Необычайное приключение Васисуалия Сквернослова

Вечерком 6 января, напившись травного чая, собирался уже идти топить баньку, чтобы с жёнушкой своей, красавицей Василисой, помыться, потереть друг другу спинку и напариться.

— Вася! — и красавица Василиса, присев на мои колени, приобняла меня — Сходи за ёлкой. Пусть ребятишки порадуются.

Дело в том, что председатель колхоза (так и не приватизировались) отправил меня, с бригадой лесорубов в тайгу, на заготовку леса для лесопилки, в аккурат 31 декабря, когда я ходил за ёлкой для ребятишек.

А вернулись мы, пару часов назад!

— Да уж Новый год давно, Вася...

— Рождество завтра, Вася. Сходи. А уж я... — и она так прижалась ко мне, что всё затрепетало внутри, и я, не раздумывая, согласился.

— Схожу лапонька моя.

— Вот и ладно, милый. А я ребятишек пораньше ноне спать уложу.

Я оделся в комбез, валенки и шапку. Топорик сунул в чехол на комбезе. Взял лыжи в кладовке и вышел на улицу.

Было пасмурно, тихо, и шёл снег.

Морозец градусов двенадцать.

Фонарик у меня закреплён на шапке, и я включил его.

Затянул крепление и пошёл, через огород, к лесу.

Лыжню ещё не сильно замело, и я шёл споро.

От моего огорода до леса километра два с половиной и через двадцать минут я уже был у кромки леса.

Остановился, глянул время на сотовом — 22:30.

— Таак! Туда же, где и в прошлом году?

У меня была в лесу полянка, где я выбирал небольшую ёлку уже второй год.

Лыжи снял, и воткнул в снег.

Я пробирался по глубокому, пушистому снегу к своей полянке, когда что-то, пролетев прямо над моей головой, врезалось в большущий сугроб, шагах в двадцати впереди.

Я, на всякий случай, спрятался за большой разлапистой елью, и погасив фонарик, притаился.

— Твою же мать! Где ты, чертовское отродье?! От меня не спрячешься! Вот щас отыщу крестик...

Голос был низкий, басовитый и выдавал человека с большой силушкой.

Я выглянул из-за ели.

В снегу рылся мужик, одетый в короткий, перепоясанный тулуп. В кожаных сапогах с длинными голенищами. На голове малахай, весь в снегу.

Что-то чёрное, и с хвостом промелькнуло за сугробом.

Мужик выпрямился — Далеко не уйдёшь! — погрозил он кулачищем кому-то.

Я скорее почувствовал, чем услышал, и резко обернулся.

На снегу, в двух шагах от меня, стоял Чёрт!

— Ччёрт! — невольно выругался я, и замер.

Чёрт не исчезал и я подёргал себя за нос.

— Тсссс! — Чёрт прижал волосатый и крючковатый палец к тонким губам.

Я включил фонарик, но Чёрт не исчез.

Только отчётливее и рельефнее стало видно это существо, не отбросившее тени от света фонаря.

Он был вполовину меня ростом. Копытца на ногах, козлиная бородка. Нос пуговицей. Красные губы, на чёрном, обросшем густой щетиной лице, и красные глазки, в которых плясали желтые бесовские огоньки. На голове явно просматривались рожки, а по снегу, за ним, влачился длинный хвост. Хвост был необычайно подвижен: то подёргивался, то скручивался верёвкой, то, вдруг, взлетал вверх и обвивался вокруг тонкой, с огромным кадыком, шеи. Чёрный член, с красной залупой, болтался между ног, свисая почти до колен!

Несмотря на отвратный вид существа, было в нём что-то дьявольски изящное!

Я перевёл дух и потянул топорик из чехла.

Чёрт, не упуская из виду мужика, роющегося в сугробе, взглянул на меня и покачал головкой.

Не члена! А той, что с рожками!

— Не выдавай меня, Василий!

Шевелились только губы Чёрта, но я отчётливо услышал каждое слово.

Чёрт бочком, следя и за мной, и за мужиком, подскакал ко мне.

— Это Вакула, кузнец из Диканьки. Мы малость заплутали. Он сам виноват: всё совал свой крестик мне под нос. Ну и обронил!

— Ты не прячься! Не прячься!

Я выглянул из-за ели: мужик уже полсугроба разгрёб!

— Можа ты его урезонишь? Только не разозли! Крут Вакула на расправу! — Чёрт почесал под хвостом и чихнул!

Мужик выпрямился и уставился на ель, за которой мы прятались — Ну ка выходи! — грозно насупился он, уперев кулачищи в бока.

Меня словно подтолкнул кто-то, и я шагнул из-за ели.

Мужик растерялся.

Я молчал.

— Ты кто такой?

— Вася!

— Вакула! Ты чёрта не видел?

— Да здеся я! — высунулся Чёрт, видимо рассчитывая, что при мне, кузнец не станет его ловить.

С необыкновенной ловкостью, Вакула метнулся к чёрту.

Он бы сшиб и меня, да я успел отскочить.

Вакула обнимал ель.

Я выбирался из снега.

Чёрта не было!

— Далеко не уйдёшь! — Вакула отшагнул от ели — Вася, помоги крестик найти!

— Да у меня под снегом капканы спрятаны! — вдруг брякнул я.

Чёрт, как ошпаренный, выскочил из-за сугроба и оказался перед Вакулой. Хотел увильнуть, но кузнец уже накручивал его хвост на руку.

— То-то же! — и занёс кулак.

Чёрт бухнулся на колени — Только не бей, Вакула. Я крестик буду искать.

— Крестик я сам найду. А ты осмотрись, далеко ли нам ещё до столицы.

Чёрт полез на ель, а мы с Вакулой продолжили искать крестик.

Искал Вакула, а я подсвечивал фонариком.

— Да не ищи ты! — чёрт спрыгнул на снег — Тут итить то с полверсты!

Вакула выпрямился, а я посветил фонариком в рыло чёрта.

— Вона, стольный град Петербург! — хвост у чёрта выпрямился, указывая в сторону моей деревеньки.

— Идём! — Вакула обтряхивал с тулупа снег — Опосля найдём!

— Стоп, ребяты! — встрял я — Там моя деревенька! А до Питера около семи тыщ вёрст!

Вакула уставился на чёрта.

Чёрт уставился на меня.

— Черевички, Оксана — как в бреду пробормотал Вакула.

— Какие черевички? Какая Оксана? Год то на дворе какой?

Кузнец меня не услышал, а чёрт уточнил — И какой же?

— Две тыща семнадцатый от Рождества Христова!

Чёрт присвистнул, а на лице Вакулы изобразилась работа мысли.

Чёрт потянул меня в сторонку — Отойдём-ка!

Мы отошли от Вакулы, застывшего в ступоре.

— Ума палата, да прикинута говна лопата! До него, как до утки: дойдёт на третьи сутки. Ты ничего не напутал, мил человек? — чёрт облизывал красные губы и чесал под хвостом.

— «Как у него член не отвалится от мороза?»

— Да нет!

— Это всё крестик! Добаловался Вакула! — чёрт трижды чихнул.

Я достал сотовый и глянул время — 23:20.

— У тебя GРS-навигатор есть?

Я даже не удивился — Нет!

— Ччёрт! — выругался чёрт — Тогда нужен крестик.

— Нашёл! — Вакула тряс крестик.

— Ты с нами? — встрепенулся Чёрт.

— А я то зачем?

— Видишь ли, мы в петлю угодили. Уже две сотни лет по кругу ходим. Чтобы петлю разорвать, нужен ещё один. Вот ты и появился.

— Да не хочу я в вашей петле болтаться.

— А она уже и твоя! Не согласишься, окажешься дома и снова придёшь сюда. Ну так как?

Я чесал затылок — Аа! Посмотрю, как там Питер!

— Тогда в путь!

— А как?

— Дай-ка! — чёрт потянул лапку к крестику.

Вакула отдёрнул руку — Не замай!

— Объясни ему, мил человек — чёрт уныло ссутулился.

— Что объяснять-то, если я и сам не знаю, как перенестись на двести сорок два года назад?

— Как, как! Крестик то не простой! Он обнаруживает воронку червоточины.

Кузнец ничего не понял, а я подумал, что начинаю бредить.

Но в это время, что-то произошло за нашими спинами.

Мы обернулись.

От сугроба, с низким гулом, на высоте около двух метров, двигалась к нам воронка, отбрасывая тень, в виде круга, на снегу!

— Сработало! — чёрт раздвинул лапки — Беритесь!

Мы взялись за руки (за лапы, если говорить о чёрте), и когда тень воронки приблизилась, шагнули в тёмный круг.

Не знаю, долго мы перемещались или нет. На пару секунд перехватило дыхание.

Глаза я не закрывал.

Но если сказать — Глаза я не открывал — результат будет тот же!

Мрак непроглядный!

Только плясали жёлтые язычки в глазах Чёрта.

Сказалась задержка из-за отклонения в маршруте, и мы оказались сразу в зале, минуя и ступени, и другие залы.

Освещение в приёмном покое было такое: выйдите на улицу в зимний вечер, отойдите от своего подъезда шагов на пять, на семь и вы получите представление об освещённости зала.

Но через минуту глаза попривыкли и я смог разглядеть депутацию запорожцев. Подталкивая друг друга они уже подвигались на выход. Старшина увидел кузнеца.

— Ээ, брат Вакула, где ж тебя чёрт носил?! Мы уж от Матушки идём.

Вакула сморщился, как от кислой сливы, и прижал кулак к карману.

Дверь приёмного покоя отворилась и вышел камергер.

Это я так подумал сначала.

— А есть ли среди вас, други мои, поэт Васисуалий Сквернослив? — протяжно, и несколько в нос, воззвал он к депутации запорожцев.

Запорожцы развернулись и уставились на камергера.

Молчание затягивалось и камергер молвил — Видимо нету...

И только тут до меня дошло, что вызывают то меня!

Васисуалий Сквернослов — это мой литературный псевдоним.

— «Но откуда, и как, в конце восемнадцатого века, могли узнать о том, кто живёт в начале двадцать первого? А может и был в то время такой поэт, о котором забыли впоследствии?»

— Светлейший князь, Григорий Александрович — начал отвечать за всех старшина.

— «Баа! Так это Потёмкин!!»

— Нет среди нас таков...

— Есть! — вышагнул я из среды запорожцев.

На меня уставились, будто только увидели.

Потёмкин оглядел меня, не выказав удивления моей одеждой.

— Матушка императрица благоволит к твоему труду на поэтическом Олимпе, и соизволила дать тебе аудиэнцию.

Он приоткрыл дверь приёмного покоя пошире, и чуть отодвинулся, пропуская меня.

— Я не забыл! — кивнул я Вакуле, цеплявшемуся за мой комбез.

Екатерина сидела у столика, и перебирала карты.

Хоть и пялился я во все глаза на императрицу, но столик поразил меня ещё сильнее.

Потёмкин слегка подтолкнул меня и прошипел — На колении!

Я бухнулся на пол!

— Да будет тебе, друг мой! Встань!

Екатерина подошла ко мне и тронула за плечо.

Я встал с колен.

Передо мной стояла невысокая, дородная женщина, с голубыми, как мартовское небо, глазами, и сильно напудренная.

Она куталась в горностаевую накидку.

В помещении было холодно.

— Наслышана! Наслышана! Говорят, ты Баркова превзошёл? Не прочтёшь нам со Светлейшим что-нибудь?

Я смотрел на Екатерину, не в силах отвести взгляд, и не заметил, как поморщился Потёмкин.

— Матушка, в моих стихах мат-перемат, а ты ведь высоким штилем пишешь свои письма Вольтеру.

— Друг мой, а ты думаешь мы со Светлейшим не матюкаемся? Ну не кобенься, почитай нам.

И я прочёл!

Как ты ебалась, Катерина,

Садилась жопой и пиздой;

Как хуй сосала и молила:

— Еби ещё, ещё родной..

Дрочила хуй своею попой,

И сделав пальчиком массаж;

Ты целовала меня в жопу,

Пиздою влажной рот зажав.

Я хуй дрочил, дрочил тобою,

Он весь испачкан был в говне,

А ты елозила пиздою,

Измазав спермой губы мне.

Ещё любила между грудей,

Зажав, дрочить и мять мой член;

И для моих упревших мудей,

Был так заманчив этот плен.

Как ты ебалась, Катерина,

Я грудь упругую сжимал;

Впивалась пальчиками в спину,

Так, что от боли я стонал.

Как ты упруго выгибалась,

Когда я хуй в тебя вонзал;

Залупа в матку утыкалась,

Твой стан со стоном опадал.

Ты становилась в позу «рака»,

Ты подставляла мне пизду,

Но хуй засовывал я в сраку,

Да, в жопу слаще, чем в манду.

Сопротивлялся хую сфинктер,

Я в жопу с силой член вводил;

И с вожделением инстинкта,

Сжимал, когда я выходил.

И хоть тугой была посадка,

В утробу воздух проникал;

И с характерным звуком анус,

Из жопы газы испускал.

А я натягивал со стоном

Пизду, и в жопу, ты еблась,

И, на конец, обосралась!

На хуй, с разорванным гандоном!

Екатерина изменилась в лице, грудь высоко вздымалась, дыхание было хриплым и тяжёлым.

— Матушка! — Потёмкин сверкнул на меня косящим глазом — Матушка, ты утомилась сегодня. Не пора ли на покой.

— Постой, погоди Гриша, я ещё хочу поговорить с гостем.

Потёмкин, шаркая жёлтыми сапожками по мрамору, отошёл к окну.

— Приревновал! — Екатерина улыбалась.

И я не удержался — А дозволь, матушка, с вопросом нескромным обратиться?

— Спрашивай, друг мой!

— Говаривают в народе, что ты с жеребцом ешься.

Потёмкин дёрнулся и его лицо перекосилось злобной гримасой.

— Конечно с жеребцом! Вот он мой жеребчик! — она указывала глазами на Светлейшего.

— Матушка! — кривой глаз князя аж закатился — Как смеет он, недостойный целовать пол у твоих ног, спрашивать такие вопросы?!

— Ну что ты агришься? Иди-ка мил дружок, проверь, натоплена ли спаленка? Мне тут пошушукаться надо с поэтом. Иди, иди!

Императрица чуть ли не вытолкала Потёмкина.

Я пялился на Екатерину: ужель послышалось?

— Да не послышалось! — улыбалась она — Я тоже оттуда.

— Откуда?

— Из две тыща семнадцатого! Шлюха я бордельная. Из Питера!

— Аааа...

— Да так же как и ты! Но я решила здеся остаться! Злесь я императрица! Матушка! Со скипетром и державой! А там — шлюха!

Не сразу дошёл до меня смысл, сказанного — «Да так же как и ты!»

— А где настоящая Екатерина?

Её взгляд стал колючим — Я, Екатерина! Другой нету!

Я упал на колени — Матушка!

— Да встань, ты! Не кривляйся! Я и здесь шлюха! На престоле! А может останешься денька на два? Я Гришу в Крым отошлю! Угодишь мне — графом пожалую, али князем. А не угодишь — на каторгу отправлю!

— Матушка! — я пал на колени!

— Да шучу я! У тебя небось и жёнушка есть, и детки? Да встань ты! Так зачем пожаловал-то? Аа! Черевички! Вот — она наклонилась и сняла со своих ног туфельки — Отдашь кузнецу. Слушай! А у тебя сотовый с собой?

Я сунул руку в карман комбеза и достал сотовый.

— Сфоткать не хочешь, как императрица дарит тебе черевички?

— А можно?

— Да можно, можно! — она встала, и выпятив грудь, держала в руках черевички.

Я сделал три снимка.

— Не забудь! — она поставила туфельки на столик — А дай-ка, дай-ка! — Екатерина потянулась к сотовому.

Потыкав в него, включила громкую связь, длинные гудки и...

— Алло! Алло, кто это? Катька, сука! Это ты, я зна...

Она оборвала звонок и выключила телефон.

Я был в ступоре!

Оглядывая комнату, спросил — Так это розыгрыш?

— Я тоже ошалела, когда она мне на сотовый позвонила.

— Кто?

— Мамка! Лизка!

— Твоя мать?

— Бордельная мамка! Она ещё два раза звонила. Всё грозилась устроить мне кошмарную ночь. Я ржунимогу, а она бесится. А потом разрядился сотовый. Ну я заказала зарядник Левше. Тот самый, который блоху подковал! Ты это, сотовый выключи! Она щас начнёт тебе названивать!

— «Зачем зарядник, если розетки нет с электричеством?» — мелькнуло где-то.

Всё ещё сомневаясь в реальности происходящего, я спросил, скорее у самого себя — Как это может быть?

Она подошла ко мне вплотную — Квантовая запутанность.

У меня челюсть отвисла.

— Хгы! — гоготнула Екатерина — И игриво стукнула меня по руке — Я физмат окончила! Но шлюхой зарабатывала раз в десять больше, чем в колледже. Можа останешься на пару дён? С Александрой Василичем сведу.

— Суворов! — восхищённо выдохнул я — Прости матушка, не могу. Детки ждут меня.

В дверь постучали.

— Разболталась я с тобой. Гришка поди! Погоди маненько! — крикнула она.

— Ты запиши-ка мой номерок, вдруг ещё свидимся и подошла ко мне — Ну, друг мой милый, прощевай! — и обняла, и трижды поцеловала.

В дверь опять постучали.

— Ну заходи, заходи!

Вошёл Потёмкин, зыркая на меня кривым глазом. В левой руке башмачки.

— Натоплена спаленка?

— Матушка! — он опустился перед Екатериной на колени.

Она, слегка приподняв ножку, и вытянув носок подмигнула мне: смотри мол!

Согревая её ножки в ладонях, Светлейший надевал черевички — Натоплена, Матушка.

— Проводи гостя, Гриша. Да будь вежлив: он друг мой.

Депутацию запорожцев я нагнал уже на улице.

Рассевшись в бричке, они ждали меня.

— Езжайте, братцы! Мы с Вакулой по Невскому прогуляемся: уж больно чуден стольный град Петра Великого!

— Ну, бывайте хлопцы!

Запорожцы уехали.

Вакула сунул руку в карман тулупа.

Чёрт выскочил, как чёрт из табакерки!

— Крестик!

Вакула извлёк из-под жупана крестик.

— Всё? По домам? — спросил я.

— Неэ, брат! — Чёрт пританцовывал, потирая лапки и дыша на них.

Из-за сырости, казалось, что в Питере холоднее чем в Сибири.

— Неэ, брат! — повторил Чёрт — Ты с нами, до Диканьки!

— Да что я там оставил, в вашей Диканьке?! — возмутился я.

— Вася! — Вакула заглядывал в мои глаза — Вася, ты непременно должен побывать в Диканьке! Я хочу познакомить тебя с Оксаной. Вася! — кузнец тряс мои руки — Без тебя, не видать бы мне черевичек, как своих ушей!

— Хым! — возмутился Чёрт — А без меня?

— Тебя я ещё отблагодарю!

— Нет уж! — Чёрт выставил лапки, словно защищаясь — Как-нибудь обойдёмси!

За спиной послышался, знакомый уже низкий гул.

Мы обернулись: воронка, и её тень на снегу приближались.

— Опять петля?

Чёрт кивнул, но рыло отворотил.

— Вася?!

Я стиснул руку кузнеца, и жамкнул чёртову лапку.

Чёрт пискнул — это Вакула, жамкнул его лапку, и мы шагнули в круг!

На сей раз, даже дыхание не перехватывало!

Мы (Вакула и я), стояли на пятачке снега, истоптанного многими ногами, а вокруг нас толпились парубки и девчата.

— Вот же твой Вакула, Оксанка!

Из толпы выступила дивчина необыкновенной красоты, с лицом, бледнее снега вокруг, и шагнув к кузнецу, пала в его объятия.

Вакула, забыв про меня и черевички, осторожно обнимал Оксану.

— Никуда больше тебя не отпущу! — проговорила Оксана, улыбаясь. В глазах девушки блестели слёзы.

— Тили-тили тесто! Жених и невеста! — закружились вокруг счастливых влюблённых парубки и девчата.

Кто-то тянул меня в сторону, подёргивая за рукав комбеза.

— Пойдём, мил человек, познакомлю тебя с Солохой. А та хгарна баба!

— А как же Чуб, диакон, голова?

— Да они в шинке, у дьякона, только-только варенухи отведали!

— Мне домой надо! Ты не забыл?

— В полночь!

Я вытянул сотовый — 23:40.

— Ну идём!

Хгарна баба хлопотала у печки.

Мелькал в сильных, полных руках ухват: одни горшки ставились на стол, другие ныряли в под!

Мы стояли у двери.

— Стучи! — сказал мне чёрт и я трижды стукнул в дверь.

— Кого опять чёрт принёс? — Солоха, никого не ожидавшая, слегка удивилась, и побежала отворотить дверь.

Увидев меня, отступила, но чёрт выглядывал из-за моей спины, и Солоха улыбнулась.

Лет сорока, или около того, баба была ни дурна, ни хороша собою, как описал её Николай Васильевич.

Но колдовской блеск зелёных глаз мог, и сводил с ума каждого мужика, впервые в эти глаза заглянувшего.

И через мгновение, и я был околдован!

Ведьма, в одной рубахе и с распущенной косою, взяла меня за руку и вывела на середину горницы.

— Стой тут! — приказала она и я застыл.

Чёрт уже скакал вокруг ведьмы.

Его член, удлиняясь, стукался раздувшейся красной залупой об пол, а ведьма, изготовившись к прыжку как кошка, поводила глазами из стороны в сторону.

Чёрт остановился перед ведьмой и его член, удлинившийся уже до аршина, завертелся перед её лицом. Ведьма изловчилась и авкнув, поймала зубами, мельтешащую перед её глазами залупу. Чёрт взвился под потолок от боли, но ведьма, поймавшая его за яйца одной рукой, другой тянула за хвост, перехватывая и наматывая на кулачок. Заглотив ртом залупу, раздувшуюся до размеров гусиного яйца, она подёргивала его яйца, как соски коровы.

Член раздувался, становясь толще и твердея, и когда перестал гнуться, Солоха выплюнула залупу, и отпустив чёртовы яйца, обратилась небольшой кобылкой, размером аршина два в холке.

Чёрт метнулся за печку, и выскочив с удилами, взнуздал кобылку. Напрыгнув на неё сзади, и отведя хвост кобылки лапкой, засадил в раззявленную пиздень, свой аршинный член!

Его хвост обмотался вокруг задних ног кобылки, словно стреножив её. Лапками чёрт натягивал повод, а копытцами опирался на свой хвост, обмотавшийся вокруг ног кобылки. Двигая задом туда-сюда, чёрт засаживал кобылке, а она, всхрапывая и игоча, взбрыкивала, подкидывая чёрта так, что его копытца взлетали вверх. Член однако, при этом манёвре, из пиздищи кобылки не выскакивал! Лошадиная морда, вращая покрасневшими глазами, отыскала меня, и изобразила, губами и горлом, сосательные и глотательные движения. Но я, поражённый чудовищной оргией, творящейся на моих глазах, даже не пошевелился.

А оргия близилась к завершению.

Чёрт, натягивая повод, засаживал свой чёрный, толстый и длинный член в раззявленную пиздень, его яйца шлёпались об живот кобылки. Кобылка, задрожав крупом, захрапела, закусив удила и напряглась. Чёрт излился, весь извиваясь. Враз обмякший член, вывалился из раззявленной пизды, и вместе с хлопьями пены, из неё хлынула жёлтая сперма, распространяя отвратительную вонь!

В жёлтой, вонючей луже, развалив ноги, валялась Солоха.

Чёрт вытирал, опавший член, её рубахой. Ведьминское наваждение спало, и я достал сотовый — 23:56.

Ведьминское наваждение спало, и я достал сотовый — 23:56.

Чёрт, показал мне крестик — Я помню!

Мы вышли на улицу и стояли минуты три, когда знакомый низкий гул, известил о приближении воронки.

— Ну Василий, пока! — чёрт, с хитрым прищуром в красноватых глазках, смотрел на меня, растянув тонкие губы в дьявольской усмешке.

Я махнул рукой и шагнул в круг!

...

— Вася! — и красавица Василиса, присев на мои колени, приобняла меня — Сходи за ёлкой. Пусть ребятишки порадуются.

...

Я пробирался по глубокому, пушистому снегу к своей полянке, когда что-то, пролетев прямо над моей головой, врезалось в большущий сугроб, шагах в двадцати впереди.

Я, на всякий случай, спрятался за большой разлапистой елью, и погасив фонарик, притаился.

— Твою же мать! Где ты, чертовское отродье?! От меня не спрячешься! Вот щас отыщу крестик...

Голос был низкий, басовитый и выдавал человека с большой силушкой.

Я выглянул из-за ели.

В снегу рылся мужик, одетый в короткий, перепоясанный тулуп. В кожаных сапогах с длинными голенищами. На голове малахай, весь в снегу.

Что-то чёрное, и с хвостом промелькнуло за сугробом.

Мужик выпрямился — Далеко не уйдёшь! — погрозил он кулачищем кому-то.

Я скорее почувствовал, чем услышал, и резко обернулся.

На снегу, в двух шагах от меня, стоял Чёрт!

— Ччёрт! — невольно выругался я, и замер.

— Ну Василий, привет! — чёрт, с хитрым прищуром в красноватых глазках, смотрел на меня, растянув тонкие губы в дьявольской усмешке.

Я вышагнул из-за ели.

Мужик обернулся — Ты кто такой, Вася?

— Вася!

— Что-то мне имя твоё знакомо? Ты чёрта не видел?

Чёрт скалился за его спиной и показывал язык.

Из сугроба, на карачках, плюясь и чертыхаясь, выгребалась Катька!

Content

Необычайное приключение Васисуалия Сквернослова