоясь скоро с наготою,

Она кузена обняла,

К нему прижалась и рукою

Нечайно хуй его нашла.

Хуишко — так себе, не ладный,

Но он стоял весьма парадно.

Сколь ни казалась смущена,

Его заметила она.

Взяла несмело, тихо сжала.

Потом, сильней сдавив, сказала:

"Что это, Ваня? Для чего?"

"А это — хуй… Сожми сильнее…

А для чего, ты хочешь знать?

Он служит нам, чтобы вкуснее

Пизденки женщинам чесать."

"А разве пальчик, Ваня, хуже

Чем это?" "Хуже во сто раз.

Хуй вам вкуснее, входит туже,

Да и приятнее для вас.

Нам, душка, хуй за тем и дан,

Чтобы чесать пизденки вам."

"Какой он крепкий, толстый, длинный…

Ужели весь такой войдет?!.."

"Да, лишь немного разорвет…"

"И что же, больно нам бывает?.."

"Не очень, только в первый раз,

Когда он целку поломает.

Но это с каждою бывает,

С любой и каждою из вас

Бывает раз обыкновенно."

"Ужели с каждой?.." "Непременно!"

"Но быть не может, например,

Твою мамашу так же чешут?"

"Ого!.. И как еще, поверь —

Ее порядком этим тешут!"

"Но неужель?" — шептала Надя

Кузена хуй тихонько гладя —

"Ах, Ваня, что ты, неужель?"

"Ей богу!" "А мою мамзель?"

"Да, тоже!.." "Кто-ж мою мамашу?.."

"Да вот: во-первых твой папаша,

Потом — учитель и лакей!"

"Григорий? Ах, создатель, сколько!.."

А между тем сама она,

Сжимая хуй кузена ручкой,

Шептала, робости полна:

"Ты мне почешешь этой штучкой?.."

"Изволь, дружочек мой, изволь,

Но только вместе с наслажденьем

Сперва почувствуешь ты боль."

И, положив свою сестренку,

Кузен забрался на нее.

Он вставил хуй в ее пизденку

И стал ломать ей перепонку.

Хоть хуй его был невелик,

Но щель у ней узка была…

Как ни хотелось Наде страшно

Стерпеть ту боль, но не смогла

И закричала: "Ой, довольно,

Ты разорвешь мне всю дыру!

Я, Ванечка, сейчас умру!"

Но Ваня не внимал моленьям,

Он драл сестренку, сколько мог -

Не снял его бы и сам бог.

Шалун совал с ожесточеньем,

Покамест всю свою елду

До корня сунул ей в пизду.

И за минутное мученье,

Когда у Нади замер дух,

Настало скоро наслажденье —

Пизденке стало лучше вдруг,

Хоть оставалась боль еще,

Но так приятно, горячо

Ее пизденке становилось,

Что Надя снова распалилась.

Кузен сестренку целовал

И, обнимая, ей шептал,

Прижавшись крепче, в очи глядя:

"Ну, что? Ведь хуем лучше, Надя,

Чем пальцем дырочку чесать?"

"Ах, Ванечка, нельзя равнять!.."

"А мне-то, мне-то, если б знала!

Взгляни-ка на свою пизденку,—

Ты видишь, — вся она в крови".

Надин взглянула, и сначала

Ее вид крови испугал.

"Ах, Ванечка," — она сказала, —

"Ее совсем ты разорвал."

"Так что же?" — он самодовольно

Сказал — "Нельзя же без того.

Да ты не бойся. Ничего,

Я кровь сейчас же оботру."

И он платочком белоснежным

Ей начал обтирать пизду.

Занявшись делом сам прилежно,

Ее пизденкой он играл.

Его хуишко снова встал

И Надя тоже уж горела

(Весьма естественный процесс),

И вот, еще не кончив дела,

Он на сестренку снова влез.

"Ах, Ваня, ты опять?"

"Опять…" Она и ножки развела,

И хуй направить не мешала.

В сей раз, уж с еблею освоясь,

Она ей с жаром отдалась

И, уж ни чем не беспокоясь,

Ночь напролет всю проеблась.

Семь раз ей Ваня задал взъебку:

Шесть раз в пизду и разик в жопку.

Увидя жопочку сестры,

Не мог он устоять, конечно,

Чтобы не взъеть бесчеловечно

И этой у нее дыры.

Моя Надин для дебютантки

Еблась, конечно, молодцом.

Пример живой, что в деле том

Не нужно вовсе гувернантки,

Чтобы подростков обучать

Искусству сладкому — давать.

Алена

I

Всех стимулировал Мудищев

В трагичном стиле ля Барков;

Теперь уж автора не сыщешь

Разгульных озорных стихов.

И нам, седеющим Эзопам.

Поэтам сумасшедших лет.

Писать так хочется про жопу

И одой восхвалять минет.

Хоть тем других всегда хватает,

Да, но кому сейчас нужны

Те чувства, что снежинкой тают

И ожиданий полных сны?

И кто, сочувствуя Петрарке,

Одну на всю полюбит жизнь?..

Таких уж нет. И это жалко.

С горы как ком летим мы вниз.

Не моде дань, чтоб вяли уши,

А просто так забавы для,

(Не для газетных побирушек),

Я вам поведаю про блядь.

Пусть не рыдают феминистки,

В экстазе не трясут метлой,

Готовьте, девушки, пиписки.

Сейчас им будет тяжело!

С елдой могучей что сравниться?

Ну разве большая елда.

Все дело началось в больнице:

В одной палате я тогда

Лежал с товарищем веселым;

Мы в тайне пили от врачей;

Нам часто делали уколы,

Чтоб излечить нас поскорей.

Соседом нашим был угрюмый

И молчаливый человек.

Лежал на койке, думал думу

В своей огромной голове.

А мы травили анекдоты,

Колоду истрепали карт.

И вот, по-моему, в субботу,

Забывши про буры азарт,

Товарищ держит речь угрюмо:

Скажи: ты мог бы просто так,

Чтоб ни о чем совсем не думать,

Девчонку снять, сводить в кабак,

Потом домой и до захода

Ее пилить и не страдать?

Конечно, да. моя порода

Лишь только ищет: где же блядь?

Проблемы в ебле я не вижу.

Зачем меня о том спросил?

Тут он подсел ко мне поближе

И сигарету закурил:

А мне, сказал, такое снится;

И, веришь, вся проблема в том:

Как у меня заколосится.

Девчонки кроют матерком.

В моих штанах такая дура,

Что в прозе и не рассказать,

Размер. скажу я без профуры.

Коль в сантиметрах. сорок пять!

Да ладно гнать, его прервал я,

Когда меж ног такой пузырь,

Девчонки сами валом валят,

В себя вгоняя по азы.

Как часто говорили дамы

Про счастье жить с большой елдой;

В иную вставь попробуй яму.

Так в миг уйдешь весь с головой!

Нет, брат, на деле по-другому:

Пока есть время. расскажу:

Я провожал ее до дома,

Мы называли то: Дружу;

Цветы дарил в порыве чувства.

Нам было по шестнадцать лет.

Не знали ебли мы искусство,

Совсем не знали про минет.

Но время шло. И нам хотелось

Свершить то, что зовут грехом.

Темно в квартире. Мы разделись,

Мой хуй ярился вверх колом!

Она взглянула, испугалась,

Но все же я уговорил:

Мы очень долго целовались

И, наконец, ей болт вонзил!

И уши лопнули от крика!..

Протяжно квакнула пизда!..

Свою, достав от туда, пику

Я понял, что пришла беда:

Порвав всю девичью промежность,

Любимой легкие проткнув,

Мой хуй, забыв любовь и нежность,

Попал аж в горло глубину!..

Не долго мучилась родная.

Был суд, был срок. На воле я.

Гормоны брызжут, я желаю,

Аж яйца бубенцом звенят!

Но сколько б не было подружек,

Никто из них ни как не смог

Принять в текущую окружность

Мой вставший дыбом крепкий рог!

Хуйня!. сказал сосед наш мрачный,

Я про другое расскажу;

Твой хуй. надежда на удачу,

А вот пизда большая. жуть!

С тех пор прошло годов немало,

Но буду помнить я всегда:

Одной девицы поддувало

Не закрывалось никогда!

II

Елена, Леночка, Алена.

Лицо небесной красоты!

И сиськи не из силикона,

Лобок разумной густоты.

Ебстись она любила раком,

Раздвинув ножки, вынув зев,

Чтоб хуй, подергавшись, заплакал,

Такую бездну чувств узрев.

А если в жопу. как по нервам,

А нервы любят сладкий спазм.

Одно названье этой стерве.

Была она сплошной оргазм.

Вот, например: жена-гадюка

Ни в рот ни в жопу не дает;

А чтобы хуй взять просто в руки.

Ей лучше сразу на развод.

И муж живет, тоскует в ванной,

Тайком заныкав секс-журнал;

И дрочит он неперестанно,

Ведь лучшей доли не видал.

И вот случайно, аль так надо

Он попадает к даме той.

А там, бля, грудь, как на параде

И жопа в рамке золотой!

И бездна ебли генитальной.

А в прочем, всякой, что ни есть:

Оральной. В жопу как?.. Анальной!

Ну и всего ни перечесть!

И бедный муж вдруг окрыленный,

Узнавший: как оно в близи,

Решил: Какие к черту жены?!

Ебать жену. реальный бзик!

Пошла ты к черту, дорогая.

Сначала научись сосать!..

И вот он, бедный, начинает

Ночами дома не бывать.

Попал! И точно: ползарплаты

Он тратит на блядюгу ту.

Наверно, жены виноваты,

Что все уходит в пустоту.

Кругом лишь ебля, ебля, ебля.

Вот, сколько бед нам от пизды!..

Пора, товарищи, немедля

Всех баб струнить струной узды!

Но, как всегда, (оно бывает),

Отвлекся я, а между тем

Алена ноги раздвигает,

Мужик ебет и нет проблем.

И ей однажды предлагает

Как будто замуж насовсем:

Что он души уж в ней не чает,

Так сладко не было ни с кем.

В любви клянется, слезы градом.

Она ж смеется. право блядь!

Мол, мне твоей любви не надо.

Ты просто так, забавы для.

Конечно, я к тебе питаю

(С такой елдой и не питать!)

Но ты не сохни здесь мечтая.

Нам вместе дни не коротать!

И он ушел к жене тоскуя.

И вновь в мечтах своих дрочил

(Не на журналы, на другую,

С которой время проводил).

А нашей бляди?.. Право слово!

С такой пиздой да быть одной?!

Уже нашла себе другого.

Кто там ебет?.. Да все равно!..

Вот блядь! Я даже сам краснею:

Картина та еще встает!

Я, спрятав хуй, уйду скорее:

Ее аж пятеро ебет!

Я должен честно, без бравады.

Ведь я. поэт не. отступить,

Чтоб не кричали эти гады:

Решил, бля, правду, сука, скрыть!

Так вот: в пизде, не знавшей страха

Гуляет красномордый хуй;

Его защитная рубаха

Открылась. Дарит поцелуй

Уж наша блядь другому хую,

А третий, поплевав на зад,

В прямой кишке, как волк лютует

Стоит, готовясь на парад.

А два других? Эх, горемыки:

В ладошках сжаты, их дроча,

Визжит ебливая чувиха.

Визжит?.. Так нужно ей врача!

И входит он. шестой могучий,

С большой мозолистой елдой;

Ел, гад, наверно, жир барсучий,

Жрал мед, закусывал икрой,

Орехи трескал со сметаной.

Но как бы там оно не так,

Как буй над морем-океаном

Восстал натруженный елдак!

Бойцы, с натугой сперму выжав

Из шприцев с тоненькой иглой

Уж пили кофе. Время выждав,

Вперед подался наш герой.

Как хорошо торчит сосок,

Когда на нем немного спермы!

В ее росе блестит пупок

И надрочили уже хер мы.

И вот шестой. Она еще

Горит желанием отдаться:

То гладит белое плече,

То клитор трет. Куда деваться!

С орехов съеденных елда

Ворвалась в красную пещеру;

И поняла пизда: Беда!

Порвет всю сраку до усеру!

А впрочем, почему и нет!?

И матка уж гудит под прессом:

Ой, бля, как хорошо-то мне!

Хуй с ним. умру на зло прогрессу!

Не ссы, помятая пизда,

Не дрейфьте, губы половые:

Как в гавань все спешат суда,

Огни зажегши кормовые!

И матка, свой открывши зев,

Желает спермы: Где, ты, где ты?..

И вот, на хуй огромный сев,

Затянет горлом крик победы!..

Оргазм!.. Как глупо и смешно

Потом смотреть на это тело:

Из жопы вылезло говно

И вся пиздища в смазке белой.

Ебаться в рот!.. И для чего

Шестой потратил столько силы?..

Уже остыл елдак его,

Три литра спермы в матку вылив.

Конечно, нежно в ротик взяв

Его огромную залупу

Алена ждет, чтоб хуй вновь встав,

Крошил и мял дыру под пупом.

Чтоб он входил и в зад и в рот,

И меж грудей, и между пальцев,

Чтоб проливал свое добро.

(Ему ж, бля, некуда деваться).

Лишь алкаши да щелкачи

С оргазмом в сложностях, другие

Всегда закончат. лишь дрочи.

И брызнут капельки густые.

Да хуй ли мужики? Она же

Была охоча дамских тел.

То приглядит кого на пляже

В нагой манящей красоте.

А то, отдав десяток баков,

В бубновый клуб задвинет масть;

Ведь там таких немало, благо,

И есть в кроватку с кем упасть.

Марать мой рот: и я порою,

Взирая шведский порнофильм

Тащусь с сафоевой любови.

Какая там идет кадриль!

Но в жизни малость по другому:

Вот здесь меня уж не тошнит

И места нет стыду гнилому,

Весьма прекрасен этот вид.

Какие ножки, груди, плечи,

(А Лена наша недурна),

И та, которая с ней в вечер

Лишь для оргазмов создана.

Вот нежно ротики сошлися,

Во всю гуляют язычки

И ножки в узел в миг сплелися,

Знай, набирай себе очки!

Скользят козырные по грудкам,

Уже надрочены соски.

Я врать не стану. к черту шутки.

Сейчас расплавятся мозги!..

Чего-то шепчут между делом,

Дыханье в стон, рука в лобок.

И, спазмом сотрясая тело,

Ожил мохнатый бугорок!..

О клитор клитор трется нежно

И пляшут ручки на грудях,

В анальную войдя промежность

Гуляют пальчики в кишках.

Но, чу! Пора уже настала

И поза есть тяни-толкай

(Чтоб лица против пёзд лежали.

Так много радостней спускать).

О, язычок!.. О, синий клитор!..

Вот где гармония веков!

И кто тот славный композитор,

Что создал этот весь альков?

А бабы знают больше в бабах

И потому приятней им,

Чтоб не какой-то там хер слабый,

А язычок стирал вся в дым.

Чтоб не прокуренный, вонючий,

С пятном портвейна 777,

А нежный, женский, бля, лизучий.

Здесь ебарьки отпали все.

Обидно. Хуй с ним, это лучше,

Чем в жопу мужика ебать;

Я расскажу подобный случай,

Хотя и тянет проблевать!

Когда в Москве на благо наций

Шикарный строили отель

(Его точили итальянцы,

Чтоб не была на щели щель).

Там проститутке Маше Кляммер

Работать как-то довелось

И этой самой милой даме

Познать пришлось все это зло.

Вот кавалер ее снимает,

В кармане доллары шуршат;

Ведет в вагончик. кто не знает.

Там проживает стройотряд

Веселых черных итальянцев

(Pour l'allégorie pardonnez,

Ils les macaronis mangent, avec l'anus sale,

Connaissent, comment mettre le préservatif).[1]

И так, ведет, дверь открывает,

А там такой еще один!

И молвит дева молодая:

Рardonnez,[2] послушай, господин:

Мы вроде бы договорились, что

La tête la tête,[3] а тут еще?!

Так те вскочили, те взъярились,

За грудь хватают и плече:

«Non urine, le môle, nous paierons pour tout,

Sur, prends, ici pour deux …

Retire plus bientôt la belle, la robe,

Fais cela à nous, l'icône».[4]

Они ж, бля, суки-иностранцы

Немного знают что есть из

И, падлы, римские засранцы,

С триптихом путают стриптиз!

Она, конечно. ей не ново.

На стол залезла. что терять.

Вплоть до бельишка кружевного

Все начала с себя снимать.

Когда ж дошла до основного

Глядь: итальянцев сгинул след.

Пошла искать. Вот это новость.

И видит в душе яркий свет.

И в дверь тихонько ливерует.

Ебать!.. Ну, точно, бля, стошнит:

Один другого в жопу хуем!

Противен жутко этот вид!

Сама едва чуть не сблевала,

Но вмиг вещички собрала,

Оделась быстренько, сбежала,

Как будто вовсе не была.

Сейчас ТВ смотрю, как Федя.

Баран бараном, блей не блей;

Товарищ, если он не педик,

То обязательно еврей!

А если чуть прижать эстраду,

(Как гинеколог в микроскоп),

Вот этот самый милый дядя

Не одного певца уеб.

А этот, с ротиком, как анус.

А впрочем, ша!.. Отвлекся я.

Но нет, с пиздой я не расстанусь,

В мужчин не тыкать мне хуя!

Так вот о пёздах: было дело,

Когда пещерный человек

Елду свою вгоняя смело,

Спускал, таясь в густой траве.

Иначе как? То мамонт дикий

Наступит и пиздец всему

То приплывет рогатый викинг.

Ему ж в охоту самому.

То саблезубый тигр нагрянет,

То носорог даст рогом в рог,

А то подругу заарканят

И уведут враги в чертог.

Но шли года. Культура секса

Все поднималась ввысь и ввысь.

Росли людские интересы:

Пророк сказал: Плодись. ебись!

О, пирамиды, Клеопатра!..

А ведь какой была ботва:

Еби сейчас, а то ведь завтра

С плеч будет завтра голова!

Но доеблась и траванулась.

А в древней Греции. пиздец

Еблись там все ебаться в дулю,

Еблись там все, еблись везде.

О, Рим!.. Калигула, Нероша!..

Возьми учебник. почитай,

Там скажут все: кто был хорошим

А кто зловредный разъебай.

Но там, конечно, не напишут

Про еблю в средние века.

Джульетта ведь была малышкой.

Тринадцать лет, но за бока

Ее держал Ромео крепко,

Когда в экстазе целку рвал.

И, знать, запал на эту целку,

Что в грудь себе воткнул кинжал.

Да, к стати, (по латыни propos),

Вот в эти средние века

Никто не мылся, даже жопу

Не вытирали от ка-ка.

Прикиньте: классная чувиха,

Но потом прет. ебать меня!

И между ног шикует лихо,

Ебаться в сраку, мондавня!

Пизда вся в белых выделеньях,

А в жопе катышки говна.

Но мужики все с вожделеньем

Трепещут: Выберет ль меня?

И потому у них холера,

Чума, проказа и т. д.

Вот приняли как нужно меры.

Помыли б тряпочкой в пизде,

Состригли блох, к врачу сходили,

Глядишь, и сифилис пропал.

Они ж все больше слезы лили:

Вам двадцать лет и вдруг упал?

Вот на Руси: копна, деревня,

Навозом пахнет, молоком;

Красотка сдобная, без плевы

К хую прижалась лобком.

И пахнет от нее стерильно.

Ну как такую не любить?..

Был на Руси закон стабильный:

Чтоб в баню раз в семь дней ходить.

Какой-то ебанный французик,

(К примеру тот же д. Артаньян),

Свое потрет над тазом пузо:

Помылся я! Пиздишь, шарман!

Вот веник да по спинке лихо,

Кваску плеснуть, жарку поддать,

Да чтоб хорошая чувиха

Мошонку стала б растирать.

Но все мечты. Поедем дальше:

Злой импотент Наполеон

На нашу Русь армаду тащит.

А не хотел бы хуя он!

Поручик Ржевский и Давыдов,

Кутузов и Болконский-князь.

Такой пизды француз не видел

И в раз убрался во своясь.

За то минет. какое слово.

Осело в русском языке.

Сосите хуй. оно не ново,

Французский на хуй и в пакет!..

Что был за ебарь Саша Пушкин

И глыба мысли Лев Толстой?!.

Любил и Чехов поебушки,

А Ленин. вообще герой:

Инессе в тайне от Надежды,

Ну и Надежде. все ж жена.

И пролетарских ножек между

Всей революции страна!

Да, да, росла культура секса.

Ох, еб ты, про Восток забыл!

Ведь где-то в Индии повеса

Аж Кама Сутру сочинил.

В Китае Дао. Иня с Янем.

Одно паршиво. мелкий хуй,

Но до сих пор ебут в Пхеньяне

Их миллиард, бля, не балуй!

В наш грешный век, когда компьютер

Вползает в томные умы

Весь проводами хуй опутан,

(Хоть и рукою можем мы).

Нет места бабе бестолковой,

На выбор все. какую хошь.

Во, бля, а педикам-то клево.

Сам ненароком попадешь!

Но хуя!.. Если хуй надрочен

Пизда разверзлась при луне,

То больше уж не нужно ночью

Ни вам, ни в частности и мне.

Вернемся, значиться, к Алене.

Не к месту тему нам менять,

(А то загну и про гандоны.

Как нужно с хуя их снимать).

Трудилась Леночка исправно.

Учила в школе детвору.

Но там никто не знал подавно

Про похотливую дыру.

Директор школы только часто

Ее по делу взывал

И рожей потною, очкастой,

Алену словно раздевал.

То скажет что-то ей про вырез,

Что, мол, нельзя. ученики.

У самого аж хуй весь вылез

И рвутся старые портки.

Он педагогом был в натуре.

Всего Ушинского читал.

Войны гражданской злые бури

С Буденным вместе испытал.

И вот в атаку все ж решился:

Был трудовой закончен день.

Побрился гладко, надушился,

Купил дешевую сирень.

Алена Викторовна, в мае

Так в парке хорошо гулять.

На карусели покатаю,

Пускай завертится земля.

В кафе пойдем, ведь я не часто

Могу так время проводить.

Я приглашаю вас. Как пластырь.

Он к ней пристал. Ему б уйти.

Но бес в ребро. Она не против.

Они гуляют, жрут суфле,

Он в слух читает ей из Гете,

При этом нервно мнет жилет.

А был директор по фигуре.

Как Веня. Жаль, всем не понять:

Есть в Курской области натура

Так килограмм сто сорок пять.

Окорочка. слоновьи ножки,

Животик. в раз не обхватить,

Лицо. корявое немножко,

Ну, не немножко. Мать итить!

Прибавьте к этому слюнявый

И толстогубый серый рот.

К тому ж директор был картавый.

Ну, в общем, планка поплывет!

И вот с таким Алена наша

Гуляла ночью по Москве,

Звала уж просто: Дядя Саша.

И это полный был привет!

Когда прощались у подъезда,

Она подумала: А хуй?

Такой пиздюк по мне не ездил,

А ну-ка, дядя, побалуй!

Зайдем ко мне на чашку чая?

И он, открыв слюнявый рот,

Промямлил: Я о том мечтаю.

Ну, разве, бля, не идиот?

Я расскажу, а то забуду

Про их прелюдии любви;

Ей что: хоть дядю, хоть верблюда,

Лишь только сраку не порви.

Он снизу и никак иначе.

Своим коротеньким хуйком

Под животом, который прячет

То, что должно стоять торчком.

Болезнь зеркальная опасна

Хуяк. и хуя ни хуя,

Залупа огонечком красным

Торчит, обиженно звеня.

Хотя, животик, братцы, нужен,

Спросите Буню. Буня. ас,

Порой животик, как оружье.

Толпу толкать, а то и в глаз.

Когда он на бок (если лежа),

И обцелованный бабьем,

То хуй встает, яриться дрожью,

Мол, где пизда, сейчас воткнем!

Но то животик, то не брюхо,

То не хуйнища над хуйней -

Себя ебать попробуй в ухо,

Туда закончить молофьей!..

Так вот. Директор в нижней позе,

Алена хуй нашла с трудом,

Над этой маленькой занозой

Трудиться нежно стала ртом.

И дядя Саша весь в экстазе.

Он знать не знал таких чудес.

Бормочет что-то раз за разом

И кончил, даже не залез.

Алене мало, с новой силой

Сосет и лижет и дрочит.

Не надо, Лена. До могилы

Сейчас дойду!. Сашек кричит.

Хуек воспрянул, наша дама

Залезла сверху, ритм взяла

И в новый миг оргазма самый

Еще она не завелась.

А он пыхтит. погибель близко,

Но блядь. на то она и блядь!

И встала в третий раз пиписька

И Лена вновь давай качать.

Увы, такого представленья

Директор школы не видал.

И нет конца совокупленью

И он кончал, кончал, кончал!

Заря на небе занялася,

Курантов бил последний звон,

Его душа оторвалася.

Сказал: Пиздец!.. И умер он.

Потом менты. Но это скучно.

Из школы ей пришлось уйти.

Но есть пизда. работы куча,

Лишь только жопой покрути.

НИИ, РОНО, Мин. Обр. (не путать

С вояками наш пед. состав),

Летят года. Эй, где вы? Тута.

Ты. паровоз, а мы. состав.

И за тобой вагончик каждый

Сам знаешь что храниться в них

Решай сам. важно иль не важно,

Считать покинутые дни.

Так и с Аленой. век блядюжий

Клонился к Западу. Всем спать.

Ушли в небытие два мужа,

Ушла любовников толпа.

Ушли подруги-лезбиянки,

Ушла былая красота.

Ей шестьдесят, она. поганка,

В душе такая пустота.

Отвисли сиськи, сединою

Покрыт лысеющий лобок,

Растяжки, завладев пиздою,

Ее сдают то в вкривь, то в бок.

Покрыты ноги целлюлитом,

Живот арбузом пал вперед,

И жопа сзади. как корыто,

И в волосах запавший рот.

Морщины шрамами от носа,

Глаза по совьи с мокротой,

Страдает анус от поноса

И. страшно молвить. геморрой.

Рябые руки, ногти серы

И голос. словно рык бачка,

Куда-то в даль ушли манеры

И не стучит уж кровь в висках.

Старуха. Но бойка собою

И в министерстве все же вес.

Но вот живет. одна одною,

К самой себе лишь интерес.

Каким бы не был я поэтом,

Но не смогу повествовать

Про онанизм старухи. вето,

Об этом нужно промолчать.

Как жаль, что я не извращенец,

И не киркоров филлипок,

Я в этом деле. как младенец,

И даже мог бы. то не смог!..

Алена Викторовна, вы же

Когда-то были ого-го:

То вам пизду подруга лижет,

То хуй в вас входит, как огонь.

Ведь вы по пять, по шесть бывало

Мужчин обслуживали в раз…

Наверно, время ей настало,

Чтоб ссохлась грешная дыра.

Но я ошибся. пыл в старушке

Еще не думал пропадать:

Держала ушки на макушке,

Хотела спермы поглотать.

Где ж взять ее? Одни старперы

Прельстились б тусклой красотой;

У них и встанет-то нескоро,

У них ведь тоже геморрой.

Дедульки, ебанные в сраку

Все чаще прут на молодых;

Толь им так нравиться их запах,

Иль тело, что ли лучше в них?

И девки, бля, горды собою,

Что их слюнявый старикан

Разденет, в тазике помоет,

Нальет шампанского стакан.

Погладит пальчиком по попке,

За сиську нежно ущипнет,

Накормит кашкой и икоркой,

Чуть-чуть тыкнет и враз заснет.

За то уж денег даст как надо

И будет радостным ходить,

Пенсионерному параду

Он станет гордо говорить:

Вот я. могу! А вы, гандоны,

Дрочите на своих старух;

От них ни шороха, ни стона,

А я молоденьких. хоть двух!

Так вот: никак нельзя старушке

В постели быть со стариком:

У них усушка и утруска,

А хуй хотелось. чтоб колом.

А кто ж ее. ебена матерь.

Такую сможет откачать?..

Алена ищет. Вот и к стати

Попался физик невзначай.

Он был фанат. Любил Эйнштейна,

Ньютона чтил и Ома знал;

Когда ему кричали: Пей, на!

Он это дело отвергал.

И баб не ведал, но хотелось

Порой, когда пудовый хуй

На чье-нибудь восстанет тело.

Но скромность. Даже поцелуй

Он не срывал в ночи короткой.

Ботаник полный, но физмат

Сумел закончить с красной коркой,

Сдав на отлично сопромат.

О, сколько с этим сопроматом

Моих сломалася зубов!

Его хуями крыл и матом,

И сдох на нем, хоть был здоров.

Вот сопромат. я понимаю:

Она не хочет, я хочу;

И все усилья прилагаю,

Ну, скажем попросту: лечу.

Галантно ручку поцелую,

То нежно на ухо шепну.

Она раздета, я ликую,

Сопротивление топчу.

И постамент, сдав оборону,

Раздвинул ножки подо мной.

Вот этот сопромат. икона,

А остальное. геморрой!..

Но физик наш в том геморрое

Как рыба в свежей был воде

За то не знал он про другое:

Как много классного в пизде.

И не пиздою вдохновляем

Работать в школу он пошел:

Учит детей тому что знаю

Мое призвание! Осел!

И старшеклассницы напрасно

Смотрели нежно на него;

У них уж в пездах флагом красным

Горел желания огонь.

Уже все целки поломаты,

И тело просит новизны.

Хочу я физика! Куда там.

Ему страданья не нужны.

И комсомольские пизденки

Томились зря. Пусть их ебет

Шпана, а физик с чувством тонким

Всех знаний свет в народ несет.

И вот в РОНО и в министерство

Спешит на вызовы герой.

Какое, знаете вы средство,

Что педсостав за вас горой?

Ученики, хоть разъебаи

Но любят физику учить.

Где этот метод оторвали,

Где спиздили? И не темнить!

Мы вам дадим Учитель года

И сам товарищ президент

На вашу грудь повесит орден

И выдаст премию в момент.

Он, бледный, ссыт, трясется мелко

Перед комиссией такой.

Но тут спасительная стрелка

Возникла над его судьбой:

Заходит Лена. Ой, простите,

Алена Викторовна, я

Забыл совсем, что возраст вытер

Свои уж ноги об нея.

Ну что вы к мальчику пристали,

Сама я с ним поговорю.

И точно, бля: она запала,

Вам гарантировать берусь!

Прошу вас в кабинет отдельный,

Там обо всем поговорим;

А то ведь с этой богадельней

Слова растают словно дым.

Чуть заворожен негой томной

С коробкой торта, в сердце клей,

К восьми с минутой приглашенный,

Стоял он у ее дверей:

Весьма солидная старуха

Сказала: Дам зеленый свет

Методе вашей. Хуем в ухо!

Ей б не методу, а минет!

Чуть-чуть вина, чаек, баранки,

Горою громоздиться торт;

И наша старая поганка

Проходит резкий поворот:

Вы, гений мой, по виду робки,

Наверно, много есть проблем,

Ведь учениц тугие попки

Мешают часто? Нет совсем.

На них вниманья никакого,

Я ж. педагог, не смею я!..

Да разве можно молодого

Сдержать желания хуя?

Хотя, конечно, я. мужчина

Наука мне. главней всего!

Да и потом я тощий, длинный,

От женщин завсегда бегом.

Напрасно вы и докажу я

Совсем обратное сейчас:

Глаза закройте, знайте, хуя

Ждала с десяток лет, не час!

Он охуел!.. И даже замер,

Но из расстегнутых штанов,

Как из дверей открытых камер

Гигант поднялся, ну здоров!

Алена Викторовна, еб ты,

Такой устроила минет:

И хуй и яйца в горло оптом,

Вот, были, бля, теперь их нет!

Слюной головку омочила,

Сосет, с себя одежду рвет

И дрочит. Как она дрочила!..

(Ведь опыт в жопу не ебет!)

А физик? Все забыл на свете

И гладя старушачью грудь

Отвислость даже не заметил

Он так хотел свое воткнуть!

Бабулька жопу оголила,

Пизда вся смазкой истекла;

И физик. Грозный хуй вонзил он,

(Не зная даже ремесла).

Алена Викторовна стонет.

Елды не знала много лет.

И хуй до основанья тонет

В ее пизде и меркнет свет!

От неумения болт выпал

И жопу спутавши с пиздой

Ей сраку вставил мощный вымпел,

Загнав в желудок геморрой.

Весь хуй в говне и помидора

Пристали зернышки на нем.

А он ебет, ебет с задором,

(Как все мы в общем-то ебем.)

Оргазм старушке обеспечен,

Кончает мощно, воет аж.

Но тут и физик. друг сердечный.

Заходит на лихой форсаж.

И кончил он!.. Как гром небесный

Разнесся взрыв!.. И. тишина.

А где Алена?.. Не известно,

Глядь. на хую кило говна.

Была, да кончилась старушка.

Лишь сперма брызнула. пиздец!..

Как на хую слона лягушка.

Такой Алене был конец.

Чуть-чуть волос, ногтей две штуки

И половинка от соска.

Вот так непруха. так непруха.

Умеют физики спускать!

Алены нашей вмиг не стало.

По факту девкам дам совет:

Не всяко запускайте жало,

В свой красный, мокрый кабинет.

А то съебетесь вы до срока

Закончил я рассказ свой. Ша!.

Вздохнул тут наш сосед глубоко

И почесал свой лысый шар:

Теперь я физику, конечно,

Давно уж не преподаю:

Наука вся с Аленой в вечность

Ушла. Пришла беда хую.

В одном единственном сношеньи

Всю половую прожил жизнь

И на могиле вечной Лены

Склоняю голову я вниз.

III

Он замолчал и отвернулся,

Мы тихо вышли покурить.

Товарищ матерно ругнулся:

Не стану я себя губить!

Ведь пезд таких на свете много,

Жизнь перспективами полна,

И знаю: на моей дороге

Мне попадется хоть одна!

Вздохнул я, вспомнил про…

……………………………………………

……………………………………………

И, бля………………………………….

Третий бал Параши Прохвостовой

Сливайте воду — кончен бал,

Утрите пот, кто танцевал,

Княжна, в боа засуньте локоть…

И поумерьте вашу похоть…

Вступление (Героиня и герой):

Героиня:

Кому приятен первый бал,

Коль вас никто там не ебал?

Вам так сказала бы Параша,

Прохвоста дочь, ей князь — папаша.

Коль дела нет до ваших зон –

Совсем не радует музон.

На двух балах всё было скромно –

Сейчас противно даже вспомнить.

Она была уж не дитя –

Почти пятнадцать лет спустя,

Когда кузен Обломский спьяну

Ебал её, зазвавши в ванну.

Тогда понравилось то ей,

И стала первой из блядей.

Хотя, порой, поддавшись скуке,

В тоске заламывала руки:

Эх, мелковаты все хуи,

А мне так хочется любви,

Чтоб был елдак большой и чистый

С залупой твёрдой и лучистой.

Но в том ей много не везло –

Прохвосты липли, как назло:

То местный писарь, то аптекарь,

То почтальон, то конский лекарь…

Одни мученья, нету сил –

Два раза сунул и… спустил.

Но для Параши то не ебля,

Когда хуишки тоньше стебля.

Но попадалась иногда

И нехуёвая елда –

К примеру, трахал конюх Прохор

Вполне достойно и неплохо.

К тому ж, на выдумки мастак –

Поставит раком на верстак,

Подгонит мерина-трёхлетку,

Возьмёт за хуй его и метко

Заправит девке между ног,

Чтоб из пизды забрызгал сок.

Княжне такое развлеченье –

От ипохондрии леченье.

Герой:

Корнет Треухов был не князь,

Хотя и падал мордой в грязь.

Для светских дам он был загадкой,

О нём шептались все с оглядкой.

По виду — вроде из дворян,

Но слишком скромный — не буян.

Любил он просто тихо выпить,

Хотя мог хуем зубы выбить,

Коль рассердить его всерьёз –

Но после каялся до слёз.

Бывало — ёбнет в нос подносом,

А после — с горя срёт поносом.

К тому ж чурался он девиц,

А также прочих женских лиц.

И про него ходили слухи –

Его отец не граф Треухов,

А то ли чукча, то ль раджа,

Который как-то объезжал

Россию с севера на запад

И портил девок тихим сапом.

Итак:

Разъезд — кареты, кони ржут,

Лакеи тут и там снуют,

Княжна, скукожась величаво,

Карету ждала и рычала:

Какая падла сей корнет –

Не дал мне выполнить минет.

Ему бы так я отсосала,

Как даже в сказках не писали.

Его распухший длинный шланг

Я в рот взяла б, как акваланг,

И проглотила б до желудка

Его огромную залупку.

Я, как могучая боа,

Могу взять даже хуй вола.

Моя пылающая глотка

Тянуться может, как колготки.

Мне делать это не впервой –

Люблю работать головой.

Елду я выжму, как мочалку,

И пусть не хныкает, что жалко.

Корнет же юный, как юла

Вертелся рядом, пьян с утра.

Не писал он во время бала,

А вот сейчас моча взыграла.

Покуда весь честной народ

Плясал мазурку и фокстрот,

Корнет за стойкою в буфете

Лакал крюшон и жрал конфеты.

Конфеты были «Трюфеля»,

Их любит каждая свинья.

Поскольку было всё халявой –

Корнет увлёкся той забавой.

Настолько, что забыл про дам,

Не слыша щебет их и гам,

Когда они, задрав подолы,

Скакали козами по полу.

Шажок вперёд, прыжок назад –

Весь зал трясётся, как вокзал…

Пылали жарко бабьи лица,

Росинки пота на ресницах,

По щёкам в рот сползала тушь –

Какой там к чёрту «Мулен Руж».

Княжна порхала — сущий ангел –

Как между яхт могучий танкер.

И, как на волнах утлый плот,

Тряслися груди и живот…

Живого веса целый центнер

По залу нёсся, словно ветер.

Как фея нежная, слегка

В прыжке касаясь потолка,

Она кружилась в менуэте,

Дразня подвязками корнета.

Корнету ж было не до них –

К буфетной стойке он приник,

Глаза мечтательно блестели,

И мысли вдаль его летели.

В мечтах он видел Летний сад,

В котором много лет назад

Гулял юнцом под деревцами

И писал в грядки с огурцами.

А вот сейчас, уже корнет,

Обязан ссать в ватер-клозет,

Где спёртый воздух, нет простора,

И пахнет хлорным дезодором.

Но наш корнет — дитя лесов,

В которых бегал без трусов –

Терпеть не мог такую пытку

И хуй свой, свёрнутый в улитку,

Сжимал, боясь попасть впросак

И ненароком обоссать

Девиц, вальсировавших в круге,

Беспечно жавшихся к подруге.

Терпел он муку до конца,

И вот сейчас, вблизи крыльца,

Где долго лошади стояли,

И доносился звук рояли,

Он был готов поймать свой шанс,

И сев в почтовый дилижанс,

Отъехать быстренько за угол,

Чтоб помочиться там на уголь.

Ах, ё…! В пост-бальной кутерьме

Вдруг поскользнулся на дерьме

И растянулся под Парашей,

Чем вызвал гневный вопль мамаши:

Ты, сукин сын, ещё не зять,

А уж намерился ебать

И лезешь с ходу ты под юбку

К моей дочурочке-голубке.

Так просто дочку не отдам

На поругание и срам,

Не допущу, чтоб в панталоны

К ней лезли всякие гондоны.

Проверить я сама должна

Какой длины твоя елда,

Чтоб не испортил нашей чести

Какой-то ёбарь неизвестный.

Венчает наш фамильный герб

Длиной в аршин могучий хер.

Наш княжий род сей герб прославил –

С покон веков он баб забавил.

Коль ты на девку глаз поднял,

Хоть с нами вовсе не родня,

То должен быть её достоин –

Вон, вишь, она, как тёлка, стонет.

Позора я не допущу

И хуй сама твой раздрочу.

Влезай-ка, мальчик мой, в карету,

Подушки там уже согреты.

Корнет от ужаса застыл –

Ведь, он ещё невинным был,

А тут ведут такие речи,

Что хуй стал твёрдым, как подсвечник.

Лосины начали трещать,

Когда елда набрала стать –

Мамаша с дочкой глаз не сводят –

Ну, хороша — почти колода!

Такое чудо им впервой –

Какой подарок дан судьбой!

Их матки кровью забурлили,

И пизды губы все раскрыли.

Не обманули их сердца –

Такого сняли молодца!

Для развлеченья и потехи

Теперь не будет им помехи!

Корнет же мыслит об одном –

Скорей пописать перед сном.

Но эти глупые блядищи

Понять не могут, что он ищет.

Зажав парнишку с двух боков,

Бегут, не чуя каблуков.

Скорей, скорей его в карету,

А то прознают все газеты.

Потом попробуй докажи,

Что нам елда принадлежит.

Найдутся бляди на халяву,

Пойди, найди потом управу…

Для нашей княжеской семьи,

Где секс все знают лет с семи,

Не может быть альтернативы,

Должны ебаться всем на диво –

Маман учила в спешке учила дочь,

Стараясь девочке помочь.

Княжна давно уже созрела,

Но, в основном, еблась без дела.

То даст мальчонке со двора,

То отсосёт всем поварам.

Она пока что лишь играла

И секса толком не познала.

Любила голой влезть на стол

И, громко щёлкая хлыстом,

Заставить дворню бегать кругом,

Сношая в очередь друг друга.

Она резвилась, как дитя,

Пиздой пылающей светя.

Она считала еблю шуткой,

За что прослыла проституткой.

Злословен часто наш народ –

Коль баба в рот елду берёт,

То все от зависти сгорают,

Но всё же блядью обзывают.

Пусть даже денег не берёт,

А по желанию даёт –

Кричат все дружно «проститутка»,

Хотя, самим охота жутко.

В карете влезли на диван

Корнет, Параша и маман.

Возница дёрнул за поводья,

Погнав коней по половодью.

Внутри вначале тишина –

Так тройка вся поражена –

Одни не верят в своё счастье,

Другому грезится ненастье.

Крюшона доброе ведро

Наружу просится давно –

Треухов бедный чуть не плачет,

А кони дальше резво скачут.

В карете душно и темно,

Воняет потом. Сквозь окно

Луна глядит из туч печально –

Такое грустное начало…

Но вдруг раздался громкий стон:

Зачем на свет я был рождён?

Остаться б лучше мне в утробе,

Чем ссать сейчас себе на ноги.

Корнет мочился и вопил:

Зачем я столько много пил…

Молю, о Боже, чтоб «Трюфели»

Созреть для срачки не успели.

Мадамы рядом слышат всё –

О, ужас, если вдруг насрёт…

Вчера карету из ремонта

Пригнали к зависти бомонда.

Но чёрт с каретой — хуй нужней…

А пол в карете всё влажней –

Корнет от счастья замурлыкал:

Ох, пронесло, спасён от лиха.

Средь аромата потных тел

Корнет мочился и пыхтел.

И напоследок, громко пёрднув,

Совсем испортил воздух спёртый.

Но тут уж женщин прорвало –

Терпенье кончилось давно –

Во тьме забрезжил луч рассвета,

Но нет им пользы от корнета.

Елда-колода между ног

У наших милых недотрог,

А пизды соки исторгают,

Пустые анусы страдают.

Вцепились ручками в елду

И тащит каждая ко рту.

Дочурка более проворна –

Залупу впихивает в горло.

Но вдруг полезли из орбит

Глаза на лоб — она вопит:

Не может быть, не верю в чудо –

Такого нет у Робин Гуда!

Княгиня глянула в лорнет

На то, чем действует корнет,

И в первый миг остолбенела –

Восторгу не было предела!

Елда вращалась, как кардан –

Такой корнету дар был дан.

Он мог ей двигать вправо, влево,

В спираль закручивал умело.

Вращал её и так, и сяк…

Пока пузырь весь не иссяк.

Княгиня взвыла от восторга,

Но дочка думала не долго –

Вскочила резво, как коза,

И, закатив ко лбу глаза,

Взметнула мигом шубу, юбки,

Как паруса, расправив губки.

И с маху шесть своих пудов

На хуй воздвигла без трудов –

Корнета бросила на спину,

Карданный член вогнав в вагину.

Мамаша — дочке: «Не спеши,

Манду рукой пока чеши,

Должна сама я убедиться,

Что этот хуй тебе годится.

Усладу мне пусть даст сполна,

Потом отведаешь сама.»

Параша с этим не согласна:

Неужто, маменька, не ясно,

Сей дивный хуй — моя мечта,

Во снах мне грезился с мальства,

Ведь даже папенькин, аршинный,

Такого чуда не свершил бы.

А этот, глянь, упёрся в грудь,

Что мне ни пёрднуть, ни вздохнуть…

Но это только половина,

Ещё снаружи полдубины!

Сейчас ещё поднапрягусь

И глубже на хуй натянусь.

Не опозорю княжей чести –

Весь член окажется на месте.

Не беспокойся за меня,

Елда корнета — не херня!

Уютно ей в роскошной письке,

Как в теплом сэндвиче — сосиске.

Открою, маменька, секрет,

Что с хуем делает корнет –

Во мне свернул его улиткой,

Хоть поначалу было пыткой.

Но так зато распёр внутри,

Что матка вся огнём горит.

Когда входил, то было туго –

Корсет аж лопнул от напруги,

А клитор вылез на вершок,

Как индюшиный гребешок.

Но я вздохнула, как акула,

И полхуины заглотнула.

Теперь внутри он, как змея,

Заполнил полностью меня.

Какое, право, наслажденье –

В пизде змеиные движенья.

Таращит маменька глаза –

А если та змея — гюрза?

Зубами с острыми краями

Она нас сделает блядями!

Ведь мы тогда не сможем спать,

Ночами будем змей искать.

А где у нас найдёшь питона,

И где держать потом — в бидоне?

Но дочка молвила в ответ:

Пизда моя крепка, как клеть.

Питон не вылезет наружу,

Пока не спустит спермы лужу.

Параша ёрзала вверх-вниз,

Пиздой мочалила «сюрприз»,

Карета прыгала по кочкам,

Корнет похрапывал под дочкой,

Мамаша гладила елду,

Ту часть, не влезшую в пизду…

И, задремав, чуть-чуть стонала,

Как будто в жопу хуй вставляла.

В свои неполных сорок пять

Могла княгиня заебать

Пиздой и жопой необъятной

Кого угодно и приятно.

Гусарский полк имел успех

В предоставлении утех,

Когда стоял у них в усадьбе –

Тогда был праздник хлеще свадьбы!

(Тот праздник был похлеще свадьбы!)

Раздев гусаров догола,

Княгиня конкурс провела –

Там было много номинаций,

Не обошлось и без сенсаций.

Размер — длина и толщина,

Объём головки и ствола,

Упругость, твёрдость и надёжность –

Обмер проделала дотошно.

По стойке «смирно» целый день

Весь полк стоял ни шага в тень –

Княгиня каждую залупу

Сама исследовала в лупу.

Отбор прошли сто сорок пять…

Второй этап — ведро поднять.

Прошла лишь сотня к пьедесталу,

Хотя, по русским меркам — мало.

Заданье третье — пенис в рот

Участник бережно берёт

И, встав во фрунт в том положеньи,

Без рук исполнить упражненье –

Подпрыгнуть, сесть и снова встать –

Здесь важно воздух не глотать.

Этап четвёртый — ближе к цели –

Проходит в княжеской постели.

Всего лишь десять удальцов

Взошли шеренгой на крыльцо.

Все гости с завистью глядели,

Как их залупы в ряд блестели.

Княгиня, радостно смеясь,

Снимает платье — рядом князь –

Помог спустить ей панталоны,

И, шлёпнув ласково по лону,

Провёл мизинцем между ног:

Ля мур, я выполнил свой долг?

Гусары ж дружно побледнели,

Когда пизду её узрели.

Жену Прохвостов не любил,

На еблю с ней не тратил сил.

Ему по нраву больше девки,

Пусть помоложе, но не целки.

Любил сбирать их в хоровод

И слушать песни про народ.

Их жопы голые и пенье

Ему дарили вдохновенье –

Хуй разбухал, в размерах рос,

А князь решал в уме вопрос:

Какой из девок дать забаву

Елдой, похожей на булаву,

С залупой больше кулака –

Ведь для такого елдака

Не в каждой жопе будет место –

Хотя, приятно, если тесно.

Сказать по правде, всем вставлял

И так все жопы раздолбал,

Что выбрать тесную — не просто,

Совсем проблема тут не в росте.

Еблась княгиня с юных лет –

В двенадцать сделала минет,

В тринадцать пажа соблазнила,

В пятнадцать — Ржевского растлила…

На протяженье многих лет

Искала счастья амулет –

Ей фаллос чудился повсюду –

Дыханье ветра, сом на блюде,

Фонарный столб, кокосы, трость,

Пучок редиски, ржавый гвоздь,

В соседней спальне сонный возглас

Будили в ней желанный образ.

Могла неделями терпеть –

Не пить, не есть, не спать, не петь –

Но коль без ебли больше суток –

Теряла полностью рассудок:

Мигрень, понос и тошнота,

Меж ног прыщи и краснота –

От недоёба все напасти,

Когда пизда пылает страстью.

В такой беде не страшен чёрт –

В пизду засунешь и ботфорт,

Простишь себе любую слабость,

Чтоб испытать быстрее сладость.

Но всё ж вернёмся на крыльцо –

Постель, гусарское кольцо,

Хозяин дома дремлет в кресле,

Во сне почёсывая чресла.

Княгиня, лёжа в неглиже

Среди шедевров Фаберже,

Рукой взмахнула — начинайте,

Друг друга в жопу наслаждайте.

Хуи гусаров пали вниз:

Вот это, бля, пошёл стриптиз…

Прости покорнейше, княгиня,

Гусара честь — для нас святыня.

Француза выебем всегда,

Но чтоб друг друга — никогда!

Пусть голубые нынче в моде,

Но мы, гусары — не уроды.

Тебя ебать готовы ночь,

А коль устанешь, то и дочь.

Княгиня ласково взглянула,

Предвидя сладостность загула.

Ну, так и быть, прощаю вас.

Никто из вас не пидорас.

Служите верно елдаками

Руси Единой… Выше знамя!

В алькове — пышный будуар

Всегда распахнут для гусар…

Плюмаж из розовых бутонов

В пизду засунула со стоном…

Гусары гаркнули: Ура…

И драли бабу до утра.

Досталось вдоволь всей семейке –

Ебли в постелях, на скамейках…

Княгиню, князя, дочерей,

Прислугу, дворню и гостей –

К утру все бляди на усадьбе

Уснули, радуясь усладе.

Воспоминаний сладкий сон

Был вдруг внезапно осквернён –

Карету резко покачнуло,

И всех гусар, как ветром, сдуло.

Кажись, приехали, пиздец.

Ну что ж, Треухов. Молодец!

Достоин быть Параше мужем,

Такой зятёк семейке нужен.

Мамаша держит зятя хуй

И дарит жаркий поцелуй:

Еби Парашеньку почаще,

Пускай в пизде ей будет слаще.

А я уж так, разок в денёк,

К вам загляну на огонёк.

В кругу семейном, пред обедом,

Все позабавимся минетом.

А если постный будет день,

Иль, например, ебаться лень,

Поедем в ближнюю деревню

Искать малину для варенья.

И там, среди кустов и трав

Таких наделаем забав –

Крестьяне со смеху усрутся,

Увидев, как князья ебутся.

Благословеньем одарив,

Маман рванула с треском лиф:

Пойду, порадую папашу –

Нашла хуину для Параши!

А князь уж выполз на порог,

Тряся мудями между ног:

Я рад за вас, мои красавы,

Треухов-младший — ёбарь славный.

Услышав шум и голоса,

Корнет с трудом продрал глаза.

Случилось это очень кстати –

Пошли на выход трюфли — мать их…

Корнет вскочил и встал во фрунт,

И, пёрднув, выдал целый фунт.

Семейство дружно засмеялось:

Каков орёл! Насрал не малость!

Параша вскрикнула: «Шарман!

Как мило начат наш роман!

Как романтично на рассвете

С любимым странствовать в карете.

И возвращаться в отчий дом,

Где каждый хуй пизде знаком,

Чтоб лечь в пуховую постелю,

Отдав для сладкой ебли тело»

Эпилог:

С улыбкой нежной на челе

Жуёт Параша член во сне –

Ночная жизнь в опочивальне

Тиха, пристойна и банальна.

Но завтра снова выезд, бал…

Ах, только б муж в село съебал…

Рим

Январь 2004

Граф Мандюк

(история из французской жизни)

Не стоит думать, господа,

Что все уходит в никуда

И свет историй разных лет

Был мимолетен, как минет…

В музее множество витрин –

Весь антикварный магазин

И, если покопаться там –

Найдем мы много «не для дам»

…И вот вам рукопись в стихах.

(Не старикашка Генрих Манн

Создал ебливый сей роман),

Его писал один монах.

Ночами толстый хуй дроча,

А в перерывах при свечах,

Пером царапая листы,

Рассвет встречал… Теперь и ты

Прочесть его сумеешь труд

О благородной силе муд…

…Под Ла-Рошелью все в говне –

Солдаты дрищут на войне –

А в бой пойдешь, ядрена вошь,

В штаны, естественно, насрешь.

И потому, ебена мать,

Так несподручно воевать.

Среди католиков известный

Был граф один; и если честно,

Другим дворянам не чета –

(Я сам об этом прочитал),

Махая шпагою своей,

На льва похож был — царь зверей.

Красив лицом, усы завиты,

Камзол галунами обшитый

Стройна осанка, крепость рук,

А звался воин — граф Мандюк…

…Я должен сделать отступленье –

Там в тексте нет пяти страниц.

Знать, навсегда ушли в забвенье,

Так, как уходят сновиденья

Весенним утром про девиц.

…Согласно разным древним данным,

Король был Генрих де Бурбон,

Не раз свой хуй вставлял он дамам

В любую дырку, мудозвон.

Но слыл Анри бойцом хорошим,

А выпить — тоже не дурак…

Был бородат, носил калоши

Любил захаживать в бардак.

Он снял осаду Ла-Рошели:

«Довольно! Франция в крови!»

С трудом, со скрипом, еле-еле,

Но бледный мир восстановил.

Жаль, в жены бабу взял худую,

Хоть и красивую на вид…

Вот так и жили — муж блядует,

Жена взъебнуться норовит.

Но я прошу у Вас прощенья,

Читаем дальше перевод

(Закончу с длинным отступленьем –

В курс дела просто ввел Вас). Вот…

Вернулся граф Мандюк в Париж

И так подумал: «Денег — шиш…

Пойду на службу к государю –

Оклад и месячный билет,

Бесплатный завтрак и обед;

И лошадей за службу дарят».

В отделе кадров без проблем:

«Вот столько сру, вот столько ем.

Не наркоман, не алкоголик,

И справка есть — не параноик,

Вот документ, а вот медаль

И трусом не был никогда».

Кадровики ужасно рады:

«Такого парня нам и надо,

Пойдешь в охрану к королю;

Такая ставка, кормовые,

Казенный фрак и проездные,

А в праздник будет по рублю».

…И вот, герой наш на работе.

(Вернее, будет на часах),

У короля две крепких тети –

Их пригласил Анри: «Извольте,

Со мной побыть вы в неглежах».

Распили литров пять шампани –

Король ебаться был готов,

Глаза его зажглись огнями,

И хуй поднялся — ну здоров!

А бабы, выпив, сразу к делу –

И предстоял великий бой,

Кто с королем не будет смелой –

Та поимеет геморрой!

И, как голодные вампиры

Вцепились девки в короля,

Он руки им засунул в дыры,

Балет, в натуре… О-ля-ля!

Картинка — глянешь — съедет крыша,

Отсосан хуй, в пездах горит…

Король уже почти не дышит,

Хрипит проказник наш Анри!

Раздвиньте губы половые –

Созрели нивы и поля!

Брызг спермы — капельки густые

Тугой струей по секелям!..

Но мало! Генрих снова хочет –

В пизде зарылся с головой;

Ах, в Лувре ночи дней короче,

Хватило б время для другой!

Красотка ойкнула — дрожь в теле,

Впилась ногтями в короля…

Когда кончала — так пердела,

Что у дворца тряслась земля!

Потом, откинувшись в экстазе,

Чуть-чуть решила отдохнуть,

А Герих вперся в девку глазом,

И укусил ее за грудь.

Решил мадаме вставить в жопу,

Погладить толстую кишку…

У короля большая лопасть

(С наколкой: «Всем — мерси боку!»)…

Они успели в одночасье,

И сперма капнула на пол…

Анри сказал: «Одно есть счастье,

И в ебле я его нашел!»

Но тут пердящая особа,

Которой вдул он в первый раз,

Созрела вновь: «Хочу я ёба!»

Пришла у девицы пора.

Вопрос: откуда столько силы,

Чтоб без «Виагры» до утра?

А сперма лилась, лилась, лилась

На груди, жопы, клитора…

…Ебаться, право, не грешно -

Чуть приоткрытое окно,

Свеча и музыка… О’Кей!..

И хуй зажат между грудей…

Опять я, братцы, не туда…

Но горемычная пизда,

Прервав французский перевод,

Вновь к складкам трепетным зовет…

Ну я закончил…. И у нас

Уж о другом пойдет рассказ:

Пока король свой парил трос,

Граф в карауле службу нес

Ни стон, не пылкой страсти вздох

Расшевелить его не смог;

Строга порою к нам судьба –

Мандюк, увы, не мог ебать!

Скажу вам правду, господа:

Меж графских ног была… пизда!

Да, он мужик во всем другом,

Но нет того, чем мы ебем.

Уж лучше триппер, чем склероз…

Обидно? Как же, аж до слез!

…Пизда прекрасная собою!..

И клитор нежных ласк достоин,

И малых губ красив бутон…

Но граф — кто — граф! И, значит, он,

Не бабой был, а мужиком,

(Ну, бабой тоже, но… тайком).

Не упрекал в ночи творца:

«Зачем лишил меня конца?»

…В пизде, не ебанной пока

Есть целка — рвать ее — тоска:

Всех дел — чуть больше чем на грош!

Пока упросишь и воткнешь…

Пизда кричит, пизда ворчит,

И хуй ругается в ночи…

Зато потом, когда проткнешь -

Так запоешь, ядрена вошь!..

…Но что-то начал я опять

От темы нашей отступать…

Так вот: у графа Мандюка

Была пизда и в ней пока

Закрыт проход. И по тому

(Сказать попробуйте кому!)

Граф целка. Эх, еби их мать…

Да кто бы стал его ебать!

…Теперь открыл я тайну Вам,

Что граф не хаживал до дам…

Такие странные дела…

Ну, что с того: судьба такая…

А жизнь рекой своей текла…

Тот, кто быстрей — всех обсирает…

Всем поднасрал и граф Мандюк…

У королевы как-то вдруг

Шальная взвизгнула пизда.

Зовет она свою служанку

И с криком: «Слушай-ка сюда:

Хочу, чтоб завтра спозаранку

Ты привела мне мужиков,

Я оценю мощь их хуев,

И на ночь выберу бойца

По показателям конца.

Смотри, чтоб был меж них один,

Охранник мужа, дворянин,

Стройна осанка, крепость рук…

Его фамилия Мандюк

Он так лицом и чист и свеж,

Его хочу в себя я. Плешь

Пусть он в пизде моей протрет…

Однако, если хуй не тот,

Не будет в лоне он моем,

Поздоровей елдак найдем!»

…Еблива сука-королева:

Она, совсем уж юной девой,

В себя вставляла огурец…

А в десять лет взяла конец.

И потому ее служанка,

Как приказали, спозаранку,

У спальни строила мужчин,

Штаны все сняли, как один.

Лобок прикрыв завесой рук.

В рядах, средь первых, граф Мандюк,

…Мария Медичи, известно,

До ебли прыткая была;

Мужчин оценивала честно

По их головкам и стволам.

«Вот это хуй! А вот по боле!

А этот маленький совсем…

И на хуи есть божья воля…

Эх, дал бы бог мужской гарем –

Тогда не надо даже рая…»

Шла королева по рядам,

Всех мужиков в себя желая,

Лишь приняла б ее пизда!..

«А ну-ка, эй, одерни руки, –

Дошел черед до Мандюка, –

Я изнываю здесь от скуки,

Поставь ладони на бока!»

«О, ваша светлость, — граф в смущеньи, –

Мне стыдно миру предъявить

То, чем наказан от рожденья –

Свое орудие любви…

И потому… Уйти позвольте…

Служанка, эй, верни штаны…

А то ж стою, как на курорте

И взгляды — пенные волнЫ…»

«Как любопытно! — королева

Вся запылала страстью вдруг, -

Я ж не пяти лет жизни дева,

Видала много этих штук!

Он слишком мал?» «О, нет, конечно…»

«Тогда… Ступайте, господа!

Свободны все!.. Мой друг сердечный,

Прошу, пожалуйста, сюда.

Вас приведут ко мне под вечер;

Вы будьте в Лувре… В добрый час»…

…Зажгли торжественные свечи…

И, скинув алый шелк с плеча,

Омыла ноги королева,

Поковырялась справа, слева,

Потерла губкой между ног,

Подчистив пилкой ноготок,

И, предвкушая благодать,

Легла на пуфик ебли ждать.

А что же славный граф Мандюк?

Как и положено героям,

Вошел в Венерины покои,

Избавить грешницу от мук.

«Разденьтесь, граф, — она сказала,

Когда уж выпили немало, –

И покажите свой конец!»

«Мадам, для женщин я — мертвец!»

«Вы импотент?!» «О, нет, увы…

У всех мужчин — две головы,

А у меня всего одна,

Несчастна в том моя звезда

И виновата в том она,

Что у меня меж ног пизда!»

«Не может быть! Вы — не мужик?»

«Нет, с детства быть я им привык,

Но только хуя — ни хуя»

«О, матерь божия моя,

Такое слышу в первый раз!..

А, ну, достаньте на показ!»

И граф смущенно снял рубаху,

И с любопытством и со страхом

Мария глянула туда…

«Бог мой! И, правда, ведь — пизда!..

А вы еблись?» «Ни разу, нет –

Не выводил хочушку в свет».

«Тогда, месье, без лишних фраз

Лишу я девственности вас!

Не будем спорить — так хочу!»

А королеве не перечат –

Ни сколько, даже ни чуть-чуть:

Закон для слуг ее есть речи;

И, как закусит удила…

Вот, деревянный член взяла…

И, после ласк и поцелуев,

Узнал граф вкус большого хуя!..

И кончить пару раз успел…

(Кончать — не только баб удел).

И королеве интересно –

Мужик с пиздой красивой тесной!

И, мастурбируя себя

И, графа нашего ебя,

Она закончила сама,

И раскраснелась, словно мак…

Монах, наверно, очень скупо

Нам описал их первый акт…

Наверно, сам дрочил под пупом,

И буквы прыгали не в такт.

Но дело, в общем, было ясно:

Отъебан граф… У них потом

Был целый год любви прекрасной:

Она в его пизде колом,

Как в ступе, часто ковырялась;

И он ей тоже загонял…

Но… Видно, чувств им было мало

И близок повести финал.

Был граф казнен — за что не знаю,

Но он лишился головы,

Видать судьба его такая,

Судьба хуевая, увы!

И королева тоже вскоре,

Ларец, припрятав, умерла…

А годы шли волнами в море,

Плюющем ползущим по стволам.

Но только временем не смыта

Вся их французская любовь –

Про мужика «пизда-с-корыто»,

Про бабу-блядь мы вспомним вновь…

Рассказ про лесных животных

ПРОЛОГ

Я поведу рассказ свой длинный

Про мир загадочный, звериный

Об алчности, что денег ради

Что мир — гавно, все бабы — бляди (с)

Про хитрожопость… Но при том,

Что есть на хитрых хуй с винтом…

Обычный лес… Зверья до кучи…

Есть очень скромный зверь, есть круче

У каждого характер свой…

Не каждый дружит с головой

Да это многим и не надо -

Кому-то и дурдом — отрада!

Кому кусок намазан мёдом,

Кому-то проще жить уродом

Вот кто-то сломит коготок -

От этого судьбы кусок

Другому выпадет терять

Ну а кому-то и посрать

С непуганной душой на воле -

Всего мечта во сне, не боле…

Не всё так просто в этом мире…

И, если суть объять пошире,

Кому-то сверх перепадает,

Кто хуй последний доедает…

А что изменишь? Мир жесток

И свой на каждого шесток!

Чтоб не терялась басни нить,

Необходимо пояснить -

А вам не маяться порой -

Так кто же главный тут герой?

И полновесною монетой

Сполна воздать ему за это…

Бегемот

Вы скажете, что бегемот

В лесу ни разу не живёт?

А где вы видели, страдальцы,

В одном лесу и льва и зайца?

Но, тем не менее, сполна

Про них написано говна…

Вот Бегемот. Массивный зверь

В обычную не влезет дверь

Он одиноко жил в лесу,

Поддрачивая на Лису

И, так как был натурой жадной,

Считал — семью держать накладно

Вот так и жил он бобылём,

Напару со своим хуём…

Он деньги делать был мастак

Мог под проценты четвертак

Ссудить похмельному барану

Иль даже целый рубль рваный

Отдать на общую нужду,

Не требуя возвратом мзду

С блядьми якшался осторожно,

Так как натурой был набожной

Ходил прилежно в синагогу

И своему молился богу

Подозреваю, что для вида

Он даже срал звездой Давида…

Он ювелирный магазин

Открыл в одну из долгих зим,

Барыжил водкой, гнал вино

И небольшое казино

Решил поставить на опушке,

Чтоб все окрестные зверушки

Быстрей с деньгами расставались,

И ежедневно надирались

Бобры ему за ящик водки,

Едва смочив с похмелья глотки,

Сарай сбабахали добротный,

Бревно к бревну пригрызли плотно

И, нахуярившись, за так

К нему пристроили кабак

В охрану нанялся Кабан

Он с детства был тупой еблан

И кроме, как пахать угодья,

Был ни на что совсем не годен

Да вот ещё по пьянке в рыло

Копытом бил совсем нехило

С ним спорить — зубы пожалей!

Так и стоял он у дверей…

Всё Бегемоту на пути

Прёт, как ты только не крути!

Но пошутила мать-природа -

Весомой наделив породой,

Про бегемотий хуй забыла!

И очень странно видеть было

У туши этакой со спичку

Таким ну разве что затычку

От нехуй делать ковырять

Или, с трудом найдя, поссать…

Всё, как и в жизни — вот качок,

А сдёрнет плавки — там стручок!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Я тут предвижу женский смех

Вот как полегче бы при всех

Сказать, чтоб сразу не обидеть…

Приходится нередко видеть

И с женской стороны изъяны

Ну, не совсем, чтоб обезьяны

Фигурка, ножки — нет пиздаче

А харю дали, как на сдачу!

Заяц

Зайчишка клёвый был парниша

Хоть иногда свистела крыша,

Но всё же котелок варил

Надёжно баб он разводил,

Приличной внешностью успешен

И хорошо язык подвешен

А коль есть деньги, пОит всех

И не ебёт, какой ты мех

На сей момент на теле носишь

И под кого с тем мехом косишь

Он в курсе был всех новостей,

Поскольку шустрого шустрей

Все обскакал леса в округе

И в каждом было по подруге

А так как был он холостой,

То находил легко постой

У местных недалёких дур

И весельчак, и балагур

Он мог в кампании любой

Не парясь, быть самим собой

Дружил с Лисой и Бегемотом

И изредка на них работал

Лисе с граничащих лесов

Таскал резинки для трусов,

Бельишко модное, парфюм

Он притащил бы ей и ум,

Но сей девайс не продаётся

Его все пОлнят, как придётся

Она ж за эти ништяки,

Вся изнывая от тоски,

Косого в гости приглашала

Настойки мятной наливала…

Ей просто не с кем попиздеть!

Ведь каждый рвётся нахуй вздеть,

А Заяц был не озабочен,

И тем по нраву был ей очень

Он знал про прошлое её

Немало было там хуёв!

Пока ж молчал. Как говорится -

Авось, когда-то и сгодится…

Лиса

Лиса слыла девицей знатной

Всегда ухоженной, опрятной

Причёсанный лоснился мех

Вся — как нарочно для утех!

Бездонны очи, томный голос,

Из под хвоста пушистый волос

Манил мужицкий взгляд срамной.

Походка лёгкая. Кормой

Всегда чарующе виляла.

Немало на неё вставало!

Да у любого мужика

Не дрогнет на хую рука,

Коль он в мечтах своих представит,

Как он такой красотке вставит!

Жила по-скромному, одна

И зналась с Зайцем лишь она…

В чём тут секрет, и в чём тут дело?

А почему его не ела?

Ответ банальный и простой -

Ей собеседник был косой!

Нося с собой большие уши,

Он как никто умел послушать…

Волк

Обычный, вроде бы волчара…

Вот только запах перегара

Всегда за ним, как шлейф, струился

И по утрам он редко брился…

Да круг под глаз лёг слишком рано…

Ну это, впрочем, от стакана!

Хоть по ночам на небо выл,

С рожденья крепким парнем был

Вполне спортивен, мускулист,

И хуй имел — совсем не глист!

Наживы жаждою влеком,

Азартным был он игроком

И ради призрачной надежды

Снимал последние одежды

А если б мог свой хвост заложить,

То проиграл его бы тоже!

И в кабаке у казино

Нередко выл, что жизнь — гавно!

Волк в нашу кумушку влюбился…

И вот, пока не разорился,

Решил на рыженькой жениться

Мол, заебала, сучка, сниться!

Не стало по ночам покою,

Устал он лапою-рукою

Гонять приличный волчий прыщ

И, хоть немало стоит тыщь,

Но свадьбу непременно справит,

И Лисоньке под хвостик вправит!

Сватовство

Казалось бы, простое дело -

С Лисою сваха погундела,

И утром на лесной опушке

Всегда пиздлявая кукушка

Зверушкам новость разнесла,

Что, мол, согласная Лиса,

Но при одном таком условьи -

Чтоб не ебёт, какою кровью,

Но Волк купил Лисе на шею

Колье, что стоит — я хуею!

Где Волку взять такие бабки?

Ведь стоит — хуевой охапки!

Задумался жених хвостатый…

А вечерком, изрядно датый,

Грозил зверячьему божку,

Что отгрызёт ему башку

За серую свою судьбу

И за несбытую етьбу

И волчьи слёзы лил обильно,

Что агрегат он свой женильный

Не в силах в деле применить

Осталось лишь топор схватить

И отрубить почти под яйца!

Но тут судьба послала Зайца…

Волк и Заяц

— Ты что, дружище? В чём проблемма?

Да это для меня не тема!

Как брату, серый, помогу

А ты за это на лугу

Коль встретишь русака, не трогай

Ведь в жизни заячьей убогой

Врагов порядком — целый лес!

— Постой-ка, Заяц! Ведь чудес

На свете точно не бывает

Как ты поможешь? Хуй вот знает…

— Да говорю ж тебе, зубастый -

Я с Бегемотом вижусь часто

Ну не совсем чтоб он мне друг,

Но поболтать смогу. А вдруг?

Какую сумму сможешь ты

Отдать за бабские понты?

— Да наскребу лишь половину!

И то, не нынче-завтра двину

Я деньги эти на блэк-джек

И без пизды закончу век!

— Постой с деньгами расставаться!

Чуть ли не нынче, может статься,

Какими правдами, не знаю,

Но Бегемота уболтаю

Отдать колье за меньший чек!

Ведь он, поди, не человек

И есть благое в нём начало…

Волк сморщил пьяное ебало,

Кивнул, смирившийся, в ответ

И тихо сполз под табурет…

Вот так, с какой не знамо скуки,

Карт-бланш был даден Зайцу в руки

Уже смекает наш косой,

Как Волка наебать с Лисой…

Заяц и Лиса

— Привет, подруга рыжебока!

Я пробегал тут недалёко,

Подумал — дай-ка заскочу,

Да хвост подруге накручу!

Ты что-ж, Лиса, с какого хрену,

Пихаешь Волка на измену?!

Откуда взять ему бабла,

Чтоб ты женою стать смогла?

— Ах, Заяц, и не говори!

Пошли уж по пизде угри

И очень хочется порой,

Чтоб занялись моей дырой

Но что поделаешь теперь?

Ведь лисы — очень гордый зверь

Я, дура, сдуру пожелала,

Чтоб Волк купил колье сначала…

Назад слова те не вернёшь -

Они теперь, как в жопе ёж

Сама ж виною, пиздоболка!

Но хочется в мужья мне Волка

Не знаю, что и делать мне?

Сама тону в своём говне…

А Заяц, слушая рыжуху,

Надеясь на момента пруху,

На морду вздел участья вид,

Как давний друг ей говорит:

— Ну что, подруга дорогая,

Пизда, поди-ка, не чужая

Я помогу твоей беде,

Готовь припарки на манде!

Тут с Бегемотом тёр недавно,

И он сболтнул, что презабавно

Ему бы было испытать,

Как может Лисонька сосать

В ответку он за это дело

Уступит Волку очень смело

Колье всего за пол-цены

Ну не последние ж штаны

Снимать с зубастого придурка!

Иначе стухнет лисья шкурка

И будешь ты до старых лет

Без хуя тёплого в обед!

Но заупрямилась Лиса:

— У Бегемота хуй сосать?

Уволь, косой! Другой я стала!

Надменно скорчила ебало

И наш герой с мечтой опавшей

Ушёл, не солоно хлебавши…

Скакал и думал: " Вот же блядь!

Вот как в другом лесу сосать,

Согласна за любые бабки!

Бывало ведь хуёв охапки

В себя, не тужась, принимала

А тут колье и муж — ей мало!"

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Лиса в понтах не одинока -

Все бабы мыслят однобоко

В которую ни плюнь — звезда!

А ведь всего-то лишь пизда

Дана бывает от рожденья

Но пучит их от охуенья

Всего — дыра! Но боже мой,

Какой они поднимут вой,

Про них негоже если скажешь!

И без минета спать ты ляжешь,

И ты — козлина, и — урод!

Ну, в общем, ёбнутый народ…

Да что с них взять? Ума — с залупу!

Истреплют нервы даже трупу…

Отступление

За сим часть первую кончаю.

Что будет дальше? Я не знаю…

Судьба порой такого вмажет,

Что столб опавшим хуем ляжет!

ПРОЛОГ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ:

Так как же быть, куда бежать?

Не самому же хуй сосать!

Хоть там не хуй, а так — хуёк…

Присел зайчишка на пенёк,

Напряг по делу ум свой мелкий

И… очень к месту вспомнил Белку!

Она жила неподалёку…

Полна ещё живого соку,

Еблась направо и налево

В постели — точно королева!

Но отдыхал весь белый свет,

Как делала она минет!

За деньги, правда… Но, бывало,

Что Зайца с ёблей выручала,

Когда с зайчихами облом

И он хуйнул сквозь бурелом…

Белка и Заяц

— Привет, пушистик! Что понурый?

Косые надоели дуры?

Залазь скорей в моё дупло,

Тут сухо, чисто и тепло…

— Да не до ёбли мне, подруга

В такую впрягся я подпругу,

Что и не знаю, как сказать…

Тут Бегемоту отсосать

Уж очень надобно… Ты как?

За это не один пятак

Сверх таксы прежней за проглот

Тебе отвалит Бегемот

— Ну что ж, косой… Неважен труд

Подумаешь — на клык дадут!

На всё согласна я, тем паче,

Что будет труд с лихвой оплачен!

— Ай, Белка, добрая душа,

Ну до чего ж ты хороша!

Приятно мне с тобой общаться!

Как только сумерки сгустятся,

Я, под покровом темноты,

Тебя к нему введу, а ты

Там ничему не удивляйся

И молча делом занимайся -

Тихонько отсоси уроду,

И в тот же миг оттуда ходу!

Зайчишка, лапы потирая,

Посрал к удаче у сарая,

Напрасно чтоб не тратить время,

И поскакал, аж пятки в темя!

Вот ведь хитрец! Ну прямо жуть!

Осталось то всего чуть-чуть -

Договориться с Бегемотом

Тут, впрочем, не ахти забота

Давно толстяк по Лиске сох

От дрочки он почти что сдох

И Зайцу ушлому по-пьяни

Про это сдуру пробакланил

Сам виноват. А нехуй было

Язык развязывать, мудило!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Порой по-пьянке нагородишь,

Потом в раздумьях харей водишь,

С чего вчерашние друзья

В глаза не смотрят нихуя?

И всё в тумане, крыто мраком…

Но чуешь, что каким-то каком

МукИ ты всё же намолол!

Но, как бы ни был мир наш зол,

Мы сами — бед своих виной,

Страдая всяк своей хуйнёй!

Заяц и Бегемот

Гонец наш с бегу отдышался,

В кабак, как дикий вепрь ворвался,

И к Бегемоту, что за баром:

— Слышь, брат, а хочешь ли задаром?!

Знал ведь, с чего базар начать!

Да разве можно устоять

От этакой, пардон, халявы!

— Да выпей ты сто грамм хоты бы,

И расскажи чин-чинарём,

С какой пизды тут фонарём,

Слетел ты, разрывая тьму?!

О чём ты, Заяц, не пойму?

Но, услыхав про дармовое

В душе затеплилась искрою

Надежда что-то наварить

Как тут спокойным можно быть?!

Надежды Заяц не подвёл,

И как на исповеди, плёл:

— Лиса по-дружбе проболталась,

Что ей взбляднуть пред свадьбой малость

Уж очень сильно захотелось

А чтоб сберечь невесты целость,

Согласна просто — взять на клык!

— И кто ж счастливый тот мужик,

Которому минет вручат?

— Да это ж ты, мой мощный брат!

Ведь ты у нас заметный мачо!

Кабак, машина, бизнес, дача…

Кому ж ещё, как не тебе

По лисьей поводить губе?

Иначе справят свадьбу тупо

И ты останешься с залупой!

Ведь жёны мужние — не бляди (бу-го-га!)

Ни за какие деньги ради

Не сможешь позже ей впихать,

Придётся свой кулак ебать!

Ну, Заяц, пиздобол ушастый!

От сромности не склеит ласты

Природной хитростью горазд,

По пиздежу — всем фору даст!

И Бегемот от этой лести

Растаял с вялым хуем вместе!

А наш зайчишка плутоватый

Всё описал витиевато

В картинках, в лицах, на пальцах

Что Бегемот завёлся:

— Ах!

Всё брошу я к её ногам

И даже родину продам!

Наш плут вникает — в шляпе дело!

Рассказом толстого задело

— За родину пизду?! Ненадо!

Колье — достойная награда

А родина… Она — хуйня

Не стоит медного копья!

А ты не ссы, ведь муж-урод

Тебе ж его и принесёт

Ты будешь всё равно с наваром

И отсосут почти задаром

По-моему, расклад неплох…

Ведь согласился, толстый лох!

И, видя, как его вставляет,

Обманщик дальше продолжает:

— Но, Бегемот, такое дело -

Лиса тут передать велела -

Тебя стесняется она

Мол — уваженья дохрена

Пусть, говорит, глаза завяжет,

Тогда и ртом на хуй твой ляжет!

Ну, ты ж фантазией силён,

В порядке всё с твоим хуём!

Глаза в повязке — не преграда,

Чтоб выдать в пасть Лисе, как надо!

Прикинул ростовщик:

— Ну что ж,

Давай уж что ли! Невтерпёж

Положить мне на лисью губку!

Когда же ждать её, голубку?

— Ну, раз минет почти оплочен,

То не позднее этой ночи

К тебе Лису приволоку я

На радость жилистого хуя

И, если это не понты,

Посмотрим, что за ёбарь ты!

Взял Бегемота на "слабо"!

Иначе, как же быть могло -

Серьёзный, вроде, зверь повёлся

А может быть, давно не ёбся?

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Ах, женщины! Томов немало

Про вас написано. Бывало,

Что материшь вас в пух и прах,

Но если добрый нужен трах,

То к вам же падаешь в колени

У вас достоинств доебени!

У нас всё просто, всё понятно -

Есть хуй и им ебать приятно

И этот орган половой

Снабжён своею головой!

У вас же орган, между делом,

Небрежно размещён по телу

И в этом бабья уникальность!

Надоедает вагинальность -

Прочистить можно в дымоход

Но песня-песней — женский рот!

Кто плавал — знает! Вот и я

Пою тут хлеще соловья…

Но, впрочем, басня не об этом…

Дак что ж там с лисьим-то минетом?

Минет

На сонный лес спустилась ночь…

Уставши хуй в пизде толочь,

Довольный зверь ложится спать

Лишь Заяц, аки подлый тать,

Крадётся с Белкой через луг,

Сдержать стараясь сердца стук

И вот они у цели. Чу!

В окне неяркую свечу

Оставил Бегемот по плану

И невтерпёж ему, еблану -

Колье из сейфа достаёт,

Любуясь цацкой, хуеплёт!

Да… За такие вот каменья

Большое надобно уменье,

Ведь это вам не три рубля

И не травы пол-корабля!

Заходит лёгкой тенью Заяц,

Приложивши к мордашке палец

Мол — без базаров! Тихо, блядь!

Сейчас вам будут хуй сосать!

Всё толстый честно исполнял -

Глаза на совесть завязал

И, взгромоздившись на кушетку,

С ознобом нервным ждёт кокетку

А Белка принялась за тело

Она отлично знала дело!

Хвостом ведёт ему по морде

Ну поприветствовала, вроде

И очень искренне старалась!

Придавит чуть, отпустит малость…

Поставить хуй — чего же проще!

Меж сисек жмёт, во рту полощет

Но не случается стояк!

Маячит вроде кое-как…

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Тот, кто пиздит, немного стоит!

Нередко невесть что он строит

И пальцы гнёт при всём народе,

Что невъебенный ёбарь вроде

И что до самого утра

Ебома будет им дыра!

Иной такой раздухарится,

Что и во сне вам не приснится!

А как до дела — хуй сосать!

Никак не может прыщик встать

Таких вот "адских ебарей"

По десять пачек у дверей!

И для буренья женских скважен

Диаметр почти не важен!

Так что, гордясь своей "длинной",

Не подавись, ебун, слюной!

А Белке что? Знай хуем хлюпай!

Такою махонькой залупой

Она подавится едва

Но всё ж старается, блядва!

Но бегемоту с кожей грубой

Что козий зад, что лисьи губы -

Все ощущения едины!

Ему хватает и блядины!

И мнит наш жирный идиот,

Что он Лису имеет в рот!

"Ай рыжебока, хороша!

Как соловей поёт душа

Да как же языком владеет!"

И Бегемот вовсю балдеет…

За занавеской Заяц прыскал

Давился смехом, хуй свой тискал,

Чтоб ненароком на паркет

Не обмочиться… А минет

Был в самом деле бесподобен!

Да будь ты ни в пизду не годен,

То и тогда б сдержать не в силах

Движенье живчиков игривых!

И наш клиент — не исключенье

Пророча хуя истеченье,

Его экстаз и нахлобучил!

Валялся он слоновьей кучей,

Пыхтя, как самовар огромный,

Разя за три версты истомой…

Тут Заяц Белку — хвать за шкирку,

Забрал колье и юркнул в дырку!

Отступление:

Что будет дальше? Жизнь покажет

Не угадать, как карта ляжет…

А от судьбы в любой момент

Легко отхватишь экскремент!

Как там наш Заяц, наш герой?

Дел у косого — геморрой!

Домой в дупло он Белку шлёт…

Сам по оврагам, хуеплёт,

Дрожа всей заячьей душонкой,

Колье запрятав под мошонкой,

К Лисе крадётся под луной…

— Лиса, считай себя женой!

Как никогда мой план удался!

Но вот… давно я не ебался

Ужель откажешь мой елдак

Согреть по-дружбе, просто так?

И за мои за все труды

Не дашь попробовать пизды?

Лишь миг невестушка ломалась

Подумаешь — засунет малость!

И под хвостом раскрыв меха,

Вся отдалась во власть греха…

А в это время Волк один

Всё теребил в раздумьях дрын…

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Вот так, любовью ослеплённый,

Порой не ведает влюблённый,

Верней, не хочет даже знать,

То, что невеста — просто блядь!

Предмет его безумной страсти

С хуями дружескими в пасти

Над ним в душе своей смеётся,

И в три дыры, как крол, ебётся!

Ужель таких любить пристало?

Да расстрелять их будет мало!

Дождался Зайца Волк средь ночи…

Припёрся он усталым очень -

Дела косого одолели

Да вы бы сами ахуели,

От богатырских этих дел!

В глаза он Волку не глядел,

Когда колье менял на бабки…

И лишь слегка дрожали лапки…

Предупредил он Волка строго:

— Ты тему про колье не трогай!

Пускай все думают, что ты

Потратил денег — до пизды!

По-дружбе я тебе помог…

Волк прыгал чуть не в потолок

От радости такой нежданной

Винища выкатил пол-жбана

И до рассветных петухов

За дружбу пили — будь здоров!

А похмелившись, светлой ранью

Был наш жених готов к венчанью…

Венчание

Венчал союз их старый Филин,

Которому судьба извилин

Отмерила, видать с испугу,

С избытком. Но сию пичугу

Зверушки сильно уважали

И править споры приглашали,

Коль свой калган совсем не варит

А Филин хули? Филин шарит!

Процесс он вёл неторопливо…

Лишь пару раз, мигнув игриво,

Святой мочой под хвост им брызнул,

О пользе ёбли организму

Подробно лекцию прочёл,

И лапы суженые свёл

Ну, вот и всё. Цветёт невеста -

Пристроила пизду на место!

Жених доволен тоже весь -

Готов невесту прямо здесь

Башкой в берёзу упереть

Бесстыдник экий, ахуеть!

И невдомёк, что с этой стервой

Он далеко уже не первый!

Свадьба

А вечерком сыграли свадьбу -

Снесли пол-леса под усадьбу,

Расставили в каре столы,

Забили в косяки шалы,

И понеслась пизда по кочкам!

Ударил алкоголь по почкам,

Моча последний съела ум,

И каждый каждому был кум

Братались все — трещали шкуры!

Мешали виски с политурой

И пили водку, как из крана

Медведь тут обнимал барана,

А Лев, два литра накатив,

Пил с зайками аперитив

Причём, на брудершафт, зараза!

В помаде всё ебло измазав

Насели зайки тут на Льва:

— Слышь, Царь, вот тут идёт молва,

Что на кобылу осторожно

Легко сменять пол-царства можно…

Так где кобылу эту взять?

Ответь скорей, зверячью мать!

Вскричал тут Лев:

— Да што за блядство?!

Кому ещё какое царство

Мне отдавать за пол-коня?

Ващще какая-то хуйня!

Идите-ка всем скопом нахуй!

И на зайчат нагнавши страху,

К ближайшему рванул киоску

Хоть Лев — да расшибётся в доску,

Но пива братьям принесёт!

А то, что — Царь? Да не ебёт!

Подумаешь — клыки и грива

Ведь проще жить с душой, ебливо!

А то, что ты какой-то Царь,

Так то иди лохам ты парь!

Да будь хоть трижды ты гривастый,

Но уважай братву, и баста!

Ежи, собравшись дружно в кучу

Курили план, довольно злючий

И весь их кактусовый род

Проблеммы ёб под хвост и в рот!

Медведь три паровоза дунул,

Минутку с пол-часа подумал,

Потом, едва сглотнув сушняк,

Сказал:

— Ща будет всем ништяк!

И сей момент, собравшись с духом,

Бзднул так, что все лишились слуха!

Вот это мощь, вот это сила!

Пол-свадьбы жидким навалила!

И долго все ахуевали

От ништяков медвежьей шмали

И только лишь Шакал-задрота,

Сморозил вдруг хуйню чего-то -

Не разобравшись, прокричал:

— Да вы, мон шер, большой нахал!

На что Медведь, поднявши лапу,

Так уебал, что кал закапал

Из треснувшего вмиг очка

Какого-то там смельчака!

Шакал в толчке сидел и плакал

И, как из пулемёта, какал

Очко, как рот старуший сжалось,

И нихрена в нём не держалось

Вдруг мысль в башке мелькнула часом:

"Вот так и станешь пидорасом!"

Судьба в ответ: — А как не стать?!

Вот нехуй шкварник разевать,

На тех, кто тяжелее весом!

Раз не Шварцнегер — дёргай лесом,

И там, в низинке, пукай глухо,

Чтоб не словить пиздюлин в ухо!

А тем не менее, гульба

Неслась, как в баню голытьба…

В любви и верности все клялись,

В обнимку, как ебланы, шлялись

И выли вместе всей толпой,

Спеша к реке на водопой

Самцы всё мерялись хуями

И лес всю ночь звенел мудями

На разный тон, на разный лад

Повсюду песни, крики, мат!

Под каждым кустиком — ебутся!

Да… Свадьба — просто пиздануться!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Лишь в сказках тишь да благодать

На самом деле — хуй сосать!

Природа-мать возмёт своё -

Вдруг стало пропадать зверьё

Из-за столов с закуской вместе

Ведь хищников морковкой в тесте

Ты вряд ли сильно удивишь!

А пьяный ты не убежишь,

Раз уж попался на зубок -

Тебя и сточат под шумок!

Крольчиха муженька искала

Несмело Тигра вопрошала -

Мол, не изволили видать,

Куда мой Кролик мог съебать?

Глазами честно Тигр моргал

И сытно на неё икал:

— Да вроде здесь сидел… Хуй знает…

А сам меж зубьев ковыряет

Остатки муженька вдовы…

Ему то хуль от той травы?

Вот вместо фри с томатной пастой

Крола он в пасть-то и зграбастал!

А Ягуару в башню влезло -

Смешать приятное с полезным

Совсем приличье потерял!

Он пьяную козлиху взял,

И под намёк на поебушки

До ближней поволок избушки

А там, припавши на колено,

Ебал и жрал одновременно!

А как же там молодожёны?

Лисучка с Волком напряжённым,

Съебались чисто по-английски

И, шолдерсом помывши письки,

В супружью рухнули кровать

С надеждой что-нибудь сломать!

Лиса, пизду заштопав лихо,

Под волчий хуй стонала тихо

А Волк-осёл, жалея целку,

Прикладывал к пизде то грелку,

То небольшой мешок со льдом…

Короче, полный был дурдом!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Нередко бабы нам втирают,

Что замуж целкой попадают…

Что, вы не верите? И я

Считаю — полная хуйня!

Порою сам даёшься диву -

Ебли её и в хвост и в гриву,

Но лишь засветится венец,

И сразу — целочка. Пиздец!

И вот уже вздыхает сромно

Испуг, румянец, шепчет томно…

Куда бежать! Ну прям святая!

И кто им верит? Я не знаю…

Понавтыкать бы ей в ебало

Хуёв, что там же побывало,

Сойдёт за кактус, иль за ёлку.

Все это знают! Хули толку?

Покуда есть ослячьи души,

То будет и лапша на уши!

Под утро все перееблись,

И спать по норам расползлись…

ФИНАЛ

Вот, вроде всё…Но жизнь порою

Своей причудливой игрою

Любой испортит хэппи-энд

Причём, в негаданный момент!

Лиса в колье была недолго -

Волк в тот же месяц в виде долга,

Что в казино он проебал,

Его опять в ломбардик сдал…

И только лишь для Бегемота

Совсем нетрудная работа -

За то колье бабло считать,

Чтоб вечерком опять принять

С уценкой за большой износ

Процентов сорок — не вопрос!

А утром снова, вставши рано,

Найти такого же барана…

И все довольны, всё ништяк

В наваре Бегемот-мудак!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

Прости, читатель, но вот я

Понять не в силах нихуя -

Как этот Бегемот-амбал

Вдруг в благодетели попал?

С хуя ли чтут-то за предтечу?

Въебать бы из ствола картечью

По толстокожему уроду,

Чтоб не ебал мозги народу!

Лиса, расстроившись немало

Набила муженьку ебало

И жить ушла в соседний лес,

Утратив к Волку интирес

Не оправдал надежд зубастый -

Хоть хуй большой, да пьяный часто

Для бабы это всё равно,

Как возле мёда жрать гавно!

Волк горевал совсем немного

Повспоминал про мать, про бога,

Из ветки смастерил петлю,

Да и повиснул… на хую!

Вот вечно всё не так по-пьяни -

Башка хорошим ум не ранит!

С петли-то сняли, долбоёба -

Отсохли напрочь яйца! Оба…

Натурой Заяц был не жадной,

И Белке отвалил изрядно -

Купил ей новенькую шубку

Да под предлог обмыть покупку

Её шампанским накачал

И целый день бесплатно драл

Потом исчез… Но целый год

Мечтал печальный Бегемот,

Что друг его опять вернётся

Пока ж ебал, кого придётся…

Куда он делся? Я не знаю…

Нашёл, быть может где-то Заю,

Которая, скорей всего

Женила на себе его,

Зайчат ему понарожала…

Тут вариантов очень мало -

Ведь сколь верёвочке не виться,

Придёт его черёд влюбиться

И ушлый заяц, как юнец,

Подставит шею… под венец!

Мы под одним все небом ходим

Да будь ты ни на что не годен,

Найдётся для тебя хомут -

Не так, дак эдак заебут!

МОРАЛЬ

Мораль сей басни, может статься,

Заставит в репе вас чесаться!

Но слов не выбросишь из песни,

Как ни старайся, хоть ты тресни!

Вы тут задумайтесь, друзья,

Хоть басня эта и хуйня -

Не наебать ли вас пытаясь,

К вам подвалил такой вот "заяц"?!

Недаром слух идёт в народе,

Что Дед Мазай был добрым вроде,

Но всё ж, спасая зайцев яйца,

Ходил он в шапочке… из зайца!

Хоть не кичился он обновой,

Но каждый месяц — в шапке новой!

Вот так, спасавшим наши сраки

Спасателям, что в "белом фраке"

Хороших дел вершат немало,

Копнув поглубже — бьют ебало!

Мораль, как мир… Она стара -

Всех нас ебут, раз есть дыра!

И ясно даже остолопу -

Кого — в пизду, кого-то — в жопу!

Кому ж отмерил Бог-отец

Дыру в мозгах — тому пиздец!

А кто обиделся… Ну что ж,

Какой-нибудь герой похож

На ваше внутреннее "я"

И тут не сделать нихуя!

Вся жизнь твоя — одна наёбка

Есть стенка… с ядом есть похлёбка…

А есть огромный небоскрёб!

Раз уж по-жизни долбоёб,

С размаху ты в асфальт въебись -

Кому твоя присралась "жысть"?!

НЕОБХОДИМЫЕ ИЗВИНЕНИЯ:

Надеюсь, мне простит Крылов,

Что я тут наковеркал слов,

И им взлелеянную Музу

В пизду забытую поюзал

Ты спи, Поэтище, в гробу,

Пока я тут её ебу…

За сим пока! Челом вам бью!

Всем — баб пиздатых на хую!!!

А бабам — ХУЙ, а не слюнтяй!

------------------------------------

Ваш Влупердяев, распиздяй…

Диканьские забавы

Всё случилось зимней ночью

Перед праздником большим.

Кто ж ебаться не захочет,

Штоф горилки осушив?

По традиции — колядки:[5]

Молодёжь — из дома в дом.

Кто постарше — те на блядки.

То не вышибить колом.

А когда и чёрт под боком,

Как уж тут не согрешить?

Бабы смотрят волооко,

Зуд не в силах заглушить.

Юный месяц в поднебесье

Строил рожки, глядя вниз.

И при этом в страстном бесе

Зародился вдруг каприз.

Чёрт считался в ебле ассом.

Хоть невзрачен был на вид,

Проводил он мастер-классы:

Ёб тех, кто был блядовит.

Он летал по всей Европе:

Питер, Киев, Рим, Париж.

Бос и гол, лишь хвост из жопы,

Баб же грёб, как нувориш.

Но, летя над хуторами,

Он журился и вздыхал:

Вспоминая, как утрами

От Солохи выползал.

Сколько было сплетен, бредней:

Будто проблядь из блядей.

Но одно лишь верно — ведьма

И метла меж ног у ней.

Жить бы ей, славянской бабе,

На Олимпе — взмок бы Зевс.

За неделю заебла бы,

Хер на Геру бы полез.

Не красотка, но пленила:

Жопа, чресла, тыквой грудь.

Так пиздой хуи доила,

Что тянуло всех на блуд.

Вот и чёрт, пуская слюни,

Вспоминал её пизду.

Он давно бесёнком юным

С неба ей дарил звезду.

Чёрт Солохе для потехи

Верой-правдою служил:

Елдаком колол орехи,

В ряд на клитор положив.

А потом, поднаторевши,

Ёб все дырки до утра.

Лишь на зорьке, пропотевши,

Спал, заёбанный дотла.

Кроме чёрта и мужчины

Шли к Солохе скрытно в дом:

Встретит чаркой полной чинно,

Может даст кому потом.

А не дать причины нету:

Жар всегда в её пизде,

Коль «дела» — тогда минетом

Всласть попотчует гостей.

Всё так было славно, гладко,

Даже рос у ней сынок.

Не в неё совсем повадкой,

Видом строен и высок.

Был всегда прилежен, скромен,

Не курил, не пил, не ёб,

По лугам водил коров он,

Морщил в чтении свой лоб.

Но налился бычьей силой –

Знать бы кто его отец –

Слава Богу, не дебилом –

Кузнецом стал молодец.

И для понта в шароварах

Он всегда носил балду,[6]

Ну, а к ней имел для пары

Подходящую елду.

Так что, если где-то свара,

Кто-то лезет на рожон,

Мог навешать для забавы

Пиздюлей приличных он.

Жил бы наш кузнец в столице,

Были б деньги и почёт:

Все гламурные девицы

Взяли хуй бы на учёт.

В тот злосчастный ясный вечер

Хутор полон был гульбы.

Даже бабки слезли с печек,

Деды лапали столбы.

Песни, танцы, как в вертепе,

Смех мужской и бабий визг:

Кто снежком по сраке влепит,

Кто на жопе с горки вниз.

Только девственный Вакула

Хмур и трезвый до сих пор,

Вновь Оксана пiдманула,

И с другим болтает вздор.

Девки кругом в хороводе,

Лезли ручками в мотню,

Но Вакула по природе

Был не падок на ебню.

Слыл он творческой натурой:

Малевал, ковал и пел.

Но прельстился, олух, дурой –

Хутор весь её хотел.

Тут кузнец вконец взъярился:

Хватит бабе потакать.

И к Оксане обратился:

Буду ль я тебя ебать?

Соком тёкшая девица

Видя, хлопец холостой,

Страстно рыкнула, как львица,

Зыркнув смачною пиздой.

Тот, по юности невинной,

Обомлел и сник елдой,

С дуру вздумал: это дивно!

Лучше, чем пизда гнедой.

Вмиг сисястая деваха

Просекла: готов клиент.

И, для виду громко ахнув,

Подала ему конверт.

В нём — измятая страница,

Типа, брачный договор:

К свадьбе туфли с ног царицы,

Пусть «б. у.», но чтоб «Диор».

Хлопец пёрднул в шаровары:[7]

Вот те, бля, и Юрьев день.

Думал, выебу на шару,

А меня мудями — в пень.

Ну, и хрен с тобой, блядушка,

Лучше высплюсь до утра,

Мне верна моя подушка,

С ней учил «Комусутрà».

Брёл кузнец, грустя, до дому,

Думал: сяду за мольберт,

Намалюю чад Содомы,

Вот ей будет мой ответ.

Хутор ночью — отраженье

Всей греховности земной,

Все благие помышленья

Обращаются в говно.

Сын пришел в родную хату,

Там — предпраздничный бардак.

Мать Солоха виновата,

Напихав в мешки ебак.

Первым чёрт в трубу свалился –

Это старые дела.

Только к жопе притулился –

В дверь стучится голова.[8]

Чёрт от страха рыло в студень

Сунул, мать его ебать.

У Солохи не убудет:

Сразу двум могла бы дать.

Но чертяга с перепугу

Юркнул мышкою в мешок.

Голова ж, по праву друга,

Вынул резво хуешок.

Только начали лобзанья,

Кто-то вновь стучится в дверь.

Вот уж божье наказанье:

Дьяк пришел потешить хер.

О, дражайшая Солоха…

Только вымолвить успел.

Снова кто-то у порога,

Шмыгнув носом, засопел.

По сморканью пана Чуба

Все признали. Точно — он.

Открывай, моя голуба,

Срочно нужен самогон.

Дьяк едва мешком накрылся –

Пьяный Чуб ввалился в дом.

Он с утра опохмелился…

Ну и пару раз потом.

Потянулся было к рюмке,

Но упал на груду тел.

Тут Вакула и вернулся

В злобе весь. Народ забздел…

Смрадный дух расплылся в хате,

Хоть святых прочь выноси.

И Вакула, кроя матом,

Стал менять свои носки.

Все, кто был, оцепенели,

Даже кончили пердеть.

Но не мог кузнец в безделье

Много времени сидеть.

Вскинул хлам весь на лопатки:

Дьяка, Чуба, голову,

И к реке отнёс, ведь святки –

Должно чисто быть в дому.

Воротился за последним,

Тем, в котором чёрт сидел

И, накрывшись тазом медным,

Громко хрюкал и бледнел.

Сразу мысли у Вакулы:

Если боров — сдам в шинок.[9]

Будут деньги для загула,

Я ж не маменькин сынок.

Хватит мне пугаться девок–

В каждой бабе дремлет блядь.

Что висит елдак без дела?

Отомрёт — где новый взять?

На морозный воздух вышел,

Лепота, покой вокруг,

Снег хрустит под каблучищем,

Над селом коровий дух.

В этих добрых помышленьях

Он зашел до Пацюка –

Славный был колдун-отшельник,

Добре знал по матюкам.

Тот, склонившись над корчагой,[10]

Рот открывши, ворожил:

Создавал в сметане тягу,

Что вареник сам в рот плыл.

У Вакулы челюсть книзу,

Помогите, добрый пан.

Нет терпенья. От капризов

Скверной девки мне труба.

Я готов хоть душу чёрту

Запродать, чем слышать срам.

Ты, казак, я знаю, тёртый,

Дашь совет — свинью отдам.

Да ступай ты к чёрту, парень,

И вечерять не мешай.

И вареником по харе

Залепил. Ну всё, прощай.

Дёрнул парубок[11] из хаты,

Но споткнулся, ротозей.

Сатана орлом крылатым

Взвился вмиг, на шею сев.

Хлопец крёстное знаменье

Сотворил, и чёрт заглох,

Кроток стал в повиновеньи,

Лишь чесался, как от блох.

Оседлал Вакула чёрта

И воткнул под хвост будяк.[12]

Изогнул рога четвёркой:

Можно ехать хоть куда.

В поднебесье звёзд блистанье,

Щиплет холодом мудя,

Всяка нечисть вьётся стаей,

Спиздить месяц норовя.

Через Днепр — аки птицы,

Дальше — прямо в Петербург.

Смех и гам в ночной столице,

Во дворце царит сумбур.

Катерина-мать ярится –

Полон рот у ней забот.

Славу лучшей мастерицы

В ебле ей воспел народ.

Крепкой дланью и державу,

И хуи мужей зажав,

С царской силой, величаво

Телом жаждала забав.

Князь Потемкин, хоть без глаза,

Домогался царских ласк,

Строил избы без каркаса –

Вот пройдоха-ловелас.

Катерина не смущалась

Сплетен, пущенных двором.

В спальне смело размещались

Роты доблестных орлов.

Но придворные утехи

Настопиздили давно:

И гвардейцы без успеха

Ночевали под окном.

Для охраны запорожцев

Взяли в Царское село –

Полупьяны вечно рожи,

Люльки[13] весом по кило.

К ним кузнец и приземлился –

Земляки всегда поймут.

Те, как раз побривши лица,

Приглашенья в Зимний ждут.

Будьте ласковы, панове,

Мне бы тоже во дворец.

Должен туфли взять зазнобе,

Коль не выйдет, мне — конец.

Казаки в беде не бросят:

Чёрт с тобою, не журись.

Нос не суй, пока не спросят,

И смотри, не поскользнись.

Через гром и блеск столицы

Мчат в карете ко дворцу.

Сало с мёдом, хрен с горчицей

На столах там к холодцу.

В окруженье фрейлин пышных –

Начинающих блядей,

Катерина в залу вышла

Поприветствовать гостей.

Лбом Вакула рухнул в юбку,

Начал щупать башмаки.

Государыня, голубка,

Не казни, а помоги.

Вот такие черевички[14]

Мне бы жинке подарить,

Чтобы эта истеричка

Не могла меня корить.

Катерина улыбнулась

И присела на престол:

А ты миленький, Вакула…

Я в ебаках знаю толк.

Подвигайся, сокол, ближе,

Разгляжу тебя в упор.

Хорошо теперь я вижу:

Вызываешь ты задор.

Черевички с царских ножек

Снял заботливо кузнец

И меж ног небритой рожей

Влез, икнув: О, цэ[15] пиздец!

Расщеперенная мякоть

Цвет пунцовый обрела,

Знать, намедни драл коняка –

Эк пиздища расцвела.

Вид царицыной пиздени

Вверг парнишку в полный транс.

Пал пред нею на колени:

Дай лизнуть хотя бы раз.

Государыне неймётся,

Юный пыл польстил душе.

Хоть стара — ещё ебётся,

Раком став перед псише.[16]

(Раком стоя под псише.)

Чтоб ощупать претендента,

Ножкой голой щасть в мотню…

И опешила, конкретно

Ощутив там всю хуйню.

Сколько лет ебусь я смачно,

Не встречала молот-хуй.

Горячит пизду удача

Аж до судорог в паху.

Как тисками крепко сжала

Между чреслами балду.

И по-девичьи дрожала,

Норовя загнать в пизду.

Так и эдак Катерина

На кувалду хочет сесть.

Невдомёк, что и хуина

У Вакулы тоже есть.

От царицыных движений,

Страстных стонов, криков «ах»,

В хуй проникло возбужденье,

И он встал, отринув страх.

Тут царицу осенило,

Чем отъёб её кузнец.

Но в елде — побольше силы!

Ох, всади же наконец.

Расстегнул Вакула пояс,

Сбросил на пол кобеняк…[17]

Лучше б Кате лечь под поезд,

Чем под хлопца-кобеля…

Утром вышли из алькова

В раскорячку, чтоб поссать.

Свет не видывал такого,

Обосраться и не встать.

От балды — лишь рукоятка,

Хуй с пиздою — в синяках.

Чёрт побрал бы эти блядки –

Плакал бес, держась за пах.

Так что, дались черевички

Для Вакулы нелегко.

То не девок за косички,

Ебля царская — тяглò.[18]

Но не время развлекаться –

Чао, Катя, ждут дела

Нас на хуторе Диканьском.

Дёрнул хвост, как удила…

Да повесился Вакула,

Сам вчера про то орал.

Что ты мелешь спьяну, дура.

В прорубь ночью он упал.

Гул стоит от пересудов,

Спорят бабы, рвя платки.

Хлопец гарный, хоть ублюдок,

Добре он ковал замки.

А маляр[19] какой был важный!

Славно чёрта расписал.

У Оксаны очи влажны:

Помнит, как он приставал.

Ей тогда не быть бы стервой –

Всё бы сладилось уже.

И потешилась бы первой

Еблей лёжа неглиже.

Но уже прошла обедня,

Близок вечер, хлопца нет.

Что же делать девке бедной?

Жить без ебли в двадцать лет?

Чёрт спикировал под хату.

На прощание кузнец

Розгой выписал оплату.

Стал сбираться под венец.

Получив «добро» от тестя,

В церкви выставил свечу

И отправился к невесте.

Та ответила: хочу.

Вот на этой доброй ноте

Я закончу свой рассказ.

Хутор ёбся вновь с охотой,

Каждый день по многу раз.

Рим, 15–25 апреля 2007

История одной ночи

Обещал Надюше Коля,

Что придет к ней вечерком,

Чтоб в любовных развлеченьях

Провести с ней ночь вдвоем.

Наденька в свою постельку

Рано с вечера легла

И в сорочке белоснежной

Друга милого ждала.

В низком вырезе рубашки

Груди, словно две волны,

Колыхались сладострастно,

Ожидания полны.

О дружке своем мечтая,

Стала Наденька шалить:

Приподняв подол сорочки,

Клитор пальчиком дразнить;

И пикантные картинки

Представляться стали ей.

Стонет Надя, в страсти млея:

— Ах, пришел бы он скорей!..—

Увлеченная занятьем,

Не заметила она,

Что следит за нею Коля

Из раскрытого окна.

Он в окошко к ней пробрался,

Чтоб врасплох ее застать;

Увидав такую сцену,

Он решился подождать.

И смотреть, что будет дальше.

Но, когда он услыхал

Нади стон нетерпеливый,

То тотчас пред ней предстал.

Надя ахнула в смущеньи

И закрыться поскорей

Поспешила, но уж поздно:

Коля уж лежал на ней,

Говоря: — Не бойся, Надя,

Станем вместе продолжать

То занятье, за которым

Удалось тебя застать.—

И при этом очень нежно

Груди ей он пожимал,

А потом рукою ловкой

Между ляжек к ней попал;

Обласкал там нежный клитор,

Палец ей в пизду всадил

И, лобзая жадно Надю,

Вновь в ней похоть пробудил.

Шепчет Наденька, конфузясь:

— Милый, стыдно мне, ей-ей.—

И к дружку прекрасным телом

Прижимается плотней.

А рука ее неловко

К члену тянется его.

Коля молвил, улыбаясь:

— Оседлай-ка ты его! —

Наденька на все согласна:

Поднимается она

И, расставив шире ляжки,

Сладострастия полна,

На него верхом садится

И в горячую пизду

Запускает похотливо

Коли толстую елду.

Залучив такого гостя

В свой укромный уголок,

Надя страстно начинает

Танцевать на нем «кэк-уок».

Приподняв у ней рубашку,

Коля с жадностью следит

Тела голого движенья.

Сладострастный этот вид

В нем восторги вызывает;

Похотливою рукой

Он ласкает клитор нежный

У красотки молодой.

Надя глазки опустила:

Видит милого живот,

А пониже — корень члена,

Что в пизде ее снует.

Хоть конфузится красотка,

Но приятен ей тот вид.

Расставляя ляжки шире,

В неге милая дрожит.

И, в блаженстве утопая,

Выбивается из сил,

Страстно ерзая на милом.

Миг блаженства наступил:

Член внезапно разбухает

И обильною струёй

Матку Нади орошает

Он со страстью огневой.

Надя пламенно ласкает

Яйца друга своего,

А пизда ее, сжимаясь,

Лобызает хуй его…

Первый приступ страсти пылкой

У любовников прошел,

И они, покинув ложе,

Сели рядышком за стол,

Где готов для них был ужин.

Стали есть они и пить,

Чтоб к грядущим наслажденьям

Больше силы накопить.

Скинув лишнюю одежду,

Коля Наденьку обнял

И в антрактах меж едою

Прелести ее ласкал:

То сжимал младые перси,

То с пиздой ее шалил,

Наконец к себе красотку

На колени затащил,

Посадил к себе спиною,

Зад прекрасный обнажил

И в пизду подружки пылкой

Сзади член свой погрузил

И работать стал им ловко;

Вновь в любовниках зажглись

Пылкой страсти вожделенья,

Снова ласки начались.

В ручке Нади очутились

Яйца милого дружка,

И ласкает их любовно

Похотливая рука.

Коля тоже не зевает:

Он лобок ее схватил

И подъятый страстью секель

У красавицы дразнил.

Миг желанный вновь приходит,

И обильною струёй

Матку Нади орошает

Член любовника большой…

Позанявшись этим делом,

Коля с Наденькой опять

За столом уселись рядом,

Стали ужин продолжать.

За веселою беседой

Пять бокальчиков вина

Осушила залпом Надя

И была слегка пьяна.

Похоть снова в ней кипела

И, лаская горячо

Колю, Наденька шептала:

— Милый, я хочу еще…—

Став пред милым на колени,

Быстро член дружка нашла,

Вымыла его головку,

В рот к себе ее взяла

И сосать усердно стала.

Начал быстро хуй вставать,

И к любовнику вернулась

Похоть прежняя опять.

Посадил он Надю в кресло,

Ноги выше ей задрал,

В щелку узкую красотки

Глубоко свой уд вогнал.

И в пизде, до ебли падкой,

Вновь заерзал член большой,

Постепенно увлажняя

Щель Венериной слюной.

Надя смотрит с восхищеньем,

Как дружок ее ебет,

Как, пизду ее лаская,

Хуй вперед и взад снует.

Положив на плечи Коли

Ножки полные, она

Поддает ему с азартом,

Сладострастия полна…

Оросив еще раз соком

Похотливую пизду,

Коля вытащил оттуда

Ослабевшую елду.

Разрешил себе дать отдых:

С Надей вместе лег он спать;

Но, проснувшись вскоре, снова

Стал он милую ебать.

Коля первым пробудился,

Надя же еще спала

И лежала с голой грудью

Соблазнительно-мила.

Вид красотки полуголой

В Коле похоть пробудил

И, подняв сорочку Наде,

До пупа ее открыл.

Сладострастно любовался

Коля женскою пиздой

И ласкал ее своею

Похотливою рукой.

Эти ласки не прервали

Нади сладостного сна,

Только ляжки машинально

Раскорячила она.

И пизда красотки спящей,

Выступая между ног,

Раздвоила губки томно,

Как раскрывшийся цветок.

Вмиг одну из полных ляжек

Нади Коля приподнял,

Под нее свой член просунул

И в пизду его вогнал.

Надя томно потянулась

И, почуявши в своем

Уголке укромном гостя,

Заиграла передком.

Снова страстным увлеченьям

Коля с Надей предались,

Треньем членов наслаждаясь,

Горячо они еблись.

Утолив еще раз похоть,

Стали пить друзья вино

Сызнова. Красотку скоро

Отуманило оно.

И она, сорочку скинув,

Повалилась на кровать

В ожидании, что милый

Вновь начнет ее ебать.

Но, должно быть, утомился

Член дружка: он не встает,

Даже вид красотки голой

Сил ему не придает.

Порешил минеткой Коля

Свою милую занять:

Он пизду Надюше вымыл,

Ноги поднял ей опять.

В чистую пизду красотки

Влил шампанского бокал

И из этого сосуда

Он сосать усердно стал.

Наденьке весьма по вкусу

Коли выдумка пришлась,

И она, раздвинув ляжки,

Наслажденью отдалась.

Член у Коли понемногу

Стал головку поднимать

И спустя две-три минуты

Твердым, крепким стал опять.

Тут на голенькую Надю

Коля телом к телу лег

И, схватив ее за груди,

Вставил хуй свой ей меж ног

И работать им усердно

Стал он в Надиной пизде;

Надя резво помогала

Милому в его труде:

Член любовника вбирала

В жадную пизду свою

И в награду получала

Вновь желанную струю.

Коля так устал, что с Нади

Он сползти не в силах был

И на грудях белоснежных

Безмятежно опочил.

Надя, тоже сном объята,

Под любовником лежит,

А в окно глядит луч солнца,

Озаряя этот вид.

Свиданье

Говорит мне как-то Петя:

"Вы милее всех на свете,

Я вас пламенно люблю;

На коленях вас молю:

Если только не хотите

Гибели моей — придите

Нынче вечером ко мне,

Там любовью мы вполне

Насладимся, дорогая!

Перед нами двери рая,

Нас любви утехи ждут,

Наслажденья нас зовут!"

Искушенье было сильно.

Петя так просил умильно,

Что пришлось мне уступить,

Чтоб его не погубить.

Час свиданья приближался,

И, едва мой муж умчался

В клуб, собралась я тайком

На свидание с дружком.

Что у Пети меня ждало -

Это я, конечно, знала;

Оттого костюм на мне

Соответствовал вполне

Предстоящему свиданью.

Так, особое вниманье

Обратить решила я

На изящество белья.

Вот сорочка: вся обшита

Кружевами, грудь открыта,

Так что видны и соски.

Вот ажурные чулки,

Панталоны кружевные,

Посредине разрезные

(Для Венериных утех

Мне оне практичней всех).

Я проворно снарядилась

И чрез полчаса звонилась

У дверей квартиры той,

Где живет любезный мой.

Он меня с восторгом встретил,

Мой наряд сей час заметил,

И пикантный мой костюм

Отуманил его ум.

Ужин ждал нас. Мы засели

Рядышком, болтали, пели

И бутылки три вина

Осушили с ним до дна.

Я немного опьянела

И желаньем пламенела

С милым ложе разделить,

Жажду страсти утолить.

Петя, также вожделея,

Стан мой обнял посильнее

И, желанием томим,

Жался к прелестям моим.

Не было на мне корсета,

И плутишка, видя это,

Свою выгоду смекнул:

Быстро лиф мой расстегнул;

Мой груди обнажились

И тотчас же очутились

В жадных Петиных руках.

С вожделением в очах

Стал он мять их. Отдавалась

Ласкам я и наслаждалась.

Петя далее пошел:

Он приподнял мой подол

И залез мне в панталоны…

Не встречая там препоны,

Похотливою рукой

Стал он щупать клитор мой

Страсти пуще закипели,

И, обняв меня, к постели

Соблазнитель стал тащить,

Чтобы там употребить.

Хоть желаньем я горела,

Но, однако, не хотела,

Чтобы он без боя взял

То, чем обладать желал.

Я просила, умоляла,

Отбивалась и пищала

(Ели силой нас берут,

То всегда вкуснее трут).

Так боролась я не мало,

Но в конце концов устала,

Не могла с ним совладать

И свалилась на кровать.

Тут подол он мне откинул,

Ляжки с силою раздвинул

И в отверстие кальсон

Жадно всунул руку он.

Уничтожив все преграды,

Отыскал, что ему надо,

Наклонился надо мной

И воткнул свой хуй большой.

Стал работать похоливо.

Я ж своих страстей наплыва

Не могла уже скрывать:

Стала Пете помогать,

С наслажденьем поддавая

И в блажестве утопая…

Петя груди мои мял

И в уста меня лобзал.

Я ж, его лаская тело,

Отвечала, как умела,

И играла передком

С детородным корешком…

Так я Петю развлекала,

Мужу рожки наставляла.

В этот вечер, если счесть,

Получил он их штук шесть.

Незаметно проходило

Время. Час уже пробило,

Когда я простилась с ним,

Петей миленьким моим.

Гетера и юноша на пиру

В разгаре пира. Перед гостями

Рабыни пляшут и поют,

Играют полными грудями,

Красиво бедрами трясут…

Среди пирующих веселых

Красивый юноша лежит;

В нем вид красавиц полуголых

Желанья смутные родит;

Но с женщиной совокупленья

Не испытал он никогда,

И прелесть чувственных волнений

Была ему еще чужда.

Но вот к нему одна гетера

Подходит, похоти полна.

Красива, как сама Венера,

Она вином возбуждена,

За юношей она следила

С начала пира. Соблазнить

Его красой своей решила

И наслажденье с ним вкусить.

Стан юноши обняв рукою,

Она с собой его влечет

Лишь ей известною тропою

В сокрытый меж кустами грот.

И там, желанием сгорая,

Она на юношу глядит

Любовным взором и, лаская

Его, тихонько говорит:

— Зачем, о юноша прекрасный,

Так скромно держишь ты себя?

Ужели взор мой сладострастный

Так непонятен для тебя?

Иль поцелуй мой не горячий?

Иль я молить тебя должна:

Еби меня, твой уд стоячий

Мне слаще мирра и вина.

Я для тебя, о друг мой нежный,

Одежды все сняла с себя,

Одною туникой небрежно

Прикрыта я, но для тебя

Я даже это одеянье

Готова снять с себя долой —

Лишь утоли мои желанья,

Дай, насладиться мне с тобой:

Ведь ты стоишь в преддверьи рая,

Скорей на грудь мою прильни

И прелести мои лаская,

Поглубже хуй в пизду воткни! —

Так дева юноше шептала

И, сладострастия полна,

Рукою нежною искала

Член юный милого она.

И юноша от ласк тех нежных

В себе желанье ощутил:

Одну из грудей белоснежных

Своей подружки он схватил,

К соску со страстью огневою

Уста горячие прижал

И тунику ее рукою

Несмелой робко приподнял.

Меж ног гетеры сладострастной

Вмиг очутилась та рука

И заблудилась там в прекрасной,

Пушистой местности лобка.

Красотку навзничь опрокинув,

Ее пизду он увидал

И, губки нежные раздвинув,

Там сладострастно рыться стал.

Гетера в неге томной млеет,

Склонилась к юноши ногам,

Головку члена, вожделея,

Подносит к розовым устам;

И, похотливо ощущая,

Как юноша ей секель трет,

Она во рту своем ласкает

Головку члена и сосет.

От ласк тех быстро вырастая,

Член юноши окреп, как рог,

Его спешит принять младая

В те губки, что у ней меж ног;

Расставив ляжки, на колена

Садится к милому она

И, в ручку взяв головку члена,

Желаний чувственных полна,

Себе меж ног ее вправляет;

Раздвинуть нежные края

Своей пизды ей помогает

И шепчет: — Милый, я твоя! —

Тут юноша одним движеньем

К себе красавицу прижал

И член в пизду к ней с восхищеньем

По самый корешок вогнал.

Красотка, плотно прижимаясь

К дружку, пиздой своей юлит

И, треньем члена наслаждаясь,

Его яички шевелит.

А юноша одной рукою

Жмет нежный розовый сосок

Гетеры юной, а другою

У ней ласкает хохолок.

И так взаимно наслаждались

Они любовью все своей

И в пылкой ебле прижимались

Друг к дружке жарче и плотней.

Уста к устам они прижали,

Лобзаясь страстно, горячо;

Движенья их быстрее стали

И похотливее еще…

В блаженстве диком задыхаясь,

Он семя ей в канал впустил,

И, конвульсивно извиваясь,

Они со всех ебутся сил.

Красотка ляжки раздвигает,

Как может шире, не щадит

Своей пизды и наседает

На член дружка, притом храпит

И стонет в чувственном порыве…

Минуту отдохнув, опять

С младым красавцем похотливо

Гетера начала играть.

Тому забава полюбилась,

Он повторить ее не прочь.

И так еблась и веселилась

Гетера с юношей всю ночь.

Сатир и нимфа

Как-то вечером нимфа купалась

В ручейке меж кустами одна;

Шаловливо и шумно плескалась,

Наслаждаясь купаньем она.

Вдруг прибрежный тростник всколебался

И пред нимфой всего в двух шагах

Козлоногий сатир показался

С необузданной страстью в очах.

Нимфа даже мигнуть не успела,

Как ее он в охапку схватил

И, сжимая упругое тело,

Он на берег ее потащил.

На траву ее там опрокинул,

Сиськи полные гладил и мял,

А затем ляжки нимфы раздвинул

И пиздой ее тешиться стал:

Мял он жадно отросточек нежный,

Забавлялся пушистым лобком

И влагалище нимфы прилежно

Он дразнил похотливым перстом.

Нимфа дамой была похотливой

И не раз в переделках была,

Хоть для виду боролась стыдливо,

Но соития жадно ждала,

Толстым членом сатира любуясь;

Не заставил сатир себя ждать:

Телом голым красотки балуясь,

Он к соитию стал приступать.

Ноги стройные нимфы прекрасной

Он на плечи себе положил

И мгновенно свой член сладострастный

Ей в пизду глубоко засадил.

Очутившись в пизде, с наслажденьем

Хуй вперед и назад стал сновать;

Разделяя его вожделенье,

Нимфа стала ему помогать,

С пылкой страстью ему поддавая,

И вопила: — Суй глубже… качай!

Любо, любо мне… ой, умираю…

Ох, не выдержу… милый… кончай…—

А сатир, этим воплям внимая,

С наслаждением трет все сильней,

Вплоть до матки свой хуй загоняя

В недра нимфы прекрасной своей.

В сиську полную впившись рукою,

Хуй в пизду до мудей он вонзил

И обильной, горячей струею

Матку жадную вмиг оросил…

Но на этом не кончилось дело,

Член сатира все так же стоял,

И, лаская вновь чудное тело,

Еть красотку сатир продолжал.

Долго нимфа и фавн наслаждались

Еблей, сил не щадя молодых,

И всю ночь тростники оглашались

Сладострастными воплями их.

Каникулярные забавы

Рассказ гимназиста

1

Экзамены в последнем классе

Благополучно сдав, домой

Уехал я гостить на лето.

Как раз случилось той порой,

Что наша старая служанка

Ушла, и горничной у нас

Жила молоденькая Даша.

У ней, помимо чудных глаз,

Косы роскошной, тальи стройной,

Еще сокровища нашлись,

В чем убедился я в подвале,

Где мы случайно с ней сошлись.

Столкнувшись с Дашей в полумраке,

Я времени не стал терять:

За пазуху ей сунул руку

И стал младые перси мять.

Вот тут я и узнал, что Даша

Великолепно сложена,

И порешил, что нынче ж ночью

Моею быть она должна.

Кричит она: — Пустите, барин,

Оставьте, право… руки прочь!

— Пущу, но только с уговором:

Приду к тебе я в эту ночь!

— Ах, барин, что ко мне пристали?

— Скажи лишь «да» — отстану я.

— Ну да, ну да, пустите только…—

И скрылась Дашенька моя.

2

Легко понять то нетерпенье,

С которым вечера я ждал.

Остаток дня в саду провел я

И все о Дашеньке мечтал.

Я представлял себе, как буду

Младые груди я сжимать,

Как буду мять лобок пушистый

И клитор розовый ласкать;

Как вдвину между губок нежных

Голодный хуй в пизденку ей

И как я буду наслаждаться

Всем телом Дашеньки моей.

От этих мыслей сладострастных,

Которых я прогнать не мог,

Мой хуй, недавно лишь познавший

Пизду, стоял как турий рог.

3

Но вот и солнце закатилось

И улеглись все в доме спать.

Встаю с постели и крадусь я

В каморку к Даше, словно тать.

Тихонько дверь я отворяю

И вижу: Дашенька лежит

В своей постельке, разметавшись

И притворившись, будто спит.

Неслышно лег я с нею рядом,

Нетерпеливою рукой

Подол сорочки ей откинул

И обнял стан ее младой.

По голым прелестям красотки

Блуждает жадная рука…

Вдруг… Даша сразу встрепенулась

И даже вскрикнула слегка:

— Ай! кто тут? Барин, не балуйте,

Скажу мамаше… — Я молчу,

И над красоткой обнаженной

Склонившись, жадно хлопочу,

Стараясь ей раздвинуть ляжки

И между них возлечь скорей.

Противится она, но тщетно—

И я лежу уже на ней.

Держась одной рукой за сиську,

Другой хватаю хохолок

И расправляю ей пизденку,

Лаская пальцем секелек;

И в прелести моей красотки

Я хуй вставляю страстно свой.

С уст Даши слабый крик сорвался

И замер. Дашиной пиздой

Я наслаждаюсь в вожделеньи,

Рукою жадною своей

По телу голому блуждаю,

Младые груди жму у ней.

Упругий зад ее широкий

Не забываю также я,

И вскоре страстью заразилась

Красотка милая моя:

Обвив ногами мою спину,

Руками — голову мою,

Она весь член мой похотливо

Вбирала в дырочку свою,

Шепча при этом — Как мне сладко…

Как хорошо… О, милый мой…

Еще, еще… вот так… поглубже…—

И извивалась подо мной.

Но вот она затрепетала:

Миг вожделенья наступил,

И матку жадную красотки

Мой хуй обильно оросил.

4

Но первое совокупленье

Не утолило в нас страстей

И, отдохнув немного, снова

Мы забавляться стали с ней.

Забрала Даша член мой в руку,

Я за пизду ее схватил

И, губки нежные лаская,

Я снова похоть ощутил.

В искусных пальчиках красотки

Мой член тотчас же рогом встал,

Но подразнить хотел я Дашу

И еть ее не начинал.

Тогда своею грудью голой

Мои желания дразня,

Плутовка, страсти не скрывая,

Сама полезла на меня:

Раздвинув ляжки, очень ловко

Уселась на меня верхом,

В пизду себе мой хуй воткнула

И ерзать начала на нем.

Я, приподняв ее рубашку,

Стал груди полные ласкать

И похотливые движенья

Красотки пылкой наблюдать…

Когда же Даша стала жарче

Всем телом на хуй наседать,

Я понял, что пришла минута,

И спрыснул матку ей опять.

5

Немного отдохнувши, Даше

Я новый способ предложил;

Сперва она не соглашалась,

Но я ее уговорил.

Она, на четвереньки вставши,

Зад обнаженный подняла

Так высоко, чтобы пизденка

Ее мне вся видна была.

И вот, налюбовавшись вдоволь

Картиной сладострастной той,

Прильнул я к Дашеньке и вдвинул

В ее пизду член жадный свой.

Обняв живот ее руками,

Я стал совокупляться с ней.

И Даша задницей виляла,

Смакуя сладостный елей,

Которым хуй мой сладострастный

Пизду обильно награждал.

Я ж между ног ей всунул руку,

Мохнатый хохолок ласкал.

В своем томленьи похотливом

Красотка выбилась из сил,

Покуда я струёй желанной

Ее не удовлетворил…

6

Потом мы вышли на крылечко,

Чтобы на звезды поглядеть.

Покуда мы на них смотрели,

Мне снова захотелось еть.

И Даша, жар мой разделяя,

Подол сорочки подняла,

К груди своей меня прижала

И хуй в пизду сама ввела.

Раздвинув ноги, на крылечке

Стояла Дашенька моя,

И, телом голым забавляясь,

Ее уеб в стоячку я…

7

Минуты быстро протекали,

Восток зарею уж алел,

Когда еще раз я с красоткой

Совокупиться захотел.

Чтоб прелести ее младые

Удобней было созерцать,

С нее стащил я рубашонку

И голенькую стал ласкать.

Но тут увидел я, что член мой

Едва головку поднимал,

Тогда пизду я Даше вымыл

И с ней минетку делать стал.

Моим примером заразилась

И Даша: нежным язычком

Мой хуй лизать усердно стала,

Покуда тот не встал торчком.

Тогда я сел на стул, а Даша

Верхом уселась на меня;

Мой член к себе в пизду вложила,

И вновь у нас пошла ебня.

Следя, как хуй в пизде работал,

Не торопясь еблись мы с ней

И удовольствие продлили

До первых утренних лучей.

Так мы взаимно наслаждались

Всю эту ночь, да и потом

Ночей немало скоротали

Мы с Дашей резвою вдвоем.

Романс

Месяц по синему небу плывет…

Юноша деву за сиську берет;

Нежно он мнет ее, кровь в нем кипит,

И, пламенея, он деве твердит:

— За любовь мою в награду

Хоть разок мне дай ебнуть

И хоть спереду, хоть сзаду

Хуй в пизду твою воткнуть.

Ляжки я тебе раздвину,

Там желанное найду

И свой член горячий вдвину

В милую твою пизду.—

Так он деве напевает,

А меж: тем его рука

Похотливо раздражает

Деве кончик секелька.

Дева чует вожделенье,

Похоть в ней возбуждена,

И в блаженном упоеньи

Жмется к юноше она…

Месяц по синему небу плывет,

Юноша деву с азартом ебет…

Месяц свой лик между тучами скрыл,

Юноша соку в пизду напустил.

Спустил, спустил…

Дар Вакха

Однажды юный воин шел

Тропинкою лесною,

Вдруг увидал Амура: тот

Манил его рукою

И говорил: «Пойдем, тебя

Сведу я на полянку,

Где Дионис тебе припас

Красавицу Вакханку.

В глубокий сон погружена,

Она твоя всецело,

Любовным наслажденьям с ней

Предаться можешь смело!»

И вывел юношу Амур

Из леса на полянку,

Где спала, лежа на траве,

Красавица Вакханка.

Едва лишь воин увидал

Лежавшую девицу,

Как моментально возжелал

Он с ней совокупиться.

А в этот миг Амур сорвал

С красотки покрывало,

И взорам юноши она

Совсем нагой предстала.

Красою девственных грудей

Он жадно любовался,

Но больше влек его магнит,

Что между ног скрывался

У девицы. Заметя то,

Шалун Амур умело

Красотке ноги приподнял,

Раскрыв пизду ей смело.

И видом девственной пизды

Как хмелем опьяненный,

Наш воин к деве приступил,

Желаньем возбужденный:

Расправил кудри хохолка,

Пизду слегка раздвинул,

Приставил к ней свой жадный член

И глубоко задвинул,

Пробив плеву ей, но она

Того не замечала

И, в крепкий сон погружена,

Ресниц не подымала.

Амур близь парочки сидел

И вдоволь любовался,

Как над Вакханкой молодой

Его клиент старался,

Как груди пышные он мял,

Желаньем опьяненный,

Как глубоко свой член вгонял

В пизду красотки сонной…

Вот тренье уда наконец

Красавицу пробрало,

И в неге сладостной она

Чуть слышно простонала.

И тут волшебный миг настал:

К Вакханке приникает

В экстазе юноша, в пизду

Ей семя выпускает…

В сей сладострастнейший момент

Вакханка пробудилась

И под любовником своим

Испуганно забилась.

Но силой чар в младой чете

Амур страсть будит снова:

Их члены вновь возбуждены,

К соитию готовы.

И воин, похотью томим,

Вакханку обнимает,

Рукою страстною своей

Пизду ее ласкает;

А дева ластится к нему,

За член его хватает

И ручкой нежною его

Мнет, гладит и ласкает.

И, сев на юношу верхом,

Горя от нетерпенья,

Вставляет член к себе в пизду

С великим наслажденьем,

Снует по уду вверх и вниз

И бедрами играет.

От тех движений все сильней

В них похоть закипает.

Уста прижалися к устам,

Сплелися ноги, руки,

И раздавались в тишине

Лишь поцелуев звуки,

Да звуки «хлюп, хлюп, хлюп» пизда

Порою издавала—

Слюна Венеры, знать, ее

Обильно орошала…

Дошла до апогея страсть,

И пара молодая

Пришла к желанному концу,

Любви восторг вкушая…

И в третий раз шалун Амур

Желанья разжигает

В любовниках младых: они

Друг дружку вновь ласкают.

Вакханка, на колени встав,

Уд юноши схватила,

Головку в жадные уста

Свои, резвясь, вложила

И с вожделением сосать

Она немедля стала

И тем в дружке сильнее страсть

И похоть возбуждала.

На четвереньки встав затем

И зад подняв свой смело,

Вакханка знак дружку дала,

Чтоб приступил он к делу.

Тот не заставил ждать себя,

За нею примостился

И, с заду член в пизду вогнав,

Вакханку еть пустился.

Лаская, похотью объят,

Ее нагое тело,

Работал хуем он своим

В пизде красотки смело.

И долго так они еблись,

Взаимно утоляя

Свои желанья. Наконец

Вакханка молодая,

Почуяв семени струю,

Что матку ей крепила,

От страсти взвыла и дружка

За яйца ухватила…

Но в этот миг Амур исчез

Внезапно, как явился,

И, утомленный, на траву

Тут юноша свалился.

Вакханка, рядом с ним упав,

Тотчас же погрузилась

В глубокий сон, а между тем

Ночь на землю спустилась.

И под покровом тьмы ночной

Два фавна, на полянку

Явившись, унесли с собой

В лес спящую Вакханку.

Что с ней там делали они,

Про то нам неизвестно,

Но, надо думать, провели

С ней ночку интересно.

В нашей школе…

В нашей школе все мальчишки

Каждый день дрочат хуишки.

Очень славные ребята -

Пионеры, октябрята -

С ними дрочит комсомол.

В туалете слышен стон-

Пацаны в углах кончают.

Сперму щедро разливают.

Стены липкие и пол.

Это кончил комсомол!

Вдруг звонок-

Пора по классам!

Онанистам, пидарасам -

Всем облом!

Пора учиться!

Не на хуй — за стол садиться.

Распихались все по партам.

Достают журналы, карты.

Кто — колеса, — чтоб забыться.

В общем, все хотят учиться.

Девки тоже не отстанут,

Достают по Мопассану,

И с тоской в душе читают,

Как во Франции кончают.

В общем все идет обычно,

Все ведут себя прилично.

Так бы кончился урок,

Если б случай не помог:

Мел упал — училка — раком —,

Обнажив при этом сраку.

Тут не выдержал Андрей

/ Самый злостный лиходей /.

Он в ширинке член находит

И рукою быстро водит.

И по роже видно ясно,

Что мешать ему опасно.

Все бы были пустяки,

Но тут девки засекли,

Что Андрей вот — вот кончает.

Ну а бабы — каждый знает!

Только хуй где углядит

И на нем уже сидит.

Ну а тут такое дело!

Дрочат хуй, да так умело!

Тут уже не до урока.

Да еще училки жопа-

Мел крошится — зад мелькает -

Тут уж всякий понимает,

Что училка неспроста

Мел роняла раз полста.

Из — за парты встал Данила

И достал свое хуило.

Надо, братцы, вам сказать,

Что хуило был — на пять —!

Шел к доске Данила шагом,

С хуем, поднятым как флагом.

Про училку что сказать — !

Вновь нагнулась мел искать.

И Данила прямо с шагу

Хуй втыкает ей как шпагу.

А училка стонет, блядь -

Вам за четверть ставлю ПЯТЬ!

Тут ребята осмелели,

И к училке подлетели.

Кто ей за щеку пихает,

Кто ей на спину кончает -

В общем всех тревожит нас

Успеваемость за класс.

Ей вставляют трое сразу

И ебут как по заказу.

Но училка — то с разбором.

Наплевать что дрючат хором.

Кому ПЯТЬ, кому ЧЕТЫРЕ -

У самой уж жопа в мыле,

Но так просто не сдается -

Все ебется и ебется.

Видят девки — плохо дело!

Уж пизда у всех вспотела,

Но не чувствуется в ней

Ни оценок, ни парней.

Зарычали тут девицы,

Как рассерженные львицы.

Стали на ребят бросаться -

Пососать или ебаться.

Пацаны, кто сдал — зачет —,

Смело двинулись вперед.

Девок трахают на партах,

На журналах и на картах,

Ерзая короткой стрижкой

По франзузким всяким книжкам.

Даже тихая Лариса

/ Та, что дочка директрисы /

Бюст вождя в шкафу берет,

Между ног себе сует.

Ленин был большой и лысый -

Это нравится Ларисе -

Дым столбом — весь класс ебется.

Сперма, словно речка льется -

Стоны там и стоны тут -

Ты ебешь, тебя ебут -

Это блядство долго длилось,

Но училка торопилась,

Чтоб — зачет — у всех принять -

Успеваемость поднять.

Получив оценок впрок,

Уложились все в урок.

Да — а, ребята! Что там было!

Так училка нас — учила —,

Что на следующий день

Класс ушел на — бюллетень —.

Может все бы обошлось,

Объясняться — б не пришлось,

Да училка проболталась,

Что с ребятами ебалась.

Ей за это педагоги

Выговор влепили строгий.

Что одна весь класс ебла,

А коллег не позвала.

И с тех пор наш класс балдеет,

Сил в учебе не жалеет.

Педагоги не, стесняясь,

Всех ебут, не разбираясь.

Мы ебли и нас ебли -

Достижения росли.

И в журнале — Пионер -

Нас поставили в пример!

Что тут братцы началось!

Словно небо взорвалось.

Понаслали делегаций,

Уши глохнут от оваций.

Им тупым м невдомек,

Что решает здесь хуек!

Хуй с пиздой — основа мира,

Хоть дворца, а хоть сортира.

Будь красавец, иль Кащей -

Такова вот суть вещей!

Быстро месяцы летели,

Наши девки — залетели —.

Школу кончили экстазом,

А потом рожали разом.

Хорошо учиться в школе.

Это было все на воле.

А что в армии творится -

На другой рассказ сгодится!

Ленин и печник

Печник Сергеич, на все руки дока,

Любую печку сделает до срока

Молва об ём звенит на всю округу,

И даже за границею немного…

Однажды в их колхоз «ЗАВЕТ ВОЛОДИ»

Владимир Ленин прибыл на подводе,

С супругой юной комсомолкой Надей,

Решили жизнь себе начать другую.

Но Бог, погоду выдал неживую,

И вот беда, здесь холода,

А печь не греет ничерта.

Одним Марксизмом грет не будешь,

Знать, печку надо починять.

Ильич Владимир парень головастый,

И Женка вроде тоже не дурна,

Однако избавленья от напасти

Найти Самим им видно, не судьба!

Сидели, горевали возле печки,

И жгли, сугрева ради, божьи свечки.

На радость иль на беду не знаю,

Печник Сергеич, мимо проползал

Он здорово нажрался отмечая,

Великую годину октября.

Пред пьяным рылом

Дверь Ему Предстала

Вокруг неё парилось,

За Порог ввалился он,

Представился сначала,

— Печник Сергеич, я,

— Вот блядь, продрог.

И тут же повалился на порог.

— Ведать, сильно, земное притяженье.

— А может у него обмороженье?

Воскликнул Ленин.

— Наденька скорей,

— Ложи его в пастель,

— Раздень, согрей.

— Ты телом своим теплым и упругим,

— Как в тундре чукчей, греют их подруги,

— А то бы чукчи вымерли давно,

— Ложись скорей Надежда под него.

— А я, вот здесь на лавке прикорну,

— А утром разберемся что к чему……

Печник проснулся, жутко ссать хотелось,

В сознанье всякая, галиматья, вертелась.

А тут бабища голая под боком

Ну а Сергеич на все руки дока,

Все получилось просто заебись.

Ленин встал, надел фуфайку,

Вздрочил, испачкав и трусы и майку,

Но не предав этому значенья.

А яйца от холода звинели.

— Ну где же ВЫ Весенние капели?

— Не уж-то не дожить до потепленья?

Морозец до костей,

Ну не удобно так будить гостей.

— А-а хули, можно подождать.

И Карла Маркса вышел почитать.

Пока Володя чтением гонимый,

Так гулко впитывал нагроможденье строк,

Печник проснувшись пару палок кинул,

Чем вызвал полный Наденьки восторг.

Ильич вошел, давая знать,

Что хватит спать.

— И печку нужно починять.

— Дрова тащи. Сказал печник взывая.

И вот огонь уже в печи пылает,

Избушка наполняется теплом,

Но мастер хмурый повернул еблом.

Но выпить, к сожаленью не нашлось,

Такой облом, зря вьёбывать пришлось.

С тех пор, во времена ночных поллюций,

Ильич, писал сценарии для новых революций.

Косясь на Надю, глаза уголком,

Он вспоминает встречу с печником.

Примечания

1

Не к месту вспомнил, виноват,

Как макаронники-засранцы,

От всех предохраняют зад. (Совсем другая история)

2

Извините.

3

Только вдвоем

4

Не ссы, мол, мы за все заплатим,

Вот, на, возьми, здесь за двоих…

Скорей снимай красотка, платье,

И сделай это нам, стриптих!

5

Колядки — 1) святочные народные песни; 2) маленькие выпечные изделия из ржаного пресного теста с различными начинками.

6

Балда — тяжелый молот весом 5–8 кг, применявшийся при горных и кузнечных работах.

7

Шаровары — широкие штаны особого покроя, обычно заправляемые в сапоги.

8

Голова — председатель некоторых выборных органов (в России до 1917 г.).

9

Шинок — небольшое питейное заведение; кабак.

10

Корчага — большой, обычно глиняный сосуд, служащий для разных хозяйственных надобностей.

11

Парубок (укр.) — юноша, парень.

12

Будяк — растение семейства сложноцветных с колючими листьями; осот.

13

Люлька — трубка для курения табака.

14

Черевички — женские сапожки (обычно остроносые и на высоких каблуках) или любые женские башмаки.

15

Псише — старинное зеркало в раме с особыми стержнями, благодаря чему его можно устанавливать в наклонном положении.

16

Це (укр.) — это.

17

Кобеняк — украинская мужская верхняя одежда в виде плаща с капюшоном.

18

Тяглò — государственные повинности крестьян и посадских людей в Российском государстве в XV в. — начале XVIII в.

19

Маляр (укр.) — художник.

Content

Русский мат
Поемы XVIII–XXI вв

Руслан и Людмила

Душенька

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Евгений Онегин

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Эпилог

Фелиста

1

2

3

4

5

6

7

Лука Мудищев

ПРОЛОГ

К ПРОЛОГУ (дополнение)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЭПИЛОГ

Демон

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Три девы

ПРОЛОГ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

ДНЕВНИК ОЛЬГИ

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

ЭПИЛОГ

В дом ебли собрались хуи, пизды, пизденки

Сражение методу хуем и пиздою о первенстве

Блядун Ваня

Хуй и Хуйнюшка

Часть 1

Часть 2

Трактат об онанизме

Часть I

Часть II

Часть III

Реквием бадаевскому пиву

Поэма о пизде

Записки поэта

Мифология

Поп Вавила

Отец Паисий

Пров Фомич

Изгнание из Рая

Про блоху и кузена

— I —

— II —

— III —

Алена

Третий бал Параши Прохвостовой

Граф Мандюк

Рассказ про лесных животных

Диканьские забавы

История одной ночи

Свиданье

Гетера и юноша на пиру

Сатир и нимфа

Каникулярные забавы Рассказ гимназиста

Романс

Дар Вакха

В нашей школе…

Ленин и печник

Примечания