Тейлор Дженкинс Рейд

Дейзи Джонс & The Six

Роман «Дейзи Джонс & The Six» представляет собой художественный вымысел. Все описываемые события, места действия и персонажи стали плодом фантазии автора или использованы под вымышленными именами. Любые совпадения с реально произошедшими событиями, существующими местами действия и конкретными людьми, будь то живыми или уже почившими, совершенно случайны и непреднамеренны.

Посвящается Бернарду и Салли Хэйнс.

Правдивая история любви, какой еще не видел свет.

Taylor Jenkins Reid

DAISY JONES & THE SIX

Copyright © 2019 by Rabbit Reid, Inc.

В коллаже на обложке использована фотография: © B & J / Stocksy United / Legion Media.

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

От автора

Эта книга явилась попыткой собрать из разрозненных кусочков полную и очевидную картину того, как знаменитая в 1970-х рок-группа «Дейзи Джонс & The Six» стремительно взошла к зениту популярности. Книга также рассказывает о том, что привело к прекращению творческой деятельности и внезапному для всех распаду группы во время гастрольного тура в Чикаго 12 июля 1979 года.

В течение последних восьми лет я собирала материалы и брала интервью, встречаясь с бывшими участниками группы, а также членами их семей, друзьями и деятелями музыкальной индустрии, что составляли их окружение в ту пору. Представленная далее история, передаваемая из уст самих героев, составлена из этих интервью и бесед и дополнена сообщениями из электронной почты, записками и фрагментами из песен (полное собрание текстов песен к их альбому «Аврора» можно найти в конце книги).

Как бы я ни стремилась всесторонне и максимально целостно осветить события, вынуждена признать, что это оказалось невыполнимым. Кого-то я просто не смогла отыскать для интервью, кто-то был в большей степени настроен на общение, кто-то – менее, а некоторые, к сожалению, уже ушли в мир иной.

В книге я предприняла попытку вновь объединить участников «Дейзи Джонс & The Six»: первый и последний раз в своей жизни они вместе, словно по очереди, рассказывают историю группы.

Кстати, сразу необходимо заметить, что нередко одно и то же событие – независимо от того, важное оно или совсем незначительное, – из разных уст преподносится по-разному. Правда же, неприметная для рассказчиков, зачастую лежит где-то посередине.

Юная групи[1] Дейзи Джонс

1965–1972

Дейзи Джонс родилась в 1951 году и выросла на Голливудских холмах в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Дочь достаточно известного британского живописца Фрэнка Джонса и французской модели Жанны Ле Февр, Дейзи начала заявлять о себе уже в конце шестидесятых как юная искательница развлечений на знаменитом бульваре Сансет-Стрип.

Элейн Ченг (биограф, автор книги «Дейзи Джонс: Дикий цветок»): Вот тут как раз самое прелестное и подкупающее в жизни Дейзи Джонс – еще до того, как она сделалась «той самой Дейзи Джонс».

Представьте богатую белую девушку, выросшую в Лос-Анджелесе. Она изумительная красавица – причем с самых ранних лет. У нее огромные и пронзительные синие глаза – темные, настоящего кобальтового оттенка. Кстати, известен один забавный казус, который мне очень нравится, – это история о том, как в восьмидесятых некая фирма, производившая цветные контактные линзы, разработала оттенок под названием «Дейзи Джонс». Так вот, эта девушка обладала вьющимися медно-рыжими волосами, такими густыми и пышными… как будто голову окутывало облако! У нее чуточку выступали скулы, рельефно очерчивая контур лица. И у нее был совершенно невероятный голос, который она и не думала развивать, не взяв в своей жизни ни единого урока вокала.

Дейзи родилась в несметно богатой семье, ей было доступно все, чего она только могла пожелать, – художники и артисты, дорогой алкоголь, ночные клубы. Все и вся было в ее распоряжении! И в то же время она росла очень одинокой. У нее не было ни братьев, ни сестер, ни каких-либо родственников в Лос-Анджелесе. Только двое родителей – причем каждый из них настолько удалялся в собственный мирок, что обоим было абсолютно безразлично ее существование. Впрочем, они никогда не стеснялись заставлять ее позировать своим друзьям-художникам. Вот почему осталось так много картин и фотографий Дейзи Джонс в детские годы: бывавшие в их доме художники видели маленькую Дейзи, находили ее удивительно красивой девочкой и изъявляли желание ее запечатлеть. Говорят, сам Фрэнк Джонс не написал ни единой картины с дочерью. Он слишком увлекался обнаженными натурщиками, вместо того чтобы уделять внимание собственной дочке. Да и в целом все свое детство Дейзи, можно сказать, провела в одиночестве.

И при этом она, как ни удивительно, оставалась очень дружелюбным и общительным ребенком. Так, Дейзи часто просила укоротить ей волосы – просто потому, что очень симпатизировала парикмахерше. Она просила у соседей позволения выгуливать их собак. А еще в семье рассказывали в качестве милой семейной шутки, как однажды она попыталась испечь торт на день рождения почтальона.

Только представьте, как отчаянно эта девчушка стремилась к общению – но в ее жизни не находилось никого, кому бы она стала по-настоящему интересна. А в особенности до нее нет дела собственным родителям. И это ее душевно разбивает.

Впрочем, именно это и взрастит из нее впоследствии всеобщего кумира. Все мы любим возводить на пьедестал прекрасных, красивых людей, жестоко обиженных жизнью. И мало найдешь столь очевидно раздавленных реальностью и вместе с тем обладающих столь редкостной красотой людей, как Дейзи Джонс.

Так что ничуть не удивительно, что Дейзи начала искать свое предназначение на бульваре Сансет-Стрип, в этом весьма гламурном и довольно злачном местечке.

Дейзи Джонс (солистка группы «Дейзи Джонс & The Six»): Я могла в любой момент выйти из дома и отправиться гулять по Сансет-Стрип. Мне было около четырнадцати, я терпеть не могла сидеть дома и все время искала, чем бы заняться. Я еще не была достаточно взрослой, чтобы меня пускали в бары и ночные клубы, но я все равно там постоянно ошивалась.

Помню, как совсем еще девочкой я стрельнула сигарету у одного из роуди[2] группы The Byrds. Я в те годы быстро усвоила, что без лифчика тебя все воспринимают старше, чем есть. А еще я иногда носила на голове повязку типа банданы, как у тамошних крутых девчонок. Мне хотелось казаться своей среди шумных фанаток, что толпились на тротуаре, держа в руках косяки и фляжки, и все такое прочее.

Так вот, однажды вечером я стрельнула сигарету у менеджера возле ночного клуба Whisky a Go Go. Курила я тогда впервые в жизни и старательно делала вид, будто все время этим балуюсь. Я, конечно, сдержала кашель – а чего ты хочешь, я же заигрывала с этим парнем как могла! Сейчас даже стыдно представить, как неуклюже я тогда себя вела!

И вскоре к этому роуди подходит еще один парень и говорит:

– Пошли уже, надо ставить усилители. – А потом поворачивается ко мне: – Идем, что ли?

Так я первый раз нелегально просочилась в Whisky.

В тот раз я тусила там часов до трех или даже четырех утра. Ничем подобным я еще в жизни не занималась. Тогда я неожиданно для себя почувствовала, что существую. Я была частью чего-то большого и единого. За одну ночь я по своей внутренней значимости от нуля поднялась сразу к шести. Я пила и курила все, что мне там кто-то предлагал.

Добравшись до дома, я прошагала в дверь, пьяная и обкуренная вдрабадан, и, кое-как поднявшись в спальню, рухнула на свою кровать. Уверена, что родители даже не заметили, что я куда-то отлучалась.

Я же проспалась и на следующий вечер отправилась туда опять, и снова занималась тем же самым.

В скором времени все вышибалы на Сансет-Стрип знали меня в лицо и пускали везде, куда мне заблагорассудится. В Whisky, в London Fog, в Riot House. Никому и дела не было, сколько мне лет на самом деле.

Грег МакГиннес (бывший консьерж отеля Continental Hyatt House): Да знаешь, чел, трудно сказать, сколько времени Дейзи крутилась возле Hyatt House, пока я ее там заприметил. Но отлично помню, как увидел ее впервые. Я говорил по телефону – и тут вижу, как заходит офигенно высокая и притом ужасно тощая девчонка, с большими кольцами в ушах и брякающая браслетами. И эти невероятно огромные, едва не круглые, синие глаза, каких, чел, я в жизни не видал! А еще у нее была потрясающая улыбка. Такая, знаешь, широкая и ослепительная. В отель она зашла под руку с каким-то парнем. Уже не помню, с кем.

Ну да, тогда много девчонок толклось на Сансет-Стрип. Все они были совсем юные, и всем им хотелось казаться старше своих лет. Но Дейзи сильно выделялась из них. Она просто была сама собой, не пытаясь кем-то казаться и кого-то изображать.

После этого я стал замечать, что она частенько бывает в нашем отеле. Она всегда много смеялась, и никогда в ней не замечалось никакой там усталости, измотанности. По крайней мере, когда я ее видел. Для меня это было все равно что наблюдать, как Бемби учится ходить. Она казалась страх какой наивной и беззащитной. И в то же время, знаешь, в ней всегда ощущалось что-то еще, что-то иное.

Я, сказать по правде, даже волновался за нее. В те годы столько мужиков со сцены западали на юных девочек. Рок-звезды, которым было за тридцатник, вовсю спали с подростками. Я не считаю, что это нормально, – просто говорю, как оно было. Сколько лет было Лори Мэттикс, когда она была с Джимми Пейджем? Или взять Игги Попа и Сейбл Старр. Он ведь даже пел об этом, прикинь! Хвастался этим!

Что касается Дейзи, то все без исключения заглядывались на нее – и певцы, и гитаристы, и их техперсонал. Хотя лично я, увидев ее, хотел только убедиться, что с ней просто все в порядке. Как бы незаметно присматривал за ней. Мне она и впрямь запала в душу. Она была как-то выше всего, что там вокруг нее творилось.

Дейзи: Секс и любовь я познала довольно тягостным для себя образом. Я уяснила, что мужчины вольны брать то, что желают, и при этом нисколько не чувствовать себя в долгу. И еще – что некоторые ожидают от тебя лишь одного.

Наверняка были такие девчонки – вроде Синтии-«гипсолитейщицы»[3] или The GTOs[4], – которые вовсе не считали, что ими пользуются. Уж это им виднее. Но для меня по первости выходило одно только разочарование.

Девственность я потеряла с одним… впрочем, уже не важно, с кем. Он был меня старше, играл в одной группе на барабанах. Мы оказались в вестибюле Riot House, и он пригласил меня подняться к нему, занюхать по «дорожке». Сказал, что я – девушка его мечты.

Меня влекло к нему, скорее потому, что он мною заинтересовался. Мне хотелось, чтобы кто-то выделил меня из толпы, увидел во мне нечто особенное. Тогда я просто отчаянно стремилась завоевать чье-то внимание.

Прежде чем я поняла, что происходит, мы оказались у него на кровати. Он спросил, сознаю ли я, что делаю, и я ответила «да», притом что правильно было бы, конечно, ответить «нет». Но тогда все вокруг только и говорили, что о свободной любви, о том, какая классная штука секс. И если ты по-настоящему крут, если по-настоящему «в струе», то непременно должен был любить заниматься сексом.

Все это время я пролежала, глядя в потолок и ожидая, когда же он закончит. Я знала, что должна бы при этом как-то двигаться, однако оставалась абсолютно неподвижной, боясь пошевелиться. Все, что слышалось тогда в номере, – это лишь звук нашей одежды, трущейся о покрывало.

Я совершенно не представляла, что я делаю и зачем вообще делаю то, чего мне делать ну совсем не хочется. Хотя сейчас, учитывая, сколько сеансов психотерапии прошло в моей жизни – а психотерапии у меня было предостаточно, – я все это понимаю. И ясно вижу, что со мной тогда происходило. Мне хотелось крутиться возле всех этих мужчин – этих рок-звезд, – потому что я не представляла, как еще о себе заявить, как сделаться для людей значимой. И я решила, что если желаю в их среде остаться, то должна их удовлетворять.

Кончив наконец, он поднялся. Я расправила на себе платье. И он сказал:

– Если хочешь вернуться к своим друзьям, то все нормально.

На самом деле у меня там не было никаких друзей. Но я поняла: он имеет в виду, что я должна уйти. Что я и сделала.

Тот парень никогда больше со мной не заговаривал.

Симона Джексон (популярная исполнительница музыки в стиле диско): Хорошо помню, как однажды увидела Дейзи на танцполе в Whisky. Все ее замечали, взгляды всех и каждого устремлялись к ней. Если весь прочий мир считать серебряным, то Дейзи была золотая.

Дейзи: Симона стала моей близкой подругой.

Симона: Куда бы я ни шла, я повсюду таскала с собой Дейзи. У меня ведь никогда не было сестры.

Помнится, однажды… Тогда, в 1966-м, на Сансет-Стрип случились серьезные беспорядки, когда все наши дружно отправились к Pandora’s протестовать против копов и введения комендантского часа. Мы с Дейзи тоже сходили туда, попротестовали, встретились кое с какими актерами и отправились с ними тусить дальше в Barney’s Beanery. Оттуда перебрались гудеть к кому-то на виллу, и Дейзи вырубилась там прямо посреди патио. В общем, до следующего вечера домой мы не попали. Ей тогда было где-то лет пятнадцать. А мне, наверно, девятнадцать. И я все думала: «Неужто за эту девочку никто на свете не волнуется, кроме меня?»

Кстати сказать, все мы в ту пору сидели на «ускорителях», даже Дейзи, какой бы юной она ни была. Но если тебе хотелось держаться в тонусе и всю ночь оставаться на ногах, то приходилось что-то да принимать, чаще всего «бенни» или «черных красавчиков»[5].

Дейзи: Самым простым и доступным вариантом были таблетки для похудения. Да это даже никто и не считал тогда за какое-то пристрастие, поначалу мы даже не испытывали от них никакого кайфа. Ну, и с кокаином, конечно, то же самое. При случае никто не отказывался нюхнуть. Это даже не считалось наркоманией. Не считалось ничем особенным.

Симона: Мой продюсер приобрел для меня тогда виллу в каньоне Лорел. Он рассчитывал, что будет со мной спать. Я ему отказала, но он все равно ее для меня купил. И я настояла, чтобы туда перебралась жить и Дейзи.

В общем, шесть месяцев мы с ней делили кровать. И вот что скажу совсем не понаслышке: эта девица никогда не спала. Бывало, я отрубалась в четыре утра, а Дейзи у себя на тумбочке оставляла включенным свет, чтобы еще и почитать.

Дейзи: Я давно страдала ужасной бессонницей, еще с детства. Ребенком я могла вовсю играть в одиннадцать вечера и говорить, что нисколько не устала, но родители всякий раз кричали: «Сейчас же иди спать!» Так что ночью я всегда искала себе занятия потише. У мамы по всему дому валялись книжицы с любовными романами, вот я их и читала. Бывало, шел второй час ночи, у родителей внизу гремела вечеринка, а я сидела тихонько в постели, включив лампу и читая, к примеру, «Доктора Живаго» или «Пейтон-Плейс»[6].

А потом это просто вошло в привычку. Я читала все, что только оказывалось под рукой, без разбора. Детективы, триллеры, научную фантастику. Я была непривередливой.

Примерно в то время, как я переехала жить к Симоне, я нашла у обочины дороги к каньону Бичвуд коробку с биографическими книжками. Одолела их все в мгновение ока.

Симона: Скажу вам, именно из-за нее я начала натягивать по ночам маску для сна. (Смеется.) Но потом и дальше ею пользовалась, потому что выглядела в ней шикарно!

Дейзи: Я прожила тогда пару недель у Симоны, и мне понадобилось съездить домой забрать кое-какую одежду.

– Это ты сегодня утром сломала кофеварку? – спросил, увидев меня, отец.

– Пап, да я здесь даже не живу, – пожала я плечами.

Симона: Я заявила, что ставлю ей единственное условие, чтобы жить со мной: она будет ходить в школу.

Дейзи: В старшей школе мне было ой как непросто. Я понимала: чтобы получать отличные оценки, придется делать все то, что тебе велят. Но я ведь очень хорошо знала, что многое из того, что нам там говорят, – полная чушь. Помню, как-то раз мне поручили сочинение о том, как Колумб открыл Америку, – и я написала, что он никакой Америки не открывал. Потому что он ее не открыл. И схлопотала за это низший балл.

– Но ведь я же права, – возмущенно сказала я учительнице.

На что она ответила:

– Но ты не выполнила задание.

Симона: Она была такой умницей, а ее школьные учителя, похоже, этого даже не понимали.

Дейзи: Все вокруг говорили, что мне старшую школу не закончить, но я все же это сделала. Когда я шла по сцене, чтобы получить аттестат, Симона восторженно аплодировала мне в зале. Она так мною гордилась! И тогда я тоже начала собой гордиться.

В ту же ночь я вытащила аттестат из обложки, сложила в несколько раз и использовала как закладку в «Долине кукол»[7].

Симона: Когда провалился мой первый альбом, компания звукозаписи сразу меня послала, а мой продюсер дал нам пинка с принадлежавшей ему виллы. Я нашла себе работу официантки и перебралась жить к двоюродной сестре в Леймерт-Парк. А Дейзи пришлось вернуться к родителям.

Дейзи: Я просто сложила у Симоны свои вещички и вернулась в родительский дом. Когда я вошла в дверь, мама, куря сигарету, разговаривала по телефону.

– Привет, я вернулась, – сказала я.

– А у нас новый диван, – отозвалась она и продолжила болтать по телефону.

Симона: Вся красота Дейзи – от матери. Жанна была изумительно красива. Помню, я тогда видела ее несколько раз. Огромные глаза, очень пухлые губы. От нее исходила какая-то особая чувственность. Все вокруг вечно говорили, что Дейзи – просто вылитая мать. Да, они были похожи, но я-то знала, что Дейзи об этом лучше даже не заикаться.

Однажды я обмолвилась ей:

– У тебя очень красивая мама.

– Ну да, красивая, – отмахнулась Дейзи. – И больше ничего.

Дейзи: Когда нас выперли из дома, где мы жили с Симоной, я впервые отчетливо поняла, что как-то негоже плыть по течению и сидеть на шее у других людей. Мне было тогда семнадцать, если не ошибаюсь. И именно тогда я впервые задумалась, а есть ли у меня вообще в жизни какая-то цель.

Симона: Иногда, когда Дейзи бывала у меня дома, она принимала душ или мыла посуду. И я слышала, как она поет что-нибудь из песен Джонни Кэша или Дженис Джоплин. Особенно любила петь ее «Мерседес-Бенц». У Дейзи это выходило лучше, чем у кого-либо. Можете себе представить! Я лезла из кожи, пытаясь получить новый контракт на звукозапись: постоянно брала уроки вокала, реально над этим работала – и рядом Дейзи, у которой все это получалось легче легкого. Я прям готова была ее за это возненавидеть! Вот только Дейзи возненавидеть не так-то просто.

Дейзи: Одно из моих излюбленных воспоминаний… Мы с Симоной едем по Ла-Сиенега – кажется, в «бээмвэшке», что у меня тогда была. Теперь там отбабахали огромный торговый центр – а в ту пору там находилась знаменитая студия звукозаписи The Record Plant. Не знаю, куда мы тогда направлялись – может быть, в Jan’s перехватить по сэндвичу. Но точно помню, что слушали мы альбом Кэрол Кинг «Гобелен». И помню, зазвучала песня «У тебя есть друг». Мы с Симоной стали очень громко петь, чуть не заглушая саму Кэрол Кинг. И в то же время я внимательно вслушивалась в текст песни. Я глубоко прочувствовала, о чем там говорилось. Эта песня всегда наполняла меня признательностью к моей драгоценной подруге Симоне.

И меня вдруг охватило такое ощущение душевного покоя, приходящего с осознанием того, что в мире есть человек, который готов ради тебя на все, готов сделать ради тебя что угодно. До Симоны у меня еще никогда в жизни такого человека не было. Слушая тогда в машине эту песню, я даже немного прослезилась. Повернулась к Симоне, открыла было рот, чтобы сказать ей об этом, – и она тут же кивнула: «Я тоже».

Симона: Я чувствовала своим долгом заставить Дейзи что-то делать с таким-то голосом. Но Дейзи ничегошеньки не собиралась делать, если у нее не было на то желания.

К тому времени у нее стал проявляться настоящий характер. Когда мы только познакомились, Дейзи была еще очень наивной, так что [усмехается], скажем так: она стала куда жестче.

Дейзи: Я встречалась тогда с двумя парнями, причем один из них был Уайет Стоун из группы The Breeze. Сразу хочу сказать, я вовсе не испытывала к нему таких же чувств, что он ко мне.

Однажды ночью мы курили травку на крыше его апартаментов в Санта-Монике, и Уайет сказал:

– Я так сильно тебя люблю, и мне совсем непонятно, почему ты меня не любишь.

На что я ему ответила:

– Я люблю тебя так, как вообще способна любить кого-либо.

И это было чистой правдой. На тот момент мне действительно не хотелось обнаруживать перед кем-то свою уязвимость. В более юные годы мне уже довелось почувствовать себя слишком слабой и легкоранимой, и больше мне этого точно не хотелось.

И вот той ночью, когда Уайет отправился в постель, мне никак не спалось. И я увидела листок бумаги с текстом песни, что он сочинил, – причем явно написанной обо мне. Там что-то было про рыжую девчонку и упоминались большие кольца в ушах, что я тогда постоянно носила. А еще припев о том, что у меня большое сердце, но в этом сердце нет любви. И я глядела на написанные им слова и думала: «Но это же совсем не так!» Он абсолютно меня не понял! И вот я постояла немного над его творением, подумала, а потом взяла бумагу с ручкой и записала кое-что, пришедшее мне в голову.

Когда он утром встал, я ему сразу сказала:

– Было бы лучше, если бы припев у тебя звучал как-то так:

В больших ее глазах – безмерная душа,

В ее огромном сердце – буйство чувств.

Но от нее ты жди

лишь крохотную капельку любви.

Уайет тут же схватил ручку, бумагу:

– Давай-ка еще раз!

– Да я так просто, для примера. Сам иди пиши свою чертову песню.

Симона: «Капелька любви» стала самым выдающимся хитом The Breeze. Причем Уайет утверждал, будто все от начала до конца написал сам.

Уайет Стоун (солист группы The Breeze): Что за вопрос? Столько воды утекло. Кто о таком вообще способен помнить!

Дейзи: Это уже становилось для меня обычным делом. Как-то раз я завтракала в Barney’s Beanery с одним парнем, сценаристом-режиссером. А я в ту пору неизменно заказывала себе к завтраку шампанское. Но в то же время я всегда по утрам чувствовала себя усталой, потому что вечно недосыпала. А потому мне требовался кофе. Но, разумеется, я не могла заказать один лишь кофе, потому что была еще «вздернутой» после таблеток, что постоянно принимала. И не могла просто заказать себе шампанского, иначе меня бы сразу вырубило в сон. Представляешь себе проблему? Поэтому я заказывала одновременно и кофе, и шампанское. И в тех местах, где официанты меня знали, я обычно называла это «вверх и вниз». То есть что-то такое, что меня взбодрило бы, и что-нибудь, способное «пригасить». Так вот, тот парень счел, что это очень забавно и прикольно.

– Непременно где-нибудь это использую, – сказал он, записал на салфетке и сунул в карман.

А я подумала: «Какого черта ты решил, что я сама это однажды где-то не использую?»

Но, естественно, это всплыло у него в следующем же фильме.

Так вот оно тогда и было. Во мне все видели лишь вдохновительницу каких-то великих мужских идей и замыслов.

Ну да и черт бы с ним…

На самом деле именно поэтому я и начала писать что-то собственное.

Симона: Я была единственной, кто пытался подвигнуть ее как-то использовать свои таланты. Все остальные норовили лишь подняться сами за ее счет.

Дейзи: Мне было совершенно неинтересно быть чьей-либо музой. Никакая я не муза.

Я сама по себе – и точка, черт возьми!

The Six

Восхождение к популярности

1966–1972

The Six начинали как блюз-рок-группа The Dunne Brothers («Братья Данн»), сложившаяся в середине 1960-х в Питтсбурге, штат Пенсильвания. Билли и Грэма Даннов вырастила мать, Марлен Данн, после того как их отец, Уильям Данн-старший, бросил семью в 1954 году.

Билли Данн (солист группы The Six): Когда отец ушел, мне было семь лет, а Грэму пять. Одно из моих первых воспоминаний детства – это как папа сообщил нам, что переезжает жить в Джорджию. Я спросил, можно ли мне поехать с ним, и он ответил «нет».

Однако он оставил после себя дешевенькую сильвертоновскую[8] электрогитару, и мы с Грэмом чуть не дрались из-за того, кому на ней играть. Мы тогда только и делали, что на ней играли. Никто нас этому не учил, мы сами ее осваивали.

Потом, став постарше, я порой задерживался в школе, крутясь у пианино в классе пения.

В конце концов, когда мне было где-то ближе к пятнадцати, мама скопила денег и купила нам с Грэмом на Рождество подержанный «страт»[9]. Грэму как раз такую гитару и хотелось, а потому я отдал ее брату, сам же остался при «сильвертоне».

Грэм Данн (соло-гитарист группы The Six): Теперь, когда у нас с Билли у каждого имелась своя гитара, мы вместе начали сочинять песни. Мне хотелось играть на «сильвертоновской», но я считал, что для Билли она значит намного больше. Так что взял себе «страт».

Билли: Вот с этого у нас все и пошло.

Грэм: Билли по уши втянулся в написание песен, вовсю сочинял стихи. Все, о чем он был способен тогда говорить, – это Боб Дилан. Мне лично больше по душе был Рой Орбисон. Думаю, мы оба в те годы грезили о славе – хотели сделаться вторыми The Beatles. Хотя что тут говорить – все тогда метили в The Beatles. В первую голову – в The Beatles, а потом в The Rolling Stones.

Билли: Для меня образцами были Дилан и Леннон. И их альбомы «Свободный Боб Дилан» и «Вечер трудного дня». Это нечто… Я был просто… Эти двое стали моими путеводными звездами, моими ориентирами.

В 1967 году братья Данн, музыканты еще очень молодые, пригласили к себе в группу барабанщика Уоррена Родса, бас-гитариста Пита Лавинга и ритм-гитариста Чака Уильямса.

Уоррен Родс (барабанщик группы The Six): Барабанщику без группы просто никак. Совсем не то, что быть гитаристом или певцом, – тут ты никак не можешь выступать сам по себе. И никакая девчонка не скажет тебе: «О Уоррен, дорогой, сыграй для меня партию ударных из «Эй, Джо!»[10]

Так что, разумеется, чел, я хотел быть в группе. Я постоянно слушал и The Who, и The Kinks, и The Yardbirds и иже с ними. Мне хотелось стать как Кит Мун, или как Ринго, или как Митч Митчелл.

Билли: Уоррен мне с самого начала пришелся по душе. Ну, и Пит сразу легко вошел в группу. Он учился с нами в одной школе, был бас-гитаристом в школьной группе, что играла на нашем выпускном. Когда они распались, я предложил ему: «Пит, давай-ка к нам». Он вообще круто играл, всегда готов был зажигать.

А потом к нам добавился и Чак. На несколько лет старше нас, он приехал бог знает из какой дали. Но все же Пит хорошо его знал и поручился за него. Чак выглядел таким подтянутым, видным – квадратный подбородок, блондин и все такое прочее. А когда мы его прослушали, то выяснилось, что ритм-гитарой он владеет даже лучше меня.

Мне всегда хотелось стать солистом рок-группы, и теперь, когда у нас собралась полноценная команда из пяти человек, я вполне мог попытаться воплотить свою мечту.

Грэм: Все мы стали намного лучше играть, причем довольно скоро. То есть теперь мы только тем и занимались, что упражнялись да репетировали.

Уоррен: День за днем, день за днем. Я утром вставал, хватал свои палочки и отправлялся в гараж Билла и Грэма. И если, когда я шел спать, большие пальцы ныли и саднили – значит, день выдался удачным.

Грэм: Так, а чем еще-то нам было заниматься? Подружек ни у кого из нас не было. За исключением разве что Билли. Все девчонки в округе мечтали с ним встречаться! И могу поклясться, он чуть не каждую неделю влюблялся в новую девушку. Он вообще всегда таким был, влюбчивым.

Помню, в начальной школе, во втором классе, он пригласил на свидание свою учительницу. Мама всегда говорила, что он родился юбочником. Частенько шутила, что рано или поздно это его и доконает.

Уоррен: Мы играли на вечеринках по виллам, играли в барах там и сям. Так продолжалось где-то с полгода. Ну, может, чуть больше. Платили нам обычно пивом. Что для несовершеннолетних не так уж и плохо.

Грэм: В те годы мы чаще клубились не в самых первоклассных заведениях. Не раз бывало, что из-за чего-то вспыхивала драка, и ты боялся попасть, так сказать, под перекрестный огонь. Однажды у нас был небольшой гиг в одном дайверском баре, и там мужик за передним столиком явно перебрал и принялся на всех кидаться с кулаками. Я сижу себе, никого не трогаю, играю свои риффы[11] – и вдруг он подступает ко мне!

Дальше все произошло с молниеносной быстротой. Бумс! – и мужик на полу. Билли его вырубил.

У нас один раз такое уже случилось – еще когда мы были детьми. Я шел в ближнюю лавку «Все по пять и десять центов», и какой-то пацан на меня кинулся, пытаясь отобрать пару пятаков. Билли мигом к нам примчался и уложил того на землю.

Уоррен: Мы быстро смекнули, что не стоит плохо говорить о Грэме, если это может услышать Билли. Знаешь, когда мы только начали играть вместе, Грэм не был таким уж классным гитаристом. Помню, как-то раз мы с Питом предложили Билли:

– Может, имеет смысл заменить Грэма?

На что Билли сказал:

– Еще раз это скажете, и мы с Грэмом заменим вас. [Смеется.]

Если честно, мне это даже понравилось. Классный ответ! «Ну и ладно, – подумал я тогда, – не буду и вмешиваться». Меня, кстати, никогда не напрягало то, что Билли с Грэмом считали группу своей собственной. Мне вообще нравилось ощущать себя в ней всего лишь наемным барабанщиком. Я просто играл в свое удовольствие во вполне приличной группе.

Грэм: Мы в ту пору уже достаточно много где играли, чтобы о нас знали в нашем городке. А Билли как раз начал входить в роль солиста. Он, знаешь, так потрясно выглядел! Да мы все, на самом деле, смотрелись офигенно. Мы тогда вообще перестали стричься.

Билли: Я везде и всюду носил джинсы, обожал ремни с большими пряжками.

Уоррен: Грэм с Питом начали тогда носить тесные, в облипочку, футболки. Я говорил им: «Да у вас же соски в них проступают». Но им это казалось крутым.

Билли: И вот нас наняли однажды играть на свадьбе: очень важное в то время для нас предложение. Играть на свадьбе означало, что нас будет слушать, прикинь, по меньшей мере сотня людей. А мне тогда, кажется, было всего еще девятнадцать.

На прослушивании мы представили перед будущими новобрачными свою наилучшую вещь. Это была самая медленная песня из всего, мною написанного, скорее даже похожая на народную, – песня «Уже никогда». До сих пор содрогаюсь при одной мысли об этом. Честное слово! Писал-то я ее про «Кэтонсвилльскую девятку»[12] и прочее в том же духе. Возомнил себя Бобом Диланом! Но тем не менее нас с этой песней утвердили.

И вот где-то на середине нашего выступления на той свадьбе я вижу в зале мужика, уже за полтинник, танцующего с девчонкой, которой едва пробило двадцать, и думаю: «Интересно, а этот чувак вообще понимает, что выглядит как старый потаскун?»

И вдруг до меня доходит, что это мой отец.

Грэм: Папаша оказался там, на этой свадьбе, с девахой примерно нашего возраста. Мне кажется, я понял это раньше Билли. Узнал его по фотографиям, что матушка хранила в обувной коробке у себя под кроватью.

Билли: Я просто не мог поверить своим глазам! К тому моменту он уже лет десять как нас бросил. И вроде предполагалось, что он живет в Джорджии. И вот этот козел топчется прямо напротив нас, посреди танцевального зала, даже не представляя, что на сцене – его сыновья! Он уже так давно нас не видел, что совершенно не узнал. Ни наших лиц, ни голосов – вообще никак!

Когда мы кончили играть, я проводил его взглядом с танцпола. Он даже не посмотрел на нас. Это ж каким надо быть социопатом, чтобы даже не заметить собственных сыновей, когда они прямо у тебя перед глазами! Как вообще такое возможно?

По моему личному опыту, биология все же должна брать свое. Ты видишь перед собой ребенка – и просто знаешь, что это твое дитя, и не можешь его не любить. Именно так это работает.

Грэм: Билли порасспрашивал о нем кое-кого на свадьбе. Выяснилось, что отец живет от нас всего через пару городков. Дружит с семьей невесты, что-то типа того. Билли аж кипел от злости, все повторяя: «Он ведь нас даже не узнал». А я считал, что он как раз, наверное, узнал нас – просто не знал, что нам сказать.

Билли: Не передать, какая берет злость, когда твоему отцу настолько на тебя начхать, что он не хочет с тобой даже поздороваться! Не могу сказать, что я тогда испытывал какую-то жалость к себе. Я не сидел там, стеная: «Ах, почему же он меня не любит?» Это было нечто другое – более глубокое, обобщающее, что ли. Типа: «Вот, оказывается, каким мрачным бывает этот мир. Находятся такие отцы, что не любят своих сыновей».

И вот что я тебе скажу. Для меня это был урок того, чего ну никак не должно быть.

Грэм: Похоже, он все равно был тем еще алконавтом. Так что скатертью дорога.

Билли: Когда свадьба закончилась и все наши стали паковаться, как выяснилось, я выпил слишком много пива… И вот, проходя мимо бара, я увидел такую женщину! [Расплывается в улыбке. ] Она работала официанткой в баре отеля. Восхитительная красотка! Обалденно длинные каштановые волосы – аж до самой талии – и большие карие глаза. А у меня вообще слабость к карим глазам. Помню, на ней тогда было такое голубое мини-платье. Росточка она была совсем небольшого, и мне это тоже понравилось.

И вот я застыл в вестибюле отеля по пути к своему фургону. А она между тем обслуживала за стойкой очередного посетителя. Знаешь, скажу так, что даже просто немного понаблюдав за ней, можно было сразу сказать, что она ни от кого бы не потерпела никаких сальностей.

Камилла Данн (жена Билли Данна): О мой бог, как же он был хорош собой!.. Стройный и вместе с тем мускулистый, что всегда было в моем вкусе. А еще у него потрясающе густые ресницы. И столько уверенности в себе! И широченная улыбка. Когда я увидела его первый раз в вестибюле, то, помнится, подумала: «Почему же мне-то никак не встретится такой парень?»

Билли: Я прямиком двинул к ней, к самой стойке бара. Можешь себе представить: в одной руке гитара, в другой – усилитель. И сказал: «Мисс, мне б хотелось узнать номер вашего телефона. Пожалуйста». Она выпрямилась за кассой, уперев руку в бок. Смешливо так фыркнула и посмотрела на меня искоса. Не помню, что именно она мне ответила, но что-то вроде: «А вдруг вы совсем не в моем вкусе?»

Тогда я пригнулся к барной стойке и сказал:

– Меня зовут Билли Данн. Я – солист группы The Dunne Brothers. И если вы дадите мне свой номерочек, я напишу о вас песню.

Это возымело действие. Не всякую, скажем, женщину проймешь подобным, но на хороших действует однозначно.

Камилла: Вернувшись домой, я сказала маме, что познакомилась кое с кем. И она спросила:

– Он приличный молодой человек?

А я ответила:

– Вот уж этого пока не знаю.

[Усмехается. ] Приличия как-то никогда для меня не были особо важны.

Летом и осенью 1969 года The Dunne Brothers стали получать больше приглашений на выступления в Питтсбурге и окрестных городках.

Грэм: Когда Камилла начала появляться в нашей компании, я, признаюсь, не думал, что она продержится с Биллом намного дольше остальных. Хотя я с самого начала должен был просечь, что она совсем не такая, как другие. В том смысле, что, когда мы встретились с ней в первый раз, она пришла на наш концерт в футболке с Томми Джеймсом. То есть знала толк в хорошей музыке.

Уоррен: Остальные наши ребята, чел, уже вовсю гуляли по девкам. А Билли вдруг начал выпадать из обоймы. Мы все были с девчонками – а он тихо сидел в сторонке, раскуривая косячок и попивая пиво, дабы хоть чем-то себя занять.

Как-то раз я вышел из дамской уборной, застегивая на штанах молнию, а Билли сидел в холле на диване, смотря по телику «Шоу Дика Каветта». Я сказал ему:

– Чувак, пора бы тебе сменить уже эту девушку.

То есть Камилла всем нам, конечно, нравилась. Она была очень привлекательной и умела говорить все без выкрутасов, прямо в лицо, что мне обычно по душе. Но, видишь ли… Ладно, проехали.

Билли: Прежде я не раз влюблялся чуть не до безумия, называя это любовью. Но когда я встретил Камиллу, это было нечто совершенно иное. Знаешь, она… наполнила для меня мир смыслом. Она даже заставила меня чуть больше полюбить самого себя.

Она частенько приходила на наши репетиции, слушала мои новые вещи – и высказывала порой очень дельные замечания. И в ней присутствовало какое-то удивительное спокойствие, как ни у кого другого. У меня было такое чувство, что пока я с ней рядом, то все у меня будет замечательно. Я словно держал путь на Полярную звезду. Знаешь, мне кажется, Камилле была свойственна какая-то врожденная самоудовлетворенность, согласие с самой собой. Она не родилась с какими-то саднящими кожу осколками на плечах, как многие из нас. Про себя я обычно говорю, что родился разбитым и разломанным. А вот она явилась на свет цельной. Отсюда и появилось мое стихотворение «Разбитые отроду».

Камилла. Когда Билли пришел знакомиться с моими родителями, я немного нервничала. Ведь у тебя есть только один шанс, чтобы создать первое впечатление. А уж тем более с моими родителями. Я сама выбирала ему одежду для выхода, вплоть до носков. Заставила его надеть единственный имевшийся у него галстук.

Родителям он понравился. Сказали, что он обаятельный. И все же мама очень беспокоилась, что я готова вверить себя какому-то пареньку из музыкального ансамбля.

Билли: Пит был, похоже, единственным, кто понимал, зачем мне нужна постоянная девушка.

Чак однажды, когда мы распаковывались перед концертом, посоветовал:

– Скажи ей просто, что ты не однолюб. Девчонки обычно это понимают.

[Смеется. ] С Камиллой такое бы не прокатило!

Уоррен: Чак был реально классным парнем. Умел резать правду-матку от души. С виду вроде бы ничего такого примечательного в нем не было, никаких интересных мыслей в себе не носил. Однако он умел внезапно удивить. Именно он открыл для меня Status Quo. До сих пор их все время слушаю.

1 декабря 1969 года Служба воинского учета США провела жеребьевку по дате рождения, чтобы определить порядок призыва на 1970 год. Билли и Грэм Данны, родившиеся в декабре, получили несказанно большие порядковые числа. Уоррен вообще успел выйти из призывного возраста. Пит Лавинг оказался где-то в середине. А вот Чаку Уильямсу, родившемуся в апреле 1949-го, присвоен был тогда номер 2.

Грэм: Чака призвали в армию. Помню, как мы сидели у Чака на кухне, и он сказал нам, что поедет во Вьетнам. Мы с Билли все пытались придумать, как бы его от этого отмазать. А Чак говорил, что он не трус. Последний раз, когда я его видел, мы играли в баре возле универа Дюкейн. И я сказал ему:

– Как отслужишь, сразу возвращайся в группу.

Уоррен: Какое-то время Билли исполнял партии Чака, но потом мы прослышали, что младший брат Пита, Эдди Лавинг, уже неплохо играет на гитаре. И мы пригласили его на прослушивание.

Билли: Чака никто не мог заменить. Но в то время нас все чаще приглашали выступать, а мне не хотелось постоянно играть на ритм-гитаре. Поэтому мы пригласили Эдди. Решили, что он на какое-то время поможет заткнуть брешь.

Эдди Лавинг (ритм-гитарист группы The Six): Я в принципе неплохо со всеми сыгрался, но знаете, скажу я, Билли с Грэмом хотели лишь, чтобы я просто тупо вписывался в ту форму, которую они для меня заготовили. Мол, играй то, делай это.

Грэм: А спустя три-четыре месяца от одного из давних соседей Чака пришла весть.

Билли: Чак погиб в Камбодже. Не пробыл там, кажется, и полугода.

Так вот сидишь иногда и думаешь: а почему это случилось не с тобой? Что в тебе такого особенного, что ты можешь оставаться в безопасности? Все же в мире много малопонятного, лишенного смысла.

В конце 1970 года The Dunne Brothers выступали с концертом в баре «Pint» в Балтиморе, где присутствовал Рик Марс, солист The Winters. Впечатленный их ярким, необузданным звучанием и попросту симпатизируя Билли, он пригласил парней сыграть на разогреве перед его группой в нескольких концертах гастрольного тура в северо-восточных штатах.

Так The Dunne Brothers примкнули к The Winters, быстро оказавшись под влиянием их игры, а также весьма заинтересовавшись клавишницей этой группы Карен Карен.

Карен Карен (клавишница группы The Six): Когда я впервые встретилась с The Dunne Brothers, Грэм спросил:

– Тебя как зовут?

– Карен, – ответила я.

– А фамилия-то?

Но мне показалось, он спросил опять про мое имя, как будто не совсем расслышав. И я ответила:

– Карен.

Тогда он рассмеялся и сказал:

– Карен Карен?

И с тех пор все меня так и звали: «Карен Карен». Полностью меня зовут Карен Сирко – так указывалось на пластинках. Но «Карен Карен» ко мне прилипло накрепко.

Билли: Ко всему тому, что делали на сцене The Winters, Карен добавляла этакий дополнительный слой, как бы придавала их игре насыщенности, большей сочности. И я начал подумывать, а не надо ли и нам чего-нибудь такого же.

Грэм: Мы с Билли начали даже задумываться… что, может, нам нужно не что-то типа того, а что нам нужна сама Карен.

Карен: Я ушла из The Winters, потому что меня уже по горло достало то, что все до единого в группе подумывают со мною переспать. Я-то хотела лишь оставаться музыкантом!

А еще мне понравилась Камилла. Она временами тусила с нами после концертов, когда приезжала повидаться с Билли. Понимаю, почему он хотел, чтобы она была с ним рядом, и почему постоянно созванивался с ней по телефону. От нее исходила какая-то очень хорошая энергия.

Камилла: Когда они отправились в тур с The Winters, я приезжала к каждому их концерту в выходные и тусовалась с ребятами за кулисами. Проведя четыре часа в машине, я добиралась наконец к нужному месту (причем обычно в этих заведениях все кругом было облеплено жвачкой, так что обувь прилипала к полу), называла на входе свое имя, меня провожали в закулисье – и я разом становилась частью всего происходящего.

Стоило мне войти – и тут же Грэм, Эдди и все остальные громко восклицали: «О, Камилла!», – и Билли немедленно устремлялся ко мне, приобнимал. А когда к ним добавилась и Карен… это лишний раз укрепило мой настрой. Вроде как: «Да, мое место здесь».

Грэм: Карен Карен стала для нашей группы просто изумительным пополнением. Все сразу зазвучало как-то лучше. К тому же она была красавицей! В смысле, в дополнение к своему таланту. Мне всегда казалось, что она немного похожа на актрису Эли Макгроу.

Карен: Когда я говорила, что ребята из The Dunne Brothers не пытались узнать меня поближе, это совсем не относилось к Грэму Данну. Впрочем, я понимала, что нравлюсь ему в равной степени и из-за моей внешности, и из-за таланта, так что его внимание меня не сильно напрягало. На самом деле это было даже очень мило. К тому же Грэм был очень сексапильным парнем, особенно тогда, в семидесятых.

Мне вообще всегда было непонятно, почему все говорили: «Билли – секс-символ поколения». Ну да, у него были темные волосы, темные глаза и высокие скулы. Но мужчины в моем лично вкусе – не такие красавчики. Мне нравится, когда они выглядят немножко брутально, но в душе очень добрые и нежные. Грэм как раз таким и был. С широкими плечами, волосатой грудью, с взлохмаченными каштановыми волосами. Он был симпатичным – и в то же время внешне грубоватым.

Хотя не могу не признать: Билли знал толк в том, как надо носить джинсы.

Билли: Карен оказалась просто классным музыкантом. И этим все сказано. Я всегда говорю, что мне неважно, кто ты – мужчина или женщина, белый или черный, гей или гетеросексуал, или хоть кто угодно. Если ты хорошо играешь – значит, играешь хорошо. Музыка в этом смысле отлично всех уравнивает.

Карен: Мужчины часто думают, будто заслуживают почетной таблички за то, что обращаются с женщинами как с людьми.

Уоррен: Примерно в ту пору Билли начал попивать немножко больше меры. Гудел вроде бы со всеми на равных – но когда все расходились кто куда с девчонками, которых только что подцепили, Билли оставался пить дальше. Хотя по утрам он всегда выглядел как огурчик, а мы все были как очумелые. За исключением разве что Пита. В Бостоне он встретил свою любовь, Дженни, и теперь постоянно переговаривался с ней по телефону.

Грэм: Чем бы Билли ни занимался, он все в своей жизни делает на пределе возможного. Крепко любит, крепко пьет. Даже то, как он тратит деньги – они будто дыру у него в кармане прожигают! И это было, кстати, одной из причин того, почему в отношении Камиллы я посоветовал ему все же не торопиться.

Билли: Камилла иногда куда-то выбиралась вместе с нами, но большей частью ждала меня дома. Она по-прежнему жила с родителями, и я каждый вечер непременно звонил ей с дороги.

Камилла: Когда у него не оказывалось десятицентовика, чтобы позвонить, то он звонил за счет абонента, а когда я брала трубку, быстрым речитативом говорил: «Билли Данн любит Камиллу Мартинес!» – после чего сразу сбрасывал звонок, пока не включился счетчик. [Смеется. ] Мама всякий раз недоуменно закатывала глаза, а мне это казалось очень трогательным.

Карен: Спустя несколько недель после того, как я влилась в их группу, я решительно заявила ребятам:

– Нам нужно новое название.

The Dunne Brothers уже никак нам не подходило.

Эдди: Я давно уже говорил, что нужно новое название.

Билли: С этим названием нас узнавали, у нас было много поклонников. И мне совершенно не хотелось его менять.

Уоррен: Нам никак было не решить, как себя назвать. Кто-то даже, кажется, предложил The Dipsticks. А мне, например, хотелось называться Shaggin’[13].

Эдди: Наконец Пит сказал:

– Шестерым очень трудно сойтись на чем-то одном.

И тут меня осенило:

– А как вам насчет «шестеро» – The Six?

Карен: Мне позвонил один концертный менеджер из Филадельфии, откуда я родом. Сказал, что The Winters отказались участвовать в местном фестивале. И поинтересовался, не хотим ли мы без них сыграть там.

– Еще как хотим! – ответила я. – Только вот называемся мы теперь не The Dunne Brothers.

– И как вас указать на флайере? – уточнил он.

– Пока точно не знаю, но мы вшестером однозначно к вам закатимся.

И мне очень понравилось, как это прозвучало: «вшестером» – The Six.

Уоррен: Прелесть такого названия отчасти заключалась в том, что оно звучало почти как The Sex. Но не припомню, чтобы кто-то из нас когда-то заикался на эту тему. Это было настолько очевидно, что не было надобности как-то заострять на ней внимание.

Карен: Мне и в голову не приходило, что это может звучать как что-то еще.

Билли: The Sex? Да ну! Не, ничего подобного там не звучало.

Грэм: На слух оно воспринималось как seх. По большей части – да.

Билли: В Филадельфии мы тогда впервые выступили как The Six – и сразу же получили предложение дать в городе еще один концерт. А еще один – в Гаррисберге, другой – в Аллентауне. А еще нас пригласили играть в новогоднюю ночь в одном знакомом баре в Хартфорде.

Зарабатывали мы тогда не слишком много. Но я готов был потратить последний доллар, чтобы, пока я дома, сводить куда-нибудь Камиллу. Мы частенько ходили в пиццерию в нескольких кварталах от дома ее предков, а иногда я занимал денег у Грэма или Уоррена, чтобы пригласить ее в местечко получше. Она всякий раз говорила, чтобы я заканчивал с этой ерундой.

– Если бы мне хотелось быть рядом с богачом, я бы не дала свой номер телефона какому-то певцу на свадьбе.

Камилла: Билли обладал удивительной харизмой. И я купилась на это. Я всегда была к такому слаба. Этот его задумчивый, чарующий взгляд, способный растопить душу. Большинство моих подружек выискивали себе парней, что в состоянии преподнести богатое кольцо. А я всегда ждала человека удивительного… способного заворожить.

Грэм: Году в семьдесят первом мы подписались сразу на несколько концертов в Нью-Йорке.

Эдди: Нью-Йорк – это… Это когда начинаешь понимать, что ты что-то все-таки да значишь.

Грэм: Как-то вечером мы играли в баре отеля Bowery, а рядом на улице покуривал сигарету знакомый чувак по имени Род Рейес.

Род Рейес (менеджер группы The Six): Билли Данн был настоящей рок-звездой. Это было сразу по нему видно. Исключительно самоуверенный, он всегда отлично знал, на кого именно в толпе играть, и его песни неизменно заводили аудиторию.

Такая харизматичность – вообще особое качество, присущее лишь исключительным людям. Возьмите, к примеру, девять человек и Мика Джаггера, выставьте их шеренгой – и любой человек, в жизни не слышавший о The Rolling Stones, тут же ткнет пальцем в Мика и скажет: «Вот этот – рок-звезда».

Вот и у Билли такое было. Да и вообще играла группа классно.

Билли: Когда Род подошел к нам после концерта в Wreckage… Это стало для нас поворотным моментом.

Род: Когда я начал работать с их группой, у меня сразу появились кое-какие соображения. Некоторые из них были восприняты хорошо, некоторые… скажем, не очень.

Грэм: Род сказал, что мне следует наполовину урезать свои гитарные соло. Дескать, они интересны лишь тем, кто тащится от самой техники игры на гитаре, а для всех остальных это одна скука.

– Зачем же мне играть для тех, кому плевать на хорошую игру? – не понял я.

– Если хочешь стать мегапопулярным, – сказал Род, – ты должен выкладываться для всех.

Билли: Род мне посоветовал, чтобы я перестал сочинять песни о том, чего я знать не знаю.

– Не надо заново изобретать колесо, – сказал он. – Пиши о своей девушке.

О своей девушке? Легко!

Это был лучший совет во всей моей карьере.

Карен: Мне Род посоветовал носить блузы с глубоким вырезом, а я ему ответила типа: «Ага, мечтай!» На этом все и кончилось.

Эдди: Род начал организовывать для нас концерты по всему Восточному побережью. От Флориды до Канады.

Уоррен: Вот я сейчас скажу тебе, когда для рок-музыканта самая приятная, самая излюбленная пора. Все думают – когда ты уже на самом верху. Ан нет! Вовсе не так. Это когда ты живешь под напряжением и весь кипишь ожиданиями. Классно, когда все видят, что ты куда-то целеустремленно мчишься, что у тебя немерено потенциала и масса перспектив. Потенциал и перспектива – это вообще офигенный драйв!

Грэм: Чем дольше мы мотались по гастролям, тем необузданнее становились. А Билли был не совсем, знаешь… Видишь ли, Билли любил внимание. Особенно со стороны женщин. Впрочем – по крайней мере, на тот момент, – этим все и заканчивалось. Всего лишь вниманием.

Билли: Мне нелегко было держаться равновесия, этакой золотой середины. Любить кого-то, оставшегося далеко дома – и разъезжать по гастролям. Девчонки постоянно пробирались за кулисы, причем познакомиться они желали именно со мной. И я был… я не знал, какими у нас должны быть отношения.

Камилла: Между нами с Билли стали вспыхивать ссоры. Теперь я понимаю, что тогда я добивалась чего-то неосуществимого. Мне хотелось встречаться с рок-звездой – и в то же время я желала, чтобы он в любой момент был для меня в пределах доступа. И ужасно бесилась, когда он не мог делать то, что мне хотелось. Что ж, я была еще молода. Равно как и он.

Порой размолвки заходили так далеко, что мы не разговаривали по несколько дней. А потом кто-нибудь из нас звонил другому, просил прощения – и все между нами возвращалось в прежнее русло. Я любила его и знала, что он тоже меня любит. Хотя это было далеко не просто. Но, как частенько напоминала мне мама: «То, что легко, тебя никогда не привлекало».

Грэм: Как-то вечером мы с Билли были еще у себя дома и грузились в фургончик, собираясь то ли в Кентукки, то ли в Теннесси, то ли еще куда. Камилла пришла нас проводить. И когда Род подъехал к нашему фургону, Билли стал с ней прощаться.

Он отвел волосы с лица Камиллы и приник губами к ее лбу. Помню, он даже и не поцеловал-то ее толком, лишь прижался ко лбу губами. И я тогда подумал про себя: «А я ведь никогда и никем еще так не дорожил».

Билли: Я написал в честь Камиллы свою «Сеньору», и, скажу тебе, публике эта песня очень пришлась по душе. Довольно скоро даже на самых крупных наших концертах народ вставал с мест, принимаясь танцевать и подпевать нам.

Камилла: У меня как-то не хватило духу сказать ему, что формально я все-таки еще «сеньорита». В смысле, не это было главное. К тому же стоило мне один раз ее услышать…

Дай понесу тебя с собою на плечах.

И пусть дорога длинна, а ночь черным-черна,

Мы два отважных путника в неведомых краях —

Я и ты, моя бесценная сеньора.

Мне она понравилась. Я очень полюбила эту песню.

Билли: Мы тогда сделали демозапись «Сеньоры» и «Когда на тебя светит солнце».

Род: Фактически все мои контакты на ту пору были в Лос-Анджелесе. И я сказал группе… Было это, если не ошибаюсь, году в семьдесят втором… Я сказал им:

– Надо нам, ребята, двигать на Запад.

Эдди: Все самое клёвое творилось именно в Калифорнии.

Билли: Я лишь подумал: «Что-то сидит во мне такое, что неудержимо тянет туда».

Уоррен: Я готов был махнуть хоть сразу. Сказал:

– Дык, грузимся тогда в фургон!

Билли: Я пошел к Камилле, в дом ее родителей, сел к ней на край постели.

– Хочешь отправиться с нами?

– А что я там буду делать? – спросила она.

– Не знаю.

– Ты хочешь, чтобы я просто повсюду болталась за тобой?

– Можно и так сказать.

Она выждала мгновение, потом ответила:

– Нет, спасибо.

Тогда я спросил ее, останемся ли мы с ней вместе.

– А ты сюда вернешься? – уточнила она.

И я ответил, что не знаю.

– Тогда нет, – ответила Камилла.

То есть дала мне отставку.

Камилла: Я была очень зла тогда. Оттого, что он уезжает. И вспылила. Я не знала, как реагировать на его слова.

Карен: Камилла позвонила мне перед самым нашим отъездом. Сказала, что она порвала с Билли.

– Мне казалось, ты его любишь, – заметила я.

– Но он даже не попытался меня убедить! – вскричала она.

– Если ты его любишь, надо было сказать ему об этом.

– Это ведь он уезжает! – возразила она. – Это он должен как-то улаживать ситуацию.

Камилла: Любовь и гордость – вещи разные.

Билли: А что я мог поделать? Она не пожелала со мной ехать, а я… я просто не мог остаться.

Грэм: И вот мы сложили вещички, сказали маме «до свиданья». Она тогда уже вышла замуж за почтальона. То есть я знал, что его зовут Дейв, но до самой его смерти так и называл его почтальоном. Он ведь доставлял к ней в офис почту. Что тут скажешь – почтальон.

В общем, оставили мы матушку с ее почтальоном и забрались в фургон.

Карен: Мы давали концерты на всем нашем пути от Пенсильвании до Калифорнии.

Билли: Камилла сделала свой выбор, и с досады я постоянно думал: «Ну и ладно, буду, значит, один. Посмотрим, как ей это понравится».

Грэм: Билли прямо с катушек съехал в той поездке.

Род: Надо сказать, вовсе не женщин я опасался тогда в отношении Билли. Хотя и женщин рядом было предостаточно. Но Билли настолько нажирался в хлам после каждого концерта, что к следующему вечеру я его будил самыми настоящими пощечинами – в такой он бывал отключке.

Камилла: Мне было тошно без него. Я злилась на себя, кусала локти. И так каждый день. По утрам просыпалась в слезах. Мама все говорила, чтобы я поехала за ним. Чтобы вернула наши отношения. Но мне казалось, уже слишком поздно было все исправить. Он двинулся по жизни без меня. Он стремился воплотить свои мечты. Чего, собственно, и следовало ожидать.

Уоррен: Когда мы прибыли в Лос-Анджелес, Род разместил нас в нескольких номерах отеля Hyatt House.

Грег МакГиннесс (бывший консьерж отеля Continental Hyatt House): О чел, я бы мог сказать, что, разумеется, помню, как к нам заселились The Six и как они у нас весело проживали. Но я этого не припомню. Тогда столько всего вокруг происходило, столько разных групп у нас перебывало, что и не уследишь. Помню, позднее я встречался с Билли Данном и Уорреном Родсом, но тот момент – их первый к нам приезд – как-то в памяти не отложился.

Уоррен: Род обзвонил своих людей, и мы стали давать более масштабные концерты.

Эдди: Лос-Анджелес был для нас просто улёт! Куда ни глянешь – везде народ, любивший играть музыку, любивший погудеть-повеселиться. Я даже подумал: «Какого черта мы сюда раньше не приехали?!» Девчонки там были раскрасавицы, бухло – дешевое.

Билли: Мы дали сразу несколько гигов недалеко от Голливуда. В Whisky, в Roxy, в P. J’s. Я как раз написал тогда новую песню «Вдали от тебя» о том, как сильно тоскую по Камилле, как далеко я от нее.

Когда мы попали на бульвар Сансет-Стрип, казалось, будто мы действительно очутились наконец на своем настоящем месте.

Грэм: Все мы стали гораздо лучше одеваться. В Лос-Анджелесе хочешь не хочешь, а приходилось реально подниматься над собой. Я начал там носить рубашки с застегнутыми лишь наполовину пуговицами. Мне казалось, это чертовски сексуально.

Билли: Примерно тогда я не на шутку прикипел к… Как это нынче называют? К «канадскому смокингу»? Я носил джинсы и рубашку из денима буквально каждый божий день.

Карен: Мне казалось, что когда я одета в мини-юбку с сапогами или во что-то в том же духе, то не могу полностью сосредоточиться на игре. То есть мне нравилось, как я в этом выгляжу, но все же чаще всего я носила джинсы с высокой талией и водолазку.

Грэм: Карен в этих своих водолазках была просто безумно сексуальна!

Род: Когда ребята начали притягивать к себе достойное внимание публики, я организовал им концертик в ночном клубе Troubadour в Западном Голливуде.

Грэм: «Вдали от тебя» была песня суперская. И сразу ощущалось, что Билли ее глубоко прочувствовал. Билли вообще никогда не умел прикидываться. Когда он страдал от боли или исполнялся радостью – это невозможно было не понять.

В ночь, когда мы выступали в Troubadour, я посмотрел на Карен – она вся была поглощена игрой. Потом посмотрел на Билли – тот пел, изливая свою душу. И я подумал: «Блин, это наш лучший гиг!»

Род: В какой-то момент в конце зала я увидел Тедди Прайса. Тот стоял и с интересом слушал. Мне еще не довелось с ним познакомиться, но я знал, что он продюсер, сотрудничающий со звукозаписывающей компанией Runner Records. У нас с ним даже было несколько общих друзей. После концерта он подошел поближе, отыскал меня и сказал:

– Мой помощник слышал ваших ребят в P. J.’s. Я обещал сходить послушать.

Билли: Мы спускаемся со сцены, и Род подводит к нам нереально высокого и тучного дядьку в очень приличном костюме и говорит:

– Билли, хочу познакомить тебя с Тедди Прайсом.

И первое, что говорит мне Тедди (а ты, может быть, помнишь, что у него был очень сильный аристократический британский акцент):

– У вас чертовски талантливо выходит писать об этой девушке.

Карен: Тогда Билли вел себя как пес, который находит себе хозяина. Билли так хотелось угодить Прайсу, так хотелось получить контракт на звукозапись. У него едва слюни не капали от этого желания.

Уоррен: Тедди Прайс был страшен на лицо как смертный грех. С такой физиономией, которую лишь родная мама способна любить. [Смеется. ] Я, конечно, сгущаю краски. Но все равно он был ужасен. Но что мне нравилось – что сам он, похоже, вообще не парился этим вопросом.

Карен: Вот оно – счастье родиться мужчиной. Отвратная наружность для тебя – еще не приговор.

Билли: Я пожал Тедди руку, и он поинтересовался, есть ли у меня еще такие же замечательные песни, как те, что он только что слышал.

– Да, сэр, – кивнул я.

– И каким вы видите будущее своей группы через пять лет? Или, скажем, через десять?

– Мы станем лучшей в мире группой, – не раздумывая ответил я.

Уоррен: В ту ночь я впервые оставил свой автограф на титьках. Подходит ко мне одна деваха, расстегивает блузку и говорит такая: «Подпиши!» Ну, я прямо на ней и расписался. Знаешь, скажу я тебе, такое запоминается на всю жизнь.

Уже на следующей неделе Тедди навестил музыкантов на их репетиционной площадке в долине Сан-Фернандо и прослушал семь специально подготовленных для этой встречи песен. Вскоре после этого группу пригласили в офис компании Runner Records, представили главному ее руководителю Ричу Палентино и предложили подписать контракт на запись и распространение композиций. Тедди Прайс лично выступал продюсером их альбома.

Грэм: Где-то около четырех часов дня мы подписали контракт, и как сейчас помню: выходим мы на бульвар Сансет, всей шестеркой, солнце сразу бьет по глазам, и впервые чувствуем, как Лос-Анджелес широко раскрывает для тебя объятия: «Вливайся, детка!»

Несколько лет назад я увидел на одном пацане футболку с надписью: «На мне темные очки, потому что мое будущее слишком ослепляет». И я подумал тогда, что тот мелкий грызёныш, что ее носил, и понятия не имеет, о чем там говорится. Он никогда не стоял на бульваре Сансет – так, чтобы солнце слепило глаза, чтобы рядом с тобой были пять твоих лучших друзей, а в заднем кармане лежал контракт на запись первого альбома.

Билли: Вечером вся наша компания отмечала это знаменательное событие в Rainbow, а я ушел из заведения и дошагал до ближайшего уличного телефона-автомата. Только представь: ты достиг, казалось бы, самой дикой своей мечты – и чувствуешь внутри себя пустоту. Все это ничего для меня не значило, пока я не разделю это с Камиллой. И вот я позвонил ей.

Когда послышались гудки, сердце у меня заколотилось как бешеное. Я пощупал пульс – он бился неимоверно сильно. Но когда Камилла сняла трубку, возникло ощущение, будто я опустился в постель после долгого, трудного дня. Даже просто услышав ее голос, я сразу почувствовал себя намного лучше и спокойнее.

– Я тоскую по тебе, – сказал я. – Мне кажется, я не могу без тебя жить.

– Я тоже по тебе тоскую, – отозвалась она.

– Зачем мы это делаем? Ведь нам с тобою предназначено быть вместе.

– Да, я знаю, – ответила она.

Мы оба помолчали, и я спросил:

– Будь у меня контракт на звукозапись, ты бы вышла за меня замуж?

– Что? – встрепенулась она.

Камилла: Окажись это правдой, я бы ужасно обрадовалась за него. Ведь он столько работал ради этого!

Билли: Я спросил ее снова:

– Если бы у меня был контракт на запись альбома, ты бы вышла за меня замуж?

– Ты подписал контракт?! – вскрикнула она.

Вот именно в тот момент я и осознал до конца, что Камилла – моя вторая половина, моя подруга сердца. Новость о контракте на запись моего альбома взволновала ее куда сильнее, чем нечто другое.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил я.

– Так ты подписал контракт? Да или нет?

– Ты выйдешь за меня? Да или нет?

Долгое мгновение Камилла ничего не отвечала, потом тихо произнесла:

– Да.

И тогда я тоже ей ответил:

– Да.

Тут она от радости завопила, заулюлюкала.

– Езжай ко мне сюда, милая, – сказал я. – Давай поженимся.

Тусовщица

1972–1974

Всерьез нацелившись сделать себе имя далеко за пределами Сансет-Стрип, Дейзи Джонс начала писать собственные песни. Вооруженная лишь бумагой и авторучкой, без какого-либо музыкального образования, Дейзи создала целый сборник песен, который довольно скоро увеличился в объеме и вместе с черновыми набросками насчитывал уже более сотни текстов.

Как-то раз вечером, летом 1972 года, Дейзи отправилась на концерт группы Mi Vida в клубе Ash Grove. Она встречалась тогда с их фронтменом Джимом Блэйдсом. В конце выступления Джим пригласил Дейзи на сцену спеть вместе с группой кавер «Сын проповедника».

Симона: Дейзи на ту пору отрастила длиннющие волосы и избавилась от челки. Притом она постоянно носила в ушах крупные кольца и никогда не надевала туфли. В целом же смотрелась просто потрясающе.

В тот вечер в Ash Grove мы с ней сидели в самом конце зала, и Джим пытался вызвать Дейзи на сцену, а она все отнекивалась. Но поскольку он уговаривал чуть ли не всю ночь, Дейзи наконец все-таки вышла к нему петь.

Дейзи: Ощущение у меня было совершенно нереальное. Все эти люди смотрели на меня во все глаза, ожидая, что вот-вот что-то произойдет.

Симона: Когда она начала петь вместе с Джимом, то казалась поначалу робкой, зажатой, так что я даже удивилась. Но по мере исполнения песни Дейзи все больше и больше втягивалась и где-то на втором припеве наконец раскрепостилась. И вот она засияла улыбкой. Она была счастлива на сцене. И публика просто не могла оторвать от нее глаз. Уже в самом конце композиции Джим перестал петь, предоставив ей возможность заканчивать одной. Дейзи буквально взорвала зал.

Джим Блэйдс (солист группы Mi Vida): Дейзи обладала совершенно невероятным голосом, немного грубоватым, но нисколько не скрипучим. Казалось, будто у нее в горле камни, по которым перекатывается звук. И за счет этого все, что она пела, сразу казалось каким-то более насыщенным, более интересным и, я бы сказал, даже непредсказуемым. Сам я никогда не обладал особым голосом. Если твои песни достаточно хороши, то, чтобы исполнять их, нет надобности иметь какой-то вокальный дар. Но Дейзи – воистину! – обладала им в полной мере.

Она всегда пела как-то из глубины себя, из самого нутра. У людей годы уходят на то, чтобы этому научиться, а Дейзи делала это совершенно естественно, без напряга – сидя рядом с тобой в машине или складывая вещи после стирки. Я постоянно пытался уговорить ее петь вместе со мной, но она все время отказывалась – до того вечера в Ash Grove.

Думаю, мне удалось все же убедить Дейзи петь на публике лишь потому, что ей очень хотелось прославиться в качестве автора. Я сказал ей: «Самое главное, что ты можешь сделать для своих песен – это исполнять их самой». Величайшим ее преимуществом на сцене было то, что люди не могли оторвать от Дейзи взгляд. И я посоветовал ей непременно этим пользоваться.

Дейзи: Мне показалось, Джим на самом деле хочет сказать, что всем совершенно плевать на то, что я там пою, если они смогут на меня пялиться. Джиму всегда удавалось меня взбесить.

Джим: Если не изменяет память, она даже швырнула в меня губной помадой. А потом, подуспокоившись, спросила меня, где бы ей попытаться выйти со своими песнями.

Дейзи: Мне хотелось, чтобы мои песни услышали. И потому я начала понемногу выступать по Лос-Анджелесу. Исполняла то тут, то там пару-тройку собственных песен, кое-что пела вместе с Симоной.

Грег МакГиннесс: С кем только Дейзи тогда не встречалась! Прикинь только, чел, какая драка разыгралась между Тиком Юном и Ларри Хэпменом возле Licorice Pizza, когда Тик аж рассек Ларри бровь. Оба как с цепи сорвались! Я видел это своими глазами. Отправился купить себе диск «Темная сторона Луны»[14]. Когда, бишь, это было? В конце семьдесят второго, кажется? Или в начале семьдесят третьего? Помню, сунулся на улицу – а там Тик сцапал Ларри в «стальной захват». Народ, топтавшийся рядом, сказал, что они дрались из-за Дейзи.

А еще я слышал, что Дик Поллер и Фрэнки Бейтс пытались подбить ее записать с ними песню и что она отказала им обоим.

Дейзи: Внезапно как-то сразу много разных мужичков стали убеждать меня записаться. Причем каждый из них изъявлял желание сделаться моим менеджером. Но я-то уже понимала, что это означает. В Лос-Анджелесе полно подобных деятелей, только и ждущих, когда какая-нибудь наивная девочка поверит в их трепотню.

Хэнк Аллен показался мне наименее вкрадчивым, а еще он был единственным, кого я могла подолгу выносить.

К тому моменту я уже уехала из родительского дома и поселилась в отеле Chateau Marmont. Сняла у них коттеджик позади главного здания. Так вот, Хэнк постоянно отирался у моих дверей, оставляя мне всевозможные послания. Впрочем, он был единственным из всех, кто говорил не только обо мне, но и о моих песнях.

И я наконец сказала ему: «Ну ладно, хочешь быть моим менеджером – будь им».

Симона: Когда мы познакомились с Дейзи, я была пробивнее и круче ее, потому что я старше. Но в начале семидесятых Дейзи меня быстро опередила.

Помню, однажды я была у нее в Marmont и заглянула в стенной шкаф. А там битком набито халстоновских[15] длинных платьев и комбинезонов. Я спрашиваю:

– Когда ты только успела накупить столько?

– А, да мне их просто прислали, – отмахивается она.

– Кто?

– Некто, работающий у Халстона.

И это девица, еще не выпустившая ни единой своей работы! Ни альбома, ни даже сингла. И в то же время она была во всех тогдашних журналах на фото с рок-звездами. И все ее уже любили!

Что греха таить, я тогда тоже прибарахлилась по случаю халстоновскими нарядами.

Дейзи: Я отправилась в Larrabee Sound на запись песни, которую попросил сделать Хэнк. Кажется, это была одна из песен Джексона Брауна. Хэнк желал, чтобы я спела ее каким-то слащавым тоном, а это было совсем не мое. Я спела ее так, как хотелось мне. Немного грубовато, с легким придыханием. Тогда Хэнк сказал:

– А не могли бы мы просто сделать хоть один заход, чтобы ты спела это спокойно и гладко, может, на тональность выше?

– Не-а, – отрезала я и, схватив свою сумочку, ушла.

Симона: Вскоре после этого она подписала контракт с Runner Records.

Дейзи: Меня ничто на самом деле не привлекало, кроме сочинения песен. Петь, конечно, было здорово, но мне не хотелось оставаться куклой, исполняющей кем-то там написанные слова. Мне хотелось петь собственные тексты.

Симона: Дейзи не ценила то, что давалось ей легко, само собою. Ни деньги, ни внешность, ни даже голос. Она хотела, чтобы люди ее услышали.

Дейзи: Я заключила договор с Runner Records. Но текста контракта даже не прочитала.

Мне не хотелось читать контракт и тратить время на то, чтобы узнать, в качестве кого они меня там видят, за что собираются платить и чего от меня ожидают. Мне хотелось лишь писать свои песни и ловить кайф.

Симона: Они назначили Дейзи так называемое стартовое совещание. Я заранее приехала к ней домой, мы вместе подобрали для нее идеальный наряд, прогнали сборник ее песен, чтобы все выглядело в лучшем виде. Когда в то утро Дейзи отправилась в студию, то казалось, она плывет по воздуху.

Однако пару часов спустя она пришла ко мне домой, и я сразу же поняла: у нее что-то не слава богу.

– Что стряслось? – спросила я.

Она лишь мотнула головой и прошла мимо меня на кухню. Там взяла бутылку шампанского, которое мы купили специально, чтобы отметить событие, выбила пробку и отправилась в ванную. Я поспешила за ней. Она уже наполняла ванну. Дейзи стянула с себя одежду и улеглась в воду. Глотнула шампанского прямо из горлышка бутылки.

– Расскажи, что случилось-то, – сказала я.

– Я им не интересна, – отозвалась она.

Как я поняла, на стартовой встрече ей вручили список песен, которые от нее ожидали услышать. Какой-нибудь набор из популярного каталога. Что-нибудь вроде «Улетаю на реактивном самолете» Джона Денвера, которую кто только не пел.

– А с твоими песнями что? – спросила я.

– А мои песни им не понравились.

Дейзи: Они просмотрели весь мой сборник, но не нашли там ничего – вообще ни единой песни, – что, по их мнению, я могла бы записать.

– А как же вот эта? – стала показывать я. – Или эта? Или эта вот песня?

Я сидела за столом для совещаний перед Ричем Палентино и в панике листала свой песенный сборник. Я решила, что они, должно быть, его просто не читали. А они всё твердили, что мои песни еще «сырые» и что я еще, мол, не готова заявить о себе как автор-исполнитель.

Симона: В ванне она надралась в дупель, и все, что мне оставалось, – это позаботиться о том, чтобы, когда она там вырубится, вытащить ее и уложить в постель. Что я, естественно, и сделала.

Дейзи: Наутро я уехала к себе. Попыталась избавиться от своих мыслей и переживаний, плавая в бассейне. Когда это не помогло, выкурила несколько сигарет, потом зашла в дом, втянула одну за другой несколько «дорожек». Затем явился Хэнк и попытался меня успокоить.

– Выпутай меня из этого как-нибудь, – попросила я его.

А он принялся говорить, будто я сама не хочу ниоткуда выпутываться.

– Нет, хочу! – вскричала я.

– Нет, не хочешь!

Я настолько разозлилась, что прыгнула в машину и умчалась так быстро, что Хэнк не смог меня догнать. Я приехала к Runner Records. Лишь на парковке до меня дошло, что я по-прежнему в лифчике от купальника и джинсах. Я прошагала прямо в кабинет Рича Палентино и разорвала наш контракт. Рич только рассмеялся и сказал:

– Хэнк мне позвонил и предупредил, что ты можешь такое выкинуть. Солнышко, с контрактами такой номер не проходит.

Симона: Дейзи была как Кэрол Кинг, как Лаура Ниро. Она могла бы быть даже как Джони Митчелл. А они хотели, чтобы она стала как Оливия Ньютон-Джон.

Дейзи: Я вернулась к себе в Marmont. Я вовсю ревела, тушь текла по всему лицу. Хэнк ждал меня, сидя на крыльце дома.

– Не хочешь это дело просто переспать? – посоветовал он.

– Я не смогу спать. Я приняла слишком много кокаина и еще много дексиса.

Тогда он сказал, что у него для меня кое-что есть. Я решила, он хочет всучить мне какой-нибудь транквилизатор – типа, лучше что-то, чем ничего. Но он дал мне секонал. Я отключилась в мгновение ока, а когда проснулась, то почувствовала себя намного лучше. Ни похмелья, ни каких-либо остаточных ощущений – ничего. Впервые в жизни я спала сном младенца.

Вот с тех самых пор дексис служили мне днем, а «красненькие», то есть секонал, – ночью. И заливалось все это шампанским.

Хорошая жизнь, верно? Вот только ничего хорошего мне такая хорошая жизнь не принесла. Но тут уж я забегаю немного вперед.

Дебют

1973–1975

The Six между тем обосновались в Лос-Анджелесе, в каньоне Топанга, арендовав домик в горах. Они готовились записывать свой первый студийный альбом. А Тедди вместе с командой звукотехников под руководством звукорежиссера Арти Снайдера тем временем обустраивали себе мастерскую в звукозаписывающей студии Sound City Studios в районе Ван Найс, в пригороде Лос-Анджелеса.

Карен: Когда мы только заселились в этот дом, я подумала: «Ну, прямо как на свалке!» Старая, покосившаяся входная дверь со скрипучими петлями, в окнах – потрескавшиеся витражи. Мне там ужасно не понравилось. Но где-то неделю-другую спустя в Лос-Анджелес приехала Камилла. Она прокатилась по длинной подъездной дороге сквозь лес, выбралась из машины, прошла в дом и воскликнула:

– Ого! С ума сойти, как тут здорово!

Ну, а когда она сказала, что дом у нас вообще классный, я и сама стала воспринимать его иначе.

Камилла: Дом окружали густые заросли розмарина, и мне это невероятно понравилось.

Билли: Представляешь, как замечательно получилось, что Камилла снова со мной! Так чудесно было снова сжимать ее в объятиях! Мы собирались пожениться, и я поселился в Лос-Анджелесе и готовился вместе с братом записать студийный альбом. Вся моя жизнь словно озарялась тогда золотым сиянием.

Уоррен: Грэм и Карен выбрали по отдельной комнатке рядом с кухней. Пит с Эдди заняли гараж. Билли с Камиллой пожелали жить в мансарде. Так что мне досталась единственная спальня с уборной.

Грэм: У Уоррена в спальне был туалет. Он всем говорил, что у него своя уборная, но это не так. На самом деле в его комнате стоял толчок. Просто толчок в углу спальни.

Билли: Тедди оказался «совой». Так что мы все вместе с вечера отправлялись в студию и работали там до глубокой ночи, а то порой и до утра.

Когда мы делали запись, весь прочий мир переставал для нас существовать. Представляешь: ты сидишь в темной студии, и в мыслях – одна лишь музыка.

Мы с Тедди вообще… ну, просто по уши ушли в это дело. То меняли темп мелодии, то тональность, то я подыгрывал на каком-нибудь новом инструменте – пытались перепробовать буквально все. В студии я полностью отдавался музыке. Но потом возвращался домой и видел спящую Камиллу посреди помятых простыней. Обычно малость подшофе, я тихонько проскальзывал в постель с нею рядом.

А вот все свои утренние часы я проводил с Камиллой. Знаешь, как многие пары выходят куда-то вместе поужинать – так же мы с Камиллой выбирались завтракать. Самыми излюбленными моими утрами стали те, когда у меня по возвращении из студии даже не возникало желания сомкнуть глаз. Камилла просыпалась, и мы с ней ехали на машине в Малибу и завтракали где-нибудь у шоссе Пасифик-Кост.

Каждое утро она заказывала одно и то же: чай со льдом без сахара и три ломтика лимона.

Камилла: Чай со льдом, три ломтика лимона. Или содовая с двумя ломтиками лайма. Или мартини с двумя оливками и луком. У меня особенный выбор напитков. [Смеется. ] У меня вообще во многом особенный выбор.

Карен: Знаете, многие считают, будто Камилла повсюду следовала за Билли, постоянно заботилась о нем, но это не совсем так. Она была значимой силой, с которой необходимо было считаться. Она умела получить то, что желала. Почти все и всегда. Она умела быть напористой и добиваться своего – хотя при этом ты ни сном ни духом не подозревал, что тебя подавляют. У нее всегда имелось собственное четкое мнение, и она знала, как достичь своей цели.

Помню, было раз такое, что они с Билли спустились утром в гостиную – где-то уже около полудня. Мы все сидели там, как были ночью, в джинсах, и в студию в тот день собирались отправиться намного позже. Камилла предложила:

– Как насчет грандиозного завтрака? С блинами, вафлями, жареным беконом, яичницей – по полной программе?

Но Билли уже прослышал, что мы с Грэмом собирались поехать загрузиться по бургеру, и захотел отправиться вместе с нами.

А потому Камилла сказала:

– Так я вам всем сделаю сейчас по бургеру.

Ну, мы ответили «ладно». И вот она послала Билли в ближайший магазин за мясом для гамбургера и велела ему заодно прикупить и бекон. А еще и яйца на завтра.

А спустя некоторое время разожгла гриль и зашла нам сказать, что мясо, которое привез Билли, на ее взгляд, совсем не «ах», так что она просто поджарит бекон. А пока бекон готовится, может заодно сделать яичницу. А раз уж все равно достала яйца, то приготовит еще и блинчики.

И как-то так оказалось – а было уже полвторого, когда мы все дружно уселись за стол к позднему завтраку, – что ни единого бургера у нас не наблюдалось. Все было, конечно, обалденно вкусно, и никто, кроме меня, даже и не заметил, что именно сделала Камилла.

Вот это качество мне в ней ужасно нравилось! Она вовсе не была тихоней, вечно ждущей чего-то у стеночки. Просто для того, чтобы разглядеть это в ней, требовалось внимание.

Эдди: Все наши почти всегда отсутствовали – по крайней мере, большую часть времени, – и я как-то предложил Камилле, чтобы она немного помогла по дому. Прибраться там, может, – ну, сама понимаешь. Однажды я сказал ей:

– Может, пока нас нет, ты приберешься тут хоть немного?

Камилла: Я ответила:

– Хорошая мысль.

И даже не притронулась к уборке.

Грэм: Времечко было напряженное. Билли все время писал песни. Мы постоянно отрабатывали то один фрагмент, то другой. Только в студию и обратно – даже спали порой прямо там.

И столько раз ночами мы с Карен просиживали там до самого восхода – отрабатывая какой-то рифф или целую тему.

Уоррен: В ту пору я отрастил усы. Прикинь, ведь многие мужчины не могут отрастить себе нормальных усов. Но у меня это получилось. Я отрастил их, когда мы записывали наш первый альбом, – и больше их так и не сбривал.

Хотя нет, однажды было дело, я их сбрил – и чувствовал себя потом точно кот без шкуры, так что быстро отрастил их снова.

Грэм: Запись альбома – а уж тем более дебютного – требует чуть не всего тебя. Билли же вообще зациклился на этом. Думаю, именно поэтому – когда все могли при желании нюхнуть кокса прямо в студии, – именно поэтому он начал делать себе «дорожки» каждый день. Чтобы всегда оставаться в ударе.

Билли: Я преисполнился решимости сделать все, чтобы наш альбом стал величайшим творением всех времен и народов. [Смеется. ] Или скажем так: я тогда был еще не в курсе, что некоторые вещи можно до поры оставить в перспективе.

Эдди: Билли подгреб под себя чуть ли не все, что относилось к записи альбома. И Тедди этому попустительствовал.

Билли не просто сочинял для нас песни – он прописывал партию для каждого. Он всегда во все совал свой нос. Он, видишь ли, смыслил и в гитаре, и в клавишных, знал, чего хочет от ударных. Разве что на Пита он не давил так сильно, ему Билли позволял немного больше свободы. Но всем остальным он постоянно диктовал, что и как играть, и все легко с этим мирились.

Я все поглядывал то на одного, то на другого – может, кто-то хоть что-то на это скажет? Но никто и ничего не говорил. Похоже, я был единственным, кого это напрягало. А когда я пытался дать Билли отпор, то Тедди всякий раз его поддерживал.

Арти Снайдер (звукорежиссер альбомов «Семь… Восемь… Девять» и «Аврора» группы The Six): Тедди считал, что Билли – самый талантливый в группе. Хотя он ни разу мне это открыто не высказывал. Но за долгие годы мы с ним немало времени просидели бок о бок в контрольной комнате. И частенько, когда группа отправлялась домой отдыхать, мы с ним ходили куда-нибудь пропустить по чуть-чуть, съесть по бургеру. Тедди был из тех, кто любил хорошо покушать. «Давай-ка по винцу», – бывало, предлагал я, а Тедди отзывался: «И по мясцу». Это я к тому, что очень хорошо на самом деле его знал.

И он действительно особенно выделял из всей группы Билли. Тедди интересовался его мнением, хотя ни у кого больше ни о чем не спрашивал. И всегда глядел на Билли, когда разговаривал со всей группой.

Не поймите меня неправильно, они все были одаренными ребятами. Как-то раз я, помнится, использовал сыгранный Карен трек как наглядный пример, чтобы показать другому клавишнику, как следует играть. А однажды я слышал, как Тедди говорил другому продюсеру, что Пит с Уорреном в один прекрасный день станут в роке лучшей ритм-секцией. Так что он на них на всех возлагал надежды. Но особенно обращал внимание на Билли.

Как-то ночью, когда мы уже шли к нашим машинам, Тедди мне сказал, что Билли единственный, кто обладает тем, чему совершенно невозможно научить. И мне кажется, это так и есть. Я до сих пор считаю, что это истинная правда.

Грэм: Билли постоянно беспокоился: не попробовать ли записать песню еще раз, не следует ли побольше повозиться с миксом. А Тедди всякий раз говорил нам, что хочет оставить все как можно более «сырым», шероховатым. Тедди массу энергии тратил на то, чтобы пытаться заставить Билли оставаться просто самим собой.

Билли: Тедди мне однажды сказал:

– В твоих песнях звучит чувство. Именно это нам и надо. Это как раз то, что превыше всего.

– И что там слышишь ты? – помнится, спросил я.

Ведь писал-то я о любви. Пел я тогда с этаким легким рыком. Мы играли тяжелый рок на бас-гитарах с настоящими блюзовыми пассажами. Так что я предполагал, что Тедди скажет, ну, что-то вроде «как провожаешь девчонку из бара домой» или «как летишь на скорости в авто с опущенным верхом», или нечто подобное. То есть что-нибудь веселое и одновременно сопряженное с опасностью.

А он сказал мне:

– Это нечто неизъяснимое. Если бы я мог найти ему определение, от него бы не было никакой пользы.

И этот его ответ, знаешь, запал мне в душу.

Карен: Это было просто классно! Записывать альбом в самой настоящей студии! Кругом снуют операторы, техники, что-то где-то поднастраивающие. Народ вокруг свой – кто-то устраивается с ланчем, кто-то готов пойти надыбать тебе косячок. Причем каждый день у нас получался такой длинный ланч, что он плавно перетекал в обед.

Как-то было дело, мы записывались – и тут нам приносят примерно дюжину печенин с шоколадной крошкой, которые якобы передал нам какой-то чувак.

– Да у нас и так полно печенья, – удивилась я.

– Только не такого, – ответил принесший их парнишка.

Печенье оказалось с марихуаной. Даже не представляю, кто его мог нам прислать!

Эдди: Композиция «Еще лишь раз» была создана и записана в один день – как раз тогда, когда некто прислал нам печенье с травой. Вообще, эта песня, написанная в основном Билли, но и с моим участием, была о том, что хочется еще раз переспать с девчонкой, прежде чем отправиться в далекий путь. Но для нас она была про то, как мы слопали всю траву и хотим еще хоть по одной печенюшке.

Уоррен: Я умял три печенины и еще одну припрятал про запас. И когда Билли написал песню о том, что хочет «еще разок», я подумал: «Блин! Он просек, что я одну заныкал!»

Грэм: Да-а, классное было времечко! Вообще, великие были времена.

Билли: У меня тогда было такое чувство… Ну, знаешь, когда сознаешь, что это мгновение жизни запомнится навечно.

Грэм: За вечер до того, как мы закончили писать альбом, я вернулся домой не помню откуда и обнаружил, что Карен неподвижно сидит на перилах террасы и вглядывается в даль каньона. А Уоррен сидит рядом на пластмассовом кресле и вырезает из пластиковой ложки нечто похожее на облезлую рождественскую елку.

И Карен произнесла:

– Как жаль, вода мне там по щиколотку. Так хотелось сходить туда в поход, полазить.

– Вы тут чем, ребята, торкнулись? – спросил я тогда. – А еще есть?

Карен: Это был мескалин.

Уоррен: В тот вечер, когда мы с Грэмом и Карен хорошо намескалинились, я, помнится, сказал себе: даже если альбом наш окажется полным дерьмом, я все равно не пропаду. Я ведь ради куска хлеба смогу вырезать ложки. Естественно, озвучивать я эту мысль не стал. Но в мозгу она у меня засела. Нельзя складывать все яйца в одну корзину.

Грэм: Полностью мы записали все, кажется, в ноябре.

Эдди: Мы закончили где-то в районе марта.

Грэм: Хотя еще, пожалуй, месяц-другой Билли с Тедди миксовали все это в студии.

Я временами к ним заглядывал, слушал, что они там делают. Порой у меня возникали кое-какие соображения, и Билли с Тедди всегда меня выслушивали.

А потом, когда они представили нам окончательный вариант, я был поражен до глубины души.

Эдди: Никого, кроме Билли и Тедди, в студию не допускали. И они работали не один месяц кряду. И вот наконец нам дали прослушать то, что получилось.

Это был просто динамит! Я еще сказал тогда Питу:

– Охренеть, как здорово!

Билли: Свою работу мы представили Ричу Палентино, дав ему прослушать альбом в зале совещаний в офисе Runner Records. Я все постукивал ногой под столом, весь на нервах. Ведь это был наш единственный шанс! Если Ричу не понравится, то, как мне казалось, я просто взорвусь.

Уоррен: Рич нам тогда виделся эдаким стариканом в костюме да при галстуке. Я еще подумал: «И этот корпоративный дятел будет судить о моей игре?» Он выглядел скорее даже как чей-нибудь агент.

Грэм: Я все же заставил себя перестать следить за реакцией Рича, а просто закрыть глаза и слушать. И подумал тогда: «Да быть того не может, чтобы этому чуваку альбом наш не зашел».

Билли: Наконец отзвучали последние ноты «Когда на тебя светит солнце», и я во все глаза уставился на Рича. Грэм и Тедди тоже вперились в него взглядом. Да мы все дружно поедали его глазами. И вот Рич изображает на лице еле заметную улыбку и выдает:

– Ну что, отличный получился альбом.

И когда Рич одобрил – это было нечто! С меня словно скатилась последняя частичка, притягивавшая к земле, как будто кто-то дернул вытяжной трос парашюта, и я воспарил в небо.

Ник Харрис (музыкальный критик): Их дебют стал вполне достойным выходом на рок-сцену. Это был довольно благонравный, скромный и экономичный, без каких-либо особых излишеств, сборник композиций в стиле блюз-рок от группы, которая умела создавать добротные песни о любви и чуть ли не до совершенства отточила искусство подтекста. Немного позаимствовавшие от фольклора, мгновенно цепляющиеся в памяти, полные самоуверенности и ухарства композиции с яркими гитарными риффами, с замечательными ударными – и этим потрясающим бархатным рыком Билли Данна.

Это стало весьма многообещающим началом.

* * *

После того как были отсняты фотографии для обложки диска, устроены разные, принятые в музыкальной индустрии, мероприятия, после интервью для журнала Creem и хороших первых отзывов на альбом, Runner Records и Род Рейес начали планировать гастрольный тур группы по тридцати городам Штатов.

Билли: Все это закрутилось слишком быстро, и я… Представляешь, ты долго оставался никому не известным аутсайдером – и вдруг однажды перестал им быть. И когда ты начинаешь проникаться настоящим успехом, когда начинаешь жить на широкую ногу и все такое прочее – то должен остановиться и подумать: а действительно ли я заслуживаю всего этого?

И любой человек, если он не полный кретин, конечно же, ответит на это «нет». Потому что, естественно, ты не заслуживаешь! В то время как ребята, с которыми ты бок о бок вырос, работают на трех работах. Или пропадают безвозвратно за океаном – как мы потеряли Чака. Разумеется, ты ничего такого не заслуживаешь! Ты должен научиться примирять в себе эти две вещи: иметь что-то и понимать, что не заслужил этого. Или же просто жить, как жил я, напрочь отказываясь думать на эту тему.

Вот почему мне так не терпелось поскорее отправиться в гастроли, начать наш долгий тур. Потому что в дороге ты можешь на некоторое время оторваться от реальной жизни. Это почти как нажать для себя кнопку «пауза».

Эдди: Мы отправлялись в грандиозное турне. Ну, понимаете, что я имею в виду? Когда у нас был собственный большой автобус, когда у нас брали интервью в самых что ни на есть крутых местах. Это было здорово! Просто очумело!

Билли: Уже ночью, перед тем как нам предстояло утром погрузиться в автобус, мы с Камиллой лежали в постели, тесно сплетясь телами среди простыней. Она тогда отрастила волосы еще длиннее. Господи, я мог прямо зарыться в ее чудных волосах!

Ее волосы и руки всегда отдавали каким-то напоминающим запах земли травяным духом. Камилла частенько срывала веточки розмарина, растирала их в руках и потом ладонями проводила по волосам. Всякий раз, как я чую запах розмарина – даже сейчас! – я мгновенно переношусь туда, где я, еще молодой и глупый, живу в старом домике в каньоне вместе со своей группой и любимой девушкой.

И вот в ту ночь накануне нашего отъезда я лежал, вдыхая запах розмарина от волос Камиллы. И как раз перед моим утренним отправлением в турне она и сообщила мне об этом.

Камилла: Срок у меня был семь недель.

Карен: Камилла хотела детей. Я-то всегда считала, что дети – совершенно не мое. Мне кажется, такое сам в себе изначально ощущаешь. Либо это есть в твоем сердце – либо нет.

Невозможно навязать своему сердцу то, чего там нет.

И невозможно вырвать из сердца, если оно там есть.

Вот у Камиллы в сердце это было.

Билли: Поначалу я был просто счастлив. Мне так кажется… Или… [Долгая пауза. ] Я изо всех сил старался почувствовать себя счастливым. Думаю, я просто понимал… Я действительно был счастлив… Просто, боюсь, это единственное, что я тогда способен был понимать.

Я начал лихорадочно думать, что могу сделать. Решил, что нам необходимо немедленно пожениться. Мы вообще-то планировали сыграть свадьбу после тура, но теперь я решил, что это надо устроить немедленно. Не знаю, почему для меня это так было важно… но… [Долгая пауза. ] Когда я узнал, что Камилла беременна, я исполнился уверенности в том, что мы должны сделать все, чтобы стать нормальной семьей.

Камилла: У Карен среди знакомых был настоящий священник. От подруги она узнала номер его телефона, и мы ему прямо поздней ночью и позвонили. И он сразу же к нам приехал.

Эдди: В четыре утра.

Камилла: Карен наскоро украсила тогда крыльцо.

Карен: Я развесила по деревьям полоски алюминиевой фольги. [Смеется. ] Сейчас, в контексте всеобщей борьбы за окружающую среду, меня бы за это не сильно похвалили. Хотя в свою защиту могу сказать, что смотрелись они очень симпатично. Они раскачивались на ветру и посверкивали бликами в свете луны.

Грэм: У Уоррена при барабанной установке имелась рождественская гирлянда, потому что ему очень нравилось подсвечивать ею свои томы[16]. Я спросил, можно ли ее взять, а он понес какую-то пургу насчет того, что он уже все как следует упаковал. И я сказал ему:

– Уоррен, давай сюда гирлянду, пока я не рассказал всем, какой ты жадюга.

Уоррен: Меня-то каким боком колыхало, что Билли с Камиллой решили вдруг посередь ночи пожениться?!

Карен: Когда мы с Грэмом все украсили, получилось просто изумительно. Прямо как специально подготовленное для свадьбы местечко – как будто у нас была целая вечность, чтобы все спланировать.

Билли: Пока Камилла одевалась, я пошел в ванную и уставился на себя в зеркало. Я то и дело повторял себе, что у меня все получится. «Я справлюсь. Я справлюсь», – внушал я своему отражению. Наконец я вышел во внутренний дворик, и тут же туда спустилась Камилла в белой футболке и джинсах.

Карен: На ней была желтая вязанная крючком кофточка. Камилла в ней была такая красивая!

Камилла: Я нисколечко не волновалась тогда.

Эдди: У меня в «Полароиде» еще оставался один кадр, и я их сфотографировал. Так случилось, что я «отрезал» головы, а потому на фото видны были ноги Камиллы и ее длинные, ниже пояса, волосы. Ну, и немного виднелся Билли. На снимке они держались за руки, повернувшись друг к другу. Я так расстроился, что не сумел сфоткать их лица! Но я тогда тоже был в изрядном шоке.

Грэм: Камилла произнесла речь насчет того, что будет любить Билли, чем бы он там ни занимался, что-то насчет того, что они вдвоем, плюс их дитя, будут всегда одной командой. Говорила так, словно речь шла о настоящей спортивной команде. Я взглянул на остальных – и увидел, что Пит плачет. Он, естественно, пытался это скрыть, но все равно было заметно. Кажется, я даже посмотрел на него выразительно, типа: «Ты серьезно?!» А он только пожал плечами.

Уоррен: Пит всю эту, с позволения сказать, церемонию проплакал. [Усмехается. ] Я чуть живот не надорвал с этого парня!

Билли: Камилла сказала – я как сейчас помню ее слова, – так вот, она сказала: «Мы с тобой на веки вечные одна команда. И я всегда буду болеть за нас». Но в голове у меня постоянно слышался этакий гнусный предательский голосок, говорящий, что я не способен стать чьим-то отцом. И мне никак не получалось его заглушить. Он просто… без конца реверберировал у меня в мозгу: «Все равно ты облажаешься. Облажаешься…»

Грэм: Понимаешь, если ты вырос без отца, то даже примерно не представляешь, что в такой ситуации должен делать, и спросить не у кого.

Я понял это уже намного позже, когда у меня самого появились дети. Как будто ты первым идешь в цепочке и, крепко держа мачете, прорубаешь перед собой тропу. Для нас ведь «папа» было лишь пустым звуком. Причем он ассоциировался у нас с такими словами, как «проходимец», «алкоголик», «говнюк». А теперь это понятие относилось и к Билли. И ему еще только предстояло найти способ применить его к себе. Когда мне понадобилось через это пройти, то передо мной, по крайней мере, имелся пример Билли. А вот перед Билли тогда не было вообще никого.

Билли: Внутренний голос мне все твердил: «Если у тебя самого не было отца, то как ты собираешься им быть?»

Так вот, тот голос… [Долгая пауза. ] В общем, с него и началась очень тяжелая пора моей жизни. Когда я не был самим собой… Хотя, конечно же, это на самом деле не так. Мне не нравится обозначать это таким образом – ведь невозможно не быть самим собой. Ты – это всегда ты. Ты всегда остаешься собой. Просто иногда бывает так, что тот, кем ты становишься… прямо скажем, дерьмовый человек.

Карен: Они поцеловали друг друга, и я заметила, что Камилла прослезилась. Билли поднял ее на руки, взбежал с нею по лестнице, и мы все рассмеялись. Потом я расплатилась со священником, потому как Билли с Камиллой об этом напрочь позабыли.

Билли: Помню, как сразу после нашего бракосочетания я лежал все в той же постели рядом с Камиллой, и мне не терпелось скорее уехать. Я не мог дождаться того момента, когда пора будет сесть в автобус, потому что я просто… не мог посмотреть ей в глаза. Я знал: стоит ей хорошенько вглядеться в мое лицо, и она сразу поймет, что происходит у меня в голове.

Мне вообще никогда не удавалось ей лгать. Не знаю даже, хорошо это или плохо. Обычно считается, что лгать – это плохо, но… признаться, не уверен. Ложь порой способна защитить.

И вот я пролежал в постели, пока не взошло солнце. Потом услышал, как подъехал автобус, вскочил с кровати и поцеловал ее на прощанье.

Камилла: Мне не хотелось, чтобы он уезжал. Но в то же время я ни за что не позволила бы ему остаться.

Грэм: Когда я утром встал, Билли уже маячил возле автобуса, разговаривая с Родом.

Билли: Мы все быстро погрузились, водитель повел автобус по подъездной дороге прочь. И тут Камилла выскочила на крыльцо в одной ночной рубашке. Выбежала помахать нам на прощание. Я тоже помахал ей в ответ, но… мне было тяжело на нее глядеть.

Грэм: Трудно было понять, что с ним происходило в то утро.

Билли: Вечером мы приехали в Санта-Розу и сразу начали готовиться к концерту в гостинице The Beginning. Но я был совершенно не в себе.

Эдди: Первый концерт нашего тура прошел не лучшим образом. И все бы, знаешь, не было так плохо, если бы мы хотя бы просто играли синхронно, как полагается. К тому же Билли вдруг переделал два куплета в «Рожденных разбитыми». А потом еще и Грэм опоздал со своим проигрышем.

Карен: Я не слишком из-за этого переживала. А вот Билли с Грэмом ужасно расстроились из-за того, как все прошло.

Билли: Потом мы отправились в отель. В номер сразу стали просачиваться девицы. Там для нас бар загрузили под завязку. И я выпил намного больше, чем следовало бы. В одной руке у меня был высокий коктейльный стакан, в другой – бутылка текилы. И я то и дело наливал себе новый стакан. Один за другим.

Помню, как Грэм сказал мне, что пора притормозить. Но во мне слишком много чего бушевало тогда. Я собирался стать отцом и уже сделался мужем, и Камилла осталась в Лос-Анджелесе, и мы только что дали ужаснейший концерт. К тому же наш альбом только успел выйти, и мы еще не знали, как его примут.

Текила все это во мне малость пригасила. Так что, когда Грэм посоветовал остановиться, я и не думал его слушать. А потом кто-то еще принес метаквалон, и я закинулся несколькими «колесами».

Уоррен: У нас там в мотеле были смежные комнаты, и вот я пристроился в уголке одной из комнат с девчонкой. Клевая была штучка – у нее вместо юбки был намотан шарф. И тут вдруг она как подскочит – мол, где моя сестра? Я даже не знал, что она там с сестрой.

– Наверно, с Билли, – отозвался кто-то.

Билли: Где-то около трех-четырех часов утра я полностью вырубился. А когда пришел в себя, то оказался в ванной отеля… причем не один. [Долгая пауза. ] Там была… молоденькая блондинка, лежавшая прямо на мне… Мне очень неловко тебе это рассказывать, но это правда.

Как только я поднялся, меня жестоко вырвало.

Грэм: Поднявшись утром, я увидел, что Билли толчется на парковке, раскуривая сигарету. Он бродил туда-сюда, что-то бормоча себе под нос, и выглядел порядком обозленным. Я вышел к нему, и Билли сказал мне:

– Я облажался. Я просто все испортил.

Я уже знал, что произошло. Я, конечно же, пытался его остановить – но разве его остановишь!

– Просто больше так не делай, чел. Только и всего, – посоветовал я. – Просто не надо больше так делать.

– Ну да, – кивнул он.

Билли: Я позвонил Камилле – просто чтобы услышать ее голос. Понятно, я ни за что бы не смог рассказать ей о том, что сделал. Но себе я твердо сказал, что больше никогда подобного не натворю, и это мне казалось самым важным.

Камилла: Ты спрашиваешь меня, понимала ли я, что он будет мне неверен, – как будто такое можно знать наверняка. Как будто это так же однозначно, как черное и белое. Но это совсем не так. Сперва ты подозреваешь это, потом подозрения рассеиваются. А потом снова начинаешь подозревать. И говоришь уже себе, что просто сходишь с ума. А потом спрашиваешь сама себя: неужто эта супружеская верность и есть то, что для тебя ценнее всего?

Дай-ка объясню это иначе: я повидала множество браков, в которых каждый из супругов сохранял верность другому – но ни один не был счастлив.

Билли: В конце разговора Камилла сказала, что ей надо идти. И я ответил:

– Ладно, хорошо.

И, помнится, она сказала:

– Счастливо, милый. Мы тебя любим.

– Мы? – не понял я.

– Я и наше дитя.

Это было для меня просто… Кажется, я повесил трубку, даже толком не попрощавшись.

Карен: Я подружилась с Камиллой. И готова была убить Билли из-за того, что он ставил меня в такое положение: говорить Камилле правду о том, что он без нее творит, или лгать ей.

Билли: Постоянная выпивка, раскованные тусовки, секс с кем попало – все это одного поля ягоды.

Есть границы, которые никак не следует пересекать. Но вот однажды их пересекаешь. И внезапно тебе открывается крайне опасная информация: оказывается, ты можешь нарушить правила – и мир при этом ничуть не рухнет.

Вот была перед тобой изначально толстая, жирная, черная запретная линия – и ты сделал ее чуточку бледнее. И теперь всякий раз, когда ты пересекаешь ее снова, она становится все бледнее и бледнее, пока однажды не оглядишься вокруг себя и не скажешь: а ведь здесь, поди, была какая-то черта?

Грэм: Это уже вошло в привычный ритм: приезд в новый город, саундчек, концерт, пирушка, автобус. И чем лучше мы выступали, тем круче праздновали. Отели, девочки, выпивка. И так снова, и снова, и снова – по кругу. Отели, девочки, выпивка. Все мы так жили на гастролях. Но в особенности Билли.

Уоррен: Мы придумали тогда такое правило: у каждого из нас было по пять спичек. Так мы приглашали кого-то к себе на вечеринку после концерта. Если у кого-то была спичка, его впускали. Мы вольны были дать их кому угодно, любой девушке в толпе, что нам понравится. Хотя, разумеется, старались держаться подальше от психичек и разных извращенцев.

Род: С вашего позволения, я объясню, что означает быть менеджером рок-группы. Мы разъезжали повсюду, по всем городам, долам и весям – включая и техников, и роуди, и разный персонал, и черта в ступе. И никому – ни единому человеку из всей группы – не приходило даже в голову задаться вопросом: а как это мы всегда при полных баках?

В конце семьдесят третьего случился топливный кризис, и повсюду не хватало бензина. Мы вдвоем с тур-менеджером обихаживали работников автозаправок так, будто от этого зависела вся наша жизнь. Я даже подменял, бывало, номерные знаки.

И никто из группы ничего не замечал, потому что все напропалую трахались, бухали и хронически были под кайфом.

Карен: Билли в том туре превратился в совершенно неузнаваемую для меня личность. Он постоянно вырубался в автобусе с какой-нибудь девахой в обнимку, возил с нами девиц из одного города в другой.

Эдди: Взять хотя бы то, что у него был свой парень из роуди, который в любое время ночи доставлял ему текилу и «колеса».

Карен: Альбом приняли очень хорошо, и наши гастроли становились все более популярными. Как-то я обмолвилась об этом Камилле, и она спросила:

– Как думаешь, Карен, может, мне стоит к вам присоединиться?

Я не смогла быстро подобрать нужные слова, а потому сказала:

– Нет, оставайся лучше дома.

Уоррен: Сейчас вкратце опишу, как выглядел наш первый гастрольный тур: я ходил по девочкам, Грэм накуривался, Эдди вечно надирался в стельку, Пит постоянно трындел по телефону со своей девушкой, Карен злилась, поскольку ее уже все достало. Ну, а Билли все эти пять пунктов исполнял одновременно.

Эдди: После выступления в Ottawa я сидел за кулисами, распивал пиво с ребятами из The Midnight Dawn, Грэмом и Карен. А Пит ждал свою девушку, которая как раз должна была приехать к нам из Бостона. Прежде я никогда ее не видел. А все потому, что Пит был всегда очень скрытным. Представляешь, он даже не познакомил родителей со своей девушкой из старшей школы! Так что мне, естественно, не терпелось поскорее увидеть эту Дженни, посмотреть, из-за чего он так, собственно, колготится-то.

И тут входит она. Высоченная блондинка с длинными волосами, в коротеньком таком платье и на офигенных каблуках. Ноги от ушей. И я подумал: «Да уж, неудивительно, что Пит на ней так сбрендил».

И тут прямо за ее спиной я вижу Камиллу.

Камилла: Мне хотелось сделать ему сюрприз. Я стосковалась по нему. Мне наскучило быть одной. И я уже… меня стало охватывать беспокойство. В смысле, я была замужем, на седьмом месяце беременности – и притом бо́льшую часть времени я проводила одна в огромном старом доме в каньоне Топанга. Так что у меня образовалось много причин к нему поехать.

Ну да, верно, одной из причин было желание убедиться, что все в порядке. Узнать, как он там. Разумеется, не без этого.

Карен: Я ведь сказала ей не приезжать. Но она меня не послушала. Ей, видишь ли, хотелось преподнести Билли сюрприз!

У Камиллы как раз начал показываться живот. Наверно, был уже шестой месяц, что-то около того. Она надела огромное длинное платье, а волосы стянула на затылке.

Грэм: Я заметил Камиллу. «О нет!» – мелькнуло в голове. А я как раз вышел на улицу вроде как проветриться. Поскольку меня не заметили, то я быстро сделал ноги. Прикинул, что Билли либо в автобусе, либо в отеле. Но поскольку точно знать не мог, решил действовать наугад. И рванул через два квартала к отелю.

Лучше бы я выбрал автобус.

Карен: Билли она нашла в автобусе. С одной стороны, мне очень хотелось ее остановить, но другая часть моей души даже радовалась, что все наконец откроется.

Эдди: Самого меня там не было, но я слышал, она застукала его за… как бы это приличнее сказать… за оральным сексом. Девица из групи делала ему минет.

Билли: Понятное дело, что я играл с огнем. Но все же я был откровенно изумлен, когда спалился.

Помню лицо Камиллы. Не злое, не обиженное – она выглядела скорее шокированной. Камилла словно застыла, никак не реагируя, и во все глаза глядела на меня, а я пытался как-то привести себя в порядок.

Девчонка, с которой я был, мигом сдернула – ей не хотелось оказаться посреди разборок.

Когда дверь автобуса закрылась, я посмотрел на Камиллу и сказал: «Прости». Это было первое, что я сказал. Да и на самом деле единственное. И в тот момент Камилла, похоже, начала понимать, что произошло. Вернее, что происходит.

Камилла: Все, что я говорила, для меня звучало глухо, точно мне заткнули уши.

– Ты что о себе, черт возьми, возомнил, что изменяешь мне? – сказала я ему, насколько помню. – Или ты думаешь, на свете найдется женщина лучше той, что у тебя уже есть?

Уоррен: Я болтал с ребятами из техперсонала на улице и застал самый конец сцены. Что-то я видел через лобовое стекло. И мне показалось, она его ударила. Кажется, у нее была какая-то сумка, и вот ею она ему, похоже, и вметелила. А потом они вышли из автобуса.

Камилла: Я заставила его принять душ, прежде чем мы сможем говорить о чем-то дальше.

Билли: Мне хотелось, чтобы она меня бросила. [Долгая пауза. ] Я много об этом думал, и… К этому я, наверное, и стремился. Надеялся, что она отпустит меня на все четыре стороны.

В тот вечер – после того как я принял душ – мы с Камиллой сидели в моем номере отеля. Я чувствовал, что с каждой минутой все больше трезвею, и мне это совсем не нравилось. Я вытащил, чтобы занюхать, дозу кокса, и, помню, Камилла внимательно посмотрела на меня:

– И чего ты пытаешься добиться?

Причем сказала она это безо всякого возмущения. Она на самом деле меня спрашивала: чего я добиваюсь? И я не знал, что ответить. Я только пожал плечами. И помню, как глупо себя тогда почувствовал, пожимая плечами. Эта женщина носила мое дитя – а я, стоя перед ней, пожимал плечами, точно десятилетний мальчонка.

Некоторое время она пристально глядела на меня, ожидая ответа, но я так ничего и не сказал.

– Если ты думаешь, что я позволю тебе испоганить нам обоим всю жизнь, – произнесла она тогда, – то ты просто сумасшедший.

И вышла из номера.

Грэм: Камилла нашла меня и сообщила, что собирается вернуться домой. Мол, не намерена разбираться во всей этой мерзопакости. И попросила меня присмотреть за Билли до утра. А я и так уже задолбался присматривать за Билли! Но разве ответишь отказом такой женщине, как Камилла, тем более беременной! Поэтому я сказал ей «ладно».

– Когда он проснется, передай ему это письмо, – велела она тогда.

Билли: И вот я просыпаюсь – в животе мутит, голова раскалывается. В глазах такое ощущение, будто сосуды полопались. А надо мною стоит Карен с листком бумаги в руках. И лицо такое злое. Я выхватил листочек, прочитал. Написано было рукой Камиллы. «У тебя есть время до 30 ноября. И после этого ты всю оставшуюся жизнь будешь достойным человеком. Ты меня понял?»

Ребенок должен был появиться на свет 1 декабря.

Камилла: Думаю, я просто отказывалась признавать, что он действительно пал настолько низко, как пытался мне это показать.

Я не хочу сказать, что не верила в реальность того, что он вытворял. О, это было даже очень реально! Более чем реально. И я никогда еще не испытывала такого смятения и страха. Я очень переживала, мучилась от этих мыслей каждый день. И даже не могу сказать, какая часть меня страдала больше. Сердце ныло, в животе будто все переворачивалось, в висках пульсировало, в голове гудело. Да уж, реальнее и не бывает.

Но это все равно не означало, что я должна принять.

Род: Я не знал Камиллу близко, но ее решение несмотря ни на что остаться с Билли не так уж трудно и понять. Она связала с ним свою жизнь, когда он был хорошим, приличным парнем. А когда поняла, что он как личность трещит по швам, то зашла уже слишком далеко.

И если она хотела, чтобы у ее ребенка был отец, ей требовалось во что бы то ни стало исправить Билли. Что тут непонятного?

Билли: Как полный идиот, я сказал себе: «Ладно, оттянусь еще до 30 ноября, а потом возьму и разом выкину все это из своей жизни. Оторвусь на всю катушку – чтоб потом уже больше никогда этим не заниматься».

Порой я удивляюсь, что наркоманы вроде бы не так уж сильно отличаются от других людей. Просто у них гораздо лучше получается лгать самим себе. Лично я был великим мастером себя обманывать.

Карен: Естественно, он не прекратил заниматься всей этой хренью.

Род: Наш гастрольный тур в очередной раз расширился, поскольку мы подвизались играть на разогреве у Рика Ейтса. Для нас это была отличная новость. Это сулило широчайшую аудиторию. Наш альбом получил вполне достойный старт. «Сеньора» поднималась на верхние позиции чартов.

Но Билли точно сорвался с резьбы. После того как Камилла его застукала, он стал гудеть вдвое больше. Кокаин, девочки, постоянные пьянки и все в подобном духе.

Впрочем, если честно, мне казалось, что все это вполне контролируемо. Конечно же, не очень хорошо – но все-таки в рамках допустимого.

И пока он не взялся еще и за сильнодействующие транквилизаторы – бензодиазепины и героин, – я считал, что у Билли наверняка все как-то само собой утрясется.

Грэм: Я прямо не знал, что делать. Не представлял, как ему помочь, и не знал, могу ли я верить его словам. По правде сказать, я чувствовал себя по-дурацки. Я думал про себя: «Ведь я же его брат и должен знать, что ему на самом деле нужно. Я всегда должен различать, под кайфом он или нет, даже когда он врет мне».

Но я ничего не знал точно. И мне было… стыдно оттого, что я не умел вовремя угадывать, что у него на уме.

Эдди: Мы все дружно вели обратный отсчет дням. Ну, понимаешь: шестьдесят дней до того, как Билли «завяжет». Потом сорок дней. Потом двадцать.

Билли: Мы тогда были в Далласе, работали на разогреве у Рика Ейтса. А Рик уже не на шутку употреблял героин. И я подумал: «Ну, хоть раз в жизни-то мне надо попробовать».

Мне казалось вполне логичным, что будет куда проще завязать, если я попробую еще и героин. Причем мне вовсе не хотелось прибегать к игле, я собирался нюхнуть. У меня уже имелся опыт с опиумом. Все мы через это прошли. Короче, когда мы с Риком оказались вместе за кулисами в Texas Hall и он предложил мне нюхнуть дозу… я с готовностью согласился и принял это дело.

Род: Своим людям я всегда твержу: держитесь подальше от бензосов и героина. От них не умрешь на ногах – от них отбросишь коньки, когда ляжешь спать. Вспомните хотя бы Дженис Джоплин, Джимми Хендрикса или Джима Моррисона. Эти транквилизаторы вас убьют.

Грэм: И с этого понеслось. Чем дальше, тем хуже. С тех пор как Билли на пару с Ейтсом начали нюхать «эйч», я жил с леденящим ужасом внутри. Я пытался получше приглядывать за ним. Постоянно старался его остановить.

Род: Когда я обнаружил, что он якшается с Ейтсом, то сразу позвонил Тедди. Мол, у нас тут ходит живой труп. Тедди пообещал, что разрулит это дело.

Грэм: Сколько ни давай советов, ни читай нотаций, сколько ни пытайся кого-то приструнить или ограничить – его ничто не остановит, ежели он сам не желает останавливаться.

Эдди: Когда до назначенного срока осталось всего десять дней и Билли начал забывать слова на сцене, я подумал, что он никогда не завяжет с наркотой.

Билли: 28 ноября Тедди вдруг явился на наш концерт в Хартфорде. Когда выступление закончилось, он ждал меня за сценой.

– А что ты тут делаешь? – спрашиваю.

– Ты едешь домой, – заявляет Тедди и, крепко прихватив меня под руку, уводит. Причем цепко держит практически до самого самолета.

Оказывается, у Камиллы начались схватки.

Мы приземляемся, и Тедди сразу тащит меня в свою машину и везет в больницу. Там паркуется во втором ряду в особой красной зоне прямо напротив вестибюля.

– Двигай туда, Билли, – говорит он мне.

И вот, представляешь… Мы проделали такой долгий путь, и все, что мне осталось, – только зайти в эти широкие двери… Но… я не смог этого сделать. Я не посмел в таком виде предстать перед своим ребенком.

Тогда Тедди вышел из машины и пошел туда сам, вместо меня.

Камилла: Представь, схватки длились восемнадцать часов, и рядом со мной была только мама. Я все ждала, что в дверь войдет мой муж, что он меня поддержит. Это сейчас я понимаю, что невозможно вдруг взять и самого себя исправить. В жизни так не получается. Но тогда я ожидала, что у него получится. Я многого еще не понимала.

И вот дверь открывается… но входит в палату не Билли… а Тедди Прайс.

Я к тому моменту уже так устала, так измучилась, буквально обливалась потом от играющих в крови гормонов. И вот я держала в руках это малюсенькое создание, которое только что увидела впервые. Крохотную девочку, удивительно похожую на Билли. Я решила назвать ее Джулией.

Мама готова была увезти нас обеих к себе домой, в Пенсильванию. И для меня, признаться, это был очень заманчивый вариант. В тот момент поставить крест на Билли казалось намного легче, нежели верить в него и дальше. Меня так и подмывало сказать: «Передай ему, что ребенка я выращу сама». Но все же я должна была сделать еще одну попытку добиться того, чего хотела для себя и своей девочки. И поэтому сказала Тедди:

– Передайте ему, что либо он с этого момента становится нормальным отцом – либо едет лечиться в наркоцентр. Немедленно.

Тедди кивнул и вышел из палаты.

Билли: Я прождал перед вестибюлем, казалось, несколько часов, теребя ручку дверцы в машине. Наконец Тедди вышел из больницы и сказал:

– У тебя девочка. Прямо вылитая ты. Ее назвали Джулией.

Я даже не нашелся что ответить.

– Камилла говорит, у тебя два варианта на выбор, – продолжил тогда Тедди. – Или ты сейчас же поднимаешь свою задницу, идешь туда, к ней, и становишься нормальным мужем и отцом – или я везу тебя в лечебницу. Выбирай одно из двух.

Я взялся за дверную ручку и… Представляешь, вдруг подумал: «А ведь я могу просто убежать».

Но, похоже, Тедди понял, что мне пришло в голову, и сказал:

– Других вариантов, Билли, тебе Камилла не оставила. У тебя нет иного выбора. Быть может, есть люди, которые способны сами завязать и с выпивкой, и с наркотой, но ты этого не можешь. Так что для тебя теперь эта тема закрыта.

Это напомнило мне, что, когда я был ребенком лет шести-семи, то не на шутку, до одержимости, увлекся коллекционированием моделек автомобилей. Но у мамы не было денег, чтобы покупать нам эти машинки. И я стал высматривать их на тротуаре – вдруг кто-то из детишек потерял. И несколько даже так нашел. А потом, играя с другими мальчиками, жившими по соседству, стал иногда незаметно прикарманивать себе одну-другую из их моделек. Несколько раз даже тырил машинку прямо из магазина. А потом матушка обнаружила мой схрон, усадила меня рядом с собой и сказала:

– Почему ты не можешь удовольствоваться несколькими машинками и просто играть с ними, как все другие дети?

Я так и не нашел ответа на этот вопрос.

Видимо, это было просто не мое.

Так вот, в тот день перед больницей я, помнится, глядел на двери вестибюля и увидел одного мужичка, который выкатил наружу каталку с сидевшей в ней женщиной с младенцем. Я посмотрел на него и… понял, что совершенно не представляю себя в этой роли.

И я все думал о том, что вот зайду в больницу, взгляну на свою новорожденную дочку – и при этом буду знать, какое дерьмо перед ней предстало… [От волнения прерывается. ] Нельзя сказать, что я не хотел к ней. Я ужасно хотел оказаться рядом. Просто… я не хотел, чтобы моя девочка познакомилась со мной таким.

Я не хотел… чтобы, только вступив в жизнь, моя дочурка подняла глаза, увидела такого вот человека – это пропитое, одуревшее от наркоты ничтожество – и подумала: «И это мой отец?»

Вот что я чувствовал тогда. Я просто стыдился, что меня увидит мое дитя.

Поэтому я от него сбежал. Этим я нисколько не горжусь – но да, правда в том, что я отправился прямиком в лечебницу, только чтобы не встречаться с моей дочерью.

Камилла: Мама сказала мне:

– Надеюсь, детка, ты хорошо понимаешь, что делаешь.

В ответ я, помнится, вспылила, но подумала: «Да, я тоже на это очень надеюсь».

Знаешь, я потом столько обо всем этом думала. Десятки лет. И вот к чему все сводится. Вот почему я сделала то, что сделала. Мне показалось неправильным, что самая слабая часть его существа станет вдруг диктовать, как сложится моя жизнь и какой станет моя семья.

Я сама должна была это решать. А я хотела, чтобы моя жизнь, моя семья, мой дом – чтобы все это было связано с ним. С человеком, чью истинную суть я уже знала. С таким, каким он был для меня на самом деле. И я готова была добиваться этого вопреки всему.

Билли поступил в центр реабилитации зимой 1974 года. В связи с этим The Six отменили несколько оставшихся пунктов программы тура.

Остальные участники группы получили небольшой отпуск. Уоррен купил яхту и пришвартовал ее у причала в бухте Марина дель Рей. Эдди, Грэм и Карен остались в старом доме в каньоне Топанга, в то время как Пит временно перебрался жить на Восточное побережье, к своей девушке, Дженни Мэйнс. Камилла арендовала дом в Игл-Рок и там целиком и полностью предалась материнству.

Проведя шестьдесят дней в реабилитационном центре, Билли Данн наконец смог встретиться со своей дочерью Джулией.

Билли: Я не уверен, что мною двигали правильные доводы, когда я решил пойти на реабилитацию. Скорее это были стыд и сконфуженность, и, что называется, реакция избегания, и все такое прочее. Но остался я там все же по вполне резонным причинам.

Остался я там потому, что уже на второй день моего пребывания в центре врач, ведущий нашу группу, велел мне прекратить себе внушать, будто бы моя дочь меня стыдится. И посоветовал начать думать, что можно сделать, дабы поверить в то, что моя дочь гордится мною. И скажу тебе, это реально запало в душу. Я уже не мог перестать об этом думать.

Постепенно это превратилось для меня в этакий манящий свет в конце тоннеля… рисующий мне образ дочери… [Умолкает, пытаясь совладать с эмоциями]. Я представлял себя человеком, которого моя дочь будет счастлива называть отцом.

И отныне я постоянно, каждый день работал над тем, чтобы как можно ближе подойти к этому воображаемому человеку.

Грэм: В тот день, когда Билли выписывали из наркоцентра, я на машине забрал Камиллу с малышкой, и все вместе мы приехали за ним.

Джулия к тому моменту превратилась в такого пухлюнделя, каких еще поискать! [Смеется. ] Правда-правда! Я даже говорил Камилле: «Ты что, ее молочными смесями закармливаешь?» Щеки толстущие, пивной животик круглый! Прелестнее не найдешь!

Недалеко от ворот лечебницы стоял маленький такой столик для пикника, с зонтиком, и вот Камилла присела туда с Джулией на коленях. А я прошел в заведение забрать Билли. Он был все в той же одежде, как в тот раз, когда мы с ним виделись в Хартфорде. Но было заметно, что он изрядно поправился, прибавил в весе, и лицо его выглядело куда свежее.

– Ты готов? – спросил я.

– Ну да, – ответил он, хотя и показался мне немного неуверенным.

Тогда я приобнял его и сказал то, что, по-моему, в тот момент ему необходимо было услышать:

– Из тебя выйдет отличный отец.

Наверно, мне следовало бы сказать ему это раньше. Даже не знаю, почему я этого не сделал.

Билли: Когда я первый раз увидел Джулию, ей было от роду шестьдесят три дня. И знаешь, очень трудно… до сих пор даже… не презирать себя за это. Но в тот момент, когда я ее увидел… Боже ж ты мой! [Улыбается. ] Когда я встал с ними рядом возле этого столика для пикника, я себя чувствовал так, словно по мне кто-то крепко приложился киркой, сколов весь покрывавший меня панцирь. Я вмиг сделался чувствительным как никогда. Когда все, что ты чувствуешь, пронзает тебя в самую глубину нервов.

У меня теперь… Я осознал, что создал семью. Хоть и случайно, без особых раздумий, и не обладая теми качествами, с которыми, как мне кажется, человек заслуживает семью, – но я все же ее создал. И передо мною – крохотный новоявленный человечек, у которого были мои глаза и который не ведал, кем я был прежде. Для которого значило лишь то, кем я стал сейчас.

Я опустился на колени. Я был настолько преисполнен благодарности к Камилле!

Мне… Я даже представить себе не могу, через что я заставил ее пройти. И не мог поверить, что Камилла по-прежнему со мною рядом и дает мне еще один шанс. Я этого не заслужил. И я это прекрасно понимал.

Тогда я сказал ей, что весь остаток нашей с ней совместной жизни я буду стараться быть вдвое лучше, чем даже она заслуживает. Едва ли когда-либо еще я кому-то с такой почтительностью и с такой глубокой благодарностью в душе что-либо обещал, как в тот день Камилле.

Да, формально мы были женаты уже почти год – но именно в тот день я полностью, всецело ей отдался. Как говорится, отныне и навеки. Ну, и моей дочери, конечно. Я решил всего себя посвятить им обеим, всю душу свою вложить в воспитание этой девочки.

Когда мы уселись в машину, Камилла прошептала:

– Мы с тобой вместе на веки вечные. Не забывай об этом больше, ладно?

Я в ответ кивнул, и она меня поцеловала. И Грэм отвез нас домой.

Камилла: Мне кажется, верить в людей надо еще до того, как они это заслужили. Иначе это будет нечестно. Правда?

«Начало»

1974–1975

В 1974 году Дейзи Джонс отказалась появиться хотя бы на одном из сеансов звукозаписи в студии Record Plant в Западном Голливуде, а также нарушила условия своего контракта с Runner Records.

Между тем Симона Джексон, успевшая заключить контракт с Supersight Records, уже снискала мировой успех своими танцевальными хитами в стиле ритм-н-блюз, которые впоследствии стали считать классикой жанра «протодиско». Ее песни «Любовь как дурман» и «Заставь меня» неизменно попадали в верхние позиции чартов танцклубов Франции и Германии.

Когда же летом 1974-го Симона отправилась в очередные гастроли по Европе, Дейзи стала все чаще испытывать чувство неприкаянности.

Дейзи: Целыми днями я загорала на солнце, а ночи проводила в алкогольном угаре. Я перестала писать песни, потому что не видела в этом никакого смысла: ведь все равно никто не даст мне их записать.

Хэнк наведывался ко мне каждый божий день, делая вид, будто безумно влюблен в меня, хотя на самом деле он просто все время пытался убедить меня поехать в студию, словно я была призовой лошадью, отказавшейся участвовать в скачках.

Потом в один прекрасный день у моего порога появился Тедди Прайс. Похоже, его назначили за меня ответственным, и в студии предполагали, что он сумеет убедить меня явиться на запись. Тедди на ту пору было где-то за сорок, или, скорее даже, около пятидесяти. Исключительно обаятельный был британец, выказывавший ко мне какое-то отеческое отношение.

Я открываю дверь – и вижу его на крыльце.

– Хватит уже страдать ерундой, Дейзи, – говорит он мне, даже не поздоровавшись. – Тебе придется записать этот альбом, иначе Runner привлечет тебя к суду.

– Мне на это наплевать, – ответила я. – Если хотят, то могут забрать свои деньги и выпереть меня отсюда. Буду жить, значит, в картонной коробке.

Я была ужасно раздражена. На самом деле я даже не представляла, что означает терпеть какие-то лишения.

– Давай-ка просто поедем в студию, красавица, – сказал Тедди. – Это что, так трудно?

– Я хочу записывать собственные песни, – уперлась я. Причем, кажется, даже скрестила руки на груди, точно упрямое дитя.

– Я почитал твои тексты. Некоторые из них даже очень хороши. Но у тебя нет ни единой полностью законченной вещи. У тебя нет ничего, что можно было бы с ходу записать.

Еще сказал, что, когда я исполню свои обязательства по контракту с Runner Records, он поможет довести мои песни до ума, чтобы я могла выпустить альбом с собственными сочинениями. Даже назвал это «дальнейшей целью нашей общей работы».

– А я хочу выпустить свои песни сейчас, – не отступала я.

И тут Тедди не на шутку разозлился:

– И что, ты хочешь стать профессиональной групи? Это предел твоих мечтаний? К этому ты стремишься? С моей точки зрения, сейчас тебе дается шанс по-настоящему заявить о себе, сделать что-то самой. А ты предпочла бы просто залететь от Боуи.

Позволь-ка, я воспользуюсь моментом и проясню кое-что сразу: я никогда не спала с Дэвидом Боуи. Лично я в этом абсолютно уверена.

– Я – творческая личность, – заявила я Тедди. – Поэтому или вы позволите мне записать альбом, который я хочу, или вообще меня больше не увидите. Никогда.

– Знаешь, Дейзи, – высказался он тогда, – тот, кто настаивает на идеальных условиях, чтобы творить искусство, тот никакая не творческая личность, а просто мудозвон.

На этом я захлопнула перед ним дверь.

В тот же день я открыла свой сборник песен и взялась перечитывать. Мне досадно было признавать это, но я поняла, о чем говорил Тедди. У меня встречались очень даже удачные строки, но ничего не было отшлифовано от начала и до конца.

Как я тогда работала над песнями? У меня в голове крутилась какая-то случайная мелодия, я подбирала к ней слова, а потом просто двигалась дальше, к новым песням. И всего раз-другой перечитав написанное, никогда уже не возвращалась к текстам.

И вот я сидела в гостиной коттеджа, глядя в окно и положив сборник на колени, и постепенно проникалась осознанием того, что если я не начну по-настоящему стараться – то есть не стану ради своей цели выкладываться потом, кровью и слезами, – то так и останусь никем, и никто никогда не станет воспринимать меня всерьез.

Пару дней спустя я позвонила Тедди и сказала:

– Я запишу ваш альбом. Я готова это сделать.

– Это твой альбом, – отозвался он.

И я поняла, что он совершенно прав. Может, в альбоме не все получалось именно так, как я хотела, – но тем не менее он был моим.

Симона: Как-то раз, когда я уже вернулась с гастролей в Лос-Анджелес, я приехала к Дейзи в Chateau Marmont и в кухне увидела прилепленный к дверце холодильника листок бумаги со стихами.

– Что это у тебя? – спросила я.

– Песня, над которой я сейчас работаю.

– Разве у тебя их не десятки разом вылетают?

Дейзи в ответ помотала головой:

– Я пытаюсь эту одну сделать как надо.

Дейзи: Для меня это был хороший урок в юности: не получать что-то, а зарабатывать трудом. Я настолько привыкла к тому, что все дается само собой, что даже не понимала, насколько важно для души, для самой своей сущности что-то для себя заработать, заслужить.

Если б я смогла за что-то поблагодарить Тедди Прайса (а если честно, я за многое должна его благодарить) – и выбрать что-то одно, – я бы особо выделила то, что он заставил меня зарабатывать трудом и стараниями.

В итоге я в относительно трезвом состоянии приехала в студию и спела все те песни, что мне сказали. Я не всегда, конечно, исполняла их именно так, как от меня хотели, – во мне все же срабатывало какое-то сопротивление, – но мне кажется, от того, что я делала кое-что в собственном стиле, альбом только выиграл. Как бы то ни было, я сделала то, что от меня требовалось. Я честно выполнила обязательства.

И когда мы с этим покончили, записав небольшой сборничек из десяти музыкальных баллад, Тедди спросил меня:

– И как ощущения?

Я ответила, что чувствую, будто сделала что-то не совсем так, как себе это представляла, но, пожалуй, само по себе получилось вполне даже неплохо. Еще сказала, что вроде бы это и похоже на мое, а вроде и нет, и я даже понятия не имею, отлично у меня получилось, или совсем ужасно, или нечто среднее. На что Тедди рассмеялся и сказал, что сейчас точно слышит речь творческого человека. Для меня его слова оказались бальзамом на душу.

Я спросила, как назовем альбом, и Тедди ответил, что пока не знает. Тогда я сказала, что мне бы хотелось назвать его «Начало», поскольку я планирую сделать их еще очень много.

Ник Харрис: Дейзи Джонс выпустила «Начало» зимой 1975 года. Рекламировали ее повсюду как преемницу Дасти Спрингфилд. На обложке альбома она гляделась в зеркало, размещенное на бледно-желтом фоне.

Это не был какой-то прорыв или новаторство – ни в коей мере. Однако, оглядываясь назад, на то, каким в итоге получился этот альбом, под ровной с виду поверхностью сразу проглядывает решительный и резкий характер.

Ее первый сингл, явивший собой версию композиции «В один прекрасный день», оказался более многосложным, нежели другие варианты этой песни. А последовавший вскоре за ним второй сингл (Дейзи записала одну из версий популярной «Дороги вниз») приняли довольно тепло.

Я хочу сказать, что альбом этот, хоть был совершенно умеренным, ничем особо не выдающимся, – все же сделал свое дело. Теперь публика знала ее имя. Дейзи засветилась в телепрограмме American Bandstand, а ее фотография в журнале Circus с «фирменными» кольцами в ушах заняла целый разворот.

Она была и редкостно красивой, и искренней, и интригующей. Музыка ее песен пока что не была особенной, но… знаете, ведь Дейзи Джонс всегда стремилась вперед. Момент ее славы еще только приближался.

«Семь… Восемь… Девять»

1975–1976

Закончив курс лечения в реабилитационном центре и оказавшись дома, рядом с Камиллой и крохотной дочкой, Билли Данн вернулся к написанию песен. Когда у него набралось достаточно материала, The Six вновь собрались в студии для записи следующего альбома. С июня по декабрь 1975 года группа записала десять песен, что должны были составить сборник «Семь… Восемь… Девять». Однако, когда запись закончили, Тедди сообщил, что Рич Палентино совсем не уверен, что в их альбоме есть какая-либо ударная композиция, готовый сингл номер один.

Билли: Нам словно дали под дых. Мы даже готовы были уйти. Мы так гордились своим новым альбомом!

Эдди: Честно говоря, я даже удивился, что Тедди не сказал этого раньше. Я слышал первый оригинал записи, и мне он показался слишком слабым – по крайней мере, с точки зрения смысла того, о чем мы пели. Все, что писал теперь Билли, крутилось лишь вокруг его семьи.

Пит высказался об этом лучше всех:

– Рок, вообще-то, о том, как впервые познаешь девчонку, а вовсе не о том, как занимаешься любовью с женой.

Самое удивительное, что это говорил Пит! Такой же подкаблучник, как и Билли!

Грэм: Я ответил Тедди, что у нас полно песен, способных стать хорошими синглами.

– Как насчет «Задержи дыхание»?

– Слишком медленная, – возразил он.

– А «Сдавайся»?

– Там чересчур тяжелый рок.

Я продолжал называть разные песни, а Тедди все уверял меня, что Рич прав. Мол, песни, конечно, очень хорошие, но нам требуется какой-то перекрестный выпад. Сказал, что мы должны стремиться стать лучшими на рок-сцене. Что первый наш альбом вышел добротным и удачным, но если мы хотим расти и дальше в своем деле, то нам, дескать, необходимо идти к более высокой цели.

– Разумеется, – ответил я. – Но у нас нет задачи так уж прямо стать номер один на рок-сцене. Все это рассчитано на более низкий общий знаменатель.

– Вы должны стремиться стать лучшими из лучших, потому что играете вы и впрямь чертовски классно.

Что ж, аргумент весомый.

Билли: Уже не помню, чья была идея составить дуэт. Знаю, что я бы уж точно ничего такого не предложил.

Эдди: Когда Тедди обмолвился, что «Медовый рай» следует исполнить дуэтом – тут я вообще офонарел! То есть он хотел взять самую тихую и вялую в альбоме песню, прибавить туда женский вокал – и это вот, по его мнению, могло решить проблему? Одно это подняло бы ее на верхушку хит-парада «Top-40»?!

Питу я сказал тогда:

– Я не останусь в группе, играющей софт-рок.

Билли: «Медовый рай» – романтическая песня, но в то же время немного меланхоличная, полная сомнений и надежд. Она описывает ту жизнь, что я обещал своей жене. Камилла мечтала о том, чтобы, когда мы постареем и остепенимся, переехать в Северную Каролину, туда, где выросла ее мать. Она хотела приобрести местечко поближе к океану, и чтобы это был большущий участок земли, с домом и пасекой, а ближайшие соседи жили минимум в миле от нас.

И я дал Камилле своего рода зарок, то, что я надеялся когда-нибудь ей преподнести. Огромный сельский дом с множеством снующих там детей. Умиротворение и покой после всех тех штормов, что я на нее обрушил. Вот о чем писался «Медовый рай». И я не видел никакого смысла вводить в эту песню кого-то еще.

Но Тедди со мной не согласился.

– Добавь туда женскую партию. Напиши то, что могла бы в ответ тебе сказать Камилла.

Грэм: Я считал, нам надо было дать возможность спеть Карен. У нее ведь классный голос.

Карен: У меня совсем не тот голос, чтобы я могла исполнять соло. Я с радостью готова поддержать в припеве, но сама по себе петь не смогу.

Уоррен: Грэм вечно из штанов выпрыгивал, чтобы сделать Карен комплимент. А я всегда думал: «Это не для тебя, мужик. Смирись же и расслабься».

Билли: Тедди все предлагал позвать какую-нибудь девушку, поющую в данс-клубе. Мне этот вариант совсем не нравился.

Карен: Тедди подобрал ему где-то с десяток подходящих девушек, пока наконец Билли уступил. Все это происходило при мне.

Билли просматривал список имен, что подсунул ему Тедди, то и дело роняя:

– Нет… Нет… Нет… Тони Ридинг? Нет. Сьюзи Смит? Нет. – А потом вдруг спрашивает: – А кто такая Дейзи Джонс?

И тут Тедди заметно оживился, сказал, что очень надеялся, что Билли задаст этот вопрос, поскольку, по его мнению, Дейзи – как раз самое то.

Грэм: Ну да, мне доводилось слышать, как поет Дейзи. Где-то за полгода до этого, в клубе Golden Bear. Мне она показалась чертовски сексапильной. Голос у нее был классный – такой сильный, с хрипотцой. Но я сомневался, что она подошла бы нам для записи. Она была моложе нас и явно попсовее.

– А почему бы тебе не позвать к нам Линду Ронстадт? – предложил я Тедди. На ней все тогда были помешаны.

Но Тедди заявил, что это должен быть кто-то с нашего лейбла. Сказал, что Дейзи придаст нашей группе удачный с коммерческой точки зрения энергетический толчок, который всем нам пойдет только на пользу.

И должен признать, я понял, из чего исходит Тедди. А потому сказал Билли:

– Знаешь, если Тедди пытается тем самым привлечь к нам дополнительную аудиторию, то вариант с Дейзи логичен.

Билли: Тедди от меня не отставал: Дейзи, Дейзи, Дейзи. Даже Грэм начал на меня наседать с этим. И наконец я сказал:

– Ну, хорошо. Если особа по имени Дейзи желает за это взяться, то ладно, попробуем.

Род: Тедди был умелым продюсером. Он знал, что многие в нашем городе уже заинтересовались талантом Дейзи Джонс. И если эта песня хорошо пойдет, она вызовет заметный всплеск популярности.

Дейзи: Я, разумеется, уже слышала про The Six, поскольку мы представляли один лейбл, и все такое. И слышала их композиции по радио.

Я как-то не заморачивалась, чтобы прослушивать их дебютный альбом, но когда Тедди включил мне «Семь… Восемь… Девять…», я была просто сражена. Мне очень понравился этот альбом. «Задержи дыхание» я прослушала, наверное, раз десять кряду.

А еще мне понравился голос Билли. От него исходило столько печали. И столько ранимости. Я, помнится, даже подумала: «Это голос человека, который многое повидал». Он умел звучать так сломленно, так разбито – и это получалось невероятно экспрессивно. Я такой способностью не обладала. Мой голос был как пара новеньких джинсов, а его – как те, что таскали уже годами.

Я поняла тогда, чем мы действительно способны дополнить друг друга. Я стала раз за разом прослушивать их «Медовый рай» и явственно почувствовала, что чего-то там не хватает. Потом прочитала текст и… Я поняла, о чем по-настоящему эта песня.

Мне показалось, у меня появился реальный шанс предложить что-то стоящее, внести нечто недостающее. Мне не терпелось скорее попасть в студию, потому что я верила, что действительно могу быть кому-то полезной.

Билли: В тот день, когда у нас впервые появилась Дейзи, мы сидели в студии всей группой, и я еще подумал, что было бы лучше, если бы все, кроме нас с Тедди, отправились домой.

Дейзи: Я собиралась надеть какой-нибудь из своих халстоновских нарядов, а потом проспала, потеряла ключи от машины, не смогла найти флакон с таблетками – так что утро у меня не задалось.

Карен: Когда она появилась, на ней была мужская рубашка с пуговицами вместо платья. И все. Я, помню, подумала: «А штаны-то она надеть часом не забыла?»

Эдди: Дейзи Джонс оказалась самой прекрасной женщиной, что я только видел в своей жизни. У нее были поразительно огромные глаза и очень полные, просто суперполные губы. А еще она была высокой, с меня ростом. Она чем-то напоминала газель.

Уоррен: У Дейзи не было ни груди, ни попы. Мечта плотника! Плоская как доска – бери да прилаживай. Хотя я не уверен, что с ней так уж легко было бы сладить. Скорее всего, нет. При том, как на нее реагировали мужики, все козыри были у нее, и она об этом знала. Когда Пит ее увидел, у него едва язык не вывалился.

Карен: Она была настолько симпатичной, что мне даже неловко стало, что я глазею на нее. Но потом я подумала: «Черт, да на нее всю жизнь, наверно, все таращатся. Для нее небось смотреть и пялиться – это вообще одно и то же».

Билли: Я увидел ее, представился и сказал:

– Рад, что вы пришли. Спасибо, что готовы нас выручить.

Потом спросил, не желает ли она немного поговорить о песне или порепетировать то, что мы будем вместе петь.

Дейзи: Я проработала над песней всю ночь. И за пару дней до этого все слушала ее, снова и снова, в студии с Тедди. Так что я прекрасно представляла, что именно хочу в нее внести.

Билли: А Дейзи ответила:

– Нет, спасибо.

И все. Так, будто я ерунду какую-то ей предложил.

Род: Она прошла в кабинку и начала распеваться.

Карен: Я сказала нашим:

– Ребят, нам совсем не обязательно за всем этим наблюдать.

Но никто даже не пошевелился, чтобы уйти.

Дейзи: Наконец я вынуждена была попросить:

– Пожалуйста, не могли бы вы немножко, так сказать, освободить пространство?

Билли: Наконец все начали по одному просачиваться в дверь, кроме меня, Тедди и Арти.

Арти Снайдер: Я прослушивал ее микрофон в одной из одиночных кабинок. Мы сделали пару пробных заходов – и по какой-то причине микрофон у нее не работал. У меня ушло где-то сорок пять минут, чтобы его наладить. А она все стояла там, в своей кабинке, пела что-то и время от времени повторяла в микрофон: «Проверяем. Раз, два, три». В общем, всячески мне помогала. Я чувствовал, что Билли напрягается все больше. А Дейзи оставалась абсолютно спокойна.

Я сказал ей:

– Извините, что так вышло.

– Делайте столько, сколько понадобится, – ответила она. – Когда закончите, тогда и закончите.

Дейзи всегда общалась со мною очень корректно и доброжелательно. Она вообще вела себя так, будто ей небезразлично, как у меня дела. Не многие так себя держали.

Дейзи: Стихи к этой песне я перечитала, наверно, сотни раз. И у меня возникло собственное представление о том, как она должна со мною зазвучать.

Билли пел ее этаким умоляющим тоном. Мне показалось, что он пел так, словно не уверен в том, что исполнит собственное обещание. И меня это зацепило. Я решила, что это как раз и есть самое интересное в песне. А потому я предполагала исполнять свою партию так, будто очень хочу ему поверить, но глубоко в душе все же не верю. Мне представлялось, это придаст песне какие-то новые смыслы.

И вот, когда наконец микрофон заработал – то есть когда Арти дал мне знак начинать, а Билли с Тедди уставились на меня во все глаза, – я поднялась к микрофону и спела это так, будто не верю, что Билли действительно купит дом возле пасеки и, что на самом деле ничего этого никогда не произойдет. Вот под каким углом я это видела.

В припеве изначально был такой текст:

Нас ждет та жизнь, что мы рисуем в грезах,

С мечтами об огнях, плывущих над заливом.

И ты удержишь, удержишь, удержишь меня

До того счастливого дня.

Первый раз, дойдя до припева, я спела все как было, а уже во второй раз немного изменила текст:

Ждет ли нас та жизнь, что мы рисуем в грезах?

С мечтами ль об огнях, плывущих над заливом?

И ты удержишь ли, удержишь ли, удержишь ли меня

До того счастливого дня?

То есть вместо утверждений я спела это как вопросы.

Билли даже не дал мне закончить. Вскочил с места и треснул рукой по обратной связи.

Билли: Она неверно спела текст! Какой смысл было давать ей петь дальше, если она переиначивает слова!

Арти Снайдер: Билли никому бы не позволил себя прервать подобным образом. Я искренне изумился, когда он это сделал.

Билли: Эта песня была о счастливом финале жизни после долгих лет сумбура и неурядиц. И я не думал, что в таком контексте уместно какое-то сомнение.

Карен: Билли написал эту песню, пытаясь убедить самого себя, что будущее, которое он рисовал для себя и Камиллы, непременно настанет. Однако оба они – и он, и Камилла – знали, что Билли в любой момент может сорваться.

Видишь ли, в первый месяц после выписки из наркоцентра Билли набрал десять фунтов, потому что по ночам объедался шоколадными батончиками. А потом, когда он бросил это делать, принялся с одержимостью столярничать. Бывало, зайдешь к Билли с Камиллой – а он всецело поглощен каким-нибудь обеденным столом из махагона, что он пытается смастерить, а повсюду стоят эти ужасные стулья, что он собственноручно сколотил.

Я уж не буду говорить о шопинге… А самым незабываемым его занятием стал бег. Где-то в течение двух месяцев Билли пробегал по несколько миль в день. Как сейчас помню его, мерно бегущего по улице в майке и этаких коротеньких шортах с дельфинчиками.

Род: Билли старался как мог. Этот парень делал много всего такого, что со стороны кажется очень простым. Но тем самым он изо всех сил старался жить в трезвости. В нем постоянно ощущалось напряжение.

Карен: Билли писал свои песни, пытаясь убедить себя, что у него все под контролем, что спустя десятки лет при нем так же останутся и его трезвая жизнь, и жена, и семья.

И тут вдруг, попев всего каких-то пару минут, Дейзи взяла и выдернула из-под приборов скатерть.

Род: Дейзи сделала еще несколько дублей, причем у нее это получалось легко и просто. Это не требовало от нее никакого труда. Она не выматывалась из-за каждой ноты.

Но когда Билли выходил из студии, было видно, что он точно сжатая пружина.

– Не забирай домой работу, – посоветовал я ему.

Однако проблема была не в том, что он уносил домой работу, а в том, что он в работу принес дом.

Карен: Прежде песня «Медовый рай» была о безопасности, а теперь она сделалась песней об ее отсутствии.

Билли: Придя вечером домой, я рассказал Камилле, как Дейзи спела эту песню, то есть с вопросами.

И вот представь: Камилла вовсю нянчится с Джулией, а я ей заговариваю уши своими сетованиями насчет песни. И она мне очень просто отвечает:

– Это же не реальная жизнь, Билли. Это всего лишь песня. Не стоит из-за этого так петушиться.

Для нее это была такая ерунда! Мне, дескать, следовало просто смириться и забыть.

Но я не мог с этим смириться. Мне не понравилось, как Дейзи переиначила мои строки в вопросы, а еще не понравилось, что она вообще посчитала себя вправе сделать такое с моим текстом.

Камилла: Когда ты вкладываешь в песни собственную жизнь, то уже не можешь думать о своих песнях объективно.

Грэм: Мне кажется, Дейзи просто оказалась чересчур неожиданной для Билли.

Арти Снайдер: Когда смонтировали версию песни с Дейзи, их голоса – Дейзи и Билли – звучали так завораживающе, что Тедди захотел пригасить почти все остальное. Он заставил меня сделать барабаны потише, слегка усилить клавишные, вырезать некоторые, особо отвлекающие, гитарные завитушки Грэма.

Что у нас в основном осталось – так это стелющийся звук акустической гитары и вибрирующие клавишные. Главное внимание теперь переходило к вокалу. И вся песня в целом строилась на взаимоотношениях этих двух голосов. То есть… Она совершенно видоизменилась. Она по-прежнему пелась в довольно быстром темпе, в ней все так же чувствовался ритм – но все это затмевалось теперь вокалом. Голоса Билли и Дейзи буквально зачаровывали.

Эдди: Они взяли рок-песню и сделали из нее попсу! И при этом были очень собою довольны!

Род: Тедди был на седьмом небе от того, какой получилась песня. Мне она тоже понравилась. Но надо было видеть, как щетинился Билли, когда ее прослушивал!

Билли: Мне этот новый микс понравился. Но совсем не по душе оказались вокальные вкрапления Дейзи. И я сказал:

– Давайте все так же смикшируем заново, но без ее вокала. Дуэт тут совсем не обязателен.

Но Тедди неустанно мне твердил, что я должен ему довериться. Дескать, я написал настоящий хит и теперь просто должен дать ему сделать свое дело.

Грэм: Видишь ли, Билли всегда всем заправлял. Билли писал стихи к песням. Билли сочинял к ним музыку и занимался аранжировкой. Стоило Билли пойти в лечебницу – и тур накрылся. Если Билли готов был вернуться в студию, то и мы все должны были явиться, как на службу. Он у нас руководил парадом.

Так что ситуация с «Медовым раем» оказалась для него сильно непростой.

Билли: Мы были единой командой.

Эдди: Видишь ли, чел, Билли как-то не понимал, что в отношении всех нас действовал точно бульдозер. Билли вечно стоял на своем, а когда у нас появилась Дейзи, то он уже не мог всякий раз гнуть свою линию.

Дейзи: Я не понимала, почему Билли так настроился против меня. Я пришла, сделала его песню чуточку лучше. Что могло его так возмутить?

Через несколько дней я заехала к Билли в студию прослушать окончательный вариант. Я ему улыбнулась, сказала «привет» – а он мне просто сухо кивнул. Типа, сделал одолжение, отметив мое присутствие. Его не хватило даже на простую профессиональную вежливость.

Карен: Это мир, где царили мужчины. То есть властвовали они, конечно, вообще в целом мире, но в индустрии звукозаписи… Это было очень непросто. Чтобы там хоть что-нибудь свое сделать, ты должна была получить одобрение нескольких чуваков, и для этого, казалось, было только два пути. Либо ты сама начинала вести себя как парень, что я, собственно, для себя и выбрала. Либо ты должна была держаться уж совсем по-девчачьи, всячески заигрывая и хлопая ресницами. Они такое любят.

Но Дейзи с самого начала поставила себя как бы вне этой возни. Она словно заявляла: либо вы меня берете, либо все свободны.

Дейзи: Мне неважно было, прославлюсь я или нет. И совершенно не волновало, буду я петь на той пластинке или нет. Все, чего мне хотелось, – это делать нечто интересное, незаурядное, сногсшибательное!

Карен: Когда я только начинала заниматься музыкой, я хотела играть на электрогитаре. А папа вместо этого отправил меня на уроки фортепиано. Он ничего такого не имел в виду – просто он полагал, что девушки всегда играют на фоно.

И подобные вещи происходили всегда, когда я в чем-то себя пробовала.

Когда я собиралась на прослушивание в The Winters, у меня было совершенно классное мини-платье, которое я только что купила, – такое бледно-голубое, с широким поясом. Оно казалось мне счастливым. Так вот, в тот день, когда я отправилась на прослушивание, я его не надела. Потому что понимала, что они будут видеть во мне всего лишь девушку. А мне хотелось, чтобы во мне увидели хорошего клавишника. Поэтому я натянула джинсы и футболку с лого Чикагского университета, которую стащила у брата.

Дейзи же была не такая. Ей бы никогда и в голову не пришло всем этим заморачиваться.

Дейзи: Я надевала, что хотела и когда хотела. И делала всегда то, что хотела, и с теми, с кем хотела. И если кому-то это не нравилось – так и черт с ними!

Карен: Знаешь, бывает, встречаешь людей, которые сами собой плывут по жизни. А Дейзи так плыла себе по миру – не обращая внимания, как в нем вообще все устроено.

Наверно, меня это должно было в ней бесить – но ничего подобного не происходило. Мне такое ее качество очень нравилось. Потому что это означало, что Дейзи не станет мириться с тем дерьмом, которое я терпела уже годами. И когда она была рядом, мне тоже не приходилось его терпеть.

Дейзи: Карен была из тех людей, у которых в одном мизинце таланта больше, нежели у кого-то во всем их существе, и The Six использовали ее дар явно недостаточно. Впрочем, она потом это дело исправила. Но уже в следующей группе.

Билли: Когда пластинку уже должны были тиснуть, я сказал Тедди:

– Ты сделал так, что я ненавижу теперь собственную песню.

– Да, тебе будет очень нелегко преодолеть себя, – невозмутимо ответил он. – Но что-то мне подсказывает, что верхние позиции в хит-парадах немного облегчат твои страдания.

Ник Харрис (рок-критик): С «Медового рая», с того, как спелись в этой песне Билли и Дейзи, и началось то тесное сотрудничество, что так удачно сработало потом в «Дейзи Джонс & The Six».

Взаимодействие, созвучие двух голосов – с его ранимостью, с ее хрупкостью – захватывало с самых первых нот и уже не отпускало. Притом что его голос был густым и мягким, а ее – намного более высоким и резковатым, им как-то удалось без особого труда добиться слияния, словно они пели дуэтом уже немало лет. Вместе они создали нечто очень проникновенное, вызывающее искренний сердечный отклик – эту историю о романтическом и идеализированном будущем, которое, возможно, никогда не наступит.

В песне местами хватает слащавости, но концовка всю эту сладость довольно резко сводит на нет. Она вполне могла бы стать той песней, что подростки любят заказывать у себя на выпускном. И тем не менее перед нами было страстное уверение в том, что не все и не всегда получается как хочешь.

«Семь… Восемь… Девять» был очень хорошим альбомом. В каком-то отношении даже первоклассным. Он оказался однозначно более романтическим, нежели их дебют, – здесь, кстати, куда меньше было намеков на секс или наркотики. Хотя в то же время он по-прежнему выдерживался в стиле рока. Там была очень зажигательная ритм-секция и проникновенные гитарные риффы.

Но песня «Медовый рай» заметно отличалась от других. Она показала всему миру, что The Six способны еще и выдавать первоклассные шлягеры. Это был резкий, неожиданный разворот, если честно, – но с этого и начался их подъем к зениту славы.

Гастрольный тур «Числа»

1976–1977

Альбом «Семь… Восемь… Девять…» вышел 1 июня 1976 года. Песня «Медовый рай», дебютировав, оказалась на 86-й позиции, однако стала неуклонно продвигаться в первую десятку чартов. Группа, неофициально обосновавшись в клубе Whisky, готовилась объявить о предстоящем гастрольном туре по всей стране.

Грэм: Мы еще какое-то время потусовались в Лос-Анджелесе, оттачивая свою программу, чтобы песни на сцене звучали единым потоком. Хотя, говоря это, я не имею в виду «Медовый рай». Билли записал еще одну версию, уже без Дейзи. Просто взял ее партию и спел так, как изначально собирался исполнять для альбома. Получилось хорошо, но теперь все же чувствовалась какая-то брешь, чего-то явно не хватало. Впрочем, остальной альбом звучал отлично. Мы классно, очень слаженно играли – каждую композицию, каждый такт. Контролировали все до последней ноты. Мы готовились к грандиозным выступлениям.

Билли: Бывало, что одни и те же люди приходили на наш концерт и по два, и по три раза за неделю. И чем дольше мы играли, тем больше росла перед сценой толпа.

Род: На некоторые из тех концертов в Лос-Анджелесе Билли, конечно же, следовало пригласить Дейзи. Я говорил ему об этом. Но у него это в одно ухо влетало, а из другого мигом вылетало.

Симона: Дейзи очень расстроилась, что ее оттерли. Так мне, во всяком случае, показалось, когда нам удалось с ней поговорить. А в последнее время – при моей гастрольной жизни с постоянными разъездами – такое выдавалось уже не часто. Но я по-прежнему старалась всегда быть в курсе того, что с нею происходит. Равно как и она в отношении меня.

Карен: В Whisky Дейзи знала всех и каждого. И вообще на Сансет-Стрип она знала куда больше людей, чем мы. Так что ее появление на нашем концерте было лишь вопросом времени.

Дейзи: Я не пыталась ничего крушить и портить. Если Билли не желал приглашать меня петь с ним дуэтом – ну и ладно. Но я не собиралась держаться на задворках просто потому, что они исполняли наш общий сингл без меня.

А еще я в ту пору начала спать с Хэнком, что для меня стало не самым, скажем, знаменательным прорывом, но, откровенно говоря, я тогда большую часть времени проводила или под градусом, или под кайфом, так что для меня вообще все происходило как в тумане. Не уверена, что меня влекло к Хэнку или что он мне как-то сильно нравился. Он немного низковат для меня, с тяжелой квадратной челюстью. Впрочем, у него, пожалуй, очень обаятельная улыбка. На самом деле он просто всегда вовремя оказывался под рукой.

Короче говоря, однажды мы с Хэнком отправились потусить в Rainbow и по дороге встретили возле Whisky нескольких его приятелей, а потому решили зайти туда.

Карен: Грэм кивнул мне и указал взглядом туда, где она стояла на танцполе. А потом мы увидели, что Билли тоже ее заметил.

Эдди: Все то время, что мы выступали тогда в Whisky – то есть почти что каждую ночь, – Билли следил, как я играю. Он же помешан у нас был на том, чтобы держать все под контролем! Но тут нарисовалась Дейзи – и вот этого-то он проконтролировать никак не мог.

И чел, как же отпадно она выглядела! На ней было такое малюсенькое платьице. Причем девчонки тогда лифчиков не носили – и это была просто вопиющая срамота.

Билли: И что мне оставалось? Не пригласить ее спеть со мною песню, притом что она стояла чуть не в двух шагах? Она не оставила мне никакого выбора.

Грэм: Тогда Билли произнес в микрофон:

– Дамы и господа! С нами сегодня сама Дейзи Джонс! Что вы скажете, если мы споем для вас песню под названием «Медовый рай»?

Дейзи: Когда Билли обратился с вопросом к залу, я подошла к микрофону и подумала вдруг: «Интересно, а Билли Данн когда-нибудь носит рубашки не из денима?»

Билли: Она вышла на сцену совершенно босой, и у меня в голове полыхнуло: «Что ж она делает, эта девица? Надела бы хоть какие туфли!»

Дейзи: Группа тут же взялась играть, а я застыла в ожидании у микрофона. Первые строки должен был петь Билли, а потому я просто наблюдала за людьми в зале, когда он начал петь. Наблюдала за тем, как они глядели на него. Он был настоящим шоуменом!

Не знаю, снискал ли он этим себе достойное признание. Сейчас любят говорить, насколько мы с ним вместе были хороши, – но я видела Билли, когда он пел один, и могу сказать: этот человек по-настоящему талантлив. Он просто рожден, чтоб выходить перед огромной толпой.

Билли: Когда настал черед партии Дейзи, я к ней повернулся и стал смотреть, как она поет. Мы нисколько с ней не репетировали и вообще ни разу вместе не пели. Сперва я даже ожидал, что все закончится позором. Но спустя пару мгновений уже просто наблюдал за ней.

Голосом Дейзи обладала поистине мощным. И почти все то время, что пела, она улыбалась. Мне кажется, это всегда чувствуется, когда ее просто слушаешь. Ее улыбка проступает в звуке. В этом Дейзи вообще не имела равных. Ее улыбка ощущалась даже в самих словах.

Дейзи: Я подумала на втором повторе вернуть изначальный текст песни. Я знала, что Билли бесит то, как я переделала слова в вопросы. Но уже едва не начав петь эти строки, я подумала: «Я здесь не для того, чтобы понравиться Билли. Я должна делать свое дело», – и спела все так, как было на пластинке.

Билли: Я аж содрогнулся, услышав, как она это поет.

Карен: Дейзи и Билли стояли совсем рядом друг с другом и пели в один микрофон. И… то, как Билли смотрел на нее, когда она пела… И то, как она глядела на него… Там было невероятное напряжение.

Дейзи: К концу песни нам все же удалось прийти к гармонии. В записи получилось совсем не так. Это произошло лишь теперь, как-то само собой.

Билли: Не хвастаясь скажу, что пока мы пели, то завладели вниманием всех, кто там был. Когда песня закончилась, публика принялась вопить. То есть вопить в буквальном смысле.

Дейзи: На том выступлении я почувствовала, что нас объединяет нечто особое, нечто исключительное. Просто почувствовала это.

И неважно, каким стервецом я считала до этого Билли. Когда с кем-то так поешь, то ощущаешь, как некая частица тебя накрепко связывается с этим человеком. Эта связь словно проникает в плоть, пробирается под кожу – и так просто ее уже не вывести.

Билли был для меня точно острая заноза. Именно так – по-другому не скажешь.

* * *

Сразу после их сногсшибательного выступления в Whisky компания Runner объявила, что Дейзи Джонс будет открывать концерты мирового турне The Six, уже получившего название «Числа».

Билли безуспешно взывал к Роду, к Тедди, даже к Ричу Палентино, чтобы те изменили решение и убрали Дейзи с афиши, однако в итоге вынужден был согласиться с соседством ее имени, когда Тедди показал, сколь стремительно возросли после этого продажи билетов. И сам тур сразу же продлили.

Когда Дейзи Джонс и группа отправились на гастроли, композиция «Медовый рай» как раз попала в «лучшую двадцатку».

Билли: Я как-то не особо интересовался тем, кто у нас там будет петь на разогреве. Я сосредоточился на том, чтобы держаться трезвым на протяжении тура. Это ведь были мои первые гастроли после реабилитации.

Камилла: Билли говорил мне, что будет отзваниваться по три раза в день и будет вести дневник всего, что он делает. А я отвечала, что мне не требуется от него никаких проверок и доказательств. Это только добавит ему напряжения – а это ему нужно меньше всего на свете. Он просто должен знать, что я в него верю.

– Лучше скажи, что я могу сделать, чтобы облегчить твое состояние, а не ухудшить? – спросила я.

Билли: И я решил взять с собой в дорогу Камиллу с Джулией. Камилла тогда была уже где-то на третьем месяце беременности двойняшками. Мы понимали, что вскоре она не в состоянии будет подолгу сопровождать меня, но я хотел ее присутствия рядом, чтобы по крайней мере сделать удачный старт.

Дейзи: Я безумно была рада отправиться на гастроли. Я еще ни разу не участвовала ни в каком туре. Альбом мой расходился хорошо, и я уже пользовалась благосклонным вниманием публики. Да и «Медовый рай» тоже неплохо помогал моему альбому продаваться.

Грэм: Мы все очень обрадовались, что Дейзи едет с нами. С ней всегда можно весело потусить. Дейзи была классная, заводная девчонка.

У нас наступила тогда такая пора, когда про тебя делают радиоролики, когда тебя фотографируют для журналов, а твои лучшие песни поднимаются все выше и выше в хит-парадах и продаются все лучше. Меня даже несколько раз узнавали на улице. Прежде народ узнавал одного лишь Билли, но теперь стали признавать также и нас с Карен. Бывало даже, идешь по улице – и встречаешь кого-нибудь в футболке с надписью The Six.

Так что мне было все равно, с кем меня отправят в тур, пока все шло у нас так, как шло.

Билли: Первый наш концерт проходил в Exit Inn в Нэшвилле. И я был не против Дейзи в нашей компании, как принял бы любого, работавшего у нас на разогреве. Раньше мы сами разогревали, а теперь вот стали хедлайнером. Так что я старался вести себя с ней как можно более дружелюбно – так же, как другие группы когда-то относились к нам. Личные чувства в сторону.

Карен: Перед первым концертом, когда Дейзи уже нужно было скоро выходить, мы все собрались в помещении за кулисами.

И вот Дейзи торопится занюхать пару «дорожек». Уоррену делает массаж одна из групи, которая каким-то образом к нам туда пробилась. Эдди с Питом тоже чем-то заняты, Билли просто ушел в себя. Мы с Грэмом стоим болтаем… Кажется, это было как раз на том концерте. Грэм тогда коротко подстриг себе бороду – и надо было видеть, каким он симпатичным оказался под всей этой растительностью!

Внезапно раздается стук в дверь, и входят Камилла с Джулией. Они пришли пожелать Билли спокойной ночи.

Заметив Камиллу с Джулией, Дейзи мигом сует кокс в ящик стола, прочищает нос и отставляет стакан с виски или с бренди, или что она там тогда пила. Впервые я наблюдала у нее какое-то осознание реального мира. А не так, как обычно, – как будто она жила где-то на другой планете. Она пожала Камилле руку, помахала ладошкой Джулии. Помню, даже назвала ее синичкой.

Тут Дейзи пришло время идти петь, и она сказала:

– Пожелайте мне удачи!

Все вокруг были настолько заняты собой, что даже не обратили на это внимания. За исключением Камиллы. Она пожелала Дейзи удачи, причем очень искренне.

Камилла: Первый раз, когда я встретилась с Дейзи Джонс, я даже не знала, что о ней и думать. Мне она показалась совершенно развинченной, но в то же время очень милой. Я знала, что Билли ее недолюбливал, однако вовсе не считала, что у меня не может быть собственного мнения на ее счет.

Все же она была бесспорно красавицей. Такой же очаровательной – а может быть, даже еще очаровательнее, – как на журнальных фото.

Дейзи: В Нэшвилле я выходила на сцену, предваряя выступление группы, и чувствовала себя как на иголках. Обычно я не слишком слабонервная, но тут всем телом, каждым своим нервом ощущала волнение. К тому же я, наверно, чересчур накоксовалась. И вот я вышла перед зрителями, ожидая, что всем этим людям не терпится увидеть The Six. Тем не менее большая часть публики при виде меня оживилась, восторженно взревела, зааплодировала. Оказывается, они пришли туда ради меня!

На мне было черное платье-холтер[17] и золотые браслеты, а также мои неизменные золотые кольца в ушах.

Если не считать репетиций, то я впервые в жизни вышла на сцену одна, лишь с аккомпанировавшей мне группой, что наскоро собрал Хэнк. Впервые я слышала, как толпа зрителей, увидев меня, испустила настоящий рев. Все эти люди, собравшиеся вместе, и выглядели, и вопили, точно единое живое существо. Гулко ревущее, живое существо.

И стоило мне однажды это испытать, как захотелось испытывать подобное снова и снова.

Грэм: Дейзи выступила отлично. Она обладала потрясающим голосом, да и песни ее неплохи. Она была из тех, кто способен, что называется, держать толпу. Так что к тому времени, как на сцену вышли мы, публика уже вовсю кипела. Они уже успели получить заряд и удовольствие.

Уоррен: В том заведении буквально в каждом углу припахивало травкой. А края зала вообще едва просматривались из-за дыма.

Карен: В тот момент, когда мы только ступили на сцену, сразу стало ясно, что перед нами… совсем не та категория людей, что слушали нас в первом туре. Да и для новичков их там оказалось слишком много. Те фанаты, что ходили на нас изначально, тоже, конечно, присутствовали, но теперь перед нами было очень много подростков и их родителей, а еще очень много женщин.

Билли: Трезвый как стеклышко, я стоял перед этой толпой, ощущая ее искрящееся возбуждение и зная, что «Медовый рай» стремительно поднимается к первой десятке в чартах. Я чувствовал, что все эти люди уже у меня в ладони. Что они уже готовы нас полюбить. Вернее, уже нас полюбили. И мне даже не пришлось их покорять. Я стоял на сцене, понимая… что мы уже их покорили.

Эдди: В ту ночь мы оторвались на всю катушку, выложились для них по полной.

Билли: В самом конце выступления я произнес в микрофон:

– Что вы скажете, если я снова позову на сцену Дейзи Джонс и мы исполним для вас «Медовый рай»?

Дейзи: Публика просто взорвалась. По всему залу прокатился восторженный рев.

Билли: Я почувствовал, как от их криков и топота вибрирует микрофон, и подумал: «Черт, а ведь мы настоящие рок-звезды!»

К концу 1976 года «Медовый рай» занял третью позицию в «Горячей сотне» еженедельника Billboard. Вместе с Дейзи Джонс группа выступила в телепрограмме «Рок-концерт от Рона Киршнера», а также приняла участие в «Вечернем шоу Джонни Карсона». Завершив свою гастрольную программу по Северной Америке, группа готовилась к короткому европейскому этапу тура. Камилла Данн, будучи уже на четвертом месяце беременности, вернулась с Джулией в Лос-Анджелес.

Билли: Я не мог бесконечно держать при себе на гастролях Камиллу с Джулией. Я должен был уметь сам себя контролировать.

Камилла: Я знала его достаточно хорошо для того, чтобы понимать, когда мне необходимо остаться, а когда я спокойно могу уехать.

Билли: Первая ночь без них оказалась ужасно тяжелой. Помню, сижу на балконе своего номера после концерта, слыша творящийся в клубе гудеж и желая тоже быть частью этого бедлама. И голос в голове долдонит: «Тебе нельзя, там ты долго трезвым не продержишься».

Кончилось тем, что я позвонил Тедди. Было уже сильно за полночь – хотя для него, пожалуй, еще только наступало время ужина. Я придумал какой-то предлог, чтоб с ним поболтать. [Усмехается. ] Кажется, в итоге мы стали обсуждать, следует ли ему жениться на Ясмин. Тедди беспокоило то, что он для нее слишком старый. Я стал советовать ему по-любому пойти на этот шаг. Короче, к концу разговора я чувствовал себя совершенно вымотанным и готов был хоть сию секунду лечь и уснуть. И встретить новый день.

Когда мы уже прощались, Тедди спросил:

– Ну что, Билли, теперь тебе лучше?

– Ага, теперь лучше, – отозвался я.

После того как я сумел пережить ту первую ночь, я почувствовал себя намного бодрее. Теперь я всегда придерживался заведенного порядка, держась подальше от пирушек. Когда концерт заканчивался, я возвращался в свой номер в отеле, слушал пластинки или же шел куда-нибудь в тихую кафешку, заказывал себе кофе без кофеина и читал газету. Иногда мне составляли компанию Пит или Грэм. Хотя, видит бог, чаще всего Грэм таскался где-нибудь за Карен.

Я же просто вел такой образ жизни, как будто Камилла с Джулией по-прежнему рядом со мной. Держась тех же границ.

Грэм: Без разницы – что с Камиллой, что без Камиллы, – Билли оставался с группой, пока не заканчивалось выступление. А Дейзи оставалась с группой, пока не заканчивались посиделки. И эти двое никогда не встречались – или что еще о них там говорили.

Род: Перед тем как вылететь в Швецию, я сообщил Билли с Грэмом, что Runner подумывает о том, чтобы немного продлить их гастроли по возвращении из Европы. Мол, как насчет того, чтобы прихватить еще пару неделек после возвращения в Штаты?

Это оказался безнадежный вариант. Когда мы предполагали вернуться, у Камиллы уже подходил срок, и Билли из-за этого, похоже, очень сильно переживал.

Грэм: Разговор был недолгим. Хотел бы я продолжить тур? Разумеется. Но не влипнем ли мы в неловкое положение, если Билли придется вернуться домой? Естественно, влипнем. Но ведь Билли и впрямь нужно будет лететь домой. Вот и всё, конец дискуссии.

Уоррен: Нам всем хотелось продолжения гастролей, но мы же не могли выступать без Билли. Можно еще на несколько концертов взять других гитаристов или клавишника, но Билли не заменишь.

Дейзи: Мы делали тогда аншлаговые концерты, и во многом это была моя заслуга.

Кстати сказать, альбом группы продавался куда лучше моего. Конечно, их альбом был лучше моего – так что это было вполне объяснимо, – и все же, когда речь шла о выступлении вживую, то многие люди приходили, чтобы увидеть именно меня. И даже те, что прежде, до прихода на концерт, и понятия не имели, кто я такая, уходили оттуда с футболкой, на которой было написано «Дейзи Джонс».

Я испытывала настоящий кайф! Попутно я еще работала над парой очень хороших песен своего сочинения. Была одна готовая – с предельно простой мелодией и не слишком мудреным текстом, но вполне достойная. Она называлась «Когда низко летишь». Я написала ее о том, как продаешь себя за бесценок и как некоторые люди пытаются принизить твои возможности.

Тебя хотят видеть безропотным, вялым,

Уже неспособным расправить крылья,

И чтобы зачах ты в пустой суете,

И сдался, сломался и ввысь не стремился.

Хотят, чтобы впредь только низко летел.

Я все напоминала Хэнку, что пора бы уже переговорить с Тедди насчет моего нового альбома. А он всякий раз отвечал, чтобы я малость притормозила. У меня сложилось впечатление, будто он считал, что я слишком много запрашиваю. Будто бы я решила, что заслуживаю больше, нежели есть на самом деле.

Наши с ним отношения оставляли желать лучшего. Мне бы, конечно, ни за что не следовало связываться с таким типом.

Почему-то об этом никто и никогда не заикается, увещевая воздерживаться от наркотиков. Никто не предупреждает: «Из-за наркотиков ты станешь спать с настоящими негодяями». А очень даже зря не говорят!

Я впустила Хэнка буквально в каждую составляющую своей жизни: он часто вклинивался между мной и Тедди, именно он нанимал почти всех подыгрывавших мне музыкантов, именно через него шли мои финансы. И еще он успел обосноваться в моей постели.

Карен: Когда мы направлялись в Стокгольм, то летели на частном самолете компании Runner.

Дейзи: Хэнк со своими людьми вылетел еще накануне. Я же выждала денек и отправилась за компанию с группой. Я обставила это так, будто хочу пообщаться с ними в самолете, однако на самом деле мне просто не хотелось лететь вместе с Хэнком.

Эдди: Мы уже были на борту, когда я краем уха услышал, как Грэм говорит Карен об отказе продлить гастроли. Прикинь, чел, я впервые тогда об этом услышал! Ни мне, ни Питу никто ничего даже не сказал!

У нас есть суперхит, на наших с Дейзи концертах всякий раз полный аншлаг. Куча людей зарабатывает себе кучу бабла! И группа, и роуди, и вообще все, кто обслуживает наш тур и готовит концертные площадки. И все мы вынуждены теперь сворачивать манатки только потому, что у Билли, видите ли, жена на сносях!

Это даже не выносилось на голосование. Предполагалось, что мы узнаем об этом уже после принятия решения.

Карен: Любопытный был перелет. Кажется, именно на том рейсе Уоррен схлопотал пощечину от стюардессы. Я, правда, сама не видела – только слышала звонкий шлепок.

Уоррен: Я только спросил, натуральная ли она блондинка. Мне урок. Не все женщины, оказывается, находят это забавным.

Карен: Большую часть полета мы с Дейзи просидели позади салона, занимаясь каждая своим делом. Мы заняли два кресла лицом друг к другу, взяли пару коктейлей, поглядели в иллюминатор. Помню, как Дейзи выудила из кармана коробочку с таблетками, вытряхнула две, запила из своего бокала.

Она в ту пору стала буквально унизывать руки браслетами – надевала их столько, сколько помещалось на руках. И при каждом ее движении все это дело звякало. Так что, когда Дейзи стала засовывать коробочку обратно в карман, браслеты на ней зазвякали, и я что-то пошутила насчет «встроенных тамбуринов». А она решила, что тамбурин – это вообще классная мысль. Даже достала ручку и записала себе на ладони.

А потом, отложив ручку, снова достала коробочку с таблетками, достала две и сунула в рот.

– Дейзи, ты же только что приняла две, – заметила я.

– В самом деле?

– Ну да.

Она лишь пожала плечами и проглотила таблетки.

– Слушай, не будь ты как все эти… – не удержалась я.

Дейзи: Меня даже досада взяла. Я сунула коробочку ей в руку и сказала:

– На, забери, если тебя это так сильно беспокоит. Мне они не особо и нужны.

Карен: Она чуть не швырнула в меня этими таблетками.

Дейзи: Однако в тот момент, когда я всучила ей коробочку и увидела, как Карен отправила ее в задний карман, меня охватила паника. Ладно бы еще дексис – если что, могла бы вместо них занюхать «снега». Но без секонала я просто не могла уснуть.

Карен: Меня изумило, с какой легкостью она это сделала. Просто сдать все кому-то на руки и завязать!

Дейзи: Когда мы прибыли в отель, Хэнк был уже в моем номере.

– У меня кончились «красненькие», – с ходу сказала я ему.

Хэнк просто кивнул, взялся за телефон. К тому времени, как я решила пойти спать, у меня уже была другая упаковка. На меня даже немного удручающе подействовало то, как легко это оказалось сделать. Не пойми меня неправильно: мне хотелось принять эти таблетки. Мне они были необходимы. Но это было так тоскливо, так однообразно – что я могла заполучить любую опасную дрянь в любое время суток, и никто на самом деле не мог меня остановить.

Когда в ту ночь я уже засыпала – кажется, у меня в руке еще оставался стакан с бренди, – я вдруг услышала собственные же слова:

– Хэнк, я больше не хочу быть с тобой.

Сперва мне даже показалось, что в номере есть еще какая-то женщина, говорящая эти слова, но потом я поняла, что сама их произношу. Хэнк ответил, чтобы я уже засыпала. Причем я не столько засыпала, сколько чувствовала, будто исчезаю, растворяюсь.

Когда я утром проснулась, то сразу вспомнила, что произошло. Я ощутила неловкость – и в то же время облегчение от того, что сумела сказать это.

– Нам надо поговорить о том, что я тебе сказала прошлой ночью, – заявила я Хэнку.

– Ты ничего такого ночью не говорила, – отозвался он.

– Я тебе сказала, что больше не желаю быть с тобой.

– Ну да, сказала, – пожал он плечами. – Но ты говоришь мне это всякий раз, как отрубаешься.

Вот так. А я о том и знать не знала!

Грэм: Это ж было ясно как божий день, что Дейзи должна бросить Хэнка.

Род: На свете немало таких вот скользких и отвратительных менеджеров, из-за которых мы все предстаем в дурном свете. Хэнк явно злоупотреблял доверием Дейзи, это было совершенно очевидно. Но все же ей необходим был человек, готовый соблюдать ее интересы. И я предложил однажды:

– Дейзи, если тебе нужна моя помощь, то я всегда к твоим услугам.

Грэм: Думаю, Дейзи понимала, что делал для нас Род – как он следил, чтобы в отношении нас все всегда было схвачено. Род больше всех трубил о том, что мы должны стремиться править миром. Он велел нам не радоваться уже достигнутому и сидеть себе помалкивать. А еще, чтоб не поступать как отдельные ублюдки… он не спал ни с кем из нас и не держал нас постоянно под кайфом, чтобы мы не соображали, что делаем.

– Брось ты этого Хэнка, – посоветовал я Дейзи, – и перейди к Роду. Он тебя всегда прикроет.

Род: Я по-любому уже много чего делал для Дейзи. Успел, к примеру, заарканить к нам на концерт британский журнал Rolling Stone. Они направили к нам своего человека, Иону Берга, дабы тот посмотрел выступление и после потусовался с группой. Наклевывалась главная статья номера с фото на обложке. И я намеренно включил в это дело Дейзи. Хотя, может, и не следовало этого делать. Я мог бы это подать как просто историю о группе, но потом рассудил: что годится для гусыни, и гусаку будет неплохо.

Карен: В тот день, когда к нам должен был явиться Иона Берг, мы выступали в Глазго.

Дейзи: Я невероятно сглупила тогда. Затеяла ссору с Хэнком в тот день прямо после саундчека.

Карен: Грэм зашел вечером в мой номер, принеся один из моих чемоданов. Каким-то образом мои вещички оказались среди его багажа. И вот он стоял в коридоре отеля у моей двери, держа в руках небольшой баул с моими трусами и лифчиками.

– Надеюсь, это все же твое, – сказал он.

Я выхватила у него сумку и закатила глаза:

– О, держу пари, тебе просто нравится шариться по моим трусикам.

Я-то просто прикалывалась! А он покачал головой и ответил:

– Знаешь, если моим рукам суждено добраться до этих трусиков, я бы предпочел заслужить это более старомодным путем.

Я рассмеялась и сказала:

– Иди давай отсюда.

– Слушаюсь, мэм, – кивнул он. И отправился обратно к себе в номер.

Но как только я закрыла дверь, то… даже не знаю…

Дейзи: Я объявила это Хэнку, когда мы оказались с ним наедине в моем номере отеля. Он хотел было меня схватить, попытался обнять. А я уже решила поставить точку. Стала уворачиваться, огрызаться. Тогда он спросил, что на меня вдруг нашло.

– Я думаю, нам просто пора разойтись.

Хэнк попытался проигнорировать мои слова – мол, я сама не понимаю, что говорю. И тогда я высказалась предельно ясно:

– Хэнк, ты уволен. Тебе следует уйти.

Ну, на сей раз он наконец меня услышал.

Грэм: Мы с Билли планировали сходить куда-нибудь перекусить. Бьюсь об заклад, он ни за что не стал бы есть тамошний хаггис[18].

Дейзи: Хэнк принялся на меня орать. Он был так зол и стоял настолько близко ко мне, что, когда кричал, его слюна брызгала мне на плечо.

– Ты бы до сих пор оставалась лишь подстилкой для рок-звезд, если бы я тебя не подобрал! – заявил он мне.

А когда я ничего ему не ответила, Хэнк припер меня в угол, к самой стенке. Я не знала, что он собирается делать. И не уверена, что он сам знал.

Когда оказываешься в подобной ситуации, когда над тобою грозно нависает мужчина, то кажется, будто перед глазами быстрой вереницей вспыхивает каждое принятое тобой решение из тех, что привели тебя к этому моменту, – когда ты одна перед человеком, которому не доверяешь.

Что-то мне подсказывает, что мужчины ничем таким не заморачиваются. Когда они стоят вот так, угрожая женщине, то сильно сомневаюсь, что они припоминают каждый свой неверный шаг, который превратил их в подобных негодяев. Хотя и стоило бы.

Я вся выпрямилась и напряглась – даже как-то резко протрезвела, – и вытянула вперед руки, стараясь сохранить хоть какое-то пространство, что я могла бы попытаться защитить.

Какое-то время Хэнк просто сверлил меня взглядом. Не уверена, что я вообще в эти мгновения способна была дышать. А потом он с силой ударил кулаком по стене и вышел из номера, громко хлопнув дверью.

Когда он ушел, я заперла дверь за ним на три оборота. В коридоре он продолжал громко ругаться, но я уже не разбирала слов. Я просто сидела тихо на постели. Больше он не вернулся.

Билли: Я как раз вышел из своего номера, чтобы пойти навстречу Грэму, как вдруг увидел, что Хэнк Аллен выходит из номера Дейзи, ругаясь под нос: «Вот же сучка долбаная!» Но вроде бы он уже сбросил пары, и я решил, что это вообще не мое дело. Но потом я заметил, что он остановился и повернул обратно, видимо собираясь вернуться к Дейзи. И было понятно, что в этот момент от него хорошего не жди. Это ж видно даже по походке, по всему виду, понимаешь? Когда руки сжаты в кулаки, зубы стиснуты и все такое. Я встретился с ним взглядом – и он тоже наконец увидел меня. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Потом я помотал головой, словно говоря: «Это будет неправильно». Еще какое-то время он продолжал пристально глядеть на меня. Потом опустил глаза и двинулся прочь.

Когда Хэнк совсем скрылся из виду, я постучался в дверь к Дейзи.

– Это Билли, – негромко сказал я.

Не сразу, но все же она мне открыла. На ней было темно-синее платье – такое, знаешь, где рукава приспущены с плеч. Я слышал, как все говорят, какие у Дейзи синие глаза, – но в тот день я сам это заметил по-настоящему. В них действительно сияла синева. Знаешь, на что они были похожи? На океанскую глубь. Не на водичку вдоль прибоя, этакую светло-голубую, – они были реально темно-синими, как самая бездна океана.

– Ты в порядке? – спросил я.

Выглядела она очень мрачной и печальной, чего я никогда прежде за ней не наблюдал.

– Да, спасибо, – отозвалась она.

– Если тебе нужно поговорить… – начал я, хотя, если честно, и сам не знал, чем конкретно мог бы ей помочь. Но все же я решил, что должен предложить ей помощь.

– Нет, ничего, все нормально, – ответила она.

Дейзи: Раньше я вообще не понимала, какой огромной непроницаемой стеной отгородился от всех Билли – вплоть до того момента, когда он в тот день оказался рядом со мной. Когда внезапно эта стена исчезла. Это все равно как в машине не обращаешь внимания на шум двигателя, пока его не заглушишь.

Но тут я заглянула в его глаза – и увидела настоящего Билли. И только тогда поняла, что все это время видела лишь его вечно настороженную, жесткую, бесчувственную версию. И я подумала: «А как было бы здорово узнать поближе этого настоящего Билли». Но тут же все исчезло. Одно мгновение его проглянувшей реальности, и – пфф! – все сделалось как было.

Грэм: Я сидел, ждал Билли, когда вдруг в номере зазвонил телефон.

Карен: Сама не знаю, почему я решила это сделать именно в тот день.

Грэм: Я сказал в трубку:

– Алло.

– Алло, – донесся голос Карен.

Карен: На какое-то мгновение мы оба умолкли в эфире. А потом я спросила:

– А почему ты никогда не пытался в отношении меня сделать первый шаг?

В трубке стало слышно, как он делает глоток пива.

– Я никогда не стреляю, если знаю, что промахнусь, – ответил он наконец.

– Не думаю, что ты промахнешься, Данн, – вылетело из моих уст еще раньше, чем я решила это сказать.

Едва я произнесла эти слова, в трубке послышались гудки.

Грэм: Еще никогда в жизни я не бегал так быстро, как тогда по коридору к ее номеру.

Карен: Прошло три секунды – это никакое не преувеличение! – и раздался стук в дверь. Я открыла – там стоял запыхавшийся Грэм. Коротенькая пробежка по коридору – и у него уже дыхалка села!

Грэм: Я глядел на нее во все глаза. Как же она была красива! Одни густые брови чего стоили. Я всегда был падок на густые брови.

– Так что ты мне там сказала? – спросил я.

Карен: Я сказала: действуй, Грэм.

Грэм: Я вошел в ее номер, закрыл за собою дверь, сгреб эту женщину в объятия и как следует поцеловал.

Обычно, пробудившись утром, как-то не думаешь: «Это будет один из самых изумительных дней в моей жизни!» Но вот тот день именно таким и выпал. Тот первый день с Карен…

Уоррен: Есть кое-что, о чем я никому еще не говорил. Нет-нет, тут ничего плохого нет. Тебя, пожалуй, даже позабавит.

Когда мы готовились к концерту в Глазго, то где-то вскоре после саундчека я устроил себе маленький «пивной сон» – так я это называю, когда днем выпиваю немного пивка и прикладываюсь поспать. Так вот, я проснулся от того, что Карен в соседнем номере с кем-то занимается любовью. Причем так громко, что я даже не мог спать.

Я так никогда и не узнал, кто же это был, хотя и замечал, как она заигрывает немного с нашим техником-осветителем. Так что, подозреваю, у Карен были шуры-муры с Бонсом.

Билли: После того как я ушел из номера Дейзи, то попытался найти Грэма, но тот как сквозь землю провалился.

Грэм: Когда пришла пора всем подтягиваться к площадке, Карен заставила меня незаметно выскользнуть из ее двери, пойти к себе в номер, переодеться, а уже потом встретить ее возле лифта.

Карен: Я не хотела, чтобы кто-либо об этом знал.

Билли: К тому времени, как пора было собраться за кулисами, все вдруг суматошно забегали, точно куры без оттяпанных голов, потому что нигде не могли найти группу, игравшую для Дейзи.

Эдди: По всей видимости, Хэнк по пути из города решил зарулить в Apollo[19] и забрал с собою всех пятерых музыкантов группы Дейзи. Те просто снялись с места и уехали.

Карен: Это был удар ниже пояса.

Грэм: Ничто не должно ставиться впереди музыки, никаких иных соображений. Наша работа заключалась в том, чтобы выходить на сцену и выступать перед зрителями. Независимо от всякой, чисто личной, хрени.

Дейзи: Моя группа ушла. Просто взяла вот и ушла. Я не знала, что и делать.

Хэнк Аллен (бывший менеджер Дейзи Джонс): Все, что я хочу сказать, так это то, что с 1974 по 1977 год нас с Дейзи Джонс связывали исключительно рабочие взаимоотношения, которые были обоюдно разорваны в связи с разногласиями в отношении ее карьерной линии. Я по-прежнему желаю ей самого лучшего.

Билли: Я нашел Рода – тот уже работал в режиме чрезвычайной ситуации.

– Разве такая уж беда, если Дейзи один вечер не выступит?

И тут же, едва это сказав, я сообразил, что теперь именно он, вероятно, ее менеджер. Так что, сама понимаешь, для него… Понятно, в общем.

Род: Среди зрителей был в тот день Иона Берг. Из журнала Rolling Stone.

Карен: Все тогда пытались придумать, что делать. И только Грэм все норовил, пока никто не смотрит, встретиться со мной глазами. Я усмехнулась про себя, подумав: «Похоже, у нас есть проблемка».

Грэм: Я не мог наглядеться на Карен.

Карен: Грэм всегда был для меня тем человеком, с кем можно что-то обсудить и чем-то поделиться. И в тот вечер я вдруг обнаружила, что хочу поделиться с ним, какой у меня замечательный был день. То есть поведать ему о нем же самом.

Дейзи: Тогда я предложила Роду:

– А может, мне просто выйти на сцену одной?

Я не собиралась сдаваться. Надо было что-то сделать.

Эдди: Род предложил, что Грэм выйдет на сцену с Дейзи и они вдвоем исполнят несколько акустических версий песен из ее альбома. Но Грэм почему-то совершенно не мог ни на чем сосредоточиться. И я предложил:

– Могу подыграть.

Род: И вот отправил я Дейзи и Эдди на сцену, даже не представляя, что сейчас будет, и все те долгие мгновения, пока они шли к микрофону, чувствовал себя как на угольях.

Дейзи: Мы с Эдди исполнили пару песен. В сильно урезанном виде. Где была только его гитара и мой голос. Если не ошибаюсь, мы выдали «В один прекрасный день» и «Пока ты дома». Получилось неплохо, однако никого в зале это не зажгло. К тому же я знала, что среди аудитории – журналист из Rolling Stone, и мне необходимо было произвести на него впечатление. А потому с последней песней я решила немного отойти от сценария.

Эдди: Дейзи подалась ко мне и, задав какой-то неопределенный ритм и нужную ей тональность, велела что-нибудь такое сбацать. Именно так и сказала: «Изобрази чего-нибудь такое». Я, конечно, старался как мог – но ты же понимаешь, невозможно так вот на лету сделать песню!

Дейзи: Я попыталась подбить Эдди сыграть что-нибудь такое, подо что я могла бы спеть свою новую песню. Мне хотелось исполнить «Когда низко летишь». Он начал играть, я спела несколько аккордов, пытаясь поймать один с ним ритм, но ничего не получалось. И наконец я сказала:

– Ладно, проехали.

Причем сказала это прямо в микрофон.

Зрители рассмеялись вместе со мною. Они так болели за меня! Это настолько чувствовалось. А потому я начала петь а-капелла. Только я и мой голос, поющий мою же песню. Я успела над ней очень хорошо поработать, отшлифовала всю от начала и до конца. Там не было ни одного случайного слова. И звучала только я, мой новенький тамбурин да пристукивающая в такт стопа.

Эдди: Я стоял позади Дейзи, настукивая ритм по корпусу гитары, пытаясь хоть чем-то помочь. Публика буквально обратилась в слух. Зал следил за каждым нашим движением.

Дейзи: Это был просто невероятный кайф! Петь то, что прочувствовала всем сердцем. То, что написала сама, что было полностью моим.

Я наблюдала за реакцией людей в первых рядах, которые слушали меня, внимали мне. И вот с этими людьми, которые явились ко мне совсем из другого мира, с людьми, с которыми я никогда даже не встречалась – с ними я сейчас ощущала такую связь, такое единение, какого не знала доселе ни с кем.

Вот это-то я всегда и любила в песнях. Не то, как они звучат, не толпы зрителей или драйв выступлений, а именно содержащиеся в этих песнях слова – те чувства, переживания, жизненные истории, те истины, что ты способен изливать непосредственно из собственных уст.

Музыка умеет «докапываться», знаешь ты это? Она способна воткнуть лопату тебе в грудь и копать, копать, копать, пока на что-нибудь не наткнется. Тот концерт в ночном клубе, то одиночное пение лишь еще сильнее утвердило меня в намерении во что бы то ни стало выпустить альбом собственных песен.

Билли: Я стоял за кулисами, наблюдая за выступлением Дейзи и Эдди, когда она вдруг запела «Когда низко летишь». Как же она была хороша! Даже лучше… Лучше, чем я вообще способен был представить.

Карен: Билли глядел на нее во все глаза.

Дейзи: Когда я закончила петь, публика стала неистово кричать и аплодировать, и я почувствовала, что, выйдя в этот день на сцену, выложилась сполна. А еще мне показалось, что, повернув все по-своему, я устроила для них незабываемый концерт.

Билли: Закончив песню, она попрощалась со зрителями, и я подумал тогда: «А ведь теперь было бы самое то спеть “Медовый рай”. Чтобы только я и она».

Грэм: Я сильно удивился, увидев, как на сцену топает Билли.

Дейзи: Я начала было говорить в микрофон свою обычную концовку: «На сегодня у меня всё! А теперь – “The Six”! Приготовьтесь к аплодисментам!» Однако в середине моей короткой речи ко мне вдруг подошел Билли.

На сцене Билли буквально озарился. Бывают люди – выхватит их на мгновение светом, и они тут же исчезают. А бывают такие, что на публике начинают ярко сиять. Так вот Билли как раз из них. В смысле, вне сцены он совсем не такой. Вне сцены он постоянно угрюмый и трезвый, и, насколько я могла заметить, почти не обладает чувством юмора. В общем, буду с тобой честной, до того дня он вообще казался мне каким-то занудой.

Однако на сцене он смотрелся так, будто для него нет на свете лучшего места, чем стоять там с тобою рядом перед огромнейшей толпой.

Эдди: Я стоял себе на сцене с гитарой – и вдруг Билли подгребает ко мне.

– Что ты хочешь, чтобы я сыграл? – спрашиваю его.

Но вместо ответа Билли протягивает руку и просит дать ему мою гитару. То есть я там гитарист, черт подери! А он пытается забрать мою гитару! И говорит мне:

– Можно позаимствовать, чел?

Хотелось ответить ему: «Нет, знаешь, нельзя». Но что я мог поделать?! Я стоял перед такой толпой! Я отдал ему гитару, и Билли, взяв ее, подошел к микрофону и к Дейзи – а я остался, понимаешь, с хреном. На сцене мне было делать уже нечего. Пришлось оттуда незаметно свалить.

Билли: Я помахал публике и спросил в микрофон:

– Как вам такая Дейзи Джонс? А, народ?

Зал восторженно взвыл.

– Вы не возражаете, если я тихонько задам Дейзи один вопрос? – Я прикрыл ладонью микрофон и спросил: – Как насчет «Медового рая» прямо сейчас? Чтобы лишь ты и я?

Дейзи: Я ответила:

– Давай, я не против.

Микрофон на сцене был только один, и потому Билли встал прямо вплотную ко мне. От него пахло чем-то вроде «Old Spice», сигаретным дымом и освежителем «Binaca».

Билли: Я начал играть вступление на акустической гитаре.

Дейзи: Получалось немного медленнее, нежели мы обычно пели эту песню. И это придало ей какой-то особенной нежности. А потом он начал петь:

Настанет день, и все утихнет в нашей жизни,

Мы навсегда решим покинуть этот город.

И сквозь траву пойдем к прибрежным скалам,

И дети побегут там рядом с нами.

Билли: Тут Дейзи подхватила:

О милый, я, конечно, буду ждать,

Чтобы назвать все это нашим домом.

Чтобы увидеть край цветов и меда…

Карен: Знаешь, как иногда бывает, кто-то изображает другого человека и притом вселяет в тебя чувство, будто ты с этим человеком оказался наедине. И у Билли, и у Дейзи это выходило великолепно. А еще каким-то образом у них получалось проделывать это друг с другом. Они держались так, будто верили, что они там совершенно одни. Словно мы наблюдали разговор двух людей, которые понятия не имеют, что за ними следят сейчас тысячи глаз.

Дейзи: Билли великолепно играл на гитаре. В его игре присутствовало какое-то удивительное изящество, этакая тонкая замысловатость.

Билли: В замедленном темпе песня обрела еще большую интимность. Она стала заметно мягче, ласковее. Меня несколько ошеломило то, насколько легко Дейзи подхватывала за мной мелодию, которую я вел. Если я играл медленнее, то она добавляла в голос теплоты. Если я играл быстрее – она добавляла энергичности. С ней так легко оказалось по-настоящему спеться!

Дейзи: Когда мы закончили, Билли оставил гитару в одной руке, а другой схватил и поднял мою ладонь. И я почувствовала, что вся внутренняя поверхность его ладони в колючих мозолях. Когда он даже просто брал тебя за руку, его кожа царапалась.

Билли: Мы с Дейзи помахали зрителям, и публика стала вовсю аплодировать, яростно вопить, что-то выкрикивать.

Дейзи: А потом Билли объявил в микрофон:

– Итак, дамы и господа, теперь перед вами – The Six!

Тут же на сцену вышла остальная группа, и они сразу заиграли «Придержи дыхание».

Эдди: Я вернулся на сцену, увидел стоявшую в сторонке свою гитару, поднял ее в руки. Я был просто дико зол! Мало того что он постоянно поучает, как мне делать мою работу, мало того что от его прихотей зависит, где и сколько мы будем гастролировать, – так теперь он забирает у меня этот чертов инструмент и запросто оттирает меня со сцены! И ведь он даже не потрудился отдать мне ее в руки, когда я вернулся играть. Ты понимаешь, с чего я так вскипел?

Дейзи: Когда они все вышли на сцену, я спросила Билли на ухо:

– Мне уйти?

Он помотал головой, и я осталась – начала им подпевать, насколько получалось, позвякивая в такт своим тамбурином. И так здорово было остаться с ними на весь концерт!

Билли: Даже не помню, почему Дейзи в тот вечер осталась с нами петь. Кажется, я был уверен, что она уйдет со сцены, но когда она не ушла, я подумал: «Ну и ладно. Я, в общем, и предполагал, что она может остаться». В том смысле, что весь концерт тогда пошел у нас как-то по наитию, от балды.

Уоррен: Клянусь, от Карен в тот вечер прямо вибрация исходила: «Меня только что отжарили!» Бонс ее, похоже, как-то особенно тогда распалил.

Билли: В середине одной из песен я повернулся к Эдди, собираясь его поблагодарить за то, что было в начале концерта, но он на меня даже не взглянул. Мне не удалось перехватить его взгляд.

Эдди: Я по горло наелся этим его имиджем «славного парня». Потому что на самом деле он был самым настоящим козлом. Полным и абсолютным самовлюбленным мерзавцем. Уж извини, что я так говорю, но именно так мне тогда это представлялось. И если честно, я до сих пор того же мнения.

Билли: В итоге я похлопал Эдди по плечу – уже в самом конце выступления – и сказал:

– Спасибо, чел. Мне просто хотелось, раз уж нас пришли послушать из Rolling Stone, закатить им концерт что надо.

Эдди: То есть обычно он, дескать, дает мне поиграть самому, но раз уж к нам явились из Rolling Stone, он хочет сделать все как следует!

Грэм: В какой-то момент, в перерыве между песнями, Пит как-то особенно выразительно посмотрел на меня, и я попытался просечь, что у нас теперь за проблема. Наконец он кивнул на Эдди.

И прикинь, тут я врубился! С Билли очень часто ощущаешь себя человеком второго сорта. Но как бы мы это сами ни воспринимали, это не отменяло того факта, что народ платил деньги, чтобы прийти посмотреть Билли. Людям нравились его песни, нравилось, как он их пишет. Им нравилось видеть его на сцене. И Билли чувствовал себя вправе выйти на сцену и взять у Эдди гитару. Разумеется, выглядело это не совсем уважительно. И, конечно же, Эдди далеко не чувствовал себя польщенным. Но это было сделано ради наилучшего шоу.

В группе у нас главным образом царила меритократия. Хотя порой выглядело это скорее диктатурой. И Билли всем рулил не потому, что он-де такой самодовольный нахал, а потому, что он среди нас обладал наибольшим талантом.

Я говорил Эдди об этом… Если хочешь потягаться с Билли – считай, это уже проигранная битва. Потому-то я никогда с ним не соперничаю. Но Эдди, видно, этого не понял.

Карен: Концерт мы закончили композицией «Стремлюсь к тебе», где Дейзи всю песню очень слаженно пела вместе с Билли. Прежде мы еще ни разу не исполняли песен, держащихся на чисто вокальном созвучии. Получилось, на мой взгляд, очень даже неплохо.

Казалось, будто между Дейзи и Билли существует некий язык без слов, на котором они почти мгновенно друг друга понимают.

Билли: Когда мы закончили эту песню, я подумал, что это вообще лучший выход в нашей сценической жизни. Повернувшись к группе, я громко сказал:

– Отличная работа! Все молодцы.

Уоррен: И тут Эдди прямо вскипел.

– Счастлив угодить вам, босс! – злобно проговорил он.

Билли: Мне бы следовало, конечно, сразу въехать в ситуацию и просто отступить. Но я этого не сделал. Не помню, что именно я ему сказал, но, что бы это ни было, мне определенно не следовало этого говорить.

Эдди: Билли подошел ко мне вплотную и сказал:

– Не веди себя со мною как придурок только потому, что у тебя вечер не задался.

И это стало для меня последней каплей. Знаешь, почему? Потому что вечер у меня как раз очень даже задался. Потому что я классно играл тогда.

Так и пошел он ко всем чертям! И я ему так и сказал:

– Да катись ты к чертям собачьим!

А Билли огрызнулся:

– Давай-ка ты охолони немного, ладно?

Билли: Надо думать, я велел ему успокоиться или что-то вроде того.

Эдди: Если для Билли что-то ничего не стоит – то вовсе необязательно, что это не имеет значения для меня. И меня уже до печенок достало, что все вокруг с чего-то уверены, будто я должен обо всем думать так же, как и Билли.

Билли: Я повернулся к публике, делая вид, что ничего необычного не происходит, и воскликнул в микрофон:

– Спасибо, друзья! С вами были The Six!

Карен: И не успела на сцене погаснуть подсветка, я перевела взгляд на Эдди, увидела, как он снимает с плеча гитару и почувствовала, что сейчас произойдет.

Дейзи: Эдди взял гитару, поднял над собой…

Грэм: И вдребезги грянул ею об пол.

Эдди: Я разбил свою гитару и ушел прочь. Хотя, конечно, тут же пожалел об этом. Все ж таки это была лесполовская гитара[20] шестьдесят восьмого года.

Уоррен: Гриф у нее сломался, и Эдди просто замахнулся им, кинул на пол и вышел. Я тоже было хотел пнуть ногой по барабанам, дабы поддержать кураж, – но у меня как-никак был «Людвиг»[21]. А «Людвига» пинать уж точно негоже!

Род: Когда они сошли со сцены, я прямо не знал, что и делать. С одной стороны, они только что устроили зажигательное шоу. С другой, я боялся, что Эдди при первой же возможности устроит потасовку с Билли. А Иона Берг должен был вот-вот прийти к нам за кулисы.

Поэтому, едва завидев Эдди, я оттянул его в сторонку, дал стакан воды и велел сходить малость проветриться.

Эдди: Род пытался заставить меня сбавить обороты.

– Ты лучше скажи Билли, чтобы себя придержал, – ответил я ему.

Род: Иногда, знаешь, бывает нужно просто довести свою работу до конца. И от музыкантов можно при этом ждать как безудержного веселья, так и реального занудства.

Билли сошел со сцены, когда все остальные уже растеклись кто куда. Я сказал ему:

– Только не начинай, ладно? Просто забудь, считай, что уже проехали. В любой момент сюда заявится Иона Берг, так что тебе по-любому придется продолжать для него шоу.

Дейзи: Потрясающий был концерт! Просто супер! После этого концерта я готова была взорваться.

Иона Берг (рок-обозреватель журнала Rolling Stone в 1971–1983 гг.): Когда я лично познакомился с группой после их концерта в Глазго, то немало удивился царившему среди них высокому уровню товарищества. На сцене они были охвачены единым духом, вместе задавали жару, зажигая по полной, разбивая вдрызг гитары. Но стоило им уйти за кулисы – и все разом затихало, успокаивалось. Они уже казались совершенно обычными людьми. Что было немного нехарактерно для рок-звезд.

Впрочем, The Six вечно выдают не то, чего от них все ожидают.

Карен: Столько притворства было у нас в тот вечер! Билли с Дейзи старательно прикидывались, будто всегда вместе тусуются после концертов, чего на самом деле никогда не бывало. Эдди делал вид, будто вовсе не ненавидит Билли до глубины души. То есть, я хочу сказать, каждый из нас в тот вечер был поглощен совершенно иными заботами, но нам пришлось отодвинуть все в сторону, чтобы дружно пообщаться с Ионой Бергом.

Билли: Иона оказался отличным парнем, правда, довольно косматым. Несколько минут мы поболтали с ним за сценой, и я предложил ему пива. Себе взял колы.

– А вы почему не пьете? – поинтересовался он.

– Сегодня не могу, – уклончиво ответил я. Мне не хотелось, чтобы моя личная жизнь попала в руки к какому-либо журналисту. В этом отношении я соблюдал крайнюю осторожность, скрывая то, через что пришлось пройти моей семье. Зачем вообще выносить на свет свое грязное белье!

Уоррен: В итоге нас каким-то ветром занесло в небольшой пиано-бар в нескольких кварталах оттуда. Мы впервые вместе пошли куда-то, то есть мы вшестером и Дейзи.

Дейзи поверх шортов и блузки надела длинный меховой плащ с огроменными карманами. Так вот, когда мы зашли в бар, Дейзи достала из этих бездонных карманов какие-то таблетки и быстро закинулась ими под пивко.

– Чего это у тебя там? – справился я.

Иона в тот момент отошел к барной стойке, заказывая нам напитки.

– Никому не говори, – отозвалась Дейзи. – Не хочу опять выслушивать про это от Карен. Она считает, что я в «завязке».

– Да я спрашиваю не для того, чтоб на тебя стучать. Я спрашиваю, чтобы тоже подзаправиться.

Дейзи улыбнулась и дала мне таблетку из кармана. Положила на ладонь – а та вся в меховых ворсинках. Выходит, у нее по карманам таблетки валялись просто так, россыпью.

Билли: И вот сижу я с Ионой, и он задает мне разные вопросы: о том, как мы начинали, о том, что планируем дальше. Ну, всякое такое.

Иона Берг: Когда берешь интервью у музыкальной группы, то интересно пообщаться с каждым ее участником. Потому как хороший сюжет для статьи может подкинуть любой из них. Но в то же время прекрасно понимаешь, что читателей интересуют в первую очередь такие люди, как Билли и Дейзи, – ну, может, еще Грэм и Карен.

Эдди: Разумеется, Билли припирает Иону в угол. Полностью захватывает его внимание. А Пит тем временем все уговаривает меня курнуть травки и расслабиться.

Карен: Когда все отошли пообщаться с мужиком, игравшим на рояле, я потихоньку утащила Грэма в дамский туалет.

Грэм: Уж не буду распространяться, кто, где и что вообще делал на публике.

Билли: Я даже удивился, обнаружив, что мне очень хорошо с ребятами. То есть я понимал, конечно, что Эдди терпеть меня не может, но с остальными-то мы прекрасно ладили, и мы снова отдыхали вместе. И только что мы отыграли совершенно потрясный концерт.

Дейзи: В ту пору для меня лучшие ночи выдавались, когда мне случалось в самый раз угадать с дозой. Чтобы идеальное количество кокса, идеально выбранное время для таблеток и достаточное количество шампанского для игристого настроения.

Карен: Когда мы с Грэмом вернулись к остальным, я подсела к Дейзи и распила с ней бутылку вина. Или, может, мы каждая выпили по бутылке?

Билли: Так вот, одно к другому…

Иона Берг: Кажется, именно я в какой-то момент предложил, чтобы они что-нибудь сыграли.

Дейзи: Кончилось тем, что я, забравшись на рояль, от души распевала «Мустанг Салли»[22].

Грэм: Надо было видеть, как Дейзи Джонс отплясывает на рояле босая и в меховой своей пальтушке, распевая во всю глотку «Мустанг Салли». Фантастическое зрелище!

Билли: Сам не помню, как я оказался на рояле.

Уоррен: Дейзи затащила и Билли на рояль.

Билли: Следующее, что я помню, – это как я пою там с ней на пару.

Карен: И как только Билли согласился забраться на рояль вместе с Дейзи Джонс! Это притом, что с нами тогда был Иона Берг! [Недоуменно пожимает плечами.]

Эдди: Это был не самый, скажем, лучший бар. На тот момент в большинстве заведений стоило взять пару аккордов «Медового рая», как тут же со всех сторон неслось: «О, челы! Это вы?!» А здесь народ и понятия о нас не имел.

Карен: Когда песня закончилась, Билли хотел было спуститься вниз, но Дейзи схватила его за руку и придержала. А я спросила пианиста:

– Можете сыграть «Сказал нам Джекки Уилсон»[23]?

Тот помотал головой, и я предложила:

– А можно я?

Он освободил мне место, и я начала играть.

Грэм: Дейзи с Билли мигом подхватили. Все в зале сразу оживились, начали плясать и подпевать. Даже тот мужик, которого Карен оттерла от рояля, подпевал вместе со всеми припев: «Динь-ди-лень-лень-лень…» Ну, сама помнишь, как там.

Иона Берг: В них был настоящий магнетизм! По-другому и не скажешь. Именно магнетизм!

Билли: Когда бар уже должен был закрываться, и мы с Дейзи наконец слезли с рояля, то пианист сказал нам:

– Знаете, вам надо взять это на вооружение.

Мы с Дейзи переглянулись и рассмеялись.

– Классная идея! – сказал я. – Я над этим подумаю.

Карен: В отель мы возвращались всей компанией.

Дейзи: Я немного отстала от группы, поскольку мне надо было обуться. И я думала, что пойду одна, пока не увидела Билли, который вернулся меня подождать. Он стоял, сунув руки в карманы, ссутулив плечи, и глядел, как я надеваю босоножки.

– Хочу остальным тоже дать возможность пообщаться с Ионой, – объяснил он.

Так мы вдвоем и пошли вслед за группой, немного поотстав, и всю дорогу проговорили о том, как нам обоим нравится Ван Моррисон.

Билли: Мы зашли в вестибюль отеля, простились с Ионой.

Иона Берг: Извинившись, я попрощался с ребятами и вернулся в свой отель. Я уже знал, о чем именно напишу статью, и мне не терпелось взяться за текст.

Карен: Я сказала всем, что собираюсь лечь спать.

Грэм: Выйдя из лифта, я сделал вид, будто направляюсь к себе в номер, а потом, когда уже никто не видел, устремился прямиком к Карен.

Дейзи: Мы с Билли двинулись к своим номерам, продолжая по пути разговаривать.

Карен: Для Грэма я оставила дверь чуть приоткрытой.

Эдди: Я был так рад избавиться наконец от Ионы, чтобы больше не притворяться, будто я способен выносить рядом с собою Билли. Мы раскурили с Питом по косячку, и я лег спать.

Дейзи: Мы с Билли прошли по коридору, и, когда оказались наконец у моей двери, я предложила:

– Может, зайдешь?

Мне просто очень понравилось, как мы с ним всю дорогу говорили. Наконец-то мы начали узнавать друг друга лучше. Но когда я это сказала, Билли посмотрел себе под ноги и ответил:

– Не думаю, что это хорошая идея.

Когда я закрыла за собой дверь, оставшись в номере одна, то почувствовала себя ужасно глупо. Судя по всему, он подумал, будто я пытаюсь его закадрить, и от этого мне сделалось очень грустно.

Билли: Когда она достала из кармана ключ, то прихватила заодно и пакетик с коксом. То есть она шла к себе в номер и намеревалась, по меньшей мере, нюхнуть кокаина. И я… Мне не хотелось при этом присутствовать.

Я просто не имел права войти в эту комнату.

Дейзи: В какой-то момент мне показалось, что мы с ним могли бы стать друзьями, что Билли мог воспринять меня как равную… Однако я была всего лишь женщиной, с которой он не смел остаться наедине.

Билли: Я хорошо себя знал. И такая ситуация для меня выглядела просто неприемлемой. Так что на этом все и должно было остановиться.

Мы с Дейзи устроили вместе отпадный концерт. И вместе отлично разгулялись в баре. Она была сногсшибательной красоткой. Самой настоящей красавицей. Никто даже этого не отрицал. С огромными глазами и потрясающим голосом. С длиннющими ногами. А ее улыбка… она была на редкость заразительной. Когда видишь ее улыбающейся, то сразу замечаешь, как у окружающих на лицах тоже расплываются улыбки, словно их мгновенно сражает какой-то всепроникающий вирус.

С ней рядом было очень весело.

Но она была…

[Ненадолго замолкает.]

Видишь ли, в дубак она расхаживала босая, а когда было жарко – куталась в кофты, и постоянно покрывалась потом независимо от температуры. Она никогда не задумывалась, прежде чем что-либо сказать. Порой она казалась как будто чем-то одержимой или пребывала в каком-то полубреду.

Она была наркоманкой. Причем из разряда наркоманов, которые считают, будто другие люди не замечают их пристрастия. А это, может быть, вообще самый безнадежный вид наркомании.

Так что я по-любому – что бы там у нас ни происходило, случись мне даже этого захотеть, – ну, просто никак не мог себе позволить быть рядом с Дейзи Джонс.

Дейзи: Я не понимала, почему он снова и снова так настойчиво избегает меня.

Билли: Когда кто-то дает тебе заряд энергии, когда словно взводит в тебе пружину – как Дейзи сумела взвести во мне, – то эту энергию можно направить или на вожделение, или на любовь, или на ненависть.

Для меня наиболее удобным выбором стала ненависть. Для меня это был единственно возможный вариант.

Иона Берг: С моей объективной точки зрения, именно удачное сочетание Дейзи и Билли делало группу столь незаурядной и первоклассной. Сольный альбом Дейзи совершенно не сравнить с тем, что делали The Six. И в то же время The Six без Дейзи и близко не походили на тех, какими они становились с ней.

Дейзи стала неотъемлемой составляющей The Six, ее важной и необходимой частью. Ее место было именно в этой группе.

Вот об этом я и написал.

Дейзи: Род принес мне посмотреть статью еще до публикации. И когда я увидела заголовок, то радостно взволновалась. Мне он очень понравился.

Иона Берг: Каким будет мой заголовок, я понял еще до того, как дописал статью. «Шестерка, которой суждено стать семеркой».

Род: Обложка номера выглядела великолепно. Четкий снимок ребят на сцене, причем Билли с Дейзи поют в один микрофон, а Грэм и Карен глядят друг на друга. И каждый из них отрывается от души. А на заднем плане – толпа зрителей, где четверо или пятеро подняли вверх горящие зажигалки. И на этом фоне – заголовок.

Уоррен: Вау! Мы попали на обложку Rolling Stone! Бог ты мой! Самого Rolling Stone! Я хочу сказать, когда поднимаешься все выше, то многими вещами как-то пресыщаешься – но только не этим.

Билли: Я выхватил из рук Рода статью.

Грэм: По-моему, Билли не шибко ей обрадовался.

Билли: «Шестерка, которой суждено стать семеркой».

Род: Насколько помню, Билли сказал:

– Это вы так стебётесь, вашу мать?

Билли: То есть вы так надо мной стебётесь, вашу ж мать? – возмутился я.

Дейзи: Я понимала, что об этой статье лучше даже не упоминать. Никто из нас не решался признать это вслух, кроме меня и Рода, причем только когда нас никто не мог услышать. Род мне сказал, что если я хочу официально присоединиться к The Six, то нужно просто набраться терпения, и возможность наверняка представится сама собой.

Род: Спустя несколько дней Билли начал понемногу остывать. К тому времени, как мы садились в самолет, чтобы лететь обратно в Лос-Анджелес, к нему окончательно вернулось спокойное здравомыслие.

Билли: Я вовсе не пытался делать вид, будто ничего не понимаю. Я прекрасно понимал, что самый ударный наш хит мы сделали вместе с Дейзи. И Тедди вовсю уже вынашивал идею, чтобы нам с ней в недалеком будущем записать еще одну-другую песню. Я понимал, что с Дейзи мы стали более популярными, более востребованными. Разумеется, я достаточно разбирался в происходящем, чтобы понимать все это. Но все же идея официально включить ее в группу застигла меня врасплох. Тем более что это предложение было сделано со стороны и столь публично.

Грэм: В статье писалось о том, как круто мы зажигали с Дейзи. Понятное дело, с Дейзи было круто – но главный посыл в статье, мне кажется, заключался все же в том, как круто мы зажигали.

Эдди: Когда статья вышла в свет, турне уже закончилось. И мы всемером, вместе с Родом, техниками и прочим гастрольным персоналом, отправились домой.

Уоррен: Обратно в Штаты нам пришлось лететь коммерческим рейсом. Я чувствовал себя каким-то нищебродом.

Билли: Едва мы взлетели, я сорвался с кресла и подошел к Грэму с Карен:

– На что это вообще, по-вашему, будет похоже? Если мы примем в состав Дейзи?

Карен: Я считала, что в статье все написали правильно. Она и впрямь оказалась самым важным участником нашей группы. Так почему бы не принять ее официально? Почему бы не ввести ее вокал и в остальные наши песни?

Грэм: Я ответил Билли, что пускай, мол, присоединяется.

Билли: В общем, от них не было никакого проку.

Уоррен: В какой-то момент перелета Билли подсел ко мне со списком типа за и против – в смысле, стоит принять Дейзи в группу или нет. И тут я вижу, из туалета выходит Карен – такая, будто ей только что кто-то крепко вдул. Вся раскрасневшаяся, волосы всклокочены. Я оборачиваюсь – и кто, думаешь, таинственно исчез со своего места? Бонс!

Эдди: Я сидел в хвостовой части самолета и видел, как вставал с места Грэм, как ходила туда-сюда Карен, как Билли с ними обоими о чем-то толковал. И я глядел на них, пытаясь уяснить, что за черт там происходит. Повернулся к Дейзи:

– Как думаешь, что они там затевают?

Но та уткнулась носом в книжку:

– Я читаю, не мешай.

Уоррен: Я подглядел через плечо, когда Билли составлял свой скромный список доводов насчет того, надо ли включать Дейзи в нашу группу. Минусов у него там оказалось не так-то много, и создавалось впечатление, будто он усердно напрягает извилины, чтобы напридумывать какие-то еще.

– Зуб даю, в разряде минусов напишешь: «Вызывает совершенно неуместный стояк».

Билли проворчал, что я сам не соображаю, о чем говорю.

– Что ж, раз тебя не интересует мое мнение… – вздохнул я.

– Интересует, – ответил он.

Я выразительно посмотрел на него, и он сказал:

– Ладно, не интересует.

Так что я спокойно откинулся на спинку кресла, отхлебнул «Кровавой Мэри» и продолжил знакомиться с инструкцией по применению блевпакета.

Карен: Билли со своим списком вернулся туда, где сидели мы с Грэмом. Постепенно он приходил к выводу, что все же хочет побольше громких хитов, а Дейзи способна обеспечить их нам.

– А знаете, – заметила я, – ведь Дейзи вполне может и отказаться.

Такая мысль как-то не приходила в голову ни Билли, ни Грэму. Притом что вокруг Дейзи было куда больше всеобщей шумихи, нежели вокруг нас.

Грэм: В итоге мы решили, что все же сделаем один альбомчик с Дейзи. И посмотрим, как пойдет.

Билли: Мне предстояло принять решение, затрагивающее интересы множества людей. И то, что хорошо для меня, совсем не обязательно станет таким же для остальных. Так что мне требовалось все как следует взвесить. Уоррен, Грэм, Карен, Род – все они стремились к большему, уже видели нашу группу в самых верхушках чартов. Что говорить, все мы об этом мечтали. И мне необходимо было принимать это в расчет.

Независимо от того, на каком разумном расстоянии предпочел бы держаться от нее лично я.

Уоррен: Я вообще не очень понимал, из-за чего Билли так носится с этим вопросом. Он же по-любому сделал бы все так, как сказал бы ему Тедди.

Карен: Многие говорили, будто Билли не хотел, чтобы Дейзи примкнула к группе, потому что не хотел делиться с нею славой, но я не думаю, что дело в этом. Билли – не такой уж неуверенный в себе парень, пожалуй, с этим у него был даже перебор. И его никогда ни чуточки не пугал чей-то еще незаурядный талант.

Мне кажется, она просто… выбивала его из равновесия. Это можно расценивать как угодно.

Билли: К тому времени, как мы приземлились в международном аэропорту Лос-Анджелеса, я решил, что было бы неплохо озвучить эту идею Тедди. И если он решит, что нам действительно надо сделать альбом с Дейзи, то я ей это предложу.

Род: Когда мы прилетели, я догнал Билли и спросил, что он все-таки надумал. Он сказал, что хочет переговорить с Тедди насчет участия Дейзи в группе. Тогда я сразу подвел Билли к телефону-автомату, набрал номер Тедди и попросил:

– Тедди, повтори для Билли то, что говорил мне нынче утром.

Грэм: Естественно, Тедди был за то, чтобы Дейзи вошла в нашу группу!

Билли: Тедди мне напомнил, что, когда мы только впервые с ним встретились, я заявил, что мечтаю, чтобы наша рок-группа стала величайшей в мире.

– Так вот, вы этого добьетесь, если будете петь вдвоем.

Эдди: Уже в аэропорту мы с Питом нагнали Уоррена с Грэмом и Карен, и они нам сообщили:

– Собираемся предложить Дейзи войти в группу.

Я прямо ушам не мог поверить!

И ведь опять! Ни одна… сволочь… не спросила… об этом… меня!

Дейзи: Они все кучковались между собой, о чем-то шушукались. Я встретилась взглядом с Родом. Тот мне подмигнул, и я все поняла.

Билли: Поговорив по телефону с Тедди, я кивнул Роду:

– Хорошо, скажи ей, что она в деле.

А потом сел в такси и отправился домой к своим девчонкам.

Карен: Выйдя в тот день из аэропорта, мы все разошлись каждый в свою сторону. Точно в школе перед летними каникулами.

Билли: В тот момент, когда я подошел к дверям своего дома, у меня возникло ощущение, будто ни группы, ни Дейзи, ни вообще музыки больше не существовало. Я был готов в любое время дня и ночи угощать Камиллу клубничным мороженым и играть с Джулией в кукольные чаепития. Моя семья – вот единственное, что теперь имело для меня значение.

Камилла: Билли вернулся домой, и ему потребовался денек-другой, чтобы снять напряжение. И потом он уже стал самим собой. Когда он оставался с нами, то был только с нами и полностью счастлив. И я тогда подумала: «О, чудненько! У нас все получается. Мы все делаем правильно».

* * *

Род: Я выждал несколько дней. Дал немного, так сказать, осесть дорожной пыли, убедился, что Билли не собирается менять решение. А уж потом позвонил Дейзи.

Дейзи: Я снова арендовала свой любимый коттеджик в Chateau Marmont.

Симона: Когда Дейзи вернулась с гастролей, я тоже приехала домой. И думаю – тут очень важно заметить, – что после того турне Дейзи буквально сидела на наркотиках. То есть она жила настолько в наркотическом угаре, что хоть святых выноси, – причем хронически. Я еще подумала: «Что ж с тобой стряслось-то там такое?» Она с трудом выносила уединение. Постоянно звонила кому-то, чтобы к ней пришли, без конца умоляла меня подольше поговорить с ней по телефону. Она не любила оставаться дома одна. И совершенно не терпела тишины и покоя.

Дейзи: Когда мне позвонил Род, у меня дома были люди. Как раз в тот день я сфотографировалась на обложку Cosmo. Само-то интервью я дала еще в Европе, а в тот день снялась для обложки.

Несколько девушек с фотосъемок зарулили после сессии ко мне. Мы пили розовое шампанское и как раз собирались поплавать в бассейне, когда зазвонил телефон. Я сняла трубку:

– Лола ла Кава слушает.

Род: У Дейзи псевдоним всегда был «Лола ла Кава». Тогда слишком многие мужчины начали ее домогаться. Мы даже вынуждены были постоянно скрывать, где она находится.

Дейзи: Я очень хорошо помню тот звонок. Я держала бутылку шампанского. Две девушки отдыхали на тахте, а еще две делали на туалетном столике «дорожки». Помню, очень досадовала на то, что одна из них решила выложить кокс по корешку моего дневника.

Но тут в трубке раздался голос Рода:

– Принята официально.

Род: Я ей сообщил:

– Группа хочет, чтобы ты с ними сделала целый альбом.

Дейзи: Я безумно обрадовалась!

Род: Разговаривая с Дейзи, я слышал, как она втягивает носом кокаин. Я всегда пытался бороться с этим делом, когда оно затрагивало моих музыкантов, – и, надо признаться, пользы от этого получалось мало.

И вообще, должен ли я контролировать их пристрастие к наркотикам? Мое ли это дело? И если я буду знать, что они сидят на дури, – мне ли определять, лечить их от этой гадости или нет? И даже если мое дело, то как это сделать?

Я так и не сумел найти ответы на эти вопросы.

Дейзи: Повесив трубку, я радостно завопила на весь дом. Одна из девчонок спросила, чего это я так разошлась, и я ответила:

– Я в составе The Six!

Ни одну из них это особо не впечатлило. Обычно, если ты готов поделиться хорошим алкоголем или дурью и у тебя есть уютный домик, где бы все это употребить, то это, скорее всего, не притягивает к тебе тех людей, которым ты в действительности небезразличен.

И все ж таки в тот вечер я была так счастлива! Я сначала покружилась, танцуя, по комнате. Потом открыла еще бутылку шампанского. И пригласила к себе побольше народу. А потом, уже в три часа ночи, когда веселье в доме улеглось, я оставалась еще слишком на взводе, чтобы спать. Тогда я позвонила Симоне и поделилась новостями с ней.

Симона: Я очень волновалась за нее на самом деле. Сомневалась, что гастрольный тур с рок-группой обернется для нее чем-то хорошим.

Дейзи: Я сказала Симоне, что сейчас за ней заеду, и мы отправимся отметить событие.

Симона: Была самая середина ночи, и я уже вовсю спала. С заплетенными волосами, в ночной маске. И я совсем не собиралась никуда ехать.

Дейзи: Она ответила, что лучше встретимся утром и позавтракаем, но я продолжала настаивать на своем. В итоге она мне заявила, что, судя по голосу, мне вообще нельзя за руль. Тогда я разозлилась и бросила трубку.

Симона: Я думала, она ляжет спать.

Дейзи: Во мне еще слишком сильно бурлила и переливалась энергия. Я попыталась позвонить Карен, но та мне не ответила. Наконец я решила, что непременно должна сообщить об этом родителям. С чего-то вдруг я посчитала, что они стали бы мною гордиться. Не знаю почему. Если на то пошло, еще три месяца назад моя песня стала третьей в стране по популярности, а они даже не потрудились меня найти, чтобы как-то поздравить. Они даже не знали, что я вернулась в Лос-Анджелес.

В общем, скажем так, отправиться к их дому в четыре утра было не самой здравой идеей. Впрочем, и наркотиками накачиваются совсем не ради здравых идей.

Дом их был недалеко – всего в миле по дороге, и в то же время совсем в другом мире; и я решила прогуляться пешком. Двинулась по бульвару Сансет, пошла за холмы. Где-то через час я уже стояла у родительского дома.

И вот перед домом моего детства я вдруг с чего-то решила, что моя давняя комната без меня очень одинока и печальна. А потому я перелезла через забор, забралась по водосточной трубе, разбила окно спальни и улеглась в свою кровать.

Проснувшись, я увидела над собою полицейских.

Род: Может статься, с Дейзи мне следовало все же принять какую-то иную тактику.

Дейзи: Родители сначала даже не знали, что это я лежу в кровати. Они услышали, как кто-то залез в дом, и вызвали полицию. Когда все выяснилось, они уже не собирались подавать никаких заявлений. Но к тому моменту в лифчике у меня нашли пакетик с кокаином, а в кошельке среди мелочи – несколько сигарет с травкой. И это было, ну, совсем нехорошо.

Симона: Утром Дейзи мне позвонила из тюрьмы. Я внесла за нее залог и, увезя оттуда, сказала: «Давай-ка прекращай с этим делом». Но у нее это в одно ухо влетело, из другого вылетело.

Дейзи: Я недолго пробыла за решеткой.

Род: Я увиделся с Дейзи несколько дней спустя, и у нее на правой руке оказался длиннющий порез – от кончика мизинца по наружной стороне до самого запястья.

– Как тебя угораздило? – спросил я.

Она как будто вообще впервые увидела порез.

– Понятия не имею, – сказала она и принялась говорить о чем-то еще. Потом, ни с того ни с сего, где-то минут через десять вдруг выдает мне: – Ах да, наверняка это после того, как я разбила окно, чтобы забраться в дом к родителям.

– Дейзи, с тобой точно все хорошо? – опешил я.

– Ну да, а что? – пожала она плечами.

Билли: Через две-три недели после возвращения из турне я проснулся в четыре утра от того, что Камилла трясет меня за плечо и говорит, что у нее начались схватки. Я забрал из кроватки Джулию и скорее повез Камиллу в больницу.

Когда она лежала там на кушетке, крича и покрываясь потом, я держал ее за руку, клал ей на лоб холодную тряпочку, целовал в щеки, придерживал ей ноги. Потом выяснилось, что ей придется делать кесарево сечение, – и я стоял возле нее настолько близко, как подпустили врачи, и снова держал за руку, пока ей делали наркоз, и говорил, что ей не стоит ничего бояться, что все будет хорошо.

И вот они появились на свет – мои девочки-близняшки, Сюзанна и Мария. Обе со сморщенными крохотными личиками, с волосатыми головками. Но я мгновенно научился их различать.

И глядя на них, я осознал… [Долгая пауза. ] Я вдруг понял, что никогда еще не видел новорожденное дитя. Ведь я не видел Джулию, когда она только-только появилась на свет.

Я ненадолго передал Марию матери Камиллы, пошел в ванную, запер за собой дверь и расплакался. Я… Мне требовалось время, чтобы пережить возникшее чувство стыда.

Но я все же справился с ним, не пытаясь заглушить его чем-нибудь другим. Я пошел в ванную, посмотрел в зеркало на свое отражение и встретился с ним лицом к лицу.

Грэм: Билли оказался хорошим отцом. Ну да, он был когда-то наркоманом, прохлопавшим первые пару месяцев жизни своей дочери. И, разумеется, это постыдный факт. Но он в то время занимался самоисправлением. Ради своих детей. Он исправлял себя и свою жизнь, и с каждым днем у него это получалось все лучше. И сделал он тогда чертовски больше, чем любой другой мужчина в нашей семье.

Он всегда был трезвым, он ставил своих детей превыше всего, готов был сделать все и вся ради своей семьи. Он был и остается очень хорошим человеком.

Наверное, вот что я хочу этим сказать… Когда искупаешь грехи, то должен очень сильно верить в свое искупление.

Билли: В какой-то момент тогда, в больнице, когда в палате остались только я, Камилла да наши девочки, я подумал: «Зачем мне вообще эти гастроли и разъезды?»

И вот я долго и пространно начал излагать это Камилле:

– Я хочу все это бросить, милая. Мне нужна только моя семья. Чтобы только мы впятером. Это все, чего я хочу и что мне нужно в жизни…

Я говорил это со всею искренностью. Причем распространялся минут десять. И под конец сказал:

– Не нужен мне больше никакой рок. Мне нужна только ты.

И знаешь, что мне ответила Камилла? Учти еще, что она только-только перенесла кесарево. Ее слов я никогда не забуду. Она сказала:

– Ох, замолчи ты ради бога, Билли! Я выходила замуж за музыканта. И ты будешь музыкантом. Если бы я хотела разъезжать на здоровущем «универсале» и неизменно готовить к шести часам мясной рулет, то я бы вышла за такого, как мой отец.

Камилла: Билли временами делал подобные громкие и пышные заявления. Все это очень красиво звучало, поскольку он все же человек искусства. И он умел нарисовать красивую картину. Но он почти всегда устремлялся в какой-то полет фантазии. Я же ему частенько говорила: «Ау! Милый! Я здесь! Вернись ко мне, пожалуйста, на землю!»

Карен: Камилла знала Билли лучше, нежели он знал себя сам. Большинство женщин сказали бы: «Ну что, ты славно погулял-повеселился, но теперь у нас трое детей…», но Камилла любила Билли именно таким, каким он был. И я очень в ней это ценила.

И я уверена, что Билли любил ее точно так же, как и она его. Действительно так. Когда они оказывались где-то вместе, то он поглощен был только ею. Он чаще молчал, предоставляя говорить ей. И где бы мы ни оказались в одной компании, я всегда обращала внимание, как он выжимает ей в напиток лайм, прежде чем подать. Он и свой лайм тоже выжимал в ее стакан. То есть сперва выжимал для нее обе дольки, а потом кидал в стакан вместе со льдом. Мне казалось, это так восхитительно, когда кто-то постоянно отдает тебе свой лайм. То есть сама я лайм терпеть не могу. Но смысл ты уловила.

Грэм: Карен не выносила никаких цитрусовых, считая, что от них зубы становятся липкими. И лимонад она по той же причине не любила.

Билли: В больницу нас пришел навестить и Тедди. Принес огроменный букет для Камиллы и мягкие игрушки для девочек. Когда он собрался уходить, я проводил его до лифтов, и он сказал, что очень мной гордится. Что я действительно сумел повернуть свою жизнь как надо.

– Я это сделал ради Камиллы, – ответил я.

– Не сомневаюсь, – кивнул он.

Камилла: Однажды, когда близняшкам уже исполнилось несколько недель, мама пошла погулять с ними в парк. И Билли, попросив меня ненадолго присесть, сказал, что написал в честь меня еще одну песню.

Билли: Я назвал ее «Аврора». Потому что Камилла… и являлась для меня самой настоящей Авророй. Она была для меня рассветом нового дня, моим солнцем в зените, моим светилом, уже заглядывающим за горизонт. Она была для меня буквально всем.

На тот момент я написал только партию фортепиано, хотя все стихи под эту мелодию у меня тоже были готовы. И вот я усадил Камиллу возле пианино и исполнил ей новую песню.

Камилла: Когда я первый раз ее услышала, то заплакала. Ну, ты же знаешь эту песню. Когда слышишь такие слова, невозможно не переполниться чувствами. Он посвящал мне и другие песни… но эта… Мне она очень понравилась. Слушая ее, я ощущала себя любимой.

Кроме того, это была удивительно красивая песня. Я бы полюбила ее, будь она даже и не обо мне. Она получилась просто замечательной.

Билли: Камилла расплакалась, услышав песню. А потом сказала:

– Тебе тут нужна Дейзи. Ты и сам это понимаешь.

И знаешь что? Я ведь и правда это знал. Даже когда я еще только писал эту песню, я уже это понял. Создавая ее, я представлял гармоничное звучание фортепиано и вокала. То есть еще до того, как мы вновь собрались в студии, я уже писал для Дейзи.

* * *

Грэм: То время, когда Билли занимался только своими девочками и когда в нашу команду должна была влиться Дейзи… Для меня, скажем, это было хорошей возможностью проявить себя и занять более серьезное место в делах группы. Я договаривался со всеми, чтобы собраться вместе и обсудить новый альбом. Я договаривался по времени с Тедди и Родом, и получалось это легко и весело.

На самом деле ничего веселого там не было, просто мне так казалось, потому что я был счастлив. А когда ты счастлив, то все воспринимается веселее и легче.

Карен: Деньги текли рекой, и мне захотелось как-то поумнее распорядиться ими. А потому однажды я наняла риелтора, присмотрела себе уютную берлогу в каньоне Лаурел и купила ее.

Почти сразу туда неофициально заселился и Грэм. Всю весну и все лето мы провели там вместе, только вдвоем. Готовили себе на гриле ужин в маленьком патио, ходили каждый вечер на концерты, подолгу отсыпались по утрам.

Грэм: Все субботы и воскресенья мы с Карен проводили, богатые как черти, укуриваясь в хлам и исполняя дуэтом песни, – и никому не сообщая, где мы и чем занимаемся. Это был наш маленький секрет. Я не сболтнул об этом даже Билли.

Всегда говорят, жизнь продолжается – но никто не упоминает, что порой она останавливается, замирает, причем только для тебя. Лишь для тебя и твоей девушки. Мир прекращает вращаться, оставляя вас двоих просто лежать рядом. По крайней мере, мне так кажется. Иногда. Когда чувствуешь себя счастливым. Если хочешь, можешь назвать меня романтиком. Не самое худшее, что можно про меня сказать.

Билли: Я доверил Грэму все дела группы. Я знал, что она в надежных руках, и мог спокойно думать о другом.

Дейзи: Симона отправилась с гастролями в очередное турне.

Симона: Я гастролировала тогда с новым альбомом «Суперзвезда». И в промежутках между разъездами собиралась чаще бывать в Нью-Йорке, а не в Лос-Анджелесе. Главное-то дискотечное место на самом деле было там, в недавно открывшейся Studio 54. Поэтому я туда и стремилась.

Дейзи: Она определенно очень переживала за меня.

– Езжай спокойно, – сказала я ей. – Скоро увидимся.

Я была невероятно взволнована тем, что меня ожидало. Ведь мне предстояло влиться в известную рок-группу!

Грэм: Я со всеми связался, все уладил. Переговорил с Родом и Тедди. Билли сказал, что готов начать работать. Я определил разумные сроки выхода альбома. И наконец созвал всеобщий сбор.

Уоррен: С таким неиссякающим баблом я начал жить на широкую ногу. У меня уже к тому времени был свой домик на воде. Однокаютная моторная яхта «Гибсон», которая швартовалась на причале в бухте Марина дель Рей. Там рядом вечно крутились клевые девчонки. Свои барабаны я оставлял в нашем старом доме в Топанга, и все ночи и выходные я проводил на воде, попивая пиво.

Эдди: Пит этот вынужденный наш простой использовал, чтобы побыть с Дженни в Бостоне. У них все закрутилось очень серьезно.

Ну, а я… Я не любил оставаться дома. Меня больше тянуло в дорогу, если ты понимаешь, что я имею в виду. Так что я готов был хоть сейчас вернуться к работе. Я даже не против был общаться с Билли. А это, знаешь, уже о многом говорит.

Когда Грэм позвонил сказать, что пора нам уже всем и собраться, я не мог достаточно быстро добраться до места. Зато я позвонил Питу и сообщил:

– Все, отпуск окончен. Вылетай первым же рейсом.

Дейзи: Мы собрались в клубе Rainbow – то есть вся группа, я и Тедди с Родом, – и давай болтать, обсуждать новости. Уоррен все хвастался своей яхтой, Пит взахлеб рассказывал о Дженни Мэйнс, а Билли показывал Роду фотографии своих близнецов. И все прекрасно друг с другом ладили. В смысле, даже между Билли и Эдди будто бы все шло хорошо. И вот Род встал и с пивом в руке поднял тост за мое вхождение в группу.

Род: Кажется, я произнес:

– Чтоб всемером вы поднимались все выше и выше.

Ну, или что-то вроде того.

Билли: И я подумал: «Мужик, семеро для группы – явный перебор».

Дейзи: Все зааплодировали, а Карен крепко обняла меня, и я почувствовала, что мне действительно здесь рады. Что меня по-настоящему приняли. А потому я встала и под общий говор взяла со стола свою стопку бренди. Подняла, как для тоста, и сказала:

– Я несказанно рада, что вы пригласили меня поработать над альбомом.

Грэм: Дейзи начала толкать небольшую речь, и я поначалу подумал, что ничего особенного не услышу.

Дейзи: Очень трудно было понять, что испытывает Билли. С тех пор как мне предложили место в группе, он ни разу мне не позвонил. И я вообще ни от кого не слышала ни как у нас будет складываться теперь работа, ни что сам он об этом думает. Я просто хотела убедиться, что между нами нет неясностей, и потому сказала:

– Я к вам присоединяюсь официально, потому что действительно хочу быть членом вашей команды. Важным и деятельным участником. И надеюсь, что будущий альбом все вы будете расценивать в равной степени как мой и как кого-либо из вас. Как Грэма или Уоррена, или Пита, как альбом Карен или Эдди…

Карен: «…или как альбом Билли», – продолжила она. Я глянула на Билли, чтобы увидеть его реакцию. Тот потягивал из пивного бокала содовую.

Билли: «Ну, вот зачем ей надо с самого начала будить лихо?» – с досадой подумал я.

Дейзи: – Вы позвали меня потому, – продолжала я, – что, когда мы вместе работали над композициями, у нас получалось это лучше, нежели по отдельности. И я хочу сразу договориться, какие песни у нас с вами будут. Я хочу, чтобы мы написали этот альбом вместе с тобой, Билли.

Тедди ведь обещал, что свой второй альбом я могу написать сама, и предложение примкнуть к группе я восприняла именно в качестве такой возможности. И я хотела, чтобы никто мне в этом не чинил преград – вот что мне требовалось. Я хотела выступать перед огромной толпой, как в тот вечер, когда я пела а-капелла «Когда низко летишь». Мне хотелось, чтобы песни изливались из самой моей души для пришедших на мой концерт людей.

И если The Six не желали, чтобы я это делала, то никакой утешительный приз мне от них не нужен.

Грэм: Дейзи не хотела, чтобы Билли впадал в горячку гнева всякий раз, когда она пыталась бы внести что-то свое. Она заранее очерчивала в отношении себя законы и правила. Возможно, именно так и следовало бы вести себя всем нам с самого начала. Если мы хотели, конечно, сказать в роке что-то свое.

И разумеется, будь у Эдди хотя бы половина такого характера, как у Дейзи, он бы уже много лет назад решил свои проблемы с Билли.

Билли: Я ответил:

– Ладно, Дейзи, хорошо. Это будет наше общее дело.

Уоррен: Я никогда не горячился из-за подобных вопросов, потому как не видел в этом смысла. Но Билли тогда повел себя так, будто у нас какая-то коммуна хиппи, где каждый способен высказать свое слово. А это было неправдой.

Карен: Билли держался так, что ты чувствовал себя сумасшедшим от одного лишь предположения, что в группе все устроено несправедливо, – при томчто на самом деле там царила полнейшая несправедливость. Он даже сам не понимал, что все мы вращаемся вокруг него.

Род: Избранные никогда не ведают, что они избраны. Им кажется, будто у всех без исключения под ногами раскатывают золотой ковер.

Грэм: В какой-то момент решил высказаться Пит:

– Знаете, пока у нас все карты на столе, хочу сказать, что отныне я сам буду полностью решать всё по части бас-гитары.

Билли: Я ответил Питу, что пускай, конечно, сам готовит свои партии. Он и так уже давно все сам писал для своей бас-гитары.

Карен: Потом я заявила:

– Мне бы хотелось сделать шаг вперед. Мне кажется, меня можно чаще привлекать к аранжировке песен. Возможно даже, есть смысл сделать песню, где будут только клавишные и вокал.

Эдди: Мне тоже хотелось вставить свое слово по поводу того, что я играю. Все по очереди высказывались, что Билли их чересчур контролировал – и это было так на самом деле. Но меня-то он реально подавлял. И я сказал:

– С этих пор я сам буду сочинять для себя риффы.

Билли: Я все сидел и думал: «Ну разумеется, теперь Эдди закатит истерику». Я начал было что-то говорить, но Тедди поднял ладонь и посмотрел на меня так выразительно, типа: «Не говори сейчас ничего. Просто дай им высказаться».

Мы с Тедди оба понимали, что некоторым людям необходимо почувствовать себя услышанными, причем неважно, прислушиваются ли к ним на самом деле.

Эдди: Видишь ли, мне, конечно, очень нравилась Дейзи. И Карен тоже – мне хотелось, чтобы она и правда порой побольше вкладывалась в нашу музыку. Но весь альбом на женском вокале, да еще и больше клавишных?! Если интересно мое мнение, то ее клавишные всегда сильно смягчали нашу игру. И я сказал:

– Я лишь хотел бы убедиться, что мы по-прежнему рок-группа.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Грэм.

– Я не хочу играть в поп-группе. У нас тут с вами не Sonny & Cher[24].

Тут уж Билли реально ощетинился.

Билли: И так меня весь вечер обливали дерьмом. А я сидел и думал: «Люди, что я вам такого сделал, кроме как вывел всех нас к славе?»

Грэм: Замечание Эдди мне показалось очень даже уместным. И в самом деле, как изменится наша музыка с приходом Дейзи? Особенно если она сама будет ее писать? Но Билли, естественно, воспринимал услышанное только как нападки на себя.

Когда все держишь в своих руках и кто-то пытается что-то у тебя урвать по мелочи, это ощущается так, будто тебя обкрадывают.

Карен: Все, что тогда происходило, выглядело неопределенно. Становилась ли Дейзи теперь постоянным участником The Six? Я не понимала. И Дейзи не знала. И думаю, даже Билли не знал.

Дейзи: Я уже успела обдумать свое участие в группе, решила, где должно быть написано мое имя, поразмыслила, чего я, на мой взгляд, заслуживаю.

– Если вы готовы к сотрудничеству, – сказала я, – и хотите принять меня как полноценного участника The Six, значит, я стану одним из участников вашей группы. И тогда не обязательно упоминать мое имя отдельно. Но если вместе мы работаем лишь временно, то нам придется обсудить, как мое имя будет представлено на альбоме и в рекламе.

Грэм: Судя по всему, Дейзи ожидала, что мы скажем: станешь, мол, участником The Six.

Карен: Билли ответил:

– А как насчет: «The Sixс участием Дейзи Джонс»?

Род: Именно так и анонсировался «Медовый рай». Я понял, что именно пытается пробить Билли.

Дейзи: «Ничего себе, ни на секунду даже не задумался!» – подумала я тогда.

Билли: Она предоставила мне только два возможных варианта. Если она не хотела, чтобы у меня были на выбор лишь два варианта, нечего было тогда высказываться.

Уоррен: А я тогда сказал про себя: «Чувак, да пусть девчонка просто будет в составе группы».

Род: Тедди вовремя сообразил, что обсуждение становится напряженным. Пока мы высказывались, он старался хранить молчание, но наконец вклинился в разговор и решительно произнес:

– Будете называться «Дейзи Джонс & The Six».

Никто, конечно, не обрадовался, но все, по крайней мере, остались недовольными в равной степени.

Дейзи: Думаю, Тедди хотел сделать так, чтобы мое имя оказалось на виду. Ведь именно я привлекала внимание к группе. Поэтому мое имя и должно было стать ведущим и находиться в центре внимания.

Билли: Тедди хотел сохранить The Six, так сказать, в неприкосновенности. Мы не собирались давать Дейзи каких-либо обещаний.

Дейзи: Не думаю, что Билли так уж возмутило то, что я для себя потребовала. Все это было понятно и разумно. Его просто бесило то, что я понимала, какой обладаю силой. Он бы предпочел, чтобы я либо не ведала о ней, либо ею не пользовалась. Увы, но это не в моем стиле. На самом деле никому не следует так себя вести.

Билли слишком привык пользоваться тем, что все спокойно позволяют ему делать то, что ему захочется. И я оказалась первым человеком, который заявил ему: «Ты руководишь мною ровно настолько, насколько я руковожу тобой». И это сразу же открыло шлюзы и для Эдди, и для Пита, да и для всех остальных.

Род: Тедди известил группу, что Runner рассчитывает получить готовый альбом к началу 1978 года. А на дворе был уже август. Так что всякие творческие разногласия, борьбу самолюбий и все такое прочее – в сторону. Пора было уже вовсю пахать.

Карен: Когда мы вечером оттуда вышли, я подумала: «Ну и ну! Дейзи едва примкнула к группе, причем на первых ролях, – и уже в корне изменила взаимоотношения в коллективе так, как этого не делал прежде никто».

Билли: Все всегда держались со мною так, будто я упрямый и несговорчивый тип. А Дейзи потребовала для себя равного права голоса и равного места на афише – и я предоставил ей и то, и другое. А чего она от меня ожидала?

Я хочу сказать, что даже не уверен был, что поступаю правильно. Но я сделал это, чтобы она чувствовала себя довольной и чтобы были довольны все.

Грэм: Автократия у нас таким образом быстро превратилась в демократию. И демократия – это, конечно, очень здорово, но все-таки рок-группа – не страна.

Билли: Если честно, то я думал, что Дейзи быстро выдохнется писать песни к альбому. Я ее недооценил.

И знаешь, что я скажу. Никогда не стоит недооценивать Дейзи Джонс.

«Аврора»

1977–1978

В августе 1977 года все семеро участников группы явились в звукозаписывающую студию Уолли Хайдера, чтобы начать запись своего третьего альбома.

Грэм: В то утро мы покинули виллу Карен, собираясь поехать в студию Хайдера. Когда мы уже вышли за дверь, я сказал:

– Почему бы нам не поехать туда вместе?

Она ответила, что не желает, чтобы все думали, будто мы вместе спим.

– Но мы же правда вместе спим.

Тем не менее она настояла, чтобы мы отправились на разных машинах.

Карен: Знаешь, так легко испоганить себе всю жизнь тем, что будешь спать с кем-то из своей группы.

Эдди: Мы с Питом утром выехали на машине. К тому времени только мы с ним вдвоем и оставались жить в нашем доме в каньоне Топанга. А пока он не вернулся от своей девушки назад, на Восточное побережье, весь дом оставался полностью в моем распоряжении.

По пути я сказал Питу:

– Интересно, что из всего этого получится.

А он ответил, чтобы я не принимал происходящее в группе так уж близко к сердцу.

– Есть только рок. А все прочее вообще не имеет значения.

Дейзи: Когда мы в первый день встретились в студии, я привезла целую корзинку кексов, которую неизвестно кто прислал к моему коттеджу в Chateau Marmont, и тетрадь, исписанную песнями. Я была готова к работе.

Эдди: Дейзи явилась в тонюсенькой маечке и в этаких коротеньких обрезанных джинсовых шортиках. Ничем, считай, и не прикрывшись.

Дейзи: Мне было жарко. Да я, в общем-то, всегда перегреваюсь. И не собиралась сидеть там потеть как проклятая только потому, что мужчинам, видите ли, со мною рядом неудобно. Их возбуждение – не моя забота. Они сами должны следить за собой, чтобы не выглядеть идиотами.

Билли: Я написал где-то десять-двенадцать песен, причем все уже практически закончил. Но я понимал, что не могу вот так вот прийти и сказать, что написал уже весь альбом, как происходило раньше, с двумя предыдущими альбомами. Этого я им не смел сказать.

Грэм: Честно говоря, забавно было все это наблюдать. Смотреть, как Билли делает вид, будто ему совсем не начхать на то, как каждый из нас желает поучаствовать в альбоме. Благослови Господь его старания! Надо было видеть, чего ему это стоило! Чтобы неторопливо все обсуждать, обдумывая каждое слово.

Дейзи: Мы все расселись, и я передала ему мою тетрадь, сказав при этом:

– У меня тут много чего хорошего, с чего можно начать.

Я думала, что все по очереди просмотрят, что я написала, а потом мы сможем обсудить все вместе.

Билли: И вот представь меня, который придерживает до поры свои двенадцать готовых песен, дабы никто не подумал, будто я пытаюсь всем рулить, – и Дейзи, совсем новенькую в нашей группе, наивно полагающую, будто все сейчас станут читать целую книженцию с ее черновиками.

Дейзи: Он даже ее не пролистал.

Билли: Если мы с Дейзи собирались писать альбом вместе, то заниматься этим нам надо было только вдвоем. Невозможно же дать слово одновременно семерым! Кто-то все же должен стать главным и руководить процессом.

А потому я сказал:

– Слушайте, я написал тут одну песню, называется «Аврора». Из всего, что я подготовил для альбома, именно на нее я возлагаю особые надежды. Остальное зависит от всех нас. Мы с Дейзи напишем несколько песен, и каждый примет участие в их аранжировке. А когда у нас наберется целый список готовых песен, которые всем нам понравятся, мы сократим его, чтобы остались только лучшие из лучших.

Карен: Возможно, та история и нуждается в пересмотре, но, мне кажется, когда Билли сыграл нам «Аврору», все поняли, что именно вокруг этой песни и надо строить новый альбом.

Грэм: Мы все согласились, что «Аврора» – отличный вариант для начала. Это была просто офигенная песня. Ну, а потом Дейзи принялась доносить до нас свои размышления по альбому в целом.

Уоррен: Мне нисколько не хотелось участвовать в написании песен. И в то утро я чувствовал, что даром трачу время. Все сидели, рассуждая о том, что лично мне было совсем по барабану. И наконец я не выдержал и сказал:

– Слушайте, а вам не кажется, что Билли вместе с Дейзи должны были бы сначала написать песни и представить их нам, когда у них все уже будет готово?

Карен: Тогда Тедди решительно вручил Билли ключи от своего гостевого домика и сказал:

– Вы вдвоем отправляйтесь ко мне, располагайтесь в доме для гостей и принимайтесь писать. А все остальные будут пока работать над новой песней.

Эдди: Билли не хотел, чтобы мы что-нибудь насочиняли к этой песне без него. И в то же время не хотел, чтобы Дейзи писала без него. А потому ему пришлось выбирать: то ли отправляться вместе с Дейзи и писать вместе с ней, то ли остаться с нами и работать над аранжировкой новой песни.

И он выбрал Дейзи.

Билли: Я первым оказался у Тедди – в его гостевом домике при бассейне – и успел устроиться к ее приезду. Сделал себе чашечку кофе, спокойно сел и просмотрел свои записи, раздумывая, что следует показать Дейзи для начала.

Дейзи: К тому моменту, как я открыла дверь в гостевой домик, Билли уже был там. Он сразу взял свою тетрадь и протянул мне. Даже «привет» не сказал. Только:

– Вот, почитай, что я уже написал.

Билли: Ей я сказал чистую правду:

– У меня уже написана большая часть альбома. Не хочешь взглянуть на это дело свежим глазом, посмотреть, где мы могли бы внести какие-то совместные коррективы? Посмотри, может, там чего-то явно не хватает, и мы могли бы это заполнить чем-то новым или тем, что у тебя уже есть?

Дейзи: Чему было удивляться! С ним вообще всегда было непросто, правда? Насколько помню, я подхватила одну из бутылок вина, что заметила на барной стойке у Тедди, откупорила ее, плюхнулась на диван и просто стала пить. А потом сказала:

– Билли, это очень здорово, что ты уже написал кучу песен. Я тоже не меньше написала. Но этот альбом мы пишем с тобою вместе.

Билли: Эта женщина хлебает теплое белое вино, когда еще даже не полдень, и пытается меня поучать, как все нужно делать. Она ведь даже не посмотрела ничего! Короче, я вручил ей тетрадь и сказал:

– Прочитай сперва, прежде чем говорить, что я должен все это выкинуть.

Дейзи: – Аналогично! – заявила я и сунула ему в лицо свою тетрадь.

Ясно было, что ему совсем не хочется читать. Но он понимал, что должен это сделать.

Билли: Я прочитал ее тексты. Они были очень даже неплохими, но мне показалось, они совсем не в духе The Six. Она использовала слишком много библейских метафор. А потому, когда она спросила меня, что я об этом думаю, я ей все так и сказал. И предложил:

– Возьмем сначала за основу мои тексты. И вместе можем их улучшить и довести до ума.

Дейзи сидела на диване, закинув ноги на кофейный столик, что меня дико раздражало. Выслушав меня, она сказала:

– Билли, я не собираюсь петь весь альбом лишь о твоей жене.

Дейзи: Мне, конечно, очень нравилась Камилла. Но «Сеньора» была написана о ней. И «Медовый рай» о ней. И «Аврора» тоже. Это уже набивало оскомину.

Билли: – Ты тоже пишешь об одном и том же, – парировал я. – Мы с тобой оба знаем, что каждая песня в этой тетрадке крутится вокруг одного и того же.

Понятно, ее это задело. Она уперла руки в бока и спросила:

– И что это должно означать?

– Да там все до единой песни – о тех таблетках, что у тебя вечно по карманам.

Дейзи: Билли сделал эдакую самодовольную мину, которую он всякий раз натягивал, когда считал себя умнее всех присутствующих. Клянусь, мне до сих пор в ночных кошмарах является эта его напыщенная физия!

– Тебе просто мерещится, будто все вокруг пишут о наркотиках, потому что самому тебе они не светят, – огрызнулась я.

– Давай, продолжай в том же духе, глотай и дальше эту дрянь и пиши об этом песни. Посмотрим, куда тебя это приведет.

Тогда я швырнула ему исписанные им страницы.

– Увы, – сказала я, – нам всем трудно сидеть трезвыми и сочинять при этом что-либо более интересное, чем обойный клейстер. О, надо же! Тут песня о том, как я люблю свою жену! И еще одна о том же! И еще одна!

Он попытался меня урезонить, что я, мол, не права, но я продолжала:

– Да тут весь сборник о Камилле! Нельзя раз за разом писать песни-извинения своей жене и заставлять всю группу их играть.

Билли: Это уже вышло за рамки дозволенного.

Дейзи: – Тебе повезло, – продолжала я, – что ты нашел, к чему другому пристраститься. Но меня этот вопрос не колышет, и твою группу тоже, да и никому не захочется это слушать.

По его лицу уже было все видно: он понял, что я права.

Билли: Она считала себя такой умницей, что сумела раскусить, как я подменил себе зависимость. А то я сам не знал, что как мог вцепился в любовь к своей семье, чтобы оставаться трезвым! И это меня еще больше разозлило, что она якобы знает обо мне больше, нежели я сам.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – сказал я ей. – Ты мнишь себя поэтом, но кроме как трындеть о ловле кайфа тебе больше не о чем сказать.

Дейзи: Билли из тех людей, что очень остры на язык. Он способен как вознести тебя единым словом, так и смешать с землей.

Билли: – Мне этого дерьма не надо, – сказала она.

И ушла.

Дейзи: Я направилась к своей машине, с каждым шагом все больше готовая рвать и метать от злости. У меня тогда был вишневый «Мерседес-Бенц». Я очень любила ту машинку. Пока нечаянно не разбила ее, оставив на нейтралке на холме.

В общем, поцапавшись с Билли, я направлялась к тому самому «Бенцу», уже держа в руке ключи и собираясь укатить как можно дальше. И вдруг до меня дошло, что, если я уеду, Билли просто напишет альбом сам.

Тогда я развернулась на сто восемьдесят градусов и сказала:

– Вот уж фиг тебе, паршивец, не дождешься!

Билли: Я порядком удивился, когда она вернулась.

Дейзи: Я прошагала в домик у бассейна, уселась на диван и сказала:

– Я не собираюсь из-за тебя упускать свой шанс написать отличный альбом. Итак, вот как будет все происходить. Тебе не нравятся мои тексты, мне не нравятся твои. Так что все это выкинем и начнем с нуля.

– Я не собираюсь отказываться от «Авроры», – возразил Билли. – Она обязательно войдет в альбом.

– Ладно, – ответила я. А потом подняла листок с одной из его песен, так и лежавших там, куда я их швырнула, потрясла перед ним и сказала: – Но вот этой дребедени там не будет.

Билли: Тогда я, кажется, впервые осознал, что… Что на свете нет никого, кто бы так страстно и ревностно относился к своему делу, как Дейзи Джонс. Она пеклась о нашей работе, как никто другой. Готова была буквально вложить в нее всю душу. Как бы ни старался я ей это дело усложнить.

И мне все вспоминались слова Тедди, когда он говорил, что именно она – наш козырь, позволяющий собирать целые стадионы. А потому протянул ей руку и сказал:

– Идет.

И мы обменялись рукопожатием.

Дейзи: Симона вечно говорила, будто от наркотиков человек начинает выглядеть старше своих лет, и, когда я пожимала руку Билли, то разглядела, что в уголках глаз у него мелкие морщинки, кожа вся в веснушках, да и в целом он выглядит довольно потрепанным жизнью, а ведь ему всего-то было где-то двадцать девять или тридцать. «Не от наркотиков ты так состарился, парень, – подумала наивно тогда я. – Это все от протрезвления».

Билли: Не так-то просто было настроиться на совместное творчество после всего того, что мы друг другу наговорили.

Дейзи: Я сказала Билли, что, прежде чем мы начнем что-либо делать, я хочу устроить ланч. Я не готова была садиться с ним писать песни, мучаясь головной болью, пока не съем какой-нибудь бургер. Сказала, что сейчас мы съездим в Apple Pan.

Билли: Когда она уже собиралась сесть за руль, я забрал ее ключи и сказал, что не позволю ей самой куда-либо вести машину. Она уже порядком набралась.

Дейзи: Тогда я отняла у него ключи и сказала, что если он желает сам вести машину, то мы можем поехать на его тачке.

Билли: Мы сели в мой Firebird, и я предложил:

– Давай поедем в El Carmen. Это гораздо ближе.

– Я хочу в Apple Pan. А в свой El Carmen можешь отправляться без меня.

Ни за что бы не подумал, что она настолько дьявольски упряма!

Дейзи: Раньше мне нравилось, когда мужчины называли меня упрямой. И я правда была ужасно упрямой. Потом это прошло. И все стало сразу лучше и легче.

Билли: В дороге я включил радио. Дейзи мгновенно переключила на другой канал. Я вернул обратно. Она снова переключила.

– Это моя машина, черт подери! – возмутился я.

– А уши мои, – парировала она.

Наконец я запустил в магнитофоне запись The Breeze. Попал на их песню «Капелька любви». Дейзи начала смеяться.

– Что тут такого смешного?

– Нравится тебе песня? – спросила она.

Ну, с чего бы мне ставить песню, которая мне не нравится!

Дейзи: – Ты просто ничего об этой песне не знаешь, – сказала я.

– Ты сейчас о чем?

Ему, очевидно, известно было, что эту песню написал Уайет Стоун, но обо всем прочем он был не в курсе.

– Я встречалась с Уайетом Стоуном. Это отчасти моя песня.

Билли: – «Капелька любви» о тебе? – изумился я.

И она начала мне рассказывать об их отношениях с Уайетом, о том, как она предложила ему эти строки:

В ее больших глазах – безмерная душа,

В ее огромном сердце – буйство чувств.

Но от нее ты жди

Лишь крохотную капельку любви.

Мне всегда нравился припев этой песни. Правда очень нравился.

Дейзи: Билли сидел и слушал меня. Всю дорогу до кафешки, пока он вел машину, он меня слушал. Такое, кажется, случилось впервые после нашего знакомства.

Билли: Случись мне сочинить такие классные строки, а кто-то претендовал бы на их авторство, я бы страшно разозлился.

После этого разговора я стал относиться к ней гораздо теплее. Честно говоря, трудно было себе внушать, что у нее нет таланта. Потому что у нее он однозначно был, и немалый. Она прошла настоящую проверку в реальности.

И тут же у меня в голове загундосил противный голос: «А ты вел себя как полный кретин».

Дейзи: Меня это даже рассмешило. То, что для Билли требовался весомый довод к тому, чтобы я требовала себе равного права голоса в собственном же творчестве.

– Расслабься, парень, – усмехнулась я. – Теперь, когда ты все уяснил, может, уже перестанешь вести себя со мной как зазнавшийся чмошник?

Билли: Дейзи умела высказать очень верную критику, выдать именно то определение, которого ты заслуживал. А если ты еще и воспринимал услышанное в нужном ключе… В общем, с ней оказалось не так уж плохо.

Дейзи: Мы с ним уселись у барной стойки, и я, сделав для нас обоих заказ, отложила в сторону меню. Мне хотелось слегка поставить Билли на место. Чтобы он знал, каково это, когда я одна руковожу парадом.

Естественно, он не мог так просто допустить подобного.

– Ты как хочешь, а я собирался заказать себе ореховый бургер.

Я, наверное, пять тысяч раз в своей жизни закатывала глаза – и только из-за выходок Билли Данна.

Билли: Когда мы оба сделали заказ, я решил попробовать сыграть с ней в одну маленькую игру и предложил:

– А как насчет поиграть в вопросы-ответы? Сперва я задам тебе вопрос, потом задашь ты? От ответов чур не уклоняться!

Дейзи: Я ответила, что у меня нет никаких тайн.

Билли: Я спросил:

– Сколько таблеток в день ты принимаешь?

Она поглядела по сторонам, потеребила пальцами соломинку. Потом взглянула на меня:

– От ответа, значит, не уклоняться?

– Мы должны уметь говорить друг другу правду, – сказал я, – уметь честно говорить о самих себе. Иначе как мы вообще сможем вместе хоть что-то написать?

Дейзи: То есть он готов был работать вместе со мной. Вот что я из этого уяснила.

Билли: Я снова задал ей тот же вопрос:

– Так сколько таблеток ты употребляешь в день?

Она опустила глаза, потом подняла взгляд на меня:

– Не знаю.

Я посмотрел на нее скептически, но Дейзи вскинула ладони:

– Да не, на самом деле. Это правда. Я действительно не знаю. Я их не считаю.

– Ты не находишь, что это, вообще-то, уже проблема?

– Теперь моя очередь спрашивать, – отрезала она.

Дейзи: Я спросила его:

– Чем так замечательна Камилла, что ты не можешь писать ни о чем, кроме как о ней?

Тут он надолго умолк.

– Ну же, давай, – подбодрила я Билли. – Ты же заставил меня ответить. Тебе не удастся отвертеться.

– Можешь подождать минутку? Я не пытаюсь ни от чего отвертеться. Мне просто надо обдумать ответ.

Прошла минута, другая, и наконец он сказал:

– Не считаю, что я – тот самый человек, которого во мне видит Камилла. Но я ужасно хочу им стать. И если я буду просто находиться рядом с ней, если каждый день продолжу работать над собой, чтобы стать тем, кого она видит, у меня появится максимум шансов приблизиться к этому идеалу.

Билли: Дейзи пристально посмотрела на меня и выдохнула:

– Вот, нечистая ты сила!

– А теперь что я делаю не так, раз ты злишься? – не понял я.

– Ты вызываешь столько же ненависти, сколько и симпатии. И это дико раздражает.

Дейзи: Потом он сказал:

– Теперь моя очередь.

– Выкладывай.

Билли: – Когда ты собираешься соскочить с «колес»?

Дейзи: – Да что ты так зациклился-то на этих чертовых «колесах»? – не выдержала я.

Билли: И я рассказал ей все как есть.

– Видишь ли, мой отец был пьяницей, и мы с Грэмом его, считай, не знали. Я ни за что не хотел стать таким же, как он. А потом первое, что я сделал в роли отца, когда еще готовился им стать, – это погряз во всем этом дерьме, в котором погрязла сейчас ты – боюсь, включая даже героин, – и подвел свою дочь. Даже не явился к ее появлению на свет. Я превратился в точности в того человека, какого сам всегда ненавидел. И если бы не Камилла, я, наверное, и до сих пор оставался таким. Пожалуй, все свои кошмары превратил бы в явь. Вот каков я на самом деле.

Дейзи: – Похоже, некоторые из нас гоняются за своими кошмарами так же, как другие за мечтой, – заметила я.

– Смотри-ка, прямо готовая песня, – улыбнулся Билли.

Билли: Для меня это вовсе не осталось позади. В смысле, моя зависимость. Я только надеялся, что все будут считать, что я полностью от нее ушел. Как будто мне не надо постоянно оглядываться через плечо. Но на самом деле ничего подобного не было. Для меня, по крайней мере. Для меня продолжалась нескончаемая борьба, и не всегда легко давалась победа. А Дейзи сделала эту борьбу куда сложнее. Только и всего.

Дейзи: И я теперь расплачивалась за все, что ему претило в нем самом.

Билли: Тогда Дейзи спросила:

– А будь я трезвенницей, тебе бы я больше тогда понравилась, да?

– Мне бы тогда хотелось почаще общаться с тобой. Так что, наверное, отвечу «да».

– Ну так забей, – усмехнулась она. – Я не стану ради кого-нибудь меняться.

Дейзи: Я покончила с бургером, кинула на стол деньги и поднялась, чтобы уйти.

– Ты чего? – удивился Билли.

– Едем обратно к Тедди. Нам надо записать эту песню про погоню за собственными кошмарами.

Билли: Я схватил ключи от машины и поспешил за ней.

Дейзи: По дороге к дому Тедди он напевал мне возникшую у него в голове мелодию. А когда останавливались на красный свет, Билли пел ее, барабаня пальцами по рулю.

Билли: Я подумывал сочинить что-то в ритме Бо Диддли. Хотелось попробовать.

Дейзи: – Ты с таким работаешь? – спросил он меня.

Я ответила, что могу работать с чем угодно. И вот, когда мы вернулись в домик у бассейна, я принялась делать кое-какие наброски по песне. И он, естественно, тоже. Спустя полчаса у меня уже было что ему показать, но Билли сказал, что ему нужно еще немного времени. И я стала слоняться по комнате, ожидая, когда он закончит.

Билли: Она все расхаживала мимо меня. Ей не терпелось показать, что она написала. Наконец я не выдержал:

– Может, уберешься уже от меня?

И тут же… припомнив, как грубо держался с ней в недавнем прошлом, я понял, что непременно должен объяснить ей, что просто вел себя с ней так же по-свойски, как с Грэмом или с Карен, понимаешь?

– Пожалуйста, – сказал я, – не маячь туда-сюда. Иди хоть перекуси там чем-нибудь.

– Я уже сегодня съела бургер, – отозвалась она.

Так я узнал, что она ест только один раз в день.

Дейзи: Я вскрыла замок в доме Тедди, раздобыла себе купальник его девушки Ясмин и полотенце и отправилась поплавать в бассейне. Я купалась очень долго, пока не сморщилась кожа. А потом, когда я вылезла из бассейна, отнесла купальник в стирку, приняла душ и вернулась в дом у бассейна, Билли все еще сидел там и писал.

Билли: Когда она рассказала, чем занималась, я удивился:

– Вообще-то это странно, Дейзи. Что ты взяла купальник Ясмин.

Но она лишь пожала плечами:

– Ты предпочел бы, чтобы я купалась голышом?

Дейзи: Я забрала у него из рук исписанные страницы и сунула почитать мои.

Билли: У нее там сплошь были образы, связанные с темнотой, бегом во мраке, с преследованием тьмы.

Дейзи: Что касалось строения куплетов, то у него они вышли лучше, чем у меня. Но у него до сих пор не сложилось по-настоящему ударного припева, а у меня, как мне казалось, он получился. Я показала ему ту часть песни, что нравилась мне больше всех, и пропела под его мелодию. По выражению его лица я поняла, что он согласен со мной: это звучит здо́рово.

Билли: Мы проработали не один час. Несколько раз перешерстили всю песню, обсуждая в ней чуть не каждую строчку, исполняя ее под наигрыши на гитаре.

Дейзи: Сомневаюсь, что хоть одна строка из тех, что получились у нас изначально, попала в окончательный вариант.

Билли: Но когда мы как следует проработали текст и распределили, кто и что поет, отточили мелодию вокала и проигрыши между куплетами, мы стали петь все это вместе, отшлифовывая окончательно. И знаешь что? Офигительная, скажу я, песня получилась!

Дейзи: В какой-то момент в дверях нарисовался Тедди:

– Какого черта вы тут до сих пор делаете? Уже почти что полночь.

Билли: Я и не представлял, что уже так поздно.

Дейзи: Потом Тедди спросил:

– А еще: это ты вломилась ко мне в дом и попользовалась купальником Ясмин?

– Угу, – кивнула я.

– Буду очень рад, если ты больше никогда не будешь так делать.

Билли: Я уже хотел уехать, но потом подумал: «А ну-ка, покажем Тедди, что сумели вместе сделать».

И вот Тедди уселся на диване, а мы расположились напротив него.

– Это еще не окончательный вариант, – предупредил я. – Мы только что написали…

Ну, и так далее в том же духе.

Дейзи: – Перестань, Билли, – остановила его я. – Отличная вышла песня. Без всяких оговорок.

Билли: Мы исполнили ее для Тедди, и когда закончили, он спросил:

– То есть это то, что вы вдвоем тут сочинили, работая одной командой?

Мы с Дейзи переглянулись, и я ответил:

– Да, а что?

– Ну, значит, я, несомненно, гений, – усмехнулся он.

И дальше сидел улыбаясь, безмерно гордый собой.

Дейзи: Мы как будто сразу договорились никогда не муссировать тот факт, что Билли нуждается в одобрении Тедди, точно сын в одобрении отца.

Билли: Наконец уже ночью я уехал от Тедди и помчался скорей домой, потому что было совсем поздно и я чувствовал себя виноватым. Я вошел в прихожую. Дети уже спали, а Камилла сидела в кресле-качалке, смотря телевизор на пониженной громкости. Она внимательно посмотрела на меня. Я начал извиняться и оправдываться, а она спросила:

– Ты ведь трезвый, верно?

– Ну да, естественно, – отвечал я. – Просто я писал новую песню и потерял счет времени.

Так-то вот. Камиллу не беспокоило то, что я не отзвонился. Ее волновало только, чтобы я снова не взялся за старое.

Камилла: Это трудно объяснить, потому как я действительно считаю, что это противоречит здравому смыслу. Но я знала его достаточно хорошо, и знала, что ему можно доверять. А еще я не сомневалась, что, какие бы ошибки он ни совершал – и какие бы ошибки, может, ни совершала я сама, – что у нас с ним все будет хорошо.

Не знаю, поверила ли бы я прежде в подобный способ самозащиты, пока все это не произошло со мной. До того, как я решила подарить свою безоглядную веру Билли. И, подарив ее Билли, я получила ее и сама. Все же, когда говоришь кому-то: «Что бы ты ни делал, мы все равно не…» Не знаю… Меня это как-то успокаивало.

Билли: Все те недели, что мы с Дейзи трудились над песнями, я задерживался допоздна. Мы столько времени проводили с Дейзи, сколько нам требовалось. И всякий раз, возвращаясь ночью домой, я видел Камиллу в этом кресле. Она вставала, стоило мне войти, а я усаживался на ее место, она пристраивалась у меня на коленях и, положив мне голову на грудь, спрашивала: «Ну, как прошел твой день?»

Я рассказывал ей о самых ярких моментах, потом слушал, как она провела день, выслушивал ее рассказы о девочках. И так мы качались с ней в кресле взад-вперед, пока нас не одолевал сон.

Однажды ночью, поднявшись с нею из кресла и отнеся ее в постель, я сказал:

– Тебе ведь совсем необязательно меня все время дожидаться.

Камилла уже почти уснула, но тем не менее ответила:

– Мне самой хочется. Мне это нравится.

И знаешь… ни восторженный гул толпы, ни мое фото на таблоиде даже отдаленно не делали меня таким важным и значимым, как Камилла. Думаю, то же самое можно сказать и о ней. Да, в самом деле – ей приятно было, что у нее есть мужчина, который пишет о ней песни и относит на руках в постель.

Грэм: Когда Билли отчалил писать с Дейзи песни, то впервые получилось так, что все остальные могли сочинять свои партии сами.

Карен: «Аврора» была потрясающей, сильной песней, с очень глубоким смыслом. И мы все получили огромное удовольствие, работая над ней.

Билли обычно чересчур аскетично использовал клавишные. Мне же всегда хотелось более грациозного, более сочного их звучания. А потому, когда мы начали работать над «Авророй», я предложила использовать этакие насыщенные, тягучие квинт-аккорды. Еще я то и дело слегка обрывала мелодические аккорды, чтобы придать песне динамичности. Но притом педалировала многие басовые ноты. И от стаккато резко переходила к легато.

Ну, а раз изменилось звучание клавишных, то у Пита, конечно, немного изменилась партия бас-гитары. И теперь именно его бас заставлял ноги притоптывать в такт, а ритм-гитара словно подстегивала к движению.

Эдди: Мне хотелось сделать нечто в более быстром темпе, нечто чуть более импульсивное. Я тогда не на шутку увлекся новым альбомом The Kinks. И меня тянуло именно в этом направлении. Мне казалось, Уоррену следовало сильнее подналечь на ударные, чтобы бас и барабаны звучали в контр-ритме. Плюс к тому у меня возникла идея пустить в качестве затравки какой-нибудь простенький барабанный бит.

Вообще, саунд у нас звучал просто обалденно!

Грэм: Когда спустя несколько дней Билли наведался в студию, он сказал, что хочет послушать, насколько мы успели продвинуться с «Авророй».

Эдди: И вот мы сыграли ему то, что получилось. Мы еще не успели обустроиться в студии и ничего пока не записали. Но мы просто собрались и сыграли для Билли.

Билли: Я ни за что и никогда бы не придумал всего того, чего они напридумывали. Слушая их исполнение, я с огромным трудом сохранял непроницаемое лицо. Все это казалось мне каким-то инородным, неправильным и неприятным. Как будто напяливаешь чужую обувь. Все мое существо, вся моя плоть словно вопили: «Это не мое! Это все не то! Надо немедленно все исправить!»

Грэм: Я сразу понял, что ему не понравилось.

Карен: Ох, как ему не понравилось! [Усмехается. ] Однозначно не понравилось.

Род: Тедди быстренько отвел его в сторонку, и они поехали прокатиться на машине.

Билли: Тедди заставил меня сесть в его машину, и мы отправились куда-то то ли пообедать, то ли поужинать. Я сидел, погруженный в свои мысли, снова и снова слыша собственную испорченную песню.

Едва мы сели за столик, я начал было говорить, но Тедди, подняв ладонь, меня остановил. Он настоял на том, чтобы сначала сделать заказ. Он заказал практически все жареное, что нашлось в меню. Если где-то что-то подавали жаренное в кляре, Тедди непременно это употреблял.

Как только официантка отошла, он сказал:

– Вот теперь говори.

– По-твоему, это звучало хорошо? – спросил я.

– Да, по-моему, вполне неплохо.

– А ты не находишь, что эта песня не должна быть настолько… перегруженной?

На что Тедди ответил:

– Знаешь, они очень талантливые музыканты. Равно как и ты. Позволь им показать тебе такое, чего сам ты не способен увидеть в собственном произведении. Пусть они сделают все аранжировки. А потом мы с тобою придем и там где надо сделаем как было, где-то слегка облагозвучим, и так далее. А ежели понадобится всем собраться еще раз и что-то перезаписать – значит, мы это сделаем. Если потребуется, мы даже сможем строчка за строчкой переделать всю композицию. Но в качестве основы песни – да, я считаю, они проделали отличную работу.

Я подумал над его словами. И почувствовал, как в груди все сжалось. Но тем не менее я сказал:

– Ладно. Я тебе доверюсь.

– Вот и хорошо, – кивнул Тедди. – Но и им все же доверься тоже.

Род: Когда Билли вернулся в студию, то сделал несколько самых простеньких замечаний по игре. Так что все вроде бы утряслось.

Карен: Билли сдвинул меня на октаву, пожелав, чтобы вместо повторяющегося перехода с первой на пятую я играла «первая-четвертая-пятая». Но в целом был настроен очень доброжелательно.

Грэм: Первая версия песни никогда бы такой не получилась, если бы все шло так, как это видел Билли. Но когда нас всех вовлекли в работу, мы стали стремительно развиваться.

Билли: Я решил для себя, что в каждой песне альбома буду делать лишь те замечания и поправки, которые по-настоящему необходимы. Я возвращался с Тедди в студию, лишь когда уже все микшировалось воедино и я мог действительно улучшить что-нибудь.

Дейзи: Когда я пришла в студию, чтобы первый раз услышать совместное исполнение «Авроры», то была просто сражена. Я была вне себя от радости. Мы с Билли лишь немного поиграли с вокальными партиями, и наконец все пришло в прекрасное равновесие.

Арти Снайдер: Мы везде установили микрофоны. Тысячу раз, наверное, понадобилось всех пересаживать, чтобы получилось все как надо. И вот наконец с одной стороны у нас расположились Карен с Грэмом, Пит с Уорреном – в глубине, Эдди вывели немного вперед, а Билли с Дейзи сидели по отдельным кабинкам, но так, чтобы они могли всех видеть.

Тедди сидел в контрольной комнате рядом со мной. Он курил одну сигарету за другой, постоянно роняя пепел мне на пульт. Я то и дело все это вытирал, а он продолжал сыпать пеплом.

Когда все уже было идеально готово к записи, я сказал:

– Итак, «Аврора», дубль первый. Отсчитайте кто-нибудь.

Дейзи: Мы сыграли и спели всё от начала до конца. Все вместе. Просто играли и играли, сливаясь в одно целое. Как единая группа. Как самая настоящая команда.

В какой-то момент я посмотрела на Билли, и мы улыбнулись друг другу. И я подумала: «Вот оно! Случилось!» Я действительно стала частью группы. Я была одной из них. И всемером мы теперь творили изумительную музыку.

Билли: Когда мы с Дейзи пели, то мне понадобилось сперва сделать несколько заходов, чтобы как следует распеться, а Дейзи сумела выдать все прямо с места в карьер. Она и впрямь просто нечто… Абсолютно непосредственна. И знаешь, когда пытаешься идти против человека вроде Дейзи, то такое качество ужасно раздражает. Но если она с тобой в одной команде… Это сила! Она просто сгусток энергии и мощи!

Арти Снайдер: Я все пытался понять, как будет звучать альбом. А мои ребята еще продолжали возиться с установкой аппаратуры. Пробные заходы прозвучали как-то дребезжаще, и я полностью сосредоточился на этом. Когда берешься за новый альбом – с новыми людьми или с другим стилем игры, или в новой для себя студии, ну и так далее, – то все регулировки, все микрофоны должны быть подготовлены как нельзя лучше. Для меня это вообще вопрос номер один. И пока в наушниках не зазвучало все абсолютно чисто, я был не в состоянии сосредоточиться на чем-то ином.

Но даже хорошо зная свое это качество, оглядываясь назад… я просто поверить не могу, что сам тогда не догадывался ни о чем, что называется, ни сном ни духом. Мы записывали величайший, грандиозный хит – а я даже не понял!

Дейзи: Я знала, что получится нечто колоссальное. Уверена, даже тогда я это уже точно знала.

* * *

Дейзи: И вот спустя несколько дней я у себя дома пролистываю свой дневник (кажется, дело было в выходные) и нахожу там одну из песен Билли. Из тех, что он написал для альбома. «Полуночи». Если не ошибаюсь, в то время она называлась «Воспоминания». Должно быть, я случайно положила этот листок в свои вещи, когда мы уезжали от Тедди.

Я принялась ее перечитывать. И перечитала, наверное, раз десять кряду, не вставая с места.

Она была ну просто до тошноты слащавой! Сплошняком о том, какие счастливые воспоминания у Билли связаны с Камиллой. Но все же там было несколько весьма удачных строк. И потому я стала писать свой вариант прямо поверх его текста, пытаясь все это обыграть.

Билли: Когда мы в следующий раз встретились у Тедди, Дейзи вручила мне «Полуночи». Песню, что я сочинил за лето. Когда я ее писал, она была совершенно прямодушной и незамысловатой. И вот Дейзи мне ее отдала, всю исчирканную ручкой, так что невозможно было ни слова прочитать.

– Что ты такое сделала с моей песней? – спросил я, держа перед собой страницу.

Дейзи: Я ответила, что на самом деле это потрясающая песня. Просто ее нужно было немного подчернить.

Билли: – Я понимаю, что ты имеешь в виду, – ответил я. – Но мне никак не прочитать, что ты написала.

Тут она разозлилась и вырвала у меня листок.

Дейзи: Я собиралась прочесть ему сама. Но когда начала было зачитывать первый куплет, поняла, что это просто тупо. И попросила:

– Исполни песню так, как ты ее написал.

Билли: Я взял гитару и начал играть и петь так, как задумал с самого начала.

Дейзи: Я оборвала его, как только уловила основную мелодию.

Билли: Она взялась рукой за гриф, заставив меня умолкнуть, и сказала:

– Я поняла, как дальше петь. Начни-ка теперь играть сначала. И послушай, что вышло у меня.

Дейзи: Я спела его песню снова, только теперь со своими поправками.

Билли: Из песни о наилучших воспоминаниях жизни она превратилась в песню о том, что надо и чего не надо помнить. И надо признать, она получилась более затейливой, более сложной. И куда более открытой к разным интерпретациям.

Все вроде бы очень походило на то, что я видел в своем воображении, когда ее писал, но только… [Усмехается. ] Откровенно говоря, она стала гораздо лучше, чем моя песня.

Дейзи: На самом деле я не так-то много там и изменила. Я лишь добавила туда то, что могло затеряться в памяти, тем самым оттеняя все то, что действительно следует помнить. А еще немного перекомпоновала песню, дабы ввести второй голос.

Билли: К тому времени, как она допела до конца, я просто завелся.

Дейзи: Билли мгновенно проникся творческим настроем. Забрал у меня листок, схватил ручку и начал слегка менять в тексте порядок. Тогда я и поняла, что ему мой вариант вошел-таки в жилу.

В итоге, взяв песню о том, какие чувства питает Билли к Камилле, мы вложили в нее гораздо более широкий и глубокий смысл.

Билли: Мы сыграли ее перед группой в студии, в комнате отдыха. Только Дейзи и я, да еще моя гитара.

Грэм: Мне сразу легла на душу эта песня. Мы с Билли тут же принялись обсуждать, не сделать ли в проигрыше гитарное соло. Мы с ним словно попали, вошли в одну фазу.

Эдди: Я сказал Билли:

– Отличная песня. Давай сразу прикину свою партию.

– Да твоя партия уже написана, – возразил Билли. – Так что просто бери гитару и играй, как я играл.

– Дай мне с ней хоть повозиться.

– Не с чем там уже возиться, – ответил Билли. – Мы с Дейзи уже перешерстили там все вдоль и поперек. Говорю тебе, играй ее так, как я играл.

– Но я не хочу играть так, как играл ты, – заявил я.

Тогда он просто похлопал меня по спине и сказал:

– Вот и классно. Просто играй так, как я играл.

Билли: Партия для ритм-гитары была уже полностью готова. Но я ответил ему:

– Отлично, дружище. Действуй. Посмотрим, что ты сможешь еще придумать.

К тому времени, как дошло до записи, Эдди пришел в точности к тому варианту, что я сам перед ним играл.

Эдди: Кое-что я все же поменял. Он не совсем правильно все сделал. И вообще, играть эту песню можно было совершенно по-разному. Я прибавил драйва, кое-каких фишек. И получилось намного лучше. Я сам знал, как играть собственные риффы. И знал, что больше тут подходит. Решили же, что каждый из нас как следует покажет себя в этом альбоме. Так что я использовал свой шанс.

Билли: Очень досадно, когда точно знаешь, как следует что-либо сделать, но должен притворяться, будто у кого-то есть на этот счет лучшие соображения. И когда знаешь, что в конечном итоге все равно используешь свой вариант. Но таковы издержки совместной работы с Эдди Лавингом. Ему необходимо верить, что он сам все придумал, иначе он просто не станет ничего делать.

И знаешь, я сам дал маху. Это же я всем сказал, что в нашей группе у всех равные возможности. А делать этого не следовало. Потому что рок-группа – это не какая-то стабильная, устойчивая система. Возьми, к примеру, Брюса Спрингстина с его группой. Спрингстин знал, как все построить. А я? Я вынужден был сидеть там и прикидываться, будто люди вроде Эдди Лавинга лучше меня знают, как исполнять песни, что я сам же для своей гитары написал.

Карен: Я не видела никаких тёрок между Билли и Эдди по поводу этой песни. Уже позднее я услышала об этом от них обоих, но на тот момент… Наверное, я была слишком поглощена работой.

Грэм: Знаешь, что такое удачно выбранный момент? Это когда обслуживаешь любимую женщину в студийной гардеробной, пока все остальные записывают песню, и вы вдвоем должны вести себя так тихо, что слышно даже, как муха пролетит.

Вот так мы занимались любовью, чел. Казалось, это настоящая любовь. Когда мы становились словно единственными значимыми людьми во всей Вселенной. Я и Карен. И я способен был показать ей, как сильно я ее люблю, прямо в этом тесном пространстве, не произнося вообще ни слова.

Уоррен: Когда мы возились с аранжировкой этой песни, с «Полуночами», Дейзи подошла ко мне и предложила оставить барабаны в проигрыше. Я ненадолго задумался и ответил:

– А чего, классная идея!

Мы с Дейзи в этом отношении всегда легко находили общий язык. Мы, похоже, были с ней единственными людьми, которые умели высказывать свое мнение, не слишком топчась по чьему-то самолюбию.

Как-то раз я заметил ей, что она поет «Отключись же!» так, будто бы у нее течка. Дейзи ответила:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Пожалуй да, в припеве надо будет чуть замедлить.

На том и порешили.

Просто одни люди сосуществуют себе спокойно, никому не неся угрозы. А вот другие стращают друг друга чем только можно. И так в жизни всегда.

Род: Я начал делать про себя кое-какие прикидки и прогнозы. Сможем ли мы кем-то заменить Эдди, коли понадобится? И уйдет ли вместе с ним и Пит? И что это будет означать для всех нас? Я не собирался никого обманывать. Я уже принялся забрасывать удочки насчет других гитаристов. Начал прикидывать, не сможет ли Билли просто взять на себя партии Эдди. Я уже понял, к чему все идет.

Как потом оказалось, мои прогнозы не совсем были верны. Но нехорошее предчувствие меня не покидало уже тогда.

Уоррен: Гордиться тем, что напророчил уход Эдди из группы, – это все равно что за день до ядерной катастрофы говорить: «Я предсказал, что нынче взойдет солнце». Отлично, чувак, потрясная догадка! Вот только не заметил, что надвигается конец света.

Дейзи: В конце дня, когда Билли уже собирался домой, он сказал мне:

– Спасибо за то, что сделала с моей песней.

Я ответила что-то вроде: «Да ладно, чего там».

Но тут Билли остановился, взял меня за руку. Ему очень важно было это озвучить.

– Я серьезно, – сказал он. – Ты сделала эту песню лучше.

И я… Эта похвала много для меня значила. Очень много значила. Даже, может статься, слишком много.

Билли: С подачи Тедди я начал понимать, что порой чем больше людей участвует в процессе – тем более таких сложных в творческом плане, – тем больших высот вы достигаете вместе. Это не всегда происходит на деле. Но с Дейзи… именно так и вышло.

И я обязан был это признать. С ней, по крайней мере, это было правдой.

Дейзи: Мне действительно казалось, что я его полностью понимаю. И думаю, что он тоже понимал меня. Знаешь, подобные вещи – такой духовный контакт с человеком – все равно что игра с огнем. Ведь это так здорово и так приятно, когда тебя понимают. И ты ощущаешь себя с кем-то на одной волне, как будто вы общаетесь с ним на уровне, недоступном другим…

Карен: Думаю, когда двое настолько друг на друга похожи… они вместе не уживутся. Прежде я считала, что родственные души – это два совершенно одинаковых человека и что самой мне следует искать себе кого-то, кто был бы в точности как я.

Я больше не верю в родственные души и ничего для себя не ищу. Но если бы я в них все же верила, то считала бы, что родственная душа – это некто обладающий всем тем, чего нет у тебя, и который ценит в тебе все то, чем обладаешь ты. А вовсе не тот, кто страдает такими же заморочками, что и ты.

* * *

Род: Группа записывала песню «В погоне за ночью». Они работали над ней с самого утра, и дело близилось к полудню. А поскольку в Дейзи уже не было необходимости, она отправилась домой.

Дейзи: Я решила зазвать к себе гостей. Кое-кого из моих приятельниц-актрис, пару знакомых парней с Сансет-Стрип. Мы собирались просто потусить немного у бассейна, и все.

Род: Я сказал Дейзи, чтобы она еще разок приехала, уже попозже. Потому что нам еще предстояло вечером не раз записывать их с Билли вокальные партии. Мне, конечно, следовало бы более четко обозначить для каждого режим работы и отдыха. Мы ведь не определяли какое-то точное время для записи. У нас в этом смысле царила полная анархия.

Но все же предполагалось, что Дейзи приедет к Хайдеру в девять.

Билли: Мы с Грэмом пробовали разные фишки. Записывали сразу несколько, а потом прослушивали – решали, какая больше понравится.

Арти Снайдер: Когда Билли с Грэмом оставались вдвоем, работать с ними было одно удовольствие. Временами они переходили на известный только им одним язык. Но я все равно всегда понимал, что они имеют в виду и чего добиваются. Хотя в то время я, можно сказать, диву давался… как они вообще это выдерживают. Если бы мне пришлось работать с моим братцем, я бы давно уже свихнулся!

Билли: Я всегда считал, что мне страшно повезло, что Грэм такой хороший человек во всех отношениях. Такой талантливый, всегда готовый подсказать что-то дельное. С ним было легко и удобно. Многие говорят: мол, не представляю, как тебе удается работать вместе с братом. Но лично я даже представить не мог, как это может быть по-другому.

Дейзи: Дело было уже к вечеру, и вдруг откуда ни возьмись у нас там появляется Мик Рива. Он, оказывается, тоже временно обосновался в Chateau Marmont. Ему, кажется, было уже за сорок. Был несколько раз женат и имел чуть ли не пять детей. Но на тусовках отрывался как девятнадцатилетний. Он все еще занимал в хит-парадах первые места, и все его по-прежнему любили.

Я несколько раз оттягивалась с ним в одной компании. Со мной он вел себя вполне благопристойно, но вообще он был настоящим… За Миком всегда и везде следовала целая стайка групи. И он мог взорвать любую вечеринку.

Род: Билли с Грэмом закончили, и где-то около восьми Грэм уехал. А потому мы с Билли решили сходить куда-нибудь поужинать. Назад мы вернулись в девять с минутами – а Дейзи так и не появилась.

Дейзи: Внезапно во дворе у моего коттеджа набралось битком народу. Мик наприглашал практически всех, кого он знал в округе. Заказал из бара в отеле несколько бутылок крепкого алкоголя, сам за все расплатился.

В общем, я потеряла счет времени. Даже не помню, чем я занималась, и бог знает что тогда употребляла! Помню лишь шампанское. Так что та еще закатилась вечеринка. Как и все вечеринки той поры. Шампанское, бикини вокруг бассейна. Это только потом народ начал понимать, что наркотики убивают и что от них пробивает на беспорядочный секс.

Билли: Мы прождали ее где-то час, пока уже не начали подозревать что-то неладное. То есть, понимаешь, это ж Дейзи, и прибыть куда-то вовремя она способна лишь случайно.

Симона: Я была тогда в городе – снималась в телешоу American Bandstand. И мы с Дейзи планировали встретиться. К ней я приехала что-то около десяти вечера. И там было не протолкнуться. Там был Мик Рива, страстно обнимавшийся с двумя девицами, которым явно не было еще и шестнадцати. У бассейна Дейзи лежала на шезлонге в белом бикини – как будто загорая – и очках от солнца, хотя давно уже стемнело.

Дейзи: О том, что происходило после приезда Симоны, я ничего не помню.

Род: Тедди с Арти собирались ехать по домам. Их это не сильно волновало. Но я все же чувствовал ответственность за нее. На Дейзи это было как-то не похоже – вдруг взять и забить на сессию.

Симона: Я ей сказала:

– Дейзи, тебе не кажется, что на дворе уже ночь?

Но она меня как будто не услышала.

Внезапно она резко села, обернулась ко мне и спросила:

– Симона, а я тебе уже показывала, какое «восточное» платье мне прислали от Теи Портер?

– Нет, – отозвалась я.

Она подскочила с шезлонга и убежала в дом. Я отправилась следом. В коттедже было полно людей, занимавшихся бог знает чем. Причем на Дейзи они почти и не обращали внимания. Мы прошли к ней в спальню, где двое мужиков занимались любовью на ее кровати. Ее дом как будто стал и не ее вовсе.

И вот она проходит мимо этих мужиков, открывает шкаф и вытягивает оттуда свой новый наряд, это самое «восточное» платье. Оно переливалось и золотым цветом, и розовым, и бирюзовым, и серым. Оно таким было красивым! Аж дух захватило! Там и бархат, и парча, и шифон, и шелк.

– Сногсшибательно! – говорю я.

И тут она снимает прямо перед всеми купальник.

– Ты что делаешь? – ахаю я.

Она же облачается в платье и, крутанувшись пару раз, говорит:

– Я чувствую себя в нем как фея!.. Нет, как морская нимфа!

А потом… Даже не знаю, как это описать… Вот она крутится передо мной, а в следующий миг уже мчится мимо меня обратно к бассейну и спускается в воду, ступенька за ступенькой – прямо в этом роскошнейшем платье. Я ее чуть не убила! Это платье было произведением искусства!

К тому моменту, как я до нее добежала, Дейзи одиноко плавала в бассейне на спине, а все вокруг смотрели на нее. Не знаю, кто тогда ее сфотографировал. Но это, пожалуй, мой самый любимый снимок Дейзи. На фото она именно такая, какая есть на самом деле. И то, как она лежит на воде, раскинув руки в стороны, и платье плавает на поверхности воды вместе с нею. Вокруг очень темно, но бассейн подсвечивается, а потому и одеяние, и ее тело как будто сияют во мраке. А еще этот невероятный ее взгляд и то, как она улыбается в объектив. Каждый раз меня это фото завораживает!

Род: Я звонил ей в Marmont, наверное, раз десять, но она так и не ответила.

– Съезжу-ка я к ней, – сказал я Билли. – Просто убедиться, что с ней все в порядке.

Билли: Дейзи любила работать над звукозаписью. Я видел, как ей это нравилось. И единственное, из-за чего она могла бы упустить возможность записать собственную песню, – это если она накачалась чем-то до беспамятства.

Больно, когда переживаешь о ком-то сильнее, нежели он сам печется о себе. Уж это мне известно с обеих сторон проблемы.

И вот мы с Родом отправились туда. Через четверть часа мы уже были возле нанятого ею коттеджа в Chateau Marmont, это оказалось не так далеко. И стали спрашивать, где Лола Ла Кава (из-за своей популярности ей пришлось жить под псевдонимом). Наконец кто-то указал нам на бассейн.

Когда мы туда подошли, Дейзи, промокшая насквозь, в окружении каких-то людей сидела на краешке трамплина. Мокрые волосы были зализаны назад, платье облепило тело.

Род подошел к ней поближе. Уж не знаю, что он ей сказал, но когда она его увидела, в ее глазах мелькнула какая-то осознанность. Она напрочь забыла, где должна быть в это время, покуда не увидела Рода. Случилось именно то, что мы и предполагали. Она набралась до полной дури. В смысле, единственное, что могло встать между нею и музыкой, – это наркота.

Когда она разговаривала с Родом, я заметил, что тот указал на меня, и Дейзи проследила взглядом за его рукой. И она… на ее лице читалась такая печаль, такая горечь… Из-за того, что я тоже там. И вижу ее такой.

Рядом со мной переминался какой-то чувак со стаканом в руке. Я мог бы тебе сказать, что это был старый пень, не будь ему всего где-то лет сорок. От его стакана несло виски. Этим слегка дымным, спиртовым духом. Для меня всегда очень важен запах. Запах текилы, запах пива. Даже кокса. Любой из этих запахов словно уносит меня назад. К тем моментам, когда веселье еще только разгорается, когда ты понимаешь, что вот-вот попадешь в какую-нибудь передрягу. Всегда бывает так здорово в самом начале!

И у меня снова в голове зазвучал тот вкрадчивый голос, который стал уверять меня, что я все равно не смогу продержаться трезвым всю оставшуюся жизнь. И какой, мол, смысл оставаться трезвым, если я сам же понимаю, что это не навсегда? Все равно ведь я в какой-то день сорвусь. Так может, и ну ее, эту трезвость-то? Взять да забить! Забить на себя. Забить вообще на всех. Обойтись без Камиллы и без девочек хоть ненадолго и признать, кто ты такой на самом деле.

Я глядел, как Дейзи сходит с трамплинной доски. В руке у нее был бокал, и она выронила его прямо у бассейна. А потом наступила на разбитое стекло, даже не заметив, что оно оказалось под ногой.

Род: Из ступни у нее засочилась кровь.

Симона: Кровь стала смешиваться с выплеснувшейся на бетон водой. А Дейзи ничего не замечала. Шла себе дальше, с кем-то о чем-то разговаривая.

Дейзи: Я совсем не ощущала, что порезала ногу. Вряд ли я вообще тогда хоть что-нибудь чувствовала.

Симона: И в тот момент я подумала: «А ведь она так и будет всегда вот такой – истекающей кровью девчонкой в великолепном платье, – пока ее все это не убьет».

И я почувствовала… какую-то потерянность, тоску, подавленность. Я не испытывала ни малейшей надежды, но все же не могла позволить себе так просто сдаться. В тот момент я как будто решила сражаться за нее – против нее же самой, – пока не проиграю. Потому что тут невозможно было победить. Я вообще не представляла, как выиграть эту битву.

Билли: Я бы не устоял. Я точно бы не устоял, потому что, глядя тогда на Дейзи – мокрую, с кровоточащей раной и едва уже не падающую с ног, – я не сказал про себя: «Господи, спасибо, что я с этого соскочил!»

Я подумал: «Вот же человек умеет оттопыриться!»

Род: Я принес Дейзи полотенце и заметил, что Билли развернулся и ушел. Поскольку я привез его к Marmont, то теперь с трудом представлял, как он отсюда выберется. Я попытался встретиться с ним взглядом, но Билли не смотрел на меня до тех пор, пока не свернул за угол. Перед уходом он лишь коротко кивнул мне. И я все понял. Я был признателен ему, что он вообще отправился туда вместе со мной.

Он знал, как себя уберечь, и именно это сейчас и торопился сделать.

Билли: Я предупредил Рода, что уезжаю, и был уверен, что он благополучно закажет такси, поскольку прибыли мы к Дейзи на моей машине. Он с готовностью поддержал мое решение, прекрасно поняв, почему мне необходимо уйти.

Добравшись до дома, я поскорее забрался в постель поближе к Камилле, благодаря небо, что вернулся к себе. Уснуть мне, однако, никак не удавалось. Я все пытался представить, что бы я делал, если бы взял и выпил виски из рук того чувака. Если бы влил себе в горло это зелье.

Может быть, я веселился бы и распевал вместе со всеми. Или, может, купался бы нагишом с целой компанией незнакомых людей. Или бы меня уже тошнило при виде того, как кто-то перетягивает себе руку жгутом и ширяется героином.

Но вместо всего этого я лежал в темной тиши спальни, слушая легкое посапывание жены.

Дело в том, что я из тех людей, что способны выживать вопреки собственным инстинктам. Они требовали, чтобы я бежал навстречу этой вакханалии, а мой драгоценный мозг отсылал меня домой, к любимой женщине.

Дейзи: Не помню, чтобы я видела там Билли. Как не помню и того, был ли там Род. Я даже не знаю, как очутилась в кровати.

Билли: Наконец я понял, что мне этой ночью не придется уснуть. А потому поднялся с постели и пошел писать песню.

Род: На следующий день Билли приехал в студию. Все были в сборе, готовились записываться. Даже Дейзи, относительно трезвая, уже была на месте. Сидела, отпивалась кофе.

Дейзи: Чувствовала я себя прескверно. Понятное дело, я совсем не хотела срывать сессию.

Зачем я так сама себе вредила? Сейчас даже не могу объяснить. Я ненавидела себя. Ненавидела – и продолжала это делать, а потом ненавидела себя еще сильнее. Этому нет никаких разумных объяснений.

Род: И вот входит Билли и показывает всем нам песню, которую написал. «Немыслимая женщина».

– Это ты прошлой ночью сочинил? – спросил я его.

– Ага, – кивнул Билли.

Билли: Дейзи прочитывает текст и выдает мне:

– Круто!

Грэм: По ощущениям, царившим в комнате, было ясно, что никто из нас, даже Дейзи и Билли, не собирались признавать, что речь идет о Дейзи.

Билли: Она была вовсе не о Дейзи! Эта песня о том, что, когда ты трезвый и здравомыслящий, есть вещи, к которым ты не смеешь прикасаться, которые никак не можешь себе позволить.

Карен: Когда мы прослушали, как Билли ее исполнил в первый раз, я тихо сказала Грэму:

– Это же о…

– Угу, – коротко согласился он.

Дейзи: Это была чертовски классная песня!

Уоррен: Мне и тогда она не зашла, и теперь не нравится.

Карен: «Она босой танцует на снегу, / И стужа ей ничто – в угаре иль в хандре». Это же и есть Дейзи Джонс!

Билли: Я решил написать песню о женщине, которая точно песок, утекающий сквозь пальцы. Которую тебе никогда не удастся уловить. Как аллегория всего того, что я не мог себе позволить и чего делать не мог.

Дейзи: – Это мы с тобой вместе споем? – уточнила я.

– Нет, – ответил Билли, – думаю, тебе лучше попробовать одной. Я написал это под твой регистр.

– Мне кажется, логичнее, если о женщине будет петь мужчина.

– Куда интереснее, – возразил Билли, – если это исполнит женщина. От этого песня будет больше запоминаться.

– Ладно, давай попробую, – согласилась я.

Я поработала над этой песней какое-то время, пока остальные занимались своими партиями. Через несколько дней приехала в студию. Послушала, как остальные записывают треки. Просто прикидывая, как мой голос вольется во все это.

Когда настал и мой черед, я сделала все что могла. Я попыталась вложить в эту песню какую-то грусть. Как будто я тосковала по этой женщине. Я размышляла: «Может быть, эта женщина – моя мать. Или утраченная мной сестра. Может, мне что-то жизненно необходимо от этой женщины». Понимаешь?

В ней, как мне казалось, должна была звучать какая-то неземная печаль. Что-то в этом роде. Но вот я делала дубль за дублем – и понимала, что ничего не получается.

И я все глядела на остальных, крича про себя: «Кто-нибудь! Избавьте меня от этого ужаса! Я размахиваю руками, прошу вас о помощи!»

Я просто не знала, что мне делать. И от этого уже начинала заводиться.

Карен: У Дейзи ведь нет музыкального образования. Она не знает никаких аккордов, незнакома с вокальными техниками. И если у нее сама собой, естественным образом песня не выходит – значит, просто надо убирать Дейзи из песни.

Дейзи: Я надеялась, что кто-то спасет меня от меня самой. Я сказала, что хочу немного передохнуть. Тедди предложил мне сходить прогуляться, освежить голову. Я обогнула пешком целый квартал, но мне от этого становилось только хуже, потому что все это время, с каждым своим шагом я говорила про себя: «Я неспособна это сделать» и «Конечно же, ничего у меня не выйдет». И наконец я просто сдалась. Села в машину и умчалась прочь. Я не смогла с этим справиться и потому уехала.

Билли: Я написал эту песню для нее. В смысле, написал так, чтобы именно Дейзи ее пела. И меня, конечно, сильно разозлило, что она так легко сдалась.

Естественно, я понимал, отчего она расстроилась. Я хочу сказать, что Дейзи просто потрясающе одарена. Когда оказываешься рядом с таким талантом – это настоящий шок. Но она абсолютно не умела им управлять. Она не могла призвать его на помощь, понимаешь? Она просто всегда надеялась, что ее дар в нужный момент сработает сам.

И все же сдаться с ее стороны было, ну, совсем не круто. Тем более что и попытки ее заняли всего каких-то пару часов, не больше. Это вообще проблема людей, не привыкших прилагать к чему-то усилия. Они не представляют, как добиваться чего-то серьезным трудом.

Дейзи: В тот вечер кто-то постучался в дверь. У меня была Симона, она готовила нам ужин. Открываю дверь – а там Билли Данн.

Билли: Я поехал к ней с совершенно определенной целью: уговорить ее спеть эту чертову песню. Думаешь, меня тянуло снова поехать в Chateau Marmont? Нет, нисколечки. Но я должен был это сделать, и я туда поехал.

Дейзи: Он усаживает меня на стул, а Симона тем временем готовит нам в кухне «Харви Воллбенгера»[25] – и один подносит Билли.

Билли: Тут Дейзи мигом меня отгораживает от Симоны, вскрикивая: «Нет!» – как будто я собирался взять у той из рук напиток.

Дейзи: Мне стало неловко, что Симона предложила ему выпить, потому что я знала, что он и так уже воспринимает меня как безнадежную пьянь и наркоманку. И если Билли мог счесть, что я и его решила сбить с верной колеи, то я готова была сделать все, что в моих силах, лишь бы доказать ему, что это не так.

Билли: И это меня, признаться… немало удивило. Она, оказывается, слушала тогда то, что я ей говорил.

Дейзи: Билли заявил мне:

– Ты должна спеть эту песню.

Я стала объяснять ему, что у меня совсем неподходящий для этого голос. Какое-то время мы еще переговаривались о том, какой смысл вкладывается в эту песню и как бы я могла ее исполнить. И наконец Билли признался, что эта песня обо мне. Что он сочинил ее именно обо мне. Что я и есть эта «немыслимая женщина». «Она – как блюз в одеждах рока, / Недосягаема, она не сдастся никогда тебе». Это точно было обо мне. И тут у меня в голове что-то словно щелкнуло.

Билли: Я абсолютно точно никогда не говорил Дейзи, что песня про нее. Я не стал бы этого делать, потому что песня вовсе не о ней была написана.

Дейзи: Это стало для меня каким-то переломным моментом. Но я все равно продолжала уверять его, что мой голос звучит неподходяще.

Билли: Я принялся объяснять ей, что в этой песне как раз должна быть слышна грубая, необузданная сила. Так, будто ткань трещит под иглой. Она должна быть напряженной, электризующей. Такой, будто ты поешь, чтобы спасти себе жизнь.

Дейзи: Это совсем не про мой голос.

Билли: – Завтра тебе необходимо поехать в студию, – твердо сказал я, – и постараться спеть еще раз. Обещай мне, что попытаешься.

И Дейзи согласилась.

Дейзи: Итак, я отправилась туда на следующее утро, и мне освободили место для записи. Остальной группы в тот день не было, присутствовали только Билли, Тедди, Род да Арти за пультом. Я зашла в кабинку и… поняла, что в этот раз все получится по-другому.

Род: Я вышел покурить, а Билли между тем запустил Дейзи в кабинку и стал давать ей последние напутствия.

Билли: Я представлял, как песня должна звучать, и все пытался придумать, как же это объяснить Дейзи. И в конце концов я понял про Дейзи, что она – сама непринужденность, а песня должна исполняться так, как будто само пение дается с болью, отнимает у нее все силы. Я хотел, чтобы, исполнив эту песню, Дейзи чувствовала себя так, словно только что одолела марафон.

Дейзи: У меня в голосе есть некоторая хрипотца, но это не тот надрыв, не тот идущий откуда-то из нутра скрежет, что хотел услышать Билли.

Билли: Я посоветовал ей что-то вроде:

– Пой с такой мощью, настолько громко, что уже чуть ли не теряешь контроль над своим голосом. Пусть он станет надтреснутым от напряжения. Ослабь над ним контроль.

Я разрешил ей не стараться хорошо спеть. Представить, что поешь под радио, включенное на полную громкость. Когда ты сама себя не слышишь, то не боишься орать в полную глотку, потому что тебе не придется морщиться, когда твой голос начнет срываться или ты вдруг слажаешь. Дейзи очень необходимо было такое чувство свободы, раскрепощенности, а для этого требуется полнейшая уверенность в себе. У Дейзи же на самом-то деле настоящей уверенности в себе не было. Она всегда отлично пела. Уверенность – это когда тебе комфортно быть даже плохим, а не только хорошим.

– Если ты споешь ровно и красиво, – сказал я, – считай, что проиграла.

Дейзи: – Эта песня ни в коем случае не должна звучать красиво, – сказал мне Билли. – Не надо ее так петь.

Род: Наконец я вернулся, и Билли оставил Дейзи одну в кабинке с приглушенным светом, с ингалятором Vics на столе, с испускающей пар кружкой чая, со стопкой пастилок от кашля, с кучкой леденцов для горла и бумажными платками, с огромным кувшином воды (или как он там называется) – все это она притащила с собой.

И вот, стоило Дейзи сесть на стул, как Билли подпрыгнул с места, выскочил из контрольной и снова забежал к ней в кабинку. Забрал у нее стул, поднял микрофон повыше.

– Ты должна встать, – велел он, – и петь с таким напрягом, что аж колени подгибаются.

Дейзи, похоже, изрядно перепугал его энтузиазм.

Дейзи: Он хотел, чтобы я отбросила все свои запреты. Судя по его словам, он хотел, чтобы я сама пожелала с громогласным треском провалиться перед ним – и перед Тедди, и перед Арти. Но я-то понимала, что мое трезвое как стеклышко эго ничего такого не допустит.

– А сюда можно заказать какого-нибудь вина? – спросила я.

– Тебе оно не нужно, – отрезал Билли.

– Нет, это тебе не нужно, – возразила я.

Билли: И тут заходит Род с бутылкой бренди.

Род: Я не собирался забрать у нее самое простое и заставлять ее изо всех сил гнаться за самым сложным.

Дейзи: Я сделала несколько глотков, потом поглядела в окошко на Билли и сказала:

– Ну ладно, хочешь, значит, чтобы я спела жутким голосом?

Он кивнул.

– И никто меня здесь не осудит, если в итоге я стану орать, как визжащая кошка?

И вот этого я никогда не забуду. Билли наклонился к кнопке связи и сказал:

– Будь ты кошка, то должна орать так, чтобы к тебе собрались все коты в округе.

И мне понравилась сама мысль о том, что, просто оставаясь собой, я все сделаю как надо.

А потому я открыла рот, вдохнула как можно глубже и начала…

Билли: Никто из нас тогда не говорил этого Дейзи… Я даже не уверен, что это стоит говорить сейчас, но… первые два ее дубля звучали просто безобразно. То есть реально как кошачий концерт. Я уже даже пожалел о своих словах. Но мы все равно продолжали ее всячески подбадривать.

Знаешь, когда кто-то стоит на карнизе над пропастью – особенно если именно ты подбил его туда залезть, – ты не смеешь делать ничего такого, что вывело бы этого человека из равновесия. А потому я все говорил ей: «Классно… Все здорово», – и наконец после третьего, наверно, дубля посоветовал:

– Возьми-ка на октаву ниже.

Род: Это вышло на четвертом или пятом дубле. Пожалуй, все-таки на пятом. И это получилось чертовски волшебно! Сущая магия! Я вообще не разбрасываюсь такими словами. Но тогда я чувствовал, что присутствую при таком событии, какое можно увидеть, наверное, только пару раз в жизни. У нее получился настоящий животный вопль. Та запись, что вы слышали, была от начала до конца сделана на пятом дубле.

Билли: Она так уверенно начала в первом куплете – не тихо, словно издалека, а твердо и спокойно. Уравновешенно так:

Она немыслимая женщина.

Отдайся в ее власть,

Позволь ей успокоить тебе душу…

А потом дала всему этому немного забурлить, еле заметно наращивая напряжение в следующих, как ты помнишь, словах:

Неуловима, как песок бежит сквозь пальцы,

И необузданна, как молодой мустанг.

И на «мустанге» начало ощущаться, как она стремительно взвинчивается.

Она исполнила вторую часть куплета. А когда добралась до первого припева, я увидел, как чувства наполняют ее взгляд – Дейзи глядела на меня в упор, – и ощутил, как они нарастают в ее груди:

Она направит вновь по ложному пути,

Заставит вновь поддаться грешным чаяниям.

О, она жаждет отпустить тебе грехи,

Чтоб ты вернулся к ней за покаянием.

И вот, когда она повторила это «за покаянием», возникло чувство, будто она по-настоящему раскрепостилась.

Голос у нее срывается, прямо на середине слова, и в нем появляется еле заметный надлом. Так, с этим надломом, она исполняет почти весь следующий куплет. И когда доходит до второго припева, то просто дает полную волю голосу. Он делается грубым, хрипловатым, с резким придыханием. И в нем столько эмоций, столько чувства! Он звучит словно неистовая мольба.

А в конце она как будто уходит в себя:

Так уходи же от нее, немыслимой!

Тебе не суждено к ней прикоснуться.

И душу облегчить не суждено.

А потом Дейзи взяла и добавила от себя еще несколько строк. И это было потрясающе! Стало вообще идеально! Она спела:

Ты просто, как она, тоже немыслимый.

И без оглядки от нее бежишь ты прочь,

В руке сжимая то, что смог урвать.

Всю песню Дейзи исполнила с невероятно душераздирающими стенаниями. И сумела сделать из нее нечто намного большее, нежели я вложил туда изначально.

Дейзи: После того дубля я открыла глаза, с трудом припоминая, как я вообще это спела. Я только помню, как в голове крутилось: «Господи, я это сделала!»

И помню, как в тот миг я поняла, что во мне на самом деле таятся намного бо́льшие силы, нежели я всегда считала. Что я, оказывается, способна выдать гораздо больше – и глубины, и диапазона, – чем прежде.

Род: Все то время, что пела, Дейзи не отрываясь смотрела на Билли. И он, в свою очередь, глядел не отрываясь на нее, то и дело одобрительно кивая. Когда она закончила, Тедди громко зааплодировал. А лицо у нее сияло такой радостью, таким восторгом, точно у ребенка в Рождество. Честное слово! Она безмерно гордилась собой!

Она стянула наушники, бросила на стол, выскочила из кабинки и – я не шучу! – буквально кинулась в объятия Билли. Он подхватил ее, слегка оторвав от пола, и пару мгновений даже покачал из стороны в сторону. И могу даже поклясться: он вдохнул запах ее волос, прежде чем опустил обратно на пол.

* * *

Дейзи: Как-то раз, уже ближе к вечеру, когда мы все вместе записывались в студии, туда приехала Камилла с девочками.

Грэм: Я часто говорил Камилле: «Почему бы тебе не приводить всех сюда почаще?» Потому что Камилла заглядывала к нам лишь изредка и на минутку, только чтобы передать что-то Билли. Никогда не задерживалась, не проводила с нами время. Притом что возле нас тогда постоянно терся народ.

И разумеется, стоило ей прийти немного с нами потусоваться, как одна из близняшек принялась орать и плакать, причем без всякой видимой причины. Ее никак было не унять. Не помню, кто это был – Сюзанна или Мария. Билли взял ее на руки и попробовал утихомирить, но она и не думала успокаиваться. И я ее брал на руки, и Карен. Что бы мы ни делали, ничего не помогало.

Кончилось тем, что Камилла унесла обеих крох на улицу.

Камилла: Малыши и рок, если честно, не очень-то друг с другом вяжутся.

Карен: Однажды, когда Камилла с девочками приехали в студию, я отправилась вместе с ними прогуляться.

– Как дела у вас? – поинтересовалась я.

И ее вдруг… словно прорвало. Она все говорила и говорила, слова из нее выскакивали будто сами. Что малявки плохо спят, что у Джулии началась пора ужасной ревности, а Билли вечно нет дома, и так далее. А потом она вдруг остановилась на месте, придержав коляску с девочками, и сказала:

– Чего это я, собственно, жалуюсь? Я довольна своей жизнью.

Камилла: Как там говорится? Дни тянутся долго, а годы летят быстро? Кто бы это ни говорил – но это явно была мать троих детей, которым не исполнилось и трех лет. Уставшая, измученная, целыми днями ворчащая и к ночи с невероятной радостью опускающая голову на подушку. Растить детей – нелегкая работа. Хотя я все же была счастлива ею заниматься.

Каждый человек в чем-нибудь особенно хорош. Мне лучше всего удавалось материнство.

Карен: В тот день Камилла сказала мне что-то вроде:

– Я живу той жизнью, которой хочу жить.

Причем произнесла она это с такой легкостью!

Грэм: Когда Камилла с близняшками ушли гулять, Билли усадил Джулию в контрольной комнате. Она болтала там и с Арти, и с Тедди, и со всеми остальными, пока мы по очереди что-нибудь записывали.

Джулии у нас было очень весело. Ей дали надеть наушники. И она стала такая забавная – в крохотном платьице и с «банками» на ушах. Волосы у нее были тогда еще совсем светлыми. А ножки – такими коротенькими, что даже не сгибались в коленках, когда она садилась, а торчали спичками вперед.

Карен: Я решила рассказать Камилле про нас с Грэмом. Мне хотелось услышать ее совет, чтобы разобраться, что мне делать дальше.

Я уже… Я никогда ему не говорила, но однажды утром у него на тумбочке заметила письмо от его мамы. Я даже не думала совать туда нос, но оно лежало прямо передо мной, и несколько строчек торчали наружу из конверта. Его матушка писала, что если он по-настоящему, мол, любит «эту девушку», то должен ей сделать официальное предложение. И меня это просто выбило из равновесия.

Грэм: Я хотел, чтобы у меня была семья. Не прямо тогда, конечно, – но, естественно, я хотел того же, что и мой брат.

Карен: И я спросила Камиллу:

– Скажи, а что бы ты подумала, если бы я спала с Грэмом?

Она сняла солнечные очки и посмотрела мне в глаза:

– Если бы ты спала с Грэмом?

– Ну да, если бы, – кивнула я.

Камилла: Он был влюблен в нее уже бог знает сколько времени.

Карен: Мы так и продолжали говорить в гипотетическом ключе. Камилла сказала, что она бы приняла в расчет то, что Грэм уже достаточно долго питает ко мне определенные чувства. О которых… я, пожалуй, подозревала, но не знала точно.

Камилла: Я сказала ей, что если она делит ложе с Грэмом и не испытывает к нему тех же чувств, что, как мне известно, испытывает он к ней, то… Кажется, я сказала Карен, что в таком случае ей следует с этим покончить.

Карен: Насколько помню, она сказала мне:

– Если ты сделаешь больно Грэму, то я тебя убью.

– А тебя не беспокоит, что Грэм тоже может сделать мне больно? – парировала я.

– Если Грэм разобьет тебе сердце, – ответила она, – то я его убью. Можешь не сомневаться. Но мы с тобою обе знаем, с какой стороны это может произойти.

Я восприняла ее слова немного в штыки, но Камилла все равно не изменила своей позиции. В отношении кого угодно она всегда очень хорошо знала, кто и что должен делать, и не стеснялась высказываться напрямик. И на самом деле страшно раздражало то, что она в итоге оказывалась права. И то, как она потом не упускала случая обмолвиться: «А я тебе говорила». Вот делаешь что-нибудь, чего она не советовала, и ничего не получается. И сразу начинаешь ежиться в ее присутствии, ожидая в любой момент услышать: «Я же тебе говорила». Причем ей всегда удавалось обронить это именно в тот момент, когда ты оказывался без защиты.

Камилла: Если ко мне приходят и спрашивают совета, а потом ему не следуют и все идет наперекосяк, в точности как я и предполагала, – так что я должна, по-твоему, говорить?

Карен: Я заявила ей:

– Грэм уже взрослый человек. Он сам способен справиться с тем, во что ввязался. И не мне решать за него.

– Нет, тебе, – возразила Камилла.

– Нет, не мне, – твердо ответила я.

Камилла: Тогда я снова сказала ей:

– Нет, тебе.

Карен: И так мы продолжали с ней переговариваться, покуда я не сдалась.

Дейзи: Мы записывали песню, и Джулия сидела в контрольной. В тот день они все вместе приехали проведать Билли. Почему-то забарахлил микрофон, и я сидела ждала, пока его отладят.

От нечего делать я заглянула в контрольную комнату и спросила у Джулии, не хочет ли она печенья. Та стянула с головы наушники и ответила:

– А мне папа разрешит?

Это было так мило!

Тогда Тедди наклонился к кнопке связи и сказал:

– Джулия интересуется, можно ли ей поесть печенья.

Билли в своей кабинке тоже подался к кнопке и ответил:

– Да, можно. – А потом добавил: – Только убедись, что это… нормальное печенье.

Я взяла Джулию за ручку, и мы пошли с ней в кухню. Там взяли печенье с арахисовым маслом посередине и разъединили надвое. Джулия сообщила, что она любит ананасы. Я это запомнила, потому что тоже люблю ананасы, и сказала ей. Она так обрадовалась тому, что у нас есть с ней что-то общее! Я ей сказала, что мы с ней как-нибудь непременно съедим на пару ананас. Потом в кухню пришла Карен, а Камилла позвала Джулию, и я отвела ее к матери. Джулия помахала мне ладошкой на прощанье, а Камилла поблагодарила за то, что я присмотрела за девочкой.

Камилла: И всю дорогу домой [Джулия] говорила:

– А Дейзи Джонс может стать моей лучшей подругой?

Дейзи: Как только они ушли, Эдди позвал меня и Карен обратно в кабинку. И кто-то – уже не помню кто – обмолвился, что я умею ладить с детьми. И тогда Эдди сказал:

– Клянусь, из тебя выйдет отличная тетушка.

Едва ли кто-то стал бы говорить про отличную тетушку, если бы считал, что из тебя может выйти хорошая мать. Впрочем, я как никто знала, что хорошей матери из меня не выйдет. У меня и в мыслях не было вообще становиться чьей-то матерью.

Вскоре после этого я написала песню «Надежда тебя любить».

Билли: Когда Дейзи показала мне свою «Надежду», я подумал: «Из этого бы получилась отличная фортепианная баллада». Это была такая, знаешь, печальная песня о любви. О том, как желаешь кого-то, кем не можешь обладать, и понимаешь, что все равно будешь о нем грезить.

– А как ты сама ее слышишь? – спросил я.

Дейзи спела мне маленький отрывок, и я сразу… уловил песню. Я услышал, какой она должна быть.

Дейзи: И Билли мне сказал:

– Это твоя песня. В записи должны звучать только ты да фоно. И ничего больше.

Карен: Это потрясная была песня, и здорово, что она вошла в альбом. И я страшно ею гордилась. Там была лишь поющая Дейзи и я на клавишных, и всё. Прикинь, две телки, зажигающие рок!

* * *

Билли: После этого мы с Дейзи еще много чего написали вместе. Работали мы либо в студийной комнате отдыха, либо у Тедди в его гостевом домике при бассейне, если нам требовались тишина и покой.

Я показывал ей что-то, над чем работал, а Дейзи помогала довести это до совершенства. Или наоборот – мы воплощали какую-нибудь из идей, возникших у Дейзи.

Род: Казалось, в то время Билли и Дейзи чуть не каждый день являлись в студию с новой песней.

Грэм: Это невероятно будоражит, когда ты постоянно занят творчеством! Мы то работали над треками к «Полуночам», то еще что-то наслаивали к уже записанной «Немыслимой женщине», а потом еще и Дейзи с Билли постоянно приносили нам что-то новенькое, что всех нас приводило в восторг.

Карен: В тот период среди нас царило какое-то всеобщее маниакальное сумасшествие. Очень много людей, бродящих туда-сюда по студии. Очень много песен, проходящих через наши руки. И постоянно – запись, запись, запись… И каждую песню проигрываешь по тысяче раз, с каждым разом пытаясь еще что-нибудь улучшить.

Столько всего требовалось сделать – мы были постоянно чем-то заняты. Причем все мы собирались в студии с самого утра, еще похмельные с прошлой ночи. В десять утра мы были точно зомби! Пока кофе с колой не приводили нас в чувство.

Род: Все, что уже было записано, звучало потрясающе.

Арти Снайдер: Когда песни начали собираться в альбом, мы поняли, что у нас в руках – нечто совершенно выдающееся.

Билли с Тедди постоянно задерживались допоздна, прослушивая готовый материал. Проигрывали записанное снова и снова. В те ночи в контрольной комнате сосредоточились все наши силы, вся наша энергия. В остальной студии было абсолютно тихо, на улице – кромешный мрак. И только мы втроем сидели и слушали, как делается рок.

Я в ту пору разводился с женой, а потому был только рад оставаться с ними по ночам, сколько потребуется. Нередко мы засиживались аж до трех-четырех часов ночи. И если хотелось спать, то мы с Тедди укладывались порой прямо там, в студии. Билли же неизменно отправлялся домой. Даже если ему через каких-то пару часов предстояло пилить обратно.

Род: У нас получалось просто нечто! И я хотел быть уверенным в том, что Runner Records готова вложить хорошие деньги в поддержку ребят. Этот альбом заслуживал настоящего фурора.

Я старательно обрабатывал Тедди, чтобы сделать первый тираж огромным. Я хотел выпустить хит-сингл. Хотел как следует раскрутить альбом в эфире каналов рок- и поп-музыки. Хотел устроить грандиозный гастрольный тур. Во мне кипели и выплескивались амбиции. Я стремился придать новому альбому самый что ни на есть нешуточный разгон.

Все понимали, что если Билли с Дейзи отправятся на гастроли, то нам светят переполненные залы и хорошие продажи. Это было совершенно ясно. И Тедди приложил максимум сил, чтобы все нас поддержали. Даже в самом Runner Records царило тогда небывалое оживление.

Дейзи: В страшной спешке, меньше чем за пару недель, мы с Билли написали где-то четыре песни. То есть на самом деле сочинили-то мы семь, но только четыре из них в итоге попали в альбом.

Род: Они сдали в аранжировку «Прошу тебя», «Юные звезды», «Отключись же!» и «Это было б опасно» – причем все это в течение какой-то недели!

Билли: Концепция альбома очертилась как-то сама собой. Мы – то есть мы с Дейзи – ясно понимали, что пишем о притяжении и сопротивлении соблазнам и искушениям и о способности остаться на верном пути. Это и о наркотиках, и о сексе, и о любви, и об отрицании мира, и о чёрте в ступе.

Так и получилась песня «Отключись же!». Там мы оба писали о том, как всякий раз, когда с чем-то вроде уже справился, это все равно продолжает крутиться в голове.

Дейзи: «Отключись же!» возникла в гостевом домике Тедди. Билли наигрывал на гитаре, а мне пришли в голову строки: «Я все пытаюсь отключиться от любви, / Но, милый, ты опять меня включаешь». И дальше понеслось как снежный ком.

Строчку – я, строчку – он. При этом друг друга подправляли, что-то переписывали. В общем, делали все, чтобы добиться наилучшего варианта.

Билли: Мы с Дейзи настолько хорошо понимали друг друга, что могли вдвоем подолгу канителиться с какой-то песней. Мы уже достаточно верили в свой успех, чтобы работать и работать над чем-то, даже если это порой и выходило нелегко. Песня «Юные звезды», к примеру, складывалась у нас именно так.

Дейзи: Над «Юными звездами» мы работали как-то урывками. Взялись было за нее, потом забросили, а через несколько дней вернулись к ней опять. Если не ошибаюсь, именно Билли предложил фразу: «Мы юные звезды лишь с виду подчас, / Ведь старые шрамы не колют глаз». Меня это сразу вдохновило. В итоге вокруг этих строк все и построилось.

Билли: Мы использовали там массу слов, ассоциирующихся с чисто физической болью: «боль», «рублю», «кулак», «скрутить», «сломить», «колют», «удар» и прочие в том же духе. И это неплохо увязывалось с остальными текстами альбома. Дескать, как мучительно больно бывает, когда борешься с собственными страстями.

Дейзи: «Рублю тебе правду, чтоб видеть жар на щеках. / Ты удар не снесешь – я отведу кулак». В итоге эта песня подкатила ну очень близко к сердцу, беря за живое во многих отношениях. «Без сомнений, ты можешь меня сломить, / Но тот, кто спас, – не станет грозить…»

Билли: Хочу сказать, порой так с ходу и не определишь, о чем именно та или иная песня. Бывает, что и сам даже не знаешь, почему написал какую-то строку, и с чего вдруг это пришло в голову, и что это вообще может значить.

Дейзи: Те песни, что мы писали вместе… [Долгая пауза. ] У меня стало возникать ощущение, что по большей части Билли пишет о том, какие чувства он испытывает на самом деле. И вскоре я поняла, что многое из того, что между нами оставалось недосказанным, было излито наконец в наших совместных текстах.

Билли: Песни есть песни. Они могут взяться в голове откуда угодно. И порой даже подменяешь какие-то понятия, стремясь, чтобы по тексту все сошлось и увязалось. Какие-то песни, наверное, больше идут от сердца по сравнению с остальными.

Дейзи: Возможно, в это трудно поверить, но иногда чье-то умалчивание, чьи-то уверения, будто ничего нет, будто ничего между вами не происходит, могут казаться невыносимо удушающими. Однако это так. И слово «удушающие» здесь более чем уместно. Порой и правда кажется, что от этого даже дышать невозможно.

Карен: Кажется, Дейзи показала мне песню «Прошу тебя» еще до того, как дала прочитать ее остальным. И я подумала: «А что, классная песня!» Потом спросила у Дейзи:

– А Билли что об этом думает?

– Ему я пока что не показывала, – ответила она. – Хотела сперва показать тебе.

И мне это показалось очень странным.

Билли: Когда Дейзи вручила мне этот текст, у меня возникло впечатление, будто она из-за него заметно нервничает. Но песня мне мгновенно пришлась по душе. Я добавил от себя пару строк, некоторые переставил.

Дейзи: Когда ты человек искусства и в своем творчестве говоришь правду о себе – как мы тогда, – то становишься крайне уязвимым. Когда словно варишься в собственном соку, то так погружен в собственные переживания, так крутишься в водовороте своей боли, что не замечаешь, насколько очевидно все это для окружающих. В своих песнях я, казалось, тщательно зашифровала и скрыла от всех свои чувства, но сильно подозреваю, что ни для кого они не оказались ни тайными, ни зашифрованными.

Билли: «Это было б опасно»… В этой песне у нас мелодия сложилась раньше, нежели мы придумали к ней стихи. Мы с Грэмом предложили взять один красивый гитарный рифф, который нам обоим очень нравился, и от него уже раскручивать саму песню. Если точнее, я подошел сначала к Дейзи и спросил:

– Есть у тебя какие-то соображения?

Дейзи: У меня уже сидела в голове одна идея. Что «опасно» может на самом деле оказаться очень даже «хорошо». Мне хотелось написать песню о том, что чувствуешь, когда, к примеру, понимаешь, что видишь кого-то насквозь, со всеми его сильными и слабыми сторонами, хотя этот человек ни о чем не догадывается.

Билли: Однажды утром мы с Дейзи встретились у Тедди. Я снова сыграл для нее мелодию, и Дейзи подстроила под нее свой текст. Речь там шла о каком-то парне, с которым она постоянно видится, – не помню уже, о ком. И там было несколько строк, что мне особенно понравились: «Собери списком все, о чем ты сожалеешь, / С сигаретой я первая в нем окажусь». Мне полюбилась эта фраза.

– Что, интересно, этот парень заставил тебя пережить, – спросил я у Дейзи, – что ты написала о нем такую песню?

Дейзи: Даже тогда я была далеко не уверена в том, что мы с Билли говорим на одном языке.

Билли: Дейзи мастерски владела игрой слов. Она потрясающе умела переворачивать их значения, убирая тем самым всякие сантименты. Мне такое в ее текстах очень нравилось, и я не преминул сказать ей об этом.

Дейзи: Чем упорнее я работала как автор-песенник, чем дольше я работала, тем лучше у меня получалось. Только не в прямолинейном направлении, а этакими зигзагами. Но тем не менее я становилась все более умелой, все более хорошим автором. И я сама это понимала. И уже знала это, когда показала Билли песню. Однако одно лишь собственное осознание того, как ты хорош, мало куда приведет. В какой-то момент тебе потребуется кто-то еще, способный тоже это заметить. Признание твоих достоинств теми, кем ты восхищаешься, меняет то, как ты воспринимаешь себя сам. И Билли увидел меня именно такой, какой я и мечтала быть в его глазах, и ничего более мощного и действенного нет. Я в этом глубоко убеждена.

Всякому хочется, чтобы кто-то рядом держал перед тобой прямое зеркало.

Билли: Песня «Это было б опасно» стала ее замыслом, ее воплощением, и… она получилась великолепной!

Дейзи написала нечто такое, что у меня возникло ощущение, будто я сам это сочинил. Только я-то знал, что не мог такого сделать. Я никогда бы ничего подобного не придумал. Не этого ли мы всегда ожидаем от искусства? Стоит кому-то впечатляюще описать свои чувства – и ты сразу же воспринимаешь услышанное как нечто, живущее внутри тебя. Как будто берут кусочек твоей души и тебе же самому показывают. Будто демонстрируют тебе частицу тебя самого. Это и сделала Дейзи своей песней. Во всяком случае, для меня.

И я не мог не похвалить ее за это. Я ведь там ни единого слова не изменил!

Эдди: Когда они явились в студию с песней «Это было б опасно», я подумал: «Супер, еще один опус, в котором мне не найдется места, чтобы сделать что-нибудь свое».

Мне совсем не нравилось, в кого меня все это превращало. Я вообще человек уживчивый и не злонравный. Почти в каждой непростой ситуации, что случались в моей жизни, я вел себя совсем не так. Понимаешь, что я имею в виду? Но меня уже все это порядком достало. Каждый божий день приходить в студию, чувствуя себя при этом человеком второго сорта. Эта фигня мешает тебе жить! Неважно, кто ты на самом деле – тебя все равно это бесит.

Помнится, я сказал тогда Питу:

– Мы все пипляки второго сорта. Мировое сборище!

Карен: Все это явственно превращалось в закрытый клуб, куда нас не приглашали. Только Дейзи и Билли. Каждый отзыв, каждое словечко от Runner Records делали Билли и Дейзи счастливыми. Поддерживали в них целеустремленность и устойчивость.

Уоррен: Дейзи, кстати, всегда давала тягу, когда ей чего-то не хотелось делать. А еще постоянно являлась в студию, заметно подзаправившись. Но ей вечно все сходило с рук. Все вели себя так, будто она – курица, несущая золотые яйца.

Дейзи: Я совершенно честно считала, что очень удачно балансирую. Конечно, это было не так. Но я действительно считала, что у меня получается.

Карен: Прежде я верила, что она все-таки научилась держаться без «колес», но в какой-то момент, когда мы записывали этот альбом, до меня дошло, что она просто стала лучше скрывать это дело.

Род: Казалось, у Билли с Дейзи сложились отличные отношения. А потом вдруг Дейзи случалось куда-то опоздать, или она с кем-то неизвестно куда отлучилась, и ее никто не мог найти, – и Билли от этого дико бесился.

Эдди: Как-то Дейзи с Билли стояли на улице, на тротуаре, думая, что мы их не слышим, и неизвестно из-за чего орали друг на друга.

Карен: Билли буквально выходил из себя, когда Дейзи сачковала.

Билли: Сомневаюсь, что мы с Дейзи так уж сильно тогда лаялись. Может, и было немного. Обычное дело. Не больше, чем с Грэмом или с Уорреном.

Дейзи: Билли считал, что он лучше меня знает, что мне следует делать. И не то чтобы он всегда был неправ. Просто я до сих пор не выношу, когда кто-то суется в мои дела и поучает меня.

Я попалась тогда в водоворот собственного самолюбия. Я получила то одобрение и признание, которых так долго искала. Но, с другой стороны, я во многих отношениях оставалась крайне неудовлетворенной.

В ту пору у меня было этакое гипертрофированное чувство собственной важности и абсолютное отсутствие реальной самооценки, осознания своей истинной ценности. И ничего не значило, насколько я красива, или какой потрясающий у меня голос, или в каком журнале я появилась на обложке. Конечно, в конце семидесятых вокруг было множество девчонок-тинейджеров, которые мечтали прославиться и стать такой, как я. И я прекрасно их понимала. Но единственная причина, почему люди считали, что у меня есть всё, – потому что я имела всё, что вы можете увидеть.

Но у меня не было ничего, что было бы увидеть невозможно.

Впрочем, если у тебя есть доза наркоты – ты сам уже перестаешь понимать, счастлив ты или нет. Она может заставить тебя думать, будто крутящиеся вокруг тебя люди – это то же, что друзья.

Я понимала, конечно, что пребывание под кайфом лишь ненадолго решает эту проблему. Но господи, это же было настолько просто!

Хотя, разумеется, совсем даже не просто и не легко. Потому что стараешься залечить какую-то рану – и спустя минуту уже отчаянно пытаешься скрыть от всех, что ты всего лишь наспех забинтованный, увешанный красивыми ярлычками недотыка. А недолеченная рана тем временем превращается в абсцесс.

Но я была стройненькой и симпатичной – так что кому какое до этого дело. Верно?

Род: Тедди всегда как мог лелеял в них обоих спокойствие. Потому что Билли и Дейзи… Вместе эти двое были точно тлеющий костер. И все оставалось хорошо, пока держалось под контролем. Главное – убрать подальше горючее, и все тогда будет отлично.

Эдди: Это ж сколько требовалось от него усилий – чтобы Билли держался трезвым, чтобы Дейзи оставалась вменяемой. Сомневаюсь, чтобы Тедди Прайс стал бы вставать на уши ради того, чтобы я не срулил куда-то в бар.

Грэм: Мы стали называть их «избранными». Не знаю, в курсе ли были они сами. Но… думаю, такими они на самом деле и являлись.

* * *

Род: Мы вовсю работали над тем завалом песен, что написали Билли и Дейзи. Пожалуй, на тот момент у них уже готов был весь альбом. Мы даже начали понемногу обсуждать, что может поместиться на пластинку, а что нет.

Сейчас уже никто такими вопросами не заморачивается – технологии нынче совсем не те! Но тогда нас жестко ограничивало время проигрывания. В большинстве случаев необходимо было вписаться в двадцать две минуты с каждой стороны грампластинки.

Карен: Грэм написал тогда песню под названием «Каньон».

Грэм: Написал я классную песню… Первый раз в жизни мне действительно понравились написанные мной стихи. Ну, не песенник я, не поэт! Это Билли у нас всегда был спец по стихам. Но время от времени я все же что-нибудь да кропал. И вот наконец сочинил песню, которой очень гордился.

Эта песня о том, как счастлив я был бы жить в какой угодно ветхой развалюхе, лишь бы она была со мной (хотя к тому времени мы с Карен оба жили не стесняясь расходами). Прообразом у меня стал тот старенький дом в каньоне Топанга, где мы некогда все вместе обитали. И где, кстати, тогда еще обретались Эдди с Питом.

Знаешь, обогреватель там едва фурычил, и редко бывала горячая вода, и одно из окон было разбито, и так далее в таком же духе. Но все это ничего не значило, пока мы были вместе.

И в кране нет воды, и ванна протекает.

Но если рядом ты – то это все меняет.

И под холодным душем с тобою, распаленной,

Обнявшись, я готов стоять часами.

Карен: Я все же несколько настороженно приняла эту песню. Я никогда не обещала Грэму никакого общего будущего. И меня беспокоило, что он это будущее видит. Но, к сожалению, – по крайней мере, тогда, – я скорее стремилась просто избегать проблем, решать которые мне не хотелось.

Уоррен: Грэм написал песню и попросил Билли пристроить ее в альбом. И Билли его послал.

Билли: К тому времени, когда Грэм принес свою песню, пожелав, чтобы мы ее тоже записали, мы с Дейзи уже почти доделали весь альбом. Песни в нем получились непростыми, с глубоким смыслом, и к тому же немного печальными.

Мы с Дейзи поговаривали о том, чтобы написать еще пару песен, причем таких, чтобы одна из них была пожестче и с минимумом романтики.

А то, что показал мне Грэм… Он написал песню о любви. Всего лишь простенькую любовную песенку! В ней не было всей той сложности и многозначности, за которой мы с Дейзи так гонялись.

Грэм: Это была первая песня, что я по-настоящему написал, причем для женщины, которую любил. А Билли настолько поглощен был всей своей трахомундией, что и не понял, о ком я это написал, и даже не спросил. Он где-то секунд за тридцать прочитал мою песню и сказал:

– Пойдет, наверно, в следующий альбом, чел. Этот уже под завязку.

А я ведь всегда и во всем поддерживал Билли. Извечно прикрывал ему спину и был готов ему помочь.

Билли: С этим альбомом мы договорились: я не стану никому указывать, что делать. А потому не собирался даже слушать ничьи мнения о том, что нам с Дейзи петь. Раз уж решили, что каждый держит свой ряд – значит, каждый держит свой ряд.

Карен: Грэм продал эту песню группе The Stun Boys, и они сделали из нее отличный хит, чему я только порадовалась. Обрадовалась, что этим все закончилось. Я бы не хотела из вечера в вечер играть на сцене эту песню.

Никогда не понимала людей, которые изливают свои настоящие чувства в нечто такое, что им придется потом играть снова и снова на гастролях.

Род: Примерно в это же время Билли с Дейзи начали вместе записывать свои вокальные партии. Для большинства треков они устраивались в одной кабинке и пели в один микрофон, в реальном времени очень слаженно сливаясь голосами.

Эдди: Билли с Дейзи у одного микрофона, в этой тесной кабинке… Хочу сказать, что мы бы всех, наверно, готовы были поубивать, лишь бы оказаться с нею так же близко.

Арти Снайдер: Мне было бы работать намного проще, если бы они пели по разным кабинкам и я мог бы разделить их голоса. Когда они пели в один микрофон, моя задача усложнялась в десять раз.

Если, к примеру, Дейзи вдруг начинала звучать приглушенно, то я не мог просто наложить дубль, не потеряв при этом голос Билли. Так что монтировать дубли стало практически невозможно.

Поэтому приходилось записывать их еще и еще раз, чтобы получить такой дубль, где они одновременно звучали бы как надо. И вот группа расходилась на ночь по домам, а Дейзи, Билли, Тедди и я сидели, полуночничали.

Меня это совместное пение сильно ограничивало в попытках сделать их треки безупречными. Я порой просто начинал выходить из себя, но Тедди даже не думал меня поддерживать.

Род: Я думаю, Тедди принял правильное решение. Это полностью проявилось в финальном варианте. Там даже чувствовалось, как они дышат одним воздухом, когда поют рядом. Это звучало настолько… Тут и слова-то другого не подберешь. Настолько интимно.

Билли: Знаешь, когда у тебя в песне звучит все так, что все неровности заглажены, все задоринки зашлифованы… где там быть какому-то чувству?

Род: Я лично этого не наблюдал, только слышал от Тедди. А потому не могу ручаться, насколько это правда. Но однажды Билли с Дейзи всю ночь напролет делали послойные записи песни «Это было б опасно».

Тедди сказал, что во время одного из дублей, уже глубокой ночью, Билли на протяжении всей песни не отрывал от Дейзи глаз. Когда же закончили петь, Билли заметил, что Тедди внимательно на него глядит. И Билли мигом отвел глаза – сделал вид, будто бы вообще на Дейзи не смотрел.

Дейзи: А насколько честно надо сейчас все рассказывать? Я знаю, что обещала тебе рассказать всё, но насколько «всё» ты на самом деле хочешь знать?

* * *

Билли: Мы были у Тедди, в его домике при бассейне. Дейзи надела такое черное платье с тоненькими лямками. Как они там называются?

Мы работали над песней «Ради тебя».

Поначалу у нас было не от чего оттолкнуться. Но, в принципе, «Ради тебя» – о том, как я «завязал» ради Камиллы. То есть я никогда, конечно, не говорил этого, поскольку знал, что Дейзи станет снова попрекать меня тем, что я пишу о Камилле. А потому я сказал, что песня о том, как сознательно от чего-то отказываешься ради другого человека.

Дейзи тут же напомнила мне, что мы собирались написать что-нибудь «пожестче», и я ответил, что мы можем сделать это и попозже. Дескать, мне действительно запала на ум эта идея.

– Она не на шутку засела у меня в голове, – вроде бы объяснил я.

Дейзи: Было еще только одиннадцать утра, но я уже была заметно подшофе. Билли играл на синтезаторе песню, и я подсела к нему. Он показывал мне, какие ноты нажимать, и я даже понемножку играла вместе с ним. Мы пытались найти нужную тональность. Билли уже написал несколько строк, как сейчас их помню: «Чего только я ни готов отдать, / Чтоб вернуться в былое и тебя подождать». И это он пел, сидя так близко ко мне!

Билли: Дейзи придержала ладонью мою руку, чтобы я перестал играть. Я посмотрел ей в глаза, и она сказала:

– Мне нравится писать с тобой песни.

– Мне тоже нравится с тобой вместе творить.

А потом я сказал нечто такое, что мне однозначно говорить не следовало.

Дейзи: Он сказал:

– Мне вообще многое в тебе нравится.

Билли: Когда я это произнес, Дейзи улыбнулась, буквально просияла. Эта ее широкая чарующая улыбка и легкий девчоночий смешок. Глаза у нее заблестели, как будто увлажнились слезами. Или мне это только показалось, не знаю. Но… Знаешь, так замечательно, когда Дейзи улыбается! Это такое… [Долгая пауза. ] Я не знаю. Я сам не понимаю, что сейчас говорю.

Дейзи: «Мне вообще многое в тебе нравится».

Билли: Сама по себе она представляла угрозу для меня. И я это чувствовал. Но не думаю, что до конца понимал, что чем безопаснее она мне казалась, тем опаснее была.

Дейзи: Я сама не успела толком понять, что делаю, как наклонилась к Билли, чтобы поцеловать его. Я оказалась так близко, что почувствовала его дыхание. И когда я открыла глаза, его глаза оставались закрытыми. И я подумала: «В этом что-то есть». И правда, он показался мне всерьез польщенным, что ли…

Билли: Мне кажется, я даже забылся. По крайней мере, на какой-то миг.

Дейзи: Мои губы едва коснулись его губ. Я их не столько даже ощущала, сколько понимала, что почти их чувствую.

Но тут Билли отстранился и посмотрел на меня невыразимо нежно.

– Я не могу, – произнес он.

И у меня упало сердце. Я это говорю не фигурально – я действительно почувствовала, как оно оборвалось и потонуло у меня в груди.

Билли: Я вспоминаю об этом с содроганием. О том дне. Как я мог совершить тогда одну лишь маленькую ошибку – и всю свою жизнь выкинуть разом на ветер.

Дейзи: Отвергнув меня, он сразу отвернулся к клавиатуре и стал очень старательно делать вид, будто ничего только что не произошло. Возможно, это делалось ради меня. Хотя, наверное, в большей степени ради собственной безопасности. И это было… просто невыносимо! Невыносима эта ложь, что он пытался внушить нам обоим. Мне было бы куда легче, если бы на меня дико наорали – нежели в подобном напряжении хранили полную невозмутимость.

Билли: В детстве мама летом частенько водила нас с Грэмом в общественный бассейн. И вот как-то раз Грэм сидел на бортике бассейна ближе к глубокой его части. А тогда он не умел плавать.

И я стоял возле него, и в голове у меня вдруг стрельнуло: «А ведь я могу столкнуть его туда». И меня это невероятно испугало. Я не хотел его сталкивать и ни за что бы этого не сделал, но… Меня перепугало то, что единственное, что отделяло наше состояние мира и покоя от величайшей трагедии, – это мое решение. Меня тогда не на шутку сразила мысль, насколько хрупка наша жизнь и зависима от любого неосторожного шага. Что нет на свете какого-то универсального, всеведущего механизма, который вовремя срабатывал бы, не давая произойти тому, что совершаться не должно.

И это меня всегда очень пугало в жизни.

Именно этот страх я испытывал рядом с Дейзи Джонс.

Дейзи: Я сказала:

– Мне лучше уйти.

И он отозвался:

– Все в порядке, Дейзи.

Билли: Нам обоим в тот момент хотелось притвориться, будто ничего не случилось. И я отчаянно надеялся, что кто-то из нас поднимется и уйдет.

Дейзи: Я схватила плащ, ключи от машины и ушла, напоследок сказав:

– Мне правда жаль, извини.

Билли: Наконец я решил, что именно мне следует уйти. Я сказал Дейзи, что займемся песней как-нибудь на неделе, сел в машину и уехал домой, к Камилле.

– Ты сегодня рано, – удивилась она.

– Мне захотелось побыть с тобой, – ответил я.

Дейзи: Я поехала на пляж. Сама не знаю почему. Мне хотелось просто мчаться куда-нибудь, а потому я катила вперед, пока дорога не кончилась и я не увязла колесами в песке.

Я припарковалась. И сидела в машине, чувствуя себя настолько пристыженно и растерянно, глупо и одиноко, сиротливо, пакостно и вообще ужасно. А потом меня не на шутку взяла злость.

Меня все в его поведении взбесило. И то, как он отстранился от меня, и как заставил меня испытать неловкость, и то, что он не питал ко мне чувств, которых я от него ожидала. Или, может, я подозревала, что он все же испытывает такие чувства, только не признает их. Но как там ни крути, я ужасно разозлилась. В моей злости здравого смысла не было. Да и на что я в самом-то деле так взъерепенилась? Но как бы ни было это неразумно, я все равно была в исступлении. Просто в диком бешенстве. В груди у меня клокотала ярость.

Ведь дело в том, что это первый мужчина в моей жизни, который по-настоящему разглядел меня, по-настоящему меня понял, с которым у нас было столько общего… И этот мужчина все равно меня не любил.

Когда встречаешь того единственного, исключительного человека, который по-настоящему понимает, какая ты есть на самом деле, – и все равно тебя не любит…

Я полыхала яростью и отчаянием.

Билли: Было только начало дня. Я поглядел на Камиллу и предложил:

– А что, если нам сесть в машину и куда-нибудь поехать?

– Куда? – спросила Камилла.

Я повернулся к Джулии:

– Если бы тебе предложили куда угодно сейчас поехать – куда бы ты рванула?

Дочь не колебалась ни секунды.

– В Диснейленд!!! – завопила она.

А потому мы по-быстрому сложили все необходимое в машину и повезли детей в Диснейленд.

Дейзи: Я сидела в машине, припаркованной у шоссе Пасифик-Кост, а в голове все звучало: «Раскайся… Раскайся… Пожалей обо мне».

Все, что у меня в машине было бумажного, на чем можно писать, – это оборот талона регистрации да салфетка с заправки. Я все кругом обшарила в поисках чего-то пишущего, но ни в кармашке на дверце, ни в бардачке ничего подобного не оказалось. Тогда я вышла из машины и поискала под сиденьями. И наконец под одним из пассажирских сидений нашла карандаш для подводки глаз.

И сразу села писать. Сочинила молниеносно, минут за десять. Целую песню от начала до конца.

Билли: Я наблюдал, как Джулия с Камиллой вертятся в чайных чашках, круг за кругом проплывая мимо меня. Близняшки тем временем спали в коляске. Я все пытался выбросить из головы то, что произошло минувшим утром. И чуть не сходил с ума, потому что… по-видимому, все это для меня оказалось не таким уж простым.

А потом, знаешь, что я понял? Что на самом деле не так уж и важно то, что я чувствую к Дейзи. Твоя история – это то, что ты действительно совершил, а не то, что мог бы сделать или едва не сделал. И не то, что испытываешь по этому поводу. И тогда я почувствовал гордость от того, как я поступил.

Дейзи: Появилась ли эта песня благодаря тому, как повел себя Билли? Наверное, нет. То есть, конечно же, нет! Билли тут ни при чем.

Видишь ли, в чем дело: искусство никому и ничему не бывает обязано. Песни сочиняются о чувствах, а не о свершившихся фактах. Они о том, как ты ощущаешь то, что происходит в твоей жизни – и совсем не важно, есть ли у тебя право претендовать на какие-либо чувства. Имела ли я право злиться на него? Сделал ли он что-нибудь не так? Какая разница? Кого это волнует? Я испытывала боль – и написала об этом.

Билли: Из Диснейленда мы уехали уже совсем поздно, когда парк начали закрывать.

Джулия проспала всю дорогу домой. Малышки тоже на какое-то время уснули. Когда мы ехали по трассе 405, я включил на приглушенной громкости радиостанцию KRLA, и Камилла вытянула ноги на торпеду, положив мне голову на плечо. Так было приятно ощущать ее на своем плече! И я так и ехал с выпрямленной спиной, боясь даже на дюйм пошевелиться, лишь бы она и дальше сидела в той же позе.

Между мной и Камиллой осталась тогда эта недоговоренность, эта невысказанность.

В смысле, она знала, что Дейзи… Она понимала, что между нами… [Долгая пауза. ] Я хочу сказать, в некоторых браках вовсе не обязательно высказывать вслух все, что чувствуешь.

Да, есть такие люди, которые говорят друг другу все, что думают и чувствуют. Мы с Камиллой – не из их числа. Между нами было нечто большее… Мы оба достаточно доверяли друг другу, чтобы копаться в мелких подробностях.

Пытаюсь сообразить, как бы это лучше объяснить тебе… Потому что, когда я рассказываю об этом сейчас, каким-то бредом выглядит то, что мы с Камиллой ни разу не обсуждали тот факт, что я… В общем, кажется абсолютно ненормальным, что мы с Камиллой ни разу не заводили разговор о Дейзи. Поскольку совершенно очевидно, что Дейзи являлась довольно значимой фигурой в нашей жизни.

Я знаю, это может показаться как раз недостатком доверия между нами. Что либо я не доверял ей достаточно, чтобы поведать, что происходит между мной и Дейзи, либо Камилла не доверяла мне настолько, чтобы это обсуждать. Однако все было совсем наоборот.

Знаешь, примерно в то же время – плюс-минус пару лет, уже точно не помню, – Камилле однажды позвонил ее бывший одноклассник. Тот, что играл в школьной бейсбольной команде, сопровождал ее на выпускном, ну и так далее. Кажется, звали его то ли Грег Эган, то ли Гари Эган. Что-то вроде того.

Так вот, она сообщила мне:

– Я собираюсь отлучиться на ланч с Гари Эганом.

Я, естественно, ответил:

– Хорошо, иди.

И она ушла. И посидела с ним за ланчем. И ее не было четыре часа. Какой, скажи, может быть ланч на четыре часа!

Вернувшись наконец, она меня поцеловала и пошла заниматься то ли стиркой, то ли еще чем.

– Ну, и как твой ланч с Гари Эганом? – поинтересовался я.

– Нормально, – ответила она.

И это все, что она до меня донесла.

И в тот момент я понял: что бы там ни случилось между нею и этим Гари Эганом – остались ли у нее какие-то к нему чувства, или он сам испытывает что-то по отношению к ней, и что бы ни произошло между ними, – все это меня касаться не должно. Это не то, чем бы ей хотелось со мной поделиться. Для нее это лишь мимолетное мгновение жизни и ко мне не имеет никакого отношения.

Я не говорю, что мне все равно. Очень даже не все равно. Скажу больше: когда действительно любишь кого-то, бывает, то, что нужно любимому человеку, может причинить тебе боль. И некоторые люди даже стоят того, чтобы ради них страдать.

Я успел причинить боль Камилле. Бог знает, что это так. Но любовь – это не признание чьего-то совершенства, не приятное времяпрепровождение, радостный смех и занятия любовью. Любовь – это прощение, терпение и вера. А подчас это и внезапный удар под дых. Вот почему так опасно, когда влюбляешься не в того человека. Когда любишь того, кто твоей любви не заслуживает. Ты должен быть с тем, кто заслуживает твоей веры – и сам должен быть тоже достоин чьей-то веры и любви. Это священное правило.

Не выношу людей, которые не дорожат чьей-то верой в себя. Вообще не выношу.

Мы с Камиллой обещали друг другу ставить во главу угла наш брак. Ставить нашу семью на первое место. И мы поклялись в высшей степени доверять друг другу. Знаешь, как ты себя ведешь при столь высоком уровне доверия? Когда тебе говорят: «Я доверяю тебе настолько, что мирюсь с тем, что у тебя есть свои секреты»?

Ты этим дорожишь. Ты постоянно напоминаешь себе, какой ты счастливый человек, что каждый день можешь пользоваться этим доверием. И когда вдруг складываются такие опасные ситуации, что в голове возникает: «Я хочу совершить нечто, что это доверие разрушит», – чем бы это ни было: полюбить ли женщину, которую тебе не стоит любить, или выпить пиво, которое тебе не следует пить, – знаешь, как ты поступишь?

Ты возьмешь ноги в руки и повезешь своих детей с их матерью развлекаться в Диснейленд.

Камилла: Если могло сложиться впечатление, будто мне так легко давалось доверие – к супругу ли, к детям, к любому, кто был мне небезразличен, – или если я сама напускала вид, будто мне это легко… То я производила ложное впечатление. На самом деле это оказалось самым трудным в моей жизни.

Но без этого ведь ничего не будет. Ничего по-настоящему важного и значимого. Вот почему я всегда выбираю веру. Снова и снова, раз за разом. Даже когда мне это выходит боком. И буду держаться ее до последнего своего дня.

Дейзи: Вечером, уже вернувшись домой, я позвонила Симоне. Она была тогда в Нью-Йорке. К тому моменту мы не виделись с ней уже где-то с месяц, а то и больше.

И ведь это был первый за довольно долгое время вечер, что я проводила в полном одиночестве: в смысле, нигде не тусовалась, не пошла ни на какую вечеринку. Я сидела одна в коттедже, и от царящей в нем тишины даже ныло в ушах.

Наконец я позвонила своей единственной близкой подруге и сказала:

– Мне страшно одиноко.

Симона: В ее голосе слышалась такая глубокая, глухая тоска! Что вообще для Дейзи не характерно, поскольку обычно она накачивалась чем-нибудь до бодрячка. Можешь себе представить, в какую невероятную тоску надо впасть, чтобы сидеть такой опущенной на дексисе с кокаином!

И тут я поняла: если бы Дейзи знала, как часто я думаю о ней, она не чувствовала бы себя так одиноко.

Дейзи: Симона мне велела:

– Сделай одолжение, нарисуй мысленно карту мира.

У меня не было ни малейшего настроения что-то рисовать.

– Просто представь, – настойчиво сказала она.

Я послушалась.

– Вот ты сейчас в Лос-Анджелесе, – продолжала она. – И ты – мигающий огонек. Ты меня слышишь?

– Конечно.

– И ты светишься ярче, чем кто бы то ни было. Ты ведь понимаешь, о чем я, да?

– Естественно, – ответила я, просто чтобы ей подыграть.

– А еще: нынче – в Нью-Йорке, в четверг – в Лондоне, на будущей неделе – в Барселоне, – мигает еще один яркий огонек.

– И этот огонек – ты? – поняла я.

– Да, это я. И неважно, где мы в данный момент находимся, неважно, какое это время дня или ночи и какой мрак царит вокруг, мы с тобой – два ярких мигающих огонька, вспыхивающих одновременно. И ни одна из нас никогда не вспыхивает поодиночке.

Грэм: Билли позвонил мне в три часа ночи. Со мною была Карен. И я снял трубку только потому, что решил: если я в три часа ночи не отвечу на внезапный звонок, то где-то кто-то, наверное, умрет.

Даже не поздоровавшись, Билли сказал:

– Не думаю, что из этого что-то получится.

– Ты вообще сейчас о чем? – не понял я.

– Дейзи должна уйти.

– Нет, – возразил я, – Дейзи не надо уходить.

Но Билли продолжал:

– Пожалуйста. Прошу тебя.

– Нет, Билли, – ответил я. – Давай, чувак, возьми себя в руки. Мы ведь уже почти дописали альбом.

И он повесил трубку. Больше мы к этой теме не возвращались.

Камилла: Как-то в середине ночи я услышала, что Билли встал и взялся за телефон. Я была почти уверена, что он разговаривает с Тедди. Впрочем, не совсем уверена.

Я услышала, как он сказал:

– Дейзи должна уйти.

И я все поняла. То есть, естественно, я чувствовала это раньше…

Грэм: Я просто подумал, что он бесится из-за того, что он больше не первая и единственная звезда в альбоме. В смысле, я понимал, что отношения между Билли и Дейзи довольно скользкие и рискованные. Но тогда я считал, что в музыке важна лишь музыка.

Но музыка никогда не посвящается просто музыке. Будь это так, то мы писали бы песни о гитарах. Но мы о них не пишем. Мы сочиняем песни о женщинах.

Женщины способны сокрушить и уничтожить. Знаешь об этом? Вообще, я полагаю, все кому-то причиняют боль, но именно женщинам всегда удается подняться. Ты это замечала? Женщины всегда в итоге остаются на ногах.

* * *

Род: Дейзи в тот день мы не ставили в расписание студии.

Карен: Мы работали над «Юными звездами», над их мелодичностью. Я была в комнате отдыха, когда увидела, что в студию заходит Дейзи. Я сразу поняла, что она уже набралась.

Дейзи: Я была изрядно под парами. В свою защиту могу сказать, что было уже пять часов дня. Не это ли у нас всемирный час для возлияний? Да, знаю, это звучит нелепо. Но будь ко мне немного снисходительнее. Я и сама знаю, что вела себя тогда как сумасшедшая.

Билли: Я сидел в контрольной комнате – прослушивал гитарные наложения Эдди, пытаясь убедить его чуточку помедленнее играть свою партию. И тут Дейзи резко распахивает дверь и говорит, что ей надо со мной поговорить.

Дейзи: Он тут же пытается делать вид, будто и понятия не имеет, почему мне вдруг приспичило с ним поговорить.

Билли: Ну, я говорю «ладно» и выхожу вместе с ней в кухню. Она вручает мне бумажную салфетку и оборот какого-то чека или талона, или еще чего-то. И все это у нее измазано черными разводами.

Дейзи: Карандаш для подводки быстро размазывается.

Билли: Я спросил:

– Что это?

– Это наша новая песня, – ответила она.

Я посмотрел на бумажки еще раз и ничего не смог там разобрать.

– Начало песни на талоне, – подсказала Дейзи, – потом продолжается на салфетке.

Дейзи: Он кое-как прочитывает и говорит:

– Мы это записывать не будем.

– Почему нет? – вскидываюсь я.

Мы разговаривали у окна, и оно было открыто. И вот Билли наклоняется и резко закрывает окно. Буквально захлопывает. А потом отвечает:

– Потому что.

Билли: Когда пишешь песню, в которой, скорее всего, речь идет о ком-то конкретном, то можешь быть уверен, что этот человек не станет уточнять, о ком она. Потому что никому не хочется выглядеть придурком, которому кажется, будто бы везде говорится лишь о нем.

Дейзи: – Назови мне хоть одну вескую причину, по которой нам не следует записывать эту песню, – потребовала я.

Билли начал было что-то говорить, но я его прервала:

– Я назову тебе пять разумных доводов, почему нам надо это сделать.

Билли: Она подняла передо мной кулак и принялась перечислять, разгибая пальцы:

– Раз: ты сам уже понял, что это хорошая песня. Два: ты только давеча сказал, что нам надо записать еще что-нибудь жесткое, что-нибудь напрочь лишенное романтики. Это как раз то, что надо. Три: нам необходима еще как минимум одна песня. Ты хотел написать еще одну песню со мной вместе? Так вот я теперь тебе скажу, что совершенно не расположена с тобою вместе что-либо писать. Четыре: этот текст рассчитан на ту твою мелодию в ритме шаффл-блюз[26], над которой ты как раз работал. Так что у нас, можно сказать, имеется сразу законченная песня. И наконец, пять. Я просмотрела еще раз, какие песни собраны у нас в альбоме. Так вот, весь этот альбом – о напряжении. И если ты хочешь придать ему динамику, движение – в тематическом плане, – то тебе нужно что-нибудь взрывное, разрушающее. Вот тебе, пожалуйста! Тут как раз сплошной разлом и разрушение.

Дейзи: Я по пути как следует отрепетировала свою речь.

Билли: Против этого трудно было что-либо возразить, но я все же попытался.

Дейзи: – У тебя нет ни единой причины, чтобы отказаться записывать эту песню, – заявила я. – Разве что тебя лично что-то сильно беспокоит.

Билли: – Меня лично ничего не беспокоит, – парировал я, – но я просто скажу «нет».

Дейзи: – Ты в группе не начальник, Билли, – заметила я.

Билли: – Мы пишем альбом вместе, – напомнил я, – а это я с тобою вместе не писал.

Тогда Дейзи выхватила свои бумажки, сердито утопала из кухни, и я решил, что на этом все и закончилось.

Дейзи: Я собрала всех в комнате отдыха. Всех, кто оказался в студии.

Карен: Меня она буквально притащила за рукав.

Уоррен: Я только раскурил косячок у заднего выхода, и тут почувствовал на своем плече ладонь Дейзи. Она решительно втащила меня обратно в студию.

Эдди: Пит сидел в контрольной вместе с Тедди, а я отлучился в сортир. Когда я вышел, Пит уже тоже явился в комнату отдыха – узнать, что происходит.

Грэм: Мы с Питом сидели в комнате отдыха, с чем-то разбираясь, как вдруг все собрались перед нами.

Дейзи: Собрав всех, я сказала:

– Я хочу спеть перед вами одну песню.

Билли: Я обнаружил, что вся группа стеклась в комнату отдыха, и возмутился про себя: «Какого вообще хрена?»

Дейзи: И добавила:

– А потом вы все проголосуете, надо ли эту песню записать и вставить в альбом.

Билли: Я так разозлился, что меня бросало то в жар, то в холод. Я весь похолодел, даже застыл на месте. Было такое ощущение, будто из меня вытекла вся кровь, – точно кто-то вытянул из ванны пробку.

Дейзи: И я начала петь. Без всякого аккомпанемента, просто пела эту песню так, как она звучала у меня в голове.

Когда устремляешь взгляд в зеркала,

Получше вглядись в свою душу.

А заслышав мой голос, вспомни тотчас,

Как во мне все жестоко порушил.

Карен: Она пела это таким надрывным гортанным голосом. Отчасти потому, наверно, что была пьяна или под кайфом. А еще была в нем сильная такая хрипотца. И одно с другим так здорово сочеталось! Получилась очень злая песня. И пела она ее с каким-то исступлением.

Эдди: Вот это я понимаю – чистый рок! Вот это ярость, чел! Отжарила так отжарила! Полный трэш! Когда кому-то надо объяснить, как делается рок-альбом, то я рассказываю, что было у нас в тот день. О том, как стоишь перед самой что ни на есть жаркой штучкой, что только видел в своей жизни, и она поет так, будто выворачивается наизнанку, и у всех такое чувство, что у нее вот-вот напрочь снесет башню. В хорошем, то есть, смысле.

Уоррен: Знаешь, в какой момент она меня взяла? Когда я понял, что это офигенно классная песня? Когда она выдала: «Когда ты вспоминаешь обо мне, / Надеюсь, ты навек погиб для рока».

Билли: Когда она умолкла, на несколько мгновений воцарилась мертвая тишина. И я подумал: «Ну, вот и славно. Им явно не понравилось».

Дейзи: Закончив петь, я сказала:

– Кто считает, что эта песня должна попасть в альбом, поднимите руку.

И Карен тут же вскинула ладонь.

Карен: Мне сразу захотелось это сыграть. Я была не прочь зажигать на сцене с такой песней!

Эдди: Конечно, это песня отверженной женщины – но такая потрясная! Я мигом поднял руку. И Пит тоже поднял. Мне кажется, ему понравилось именно то, как грозно и неистово она звучала. А то все, что мы записывали для альбома, получалось совсем уж тишь да гладь.

Уоррен: Я сказал:

– Запишите там меня как за. – И, сунув бычок обратно в зубы, отправился докуривать на парковку.

Грэм: Если бы Билли понравилась песня, то мы бы не стали за нее голосовать, верно? Мой братский инстинкт требовал, чтобы я его поддержал. Но в то же время это была просто сногсшибательная песня.

Дейзи: И вот все подняли руки, кроме Грэма и Билли. Потом Грэм тоже проголосовал.

Я посмотрела в упор на Билли, стоящего позади всех:

– Шесть против одного.

Он кивнул мне, кивнул всем остальным и ушел прочь.

Эдди: Эту песню мы записали без него.

* * *

Род: Наступило самое время задуматься, как мы станем продвигать наш альбом. А потому я договорился о фотосессии с моим приятелем-фотографом Фредди Мендозой, очень талантливым малым. Я дал ему послушать пару записей с альбома, дабы он проникся духом группы. И Фредди сказал:

– Я представляю это где-то в безлюдных горах.

Карен: Почему-то мне запомнилось, как Билли говорил, что хочет сделать снимок для обложки, где мы все в лодке.

Билли: Мне казалось, нам следует заснять рассвет. Ведь мы уже вроде бы решили, что назовем альбом «Аврора».

Дейзи: Билли решил, что альбом надо назвать «Аврора», и никто не стал с ним спорить. Но меня-то этим было не провести! Я-то прекрасно понимала, что альбом, над которым я работала как проклятая, решили назвать в честь Камиллы.

Уоррен: Мне пришло в голову, что надо бы сделать снимок для обложки на моей яхте. Смотрелось бы клево.

Фредди Мендоза (фотограф): Мне поручили сфотографировать всю группу, но так, чтобы Билли с Дейзи оказались в фокусе. То бишь так, как и всякое фото любой музыкальной группы, сечёшь? Когда точно знаешь, кого именно надо выделить особо и как сделать так, чтобы это казалось вполне естественным.

Род: Фредди пожелал провести съемку где-нибудь в пустынном месте. Билли сказал, что, мол, отлично. На том и порешили.

Грэм: Всем надо было к рассвету прибыть в назначенное место в горах Санта-Моника.

Уоррен: Пит где-то на час припозднился.

Билли: Пока мы ждали, когда фотограф расставит нас для снимка, я решил оглядеть нашу компанию и посмотреть на нас со стороны – прикинуть, как нас будут видеть другие.

Грэм всегда был симпатичным парнем. Покрупней меня и мускулистее. За те годы, что мы как сыр в масле катались, он заметно округлился. Впрочем, его это ничуть не портило. Эдди с Питом остались долговязыми и тощими, но очень хорошо одевались. Уоррен носил солидные усы, а в те времена это смотрелось круто. Карен выглядела эдакой сдержанной красоткой. А потом взгляд падал на Дейзи…

Карен: Вот мы собираемся там, и почти все приходим в джинсах и футболках. Род же нам сказал: «Наденьте то, в чем обычно ходите». И тут является Дейзи – в коротеньких джинсовых шортах и белом топике без лифчика. Ну и, естественно, со своими большущими кольцами в ушах и с браслетами на запястьях. И маечка у нее такая тоненькая и белая, что зримо проступают соски. Причем сама она это прекрасно понимает. И до меня с предельной ясностью доходит: «Главной на нашей обложке станет грудь Дейзи».

Дейзи: Я нисколько не собираюсь оправдываться за всю ту дребедень, что говорилась про эту обложку. Я одеваюсь так, как мне хочется. Я ношу то, в чем мне удобно. И как это воспринимают другие – не моя проблема. Я объясняла это Роду. И еще раньше объясняла Билли. И еще много раз мы обсуждали это с Карен. [Усмехается. ] С ней мы сошлись на том, что ни в чем не сошлись.

Карен: Если хочешь, чтобы тебя всерьез воспринимали как музыканта, – зачем использовать тело?

Дейзи: Если мне хочется выставлять сиськи, то это мое дело и никого другого не касается. А тебе я, позволь, вот что скажу: когда доживешь до моего возраста, то тоже будешь радоваться, что когда-то их запечатлела.

Грэм: После истории с «Раскайся», насколько я мог судить, Билли с Дейзи вообще не разговаривали.

Билли: Нам не о чем было говорить.

Дейзи: Он должен был извиниться.

Фредди Мендоза: Билли был весь из себя такой джинсовый, сечёшь? И рядом – Дейзи в блузке, которую и блузкой-то не назвать. И я понял, что фото будет что надо. С его джинсой и ее тонкой маечкой.

Я расставил группу вдоль дороги, перед рельсовым ограждением, что находилось между проезжей частью и крутым обрывом каньона. В сотне футов у них за спиной проступала сквозь туман огроменная гора. И всходило солнце.

И я сразу понял, что с этой семеркой, с этими людьми, стоящими в самых разных позах, у нас выйдет нечто потрясающее. В смысле, все это фото было настолько в духе «американа»! Сечёшь? Вот перед тобой дорога, с пылью и грязью. И рок-группа посреди скал. Причем половина из них – обтрепанные и обросшие, а половина – как с иголочки. Вот перед тобой пустынное гористое пространство Санта-Моники, с жалкими деревцами, кое-где еле пробивающимися из бледно-коричневого грунта. И надо всем этим сияет восходящее солнце.

И две доминанты перед глазами – Билли и Дейзи, сечёшь?

Оба они держались противоположных концов стоявшей рядком группы. Я же все пытался расшевелить их всех, чтобы вели себя раскованнее, разнообразнее, что ли. И в какой-то момент я замечаю, как Дейзи подается чуть вперед и устремляет взгляд на Билли. Я, естественно, безостановочно снимаю. Я вообще всегда стараюсь снимать, не привлекая к себе особого внимания. Отступаю чуть назад и даю людям без напряга делать то, что им хочется. И вот, значит, «щелкаю» я, как Дейзи смотрит на Билли. А все при этом таращатся на меня, в камеру. И тут, на какую-то долю секунды – бац! – Билли поворачивается и глядит на Дейзи, в то время как сама она смотрит на него.

На миг лишь они встретились глазами – и я это поймал!

Я подумал: «А что, весьма неплохо для обложки». И как только я понял, что у меня уже есть нечто классное, я прямо даже расслабился, сечёшь? Я понял, что могу попытаться еще как-нибудь их поснимать, погонять туда-сюда, затащить куда-нибудь подальше в горы. Потому что теперь, даже если они обозлятся на меня и свалят, это уже будет не проблема. И я сказал им:

– Отлично, ребята. А теперь давайте-ка рванем на вершину горы.

Билли: Мы и так уже к тому моменту целый час, если не два, проторчали под палящим солнцем с этой фотосессией. Так что я готов был плюнуть и уехать.

Грэм: И я уперся:

– Только на машинах. Не пешком.

Мы с фотографом некоторое время потерлись из-за этого, но в итоге все сошлись на том, что я прав.

Фредди Мендоза: В результате у нас получился совершенно потрясающий снимок.

Билли и Дейзи вышли из машины и застыли на самой вершине горы. Прикинь, за их спинами – лишь ясное голубое небо, и всё! Сечёшь? И когда вся остальная группа стала к ним подтягиваться и вставать между Билли и Дейзи, я сказал:

– Давайте-ка так: Билли, Дейзи, Грэм…

Мне удалось наконец-то сфотографировать Билли и Дейзи рядом, и, судя по языку их тел, было ясно, что оба они избегают касаться друг друга хоть немножко. Я попытался затеять разговор, чтобы они немного отвлеклись и расслабились, и спросил:

– А как Дейзи попала в вашу группу?

Я ведь не знал всей предыстории, вот и решил, что об этом можно поболтать, отвлечь внимание.

Билли с Дейзи начали говорить наперебой, а потом снова посмотрели друг на друга. Я щелкнул несколько снимков, а после сделал их обоих крупным планом – их фигуры, точнее, торсы, немного развернувшиеся навстречу друг другу, когда они заговорили. Они стояли под углом друг к другу, и между ними было такое, знаешь… отрицательное пространство. Прямо физически ощутимое. Наэлектризованное. Чтобы даже случайно никак не соприкоснуться – на это должны быть очень веские причины, сечёшь?

Я это четко уловил, глядя на них обоих в глазок камеры. И понял, что получился первоклассный снимок.

Дейзи: Когда мы поднялись на гору, то снимавший нас парень поставил Билли и меня рядом, а потом задал какой-то дурацкий вопрос. И тут же (притом что за последние несколько дней мы с Билли, можно сказать, и словом-то не перемолвились) первое, что вылетает у него изо рта, – это какой-то выпад в мою сторону.

Билли: Будешь тут нервничать, когда кто-то лезет в твою группу, считай, отнимает у тебя альбом, а потом еще перебивает, когда начинаешь отвечать на вопросы фотографу.

Карен: Стояли мы там, позировали – в смысле, все остальные, – и было очевидно, что фотокамера на нас и не нацелена. Этот чувак даже не пытался сделать вид, будто снимает нас. Представляешь, как глупо себя чувствуешь, когда позируешь для снимка, который никто и не думает снимать?

Уоррен: Меня угораздило усесться там на расшатавшийся камень, и я закувыркался было вниз по склону. Чуть Эдди не снес, он едва успел отскочить в сторону.

Эдди: Это был очень долгий день. И меня до печенок уже достали все эти долбаные люди.

Грэм: Я стоял на вершине горы рядом с женщиной, которую любил, и снимался для обложки к альбому, который – я уже не сомневался – станет грандиозно популярным. И клянусь, порой, когда я скисаю, то вспоминаю тот день. Мне кажется, так я говорю сам себе, что никогда не знаешь, какая сумасшедшая удача может ждать тебя за поворотом. Хотя, воскрешая в голове тот самый день, трудно не думать, что частенько за тем же самым поворотом тебя может ждать и куча сумасшедшего дерьма.

Фредди Мендоза: Когда я начал проявлять фотографии, я уже знал, что тот снимок, где Билли с Дейзи у ограждения дороги встречаются глазами… Я знал, что это классное фото, сечёшь? Но потом, когда вытянул из раствора вообще лучший из снимков – где крупным планом две фигуры – Билли и Дейзи, – я смог лишь выдохнуть: «Ох-хрене-еть!» Когда перед тобой действительно великолепный снимок, то в тот момент, когда на него взглядываешь, тебе не сдержать всплеска эмоций.

Он был в плотной джинсе, а она – в облегающей майке, так что проступала грудь. И даже не глядя на их лица, делалось понятно, кто они. Тут легко было додумать самому. Между ними сияло ясное голубое небо, которое со стороны Билли очерчивалось более-менее прямым контуром, а со стороны Дейзи контур был мягким и извилистым, и небо то вырисовывалось, то стиралось рядом с изгибами ее тела. То есть на снимке присутствовало одновременно и мужское, и женское начало.

А потом, если присмотришься получше, можно было различить, что у нее в кармане что-то лежит. Не знаю точно, что это было, но выглядело, как аптечная склянка. Я предположил, что там таблетки или порошок. И это окончательно сводило все воедино. Получилась настоящая Америка! Тут тебе и титьки, и секс, и наркотики, и жаркое лето, и тревожная напряженность. И самый настоящий рок.

Так я и поступил: на лицевой стороне поместил фото с фигурами Билли и Дейзи. А на обороте – снимок всей группы, где Билли с Дейзи смотрят друг на друга. Получилась просто суперофигенная обложка для альбома! Сечёшь? Если я даже сам такое говорю.

Дейзи: У меня в кармане лежал кокаин. Что еще могло там быть! Естественно, наркотики.

Билли: Представляешь состояние, когда никак не можешь перестать кого-то замечать? Даже когда сам себе внушаешь, что к этому человеку безразличен. Я просто… У меня было такое чувство, будто я все время старался на нее не смотреть. [Усмехается. ] Тот чувак, клянусь, просто сумел поймать те единственные пару раз, когда я на нее взглянул. Причем поймал, паршивец, и на обложку, и на оборот.

Грэм: Когда Тедди показал нам готовый макет обложки альбома, с Билли и Дейзи на лицевой стороне, и где они глядят друг на друга на обороте… Удивляться всем нам, конечно, было нечему. Но все равно было немного обидно понимать, что ты тут далеко не главная достопримечательность. Имею в виду, что я и так почти что с самого рождения жил в тени своего брата. И уже начал задаваться вопросом: а долго ли еще мне это терпеть?

Эдди: Билли с Дейзи всегда считали, будто они самые интересные люди на планете. И такая обложка еще раз убедила их в этом.

Билли: Отличная, кстати, получилась обложка.

Дейзи: Культовая!

* * *

Карен: Работа над звукозаписью уже начала закругляться. Мы приезжали в студию, только чтобы доделать какие-то последние штрихи.

Эдди: Кажется, это случилось примерно тогда, когда мы закончили все инструментальные наложения для песни «Это было б опасно», и я сидел вместе со всеми, прослушивал какой-то трек. Ну, точнее, Уоррена там не было, и Пита с Билли тоже. Потом уехал Тедди. А потом и Род. И кажется, даже Арти ушел. И я наконец тоже решил отправиться спать и пошел уже к своей машине, чтобы ехать домой, но вдруг вспомнил, что забыл в студии ключи, и довольно быстро вернулся. И тут услышал, как двое вовсю трахаются! И подумал: «Кто, черт возьми, там так кончает в ванной?» Ну, а потом услышал голос Грэма. А в щелку двери различил волосы Карен. И сразу по-быстрому сдернул оттуда. Сел в машину и поехал домой. А когда уже доехал до дома, поймал себя на том, что все еще улыбаюсь. Я так радовался за них! Они чудесно друг другу подходили. И я тогда подумал: «Готов поспорить, они поженятся». Никогда и ни о ком я еще так не думал.

Уоррен: Если не ошибаюсь, последние свои треки я дописал где-то в декабре. Помнится, уже подумывал, что хочется покончить наконец с этим альбомом и снова двинуть в тур. Мне хотелось гастролей, хотелось концертов, восторженного рева толпы, красоток-групи, всякой наркодури. А еще – о чем тебе ни одна зараза даже не намекнет, когда покупаешь плавучий домик! – я уже готов был лезть на стены от своей жизни в тесноте четырех стен. Все ж таки яхта, скажу я, больше предназначена для отдыха в выходные.

Карен: Когда все уже закончили записываться для альбома, то стали потихоньку сваливать. Всем уже был нужен перерыв. Когда мы с Грэмом сделали все, что от нас требовалось, то на несколько недель арендовали небольшой домик в Кармеле. Только мы вдвоем, уютная лачуга, пляж, песок, деревья. Ну, и мескалин, конечно.

Грэм: Эдди с Питом, кажется, отправились к себе на Восточное побережье – то ли на матушкину днюху, то ли на что-то другое в этом роде.

Эдди: Мне необходимо было расслабиться. После того как мы отметили родительский юбилей свадьбы, Пит с Дженни остались у родителей, а я провел около двух недель в Нью-Йорке.

Дейзи: Делать мне там было уже нечего. Вокальные партии свои я записала. Обложку для альбома подготовили. Даты предстоящих гастролей еще не назначили. И я сказала себе: «К черту все, махну в Пхукет». Мне требовалось куда-нибудь съездить, чтобы развеяться, проветрить мозги.

Билли: Я взял небольшой тайм-аут, но потом снова вернулся в студию вместе с Тедди. И мы с ним хорошенько прошлись по всему альбому – секунду за секундой, трек за треком. И микшировали, ремикшировали, переделывали так и эдак, пока все не зазвучало идеально. Тедди, Арти и я сидели в контрольной комнате, казалось, по двадцать часов в сутки в течение чуть не трех недель.

Бывало, я приезжал туда и даже перезаписывал какие-то инструменты – когда, например, нам казалось, что рифф сыгран не так, как следовало бы, или хотелось добавить звучание пианино типа «хонки-тонк»[27] или партию на д’обро[28], или пройтись щетками по барабанам. Так, что-то простенькое, по мелочи.

Арти Снайдер: Когда все расходились на отдых, это был один альбом, а когда после перерыва вновь собрались – уже совсем другой. В этом, новом, появилось больше всевозможных оттенков, изюминок, больше слоев звучания, множество каких-то новаторских фишек. Тедди с Билли качественно прошлись по нему, заполнив все оставшиеся пустоты. Чего там только не добавилось! И колокольчики, и маракасы, и кубинский клаве[29], и «тёрка». В какой-то момент, если не ошибаюсь, вставили туда даже, как Билли постукивает кулаком по подлокотнику кресла, поскольку ему очень нравился получающийся при этом гулкий звук.

Билли с Тедди обладали настоящим умением видеть главное. У них было просто уникальное чутье на то, как следует строить песни, причем Тедди особенно остро ощущал динамику, энергию.

Взять, к примеру, песню «Раскайся», в которой, когда они за нее только взялись, была лишь одна вокальная партия да простенький, незамысловатый шаффл. И Тедди буквально заставил Билли тоже подключиться к этой песне и от начала до конца наложить второй вокал. Билли поначалу всячески отбрыкивался, но в итоге хорошенько оттоптался, так сказать, по песне. Он переделал и сам перезаписал ведущий рифф, а барабаны Уоррена они с Тедди отодвинули аж до предприпева. То есть вообще сделали совершенно новую песню.

В «Авторе» Билли чуть замедлил темп, немного пригасил клавишные Карен и слегка усилил партию Грэма. Зазвучало все намного четче.

Тедди с Билли – ну, и я, получается, тоже – очень тесно сплотились тогда. Все мы получали удовольствие от процесса. И, как мне кажется, по альбому это видно. Это сразу можно сказать по чистовой, окончательной записи. В финальном сведении альбом был просто динамит!

Билли: Когда довели все песни до нужного звучания, мы с Тедди уделили немало внимания и порядку композиций в альбоме. Мне кажется, людям нравится, когда на них навевают грусть и печаль, – но никто не любит, когда их в этой печали оставляют. Самые классные альбомы схожи с американскими горками, которые заканчиваются наверху. Ты должен отпускать от себя людей с надеждой. Вот потому-то мы так долго и кумекали с Тедди над нашим трек-листом. Нам требовалось все очень точно выверить. Мы тщательно его выстроили – и в тематическом, и в инструментальном плане.

Начинается альбом громко и смело – «В погоне за ночью».

Затем, с «Это было б опасно», начинает нарастать напряжение.

Потом идет «Немыслимая женщина». Мрачная и дикая песня, в ней есть что-то навязчиво преследующее.

Затем «Отключись же!» – она снимает напряжение бега. Звучит легко, как шлягер.

А в «Прошу тебя» уже слышно отчаяние. В ней звучат настойчивость и мольба.

Переворачиваем на вторую сторону.

«Юные звезды» – непростая для восприятия песня, но идет в хорошем темпе. Звучит немного агрессивно, однако под нее можно танцевать.

А затем сразу попадаешь на «Раскайся»: она и тяжелая, и относительно быстрая, и звучит грубо и надрывно.

А от нее с облегчением переходишь на «Полуночи», которая воспринимается куда приятнее и мягче.

И далее следуешь к «Надежде тебя любить» – к песне медленной и нежной, задумчивой и очень аскетичной.

Ну, а потом, как ты сама знаешь, в финале всходит солнце. Ты расстаешься с альбомом на высокой ноте. Уходишь с новыми силами в душе. С «Авророй». Протяжной, сочной и очень ритмичной.

И весь альбом в целом… точно изумительная прогулка. От начала и до конца.

* * *

Симона: В Нью-Йорке я получила от Дейзи открытку из Таиланда.

Дейзи: В первые несколько дней в Таиланде мне просто хотелось расслабиться. Я приехала туда с одной мыслью: мне нужно отправиться куда-нибудь одной и спокойно, в уединении поразмышлять о себе. Судя по всему, номер не удался. Уже через два дня я чуть не сходила с ума от скуки и бездействия. Я даже готова была на пять дней раньше взять билет на самолет.

Симона: В открытке говорилось: «Приезжай в Пхукет. Привези мне кокса и помады».

Дейзи: Но потом я познакомилась с Никки.

Я не двигаясь лежала у бассейна, глядя на водную гладь. Накачанная до чертиков. И тут из отеля вышел невероятно красивый, высокий, элегантно одетый мужчина, покуривающий сигарету. И я сказала ему:

– Пожалуйста, не могли бы вы перестать курить?

Потому что я не выносила табачного дыма, если не курила сама.

– По-вашему, – ответил он, – лишь потому, что вы такая потрясающая красотка, вы можете получать все что хотите?

У него оказался совершенно умопомрачительный итальянский акцент.

– Да, – отозвалась я.

– Что ж, ладно, – сказал он тогда. – Вы правы. – И погасил сигарету. А потом представился: – Меня зовут Никколо Аргенто.

Я еще подумала: какое потрясающее имя! И все проговаривала его про себя, и проговаривала: «Никколо Аргенто. Никколо Аргенто».

Он угостил меня выпивкой. Потом я его. А потом мы приняли прямо с бортика бассейна по «дорожке» – можешь себе представить! – и вот тут до меня дошло, что он и понятия не имеет, кто я такая. Потому что для меня на тот момент это казалось странным, ведь большинство людей знали как минимум «Медовый рай».

И вот я рассказываю ему о группе, а он мне – о себе. О том, что он все время путешествует, переезжая с места на место и нигде особенно подолгу не задерживаясь. Сам он себя называет искателем приключений. Говорит, что постоянно ищет «жизнь, исполненную впечатлений». А потом мало-помалу выясняется, что он, оказывается, принц. Какой-то итальянский принц.

Следующее, что я четко сознаю, – это что уже четыре часа утра и мы у меня в номере. Что мы прослушиваем на полную громкость пластинки, и персонал отеля просит нас вести себя потише. И что у Никколо есть ЛСД, и он уверяет, будто любит меня, и я отвечаю, что понимаю, конечно, что это звучит как безумие, но я, мол, тоже, похоже, его люблю.

Симона: Мне хотелось с ней повидаться. К тому же у меня имелась пара недель между концертами, и я за нее очень волновалась – что тогда стало для меня уже привычным делом. А потому я взяла себе билет на самолет.

Дейзи: За следующие несколько дней я рассказала Никки о себе буквально все. Я полностью открыла ему душу. Он любил ту же музыку, что и я. И любил то же искусство, что нравилось мне. И те же «колеса», что предпочитала я. Он заставил меня поверить, что он – единственный на свете человек, способный меня понять. Я рассказала ему, как мне одиноко и как мне трудно было работать над последним альбомом. И о том, что я чувствую в отношении Билли. Я ничегошеньки от него не скрывала. Стоило мне чуточку открыться – и все прочее стало изливаться уже само собой. И он все это внимательно слушал.

В какой-то момент я воскликнула:

– Ты, вероятно, считаешь, что я сумасшедшая!

На что он ответил:

– Милая моя Дейзи, в тебе я все нахожу логичным и разумным.

Казалось, что бы он от меня ни услышал, какую бы правду о себе я ему ни рассказала – он все был готов принять. Принятие – сильнейший наркотик. И мне бы следовало это понять, потому что уж в этой теме я была докой как никто.

Симона: Я прилетела в Таиланд, чувствуя себя усталой и измученной от долгого перелета и смены часовых поясов. На каком-то автобусе-развалюхе я с грехом пополам добралась до ее отеля, зарегистрировалась. А потом спросила консьержа, в каком номере проживает Лола Ла Кава. И оказалось… что она уже выписалась оттуда. Она уехала!

Дейзи: Мы с Никки веселились на ночной дискотеке в Патонге. И он вдруг выдал идею, что нам непременно надо собраться и рвануть в Италию. «Я должен показать тебе свою страну», – уверял он. Судя по всему, я куда-то позвонила и заказала два билета до Флоренции – потому что эти самые билеты однажды утром нам принесли к дверям номера.

И вот мы с Никки вылетели в Италию. Клянусь, где-то уже на полпути я вспомнила, что ко мне в Пхукет должна прилететь Симона.

Симона: Я вычислила, куда Дейзи отправилась, от ее имени пообщавшись с компанией, что обслуживала ее кредитку.

Дейзи: Мы с Никки гуляли по садам Боболи во Флоренции, и он вдруг предложил:

– Давай поженимся.

А потому мы полетели в Рим, и там нас поженил священник, друг его семьи. Мы сказали, что я тоже католичка. То есть я солгала католическому священнику! Но зато я надела великолепнейшее кружевное платье цвета слоновой кости, с открытыми плечами и пышными рукавами колоколом.

Я сожалею, что вышла тогда замуж, – но вот о платье том нисколечки не сожалею!

Симона: Наконец мне удалось отыскать Дейзи в Риме, в огромном и роскошном номере отеля с окнами на Ватикан. В Риме – можешь себе представить?! Мне пришлось летать по всему миру, чтобы ее найти! И когда я наконец ее нашла – она оказалась загашенной просто в дымину и почти без ничего – в одном нижнем белье! А еще она остригла волосы, сделав себе «шегги боб».

Дейзи: Классная была прическа!

Симона: Да, стрижка и правда замечательная.

Дейзи: Я всегда говорила: итальяшки знают толк в волосах.

Симона: Увидев меня, она почти не удивилась. Что лишь еще раз доказало, в каком она раздрае. А когда я села напротив нее, то сразу же заметила огромное кольцо с бриллиантом у нее на руке. Тут появляется этот парень – худощавый, с густыми вьющимися волосами, – причем без рубашки. И Дейзи говорит мне:

– Симона, это мой муж Никколо.

Дейзи: Формально замужество за Никколо делало меня принцессой. И этого уже никак за скобками не оставишь. Мне по душе пришлась мысль, что я теперь принадлежу к обширному королевскому семейству. Но, естественно, на нашем с Никки существовании это никоим образом не отразилось. Мне следовало бы догадаться, что реальная жизнь с Никки окажется совсем не такой, как он пытался мне ее изображать раньше. Так что вот для всех урок: уж поверьте мне, если красивый мужчина говорит вам только то, что вам хочется слышать, – значит, он, скорее всего, обманщик.

Симона: Я попыталась уболтать ее вернуться домой, но она даже не пошевелилась. Потому что всякий раз, стоило мне заговорить о том, что ее ждет масса дел: что надо, мол, готовиться к гастролям с новым альбомом, или пора бы как-то сократить прием наркотиков, или что надо бы ей хоть немножко побыть трезвой, – тут же появлялся Никки, нашептывавший ей, что она не обязана делать ничего того, чего ей не хочется. И он постоянно крутился возле нее, разжигая в ней самые скверные желания. Точно коварная птица, что-то вечно щебетал ей в ухо, поддерживая ее во всех дурных порывах.

* * *

Карен: Когда в январе мы вновь собрались вместе, от Дейзи не было ни слуху ни духу.

Грэм: Мы сидели в кабинете у Тедди в конторе Runner Records вместе с Ричем Палентино, собираясь представить руководству свой финальный микс. И мы ожидали, что… Ну то есть все мы, плюс-минус, точно знали, что записали.

Уоррен: Я был в то утро с бодуна, а ни в одном кофейнике в тамошней конторе не оказалось кофе. И я сказал сидевшей напротив секретарше:

– Вы что, хотите сказать, у вас совсем нет кофе?

– Автомат сломался, – коротко объяснила она.

– Вот черт, в таком разе я точно живым на это заседание не попаду, – расстроился я.

– Вы явно преувеличиваете, – сказала секретарша.

И тут мне показалось, что она немного раздражена, похоже, тем, будто я никак не могу уразуметь чего-то. А я был тогда реально с перепоя.

– Погодите-ка, – сказал я, – а мы часом с вами не спали? Нет?

Судя по всему, нет.

Карен: Запускают проигрываться альбом, мы все сидим вокруг стола…

Эдди: Первая песня – прямо с места в карьер. Звучит «В погоне за ночью». И тут я понимаю, что он, черт подери, переделал мне такое потрясное соло! Тудыть твою ж! Он взял и изговнял мне соло!

Билли: Пока мы не взялись прослушивать всё вместе, я даже, кажется, не понимал… Я даже представить себе не мог, что мы с Тедди там всё настолько изменили.

Эдди: Дальше – хуже. В «Прошу тебя» он вообще изменил строй гитары. То есть полностью изменил и перезаписал мой трек. Можно подумать, я не замечу, что он перешел на нэшвилльский строй! А то я не знаю, что эту песню, черт возьми, надо играть на другой совсем гитаре! Да и не только я – все это заметили! Все прекрасно поняли, что он там наделал! Только никто не стал возмущаться. Понимаешь? Потому что и Тедди, и Runner в целом безумно радовались записанному альбому и теперь только и говорили, что о бронировании стадионов, о выпуске сотни мастер-копий и о прочей подобной хрени. Поговаривали, что хотят как можно скорее выпустить «Отключись же!», и эта песня, по их мнению, должна была возглавить хит-парады. Так что у всех в глазах светились только значки долларов, и никто не стал что-то особо высказывать Билли. Или Тедди.

Карен: Он аж из двух песен убрал мои клавишные. И я возмутилась! Естественно, я разозлилась! Но что нам теперь оставалось делать? Особенно когда перед тобой Рич Палентино, который, говоря об альбоме, от восторга даже брызгал слюной.

Уоррен: Я бы с куда большим уважением ко всему этому отнесся, если бы Билли не прикидывался, будто не продюсирует альбом на пару с Тедди. Не люблю я такую вот нечистоплотную фигню: когда говорят одно, а делают совсем другое.

Однако в то же время я был барабанщиком в успешной рок-группе, которой все поголовно прочили самые верхушки музыкальных чартов. А я всегда обладал здравым смыслом и чувством перспективы. Без ложной скромности!

Род: Тут пошли всякие перешептывания. Все начали переговариваться между собой, и все при этом потихоньку жаловались мне.

Карен, например, говорила:

– Он убрал оттуда клавишные и даже не обсудил это со мной.

– Тебе надо с ним об этом поговорить, – отвечал я.

Но говорить она с Билли не стала.

Или Пит, к примеру, возмущался, что вся пластинка получилась чересчур ровной и спокойной. И что такой софт-рок его, мол, сильно озадачивает. И ему я тоже посоветовал:

– Поговори об этом с Билли.

А самому Билли я сказал:

– Тебе бы надо пообщаться с ребятами начистоту.

– Если кто захочет со мной поговорить, – ответил он, – тот со мной поговорит.

А еще все постоянно спрашивали, когда вернется Дейзи, но только я один действительно хотел попытаться ее найти.

Грэм: Это явилось этаким своеобразным напоминанием о том, что все в мире меняется. Что мы уже совсем не та группа, какой она была всего несколько лет назад. Совсем недавно, захоти Билли вдруг перезаписать треки Эдди, он хотя бы со мной это обсудил бы. Он обязательно обговорил бы со мной свой замысел. А вместо этого он обсуждал теперь все с Тедди. Причем это касалось очень многого между мною и Билли. У меня была Карен. У него была Камилла и дочки. А когда ему хотелось обсудить свои соображения… ну, по крайней мере, в отношении альбома «Аврора», – то для этого у него была Дейзи. Я не хочу сказать, будто мне казалось, что Билли я больше не нужен, это все же пустая театральщина. Просто у меня, наверное, возникло тогда ощущение, что мы с ним уже не всегда в одной команде. Что мы выросли из нее, что ли.

Знаешь, я много думал о том, как я сам себя ставлю по отношению к нему. Прежде я всегда – вплоть до того момента, – всегда и неизменно ощущал себя младшим братом Билли Данна. И вот именно тогда меня внезапно осенило, что сам он, может статься, никогда и не видел себя старшим братом Грэма Данна. Мне такое как-то в голову не приходило.

Билли: Сейчас, оглядываясь назад, я, конечно, понимаю, почему они все так обозлились. Но все равно я не жалею о том, как переделал альбом. Результат говорил сам за себя.

Карен: Все это довольно сложно. То ли альбом получился у нас лучшим, потому что Билли вынужденно поручил нам с самого начала заниматься сочинением партий и аранжировками. То ли он получился лучшим, потому что Билли в конце все же как следует натянул поводья. То ли потому, что Тедди отлично чувствовал, когда надо заставить Билли прислушиваться к чужому мнению, а когда дать ему самому править балом. Или альбом вышел лучшим, потому что в нем участвовала Дейзи. С ходу и не скажешь. Я очень много об этом думала потом, но так и не нашла верного ответа.

Но все же, когда в конечном итоге становишься частью чего-то такого грандиозного и замечательного, как этот альбом… тебе хочется знать: а действительно ли ты был его значимой частью? Тебе хочется верить, что без тебя он бы не состоялся. Вот только Билли никогда не заморачивался тем, чтобы все мы ощущали себя частью целого.

Билли: Все группы на самом деле страдают подобной ерундой. Представляешь, как тяжело заставить сразу нескольких людей сойтись во мнении на чем-то настолько субъективном!

Арти Снайдер: До меня донеслись разные намеки на огорчение и недовольство. Что якобы часть группы совсем не в восторге от внесенных изменений или, может, от того, как эти изменения были внесены. Но мне показалось странным, что все вдруг окрысились на Билли, как будто он руководил парадом. Главным оставался Тедди. И если Билли переделал треки Эдди, то лишь потому, что Тедди так решил. Ни разу не видел, чтобы Билли делал что-нибудь такое, за чем не стоял Тедди.

Я даже, помнится, один раз пошутил, когда Тедди не было в комнате. Билли тогда хотел убрать гитару-д’обро из какой-то песни, а Тедди хотел, чтобы она непременно там звучала. Когда Тедди вышел, я в шутку сказал:

– А давай просто возьмем и уберем ее – и посмотрим, заметит ли он.

Но Билли на полном серьезе покачал головой:

– Пока что наш самый лучший хит – это песня, которую я чуть не возненавидел. Тедди – единственный, кто сумел ее спасти. И если придется выбирать между его мнением и моим, – продолжал он, – то я склонюсь к его мнению.

* * *

Симона: Мне наконец-то удалось убедить Дейзи купить билет на самолет до Лос-Анджелеса, чтобы взяться за репетиции.

Дейзи: Когда я сообщила Никки, что мне пора вернуться домой, в Лос-Анджелес, его эта мысль не очень-то порадовала. Моей группе нужно было заниматься рекламной кампанией да готовиться к гастролям. И он прекрасно это знал. Я ведь все ему рассказала, еще когда мы только познакомились. Однако он ответил:

– Не уезжай. Останься здесь, со мной. Мало ли что там эта группа.

И меня это задело. Потому что группа была для меня всем – самым ценным и важным, а он воспринимал это как ничто. Стыдно признаться, но ведь он уже почти уговорил меня остаться. Я уже едва не отказалась ехать в аэропорт.

Симона решительно постучала тогда в дверь номера, а Никки шепнул:

– Не открывай.

– Но это же Симона, – возразила я. – Я не могу ей не открыть.

За дверью стояла Симона, просто неописуемо разъяренная. Никогда не забуду, как она сказала:

– Бери… свой… чертов… чемодан… и дуй… в такси. Живо!!!

Никогда еще ее такой не видела! И тут во мне как будто что-то щелкнуло.

У каждого в жизни должен быть такой человек, который точно никогда и ни за что не направит тебя по ложному пути. Он может с тобой не соглашаться. Может даже наносить порой сердечные обиды. Такое бывает. Но у тебя все равно должен быть хотя бы один человек, который всегда и без сомнений выскажет тебе правду.

Каждому просто необходим человек, который в тот момент, когда все, казалось бы, уже летит к чертям, быстро хватает твои манатки, пихает в чемодан и увозит тебя прочь от итальянского принца.

Симона: Я все-таки сумела утащить ее домой.

Карен: И вот Дейзи возвращается из своего чуть ли не месячного отпуска – и кажется, будто она сбросила за это время фунтов десять. Это притом, что у Дейзи и сбрасывать-то нечего. А еще она коротко подстриглась, на руке у нее кольцо с бриллиантом, и она якобы теперь принцесса.

Билли: Когда она предстала перед нами замужней женщиной, я был сражен просто наповал, стукнув в пол отпавшей челюстью.

Дейзи: А какое ему дело? Правда же, какое ему до этого дело? Так я рассуждала тогда. Ведь он женат. Так почему же я не могу быть замужем?

Уоррен: Чего по этому поводу сходить с ума! Она всего лишь вышла замуж за сына какого-то там итальянского принца. Когда Дейзи вернулась, я спросил ее, сколько должно помереть человек, прежде чем ее парень сделается королем. И она знаешь что ответила?

– Ну, официально-то в Италии давно уж нет монархии.

Так что… Я больше никогда и не воспринимал его как принца.

Род: Альбом мы планировали выпустить уже тем летом. Ближе к назначенному сроку мы начали рассылать финальные копии критикам и в солидные журналы. Мы получили целую кучу заявок на интервью.

И теперь к выходу альбома нам требовалась красочная журнальная обложка с главной статьей. Такая, чтобы на стойках сразу же бросалась в глаза. Разумеется, нам хотелось оказаться на обложке Rolling Stone. А Дейзи, в частности, хотела, чтобы о нас снова написал Иона Берг. А потому я позвонил ему, и он согласился это сделать.

Иона Берг: Я собирался потусоваться с ребятами во время репетиций.

Конечно, я ощущал определенную связь с группой, поскольку именно моя предыдущая статья сподвигнула их записать совместный альбом. Так что, сочти я вдруг этот альбом, что называется, отстойным, то мне было бы как минимум неловко. Однако, услышав его, я был буквально потрясен. Он получился чрезвычайно насыщенным в плане лирики – причем это заслуга в равной степени и Билли, и Дейзи. А в некоторых, наиболее цепляющих за душу песнях они явно выкладывались вместе. Так что я готовился писать статью, будучи уверенным, что в ее основу ляжет неразрывное, полное взаимопонимания сотрудничество Билли Данна и Дейзи Джонс.

Карен: В первые несколько дней репетиций это было почти что неуловимо. Но если хорошенько присмотреться, то можно было заметить, что Билли с Дейзи практически не разговаривают.

Грэм: Когда мы обсуждали сет-лист наших концертов, то все тогда сидели вокруг сцены, но при этом Билли с Дейзи друг к другу напрямую не обращались. Помнится, Билли предложил больше не исполнять «Медовый рай», несмотря на то что у нас это был самый ударный хит. И предложил сделать упор на «Авроре» – или, может, на другой какой-то песне.

Тогда Дейзи посмотрела на меня:

– А ты, Грэм, что об этом думаешь? Мне кажется, публика будет ждать именно эту песню. Мы же не хотим разочаровать зрителей.

И я не мог понять, с чего вдруг она обращается с этим ко мне.

Не успел я ответить, как Билли посмотрел на меня и сказал:

– Но она же медленная. А нам надо иметь в виду, что мы будем играть на крупных площадках. Нам нужна песня, которой можно завести толпу.

Я уже хотел было спросить, не означает ли это, что и «Надежду тебя любить» Билли не собирается играть, ведь она тоже медленная. Но не успел я открыть рот, как Билли сказал:

– На том, значит, и порешим.

– Ну а остальные что об этом думают? – тут же спросила Дейзи.

И за все это время они ни разу даже не встретились взглядом. Мы же все стояли вокруг, наблюдая, как они друг с другом переговариваются таким странным образом.

Билли: В первый день репетиций я приехал с хорошим рабочим настроем. Я решительно сказал себе: «С этим человеком я вынужден работать. Так что забудь о всяком сумбуре между вами. У вас чисто рабочие взаимоотношения». Я честно пытался задвинуть в сторону связанные с Дейзи личные проблемы. И знаешь что? Я по-прежнему кипел яростью от того, что она выставила на голосование «Раскайся». Ну да, я очень злился. Но это все было уже в прошлом – утекло, точно вода под мостом. Должно было утечь. Поэтому я очень старался говорить с ней доброжелательным тоном – а еще работал тогда как одержимый, без отдыха.

Дейзи: Я готова была оставить в прошлом весь этот вздор между мною и Билли. Теперь я была замужем и всячески пыталась полностью сосредоточиться на Никки. Я делала все, чтобы у нас с ним получилось.

Когда мы начали репетировать, Никки наконец согласился приехать ко мне. И вот он прилетел из Рима и поселился в моем коттедже при Chateau Marmont.

Он даже отобедал с моими предками! Я сама-то почти никогда с ними не обедала. Но когда я спросила родителей, не желают ли они с ним познакомиться, они пригласили нас в ресторан Chez Jay в Санта-Монике. Никки был исключительно вежлив и мил и произвел на них неизгладимое впечатление. Целый вечер все гундосил: «Да, миссис Джонс… Нет, мистер Джонс…», что им очень понравилось. А потом, когда мы уже садились в мою машину, чтобы уехать, спросил:

– Как ты вообще переносишь этих людей?

И я улыбнулась в ответ самой что ни на есть широчайшей улыбкой.

Мне нравилось быть замужем. Мне по душе пришлась мысль, что мы с ним одна команда, мне понравилось чувствовать себя привязанной к этому единственному человеку. Теперь у меня был тот, кто всегда, каждый вечер интересовался, как прошел мой день.

Симона: Теоретически брак имел для Дейзи особенный и очень важный смысл. В ту пору ей как никогда требовалась стабильность. То есть, конечно же, она всегда была моей подругой и всегда ею останется. Но ей необходим был кто-то, с кем она могла бы разделить свою жизнь. Кто-то, кто любил бы ее, заботился бы о ней, кто бы в ней души не чаял. Ей нужен был тот, кто беспокоился бы, где она находится, случись ей не вернуться вовремя домой. Так что… я хорошо понимаю, к чему она стремилась. И всей душой ей этого желала…

Просто она по ошибке выбрала совсем не того человека.

Дейзи: Очевидно, многое указывало на то, что я совершила неверный шаг. Никколо сидел на наркотиках куда прочнее меня. Из нас двоих именно я все время советовала ему притормозить. Именно я наотрез отказывалась от героина. Именно я замечала, сколько всего мы оплачиваем моими кредитками. А еще он видел в Билли соперника. Он вообще ревновал меня ко всякому, с кем я когда-либо встречалась или к кому у меня когда-то были определенные чувства, или к тем мужчинам, с которыми я, по его предположению, возможно, переспала. В то время я просто-напросто списала эти его особенности на обычные проблемы молодоженов.

Говорят, первый год брака – самый трудный, и я эти слова приняла чересчур всерьез. Жаль, мне никто не объяснил тогда, что любовь совсем не обязательно должна быть сплошным мучением. Потому что я как раз считала, что любовь – это нечто разрывающее тебя надвое, терзающее тебе душу и заставляющее сердце биться тяжело и больно. Я действительно считала, что любовь – это осколочные мины, слезы и кровь. Я не знала, что она должна бы делать тебя легче, а не тяжелее. Я не знала, что благодаря ей становишься лишь мягче и нежней. Я считала, что любовь – это безжалостная война. Я не думала, что… что любовь – это как раз мир. И знаешь что? Даже знай я это, сильно сомневаюсь, что я готова была это принять или как следует оценить.

Мне хотелось секса, хотелось экзистенциальной тревоги и тоски. Вот к чему меня тогда тянуло. В те годы я была уверена, что любовь другого типа… для другого типа людей. И я искренне считала, что такая, совсем иная любовь не существует для женщин вроде меня. Что она – для женщин наподобие Камиллы. Я очень отчетливо помню свои размышления на эту тему.

Симона: У Никколо было много хороших качеств. Правда-правда! Он любил ее, заботился о ней. Он давал ей ощущение безопасности – в своем роде, конечно. С ним она часто от души смеялась. У них были свои какие-то междусобойные шутки, совершенно непонятные мне. Что-то насчет игры в «Монополию». Не знаю, не буду врать. Но он умел ее искренне рассмешить. И у Дейзи была такая чудесная, потрясающая улыбка. А учитывая, что с некоторых пор она выглядела такой несчастной и безрадостной…

Однако Никколо оказался ужасным собственником. Но ведь невозможно же кем-то полностью завладеть – не говоря уже о человеке вроде Дейзи!

Уоррен: Когда я познакомился с Никколо, то сразу подумал: «А-а, ну все понятно. Этот парень – тот еще проходимец».

Эдди: Никколо мне, в общем-то, понравился. Со мной и Питом он всегда вел себя как классный парень.

Билли: Никколо много раз наведывался к нам в студию, когда мы репетировали. Как-то раз мы с Дейзи репетировали вокальный дуэт, и у нас совсем не получалось спеть в лад. Мы устроили маленький перерыв, и я ей предложил:

– Может, попробовать перевести в другую тональность?

Это была самая длинная фраза из того, что я ей говорил за довольно длительное время. Но Дейзи ответила, что, по ее мнению, и так все отлично. И я сказал тогда:

– Если ты не попадаешь верно в ноту, значит, это нужно как-то переделать.

В ответ она театрально закатила глаза, и я извинился за сказанное. Потому что мне совсем не хотелось устраивать сцену.

– Ладно, извини, – сказал я, полагая, что это по-любому сработает.

Но она только огрызнулась:

– Мне твоих извинений не нужно, понял?

– Я просто пытаюсь быть вежливым, – ответил я.

– Да начхать мне на твою вежливость, – бросила она.

А потом прямо вся затряслась. В студии было довольно холодно, а на ней не было считай что ничего. Мне показалось, она замерзла. И я сказал:

– Дейзи, правда, извини. Давай будем просто в хороших отношениях, ладно? Вот, возьми-ка мою куртку.

А на мне тогда была футболка и джинсовая куртка на пуговицах. Ну или, может, рубашка, не помню. Короче говоря, я снял куртку и накинул на плечи Дейзи.

Но она тут же сбросила ее со словами:

– Не надо мне твоей чертовой куртки!

Дейзи: Билли всегда все знает лучше всех! Знает, когда ты где-то лажаешь. И знает, как это исправить. И знает, что ты должна надевать. Мне уже обрыдло постоянно слышать от Билли, как и что должно у меня быть!

Билли: Меня уже достало то, что она ведет себя со мною так, будто у нее со мною заморочки. Это у меня с ней была одна большая заморочка! Причем я всего-то попытался предложить ей свою куртку!

Дейзи: Не нужна была мне его куртка. Зачем бы мне вообще понадобилась его одежда?

Грэм: Дейзи лишь чуточку повысила голос – и тут же примчался Никколо.

Карен: Он все крутился у диванов, что стояли у нас в углу, возле холодильника с пивом. Никколо всегда поверх футболки носил яркую спортивную куртку.

Уоррен: Этот паршивец сметал у нас все самое лучшее пиво!

Билли: Он подбежал ко мне и вцепился в футболку:

– Что у вас тут за проблемы?

Я оттолкнул его руку и в тот же момент понял по его лицу, что сейчас начнутся неприятности.

Грэм: Я наблюдал за происходящим, понимая, что назревает драка, и думал: когда мне нужно вмешаться?

Я боялся, что Билли сейчас врежет ему в табло.

Карен: Поначалу и в голову бы не пришло, что Никколо такой задира, потому что обычно он казался вкрадчивым и льстивым. Да и мускулов-то у него никаких. К тому же он был вроде как принц или что-то в этом роде. И вот я смотрела, как он выпячивает грудь перед Билли – крепким и внушительным парнем, – и сразу возникло ощущение, что Никколо просто не в себе, что он явно соскочил с петель.

Уоррен: Есть определенный кодекс, когда два мужика выясняют отношения. Не бить по яйцам. Да и вообще ногами не бить. И ни в коем разе не кусаться. А Никколо бы непременно укусил – по нему это сразу было видно.

Билли: Мог я силой вывести его оттуда? Наверное, да. Но не думаю, что он стремился к драке больше меня.

Дейзи: Я совершенно не представляла, что делать. А потому, наверное, просто ждала, глядя, что будет дальше.

Билли: Он все наскакивал на меня:

– Держись от нее подальше, понял? Вы только вместе работаете – и всё. Не смей с ней говорить! Не смей к ней прикасаться! Не смей даже глядеть на нее!

И я подумал: «Что за хрень он несет?» То есть, конечно, этот чувак может попытаться поучать, что мне делать. Но распоряжаться Дейзи, говорить, как она должна себя вести…

А потому я демонстративно повернулся к Дейзи, уставился на нее и спросил:

– Ты правда этого хочешь?

Она на мгновение отвела взгляд, а потом посмотрела на меня в упор и ответила:

– Да, я этого хочу.

Дейзи: Да уж, накрутила я себе в жизни запутанных клубков!

Билли: Я просто ушам своим не верил. Что она могла бы… Я ведь поверил в нее, хотя все говорило о том, что делать этого не следует. И тут я понял: с меня хватит. С этим полностью покончено. Она была именно такой, какой мне поначалу показалась. И я чувствовал себя полным идиотом, что думал о ней как-то иначе. А потому я поднял руки и сказал:

– Ладно, чел, согласен. Больше от меня и звука не услышишь.

Эдди: Мне даже не верилось, что я такое вижу. Что кто-то сумел-таки поставить на место Билли Данна!

* * *

Карен: Как раз в тот день попозже – или, может, на следующий – к нам первый раз закатился Иона Берг. Я, естественно, чувствовала себя как на иголках. Да и все мы, наверное. Потому что Билли с Дейзи друг на друга даже не поглядывали. После той стычки мы весь оставшийся день репетировали «Юные звезды», и они, даже когда пели дуэтом, сливаясь голосами, все равно друг на друга не смотрели.

Иона Берг: Я появился у них в студии, ожидая попасть в очень теплую душевную атмосферу. То есть я шел на встречу с группой, которая только что записала потрясающий альбом. В которой все, очевидно, находились на одной волне и работали как единое целое. Так мне, по крайней мере, представлялось. Но вот я вхожу, застав их на самой середине песни, – и сразу понимаю, что Билли с Дейзи насколько только можно сторонятся друг друга, хотя и поют по-прежнему на одной сцене. Визуально это ужасно раздражало. Обычно даже не задумываешься, насколько близко стоят друг к другу на сцене певцы, пока не увидишь таких вот двоих, разошедшихся аж на четыре с половиной метра, глядящих строго вперед и даже не оборачивающихся друг на друга.

Грэм: Я все думал: «Да соберитесь уже как-то, пока здесь этот чувак!»

Карен: В данной ситуации я бы сказала, что именно Дейзи должна была исправить то, что произошло. А она и не думала ничего делать.

Иона Берг: Но даже с этим, физически ощутимым напряжением в студии группа все равно звучала изумительно. И песни, что они играли, были замечательные. Это вообще всегда отличало The Six, но с появлением Дейзи Джонс у них стало получаться еще лучше. Они делали такую музыку, что, даже услышав их песню первый раз, ты все равно притопывал ей в такт. Это лишний раз свидетельствует о мастерской работе Уоррена Родса и Пита Лавинга. Конечно, надо отдать должное совершенно потрясающим текстам «Дейзи Джонс & The Six», к тому же и всеобщее внимание было, разумеется, приковано к Билли и Дейзи, как это обычно и бывает. Но все же ритм-секция у них была чертовски хороша!

Билли: В какой-то момент я спросил Рода, нельзя ли перенести визит Ионы на другой день.

Род: Встречу с Ионой было поздно переносить. Он уже сидел, смотрел репетицию.

Дейзи: Я не понимала, что за проблемы выдумывает Билли. Мы легко могли бы просто поизображать любезность перед Ионой Бергом.

Иона Берг: После нескольких песен они сделали перерыв, и каждый по отдельности подошли со мною поздороваться. Выйдя на улицу, я угостил Уоррена сигаретой, получив, как мне показалось, неплохую возможность все выяснить.

– Просвети-ка меня: что у вас тут случилось? – спросил я.

– Да ничего, – отозвался Уоррен и слегка пожал плечами, будто не понимая, что я имею в виду.

И я ему поверил. Решил, что и вправду ничего сверхнеобычного не произошло, что так они всегда и работают. Что просто Билли с Дейзи не очень ладят друг с другом. А возможно, не ладили на самом деле и никогда.

Билли: Как раз в тот вечер Ионе захотелось пригласить нас куда-нибудь выпить пива, а я уже пообещал Камилле вернуться пораньше, чтобы помочь купать детей. А потому я попросил Иону перенести посиделки на следующий вечер, и он вроде бы легко со мной согласился.

Эдди: Обычно мы все ставили интересы группы на первое место, а тут Билли срывает нам первый же вечер, когда мы должны были пообщаться с человеком из Rolling Stone для публикации заглавной статьи.

Дейзи: Лично мне показалось хорошей вестью то, что Билли отчаливает. Теперь я могла первая дать интервью, не беспокоясь о том, что он станет маячить рядом.

Иона Берг: Я очень был признателен Дейзи за то, что она дала возможность пообщаться с ней. Ведь нередко пытаешься вникнуть в то, что описываешь, а отдельные участники группы просто не желают с тобой откровенно разговаривать. С Дейзи смастерить сюжет оказалось очень легко.

Род: Дейзи явно не хотела домой. Знаете, как бывает: видишь рядом человека, и сразу делается ясно, что он готов сколько угодно где-то с кем-то тусить, что-то всю ночь отмечать или же всю ночь работать – короче, что угодно делать всю ночь напролет, потому что ему не хочется возвращаться к себе и видеть то, что ждет его дома.

Такой и была Дейзи, когда вышла замуж за Никколо.

Иона Берг: В тот вечер мы всей компанией пошли по заведениям – всей, за исключением Билли. Начали мы с того, что отправились на шоу «Отвязных Брейкеров», что на Сансет-Стрип. И я понял, что Карен с Грэмом спят.

– Так вы, значит, пара?

И Грэм ответил «да», а Карен – «нет».

Грэм: Вот этого я не понял. Я совершенно тогда не понял Карен.

Карен: Я понимала, что мы с Грэмом ненадолго вместе, что это не… Мне это необходимо было всего лишь для того, чтобы существовать в каком-то жизненном вакууме – там, где ничего не значит твоя реальная жизнь, где будущее ничего не значит. Где единственное, что вообще имеет значение, – это то, что мы чувствуем именно в этот день.

Иона Берг: Уоррен, кажется, занимался только тем, что кадрил любую дамочку, возникшую на горизонте. Эдди Лавинг буквально висел у меня на ушах, толкуя про гитарные строи и что-то еще в таком же духе. Пит мог думать и говорить только о девушке, с которой встречался. А потому я решил сосредоточиться на Дейзи. К тому же по-любому именно от нее я и рассчитывал получить больше всего материала.

И вот что я скажу. В те годы большинство народу готово было «улетать» от всего, что только попадалось в руки. Этому никто тогда не удивлялся. И даже для нас, журналистов, не существовало ничего такого, чего нельзя было бы упомянуть на страницах журнала, – а уж тем более такого издания, как Rolling Stone. Писать можно было о какой угодно дури, что все кругом употребляли. Однако по некоторым людям нельзя было сказать, что они нюхают или ширяются веселья ради. Были и такие, кто сидел под кайфом потому, что без него, как им казалось, они просто не смогли бы справиться со своими переживаниями. Я глубоко убежден, что наркотическая зависимость подобных людей – это… самая страшная клетка, в которую не следует вторгаться. Множество журналистов относятся к этому не так, как я. Многие ведут себя иначе, совсем по-другому об этом пишут.

Разумеется, за много лет я не единожды попадал в такие ситуации, когда чувствовал себя вынужденным… или, точнее сказать, когда меня вынуждали в интересах продажи журнала «засветить» такого человека. Поэтому, когда я интервьюировал кого-то с серьезными проблемами по части наркомании, я старался не записывать то, что мне довелось наблюдать, и никому даже не говорил о том, что видел. Это, знаете, из разряда: «Ничего не вижу, ничего не слышу…» Для меня, во всяком случае.

В тот вечер, когда я общался с Дейзи, рассчитывая взять у нее интервью, мы с ней мало-помалу оказались в самой глубине толпы. И тут я смотрю – Дейзи потирает десны. Сперва я решил, что это кокаин, но потом понял, что она втирает себе амфетамин. Причем она вовсе не походила на любителя расслабиться, побаловаться – а уж я знаю, о чем говорю. К тому же я ощущал огромную разницу между той Дейзи, с которой я познакомился на их гастролях год назад, и той, что была сейчас передо мной. Теперь она стала более бурной и неистовой, и в то же время менее самобытной и яркой. И, может быть, печальнее, чем прежде. Нет, не так… Менее жизнерадостной, я бы сказал.

– Не хочешь выйти на улицу? – предложила Дейзи.

Я кивнул, и мы с ней отправились на парковку, присели на бампер моей машины. И тут она говорит:

– Ну что, Иона, вперед. Задавай свои вопросы.

– Знаешь, если не хочешь, чтобы я сейчас тебя записывал, – осторожно сказал я, – поскольку ты… немного не в себе, не в трезвом и ясном уме, то ты должна мне об этом сказать.

– Да нет, я готова, давай поговорим, – ответила она.

Я недвусмысленно предложил ей отказаться от интервью, и она это отвергла. Это все, что я обязан был сделать. А потому я спросил:

– Что у вас там происходит – между тобой и Билли?

И тут ее как будто прорвало…

Дейзи: Мне не следовало говорить всего того, что я сказала. Да и Билли затем не следовало делать то, что сделал он.

Билли: На следующий день прихожу я на нашу репетиционную площадку. Все уже там, и все друг с другом о чем-то болтают, пошучивают. А Иона говорит мне:

– Когда мы с тобой сможем сесть где-нибудь в сторонке поговорить?

– Надо посмотреть, когда освободится Дейзи.

На что он отвечает:

– Ну, мне бы хотелось пообщаться с тобою тет-а-тет. Если ты не против.

И вот тут я начал беспокоиться. Что-то прозвучало в том, как он это сказал. У меня в голове сразу запульсировало: «Что она сделала? Чего ему наговорила?»

Я посмотрел на Дейзи – та стояла у микрофона, о чем-то с кем-то говорила. На ней снова были эти малюсенькие шорты в холоднющей студии. И я подумал: «Надела бы ты хоть штаны какие, черт возьми!» Вот о чем я тогда думал. «Ты же замерзнешь. Хватит одеваться так, будто здесь жара. Сама же знаешь, что здесь каждый день холодрыга».

Но, разумеется, ей было жарко. От всей той наркоты, что сидела в ее теле, она едва не обливалась потом. Это я сам неплохо знал.

Дейзи: Я надеялась, что если подойду в тот день к Ионе после нашего ночного разговора и попытаюсь взять назад свои слова, то он, наверное, пойдет мне навстречу. И я рассчитывала на это. Очень даже рассчитывала.

Иона: Я категорически был против того, чтобы Дейзи аннулировала свои ответы в интервью. Прежде меня уже не раз о таком просили, и я неизменно отвечал «нет». Вот почему я всегда с самого начала проясняю этот вопрос – до того, как начинаю записывать. Я делаю все, чтобы люди понимали, что делают и на что идут, когда говорят со мной.

Дейзи я предоставил достаточно возможностей отказаться. Она решила пойти дальше. На этом этапе вопрос о добросовестности и порядочности уже переходит из плоскости моей ответственности в ее.

Билли: И вот мы все утро репетируем, и в последнем куплете песни у нас с Дейзи никак не получается добиться слаженности, и мне совсем не хочется ругаться с ней перед Ионой. И ударить в грязь лицом перед ним я тоже не хочу. Последнее, чего мне хочется, – это чтобы в статье о нас написали, будто бы мы не способны нормально петь вживую. А потому, как только объявили перерыв, я попросил Грэма поговорить с ней, и он согласился. И вот мы с Дейзи – во всяком случае, до конца репетиции – как бы общаемся через Грэма.

Грэм: То есть я что – должен был въезжать во всю их хренотень?! Кто с кем там, черт возьми, не разговаривает и у кого какая на то причина? У меня и своих проблем хватает. У меня сердце на куски раскалывается, чувак! Я люблю женщину, которая, как я начинаю подозревать, меня не любит, и я ни одной живой душе об этом не говорю. Видел ты хоть раз, чтобы я искал посредников, чтобы избавиться от своего же геморроя?

Билли: Когда вечером наконец решили разойтись, мы с Ионой пошли поужинать. И вот я сижу за столиком, постукивая по числу «57» на бутылке с кетчупом, и вдруг он выдает:

– Дейзи сказала, что в первом вашем туре ты вовсю изменял жене, и у тебя были серьезные проблемы с алкоголем и с наркотиками. Сказала, что сейчас-то ты в «завязке», но прохлопал рождение своей первой дочери, потому что лежал в нарколечебнице.

Уоррен: Я не считаю себя высокоморальным и сверхнравственным индивидом, но, по-моему, нельзя рассказывать кому ни попадя чужие истории.

Дейзи: Я столько всяких глупостей тогда делала. Практически в течение всех семидесятых. Я делала много такого, что ранило других людей или меня саму. Но вот этот мой поступок все последующие годы сидел у меня в голове, поскольку о нем я особенно сожалела. И даже не столько из-за Билли. Хотя мне было очень стыдно, что я разболтала другому человеку то, что Билли рассказал мне по секрету. Гораздо больше я сожалею об этом, потому что могла тем самым причинить боль его семье. А этого я… [Долгая пауза. ] Этого я ни за что не хотела. Честное слово.

Билли: Знаешь, одно из первых правил, которые ты усваиваешь в реабилитационном центре, это что самоконтроль – наш единственный надежный контроль. И единственное, что от тебя требуется, – это чтобы твои собственные действия были разумны и осмысленны, ибо ты не можешь отвечать за действия других людей. Вот потому-то я и не сделал тогда того, что меня очень подмывало сделать. То есть взять бутылку кетчупа и зашвырнуть ею в окно. Или дотянуться через стол до Ионы Берга и свернуть ему шею. Или сесть в машину, разыскать Дейзи и вылить на нее все, что я о ней думаю. Ничего такого я не сделал.

Я сидел, глядя на него в упор и чувствуя, как дыхание у меня становится все жарче, как тяжело вздымается и опускается грудь. Я чувствовал себя свирепым львом, готовым в мгновение его растерзать. Однако я лишь прикрыл глаза и, глядя себе в закрытые веки, произнес:

– Не печатай этого, пожалуйста.

Иона Берг: Его реакция подтвердила, что все это правда. Но я ответил Билли:

– Если можешь дать мне что-нибудь, о чем написать, взамен, то я не стану этого публиковать.

В смысле, я это объяснял уже: я не люблю освещать чужие тайны, если они мрачны и печальны. Я пришел в журналистику, чтобы писать сюжеты о роке. А не для того, чтобы излагать разные удручающие истории. Расскажи мне, как рок-звезды спят с групи, или что за дикую хрень ты однажды вытворял, оттянувшись на «ангельской пыли». Вот это классно! Это весело! Но мне никогда не нравилось печатать всякий депресняк. О том, как распадаются семьи, и прочее в подобном роде. Вот я и сказал ему:

– Дай мне взамен тогда что-нибудь в духе рока.

То есть баш на баш. И Билли предложил:

– А как тебе такое? Что я вообще на дух не выношу Дейзи Джонс.

Билли: Я в точности тебе передам, что я тогда сказал. В статье, кстати, так и написано: «Она – эгоистичное капризное дитя, которому всю жизнь давали все, чего ему только хотелось, и которое уверено, что всего этого заслуживает».

Иона Берг: Когда он заявил: «В руках таких людей, как Дейзи, великий талант растрачивается впустую», – я подумал: «Ух ты! Здорово! Классная получится статья!» Такой сюжет, на мой взгляд, куда интереснее. Что будет лучше продаваться? То, что Билли Данн был прежде алкоголиком, а теперь исправился? Или что два солиста самой крутой группы друг друга ненавидят?

Тут даже и спорить было не о чем. В мире полно таких вот Билли Даннов. Столько мужчин в мире пропустили день рождения первенца или изменяли жене, или… что еще он там такое делал? Мне жаль так говорить – но это мир, в котором мы живем. Но далеко не многие настолько спаяны творчески с теми, кого они по жизни презирают. И вот это интригует, это вызывает самый живой интерес!

Редактору идея невероятно понравилась. Он был просто в неописуемом восторге. Я связался с фотографом, сообщил, какой хотел бы видеть обложку, и тот ответил, что это достаточно просто будет смонтировать из фотографий, что он уже отснял. А потому я отправился обратно в Нью-Йорк и за каких-то сорок четыре часа написал материал. Никогда я еще так быстро не писал! Статья словно сама текла из-под пера. И такие вот работы всегда самые лучшие – те, что, готов поклясться, написались сами.

* * *

Грэм: Весь смысл того, что Иона Берг ходил с нами потусоваться, – это чтобы он написал статью о том, каким, мол, прозорливым ходом стало решение включить Дейзи в группу. А вместо этого он пишет о том, что Билли с Дейзи друг друга ненавидят.

Эдди: Возникало ощущение, будто эти два придурка своими личными тёрками подпортили жизнь группе, запороли хорошую музыку и вообще похерили весь наш труд.

Род: Все сложилось исключительно идеально. Просто ребята не сумели этого оценить. Они не смогли понять, как здорово все вышло.

Мы выпустили «Отключись же!» как первый сингл альбома. Мы устроили группе выступление в программе Midnight Special. Мы сделали рекламу на радио по всей стране в преддверии выхода альбома. А затем, в ту же неделю, когда на полки попала «Аврора», на тех же полках появилась и обложка Rolling Stone.

С одной стороны там был профиль Билли, с другой – Дейзи. Причем в монтаже они едва не соприкасались носами. И подпись под фото гласила: «Дейзи Джонс & The Six»: Правда ли, что на рок-сцене нет больших врагов, чем Билли Данн и Дейзи Джонс?»

Уоррен: Увидел я это – и меня прямо смех разобрал! Иона Берг всегда считает, что он на шаг впереди, в то время как уже отстал на два шага.

Карен: Если бы было такое возможно, что Билли и Дейзи оставили бы позади все мелочные обиды и на протяжении всего тура просто работали вместе – по-настоящему сообща, – то, думаю, на этом интервью все бы плохое и закончилось. Не думаю, что оно на что-то повлияло бы.

Род: Трудно придумать заголовок, при виде которого еще сильнее захотелось бы увидеть «Дейзи Джонс & The Six» вживую!

Билли: Мне было без разницы, злится на меня Дейзи или нет. Ничуточки не волновало.

Дейзи: Мы оба сделали тогда то, чего нам совсем не следовало. Когда о тебе кто-то говорит, что ты просираешь свой талант, причем сообщает это журналисту, прекрасно зная, что все это пойдет в прессу, – вряд ли с таким человеком захочется наладить отношения.

Билли: Ты не смеешь взывать к высокой морали, когда вот так, походя, способен смешать пред всеми с грязью человека и всю его семью.

Род: Без той статьи в Rolling Stone альбом не стал бы столь бриллиантовым в плане прибыли. Статья явилась первым шагом к тому, что их музыка расширила сами границы музыки. Первым шагом к тому, что альбом «Аврора» перестал быть просто музыкальным альбомом, а стал мировым событием. Это был последний, решающий предстартовый толчок.

Карен: Дебют песни «Отключись же!» занял сразу восьмую позицию в чартах журнала Billboard.

Род: «Аврора» вышла 13 июня 1978 года. И это был не просто громкий всплеск. Мы словно взорвали бомбу!

Ник Харрис (музыкальный критик): Этого альбома все ждали с нетерпением. Публике хотелось знать, что в итоге получается, если Билли Данн и Дейзи Джонс вынуждены работать бок о бок на протяжении всего альбома.

И тут они выдают «Аврору»!

Камилла: В день, когда альбом попал в продажу, мы с девочками отправились в знаменитый магазин пластинок Tower Records. И даже разрешили Джулии купить себе пластинку. Честно говоря, я с трудом согласилась, все-таки ребенку рок слушать не пристало. Однако это был альбом ее отца. Поэтому ей позволили приобрести собственный экземпляр. На выходе из магазина Билли спросил у Джулии:

– А кто твой любимый участник группы?

– Ох, Билли… – только выдохнула я.

И Джулия высоким таким голосом выкрикивает:

– Дейзи Джонс!

Джим Блэйдс: В день, когда вышла «Аврора», я выступал, кажется, в Cow Palace. И попросил кого-то из персонала сгонять к магазину пластинок, чтобы и мне купили их альбом послушать. И вот сижу я, помнится, слушаю «Это было б опасно», курю и думаю: «И чего мне самому не пришло в голову затащить ее в свою группу?»

Это ж было ясно как божий день: вместе они готовы были нас всех заткнуть за пояс.

А уж с такой обложкой-то тем более! Обложка у них получилась просто идеальной: лето, Калифорния и рок.

Элейн Ченг (биограф, автор книги «Дейзи Джонс: Дикий цветок»): Для тех, чьи юные годы выпали на конец семидесятых, эта обложка была всем!

То, как Дейзи Джонс себя подавала, полностью сознавая собственную сексуальность, то, как она могла показать грудь под тоненькой блузкой, причем так, будто тем самым выставляла другим собственные условия… Это был, пожалуй, важный, переломный момент в жизни очень многих девочек-подростков. Да и юношей, полагаю, тоже. Хотя меня в данном случае больше интересует, что это означало для девушек.

Когда обсуждаешь фотографию, на которой запечатлена обнаженная женщина, то главное там – подтекст. А подтекст этого снимка – в том, как ее грудь не направлена ни на Билли, ни на объектив, в том, как Дейзи держится, уверенно, но без всякой непристойности, – подтекст в том, что Дейзи не пытается понравиться ни смотрящему на нее, ни мужчине, что с нею рядом. Здесь нет подтекста типа: «Мое тело ждет тебя», – того, что мы видим на множестве фото с оголенной натурой. Для чего, собственно, и используются большинство фотографий с обнаженными женщинами. Подтекст в данном снимке – это полная самодостаточность. Подтекст здесь: «Я делаю то, что хочу».

Именно благодаря этой фотографии на обложке я – в ту пору юная совсем девчонка – просто влюбилась в Дейзи Джонс. Она казалась мне такой бесстрашной!

Фредди Мендоза: Так забавно! Когда я снимал фотки для обложки их альбома, то считал это обычной, заурядной халтуркой. А теперь, столько лет спустя, все только об этом и спрашивают. Вот что бывает, когда делаешь что-нибудь очень крутое, сечёшь? Ну да ладно.

Грег МакГиннес (бывший консьерж отеля Continental Hyatt House): Как только вышла песня «Отключись же!», все в городе только и стали говорить, что об этой пластинке.

Арти Снайдер: Недели не прошло, как она вышла, – точнее, на той же неделе мне предложили сразу три работы. Народ покупал этот альбом, слушал, приходил в восторг – и, естественно, хотел узнать, кто же там все сводил и микшировал.

Симона: Дейзи была буквально у всех на устах. Из просто известной певицы она вдруг превратилась в невероятную сенсацию. И она на самом деле была сенсацией.

Иона Берг: Альбом «Аврора» был самим совершенством. Он оказался именно таким, какого все мы так ждали, но даже лучше, чем способны были предположить. Это была потрясающая группа, выпустившая полный уверенности, яркий и дерзкий альбом, приятный для слуха от начала и до конца.

Ник Харрис: Альбом «Аврора» был одновременно романтическим и задумчивым, душещипательным и взрывным. В эпоху стадионного рока группе «Дейзи Джонс & The Six» удалось создать нечто такое, что воспринималось более интимно, пусть даже и исполнялось на крупных площадках. У них были поистине несокрушимые ударные и прожигающие душу гитарные соло, у них были песни, что казались яростными и беспощадными в самом наилучшем смысле. Но в то же время альбом этот ощущался как задушевный и личный. Казалось, будто Билли и Дейзи сидят рядом с тобой и поют это только друг другу.

А еще песни «Авроры» получились невероятно насыщенными и многослойными. Это, похоже, самое главное, к чему стремились при их создании. С этим альбомом с удовольствием проводишь время, даже когда впервые его слушаешь. Он отлично подойдет для вечеринки. Под него чудесно ловить кайф или мчаться по скоростному шоссе. Но потом, когда хорошенько вслушиваешься в стихи, понимаешь, что под этот альбом еще можно поплакать. А еще – заняться любовью.

То есть в любое мгновение твоей жизни в тот далекий 1978 год «Аврора» могла звучать отличным фоном.

И с самого выпуска он превратился в нечто неудержимое и всесокрушающее.

Дейзи: Этот альбом о том, как тебе кто-то очень нужен, и ты знаешь, что этот человек любит другого.

Билли: Этот альбом – о «перетягивании каната» между стабильностью и нестабильностью. Он о том состоянии постоянной борьбы с собой, в котором я проживал едва ли не каждый день, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. О любви ли он? Ну да, разумеется, о любви. Но это лишь потому, что под песню о любви можно замаскировать почти что угодно!

Иона Берг: Билли и Дейзи были самой продаваемой темой в семидесятых.

Род: Rolling Stone неслабо постарался, чтобы народ хорошо раскупал нашу пластинку. Впрочем, настоящий доход обеспечило количество людей, купивших благодаря этой статье билеты на наши концерты.

Ник Харрис: Вот прослушаешь альбом, потом прочитаешь статью о Билли с Дейзи в Rolling Stone – и сразу же хочется увидеть их вживую.

Ты просто должен был увидеть их своими глазами!

Мировое турне «Авроры»

1978–1979

Учитывая, что «Отключись же!» пробилось в верхушки хит-парадов и в течение четырех недель удерживало первое место, а пластинки с «Авророй» продавались по двести тысяч экземпляров в неделю, группа «Дейзи Джонс & The Six» стала главным явлением лета 1978 года. Билеты на тур «Авроры» продавались целыми стадионами, группу приглашали на самые успешные телешоу, идущие в главных городах страны.

Род: Наступило самое время вывести наше шоу на большую дорогу. Я образно, конечно, выражаюсь.

Карен: Странная атмосфера царила у нас в автобусах. Я имею в виду наши голубой и белый автобусы. На обоих по бокам написали «Дейзи Джонс & The Six», только на одном фоном для надписи была джинсовая рубашка Билли, а на другом – белый топик Дейзи. Мы ездили на двух автобусах, потому что у нас набралось очень много людей. А еще потому, что Билли с Дейзи даже глядеть не желали друг на друга.

Род: Голубой автобус неофициально принадлежал Билли. Обычно в нем ехали Билли с Грэмом, Карен, я и еще кто-то из персонала.

Уоррен: Я выбрал белый автобус с Дейзи, Никколо, Эдди и Питом. Иногда к Питу присоединялась и Дженни. В белом было как-то веселее ехать. А еще я знал, что поеду в автобусе, где на окне изображены торчащие соски.

Билли: У меня уже имелся за плечами один абсолютно трезвый гастрольный тур. Так что я чувствовал, что вполне готов снова двинуться в путь.

Камилла: Билли я проводила в турне так же, как и почти все делала в те годы, – с надеждой. Единственное, что мне оставалось, – это надежда.

Опал Каннингэм (бухгалтер гастрольного тура): Каждый день, являясь на работу в контору, я точно знал три вещи. Первое: что в грядущий день группа истратит больше денег, нежели в предыдущий. Второе: что никто не станет слушать моего совета урезать расходы. Третье: чего бы дело ни касалось – будь то нечто крупное, вроде кабинетного рояля в номер, или мелкое, вроде маркера для автографов, – у Билли и у Дейзи все должно быть одинаковым. Наш райдер распухал вдвое из-за того, что кто-то из них дико возмущался, если у другого оказывалось то, чего не было у него.

И вот я звонил Роду и говорил, к примеру:

– Не может быть, чтобы им так позарез требовались два стола для пинг-понга.

Род: Я неизменно отвечал:

– Просто утряси вопрос. Runner все оплатит.

Мне, наверное, надо было записать эту фразу на магнитофон! Но я, конечно, понимал: задача Опала – следить, чтобы мы не растрачивали средства понапрасну. А тратили мы невероятно много. Однако мы записали самый грандиозный на то время альбом в стране. Мы могли запросить все что угодно – в интересы Runner входило оплачивать нам все это.

Эдди: В первый день пути мы остановились на заправке. Мы с Питом зашли купить содовой или еще чего-то. По радио играла «Отключись же!». В этом не было ничего необычного. За последние несколько лет подобное случалось много раз. Но Пит решил пошутить и сказал тамошнему чуваку:

– А нельзя переключиться на другой канал? Терпеть не могу эту песню.

Парень переключил канал – и там тоже звучала «Отключись же!».

– Слушай, чел, так, может, тогда и отключись же?! – воскликнул я.

Парню это показалось очень смешной шуткой.

Грэм: Тогда я впервые заметил, насколько… Какое бы слово подобрать? С каким азартом народ следит за нашей группой. Мы с Билли заходим как-то съесть по бургеру в забегаловку на стоянке где-то в глухой пустыне – то ли в Аризоне, то ли в Нью-Мексико, – и к нам тут же подваливает парочка. И спрашивает брата:

– А вы, случайно, не Билли Данн?

– Да, он самый, – отвечает Билли.

– Нам очень нравится ваш альбом, – признаются они.

И Билли воспринимает это очень горячо и любезно. Как и всегда, впрочем. Он неизменно проявлял великодушие к своим фанатам. Держался так, будто тот, кто высказал ему какие-то комплименты, – вообще первый человек, что похвалил его в жизни.

И вот Билли с мужиком начинают между собой разговаривать, а дамочка отводит меня чуть в сторону и говорит на ухо:

– Мне просто страшно хочется узнать. Билли и Дейзи – они… вместе?

Я распрямляюсь и твердо отвечаю:

– Нет.

И она кивает, причем с таким видом, будто понимает, что я пытаюсь этим сказать. Типа, она знает, что они вместе спят, но признает, что я не вправе это разбалтывать.

Уоррен: В самом начале тура, прибыв в Сан-Франциско, мы заселились в отель накануне концерта. И вот я выхожу из белого автобуса, Эдди с Питом выбираются за мной. А Грэм с Карен выходят из голубого. Все вместе мы топаем по улице, заходим в отель – все нормально, никаких проблем.

Затем из голубого автобуса выходит Билли – и спустя каких-то полминуты уже слышатся девчоночьи пронзительные вопли. А потом из белого автобуса выходит Дейзи, и тут же крики собравшейся толпы, которые и так вроде бы громче некуда, от которых и так чуть не лопаются барабанные перепонки, – эти визгливые крики становятся еще оглушительнее. Обернувшись, я вижу, как Никколо с Родом пытаются оттеснить толпу назад, чтобы Билли с Дейзи могли войти в отель.

Эдди: Я однажды наблюдал, как Билли отказывается дать автограф очередной группе фанатов, говоря при этом:

– Да я ведь просто играю музыку, чел. Я здесь нисколько не важнее, чем кто-либо другой.

При виде этого заносчивого сукиного сына, прикидывающегося простым и скромным, мне захотелось заорать.

Пит все время говорил мне:

– Брось, все это вообще не бог весть как важно. Не забивай голову.

И я все никак не понимал, что он имеет в виду, пока, наверное, уже не стало слишком поздно.

Дейзи: Когда кто-то просил у меня автограф, я обычно писала: «Держись по жизни крепче! Дейзи Дж.» А когда подходила совсем юная девчонка, – что случалось не так уж часто, но все же случалось, – я писала ей: «Мечтай о большем, маленькая птичка! С любовью, Дейзи».

Род: Народ чуть не сходил с ума от нашей группы. Всем хотелось услышать весь альбом вживую. И Билли с Дейзи полностью оправдывали их ожидания. Не только потому, что они так мощно зажигали на сцене, но и потому… что они выглядели словно непроницаемыми. Загадочными. Они изумительно пели в унисон, но редко когда подходили к одному микрофону. Порой они глядели друг на друга – но когда такое случалось, трудно было понять, что они при этом думают.

Один раз, помнится, на концерте в Теннесси Дейзи пела «Раскайся», а Билли ей аккомпанировал. И уже в финале песни, в самом ее конце, она вдруг развернулась к нему и стала петь так, будто обращалась прямо к нему. Она глядела на него в упор и пела во всю силу своих легких. У нее даже лицо немного раскраснелось. И он тоже пел, так же глядя ей в глаза. Не отрывая от нее взгляда. А когда песня закончилась, они стали вести себя как прежде. Даже я не очень понял тогда, что это было.

Карен: Вообще-то, присмотревшись повнимательнее, между ними можно было заметить много недвусмысленных взглядов. Особенно во время «Раскайся». И особенно в тот раз.

Род: Если кто шел на концерт «Дейзи Джонс & The Six» полагая, что Билли с Дейзи ненавидят друг друга, то этому можно было найти массу подтверждений. Но если человек шел их слушать, заранее думая, что между ними что-то есть, а их ненависть лишь маскирует нечто совсем иное, то этому тоже можно было увидеть немало доказательств.

Билли: Невозможно с кем-то вместе писать песни, о ком-то писать песни, знать, что некоторые песни, которые сам ты поешь, написаны о тебе… и не испытывать чего-то… не чувствовать какого-то притяжения к этому человеку.

Бывало ли такое, что я устремлял взгляд через всю сцену на Дейзи и чувствовал, что не могу оторвать от нее глаз? То есть… Ну да, бывало. И разумеется, если посмотреть на фото с того тура, попавшие в прессу, на наши концертные снимки и что там еще есть, – там окажется изрядно фотографий, где мы с Дейзи смотрим друг другу в глаза. Я говорил себе, что все это не всерьез, что мы лишь дразним друг друга, но на самом деле сложно разобраться, где была игра – а где настоящее. Что мы делали ради лучшей продажи пластинок – и что за этим стояло? Честно говоря, в какой-то момент мне показалось, я понял, что между нами происходит, – но теперь уже и не уверен, что это было.

Дейзи: Никки частенько ревновал меня к тому, что происходит на сцене.

Песня «Юные звезды» написана о двух людях, которых влечет друг к другу, но они вынуждены это отрицать. «Отключись же!» – о попытке разлюбить того, кого не можешь не любить. В «Это было б опасно» речь идет о том, что ты знаешь кого-то гораздо лучше, нежели, скажем, партнер или супруга. Такие песни было рискованно с кем-то петь. Они вызывали определенные чувства… заставляли меня вновь испытывать все то, что я чувствовала, когда их писала. И Никки это понимал. Это вообще занимало огромную долю наших с ним взаимоотношений: делать все возможное, чтобы Никки чувствовал себя нормально. Чтобы он был счастлив. Делать все, чтобы ему со мною было хорошо.

Уоррен: И так вечер за вечером – до отказа набитые залы, кричащие и скандирующие толпы зрителей, подпевающих вплоть до каждого слова. И неизменно это заканчивалось тем, что Билли возвращался в свой номер в отеле, а остальные оставались гудеть и расслабляться, пока не находили, с кем затеять перепих.

За исключением, впрочем, Никколо и Дейзи. Те оставались на гулянке всегда дольше остальных. Все расходились спать, зная, что для Дейзи с Никколо ночь еще в самом разгаре.

Дейзи: Наркотики уже не кажутся таким приятным делом, когда после них просыпаешься с засохшей под носом кровью – причем так часто, что оттирать ее по утрам входит в такую же привычку, как и чистить зубы. Когда у тебя постоянно возникают новые синяки и ссадины, и ты даже не представляешь, откуда они взялись. Когда у тебя на затылке уже свалялся колтун оттого, что ты уже не одну неделю забываешь хорошенько расчесать волосы.

Эдди: Руки у нее сделались аж синюшными. Однажды в Талсе мы за кулисами готовились к выходу на сцену. Я посмотрел на нее и сказал:

– У тебя руки-то вроде как голубые уже.

А она оглядела их и кивнула:

– Ну да, есть такое.

Вот и весь ответ!

Карен: Мало-помалу Дейзи становилась таким человеком, с которым мы просто не знали как держаться. Да и большей частью нам даже не приходилось общаться с ней. Она не вела себя особо навязчиво, не требовала к себе внимания. Исключениями становились ситуации, когда у нее все напрочь выходило из-под контроля, – и тогда это становилось проблемой всех и каждого. Как тот случай, когда она чуть не сожгла отель Chelsea.

Дейзи: В отеле Omni Parker House в Бостоне Никки заснул с сигаретой, и от нее загорелась подушка. Проснулась я от того, что мне пышет в лицо жаром, даже немного опалило волосы. Мне пришлось гасить пламя огнетушителем, что я нашла в шкафу. Никки же все это время пребывал в полной отключке.

Симона: Когда я услышала про пожар, то попыталась ей позвонить. Звонила ей в Бостон, потом – в Портленд. Все звонила и звонила, но она не отвечала на мои звонки.

Билли: Я сказал Роду, что Дейзи явно нужна помощь.

Род: Я предложил отвезти ее вместе с Никки в центр реабилитации, а она отмахнулась – мол, я несу чушь.

Грэм: Она то и дело стала путать слова, а один раз даже свалилась со ступенек сцены. Кажется, в Оклахоме. Но Дейзи умела обыграть свои же промахи так, чтобы получалось весело и забавно.

Дейзи: Мы выступали тогда в Атланте. И мы с Никки прогудели всю ночь, а у кого-то из нашей компании оказался мескалин. Никки решил, что это классная идея – принять еще и мескалин. И вот все уже разошлись спать, и остались только мы вдвоем с Никки – в немыслимом угаре от всего одновременно. Причем мескалин только успел нас торкнуть.

Мы сломали замок на двери, ведущей на крышу отеля, и выбрались наружу. К тому моменту все фанаты, толпившиеся возле вестибюля, уже разошлись по домам. Представляешь, какой уже был поздний час! И вот стоим мы с Никки наверху, глядя на опустевшее пространство, где еще недавно толклась толпа. Нам показалось так романтично – мы вдвоем, и так высоко. И такая вокруг тишина… Никки взял меня за руку и подвел к самому краю крыши. Я чисто в шутку его спросила:

– И что ты хочешь сделать? Хочешь, чтобы мы туда прыгнули?

И Никки ответил:

– А что, было бы прикольно.

И я, знаешь… Вот что могу сказать: когда под хорошим кайфом ты оказываешься на крыше отеля вдвоем с мужем, который не говорит тебе категорично, что оттуда абсолютно точно не стоит спрыгивать, то до тебя начинает доходить, что у тебя на самом деле изрядные проблемы.

Для меня это, наверно, было еще не самое дно. Но именно тогда я словно огляделась вокруг и подумала: «О господи, я гибну».

Опал Каннингэм: Большая часть неуклонно растущего бюджета тура шла на покрытие всего того ущерба, что они оставляли после себя. Причем номер Дейзи нам обходился дороже всего прочего. Очень много денег выплачивалось за разбитые лампы, расколотые зеркала, за прожженное белье. За множество сломанных замков. Естественно, все отели ожидают получить компенсацию за износ – особенно когда у них проездом останавливается рок-группа. Но у нас затрат набегало столько, что отели требовали гораздо больше, чем мог покрыть депозит.

Уоррен: Мне кажется, где-то на южном этапе наших гастролей по Дейзи уже было заметно, что она… Не знаю даже, как сказать… Серьезно двинулась по фазе. Она стала даже забывать на сцене слова песен.

Род: Перед концертом в Мемфисе все уже были готовы выйти на сцену, вот только Дейзи никто не мог найти. Я рыскал повсюду, спрашивал о ней всех и каждого. И наконец нашел ее в одном из туалетов при вестибюле. Она вырубилась прямо в кабинке. Она сидела неподвижно на полу, закинув руку за голову. И на секунду – на долю секунды – мне показалось, что она мертва. Я осторожно потряс ее, и Дейзи проснулась.

– Тебе вообще-то пора уже на сцену, – сказал я.

– О’кей, – отозвалась она.

– Тебе надо бы как-то протрезветь, – посоветовал я ей.

– Ой, Род… – выдохнула она. После чего поднялась, подошла к зеркалу, подправила макияж и как ни в чем не бывало отправилась за кулисы к остальным участникам группы.

И я подумал тогда: «Я больше не хочу нести ответственность за эту женщину».

Эдди: Новый Орлеан. Осень семьдесят восьмого. Пит подходит ко мне на саундчеке и сообщает:

– Дженни хочет, чтобы мы поженились.

Я говорю:

– Ну так отлично, женись на ней.

– Ага, так и сделаю, – говорит Пит.

Дейзи: Когда ты постоянно в таком ушатанном состоянии, то гораздо медленнее, чем следовало бы, сводишь в мозгу все воедино. Но все ж таки до меня начало доходить, что Никки никогда ни за что не платит, что у него вообще нет собственных денег. И притом он покупает нам все больше марафета. Я говорила ему сколько раз: «Мне хорошо. Мне уже достаточно». Но ему все время требовалось еще и еще. И он хотел, чтобы я тоже принимала больше.

Однажды утром, по-моему, в декабре, мы сидели в своем автобусе. Мы с Никки лежали на опущенных креслах в самом конце салона, а все остальные устроились впереди. Кажется, мы остановились тогда где-то в районе Канзаса, потому что, когда я взглянула в окно, увидела сплошь равнины. Ни гор, ни холмов, ни малейшей цивилизации. Проснулась – а Никки, оказывается, уже приготовил мне понюшку. У меня проплыло в голове: «А если бы я не захотела?» И я сказала ему:

– Нет, благодарю.

Никки усмехнулся

– Нет уж, давай!

И поднес мне порошок к самому лицу, и я вдохнула.

А когда я посмотрела вдоль прохода, то увидела Билли, который зачем-то зашел в наш автобус и разговаривал то ли с Уорреном, то ли еще с кем. Но… он все увидел. На мгновение я поймала его взгляд, и мне тут же сделалось невероятно грустно.

Билли: Я взял себе за правило держаться от белого автобуса подальше. Ничего хорошего меня там не ожидало.

Грэм: На Рождество и Новый год мы все разъезжались по домам.

Билли: Я был так рад вернуться к своим девочкам!

Камилла: Моя жизнь и мой брак отнюдь не замыкались на том, что мой муж играл и пел в рок-группе. Хотя не стану говорить, будто бы The Six не имела для нас значения. Конечно же, имела. Но все-таки в первую очередь мы были семьей. И Билли, возвращаясь домой, должен был оставлять свою работу за порогом. Что он, собственно, всегда и делал.

Когда я вспоминаю конец семидесятых, то много думаю и об их группе, и об их песнях, и о том, через что мы со всем этим прошли… Но все же чаще всего я вспоминаю, как Джулия училась плавать. И как Сюзанна сказала свое первое слово – «Мимя», и как мы все пытались разобрать, то ли это «мама», то ли «Джулия», то ли «Мария». Или как Мария норовила подергать Билли за волосы. Или как он любил играть с девочками в игру под названием «Кому последний панкейк?». Когда он пек панкейки, а девочки их дружно уплетали, Билли внезапно выкрикивал: «Кому последний панкейк?» И получить его должна была та, что первой поднимала руку. Но как-то так всегда выходило, что он по-любому заставлял их разделить блинчик между собой.

Вот что мне вспоминается больше всего из той поры.

Билли: Мы с Камиллой как раз присмотрели себе новый дом в Малибу, в горах. Он был просторнее любого дома, в котором мне доводилось когда-то жить. К нему вела очень длинная подъездная аллея, и густые деревья затеняли все вокруг, за исключением террасы. Терраса там совершенно ничем не загораживалась, и с нее открывался потрясающий вид на океан. Камилла называла его «домом за счет «Медового рая».

Те две праздничные недели, что я провел дома, мы большей частью занимались переездом и обустройством на новом месте. В первый вечер, когда мы привезли туда девочек, я спросил Джулию:

– Какую комнату ты хочешь занять?

Она была старшая, а потому выбирала первой. У нее сразу расширились глаза, и она принялась ходить туда-сюда по коридору, заглядывая в каждую комнату. А потом уселась на пол в самой середине коридора и предалась размышлениям. После чего наконец сказала:

– Я хочу ту, что в середине.

– Ты уверена? – спросил я.

– Уверена, – кивнула она.

Джулия была в точности как ее мать. Однажды поняв, чего хочет, она уже точно это знала.

Род: То Рождество было первым за очень и очень долгое время, когда у меня неожиданно не оказалось никакой работы. Когда я мог просто отдохнуть в свое удовольствие. Когда мне не надо было спасать какую-нибудь рок-звезду от какого-нибудь жизненного кризиса, или следить, чтобы их райдеры досконально выполнялись, или чем я там еще занимался.

Я снял небольшой домик на пару с приятелем. Мы с Крисом вращались в одном кругу, и я всегда виделся с ним, когда приезжал в Лос-Анджелес. Вместе мы проводили выходные в Биг-Беар-Сити. Вместе готовили ужин, принимали джакузи, играли в карты. На Рождество я подарил ему свитер, а он мне – ежедневник. И я в какой-то момент подумал: «Как же мне хочется вести нормальную человеческую жизнь!»

Дейзи: На Рождество мы с Никки улетели в Рим.

Эдди: На праздниках Пит сделал Дженни предложение, и она ответила согласием. Знаешь, я по-настоящему был счастлив за него. Я крепко обнял его, и тут Пит сказал:

– Надо хорошенько подумать, когда лучше все им сообщить. Не знаю, как они это воспримут.

– Ты о чем сейчас? – спросил я. – Кому какое дело, что ты женишься?

– Нет, я о том, что ухожу.

– Уходишь? – удивленно переспросил я.

– Ну да, когда тур закончится, я ухожу из группы.

Мы с ним разговаривали в доме родителей, в кабинете.

– О чем ты говоришь? Уходишь из группы?! – недоумевал я.

– Я ж тебе говорил, – сказал он, – что не хочу всем этим заниматься до скончания века.

– Ни разу ты мне ничего подобного не говорил!

– Да я тысячу раз тебе это говорил, – возразил Пит. – Что все это не бог весть как важно.

– Хочешь сказать, ты готов все бросить ради Дженни? Правда, что ли?

– Нет, не совсем ради Дженни. Скорее ради себя самого, – объяснил он. – Чтобы я мог жить дальше собственной жизнью.

– Это что значит?

– Я, в общем-то, никогда и не хотел быть в группе, играющей софт-рок. Да брось, ты сам это отлично понимаешь! Я сел в поезд, проехал немножко. Но теперь моя остановка, и мне выходить.

Дейзи: В Италии, в номере отеля, у нас с Никки разразился скандал. Он обвинил меня в том, что я в Канзасе переспала с Билли. Я вообще не представляла, о чем он говорит! Я даже и словом-то не перемолвилась с Билли в Канзасе. Но он стал утверждать, что знает об этом уже не одну неделю и ему, мол, тошно смотреть, как я пытаюсь это скрыть. Все взвинтилось как-то очень быстро, в один момент. Я швырнула в него несколько бутылок. Он с размаху ударил кулаком в оконное стекло. Помнится, я опустила глаза и увидела, как серые слезы катятся по моим щекам. Серые от туши и подводки. Не помню точно, как это случилось, но одно из колец порвало мне ухо. Прямо прорезало насквозь. В общем, у меня лилась кровь, я плакала, в номере был полный бедлам. Следующее, что я помню, – это как Никки прижимает меня к себе, и мы обещаем никогда не бросать друг друга и никогда так больше не ссориться. И помню, я тогда еще подумала: «Если это и есть то, что называют любовью, то мне, пожалуй, такого не надо».

Род: Мы заказали для Дейзи билеты на самолет так, чтобы она прибыла в Сиэтл за сутки до концерта. Я вызвал ее загодя, поскольку опасался, что она может пропустить свой рейс, и мне необходимо было обеспечить какой-то временной запас.

Дейзи: В то утро, когда мы должны были лететь в Сиэтл, я просыпаюсь, а надо мною нависает Никки. И до меня доходит, что я вся мокрая, что спала в душевом поддоне. Я чувствовала себя сильно заторможенной, с полным сумбуром в голове – хотя тогда постоянно, в общем-то, просыпалась «в тормозе» и с мутной головой.

– Что случилось? – спросила я.

– Похоже, ты перебрала с дозой, – ответил Никки. – С секоналом или еще с чем-то. Я не смог вспомнить, что мы еще с тобой принимали.

А знаешь, что бывает с людьми от передоза секонала? Они умирают.

– И ты засунул меня под душ?

– Я пытался тебя разбудить, – стал объяснять он. – Я не знал, что еще сделать. Ты никак не просыпалась. Я жутко испугался.

Я посмотрела ему в глаза, и у меня застыло сердце. Потому что если я сама не представляла, переборщила я или нет с дозой, и не помнила, что вообще ночью произошло, то Никки явно перепугался до смерти.

И при этом единственное, что он предпринял, – это сунул меня под душ.

То есть мой муж считал, что я, похоже, умираю, – и не сделал ничего, даже не вызвал консьержку.

И тут во мне что-то сработало. Словно какой-то разъединитель цепи. Как, знаешь, рубильник на щитке. Сперва он этак сопротивляется с огромной силой, а потом в какой-то момент резко и тоже с силой встает в другое положение. И вот я свой переключила. И в ту же секунду поняла, что мне необходимо бежать со всех ног от этого человека. Что мне пора самой себя спасать. Потому что если я этого не сделаю…

Он не стал бы меня убивать, но легко позволил бы мне умереть.

И я сказала ему:

– Ну ладно, спасибо, что присмотрел за мной. – А потом добавила: – Ты, наверно, очень устал. Не хочешь прилечь, поспать немного?

И когда он заснул, я быстро сложила свои вещи, забрала оба наших билета на самолет и умчалась в аэропорт. Приехав туда, нашла таксофон. Позвонила в отель и сказала:

– Мне необходимо оставить сообщение для Никколо Аргенто в номере 907.

Девушка ответила «о’кей». То есть на самом деле она сказала «бене».

– Пишите, – продолжила я. – «Лола Ла Кава требует развода».

Уоррен: Когда мы собрались после перерыва, перед концертом в Сиэтле, у Дейзи… не знаю, будто просвет какой-то наступил.

– А где Никколо? – спросил я.

На что Дейзи ответила:

– Этот отрезок моей жизни позади.

И всё. Вопрос закрыт. И я подумал: вот это круто, черт возьми!

Симона: Она позвонила мне, сказала, что ушла от Никколо, оставив его в Италии, – и я даже зааплодировала.

Карен: В общении она начала производить впечатление здравомыслящего человека. Стала со вполне ясной головой являться на саундчеки.

Дейзи: Я бы, увы, все же не стала использовать слово «трезвая». Но знаешь что? Я начала всегда приходить вовремя. Действительно, стала везде нормально поспевать.

Билли: Мне кажется, до того момента я даже не понимал, сколького она в себе лишилась, пока к ней все опять не вернулось.

Дейзи: В первые месяцы без Никки у меня вновь появилось четкое осознание себя на сцене. Ощущение взаимосвязи с аудиторией. Я стала брать себе за правило ложиться спать в определенный час и вставать тоже в определенное время. Я жестко установила себе правила, когда и что принимать. Например, пить только шампанское и бренди.

Теперь, выходя на сцену, я пела с чувством и со смыслом. Чего не делала уже очень давно. Я буквально болела за концерт. Я заботилась о том, чтобы все прошло отлично. И мне не безразлично было…

Да, мне не безразличен был тот, с кем я пою.

Род: Когда Дейзи в счастливом улете – это беззаботность и веселье, это приятное времяпрепровождение. Если ей весело, то и тебе будет весело. Но если ты хочешь, чтобы у публики разрывались сердца, – верни Дейзи обратно на землю и заставь петь ее собственные песни. Потому что это нечто бесподобное.

Дейзи: На вручение «Грэмми» я пришла в подпитии. Но это не имело особого значения.

Билли: Вечером, еще до того, как объявили победителя в номинации «Лучшая запись года», Род сказал мне, что Тедди не хочет произносить речь при вручении. Хотя это скорее награда продюсеру, но Тедди предпочитал оставаться этаким серым кардиналом. А потому Род поинтересовался, не желаю ли я сам выступить там с речью, а я ответил:

– Да какая разница-то? Мы все равно не выиграем.

– То есть ты не против, если я передам это Дейзи?

– Этим ты передашь ей огромную объемистую чашу, где нет ничего, кроме пустой надежды.

Ну да, невозможно же быть все время правым!

Карен: Когда мы получили премию в номинации «Лучшая запись года» за песню «Отключись же!», то вместе выстроились на сцене – мы всемером и Тедди. Пит напялил этот дурацкий галстук-боло. Жуть! Мне так было за него неловко! Я подумала, что, разумеется, благодарственную речь при вручении произнесет Билли. Но вместо него к микрофону подошла Дейзи. Я еще подумала: «Надеюсь, она скажет что-нибудь вразумительное». И тут она выдала…

Билли: Выйдя к микрофону, Дейзи сказала:

– Спасибо всем, кто слушал эту песню, всем, кто понял ее, и всем, кто пел вместе с нами. Мы создали ее для вас. Для всех в мире, кто безнадежно кем-то или чем-то одержим.

Камилла: «Для всех, кто безнадежно кем-то или чем-то одержим».

Дейзи: Я не имела в виду ничего, кроме простой поддержки отчаявшихся людей. Меня, например, много что вгоняло в отчаяние. Я переживала отчаяние и тем самым каким-то образом все больше приходила в себя.

Вообще, забавно! Поначалу, мне кажется, начинаешь ловить кайф для того, чтобы притупить эмоции, как-то уйти от своих чувств. А потом, спустя какое-то время, понимаешь, что наркотики делают твою жизнь невыносимой и на самом деле они стократ усиливают все твои эмоции. И от этого твои беды и разочарования становятся еще тяжелее, а все позитивное оказывается от тебя все дальше. А потому, «слезая» с дури, действительно чувствуешь себя так, будто заново обретаешь рассудок.

А когда заново обретаешь рассудок, то рано или поздно начинаешь подозревать, от чего именно ты с самого начала пыталась уйти. Это лишь вопрос времени.

Билли: Когда мы, получив награду, уходили со сцены, я встретился с Дейзи взглядом, и она мне улыбнулась. Я подумал: «Как же она меняется!»

Элейн Ченг: Дейзи на вручении премии «За лучшую запись года» – с пышными взлохмаченными волосами, с браслетами едва не до самых локтей, в тоненьком, кремового цвета шелковом платье-слипе. И кажется, что она первая величина в группе и абсолютно уверена в своем таланте. Возможно, именно после того вечера ее считают одной из самых сексуальных рок-певиц на все времена.

Вскоре они записали знаменитое видео, на котором группа исполняет «Немыслимую женщину» на стадионе Madison Square Garden, где Дейзи отчаянно поет из самой глубины своей души, бесстрашно беря самые высокие ноты, а Билли Данн как будто не в силах оторвать от нее взгляда.

Все это происходило в первые месяцы после ее расставания с Никколо Аргенто. Именно тогда она стала полностью самодостаточной, самореализующейся личностью, живущей в согласии с самой собой. Во всех журналах только о ней и писали, и весь мир знал ее в лицо. И все рок-исполнительницы мечтали оказаться на ее месте.

Когда мы говорим о Дейзи Джонс, то говорим о той Дейзи Джонс, какой она была весной семьдесят девятого года. Казалось, она взошла тогда на самую вершину мира.

* * *

Карен: Есть кое-что еще, о чем я забыла упомянуть.

Грэм: Карен тебе об этом не говорила?.. Я не вправе рассказывать, если она сама тебе уже не рассказала. Но… Думаю, если она с тобою поделилась, то, значит, все нормально.

Карен: Мы были, кажется, в Сиэтле, когда я поняла, что со мной происходит что-то неладное.

Эдди: Я никогда не обсуждал это с Грэмом или с Карен, но точно знал, что они вместе. Мне только казалось странным, что они так с этим тихарятся. Народ бы за них только порадовался! Или, может, между ними только один раз это и случилось? Иногда у меня в памяти все так размывается, что мне кажется, будто это происходило лишь в моем воображении. Хотя вряд ли я мог подобное вообразить. Вряд ли мне что-то такое вообще могло прийти в голову.

Карен: Как-то раз я принимала в отеле душ, а поскольку номера у нас с Грэмом были смежными, то он зашел ко мне. А потом забрался ко мне под душ. Я крепко обняла его. Меня очень привлекало в Грэме то, какой он большой и сильный. Он был таким массивным и весь покрыт растительностью, и мне все это очень нравилось. А еще мне нравилось, каким он был со мною нежным… Однако в тот раз, едва он ко мне прижался, я почувствовала, что у меня набухли груди. Набухли и заныли. И я все поняла. Просто поняла.

Мне доводилось слышать от женщин, будто бы беременность можно почувствовать сразу. Дескать, природа даст о себе знать. Мне всегда казалось, что это какая-то чисто хипповская хрень – я-то все же не «дитя цветов»! Однако это оказалось правдой. По крайней мере, для меня. Мне было двадцать девять, и свое тело я уже хорошо знала. И я мгновенно поняла, что беременна. Меня стал охватывать неописуемый ужас. Возникнув в голове, он быстро расползался по всему телу. Помню, как я признательна тогда была Уоррену: это он постучался в номер Грэма, отчего Грэм мигом выскочил из душа и умчался к себе.

Я вздохнула с облегчением, что осталась одна. Что в такой жуткий момент мне не надо притворяться, потому что у меня возникло такое чувство, будто я… исчезла. Будто моя душа оставила тело, и я превратилась в пустую оболочку. Я простояла под душем еще бог знает сколько времени. Просто стояла под лейкой, неподвижно глядя в никуда, пока не смогла собраться с силами, чтобы выйти из ванной.

Грэм: Тебе знакомо такое: когда чувствуешь, что с любимым человеком что-то неладно, но не знаешь наверняка? И вот ты спрашиваешь, что с ним такое, а он делает вид, будто не представляет, о чем ты говоришь. И ты начинаешь сходить с ума. Просто чувствуешь, что скоро свихнешься. У тебя в самом нутре сидит ощущение, что у человека, которого ты любишь, что-то не в порядке. Но внешне у него все нормально. Внешне – как будто все как надо.

Карен: В Портленде я купила тест на беременность. Поначалу я держала это в тайне от всех. Но потом…

Я была одна у себя в номере и с ужасом смотрела, как на тесте проступают розовые – или какого они там цвета – полоски. Я долго сидела, тупо глядя на них, а потом позвонила Камилле и сказала:

– Я беременна. И не знаю, что мне делать.

Камилла: – Ты хочешь семью? – спросила я.

– Нет, – ответила она. И это «нет» прозвучало точно хрип. Точно хрип, застрявший в горле.

Карен: В трубке повисло молчание. А потом Камилла произнесла:

– Солнышко, мне очень жаль.

Грэм: Когда мы приехали в Вегас, я наконец не выдержал:

– Послушай, ты должна мне рассказать, что происходит.

Карен: И я сболтнула. Выпалила ему как есть:

– Я беременна.

Грэм: Я поначалу не знал даже, что сказать.

Карен: Довольно долго он ничего не говорил. Просто ходил туда-сюда по номеру.

– Мне этого не надо, – сказала я. – Я не хочу пройти через все это.

Грэм: Мне показалось, в ней идет какая-то внутренняя борьба.

– Только не решай ничего сгоряча, – сказал я Карен. – Дай времени пройти. Ведь у нас есть какое-то время?

Карен: Я ему ответила, что все равно не передумаю.

Грэм: И тут я сказал совсем не то, что надо. Мгновенно понял, что брякнул не то.

– Мы же можем взять пока другого клавишника, если тебя это напрягает.

Карен: На самом деле я нисколько не виню Грэма, честное слово. Он рассуждал так, как рассудили бы многие.

– Ты понимаешь, сколько сил я вложила, чтобы этого достичь? – ответила я ему. – Я не собираюсь взять и все бросить!

Грэм: Я не стал ничего говорить, но подумал, что с ее стороны это чистый эгоизм. Ставить что-либо превыше нашего ребенка!

Карен: Он все говорил: «наш ребенок», «наше дитя»…

Грэм: Я сказал ей, что не надо торопиться с решением. Это все, что я сказал.

Карен: Ребенок-то, может, и наш – а ответственность-то за него на мне!

Грэм: В таком вопросе люди частенько передумывают. Сперва кажется, что тебе этого совсем не надо, а потом понимаешь, что все же хочешь этого.

Карен: Он сказал, что я просто не понимаю, о чем говорю. И что если я не оставлю эту беременность, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Он просто ничего не понял. Меня не страшили будущие сожаления о том, что у меня не будет ребенка. Меня страшили сожаления, что он у меня будет. Я боялась принести в этот мир нежеланную жизнь. Я боялась, что все оставшиеся годы проживу, понимая, что бросила якорь не в том порту. Меня пугало то, что меня настойчиво подталкивают к тому, чего мне – я точно знаю – совсем не хочется. Но Грэм и слышать ничего не хотел.

Грэм: Разговор наш накалился, и я решительно ушел. Нам надо было обсудить ситуацию, как следует успокоившись. Все-таки о подобных вещах не разговаривают с криком.

Карен: Я вовсе не собиралась менять мнение. Меня много раз осуждали, стоило мне это сказать, но я все равно говорила и продолжаю говорить: у меня никогда не было желания стать матерью. Я никогда не хотела иметь детей.

Грэм: Я все надеялся: «Она передумает. Ее мнение изменится». Еще думал: «Мы с ней поженимся, у нас будет ребенок, и все уладится». Вскоре она сама поймет, как сильно хочет стать матерью и как много значит для нее семья.

* * *

Дейзи: После «Грэмми» мы с Билли начали опять общаться. В смысле, как-то разговаривать. Мы только что получили премию за песню, которую вместе написали, которую вместе пели, и это не могло не откликнуться у меня в душе.

Билли: Она пришла к стабильному состоянию, расслабилась. Когда рядом с ней не торчал Никколо… с ней можно было нормально разговаривать.

Дейзи: Как-то ночью мы летели в Нью-Йорк для участия в программе «Субботним вечером в прямом эфире». Рич дал нам под это дело принадлежащий фирме самолет. Все в салоне вроде бы уже уснули. Билли сидел в другом конце самолета, но кресла наши были развернуты друг к другу. Я надела тоненькое платье, замерзла и поэтому взяла плед и закуталась в него. А потом заметила, что Билли на меня смотрит. И он тихо рассмеялся.

Билли: Есть люди, которые никогда не перестанут оставаться собой, не изменят своих привычек. И кажется, тебя все это бесит, – но именно об этом станешь вспоминать, когда этих людей рядом не будет. Когда они уйдут из твоей жизни.

Дейзи: Я посмотрела на него и тоже рассмеялась. И с того момента – по крайней мере, на какое-то время, – казалось, мы снова можем стать друзьями.

Род: К тому времени, как состоялся «Субботний вечер в прямом эфире» с их участием, «Юные звезды» тоже сделались хитом. Если не ошибаюсь, на седьмом месте стояли в чартах. Во всяком случае, в первой десятке точно. Мы продавали столько альбомов, что их не успевали штамповать. Следующим хитом Runner планировали песню «Это было б опасно».

Дейзи: В «Субботнем вечере» решили первой песней пустить «Отключись же!», а второй – «Это было б опасно».

Карен: Мы с Уорреном поспорили, что Дейзи выйдет выступать без лифчика, и я выиграла две сотни баксов.

Уоррен: Когда мы все решали, что нам надеть, я поспорил с Карен на пятьдесят баксов, что Билли наденет джинсовую рубашку, а Дейзи явится без лифчика. Пятьдесят баксов я выиграл.

Карен: На прогоне Дейзи и Билли уже нормально друг с другом разговаривали. Видно было, что в их отношениях что-то изменилось.

Грэм: На репетиции перед программой мы прогнали «Отключись же!», и все вроде бы звучало отлично. Потом сыграли «Это было б опасно».

Билли: Когда началось шоу, я планировал сделать все так же, как и при прогоне.

Дейзи: И вот Лайза Кроун объявила, как ты можешь представить:

– Дамы и господа! Встречайте – «Дейзи Джонс & The Six»!

И публика в зале стала неистовствовать. Мне доводилось выступать на огромных стадионах, где восторженно ревела огромная толпа, – но это ощущалось совсем иначе. Теперь же такой дикий шум поднимала лишь небольшая группа людей, собравшаяся перед нами в студии. Просто невероятный заряд энергии.

Ник Харрис: К тому моменту, как «Дейзи Джонс & The Six» исполнили «Отключись же!» в эфире «Субботнего вечера», эту песню знали едва ли не по всей стране. Это была «Лучшая запись года».

На Дейзи были потертые черные джинсы и атласная ярко-розовая майка. И, разумеется, все ее браслеты. Босые ноги, волосы – сияюще-рыжего цвета. Она танцевала по всей сцене, выплескивая в песне душу, отбивая тамбурином ритм. Казалось, она отрывается по-настоящему. А Билли Данн был в своем классическом стиле – весь в джинсе. Он стоял у микрофона, наблюдая за Дейзи и явно наслаждаясь происходящим. Казалось, они оба ощущали себя там как рыба в воде.

И вся группа отбивала каждый бит с такой невероятной четкостью, с такой первозданной свежестью, что даже не поверишь, что они уже столько раз играли эту песню.

А Уоррен Родс – вообще ярчайшая фигура для всех, кого интересует, как можно барабанами сплотить целую группу. За своей ударной установкой он – сама энергия, немыслимый заряд! Если достаточно долго не смотреть на Дейзи и Билли, то взгляд сам устремится к Уоррену, отбивающему в свой напольный том.

И затем по мере развития песни ее текст становится все пронзительнее – и Билли с Дейзи выглядят так, словно зачарованы друг другом. Они вместе подходят к одному микрофону и поют глаза в глаза. И эта чувственная, пылкая песня о том, как хотелось бы преодолеть свою страсть к кому-то… Казалось, они пели ее друг другу.

Билли: Во время того выступления столько всего произошло! Я четко, как и положено, следил и за синхронностью, и за текстом, и за тем, куда мне смотреть, и за тем, откуда снимает камера. А потом… Не знаю даже, как сказать… Внезапно Дейзи оказалась рядом со мной, и я, забыв про все на свете, мог только смотреть в ее глаза и петь песню, что мы с ней написали вместе.

Дейзи: Песня закончилась, и я словно проснулась в одно мгновение. Мы с Билли посмотрели на зрителей, потом он взял меня за руку, и мы поклонились. Впервые за столь долгое время наши тела соприкоснулись. Это было, конечно, нечто. И даже когда он отпустил мою руку, то я какое-то время продолжала ощущать кожей тепло его пальцев.

Грэм: Билли и Дейзи обладали чем-то таким, чего не было ни у кого другого. И когда они выдали это на сцене, когда они по-настоящему спелись, по-настоящему завладели вниманием друг друга… Именно это нас и сделало. Это был один из тех моментов, когда понимаешь, что их талант куда значительнее всей попутной дребедени.

Уоррен: В паузе между песнями Билли сказал мне, что у него есть одна идейка насчет «Надежды». Мысль его мне понравилась. Но я сказал, что ежели все остальные будут не против, то я тоже соглашусь.

Эдди: На прогоне песня «Это было б опасно» прошла у нас великолепно. И тут вдруг, в последнюю минуту, Билли изъявляет желание играть «Надежду тебя любить», такую медленную балладу. Причем хочет сам играть на клавишных вместо Карен, чтобы на сцене остались только он и Дейзи.

Билли: Мне хотелось удивить всех по-настоящему. Сделать что-нибудь совершенно неожиданное. Мне показалось, это могло бы… В общем, выдать что-то действительно запоминающееся.

Дейзи: Я сочла это и впрямь очень классной идеей.

Грэм: Все произошло очень быстро. Мы все должны были идти на сцену играть «Это было б опасно» – и в одну минуту вдруг оказывается, что вместо этого Билли с Дейзи собираются вдвоем исполнить совершенно другую песню.

Карен: Вообще-то я в группе клавишник. И если кому идти с этой песней и с Дейзи на сцену – то вроде бы со мной. Но я понимаю, что он изображал, когда вышел играть сам. Я поняла это. Хотя не могу сказать, что мне понравилось.

Род: Получился изумительный ход! Вдвоем на сцене! Причем выступление транслировалось в эфир.

Уоррен: Они заняли места друг против друга, Билли – за роялем, Дейзи – напротив него с микрофоном. Мы, все остальные, наблюдали за ними из-за сцены.

Дейзи: Билли заиграл, и, прежде чем начать петь, я на мгновение встретилась с ним взглядом. И… [Долгая пауза. ] Мне просто показалось это настолько очевидным… настолько мучительно, донельзя очевидным… Когда меня не отвлекал Никки, когда я не накачивалась наркотиками так, что порой мое сознание вообще отсутствовало… Теперь мне показалось настолько очевидным, что я его люблю.

Что я с самого начала была одержима этой любовью.

И никакие опасные зависимости, никакая поездка в Таиланд и замужество за каким-то принцем не могли избавить меня от этого. И то, что он женат на другой… Тоже не могло погасить мои чувства. Мне кажется, именно в тот момент я наконец смирилась с тем, насколько все печально.

А потом я запела.

Карен: Знаешь, когда кто-то поет так, будто в горле комок? Так она и пела тогда. И это… это сразило всех, кто там был. И то, как она смотрела на него. И как она ему это пела. Как там в песне? «И как ни силюсь я до тебя достать, / Все старания зря, мне тебя не снискать». То есть к черту бы все это…

Билли: Я любил свою жену. Я был абсолютно верен жене с тех пор, как исправился. Я отчаянно пытался больше не испытывать никаких чувств ни к какой другой женщине… Но… [Глубоко вздыхает. ] Все, что разжигало огонь в Дейзи, разжигало огонь и во мне. Все, что я на свете любил, то любила и она. Все, чему я противостоял, тому же противостояла и она. Мы были с ней две половинки. Мы были с ней удивительно похожи. Так, как это ощущается только с очень и очень немногими людьми. Когда даже не чувствуешь потребности высказывать какие-то свои мысли, потому что знаешь, что у другого человека они и так уже в голове. Да и как я мог быть рядом с Дейзи Джонс – и не покориться ее чарам? Как мог устоять и не влюбиться в нее?

Я не смог.

Просто не смог.

Однако Камилла оставалась для меня куда важнее. Вот в чем самая что ни на есть глубокая истина. Моя семья значила для меня намного больше. И Камилла значила для меня больше. Может, на какое-то короткое мгновение она перестала быть человеком, к которому меня влекло сильнее. Или же…

Возможно, в тот момент Камилла и не была тем человеком, в которого я был сильнее всего влюблен. Не знаю. Трудно сказать… Возможно, и не была. Но она всегда оставалась тем человеком, которого я сильнее всего любил. И тем, кого бы я непременно для себя выбрал.

Мой выбор – это Камилла. Всегда.

Страсть, знаешь… это огонь. И огонь – это здорово, чел! Но мы-то все сделаны из воды. Именно вода дает нам жизнь. Именно вода необходима нам для выживания. Моя семья была для меня этой водой. И я выбрал воду. И всегда выбираю воду. И я искренне желал Дейзи найти такую воду для себя. Потому что я для нее такой спасительной водой стать не мог.

Грэм: Глядя, как Билли играет на рояле и смотрит на Дейзи, я, помнится, подумал: «Надеюсь, Камилла этого не видит».

Билли: Попробуй исполнить подобную песню в дуэте с такой женщиной, как Дейзи, зная, что это увидит твоя жена. Попробуй – а потом будешь говорить, легко ли при этом, черт возьми, не потерять рассудок!

Род: Это выступление стало невероятно волнующим! Когда они вдвоем пели, обращаясь друг к другу. Казалось, они обнажают душу прямо перед камерами национального телевидения. Подобное случается не так часто. И если вам довелось в тот субботний вечер видеть их по телевизору, вы бы сразу почувствовали, что стали свидетелем чего-то величайшего и бесподобного.

Карен: Когда песня закончилась, аудитория взорвалась аплодисментами, и Билли с Дейзи склонились в прощальном поклоне. Мы, то есть остальная группа, тоже вышли к ним. И знаешь, у меня тогда возникла такая уверенность, что мы – мощная группа и будем становиться лишь еще мощнее. Я тогда впервые подумала: «Как насчет того, чтобы стать самой крутой рок-группой в мире?»

Уоррен: После эфира мы отправились как следует отметить это дело – со всей тамошней командой и вообще со всеми. Устраивала мероприятие Лайза Кроун. И я подумал: «Просто держись с ней невозмутимо и бесстрастно, и, глядишь, она на это клюнет». И так я и поступил. И она действительно клюнула.

Грэм: Где-то ближе к утру я окинул взглядом нашу компанию, и Уоррен уже сидел в обнимку с Лайзой Кроун. И я подумал: «Черт, а ведь мы и вправду чертовски знамениты!» То есть иначе бы вряд ли у Уоррена был бы какой-то шанс подцепить Лайзу Кроун.

Эдди: Мы с Питом гудели вместе с командой «Субботнего вечера» до такого состояния, что я уже не чувствовал носа, а Пита вырвало в тубу.

Уоррен: К тому моменту, как мы с Лайзой ушли оттуда, Дейзи нигде не было видно.

Грэм: В какой-то момент Дейзи будто испарилась.

Билли: Я из вежливости отправился вместе со всеми в бар, но совсем ненадолго. Пирушки «Субботнего вечера» – не те мероприятия, куда хочется пойти в «завязке».

Когда я вернулся в отель, мне позвонила Камилла, и мы с ней немного поболтали о том о сем, хотя многое между нами осталось невысказанным. Разумеется, она смотрела по телевизору шоу, и, скорее всего, ее мучил вопрос, как отнестись к тому, что она увидела в передаче. Мы долго ходили вокруг да около этой темы, пока Камилла не сказала, что хочет спать. Я ответил «ладно». А потом добавил:

– Я люблю тебя. Ты – моя Аврора.

Она ответила, что тоже меня любит, и повесила трубку.

Камилла: Кого бы ты ни выбрал в спутники жизни, тебе все равно причинят боль. Это кроется в самой природе любви к другому человеку. Неважно, кого ты любишь, – этот человек все равно ударит тебя прямо в сердце. Билли Данн ранил меня множество раз, и я знаю, что и сама делала ему больно. Однако, когда я наблюдала за ними в «Субботнем вечере», мое сердце готово было разорваться.

Но тем не менее я по-прежнему выбирала для себя веру и надежду. Я не сомневалась, что он этого заслуживает.

Дейзи: На вечеринке «Субботнего вечера» я сидела в баре, в кабинке рядом с Родом. И компания девчонок отправилась в туалет сделать по «дорожке». И я почувствовала, насколько устала. Я так немыслимо устала от собственной жизни. От «ускорителей», от кокаина, от этого бесконечного, замкнутого круга. У меня возникло ощущение, будто я в сотый раз смотрю один и тот же фильм. Когда уже знаешь, в какой момент в кадре появится плохой парень, и уже понимаешь, что сделает главный герой. Все это уже настолько наскучило, что от таких мыслей тянуло умереть. В кои веки мне захотелось настоящей жизни. Хоть чего-то настоящего. А потому я поднялась, вышла из бара, взяла такси, поехала в отель и решительно пошла к номеру Билли.

Билли: Раздался стук в дверь. Я только-только начал засыпать и поначалу решил не обращать внимания. Подумал, что там Грэм, и все дела могут подождать до утра.

Дейзи: Но я продолжала стучать. Я точно знала, что он в номере.

Билли: Наконец я в трусах и в майке вылез из постели. Подошел к двери и спросил:

– Чего тебе?

А потом наконец выглянул и обнаружил Дейзи.

Дейзи: Мне просто необходимо было сказать ему то, что я должна была сказать. В тот день или никогда – вообще уже больше никогда. Я просто не могла так дальше жить.

Билли: Я был искренне шокирован. Просто не верил своим глазам.

Дейзи: – Я хочу покончить с наркотиками, – с ходу выдала я.

Билли мгновенно впустил меня в номер. Усадил меня в кресло и спросил:

– Ты уверена?

– Да.

– Тогда давай прямо сейчас отвезем тебя на реабилитацию.

Он поднял трубку и начал набирать номер. Но я вскочила с кресла, нажала рычаг телефона и попросила:

– Просто… Просто побудь сейчас со мной. И помоги мне… понять, что я готова сделать.

Билли: Я не знал, как могу помочь кому-то еще. Но мне очень этого хотелось. Мне хотелось помочь кому-то так же, как когда-то Тедди помог мне. Я был в высшей степени признателен Тедди, безмерно ему благодарен за то, что в свое время он отвез меня в наркоцентр. И мне хотелось сделать то же самое для кого-то другого. Хотелось сделать это для нее. Чтобы она была жива и здорова. Я от души желал ей этого… Я… Ну да, я очень сильно для нее этого желал.

Дейзи: Мы с Билли поговорили о наркоцентре, о том, что это будет для меня означать. Он мне рассказал немного о том, как все это будет выглядеть… И я испугалась. Я сразу стала спрашивать себя: а вправду ли мне это нужно? И действительно ли я готова на такой шаг? Но я все же продолжала верить в свои силы и в то, что сумею.

И в какой-то момент Билли спросил, трезвая ли я сейчас. Бывала ли я вообще в ту пору трезвой!

Я выпила пару порций бренди на вечеринке, до этого днем принимала таблетки. В те годы я ровным счетом не понимала, что значит быть трезвым. Может, это когда все уже выветрилось? Помнила ли я вообще состояние абсолютно без стимуляторов?

Билли открыл мини-бар, чтобы достать содовой, – а там стояли крохотные бутылочки с текилой и водкой. И я буквально приклеилась взглядом к ним. Билли тоже посмотрел на эту батарею, а потом сгреб ее всю, подошел к окну и вышвырнул наружу. Послышалось, как некоторые из них разбились о крышу нижнего этажа.

– Что ты делаешь? – недоуменно спросила я.

И Билли ответил просто:

– Это тоже рок.

Билли: Вскоре мы заговорили об альбоме.

Дейзи: И я спросила его о том, что в последние пару месяцев порядком отравляло мои мысли:

– Не боишься, что у нас больше никогда не получится написать такой же классный альбом?

Билли: – Черт, я каждый день об этом думаю! – ответил я.

Дейзи: Мне всю жизнь хотелось, чтобы люди признали мой талант песенника, и «Аврора» в полной мере принесла мне это признание. И я сразу же ощутила себя обманщицей, самозванкой.

Билли: Чем выше поднимался в рейтингах альбом, тем больше я нервничал, подумывая о том, как делать следующий. Пока ехали в автобусе, я записывал какие-то новые песни в свою тетрадь. Но кончалось тем, что я все перечеркивал и выбрасывал, потому что… потому что больше уже не был уверен, что они получатся хорошими. Я не был уверен, что не выставляю себя каким-то мошенником.

Дейзи: Он был единственным человеком, способным понять, как сильно эта мысль давила на меня.

Билли: Когда настало утро, я снова заговорил о реабилитации.

Дейзи: У меня в голове все крутилась мысль: «Устрой себе всего лишь маленький перерыв. Тебе нет надобности соскакивать с этого навсегда». Таков был мой план. Отправиться в центр реабилитации, не собираясь «завязать» навеки. Мне это представлялось вполне логичным. И знаешь, что я тебе скажу: если бы мой друг лгал мне так же, как я лгала себе, я бы ему сказала: «Паршивый ты друг».

Билли: Я потянулся к аппарату, рассчитывая в службе информации выяснить номер телефона наркоцентра, где лечился. Но когда я поднял трубку с ресивера, гудка не услышал. Вместо этого на другом конце линии кто-то произнес:

– Алло?

– Алло, – отозвался я.

Звонил консьерж.

– Вам звонит Арти Снайдер, – сообщил он.

Я попросил его соединить, подумав: «С чего вдруг наш звукорежиссер звонит мне ни свет ни заря?»

– Арти, какого рожна… – начал я.

Дейзи: У Тедди сердечный приступ.

Уоррен: Множество людей живут после инфаркта и дальше. А потому, когда я узнал про Тедди, то подумал… До меня не сразу даже дошло, что он умер.

Билли: Он ушел.

Грэм: Тедди Прайс, казалось, был не из тех людей, что могли бы умереть от инфаркта. Ну то есть да, конечно, он обжирался как слон и много пил, и вообще не следил особо за своим здоровьем, но все же… Он представлялся таким… семижильным, что ли. Казалось, если к нему заявится инфаркт, то он велит ему убираться к чертям собачьим – и тот послушно уйдет.

Билли: Из меня точно вышибли дух. И первая мысль, когда я повесил трубку… Самая первая мысль, что возникла тогда в голове: «На кой ляд я выкинул выпивку?»

* * *

Род: Я повез всех домой в Лос-Анджелес на похороны.

Уоррен: Все мы были подавлены потерей Тедди. Но знаешь, чел, надо было видеть Ясмин, его подругу, заходившуюся рыданиями над могилой… Глядя на нее, я все думал, как мало что в жизни по-настоящему имеет значение. Но вот то, что чувствовала Ясмин в отношении Тедди… это действительно было важно.

Грэм: Тедди очень многое значил для очень многих людей. Никогда не забуду, как на поминках Билли все держал Ясмин за руку, чтобы помочь ей пережить горе. Потому что я-то знал, что самому ему приходится очень тяжело.

Каждому человеку нужен тот, на которого он мог бы равняться. Хорошо это или плохо, но у меня был Билли. А у Билли был Тедди. И вот Тедди не стало.

Билли: Для меня все как-то сразу вылетело из-под контроля. Я чувствовал, что почти не способен логически соображать. У меня даже в голове не укладывалось, что Тедди больше нет. Что Тедди… мертв. Мне кажется, я на какое-то время и сам омертвел внутри. Знаю, звучит немного утрированно, но именно это я чувствовал тогда. Мне казалось, что мое сердце обратилось в камень. Или… знаешь, как люди подвергают себя криогенной заморозке? Типа, дают превратить себя в лед в надежде, что в один прекрасный день они смогут вернуться обратно к жизни. То же случилось тогда и с моей душой. Она обратилась в лед.

Я не в состоянии был справиться с реальностью. Хоть и был трезвый, хоть и обходился без выпивки или… Я просто ушел в никуда. Выписался из жизни. У меня не было другого способа справиться с этим, кроме как умереть душой. Потому что если бы я оставался живым, если бы я попытался прожить тот промежуток времени, это могло бы уже по-настоящему меня убить.

Дейзи: Когда Тедди умер, это все и решило. Я рассудила, что больше нет смысла тянуться к трезвости. При этом я даже мыслила логически: если бы высший разум захотел, чтобы я покончила с наркотиками, он тогда не убил бы Тедди. Оправдать ведь при желании можно что угодно! Если ты достаточно самовлюблен, чтобы вообразить, будто Вселенная замышляет что-то за или против тебя (а мы все такие на самом деле, в глубине души), то ты легко убедишь себя в каких угодно знаках свыше.

Уоррен: Я три недели провел у себя на яхте. Курил сигары, напивался вдрабадан, вообще жил никак, даже почти не менял одежду.

После памятного выступления в «Субботнем вечере» мы с Лайзой общались совсем мало. И вот она согласилась со мною повидаться.

– Ты живешь на лодке? – изумилась она.

– Ну да.

– Ты же взрослый человек, купи себе нормальный дом.

«И ведь она права», – мысленно согласился я.

Эдди: Я подумал, что для всех нас самое лучшее – это продолжить гастроли. Лет десять-одиннадцать назад мой двоюродный брат погиб в автокатастрофе. Помню, как отец сказал тогда:

– Несмотря на боль, нужно работать.

С тех пор я всегда держался этого принципа. Я думал, случившееся заставит Пита не покидать группу, однако это, как ничто другое, еще больше настроило его уйти.

Билли: Как-то раз Камилла попросила меня привести в порядок унитаз, и я пошел в туалет и принялся за работу. И все чистил унитаз и чистил. А потом ко мне подошла Камилла и спросила:

– И что ты тут делаешь?

– Чищу унитаз, – ответил я.

– Ты его трешь уже сорок пять минут.

– Ох-х… – только и выдохнул я.

Камилла: Тогда я ему сказала:

– Тебе пора вернуться к гастролям, Билли. Нам очень хорошо с тобой, но тебе надо продолжить турне. Сидение дома тебя просто убивает.

Род: В какой-то момент хочешь не хочешь, а надо снова садиться в автобус.

Грэм: Порой кажется, что случившаяся трагедия – это конец света, однако ты отдаешь себе отчет, что мир на этом не кончается. И никогда не кончится. Ничто и никогда его не остановит.

И я старался переключиться на то, что наша с Карен жизнь еще только начинается.

Карен: Я была очень признательна Роду за то, что он заставил нас продолжить турне. Что не дал нам всем перевернуться кверху дном и утонуть.

Билли: Я поступил так, как посоветовала Камилла. Продолжил гастроли. Первый концерт наш ожидался в Индианаполисе. Я вылетел туда вместе с группой. Камилла же с девочками должны были присоединиться ко мне в следующем городе.

Индианаполис… это была жесть! Я приехал в отель, зарегистрировался. Встретил Грэма, Карен. Затем на саундчеке увидел Дейзи. Она была в шелковом комбинезоне. Вконец измотанная. Надо было ее видеть! Глаза заплывшие, исхудалые руки. На нее было просто больно смотреть.

Ведь я ее подвел. Она же попросила меня о помощи, а я, узнав про Тедди, просто забил на нее.

Дейзи: В тот первый вечер – кажется, в Огайо – мне было так стыдно, что Билли меня увидит такой. Ведь я же сама пришла к нему и сказала, что хочу «соскочить». И так ничего и не сделала. И даже упала еще ниже прежнего.

Карен: Я сообщила Грэму, что хочу сделать аборт. А он сказал, что я сошла с ума. Я возразила, что это вовсе не так, что я все обдумала. И он попросил меня этого не делать.

– А ты сам готов уйти из группы, чтобы растить этого ребенка? – спросила я.

Он не ответил.

Вот то-то и оно.

Грэм: Я решил, что мы еще вернемся к этому вопросу.

Карен: Он знал. Прекрасно знал, что я намерена сделать. Ему просто удобнее делать вид, будто он этого не знал. Очень выгодная позиция.

Билли: Камилла с девочками присоединились к нам в Дэйтоне. Я приехал за ними в аэропорт и, пока их ждал, увидел, как какой-то мужик заказывает себе в баре текилу. Даже слышал, как кубики льда брякают о стекло. И представлял, как они медленно тают в текиле. Между тем объявили, что самолет задержался на посадочной полосе, а я все сидел, глядя на выход для прибывающих.

Без конца повторяя про себя, что мне не стоит идти заказывать выпивку, я все же вошел в бар и сел на высокий табурет. Парень за стойкой спросил:

– Что желаете?

Я тяжело уставился на него. Он повторил вопрос. И тут я услышал:

– Папа!

Обернулся и увидел свою семью.

– Ты чего тут? – настороженно спросила Камилла.

Я поднялся, улыбнулся ей… и в тот же момент почувствовал, что снова полностью владею собой.

– Ничего. Все хорошо, – ответил я.

Камилла быстро окинула меня взглядом.

– Даю слово, – добавил я и, крепко обняв разом всех своих девчонок, действительно почувствовал себя хорошо. Понял, что все в порядке.

Камилла: Если честно, то тогда я усомнилась в своей вере. Когда увидела его сидящим в баре. Уже со взвившимся флагом.

Я начала спрашивать себя: а не способен ли Билли сделать что-нибудь такое, чего я не смогу ему простить?

Карен: С того дня Камилла оставалась с нами. До самого окончания гастролей. Она все летала туда-сюда, иногда привозя с собою всех дочек сразу. А вот Джулия почти всегда ездила с группой. Хочу заметить, Джулии к тому моменту уже исполнилось пять.

Дейзи: Каждый вечер становился для меня пыткой. Одно дело было – петь вместе с Билли, когда у меня был кто-то другой, когда я сама не понимала, что к нему чувствую, когда имела разные лживые поводы для прикрытия. Отрицание – это ведь как старое драное одеяло. Мне нравилось под него забираться и засыпать, свернувшись калачиком. Однако, бросив Никки, спев с Билли ту песню в живом телеэфире, сообщив ему, что решила покончить с наркотиками и выпивкой… я сама сорвала с себя это одеяло. И больше уже не могла снова спрятаться под ним. И это меня буквально убивало – моя уязвимость, обостренная чувствительность. Мне невыносимо было подниматься с ним на одну сцену. Невыносимо было петь вместе с ним.

Когда мы исполняли «Юные звезды», я про себя молилась, чтобы Билли посмотрел на меня и признал то, что мы говорим друг другу на сцене. А когда пели «Прошу тебя», я уповала на то, чтобы он обратит на меня внимание. Особенно тяжело было исполнять с искренней яростью «Раскайся», поскольку никакой ярости я уже не испытывала. Больше ее во мне не было. Ощущалась только грусть. Мне было просто чертовски грустно и тоскливо.

А еще всем хотелось увидеть воочию наше исполнение «Надежды тебя любить» – и именно в таком варианте, как получилось в «Субботнем вечере». И мы оба раз за разом все пытались это изобразить. И каждый вечер меня это чуть не резало пополам! Стоять с ним рядом, ощущая запах его лосьона после бритья. И видеть его крупные кисти рук с разросшимися костяшками, играющие передо мной на рояле, и петь с надрывом, из самой глубины души о том, как я хочу, чтобы он любил меня в ответ на мои чувства.

Всё то время, что я была вне сцены, я пыталась залечивать свои раны – и каждый вечер как будто вскрывала их вновь.

Симона: Дейзи мне постоянно звонила – в любое время суток. Я предлагала: «Давай приеду, заберу тебя». А она все время отказывалась. Я даже хотела отвезти ее в нарколечебницу силой. Но из этого же ничего не выйдет. Нельзя распоряжаться другим человеком, как бы сильно ты его ни любил. Никакой любовью не заставишь человека выздороветь, и никакой ненавистью не заставишь. И как бы ты ни был прав в отношении чего-либо, твоя правота никак не заставит человека измениться.

Я все репетировала свои обращенные к ней речи, продумывала собственные меры воздействия, даже прикидывала вариант, чтобы прилететь туда, где она выступает, и увезти ее подальше от сцены – как будто, подобрав нужные слова, я могла бы убедить ее начать трезвую жизнь! Ты сводишь себя с ума, пытаясь придать своим словам некий магический порядок, способный пробудить в человеке благоразумие. И когда ничего не выходит, думаешь: я приложила недостаточно усилий, я недостаточно четко объяснила ситуацию.

Однако в какой-то момент тебе все же приходится признать, что ты никем не в силах управлять, и ты вынужден отступить и быть готовым просто поймать человека, когда он будет падать, – и это все, на что ты способен. Это все равно что броситься в море… Или нет, не так. Скорее это похоже на то, как бросить того, кого ты любишь, в море, а затем молиться, чтобы он выплыл оттуда самостоятельно, – прекрасно при этом зная, что он вполне может утонуть и ты увидишь это своими глазами.

Дейзи: Я всей душой старалась запечатлеть все, что тогда происходило. Мне так хотелось выразить собственные чувства, быть услышанной, принести своим словом утешение другим людям. Но я жила в собственноручно сотворенном аду, в клетке, что построила для себя и где сама же себя и заперла. Я уже возненавидела себя за то, что вложила в песни всю душу и боль, поскольку это означало, что я уже никогда не смогу уйти от этого, оставить это позади. И мне приходилось петь Билли об этом – раз за разом, вечер за вечером, – и я уже больше не в силах была скрывать что я чувствую и каково мне вообще находиться рядом с ним.

Конечно, мы работали ради грандиозного шоу. Но это все же была моя собственная жизнь.

Билли: Каждую ночь, когда концерт давно был закончен и девочки лежали по постелям, мы с Камиллой устраивались на балконе отеля, в котором жили тогда, и просто разговаривали. Она рассказывала, чем за день порадовали и огорчили ее дети. Все время говорила о том, как ей необходимо, чтобы я и дальше оставался трезвым. А я говорил, что стараюсь изо всех сил. Признавался, как сильно страшит меня будущее. Что в Runner уже начали справляться о следующем альбоме. И весь груз при этом ложился, естественно, на меня.

В какой-то момент она, выслушав меня, сказала:

– Ты что, и вправду думаешь, что без Тедди не сможешь написать альбом?

– Без Тедди, – ответил я, – я не написал еще ни одного альбома, вот и всё.

Уоррен: Мы ехали в Чикаго, и мне показалось, что Эдди чем-то расстроен.

– Выговорись, если тебе нужно, – предложил я ему.

Бесит, когда люди своим видом вынуждают тебя расспрашивать, что у них случилось.

– Я никому еще об этом не говорил, но… – начал он.

Короче, Пит решил уйти из группы.

Эдди: Пит не желал слушать никаких здравых доводов. Уоррен сказал, что мне следует поговорить об этом с Билли – пусть, мол, Билли его как-то вразумит. Можно подумать, Пит стал бы слушать Билли, ежели не прислушался даже ко мне, к своему брату!

Уоррен: Наш разговор случайно подслушал Грэм.

Эдди: И вот Грэм тоже случайно оказывается в курсе дела. А он в последнее время вообще всем действует на нервы, поскольку бог знает из-за чего не на шутку взвинчен. Итак, Грэм говорит, что это надо обсудить с Билли. И я теперь уже ему втолковываю, что Пит не станет говорить с Билли, если уж даже меня слушать не захотел! Ну, ты же понимаешь! Но Грэм никак не внимает моим словам, и, когда мы останавливаемся где-то в окрестностях Чикаго перекусить в придорожной забегаловке, возле меня тут же нарисовался Билли:

– Что у вас тут такое? О чем нам надо переговорить?

Я же, занятый своими проблемами, ищу глазами сортир.

– Ничего, чел, – отвечаю. – Не парься.

И тут Билли заявляет:

– Это моя группа. И я имею право знать, что происходит в моей группе.

И его слова меня реально выводят из себя.

– Это наша общая группа, – отвечаю ему.

– Ты знаешь, что я имел в виду, – говорит Билли.

– Ну да, все мы знаем, что ты имеешь в виду, – огрызаюсь я.

Карен: Мы уже подъезжали к Чикаго и остановились переночевать в тамошней гостинице. Камилла заранее позвонила, записалась в местную клинику. Зашла со мною туда, присела в коридоре рядом. У меня все дрожала коленка, аж подпрыгивала, и Камилла положила мне на ногу ладонь, чтобы унять дрожь.

– Я, по-твоему, делаю ошибку? – спросила я.

– А сама как думаешь?

– Не знаю.

– А мне кажется, знаешь.

Я подумала над ее словами и сказала:

– Я знаю, что это не будет ошибкой.

– Ну, вот видишь! – ответила она.

– Наверное, я притворяюсь, будто колеблюсь в решении, чтобы все обо мне думали лучше.

– Мне нет надобности думать о тебе лучше, – возразила Камилла. – Так что можешь для меня не притворяться.

И я сразу перестала колебаться.

Когда меня вызвали, Камилла крепко сжала мою руку и так и не отпустила. Я не просила ее идти со мною в кабинет и даже не думала, что она туда пойдет, но она все равно пошла вместе со мной – бок о бок, не отступая ни на шаг. И я, помнится, все думала: «Господи, она будет при этом присутствовать». Я улеглась на стол. Врач мне объяснил, что именно сейчас произойдет. А потом вышел на минутку. Осталась только медсестра в уголке кабинета.

Я посмотрела на Камиллу, и мне показалось, она вот-вот заплачет.

– Тебя это огорчает? – спросила я.

– Отчасти я жалею, что ты не хочешь детей, потому что мои дочки делают меня счастливой. Но… Мне кажется, для того, чтобы ты была такой же счастливой, как я, тебе нужно совершенно иное. И я хочу, чтобы это «иное», чем бы оно ни было, у тебя обязательно состоялось.

И вот тогда я расплакалась. Потому что хоть кто-то меня понял до конца.

Потом Камилла отвезла меня в гостиницу, сказала всем, что мне немного нездоровится. И вот, оставшись одна, я улеглась в постель. И… Это был очень скверный день. Просто ужасный день. Осознание того, что поступил правильно, вовсе не означает, что ты будешь из-за этого счастлив. Но потом я позвонила в обслуживание номеров и дальше спокойно отлеживалась у себя в комнате, зная, что осталась бездетной, и что Камилла сейчас где-то гуляет со своими детьми. И это… показалось мне верным раскладом. Так сказать, немного порядка посреди царящего кругом хаоса.

Камилла: Не мне судить о том, что в тот день произошло. Я только могу сказать, что с друзьями надо быть рядом в их самые тяжкие дни. И на самых трудных участках пути крепко держать их за руку. Жизнь вообще строится на том, кто держит тебя за руку, и, наверное, на том, чью руку ты берешься держать сам.

Грэм: Я не знал, что в тот день произошло.

Карен: Когда мы уже покидали гостиницу, собираясь ехать в Чикаго, я увидела, что Грэм заходит в лифт один, и сперва хотела даже спуститься лестницей. Но все же передумала и тоже зашла в лифт. И мы оказались с ним наедине. Когда лифт тронулся вниз, Грэм спросил:

– Ты как, в порядке? Камилла говорила, тебе нездоровилось.

И я ему призналась:

– Я больше не беременна.

Он развернулся ко мне с таким выражением лица! Мол, никогда бы не подумал, что ты так со мной поступишь! Двери лифта открылись, но мы оба продолжали стоять, не говоря ни слова. Двери закрылись. Мы отправили лифт на самый верх. Потом – в самый низ. Не успели мы снова добраться до вестибюля, как Грэм нажал кнопку второго этажа. И вышел.

Грэм: Я все ходил и ходил по коридору гостиницы, взад-вперед, взад-вперед, снова и снова. В конце коридора было окно, и в какой-то момент я уткнулся в него головой. Прижался лбом к стеклу. И стал смотреть на людей внизу, в какой-то паре этажей от меня. Я наблюдал, как они ходят кто куда, и чувствовал неописуемую зависть буквально к каждому. Оттого, что в тот момент у них все шло совсем не так, как у меня. И я готов был махнуться местами с любым мужиком, которого видел внизу.

Когда я оторвал лоб от окна, то на стекле, там, где я к нему прикасался, осталось большущее сальное пятно. Я попытался его вытереть, но от этого стекло помутнело еще сильнее. Помню, как я глядел сквозь это пятно, пытаясь оттереть его и сделать прозрачней, но все без толку. И я все тер его и тер, тер… Пока меня каким-то чудом не нашел Род.

– Грэм, ты что тут делаешь? – спросил он. – Нам уже нынче к вечеру надо быть в Чикаго. Без тебя автобус не уедет, чел.

И вот я кое-как, нога за ногу, все же двинулся следом за ним к автобусу.

«Стадион Чикаго»

12 июля 1979 года

Род: Все начиналось обычно, как и любой другой концерт. Мы должны были показать всем высший класс. Вот зажглась подсветка, группа вышла на сцену, Грэм сыграл вступление к «Это было б опасно», и публика восторженно взвыла.

Билли: Камилла стояла сбоку от сцены. Джулии она разрешила в тот вечер не ложиться спать и взяла ее с собой, а близняшки остались в отеле с няней. Хорошо помню, как я глядел со сцены в сторону, за кулисы, и видел там Камиллу, державшую Джулию у бедра. Волосы у Камиллы на ту пору отросли уже практически до талии. Обычно каштановые, они тогда успели немного выгореть под солнцем и стали прямо золотистыми. И у обеих у них – у Камиллы и у Джулии – виднелись специальные беруши. Этакие ярко-оранжевые штуковины, смешно торчащие из ушей. Я улыбнулся, глядя на них обеих, и Камилла улыбнулась мне в ответ. Потрясающе красивой улыбкой. Зубы у нее все были ровные. Разве не удивительно? У всех резцы чуть сверху выпирают, а у нее была абсолютно ровная линия. И от этого ее улыбка казалась просто совершенной и всегда действовала на меня умиротворяюще.

Так вот, в тот вечер в Чикаго, когда она мне улыбнулась из-за сцены… на какой-то краткий миг я, помнится, подумал: «Все непременно будет хорошо!»

Дейзи: Для меня было просто убийственно смотреть, как он глядит на нее. Трудно представить что-либо другое, отчего ты становишься настолько самозацикленной, как пристрастие к наркотикам и разбитое сердце. Да, у меня душа эгоиста. Мне плевать на всех и вся, кроме собственного страдания. Кроме моей потребности и моего влечения. Кроме моей щемящей боли. Я могла бы причинить боль кому угодно, если бы это хоть немного убавило мою. Вот насколько мне плохо тогда приходилось.

Билли: Мы все отыграли, как обычно. Так, как всегда это делали. Исполнили «Юные звезды» и «В погоне за ночью», и «Отлючись же!». Но возникло ощущение, как будто что-то идет не так. Как будто… у машины вот-вот сорвутся колеса.

Уоррен: Грэм и Карен непонятно почему очень злились друг на друга. Пит вообще словно отсутствовал. Эдди все досадовал на Билли – впрочем, это как раз не в новинку.

Дейзи: Кто-то в передних рядах поднял табличку с надписью «Медовый рай».

Билли: На протяжении всех гастролей публика часто требовала исполнить «Медовый рай», что я обычно игнорировал. Мне не хотелось петь эту песню. Однако я знал, что Дейзи ее любила и очень гордилась ею. И вот… даже не знаю, что на меня нашло, но я произнес в микрофон:

– Ну что, народ, хотите услышать «Медовый рай»?

Грэм: Для меня весь тот концерт прошел как в полусне. Я вроде и присутствовал там, но в то же время меня там словно не было.

Карен: Мне только хотелось поскорее отыграть и вернуться в отель. Хотелось только тишины и покоя. У меня не было ни малейшего желания стоять на этой сцене, ловить на себе взгляды Грэма и чувствовать, как он меня осуждает.

Уоррен: Когда Билли объявил «Медовый рай», зал грянул раскатами грома.

Эдди: То есть играть мы будем только то, что вдруг захочет Билли? Нормально, да? И нас даже предупреждать не надо, что придется исполнять песню, которую уж год как не играли?

Дейзи: Что скажешь наперекор ревущей толпе? Неужто скажешь «нет»? Конечно же, не скажешь.

Билли: Дейзи отозвалась:

– Ладно, давай споем.

Я подошел к ее микрофону – и в тот же миг пожалел, что это сделал. Она явно не хотела, чтобы я к ней приближался. Однако я уже не мог отойти. Я должен был делать вид, будто все идет как надо.

Дейзи: От него пахло сосной и мускусом. Волосы отросли на полдюйма длиннее обычного, и пряди немного свешивались за ушами. Глаза были ясными и зелеными, как всегда.

Говорят, тяжело жить далеко от человека, которого любишь, – но мне как раз тяжело было находиться рядом с ним.

Билли: Мне трудно точно сказать, что именно я понял и когда. Все это… как-то перемешалось у меня в голове. Наверное, это вообще не поддается анализу. Что произошло, когда и почему я сделал то, что сделал… Все это лишь запоздалые суждения. Но я отчетливо помню белое платье Дейзи. И волосы, собранные в высокий хвост. У нее в ушах сверкали огромные кольца. И руки, как всегда, в браслетах. И прямо перед тем, как мы начали петь, я взглянул на нее, и мне кажется – и я действительно так считаю, – кажется, я подумал тогда, что это самая прекрасная женщина, какую я только видел в своей жизни. Так иногда многое в жизни воспринимаешь острее… Я хочу сказать… что начинаешь намного полнее и острее оценивать людей, когда они скоро исчезнут из твоей жизни. И мне кажется, я тогда уловил, что скоро она для меня исчезнет. Я почувствовал, что она уйдет. Даже не знаю, как я это понял. Или мне только показалось, будто я это понял? Скорее я и сам не знал. Просто мне это почудилось.

Так что, пожалуй, правильнее будет сказать так: когда мы начали петь «Медовый рай», я сам не до конца уразумел, что теряю ее. И не до конца понимал, что люблю ее. И не до конца, наверно, оценил ее – такой, какой она предстала передо мной в тот момент.

Дейзи: Я начала петь и посмотрела на него. А он на меня. И знаешь что? На три минуты, мне кажется, я напрочь забыла, что мы выступаем перед двадцатитысячной аудиторией. Забыла, что рядом стоят его домашние. Забыла, что мы – солисты рок-группы. Эти три минуты я по-настоящему существовала. И пела для мужчины, которого любила.

Билли: Верно выбранная песня, да в подходящий момент, да с подходящим человеком…

Дейзи: И уже почти дойдя до концовки, я посмотрела вбок, за кулисы, и увидела там Камиллу.

Билли: И я просто… [Долгая пауза. ] Господи, в тот миг я ощутил себя настолько измученным жизнью!

Дейзи: И я постигла в тот миг, что он не мой.

Что он принадлежит ей.

И тогда я… Я заставила себя это сделать. Я спела концовку песни так, как ее написал Билли. Без всяких там вопросов:

Нас ждет та жизнь, что мы рисуем в грезах,

С мечтами об огнях, плывущих над заливом.

И ты удержишь, удержишь, удержишь меня

До того счастливого дня.

То был, пожалуй, самый нелегкий момент в моей жизни.

Билли: Когда я услышал, как она поет строки, что я изначально написал, – о прекрасном будущем, что ждет меня с Камиллой…

Понимаешь, все это время у меня сердце разрывалось от сомнений. Я ведь так сильно беспокоился, что смогу и дальше идти по правильной стезе, что для себя выбрал. И я… [Глубоко вздыхает. ] Эти стихи… Этот вроде бы малозаметный жест с ее стороны… Дейзи ни на мгновение не дала мне почувствовать, будто я способен все испортить. Она спела песню так, будто знала абсолютно точно, что у меня все получится. Дейзи вселила в меня уверенность. Именно она. Пока Дейзи не подарила мне такую уверенность в себе, я даже не представлял, насколько мне это необходимо. Вроде бы мне должно было сделаться от этого лучше, но я чувствовал только очень сильную боль.

Потому что, если я и впрямь был человеком, каким стремился стать, – если действительно мог обеспечить Камилле жизнь, какую ей обещал, – то, конечно… это не могло обойтись без какой-то потери.

Дейзи: Мне довелось влюбиться не в того парня: он оказался исключительно правильным. И я снова и снова принимала какие-то решения, от которых становилось только хуже, но никак не лучше. Пока я в итоге не подтолкнула себя к самому краю пропасти.

Билли: Когда мы сошли со сцены, я повернулся к Дейзи, но у меня не нашлось никаких слов. Она улыбнулась мне – вот только улыбка ее совсем не походила на улыбку. А потом она ушла. И у меня упало сердце.

До меня вдруг с предельной ясностью дошло, что я все это время крепко держался за возможность. Возможность присутствия в моей жизни Дейзи.

И внезапно мне с очень тяжелым чувством пришлось эту возможность отпустить. И сказать ей: «Никогда».

Дейзи: Я видела, как Билли Данн сходит со сцены, и не решилась сказать ему хотя бы слово. Я вообще не могла находиться рядом с ним. А потому я помахала ладонью на прощанье и ушла.

Карен: Сойдя со сцены, я случайно наткнулась на Грэма и буркнула ему: мол, извини, – а он сказал мне:

– Ты миллион раз об этом пожалеешь.

Грэм: Я ужасно разозлился.

Карен: Похоже, он считал, что, кроме его переживаний, ничья другая боль ничего не значит.

Грэм: Я начал на нее кричать. Признаюсь, даже обзывал ее по-всякому.

Карен: Ему не пришлось пережить то, через что прошла я. И притом я понимала, что ему больно, что он страдает. Но какое право он имел?! Как смел на меня так орать?!

Уоррен: Я вышел за кулисы, – а там Карен с Грэмом вовсю ругаются.

Эдди: Я успел схватить Карен за руку, когда она чуть не наградила Грэма оплеухой.

Род: Я оттащил Карен в какую-то комнатку за кулисами. Кто-то сцапал покрепче Грэма. В общем, развели их подальше друг от друга.

Грэм: Я пытался найти Билли. Хотел поговорить с ним, мне требовалось выговориться. Наконец я нашел его в вестибюле отеля, куда мы вернулись после концерта, и сказал:

– Чел, мне нужна твоя помощь.

А он меня сразу отбрил. Сказал, что у него нет времени.

Билли: Камилла с Джулией пошли наверх по лестнице, а я побрел обратно. Я стоял в вестибюле отеля, не зная, что собираюсь делать. У меня столько всего крутилось в голове. А потом, даже не отдавая себе в том отчета… [вздыхает] …я направился к тамошнему бару. Я шел словно нехотя, едва передвигая ноги, чтобы заказать себе текилы. У меня возникло дело. У меня появилась цель. Я шел в бар купить что-нибудь выпить. И тут меня нашел Грэм.

Грэм: Он меня просто отфутболил. Я сказал ему:

– Это очень важно. Хоть раз, прошу тебя. Мне надо с тобой поговорить.

Билли: Я не способен был ни на что другое, кроме как сосредоточиться на том, что делаю в данный момент. Некий внутренний голос звал меня вперед и велел купить текилы. Это я и собирался сделать. Я не готов был помогать кому-то еще. Я не способен был ни на что и ни для кого.

Грэм: И вот я стою в вестибюле, понимая, что выгляжу сейчас так, будто я уже на грани фола. И я почти готов расплакаться. Но не плачу. Плакал я в своей жизни, пожалуй, не больше пары раз. Один – когда матушка умерла в девяносто четвертом, а другой…

Дело в том, что мне в тот момент позарез нужен был брат. Мне нужен был мой брат.

Билли: Он схватил меня за рубашку и заявил:

– Притом, сколько всего я сделал для тебя за всю нашу жизнь, у тебя не найдется каких-то долбаных пяти минут, чтобы со мной поговорить?!

Я отвел его руку и велел уйти. И он, естественно, ушел.

Грэм: Не следовало мне проводить столько времени со своим братом. Просто не следовало этого делать! Не стоило спать с участницей группы, не стоило работать с родным братом – и много всякой другой хрени, которую мне не надо было делать. И будь у меня возможность все переиначить, я бы построил жизнь совсем по-другому.

Карен: Я вернулась в отель, захлопнула дверь номера, села на кровать и расплакалась.

Уоррен: Мы с Эдди, Питом и Родом раскурили после концерта по косячку. Больше никого из наших не видели.

Карен: Потом я пошла к номеру Грэма и постучала в дверь.

Грэм: Я понял, почему мы не могли бы завести ребенка. Действительно понял. Но все равно чувствовал себя очень одиноко и тоскливо. Я словно остался наедине со своей потерей. Я был единственный, кто понимал, что мы с Карен лишились чего-то очень важного. И я единственный об этом скорбел. И из-за этого так злился на нее.

Карен: Он открыл, а я стояла за дверью и думала: «Зачем я вообще сюда приперлась?» Мне нечего было ему сказать, чтобы что-то исправить.

Грэм: И почему она не способна была проникнуться тем будущим, что видел я!

Карен: Я ему сказала:

– Ты просто меня не понимаешь. Ты все ожидаешь, что я стану той, какой никак быть не могу.

– Ты никогда не любила меня так, как я, – ответил он.

И мы оба понимали, что все сказанное – правда.

Грэм: Что теперь нам было делать? Разве после этого вернешься к прежней точке?

Карен: Я подалась к нему, крепко прижалась всем телом. Поначалу он меня даже не обнял. Не обхватил, как обычно. Но потом все же прижал к себе.

Грэм: Она казалась такой горячей в моих руках. Но почему-то я четко помню ее ледяные руки. Не знаю, как долго мы простояли так у двери.

Карен: Порой я думаю о том, что на месте Грэма, может быть, хотела бы ребенка. Если бы я знала, что кто-то другой будет его растить, откажется от своей мечты, принесет себя в жертву семейному очагу и станет сидеть дома и за всем следить, а я буду уезжать и заниматься тем, чем мне хочется, и возвращаться по выходным… Тогда, глядишь, я тоже захотела бы ребенка.

Хотя не уверена… Я по-прежнему сомневаюсь, что могла бы этого захотеть.

Пожалуй, главное, о чем мне хочется сказать… Я вовсе не сердилась на Грэма из-за того, что он меня не понимал. И, по большому счету, не думаю, что он так уж сильно злился на меня, потому что мне хотелось совсем иного.

Грэм: Мы причинили друг другу сильную боль. И в этом я больше всего раскаиваюсь. Это самое мое большое сожаление в жизни. Потому что я любил ее всем сердцем, всей душой. И даже сейчас какая-то частица меня по-прежнему ее любит. Но есть еще и другая частица, которая никогда ей этого не простит.

Карен: Даже сейчас говорить о нем – все равно что бередить затянувшуюся рану.

Грэм: В ту ночь, уже ложась спать, я понял, что не смогу больше играть с ней в одной группе.

Карен: Мы не могли дальше изо дня в день находиться друг с другом рядом. Может, люди более сильные, чем мы, и смогли бы. Но у нас бы это не получилось.

Билли: Я подсел к барной стойке и заказал чистой текилы. Ее принесли быстро. И вот я поднял стопку и покрутил ее в пальцах, даже понюхал. А потом ко мне подошли две женщины и попросили автограф. Сказали, что в жизни не видели ничего подобного, как мы с Дейзи. Я расписался на паре коктейльных салфеток, и вскоре после этого женщины ушли.

Дейзи: В отель я вернулась примерно в середине ночи. Не помню, где и чем я занималась. Помню только, что старательно избегала Билли. Возможно, я прогулялась по городу или еще как-то убила время. Когда я вошла в вестибюль, то была еще изрядно под парами. И я повернула направо, к бару. Помню, у меня даже желания не было держаться в ясном сознании.

Но, должно быть, я все-таки не очень соображала, что делаю и куда иду, поскольку в итоге я прошла прямиком к лифту. И подумала: «Вот и славно. Сейчас приму, пожалуй, своих «красных красавчиков» – и баиньки».

Но когда я добралась до своего номера, то не смогла вставить ключ в замок. Я все пыталась и пыталась, но он все равно никак не хотел попадать в скважину. Наверное, я довольно сильно шумела там.

А потом мне показалось, что я слышу детский голосок.

Билли: Я взялся за стакан с текилой и снова его поднял. И вперился в него взглядом. И подумал, какой она должна быть на вкус. Как прозрачный чистый дым. Эта мысль меня отвлекла, и тут усевшийся рядом у стойки мужик спросил:

– Привет! А ведь вы Билли Данн, верно?

И я снова опустил текилу.

Дейзи: И вот я застряла там, в коридоре, не в состоянии попасть в собственный номер. От бессилия я опустилась на пол и расплакалась.

Билли: – Он самый, – ответил я.

– Моя девушка просто страдает по вам.

– Уж извините, – улыбнулся я.

– А что вы тут сидите в баре в одиночку? Мне кажется, такой молодец, как вы, может увести любую женщину в мире.

– Иногда все же нужно побыть одному.

Дейзи: Я посмотрела вдоль коридора и поняла, что это… Да, точно. В коридоре появилась Камилла с Джулией на руках.

Автор: Одну минутку…

Примечание автора. Несмотря на то что по договоренности со всеми я не участвовала в повествовании, здесь я приведу стенограмму одного разговора с Дейзи Джонс, поскольку я фактически единственный человек, способный подтвердить этот эпизод в истории ее жизни.

Дейзи: Да.

Автор: На вас было белое платье.

Дейзи: Да, верно.

Автор: И вы сидели в коридоре, потому что никак не могли открыть дверь.

Дейзи: Именно.

Автор: И моя мама…

Дейзи: Да, твоя мама открыла для меня дверь.

Автор: Я это помню. Я ведь была с ней. Я как раз проснулась, мне привиделся плохой сон.

Дейзи: Тебе было, кажется, где-то около пяти. Так что… у тебя довольно хорошая память.

Автор: На самом деле я уже полностью про это позабыла, но сейчас, когда вы заговорили, я сразу вспомнила, что тоже там присутствовала. Мама никогда об этом даже не упоминала. Странно, что она ни разу мне об этом не рассказывала.

Дейзи: Я всегда думала, что если бы понадобилось рассказывать эту историю, то Камилла сочла бы, что это должна делать именно я.

Автор: А, все ясно. Что же все-таки тогда произошло?

Дейзи: Твоя мама… То есть Камилла… Давай я по-прежнему буду называть всех по именам? Ты ведь с самого начала предупреждала, чтобы я всегда называла ее только по имени.

Автор: Да, давайте так и продолжим. Называйте меня Джулией, а мою маму – Камиллой. Так, как и делали раньше.

На этом фрагмент стенограммы заканчивается.

Дейзи: В коридоре появилась Камилла с Джулией на руках. И обратилась ко мне:

– Вам помочь?

Мне было непонятно, отчего она со мною столь любезна.

Я ответила «да», и она забрала у меня ключ и вскоре впустила меня в мой же номер. И сама прошла туда за мною следом. Она усадила Джулию на кровать и мне тоже велела сесть. И принесла мне стакан воды.

– Вы можете спокойно идти, – сказала я. – Со мной будет все нормально.

– Нет, не будет, – возразила она.

И я помню, что почувствовала тогда облегчение. От того, что она видит меня насквозь. И от того, что не собирается уходить.

Она села со мной рядом. И заговорила без обиняков. Она точно знала, что происходит. И точно знала, что именно хочет сказать мне. Я была… настолько выбита из колеи. Совершенно не могла собою управлять. А Камилла удивительно владела собой.

– Дейзи, он любит вас, – сказала она. – Вы сами знаете, что любит. И я знаю, что он вас любит. Однако он никогда не уйдет от меня.

Билли: – Знаете, – сказал я тому мужику, – иногда нужно немного развеяться.

– Какие вообще могут быть проблемы у такого парня, как вы? – удивился он.

Потом поинтересовался, насколько я богат, и я ему ответил как есть. Назвал ему лишь сумму чистого капитала на тот день.

– Вы меня извините, если я не стану слишком вам сочувствовать?

Я кивнул ему. Поскольку все понял. Я снова поднял со стойки стакан и поднес к губам.

Дейзи: – Необходимо, чтобы вы знали, – продолжала Камилла, – что я не собираюсь опускать руки и отказываться от него. И не допущу, чтобы он от меня ушел. Я помогу ему пройти через это. Так же, как помогла преодолеть все остальное. Мы с ним больше и сильнее всего этого. Мы больше и сильнее, чем вы.

Джулия между тем забралась на кровать, укрылась покрывалом, и я невольно бросила на нее взгляд.

– Я была бы рада, если бы Билли никого, кроме меня, не любил, – сказала Камилла. – Но знаете, что я для себя решила еще давным-давно? Я решила, что мне не нужна идеальная любовь, и мне не нужен идеальный муж, и идеальные дети, и вообще идеальная жизнь, и все в таком духе. Я хочу лишь своего. Я хочу своей любви, своего мужа, своих детей и своей жизни.

Я – не совершенство. И никогда не была и не стану совершенством. И ни от кого и ни от чего не ожидаю совершенства. Но знаете что? Чтобы быть сильным, вовсе не обязательно быть идеальным. А потому, ежели вы чего-то выжидаете, надеясь, что где-то что-то треснет и сломается, то я просто… Должна сказать, что это уж точно буду не я. И я не допущу, чтобы это был Билли. Из чего вытекает, что это будете вы сами.

Билли: Я попробовал ее на вкус. Даже не глотнул – просто попробовал. Чего мне стоило, чтобы не проглотить текилу залпом, не опрокинуть одним махом в горло! От нее пахло свободой и утешением. Так обычно оно и действует – когда ощущаешь прямо противоположное тому, что есть на самом деле. Впрочем, я даже обмяк, ощутив на кончике языка обещанное выпивкой облегчение.

Дейзи: Камилла поднялась, налила мне еще стакан воды и подала бумажный платок. И только тут до меня дошло, что я вовсю заливаюсь слезами.

– Дейзи, – продолжала она, – мы не очень хорошо знакомы, но я знаю, что у вас прекрасное сердце и что вы очень хороший человек. И знаю, что моя дочь мечтает вырасти и однажды стать такой же, как вы. А потому мне совсем не хочется причинять вам боль. Я желаю вам только самого лучшего. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Я в самом деле этого хочу. Возможно, вы думаете, что это не так, но это действительно правда.

И добавила, что хочет предельно прояснить для меня одну вещь:

– Я не могу сидеть спокойно и смотреть, как вы с Билли мучаете друг друга. Я не желаю таких страданий мужчине, которого люблю. Я не желаю этого отцу своих детей. И также не желаю этих мучений вам.

– Я тоже этого нисколько не желаю, – глухо отозвалась я.

Билли: Чувак рядом со мной – тот, что обмолвился о подружке, – все сидел и наблюдал за мной. Перед ним стоял полный стакан пива, и он потягивал его по глоточку – так, как попивают то, к чему совершенно безразличны.

Я взглянул на него и… наконец это сделал.

Глотнул текилы.

Немного, где-то с полпальца всего. И мигом вцепился пальцами в стакан – как будто кто-то мог его украсть.

– А может, я и ошибаюсь, – сказал мужик. – Может, и бывает, что парень вроде вас во что-то сильно влип.

И я приказал себе поставить стакан.

«Просто опусти его на стойку».

Дейзи: А дальше Камилла сказала:

– Дейзи, я считаю, вам необходимо уйти из группы.

Джулия к тому моменту уже крепко спала.

– Если я ошибаюсь, и вы готовы отпустить это от себя и двигаться дальше, и готовы позволить ему тоже не зацикливаться на этом и жить дальше, – то тогда не слушайте моего совета. У вас передо мной нет ни малейших обязательств. Но если я все же права, то вы сделаете всем нам большое одолжение, если уйдете из группы, избавитесь от наркомании и обретете новую жизнь вдали от Билли. Вы сделаете это прежде всего для себя. И да, конечно, вы и ему тем самым окажете огромную услугу. А еще вы тем самым очень поможете мне уберечь от несчастья моих детей.

Билли: Но я не в силах был поставить его на стол. Моя рука словно приросла к стакану. И я подумал: «Вот бы этот чувак забрал у меня стакан, пока я не успел допить. Просто возьми у меня его из рук и зашвырни куда-нибудь подальше!»

Дейзи: Я молчала, пытаясь переварить все, что говорила Камилла. Тогда она добавила:

– Лично я считаю, что вам пора уйти. Но что бы вы для себя ни решили, Дейзи, знайте, что я всегда болею за вас. Я хочу, чтобы вы избавились от своих пагубных пристрастий и как следует позаботились о себе. Вот чего я вам искренне желаю.

– Почему вас так волнует, что со мной будет дальше? – спросила я наконец.

– Мне кажется, едва ли не все люди на планете к вам неравнодушны.

На что я помотала головой и сказала:

– Им нравится меня слушать, но на меня им ровным счетом наплевать.

– Нет, вы ошибаетесь, – возразила Камилла. И помолчав мгновение, добавила: – Хотите знать то, чего я никогда не говорила Билли? «Надежда тебя любить» – это моя любимая песня. Не просто любимая песня группы The Six – а вообще любимая песня. Она напоминает мне о моей первой любви. Того мальчика звали Грег, и с первого же момента нашей встречи я понимала, что он никогда меня не полюбит так, как люблю его я, и все равно я желала быть с ним. Как я и ожидала, он вдребезги разбил мне сердце. И вот когда я первый раз услышала текст этой песни, то будто вновь перенеслась туда. В самый разгар моей первой любви – со всеми ее разочарованиями и надеждами, со всей ее неизбывной нежностью. Своей песней вы заставили меня пережить все это заново, прочувствовать все как по-настоящему. Вам правда это удалось! Вы написали изумительную песню о том, как сильно желаешь чего-то, что заведомо никогда не будет тебе принадлежать, – и все равно продолжаешь этого желать. Вы мне совсем не безразличны потому, что, когда я только увидела вас, я разглядела в вас невероятного человека и невероятного автора – того, кто вплоть до самой мелочи переживает всё то, чем так терзается любимый мною мужчина. Вы оба думаете, что вы потерянные души, но именно в вас есть то, что как раз все вокруг и ищут.

Я дала ее словам как следует отложиться у меня в сознании. Я действительно очень внимательно вслушивалась в то, что она говорила. А потом сказала:

– Та песня… Она вовсе не о Билли. Если вы именно так ее восприняли. Она о том, как мечтаешь иметь свою семью, иметь детей. И заранее знаешь, что это будет ужасно. Что ничего хорошего у тебя не выйдет. Когда чувствуешь, что ты слишком много в жизни накосячил, чтобы заслужить нечто подобное. Однако все равно продолжаешь об этом мечтать. И когда я смотрю на вас, когда вижу все то, что в вас есть, – я понимаю, что ничего этого во мне нет и никогда не будет.

Камилла долго и внимательно смотрела на меня, а потом произнесла нечто такое, что полностью переменило мою жизнь.

– Не стоит слишком рано списывать себя, Дейзи. В вас есть много такого, о чем вы еще даже не подозреваете.

И мне глубоко в душу запало, что то, какой я стала, еще совсем не окончательный вариант. Что для меня есть еще надежда. И что такая женщина, как Камилла Данн, сочла, что я…

Что Камилла Данн сочла меня достойной спасения.

Билли: Мужик посмотрел мне на руку, и мне показалось, что он разглядывает мое обручальное кольцо.

– Вы женаты? – спросил он.

Я кивнул. Тогда он рассмеялся и сказал, что его девушку это просто сокрушит. А потом поинтересовался:

– А дети у вас есть?

Это отвлекло меня, застало врасплох. Я снова кивнул.

– А фотографии с собой есть? – продолжал он.

Я вспомнил, что в бумажнике у меня лежат снимки Джулии, Сюзанны и Марии.

И я все же опустил стакан на стойку.

Было это, признаюсь, не просто. Каждый дюйм до стойки бара давался мне с трудом – моя рука словно пробивалась сквозь незастывший цемент. Но я все же это сделал. Поставил стакан обратно.

Дейзи: Где-то ближе к утру Камилла забрала Джулию с моей кровати и крепко взяла меня за руку. Я сжала ее кисть в ответ.

– Спокойной ночи, Дейзи, – молвила она.

И я тоже сказала ей:

– Спокойной ночи.

Джулия, все так же крепко спящая, припала к ее груди. Во сне она немного изменила позу, уткнувшись головой Камилле в шею, как будто для нее это самое безопасное и самое уютное на свете место.

Билли: Я вытащил бумажник и показал мужику фотографии дочек. А пока он их разглядывал, я взял свой стакан и переставил подальше, по другую сторону от соседа.

– Прелестные девчонки, – сказал он.

– Спасибо.

– Наверно, это заставляет хотеть жить и не сдаваться.

– Да. Это верно, – горько усмехнулся я.

Он внимательно поглядел на меня, а я посмотрел на отставленный стакан и… И ощутил в себе достаточно сил, чтобы уйти от недопитой текилы. А поскольку я не знал, на сколько этих сил хватит, то положил на стойку двадцатку и сказал мужику:

– Спасибо вам.

– Да не за что, – ответил он.

А потом взял мою двадцатку, сунул мне ее обратно и сказал:

– Позвольте я расплачусь за вас, ладно? Так я буду знать, что однажды что-то для кого-то сделал хорошее.

Я забрал деньги, мужик пожал мне руку.

И я ушел.

Дейзи: Я открыла Камилле дверь, и она осторожно выбралась со спящей Джулией в ярко освещенный коридор. Напоследок она сказала мне:

– Без обид, но я надеюсь, что никогда вас больше не увижу.

И если честно, меня это задело. Но я прекрасно поняла, что она имела в виду. Дойдя до своей двери, Камилла обернулась ко мне – и вот тут я первый раз заметила, насколько сильно она нервничает. У нее даже тряслись пальцы, когда она вставляла ключ в замок.

А потом она скользнула в свой номер. И скрылась из глаз.

Билли: Я вернулся в свой номер, закрыл дверь и, опустившись на пол, привалился к ней спиной. Камилла с девочками спали, и какое-то время я просто тихо глядел на них. А потом, прямо там на полу, разразился слезами. И подумал про себя: «Всё. С меня хватит. Пора выбирать между рок-музыкой и жизнью. И я точно не выберу рок».

Дейзи: Я вылетела ближайшим рейсом.

* * *

Род: Поутру я обнаружил, что Дейзи уехала. При этом она оставила записку, в которой говорилось, что она уходит из группы и никогда больше не вернется.

Уоррен: Проснулся я утром, а Дейзи и след уже простыл. Грэм с Карен не желали даже находиться в одних стенах друг с другом. Потом Билли зашел в белый автобус и объявил, что берет перерыв в гастролях. Так что Роду пришлось отменить оставшуюся программу тура.

Род: Я не мог завершить турне без Билли и Дейзи.

Уоррен: Эдди дико взбесился – чувак совсем слетел с катушек.

Эдди: Понимаешь, невозможно жить нормальной жизнью, пока тебе ее диктует кто-то другой! И неважно, сколько денег мне за это отвалится, – я ни к кому лакеем не нанимался! Я ему не слуга, не работник по найму! Я человек, я – личность! И заслуживаю права голоса в своей же собственной карьере!

Уоррен: Пит сказал, что он по-любому уходит, что бы там ни произошло.

Грэм: Все стало рушиться прямо на глазах.

Род: Дейзи пропала неизвестно куда. Билли решил для себя пока что прикрыть лавочку. Пит отчалил. Эдди отказался работать с Билли дальше. Грэм и Карен не желали друг с другом даже разговаривать.

А потому я подошел к Грэму и сказал:

– Хоть ты поговори с Билли, вразуми его.

А Грэм огрызнулся, что, мол, «хрен он теперь пойдет говорить с Билли».

И я подумал: «Если тут уже все валится и земля уходит из-под ног – что я могу с этим поделать?» Подумал, что, конечно, можно подписать контракты с другими группами. И делать это снова и снова. Что можно пригреть еще какую-нибудь компанию неудачников и попытаться сделать им карьеру, или просто… Даже не знаю.

Уоррен: Похоже, я остался единственным человеком в группе, кто держал хвост пистолетом.

Ну да, мы славно прокатились. Но если это накрылось… Так я все равно ничего поделать не могу. Правда же? Ну, так пусть все и будет как будет.

Билли: Я так никогда и не узнал, отчего уехала Дейзи. Что случилось тем вечером на том концерте, что именно заставило ее навсегда уйти? Но я лично видел ситуацию так: я не представлял, как написать хороший альбом без Тедди. И не представлял, как сделать хитовый альбом без Дейзи. А уж без них обоих я тем паче не мог ничего сделать. К тому же я не хотел, чтобы все это стоило мне хотя бы малую долю того, чего мне это уже стоило.

А потому я встал перед всеми, кто был в автобусе, и сказал:

– Всё, ребята. Вообще всё. Конец.

И ни один человек в группе – ни Грэм, ни Карен, ни Эдди или Пит, ни даже Уоррен с Родом – никто не попытался меня отговорить.

Карен: Когда Дейзи уехала, возникло такое впечатление, будто «чертово колесо» перестало вращаться и мы все выбрались на землю.

Дейзи: Я ушла из группы, потому что меня об этом попросила Камилла Данн. И это было самое лучшее, что я когда-либо сделала в своей жизни. Так я сумела спасти саму себя. Благодаря тому, что твоя мама спасла меня от меня самой.

Может, я никогда и не знала достаточно хорошо твою маму.

Но, честное слово, я очень ее любила.

И мне было невыносимо жаль, когда я услышала, что ее не стало.

Примечание автора. Камилла Данн умерла незадолго до завершения моей работы над книгой. В процессе своего исследования я множество раз беседовала с ней, но так и не узнала ее собственный взгляд на события, произошедшие в ночь с 12 на 13 июля в Чикаго, поскольку узнала о них в полной мере лишь после ее ухода.

Она умерла 1 декабря 2012 года в возрасте шестидесяти трех лет от сердечной недостаточности, осложненной волчанкой. Великое утешение мне доставляет то, что умерла она в окружении семьи, и до последнего мгновения подле нее находился мой отец, Билли Данн.

Тогда и сейчас

1979 – наши дни

Ник Харрис: После концерта на стадионе Чикаго «Дейзи Джонс & The Six» никогда больше не выступали вместе. Их вообще больше вместе не видели.

Дейзи: Улетев из Чикаго, я прямиком направилась к Симоне, рассказала ей все как есть, и она отвезла меня в реабилитационный центр.

Так что с 17 июля 1979 года я веду абсолютно трезвый образ жизни. Когда я вышла из лечебницы, то полностью изменила свою жизнь. Все, чего я сумела достичь с тех пор, – только благодаря тому принятому однажды решению. Я навсегда рассталась с музыкальной деятельностью, опубликовала немало книг, увлеклась медитацией, начала путешествовать по миру, усыновила двоих мальчишек, положила начало проекту «Дикий цветок» и вообще переменила жизнь к лучшему так, как даже мечтать не могла в 1979-м. И все это благодаря тому, что завязала с наркотиками.

Уоррен: Я женился на Лайзе Кроун. У нас с ней двое детей – Брендон и Рейчел. Лайза заставила меня продать мой домик на воде. Так что теперь я обитаю в Тарзане, штат Калифорния, в огроменном доме, окруженном торговыми центрами, дети учатся в колледже, и никто уже больше не просит меня расписаться на титьках. Ну то есть Лайза, бывает, изъявляет такое желание. И то скорее, чтобы сделать мне приятное. Я, естественно, ничуть не возражаю. Потому что на свете бродит еще миллион разных кадров, которые были бы весьма не прочь тоже расписаться у Лайзы на груди. Так что я стараюсь всегда иметь это в виду.

Пит Лавинг (бас-гитарист группы The Six): Я вообще мало что могу сказать. Во мне не осталось ни малейшей неприязни ни к кому и ни к чему. Обо всех у меня лишь самые замечательные воспоминания. Но этот отрезок моей жизни давным-давно прошел. У меня теперь собственная компания, занимающаяся укладкой искусственных газонов. Мы с Дженни живем в Аризоне. Дети уже давно подросли. В общем, на жизнь не жалуюсь.

Это действительно все, что я могу сказать для вашей книги. Мне около семидесяти, но я по-прежнему смотрю только вперед, понимаете? И никогда не оглядываюсь назад. Можете, если хотите, вставить это в книгу, но это все равно будет касаться только меня.

Род: Я приобрел себе дом в Денвере, штат Колорадо. Какое-то время там со мной жил Крис. Вместе мы прожили несколько чудесных лет. Потом он ушел. И я встретил Фрэнка. Живу я тихой и непритязательной жизнью. Занимаюсь продажей недвижимости. И у меня есть то, что я считаю лучшим из обоих моих миров – прежнего и настоящего. Простая, спокойная жизнь – и бурные воспоминания о старых добрых днях.

Грэм: Когда группа распалась, мы с Карен… Между нами все кончилось. Дружбе нашей тоже пришел конец. Может, мы и сталкиваемся с ней где-то иногда – но только и всего.

Почему-то именно те, кто никогда не любил тебя по-настоящему, и приходят в мыслях, когда никак не можешь заснуть. И постоянно спрашиваешь себя: а какое будущее могло бы вас ожидать? И так и не находишь ответа. А может, просто не очень хочешь знать?.. Только не рассказывай своей тетушке Дженни, что я тебе такое говорил. Не хочу, чтобы она поняла это неправильно. Я люблю ее. И люблю твоих двоюродных братцев.

А еще я чертовски рад, что мы с твоим отцом больше не работаем вместе, хотя с огромным удовольствием на пару играем забавы ради. И он по-прежнему пытается мне объяснять, как следует играть на моей же собственной гитаре. [Смеется. ] Но Билли есть Билли! Он научил обоих моих детей игре на фортепиано, построил им домик на дереве на заднем дворе.

Пожалуй, я должен сказать, мне очень повезло, что у нас была своя рок-группа и что мы это дело пережили. В смысле, он и я.

Как бы то ни было, если будешь писать там у себя нечто вроде «Как они живут сейчас», постарайся донести до всех и каждого, что я придумал собственный острый соус. Называется «Данн – отожги язык».

Эдди: Я теперь музыкальный продюсер. Наверно, этим мне и следовало заняться еще в ту давнюю пору. У меня своя студия звукозаписи в Ван-Найсе. Дело идет в гору. Можно сказать, уже достиг вершины.

Симона: В 1979 году диско приказало долго жить. Я пыталась продолжать работать в прежнем духе, но не смогла завоевать такую же популярность на радио, как это бывало в диско-клубах. А потому я выгодно вложила свои деньги, вышла замуж, родила Трину, развелась.

И теперь Трина в десять раз более знаменита, нежели я когда-то была. Она загребает деньги лопатой, варганя музыкальные клипы, причем настолько идиотские и грубые, что нам с Дейзи даже в голову бы не пришло слепить когда-нибудь подобную шизу. Она представила «Любовь как дурман» как собственную новинку. А еще выдала «Экстази». Мама дорогая! Теперь никаких там двойных смыслов и намеков! Они просто выходят и поют, что им хочется!

Но она же лучше знает! И я отдаю ей должное. Просто она рушит всю игру.

Да, чертовски верно сказано! Мое дитя рушит всю игру.

Карен: Расставшись с The Six, я примерно лет двадцать подрабатывала, играя то в одной, то в другой гастролирующей группе. Ушла от дел лишь в конце девяностых. Своей жизнью я распорядилась так, как мне хотелось, и ни о чем ни капли не жалею.

Сколько себя помню, я любила спать в постели одна. А Грэм был из тех, что любят просыпаться с кем-то рядом. Если бы все сложилось так, как он хотел, то я бы, конечно, приспособилась делать то, что делают все. То, что все прочие выбирают для себя. Но это было бы не то, чего бы мне хотелось.

Возможно, будь я сейчас помоложе, замужество привлекло бы меня намного больше. В наши дни я вижу очень много браков, действительно основанных на равноправии, где никто никого не обслуживает. Но мне, например, такой формы брака никто не предложил. Да и вообще в те годы большинство из нас и понятия о таком варианте не имели. Все, чего мне в жизни хотелось, никак не вязалось с присутствием рядом мужа. Поначалу я хотела стать рок-звездой. А потом захотелось жить одной. В домике посреди гор. Что я, собственно, себе и обеспечила.

Впрочем, если кто-то доживает до моих нынешних лет и не может оглянуться на свое прошлое и усомниться в некоторых своих давних решениях… значит, у кого-то просто нет воображения.

Билли: Я свернул все это дело, подписал с Runner Records договор и с 81-го писал песни для поп-исполнителей. Чудесная жизнь! Тихая и стабильная – хотя я и провел восьмидесятые и девяностые годы в ужасно шумном доме с тремя вечно галдящими девицами и одной замечательной женщиной.

Кто-то однажды высказался, будто я пожертвовал своей карьерой ради семьи. И, в принципе, именно так я и поступил – хотя звучит это куда возвышеннее и благороднее, нежели все происходило на самом деле. Я был всего лишь человеком, достигшим своего предела. Так что сомневаюсь, что там на самом деле присутствовало какое-то благородство. Скорее я понимал, что если хочу одолеть ту планку, что мне поставила Камилла, то должен расстаться с группой.

Ты понимаешь, почему я так сильно любил твою маму?

Она была невероятнейшей женщиной. Она была самым что ни на есть величайшим событием в моей жизни. Предложи мне любые платиновые альбомы, лучшую текилу, любые увеселения, всевозможные успехи и мировую славу – я все это отдам за одни лишь светлые воспоминания о ней. Она была совершенно изумительной, непостижимой женщиной. И я ее, конечно, не заслуживал.

И сильно сомневаюсь, что наш мир вообще ее заслужил. То есть, не пойми меня неправильно, – она была нормальным живым человеком. Она была весьма напористой и прямолинейной, и где-то в середине девяностых у нее развился совершенно ужасный музыкальный вкус, о котором мне как музыканту очень тяжко вспоминать. А еще она изобрела самый жуткий в мире соус чили, и поскольку сама считала его потрясающим, то готовила его без конца. [Смеется. ] Впрочем, я не рассказываю ничего такого, чего бы ты сама не знала. Еще у нее имелись серьезные недостатки характера. Она была немыслимо упрямой – до такой степени, что несколько лет не разговаривала с твоей бабушкой. Хотя это ее упрямство, конечно, окупилось нам во сто крат. Она была очень упертой в отношении меня. И только благодаря этому я стал тем человеком, каков я есть.

Когда у нее диагностировали волчанку, мы все словно зависли во времени. И я бы никому на свете не пожелал такой болезни. Но я воспринял это как возможность возвратить твоей маме свой долг. Я мог принимать на себя ее домашние заботы, когда она слишком уставала, когда у нее слишком ныло тело. Я мог сидеть дома и заниматься вашим, девчонки, воспитанием, чтобы на нее не валилось сразу все одновременно. Я мог быть ее другом и напарником, и все эти невзгоды пройти с ней бок о бок.

Мы купили с ней дом в Северной Каролине… Думаю, лет двадцать назад, когда и ты, и твои сестры уехали учиться в колледж. Мы прочесали с ней все побережье в поисках именно такого дома, какой она когда-то видела в мечтах. Именно такого, как хотели, мы не нашли – а потому мы его построили. Никакой пасеки при нем, конечно, не было. И вообще он оказался не совсем таким, о каком пелось в песне. Просто двухэтажное строение в стиле ранчо на участке в несколько акров земли, у самого залива, в котором она любила ловить крабов. Но это все равно получился дом, о котором Камилла всегда мечтала. И я очень счастлив, что оказался мужчиной, сумевшим для нее это сделать.

Я знаю, не мне рассказывать, как тяжело было ее потерять. Мы до сих пор не можем от этого оправиться до конца.

Признаюсь, мне очень и очень одиноко теперь, когда вы с сестрами разъехались по всей стране, а вашей мамы не стало. Вот уже пять лет, как ее нет. Она не должна была уйти так рано. Забрать такую женщину всего в шестьдесят три года – это слишком жестоко даже для мстительного и злопамятного Господа Бога. Но раз уж ей выпала такая карта – значит, она выпала и всем нам. А потому я играю при том раскладе, что есть.

Знаешь, пока ты подрастала, я мало что рассказывал тебе. Не хотелось утягивать тебя в трясину своих проблем и непростых воспоминаний. Твоя жизнь не должна заключаться во мне, детка. Это моя жизнь заключается в тебе.

Но я все же скажу, что очень благодарен тебе за то, что задала мне все эти вопросы и подарила мне возможность что-то сделать.

Надеюсь, солнышко, это прольет для тебя какой-то свет на все, что тогда происходило. И на твою матушку, и на нашу группу. Порой я даже удивляюсь, что нас до сих пор помнят. И всегда удивляюсь, что нас по-прежнему проигрывают в радиоэфире. Иногда даже слушаю. На днях на радиостанции классического рока запустили «Отключись же!». А я сидел возле дома в машине и слушал.

[Усмехается. ] А все-таки мы были чертовски хороши!

Дейзи: Мы были потрясающими. Просто великолепными!

И последнее, прежде чем уйти…

5 ноября 2012 года

От: Камилла Данн

Кому: Джулия Данн Родригес, Сюзанна Данн, Мария Данн

Дата: 5 ноября 2012 г. 11:41

Тема: Ваш папа

Привет, девчонки!

Мне нужна ваша помощь.

Когда меня не станет, дайте своему папе время это пережить. А потом, пожалуйста, скажите ему, чтобы он позвонил Дейзи Джонс. Ее номер записан в моем ежедневнике, лежащем во втором ящике прикроватной тумбы. Скажите папе, что я велела передать: с них двоих мне причитается по меньшей мере песня.

С любовью,

мама.

Песни из альбома «Аврора»

В погоне за ночью

Стоит мне объявиться – начинаются беды.

Если в городе я – всё в багровых тонах.

Зажги же меня и смотри, как сгораю.

Прочишь дьявола на трон – я венец принимаю.

Втопи газу еще, подлей масла в огонь.

Я в дурмане улётном взлетаю все выше.

Все быстрей заряжаюсь, готова зажечься.

Вперед на грозу – я преследую ночь.

Повернув, куда надо, свернешь не туда.

И с первого взгляда – там белый свет.

И ты мнишь, что пытаешься ночь догнать, —

Но это твой кошмар догоняет тебя.

Жизнь возвращается ко мне вспышками.

Ссадины по телу – точно метки.

Не знаю, когда научилась играть со спичками.

Должно быть, все хочу обратить в пепел.

Втопи газу еще, подлей масла в огонь.

Я в дурмане улётном взлетаю все выше.

Все быстрей заряжаюсь, готова зажечься.

Вперед на грозу – я преследую ночь.

Повернув, куда надо, свернешь не туда.

И с первого взгляда – там белый свет.

И ты мнишь, что пытаешься ночь догнать, —

Но это твой кошмар догоняет тебя.

Втопи газу еще, подлей масла в огонь.

Я в дурмане улётном взлетаю все выше.

Втопи газу еще, подлей масла в огонь.

Загляни мне в глаза – и чиркни зажигалкой.

О, ты мнишь, что пытаешься ночь догнать, —

Но это кошмар твой, детка, догоняет тебя.

Это было б опасно

Ты ужасен, ты вздорен, опасен —

И я тоже, как ты, ужасна.

Ты как будто об этом не знаешь.

Но отлично все понимаешь.

О, мы были бы так прекрасны —

Не будь это настолько опасно.

Собери списком все, о чем ты сожалеешь, —

С сигаретой я первая в нем окажусь.

О, мы были бы так прекрасны —

Не будь это настолько опасно.

Все, от чего ты бежишь, меня только манит.

И я знаю, что страх тебя угнетает.

Ведь никто не проник в тебя так, как я.

Попробуй скажи мне, что я не права.

О, мы были бы так прекрасны —

Не будь это настолько опасно.

Ну же, милый, давай!

Не мешай себе об этом мечтать.

Иль и впрямь ты без этого сможешь легко дышать?

О, мы были бы так прекрасны —

Не будь это настолько опасно.

Немыслимая женщина

Она немыслимая женщина.

Отдайся в ее власть,

Позволь ей успокоить твою душу.

Неуловима, как песок бежит сквозь пальцы,

И необузданна, как молодой мустанг,

Она босой танцует на снегу,

И стужа ей ничто – в угаре иль в хандре.

Она – как блюз в одеждах рока,

Недосягаема, не сдастся никогда тебе.

Она направит вновь по ложному пути,

Заставит вновь поддаться грешным чаяниям.

О, она жаждет отпустить тебе грехи,

Чтоб ты вернулся к ней за покаянием.

Неуловима, как песок бежит сквозь пальцы,

И необузданна, как молодой мустанг,

Она босой танцует на снегу,

И стужа ей ничто – в угаре иль в хандре.

Она – как блюз в одеждах рока,

Недосягаема, не сдастся никогда тебе.

Так уходи же от нее, немыслимой!

Тебе не суждено к ней прикоснуться.

И душу облегчить не суждено.

Ты просто, как она, тоже немыслимый.

И без оглядки от нее бежишь ты прочь,

В руке сжимая то, что смог урвать.

Отключись же!

Крошка, я все пытаюсь тебя забыть

Иль другими глазами увидеть тебя.

Детка, я все пытаюсь,

О да, я все пытаюсь.

Я должен уже сдаться и все изменить,

Ты так далеко, что пути не проложить.

Детка, я и впрямь все пытаюсь,

О да, я все пытаюсь.

Я все пытаюсь отключиться от любви,

Но, детка, ты опять меня включаешь.

Я пытаюсь изменить свои чувства к тебе,

Убедить себя: в них настоящего нет.

Детка, я все пытаюсь,

О да, я все пытаюсь.

Без взлетной полосы мне никак не взлететь,

И нельзя мне опять в этом мире осесть.

Детка, я все пытаюсь,

О да, я все пытаюсь.

Я все пытаюсь отключиться от любви,

Но, детка, ты опять меня включаешь.

Стоя на коленях, руки простираю,

В живых остаться все пытаюсь.

Бог слышит, как прошу, как умоляю,

Чтоб сердце мое так же билось дальше.

Я все пытаюсь отключиться от любви,

Но, детка, ты опять меня включаешь.

Любовь моя, я погибаю,

Но, детка, я все равно пытаюсь…

Я больше не способен сбывать все то,

Что ты давно уже не покупаешь.

А потому я все пытаюсь отключиться от любви,

Но, детка, ты опять меня включаешь.

Стоя на коленях, руки простираю,

В живых остаться все пытаюсь.

Бог слышит, как прошу, как умоляю,

Чтоб сердце мое так же билось дальше.

Я все пытаюсь отключиться от любви,

Но, детка, ты опять меня включаешь.

Прошу тебя

Прошу тебя,

Избавь меня от мук.

Коснись меня, отведай, распознай.

Поверь мне и прими такой, как есть.

Поведай, что еще не досказал,

Я вовсе не придумала все это.

Скажи, что думаешь все время обо мне.

Иль, милый, обо мне уже забыто.

Прошу тебя,

Избавь меня от мук.

Дай облегченье мне и верой награди.

Иль даже можешь искупить мои грехи.

Поведай, что еще не досказал,

Я вовсе не придумала все это.

Скажи, что думаешь все время обо мне.

Иль, милый, обо мне уже забыто.

Я знаю, что тебя ко мне влечет.

Я знаю, удержать меня ты хочешь.

И знаю, что ты хочешь мне открыться,

И хочешь меня все-таки познать.

Так сделай что-нибудь, поторопись!

Ведь я не в силах дальше это выносить!

Поведай, что еще не досказал,

Я вовсе не придумала все это.

Скажи, что думаешь все время обо мне.

Неужто, милый, обо мне уже забыто?

Тебя прошу я: помни обо мне.

Тебя прошу я: помни обо мне.

Юные звезды

Проклятье и позорный крест,

Расплата за мой счет.

Ты впутала меня в каждый свой клубок.

С болью и молитвой,

Измотан и истерт,

Осмелюсь я на то, на что ты не дерзнешь.

Без сомнений, ты можешь меня сломить,

Но тот, кто спас, – не станет грозить.

Мы – юные звезды лишь с виду подчас,

Ведь старые шрамы не колют глаз.

В случайных касаниях – твоей нежности власть.

Я б отдал тебе всё – но мне нечего дать.

Рублю тебе правду, чтоб видеть жар на щеках.

Ты удар не снесешь – я отведу кулак.

Без сомнений, ты можешь меня сломить,

Но тот, кто спас, – не станет грозить.

Мы – юные звезды лишь с виду подчас,

Ведь старые шрамы не колют глаз.

Ждать тебя я не вижу весомых причин.

И чувствую гордость, что способен уйти.

Я ищу других, потерявших нить,

Раз тебя мне уже удалось найти.

Ты ждешь, чтобы я удачно споткнулся,

Но я все равно не намерен вернуться.

Ты ждешь тишины и спокойного дня,

Но мир слишком шумен вокруг тебя.

Без сомнений, ты можешь меня сломить,

Но тот, кто спас, – не станет грозить.

Мы – юные звезды лишь с виду подчас,

Ведь старые шрамы не колют глаз.

Раскайся

Когда устремляешь взгляд в зеркала,

Получше вглядись в свою душу.

А заслышав мой голос, вспомни тотчас,

Как во мне все жестоко порушил.

Не смей безмятежно спать,

Отдав мне бессонные ночи.

Пусть весь мир своей тяжестью

сдавливает тебе душу.

Когда ты вспоминаешь обо мне,

Надеюсь, ты навек погиб для рока.

Так пожалей же обо мне,

Раскайся без упрека.

Когда устремляешь взгляд на нее,

Вспомни, что ты украл у меня.

И если вдали видишь призрак – знай,

Это я над тобой властвую всегда.

Не смей безмятежно спать,

Отдав мне бессонные ночи.

Пусть весь мир своей тяжестью

сдавливает тебе душу.

Когда ты вспоминаешь обо мне,

Надеюсь, ты навек погиб для рока.

Так пожалей же обо мне,

Раскайся без упрека.

Пожалей всем сердцем обо мне,

Раскайся без упрека.

Не смей безмятежно спать,

Отдав мне бессонные ночи.

Я желаю, чтоб тебе вечной тяжестью

безнадежно давило душу.

Раскайся!

Раскайся, что меня ты отпустил.

Раскайся!

Раскайся, ведь я просто не исчезну.

Раскайся!

Раскайся, что сказал мне «нет».

Раскайся!

Раскайся, что уйти позволил мне.

Однажды ты раскаешься во всем —

Об этом постараюсь, прежде чем уйду.

Полуночи

Забыты многие веселья полуночей,

Забыты многие большие озарения,

Не вспомню величайших гор на свете —

Зато всегда я помню твое имя.

Не помню многих встреченных рассветов,

Бессонницы не помню до зари,

Не ворошу своих болезненных ошибок,

Но постоянно в мыслях о тебе.

Ты для меня – безупречный кристалл,

Ты – все, чем дорожу.

Я живу и сгораю, когда ты рядом.

И все прочее в памяти отступает,

Когда тебя нет со мной

Когда тебя нет со мной.

Не помню, каким я в те годы был.

И четко не помню, где и как жил.

И то, как зовут меня, то, где бывал.

И с чего началось все, и где финал.

Ты для меня – безупречный кристалл,

Ты – все, чем я дорожу.

Я живу и сгораю, когда ты рядом.

И все прочее в памяти отступает,

Когда тебя нет со мной,

Когда тебя нет со мной.

Не припомню, кем я когда-то был,

Не помню, кто горести мне причинил.

Боль забывается в тот же миг,

Как только со мной рядом ты.

Ты для меня – безупречный кристалл,

Ты – все, чем я дорожу.

Я живу и сгораю, когда ты рядом.

И все прочее в памяти отступает,

Когда тебя нет со мной,

Когда тебя нет со мной.

Надежда тебя любить

Без затей я общаюсь и легко прощаюсь,

В первоклассной маске пряча свой второй сорт.

Сердце спит крепким сном, и не стоит его будить.

Надежда тебя любить способна его разбить.

Я застрял в пороках и скверных страстях,

Не способен подняться, с судьбой в кости сыграть.

Мое сердце слабо, не могу на него уповать.

Надежда тебя любить способна его разбить.

И как ни силюсь я до тебя достать,

Все старания зря, мне тебя не снискать.

Сердце знает, ничему между нами не быть.

Надежда тебя любить способна его разбить.

Говорят, что любовь нас всех меняет.

Будто перемены с любовью просто так выпадают.

Сердце взывает к любви, и мне этого не избыть.

Но надежда тебя любить способна его разбить.

Что-то приходит к концу, не успев и начаться,

Едва обретя форму – разваливается на части.

Сердце жаждет всего лишь любовь открыть,

Но надежда тебя любить способна его разбить.

Тысячу раз повторял себе эти слова,

Но желания эти не вырвать из разума,

И столько во мне бурлит, что речами не излить,

Ведь каких-то людей немыслимо покорить.

Но может, мне стоит сказать о своих правах?

И может, потребовать свою долю любви?

Ведь бывают надежды, что стоят того,

Чтобы ради них свое сердце разбить.

Да, верно, мне стоит сказать о своих правах,

И потребовать все же свою долю любви.

А вдруг эта надежда стоит того,

Чтобы ради нее свое сердце разбить?

Аврора

Когда взрываются штормом моря,

И ветер неистовый рвет паруса,

И только молиться может капитан —

К нам снисходит Аврора.

Аврора, Аврора.

Когда молния мрак разрывает ночной,

И гром жуткий раскатывается над водой,

В страхе матери ахают тяжело, —

К нам снисходит Аврора.

Аврора, Аврора.

Когда ветер мчится на всех скоростях,

Когда буря преследует нас по морям,

И священнику места себе не найти —

К нам снисходит Аврора.

Аврора, Аврора.

Когда, нахлеставшись воды, я тонул

И мгновенья считал, как пойду я ко дну,

Небеса прояснились,

И ты появилась.

И я молвил: «Вот моя Аврора!»

Аврора, Аврора.

Примечания

1

Гру́пи (англ. Groupie) – поклонница поп- или рок-группы, сопровождающая своих кумиров во время гастролей. – Прим. ред.

2

Англ. roadie – сленговое слово, обозначающее человека, который занимается организационными делами рок-группы во время гастролей, отвечая за погрузку и выгрузку аппаратуры, оборудование сцены и решая множество технических проблем. Слово представляет собой упрощенный вариант словосочетания road manager («дорожный менеджер»). – Прим. ред.

3

Синтия Албриттон (р. 1947) – американская художница-скульптор, прославившаяся созданием гипсовых слепков пенисов и грудей знаменитостей, за что и получила прозвание «гипсолитейщица» (the Caster Plaster). В 1960-е гг. она была типичной групи, сопровождавшей рок-музыкантов в гастрольных турах. – Прим. перев.

4

The GTOs – американская рок-группа, образовавшаяся в 1968 г. в Лос-Анджелесе и состоявшая из семи девушек-групи. – Прим. перев.

5

Речь идет о разновидностях амфетаминов. – Прим. перев.

6

«Пейтон-Плейс» – роман американской писательницы Грейс Металиос (1956), удостоенный звания «Бестселлер всех времен». – Прим. перев.

7

«Долина кукол» – популярнейший в конце 1960-х гг. роман американской писательницы Жаклин Сюзанн (1966). – Прим. перев.

8

Silvertone – американский бренд бытовой электроники и музыкальных инструментов (1916–1972). Гитары Silvertone стали популярны среди начинающих музыкантов благодаря низкой стоимости и широкой доступности. – Прим. ред.

9

«Страт», или «стратокастер», – «Фендер Стратокастер» (Fender Stratocaster, Strat) – одна из наиболее распространенных моделей электрогитар, разработанных в 1954 г. – Прим. перев.

10

«Эй, Джо!» (Hey, Joe!) – песня американского композитора и музыканта Билли Робертса, ставшая невероятно популярной в 1960-е гг. – Прим. перев.

11

Гитарный рифф – мелодическая фраза или последовательность нот, аккордов, которая может повторяться в песне (во вступлении, после куплетов и припевов) или прозвучать только один раз, например между частями музыкального произведения. – Прим. ред.

12

«Кэтонсвилльская девятка» – группа из девяти католиков, активистов движения против войны во Вьетнаме. В мае 1968 г. они пришли в военкомат Кэтонсвилла, штат Мэриленд, свалили в проволочные корзины 378 призывных карточек и с молитвами сожгли их невдалеке на парковке, облив самодельным напалмом (той зажигательной смесью, что широко использовалась американскими военными во Вьетнаме). – Прим. перев.

13

Предложенное название The Dipsticks в данном контексте примерно означает «Раздолбаи», а The Shaggin’ – «Перепих». – Прим. перев.

14

«Темная сторона Луны» (The Dark Side of the Moon) – самый успешный студийный альбом британской рок-группы Pink Floyd, выпущенный в марте 1973 г. – Прим. перев.

15

Рой Халстон Фроуик (1932–1990) – американский дизайнер, известный своими моделями длинных платьев, невероятно популярных в 1970-е гг. Сегодня в Нью-Йорке существует Дом моды Halston. – Прим. ред.

16

Tom-tom (том-том) – подвесные или напольные барабаны. Как правило, чем больше размер, тем ниже звук барабана. – Прим. ред.

17

Платье без спинки, закрепленное на задней части шеи и талии. – Прим. ред.

18

Хаггис – национальное шотландское блюдо, представляющее собой вареный бараний или телячий рубец, начиненный бараньими (телячьими) потрохами с луком, мукой и специями. – Прим. перев.

19

Клуб Apollo в Глазго с июня 1973 г. до его закрытия в июне 1985 г. являлся одной из крупнейших музыкальных площадок Британии. – Прим. перев.

20

Les Paul – поистине легендарный инструмент, получивший название в честь одного из ее создателей, гитариста Леса Пола. Это первая в Америке (с 1950 г.) и вторая в мире цельнокорпусная электрогитара от компании Gibson, ставшая одним из символов рок-музыки. – Прим. перев.

21

Фирма Ludwig – американский производитель ударных инструментов. Бренд достиг значительной популярности в 1960-х гг. благодаря одобрению его продукции прославленным барабанщиком The Beatles Ринго Старром. – Прим. перев.

22

«Мустанг Салли» (Mustang Sally) – песня Мэка Райса (1965), прославившаяся в исполнении Уилсона Пикетта и вошедшая в список журнала Rolling Stone «500 величайших песен всех времен». – Прим. перев.

23

«Сказал нам Джекки Уилсон» (Jackie Wilson said) – суперпопулярная в Америке 1970-х гг. песня Вана Моррисона (1972). Музыка и текст композиции были навеяны автору исполнителем музыки в стиле ритм-н-блюз Джекки Уилсоном, чья песня непосредственно цитируется в произведении. – Прим. перев.

24

Sonny & Cher («Сонни и Шер») – американский поп-рок-дуэт супругов Сонни Боно и Шер, весьма успешно существовавший в 1964–1977 гг. в Лос-Анджелесе. – Прим. перев.

25

«Харви Воллбенгер» (букв. «Харви-стенобой») – коктейль из водки, ликера «Гальяно» и апельсинового сока. – Прим. перев.

26

Shuffle – пунктирный ритм в аккомпанементе джаза. – Прим. ред.

27

Хонки-тонк (Honky Tonk) – стиль негритянского фортепианного джаза, ведущий свою историю из придорожного южноамериканского бара с тем же названием и сложившийся в начале ХХ века. Также своеобразный саунд, ассоциирующийся со звучанием старого, «разбитого», плохо настроенного пианино. – Прим. ред.

28

Д’обро – шестиструнная резонаторная гитара, изобретенная в 1920-х гг. братьями Допера. В отличие от акустической гитары имеет встроенный металлический резонатор. – Прим. перев.

29

Клаве – кубинский народный инструмент африканского происхождения: две палочки из твердой древесины, при помощи которых задается основной ритм. – Прим. ред.

Content

Тейлор Дженкинс Рейд
Дейзи Джонс & The Six

От автора

Юная групи Дейзи Джонс

The Six Восхождение к популярности

Тусовщица

Дебют

«Начало»

«Семь… Восемь… Девять»

Гастрольный тур «Числа»

«Аврора»

Мировое турне «Авроры»

«Стадион Чикаго»

Тогда и сейчас

И последнее, прежде чем уйти…

Песни из альбома «Аврора»

Примечания