Фрэнк Герберт

Машина бытия

Сборник

Введение

Творить, развиваться и отдаваться процессу – это прекрасно, но совсем иное – углубиться в дебри самоанализа и переосмыслить свой труд. Подобный анализ был необходим для того, чтобы пересмотреть двадцать лет творчества и прокомментировать его. Заставив себя заняться этим, я обнаружил множество приятных воспоминаний.

Анализ – хитрая штука.

Иногда, когда человек просто занимается своим делом, ему сложнее всего описать, чем именно он занимается. Анализ может высосать жизнь из любой деятельности, а толку в этом будет мало.

«Скажите, доктор Ливингстон, о чем вы думали, когда мистер Стэнли произнес свое знаменитое приветствие при встрече с вами?»

Вы правда хотите это знать?

Я продолжал делать свою работу, поскольку надеялся, что мои труды пригодятся тем, кто тоже захочет сделать карьеру в данной области. В свое время мне пригодились похожие работы других авторов – особенно практические советы Джека Вудфорда и потрясающе искренняя книга Сомерсета Моэма «Подводя итоги».

Надеюсь, я смогу быть таким же искренним и таким же практичным.

Для того чтобы описать то, чем я занимаюсь, не нужно много слов.

Я пишу.

По человеческим меркам я занимаюсь этим уже довольно давно – более сорока лет. Сюда входит и написанный от руки печатными буквами экземпляр одного из моих ранних трудов. Я написал его, когда мне было всего семь. Несколько месяцев спустя, придя к выводу, что этот процесс мне нравится, я высокопарно объявил членам семьи, что собираюсь стать «автором».

Это было утро того дня, когда мне исполнилось восемь, и с тех пор я не сходил с выбранного пути.

Во введении к тому, раннему, труду написано: «Это история о любви и приключениях».

Уже в семь лет я угадал элементы хорошей истории: любовь и приключения.

Видимо, я также осознавал, что словами невозможно выразить все. Семилетний ребенок предупреждает вас, что в своей книге расскажет лишь немногое о том, как живут звери в лесной чаще.

Семилетний ребенок также преподносит читателям завязку. В том возрасте я не отличил бы завязки от глагола, но писательские инстинкты взяли верх. Завязка – это крючок, на который автор ловит читателя и вызывает желание узнать больше о том, что происходит в истории.

Рассказ семилетнего мальчика начинается с того, что человек и его собака заблудились в лесу. Вас сразу предупреждают: лес – это страшное место. В лесу раздаются звуки, предупреждающие о присутствии опасных тварей, особенно ночью. Обратите внимание, что подобные твари кажутся более угрожающими, если вы их не видите, а только слышите. Неизвестное может быть очень пугающим.

Несмотря на шероховатости, бесстыдное высокомерие и орфографические ошибки, этот детский рассказ удивляет тем, что в нем содержатся все необходимые повествовательные элементы: люди, место, время, таинственная опасность и обещание любви и приключений.

Вкратце это все, что нужно, и мне повезло, что я так рано к этому пришел.

Впрочем, это было не столько писательство, сколько работа конструктора. Все фрагменты на месте, но собраны они плохо, и все провода торчат наружу.

Я пытался преподавать писательское мастерство, но обнаружил, что это невозможно. Можно преподавать мастерство конструктора – какая деталь с какой деталью соединяется. Но настоящее писательство – это то, чему вы должны научиться сами. Вы учитесь в процессе работы. Знание исходит изнутри и опирается на устные языковые традиции. Это повергает в отчаяние тех, кто предпочел бы иметь четкие правила, которым можно было бы следовать.

Многих воспитанников нашей зависящей от печатного слова цивилизации удивляет, что язык, основной инструмент писателя, вещь скорее устная, нежели письменная. Задумайтесь о тысячах лет устной традиции, предшествовавших первым символам, вырезанным в глине и камне. Для нас язык – это в первую очередь речь. Письменное слово пришло позднее.

Для того чтобы вы могли поверить в реальность истории, кто-то на печатной странице должен заговорить с вами. Его слова должны напоминать устную речь и достигать вашего слуха через зрение. Это становится все более значимым под напором других, непечатных средств информации: телевидения, радио, кассет… Устная традиция никогда не была до конца подавлена.

Следуя этой традиции, я понимаю, что должен испытывать радость от того, что делаю. Должно быть некое ощущение веселья, которое чувствуется даже в самый мрачный момент истории. Это развлекательная индустрия. Я как жонглер, посетивший ваш замок. Я приношу песни и новости из других замков, где я побывал, и некоторые из них весьма странные. Я пою ради пропитания, и те другие замки, о которых я пою, лишь отчасти являются плодом моего воображения. Возможно, мы разделяем реальность, которая требует наших услуг, но когда пишешь научную фантастику, обычно пребываешь где-то на грани этой реальности.

Говоря о «научной» фантастике, обычно имеют в виду технику. Научная фантастика тесно связана с вопросами развития техники и человеческого будущего. Когда пишешь научную фантастику, устанавливаешь связь между техникой и мифом-мечтой человека о бессмертии. Мы неизбежно разбираем вопросы отчужденности человека, его погружения в неразбериху тех вещей, которые, как ему говорят, ему нужны, но которые всегда будто изолируют его от необходимого соприкосновения с собственной жизнью.

На самом деле это не новый жанр.

В жанре научной фантастики творило почтенное воинство писателей. Все началось с Лукиана Самосатского во втором веке н. э., а может, и раньше. В наши ряды входят такие светочи, как Платон, Сирано де Бержерак, Томас Мор (подаривший нам слово утопия), Жюль Верн, Г. Д. Уэллс, Эдгар Аллан По, Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл – и это далеко не все.

Как правило, нас интересует жизнь человечества на других планетах. (Лукиан отправил своего героя на Луну в водяном смерче.) К этому интересу часто примешивается осознание, что живые существа неспособны вечно выживать на одной планете. Свободно выражая наши страхи перед тем, что человек как вид находится на грани вымирания, в своих историях мы подчеркиваем наши отличия от животных. У нас есть воображение, а иногда даже здравомыслие. Большая часть произведений научной фантастики утверждает, что это наши сильные стороны, позволяющие противостоять постоянной неизвестности, угрожающей стереть нас с лица Земли.

Фрейд как-то сказал: «Ни один смертный неспособен хранить секрет. Если молчат его губы, говорят кончики пальцев; предательство сочится из него сквозь каждую пору».

Когда пишешь, страница поглощает все, что сочится из тебя, – поглощает всего тебя, всю мудрость и глупость, все глубокое и поверхностное и все остальное. Все это оседает в этих говорящих буквах. Я хочу писать для как можно более широкой аудитории, всех тех, кто сидит у камина в замке после обильного ужина, наслаждаясь мелодиями моей лютни. Нет смысла это скрывать. Это проявляется во всем, что я делаю. А на горизонте всегда маячит будущая история, в которой я надеюсь сделать это еще лучше. Моя нынешняя работа – не стану распространяться о ней, чтобы попусту не тратить энергию, необходимую для творчества – остается моей любимой. Я вложу в нее столько себя, сколько смогу. В этой игре невозможно проиграть. Вы ничего не уничтожаете. Вы создаете яйцо, а не утку. Но хотя еще только созревающее яйцо остается моим любимым, я так же тепло отношусь к творениям дня минувшего.

Тот отрывок из детства особенно ярко напоминает мне о ребенке, которым я был. И хотя я вместе с вами смеюсь над его неуклюжестью, я вспоминаю его неукротимое стремление к совершенствованию данной формы общения. Лишь позднее я узнал, что совершенство навеки остается недостижимым; что к нему всегда стремишься, будто пародируя апории Зенона; что совершенство всегда меркнет, стоит лишь его коснуться.

Анализируя собственные труды, я многое узнал. Не могу описать здесь все, чему меня это научило. Вы, несомненно, заметите, что у меня двойственное отношение к такому анализу. То, что научную фантастику теперь изучают в колледжах и университетах (это заслуга таких академиков, как Уиллис Э. МакНелли из Калифорнийского университета, Фуллертон и Беркли Драйссел из Стэнфорда), лишь усиливает эту двойственность. Мы уже видели, как литературный анализ делает другие жанры скучными и выпивает из них жизнь. Будьте уверены: комментируя тексты, я стараюсь сохранить им жизнь.

Рассказы в этом сборнике являются для меня вехами на пути. Я вспоминаю творческие мучения, атмосферу рабочих мест, которая неизбежно сказывается на работе. Сегодня я написал бы эти рассказы иначе. Тони Бучер, покойный журналист и критик «Нью-Йорк таймс», назвал «Феномен Марии Целесты» одним из лучших рассказов, которые он когда-либо читал. Из любви, которую я испытывал по отношению к Тони, я, может быть, не стану менять этот рассказ, хотя наши мнения расходятся. На мой взгляд, «Семенной фонд» лучше.

«Мария Целеста» очень ломкая. В ней остались следы процесса оттачивания, через который она прошла, пока я писал ее. Как и в случае с анализом, в этом процессе тоже можно зайти слишком далеко. Натыкаешься на своего рода стену Гейзенберга, и все твои первоначальные намерения идут прахом. На мой взгляд, в этом недостаток «Марии Целесты».

Мой первый рассказ в жанре научной фантастики – «Что-нибудь ищете?». Как и тот детский отрывок, он не отшлифован.

В «Что-нибудь ищете?» рассматривается тема, к которой я потом возвращался и которую рассматривал более подробно: грань сознания, на которой обретаются все наши мании. В этом рассказе говорится, что вы, возможно, не осознаете весь спектр мотиваций, которые движут вашими каждодневными действиями. А когда начинаете искать эти мотивации, обнаруживаете их больше, чем хотелось бы.

«Кошмарный блюз» («Синдром управления») был моим первым рассказом, который покойный Джон Кэмпбелл принял в журнал «Astounding/Analog». Я продолжал исследовать те же темы, что и в «Что-нибудь ищете?». Однако «Блюз» развивается свободнее и содержит больше научно-фантастической яркости: телезонд, аэропоезд, переключатель звука возле окна, подводный ночной клуб. В нем есть конкретные детали, которые, на мой взгляд, должны быть в тексте для того, чтобы дать читателю прочувствовать место, где действуют персонажи. В нем содержатся вещи, которые уже знакомы современному читателю, но действие происходит в мире будущего.

Кроме того, «Блюз» дает понять, что завтрашний мир может оказаться не самым приятным местом, которое вы могли себе вообразить. Он напоминает о старинной китайской поговорке: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен».

Научная фантастика в основном рассматривает мир и будущее человека скорее с еврейской позиции, нежели с китайской. Еврейское проклятие гласит: «Чтоб расти тебе, как лук на грядке, головой в землю!» В данном случае писатель становится пророком, призывающим: «Поднимите голову и посмотрите, что вы творите!» Оглядываясь назад, я вижу, что эта тема преобладает в рассказе «Перемирие» – современной фантазии на тему «Ученика волшебника».

Впрочем, обратите внимание на огромную ошибку провидца в «Перемирии». В этом рассказе, написанном в 1958 году, действие происходит в 1972 году. Вьетнамская война продлилась на десять лет дольше, чем я предсказывал, и разворачивалась в более теплом климате, чем я описывал. Насколько я знаю, после Вьетнама не появилось никого, подобного Ларри Халсеру, моему главному герою, и ничего, подобного его изобретению. «Перемирию», однако, есть что сказать о синдроме войны и примитивном мировоззрении тех, кто утверждает, что «мы могли бы положить конец всем войнам, если бы только…».

Изобретению Халсера придется подождать, но я предвижу появление чего-то подобного в будущем. Если помните, динамит должен был положить конец войне, потому что он был слишком страшен. До этого подобные надежды возлагались на арбалет. Очевидно, новые инструменты насилия не способствуют прекращению войн.

Моя ошибка в предсказаниях напоминает историю о том, как в 1847 году Эдгар Аллан По, гуляя с товарищем по Нью-Йорку, внезапно воскликнул: «Я только что увидел будущее! Через сто лет (к 1947 году) в Нью-Йорке будут здания высотой в десять этажей!»

По, отец современного научно-фантастического рассказа, не учел изобретение лифта и стальной арматуры.

С фантастикой происходит то же, что и с пророчествами. Пока что мы не достигли свободного от сюрпризов будущего. Нам никак не удается предугадать какое-нибудь удивительное развитие событий.

Впрочем, иногда все-таки удается попасть в яблочко, и это наши величайшие достижения. Вспомните, как Артур Кларк описал спутниковые коммуникации задолго до того, как подобные чудеса появились на самом деле. Он предсказал их развитие так детально, что эту концепцию нельзя запатентовать. Этому помешает предыдущая публикация. Чего-то подобного мне удалось достичь в романе «Дракон в море», в котором я предсказал появление складных грузовых платформ и телевизионных перископов. Поистине классический пример – повесть Клива Картмилла, написанная в середине Второй мировой войны, в которой он описал конструкцию атомной бомбы. Даже сегодня в правительстве США наверняка еще найдутся те, кто уверен, что основой для произведения Картмилла послужила утечка информации из Манхэттенского проекта. Люди, обделенные воображением, всегда недооценивают его возможности.

«Яйцо и пепел» и представленная в нем тема возрождения является одной из моих ранних попыток включить в рассказ тему лингвистики. Как может реагировать существо, которое слышит в том спектре, в котором мы видим? Этот рассказ строится на обычном для фантастики элементе – одержимости как признаке присутствия инопланетян. Почему бы и нет? В большинстве своем научная фантастика предполагает бесконечную Вселенную, где чудесам нет конца. Если изучить будущее через литературу, разве это не подготовит вас к удивительной действительности?

Подобный вопрос мог бы задать себе Мартин Фиск из «Синдрома Марии Целесты». Фиск мог бы быть любым из нас, обитателем мира, который двигается так быстро, что мы не понимаем, что время кончается, и не можем достаточно быстро отреагировать на шок от столкновения с будущим. Сильно ли отличаются наши безумные современные скоростные шоссе от автострад из мира Фиска, для которых скорость триста миль в час нормальна, а семьдесят пять или пятьдесят пять – это уже медленно?

«Комитет всего» может кому-то показаться знакомым. Это мир сегодняшний или тот, который наступит уже послезавтра?

Вот как отличить людей, которые «растут, как лук», от тех, кто принимает как данность то, что их жизнью управляет китайская поговорка. К сожалению, в «Комитете» я выражаю свое представление о неизбежной реальности. Будущее склонно завораживать нас мифами о прогрессе и в то же время готовить для нас более сильные потрясения. «Берегитесь моей атомной бомбы!» – заявляет будущее. И все это время какой-то неизвестный человек у себя в подвале готовит сюрприз, после которого атомная эпоха покажется «добрыми старыми временами».

Расщепление атома – лишь одна веха на долгом пути. По крайней мере научная фантастика говорит нам, что мы разрабатываем все более мощную энергию, для управления которой нужно все меньшее количество людей. Если так пойдет и дальше, то скоро один человек сможет управлять энергией, способной уничтожать планеты.

Роль неизвестного человека в этом исходе вполне ясна. По крайней мере со времен Герберта Уэллса научная фантастика писала портрет такого человека – успешно и с пугающей точностью. Близость, случайность и любопытство поджидают неосторожную луковую голову. Мои собственные труды в области научной фантастики показывают, что куда бо́льшую опасность для нашего мира представляют фармацевт и биотехнолог, работающие в частной подвальной лаборатории, нежели деление атомного ядра.

Учитывая объемы энергии, которые становятся доступными каждому из нас, наибольшую опасность представляет ожесточенный человек, озлобленный фанатик. Сейчас у нас, судя по всему, нет возможности предотвратить появление его сюрприза – не важно, будет ли это биологическое оружие или способ разнести на куски всю планету с применением тока смещения. Самые ужасные лупоглазые монстры научной фантастики не сравнятся с тем, что происходит в нашем «реальном мире».

Основная задействованная в этом процессе энергия – это, конечно, знание. Как можно подавить то, что уже стало или скоро станет общественным достоянием? Для контроля мыслей не хватает надежных контролеров. Как только Лиза Мейтнер опубликовала результаты своих исследований, деление атомного ядра стало достоянием общественности. Кливу Картмиллу достаточно было зачерпнуть из общего корыта, чтобы написать свою повесть. Материалы и информационные инструменты, ответственные за подобный неконтролируемый рост, так широко распространены в нашем мире, что слова «безопасность» и «секретность» кажутся жутковатыми шутками в стиле черного юмора. Законы о государственной тайне и основанные на них концепции безопасности представляют собой страшную путаницу, от которой человечеству становится еще более не по себе. Я смело утверждаю это здесь, а не в литературе, но я не первый, кто считает, что «не судьбы вина – мы сами виноваты…» [1]

Таким образом, «Комитет» представляет тот вид научной фантастики, который пытается изобразить более глубокую реальность: историю будущего. В рассказе, который читатель легко может воспринять, поскольку это «всего лишь рассказ», говорится, что суть этого вымысла когда-нибудь станет реальностью. Только после прочтения читатель начинает замечать связь с реальной жизнью.

Это превращает аккуратный мыслительный процесс в нечто, похожее на инструкцию по применению, своего рода учебник. Этот учебник навязывает вам миф об упорядоченном мире, скрывая за иллюзорными правилами все шероховатости и несовпадения. Такие инструкции нередко разрабатывают комитеты. (Как говорится, «верблюд – это лошадь, разработанная комитетом».) Я обожаю справочник для новобранцев морфлота США, в нем встречается много ставших классикой перлов, как например: «Корабль должен быть водонепроницаемым».

Вряд ли кто-то может в этом усомниться, особенно если от этого зависит ваша жизнь. Но, разумеется, между инструкцией и исполнением пролегает бездна творческой оригинальности. Именно это промежуточное состояние вдохновило меня на рассказ о просвещенном невежестве будущего, который называется, конечно, «По инструкции». В нем говорится, что все эти четкие и аккуратные рамки, которыми мы отгораживаемся от вечного внешнего хаоса, могут служить на благо, но могут стать и ловушкой. Все зависит от того, как истолковать инструкцию. Так я обычно отвечаю тем, кто спрашивает меня о «правилах написания книги».

Конечно, такие руководства уже существуют, и написано их немало. Мое начинается примерно так:

Правило первое. Установите почти органическую связь между вами и вашим основным инструментом.

Правило второе. Ваш основной инструмент – это язык, не важно, письменный или устный.

Правило третье. Пишите регулярно, не ждите, пока в дверь постучится любимая муза.

Правило четвертое. Будьте внимательны к своей аудитории, но не подчиняйтесь ей полностью.

И так далее…

Я говорю серьезно об органической связи, ведь все мы связаны с языком посредством инструментов. В моем случае это печатная машинка. Эта связь уникальна для каждого, и по мере использования она, если можно так выразиться, растворяется. Каждый раз ее приходится развивать заново.

Какие уж там инструкции…

Поговорим о «Дикарях».

Изначально его должен был написать Ной Аркрайт. Этот псевдоним мы с Джеком Вэнсом и Полом Андерсоном выбрали, когда задумывали сюжет и одновременно строили лодку, на которой потом плавали в дельте Сакраменто-Сан-Хоакин до залива Сан-Франциско. Мы собирались ради развлечения вместе написать эту историю, но нехватка времени вынудила Вэнса и Андерсона отказаться от проекта, и они настояли, чтобы я закончил его без них. Я сделал из нашего сюжета новеллу.

На мой взгляд, в этом произведении отличная логика. В конце концов, что дикарь может сделать из алмаза? Посмотрим, согласитесь ли вы.

В «Дикарях» также представлена моя попытка иначе осветить роль женщин в прошлом. По-моему, человечество было матриархальным куда дольше, чем патриархальным. Мужчины, скорее всего, заняли доминирующую позицию довольно поздно, после ранней истории человечества как вида животных, когда у нас, вероятно, была структура, напоминающая структуру стай высших обезьян, а также долгого периода женского превосходства уже после развития у человека высшего интеллекта.

Картина, рисующая женщину, спрятавшуюся в пещере со своим выводком, пока мужчина бьется с саблезубым тигром, всегда казалась мне неправдоподобной. Куда легче представить главенствующую Мать Пещеры, хранительницу тайн рождения и священный сосуд жизни. Какому же дикарю захочется навлечь на себя гнев всесильных духов?

Возможно, в этом отношении мы не так уж сильно изменились. Это тоже частая тема научной фантастики: «Возможно, что-то кажется новым, но на самом деле это хорошо известное старое».

В «Создателях небес» обыгрывается дзен-сознание/даосские представления о вечности, адаптированные для западного понимания. Однако слова не бесконечны, а Вселенная (даже вселенная вашей собственной книги) меняется при прикосновении к ней. Этот роман признает наш совместный выбор использовать линейную модель Вселенной вместо нелинейной. Но что делать, если обнаруживаешь, что линейность превращается в непрерывный круг? Неужели бесконечные цепочки событий просто повторяются? Таковы некоторые концепции «Создателей небес». Мы думаем, что боги наших предков больше не пробуждают таинства в нашем сознании. Наш миф – бесконечная личная история, отрицающая видения более древних тайн в надежде обнаружить новые научные ответы. Таким образом мы обожествляем науку и ее потомство – технологии. Научная фантастика стала особенной игрушкой для тех, кто осознает этот спектр. Она раскрывает чудовищ сознания, которые таятся в нашем совместно созданном видении вечности. Мы знаем, что в этой вечности скрывается то, что мы не хотим видеть, но, словно дети, выглядывающие из-за ног взрослых, обеспечивающих им защиту, мы жаждем взглянуть на чудовище с безопасного расстояния.

«Создатели небес» предполагают, что у бессмертных нет морали, которую можно было бы сравнить с моралью смертных. Оглянитесь вокруг. Мораль целого вида превосходит жалкую мораль индивида. Возможно, мы сотворили законы, чтобы уравнять мораль вида с моралью индивида. А вид, конечно, не может быть бессмертным.

За «Создателями небес» и всеми предшествующими им историями в естественном порядке следует «Машина бытия» («Бомба разума»). Отчасти это тоже история о том, как внешние силы манипулируют человеком. В ней рассматривается концепция так называемой «свободной воли». Это влияние разума в восстании против любого контроля, даже самоконтроля. Это парадокс манипуляции в уравнивающей (энтропической) Вселенной. Это закон и порядок на грани разрушения, вид, населяющий далекое будущее, в котором контроль над индивидом доведен до саморазрушающего предела. В этом произведении говорится, что закон и порядок неизбежно ведут к хаосу.

Очередной парадокс?

В «Семенном фонде» рассматривается частая для научной фантастики тема: человечество колонизирует/заселяет другую планету (это миф о вечности для нашего вида). Однако в упомянутом рассказе ясно говорится, что эти колонисты должны превратиться в детей той планеты, даже если им придется отвергнуть родную Землю. Как следствие, для того чтобы воплотить миф в реальность, человечество должно снова стать детьми этой планеты, детьми любой планеты.

В общем и целом, это представляет мотив надежды в большинстве научной фантастики: то, что мы пишем о каком бы то ни было будущем, даже о переменах, подразумевает, что будущее наступит. Мы балансируем на лезвии Оккама, где, с одной стороны, наши предположения, с другой – наши мифы, и мы не всегда можем отличить их друг от друга. Как и другие виды искусства, научная фантастика стремится вложить наши старые мечты в новые и в процессе этого сделать кошмары менее страшными.

Фрэнк Герберт

Порт-Таунсенд, Вашингтон

29 апреля 1973 года

Что-нибудь ищете?

Мирсар Вис, главный индоктринатор супрефектуры Сол III, использовал Комнату расслабления у себя дома не по назначению. Он яростно метался от одной металлической стены к другой. Отрываясь от пола, вакуумная присоска его ножной мембраны издавала резкие стрекочущие звуки.

«Дураки! – думал он. – Глупые, некомпетентные, безмозглые дураки!»

Мирсар Вис был денебианином. Его раса зародилась более трех миллионов земных лет тому назад на четвертой планете, вращавшейся вокруг звезды Денеб, – планете, которая больше не существовала. В профиль он до смешного походил на высокую женщину в длинном, до пола, платье. Под «юбкой» располагалась вакуумная присоска ножной мембраны, которая прилипала к полу. Восемь специальных мышц-разгибателей в данный момент волнообразно сокращались в типичном для денебианцев выражении гнева. Тонкая поперечная щель его рта, отделенная от находившегося прямо под ней отверстия обонятельного легкого, изрыгала разноязыкий поток ругательств в адрес съежившегося от страха ассистента.

– Как такое могло случиться? – кричал Вис. – Впервые за сто лет я ухожу в отпуск, а вернувшись, узнаю, что твоя некомпетентность чуть не погубила мою карьеру!

Развернувшись, Мирсар Вис метнулся в противоположную сторону комнаты. С помощью зрительного кольца, органа, чем-то напоминавшего сверкающую белую велосипедную шину, насаженную ему на голову примерно на треть, он снова принялся изучать доклад о землянине Поле Маркусе, не сводя при этом мрачного взгляда с ассистента у себя за спиной. Активировав зрительные клетки с левой стороны, Вис посмотрел на хронометр на стене.

– Времени совсем мало, – пробормотал он. – Будь у меня в Центральном офисе хоть кто-то, кто умел бы замечать отклонение, если таковое происходит! Теперь придется самому разбираться в этой путанице, пока всё окончательно не вышло из-под контроля. Еще не хватало, чтобы об этом узнали в Управлении…

Денебианец Мирсар Вис, винтик в машине огромной галактической империи, занимающейся производством корада, повернулся на ножной мембране и вышел в бесшумно открывшуюся перед ним дверь. Если бы этой ночью люди увидели его пылающий гневом профиль, то на ум им пришли бы сказания о призраках, джиннах, маленьком народце, феях, эльфах, пикси…

Сумей они его увидеть, они поняли бы также, что перед ними разгневанный надзиратель. Но они, разумеется, ничего не видели. Это было частью работы Мирсара Виса.

* * *

Пол Маркус приобрел кое-какие поверхностные знания о правителях мира главным образом в силу своей профессии – он был гипнотизером.

Произошло это в ту ночь, когда он задавал постгипнотическую команду зрительнице из зала на шоу в театре «Рокси» в Такоме, штат Вашингтон.

Пол был высок и худощав, но из-за необычайно широкого лица голова казалась чрезмерно большой, хотя в действительности таковой не была. Одет он был в черный фрак и парадные брюки. Запонки с драгоценными камнями, украшавшие белоснежные манжеты, блестели и сверкали при каждом его движении. Из-за красного софита на балконе в декорациях у него за спиной проглядывалось нечто дьявольское: на черном атласном фоне мерцала пара огромных сияющих глаз. Пол выступал под именем Маркус Мистик и соответствовал образу.

Из зрителей он выбрал белокурую девушку, в которой угадал признаки интеллекта выше среднего, а это, как правило, свидетельствовало о том, что человек легко поддается гипнозу. У молодой женщины была хорошая фигура. Присаживаясь в кресло, зрительница слегка обнажила ножку, что вызвало в первых рядах довольное посвистывание. Она покраснела, но самообладания не утратила.

– Прошу вас, назовите ваше имя? – спросил Пол.

– Мадлен Уокер, – ответила она приятным контральто.

– Мисс или миссис?

– Мисс, – сказала она.

Пол поднял правую руку, в которой держал золотую цепочку с большим многогранным стразом. Закулисный прожектор был направлен так, чтобы от камня отражались бесчисленные, похожие на звезды вспышки.

– Прошу вас смотреть на бриллиант, – сказал Пол. – Просто не отводите от него глаз.

Камень начал ритмично покачиваться из стороны в сторону, подобно маятнику. Девушка следила за ним взглядом. Пол дождался, пока ее глаза станут двигаться в одном ритме с побрякушкой, а затем медленно заговорил монотонным голосом:

– Спать. Вы погружаетесь в сон… глубокий сон… глубокий сон… спать… глубоко спать… спать… спать…

Она, не отрываясь, смотрела на камень.

– Ваши веки тяжелеют, – говорил Пол. – Спать. Засыпайте. Вы погружаетесь в сон… глубокий, восстанавливающий сон… исцеляющий сон… глубокий сон… спать… спать… спать…

Ее голова начала клониться вниз, веки то опускались, то вновь приподнимались, все медленнее и медленнее. Пол аккуратно поднес левую руку к цепочке.

– Когда бриллиант перестанет качаться, – произнес он все таким же монотонным голосом, – вы погрузитесь в глубокий, спокойный сон, и разбудить вас смогу только я.

Камень раскачивался все медленнее и медленнее, размах колебаний становился все короче. Наконец Пол зажал цепочку между ладонями и повернул ее. Побрякушка начала быстро вращаться, сверкая гранями, в которых переливался отраженный свет софитов.

Голова мисс Уокер упала на грудь, и Пол придержал девушку за плечо, чтобы та не упала со стула. Она погрузилась в глубокий транс. Пол принялся демонстрировать публике классические симптомы этого состояния: нечувствительность к боли, оцепенение, полное подчинение приказам гипнотизера.

Представление шло как обычно. Мисс Уокер лаяла по-собачьи. Потом предстала перед публикой полной достоинства вдовствующей королевой. Не отзывалась на собственное имя. Дирижировала воображаемым симфоническим оркестром. Пела арии из оперы.

По ходу сеанса раздавались ожидаемые аплодисменты. Пол поклонился, его подопытная тоже склонилась в неестественном деревянном поклоне. Действо близилось к концу.

– Когда я щелкну пальцами, вы проснетесь, – сказал Пол. – Вы будете чувствовать себя хорошо отдохнувшей, как после крепкого сна. Через десять секунд после пробуждения вы представите, что находитесь в трамвае, где полно народу, но никто не уступает вам место. Вы ощутите сильную усталость. И тогда вы попросите толстяка напротив уступить вам место. Он это сделает, и вы сядете. Понятно?

Мисс Уокер кивнула.

– Проснувшись, вы ничего из этого не вспомните, – сказал Пол.

Он поднял руку, намереваясь щелкнуть пальцами…

Тогда-то Полу Маркусу и пришла в голову невероятная мысль. Он застыл с поднятой рукой, готовясь сделать финальный щелчок, и обдумывал эту мысль, пока не услышал, как зрители нетерпеливо ерзают у него за спиной. Гипнотизер покачал головой и щелкнул пальцами.

Мисс Уокер медленно пробудилась, оглянулась, встала и ровно через десять секунд увидела себя в трамвае. Она в точности выполнила все указания, снова проснулась и под звук аплодисментов и одобрительного свиста в замешательстве спустилась со сцены.

Это должно было бы его удовлетворить. Но с той минуты, как ему в голову пришла та самая мысль, Пол Маркус, считай, и не участвовал в представлении. Он машинально, по сложившемуся раз и навсегда шаблону завершил выступление – дал краткие комментарии по поводу силы гипноза и несколько раз вышел поклониться, когда его вызывали на бис.

Затем он медленно, глубоко задумавшись, направился в гримерную, на ходу расстегивая запонки, как делал всегда после заключительного представления вечера. Звук его шагов эхом разносился по бетонному пространству под сценой.

В гримерной он снял фрак, повесил его в гардероб и, усевшись перед зеркалом, принялся наносить на лицо крем для снятия легкого сценического грима. И тут обнаружил, что не может смотреть в глаза собственному отражению.

– Что за ерунда… – мрачно пробормотал он себе под нос.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал он, не оборачиваясь.

Дверь неуверенно отворилась, и в комнату шагнула белокурая мисс Уокер.

– Прошу прощения, – сказала она. – Швейцар сказал, что вы здесь, и…

Увидев ее в зеркало, Пол повернулся и встал.

– Что-то не так? – спросил он.

Прежде чем ответить, мисс Уокер осмотрелась, как будто хотела убедиться, что они в комнате одни.

– Ну… не то чтобы… – сказала она.

Пол жестом указал на кушетку рядом с туалетным столиком.

– Присаживайтесь, – предложил он и, когда она села, вернулся к столику. – Надеюсь, вы извините меня, если я продолжу свое занятие, – сказал он, удаляя салфеткой остатки грима.

Мисс Уокер улыбнулась.

– Вы напоминаете мне женщину за вечерним туалетом, – сказала она.

«Очередная сумасшедшая девица, помешанная на сцене, – подумал Пол, – а участие в представлении использует как предлог, чтобы отнимать у меня время. – Он краем глаза покосился на девушку. – Впрочем, недурна…»

– Вы так и не сказали мне, чем я обязан удовольствию видеть вас здесь, – напомнил он.

Девушка задумалась.

– На самом деле это, наверное, очень глупо… – сказала она.

«Скорее всего», – подумал Пол, но вслух произнес:

– Ничего подобного. Скажите, что вас беспокоит.

– Видите ли, эта мысль пришла мне в голову, когда друзья рассказывали мне о том, что я делала на сцене, – начала она и криво улыбнулась. – Я с трудом поверила, что трамвая на самом деле не было. И до сих пор до конца в это не верю. Может быть, вы выставили там макет трамвая с актерами, изображавшими пассажиров. Ох, не знаю! – Она покачала головой и прикрыла глаза рукой.

То, как она произнесла «Не знаю!», напомнило Полу о его собственной мысли, той самой. Он решил поскорее избавиться от мисс Уокер, чтобы довести идею до какого-нибудь логического заключения.

– Так что там с трамваем? – поинтересовался он.

На лице девушки появилось взволнованное выражение.

– Я думала, что действительно нахожусь в трамвае, – сказала она. – Не было ни зрителей, ни… гипнотизера. Ничего. Реальными были лишь поездка и усталость, как после трудного рабочего дня. Я видела людей в салоне. Чувствовала их запах. Ощущала под ногами пол салона. Я слышала, как звенят монеты в кассе, и прочие звуки, которые обычно можно услышать в трамвае – разговоры, шуршание газеты. Я увидела сидящего передо мной толстяка и попросила его уступить мне место. Помню, мне было как-то неловко. Я услышала его ответ и села на его место. Оно было теплым, и я чувствовала, как с обеих сторон ко мне прижимаются люди. Все это было очень реально.

– И что вас беспокоит? – спросил Пол.

Она отвела взгляд от крепко сцепленных на коленях рук.

– Именно это меня и беспокоит, – призналась она. – Трамвай. Он был настоящим. Не менее настоящим, чем все прочие места, где я когда-либо бывала. Таким же реальным, как эта комната. Я верила в его существование. А теперь мне говорят, что ничего этого не было. – Она снова посмотрела на свои руки. – Чему же мне верить?

Пол подумал, что это опасно близко к той идее.

– Вы можете как-нибудь иначе выразить, что именно вас беспокоит? – спросил он.

Она посмотрела ему в глаза.

– Да, – сказала она. – Пока я слушала рассказ моих друзей, я размышляла над собственными ощущениями. И мне в голову пришла странная мысль: что, если все это, – она обвела комнату рукой, – вся наша жизнь, наш мир, все, что мы видим, ощущаем, слышим, обоняем или чувствуем, – то же самое? Гипнотическая иллюзия!

– Вот именно! – выдохнул Пол.

– Что вы сказали? – спросила она.

– Я сказал: «Вот именно!»

Пол повернулся к ней и оперся левым локтем на туалетный столик.

– Потому что, – сказал он, – в тот самый момент, когда я говорил вам, что делать, когда вы проснетесь, в тот самый момент, когда я давал вам команды, которые привели к видению, и мне в голову пришла та же самая мысль.

– Боже мой! – воскликнула она. Это восклицание было настолько кротким, что произвело более сильный эффект, чем если бы она выругалась.

Пол снова повернулся к зеркалу.

– Интересно, может быть, и телепатия существует?

Мисс Уокер смотрела на его отражение, и комната, казалось, вытягивалась за ней.

– Я не могла держать эту мысль при себе, – сказала она. – Я рассказала друзьям – той паре, с которой пришла, – но они лишь посмеялись надо мной. Сгоряча я решила вернуться сюда и поговорить с вами и тотчас сделала это, пока не передумала. В конце концов, вы гипнотизер. Вам должно быть что-нибудь об этом известно.

– С этим нужно разобраться, – сказал Пол. – Скажите… – Он посмотрел на мисс Уокер. – Вы сегодня свободны?

Выражение ее лица изменилось. Она посмотрела на него так, словно мать нашептывала ей на ухо: «Осторожно! Осторожно! Это ведь мужчина».

– Ну, не знаю… – протянула она.

Пол изобразил свою самую обаятельную улыбку.

– Я не хищник, – сказал он. – Прошу вас, я чувствую себя так, словно меня попросили разрубить гордиев узел, а я предпочел бы его развязать. Но мне нужна помощь.

– Что мы можем сделать? – спросила она.

Теперь уже Пол колебался.

– Существует несколько подходов к этой проблеме, – сказал он. – Мы, американцы, только начали изучать гипноз как явление. – Он сжал кулак и осторожно постучал по туалетному столику. – Черт возьми! На Гаити я видел шаманов, которым известно об этом побольше моего. Но…

– С чего бы вы начали? – спросила она.

– Я бы… Я бы… – Пол посмотрел на нее так, словно видел ее впервые. – Я бы вот что сделал, – заключил он. – Прилягте-ка на кушетку. Откиньтесь назад. Вот так.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она.

– Ну… – сказал Пол. – Довольно точно установлено, что эти сенсорные галлюцинации сосредоточены в одном из участков человеческой нервной системы, доступ к которому возможен при помощи гипноза. Использование гипноза позволяет добраться до ранее заложенных туда команд других гипнотизеров. Я собираюсь снова погрузить вас в глубокий транс и позволить самой определить эти команды. Если что-то приказывает нам жить иллюзиями, то эта команда должна быть именно там… наряду с остальными.

– Даже не знаю… – неуверенно сказала она.

– Прошу вас, – настаивал Пол. – Возможно, мы решим этот вопрос прямо здесь, всего за несколько минут.

– Ну хорошо. – Она все еще сомневалась, но все же легла на кушетку, как было велено.

Пол взял со стола камень и навел на него лампу.

– Смотрите на бриллиант, – начал он…

На сей раз она с большей готовностью погрузилась в транс. Пол проверил ее болевой порог, мышечный контроль. Девушка реагировала как положено. Он начал задавать вопросы:

– Вы слышите мой голос?

– Да, – ответила она.

– Вы знаете, какие гипнотические команды имеются у вас в мозгу? – спросил он.

Долгое время она молчала, чуть приоткрыв пересохшие губы.

– Там есть… команды, – ответила она.

– Вы им подчиняетесь? – спросил он.

– Я должна.

– Какая из этих команд главная? – спросил он.

– Я… не… могу… сказать.

Пол едва не потер руки от удовольствия. «Проще простого: „Не рассказывайте об этом”», – подумал он.

– Вы только кивните, если я правильно повторю команду, – сказал он. – Это команда «Вы не должны рассказывать»?

Она кивнула.

Пол потер ладони о брюки и вдруг почувствовал, что обильно вспотел.

– О чем именно вы не должны рассказывать? – спросил он.

Она молча покачала головой.

– Но мне вы должны рассказать, – велел он. – Если не расскажете, то ощутите невыносимое жжение и зуд в правой ступне, которые будут продолжаться до тех пор, пока вы мне не расскажете. Расскажите, о чем вам было приказано молчать.

Она опять покачала головой. Потом потянулась вниз, скинула туфельку и начала чесать правую ногу.

– Вы должны сказать мне, – настаивал Пол. – Какое первое слово этой команды?

Девушка рассеянно посмотрела на него.

– Ты… – с трудом произнесла она.

Как будто вытащила это слово из некоего темного тайника внутри себя и едва сумела выговорить его. Она продолжала чесать правую ногу.

– А второе слово? – спросил Пол.

Она попыталась заговорить, но лишь беззвучно пошевелила губами.

– «Должна»? – спросил он. – Кивните, если я прав.

Она кивнула.

– Что вы «должны»?

Она опять замолчала.

Пол на секунду задумался. «Сенсорное восприятие», – решил он.

– «Ты должна чувствовать…»? – спросил он, наклоняясь вперед. – «Ты должна чувствовать только…»?

Она расслабилась и кивнула.

– Да.

Пол сделал глубокий вдох.

– Что именно вы должны чувствовать? – спросил он.

Она открыла рот. Губы задвигались, но беззвучно.

Ему хотелось закричать на нее и чуть ли не руками вырвать ответ из ее сознания.

– Что это? – Его голос преломился. – Скажите!

Она помотала головой. Пол заметил признаки пробуждения.

Он снова глубоко вдохнул.

– Что с вами произойдет, если вы расскажете мне?

– Я умру, – сказала она.

Он подался вперед и прошептал:

– Глупости! Нельзя умереть только от того, что произнесешь несколько слов. И вы это знаете. Теперь расскажите мне, что вам было приказано чувствовать.

Она смотрела в никуда, приоткрыв рот. Пол опустил голову и посмотрел ей в глаза.

– Вы видите меня? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Что вы видите?

– Я вижу смерть.

– Смотрите на меня, – приказал Пол. – Вы меня помните.

– Вы – смерть, – сказала она.

– Чепуха! Смотрите на меня, – снова приказал он.

Она шире открыла глаза. Пол смотрел в них. Глаза будто бы увеличивались, делаясь все больше, и больше, и больше… Пол понял, что не может отвести от них взгляда. В мире не осталось ничего, кроме пары серо-голубых глаз. Глубокий, резонирующий голос, похожий на звучание нижнего регистра виолончели, заполнил его сознание.

– Ты забудешь все, что произошло сегодня ночью, – произнес голос. – Ты скорее умрешь, чем вспомнишь. Ты должен, обязан чувствовать только то, что тебе приказано чувствовать. Так приказываю я… ты помнишь меня?

– Да, – одними губами прошептал Пол.

– Кто я? – спросил голос.

Пол облизнул пересохшие губы и сказал:

– Ты – смерть.

* * *

Бюрократия имеет некую вневременную, внерасовую форму, благодаря которой члены любого учреждения где бы то ни было сразу распознают типы официальных посланий. Многочисленные экземпляры, тщательный подбор слов для прикрытия своих истинных намерений, соблюдение абсолютного протокола в обращениях – все по единому образцу, и не важно, идет ли речь о Реконструктивной финансовой корпорации или о денебианском Управлении индоктринации.

Мирсар Вис интуитивно разбирался во всех этих тонкостях. Он был инспектором по индоктринации и надзирателем за производством корада на Сол III вот уже сто пятьдесят семь планетарных лет. За это время, преданно следуя букве устава Управления индоктринации и никогда по-своему не интерпретируя его дух, он обеспечивал себе карьерный рост и должность координатора всей префектуры Сол, как только появится вакансия.

Столкнувшись с очередной угрозой своему положению и успешно справившись с ней, зная, что его должности ничто не угрожает, он сидел перед механическим секретарем-передатчиком у себя в кабинете и надиктовывал письмо в Управление. Зрительное кольцо вокруг его головы, рецепторы которого он расслабил, светилось неярким янтарным светом. Он удобно вытянулся, позволяя креслу проводить легкий массаж.

– В последнее время обучение неоиндоктринаторов стало очень небрежным, – произнес он в коммуникатор.

«Пусть в Управлении слетит несколько голов», – подумал он.

– Создается впечатление, что поскольку мы в префектуре Сол имеем дело с низшими существами, то и индоктринаторам префектуры можно уделять меньше внимания. Я только что предотвратил угрозу источнику корада на Сол III первого уровня, угрозу, совершенно очевидно возникшую из-за нерасторопности неоиндоктринатора. Отклонение пропустили трое наших недавних выпускников Колледжа индоктринаторов. Эти индоктринаторы отправлены обратно на повторное обучение.

«Пусть они подумают о том, что корад, выделяемый железами наших подопечных, прежде всего необходим им самим для бессмертия, – подумал он с удовлетворением, – и в следующий раз будут со студентами построже». И еще: «Видимо, настало время рассказать им о наших селекционных экспериментах по выведению корадных желез этих существ наружу, чтобы можно было чаще откачивать корад. Они особенно оценят тонкости индоктринации – усиление модели поведения, ведущей к спариванию, повышение индивидуального риска, что в свою очередь приведет к увеличению продолжительности секреции желез, и более жесткие зрительные ограничения, чтобы помешать созданиям обнаружить изменения…»

– Высылаю полный визиокордерный отчет о том, как я устранил эту угрозу, – проговорил он в коммуникатор. – Если вкратце, то я внедрился в сознание землянина и задал более строгую команду. Стандартная процедура. Я счел непрактичным устранять существо из-за недавнего возникновения помех в передаче команд. Было решено, что устранение существа может привести к дальнейшему развитию мыслительных процессов, вредных для нашего рабочего процесса. Затем существу было приказано спариться с другим существом того же вида, которое находится под более строгим контролем. Существо также было отстранено от любого вида деятельности, задействующего высшие нервные центры. Теперь оно выполняет работу по управлению транспортным средством под названием трамвай. Второе существо подверглось ампутации придатка. К сожалению, прежде чем я сумел вмешаться, существо начало действовать на редкость умно и задало неустранимые команды, сделавшие придаток бесполезным.

«Теперь они поймут, насколько серьезным отклонением было это существо, – подумал он, – и как небрежно работали новые индоктринаторы».

– Работники службы индоктринации не должны забывать, что именно привело к созданию астероидного пояса Сол. Насколько нам известно, когда-то эти тела были планетой Дирад, величайшим источником корада во всей Галактике. Небрежная работа индоктринаторов привела к ситуации, сходной с той, которую я только что предотвратил, и нам пришлось уничтожить целую планету. Мы не должны закрывать глаза на силу сознаний, ускользающих из-под нашего контроля. Дирад – наглядный тому пример. Разумеется, сейчас ситуация в норме, и источник корада в безопасности. Мы можем продолжать откачивать чужое бессмертие – но только пока сохраняем постоянную бдительность.

Он поставил подпись: «С почтением, Мирсар Вис, главный индоктринатор, супрефектура Сол».

Когда-нибудь, подумал он, в подписи будет стоять: «Координатор».

Мирсар Вис отошел от механического секретаря к трубке «входящих» на доклад-панели и заметил, что новый ассистент пометил трубку желтой лентой с надписью «чрезвычайно важно».

Он вставил трубку в передатчик, сел и наблюдал, как тот воспроизводит ответ:

«Существо хинду увидело себя таким, какое оно есть», – говорилось в отчете.

Мирсар Вис навел трассирующий луч на своего нового ассистента, чтобы посмотреть, как это достойное создание встретит угрозу.

Передатчик продолжал жужжать:

«Существо сошло с ума согласно индоктринационной команде, но оно, к сожалению, теперь является членом культа, почитающего безумие. Другие начинают прислушиваться к его бормотанию».

Отчет завершился словами: «Приступаю к работе без промедления».

Мирсар Вис откинулся назад, расслабился и мягко улыбнулся. Новый ассистент подавал надежды.

Синдром управления

В Гонолулу все спокойно, мертвые похоронены, обломки зданий расчищены. Спасательная баржа покачивается на тихоокеанских волнах за вулканом Даймонд-Хед. Ныряльщики следуют за цепочкой пузырьков в зеленоватой воде к месту крушения аэропоезда из Штатов. Всему виной Скрэмбл-синдром. На берегу в переоборудованных бараках психологи безуспешно работают с последствиями безумия. Отсюда начался Скрэмбл-синдром: только что город был мирным, а секунду спустя все сошли с ума.

За сорок дней заражено девять городов.

Это «черная смерть» двадцатого века.

Сиэтл

Сначала звон в ушах, резко переходящий в свист. Свист переходит в предупреждающий грохот кошмарного поезда, с ревом несущегося сквозь его сон.

Сон мог бы заинтересовать психоаналитика с клинической точки зрения. Но этот психоаналитик не изучал сон; он видел его. Он стискивал руками покрывало у шеи, беззвучно извиваясь на кровати и подтягивая колени к подбородку.

Свисток поезда перешел в контральто роскошной певицы, исполняющей «Безумный блюз». Сон переполняли вибрации страха и дикости.

«Миллион долларов ничего не значит…»

Хрипловатый голос вздымался над звуками медных духовых инструментов, стуком ударных, визгом кларнета, похожим на ржание разъяренной лошади.

Темнокожая певица с ярко-синими глазами, одетая в черное, отошла от красного занавеса в глубине сцены. Она распростерла руки перед незримой аудиторией. Певица и занавес пришли в движение, вращаясь все быстрее, и быстрее, и быстрее, пока не слились в лучик красноватого света. Лучик постепенно расползался, превращаясь в раструб валторны, выводящей минорную ноту.

Пронзительная музыка ножом врезалась ему в мозг.

Доктор Эрик Лэдд проснулся. Он тяжело дышал, по лицу градом катился пот. Он все еще слышал голос певицы, музыку.

«Мне снится, что я проснулся», – подумал он.

Он стянул с себя верхнюю простыню, спустил ноги с постели, поставил их на теплый пол и резко встал. Подошел к окну, взглянул на лунную дорожку, мерцавшую на поверхности озера Вашингтон. Коснулся переключателя звука у окна и услышал шум ночи – стрекот сверчков, свист весенних квакш на берегу озера, отдаленный гул воздушного экспресса.

Пение продолжалось.

Эрик пошатнулся и ухватился за подоконник.

«Скрэмбл-синдром…»

Он повернулся, посмотрел на новостную ленту у постели. О Сиэтле ни слова. Возможно, он еще не болен и музыка у него в голове – не симптом Синдрома.

Он предпринял отчаянную попытку вернуть себе самообладание, покачал головой, постучал ладонью по уху. Пение не исчезало. Он посмотрел на часы на прикроватном столике: 01:05 ночи, пятница, 14 мая 1999 года.

Музыка в голове прекратилась. Но теперь… Аплодисменты! Громогласные хлопки, возгласы, топот ног. Эрик потер голову.

«Я не сошел с ума… Я не сошел с ума…»

Он накинул халат и направился в кухонный отсек своего холостяцкого жилища. Выпил воды, зевнул, задержал дыхание – лишь бы избавиться от шума, состоявшего теперь из обрывков разговоров, звона бокалов, шарканья ног.

Он налил себе виски и залпом проглотил его. Звуки в голове стихли. Эрик посмотрел на пустой стакан у себя в руке и покачал головой.

«Новое средство от безумия – алкоголь! – кисло улыбнувшись, подумал он. – А я каждый день объясняю пациентам, что выпивка проблем не решает. – Он словно бы попробовал на вкус горькую мысль: – Может, надо было присоединиться к той терапевтической группе, а не оставаться здесь, пытаясь изобрести машину от безумия. Если бы только они не посмеялись надо мной…»

Он отодвинул от раковины фанерный ящик, освобождая себе место, и поставил стакан. В ящике среди кучи электронных запчастей лежала тетрадь. Эрик взял тетрадь и уставился на выведенные его же рукой печатные буквы на обложке: «Психозонд Аманти – книга тестов IX».

«Над старым доктором тоже смеялись, – подумал он. – И этим довели его до психушки. Может, и я направляюсь туда же – как и все в этом мире».

Эрик открыл тетрадь, провел пальцем по схеме последней экспериментальной системы. В психозонде в подвальной лаборатории все еще сохранялась проводка, пусть и частично демонтированная.

«Что с ним было не так?»

Закрыв тетрадь, он бросил ее обратно в ящик. Он мысленно перебирал хранившиеся в голове теории, знания, полученные в результате тысячи неудачных опытов. Его одолевали усталость и уныние. И все же он знал, что то, что искали в снах и поведении человека Фрейд, Юнг, Адлер и прочие, находилось где-то за гранью сознания в электронной схеме слежения.

Он вернулся в спальню, одновременно служившую ему кабинетом, улегся в кровать и делал дыхательную гимнастику до тех пор, пока его не начало клонить в сон. Певица, поезд и свист не вернулись.

* * *

Комнату озарил утренний свет. Эрик проснулся. Фрагменты кошмара не отпускали. Он знал, что до десяти у него нет никаких встреч. Новостная лента предлагала длинный набор сюжетов, в основном на тему Скрэмбл-синдрома. Эрик ввел кодовые буквы восьми тем, переключил аппарат в аудиорежим и, пока одевался, слушал новости.

Его терзали воспоминания о кошмаре. «Сколько человек просыпаются посреди ночи, гадая, не пришел ли их черед?» – раздумывал он.

Он выбрал лиловую накидку, набросил ее поверх белой спец- одежды. Взял тетрадь из ящика на кухне и вышел в прохладное весеннее утро. Он подкрутил терморегулятор на спецодежде. Унитуб доставил его на берег залива Эллиотт. Эрик позавтракал в ресторане морепродуктов. Тетрадь с заметками по психозонду лежала открытая рядом с тарелкой. После завтрака он нашел пустую скамейку на улице с видом на залив, сел, открыл тетрадь. Ему стало лень изучать диаграммы, и он обратил взгляд к заливу.

От серой воды поднимался туман, скрывавший противоположный берег. Где-то вдали над водой разносился гудок рыболовного судна. От строений за спиной у Эрика отскакивало эхо. Мимо торопливо проходили рабочие. Их голоса звучали приглушенно. Угрюмое выражение на лицах, затравленные взгляды – все это излучало страх. Эрик почувствовал проникавший сквозь одежду холод скамейки. Он задрожал, глубоко вдохнул соленый воздух. Ветер с залива разносил запах водорослей, гармонично сочетавшийся с горьковатым мускусом городских испарений. Чайки дрались из-за лакомого куска, принесенного прибоем. Ветерок шелестел страницами лежавшей на коленях тетради. Эрик прижал их рукой, рассматривая людей.

«Тяну время, – подумал он. – В наши дни немногие представители моей профессии могут позволить себе такую роскошь».

Отстукивая быстрый ритм подошвами босоножек по бетону, к нему подошла женщина в красной меховой накидке. Ветер раздувал накидку у нее за спиной.

Увидев обрамленное темными волосами лицо незнакомки, Эрик почувствовал, как напряглось все его тело. Это была женщина из его ночного кошмара! Он не мог отвести от нее глаз. Заметив его пристальный взгляд, незнакомка отвернулась и прошла мимо.

Эрик неуклюже скомкал дрожащие от ветра листы, захлопнул тетрадь и бросился за ней. Догнал и зашагал рядом, бездумно тараща на нее глаза. Она покосилась на него, покраснела и отвела взгляд.

– Уходите, а не то я позову полицию!

– Прошу вас, я должен с вами поговорить.

– Я сказала, уходите. – Она ускорила шаг. Он тоже зашагал быстрее.

– Прошу вас, простите меня, но вчера ночью вы мне снились. Понимаете…

Она смотрела прямо перед собой.

– Это мне и раньше говорили! Уйдите!

– Но вы не понимаете.

Она остановилась и, дрожа от ярости, повернулась к нему лицом.

– Еще как понимаю! Вы видели вчера мое шоу! Я вам снилась! – Она мотнула головой. – «Мисс Ланаи, я должен с вами познакомиться!»

Эрик покачал головой.

– Но я никогда раньше не слышал о вас и не видел вас.

– Ну надо же! Я тоже не привыкла, чтобы меня оскорбляли!

Она развернулась и быстро зашагала прочь. Красная накидка развевалась за ней следом. Он снова догнал ее.

– Прошу вас…

– Я закричу!

– Видите ли, я психоаналитик.

Женщина заколебалась, замедлила шаг, остановилась. На лице появилось озадаченное выражение.

– А вот это что-то новенькое.

Он воспользовался проявленным ею интересом.

– Вы действительно мне снились. Это меня напугало. Я никак не мог выбросить это из головы.

Что-то в его голосе, в его манере показалось ей смешным.

– И однажды сон непременно должен был стать явью.

– Я доктор Эрик Лэдд.

Она посмотрела на эмблему кадуцея[2] на его нагрудном кармане.

– Колин Ланаи. Я певица.

Он скривился.

– Знаю.

– Вы же говорили, что раньше не слышали обо мне.

– Вы пели у меня во сне.

– А-а! – Женщина помолчала. – Вы и правда психоаналитик?

Он достал из нагрудного кармана визитную карточку и протянул ей.

– Что значит «диагноз с помощью психозонда»? – изучив визитку, спросила она.

– Это инструмент, которым я пользуюсь.

Она вернула ему визитку, взяла его за руку и зашагала легким, прогулочным шагом.

– Ладно, доктор. Вы расскажете мне про ваш сон, а я вам – про свои головные боли. Справедливый обмен? – Она взглянула на него из-под густых ресниц.

– Вас мучают головные боли?

– Ужасные. – Она покачала головой.

Эрик опустил глаза. Какие-то элементы кошмарной реальности возвращались.

«Что я здесь делаю? – подумал он. – Нельзя просто увидеть во сне лицо незнакомки, а на следующий день встретить ее наяву. Еще чего доброго оживет весь мой подсознательный мир».

– А может, это тот Синдром? – спросила она. – С тех пор, как мы побывали в Лос-Анджелесе, я… – Она прикусила губу.

Он уставился на нее.

– Вы были в Лос-Анджелесе?

– Мы уехали всего за несколько часов до того… до… – Она содрогнулась. – Доктор, каково это – быть сумасшедшим?

Он помедлил.

– Так же, как быть здоровым, – по ощущениям самого сумасшедшего. – Он перевел взгляд на туманную дымку над заливом. – Синдром похож на другие виды безумия. Как если бы что-то вытолкнуло людей за порог сознания. И вот что странно: болезнь распространилась в довольно ограниченном радиусе шестидесяти миль. Например, в Атланте и Лос-Анджелесе, а также в Лотоне, наблюдалась весьма четкая граница: по одну сторону улицы люди заболели, а по другую – нет. Мы подозреваем, что существует инкубационный период, во время которого… – Он запнулся и с улыбкой посмотрел на нее. – А вы всего лишь задали простой вопрос. Видите ли, я склонен читать лекции. По поводу головной боли я бы не слишком беспокоился. Причины могут быть самые разные: скорее всего, питание, смена климата, может быть, глаза. Почему бы вам не пройти полное обследование?

Она покачала головой.

– С тех пор как мы уехали из Карачи, я шесть раз проходила обследование. Результат один и тот же. Четыре новые диеты. – Она пожала плечами. – А голова все равно болит.

Эрик резко остановился и медленно выдохнул.

– Вы и в Карачи были?

– Ну да, это третье место, куда мы ездили, после Гонолулу.

Он подался вперед.

– И Гонолулу?

Она нахмурилась.

– Это что, допрос? – Она помолчала. – Ну…

Сглотнув, Эрик подумал: «Как можно, посетив все эти пораженные Синдромом города, вести себя столь беззаботно?»

Она топнула ногой.

– Вы что, язык проглотили?

«Она так беспечно ко всему относится», – подумал он.

– Вы побывали в Лос-Анджелесе, Гонолулу, Карачи, – перечислил он, загибая пальцы, – то бишь в очагах заражения Синдромом, и…

Она издала резкий, высокий, почти звериный звук.

– Он поразил все эти места?

«Неужели можно жить и не знать, где именно прошел Синдром?» – спросил он себя.

– Вы не знали?

Словно в оцепенении, она, широко раскрыв глаза, покачала головой.

– Но Пит говорил… – Она замолчала. – Я была так занята разучиванием новых номеров. Мы возрождаем горячий старый джаз.

– Как вы могли такое пропустить? По телевизору только об этом и говорят, а еще новостные ленты, трансграфы…

Она передернула плечами.

– Просто я была очень занята. И я не люблю думать о подобных вещах. Пит говорил… – Она покачала головой. – Знаете, впервые за месяц я вышла погулять одна. Пит спал и… – Выражение ее лица смягчилось. – Ох уж этот Пит! Наверное, не хотел меня волновать.

– Если вы так говорите, но… – Он помолчал. – Кто такой Пит?

– Разве вы не слышали о Пите Серантисе и музикроне?

– Что такое музикрон?

Она отбросила назад завиток темных волос.

– Доктор, вы шутите?

– Нет, я серьезно. Что такое музикрон?

Она нахмурилась.

– Вы действительно не знаете, что такое музикрон?

Эрик покачал головой.

Она подавила гортанный смешок.

– Доктор, и вы еще негодуете по поводу того, что я не знаю о заболеваниях в Карачи и Гонолулу. Сами-то вы где прятались? Мы же в списке лучших по версии «Вэрайети»!

«Она это серьезно!» – подумал он и сухо сказал:

– Видите ли, я был немного занят своими исследованиями. По поводу Синдрома.

– О-о… – Она повернулась, посмотрела на серые воды залива, потом снова на него. – Вы уверены насчет Гонолулу?

– У вас там семья?

Она покачала головой.

– У меня нет семьи. Только друзья. – Ее глаза блестели. – Там все… заболели?

Он кивнул и подумал, что надо бы как-то отвлечь ее внимание.

– Мисс Ланаи, – сказал он, – могу я попросить вас об одолжении? – И не дожидаясь ответа, продолжил: – Вы побывали в трех пораженных Синдромом местах. Может быть, в структуре вашего сознания найдется какая-нибудь зацепка. Не согласитесь ли вы пройти ряд тестов у меня в лаборатории? Это не займет много времени.

– К сожалению, не могу – у меня сегодня выступление. Я просто вышла, чтобы хоть немного побыть одной. Я остановилась в отеле «Гуидак». Пит может проснуться и… – Она заметила умоляющее выражение его лица. – Извините, доктор. Может быть, в другой раз. Все равно вы не узнаете от меня ничего важного.

Он пожал плечами, задумался.

– Но я так и не рассказал вам про свой сон.

– Вы меня заинтриговали, доктор. Я слышала столько бредовых историй о снах. Хотелось бы на сей раз услышать что-нибудь стоящее. Почему бы вам не пройтись со мной до отеля? Это всего в паре кварталов отсюда.

– Хорошо.

Она взяла его за руку.

– Ну хоть что-то…

* * *

Это был очень худой человек с деформированной ногой и измученным лицом, на котором лежал отпечаток ненависти. Возле колена стояла трость. Вокруг него сплеталась паутина проводов – музикрон. Голову покрывала похожая на купол каска. Этот незримый шпион смотрел глазами женщины на человека, который назвался доктором Эриком Лэддом. Худощавый мужчина усмехнулся, услышав ушами женщины: «Ну хоть что-то…»

* * *

Эрик и Колин шли рядом по дорожке возле залива.

– Вы так и не объяснили мне, что такое музикрон.

Она рассмеялась, отчего проходившая мимо парочка обернулась и уставилась на них.

– Хорошо. Но я все равно не понимаю. Нас уже месяц показывают по телевизору.

«Она считает меня занудой, – решил он. – Наверное, так и есть».

– Я не подписан на развлекательные каналы, – сказал он. – Только на научные и новостные.

Она пожала плечами.

– В общем, музикрон – это что-то вроде машины для записи и воспроизведения, только оператор может примешивать любые новые звуки, которые пожелает. Он надевает на голову небольшую металлическую каску и просто думает о звуках – а музикрон их воспроизводит. – Она мельком взглянула на него и отвела глаза. – Все говорят, это обман, но это не так.

Эрик остановился сам и остановил ее.

– Потрясающе. Почему… – Он запнулся и усмехнулся. – Знаете, вы ведь разговариваете с одним из немногих в мире экспертов в этой области. У меня в подвальной лаборатории есть энцефалорекордер – новейший психозонд… Именно это вы и пытаетесь описать. – Он улыбнулся. – Психиатры в этом городе, может быть, и считают меня молодым выскочкой, однако пациентов с самыми сложными диагнозами направляют именно ко мне. – Он опустил глаза. – Так что давайте просто признаем, что машина вашего Пита – не более чем эффектный трюк.

– Но это не просто трюк. Я слышала записи до того, как они попадали в машину, и после выхода из нее.

Эрик усмехнулся.

– Ох, вы такой высокомерный, – нахмурившись, сказала она.

Эрик положил ладонь ей на руку.

– Прошу вас, не сердитесь. Просто мне хорошо знакома эта область. Вы не хотите признавать, что Пит провел вас, как и всех остальных.

– Послушайте… доктор… Пит… был… одним… из… изобретателей… музикрона… Пит… и… старый… доктор Аманти, – четко выговаривая каждое слово, медленно произнесла она и, прищурившись, уставилась на Эрика. – Может, вы в своем деле и большая шишка, но я говорю о том, что слышала собственными ушами.

– Говорите, Пит работал над этим музикроном вместе с доктором? Как, вы сказали, имя того доктора?

– О, доктор Карлос Аманти. Его имя написано на табличке внутри музикрона.

Эрик покачал головой.

– Быть того не может. Доктор Карлос Аманти в сумасшедшем доме.

Она кивнула.

– Правильно. Больница Ваилику для душевнобольных. Там они и работали над музикроном.

По лицу Эрика пробежала тень сомнения и настороженности.

– И, говорите, когда Пит думает о звуках, машина их воспроизводит?

– Именно.

– Странно, что я никогда раньше не слышал об этом музикроне.

– Доктор, вы много о чем никогда раньше не слышали.

Он облизнул губы.

– Возможно, вы и правы. – Он взял ее за руку и быстро зашагал по дорожке. – Я хочу увидеть этот музикрон.

* * *

В Лотоне, Оклахома, длинные ряды сборных бараков изнемогают от зноя на пропеченной солнцем равнине. В каждом бараке – маленькие отсеки; в каждом отсеке – больничная койка; на каждой койке – человек. Барак XRO-29: по коридору шагает психиатр, за ним санитар толкает тележку. На тележке – иглы, шприцы, антисептики, успокоительные, пробирки. Психиатр качает головой.

– Бейли, назвав эту штуку Скрэмбл-синдромом, они попали в точку. Как будто в каждый человеческий психоз засунули венчик, все перемешали и активировали[3].

Санитар что-то бормочет, уставившись на психиатра.

Психиатр оглядывается.

– И никакого прогресса в этом деле. Все равно что носить воду решетом.

Дальше по коридору кто-то кричит. Они ускоряют шаг.

* * *

Перед Эриком и Колин вырос купол лифта отеля «Гуидак», похожий на опрокинутую на тротуар половинку арбуза. На вершине купола медленно вертелось сине-красное кольцо со словами: «Колин Ланаи, Пит Серантис и музикрон».

Перед куполом по тротуару расхаживал, опираясь на трость, хромой худощавый мужчина. Когда Эрик и Колин подошли ближе, он поднял голову.

– Пит, – сказала она.

Мужчина заковылял к ним, стуча тростью по асфальту.

– Пит, это доктор Лэдд. Он слышал о докторе Аманти и хотел бы…

Пит не обратил на Эрика никакого внимания и грозно уставился на Колин.

– Ты что, не знаешь, что нам сегодня выступать? Где ты была?

– Но сейчас всего-то чуть больше девяти. Я не…

– Я был студентом доктора Аманти, – перебил Эрик. – Меня интересует ваш музикрон. Понимаете, я продолжил исследования доктора Аманти и…

– Нет времени! – рявкнул худощавый человек, схватил Колин за локоть и потащил к куполу. Она сопротивлялась.

– Пит, прошу тебя! Что на тебя нашло?

Пит остановился, приблизил лицо к ее лицу.

– Тебе нравится твоя работа?

Она молча кивнула, широко раскрыв глаза.

– Тогда пошли работать!

Колин оглянулась в сторону Эрика и беспомощно пожала плечами.

– Извините…

Пит потащил ее внутрь купола.

Эрик смотрел им вслед и думал: «Какой маниакальный тип… очень нестабильный. Возможно, у него, в отличие, судя по всему, от нее, нет иммунитета к Синдрому».

Он нахмурился, посмотрел на наручные часы, вспомнил, что на десять у него назначена встреча.

– Черт возьми! – Он повернулся и чуть не налетел на парня в форме помощника официанта.

Юноша нервно пыхнул сигаретой, резким движением выдернул ее изо рта и ухмыльнулся.

– Лучше найдите себе другую девчонку, док. Эта уже занята.

Эрик посмотрел ему в глаза, одновременно юные и старые.

– Ты здесь работаешь? – спросил он.

Юноша снова сунул сигарету в зубы и сказал, выдохнув клубы синеватого дыма:

– Ага.

Вытащив сигарету изо рта, юноша бросил ее в залив через плечо Эрика.

– У нас сейчас завтрак. Шоу начнется сегодня в семь.

– А мисс Ланаи в нем участвует?

Помощник официанта посмотрел на кольцо над куполом и улыбнулся.

– Док, она и есть шоу!

Эрик снова взглянул на часы и подумал: «Приду сюда вечером». Он повернулся к ближайшему унитубу и сказал:

– Спасибо.

– Если планируете сегодня посетить представление, лучше заказать столик заранее, – сказал помощник официанта. Эрик остановился и оглянулся. Достал из кармана двадцатидолларовую монету и бросил ее помощнику официанта. Тот на лету поймал двадцатку и, рассмотрев ее, сказал: – Это вам спасибо. На какое имя, док?

– Доктор Эрик Лэдд.

Юноша убрал деньги в карман.

– Отлично, док. В шесть я снова выхожу на смену. Так что лично займусь вами.

Эрик вернулся ко входу в унитуб и быстро ушел.

* * *

Под пробивающимися сквозь завесу смога лучами солнца лежал побуревший от засухи Лос-Анджелес.

Мобильная лаборатория 31 затормозила перед Больницей Богоматери Милующей, подняв в канаве вихрь сухих пальмовых листьев. Перегруженный турбомотор со вздохом прекратил работу. С одной стороны вышел психолог-японец, а с другой – врач из Швеции. Оба имели удрученный вид.

– Оле, – спросил психолог, – сколько ты уже не высыпаешься?

Врач покачал головой.

– Не помню, Йоши. Должно быть, с тех пор как уехал из Фриско.

Из зарешеченного кузова грузовика послышался дикий, высокий смех, вздох, снова смех.

Врач споткнулся на ступеньках больницы. Остановился. Повернулся.

– Йоши…

– Конечно, Оле. Я позову кого-нибудь из отдохнувших санитаров, чтобы занялись им. – И добавил про себя: «Если таковые еще остались».

По больничному коридору гулял прохладный ветерок. Врач-швед остановил человека с планшетом.

– Сколько по последнему подсчету?

Человек почесал лоб уголком планшета.

– Насколько мне известно, два с половиной миллиона, доктор. Здоровых пока не нашли.

* * *

Отель «Гуидак» уходил вниз под залив Эллиотт. Сквозь прозрачный потолок перед гостями представало множество морских существ, заключенных в невидимую для них клетку. Осветительные лучи пронизывали воду, демонстрируя посетителям желтого лосося, лилового окуня, розового осьминога, синюю медузу. В одном конце помещения находилась сцена в виде огромной открытой раковины из искусственного перламутра. Цветные прожекторы озаряли задник лентами пламени и голубыми тенями.

Спустившись на лифте, Эрик оказался в атмосфере, пугающим образом напоминавшей его кошмар. Не хватало только певицы. Он следовал за официантом, лавируя сквозь тусклую дымку ароматного сигаретного дыма, между столиками, за которыми устроились мужчины в строгих черных костюмах и женщины в платьях из переливающейся золотом искусственной парчи. Маленькие круглые столешницы мерцали аквамариновым светом – другого освещения в зале не было, не считая софитов на сцене и осветительных лучей в темной воде наверху. Воздух полнился шепотом множества голосов. В зале, чуть приглушая запах пота, переплетались ароматы алкоголя, табака, духов и экзотических морепродуктов.

Столик Эрика был во втором ряду, и его со всех сторон окружала толпа. Официант выдвинул стул, Эрик сел.

– Желаете что-нибудь выпить, сэр?

– Бомбейский эль.

Официант повернулся и скрылся в полумраке.

Попытавшись передвинуть стул в более удобное положение, Эрик обнаружил, что тот неподвижно застрял между двумя стульями позади. Из темноты перед ним возникла фигура, в которой он узнал помощника официанта.

– Лучшее место, какое я сумел для вас достать, док.

– Превосходно, – улыбнулся Эрик, выудил из кармана двадцатку и вложил в руку юноши.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, док?

– Пожалуйста, сообщите мисс Ланаи, что я здесь.

– Попробую, док, но этот Пит весь день не спускает с нее глаз, словно она какая-нибудь драгоценность. Хотя я бы и сам так делал, ну… вы понимаете.

В задымленном полумраке сверкнули белые зубы. Помощник официанта повернулся и начал пробираться назад между столиками. Шепот голосов в зале стих. Эрик уставился на сцену. Над микрофоном склонился солидный мужчина в эбеново-черном костюме с белыми, словно мел, полосами.

– А вот и то, чего все вы так ждали, – сказал он и сделал жест левой рукой.

Софиты стерли темноту, высветив Колин Ланаи. Она стояла, сложив ладони перед собой. Старомодное облегающее платье, ярко-синее, под цвет глаз, подчеркивало изгибы ее тела.

– Колин Ланаи!

Публика разразилась аплодисментами, снова затихла. Солидный мужчины махнул правой рукой. Вспыхнули другие прожекторы, осветив опиравшегося на трость Пита Серантиса, одетого во все черное.

– Пит Серантис и…

Конферансье сделал паузу, ожидая, пока стихнут бурные рукоплескания.

– Музикрон!

Последний софит высветил большой металлический ящик позади Пита. Худой мужчина проковылял вокруг ящика, нагнулся и исчез внутри. Колин взяла микрофон у конферансье. Тот поклонился и покинул сцену.

Эрик обратил внимание на охватившее зал давящее чувство ожидания.

«На краткий миг, – подумал он, – мы забываем наши страхи, забываем о Синдроме, забываем все, кроме музыки и этого момента».

Колин вплотную поднесла микрофон к губам.

– Сегодня у нас есть для вас еще несколько настоящих старых хитов, – объявила она. То, как она держалась, прямо-таки электризовало зал. – Две из этих песен мы никогда раньше не играли. Начнем с трио – «Ужасный блюз». Музикрон представит базовую запись Кларенса Уильямса и «Ред Онион Джаз Бейбис», а Пит Серантис добавит совершенно новый эффект. Затем «Блюз дикого человека» – чистый Луи Армстронг и, наконец, «Прощальные слова» – старый хит Бесси Смит. – Она едва заметно поклонилась.

В зале зазвучала музыка. Невозможно было определить, откуда она исходит. Она захватила все чувства. Колин запела, по-видимому, безо всяких усилий. Ее голос играл, словно музыкальный инструмент, взвивался вместе с музыкой, понижался вместе с ней, лаская собою воздух.

Эрик, оцепенев, как и остальные зрители, неотрывно смотрел на нее.

Она закончила первую песню. Гром аплодисментов оглушил Эрика. Почувствовав боль в руках, он опустил глаза и обнаружил, что и сам неистово хлопает. Он покачал головой, перестал хлопать и сделал четыре глубоких вдоха. Колин начала выводить новую мелодию. Эрик прищурился, уставившись на сцену, и инстинктивно прижал руки к ушам, чтобы приглушить музыку. Музыка тише не стала, и Эрика охватила паника. Он закрыл глаза, задержал дыхание, но по-прежнему видел Колин – поначалу расплывчатый, изменчивый образ, а потом более отчетливый, расположенный ближе и левее.

Видение сопровождалось погребальным плачем эмоций. Эрик прикрыл глаза ладонями. Образ не исчезал. Он открыл глаза. Образ снова смазался, затем приобрел четкие очертания. Он попытался вычислить место, где видел Колин именно в таком положении, и решил, что так ее может быть видно только изнутри музикрона. В этот момент он различил очертания зеркальной панели на фасаде металлического ящика.

«Одностороннее стекло, – подумал он. – Как будто глазами Пита».

Пока Колин заканчивала третий номер, Эрик напряженно размышлял. Под гром аплодисментов Пит вышел из музикрона. Колин послала зрителям воздушный поцелуй.

– Мы вернемся через некоторое время.

Она удалилась со сцены. Пит последовал за ней. Оба исчезли в поглотившей их темноте. Между столами сновали официанты. Перед Эриком поставили напиток. Он положил деньги на поднос. Напротив возникла синеватая тень и опустилась на стул.

– Томми… помощник официанта передал, что вы здесь… – Она наклонилась через столик. – Постарайтесь не попадаться Питу на глаза. Он в ярости, как с цепи сорвался. Никогда не видела, чтобы человек впадал в такое бешенство.

Эрик наклонился к ней и почувствовал тонкий аромат сандалового дерева. Ее духи. У него слегка закружилась голова.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал он. – Можете встретиться со мной после шоу?

– Думаю, я могу вам доверять, – ответила она. Потом замялась и едва заметно улыбнулась. – Вы профессионал. – Еще одна пауза. – А мне, кажется, нужен профессиональный совет. – Она встала. – Я должна вернуться прежде, чем он догадается, что я вышла не для того, чтобы попудрить носик. Встретимся наверху у грузового лифта.

И она ушла.

* * *

Холодный ветер с залива раздувал накидку Эрика. Затягиваясь сигаретой, он прислонился к бетонному парапету. Тлеющий огонек бросал на его лицо оранжевые отсветы, которые то разгорались ярче, то тускнели. Бурлил прибой, и волны набегали на бетон внизу. Разноцветное свечение в воде слева от Эрика померкло, когда погасли осветительные лучи над залом «Гуидак». Он вздрогнул. Слева послышался звук шагов. Мимо прошел одинокий мужчина. Приглушенное нарастающее жужжание лифта вдруг прекратилось. Легкий звук шагов в его сторону прервался у перил. Он уловил аромат ее духов.

– Спасибо, – сказал он.

– Я не могу задерживаться. Он очень подозрительный. Томми привез меня на грузовом лифте. Он ждет.

– Я не отниму у вас много времени. Я тут думал. Поговорим о ваших поездках. Я могу рассказать вам, где вы побывали с тех пор, как встретились с Питом в Гонолулу. – Он повернулся и боком прислонился к перилам. – Вы начали выступать в Санта-Розе, Калифорния, потом отправились в Пикетберг, Карачи, Рейкьявик, Портленд, Голландию, Лотон – и, наконец, в Лос-Анджелес. Потом приехали сюда.

– Значит, вы изучили наш маршрут…

Он покачал головой.

– Нет. – И, помолчав, спросил: – Пит заставлял вас все время репетировать, так?

– Это непростая работа.

– Я и не говорю, что простая. – Эрик бросил окурок в темноту и услышал, как он зашипел в воде. – Давно вы знакомы с Питом?

– Пару месяцев или около того. А что?

Он отвел взгляд.

– Что он за человек?

Колин пожала плечами.

– Хороший парень. Сделал мне предложение.

Эрик сглотнул.

– Вы согласились?

Она посмотрела на темный залив.

– Поэтому мне и нужен ваш совет. Я не знаю… Просто не знаю. Благодаря ему я здесь, на вершине славы. – Она повернулась к Эрику. – И он действительно очень хороший парень… если не обращать внимания на его манеры.

Эрик глубоко вдохнул, теснее прижимаясь к бетонному парапету.

– Могу я кое-что рассказать вам?

– О чем?

– Сегодня утром вы упомянули доктора Карлоса Аманти, изобретателя психозонда. Вы его знали лично?

– Нет.

– Я был одним из его студентов. Когда у него случился нервный срыв, это тяжело ударило по всем нам, но только я продолжил работу с психозондом. Я работаю над ним уже восемь лет.

Она пошевелилась рядом с ним.

– Что за психозонд?

– Авторы научных статей смеются над ним, называют «прибором для чтения мыслей». Но это не так. Это просто прибор для интерпретации некоторых бессознательных импульсов человеческого мозга. Полагаю, когда-нибудь это станет похоже на чтение мыслей. Пока что психозонд представляет собой весьма примитивный инструмент, порой непредсказуемый. Аманти намеревался установить связь с бессознательным посредством интерпретации энцефалографических волн. Он хотел усилить их, сохраняя четкое разделение по типам, и перевести вариации типов в соответствии с мыслеобразами.

Она прикусила нижнюю губу.

– И вы думаете, что из музикрона получится более совершенный психозонд, который поможет бороться с Синдромом?

– Я думаю, есть кое-что еще. – Он посмотрел на мостовую.

– Вы все время на что-то намекаете, не говоря при этом ничего конкретного, – сказала она. – Дело в Пите?

– Не совсем.

– Почему вы перечислили все места, в которых мы бывали? Это ведь не просто так. К чему вы клоните?

Он задумчиво посмотрел на нее, оценивая ее настроение.

– Разве Пит не говорил вам обо всех этих городах?

Она прижала руку ко рту, испуганно вытаращив глаза.

– Неужели Синдром… неужели он во всех этих городах?

– Да. – Слово было произнесено жестко, с оттенком неизбежности.

Она покачала головой.

– Что вы хотите сказать?

– Что, возможно, причина возникновения Синдрома кроется в музикроне.

– О нет!

– Может быть, я ошибаюсь. Но посмотрите, как это выглядит. Аманти был гением на грани безумия. У него случился нервный срыв. Потом он помог Питу построить машину. Вполне возможно, что машина реагирует на мозговые волны оператора и преобразовывает их в импульс безумия. Музикрон действительно превращает мысль в различимую энергию – звук. Разве не может быть, что он посылает тревожный импульс напрямую в подсознание? – Он облизнул губы. – Вы знали, что я слышал эти звуки, даже заткнув уши, и видел вас с закрытыми глазами? Помните мой ночной кошмар? Моя нервная система реагирует на субъективный импульс.

– И так происходит с каждым?

– Вряд ли. Если человек не прошел многолетнюю подготовку при взаимодействии с похожим аппаратом, эти импульсы должны отсеиваться на пороге сознания. Оно подавляет их как нечто невероятное.

Она поджала губы и покачала головой.

– Не вижу, как вся эта научная чепуха доказывает, что музикрон вызывает Синдром.

– Может, и не вызывает. Но это самая адекватная теория из всех, что я слышал. Поэтому я хочу попросить вас об одолжении. Не могли бы вы достать для меня схему музикрона? Если я увижу ее, то смогу определить, что именно делает эта штука. Вы не знаете, есть ли у Пита план машины?

– В самом музикроне хранится какая-то толстая тетрадка. Думаю, это то, что вы имеете в виду.

– Сможете ее достать?

– Может быть, но не сегодня… И я не посмею сказать об этом Питу.

– Почему не сегодня?

– Пит держит ключ от музикрона при себе, когда спит. Машина заперта, когда ею не пользуются, чтобы никто не смог проникнуть внутрь и получить повреждения. Ее приходится всегда держать включенной, потому что она очень долго разогревается. Дело в каких-то кристаллах… или энергопотенциале или в чем-то таком.

– Где остановился Пит?

– Здесь есть комнаты, апартаменты для особых гостей.

Он отвернулся, вдохнул влажный соленый воздух и повернулся обратно.

Колин дрожала.

– Я не знаю, правда ли это музикрон. Я… они… – Она разрыдалась.

Он подошел ближе, обнял ее за плечи, почувствовал, как она дрожит. Она прижалась к нему и немного успокоилась.

– Я достану эту схему. – Она беспокойно тряхнула головой. – Это докажет, что дело не в музикроне.

– Колин… – Он настойчиво сжал ее плечи.

Она придвинулась ближе.

– Да.

Он склонил голову. У нее были теплые, нежные губы. Она прижалась к нему, слегка отодвинулась, затем поудобнее устроилась в его объятиях.

– Это неправильно, – сказала она.

Он снова наклонился. Она подняла голову, и их губы слились в нежном поцелуе.

Она медленно отстранилась и повернула голову к заливу.

– Так не бывает, – прошептала она. – Так быстро… так неожиданно.

Он зарылся лицом в ее волосы, вдыхая их аромат.

– Как?

– Как будто нашла дорогу домой.

Он сглотнул.

– Дорогая…

И снова их губы встретились. Отстранившись, она коснулась рукой его щеки.

– Мне пора.

– Когда мы увидимся?

– Завтра. Я скажу Питу, что мне надо за покупками.

– Где?

– У тебя есть лаборатория?

– В моем доме, на Чалмерс-плейс, на другом берегу озера. Посмотри в адресной книге.

– Я приду, как только достану схему.

Они еще раз поцеловались.

– Мне действительно пора.

Он крепко обнял ее.

– Правда. – Она высвободилась. – Спокойной ночи… – Она замялась. – Эрик.

Вокруг нее танцевали тени.

Зажужжал лифт. Глубоко дыша, чтобы успокоиться, Эрик прислонился к бетону.

Слева послышался отчетливый звук шагов. В лицо Эрику ударил луч ручного фонаря. За ним тускло блестела наручная повязка ночного патрульного. Луч перескочил на эмблему кадуцея у него на груди.

– Уже поздно, доктор.

Свет вернулся к его лицу и погас. Эрик знал, что его сфотографировали, – обычное дело.

– Вы испачкались помадой, – сказал патрульный, обходя купол лифта.

* * *

Внутри притихшего музикрона: худощавый человек с измученным, полным ненависти лицом. Горькая мысль: «Какая милая любовная сцена!» Пауза. «Доктору хочется что-нибудь почитать? – Кривая ухмылка. – Я предоставлю ему материалы. Ему будет чем заняться после нашего отъезда».

* * *

Перед тем как лечь спать, Эрик отправил трансграф миссис Бертц, своей секретарше, велев ей отменить все назначенные на завтра встречи. Он прижался к подушке и обнял ее. Заснуть не получалось. Он занялся дыхательной гимнастикой, но расслабиться никак не удавалось. Он встал, надел халат и тапочки. Посмотрел на часы на прикроватном столике: 02:05 ночи, суббота, 15 мая 1999 года. «Всего двадцать пять часов назад мне снился кошмар, – подумал он. – А теперь… даже не знаю. – Он улыбнулся. – Да нет, знаю. Я влюблен. Чувствую себя мальчишкой в колледже».

Он сделал глубокий вдох.

«Я влюбился. – Он закрыл глаза и воскресил в памяти образ Колин. – Эрик, если только ты разберешься с этим Синдромом, весь мир будет у твоих ног. – На секунду в голове воцарилась тишина. – У меня развивается мания…»

Эрик задумался.

«А если Пит увезет музикрон из Сиэтла… Что тогда?»

Он щелкнул пальцами, подошел к видеофону, позвонил в круглосуточное турагентство. Служащая в конце концов согласилась посмотреть нужные ему даты – за отдельную плату. Он сообщил ей свой расчетный код, прервал связь и пошел к полке с микрофильмами, находившейся напротив изножья кровати. Проведя пальцами по списку названий, выбрал «Значения форм энцефалографических волн. Исследование девяти мозговых импульсов» доктора Карлоса Аманти. Потом нажал на селектор напротив ленты, активировал экран над полкой, взял пульт управления и вернулся в кровать.

На экране появилась первая страница. Свет в комнате автоматически померк.

Эрик начал читать.

«Существует шкала вибрационных импульсов, которая покрывает слуховой диапазон человека и выходит за его пределы, постоянно вырабатывая эмоциональные реакции различного уровня, такие как страх. Некоторые из этих вибрационных импульсов – условно сгруппированные под названием «звуки» – испытывают пределы эмоциональных переживаний человека. Можно сказать, что любая эмоция в разумных пределах является реакцией на стимуляцию посредством гармонических колебаний.

Многие исследователи связывали эмоции с характерными энцефалографическими волновыми реакциями: исследования Картера о дзета-волнах и любви; исследование Реймана о пи-волнах и абстрактном мышлении; работа Поулсона о тета-волнах и степенях печали, и так далее.

Целью моего исследования является отследить эти характерные реакции и выявить то, что я считаю совершенно новым направлением в интерпретации…»

В столь поздний час Эрик рассчитывал, что во время чтения его станет клонить в сон, но по мере того, как он продолжал читать, его чувства становились лишь острее. Все эти слова были знакомы ему в результате частых прочтений, но они по-прежнему возбуждали его. Он вспомнил отрывок ближе к концу книги, поставил фильм на перемотку и промотал до нужного фрагмента, затем замедлил ход пленки и восстановил постраничное чтение. Вот он, тот отрывок:

«Работая с тяжелобольными пациентами посредством психозондирования, я ощущал присутствие тяжелых эмоций в атмосфере. Другие, те, кто не был знаком с моей работой, замечали то же самое. Это наводит на мысль, что характерные эманации больного разума могут вырабатывать симпатические реакции у тех, кто находится в зоне воздействия психозонда. Как ни странно, это тревожное ощущение иногда наступает спустя минуты или даже часы после того, как пациент подвергся обследованию.

Я не хотел бы выдвигать теорию, основанную на этом феномене. Мы слишком многого не знаем о психозонде: например, латентный период его воздействия. Однако, возможно, что сочетание психозондирования и нездорового сознания создает поле, оказывающее подавляющий эффект на бессознательные функции попадающих в это поле людей. Как бы то ни было, вся область изучения психозондирования и энцефалографических волн влечет за собой последствия, которые…»

Решительным движением Эрик выключил проектор, встал и оделся. Часы на тумбочке возле кровати показывали 03:28 ночи, суббота, 15 мая 1999 года. Он никогда не испытывал более сильной тревоги. Перескакивая через две ступеньки, он спустился в подвальную лабораторию, включил свет и выкатил психозонд.

«Я на грани какого-то открытия, – подумал он. – Этот Синдром становится слишком важной проблемой, чтобы тратить время на сон».

Эрик уставился на психозонд, на открытые полки, многочисленные трубки, мешанину проводов, кресло для релаксации в центре и металлическую каску приемного устройства прямо над ним.

«Музикрон воспроизводит звуки, – подумал он. – Значит, там должна быть какая-то вторичная резонансная система».

Он взял с полки у края скамейки неиспользованный диктофон и вынул из него воспроизводящий контур. Нашел инструкцию по эксплуатации диктофона, отметил изменения, которые нужно будет внести, и ненадолго прервался, чтобы рассчитать необходимые нагрузки на логарифмической линейке. Хотя вычисления его не удовлетворили, он достал нужные ему части и принялся вырезать и паять. Через два часа он получил то, что хотел.

Эрик взял кусачки, подошел к психозонду, отрезал записывающий контур и вытянул его из аппарата. Подкатил клетку психозонда к верстаку и аккуратно, сверяясь со схемами, подсоединил воспроизводящий контур. Затем он взял провода от монитора и аудиоблока и вставил их в разъем энцефалографа. Он подключил к готовой системе тестовый источник питания и начал на глаз регулировать силу тока, чтобы сбалансировать сопротивление. На тестирование и обрезание проводов у него ушло больше часа, да еще понадобилось установить несколько дополнительных предохранителей.

Он сделал шаг назад и осмотрел машину.

«Осцилляция будет повсюду, – подумал он. – Как же уравновесить это чудовище?»

Эрик задумчиво почесал подбородок.

«Что ж, посмотрим, на что способен этот гибрид».

Часы над верстаком показывали 06:45 утра. Сделав глубокий вдох, Эрик вставил предохранитель в переключатель реле мощности и закрыл его. Провод в контуре приемного устройства раскалился добела, предохранитель вылетел. Эрик открыл переключатель, взял тестовый измеритель мощности и вернулся к машине. Он никак не мог понять, что не так, и принялся снова изучать схемы.

– Может, слишком высокая мощность… – Он вспомнил, что его сверхмощный реостат сейчас в ремонте, и подумал, что стоит подключить запасной генератор, который он использовал в одном из экспериментов. Генератор находился в углу под кучей ящиков. Эрик помедлил и повернулся к психозонду. – Хоть бы одним глазком взглянуть на этот музикрон…

Он уставился на аппарат.

– Резонансный контур… Что еще? – Он попытался представить себе взаимодействие компонентов, как будто он был частью машины. – Я что-то упустил! Тут есть что-то еще, и мне кажется, я уже знаю, что это, я уже об этом слышал. Я должен увидеть схему музикрона.

Он отвернулся, вышел из лаборатории и поднялся по лестнице в кухню. Взял из коробки в шкафу кофейную капсулу, положил ее у раковины. Зазвонил видеофон. Это была служащая из тур- агентства. Эрик выслушал ее сообщение, поблагодарил, отключил связь и снова принялся за вычисления.

«Отставание на двадцать восемь часов, – подумал он. – Каждый раз. Вряд ли это совпадение».

У него слегка закружилась голова, и вскоре навалилась страшная усталость.

«Нужно отдохнуть. Вернусь к этому, когда высплюсь».

Он медленно пошел в спальню, сел на кровать, скинул сандалии и лег. Он слишком устал, раздеваться не было сил. Но заснуть не удавалось. Он открыл глаза, посмотрел на часы: 07:00 утра. Вздохнув, снова закрыл глаза, погружаясь в полусонное состояние. Неясная тревога продолжала грызть его сознание. Он снова открыл глаза, посмотрел на часы: 09:50 утра.

«Странно… Прошло столько времени, а я ничего не почувствовал, – подумал он. – Наверное, все-таки заснул».

Он закрыл глаза. Снова закружилась голова, будто он превратился в несомый течением корабль, – блуждающий, что-то ищущий, подхваченный водоворотом.

«Надеюсь, он не видел, как я ухожу», – подумал Эрик.

Веки резко поднялись, и на секунду он увидел на потолке у себя над головой вход в унитуб. Он покачал головой.

«С ума сойти! Откуда это взялось? – спросил он себя. – Совсем заработался».

Он повернулся на бок и, прикрыв глаза, начал погружаться в дрему. И тут же почувствовал, что находится в лабиринте из проводов. Сквозь него прошла настолько сильная волна ненависти, что он ужаснулся, не в силах объяснить ее или понять, на что она направлена. Он стиснул зубы, помотал головой, открыл глаза. Ненависть исчезла, оставив после себя слабость. Он закрыл глаза. В сознание проник тонкий аромат гардений. Сквозь оконные ставни он видел рассвет. Глаза раскрылись. Эрик сел в постели и обхватил голову руками.

«Обонятельная стимуляция, – подумал он. – Зрительная стимуляция… Слуховая стимуляция… Почти полная сенсорная реакция. Это что-то значит. Но что?»

Он покачал головой и снова бросил взгляд на часы: 10:10 утра.

* * *

В Пакистане на окраине Карачи на пыльной обочине древней дороги сидел мудрец-индуист. Мимо двигалась вереница грузовиков Международного Красного Креста, в которых везли специально отобранных больных Синдромом на летное поле в дельте Инда. Завтра больными займутся в новой клинике в Вене. Моторы грузовиков гудели и ревели. Мудрец рисовал пальцем на песке древний символ. Порыв ветра от проходящего грузовика пронесся по изображению Брахмапутры, исказив его. Мудрец печально покачал головой.

* * *

Кто-то ступил на коврик перед дверью в квартиру Эрика, о чем ему сообщил дверной звонок. Он нажал на выключатель сканера возле кровати, посмотрел на главный экран в спальне, на котором появилось лицо Колин. Он набрал код, чтобы открыть дверь, ошибся, попробовал снова. На сей раз все получилось. Пригладив руками волосы, Эрик застегнул спецодежду и вышел в коридор.

Стоя в коридоре, Колин выглядела маленькой и застенчивой. Когда Эрик увидел ее, в нем проснулась решимость, затмившая все прочие чувства. «Надо же, всего один день, а ты уже на крючке», – подумал он про себя.

– Эрик, – сказала она.

Ее тело было теплым и мягким. От волос исходил приятный аромат.

– Я скучал по тебе, – признался он.

Она отстранилась и подняла глаза.

– Я тебе снилась?

Он поцеловал ее.

– Нет, я видел обычные сны.

– Доктор!

Улыбка смягчила язвительность ее тона. Она отодвинулась и скинула подбитую мехом накидку, из внутреннего кармана которой вытащила плоскую синюю книжицу.

– Вот схема. Пит ни о чем не подозревает.

Она вдруг пошатнулась и, тяжело дыша, сжала его руку.

Он испуганно поддержал ее.

– Что с тобой, дорогая?

Она покачала головой, дрожа и глубоко вдыхая.

– Ничего… просто голова немного болит.

– Ничего себе немного, – пробормотал он, коснувшись тыльной стороной ладони ее лба. Лоб был горячим. – Ты не заболела?

Она покачала головой.

– Нет. Уже проходит.

– Что-то мне это не нравится. Ты завтракала?

Она успокоилась.

– Нет, но я вообще редко завтракаю… Талия, сам понимаешь.

– Глупости! Иди сюда и поешь фруктов.

Она улыбнулась.

– Да, доктор… милый.

* * *

Из-за недостатка света лицо Пита, отражаемое на поверхности внутренней панели музикрона, имело демоническое выражение. Его рука покоилась на переключателе реле. Робкая мысль: «Колин, если бы я только мог управлять твоими мыслями. Если бы я мог указывать тебе, что делать. Однако каждая моя попытка вызывает у тебя только головную боль. Знать бы, как на самом деле работает эта машина».

* * *

В лаборатории Эрика по-прежнему царил беспорядок, оставшийся с ночи. Он помог Колин взобраться на сиденье на краю верстака и, стоя рядом с ней, открыл инструкцию к музикрону. Она посмотрела на открытые страницы.

– Что означают все эти странные загогулины?

Он улыбнулся.

– Это схема устройства. – Он взял зажим тестера и, глядя на схему, начал вытягивать провода из резонансного контура. Потом остановился, озадаченно глядя на схему. – Быть того не может… – Он нашел блокнот и ручку и начал изучать инструкцию.

– Что-то не так?

– Это бессмысленно.

– Что ты имеешь в виду?

– Схема не соответствует тому, что должен делать аппарат.

– Ты уверен?

– Мне знакомы труды доктора Аманти. Он не так работает. – Эрик принялся листать книжицу. Из нее вывалилась страница. Осмотрев переплет, Эрик обнаружил, что из буклета вырезаны страницы и заменены новыми. Тонкая работа. Если бы не выпавшая страница, он бы, наверное, вообще ничего не заметил. – Ты сказала, его легко было достать. Где он был?

– Прямо на верху музикрона.

Он задумчиво посмотрел на нее.

– Что не так? – искренне удивилась она.

– Хотел бы я знать. – Он указал на буклет. – Это такая же фальшивка, как Марсианские каналы[4].

– Откуда ты знаешь?

– Если бы я вот так все собрал, – еще один жест в сторону буклета, – все взорвалось бы, как только я подключил бы питание. Существует лишь одно объяснение: Питу обо всем известно.

– Но откуда?

– Это я тоже хотел бы узнать… Как он угадал, что ты попытаешься принести мне схему? Может быть, тот помощник официанта…

– Томми? Но он такой хороший парень.

– Ага, хороший. Мать родную продаст, если цена устроит. Может быть, он подслушивал прошлой ночью…

– Не могу в это поверить. – Она покачала головой.

* * *

В паутине проводов музикрона Пит стиснул зубы. «Ненавидь его! Ненавидь его!» Он напряженно посылал ей эту мысль, но видел, что она не действует. Он в ярости стащил с головы металлическую каску и, шатаясь, выбрался из музикрона.

«Ты ее не получишь! Если хочешь бои без правил, я покажу тебе настоящий бой без правил!»

* * *

– Может ли быть какое-нибудь другое объяснение? – спросила Колин.

– Тебе что-нибудь приходит в голову?

Она начала соскальзывать с верстака, нерешительно навалилась на него и прижалась головой к его груди.

– Голова… ужасно болит… – Она обмякла в его объятиях, вздрогнула, медленно пришла в себя, тяжело дыша. Потом встала. – Спасибо.

В углу лаборатории стоял складной брезентовый стул. Эрик подвел ее туда и помог сесть.

– Ты сейчас же отправишься в больницу и пройдешь полное обследование. Мне это не нравится.

– Это всего лишь головная боль.

– Очень странная головная боль.

– Я не пойду в больницу.

– Не спорь со мной. Я запишу тебя на обследование, как только доберусь до телефона.

– Эрик, я не стану этого делать! – Она встала, держась за стул. – Я побывала уже у всех возможных врачей. – Она неуверенно посмотрела на него. – Кроме тебя. Я прошла все обследования. Со мной все в порядке… кроме головы. – Она улыбнулась. – Видимо, я наконец нашла подходящего врача.

Она откинулась на спинку стула, расслабилась и закрыла глаза. Эрик придвинул табуретку, сел возле Колин и взял ее за руку. Судя по всему, Колин заснула. Ее дыхание было ровным. Проходили минуты.

«Если бы психозонд не был почти разобран, я мог бы сейчас ее протестировать», – подумал он.

Колин пошевелилась, открыла глаза.

– Это все музикрон, – сказал он и взял ее за руку. – У тебя когда-нибудь болела голова до того, как ты начала работать с этой штуковиной?

– Болела, но… ну, не так сильно. – Она вздрогнула. – Прошлой ночью мне снились кошмарные сны о несчастных людях, которые сходят с ума. Я все время просыпалась. Даже хотела пойти и поругаться с Питом. – Она закрыла лицом руками. – Разве ты можешь быть уверен, что это из-за музикрона? Не можешь. Я в это не верю! Не могу поверить!

Эрик встал, подошел к верстаку, порылся в запчастях и, выудив оттуда тетрадь, бросил ее на колени Колин.

– Вот тебе доказательство.

Она посмотрела на тетрадь, не открывая ее.

– Что это?

– Кое-какие расчеты по поводу вашего маршрута. Я попросил турагентство проверить время вашего отправления. Между временем, когда Пит выключал музикрон, и началом эпидемии безумия всегда имеется интервал ровно в двадцать восемь часов. И так в каждом случае.

Колин скинула тетрадь с колен.

– Я тебе не верю! Ты все это выдумал.

Он покачал головой.

– Колин, что, по-твоему, означает тот факт, что в каждом из городов, где вы побывали, началась эпидемия… и в каждом случае спустя двадцать восемь часов после вашего отъезда? Не слишком ли для простого совпадения?

– Я знаю, что это неправда. – Она поджала губы. – Не знаю, что на меня нашло, почему я вообще решила, что ты прав. – Она отвела взгляд. – Этого просто не может быть! Если это правда, то, значит, Пит все это спланировал. Но он совсем не такой. Он добрый, заботливый…

Эрик попытался обхватить ее рукой за плечи.

– Но, Колин, я думал…

– Не трогай меня! Мне все равно, что ты думал и о чем думала я. Мне кажется, ты воспользовался своими познаниями в психологии, чтобы внушить мне отвращение к Питу.

Он покачал головой и снова попытался взять ее за руку. Она отшатнулась.

– Нет! Я должна подумать, но не могу сосредоточиться, когда… когда ты до меня дотрагиваешься. – Она уставилась на него. – Я считаю, ты просто ревнуешь к Питу.

– Это не…

Он замолчал, обратив внимание на какое-то движение у двери лаборатории. Там, опираясь на трость, стоял Пит.

«Как он здесь оказался? – изумился Эрик. – Я ничего не слышал. Как долго он здесь?»

Он встал.

Пит сделал шаг вперед.

– Вы забыли запереть дверь, доктор. – Он посмотрел на Колин. – Это обычное дело. Я тоже забыл. – Он проковылял по комнате, отстукивая тростью мерный ритм. – Вы что-то говорили о ревности. – Пауза. – Мне знакомо это чувство.

– Пит! – Колин уставилась на него, потом вновь повернулась к Эрику. – Эрик, я… – начала она и осеклась.

Пит оперся о трость обеими руками и поднял взгляд на Эрика.

– Вы собирались отобрать у меня все, не так ли, доктор? Любимую женщину, музикрон. Вы даже собирались распять меня за этот Синдром.

Эрик поднял с пола тетрадь и протянул ее Питу. Тот перевернул ее, посмотрел на обложку.

– Вот доказательство, – сказал Эрик. – Ваш отъезд из города и момент возникновения безумия отделяет двадцативосьмичасовой интервал. Вы уже знаете, что болезнь следовала за вами вокруг света. Нет никаких отклонений. Я все проверил.

Пит побледнел.

– Совпадение. Цифры могут лгать. Я не чудовище.

Колин перевела взгляд с Эрика на Пита.

– Я ему так и сказала, Пит.

– Никто не называет вас чудовищем, Пит… пока что, – сказал Эрик. – Вы могли бы стать спасителем. Знания, сокрытые в музикроне, могут практически истребить безумие. Это позитивная связь с бессознательным… Ее можно активировать в любое время. С соответствующей защитой…

– Чушь! Вы хотите заполучить музикрон, чтобы присвоить себе всю славу. – Он посмотрел на Колин. – И вы лестью заставили ее помогать вам. – Он усмехнулся. – Меня не в первый раз обманывает женщина. Видимо, мне следовало стать психиатром.

Колин покачала головой.

– Пит, не говори так.

– Ага… А как мне говорить? Ты была никем, канарейкой в хоре, аккомпанировавшем хуле[5], а я подобрал тебя и сделал звездой. А что ты сделала? – Он отвернулся, тяжело опираясь на трость. – Можете забирать ее, док, она как раз ваш тип!

Эрик протянул руку, но затем убрал ее.

– Пит! Не позволяйте вашим физическим деформациям влиять на ваш разум! Наши чувства к Колин не имеют значения. Мы должны подумать о том, что музикрон делает с людьми! Подумайте обо всех несчастьях, которые он навлекает на людей… смерть… боль…

– Люди! – прошипел Пит.

Эрик сделал шаг в его сторону.

– Прекратите! Вы знаете, что я прав. Вы можете взять на себя всю ответственность за проект. Можете полностью его контролировать. Вы можете…

– Не шутите со мной, док. Это пытались сделать специалисты и получше. Вы и ваши заумные слова! Вы просто пытаетесь произвести впечатление на малышку. Я вам уже сказал: забирайте ее. Мне она не нужна.

– Пит! Вы…

– Осторожнее, док, вы начинаете выходить из себя!

– Разве можно вести себя иначе, столкнувшись с вашим упрямством?

– Разве это упрямство – бороться с вором, а, док? – Пит плюнул на пол, повернулся к двери, споткнулся о трость и упал.

Колин бросилась к нему.

– Пит, ты не ушибся?

Он оттолкнул ее.

– Я могу сам о себе позаботиться! – Он с трудом поднялся, помогая себе тростью.

– Пит, прошу тебя…

Эрик увидел, что глаза Пита влажно блестят.

– Пит, давайте во всем разберемся.

– Мы уже разобрались, док. – Он вышел, подволакивая ногу.

Колин замерла в нерешительности.

– Я должна идти с ним. Я не могу позволить ему уйти в таком состоянии. Неизвестно, что он сделает.

– Разве ты не видишь, что он делает?

Ее глаза вспыхнули от гнева.

– Я видела, что сделал ты. Как можно быть таким жестоким…

Она повернулась и бросилась вслед за Питом.

* * *

Ее каблуки стучали по лестнице. Хлопнула входная дверь.

На полу рядом с психозондом лежал пустой фанерный ящик. Эрик пнул его ногой, и тот отлетел на другую сторону лаборатории.

– Безрассудная… нервная… капризная… безответственная…

Он замер. В груди разрасталась пустота. Он посмотрел на психозонд.

– Женщины непредсказуемы.

Эрик подошел к верстаку, взял транзистор, положил его, отодвинул кучу резисторов в сторону.

– Я должен был это предвидеть.

Он повернулся, зашагал к двери, и тут в голову пришла мысль, затмившая все прочие и заставившая его оцепенеть:

«Вдруг они уедут из Сиэтла?»

Он бросился вверх по лестнице, преодолевая по три ступеньки за раз, выбежал за дверь и осмотрел улицу. Мимо пронесся скоростной автомобиль с одним пассажиром. Слева приближалась женщина с двумя детьми. Больше на улице никого не было. Из унитуба в половине квартала от его квартиры вышли три девочки-подростка. Эрик направился к ним, но передумал. Учитывая, что тубы работали с интервалом в пятнадцать секунд, он упустил шанс перехватить Пита и Колин, пока лелеял обиду.

Он вернулся в квартиру.

«Я должен что-то предпринять, – подумал он. – Если они уедут, Сиэтл постигнет та же участь, что и другие города».

Он уселся перед видеофоном, приложил палец к панели набора, но тут же убрал его.

«Если я позвоню в полицию, там потребуют доказательства. Что я могу показать им, кроме расписаний? – Он посмотрел в окно. – Музикрон! И они увидят… – Он снова потянулся к панели набора, но опять передумал. – Что они увидят? Пит заявит, что я пытался украсть его прибор».

Эрик встал, подошел к окну, посмотрел на озеро.

«Можно позвонить в общество», – подумал он.

Он перебрал в уме нынешних директоров Общества психиатров-консультантов округа Кинг. Все они считали доктора Эрика Лэдда слишком успешным для своего возраста. Кроме того, весьма скептически относились к его исследованиям, связанным с психозондированием. Многие из них находили это смешным.

«Но я должен что-то сделать… Синдром… – Он покачал головой. – Что бы это ни было, придется делать все самому».

Он накинул черный плащ, вышел на улицу и направился в сторону «Гуидака».

Холодный ветер взбалтывал в заливе белую пену, донося брызги до тротуара у берега. Эрик нырнул в лифт и вышел в ресторан. Девушка у стойки подняла голову.

– Вы один, доктор?

– Я ищу мисс Ланаи.

– Сожалею. Вы, наверное, разминулись с ними на улице. Они с мистером Серантисом только что ушли.

– Вы не знаете, куда они направились?

– К сожалению, нет. Может быть, вам стоит прийти сегодня вечером…

Эрик вернулся к лифту. Охваченный неясной тревогой, он поднялся обратно на улицу. Выходя из купола лифта, он увидел отъезжающий от служебного купола фургон. Эрик положился на собственное чутье и побежал к служебному лифту, который уже начал опускаться.

– Эй!

Гудение лифта остановилось, затем возобновилось. Лифт вернулся на уровень улицы. В нем стоял Томми, помощник официанта.

– В следующий раз вам больше повезет, док.

– Где они?

– Ну…

Эрик сунул руку в карман, выудил банкноту в пятьдесят баксов и зажал ее в руке.

Томми глянул на банкноту, перевел взгляд на Эрика.

– Я слышал, как Пит заказывал билеты на Беллингемский воздушный экспресс в Лондон.

У Эрика скрутило все внутри, будто узлом. Он дышал быстро, часто и все время оглядывался.

– Осталось всего двадцать восемь часов…

– Это все, что мне известно, док.

Эрик испытующе посмотрел помощнику официанта в глаза.

Томми покачал головой.

– Не надо на меня так смотреть! – Он передернул плечами. – У меня от этого Пита мурашки по коже. От его взгляда никуда не денешься. Сидит весь день в своем агрегате, а оттуда ни звука. – Он снова вздрогнул. – Я рад, что он уехал.

Эрик вручил ему монету.

– Недолго тебе радоваться.

– Ага. – Томми вернулся в лифт. – Жаль, что у вас с девчонкой не выгорело, док.

– Подожди…

– Да?

– Мисс Ланаи не оставила сообщения?

Томми сделал едва заметный жест в сторону внутреннего кармана своей униформы. Натренированные глаза Эрика различили это движение. Он шагнул вперед и схватил Томми за руку.

– Отдай!

– Нет, послушайте, док…

– Отдай!

– Док, я не знаю, о чем вы.

Эрик приблизил лицо к лицу юноши.

– Ты видел, что произошло в Лос-Анджелесе, Лотоне, Портленде, во всех городах, где вспыхнул Синдром?

Юноша вытаращил глаза.

– Док, я…

– Дай сюда!

Томми сунул свободную руку под униформу, извлек толстый конверт и сунул его Эрику.

Эрик отпустил его руку. На конверте было написано: «Это докажет, что вы ошибаетесь насчет Пита». И подпись: «Колин».

– Ты собирался оставить это себе?

Томми скривился.

– Любому дураку ясно, что это схема музикрона, док. Ценная штука.

– Ты даже себе не представляешь насколько, – сказал Эрик и поднял голову. – Значит, они едут в Беллингем?

– Ага.

* * *

Скоростной унитуб доставил Эрика на летное поле в Беллингеме за двадцать одну минуту. Он выскочил, помчался на станцию, расталкивая людей. В дальнем конце поля взмыл в воздух аэропоезд. Эрик оступился и едва не упал.

В здании вокзала от билетных касс мимо него несся поток народу. Эрик подбежал к кассе и оперся о стойку.

– Следующий аэропоезд в Лондон?

Девушка на кассе сверилась с экраном.

– Завтра в 12:50 пополудни будет поезд, сэр. Вы только что упустили сегодняшний.

– Но это двадцать четыре часа!

– Вы приедете в Лондон в 4:50, сэр. – Она улыбнулась и покосилась на эмблему на его одежде. – Совсем немного опоздаете на чай.

Эрик ухватился за край стойки и подался вперед.

– Это двадцать девять часов – на час больше, чем нужно.

Он оттолкнулся от кассы и отвернулся.

– Полет длится всего четыре часа, сэр.

Он повернулся обратно.

– Могу я заказать частный рейс?

– Сожалею, доктор. Приближается электрическая буря. Придется отключить направляющий луч, и вам вряд ли удастся убедить пилота лететь без луча. Понимаете?

– Есть ли возможность связаться с пассажирами аэропоезда?

– Это личное дело, доктор?

– Это чрезвычайная ситуация!

– Могу я узнать, в чем дело?

Он поколебался, глядя на девушку, и подумал:

«Та же проблема… Мне никто не поверит».

– Не важно, – сказал он. – Где ближайший видеофон? Я оставлю ей сообщение на вокзале в Плимуте.

– В конце зала направо, доктор. – Девушка снова занялась билетами, потом спросила, глядя в удаляющуюся спину Эрика: – Это вопрос неотложной медицинской помощи, доктор?

Он остановился, обернулся. В кармане зашуршал конверт. Нащупав бумагу, Эрик вытащил конверт. Во второй раз с тех пор, как Томми передал ему это, Эрик просмотрел сложенные пополам листы с изображением принципиальных схем. На некоторых стояли инициалы К. А.

Девушка ждала ответа.

Эрик убрал конверт в карман. В голове прояснилось. Он глянул на девушку.

– Да, это связано с медициной. Но вы вне опасности.

Он вышел на улицу и направился обратно к унитубу, размышляя о Колин.

«Никогда нельзя верить нервной женщине. Нельзя было позволять инстинктам помутить мне разум».

Он спустился в унитуб, вышел на скоростную полосу и поймал первую проходившую машину. К счастью, она была пуста. Он вытащил конверт во время поездки и изучил его содержимое. Вне всякого сомнения, в конверте были страницы, которые Пит вырезал из инструкции по эксплуатации музикрона. Эрик узнал почерк доктора Аманти.

Когда Эрик включил свет, настенные часы в его лаборатории показывали 2:10 пополудни. Он вынул из своей тетради чистый лист бумаги и написал карандашом:

«КРАЙНИЙ СРОК – 4:00 пополудни, воскресенье, 16 мая».

Он повесил лист над верстаком и развернул схему из конверта. Принялся изучать первую страницу.

«Модуляция по последовательной схеме, – подумал он. – Четверть волны. – Он провел ручкой по странице, проверил следующую. – Множественная фазовая реверсия. – Он перевернул страницу. Ручка замерла. Он обвел схему, вернулся на предыдущую страницу. – Отрицательная обратная связь. – Он покачал головой. – Это невозможно! Это была бы просто мешанина диких модуляций».

Он продолжал изучать схемы, потом остановился и медленно перечитал две последние страницы. Затем еще раз, и еще, и еще. Покачал головой.

«Что это?»

Замысел поражал своей простотой. Но последние десять страниц… На них описывалась серия смутно знакомых деталей, напомнивших ему двухчастотный кристаллический калибратор сверхвысоких колебаний. На полях стояла пометка: «10 000 килогерц». Но он не мог объяснить кое-какие едва заметные различия. Например, здесь имелся значок нижнего предела.

«Целая серия, – подумал он. – Амплитуды следуют друг за другом и изменяются. Но это не случайно. Что-то должно их контролировать, выравнивать».

Внизу на последней странице была приписка: «Важно! Использовать только С6 малые переменные, С7, двойные С8, 4ufd».

«Лампы этой серии уже пятьдесят лет как не выпускают, – подумал Эрик. – Чем же их заменить?»

Он рассмотрел диаграмму.

«Я не успею собрать эту штуку к нужному времени. А даже если и успею, что дальше? – Он вытер пот со лба. – Почему это напоминает мне кристаллический осциллятор?»

Он посмотрел на часы. Прошло два часа.

«Куда ушло время? – спросил он себя. – Мне нужно слишком много времени, чтобы хотя бы понять, что это такое. – Он пожевал губами, глядя на движущуюся малую стрелку часов, и вдруг его осенило: – Магазины радиодеталей скоро закроются, а завтра воскресенье!»

* * *

Он бросился к лабораторному видеофону, попробовал связаться с магазином радиодеталей. Неудачно. Он набрал другой номер, сверившись с телефонным справочником возле аппарата. Неудачно. На пятый раз ему порекомендовали схему замещения с транзисторами, которая могла сработать. Эрик отметил все части, которые предложил клерк, и сообщил ему код своей пневмопочты.

– Их доставят утром в понедельник, сэр, – сказал клерк.

– Но они нужны мне сегодня! До вечера!

– Сожалею, сэр. Детали находятся у нас на складе, в субботу днем там все закрыто.

– Я заплачу за эти детали на сто долларов больше, чем они стоят.

– Мне очень жаль, сэр, это не в моей компетенции.

– Двести.

– Но…

– Триста.

Клерк замялся. Эрик понимал, что он раздумывает. Наверное, триста долларов он зарабатывал за неделю.

– Мне придется самому сходить за ними, когда закончится рабочий день, – сказал клерк. – Вам еще что-нибудь нужно?

Эрик пролистал схемы, зачитал список деталей на полях.

– Получите еще сотню, если доставите их мне до семи вечера.

– Я заканчиваю работу в половине шестого, доктор. Сделаю, что смогу.

Эрик прервал связь, вернулся к верстаку и начал черновую работу по схеме с имевшимися у него материалами. Психозонд образовывал базовый элемент, и требовалось на удивление мало изменений.

В 5:40 наверху звякнул трансграф. Эрик отложил паяльник, поднялся в комнату, вытянул ленту. У него задрожали руки, когда он увидел, откуда было послано сообщение. Лондон.

«Не пытайся снова со мной увидеться, – прочел он. – Твои подозрения совершенно необоснованны, как ты, наверное, уже понял. Мы с Питом поженимся в понедельник. Колин».

Он сел рядом с передатчиком, ввел сообщение в «Америкен экспресс» для Колин Ланаи и поставил код «срочно».

«Колин, если ты не думаешь обо мне, прошу, подумай о том, что это означает для города, в котором столько людей. Пока не поздно, привези Пита и машину обратно. Нельзя быть такой жестокой».

Он помедлил, добавил: «Я люблю тебя» и подписал: «Эрик».

«Дурак ты, Эрик, – сказал он себе. – И это после того, как она от тебя сбежала».

Он пошел в кухню, принял капсулу, чтобы побороть усталость, съел обед в таблетках, выпил чашку кофе. Он прислонился к сушилке для посуды, ожидая действия капсулы. В голове прояснилось. Он плеснул в лицо холодной воды, вытерся и вернулся в лабораторию.

В 6:42 раздался звонок входной двери. На экране возник служащий из магазина радиодеталей, державший в руках увесистый пакет. Эрик ввел код открытия двери и сказал в трубку:

– Первая дверь налево, внизу.

Задняя стенка верстака вдруг задрожала. По каменной кладке пробежала рябь. На мгновение Эрик перестал ориентироваться в пространстве. Он прикусил губу, и боль вернула его к действительности.

«Слишком рано, – подумал он. – Видимо, просто нервы сдают. Слишком сильное напряжение».

В его сознании блеснула мысль о природе Синдрома. Он схватил блокнот и написал: «Потеря автономии подсознания; сверхстимуляция подсознательных рецепторов; большое восприятие – малое восприятие. Проверить теорию коллективного бессознательного К. Юнга».

На лестнице послышались шаги.

– Мне сюда?

Клерк оказался выше ростом и крупнее, чем Эрик предполагал. Он осматривал лабораторию с юношеским восхищением.

– Вот это оборудование! – воскликнул он.

Эрик расчистил место на верстаке.

– Положите сюда, – сказал он, не сводя глаз с изящных рук клерка.

Тот поставил пакет на верстак, взял кристаллический осциллятор и начал его рассматривать.

– Вы разбираетесь в электронных схемах? – спросил Эрик.

Клерк поднял глаза и широко улыбнулся.

– У меня уже десять лет своя любительская радиостанция – W7CGO.

Эрик протянул ему руку.

– Я доктор Эрик Лэдд.

– Болдуин Платт… Болди. – Он провел изящной рукой по редеющим волосам.

– Рад познакомиться, Болди. Не хотите заработать еще тысячу баксов сверх того, что я вам уже пообещал?

– Вы шутите, док?

Эрик повернул голову и посмотрел на каркас психозонда.

– Если я не закончу эту штуку завтра до четырех, с Сиэтлом случится то же самое, что с Лос-Анджелесом.

Болди уставился на каркас выпученными глазами.

– Синдром? Но как…

– Я установил, что вызывает Синдром. Машина вроде этой. Я должен собрать копию той машины и сделать так, чтобы она работала. Иначе…

Клерк смотрел на него ясными, серьезными глазами.

– Я увидел табличку с вашим именем наверху, док, и вспомнил, что читал про вас.

– И?

– Если вы уверены, что обнаружили причину возникновения Синдрома, я готов поверить вам на слово. Только не пытайтесь объяснить мне ее. – Он бросил взгляд на детали на верстаке, затем снова на психозонд. – Скажите, что надо делать. – Пауза. – Надеюсь, вы знаете, о чем говорите.

– Я обнаружил кое-что, что никак не может быть простым совпадением, – сказал Эрик. – В сочетании с тем, что мне известно о психозондировании… – Он заколебался. – Да, я знаю, о чем говорю.

Эрик взял с края верстака бутылочку, посмотрел на этикетку и вытряхнул капсулу.

– Вот, примите. Это поможет вам не заснуть.

Болди проглотил капсулу.

Эрик рассортировал бумаги на верстаке и отыскал первую страницу.

– Значит, вот с чем мы имеем дело. Тут имеется хитрое волновое соединение с усилителем, с которым нам придется основательно повозиться.

Болди посмотрел через плечо Эрика.

– На первый взгляд, не очень трудно. Давайте я над этим поработаю, пока вы занимаетесь чем-нибудь посложнее. – Он передвинул схему на расчищенный угол верстака. – Что должна делать эта штуковина, док?

– Она создает поле импульсов, которые поступают прямо в подсознание человека. Поле искажает…

– О’кей, док, – перебил Болди. – Я забыл, что сам просил вас не пускаться в объяснения. – Он улыбнулся. – Я провалил социологию. – Его лицо сделалось серьезным. – Просто буду действовать под вашим руководством. Думаю, вы знаете, в чем тут дело. В электронике я прилично разбираюсь, а вот в психологии – полный профан.

* * *

Они работали в тишине, которая изредка нарушалась вопросами и бормотанием себе под нос. Секундная стрелка на настенных часах все кружилась и кружилась, за ней минутная, потом часовая.

В 08:00 утра они заказали завтрак. Раскладка кристаллических осцилляторов все еще озадачивала их. Да и сама схема выглядела чуть ли не как стенографическая запись.

Первым успеха добился Болди.

– Док, эти штуки должны издавать звук?

Эрик посмотрел на схему.

– Что? – Он раскрыл глаза шире. – Конечно, они должны издавать звук.

Болди облизнул губы.

– Есть такой специальный сонар, с помощью которого отслеживают подлодки. Эта штука чем-то похожа на него, но со всякими странными изменениями.

Эрик прикусил губу. Глаза заблестели.

– Понятно! Вот почему нет управляющего блока! Вот почему все выглядит так, будто эти штуки передают во все стороны! Все контролирует оператор – его разум поддерживает баланс!

– Как это? – удивился Болди.

Эрик пропустил мимо ушей его вопрос и продолжил:

– Но это значит, что у нас неподходящие кристаллы. Мы неправильно прочли список деталей. – От отчаяния у него сразу поникли плечи. – А ведь мы еще не сделали и половину дела.

Болди постучал пальцем по схеме.

– Док, у меня дома есть кое-какое старое оборудование для сонаров. Я позвоню жене, и она принесет. Думаю, там шесть-семь сонопульсаторов, они нам пригодятся.

Эрик посмотрел на часы. 08:28 утра. Еще семь с половиной часов.

– Скажи, пускай поторопится.

* * *

Миссис Болди была женской версией своего мужа. Она с небрежной легкостью несла тяжелый деревянный ящик вниз по лестнице.

– Привет, милый. Куда это поставить?

– На пол… куда угодно. Док, это Бетти.

– Здравствуйте.

– Здорово, док. В машине еще кое-что осталось. Сейчас принесу.

Болди взял ее за руку.

– Давай лучше я. Не стоит тебе таскать тяжелый груз, особенно по лестнице.

Она отстранилась.

– Давай-ка возвращайся к работе. Мне это только на пользу… Мне нужны физические упражнения.

– Но…

– Не спорь со мной. – Она оттолкнула мужа.

Тот нехотя вернулся к верстаку, не сводя взгляда с жены. Она посмотрела на Болди из дверного проема.

– Ты неплохо выглядишь, милый, для человека, который всю ночь не спал. К чему такая спешка?

– Позже объясню. Тащи все остальное.

Болди принялся копаться в принесенном ею ящике.

– Вот они.

Он вынул два маленьких пластиковых футляра, передал их Эрику, затем вытащил еще и еще. Всего их оказалось восемь. Они расставили футляры на верстаке. Болди щелкнул крышкой первого.

– Это в основном печатные платы, кристаллические диодные транзисторы и несколько ламп. Отличный набор. Не знаю, что я вообще собирался с ними делать, но уж очень выгодная была цена – по два бакса за штуку. Не устоял. – Он опустил боковую пластину. – Вот крис… Док!

Эрик склонился над футляром. Болди запустил в него руку.

– Что за лампы вам были нужны?

Эрик схватил схему и провел пальцем по списку деталей.

– С6 малая переменная, С7, двойная С8, 4ufd.

Болди вытащил лампу.

– Вот вам С6. – Он вытащил следующую. – Вот С8. – И еще одну. – Вот С7. Там есть еще третий каскад, но не думаю, что он нам пригодится. Мы можем найти какую-нибудь замену 4ufd. – Болди тихо присвистнул. – Неудивительно, что схема выглядит знакомой. Она разработана на базе военного оборудования.

Эрик ощутил минутное ликование, которое вмиг испарилось, как только взгляд его упал на настенные часы: 09:04 утра.

«Нужно работать быстрее, иначе не поспеть к сроку, – подумал он. – Осталось меньше семи часов».

– Давайте займемся делом, – сказал он. – У нас мало времени.

По лестнице спустилась Бетти с очередным ящиком в руках.

– Мальчики, вы завтракали?

– Да, – ответил Болди, не отрываясь от второго пластикового футляра, который он открывал. – Но ты бы сделала нам сэндвичи на потом.

Эрик оторвался от другого пластикового ящичка.

– В шкафу наверху полно еды.

Постукивая каблуками, Бетти поднялась по лестнице.

Болди краем глаза посмотрел на Эрика.

– Док, вы только не рассказывайте Бетти, в чем тут дело. – Он снова повернулся к ящику и погрузился в работу. – Месяцев через пять мы ожидаем нашего первенца. – Он глубоко вдохнул. – Вы меня убедили. – По его носу скатилась капелька пота и упала ему на руку. Он вытер ее о рубашку. – Это должно сработать.

– Эй, док, где у вас открывалка? – донесся сверху голос Бетти.

Эрик по плечи погрузился в психозонд. Чтобы ответить, ему пришлось вылезти.

– Слева от раковины есть автоматическая.

Из кухни раздалось бормотание, ворчание и звон.

Вскоре появилась Бетти с тарелкой сэндвичей и перевязанным большим пальцем на левой руке.

– Сломала нож для чистки овощей, – сказала она. – Эти механические приборы повергают меня в ужас. – Она ласково посмотрела на спину мужа. – Он любит всю эту технику так же, как вы, док. Дай ему волю, он превратил бы мою старую добрую кухню в электронный кошмар. – Перевернув пустую коробку, она поставила на нее тарелку с сэндвичами. – Поешьте, когда проголодаетесь. Я могу еще чем-нибудь помочь?

Болди отошел от верстака.

– Почему бы тебе не провести день у мамы?

– Весь день?

Болди посмотрел на Эрика, затем на жену.

– Док платит мне тысячу четыреста баксов за целый день работы. Это нам на ребенка. А теперь беги.

Она хотела было что-то сказать, но закрыла рот, подошла к мужу и поцеловала его в щеку.

– Хорошо, милый. Пока.

Бетти ушла, а Эрик и Болди вернулись к работе. Напряжение возрастало с каждой минутой. Продвигались они очень медленно, методично выверяя каждый шаг.

В 3:20 пополудни Болди отсоединил зажим от новой резонансной цепи и посмотрел на часы. Он снова перевел взгляд на психозонд, прикидывая, сколько еще осталось сделать. Эрик лежал на спине под машиной, спаивая новые соединения.

– Док, мы не успеем. – Болди оперся о верстак, положив на него тестер. – Нам просто не хватит времени.

Из-под психозонда появился электронный паяльник. Затем высунулся Эрик, посмотрел на часы, потом на не подсоединенные к кварцевым контурам провода. Встал, вытащил из кармана чековую книжку и выписал Болдуину Платту чек на тысячу четыреста долларов.

– Вы заработали каждый цент, Болди, – вручая помощнику чек, сказал он. – А теперь идите к жене.

– Но…

– У нас нет времени на споры. Заприте за собой дверь, чтобы вы не смогли попасть обратно, если…

Болди поднял правую руку, снова опустил ее.

– Док, я не могу…

– Ничего страшного, Болди. – Эрик тяжело вздохнул. – Я примерно представляю себе, что со мной станет, если не успею вовремя. – Он посмотрел на Болди. – А вот насчет вас не уверен. Может, вы… ну… – Он пожал плечами.

Болди кивнул.

– Наверное, вы правы, док. – Он сжал губы, внезапно повернулся и побежал вверх по ступенькам. Раздался хлопок входной двери.

Эрик вернулся к психозонду, взял свободный провод кварцевого контура, вставил его в гнездо и капнул на соединение немного олова с паяльника. Потом перешел ко второму блоку, затем к следующему…

На часах было без одной минуты четыре. Работы с психозондом оставалось больше, чем на час, а потом… Он не знал, что будет потом. От усталости в глазах потемнело. Откинувшись на верстак, Эрик достал из кармана сигарету, щелкнул зажигалкой и сильно затянулся. Вспомнился вопрос Колин: «Каково это – быть сумасшедшим?» Он уставился на тлеющий огонек сигареты.

«Как я поведу себя в состоянии безумства? Разнесу психозонд на части? Или возьму ружье и пойду охотиться на Колин и Пита? А может, я выбегу на улицу?..»

Часы над ним щелкнули. Эрик напрягся.

«Каково это?»

Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Волна грусти накрыла все его эмоции. От жалости к себе на глазах выступили слезы. Эрик яростно стиснул зубы. «Я не безумен… Я не безумен…» Он вонзил ногти в ладони и несколько раз глубоко, судорожно вдохнул. В голове роились неопределенные мысли.

«Я потеряю сознание… невнятность дебильности… бесноватая одержимость… головокружение… внутренняя сущность, вырастающая из либидо… тропическая лихорадка… сумасшедший, как мартовский заяц…»

Он опустил голову.

«…Non compos mentis… aliéné… avoir le diable au corps…[6] Что произошло с Сиэтлом? Что произошло с Сиэтлом? Что произошло…»

Дыхание выровнялось. Эрик моргнул. Кажется, ничего не изменилось… не изменилось… не изменилось…

«Меня заносит. Надо взять себя в руки».

Он почувствовал жжение в пальцах правой руки и бросил окурок.

«Неужели я ошибся? Интересно, что творится снаружи?» – лихорадочно размышлял он.

Когда он был уже на полпути к лестнице, неожиданно погас свет. Грудь сдавило. Эрик на ощупь пробрался к двери, ухватился за перила и выбрался в тускло освещенный коридор. Он посмотрел на блоки из цветного стекла рядом с дверью и напрягся, услышав оружейные залпы на улице. Точно во сне он прошел в кухню и, встав на цыпочки, выглянул в вентиляционное отверстие над раковиной.

Люди! Улица кишела людьми. Одни бежали, другие уверенно куда-то шли, третьи бесцельно бродили. Одни были полностью одеты, другие – лишь частично, третьи шли нагишом. На тротуаре напротив распростертые в луже крови лежали тела мужчины и ребенка.

Эрик покачал головой и пошел в гостиную. Свет внезапно вернулся, снова погас, опять загорелся и уже не отключался. В поисках новостей Эрик включил видео, но увидел лишь полосы. Он перевел телевизор в режим ручного управления, выбрал станцию в Такоме. Опять полосы.

Вещала Олимпия. Ведущий читал прогноз погоды:

– Переменная облачность, завтра днем ожидаются ливневые дожди. Температура…

В поле зрения диктора оказалась рука, держащая лист бумаги. Он остановился и просмотрел листок. Руки у него задрожали.

– Внимание, срочное сообщение! Наша передвижная студия передает из Клайд-Филд, где проходят гонки на турбоболидах. Корреспонденты сообщают, что города-спутники Сиэтл и Такому поразил Скрэмбл-синдром. По нашим данным, заражено более трех миллионов человек. Предпринимаются экстренные меры. Дороги из городов заблокированы. Известно, что есть жертвы, но…

Диктору вручили новый листок. Лицо его исказилось, когда он начал читать.

– Турбоболид врезался в толпу зрителей в Клайд-Филд. По предварительным данным погибло около трехсот человек. Медицинская помощь пока недоступна. Просим всех врачей, которые нас слышат – всех врачей, – немедленно связаться с федеральным штабом по чрезвычайным ситуациям. Срочные медицинские…

Свет опять мигнул, и экран погас.

Эрик задумался.

«Я врач. Должен ли я выйти на улицу и сделать все, что возможно с медицинской точки зрения, или же мне лучше вернуться вниз и закончить психозонд – теперь, когда моя правота доказана? Если он заработает, принесет ли это хоть какую-то пользу? – Он заметил, что дышит глубоко и ритмично. – Или я впал в безумство, как и все остальные? Я действительно делаю то, что мне кажется? Или я сошел с ума и все это мне снится? – Он хотел было ущипнуть себя, но знал, что это ничего не докажет. – Я должен продолжать вести себя так, будто я здоров. Все остальное – на самом деле сумасшествие».

* * *

Эрик предпочел заняться психозондом, нашел в спальне фонарик и вернулся в подвальную лабораторию. Под ящиками в углу стоял давно не использованный запасной генератор. Выкатив генератор на середину комнаты, Эрик внимательно осмотрел его. Мощная спиртовая турбина, по-видимому, была в рабочем состоянии. Подпружиненная крышка топливного бака отскочила, когда он открыл ее. Бак был более чем наполовину полон. В углу, где хранился генератор, Эрик нашел две бутыли со спиртом. Он залил топливо, закрыл крышку и накачал в бак воздух.

Эрик подсоединил силовой кабель генератора к распределительному щитку лаборатории. Стартер сработал на первом обороте. Турбина загудела в полном звуковом диапазоне. В лаборатории загорелся свет, поначалу тусклый, потом более ровный.

Настенные часы показывали 7:22 вечера. Эрик припаял последний провод. Он рассчитал, что генератор заработал с получасовой задержкой, следовательно, на самом деле было около восьми вечера. Его охватило сомнение, странное нежелание испытать законченную машину. Его бывший энцефалорекордер напоминал таинственный лабиринт переплетенных проводов, защитных экранов, нагромождения трубок и кристаллов. Единственной знакомой частью в трубчатом каркасе аппарата оставалась каска с контактами, нависающая над креслом.

Эрик подключил кабель к портативному переключателю, который поместил внутри машины рядом с креслом. Отодвинув пучки проводов, забрался в кресло. Рука легла на выключатель, но он колебался.

«Я действительно сижу здесь? – гадал он. – Или это лишь фокус подсознания? Возможно, я сосу палец где-нибудь в углу. Может, я разнес психозонд на куски. Или я собрал его так, что он убьет меня, как только я нажму на кнопку включения».

Он взглянул на выключатель и убрал руку.

«Но не могу же я просто так здесь сидеть, – подумал он. – Это тоже своего рода безумие».

Он потянулся к каске и надел ее на голову. Ощутил уколы контактов, коснувшихся его кожи сквозь волосяной покров. Анестезия подействовала, уменьшив чувствительность кожи.

«Это похоже на реальность, – подумал он. – Но, возможно, я воссоздаю все это по памяти. Вряд ли я единственный психически здоровый человек в городе. – Он снова протянул руку к выключателю. – Но я должен действовать так, как будто это правда».

Палец двинулся будто бы по собственной воле и нажал на выключатель. Лаборатория тут же наполнилась тихим гулом. Звук колебался от диссонанса к гармонии, словно полузабытая музыка. Тон то повышался, то понижался.

Пестрые картины безумия грозили захватить сознание Эрика. Он провалился в водоворот. Перед глазами сверкала яркая спектрограмма. Лишь где-то на границе разума сохранялась четкая картина ощущений, реальность, за которую можно удержаться, которая спасет его… Этой реальностью было кресло психозонда, в котором он сидел.

Его все глубже затягивало в водоворот. Перед глазами все стало серым, превратилось в картинку, видимую с другого конца телескопа. Он увидел мальчика, державшего за руку женщину в черном платье. Эти двое вошли в похожую на зал комнату. И вдруг Эрик перестал видеть их со стороны, он снова стал собой, девятилетним, идущим к гробу. Снова ощутил смешанное с ужасом восхищение, услышал, как всхлипывает мать, как высокий худой гробовщик что-то бессмысленно бормочет шепотом. Перед ним стоял гроб, а в нем – бледное, будто восковое тело, отдаленно напоминавшее отца Эрика. На глазах у Эрика лицо растаяло и превратилось в лицо его дяди Марка, затем сменилось другой маской – лицом его школьного учителя геометрии. «Это мы упустили в психоанализе», – подумал Эрик. Он смотрел, как подвижное лицо в гробу снова меняется. Теперь перед ним был профессор, который преподавал ему патопсихологию, затем его собственный терапевт, доктор Линкольн Ордуэй, и, наконец – против этого он взбунтовался, – доктор Карлос Аманти.

«Значит, вот каким я все эти годы хранил в памяти образ отца, – подумал он. – Это значит… Это значит, что я так и не перестал искать отца. Интересное открытие для психоаналитика о самом себе! – Он задумался. – Почему я все это увидел? Интересно, прошел ли через нечто подобное Пит у себя в музикроне? – Вмешалась другая часть его сознания: – Разумеется, нет. Человек должен хотеть заглянуть вглубь себя, иначе он никогда ничего не увидит, даже если получит такую возможность».

Казалось, другая половина разума вдруг захватила контроль над его сознанием. Познание себя отошло в сторону, превратилось в пятнышко, проносящееся в памяти столь быстро, что он едва мог различить отдельные события.

«Я умираю? – спросил он себя. – Жизнь пролетает у меня перед глазами?»

Калейдоскоп видений резко остановился, и он увидел Колин – такой, какой она была в его сне. Мысленный экран переключился на Пита. Эрик рассматривал этих двоих по отношению к себе, не до конца понимая связь. Они представляли собой катализатор, не добро и не зло, а просто реагент, который привел в движение цепь событий.

Неожиданно Эрик почувствовал, как его сознание расширяется, захватывает все его тело. Ему были известны состояние и функции каждой железы, каждого мышечного волокна, каждого нервного окончания. Он сосредоточил внутренний взгляд на сером водовороте, через который прошел. В этот водоворот просочился красный лучик, изменчивый, извивающийся, струящийся мимо. Эрик последовал за красной полоской. У него в сознании формировалась картина, растущая, словно пробуждение после наркоза. Он смотрел на длинную улицу, купавшуюся в тусклых весенних сумерках. На него с грохотом несся турбоавтомобиль с включенными фарами. Машина все приближалась, и фары горели, словно глаза гипнотизера. С этим видением в нем зародилась мысль: «Надо же, как красиво!»

Он среагировал инстинктивно. Ощутил, как напряглись мышцы, и отскочил в сторону. Пролетевшая мимо машина обдала его потоком горячего воздуха. В голове шевельнулась жалобная мысль: «Где я? Где мама? Где Беа?»

Эрику свело желудок. Он понял, что пребывал в чужом сознании, видел чужими глазами, ощущал чужими нервами. Он дернулся и вырвался из чужого сознания, будто дотронулся до нагретой плиты.

«Так вот почему Пит так много знал, – подумал он. – Пит сидел у себя в музикроне и видел нашими глазами».

Еще одна мысль: «Что я здесь делаю?»

Он почувствовал под собой кресло психозонда и услышал, как новое существо внутри него сказало:

– Мне понадобится больше квалифицированных специалистов.

Он последовал за другой красной полосой, не нашел того, что искал, и выбрал следующую. Чувство ориентации было странным: он не мог точно определить, где верх, где низ, или найти какие- либо опорные точки, пока не посмотрел чужими глазами. Наконец, он выглянул чьими-то глазами из открытого окна сорокового этажа бизнес-центра. Он чувствовал, как в этом человеке растет желание покончить с собой. Эрик осторожно коснулся центра его сознания, пытаясь узнать имя… Доктор Линкольн Ордуэй, психоаналитик.

«Даже сейчас я обращаюсь к собственному терапевту», – подумал Эрик.

Он напряженно отступил на нижний уровень подсознания, зная, что малейшая ошибка может привести к смерти этого человека, заставить его выпрыгнуть из окна. Нижний уровень внезапно взорвался, превратившись во вращающееся пурпурное колесо света. Колесо замедлилось и превратилось в мандалу, четыре точки которой составляли открытое окно, гроб, древо жизни и лицо человека, в котором Эрик узнал свое собственное, но искаженное. Лицо было мальчишеским и немного безжизненным.

* * *

«Аналитик тоже привязан к тому, кого считает своим пациентом», – подумал Эрик.

Эта мысль заставила его аккуратно, ненавязчиво продвинуться в образ самого себя и начать расширять свое влияние на сознание другого человека. Он нацелил экспериментальную мысль в почти осязаемую стену сознания доктора Ордуэя:

«Линк, – шепотом начал он, – не прыгай. Слышишь меня, Линк: не делай этого. Городу нужна твоя помощь».

Часть разума Эрика осознала, что, если психоаналитик почувствует вторжение в его разум, это может нарушить баланс и подтолкнуть его к окну. В другой части его мозга назрело понимание того, зачем нужен этот человек и другие ему подобные: образы безумия, переданные Питом Серантисом, могли быть нейтрализованы только передачей в эфир спокойствия и душевного здоровья.

Эрик напрягся и слегка ослабил свое воздействие, почувствовав, что психоаналитик придвинулся ближе к окну.

– Отойди от окна! Отойди… – зашептал он прямо в чужое сознание.

Линкольн сопротивлялся! Белый свет заполнил мысли Эрика, отвергая его воздействие. Ему казалось, что он опять плывет в серый водоворот, растворяется в нем. Приблизился красный лучик, а вместе с ним в мозг Эрика проник вопрос, зародившийся в чужом сознании.

«Эрик? Что это такое?»

Эрик прокрутил в мозгу конструкцию психозонда, закончив мысль объяснением, для чего он нужен.

Вопрос: «Эрик, почему Синдром не затронул тебя?»

«Из-за того, что я много времени провел в поле действия собственного психозонда. Благодаря этому возникла сильная сопротивляемость искажению подсознания».

«Забавно, но я как раз собирался выброситься из окна, когда вдруг почувствовал твое вмешательство. Что-то… – Красный лучик придвинулся ближе. – …вроде этого».

Их сознания слились воедино.

– Что дальше? – спросил доктор Ордуэй.

– Нам понадобятся все квалифицированные специалисты, которых только можно найти в городе. Остальные вытолкнут эти ощущения за порог сознания.

– Влияние твоего психозонда может успокоить всех.

– Да, но если машину выключить или если люди попадут за пределы его поля, все снова начнется.

– Придется проникнуть в подсознание каждого человека в городе и привести все в порядок!

– Не только в этом городе. В каждом городе, где Серантис побывал с музикроном и где еще побывает, пока мы его не остановим.

– Как музикрон это сделал?

Эрик проецировал смесь концепций и образов:

– Музикрон толкал нас в глубь коллективного бессознательного и оставлял болтаться там, пока мы находились в зоне его действия. – Изображение веревки, висящей в клочьях тумана. – Потом музикрон выключили. – Изображение ножа, режущего веревку, часть которой падала, поглощенная серым водоворотом. – Понимаешь?

– Если мы должны нырнуть в этот водоворот и вытащить из него всех этих людей, не лучше ли начать прямо сейчас, верно?

* * *

Невысокий мужчина, погрузив пальцы в мягкую известковую почву цветочной клумбы, смотрел пустыми глазами на разорванные листья. Имя: доктор Гарольд Марш, психолог. Медленно, ненавязчиво они вовлекли его в сеть психозонда.

Женщина в тонком домашнем халате готовится прыгнуть с края пирса. Имя: Лоис Вурхис, аналитик-любитель. Они быстро вернули ей рассудок.

Эрик последовал за красным лучиком в сознание соседа и увидел чужими глазами, как к людям вокруг возвращается рассудок.

Словно круги на поверхности пруда, по городу расходилось подобие душевного здоровья. Заработало электричество, восстановилась работа экстренных служб. Глаза клинического психолога на востоке города передали изображение реактивного самолета, направлявшегося в Клайд-Филд. Через мозг психолога в сети возникли мысли женщины, терзавшее ее чувство вины, угрызения совести и отчаяние.

Колин!

Сеть осторожно запустила щупальце мысли в сознание Колин и нашла там ужас.

«Что со мной происходит?!»

«Колин, не бойся, – сказал Эрик. – Это я. Мы постепенно восстанавливаем порядок, благодаря тебе и схеме музикрона». – Он передал ей общую модель их достижений.

«Я не понимаю. Ты…»

«Тебе пока не нужно ничего понимать. – И нерешительно: – Я рад, что ты вернулась».

«Эрик, я вернулась, как только услышала… как только поняла, что ты был прав насчет Пита и музикрона. – Она помолчала. – Мы идем на посадку».

Чартерный самолет Колин приземлился на посадочную полосу, доехал до ангара, и его тут же окружили солдаты национальной гвардии. Она отправила мысль:

«Мы должны как-нибудь помочь Лондону. Пит угрожал разбить музикрон и покончить с собой. Он пытался силой задержать меня».

«Когда?»

«Шесть часов назад».

«Неужели прошло уже столько времени с начала Синдрома?»

«Каков он, этот Серантис?» – вмешалась сеть.

Мысли Колин и Эрика слились, передавая образ Пита.

Сеть: «Он не станет кончать с собой или разбивать машину. Для этого он слишком эгоистичен. Он пустится в бега. Мы найдем его, как только он нам понадобится… если толпа не доберется до него раньше».

«Майор национальной гвардии не дает мне выйти из аэропорта», – перебила Колин.

«Скажи ему, что ты медсестра, приписанная к больнице Мэйнард».

Индивидуальная мысль из сети: «Я предоставлю подтверждение».

Эрик: «Поторопись… дорогая. Нам нужна помощь всех, кто невосприимчив к воздействию психозонда».

Мысли из сети: «Это хорошее обоснование. Каждый человек сходит с ума по-своему. Ну, хватит заниматься ерундой – за работу!»

Исчезнувшие собаки

Над песчаными равнинами Нью-Мехико летел, рассекая воздух лезвиями лопастей, зеленый турбовертолет. Перед ним в лучах заходящего солнца тянулись вечерние тени – туда, где земля резко уходила в речной каньон. Вертолет приземлился на каменистом плато, открылся люк, и из него выбросили металлическую клетку с самкой койота внутри. Дверца клетки распахнулась. Животное выскочило из своей тюрьмы и бросилось бежать. Оно промчалось по плато, прыгнуло на выступ, тянувшийся вдоль стены каньона, и скрылось из виду за поворотом. В крови у него содержался мутировавший вирус свиной чумы.

* * *

В лаборатории царил острый запах химикатов – йодоформа и эфира. К нему примешивался запах мускуса и мокрой шерсти, характерный для помещений, в которых животные содержатся в клетках. В дальнем углу комнаты в клетке грустил затравленный фокстерьер. На секционном столе в центре лаборатории лежали останки пуделя, к лапке которого была прикреплена бирка: «Х-8, ВЕТЕРИНАРНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР ПУЛЛМАНА, ЛАБОРАТОРИЯ Е». Всю эту картину равнодушно, не оставляя теней, освещали регулируемые лампы.

Биолог Варли Трент, худощавый, темноволосый человек с угловатым лицом, положил скальпель на лоток возле мертвого пуделя, сделал шаг назад и посмотрел на доктора Вальтера Хань-Меерса, профессора ветеринарной медицины. Профессор был пухлым и светловолосым, смешанных китайско-голландских корней, имел гладкую кожу и напоминал восточного божка. Он стоял у секционного стола и смотрел на пуделя.

– Очередная неудача, – сказал Трент. – После каждого вскрытия я говорю себе, что скоро собак на Земле вообще не останется.

Профессор кивнул.

– Пришел сообщить последние новости. Не знаю, каким образом нам поможет эта информация, но все началось с койота.

– Койота?

Профессор Хань-Меерс отыскал стул, подтянул его к себе и сел.

– Да. Об этом объявил рабочий с ранчо в Нью-Мехико. Он поговорил с властями. Его босс, парень по имени Портер Деркин, доктор ветеринарной медицины, возглавляет ветеринарную лечебницу на том ранчо. Он использовал радиоактивный углерод, чтобы вызвать мутацию вируса свиной чумы. Надеялся так прославиться. Правительству пришлось ввести туда войска, чтобы уберечь его от расправы.

Трент провел рукой по волосам.

– Неужели этот идиот не понимал, что болезнь распространится и на других представителей семейства собачьих?

– Видимо, он вообще об этом не думал. У него лицензия от одного из мелких колледжей, специализирующихся на свиньях, но не представляю, как такой дурак мог получить ученую степень.

– А что там с койотом?

– О, это был большой успех. Фермеры, разводящие овец, говорят, что уже больше месяца койоты не убивают их скот. Теперь их беспокоят только медведи, пумы и отсутствие собак, которые…

– Кстати, о собаках, – сказал Трент. – К завтрашнему дню нам понадобятся еще подопытные. Сыворотка номер девять никак не подействовала на этого фокстерьера. Он умрет сегодня ночью.

– Завтра у нас будет много подопытных, – пообещал Хань-Меерс. – Два последних собачьих изолятора в Канаде сегодня утром сообщили о наличии первичных признаков заражения.

Трент постучал пальцами по столешнице.

– Как правительство собирается поступить в связи с предложением биофизиков с Веги?

Хань-Меерс пожал плечами.

– Все равно откажемся. Вегане хотят полностью контролировать проект. Ты же знаешь их репутацию в области биофизических изменений. Может, они и спасут наших собак, но, в конечном счете, это будут уже не собаки. Это будет какое-то длинное, многоногое чудовище с чешуйчатым хвостом. Хотел бы я знать, чем их так привлекают рыбьи хвосты.

– Связанные гены, – сказал Трент. – Объединенные информационные факторы. Они используют свои генераторы микеза для разделения пар в геноме и…

– Точно, – подхватил Хань-Меерс, – ты же с ними учился. Как зовут того веганина, о котором ты все время говоришь?

– Гер (свист) Ансо-Ансо.

– Ну да, он самый. Он ведь сейчас на Земле в составе веганской делегации?

Трент кивнул.

– Я познакомился с ним десять лет назад на конференции в Квебеке – за год до того, как мы отправились на Вегу проводить биофизические исследования. Хороший парень, если узнать его поближе.

– Это не для меня. – Хань-Меерс покачал головой. – С этими заносчивыми дылдами я чувствую себя каким-то ущербным. И они все время трындят про эти свои чертовы генераторы микеза и свои подвиги в биофизике.

– Но они действительно совершают подвиги.

– Потому-то они меня так и раздражают!

Трент рассмеялся.

– Если тебе от этого легче, вегане, может, и гордятся своей биофизикой, но наши инструменты вызывают у них смертельную зависть.

Хань-Меерс фыркнул.

– Я все равно думаю, что стоит отправить им собак для проведения опытов, – сказал Трент. – Видит Бог, скоро у нас вообще не останется ни одного пса.

– Пока в Федеративном Сенате заседает Гильберто Наталь, мы не сможем отправить им ни единого больного спаниеля, – сказал Хань-Меерс. – Стоит только затронуть эту тему, как он тут же вскакивает и начинает кричать о достоинстве землян и угрозе внеземного вторжения.

– Но…

– Не так много времени прошло с Денебианской кампании, – напомнил Хань-Меерс.

Трент облизнул губы.

– Ммм… Гм. Как идет работа в других исследовательских центрах?

– Так же, как у нас. Утренний доклад очень многословный, а в результате – большой круглый ноль. – Хань-Меерс извлек из кармана желтый лист бумаги. – Вот, посмотри. Все равно скоро всем станет известно.

Он сунул бумагу в руку Тренту.

Трент бросил взгляд на заголовок:

БЮРОГРАММА – ДЕПАРТАМЕНТ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ И САНИТАРИИ – ПЕРВЫЙ УРОВЕНЬ СЕКРЕТНОСТИ.

Он посмотрел на Хань-Меерса.

– Прочти, – сказал профессор.

Трент снова перевел взгляд на бюрограмму.

– «Врачи департамента сегодня подтвердили, что Вирус D-D, поражающий представителей семейства собачьих во всем мире, смертелен в ста процентах случаев. Несмотря на карантин, болезнь продолжает распространяться. Вирус является родственным возбудителю свиной чумы, но выживает при применении раствора протомицетина, достаточно сильного, чтобы убить любой другой вирус из списка. Он также демонстрирует способность долгое время находиться в латентном состоянии и переходить в анаэробное состояние. Если в ближайшие два месяца не будет создан соответствующий антивирусный препарат, способный погасить эпидемию, Земля рискует потерять всю популяцию волков, собак, лис, койотов…»

Трент поднял глаза на Хань-Меерса.

– Все мы подозревали, что дело плохо, но… – Он постучал пальцем по бюрограмме.

Хань-Меерс забрал у Трента бумагу.

– Варли, ты ведь кое-что скрыл от переписчиков, когда те приходили считать собак, не так ли?

Трент поджал губы.

– С чего ты взял?

– Варли, я не собираюсь сдавать тебя в полицию. Хочу только сказать, что тебе следует связаться с этим твоим веганином и передать ему собак.

Трент глубоко вздохнул.

– На прошлой неделе я передал ему пятерых щенков.

* * *

Шесть недель назад, после утечки информации из Комитета по здравоохранению и санитарии Федеративного Сената, корреспондент столичной службы новостей опубликовал материал о том, что мировую популяцию собачьих атаковал новый вирус, и средств борьбы с ним не было. Люди уже осознали, что их питомцы вымирают сотнями. Сюжета в новостях оказалось достаточно, чтобы вызвать панику. Межзвездный пассажирский транспорт исчез. Сильные мира сего пользовались своим влиянием, чтобы помочь себе и друзьям. Люди хватали своих питомцев и бежали куда глаза глядят, безнадежно спутывая внутрипланетарные правила карантина. И, как всегда бывает в таких случаях, неизбежно появились мошенники.

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЧАРТЕРНЫЙ РЕЙС

К ПЛАНЕТАМ СИСТЕМЫ АЛЬДЕБАРАН.

СТРОЖАЙШИЕ ПРАВИЛА КАРАНТИНА. СПЕЦИАЛЬНО ОБУЧЕННЫЕ СТЮАРДЫ ПОЗАБОТЯТСЯ О ВАШИХ ПИТОМЦАХ

ВО ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ.

СТОИМОСТЬ: ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ КРЕДИТОВ ЗА КИЛОГРАММ.

Хозяева, разумеется, не могли сопровождать своих питомцев из-за ограниченного места на корабле.

Это вымогательство прекратилось, когда патрульный корабль Федерации столкнулся со странным метеоритным потоком за Плутоном, остановился, чтобы отследить его курс, и обнаружил, что поток состоит из замерзших собачьих трупов.

Через одиннадцать дней после выхода новости Арктурианские планеты запретили земных собак. Арктурианцы знали, что теперь собак будут провозить контрабандой, и они нагреют на этом руки.

* * *

Трент держал шесть метисов биглей и гончих в автоматизированном вольере в охотничьем лагере в Олимпийских горах. Там они и находились, когда правительство объявило срочную перепись собак. Трент умышленно не сообщил о них.

Покинув лабораторию Пуллмана в три часа ночи после разговора с Хань-Меерсом, он поставил свой реактивный вертолет на автопилот и спал до тех пор, пока не достиг Абердина.

Комендант Федеральной полиции Абердина был седым ветераном Денебианской кампании со шрамами на лице. Его офис располагался в квадратной комнате с видом на гавань. Стены кабинета были увешаны образцами внеземного оружия и групповыми фотографиями офицеров и солдат. При виде вошедшего Трента комендант встал и указал рукой на стул.

– Я – Макарофф, – сказал он. – Чем могу помочь?

Трент представился, сел и объяснил, что является работником исследовательской лаборатории Пуллмана и что у него в горном вольере девять гончих: шесть взрослых и три щенка.

Комендант сел, сжал руками подлокотники и откинулся на спинку стула.

– Почему они не в каком-нибудь из государственных изоляторов?

Трент посмотрел ему в глаза.

– Потому что я был уверен, что там, где они сейчас, собаки будут в большей безопасности, и был прав. Все изоляторы заражены. А мои собаки абсолютно здоровы. Более того, комендант, я выяснил, что переносчиками заразы являются люди. Мы…

– То есть, будь у меня домашняя собака, она могла бы погибнуть?

– Вот именно.

Помолчав, комендант сказал:

– Значит, вы нарушили закон о карантине?

– Да.

– Я и сам иногда так поступал, – признался комендант. – Когда видишь, что приказ глупый, и понимаешь, что он не сработает, то и не выполняешь его. Если ты не прав, тебе дадут пинка, а если прав, наградят. Помню, как-то раз во время Денебианской кампании, когда…

– Вы не могли бы организовать над лагерем воздушный патруль? – прервал его Трент.

Комендант потер подбородок.

– Гончие, да? Нет ничего лучше хорошей охотничьей собаки. Очень жаль, если они погибнут вместе с остальными. – Он помолчал. – Воздушный патруль, хм? Беспилотный?

– У нас два месяца на то, чтобы найти лекарство от этого вируса, иначе на Земле не останется ни одной собаки, – сказал Трент. – Понимаете, насколько важны могут быть эти собаки?

– Все так безнадежно? – Макарофф придвинул к себе видеофон. – Перлана ко мне. – Он повернулся к Тренту. – Где ваш лагерь?

Трент дал ему координаты. Комендант записал их в блокнот.

На экране появилось лицо.

– Да, сэр.

Комендант снова повернулся к видеофону.

– Перлан, мне нужен беспилотный воздушный патруль на 24-часовое дежурство над охотничьим лагерем в… – Он покосился на блокнот. – Секторах 8181-А и 0662-Y, западный склон Олимпика. В лагере есть вольер, в котором содержатся девять гончих. Никто из людей не должен вступать в контакт с этими собаками. – Он облизнул губы. – Врач только что сказал мне, что этот вирус D-D переносят люди.

Когда Трент вернулся днем в лабораторию Пуллмана, Хань-Меерс ждал его в лаборатории Е. Профессор сидел на том же стуле, как будто два дня не вставал с него, и не сводил взгляда с клетки, в которой раньше содержался фокстерьер. Теперь там сидел эрдельтерьер. Услышав шаги Трента, Хань-Меерс обернулся.

– Варли, что это полицейский из Абердина несет в новостях?

Трент закрыл дверь в лабораторию. «Значит, комендант разговорился».

– Сегодня дважды звонили из клиники Флореса, – продолжал Хань-Меерс. – Хотят знать, что мы такого открыли, что они проморгали. Может, полицейский все выдумал?

Трент покачал головой.

– Нет. Просто я выдал свои предположения за факт. Я должен был отправить в лагерь воздушный патруль. Тамошние собаки совершенно здоровы.

Хань-Меерс кивнул.

– Они все лето прекрасно без этого обходились. С чего вдруг именно сейчас понадобился?

– Я боялся, что они уже мертвы. Все-таки я сам их вырастил. Мы вместе охотились и…

– Ясно. А завтра заявим, что все это – большая ошибка. Я-то считал тебя более порядочным…

Трент скрыл гнев за маской равнодушия, скинул пальто и надел халат.

– Мои собаки все лето были изолированы от людей. Мы…

– Люди Флореса провели тщательное расследование, – сказал Хань-Меерс. – Они подозревают, что мы пытаемся…

– Недостаточно тщательное. – Трент открыл шкаф и вынул бутылочку с зеленой жидкостью. – Ты мне поможешь? Или бросишь одного со всем этим разбираться?

Хань-Меерс снял пальто и нашел запасной халат.

– Ты сильно рискуешь, Варли. – Он повернулся и улыбнулся. – Зато какая шикарная возможность утереть нос всем этим докторам медицины.

* * *

На следующее утро в девять часов шестнадцать минут Трент уронил стеклянную пробирку. Она разбилась вдребезги о каменный пол, и спокойствие Трента тоже не выдержало. Он чертыхался в течение двух минут.

– Мы устали, – сказал Хань-Меерс. – Отдохнем, вернемся к работе попозже. Не буду сегодня говорить с людьми из Флореса и остальными. Есть еще…

– Нет. – Трент покачал головой. – Возьмем еще смыв с моей кожи, используя астрингент Кларендона.

– Но мы уже дважды пробовали и…

– Еще раз, – настаивал Трент. – На сей раз добавим синтетическую собачью кровь до фракционирования.

В десять двадцать две Хань-Меерс поставил последнюю пробирку на пластиковый штатив и включил аппарат. Над пробиркой вспыхнула мерцающая серебристая паутинка.

– Ах! – произнес профессор.

Они нашли путь распространения вируса. К полудню модель была готова: латентный вирус укоренялся в потовых железах человека и выходил через поры – как правило, на ладонях – только при эмоциональной нагрузке. Выходя через поры, вирус высыхал и переходил в анаэробное состояние.

– Если бы я не уронил ту пробирку и не разозлился… – сказал Трент.

– Мы бы до сих пор голову ломали, – согласился Хань-Меерс. – Чертовски сложная загадка. Латентный вирус в очень малом количестве. Вот почему его упустили. Никто не анализирует взволнованного подопытного! Всегда сначала ждут, чтобы он успокоился.

– Возлюбленных все убивают[7], – процитировал Трент.

– Нам следует больше внимания уделять философам вроде Уайльда, – заметил Хань-Меерс. – Сейчас позвоню врачам и сообщу об их ошибке. Им не понравится, что их подсидел простой биолог.

– Наше открытие – простая случайность, – сказал Трент.

– Случайность, основанная на наблюдении за твоими собаками, – возразил Хань-Меерс. – Но, конечно, подобные случайности в ходе исследования происходили с простыми биологами и раньше. Пастер, например. Его забили камнями на улице за…

– Пастер был химиком, – коротко сказал Трент. Он повернулся, поставил пробирку и штатив на стол сбоку. – Мы должны сообщить правительству, что с оставшимися собаками могут работать только роботы. Это даст нам немного времени, чтобы во всем разобраться.

– Сейчас позвоню врачам с твоего телефона, – сказал Хань-Меерс. – Жду не дождусь услышать голос этого Флореса, когда…

Зазвонил телефон. Хань-Меерс прижал трубку к уху.

– Да. Я – это я… В смысле, я слушаю. Да, я приму звонок. – Он подождал. – А, здравствуйте, доктор Флорес. Я как раз собирался… – Хань-Меерс замолчал, слушая. – Ах, вы уже все выяснили? – бесстрастно спросил он. – Да, это соответствует полученной нами информации. Да, в основном через поры на руках. Мы хотели найти дополнительные подтверждения, чтобы быть более уверенными… Да, наш доктор Трент. Биолог из нашего персонала. Кажется, кое-кто из ваших у него учился. Он настоящий гений и заслуживает, чтобы на этом открытии стояло его имя. – Наступила долгая пауза. – Я настаиваю на проявлении научной добросовестности, доктор Флорес, и у меня в руках ваш отчет. Он снимает с людей ответственность за распространение вируса. Я согласен с тем, что это открытие негативно скажется на вашей клинике, но ничего не поделаешь. До свидания, доктор Флорес. Спасибо за звонок.

Он повесил трубку и обернулся. Трента нигде не было.

В тот день в Ангуаке, штат Манитоба, скончался последний чистокровный сенбернар. На следующее утро чиновники из Джорджии подтвердили, что их карантинные питомники возле Игуртска заражены. Поиск неинфицированных собак, проводимый теперь уже роботами, продолжался. Во всем мире осталось девять собак, не зараженных вирусом D-D: шесть взрослых гончих и три щенка. Сидя в своем вольере в горах, они тосковали без человеческого внимания и постоянно принюхивались.

Вернувшись вечером в свою холостяцкую квартиру, Трент обнаружил там гостя – высокого (почти семи футов ростом) гуманоида класса С, чью голову украшали два покрытых перьями гребешка, а глаза прикрывали похожие на жалюзи мембраны. Его стройное тело облегал синий халат, подпоясанный на талии.

– Гер! – воскликнул Трент, закрыв дверь.

– Друг Варли, – ответил веганин странным свистящим голосом.

Выставив руки вперед, они, по веганскому обычаю, коснулись друг друга ладонями. На ощупь семипалые руки Гера казались слишком горячими.

– У тебя жар, – сказал Трент. – Ты слишком долго пробыл на Земле.

– Это все проклятая окись железа в вашей атмосфере, – сказал Гер. – Сегодня вечером приму двойную дозу лекарств. – Он расслабил гребешки, что означало удовольствие. – Но я рад снова тебя видеть, Варли.

– А я тебя, – сказал Трент. – Как там… – Он опустил руку и жестом изобразил, будто гладит собаку.

– Именно поэтому я и пришел, – сказал Гер. – Нам нужно еще.

– Еще? Остальные мертвы?

– Их клетки живы в новых поколениях, – сказал Гер. – Мы использовали акселерационные камеры, чтобы побыстрее получить несколько поколений, но результаты нас не удовлетворяют. Это были очень странные животные, Варли. Разве не странно, что внешне они были совершенно одинаковые?

– Иногда так бывает, – ответил Трент.

– И количество хромосом, – продолжал Гер. – Разве…

– Некоторые породы различаются по генотипу, – поспешно сказал Трент.

– А-а… – Гер кивнул. – У тебя есть еще представители этой породы, которых мы могли бы взять?

– Это будет нелегко, – сказал Трент, – но если действовать осторожно, может, нам и удастся.

* * *

Комендант Макарофф был счастлив снова видеть знаменитого доктора Трента. Он был счастлив, хотя и не столь сильно, познакомиться с гостем с далекой Веги. Комендант явно относился к инопланетянам с подозрением. Он проводил гостей к себе в кабинет, усадил их и сам сел за стол.

– Я бы хотел получить для доктора Ансо-Ансо пропуск, который позволил бы ему пройти в мой вольер, – сказал Трент. – Не будучи человеком и землянином, он не является носителем вируса, так что нет никакой опасности…

– Зачем?

– Возможно, вы слышали о достижениях веган в области биофизики? – спросил Трент. – Доктор Ансо-Ансо помогает мне в работе. Ему нужно взять несколько анализов крови и кульутр у…

– Разве это не может сделать робот?

– Результаты наблюдений должны быть основаны на узкоспециальных знаниях, которыми роботы не обладают.

– Гм-м. – Комендант Макарофф задумался. – Ясно. Что ж, если вы готовы за него поручиться, доктор Трент… Уверен, что он хороший парень. – Судя по тону, комендант допускал, что доктор Трент, возможно, ошибается. Он достал из ящика бланк, выписал пропуск и протянул его Тренту. – Я дам вам полицейский вертолет.

– У нас есть специальный стерильный вертолет с лабораторным оборудованием, – сказал Трент. – Его сейчас обслуживает «Роботикс Интернэшнл».

Комендант Макарофф кивнул.

– Понятно. Тогда, как только скажете, я подготовлю для вас эскорт.

* * *

На следующее утро пришла повестка на листе розовой бумаги: «Доктору Варли Тренту приказано предстать завтра перед специальным подкомитетом Комитета по здравоохранению и санитарии Федеративного Сената на слушании, которое будет проводиться в четыре часа дня в здании Сената». И подпись: «Оскар Олаффсон, особый помощник сен. Гильберто Наталя».

Трент принял повестку в лаборатории и, ознакомившись, отнес ее в кабинет Хань-Меерса.

Профессор прочитал повестку и вернул ее Тренту.

– Про обвинения ни слова, Варли. Где ты был вчера?

Трент сел.

– Провел своего друга-веганина в питомник, чтобы он забрал трех щенков. Сейчас он с ними уже на полпути домой.

– Наверняка об этом стало известно во время утреннего подсчета, – сказал Хань-Меерс. – В любое другое время тебя просто бросили бы за решетку, но скоро выборы. Наталь, видимо, дружит с этим твоим комендантом Макароффом.

Трент уперся взглядом в пол.

– Сенатор распнет тебя, несмотря на твое открытие способа распространения вируса, – продолжал Хань-Меерс. – Боюсь, ты обзавелся очень сильными врагами. Доктор Флорес – шурин сенатора Грапопулуса из Комитета по ассигнованиям. Они найдут в клинике Флореса людей, которые докажут, что носитель вируса обнаружили без твоего участия.

– Но это мои собаки! Я могу…

– Только не в чрезвычайной ситуации, когда объявлен карантин, – сказал Хань-Меерс. – Ты виновен в присвоении государственной собственности. – Он ткнул пальцем в сторону Трента. – И враги, которых ты нажил…

– Я нажил! Это ты начал пускать пыль в глаза Флоресу.

– Ну-ну, Варли. Не будем ссориться.

Трент уставился в пол.

– Хорошо. Что сделано, то сделано.

– У меня есть идейка, – сказал Хань-Меерс. – Университетский исследовательский корабль «Эльмендорфф» сейчас стоит на поле Хартли. Он заправлен и готов к полету на Сагиттариус.

– Что это значит?

– Корабль, конечно, хорошо охраняется, но известный сотрудник лаборатории с подделанной запиской от меня мог бы пробраться на борт. Ты справишься с «Эльмендорффом» один?

– Разумеется. На этом корабле мы проводили биофизические исследования на Веге.

– Тогда поторопись. Соверши скачок в гиперпространство, и тебя никогда не поймают.

Трент покачал головой.

– Это было бы равносильно признанию вины.

– Парень, ты ведь и в самом деле виновен! Сенатор Наталь обнаружит это завтра. Представляешь, какая поднимется шумиха? Но если ты сбежишь, это будет новость посильнее, а вопли сенатора станут лишь шумом на заднем плане.

– Ну… не знаю…

– Люди устали от его воплей, Варли.

– Все равно мне это не нравится.

– Варли, сенатор отчаянно ищет новость, которая поможет ему получить голоса избирателей. Если дать ему еще немного времени и добавить еще немного отчаяния, он зайдет слишком далеко.

– Меня беспокоит не сенатор, а…

– Собаки, – сказал Хань-Меерс. – Если ты сбежишь на Вегу, то сможешь поделиться с ними своими знаниями в области земной биологии. Конечно, придется делать это на расстоянии, но… – Идея повисла в воздухе.

Трент поджал губы.

– С каждой минутой, которую ты тратишь здесь, твои шансы на побег уменьшаются. – Хань-Меерс придвинул к Тренту блокнот. – Вот мой бланк. Подделывай записку.

Через двадцать минут после того, как вертолет Трента отправился на поле Хартли, на кампусе сел правительственный вертолет. Из него вышли двое мужчин и поспешно зашагали к кабинету Хань-Меерса. Там они предъявили полицейские удостоверения.

– Мы ищем доктора Варли Трента. Он обвиняется в нарушении запрета на свободное перемещение собак. Его необходимо взять под стражу.

Хань-Меерс ужаснулся.

– Кажется, он пошел домой. Вроде говорил, что плохо себя чувствует.

* * *

Сенатора Наталя охватила ярость. Его пухлое тело содрогалось от гнева. И без того красное лицо приобрело фиолетовый оттенок. Он кричал и вопил. Каждый вечер его разъяренное лицо появлялось на экранах. Но стоило ему достичь пика яростных обвинений научных работников в распущенности, как его выступления оттеснили на задний план более важные новости.

В изоляторе скончалась от вируса последняя собака – пятнистая чау-чау. Но прежде чем сенатор набрался сил для новой атаки, правительство объявило об обнаружении стаи двадцати шести не тронутых вирусом арктических волков. На следующий день роботы-поисковики нашли живую дворняжку двенадцати лет на острове Пасхи и пятерых кокер-спаниелей на Огненной Земле. На западных склонах Олимпийских гор были подготовлены раздельные изоляторы для собак и волков, и всех здоровых животных переправили туда.

Волки, кокер-спаниели, дворняга и гончие стали питомцами всего мира. Из Абердина герметичные вертолеты возили желающих на экскурсии на точку в пяти километрах от собачье-волчьего питомника. Оттуда в мощные бинокли иногда удавалось разглядеть движение, которое можно было бы приписать собаке или волку.

Примерно в то время, когда сенатор Наталь готовился к новому взрыву, заявляя, что гончие Трента не так уж важны, что в мире есть и другие выжившие представители семейства собачьих, двенадцатилетняя дворняга издохла от старости.

Любители собак по всему миру скорбели. Пресса превратила кончину дворняжки в событие первостепенной важности, и на ее фоне крики сенатора Наталя снова потерялись.

* * *

Трент отправился на Вегу и прыгнул в гиперпространство, как только преодолел искривленное пространство вокруг Солнца. Он знал, что веганам придется подвергнуть его карантину, чтобы защитить собак, но он мог следить за экспериментами через видеосвязь и помочь своими знаниями в области земной биологии.

Профессор Хань-Меерс, сославшись на подорванное здоровье, передал все свои обязанности в колледже помощнику и отправился путешествовать. Для начала он заехал в столицу, встретился с сенатором Наталем, извинился за бегство доктора Трента и похвалил убеждения политика.

В Женеве Хань-Меерс познакомился с пианистом, чьи домашние далматины погибли в эпидемии одними из первых. В Каире он встретил правительственного чиновника, разводившего волкодавов, которые тоже погибли в самом начале. В Париже он познакомился с женой меховщика, чей эрдельтерьер, Коко, умер во время третьей волны эпидемии. В Москве, в Бомбее, в Калькутте, в Сингапуре, в Пекине, в Сан-Франциско, в Де-Мойне, в Чикаго встречались такие люди. Всем им профессор давал рекомендательные письма к сенатору Наталю и пояснял, что сенатор окажет им особый прием, если они пожелают посетить заповедник в Олимпийских горах. Хань-Меерс рассчитывал, что хотя бы один из этих людей закатит скандал, который негативно скажется на политической карьере сенатора.

Этим человеком стала жена парижского меховщика, мадам Эстажьен Кулок, хотя того, что произошло, Хань-Меерс никак не мог предположить.

* * *

Мадам Кулок была стройной женщиной лет сорока пяти, бездетной и по-французски шикарной. У нее было узкое, надменное лицо и соответствующие манеры. Но ее бабушка была женой фермера, и за фасадом избалованной богачки скрывался твердый характер мадам Кулок. Она приехала в Абердин в сопровождении двух горничных с кучей багажа и запиской от сенатора Наталя. Она убедила себя, что вся эта чепуха о том, что заразу переносят люди, не имеет к ней никакого отношения. Пара элементарных мер предосторожности, и она сможет завести собственную собаку.

Мадам Кулок намеревалась заполучить метиса бигля – несмотря ни на что. Тот факт, что собак практически не осталось, лишь усиливал ее желание. Осторожные расспросы в Абердине дали ей понять, что действовать придется в одиночку. Из отчаянной путаницы в ее мыслях родился план, имевший все характерные признаки психического расстройства.

Во время одной из ежедневных экскурсий мадам Кулок изучила с воздуха местный ландшафт. Местность была труднопроходимой и у менее целеустремленного человека отбила бы желание действовать. В течение семисот лет здесь поддерживались естественные условия. Тропы, ведущие в лес, поросли салалом, заманихой и черникой. От талого весеннего снега необычайно разлились реки. Горные кряжи тонули в буреломе и зарослях, из которых выныривали гранитные валуны. Оканчивалась эта дикая местность двойным ограждением. Каждый из заборов был шестнадцати метров высотой. Они располагались на расстоянии километра друг от друга.

Мадам Кулок вернулась в Абердин, оставила горничных в отеле и слетала в Сиэтл, где купила походную одежду, веревку, абордажный крюк, легкий рюкзак, пищевые концентраты и компас. Карту заповедника приобрести было несложно: она продавалась как сувенир.

Затем она отправилась на рыбалку в пролив Хуан-де-Фука и остановилась в Неа-Бэй. К югу высились укутанные снегом Олимпийские горы.

Три дня шел дождь. Последующие пять дней мадам Кулок ловила рыбу вместе с гидом. На девятый день она отправилась на рыбалку одна. На следующее утро береговая охрана нашла ее перевернутую лодку возле маяка на острове Татуш. К этому времени она была уже в девятнадцати километрах к югу от Секвима и прошла два километра по запретной огороженной территории. Весь день она проспала в еловой чаще. В темноте ей помогал ориентироваться лунный свет, и все же на то, чтобы добраться до забора, у нее ушла вся ночь. Днем, затаившись в зарослях винограда, она увидела двух трехногих роботов, патрулировавших по другую сторону забора. С наступлением ночи мадам Кулок пробралась дальше и, дождавшись, когда роботы пройдут мимо и скроются из вида, при помощи веревки и крюка перелезла через забор. Километровая зона между заборами была очищена от деревьев и кустов. Мадам Кулок быстро преодолела ее, а затем и последнюю преграду.

Патрульные роботы слишком полагались на труднопроходимую местность и не учли возможности появления сумасшедшей женщины.

Пройдя два километра по питомнику, мадам Кулок нашла кипарисовую рощу, где решила спрятаться. Сердце бешено колотилось. Она укрылась в роще в ожидании рассвета, когда она сможет найти свою собаку. Ее лицо, руки и ноги были покрыты царапинами, одежда изорвана – но ей удалось попасть в заповедник!

Несколько раз за ночь ей приходилось вытирать потные ладони о походные брюки цвета хаки. Под утро она заснула на холодной земле. Вскоре после рассвета ее нашли Бесс и Орлица.

Мадам Кулок разбудило прикосновение теплого, влажного языка к ее щеке. Поначалу она подумала, что это ее погибшая собачка, Коко. Потом вспомнила, где находится.

«Какие красивые собачки!»

Она обняла Бесс, которая так же изголодалась по человеческому вниманию, как и сама мадам Кулок.

«Ах вы, красавцы!»

Патрульные роботы обнаружили их незадолго до полудня. Роботы считали собак с помощью крошечных передатчиков, вживленных каждому из животных. Мадам Кулок ждала наступления ночи, чтобы сбежать вместе с собакой.

При виде роботов Бесс и Орлица бросились бежать. Мадам Кулок кричала от ярости, пока равнодушные машины волокли ее прочь.

В тот день Орлица прикоснулась носом к носу волчицы через сетку, разделявшую их питомники.

Хотя роботы поместили каждое животное в изолятор, было уже слишком поздно. И никому не пришло в голову проверить волков в отдельном питомнике.

Спустя семь недель вирус D-D опустошил собачье-волчьи питомники. Вопреки протестам дорогого адвоката, мадам Кулок отправили в психиатрическую лечебницу. Новостные службы уделили особенное внимание записке от сенатора Наталя, найденной у нее в кармане.

* * *

Земные чиновники послали на Вегу отчаянное сообщение. Известно, говорилось в нем, что некий доктор Варли Трент передал земных собак веганскому биофизику. Не осталось ли у них живых особей?

С Веги пришел ответ: «У нас нет собак. Нынешнее местонахождение доктора Трента нам неизвестно».

* * *

Когда корабль Трента вышел из гиперпространства, на мониторах появилось огромное изображение Веги. Ярко сверкало пылающее солнце. На расстоянии восьмисот тысяч километров он усилил увеличение и начал сканировать пространство в поисках планеты. Вместо этого он заметил летевший прямо к нему веганский сторожевой корабль. С расстояния в шесть тысяч километров корабль запустил торпеду. Взрыв ударил по передатчикам, не позволив Тренту идентифицировать себя. Корабль задрожал. С грохотом захлопнулись аварийные двери, зашипел воздух, вспыхнули огни системы предупреждения, зазвонили звонки. Трент перебрался в единственную спасательную капсулу, уцелевшую в его секции. Маленькая капсула еще функционировала, хотя передатчик был разбит.

Сколько мог он держал капсулу возле разрушенного корабля, затем нырнул к планете, которая виднелась слева на экране. Как только загорелись лампы в капсуле, веганцы устремились в погоню. Трент гнал кораблик изо всех сил, но преследователи шли гораздо быстрее. Они подошли уже слишком близко к планете, так что веганцы не могли запустить очередную торпеду.

Капсула с резким свистом врезалась в тонкий слой атмосферы. Слишком высокая скорость!

Охладительная система взвыла от перенапряжения. Задние поверхности управления полетом покраснели, начали плавиться и терять форму. Тренту хватило времени на запуск аварийных носовых ракет. Перед тем как потерять сознание, он успел включить автопилот. Корабль нырнул, частично потеряв управление и продолжая стрелять. Щелкнули реле – тревога! – и включилась система предохранения человеческой жизни в аварийной ситуации. Часть ее была разрушена.

* * *

Откуда-то доносился звук бегущей воды. Вокруг было темно, но кое-где пробивались пятна красноватого света. Он никак не мог открыть глаза. Он чувствовал складки обернутой вокруг него ткани. Парашют! Автоматизированная система контроля капсулы в последний момент катапультировала его наружу.

Трент попробовал пошевелиться. Мышцы отказывались его слушаться. Ноги онемели, в руках чувствовалось покалывание.

И вдруг он услышал вдалеке отчетливый собачий лай. Он и не думал, что когда-нибудь снова услышит этот звук. Трубный звук повторился, напомнив ему о морозных ночах на Земле, о том, как он следовал за Бесс и Орлицей и…

Собачий лай!

Его охватил ужас. Собака не должна его найти! Он человек с Земли, и в его организме смертельный вирус!

Напрягшись, Трент сумел открыть один глаз и увидел, что под складками парашюта не так уж темно. Там царил желтоватый полумрак. Запекшаяся кровь покрывала его веки.

Теперь он услышал топот бегущих ног. Собака радостно принюхивалась.

«Пожалуйста, держите ее подальше от меня!» – взмолился он.

На краю парашюта что-то зашевелилось. Раздалось взволнованное поскуливание. Что-то подползло к нему под полотном.

– Уйди! – прохрипел он.

Одним глазом Трент различил расплывчатые очертания белой головы с коричневыми пятнами. Животное было очень похоже на Орлицу. Оно наклонилось вперед к чему-то. Трент с ужасом понял, что этим чем-то была одна из его распростертых, кишащих вирусом рук. Он увидел, как розовый язык лизнул его ладонь, но не почувствовал этого. Он попытался пошевелиться и снова начал терять сознание. Последним, что пронеслось у него в сознании, прежде чем он провалился во тьму, было: «Возлюбленных все убивают…»

* * *

Трент лежал на мягкой, усыпляющей кровати. Он смутно осознавал, что прошло много времени, и припоминал прикосновение рук, иголок, каталку на колесиках, которая куда-то везла его, жидкость у себя во рту, трубки в венах. Он открыл глаза. Зеленые стены, яркий белый солнечный свет, частично рассеянный жалюзи, а снаружи – синевато-зеленые холмы.

– Тебе лучше? – спросил свистящий голос веганина.

Трент посмотрел вправо. Гер! Стоявший у постели веганин выглядел обманчиво похожим на земных людей. Он широко открыл глазные щели и отвел покрытые перьями гребешки на голове назад. Одет он был в подпоясанный на талии желтый халат.

– Сколько…

Веганин коснулся запястья Трента семипалой рукой и пощупал пульс.

– Да, тебе намного лучше. Ты был очень болен почти четыре земных месяца.

– Значит, все собаки мертвы, – мрачно сказал Трент.

– Мертвы? – Гер закрыл глазные мембраны, затем снова открыл их.

– Я убил их, – сказал Трент. – В моем теле латентный вирус.

– Нет, – сказал веганин. – Мы ввели собакам дополнительные белые кровяные тельца – более агрессивные. Твой жалкий вирус не смог против них выстоять.

Трент попытался сесть, но Гер удержал его.

– Варли, прошу тебя. Ты еще не совсем здоров.

– Но если у собак есть иммунитет к вирусу… – Он покачал головой. – Дай мне корабль с собаками, назови любую цену.

– Варли, я не говорил, что у собак есть иммунитет. Они… не совсем… собаки. Мы не можем дать тебе корабль с вашими животными, потому что у нас их нет. В процессе работы пришлось ими пожертвовать…

Трент уставился на него.

– У меня печальные новости, друг мой. Наша планета закрыта для землян. Ты можешь остаться здесь на всю жизнь, но ты не сможешь общаться с себе подобными.

– Поэтому ваш корабль открыл по мне огонь?

– Мы думали, это земное судно проводит расследование.

– Но…

– Жаль, что тебя придется оставить здесь, Варли, но на кону гордость нашего народа.

– Гордость?

Веганин уставился в пол.

– Мы никогда не допускали ошибок в биофизических изменениях… – Он покачал головой.

– Что случилось?

Лицо веганина посинело от смущения.

* * *

Трент вспомнил, как очнулся на этой планете в первый раз.

– Когда я пришел в себя, то увидел собаку. По крайней мере ее голову.

Гер придвинул к кровати плетеное кресло и сел.

– Варли, мы пытались совместить лучшие элементы наших собственных прогоасов и земных собак.

– Так разве не это вы и должны были сделать?

– Да, но в процессе мы потеряли всех присланных тобой собак и даже тех, что вывели сами… – Он пожал плечами.

– И что получилось?

– У них нет чешуи или заостренной морды. Мы столетиями убеждали Вселенную, что высококлассные разумные питомцы должны обладать такими же качествами, как наши прогоасы.

– Разве новые животные не умны и верны? У них такой же хороший слух, такое же тонкое обоняние?

– Эти качества даже лучше, чем были. – Он помолчал. – Но ты ведь понимаешь, это животное – не настоящая собака.

– Не настоящая…

– Она, конечно, полностью пригодна…

Трент сглотнул.

– Тогда назови цену.

– Когда мы произвели первое скрещивание, процесс фертилизации объединил открытую клетку прогоаса с клеткой собаки, но произошел ряд странных сцеплений. Результат расходился и с нашими прогнозами, и с тем, что ты нам сообщил.

Трент глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Все выглядело так, будто собачий геном вел себя, как хищник, и жестко связывал доминанту прогоаса, – продолжал Гер. – Каждый раз, как мы повторяли процесс, происходило то же самое. Насколько мы знаем земную биологию, этого не должно было быть. Химия крови наших животных основана на элементе, который вы называете медью. У нас на планете мало железа, но те немногие земные особи, которые у нас были, доказали, что в процессе скрещивания всегда доминирует медь. Разумеется, без генератора микеза нельзя открыть клетку, чтобы произвести подобное скрещивание, но все же…

Трент закрыл глаза, снова открыл их.

– То, что я тебе сейчас расскажу, больше никто не должен услышать…

Он замялся.

На щеках веганина появились вертикальные линии – признак задумчивости.

– Да?

– Когда я проводил здесь исследования, я скопировал схему генератора микеза. Мне удалось воспроизвести модель на Земле. С ее помощью я вывел линию гончих. – Он облизнул губы кончиком языка. – На Земле тоже есть формы жизни, биохимия крови которых основана на меди. Одна из них – обычный кальмар из нашего океана.

Гер опустил подбородок, не сводя взгляда с Трента.

– При помощи генератора я соединил доминантные гены своих собак с рецессивными генами кальмара.

– Но они не могли размножаться естественным путем. Они…

– Конечно, нет. Гончие, которых я отправил тебе, не имели отцов уже шесть поколений. Я оплодотворял их с помощью генератора. У них была только женская часть генотипа, открытая для связывания с другими генами.

– Но зачем?

– Потому что, исходя из наблюдений за прогоасами, я знал, что собаки превосходят их, но их все равно можно улучшить с помощью подобного скрещивания. Я надеялся, что смогу сам произвести его.

Веганин уставился в пол.

– Как это ни прискорбно, Варли, но у меня есть доказательства, что ты говоришь правду. Однако гордость моей планеты не позволит мне предать это огласке. Может быть, старейшины передумают.

– Ты меня знаешь, – сказал Трент. – Я даю тебе слово.

Гер кивнул.

– Как ты говоришь, Варли, я тебя знаю. – Он провел тремя пальцами по гребешку на голове. – Узнав тебя, я, возможно, стал придавать гордости своего народа не такое большое значение. – Он кивнул своим мыслям. – Я тоже сохраню все в тайне.

У него на лице мелькнула легкая веганская улыбка и тут же исчезла.

Тренту вспомнилась голова бигля, которую он видел под куполом парашюта, когда пришел в себя.

– Мне бы хотелось увидеть этих животных.

– Это можно… – Лай собачьей стаи где-то поблизости не позволил Геру договорить. Он встал, поднял жалюзи и поддержал голову Трента. – Смотри, друг Варли.

Трент увидел, как стая гончих преследует по сине-зеленой веганской равнине стаю местных животных, ичиков. У гончих была типичная морда бигля и белая с коричневым шерсть. У каждой собаки было по шесть ног.

Планета грызунов

Винсент Куган пожевал нижнюю губу, глядя, как на судовом мониторе увеличивается изображение его родной планеты.

– Что такое срочное могло заставить Паттерсона отозвать меня из поездки по подбору материала для Библиотеки? – пробормотал он.

Повернувшись к Кугану, главный навигатор обратил внимание на то, как осунулось лицо библиотечного чиновника.

– Вы что-то сказали, сэр?

– А? – Куган понял, что размышлял вслух. Глубоко вздохнув, он выпрямился перед монитором и сказал: – Хорошо, что я возвращаюсь в Библиотеку.

– Домой всегда приятно возвращаться, – согласился навигатор, глядя на изображение планеты на мониторе.

Это был мир садов и холмистых равнин, вращавшийся под лучами старого солнца. По неглубокому морю скользил круизный лайнер. Вокруг уходивших в глубь материка башен с лифтами сгрудились известково-белые домики с плоскими крышами. По равнинам текли спокойные, извилистые реки. Среди деревьев и цветов порхали гигантские бабочки. Люди гуляли, читали книги или отдыхали в креслах, а перед глазами у них висели экраны-сканеры, предоставлявшие полный обзор.

Когда включилась система посадки, по кораблю прошла дрожь. Куган почувствовал, как у него под ногами пронеслась волна энергии. Его охватило радостное чувство возвращения домой, ожидание, обострившее все ощущения. Этого хватило, чтобы исчезло беспокойство по поводу неожиданного отзыва из командировки и недовольство из-за потраченного впустую года работы.

Этого также хватило, чтобы ослабить горечь, с которой он вспоминал слова, нацарапанные у главного порта корабля на одной из далеких планет. Слова вырезали прямо под крылатым сапогом – эмблемой Галактической библиотеки, – видимо, лазерным резцом Гернсера.

«Возвращайтесь домой, мерзкие грызуны!»

Мерзкие грызуны уже дома.

* * *

Колдуэлл Паттерсон, директор Галактической библиотеки, сидел за столом у себя в кабинете глубоко под землей и держал в руках лист бумаги цвета металлик. Он был стар – даже по меркам восемьдесят первого века, когда дожить до шестисот лет стало обычным делом. Говорили, именно столько он проработал в Библиотеке. Бледную макушку покрывали редкие клочья седых волос. Испещренное морщинами лицо и крючковатый нос делали его похожим на древнюю птицу.

Когда Куган вошел в кабинет, с видеоэкрана на столе у Паттерсона раздался сигнал. Директор щелкнул переключателем, жестом пригласил Кугана садиться и устало ответил на вызов:

– Да.

Куган устроился на стуле, поджав длинные ноги, и краем уха слушал разговор на экране. Насколько он понял, к планете приближалось какое-то инопланетное судно, желавшее получить разрешение на приземление в особых условиях. Куган окинул взглядом знакомый кабинет. Дальняя стена за спиной у директора была сплошь покрыта панелями, циферблатами, переключателями, реостатами, динамиками, микрофонами, осциллографами, кодовыми устройствами и мониторами. На боковых стенах располагались ромбовидные передатчики для реализации изображений. На стене с дверью висели восемь миниатюрных мониторов, каждый из которых был настроен на разные информационные передачи из Библиотеки. Все звуковые переключатели были поставлены в беззвучный режим, отчего в комнате царил непрерывный тихий гул.

Паттерсон начал стучать пальцами по столешнице, угрюмо уставившись в монитор на столе. Наконец он сказал:

– Так скажите им, что нам негде устраивать почетный прием. Эта планета занимается исследованиями и поиском знаний. Скажите им, чтобы садились на обычном космодроме. Я готов придерживаться Кодекса и выполнять любой приказ правительства, который мне по силам, но у нас просто нет объектов для того, что они требуют. – Директор нажал на переключатель на мониторе и повернулся к Кугану. – Что ж, Винсент, я вижу, что зеленая гниль Гесперид вас миновала. Полагаю, вам не терпится узнать, почему я вас отозвал?

«Старый фигляр все так же склонен к нравоучениям», – подумал Куган и сказал:

– Я все-таки не робот.

На лице у него мелькнула кислая улыбка. Паттерсон нахмурился, поджав синеватые губы.

– У нас новое правительство, – сказал он.

– Вы поэтому меня вызвали? – спросил Куган, вновь переживая чувство обиды, которую пришлось проглотить, когда он получил приказ о возвращении.

– В некотором роде да, – сказал Паттерсон. – Новое правительство намерено подвергнуть все трансляции из Библиотеки цензуре. Цензор находится на борту того корабля, который сейчас садится.

– Это невозможно! – выпалил Куган. – Устав категорически запрещает вмешиваться в трансляции или работу Библиотеки! Я могу процитировать…

– Каково первое правило Библиотечного кодекса? – тихо перебил Паттерсон.

Куган запнулся и уставился на директора.

– Ну… – Он помолчал, вспоминая. – Первое правило Кодекса Галактической библиотеки – выполнять все прямые приказы действующего правительства. Ради сохранения Библиотеки это должно быть основной заповедью.

– И что это значит? – требовательным тоном спросил Паттерсон.

– Это просто слова, которые…

– Это больше, чем просто слова! – возразил Паттерсон. Его старческие щеки слегка покраснели. – Благодаря этому правилу Библиотека существует вот уже восемь тысяч лет.

– Но правительство не может…

– Когда доживете до моих лет, – сказал Паттерсон, – то поймете, что любое правительство, как правило, не знает, что ему можно делать, а чего нельзя, до тех самых пор, пока оно не перестанет быть правительством. В каждом правительстве заложены зерна его собственного уничтожения.

– Значит, мы позволим им подвергнуть нас цензуре? – спросил Куган.

– Возможно, – произнес Паттерсон, – если нам повезет. Новый Верховный регент – лидер партии Смиренного Незнания. Он говорит, что собирается ввести цензуру. Однако проблема в том, что, по нашим сведениям, он намерен вообще уничтожить Библиотеку – как пример для всех остальных.

До Кугана не сразу дошел смысл этих слов.

– Уничтожить…

– Сжечь, – пояснил Паттерсон. – Цензор – его главный генерал и ликвидатор.

– Разве он не понимает, что это не просто Библиотека? – спросил Куган.

– Не знаю я, что он там понимает, – ответил Паттерсон. – Но мы в чрезвычайном положении, и все осложняется тем, что персонал охвачен паникой. Они тайно собирают оружие и вопреки моим приказам вызывают корабли сборщиков данных. Этот Торис Сил-Чан говорит всем…

– Торис!

– Да, Торис. Ваш товарищ… или кто он вам там. Именно он стоит во главе этого бунта и, насколько мне известно…

– Неужели он не понимает, что Библиотека не может вести войну, не рискуя быть уничтоженной? – воскликнул Куган.

Паттерсон вздохнул.

– Вы один из немногих в новом поколении, кто это осознает, – заметил он.

– Где Торис? – спросил Куган. – Я…

– Сейчас на это нет времени, – сказал Паттерсон. – Ликвидатор Верховного регента вот-вот прибудет.

– На Гесперидах об этом ничего не было слышно, – сказал Куган. – Как зовут этого Верховного регента?

– Лидер Адамс, – ответил Паттерсон.

– Никогда о нем не слышал, – сказал Куган. – А кто ликвидатор?

– Его зовут Пчак.

– А дальше?

– Просто Пчак.

* * *

Это был суровый человек с резкими чертами лицами, лишенными утонченности, которой отличались лица обитателей внутренних планет. Он был одет в подпоясанную на талии коричневую тогу, почти сливавшуюся по цвету с его кожей. На круглом, плоском лице сидели похожие на щели глаза. Он вошел в кабинет Паттерсона в сопровождении двоих мужчин в серых тогах с бластером на поясе.

– Я Пчак, – коротко сказал он.

«Тот еще красавец», – подумал Куган. В стилизованной простоте его одежды проскальзывало что-то зловещее. Он напомнил Кугану боевой крейсер, готовый к схватке.

Медленно, как приличествует его возрасту, слегка сгорбившись, директор Паттерсон обошел вокруг стола.

– Для нас это большая честь, – сказал он.

– Неужели? – хмыкнул Пчак. – Кто здесь главный?

Паттерсон поклонился.

– Позвольте представиться, – поклонившись, сказал Паттерсон, – я директор Колдуэлл Паттерсон.

Пчак окинул его взглядом.

– Мы к вашим услугам, – продолжал Паттерсон.

На губах Пчака промелькнуло подобие улыбки.

– Я бы хотел знать, кто так грубо разговаривал с нашим офицером связи. «Эта планета занимается исследованиями и поиском знаний». Кто это сказал?

– Как же… – Паттерсон запнулся и облизнул губы. – Это сказал я.

Человек в коричневой тоге уставился на Паттерсона, затем указал на Кугана.

– Кто этот человек?

– Это Винсент Куган, – ответил Паттерсон. – Он только что вернулся с планеты группы Гесперид, чтобы лично приветствовать вас. Мистер Куган – мой главный помощник и преемник.

Пчак покосился на Кугана.

– Такой же собиратель всякого хлама, как и остальные грызуны, – сказал он и вновь повернулся к Паттерсону. – Но, возможно, вам понадобится преемник.

Один из стражников подошел к генералу.

– Поскольку знание ведет к несчастью, даже это слово само по себе неприятно, когда его употребляют в положительном смысле.

Куган вдруг ощутил в комнате электризующее присутствие смертельной опасности. Очевидно, Паттерсон тоже это почувствовал. Он посмотрел в глаза Кугану и тихо сказал:

– Мы здесь для того, чтобы выполнять приказы.

– Вы демонстрируете прискорбную готовность восхищаться знанием, – заметил Пчак.

Охранник внезапно поднял бластер и ударил им директора по голове. Паттерсон осел на пол. Из раны у него на голове потекла кровь.

Куган хотел было сделать шаг вперед, но другой охранник ткнул его бластером в бок. Все заволокла красная пелена. У Кугана закружилась голова. Несмотря на головокружение, часть его разума продолжала работать и оценивать поступающую информацию. «Это стандартный метод притеснения, – сообщил его разум. – Запугивание жертвы незамедлительной демонстрацией насилия». Что-то холодное, жесткое и расчетливое взяло верх над сознанием Кугана.

– Директор Куган, – сказал Пчак, – это вызывает у вас какие-либо возражения?

Куган посмотрел на приземистого человека в коричневом. «Я должен держать ситуацию под контролем, – подумал он. – Я единственный, кто сможет бороться с этим, не нарушая Кодекса».

– Каждый человек надеется на продвижение по карьерной лестнице, – ответил он.

Пчак улыбнулся.

– Вы реалист. А теперь объясните, как работает ваша Библиотека. – Он обошел вокруг стола и сел. – Вряд ли нашему правительству стоит поддерживать такую дыру, но я получил приказ провести расследование, прежде чем вынести приговор.

«Ты получил приказ сделать вид, что проводишь расследование, а потом сжечь Библиотеку», – подумал Куган. Он взял со стола пульт управления изображениями и пристегнул его к поясу. Охранник тут же снова ткнул его бластером в бок.

– Что это? – заинтересовался Пчак.

Куган сглотнул ком в горле.

– Это пульт управления изображениями, – сказал он, глядя на распростертого на полу Паттерсона. – Могу я вызвать медробота для мистера Паттерсона?

– Нет, – рявкнул Пчак. – Что такое управление изображениями?

Куган пару раз глубоко вдохнул, посмотрел на боковую стену.

– Стены этой комнаты – мониторы для реализации изображений, – объяснил он. – Их выключили, чтобы не отвлекаться во время вашего визита.

Пчак откинулся на спинку кресла.

– Можете продолжать.

Охранник по-прежнему не отводил бластера от Кугана.

* * *

Встав напротив стены, Куган включил систему управления. Стена превратилась в окно, выходящее на ряды несгораемых шкафов. Вдалеке виднелись фигуры занятых делом роботов.

– От Терры осталась в основном оболочка, – сказал Куган. – Большая часть материи пошла на строительство космических кораблей во время великого исхода.

– Опять эта басенка, – сказал Пчак.

Куган запнулся. Его взгляд против воли метнулся к неподвижно лежавшему на полу Колдуэллу Паттерсону.

– Продолжайте, – велел Пчак.

Нечто холодное, жесткое и расчетливое в сознании Кугана зашептало: «Ты знаешь, что делать. Запудри ему мозги и выруби его».

Сосредоточившись на мониторе, Куган продолжал:

– Потерю массы компенсировала гигантская гравитронная часть в ядре планеты. Библиотека занимает почти всю подповерхность Терры. Уровни разделены на совмещенные квадраты площадью до сотни километров. Богатство хранящихся здесь записей потрясает воображение. Это…

– Возможно, ваше воображение, – перебил его Пчак. – Но не мое.

Поборов охватившую его дрожь, Куган заставил себя говорить дальше.

– Это хранилище всех известных действий каждого правительства в истории Галактики. За образец взята оригинальная организация, на основе которой сформировалась наша Библиотека. Она называлась Библиотека Конгресса. У этой организации была репутация…

– Конгресс, – убийственно невыразительным тоном произнес Пчак. – Прошу вас пояснить этот термин.

«Что я сейчас такого сказал?» – удивился Куган. Глядя на Пчака, он пояснил:

– Конгресс – это древняя форма правительства. Ближайший современный пример – Совет Чи, который…

– Так я и думал! – рявкнул Пчак. – Этот клуб дебатов! Не объясните ли вы мне, мистер Куган, почему недавняя трансляция из Библиотеки превозносила преимущества данной формы правления?

«Вот же аспид», – подумал Куган, а вслух сказал:

– Ну, трансляции из Библиотеки все равно никто не смотрит. Из пяти тысяч каналов…

– Отвечайте на мой вопрос, мистер Куган. – Пчак подался вперед. В глазах охранника с бластером появилось голодное выражение. Куган вновь покосился на неподвижно лежавшего на полу Паттерсона.

– Мы не контролируем подбор передач, – сказал Куган, – за исключением десяти специальных каналов, предназначенных для ответа на вопросы, возникающие в ходе исследований, и десяти других каналов, которые сканируют поступающие в Библиотеку новые материалы.

– Не контролируете, – изрек Пчак. – Интересный ответ. Почему?

Куган потер шею левой рукой и сказал:

– Устав трансляции был дан нам первым правительством всей системы в двадцать первом веке. Метод случайного подбора передач был разработан для того, чтобы сохранять беспристрастность. Считалось, что информация, хранящаяся в Библиотеке, должна находиться в свободном доступе для всех…

Он замолчал. Уж не перегнул ли он палку, цитируя устав? «Что ж, они могут прочитать оригинал, если захотят», – подумал он.

– Весьма занимательно, – сказал Пчак и бросил взгляд на стоявшего рядом с ним охранника. – Не правда ли?

Охранник ухмыльнулся.

Куган медленно, осторожно вдохнул, затем выдохнул. Он чувствовал, что приближается критический момент. Это ощущение сдавило ему грудь.

– Расследование должно быть тщательным, – сказал Пчак. – Посмотрим, что вы транслируете сейчас.

* * *

Куган запустил систему контроля, и на правом ромбовидном мониторе появилось изображение. Это был человек с крючковатым носом, одетый в кожаные штаны и рубашку. На кончиках его ботинок красовались морды каких-то животных, голову покрывала шляпа с пером.

– Это регулярная передача случайной информации, – сказал Куган и посмотрел на пояс. – Канал восемьдесят два.

Он усилил громкость. Человек на экране говорил на языке, состоявшем из резких шипящих звуков. На полу рядом с ним высилась небольшая горка маленьких круглых предметов, каждый из которых был помечен.

– Он говорит на мертвом языке звезды Процион, – пояснил Куган. – Это зоолог из системы, уничтоженной коронным разрядом тридцать четыре века назад. На полу лежат черепа грызунов, которые водились в той системе. Он говорит, что на классификацию свыше восьми тысяч черепов у него ушло одиннадцать лет.

– Почему? – спросил Пчак. Казалось, вопрос его действительно заинтересовал. Он подался вперед, разглядывая горку черепов на полу.

– Думаю, мы пропустили эту часть, – сказал Куган. – Наверное, он хотел доказать какую-то зоологическую теорию.

Пчак снова откинулся на спинку стула.

– Этот зоолог мертв, – сказал он. – Его системы больше не существует. На его языке никто не говорит. Такие вещи часто показывают?

– Боюсь, что такие передачи составляют девяносто девять процентов трансляций из Библиотеки, за исключением исследовательских каналов, – ответил Куган. – Такова природа случайного отбора.

– Кому какое дело до теорий этого зоолога? – спросил Пчак.

– Возможно, каким-нибудь зоологам это интересно, – сказал Куган. – Невозможно предугадать, какая информация окажется для кого-то ценной.

Пчак буркнул что-то себе под нос. Что-то вроде: «Грызуны!»

– Грызуны? – переспросил Куган.

Коротышка в коричневом улыбнулся.

– Так мы вас называем, – ответил он. – И, очевидно, не зря. Вы собираете всякую бесполезную информацию, совсем как грызуны, которые тащат к себе в нору всякий мусор.

«Пора преподать ему небольшой урок», – подумал Куган и сказал:

– Лесной хомяк был грызуном родом с этой планеты. В настоящее время является вымершим здесь, но еще встречается на планете Маркеб IX и на нескольких планетах Кольца. Лесной хомяк жил в лесу и имел привычку воровать мелочи из охотничьих лагерей. В обмен на все, что он забирал, хомяк оставлял что-нибудь из своей норы: обрывок веревки, сучок, кусочек яркого стеклышка, камушек. Среди всего мусора, который засорял его нору, можно было иногда найти самородок ценного металла. Поскольку хомяк не отбирал предметы для обмена – так сказать, действовал случайным образом, – он мог оставить драгоценный металл в лагере охотника в обмен на крышку от бутылки.

Пчак встал, подошел к голографическому изображению зоолога, провел сквозь него рукой.

– Потрясающе, – сказал он, не скрывая сарказма. – И это, по-вашему, самородок?

– Скорее, сучок, – ответил Куган.

Пчак повернулся лицом к Кугану.

– Что еще вы прячете в норе грызуна? Самородки?

Куган посмотрел на Паттерсона на полу. Старик не двигался.

– Могу я сначала вызвать медробота для оказания помощи мистеру Паттерсону?

Генерал не сводил глаз с Кугана.

– Нет. Выполняйте мои указания.

«Первое правило Кодекса – подчиняться», – подумал Куган. Он медленно, твердо переключил рычаг на пульте управления у себя на поясе. Зоолог с Проциона исчез, и стена превратилась в экран, на котором возникла страница из книги. «Вот приманка, – подумал Куган, – надеюсь, ты ею отравишься».

– Это пример древней военной тактики, в котором показаны некоторые действенные методы, а также некоторые неудачные.

Пчак повернулся к экрану, сложил руки у себя за спиной и принялся покачиваться на пятках.

– Что это за язык?

– Древний английский с Терры, – ответил Куган. – У нас есть сканер, который выполнит для вас устный перевод, если хотите.

Генерал не сводил глаз с экрана.

– Откуда мне знать, что этот текст соответствует действительности?

– Библиотечный кодекс запрещает вмешательство в записи, – сказал Куган. – Мы дали клятву сохранить настоящее ради будущего. – Он посмотрел на Пчака, затем снова на экран. – У нас есть и другие военные записи, примеры тактики каждой встреченной землянами расы. Например, есть полная военная история праэмиров с планеты Роман II.

Куган переключил управление на поясе, и на экране появилась история войн, составленная для генерала, которого не стало еще шестнадцать столетий назад. Пчак смотрел, как на экране дубины и камни сменяются копьями, потом и совсем уж странными видами оружия. Вдруг Куган отключил экран.

Пчак вскинул голову.

– Почему вы остановились?

«Попался», – подумал Куган.

– Я решил, что вам лучше посмотреть эту запись в удобное для вас время, – сказал он. – Если хотите, я подготовлю для вас просмотровую и покажу, как ориентироваться в записях, если вас заинтересует какая-либо сторонняя тема.

Куган затаил дыхание. «Теперь посмотрим, правда ли он попался», – подумал он.

Генерал продолжал таращиться в пустой экран.

– Мне приказано провести тщательное расследование, – наконец выдавил он. – Полагаю, это входит в расследование. Подготовьте просмотровую. – Он повернулся и в сопровождении охраны зашагал к двери.

– Просмотровая А находится на шестьдесят девятом уровне, – сказал Куган и сделал шаг в сторону Пчака. – Я все для вас устрою и…

– Вы останетесь здесь, – возразил Пчак. – Мы используем просмотровую Б. Велите своему помощнику все нам объяснить. – Он оглянулся. – У вас ведь есть помощник?

– Я пришлю Ториса Сил-Чана, – сказал Куган. Тут он вспомнил слова Паттерсона о том, что Торис – главарь смутьянов, которые хотят развязать войну.

Он готов был откусить себе язык, но знал, что если передумает сейчас, то вызовет у Пчака подозрения. Вернувшись к столу, Куган велел компьютеру отыскать Ториса и отправить его в просмотровую.

«Прошу тебя, не совершай никаких поспешных действий», – взмолился он.

– Этот помощник – ваш преемник? – спросил Пчак, глядя на Паттерсона.

– Нет, – ответил Куган.

– Вы должны назначить преемника, – сказал Пчак и вышел из кабинета вместе с двумя охранниками.

Куган без промедления вызвал медробота для Паттерсона. Роб, напоминавший по форме скарабея, беззвучно въехал в комнату, поднял неподвижное тело своими плоскими разгибательными мышцами и удалился.

* * *

На закате дождь двигался вдоль земных меридианов, проливаясь в обмелевшее море, усеивая траву росой, наполняя чашечки цветов. Один из экранов на стене кабинета директора показывал эту сцену с поверхности планеты – белая деревня под дождем, трепещущие кроны деревьев. Над деревней кружили вертолеты, поблескивая влажными металлическими телами.

На худом лице Кугана лежал отпечаток усталости. Он сидел за директорским столом, сложив перед собой руки и то и дело поглядывая на экран. За пределами деревни виднелся шпиль правительственного звездолета – высокого алебастрового судна с эмблемой взрывающейся звезды на носу. Куган вздохнул.

Позади раздался звонок. Он повернулся к контрольной панели на стене, нажал на клавишу и произнес в микрофон:

– Да?

Из динамиков донесся голос, подобный скрежету проволоки по оловянной пластине:

– С вами говорят из больницы.

– Ну? – напрягшись, спросил Куган.

– Директор Паттерсон скончался до прибытия сюда, – проскрежетал голос. – Роботы уже избавились от его тела через офис КИБ.

– Пока никому об этом не говорите, – велел Куган. Он убрал руку с переключателя и повернулся к столу. Теперь это его стол. Директор Куган. Эта мысль, однако, не принесла ему никакого удовлетворения. Перед глазами снова возникло неподвижное тело на полу. «Какая ужасная смерть, – подумал он. – Библиотекарь должен умирать прямо во время исследования, просто тихо упасть среди полок».

Звякнул экран на столе. Куган ударил по ручному переключателю, и на мониторе появилось лицо Пчака. Генерал тяжело дышал, на лбу у него выступила испарина.

– Чем могу вам помочь? – спросил Куган.

– Как мне получить записи запрещенных уроков языка звезды Зосма? – требовательно спросил Пчак. – Ваша машина дает мне ссылки на какую-то чепуху про абстрактный символизм.

Дверь в кабинет Кугана приоткрылась, и вошел Сил-Чан. Увидев, что по монитору кто-то звонит, он остановился на пороге. Коренастый и весьма полный, Сил-Чан в то же время каким-то образом ухитрялся не выглядеть бесформенным толстяком. На его круглом лице ярко выделялись миндалевидные, чуть навыкате глаза, характерные для обитателей планет группы Мундиаль возле звезды Рукбах.

Не сводя глаз с Сил-Чана, Куган покачал головой, пока искал в памяти ответ на вопрос Пчака. Он нашел его с отметкой «исследования в области семантики».

– Зосма, – сказал он. – Да, это был язык, оперировавший исключительно вторичными референтами. Каждая фраза была дважды удалена от…

– Что такое, во имя Шанду, вторичный референт? – выпалил Пчак.

«Спокойно, – сказал себе Куган. – Я не могу позволить себе перейти в наступление сейчас».

– Запросите раздел о семантике, – ответил он. – Мистер Сил-Чан показал вам, как получать необходимые записи?

– Да, да, – нетерпеливо пробормотал Пчак. – Семантика, да? – Экран погас.

* * *

Сил-Чан закрыл дверь и подошел к столу.

– Полагаю, – сказал он, – что генерал считает, будто сумеет завершить свое расследование за неделю или две.

– Видимо, – согласился Куган, разглядывая Сил-Чана. Этот человек не походил на смутьяна, но, возможно, угрозы уничтожения Библиотеки оказалось достаточно, чтобы вывести его из себя.

Сил-Чан занял стул напротив Кугана.

– Генерал всего лишь уличный пес, – сказал он, – но он верит в этого лидера Адамса. Огонь в его глазах, когда он говорит об Адамсе, напугал бы и святого.

– Как все прошло в просмотровой? – спросил Куган.

– Пчак помешался на изучении разрушений, – сказал Сил-Чан. – Мы пока не решили, стоит ли от него избавляться. Где директор Паттерсон?

Интуиция подсказывала Кугану, что пока не следует рассказывать о смерти директора.

– Его здесь нет, – ответил он.

– Это и так понятно, – сказал Сил-Чан. – Я пришел, чтобы предъявить директору ультиматум. Где он?

– Можешь предъявить свой ультиматум мне, – сухо сказал Куган.

В глазах Сил-Чана сверкнул огонек. Он уставился на Кугана.

– Винс, мы с тобой давние друзья, – сказал он, – но тебя здесь долго не было, и ты не знаешь, что тут творилось. Не принимай пока ничью сторону.

– И что же здесь творилось? – спросил Куган, краем глаза глядя на Сил-Чана.

Уроженец Мундиаля подался вперед и оперся локтем о стол.

– К власти пришло новое правительство, Винс, и оно планирует уничтожить Библиотеку. А этот тупоголовый Паттерсон выполняет каждый их приказ. Сделайте то! Сделайте это! И он все делает! Он без обиняков заявил нам, что не намерен нарушать приказы правительства. – Сил-Чан сжал губы так, что они превратились в тонкую линию. – Это противоречит Библиотечному кодексу!

– Кто такие мы? – спросил Куган.

– А? – не понял Сил-Чан.

– Ты сказал: мы решили не избавляться от Пчака, – напомнил Куган.

– Ах… – Сил-Чан отстранился. – Да всего-то треть персонала. Большая часть сборщиков данных присоединяется к нам по мере возвращения.

Куган постучал пальцем по столу. «Около восьмидесяти тысяч человек», – подумал он и спросил:

– И какой у вас план?

– Очень простой. – Сил-Чан пожал плечами. – Около пятидесяти человек в секции С на шестьдесят девятом уровне готовы по моей команде выступить против Пчака и его телохранителей. Еще триста сейчас на поверхности и готовятся атаковать правительственный корабль.

Куган склонил голову набок и в изумлении уставился на Сил-Чана.

– В этом заключается твой ультиматум?

Сил-Чан покачал головой.

– Нет. Где Паттерсон?

Куган принял решение и встал из-за стола.

– Паттерсон мертв. Директор теперь я. Можешь предъявить свой ультиматум мне…

Некоторое время Сил-Чан молча смотрел на Кугана.

– Как он умер? – спросил Сил-Чан.

– Он был стар, – ответил Куган. – Каков твой ультиматум?

Сил-Чан облизнул губы.

– Мне очень жаль, Винс. – Он снова пожал плечами. – Но это упрощает мою задачу. Ты из тех, кто прислушивается к доводам рассудка. – Он встретился взглядом с Куганом. – Наш план таков. Мы берем в плен этого Пчака и его корабль, держим его в заложниках и по каждому из имеющихся в нашем распоряжении каналов просим поддержки населения. Если пять тысяч каналов станут говорить о…

– Дубина! – рявкнул Куган. – В жизни не слыхал ничего глупее! Адамс не обратит на вашего заложника никакого внимания и сбросит на нас космическую бомбу!

– Но, Винс…

– Никаких «но, Винс», – сказал Куган. Обойдя вокруг стола, он навис над Сил-Чаном. – Раз уж ты носишься тут и нарушаешь указания начальства, ты будешь называть меня «господин директор» и…

Сил-Чан вскочил на ноги и грозно посмотрел на Кугана.

– Мне не хочется напоминать тебе, Винс, – сказал он, – но у нас есть организация и цель. Тебе нас не остановить! Ты смещен с должности до тех пор, пока…

– Заткнись! – Куган вернулся за стол и положил руку на короткий рычаг внизу панели управления. – Ты знаешь, что это, Торис?

На лице Сил-Чана появилось выражение растерянности. Он неуверенно покачал головой.

– Это главный рычаг управления гравитронной частью, – сказал Куган. – Если я нажму на него, часть отключится. Вся почва, все, что находится за пределами Библиотеки, улетит в космос!

Сил-Чан побледнел. Он протянул руку к Кугану и тихо сказал:

– Ты не можешь это сделать… Твоя жена, твоя семья… Там все наши семьи. Они не выживут!

– Я здесь директор, – сказал Куган. – Я заслужил право занимать эту должность!

Свободной рукой он передвинул четыре переключателя на контрольной стене.

– Теперь пожарные перемычки помешают твоему отряду с шестьдесят девятого уровня выйти оттуда. – Он повернулся к Сил-Чану. – А сейчас свяжись со всеми подчиняющимися тебе смутьянами и прикажи им сдать оружие роботам, которых я отряжу для этой работы. Некоторые из твоих людей мне известны. Если ты сделаешь хоть один шаг, который меня не устроит, я сам покончу с этой лихорадкой!

– Ты! – Сил-Чан стиснул зубы. – Так и знал, что надо было взять с собой бластер. Но нет! Вы с Паттерсоном всегда были такими цивилизованными! С вами можно было договориться!

– Звони давай, – велел Куган и придвинул настольный монитор к своему собеседнику.

* * *

Сил-Чан рывком придвинул к себе монитор, исполняя приказ. Куган передал указания в штаб роботов и стал ждать, пока Сил-Чан закончит. Наконец уроженец Мундиаля отодвинул монитор обратно.

– Это тебя устраивает? – спросил он.

– Нет. – Куган сомкнул перед собой пальцы. – Я выдам оружие кое-кому из персонала, тем, кому могу доверять. Если восстание продолжится, им будет велено стрелять на поражение. – Он наклонился вперед. – Кроме того, мы выставим охрану между секторами и будем проводить регулярные обыски. У тебя не будет ни малейшего шанса что-нибудь провернуть.

Сил-Чан сжимал и разжимал кулаки.

– А что ты намерен делать с этим Пчаком и его лидером Адамсом?

– Они члены правительства, – ответил Куган. – Согласно Кодексу мы обязаны подчиняться их приказам, что я и намерен делать. Каждого, в ком будет замечен хотя бы намек на неповиновение, я лично сдам Пчаку.

Сил-Чан медленно поднялся на ноги.

– Мы с вами знакомы уже более шестидесяти лет, мистер Куган. Это лишь доказывает, как мало можно узнать о крысе. После того как этот психопат отберет у тебя Библиотеку, у тебя здесь не останется ни одного друга. Ни меня, ни людей, которые должны теперь тебе повиноваться, ни жены, ни семьи. – Он ухмыльнулся. – Между прочим, один из твоих сыновей, Фил, на нашей стороне. – Он пристально посмотрел на Кугана. – Я намерен рассказать всем об угрозе, с помощью которой ты сегодня взял Библиотеку под контроль.

– Контроль над Библиотекой – мое заслуженное право, – ответил Куган и, улыбнувшись, нажал на рычаг на контрольной стене. Стена повернулась на четверть на центральной оси. – Торис, когда вернешься к Пчаку, пришли сюда робота-ремонтника. Я хочу сделать здесь кое-какие особые инсталляции.

Сил-Чан подошел к краю стола, глядя на рычаг, управлявший движением стены.

– Ты меня обманул!

– Ты сам себя обманул, – сказал Куган, – как только закрыл глаза на самое сильное наше преимущество – повиновение правительству.

Сил-Чан буркнул что-то себе под нос, круто развернулся и покинул кабинет.

Глядя, как закрывается за ним дверь, Куган подумал: «Если бы я только верил в эти слова так, как это необходимо».

* * *

С настольного монитора на Кугана смотрела красивая женщина с волосами цвета раскаленного угля, тонкими чертами лица и большим, чувственным ртом. Казалось, в ее зеленых глазах, как и в волосах, сверкали искры.

– Винс, где ты был? – спросила она.

– Прости, Фэй, – устало сказал он. – У меня были дела.

– Мальчики привезли свои семьи с Антигуа, и мы ждем тебя уже несколько часов. Что происходит? И что за чепуху несет Торис?

Куган вздохнул и провел рукой по волосам.

– Не знаю, что тебе наговорил Торис. Но Библиотека в критическом положении. Паттерсон мертв, и у меня нет надежных людей, чтобы держать все под контролем.

Широко раскрыв глаза, она прижала руку к губам и воскликнула:

– О нет! Только не Пат!

– Да, увы…

– Как это случилось?

– Видимо, не выдержал, – сказал Куган. – Все-таки возраст…

– Я не поверила Торису…

Куган ощутил, как на него наваливается неимоверная усталость.

– Ты сказала, мальчики дома… Спроси Фила, входил ли он в состав группы, поддерживавшей Ториса.

– Я тебе и так могу сказать, что входил, – ответила она. – Это не секрет. Дорогой, что на тебя нашло? Торис говорил, ты угрожал отправить всю планетарную поверхность в космос.

– Это была всего лишь пустая угроза, – сказал Куган. – Торис намеревался ослушаться указаний правительства. Я не мог этого допустить. Это только…

– Винс! Ты сошел с ума? – В ее глазах плескались изумление и ужас. – Этот Адамс собирается уничтожить Библиотеку! Не можем же мы просто сидеть сложа руки и позволить ему это сделать!

– Мы чересчур расслабились, – возразил Куган. – Долгое время нам слишком легко все давалось. Я намерен исправить эту ситуацию!

– Но как же…

– Если мне позволят уладить все своим методом, он не сможет уничтожить Библиотеку, – сказал Куган. – Я надеялся, что ты мне доверяешь.

– Конечно, я тебе доверяю, дорогой, но…

– Значит, доверься мне, – сказал он. – И прошу тебя, пойми, что я бы предпочел быть дома с тобой.

Она кивнула.

– Конечно, дорогой.

– Ах да, – прибавил он, – передай Филу, что он под домашним арестом за предумышленное неповиновение Кодексу. Позже я разберусь с ним лично. – И прежде чем она ответила, Куган отключил связь.

«А теперь займемся генералом Пчаком, – подумал он. – Посмотрим, не даст ли он нам понять, как разобраться с лидером Адамсом».

* * *

Для обеспечения наилучшей акустики комната имела яйцевидную форму. В одном конце располагался плоский экран и пространство для реализации изображений. Вдоль стены напротив экрана стоял изогнутый диван, разделенный на части регулируемыми подлокотниками со встроенной системой управления.

Пчак развалился на диване, напоминая коричневую кляксу на сером пластике, и смотрел, как двое гладиаторов с Кригеллии проливают кровь на арене с движущимся полом. Когда вошел Куган, Пчак переключил экран на книжную страницу, прочел несколько предложений на кригеллианском диалекте языка Зосма и, не скрывая раздражения, посмотрел на Кугана.

– Директор Куган, – сказал Пчак, – вы уже нашли преемника? – Он встал. – Семантика кажется мне чрезвычайно интересной, директор Куган. Мне нравится искусство использования слов как оружия. Особенно меня интересует психологическая война.

Куган задумчиво уставился на человека в коричневой тоге. В голове зародилась идея. «Если этот варвар начнет изучать психологическую войну, он никогда не уйдет». Куган выдвинул секцию изогнутого дивана и уселся напротив Пчака.

– Что прежде всего нужно знать об оружии? – спросил он.

Генерал наморщил лоб и пробормотал:

– Как его эффективно использовать, разумеется.

Куган покачал головой.

– Это чрезмерное обобщение. Прежде всего, необходимо знать недостатки оружия.

Пчак раскрыл глаза шире.

– Чего оно не может делать. Хитро.

– Психологическая война – объемная тема, – продолжал Куган. – Некоторые считают, что это палка о двух концах. Если схватить ее достаточно сильно, чтобы нанести удар противнику, можно самому оказаться небоеспособным еще до того, как удар будет нанесен.

Пчак оперся о подлокотник дивана.

– Не уверен, что понимаю вас.

– Все равно это поверхностная дискуссия, – сказал Куган. – Прежде всего, вам придется применить психологические методы по отношению к самому себе. Чем больше вы анализируете собственный рассудок, тем меньше вы способны применить оружие против кого-то другого.

– Вы намекаете, что я сумасшедший? – холодно спросил Пчак.

– Конечно, нет, – ответил Куган. – Я обобщил для вас одну из дискуссий на тему психологической войны. Некоторые считают любую войну безумием. Но психическое здоровье – вопрос степени. Степень подразумевает измерение. Чтобы что-то измерить, необходима абсолютная величина, от которой можно отталкиваться. Нельзя назвать кого-то здоровым или сумасшедшим, если у нас нет системы измерения. Соответственно, невозможно определить, уязвим ли противник перед нашим оружием.

Пчак дернулся. В его узких глазах вспыхнул холодный огонек.

Куган помедлил. «Может, я зашел слишком далеко?» – спросил он себя.

– Приведу еще пример, – сказал он, указывая на экран. – Вы только что посмотрели, как двое гладиаторов решают спор между своими городами. Эта схватка происходила двадцать веков назад. Вас не интересовал спор, который они улаживали. Вы изучали их боевые методы. Через двадцать веков кто-нибудь станет изучать ваши. Заинтересуют ли их споры, которые вы улаживали?

Пчак склонил голову набок, не сводя глаз с Кугана.

– По-моему, вы используете всякие хитрые слова, чтобы меня запутать, – сказал он.

– Нет, генерал. – Куган покачал головой. – Наша задача – не запутывать людей. Мы верим в Кодекс и соблюдаем его. Кодекс велит нам выполнять указания правительства. И это не значит, что мы выполняем их, когда нам этого хочется или когда наша позиция совпадает с вашей. Мы просто подчиняемся. Ваши приказы будут выполнены. Нам незачем вводить вас в заблуждение.

– Знания – это тупик, ведущий только к страданию, – странно невыразительным голосом проговорил Пчак.

Внезапно Куган понял, что он цитирует лидера Адамса.

– Мы не распространяем знания, генерал. Мы только храним информацию. Это наша первостепенная задача.

– Но от вас она растекается по всей Вселенной! – вскричал генерал. – И становится знанием!

– Это регулирует Устав, а не Кодекс, – сказал Куган.

Пчак поджал губы и подался вперед.

– Хотите сказать, что, если я велю вам прекратить трансляции, вы это сделаете? Мы полагали, что вы готовы оказывать нам любое возможное сопротивление.

– Значит, вы были дезинформированы, – сказал Куган.

Генерал откинулся на спинку дивана и потер подбородок.

– Хорошо, прекратите их, – сказал он. – Даю вам полчаса. Я хочу, чтобы вы отключили все пять тысяч каналов, в том числе специальные.

Куган встал и поклонился.

– Приказ будет исполнен, – сказал он.

* * *

Куган сидел за столом в кабинете директора, глядя на стену напротив. Экраны молчали. Казалось, будто в комнате открылась черная дыра, воплощение пустоты. Дверь отворилась, и вошел Сил-Чан.

– Ты хотел меня видеть? – спросил он.

Куган на секунду задержал на нем взгляд, затем ответил:

– Почему ты не вернулся в просмотровую Пчака, как я тебе велел?

– Потому что Пчак меня отпустил, – кратко ответил Сил-Чан.

– Заходи и садись, – сказал Куган. Повернувшись к настольному монитору, он запросил запись. – О родителях и воспитании нового Верховного регента, – сказал он.

После небольшой паузы с экрана раздался голос:

– Лидер Адамс, также известный как Адам Ю. Мать – Симила Ю, уроженка группы Мундиаль… – Куган покосился на Сил-Чана. – …планета Секстус С III. Отец – Принцепс Адамс, родом из группы Геркулес. Погиб в результате несчастного случая с участием подпространственного переводчика Планетарного Университета на Геркулесе XII, когда сыну было девять лет. Юный Адамс воспитывался в семье матери на планете Секстус С III до восемнадцати лет, а затем отправился на Шанду, чтобы учиться на религиозного лидера. Во время пребывания на Шанду…

– Пришлите мне транскрипт, – перебил Куган. Оборвав связь, он перевел взгляд на Сил-Чана. – Ты все еще злишься, Торис?

Сил-Чан, нахмурившись, поджал губы.

Не обратив на это внимания, Куган продолжал:

– Отец Адамса погиб в результате несчастного случая на университетской планете. Возможно, отсюда у сына бессознательная ненависть к знанию. – Он с любопытством посмотрел на Сил-Чана. – Ты ведь сам из Мундиаля. Что можешь сказать о тамошних нравах?

– Если Адамс там вырос, значит, он мистик, – пожав плечами, сказал Сил-Чан. – Все наши – мистики. Мундиальцы не допустили бы, чтобы было иначе. Поэтому его и забрали на родную планету. – Вдруг Сил-Чан поднес руку к подбородку. – Отец погиб от несчастного случая… – Он посмотрел на Кугана, сквозь него. – Может быть, несчастный случай был подстроен. – Наклонившись вперед, он постучал рукой по столу. – Допустим, отец возражал против воспитания сына в группе Мундиаль…

– Хочешь сказать, несчастный случай устроила мать?

– Либо она, либо какие-нибудь родственники, – сказал Сил-Чан. – Такое случается. Мундиальцы ревностно стерегут своих. Мне было чертовски трудно получить разрешение на то, чтобы устроиться в Библиотеку.

– Культ счастья, которое достигается посредством невежества, – сказал Куган. – Как это связано с мистицизмом?

Сил-Чан смотрел на столешницу, наморщив лоб.

– Он искренне верит в судьбу. Если он считает, что должен уничтожить Библиотеку, чтобы исполнить свое предназначение, его не остановишь.

Куган сцепил пальцы поверх стола и сжал их с такой силой, что ощутил боль. «Повиновение! – подумал он. – Подходящее оружие против фанатика!»

– Если бы мы могли доказать, что мать или клан Ю причастны к гибели отца, это была бы ценная информация, – сказал Сил-Чан.

– Мудрый человек опирается на друзей в поиске информации и на себя в принятии решений, – сказал Куган.

– Это мундиальская аксиома, – заметил Сил-Чан.

– Я ее где-то прочитал, – сказал Куган. – Ты ведь из Мундиаля, Торис. Объясни мне про мистицизм.

– Я уже почти все забыл, но… попробую. Он вертится вокруг древней формы почитания предков. Видишь ли, мистицизм – это искусство оглядываться назад, при этом убеждая себя, что смотришь вперед. Древний бог с Терры, Янус, был мистиком. Он смотрел одновременно назад и вперед. Все, что мистик делает в настоящем, должно иметь интерпретацию в прошлом. Что до интерпретации…

– Тонко, – сказал Куган. – Я едва не упустил нюанс. Интерпретация. Если заменить интерпретацию обоснованием…

– Получится библиотекарь, – закончил Сил-Чан.

– Обоснование может быть правдой, а может и не быть, – сказал Куган. – Оно убеждает нас верить интерпретации.

– Снова семантика, – сказал Сил-Чан, едва заметно улыбнувшись. – Может, поэтому ты и директор.

– Ты все еще настроен против меня? – спросил Куган.

Улыбка сошла с лица Сил-Чана.

– Это самоубийство, Винс. – Он подался вперед. – Если мы станем исполнять твои приказы, то когда Адамс велит уничтожить Библиотеку, нам придется ему помочь!

– Конечно, – согласился Куган. – Но до этого не дойдет. Я бы хотел, чтобы ты доверился мне, Торис.

– Если бы в твоих действиях была хоть капля здравого смысла, разумеется, я бы тебе доверился, – сказал Сил-Чан. – Но… – Он пожал плечами.

– У меня для тебя работа, – сказал Куган. – Не важно, бессмысленна она или нет, я хочу, чтобы ты выполнил ее с точностью. Возьми любой корабль, какой сможешь достать, и слетай на Секстус С III в группе Мундиаль. Когда доберешься, я хочу, чтобы ты доказал, что в смерти отца лидера Адамса виновен клан Ю. Мне все равно, правда это или нет. Мне нужны доказательства.

– Это имеет смысл, – сказал Сил-Чан. – Если сможем дискредитировать большого начальника…

Звякнул монитор. Куган ударил по переключателю, и на экране появилось лицо библиотекаря среднего ранга.

– Сэр, – выпалил тот, – прекращены все информационные трансляции из Библиотеки! Мне только что позвонили из…

– Постановление правительства, – сказал Куган. – Все хорошо. Возвращайтесь к работе. – Он отключил связь.

Сжав кулаки, Сил-Чан навалился на стол.

– Хочешь сказать, что ты так просто, без малейшего сопротивления, позволил им закрыть нас?..

– Позволь кое о чем тебе напомнить, – сказал Куган. – Чтобы выжить, мы должны подчиняться правительству. Я директор, и я отдал тебе приказ. Выполняй!

– А если я откажусь?

– Я найду другого человека, а тебя арестуют.

– Ты не оставляешь мне выбора. – Сил-Чан торопливо покинул кабинет, хлопнув дверью.

* * *

Двадцать четыре раза вечерние дожди омыли башню высоко над кабинетом Кугана. Игра в кошки-мышки с Пчаком продолжалась в том же духе. Коротышка-генерал в коричневом все глубже и глубже погружался в записи. На двадцать пятый день Куган вернулся к себе в кабинет после полудня.

«Пчак окончательно попался, – подумал он, – но что будет, когда Адамс узнает, что Библиотека еще цела?»

Он сел за стол, повернулся к панели управления и включил крошечный экран, соединенный со скрытой камерой на шестьдесят девятом уровне. Пчак сидел в просмотровой, изучая язык Альбирео, прежде чем приступить к исследованию военной истории этой двухзвездной системы. За спиной у Кугана раздалось механическое жужжание, говорившее о том, что кто-то вышел из лифта. Он поспешно выключил экран и повернулся к столу. Дверь распахнулась. В кабинет, пошатываясь, вошел Торис Сил-Чан в рваной одежде и с грязной повязкой на плече.

Уроженец Мундиаля покачнулся, пересекая комнату, и ухватился за край стола Кугана.

– Спрячь меня! – прохрипел он. – Скорее!

Куган дернул на себя панель и указал на пустое пространство за ней. Сил-Чан юркнул внутрь, и Куган, закрыв панель, снова повернулся к столу.

Опять послышался характерный звук. В комнату ворвались двое вооруженных бластерами охранников.

– Где он? – спросил первый.

– Кто он? – удивился Куган, выравнивая пачку бумаги на столе.

– Человек, спрыгнувший с челнока, – пояснил охранник.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил Куган, – но вижу, что придется сообщить генералу Пчаку о вашем бесцеремонном вторжении в мой кабинет и…

Охранник опустил бластер и отступил на шаг.

– В этом нет необходимости, сэр, – сказал он. – Мы видим, что того человека здесь нет. Очевидно, он отправился на один из нижних уровней. Пожалуйста, простите нас за то, что помешали вам. – И они, пятясь, вышли из кабинета.

Подождав, пока скрытые передатчики в коридоре известят о том, что охранники ушли, Куган отодвинул панель. Сил-Чан, съежившись, лежал на полу. Куган нагнулся и потряс его.

– Торис! Что случилось?

Сил-Чан пошевелился и посмотрел на Кугана так, словно поначалу не узнал его.

– Ох… Винс…

Директор положил руку на спину Сил-Чану и помог ему сесть.

– Полегче, полегче. Просто расскажи, что с тобой произошло.

– Я провалил задание, – сказал Сил-Чан. – Клан Ю узнал, зачем я приехал. Адамс отдал приказ об… аресте. Я потерял корабль. Сбежал в спасательной капсуле. Приземлился с другой стороны… планеты. Охранники Пчака пытались меня остановить… – Он уронил голову на грудь.

Куган прижал руку к сердцу своего друга, ощутил его равномерное биение. Уложив Сил-Чана обратно на пол, он вышел и вызвал медробота. Сил-Чан пришел в себя, когда робот поднимал его.

– Прости, что так тебя покидаю, – сказал он. – Я…

Монитор на столе директора звякнул. Куган нажал на переключатель, просмотрел слова сообщения, выключил экран и повернулся к Сил-Чану.

– Придется лечить тебя здесь, – сказал он. – Сейчас нельзя нести тебя по коридору. Слишком большой риск.

* * *

Возле двери зажужжал скрытый передатчик. Куган подтолкнул Сил-Чана назад за панель и закрыл ее. В кабинет вошел Пчак с бластером в руке. За ним следовали двое охранников. Скользнув взглядом по медроботу, генерал уставился на Кугана.

– Где человек, для лечения которого был вызван этот робот?

Охранник, который вошел последним, закрыл дверь и вскинул бластер.

– Отвечайте! Или вас убьют прямо на месте, – пригрозил Пчак.

«Конец», – подумал Куган и сказал:

– Эти медроботы – интересные существа, генерал. У них нет полноценной встроенной директивы, запрещающей им наносить вред человеку, потому что порой им приходится выбирать между спасением одного человека и смертью другого. Я могу сказать этому роботу, что, если мне будет нанесен какой бы то ни было вред, он обязан ввести вам смертельную дозу самого опасного яда, который находится в шприце у него в руке. Я говорю роботу, что это действие спасет мне жизнь. Он запрограммирован на верность Библиотеке и сделает именно то, что я только что велел ему.

Пчак стиснул зубы и приподнял бластер.

– Если не хотите умереть в агонии, положите бластеры мне на стол, – приказал Куган.

– Нет, – ответил Пчак. – И что вы теперь будете делать?

– Ваши бластеры могут убить меня, – сказал Куган, – но это не помешает роботу выполнить мой приказ.

Пчак сильнее прижал палец к спусковому крючку.

– Что ж, проверим…

По комнате пронеслась резкая вспышка энергетического разряда. Пчак осел. Стоявший за ним охранник испуганно обошел робота и бросил бластер на стол Кугана. От оружия исходил легкий запах озона, вызванный разрядом, убившим Пчака.

– Теперь отзовите эту штуковину, – сказал охранник, глядя на робота.

Куган покосился на второго охранника.

– Вы тоже, – велел он.

Второй человек обогнул робота, положил оружие на стол. Куган взял один из бластеров. Прикосновение вызвало странное ощущение.

– Теперь вы не спустите на нас эту штуку, да? – спросил второй охранник. Он никак не мог отвести взгляд от робота.

Куган посмотрел на механическое создание в форме скарабея с плоскими разгибателями и спинными крюками, с помощью которых оно переносило носилки. Интересно, как поступили бы эти двое, если бы он сообщил им то, о чем Пчак, вне всякого сомнения, прекрасно знал: директор солгал – робот не может совершить прямое действие против человека.

– Послушайте, мы теперь на вашей стороне, – сказал первый охранник. – Мы все вам расскажем. Перед тем как прийти сюда, Пчак получил сообщение о прибытии лидера Адамса и…

– Адамс! – рявкнул Куган. «Адамс направляется сюда! – подумал он. – Как бы это использовать?»

– Вы сопровождали Пчака, когда он явился сюда в первый раз, так? – спросил он, глядя на первого охранника.

– Я был его личным телохранителем, – ответил тот.

Куган взял со стола второй бластер и отошел.

– Так. Когда Адамс приземлится, вы свяжетесь с ним по этому монитору и скажете ему, что Пчак желает видеть его здесь. Взяв Адамса в заложники, я смогу убедить остальных сложить оружие.

– Но… – начал охранник.

– Одно лишнее движение, и я напущу на вас робота, – пригрозил Куган.

Охранник нервно сглотнул.

– Мы все сделаем, – пробормотал он. – Только я не понимаю, как вы сумеете заставить целое правительство сдаться… лишь потому…

– Значит, перестаньте об этом думать, – сказал Куган. – Просто доставьте сюда Адамса. – Он отступил к контрольной стене и принялся ждать.

* * *

– Ничего не понимаю! – воскликнул Сил-Чан. Уроженец Мундиаля сидел на стуле напротив Кугана. Новая библиотечная униформа прикрывала его перевязанное плечо. – Ты вдалбливаешь нам, что мы должны повиноваться. Говоришь, что нельзя идти против Кодекса. А затем в последний момент делаешь крутой разворот, расстреливаешь всю команду и отправляешь их в больничный покой для травм, полученных насильственным путем.

– Вряд ли они оттуда выберутся, – сказал Куган.

– Ну да, при такой-то охране, – согласился Сил-Чан. – Но это все равно неповиновение, и это противоречит Кодексу. – Он поднял руку, развернул ладонь в сторону Кугана. – Пойми, я не возражаю. Ведь я с самого начала именно это и предлагал.

– Вот тут ты не прав, – сказал Куган. – Народ был готов игнорировать Библиотеку и ее глупые трансляции до тех пор, пока информация была в свободном доступе. А потом трансляции прекратились по приказу правительства.

– Но… – Сил-Чан покачал головой.

– К власти опять пришло новое правительство, – сказал Куган. – Лидера Адамса выгнали, потому что он заявил людям, что им чего-то нельзя. Большая ошибка для любого политика. Они держатся у власти до тех пор, пока говорят людям, что им что-то можно.

– Ну, а как… – начал Сил-Чан.

– Сразу после того, как ты объявился, – сказал Куган, – я получил приказ от нового правительства, которому я с радостью подчинился. В нем говорилось, что лидер Адамс в бегах и любой, кто встретит его, имеет право арестовать его и держать под арестом до суда. – Куган встал и подошел к Сил-Чану. Тот тоже поднялся на ноги. – Так что, видишь, – сказал Куган, – все это я сделал, не ослушавшись правительства.

Уроженец Мундиаля бросил взгляд через стол Кугана, а потом вдруг улыбнулся и подошел к контрольной стене.

– Ловко же ты меня провел с этим рычагом. – Он положил руку на рычаг, с помощью которого не так давно Куган заставил его подчиниться.

Куган ударил Сил-Чана ногой по руке, отбросив ее прежде, чем тот успел нажать на рычаг.

Сил-Чан отступил, потряхивая ушибленной рукой.

– Ой! – Он поднял глаза на Кугана. – Что ты вытворяешь?..

Директор перевел рычаг в более высокое положение, и стена повернулась на четверть. Бросившись к стене, он начал вырывать провода из ряда нижних соединений. Когда он оттуда вышел, на лбу у него выступили крупные капли пота.

Сил-Чан уставился на рычаг, к которому недавно прикоснулся.

– О нет… – воскликнул он. – Ты что, на самом деле подключил это к подземной части?!

Куган молча кивнул.

Сил-Чан вытаращил глаза, отошел к столу и сел на него.

– Значит, ты не был уверен, что повиновение сработает, что…

– Нет, не был, – буркнул Куган.

Сил-Чан улыбнулся.

– Ну надо же, эта информация должна чего-нибудь да стоить. – Улыбка перешла в хитрую ухмылку. – Чего стоит мое молчание?

Директор медленно выпрямился и облизнул губы.

– Я скажу тебе, Торис. Все равно ты так или иначе получишь эту должность. Я скажу, чего это стоит для меня.

Куган многозначительно улыбнулся. Сил-Чан прищурился.

– Ты – мой преемник, – сказал Куган.

Крысиные бега

За девять лет, прошедших с тех пор, как Уэлби Льюис стал начальником отдела криминальных расследований под управлением шерифа Джона Чернака, он научился воспринимать работу полиции как некое подобие складывания пазлов. Рутинное занятие, составление целостной картины из отдельных фрагментов. И он совсем не был готов к тому, что однажды его мир, населенный циничными полицейскими, превратится в сцену из произведений Герберта Уэллса или Чарльза Форта.

Говоря о «чужаках», Льюис всегда имел в виду иностранцев, но никак не инопланетян. Разумеется, он знал, кто такие «жукоглазые», ведь иногда он все-таки почитывал фантастику. Но в том-то и проблема: подобные персонажи относились именно к фантастике, а не к тому, что можно увидеть в ходе обычной полицейской работы, да еще и в морге, а если точнее – в морге Джонсона-Тьюла.

Во вторник утром Льюис пришел на работу в офис шерифа без пяти минут восемь. Льюис был худощавым мужчиной с лицом валлийского типа, с низким лбом и черными волосами. Из-под густых бровей блестели нефритово-зеленые глаза.

Офис – помещение с высоким потолком и грязными, в пятнах стенами с потрескавшейся штукатуркой – располагался на первом этаже здания окружного суда Банбери. В комнате под одним из высоких окон торчал чугунный радиатор. Возле окна висел настенный календарь с изображением девушки, на которой из одежды была только нитка жемчуга на шее. По обе стороны прохода, ведущего от входной двери к радиатору, стояли два стола. Стол слева принадлежал Джо Уэлчу, ночному дежурному. Льюис занимал стол справа. Этот видавший виды, покрытый следами от сигарет предмет мебели обитал здесь уже более тридцати лет.

Льюис остановился возле стола, просмотрел бумаги в корзинке, куда складывали приходящую почту, и поднял голову, когда вошел шериф Чернак, упитанный мужчина с широкими славянскими чертами лица и цветом кожи, напоминавшим корку пшеничного хлеба. Шериф засопел, усаживаясь на стул под календарем, и сдвинул на затылок коричневую фетровую шляпу, обнажив лысую макушку.

– Здорово, Джон, – сказал Льюис, бросив бумаги назад в корзинку. – Как здоровье супруги?

– Получше. На этой неделе радикулит ее уже не так мучает, – ответил шериф. – Я пришел сказать тебе, что можешь не заниматься отчетом об ограблении. Сегодня рано утром патрульный в городе взял двух пацанов с награбленным. Отправим их в суд по делам малолетних.

– Это их ничему не научит, – сказал Льюис.

– Для тебя есть другое дельце, – продолжал шериф. – А в целом все спокойно. Может, успеем закончить бумажную волокиту. – Он поднялся на ноги. – Док Беллармайн произвел вскрытие той дамочки, Черино, но оставил склянку с содержимым желудка в морге Джонсона-Тьюла. Ты не мог бы забрать ее и отвезти в окружную больницу?

– Конечно, отвезу, – сказал Льюис. – Но ведь Черино умерла естественной смертью. Она была алкоголичкой, это всем известно. У нее весь дом забит бутылками.

– Скорее всего, так и есть, – согласился шериф. Остановившись возле стола Льюиса, он посмотрел на девушку на календаре. – Какая кошечка!

Льюис широко улыбнулся.

– Когда встречу такую девчонку, обязательно женюсь.

– Непременно, – сказал шериф и заковылял прочь.

Было уже около половины девятого, когда Льюис на полицейской машине подъехал к моргу и, не найдя места для парковки, свернул направо на углу Коув-стрит и остановился в переулке, где находился гараж морга.

Как только Льюис вышел из машины, на него дохнул влажный юго-западный ветер, всю ночь грозивший превратиться в ураган. Льюис посмотрел на серое небо, но не стал брать из машины дождевик. Пройдя по узкой тропинке вдоль гаража, он заметил распахнутую настежь дверь черного хода в морг. Внутри виднелся коридор и три стоявших в ряд металлических баллона, вроде тех, в которых сварщики хранят кислород и ацетиленовый газ. Льюис не мог взять в толк, зачем моргу понадобилось подобное оборудование. Коридор вел в фойе, где на полу лежал ковер и пахло мускусом и цветами. На двери слева висела латунная табличка, гласившая: «ОФИС». Льюис пересек фойе и вошел в комнату.

В углу за столом со стеклянной столешницей сидел высокий светловолосый человек с явно скандинавскими чертами лица. За спиной у него висело фото вулкана Лассен в дубовой рамке с надписью «МИР», выгравированной на специальной пластине. На столе перед мужчиной лежала наполовину заполненная квитанция на ритуальные услуги. В левом углу стояла латунная чаша с металлическим шаром, с шипением наполнявшим комнату тем же тяжелым цветочным запахом, который Льюис ощутил в фойе.

Человек встал из-за стола, положил ручку на похоронный бланк. Льюис узнал его – это был Джонсон, совладелец морга.

– Чем могу помочь? – спросил доктор.

Льюис объяснил, зачем пришел.

Джонсон вынул из ящика небольшую склянку, передал ее Льюису и озадаченно нахмурился.

– Как вы вошли? – спросил он. – Я не слышал дверного звонка.

Помощник шерифа спрятал склянку в карман пальто.

– Я припарковался в переулке и вошел через черный ход, – сказал он. – Вся улица забита машинами Чудаков[8].

– Чудаков? – Джонсон обошел стол.

– В газете писали, у них сегодня какая-то распродажа, – пояснил Льюис. Пригнувшись, он выглянул в окно сквозь жалюзи. – Наверное, это машины Чудаков. У того здания напротив.

Ветер пригнул к земле декоративный куст на лужайке перед моргом. По окну забарабанил дождь. Льюис выпрямился.

– Я оставил дождевик в машине, – сказал он. – Быстренько выйду тем же путем, через задний вход.

Джонсон подошел к двери.

– Двое наших санитаров скоро должны вернуться с вызова… – начал он. – Они…

– Ничего страшного, мне и раньше доводилось видеть жмуриков, – сказал Льюис и, обойдя Джонсона, направился к служебному входу.

Джонсон схватил помощника шерифа за плечо.

– Вынужден настоятельно просить вас выйти через главный вход, – сказал доктор.

Льюис остановился. В голове роем закружились вопросы.

– На улице дождь, – возразил он. – Я вымокну до нитки.

– Сожалею, – пробормотал Джонсон.

Возможно, кто-нибудь другой пожал бы плечами и выполнил просьбу Джонсона, но Уэлби Льюис был сыном Проктора Льюиса – человека, которого трижды избирали президентом общества «Круглый стол Шерлока Холмса в округе Банбери». Уэлби с детства осваивал логическую дедукцию, в данной же ситуации никакой логики не прослеживалось. Он восстановил в памяти картину коридора. Пусто – за исключением трех баллонов у двери черного хода.

– Зачем вам те металлические баллоны? – поинтересовался он.

Патологоанатом еще крепче сжал его плечо, и Льюис почувствовал, как сильная рука разворачивает его в сторону главного входа.

– Это бальзамирующий состав, – ответил Джонсон. – Его поставляют в таком виде.

– Ага.

Льюис глянул на вытянутое лицо Джонсона, освободился от вцепившейся в него руки и вышел через главную дверь. Лил сильный дождь. Льюис бегом обогнул морг, прыгнул в машину, но не тронулся с места. Он ждал. В девять двадцать восемь, если верить его наручным часам, появился помощник патологоанатома и направился к воротам гаража. Льюис потянулся и опустил стекло со стороны пассажирского сиденья.

– Придется вам переставить машину, – предупредил помощник. – Мы едем на вызов.

– А когда вернутся другие ребята? – спросил Льюис.

Помощник патологоанатома остановился на полпути к гаражу.

– Какие другие ребята? – удивился он.

– Те, что отправились на вызов с утра.

– Может, вы путаете нас с каким-нибудь другим моргом, – сказал тот. – На сегодня это наш первый вызов.

– Спасибо, – поблагодарил Льюис.

Он закрыл окно, завел машину и поехал в окружную больницу. В голове продолжали крутиться вопросы, так и оставшиеся без ответа. И прежде всего один: «Зачем Джонсон обманом заставил меня выйти через главный вход?»

Приехав в больницу, он отнес склянку в патологоанатомическую лабораторию, разыскал телефонную будку и позвонил в Центральный морг Банбери. Трубку взял санитар.

– Мы тут с приятелем поспорили, – сказал Льюис. – Не могли бы вы рассказать, как в морг доставляют бальзамирующий состав?

– Мы заказываем ящик с концентратом, – охотно начал служащий морга. – В каждом ящике по двадцать четыре стеклянных сосуда, шестнадцать унций каждый. Красная или оранжевая краска в растворе создает иллюзию живого. Бренд, который используем мы, по запаху напоминает клубничную газировку. Ничего неприятного. Мы гарантируем полное сохранение…

– Я просто хотел узнать, как он перевозится, – пояснил Льюис. – Его точно никогда не доставляют в металлических баллонах?

– Боже мой, нет, конечно! – воскликнул санитар. – Раствор их разъедает!

– Спасибо, – сказал Льюис и повесил трубку. Ему на ум пришла достойная Шерлока Холмса мысль: если человек лжет о вещах на первый взгляд незначительных, значит, на самом деле они важны.

Выйдя из будки, он столкнулся с доктором Беллармайном, хирургом-патологоанатомом. Доктор был высоким седовласым человеком с задубевшей кожей, искусственным загаром и голубыми глазами, острыми, как скальпель.

– А вот и вы, Льюис, – сказал он. – Мне говорили, что вы где-то здесь. В крови этой женщины, Черино, найдено такое количество алкоголя, которое могло бы убить троих. Мы, разумеется, проверим содержимое желудка, но вряд ли там обнаружится что-либо неожиданное.

– Черино? – переспросил Льюис.

– Старая алкоголичка, которую вы нашли в хибаре за тюрьмой, – напомнил Беллармайн. – Что, память отказывает?

– А… да, конечно, – сказал Льюис. – Просто я задумался кое о чем другом. Спасибо, док. – Он быстро проскользнул мимо хирурга, бормоча: – Мне пора…

* * *

Вернувшись в офис, Льюис присел на край стола, подтянул к себе телефон и набрал номер морга Джонсона-Тьюла. Ему ответил незнакомый мужской голос.

– В вашем морге проводится кремация? – спросил Льюис.

– У нас – нет, – ответил мужской голос, – но у нас договор с мемориальным крематорием Роуз-Лон. Приезжайте, и мы все обсудим.

– Не сейчас, спасибо, – Льюис повесил трубку.

Вот и ответ на очередной вопрос из списка: не содержался ли в тех баллонах газ для крематория? «Черт возьми, что же в них такое?» – спросил себя Льюис.

– Кто-то умер? – раздался из дверного проема голос, вернувший его к действительности. Льюис повернулся и увидел шерифа Чернака.

– Нет, – сказал Льюис, усаживаясь за стол. – Просто я нашел себе очередную головоломку.

– Док Беллармайн что-нибудь говорил про ту дамочку, Черино? – спросил шериф. Он вошел в комнату и уселся на стул под календарем.

– Алкоголизм, – ответил Льюис. – Как я и думал. – Откинувшись на спинку стула, он положил ноги на стол и уставился на грязное пятно на потолке.

– Что тебя гложет? – спросил шериф. – Ты как будто пытаешься разгадать какую-то загадку.

– Так и есть. – Льюис рассказал ему о случае в морге.

Чернак снял шляпу, почесал лысину.

– Не вижу в этом ничего особенного, Уэлби. Скорее всего, этому существует какое-то очень простое объяснение.

– Я так не думаю, – возразил Льюис.

– Почему?

Льюис пожал плечами.

– Не знаю. Просто мне так не кажется. Что-то в этом морге не так.

– И что же, по-твоему, в этих баллонах? – спросил шериф.

– Не знаю…

Шериф вернул шляпу на место.

– Будь на твоем месте кто-нибудь другой, я бы посоветовал выбросить это из головы, – сказал он. – Но с тобой… даже не знаю. Я частенько видал, как ты всякие фокусы вытворяешь. Иногда мне кажется, что ты ненормальный, который видит людей насквозь.

– Я и есть ненормальный, – согласился Льюис. Он опустил ноги на пол, вытащил блокнот и принялся рисовать.

– Да уж, вижу, у тебя шесть голов, – сказал шериф.

– Нет, правда, – сказал Льюис. – У меня сердце с правой стороны.

– Не замечал, – откликнулся шериф. – Но теперь, когда ты мне указал на это…

– Ненормальный, – сказал Льюис. – Вот что я почувствовал, когда встретился с патологоанатомом. Он показался мне каким-то жутковатым мутантом.

Он отодвинул блокнот, в котором нарисовал квадрат, разделенный на несколько сегментов кривыми линиями. Как мозаика.

– Он был мутантом?

Льюис покачал головой.

– По виду – нет.

Чернак встал.

– Вот что, – сказал он. – Сегодня у нас тихо. Покопайся-ка в этом деле как следует.

– Кого можно взять в помощь? – спросил Льюис.

– Через полчасика вернется Барни Килер, – сказал Чернак. – Он пошел относить повестку судье Гордону.

– О’кей, – согласился Льюис. – Когда вернется, скажи ему, пусть отправляется в здание ордена Чудаков и войдет с черного хода, чтобы не привлекать внимания. Пускай поднимется в комнату в башне и следит за входом в морг, отмечает всех, кто приходит и уходит, и следит за баллонами. Если баллоны увезут, пусть проследит за перевозчиком и выяснит, куда их везут.

– А ты чем займешься? – спросил шериф.

– Отыщу местечко, откуда можно наблюдать за черным ходом. Позвоню, когда обустроюсь. – Льюис указал на стол напротив. – Когда придет Джо Уэлч, пусть подменит меня.

– Ясно, – сказал Чернак. – Только сдается мне, ты идешь по ложному следу.

– Вполне возможно, – сказал Льюис. – Но в этом морге есть что-то зловещее, отчего у меня разыгралось воображение. Я все думаю, как легко работнику морга избавиться от неудобного трупа.

– Засунуть его в один из баллонов? – спросил шериф.

– Нет, для этого они слишком малы. – Льюис покачал головой. – Просто мне не нравится, что этот тип мне врал.

* * *

Около половины одиннадцатого Льюис нашел то, что искал: кабинет врача в торце здания в двух шагах от гаража морга. У врача было три комнаты на третьем этаже, последняя из которых выходила прямиком на задний двор морга. Взяв с врача и медсестры слово сохранить все в тайне и вооружившись биноклем, Льюис устроился в задней комнате.

В полдень он попросил сестру принести ему на обед гамбургер и стакан молока, а потом последить за моргом, пока он будет звонить в отделение, чтобы сообщить радиооператору о своем местонахождении.

В пять часов в заднюю комнату зашел врач, вручил Льюису запасные ключи от кабинета и попросил запереть дверь, когда будет уходить. Льюис еще раз напомнил врачу о необходимости помалкивать о наблюдении за моргом и строгим взглядом отбил у него охоту задавать какие-либо вопросы. Врач повернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В кабинете наступила тишина.

Около половины восьмого на улице стемнело и разглядеть, что происходит во дворе морга, стало почти невозможно. Льюис уже было подумал о том, что стоит перенести свой наблюдательный пункт в переулок, но в этот момент во дворе вдруг зажглись два фонаря, а в окошке задней двери вспыхнул янтарным светом ночник.

В восемь двадцать в офис приемной врача постучал Джо Уэлч. Впустив его, Льюис поспешил назад к окну. Уэлч последовал за ним. Второй помощник шерифа был высоким, нервным курильщиком с вечно прищуренными глазами и голосом, напоминавшим звук фагота. Он подошел к окну и спросил:

– Что происходит? Шериф Джон упоминал какие-то ацетиленовые баллоны.

– Может, и ничего, – ответил Льюис. – Но меня не покидает чувство, что здесь что-то серьезное. – Он вкратце описал утреннюю встречу с патологоанатомом.

– По-моему, ничего особенного, – сказал Уэлч. – Что ты рассчитываешь найти в этих баллонах?

– Сам не знаю, – признался Льюис.

Уэлч отошел в темный угол, зажег сигарету и вернулся.

– Почему бы тебе прямо не спросить Джонсона?

– В том-то и дело, – сказал Льюис. – Я спросил, а он мне соврал. Поэтому у меня и возникли подозрения. Я надеялся, что они вынесут баллоны и мы сможем проследить за ними и таким образом все узнать.

– Почему ты так уверен, что Джонсон хотел скрыть от тебя именно баллоны? – спросил Уэлч.

– А больше там ничего и не было, – сказал Льюис. – Странный коридор, с обоих концов двери, а в середине – ничего, кроме этих баллонов.

– Что ж, возможно, их уже там нет, – предположил Уэлч. – Ты приехал сюда не раньше половины одиннадцатого, сам говорил, а Килер начал следить за парадным входом часов в одиннадцать. Если для них эти баллоны так уж важны, они могли их вывезти до твоего приезда.

– Я об этом думал, – сказал Льюис. – Но сомневаюсь, что успели бы. Выйду перекусить, а потом загляну в переулок, попробую подобраться поближе.

– При таком освещении близко не подойдешь, – заметил Уэлч.

Льюис указал на гараж.

– Приглядись и увидишь место в тени с другой стороны. Фонарь горит в заднем коридоре. Я постараюсь подойти достаточно близко, чтобы заглянуть в окошко в задней двери. Баллоны довольно большие, думаю, мне удастся их рассмотреть.

– А если их куда-нибудь переместили? – спросил Уэлч.

– Тогда придется войти и вызвать Джонсона на откровенный разговор, – ответил Льюис. – Может, надо было это сделать с самого начала. Ситуация весьма странная. Не по душе мне тайны в морге.

– Прямо-таки название для детективного романа, – сказал Уэлч. – «Тайны в морге». – Он фыркнул. – Там и без того полно мертвяков. Это может обернуться чем-нибудь неприятным.

Уэлч раскурил новую сигарету от предыдущей и загасил окурок в тарелке, которую Льюис использовал как пепельницу.

– Может, ты и прав, – сказал он. – Во всей этой неразберихе меня впечатляет только одно, Уэлби. Как говорит шериф Джон, я частенько видал, как ты всякие фокусы вытворяешь.

– Он и тебе это говорил? – спросил Льюис.

– Ага, но он думает, что на сей раз ты, скорее всего, ошибаешься. – Уэлч посмотрел на здание морга. – Если пойдешь внутрь, я мог бы собрать своих парней и оцепить это место, если ты вовремя не вернешься.

– Не думаю, что в этом будет необходимость, – возразил Льюис. – Ничего не предпринимай, ну… разве что заметишь что-то подозрительное.

Уэлч кивнул.

– О’кей, – сказал он и посмотрел на мерцающий кончик сигареты, затем перевел взгляд на двор, за которым они следили. – Все равно у меня от моргов мурашки по коже.

В кафе в двух кварталах от морга Льюис проглотил горячий сэндвич с говядиной и вернулся назад по переулку. На улице было холодно и сыро. Ветер безжалостно трепал полы его дождевика. Держась в тени около принадлежавшего моргу гаража, Льюис обнаружил ряд досок, перегораживавших проход. Он перелез через доски и спрыгнул на мягкую землю, размытую ручейками воды из открытого водостока. Ветра здесь не было. Льюис тихо подкрался к месту, где заканчивалась тень, и, как и ожидал, сумел заглянуть в окошко задней двери морга. Баллонов не было видно. Льюис тихо выругался, пожал плечами, вышел из тени и в открытую прошествовал по ярко освещенному двору. Дверь была заперта, но через окно он увидел, что в коридоре пусто. Подойдя к главному входу, он позвонил в дверь.

Ему открыл мужчина в черном костюме, таком мятом, будто он в нем спал. Льюис протиснулся мимо него в теплое, пропитанное ароматом цветов фойе.

– Джонсон здесь? – спросил он.

– Мистер Джонсон спит, – последовал ответ. – Что вам угодно?

– Пожалуйста, передайте мистеру Джонсону, чтобы он спустился сюда, – сказал Льюис. – Это официальное дело. – Он продемонстрировал свой значок.

– Непременно, – ответил мужчина. – Будьте добры, пройдите в кабинет. Я сообщу мистеру Джонсону о вашем приходе. Он спит в квартире наверху.

– Благодарю, – сказал Льюис.

Удалившись в кабинет, он разглядывал цветную фотографию вулкана Лассен до тех пор, пока ночной санитар не скрылся на лестнице в другом конце фойе. Затем Льюис вышел из кабинета и направился к двери, ведущей в коридор. Дверь была заперта. Он попробовал открыть ее силой, но она не поддавалась. Обнаружив трещину со стороны петель, он заглянул сквозь нее в коридор и резко вдохнул, увидев знакомые металлические баллоны. Они стояли как раз там, где он и предполагал. Вернувшись в кабинет, Льюис нашел в телефонном справочнике номер приемной врача, где ждал Уэлч, и позвонил. Уэлч ответил далеко не сразу.

– Да? – В голосе его слышалась осторожность.

– Это Уэлби, – сказал Льюис. – Сзади что-нибудь происходит?

– Нет, – ответил Уэлч. – У тебя все в порядке?

– Не уверен, – сказал Льюис. – Смотри внимательно. – Повесив трубку, он повернулся и увидел, что в дверях вырисовывается высокий силуэт Джонсона.

– Мистер Льюис, – войдя, произнес Джонсон. – Что-то случилось?

– Я хочу взглянуть на металлические баллоны, – сказал Льюис.

Джонсон замер.

– Какие металлические баллоны?

– Те, что в заднем коридоре, – пояснил Льюис.

– А-а, бальзамирующий состав, – сказал Джонсон. – Почему он вас так интересует?

– Давайте-ка на него взглянем, – предложил Льюис.

– У вас есть ордер? – поинтересовался Джонсон.

Льюис выпятил подбородок и уставился на патологоанатома.

– Я без труда его достану, – сказал он.

– На каком основании?

– Что-нибудь придумаю, – сказал Льюис. – Ну как, покажете мне их или хотите неприятностей на свою голову?

Джонсон пожал плечами.

– Как скажете.

Он отпер дверь в коридор и зашагал впереди Льюиса к трем баллонам.

– Я думал, бальзамирующий состав поставляют в бутылях емкостью шестнадцать унций, – сказал Льюис.

– У нас кое-что новое, – сказал Джонсон. – В этих баллонах вмонтирован внутренний стеклянный слой. Жидкость находится под давлением. – Он повернул клапан, и из краника наверху с шипением вырвалась водяная пыль.

– По запаху не похоже на бальзамирующий состав, – наугад сказал Льюис.

– Это новый тип, – ответил Джонсон. – Маскирующие запахи мы добавляем позже.

– Вы только что наполнили эти баллоны?

– Нет, их привезли на прошлой неделе, – ответил Джонсон. – Мы оставили их здесь, потому что больше негде их хранить. – Он улыбался, но глаза оставались холодными, настороженными. – Чем вызван такой интерес к нашим баллонам?

– Можете считать это профессиональным любопытством, – сказал Льюис.

Он подошел к задней двери, открыл ее, выдвинул защелку, чтобы дверь не захлопнулась, вышел на улицу и прикрыл дверь. Баллоны были прекрасно видны через окно. Льюис вернулся в коридор.

* * *

«Он продолжает врать, – подумал Льюис. – Но очень правдоподобно».

– Я хочу провести здесь тщательный обыск, – сказал он.

– Но почему? – запротестовал Джонсон.

– Просто так, – сказал Льюис. – Если хотите, могу вернуться с ордером.

Попытавшись протиснуться мимо Джонсона, он почувствовал, как сильная рука удерживает его на месте. В бок ему уткнулось что-то твердое. Опустив глаза, Льюис увидел приставленный к нему автоматический пистолет.

– Мне очень жаль, – сказал Джонсон. – Поверьте, мне правда жаль.

– Сейчас вы начнете сожалеть еще сильнее, – сказал Льюис. – Ваше здание под наблюдением спереди и сзади, а в отделении знают, где я.

Впервые по лицу Джонсона промелькнула тень нерешительности.

– Вы лжете, – прошептал патологоанатом.

– Подойдите сюда. – Льюис отступил к задней двери и посмотрел на темное окно, за которым стоял Уэлч. Оранжевый огонек сигареты помощника шерифа ясно выделялся на фоне черноты, и Джонсон заметил его. – А теперь давайте проверим, что у нас спереди, – предложил Льюис.

– В этом нет необходимости, – сказал Джонсон. – Я думал, вы блефуете… – Он помолчал. – Вы выходили в задний двор и заглянули в окно, да?

– С чего вы взяли? – спросил Льюис.

– Мне следовало это предвидеть, – сказал Джонсон. – Возможно, я слишком беспокоился о том, как все выглядит со стороны. Вы застали меня врасплох, когда явились сюда ночью.

– Вы видели, как я вхожу через главный вход? – спросил Льюис.

– Скажем так, я знал, что вы внизу, до того, как санитар сообщил мне об этом, – Джонсон махнул пистолетом. – Идемте назад в кабинет.

Льюис пошел впереди Джонсона. У двери он обернулся.

– Идите прямо! Не оборачивайтесь! – рявкнул Джонсон.

Но Льюису хватило беглого взгляда, чтобы понять: баллоны исчезли.

– Что это за жужжание? – спросил он.

– Не останавливайтесь, – приказал Джонсон.

Когда они пришли в кабинет, патологоанатом указал Льюису на стул.

– Что вы искали? – спросил Джонсон. Он сел за стол и положил пистолет перед собой.

– Я нашел то, что искал, – заверил его Льюис.

– А именно?

– Доказательства того, что здесь необходимо провести тщательный обыск.

Джонсон улыбнулся, взял телефонную трубку левой рукой и положил ее на стол.

– Как позвонить в ваш офис?

Льюис назвал номер.

Джонсон набрал его и сказал в трубку:

– Привет, это Льюис.

От изумления Льюис едва не упал со стула. Джонсон говорил его, Льюиса, голосом. Пистолет в руке патологоанатома удерживал помощника шерифа на месте.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Джонсон. Помолчал. – Нет. Ничего важного. Просто осматриваюсь. – Снова помолчал. – Я сообщу, если что-нибудь обнаружу, – сказал он и положил трубку на рычаг.

– Ну что? – спросил Льюис.

Джонсон поджал губы.

– Невероятно! – прошептал он. – Обыкновенный человек… – Запнувшись, он посмотрел на Льюиса и продолжил: – Я допустил ошибку, отговорившись правдоподобной ложью, когда дверь оставили открытой. Надо было… – Он пожал плечами.

– Не могли же вы вечно водить нас за нос, – сказал Льюис.

– Наверное, нет, – согласился Джонсон, – но логика подсказывает, что шанс еще есть. – Внезапно он вскинул пистолет, нацелив его на Льюиса. – И мне придется им воспользоваться…

Дуло изрыгнуло пламя, и Льюиса прижало к спинке стула. Сквозь дымку он видел, как Джонсон поднес пистолет к своей голове, нажал на спусковой крючок и рухнул на стол. Вслед за этим дымка вокруг Льюиса сгустилась, и он провалился куда-то в черную бездну.

* * *

Льюис чувствовал, что бежит по темной пещере, спасаясь от чудовища с горящими глазами и щупальцами, как у осьминога. Чудовище кричало: «Обыкновенный человек! Обыкновенный человек! Обыкновенный человек!» Его вопли разносило гулкое эхо, словно оно кричало в дождевую бочку. Затем голос чудовища перекрыл мерный, быстрый звук капающей воды, и Льюис увидел выход из пещеры – светлый и круглый. Яркое пятно все разрасталось и разрасталось, пока, наконец, не превратилось в белую больничную стену с окном, сквозь которое струился солнечный свет.

Повернув голову, Льюис увидел металлические баллоны, такие же, как в морге.

– Вот он и пришел в сознание, – сказал чей-то голос.

У Льюиса закружилась голова, и некоторое время он пытался справиться с головокружением. В поле зрения показалась фигура в белом, постепенно превратившаяся в интерна окружной больницы, с которым Льюис был знаком. Интерн держал в руках черную кислородную маску.

Звук капающей воды сделался громче, и теперь Льюис понял, что это тикают наручные часы. Он повернулся к источнику звука, увидел, как шериф Чернак, сидевший в изголовье кровати, выпрямился. На славянском лице Чернака заиграла улыбка.

– Ну ты нас и напугал, – сказал он.

Льюис сглотнул ком в горле и, собравшись с силами, попытался заговорить.

– Что…

– Знаешь, повезло тебе, что ты такой чудной, – сказал Чернак. – Тебя спасло только то, что у тебя сердце справа. И что Джо услышал выстрелы…

К шерифу подошел интерн.

– Пуля задела край легкого и снесла часть ребра сзади, – сказал интерн. – Вы, верно, родились в рубашке.

– Что с Джонсоном? – спросил Льюис.

– Мертвее мертвого, – сказал Чернак. – Тебе хватит сил, чтобы рассказать нам, что произошло? Из рассказа Джо я ничего не понял. Что за баллоны с бальзамирующим составом?

Льюис припомнил встречу с патологоанатомом. Все это казалось бессмысленным.

– Бальзамирующий состав привозят в бутылях емкостью шестнадцать унций, – сказал Льюис.

– Мы забрали те три баллона из коридора, – сообщил Чернак, – но ума не приложу, что с ними делать.

– Из коридора? – Насколько Льюис помнил, в коридоре было пусто, когда он последний раз заглянул туда перед тем, как Джонсон велел ему не оборачиваться. Он попытался сесть и ощутил острую боль в груди. Интерн осторожно уложил его обратно на подушку.

– Ну-ну, еще не хватало, – сказал он. – Лежите и не двигайтесь.

– Что было в баллонах? – прошептал Льюис.

– Местные лаборанты говорят, бальзамирующий состав, – сказал шериф. – Что в этом особенного?

Льюис вспомнил резкий запах спрея, который Джонсон выпустил из краника на баллоне.

– В лаборатории еще остались образцы жидкости? – спросил он. – Я бы хотел понюхать.

– Сейчас принесу, – сказал интерн. – Не позволяйте ему садиться, – обратился он к шерифу. – Может начаться кровотечение.

– Где вы нашли баллоны? – спросил Льюис.

– У двери черного хода, – ответил Чернак. – Как ты и говорил. А что?

– Пока не знаю, – сказал Льюис. – Но я бы хотел, чтобы ты кое-что сделал. Возьми…

Открылась дверь, и вошел интерн с пробиркой в руке.

– Вот оно, – сказал он.

Он поднес пробирку к носу Льюиса. От нее исходил мускусно-цветочный аромат – совсем не такой, какой он почувствовал около баллонов. «Понятно, почему баллоны исчезли, – подумал Льюис. – Кто-то их подменил. Но что же в них было?» Он поблагодарил интерна.

– Ты начал что-то говорить, – напомнил шериф.

– Да, – сказал Льюис. – Джон, иди вместе с ребятами в морг, пускай снесут стену за тем местом, где вы нашли баллоны. Пол тоже вскройте.

– Что ты рассчитываешь найти? – спросил Чернак.

– Чтоб я знал, – ответил Льюис, – но это наверняка будет что-то интересное. Стоило мне отвернуться, как эти баллоны то появлялись, то исчезали. Я хочу знать почему.

– Слушай, Уэлби, нам нужно опираться на что-нибудь конкретное, – сказал шериф. – Люди мечутся по всему моргу, говорят, это нарушает им работу, и тому подобное.

– Я бы сказал, наоборот, помогает. – Льюис едва заметно улыбнулся. Затем лицо его помрачнело. – Тебе недостаточно того, что кто-то пытался убить одного из твоих людей, а потом покончил с собой?

Шериф почесал голову.

– Наверное, Уэлби. А ты не можешь предоставить что-нибудь, кроме собственных домыслов?

– Мне об этом деле известно не больше твоего, – сказал Льюис. – Кстати, где тело Джонсона?

– Его готовят к погребению, – сказал Чернак. – Уэлби, одних твоих слов недостаточно. Окружной прокурор разорется, если я пойду напролом.

– Ты все-таки шериф…

– Но ты хотя бы можешь объяснить мне, почему Джонсон покончил с собой?

– Видимо, у него с психикой было не все в порядке, – сказал Льюис. – И вот еще что, Джон. Пусть док Беллармайн проведет вскрытие Джонсона, да повнимательнее, с лупой.

– Зачем?

– Он что-то говорил об обычных людях, – сказал Льюис.

– Заставляешь меня так рисковать карьерой, – проворчал Чернак.

– Ты это сделаешь? – спросил Льюис.

– Конечно, сделаю! – взорвался Чернак. – Но мне это не нравится! – Он нацепил шляпу и вышел из палаты.

Интерн повернулся, собираясь последовать за ним.

– Который час? – спросил Льюис.

Интерн остановился, глянул на часы.

– Около пяти. – Он перевел взгляд на Льюиса. – После операции вас держали на успокоительных.

– Пять утра или пять вечера? – спросил Льюис.

– Вечера…

– Трудно со мной пришлось?

– Рана была чистая, – сказал интерн. – А сейчас отдыхайте. Уже почти время ужина. Я прослежу, чтобы вам сразу принесли поесть, а потом сестра даст вам снотворное. Вам нужно отдохнуть.

– Долго я буду прикован к постели? – спросил Льюис.

– Мы это обсудим позже, – сказал интерн. – Сейчас вам не следует много разговаривать. – Он повернулся и вышел.

Повернув голову, Льюис увидел, что кто-то оставил на прикроватном столике стопку журналов. Верхний журнал соскользнул, демонстрируя кричащую обложку, на которой чудовище с выпученными глазами преследовало полуодетую красотку. Льюис вспомнил о своем кошмаре. «Обыкновенный человек… обыкновенный человек…» Он никак не мог выкинуть эти слова из головы. «Что такого было в Джонсоне, что он показался мне мутантом?» – гадал Льюис.

Студентка-практикантка принесла поднос с едой, отрегулировала положение койки и помогла ему поесть. Затем вошла медсестра со шприцом и сделала ему укол в руку. Льюис почти сразу провалился в сон, а в мозгу у него так и роились вопросы без ответов.

– Он проснулся, – сказал женский голос.

Льюис услышал, как открывается дверь, поднял глаза и увидел Чернака, за которым следовал Джо Уэлч. На улице был день, лил дождь. Мужчины сняли мокрые плащи и повесили их на спинки стульев.

Льюис улыбнулся Уэлчу.

– Благодарю за хороший слух, Джо, – сказал он.

Лицо Уэлча осветилось широкой улыбкой.

– Я открыл окно, когда увидел, как ты вышел через заднюю дверь, – сказал он. – Подумал, может, ты хочешь крикнуть мне. Потом ты снова зашел внутрь, мне это показалось странным, и я оставил окно приоткрытым, иначе в жизни бы ничего не услышал.

Чернак придвинул стул к кровати Льюиса и сел. Уэлч занял место в изножье.

– Окружной прокурор уже разбушевался? – повернувшись к шерифу, спросил Льюис.

– Нет, – сказал Чернак. – Он недавно попал под ливень и подхватил простуду. Теперь отлеживается дома. К тому же я пока что все еще шериф этого округа. – Он хлопнул рукой по кровати. – Как ты себя чувствуешь, парень?

– Боюсь, что жить буду, – отшутился Льюис.

– Да уж, пожалуйста, – воскликнул Уэлч. – У нас новая телефонистка… Увидела твое фото в личном деле и говорит, что не прочь с тобой познакомиться. Настоящая красавица.

– Передайте ей, пусть подождет, – сказал Льюис и посмотрел на шерифа. – Что вы нашли?

– Ничего не понимаю, Уэлби, – ответил Чернак. – Прямо за баллонами была покрытая штукатуркой кирпичная стена. Мы сняли штукатурку, а там сплошная проводка.

– Что за проводка?

– Видишь ли, папаша Килера – ювелир, и Килер говорит, проводка серебряная. Там все так переплетено, прямо-таки защитный экран.

– К чему она подведена?

– Этого мы так и не нашли, – сказал Чернак и глянул на Уэлча. – Верно?

– Да там ничего, кроме проводки, нет, – подтвердил Уэлч.

– Что вы с ней сделали? – спросил Льюис.

– Ничего, – ответил Чернак. – Сфотографировали и оставили все, как было.

– А под полом что-нибудь было?

Лицо Чернака расплылось в улыбке.

– Ох, вот где нам повезло! – Он наклонил голову и уставился на Льюиса. – Откуда ты знал, что мы там что-нибудь найдем?

– Я просто знал, что баллоны появляются из ниоткуда, – сказал Льюис. – Что там было?

Чернак выпрямился.

– В общем, целая секция пола в коридоре оказалась лифтом, а внизу – большое помещение, от коридора аж до комнаты, где делают бальзамирование, а в комнате для бальзамирования в одном месте на полу можно приподнять плитку, а под ней люк и лестница. Черт возьми! Прямо как в фильмах ужасов!

– И что там было?

– Какая-то техника, – сказал Чернак.

– Что за техника?

– Понятия не имею. – Чернак покачал головой и посмотрел на Уэлча.

– Безумие какое-то! В жизни не встречал ничего подобного, – пожав плечами, сказал Уэлч.

– Вчера вечером док Беллармайн заглянул туда после вскрытия, – сказал Чернак. – Сказал, что зайдет к тебе утром.

– Он что-нибудь говорил про вскрытие? – спросил Льюис.

– Мне он ничего не говорил, – ответил Чернак.

Уэлч придвинул стул поближе к кровати и оперся рукой о перила.

– Мне он только сказал, что кое-что, обнаруженное им во время вскрытия, заставило его приехать осмотреть морг. Но что конкретно, он не говорил.

– А персонал морга? – спросил Льюис. – Они что-нибудь говорят о тайной комнате?

– Клянутся, что даже не подозревали о ее существовании, – сказал Чернак. – Мы их все равно взяли под стражу, всех, кроме Тьюла и его жены.

– Тьюла?

– Ну да, второго партнера. Его жена – тоже лицензированный работник морга. Но после того как в тебя стреляли, у них отобрали лицензию. Остальные сотрудники говорят, что Джонсон, Тьюл и его жена постоянно запирали двери в здании, вроде бы без видимой причины.

– Что напоминала та техника?

– Бо́льшая часть – это лифт под полом. А другая часть подсоединена к куче труб, торчащих из стола для бальзамирования наверху. Там был такой большой…

Чернака прервал звук открывающейся двери. В палату заглянуло циничное лицо доктора Беллармайна. Он обвел взглядом присутствующих, зашел и закрыл за собой дверь.

– Вижу, пациенту уже лучше, – сказал он. – А я уж боялся, что придется официально заниматься этим делом.

– Да он нас всех переживет, – ухмыльнулся Уэлч.

– Скорее всего, – согласился доктор, глядя на Льюиса. – Говорить можете?

– Секундочку, док, – сказал Льюис и повернулся к Чернаку. – Джон, сделай одолжение, отправь один из тех баллонов с бальзамирующим составом в сварочный цех и попроси их открыть его паяльной лампой. Я хочу знать, что там внутри.

– Ну уж нет, – запротестовал Чернак. – Никуда я не пойду, пока ты хоть что-нибудь не объяснишь!

– Да нет у меня никаких объяснений! – возмутился Льюис. – Я же еще не собрал все фрагменты. А теперь прикован к постели, а должен бы заниматься делом. У меня десять тысяч вопросов, на которые я хочу получить ответы, да не могу.

– Не стоит так волноваться, – предостерег Беллармайн.

– Да, Уэлби, успокойся, – сказал Чернак. – Просто меня раздирает любопытство. Получается какая-то бессмысленная история… Мужик без всякой видимой причины пытается убить тебя, а потом кончает с собой. Вроде бы оттого, что ты изъявил желание заглянуть в баллоны, а в них просто состав для бальзамирования. Ничего не понимаю.

– Ты вскроешь для меня эти баллоны? – спросил Льюис.

– Ладно, ладно. – Чернак с трудом поднялся на ноги. Уэлч последовал его примеру. – Пошли, Джо, – сказал шериф. – Мы для Шерлока всего лишь мальчики на побегушках. Отвезем-ка…

– Джон, ты уж извини меня, – сказал Льюис. – Просто сам я не могу…

– Понятно, что сейчас ты не можешь этим заниматься, – перебил Чернак. – Потому и делаю это для тебя. Ты лучший из моих людей, Уэлби, и я рассчитываю, что ты разберешься в этом деле. Лично я сдался, когда увидел всю эту технику.

Бормоча себе что-то под нос, он вышел из комнаты. Следовавший за ним Уэлч остановился у двери и подмигнул Льюису.

Беллармайн дождался, пока за ними закроется дверь, и присел в ногах у Льюиса.

– Как вам удалось их убедить? – спросил он.

Льюис пропустил вопрос мимо ушей.

– Что показало вскрытие? – спросил он.

Хирург нахмурился.

– Когда шериф передал мне ваши пожелания, я подумал, что вы сошли с ума, – сказал он. – Любому дураку было ясно, что Джонсон убит выстрелом в голову. Но я решил, что у вас, скорее всего, имеется на то какая-то причина, поэтому резал очень осторожно – и слава богу.

– Почему?

– Ну, в тех случаях, когда причина смерти очевидна, патологоанатом частенько ленится вникать в детали. Огнестрельная рана. Диагноз не вызывает сомнений. Я мог бы это упустить. Парень выглядел вполне нормальным.

– Что упустить?

– Сердце, прежде всего. Дополнительный слой мышц в сердечной оболочке. Я решил поэкспериментировать и чуть не уронил скальпель. Этот слой работает, как автоматический замок на самолетных топливных баках. Один прокол – и этот мышечный слой запечатывает дыру до тех пор, пока сердце не восстановит работу.

– Черт возьми! – воскликнул Льюис.

– И у этого парня все органы такие, – сообщил Беллармайн. – Врачи, изучая человеческое тело, давно мечтали изменить в нем некоторые вещи, так сказать, улучшить их. Джонсон выглядел так, словно эта мечта осуществилась. Более выраженные позвонки, при этом их меньше, чем обычно. Пигментированные сосуды в глазах, явно какой-то фильтр для…

– Точно! – Льюис хлопнул ладонью по кровати. – Он показался мне каким-то странным, и я никак не мог понять почему. У него зрачки меняли цвет. Я помню, что заметил это и…

– Вы не видели всего остального! – воскликнул Беллармайн. – У него расширенный таз, более равномерно распределявший вес между ногами. Кости стопы крупнее и равномернее распределяли вес над сводом. Внутренности поддерживала переплетенная мембрана. В системе кровообращения стратегически расположенные клапаны, контролировавшие кровоток. Джонсон, может, внешне и выглядел человеком, но внутри это был сверхчеловек.

– А что там с техникой в подвале морга? – спросил Льюис.

Беллармайн встал и принялся шагать взад-вперед. Наконец он остановился, оперся о поручни койки и посмотрел на Льюиса.

– Я полночи потратил на то, чтобы все там осмотреть, – сказал он. – Никогда не видел столь великолепно продуманной и исполненной системы. Ее основная задача – собирать кровь трупов и фракционировать белок.

– То есть создание плазмы или что-то в этом роде? – спросил Льюис.

– Да, что-то подобное, – ответил Беллармайн.

– Не думал, что для этого годится кровь трупа, – сказал Льюис.

– Мы тоже, – сказал хирург. – Впрочем, русские над этим работают. По результатам наших опытов, распад происходит слишком быстро. Мы пытались…

– Хотите сказать, это все происки коммунистов?

Беллармайн покачал головой.

– Ничего подобного. Эта система неизвестна не только в США, но и на Земле в целом. Есть там одна центрифуга, которая раскручивается от единственного дуновения ветра. Мысль о том, какую силу она может вырабатывать, приводит меня в ужас. У нас нет материалов, которые и близко подошли бы к этому сплаву. И у русских тоже.

– Откуда вы знаете?

– Начнем с того, что подобный механизм необходим для нескольких подобных проектов, а у русских по этим проектам результатов не больше, чем у нас.

– Значит, что-то было произведено из крови трупов и хранилось в этих баллонах, – сказал Льюис.

Беллармайн кивнул.

– Я проверил. Крепления на баллонах соответствовали креплениям на механизме.

Льюис вынудил себя сесть, не обращая внимания на боль в груди.

– Это означает внеземное вли… – Боль в груди стала нестерпимой, и он, замолчав, рухнул обратно на подушку.

Доктор Беллармайн подбежал к нему.

– Дурак! – рявкнул он. – Вам же было велено не напрягаться. – Он нажал на кнопку вызова в изголовье кровати и занялся повязками.

– В чем дело? – прошептал Льюис.

– Кровотечение, – объяснил Беллармайн. – Где эта дура медсестра? Что она не отвечает на вызов? – Он оторвал пластырь.

Открылась дверь, и вошла медсестра. Увидев, что происходит в палате, она остолбенела.

– Тревога! – сказал Беллармайн. – Зовите доктора Эдвардса! Несите плазму!

В голове у Льюиса будто стучал барабан – все громче, и громче, и громче. Затем стук начал стихать, и не осталось больше ничего.

* * *

Его разбудили шуршание и звук шагов. Он узнал эти звуки. Шелест накрахмаленной формы медсестры, которая ходила по палате. Льюис открыл глаза и по свету за окном определил, что сейчас середина дня.

– Вы проснулись, – сказала сестра.

Льюис повернул голову на звук ее голоса.

– Вы новенькая, – заметил он. – Я вас не узнаю.

– Отделение особого ухода, – пояснила сестра. – Расслабьтесь и постарайтесь не двигаться. – Она нажала на кнопку вызова.

Льюису показалось, что над ним почти сразу же нависло лицо доктора Беллармайна. Врач прощупал пульс на запястье Льюиса и глубоко вдохнул.

– У вас был шок, – сказал он. – Молчите, вам нельзя разговаривать. И не пытайтесь двигаться.

– Могу я задать несколько вопросов? – прошептал Льюис тихим, глухим голосом.

– Да, но очень коротко. Вы не должны напрягаться.

– Шериф что-нибудь выяснил насчет баллонов?

Беллармайн скривился.

– Их не смогли вскрыть. Не смогли разрезать металл.

– Это все подтверждает, – сказал Льюис. – Думаете, существуют еще такие механизмы?

– Наверняка, – сказал Беллармайн и сел на стул в изголовье кровати. – Я еще раз осмотрел подвал, на сей раз взял с собой технического специалиста. Он со мной согласен. Все там говорит о массовом производстве. В основном арматура с минимальной машинной обработкой. Простая, эффективная конструкция.

– Но зачем? Зачем нужна кровь мертвых людей?

– Я и сам задавался этим вопросом, – сказал Беллармайн. – Может быть, для питания растущих культур. Может, для извлечения антител.

– Это возможно?

– Все зависит от того, насколько быстро взята кровь. На время влияют температура и состояние тела и еще много факторов.

– Но зачем?

Хирург провел рукой по седым волосам.

– Мне не нравится мой собственный ответ на этот вопрос, – сказал он. – Я все думаю о том, как мы фракционируем кровь морских свинок, как производим вакцину из зародышей цыплят, как используем всех наших подопытных животных.

Взгляд Льюиса упал на столик в другом конце палаты. Кто-то перенес на него все журналы с прикроватной тумбочки. Он все еще видел обложку с пучеглазым чудовищем.

– Насколько я знаю из научной фантастики, – сказал Льюис, – та серебряная сетка в стене коридора – видимо, какой-то передатчик материи. Она отправляет баллоны туда, где их используют. Интересно, почему ее не поместили внизу с остальными механизмами.

– Может, она должна находиться на поверхности, – сказал Беллармайн. – Я знаю не больше вашего.

– Вы трезвомыслящий человек, док, – сказал Льюис. – Почему вы так спокойно приняли теорию о пучеглазом чудовище?

– Дело в сочетании фактов, – ответил Беллармайн. – Серебряная сетка, дизайн и назначение механизмов, неизвестные металлы, странности в организме Джонсона. Сразу видно, это – ПРИШЕЛЬЦЫ. Но тот же вопрос я могу задать и вам, Льюис. Что навело вас на эту мысль?

– Джонсон. Он назвал меня «обыкновенным человеком». Я задумался, насколько же парень должен отличаться от всех остальных, чтобы отделять себя от человеческой расы.

– Все сходится, – сказал Беллармайн.

– Но при чем тут морские свинки? – спросил Льюис.

Хирург нахмурился, глянул на пол, затем снова на Льюиса.

– Это устройство выполняло еще одну функцию, – сказал он. – Подвергало живые вирусы определенному воздействию – облучению рентгеновскими лучами или бета-лучами или чему-нибудь подобному, – и помещало мутировавший вирус в небольшой контейнер размером с ваш кулак. По опыту я знаю, что некоторые мутировавшие вирусы могут быть смертельными.

– Биологическое оружие, – прошептал Льюис. – Вы уверены, что это не русские?

– Уверен. Это был идеальный центр распространения инфекции. Полноценный. Если бы все сработало, Банбери был бы уже опустошен.

– Может, они были не готовы.

– Биологическое оружие считается готовым к применению, когда обустроен хотя бы один центр распространения инфекции. Нет… Это устройство производило незначительные изменения в обычных микроорганизмах, если не ошибаюсь. Маленький контейнер помещался в…

– Подставке на столе Джонсона, – сказал Льюис.

– Ага, – подтвердил Беллармайн.

– Я его видел, – сказал Льюис. – Принял за освежитель воздуха. – Он смахнул с одеяла невидимые пылинки. – Значит, они заражают нас мутировавшим вирусом.

– Это меня и пугает, – сказал Беллармайн.

Прищурившись, Льюис посмотрел на хирурга.

– Док, что бы вы стали делать, если бы узнали, что одна из ваших белых крыс не просто обладает достаточно развитым интеллектом, но к тому же понимает, что вы с ней делаете?

– Ну… – Беллармайн выглянул в окно. Сгущались сумерки. – Я не чудовище, Льюис. Я бы, наверное, отпустил ее на волю. Нет… – Он почесал подбородок. – Нет, пожалуй, и не отпустил бы. Но я бы не стал больше заражать ее. Наверное, я провел бы несколько тестов, чтобы проверить, насколько она умна. Эта крыса перестала бы быть простым подопытным животным. Она стала бы полезной с психологической точки зрения. С ее помощью я смог бы многое узнать о себе.

– Я так и подумал, – сказал Льюис. – Долго мне еще валяться в кровати?

– А что?

– Я придумал, как подопытные могут сообщить исследователям, что время вышло.

– Как? Мы даже не знаем их языка. Мы видели одну особь, и она мертва. Мы даже не можем быть уверены, что они отреагируют так, как отреагировали бы мы сами.

– Они отреагируют так же, – сказал Льюис.

– Откуда вы знаете? Они должны уже понимать, что мы разумны.

– Крыса тоже в некоторой степени разумна, – сказал Льюис. – Все зависит от того, как вы на нее смотрите. Разумеется, по сравнению с нами, они овощи. То же самое и с…

– У нас нет права ставить под удар все остальное человечество, – запротестовал Беллармайн. – Черт возьми, один из них пытался вас убить!

– Все указывает на то, что он был с дефектом, – заключил Льюис. – Слишком много ошибок наделал. Только поэтому нам и удалось разгадать их замысел.

– Они могут решить, что мы больше не приносим пользу, и избавиться от нас, – сказал Беллармайн. – Они…

– Среди них должны быть настоящие ученые, – сказал Льюис. – Джонсон был простым лаборантом. Настоящие ученые поступят так, как поступаем мы, люди. Я в этом уверен. Для того чтобы быть настоящим ученым, нужно уметь контролировать себя. Это значит, уметь понимать проблемы других людей… других существ. Нет, док. Вы с самого начала дали самый верный ответ. Вы проводите психологические испытания с крысами.

Беллармайн рассматривал свои руки.

– Что вы задумали?

– Возьмите белую крысу из лабораторной клетки. Заразите ее каким-нибудь простым микробом, оставьте в клетке шприц с заразой и все это – крысу и остальное – поместите возле той серебряной сетки. Исказите…

– Это безумие, – воскликнул Беллармайн. – Как вы можете заставить гипотетическое нечто обратить внимание на ваше послание, если даже не знаете их языка? Как с ними вообще можно контактировать?

– Исказите поле сетки, прикоснувшись к проводке чем-нибудь металлическим, – сказал Льюис. – Привяжите металл к палке, чтобы было безопаснее.

– В жизни не слышал более безумной идеи! – повторил Беллармайн.

– Достаньте мне белую крысу, клетку и шприц, я все сделаю сам, – сказал Льюис.

Беллармайн встал и зашагал к двери.

– В ближайшие две недели вы ничего не будете делать, – отрезал он. – Вы больны, а я и так слишком много с вами разговаривал. – Он открыл дверь и вышел из палаты.

Льюис уставился в потолок. По телу прошла дрожь. Мутировавший вирус!

Открылась дверь, вошли санитар и медсестра.

– Вам надо съесть горячий студень, – сказала медсестра. Она помогла ему есть, затем, вопреки его возражениям, вколола ему снотворное.

– Предписания врача, – строго сказала сестра.

– Какого врача? – пробормотал Льюис сквозь окутывавший его туман.

– Доктора Беллармайна.

Туман сгустился, сделался темнее. Льюис провалился в кошмар, где тысячи Джонсонов носились вокруг него с большими металлическими баллонами и каждый из них спрашивал: «Ты человек?» и брал у него кровь.

* * *

Очнувшись, Льюис увидел сидящего возле кровати шерифа Чернака. За окном занимался рассвет. Льюис повернулся к шерифу и с трудом прошептал:

– Утро, Джон… – Язык еле ворочался во рту и казался сухим и неповоротливым.

– Ну наконец-то, проснулся, – сказал Чернак. – Я тут уже пару часов сижу. Творится что-то неладное.

– Подними мне койку, – попросил Льюис. – Что случилось?

Чернак встал, подошел к краю кровати и отрегулировал ее положение.

– Самое главное – пропал док Беллармайн, – сказал он. – Мы проследили его путь от здешней лаборатории до морга. А там он как в воду канул!

Льюис широко раскрыл глаза.

– Там была клетка с белой крысой?

– Ну вот опять! – рявкнул Чернак. – Говоришь, что тебе ничего не известно, но вопросы задаешь правильные. – Он наклонился к Льюису. – Разумеется, там была крысиная клетка! А теперь рассказывай, откуда ты об этом знаешь!

– Сначала ты скажи мне, что случилось, – сказал Льюис.

Чернак выпрямился и нахмурился.

– Ладно, Уэлби, так и быть. Но потом, когда я закончу, начнешь говорить ты. – Он облизнул пересохшие губы. – Мне сказали, что док приходил сюда вчера вечером и говорил с тобой. Потом он пошел в лабораторию, взял клетку с белой крысой и направился в морг. Наш ночной охранник пропустил его. Когда, спустя некоторое время, док так и не вернулся, охранник забеспокоился и зашел внутрь. И там, в заднем коридоре, увидел черную сумку дока. А там, где была серебряная проводка, он нашел…

– Была? – выпалил Льюис.

– Да, – устало сказал Чернак. – Вот еще кое-что странное. Прошлой ночью кто-то выдернул все эти провода. Ни одного не осталось.

– Что еще нашел охранник?

Чернак подергал себя за воротник и уставился на стену напротив.

– Ну? – поторопил его Льюис.

– Слушай, Уэлби, я…

– Что случилось?

– Ну, ночной охранник – это был Расмуссен – позвонил мне, и я тут же поехал туда. Расмуссен ничего не трогал. Там была сумка дока, длинный деревянный шест с прикрепленной к нему железякой и крысиная клетка. Крысы в ней не было.

– А в клетке вообще что-нибудь было?

Чернак вдруг наклонился и выпалил:

– Слушай, Уэлби… как раз по поводу клетки… С ней что-то не так. Когда я только приехал, клянусь, ее там не было. Расмуссен тоже ее не помнит. Когда я приехал, то сначала решил, что док вышел через черный ход, но дверь все еще была опечатана полицией. Ее не открывали. Пока я это обдумывал – а стоял я примерно посередине коридора, – вдруг послышался хлопок, как будто из бутылки выдернули пробку. Я повернулся и на полу увидел эту клетушку. Она будто появилась из ниоткуда.

– И она была пуста?

– Да, не считая небольших стеклянных осколков. Мне сказали, это от шприца.

– Он был разбит?

– На мелкие кусочки.

– Дверца клетки была открыта?

Чернак склонил голову набок, глядя на противоположную стену.

– Вроде нет.

– А где именно стояла клетка? – Льюис пожирал шерифа взглядом.

– Как я и сказал, Уэлби, прямо напротив проводки.

– А провода исчезли?

– Ну… – Шерифу явно снова стало не по себе. – На секунду, когда я повернулся, услышав шум… на секунду мне показалось, что я их видел.

Льюис глубоко вдохнул.

– Теперь твоя очередь, – напомнил Чернак. – Где док? Судя по твоим вопросам, ты должен иметь об этом какое-никакое представление.

– Он сдает вступительные экзамены, – ответил Льюис. – И нам всем остается молиться, чтобы его приняли.

Оккупационные силы

Пробуждение было долгим. Откуда-то раздавался стук. Генерал Генри А. Льюэллин открыл глаза. В комнате кто-то был. Он услышал чей-то голос.

– Сэр… сэр… сэр… – Это был его ординарец.

– Все в порядке, Уоткинс, я проснулся.

Стук прекратился.

Генерал свесил ноги с кровати и посмотрел на подсвеченный циферблат будильника. Двадцать пять минут третьего. Что за черт? Он накинул халат – высокий человек с лицом багрового цвета, начальник Объединенного штаба.

Уоткинс отдал честь, когда генерал открыл дверь.

– Сэр, президент созвал экстренное совещание кабинета. – Ординарец заговорил быстрее, почти тараторя. – Вокруг Земли кружит инопланетный космический корабль размером с озеро Эри и готовится атаковать.

Смысл его слов не сразу дошел до генерала. Он фыркнул. «Чепуха из бульварных газетенок!» – подумал он.

– Сэр, – сказал Уоткинс, – внизу ждет штабная машина, она отвезет вас в Белый дом.

– Принесите мне кофе, пока я буду одеваться, – велел генерал.

* * *

На совещании присутствовали представители пяти иностранных государств, все штабные офицеры, девять сенаторов, четырнадцать депутатов, главы секретных служб, ФБР и всех армейских подразделений. Они собрались в конференц-зале бомбоубежища в Белом доме – помещения с обшитыми панелями стенами, на которых в глубоких рамах, имитирующих окна, висели картины. Генерал Льюэллин сидел напротив президента за дубовым столом для совещаний. Президент постучал молотком по столу, и стоявший в зале гомон стих. Поднялся секретарь президента, чтобы зачитать первый вопрос повестки дня.

Астроном из Чикагского университета заметил корабль около восьми часов вечера. Тот приближался от Пояса Ориона. Астроном уведомил об этом другие обсерватории, и кому-то пришло в голову поставить в известность правительство.

Корабль приближался на огромной скорости, а потом резко свернул на околоземную орбиту, облетая Землю за полтора часа. Теперь его было видно невооруженным глазом, словно очередной спутник. По подсчетам специалистов он был девятнадцати миль в длину, двенадцати миль в ширину и имел форму яйца.

Спектроскопический анализ показал, что двигатель судна работает на потоке водородных ионов со следами углерода, возможно, от рефрактора. Корабль был отчетливо виден на радаре, но игнорировал все попытки установить с ним связь.

Мнение большинства: инопланетный завоеватель, настроенный на то, чтобы захватить Землю.

Мнение меньшинства: осторожный гость из космоса.

Примерно через два часа после того, как корабль обосновался на орбите, от него отошел разведывательный модуль длиной в пятьсот футов, опустился на Бостон и выхватил из группы ночных рабочих, ожидавших автобус, человека по имени Уильям Р. Джонс.

Кое-кто из меньшинства переметнулся в противоположный лагерь. Однако президент продолжал налагать вето на все попытки заявить об атаке. Его поддерживали иностранные представители, периодически связывавшиеся со своими правительствами.

– Посмотрите на размер этой штуки, – сказал президент. – Муравей с крошечной мухобойкой мог бы атаковать слона с таким же успехом, с каким мы могли бы атаковать ее.

– Всегда остается надежда, что они проявят благоразумие, – сказал секретарь госдепартамента. – У нас нет доказательств, что они расчленяют этого Джонса из Бостона, как решили некоторые.

– Размер судна говорит об отсутствии мирных намерений, – возразил генерал Льюэллин. – На борту захватническая армия. Мы должны запустить все атомные боеголовки, которые сумеем достать, и…

Президент махнул рукой, призывая его замолчать.

Генерал Льюэллин откинулся на спинку стула. От споров у него разболелось горло, от ударов по столу – рука.

В восемь утра от корабля отделился модуль длиной в тысячу футов. Миновав побережье Нью-Джерси, он двинулся к Вашингтону.

В восемь восемнадцать утра модуль связался с аэропортом Вашингтона и на безупречном английском запросил инструкции к посадке. Изумленный диспетчер попросил модуль подождать, пока армия не расчистит место.

Генерала Льюэллина с группой помощников отправили в качестве делегации для встречи пришельцев. В восемь пятьдесят одну они прибыли на поле. Разведмодуль, бледно-голубой, как яйцо малиновки, сел на полосу, которая тотчас треснула под его тяжестью. На корабле то открывались, то закрывались тонкие прорези. Высунулись длинные стержни, затем снова исчезли. Спустя десять минут открылась дверь, из нее выехал трап и опустился на землю. И снова тишина.

Все оружие, которое армия смогла в столь короткий срок привести в боевую готовность, было нацелено на захватчика. В небе кружили реактивные самолеты. Высоко над ними вился одинокий бомбардировщик с надписью «БОМБА». Все ждали команды генерала.

В тени над трапом произошло какое-то движение. В открытой двери появились пять человеческих фигур. Все были одеты в полосатые брюки, рубашки с вырезом, сверкающие черные ботинки и цилиндры. Ткань переливалась разными цветами. Пришельцы несли в руках портфели, один держал свиток. Они начали спускаться по трапу.

Генерал Льюэллин и его помощники приблизились к трапу. «Они больше похожи на каких-то чиновников», – подумал генерал.

Первым заговорил человек со свитком, темноволосый, с узким лицом.

– Я имею честь быть послом Кролии, Лоо Могасайвидианту. – Это было сказано на безукоризненном английском. – Вот мои верительные грамоты. – Он протянул свиток.

Генерал Льюэллин взял свиток и представился:

– Я генерал Генри А. Льюэллин… – Он замялся. – Представитель Земли.

Кролианин поклонился.

– Могу я представить своих помощников? – Он повернулся. – Айк Турготокикалапа, Мин Синобаятагурки и Уильям Р. Джонс, уроженец Бостона, Земля.

Генерал узнал человека, чье фото было в каждой утренней газете. «А вот и первый коллаборационист Солнечной системы», – подумал он.

– Хочу принести свои извинения за задержку, – сказал посланник Кролии. – Иногда получается так, что между первичной и вторичной фазой колониальной программы проходит довольно долгий срок.

«Колониальной программы!» – ахнул про себя генерал, едва не дав сигнал о начале боевых действий. Однако послу было еще что сказать.

– Задержка высадки на Землю была необходимой предосторожностью, – объяснил кролианин. – За столь долгий срок наши данные несколько устаревают. Нам потребовалось время, чтобы взять пробы, поговорить с мистером Джонсом, обновить базы данных. – Он снова отвесил галантный поклон.

Генерал Льюэллин вконец запутался: «Пробы… база данных…» Он глубоко вдохнул и, ощущая на плечах груз истории, сказал:

– У нас к вам один вопрос, господин посол. Вы прибыли как друзья или как завоеватели?

Кролианин широко раскрыл глаза и повернулся к землянину, стоявшему рядом.

– Я так и думал, мистер Джонс. – Он поджал губы. – Ох уж этот Колониальный департамент! Штат не укомплектован! Работает черт-те как! Ну и путаница…

Генерал нахмурился.

– Я вас не понимаю.

– Конечно, нет, – сказал посол. – Но если бы наш Колониальный департамент следил… – Он махнул рукой. – Посмотрите на своих людей, сэр.

Прежде всего генерал посмотрел на тех, кто стоял позади посла. Ясное дело, люди. По знаку кролианина он повернулся к солдатам у себя за спиной, затем бросил взгляд на перепуганные лица гражданских за оградой аэропорта.

Генерал пожал плечами и повернулся обратно к кролианину.

– Люди Земли ждут ответа на мой вопрос. Вы прибыли как друзья или как захватчики?

Посол вздохнул.

– Дело в том, сэр, что на этот вопрос нет ответа. Вы, верно, заметили, что мы с вами одного биологического вида.

Генерал молчал.

– Вам должно быть ясно, – продолжал кролианин, – что мы уже захватили Землю… около семи тысяч лет назад.

Пустышка

Если бы не ссора с отцом, я бы никогда не пошла в Таверну и никогда не встретила бы Пустышку. Пустышка выглядел обычным парнем и не стоил особого внимания, если только вы не притворялись, как это делала я, что вы – Марла Грэйм, звезда чувствилок, а он – Сидни Харш, явившийся в бар, чтобы передать вам шпионскую капсулу.

Во всем был виноват мой отец. Представьте, он разозлился из-за того, что я отказалась жечь кусты. Что это вообще за работа для восемнадцатилетней девушки? Я знаю, у моих предков были трудности с деньгами, но это не давало ему права на меня набрасываться.

Мы поругались за обедом, но улизнуть из дома мне удалось только после шести. Я отправилась в Таверну, поскольку знала, что, узнав об этом, старик взбесится пуще теле, попавшего в свинцовую бочку. Разумеется, скрыть это от него я бы не смогла. Каждый раз, как я возвращаюсь домой, он устраивает мне настоящий допрос.

Таверна – это место на перекрестке, где таланты собираются вместе, чтобы обменяться впечатлениями и обсудить работу. Я была там только один раз, и то в компании отца. Он запрещал мне ходить туда одной, потому что там часто крутятся всякие наркоши. Наркотой пропах весь зал. Под потолком клубился розовый дым из чаши с хиро. Кто-то дымил венерианским ойном. Было еще совсем рано, но в Таверне собралось уже немало талантов.

Я присела в свободный уголок за барной стойкой и заказала «голубой огонь», потому что видела, как его заказывает в чувствилках Марла Грэйм. Бармэн пристально уставился на меня. Я решила, что он наверняка теле, но он не стал меня доставать. Немного погодя он отправил ко мне напиток по воздуху и телепортировал к себе мои деньги. Я пригубила напиток, как это делала Марла Грэйм. Он показался мне слишком сладким, но я постаралась сделать так, чтобы на лице у меня ничего не отражалось.

Зеркало над барной стойкой давало хороший обзор зала, и я смотрела в него так, словно кого-то ждала. Увидев его отражение, я сразу поняла, что он сядет рядом со мной. Я не то чтобы ясновидящая, но иногда такие вещи сразу понятны.

Он пересек зал, двигаясь между забитыми столиками с легкостью гладиатора. Тогда-то я притворилась, что я – Марла Грэйм, что я жду в баре Порт-Саида Сидни Харша, чтобы забрать у него шпионскую капсулу, как в чувствилке, которую я видела в воскресенье. Этот парень и правда чем-то напоминал Харша – светлые кудрявые волосы, темно-синие глаза, лицо с такими резкими чертами, будто высеченное из камня скульптором, который еще не закончил работу.

Как я и думала, он сел рядом со мной и заказал «голубой огонь», поменьше сахара. Ясное дело, я догадалась, что он намерен со мной познакомиться, и задумалась, что ему сказать. Внезапно мне пришла в голову потрясающая идея: почему бы так и не следовать примеру Марлы Грэйм до тех пор, пока не настанет время уходить?

Он бы все равно не сумел меня остановить, даже если бы был портером. Видите ли, я – пиро, а это отличная защита в любом случае. Покосившись на свою вызывающую юбку, я сдвинула ногу так, чтобы в разрезе показалась подвязка. Я видела, как это делала Марла Грэйм. Блондин и глазом не моргнул. Он допил свой напиток и заказал еще один.

Я принюхалась. Дурью от него не пахло. Впрочем, витавшие в зале запахи уже начинали на меня действовать, и меня слегка подташнивало. Я знала, что скоро мне придется уйти, а другого шанса побыть кем-то вроде Марлы Грэйм не представится. Поэтому я сказала:

– У тебя что?

Ох, он прекрасно понял, что я обращаюсь к нему, но даже не поднял взгляда. Это меня разозлило. У девушки должна быть гордость, а я и так уже пошла на большие жертвы, первой начав разговор! Перед ним стояла пепельница с кучей бумаги. Я сосредоточилась на ней, и бумагу вдруг охватило пламя. Я – хороший пиро, когда захочу. Некоторые мужчины были достаточно милы, чтобы заметить, что я и без таланта могла бы разжечь огонь. Впрочем, с таким отцом, как у меня, который везде сует свой нос, разве был у меня шанс это проверить?

Огонь привлек внимание парня. Он знал, что это я его разожгла. Взглянув на меня всего разок, он отвернулся.

– Отвяжись, – сказал он. – Я – Пустышка.

* * *

Не знаю, в чем дело. Может, я и правда немножечко теле, как сказал врач, но я знала, что он говорит правду. Это не прикол, как показывают в чувствилках. Ну, знаете, такой, где два комика, и один из них говорит: «А что у тебя?» А другой отвечает: «Пусто».

Только на самом деле он в это время заставляет стул левитировать и жонглирует без рук кучей вещей у себя за спиной. Ну, вы знаете этот прикол. Его уже до смерти заездили. В общем, когда он это сказал, меня как будто взяла оторопь. Я никогда раньше не видела настоящего живого Пустышку. Нет, я, конечно, знала, что они существуют. В правительственных резервациях и все такое, но вот так, чтобы сидеть рядом с одним из них…

– Извини, – сказала я. – Я – пиро.

Он покосился на золу в пепельнице и сказал:

– Да уж, вижу.

– Сейчас для пиро почти нет работы, – продолжала я. – Это мой единственный талант. – Я повернулась и посмотрела на него. Такой красавчик, хоть и Пустышка. – Что ты сделал? – спросила я.

– Сбежал, – ответил он. – Из резервации в Сономе.

От этого у меня закипела кровь. Не просто Пустышка, но еще и беглец. Совсем как в чувствилках.

– Хочешь у меня спрятаться? – предложила я.

Он развернулся, осмотрел меня и – честное слово! – покраснел. На самом деле! Никогда не видела, чтобы мужчина краснел. Этот парень определенно был полон сюрпризов.

– Люди могут неправильно понять, когда меня поймают, – сказал он. – А меня рано или поздно наверняка поймают. Так всегда бывает.

Мне отлично удавалась роль опытной женщины.

– Почему бы тогда не насладиться свободой? – спросила я, позволив ему увидеть в разрезе юбки немного больше, чем следовало.

А он, представьте себе, отвернулся!

Вот тогда и появились копы. Они не стали поднимать шум. Я давно заметила, что у двери стоят двое и смотрят на нас, только решила, что смотрят они на меня. Копы подошли к нам, и один из них склонился над моим блондинчиком.

– Так, Клод, – сказал он. – Давай по-тихому.

Второй ухватил меня за руку и сказал:

– Тебе тоже придется с нами пойти, сестренка.

Я вырвалась.

– Какая я тебе сестренка? – возмутилась я.

– Оставьте ее в покое, парни, – сказал Клод. – Я ей ничего не сказал. Она просто ко мне клеилась.

– Извини, – ответил коп. – Но она тоже пойдет с нами.

Тут я испугалась.

– Слушайте, – сказала я. – Я понятия не имею, в чем тут дело.

Полицейский показал мне дуло пистолета с транквилизатором у себя в кармане.

– Хватит устраивать сцены. Иди по-хорошему, сестренка, или мне придется пустить вот это в ход, – сказал он.

Кому же охота, чтобы его усыпили? Я пошла тихо, надеясь, что по дороге нам встретится мой отец или какой-нибудь знакомый и я смогу объяснить, что к чему. Но мне не повезло.

Снаружи нас ожидал старый полицейский реактивный кабриолет, вокруг которого уже собралась толпа. Какой-то портер из толпы развлекался, раскачивая зад машины вверх-вниз. Он стоял чуть поодаль, сунув руки в карманы, и ухмылялся.

Коп, который говорил с нами, бросил взгляд на портера, и тот, перестав улыбаться, поспешил прочь. Тут я поняла, что коп – теле, хотя он не трогал мой разум. Некоторые теле очень чтут свой моральный кодекс.

Ехать в старом реактивном кабриолете было весело. Раньше я никогда на таком не ездила. Один из копов сел назад вместе со мной и Клодом. Другой был за рулем. Лететь над заливом было очень странно. Обычно, если я хотела куда-то попасть, я вежливо спрашивала, нет ли рядом портера, а потом думала о том, куда мне надо, и портер в мгновение ока отправлял меня.

Конечно, то и дело я оказывалась в квартире какого-нибудь престарелого господина. Некоторые портеры промышляют сутенерством. Но пиро нет нужды волноваться по поводу всяких там казанов. Ни один пожилой господин не станет заниматься ерундой, когда на нем загорится одежда.

Итак, кабриолет наконец приземлился на территории старой больницы за чертой города, и копы отвели нас в небольшой офис, находившийся в главном здании. Пешком, представляете! В офисе было темно – недостаточно света, – и мои глаза не сразу привыкли к этому после яркого освещения в коридоре. Когда я все же смогла что-то разглядеть и увидела за столом какого-то старикана, то чуть в обморок не упала. Это был Менсор Уильямс. Ага. Большой босс. Чего бы ни умели остальные, он это делал лучше.

Кто-то нашел выключатель, и свет стал ярче.

– Добрый вечер, мисс Карлайл, – сказал Уильямс. Его козлиная бородка при этом подрагивала. Прежде чем я сделала замечание насчет того, что читать мысли неэтично, он добавил: – Я не вторгаюсь в ваши мыслительные процессы. Я просто заглянул вперед, в тот момент, когда уже узнал ваше имя.

Еще и ясновидящий!

– Не было особой необходимости привозить ее сюда, – обратился он к копам. – Но это было неизбежно. – А потом он сделал очень странную вещь – повернулся к Клоду и кивнул в мою сторону. – Как она тебе, Клод? – спросил он. Как будто меня на продажу выставили!

– Это она, папа? – спросил Клод.

Папа! Это меня убило наповал. У Большого босса есть ребенок, и этот ребенок – Пустышка!

– Она, – сказал Уильямс.

Клод расправил плечи и заявил:

– Что ж, я пас. Не буду я этого делать!

– Будешь, – сказал Уильямс.

Я окончательно потеряла нить разговора и решила, что с меня хватит.

– Погодите-ка, господа, – воскликнула я. – А не то я спалю здесь все к чертям! В прямом смысле!

– Она может, – улыбнувшись отцу, подтвердил Клод.

– Но не станет, – ответил Уильямс.

– Ах, не стану? – возмутилась я. – Попробуйте-ка меня остановить!

– В этом нет нужды, – сказал Уильямс. – Я видел, что произойдет.

Вот так просто! У меня от ясновидящих мурашки по коже. Иногда я удивляюсь, как они сами себя не боятся. Наверное, для них вся жизнь – повторение того, что они уже знают. Но не для меня.

– Что случится, если я сделаю что-то, чего вы не видели? – спросила я.

Уильямс подался вперед, с интересом глядя на меня.

– Такого никогда раньше не случалось, – сказал он. – Если бы это случилось хоть однажды, был бы настоящий прецедент.

Я, конечно, не уверена, но, глядя на него, я подумала, что ему было бы очень интересно увидеть нечто, не совпадающее с прогнозируемым. Я подумывала о том, чтобы разжечь костерок, может, из бумаг у него на столе. Но почему-то эта мысль потеряла для меня привлекательность. И вовсе не потому, что чье-то присутствие в моем сознании приказывало мне этого не делать. Даже не знаю, в чем дело. Мне просто не хотелось этого делать.

– Что все это значит? – спросила я.

Старик откинулся на спинку стула, и, честное слово, он выглядел немного разочарованным.

– Дело в том, что вы с Клодом поженитесь, – сказал он.

Я раскрыла рот, но не издала ни звука. Наконец мне удалось выдавить из себя:

– То есть вы заглянули в будущее и увидели, что мы женаты? Сколько у нас детей и все такое?

– Ну, не все, – сказал он. – В будущем не все для нас ясно. Только определенные вехи. И мы не можем заглядывать в слишком отдаленное будущее. Прошлое гораздо проще. Оно фиксировано.

– А если мы этого не хотим? – спросил Клод.

– Да, – вторила я. – Что в таком случае?

Но должна признать, что предложенная перспектива не показалась мне такой уж отталкивающей. Как я уже говорила, внешне Клод напоминал Сидни Харша, только моложе. У него было что-то… можете называть это животным магнетизмом, если хотите.

Старик лишь улыбнулся.

– Мисс Карлайл, – сказал он, – вы действительно возражаете против…

– Раз уж я скоро стану членом вашей семьи, можете называть меня Джин, – перебила я.

Я уже начала проникаться неизбежностью ситуации. Моя двоюродная бабушка Харриет была ясновидящей, так что опыт общения с такими людьми у меня имеется. Сейчас я вспомнила, как она сказала мне, что мой котенок умрет, и я спрятала его в старом баке, а ночью пошел дождь и заполнил бак до краев. Разумеется, котенок утонул. Я так и не простила ее за то, что она не сказала мне, от чего котенок должен был погибнуть.

Старик Уильямс посмотрел на меня и сказал:

– По крайней мере вы проявляете благоразумие.

– А я нет, – парировал Клод.

Тогда я рассказала ему про свою двоюродную бабушку Харриет.

– Такова природа вещей, – сказал Уильямс. – Почему ты не можешь тоже проявить благоразумие, сынок?

Клод так и сидел с каменным лицом.

– Я что, такая ужасная? – спросила я.

Тогда он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. Меня аж в жар бросило, честное слово. Я-то знаю, что я привлекательная. Наконец я, видимо, покраснела.

– Ты не ужасная, – сказал он. – Просто я против того, чтобы моя жизнь была расписана как шахматная партия.

Тупик. Минуты две мы просидели в полной тишине. Наконец Уильямс обратился ко мне:

– Что ж, мисс Карлайл, полагаю, вам интересно узнать, что здесь происходит.

– Я не дура, – ответила я. – Это одна из резерваций для Пустышек.

– Верно, – сказал он. – Но дело не только в этом. Вы знаете, что наши таланты возникли в результате мутаций, вызванных радиацией. Но знаете ли вы, что происходит с экстремальными отклонениями от нормы?

Разумеется, это знает каждый школьник. Я ему так и сказала. Конечно, я знала, что эволюционное развитие ведет к усреднению. Что у гениальных родителей обычно рождаются менее блестящие дети. Это общеизвестно.

Тут старик подкинул мне задачку.

– Таланты исчезают, моя дорогая, – сказал он.

Я задумалась над его словами. Конечно, я замечала, что в последнее время все труднее найти портера, даже такого, который отправит тебя к престарелым господам.

– В каждом поколении рождается все больше детей, у которых вообще нет талантов или же они слишком слабо выражены, – продолжал Уильямс. – Вряд ли мы когда-нибудь дойдем до их полного исчезновения, но те, кто останется, будут необходимы для особых работ на благо общества.

– Хотите сказать, что, если у меня будут дети, они окажутся Пустышками? – спросила я.

– Взгляните на вашу собственную семью, – ответил он. – Ваша двоюродная бабка была ясновидящей. Были ли у вас в семье другие, подобные ей?

– Ну… нет, но…

– Ясновидение – экстремальный талант, – сказал он. – Его обладателей осталось меньше тысячи. В моей категории всего девять человек. Кажется, вы называете нас Большими боссами.

– Но мы должны что-нибудь сделать! – воскликнула я. – Иначе мир полетит к чертям!

– Вот мы и делаем, – сказал он. – Здесь и еще в восьми резервациях по всему миру. Мы возрождаем механические и практические навыки, на которые опиралась цивилизация до появления талантов, и подбираем инструментарий, который сделает возможным перерождение той цивилизации. – Он поднял руку. – Но действовать нужно тайно. Мир пока не готов к восприятию подобной информации. Если об этом станет известно, начнется ужасная паника.

– Но вы же ясновидящий. Что произойдет? – спросила я.

– К сожалению, ни одному из нас пока не удалось это установить, – сказал он. – То ли это неустойчивая линия, то ли впереди какое-то препятствие, которое мы не в силах преодолеть. – Он покачал головой, и его козлиная бородка снова задрожала. – Ближайшее будущее покрыто туманом, сквозь который мы не в состоянии ничего разглядеть. Никто из нас.

Это меня напугало. От ясновидящих, может, и бывают мурашки по коже, но приятно знать, что существует будущее, которое кто-то может увидеть. Иначе будущего как бы и совсем нет. На глаза у меня навернулись слезы.

– И наши дети будут Пустышками, – сказала я.

– Это не совсем правда, – сказал Уильямс. – Некоторые из них – возможно, но мы сравнили ваши с Клодом генетические линии. У вас хорошие шансы произвести потомство, в котором будут ясновидящие или телепаты или оба таланта. Вероятность больше семидесяти процентов. – В его голосе послышались умоляющие нотки. – Миру нужен этот шанс.

Клод подошел и положил руку мне на плечо. От этого у меня по спине пробежали приятные мурашки. Вдруг я поймала вспышку его мыслей – видение того, как мы целуемся. Я не то чтобы теле, но, как я уже говорила, иногда что-нибудь мельком да и увижу.

– Хорошо, – сказал Клод. – Наверное, нет смысла бороться с неизбежным. Мы поженимся.

Больше никаких споров. Мы все пошли в соседнюю комнату, где нас ждал священник и все уже было готово, даже кольцо. Еще один ясновидящий. Он сказал, что проехал сто миль, чтобы провести церемонию бракосочетания.

* * *

Позже я позволила Клоду разок меня поцеловать. Мне было трудно смириться с тем, что я замужем. Миссис Клод Уильямс. Но так обычно и бывает с неизбежным, наверное.

Старик взял меня за руку и сказал, что необходима одна небольшая предосторожность. Время от времени я буду покидать резервацию, и нельзя исключать возможность того, что какой-нибудь наглый теле будет лезть мне в голову.

Меня поместили в анестезатор, а когда я вышла оттуда, в голове у меня была установлена серебряная сетка. Голова немного чесалась, но меня заверили, что это пройдет. Я слышала об этой штуковине. Ее называли одеялом.

– А теперь отправляйтесь домой и заберите свои вещи, – сказал Менсор Уильямс. – Родителям скажете только, что теперь работаете на правительство. Возвращайтесь, как только сможете.

– Приведите мне портера, – попросила я.

– Резервация охраняется от телепортеров, – объяснил он. – Придется отправить вас на реактивном кабриолете.

Так он и поступил.

Через десять минут я была дома.

Я поднялась по лестнице к дому. Был уже десятый час. Отец ждал у двери.

– Самое подходящее время для восемнадцатилетней девушки возвращаться домой! – закричал он и ворвался ко мне в сознание с помощью телепатии, чтобы проверить, чем я занималась. Ох уж эти телепаты и их правила! Что ж, он уткнулся прямо в защитное одеяло, и это его сразу осадило. Он вдруг притих.

– Я теперь работаю на правительство, – объявила я. – Просто зашла за вещами. – У меня еще будет время рассказать им про свадьбу. Если бы я тогда что-нибудь сказала, они бы совсем завелись.

Вошла мама.

– Моя детка работает на правительство! – воскликнула она. – Сколько тебе платят?

– Не надо вульгарностей, – сказала я.

Папа занял мою сторону.

– Конечно, Хейзел, – сказал он, – оставь ребенка в покое. Работа на правительство! Ну надо же! За такое платят предостаточно. А где это, детка?

Я видела, что он размышляет о том, сколько бы из меня вытянуть на оплату счетов, и задумалась, будут ли у меня вообще деньги, чтобы продолжать игру.

– Я работаю в резервации в Сономе, – сказала я.

– Зачем им там пиро? – спросил папа.

На меня снизошло вдохновение.

– Чтобы контролировать Пустышек. Тут ожог, там ожог. Ну, ты понимаешь.

Папе это показалось смешным. Отсмеявшись, он сказал:

– Я тебя знаю, милая. Я хорошо изучил твой образ мыслей. Позаботься о себе и не влипай в неприятности. Тебе предоставят хорошее, безопасное жилье?

– Самое безопасное, – сказала я.

Я почувствовала, как он снова тыкается в мое одеяло и удаляется.

– Это секретная работа, – пояснила я.

– Конечно, – согласился он. – Понимаю.

Я пошла к себе и собрала вещи. Предки еще немного пошумели из-за того, что я уезжаю так внезапно, но притихли, когда я сказала, что должна ехать незамедлительно, иначе потеряю работу.

Наконец папа сказал:

– Ну, если в правительстве и не безопасно… но ведь и нигде не безопасно.

Они поцеловали меня на прощание, и я пообещала, что буду писать и приеду домой, как только будут свободные выходные.

– Не волнуйся, папа, – сказала я.

Реактивный кабриолет отвез меня назад в резервацию. Когда я вошла в кабинет, мой муж Клод сидел за столом напротив своего отца.

Старик прижал руки ко лбу, и на коже между пальцами у него проступили капельки пота. Вскоре он опустил руки и покачал головой.

– Ну? – спросил Клод.

– Ничего, – сказал старик.

Я сделала несколько шагов, но они меня не заметили.

– Скажи мне правду, папа, – попросил Клод. – Насколько далеко ты видел наше будущее?

Старый Менсор Уильямс со вздохом опустил голову.

– Ладно, сынок, – сказал он. – Ты заслуживаешь знать правду. Я видел твою встречу с мисс Карлайл в Таверне, и это все. Нам пришлось отслеживать ее по старинке и сравнивать ваши генетические линии, как я и сказал. Все остальное – правда. Ты знаешь, что я не стал бы тебе лгать.

Я откашлялась, и они оба посмотрели на меня.

Клод вскочил со стула и повернулся ко мне.

– Можем все аннулировать, – сказал он. – Никто не вправе так играть с жизнями людей.

Он выглядел таким милым и похожим на маленького мальчика. Я вдруг поняла, что не хочу развода.

– Молодое поколение иногда должно брать ответственность на себя, – сказала я.

Менсор Уильямс оживился.

– Семьдесят процентов – это верный показатель? – спросила я старика.

– Абсолютно, дорогая моя, – сказал он. – Мы проверили каждую достигшую брачного возраста девушку, с которой он встречался, потому что он – носитель доминатной линии моей семьи. Ваша комбинация оказалась лучшей. Намного выше, чем мы надеялись.

– Вы еще что-нибудь можете сказать нам насчет нашего будущего? – спросила я.

Он покачал головой.

– Все в тумане. Вы сами по себе.

Меня снова охватило то жутковатое чувство, и я посмотрела на мужа. В уголках его глаз заиграли веселые морщинки, и он улыбнулся. И тут мне в голову пришла другая мысль. Если мы сами по себе, это значит, что мы сами создаем собственное будущее. Оно не фиксировано. И никакой любопытный ясновидящий не может за нами шпионить. Женщинам нравится такая идея. Особенно в первую брачную ночь.

Перемирие

Резкие порывы ветра гнали снег косыми полосами по замерзшему болоту. Снежные хлопья медленно окутывали деревянное сооружение, где располагался Наблюдательный пункт. На крыше НП ритмично двигались, описывая полукруг, антенны детектора жизни, напоминавшие покрытые инеем ломкие ветки.

Снег покрывал все вокруг, искажая материю, делая ее похожей на бесплотные серые тени. Яркое пятно на севере давало представление о положении солнца, которое в это время года висело низко над горизонтом даже в полночь.

Из всех мест, где могло бы родиться потрясшее мир изобретение, это казалось самым неподходящим.

Пуля из винтовки, рассыпая искры, просвистела вдоль заброшенного танка к северо-востоку от НП и со стоном унеслась вдаль. Пуля лишь подчеркнула одиночество, изолированность НП, устроенного далеко за передовой линией Арктического поля боя 1972. За пунктом к югу тянулись длинные канадские пустоши. На севере ранняя метель скрывала часть Северного Ледовитого океана за островом Бэнкс.

На НП стоял на страже один оператор, дрожавший от недосыпа и воздействия лекарств. Помещение, в котором он находился, едва ли достигало шести футов в диаметре и было забито оборудованием, мерцавшими зеленым светом экранами радаров, на которых точками отмечались живые существа: стая тундряных куропаток, возможно, песец. На каждом узле координатной сетки отображался прицельный код для минометной очереди.

Командование союзных войск обозначило эту зону как «НП 114». Служба в таком месте менее всего подходила человеку впечатлительному, которого чуть ли не силой и давлением на совесть и чувство долга вынудили согласиться на эту ужасную должность. Тот факт, что он оказался на НП 114, лишний раз свидетельствовал о чрезвычайной поспешности, с которой во время этой войны принимались почти все решения.

Пуля из винтовки снова ударила по заброшенному танку. Склонившись над экранами НП, капрал Ларри Халсер попытался отследить траекторию движения пули. Похоже, ее пустили со стороны мерцающей точки, которую он принял за песца.

«Маловата для человека, – подумал он. – Или нет?»

Зеленые отсветы экранов освещали темное лицо Халсера, загоняя наверх тени, которые сливались с его черными волосами. Он пожевал губами, нервно вращая глазами от страха, который ему никогда не удавалось скрыть, страха, который делал его объектом постоянных насмешек со стороны сослуживцев.

Халсер никак не походил на человека, способного полностью изменить мир. Он выглядел, как бесформенный человекоподобный комок в окружении детекторов форм жизни и странных зеленых теней.

Давным-давно, еще в юности, один из профессоров Халсера по химии выдал ему такую характеристику: «Мечтатель… В современном мире его непременно ждут неудачи».

Светящаяся точка, которую Халсер принял за песца, сменила положение.

«Стоит ли уведомить артиллерию? – спросил себя Халсер. – Нет, лучше не буду. Они, наверное, решат проверить с помощью летучего детектора. И если пилот установит, что это действительно песец…»

Халсер поежился, вспомнив, как над ним потешались, когда месяца два назад он доложил о волке. С тех пор к нему прилипло прозвище Волчишка Халсер!

«Стар я уже для таких игр, – подумал он. – Тридцать восемь лет – это слишком много. Если бы только можно было как-нибудь положить этому конец…»

Еще одна пуля врезалась в разбитый танк. В тесном деревянном помещении НП Халсер попытался сжаться еще сильнее. Эти пули, словно ищущие пальцы, тянувшиеся к неопознанному металлу, пытались найти НП. Стоило им установить цель, как за ними следовал один боевой снаряд калибра 200 мм, наведенный с помощью эхофона.

Или могло случиться так, как случилось с другим наблюдателем, Бреком Вингейтом.

Воспоминание заставило Халсера содрогнуться.

Вингейта нашли скрючившимся среди приборов с аккуратной сквозной дырой под мышками. Сквозь отверстие от одиночной пули в стене НП рядом с Вингейтом свистел ветер. Враг нашел его, так и не узнав об этом.

Халсер нервно покосился на фанерные стены. От ищущих пуль его укрывали только деревянные щиты, созданные для того, чтобы ставить в тупик настроенные на металл поисковики и отражать звук пули, ударившей по снежному заносу. Дыра, пробитая пулей под куполом во время чьей-то вахты, была заткнута куском скомканной печатной бумаги.

Халсера снова затрясло.

И снова пуля отскочила от сломанного танка. Затем земля задрожала, и к танку устремился снаряд.

«Чтобы мы не думали использовать его в качестве НП», – подумал Халсер.

Он включил режим отслеживания, чтобы передать собственной артиллерии позицию вражеского миномета, хотя надежда на его обнаружение казалась минимальной. В последнее время противник использовал новые маскировочные снаряды, которые не отслеживались.

* * *

Телефон рядом с экранами загорелся красным. Халсер наклонился к трубке и ответил:

– НП 114. Халсер.

Голос принадлежал сержанту Чемберлену.

– Во что это там стреляет миномет, Волчишка?

Стиснув зубы, Халсер рассказал о танке.

– Мы не обязаны звонить и требовать подобных объяснений! – рявкнул Чемберлен на другом конце провода. – Ты уверен, что не спишь на посту?

– Да, сержант.

– О’кей. Гляди в оба, Волчишка.

Красный свет вокруг телефона померк.

Халсера трясло от ярости. Волчишка!

Он представил себе сержанта Майка Чемберлена: высокий, заносчивый, с раздражающе гнусавым голосом. И задумался о том, что бы ему хотелось сделать с вытянутым лицом Чемберлена с маленькими глазками и огромным носом. Может, стоит перезвонить и попросить к телефону «Шнобеля» Чемберлена?

Халсер вымученно ухмыльнулся. «Как его это взбесит! И ему придется ждать еще четыре часа, прежде чем он сможет что-нибудь со мной сделать».

Но при мысли о последствиях гнева Чемберлена улыбка сошла с лица Халсера.

Центральный экран зафиксировал какое-то движение. Песец. Или нет? Он двигался по замерзшей земле в направлении разбитого танка, потом остановился на полпути.

«Песец, исследующий странные запахи кордита и продуктов горения? – подумал Халсер. – Или все-таки противник?»

Эта мысль повергла его в панику. Если какое-либо живое существо, превышающее определенный минимальный размер – пятьдесят килограммов, – подойдет слишком близко к НП, а система «свой – чужой» не сумеет его опознать, то сарай и все, что в нем находится, взлетит на воздух в ослепительной вспышке термита. Все сгорит, чтобы не дать противнику захватить детектор форм жизни, которым управляет наблюдатель.

Халсер внимательно смотрел на центральный экран. Это напомнило ему игру из его детства: двое детей друг против друга прячут на коленях за книжками листы линованной бумаги. На листе каждого – тайно отмеченные клетки: четыре в ряд – линкор, три в ряд – эсминец, две в ряд…

Светящееся пятно на экране снова придвинулось ближе к танку.

Халсер уставился на пересечение квадратов поверх светящейся точки, и откуда-то из глубины сознания выплыла забавная мысль: «Позвони и сообщи им, что у тебя тут линкор на экране на клетке О-6-С. Тебя тут же вышвырнут из армии по причине психической нестабильности!»

Вышвырнут из армии!

Его мысли тут же устремились в Нью-Окленд, к Кэрол Джин. «У нее скоро родится ребенок, а…»

Пятно (песец?) еще более приблизилось к танку.

Но теперь Халсер безнадежно застрял мыслями в Нью-Окленде. Он подумал о годах одиночества до встречи с Кэрол: пять дней в неделю работа в «Планетари Кемикалс»… библиотека и бесконечные страницы книг (и другая часть его разума тут же заметила: «У тебя слишком обширные интересы!»)… крошечная квартирка… убогая обстановка…

Теперь нечто (песец?), метнувшись к танку, обогнуло его.

Халсер отметил движение, не прерывая воспоминаний: «А потом – Кэрол! Почему мы не отыскали друг друга раньше? Всего один месяц вместе и…»

На экране возник еще один небольшой светящийся объект рядом с местом, где Халсер засек предыдущий. Объект тоже устремился к кратеру.

Халсер вернулся в леденящее кровь настоящее. В мозгу зародилось ужасное подозрение: «У врага новый тип щита. Хуже нашего. Он просто уменьшает размер изображения!»

«Или же это пара песцов?»

Его терзали сомнения.

«Может, у них действительно есть новый щит, – размышлял он. – У нас нет монополии на научные идеи».

Он нашел себе новую пищу для размышлений: война внутри войны, борьба за превосходство в области вооружения. Новое оружие – новый щит – более качественное оружие – более качественный щит. Как лестница, ступени которой усеяны изуродованными останками.

«Может, у них действительно есть новый щит», – повторил он про себя.

Теперь Халсер задумался о щитах – сложной мерцающей решетке, делавшей человеческое тело прозрачным…

И вдруг он замер. Ясно, отчетливо – каждая диаграмма на своем месте, каждое уравнение, каждая формула завершены – у него в сознании возник прибор, который наверняка помог бы положить конец войне. Его охватила неконтролируемая дрожь. В горле пересохло. Он судорожно сглотнул, не сводя глаз с экрана.

Две светящиеся точки встретились, направляясь к танку. Халсер наклонился к телефонной трубке.

– Это НП 114. У меня тут двое зеленых. Координаты – О-6-С-суб Т-Р. По-моему, они устраивают НП!

– Ты уверен? – раздался гнусавый голос Чемберлена.

– Конечно, уверен!

– Проверим.

Линия затихла.

* * *

Выпрямившись, Халсер облизнул губы.

«Отправят самолет, чтобы посмотреть сверху? Они мне не доверяют».

В ответ со стороны танка раздался оглушительный взрыв.

Со стороны противника тут же последовал огонь из стрелкового оружия. Пули летели сквозь серый снег.

«Это был вражеский НП! Теперь им известно, что у нас здесь есть наблюдатель!»

Очередная пуля попала в купол НП.

Халсер в ужасе уставился на дыру. «Вдруг меня убьют? И тогда моя идея погибнет вместе со мной! Война будет идти бесконечно…» Он бросился к телефону и закричал:

– Вытащите меня отсюда! Вытащите меня отсюда! Вытащите меня отсюда!

Когда его нашли, Халсер все еще бормотал эти три слова.

У входа в НП возник сухощавый силуэт Чемберлена. Три размытые фигуры позади него не обращали на НП никакого внимания, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, разглядывая снег, держа винтовки наготове. Противник прекратил стрельбу.

«Еще один не выдержал, – подумал Чемберлен. – Я-то думал, чувство стыда поможет ему протянуть чуть подольше!»

Он вытащил Халсера в снег и прошипел:

– Ну, в чем дело? Чего ты всех нас сюда пригнал?

Сглотнув, Халсер сказал:

– Сержант, пожалуйста, поверьте мне. Я знаю, как взорвать вражеские боеприпасы, даже не зная, где они находятся. Я могу…

– Взорвать боеприпасы на расстоянии? – Чемберлен прищурился так, что его глаза стали похожи на два куска кремня. «Еще один пациент для мозгоправов, если только не удастся вывести его из этого состояния с помощью шока». – Да ты совсем спятил! Возвращайся-ка к приборам и…

Халсер побледнел.

– Нет, сержант! Я должен вернуться туда, где…

– Я могу пристрелить тебя прямо тут…

Страх, отчаяние, ярость – все сложные, родившиеся под давлением эмоции вынудили Халсера выпалить:

– Ты, тупица с огромным носом! Я могу закончить войну! Слышишь? – Его голос сделался громче. – Отвези меня к лейтенанту! Я отправлю таких, как ты, назад под камни, из-под которых вы выползли!..

Чемберлен ударил Халсера кулаком по голове, отчего тот рухнул в снег. Падая, он подумал: «Но ты все-таки сделал это, парень! Наконец ты ему все высказал!»

Сержант оглянулся на своих спутников и подумал: «Если враг его слышал, нам конец!» Он жестом подозвал одного из парней.

– Митч, встань на вахту в этом НП. Нужно отвезти Халсера назад.

Тот кивнул и нырнул в дверной проем.

Чемберлен склонился над Халсером.

– Трус проклятый! – прошипел он. – Убить бы тебя прямо здесь! Но я отвезу тебя в штаб ради удовольствия посмотреть, как ты будешь пресмыкаться, когда тебя решат поджарить! На ноги! Шагай давай!

* * *

Майор Тони Липари – для своих Тони Губа – прислонился к обитой полотнищем стене землянки, сцепив руки за головой. Это был худой человек с сальными черными волосами, разделенными на прямой пробор и прилизанными так, что они напоминали крылья жука. На гражданке он продавал спортивные товары со склада. Однажды он надел тюрбан на офисную вечеринку, и перед ним как будто распахнулись все двери. Где-то среди предков у него имелись мавры.

Майор чувствовал усталость («Отчеты о потерях! Бесконечные отчеты о потерях!») и раздражение и слегка нервничал.

«Нам не хватает людей, чтобы управлять НП! – думал он. – Неужели мозгоправы заберут у нас еще одного?»

– Лейтен… – начал он высоким от волнения, писклявым голосом. Он замолчал и прочистил горло. – Лейтенант все мне рассказал, капрал. Честно говоря, фантастика какая-то.

Капрал Халсер вытянулся перед ним по струнке.

– Разрешите обратиться, майор?

Липари кивнул.

– Прошу.

– Сэр, я был химиком… в смысле, на гражданке. В эту воинскую часть меня направили потому, что я немного занимался электроникой, а наблюдатели за детекторами форм жизни им нужны были больше, чем химики. Наши щиты…

«Он еще мне будет рассказывать, как нам нужны наблюдатели!» – недовольно подумал майор, а вслух сказал:

– Ну, продолжайте, Халсер.

– Сэр, вы разбираетесь в химии?

– Немного.

– Я хочу сказать, вы знаете уравнения Редокса и реакции замещения?..

– Да, да. Дальше!

Халсер перевел дух и подумал: «Ничего он не знает. Почему бы ему не перенаправить меня к тому, кто в этом действительно разбирается?»

– Сэр, вам известно, что изоляционный слой нашего щита обеспечивает особый тип защиты для…

– Разумеется! Он изолирует носителя от электрического разряда костюма!

Халсер уставился на майора.

– Изолирует… О нет, сэр. Прошу прощения, майор, но…

– Капрал, это необходимо? – перебил Липари, подумав: «Вот перестал бы он прикидываться и вернулся бы к работе! Ведь ясно же, что он симулирует! Если…»

– Сэр, разве вы не…

– Я прошел полную профориентацию по поводу детекторов форм жизни, когда меня снова призвали, – сказал Липари. – Моя специализация, разумеется, пехота. Корея, знаете ли. Но я понимаю, как управлять щитом. Продолжайте, капрал. – Ударом ноги он отодвинул стул от стены.

– Сэр, на самом деле этот изоляционный слой предохраняет носителя от своего рода реакции псевдозамещения с кожей. Поле костюма может обманом заставить организм вырабатывать пузырьки азота…

– Да, Халсер! Все это мне известно! Но какое отношение это имеет к вашей замечательной идее?

Халсер глубоко вдохнул.

– Сэр, я могу построить проектор, работающий по принципу костюмов с детекторами, который вызовет искусственную реакцию замещения в любом типе взрывчатки. Я уверен, что могу!

– Уверены?

– Да, сэр. Например, я мог бы создать такую реакцию в triNOx, чтобы вырабатывать фтор и ионизированный водород – в минимальных количествах, разумеется, – но этого будет достаточно, чтобы ликвидировать ближайший источник взрывчатых веществ…

– Как вам удастся проверить, имеется ли такой источник на складе противника?

– Сэр! Все так или иначе носят щиты, защищающие от детекторов! Это полевые генераторы. Или двигатели внутреннего сгорания… или… или что угодно! Если у вас имеется взрывоопасная смесь, переходящая из одного состояния в другое в присутствии фтора и водорода… – Он пожал плечами. – На нее достаточно посмотреть краем глаза, и она взорвется!

Липари откашлялся.

– Ясно. – Он снова откинулся к стене. В висках начинала пульсировать головная боль, вызванная перенапряжением глаз. «А теперь самое главное», – подумал он. – И как же нам построить этот чудесный излучатель, капрал?

– Сэр, мне нужно будет поработать с механиками и инженерами-техниками и…

– Капрал, я сам решаю, кто с кем работает среди моих людей. Так. Я скажу вам, что вы сделаете. Нарисуйте спецификацию этого вашего излучателя и оставьте ее мне. Я передам ее соответствующим лицам.

– Сэр, не все так просто. У меня в голове есть все детали, это так, но в таком деле нужно проработать все неточности…

– У нас множество специалистов, которые могут это сделать, – отрезал Липари. И подумал: «И чего он не сдается? Я дал ему возможность красиво выйти из этой ситуации! Набросать что-нибудь на бумажке, отдать мне. И все!»

– Но, сэр…

– Капрал! Мой ординарец выдаст вам бумагу и карандаш. Вам нужно только…

– Сэр! Это невозможно так сделать!

Липари потер лоб.

– Капрал Халсер, я отдал вам приказ. Вы сядете и представите схему и спецификацию вашего проектора. И вы сделаете это прямо сейчас!

Халсер почувствовал во рту кисловатый привкус и скривился. «И больше о капрале Ларри Халсере никто не услышит, – подумал он. – Вся слава достанется Тони Губе».

– Сэр, – сказал он, – что вы станете делать, если после того, как передадите мои планы, вас, например, спросят о полярных молекулах…

– Все это вы объясните в своем предложении. Ясно, капрал?

– Сэр, на то, чтобы разработать схему, в которой все будет учтено, мне понадобится шесть месяцев…

– Вы тянете время, капрал! – Майор Липари подался вперед и встал. Понизив голос, он произнес: – Признайтесь, Халсер, вы же симулируете! Я это знаю. И вы это знаете. Война уже сидит у вас в печенках, и вам хочется выйти из игры.

Халсер покачал головой.

– Это не так просто, капрал, – продолжал Тони Губа. – Итак. Я всеми возможными способами дал вам понять, что все понимаю, что я готов…

– Майор, прошу прощения, но…

– У вас два варианта, капрал Халсер. Либо вы представите диаграммы, схемы или что-нибудь в этом роде, чтобы доказать, что у вас действительно есть хорошая идея, либо вы вернетесь к себе в часть. Мне надоело с вами возиться!

– Сэр, неужели вы не пони…

– По уставу военного времени я могу расстрелять вас!

«Вот что приведет его в себя, – подумал Липари, – сильный шок!»

Халсера захлестнуло горькое отчаяние. Он ощутил тот же гнев, который заставил его все высказать сержанту Чемберлену.

– Майор, о моей идее слышало уже немало людей. По крайней мере некоторые из них могут подумать, что вы пристрелили курицу, несущую золотые яйца!

У Липари окончательно разболелась голова. Он придвинулся ближе к Халсеру.

– Я могу придумать кое-какую альтернативу расстрелу, капрал!

Халсер посмотрел в разъяренные глаза Липари.

– Я подумал, сэр, что этот проект вдруг может стать «нашим» проектом, а затем и «вашим», в ходе чего простой капрал может потеряться.

Липари беззвучно открыл рот. Наконец он сказал:

– Ну всё, Халсер, с меня хватит! Я отдам вас под трибунал! Причем хуже от этого будет только вам!

«Ладно, – подумал Липари, – с этим покончено. Ну и денек!»

Он повернулся к выходу из землянки и крикнул:

– Сержант!

Дверь открылась, и на пороге возник каланча Чемберлен. Преодолев комнату, он отдал Липари честь.

– Сэр?

– Сержант, этот человек под арестом, – сказал Липари. – Отвезите его обратно в штаб под стражей, и пусть остается там до трибунала. На выходе пришлите моего ординарца.

Чемберлен отдал честь.

– Слушаюсь, сэр. – Он повернулся, взял Халсера за локоть. – Пошли, Халсер.

Липари отвернулся и пошарил рукой по угловой полке, пытаясь на ощупь отыскать аспирин. Он услышал, как у него за спиной открылась и закрылась дверь. И только сейчас он спросил себя: а вдруг этому психу действительно пришла в голову стоящая идея? Майор нашел аспирин и прогнал мысль прочь. «С ума можно сойти!»

* * *

Халсер сидел на железной койке, уронив голову в ладони. Его окружали стены из клепаной стали. Пространство равнялось длине койки и вдвое превосходило ее по ширине. Слева, в изножье койки, располагалась зарешеченная дверь. Справа на полу стоял складной умывальник, а под ним – туалет. Несмотря на резкий запах дезинфицирующего средства, в комнате воняло нечистотами.

«Чего они тянут? – спрашивал себя капрал. – Три дня этого безумия! Как долго они…»

Дверь камеры задрожала.

Халсер поднял голову. По ту сторону решетки появился пожилой человек в форме полковника – крошечный, седовласый, с глазами любопытной птицы и сухой, как пергамент, кожей. Если его нарядить в соответствующее одеяние, он вполне бы сошел за средневекового колдуна.

Рядом возник молодой сержант военной полиции, отпер дверь и отодвинулся в сторону. Полковник вошел в камеру.

– Так-так, – проговорил он.

Халсер встал и отдал честь.

– Я вам еще нужен, сэр? – спросил полицейский.

– А? – Полковник обернулся. – Нет-нет, сержант. Просто оставьте дверь открытой и…

– Но, сэр…

– Из этой тюрьмы ведь невозможно бежать, не так ли, сержант?

– Да, сэр. Но…

– Тогда просто оставьте дверь открытой и идите по своим делам.

– Есть, сэр. – Сержант отдал честь и, нахмурившись, повернулся. По коридору разнеслось эхо от его шагов по металлическому полу.

Полковник снова повернулся к Халсеру.

– Значит, это вы – молодой человек с гениальными идеями.

Халсер прокашлялся.

– Да, сэр.

Полковник беглым взглядом осмотрел камеру.

– Я полковник Пейдж из штаба генерала Сэвиджа. Химическое оружие.

Халсер кивнул.

– Адъютант генерала предложил мне приехать сюда и поговорить с вами, – сказал Пейдж. – Он считает, что химик может…

– Пейдж! – воскликнул Халсер. – Не вы ли тот самый доктор Эдмонд Пейдж, который занимался псевдолитием?

Лицо полковника расплылось в довольной улыбке.

– Как же… да, это я.

– Я прочел все, что сумел достать, о вашей работе, – воскликнул Халсер. – Я подумал, что если бы вы только… – Он запнулся.

– Продолжайте, – сказал Пейдж.

Халсер облизнул сухие губы.

– Ну, если бы вы просто перешли от органической химии к неорганической, то… – Он замолчал.

– Я смог бы получить прямую химическую реакцию вместо органической? – продолжил за него Пейдж.

– Да, сэр.

– Эта мысль пришла мне в голову только по пути сюда, – сказал Пейдж и указал на койку. – Присаживайтесь.

Халсер рухнул на койку.

Пейдж осмотрелся, протиснулся мимо коленей Халсера и уселся на крышку унитаза.

– Давайте-ка поговорим о вашей идее.

Халсер молча уставился на собственные руки.

– Я уже обсудил это дело с генералом, – продолжал Пейдж. – Мы решили, что вы, вероятно, знаете, о чем говорите, и были бы очень признательны, если бы вы все объяснили.

– Что мне терять? – спросил Халсер.

– Возможно, у вас есть причины чувствовать себя оскорбленным, – сказал Пейдж. – Но, прочитав выдвинутые против вас обвинения, я пришел к выводу, что частично вы сами виноваты в том, в какое положение попали. – Он бросил взгляд на наручные часы. – Итак, расскажите мне, как именно вы предлагаете взорвать боеприпасы противника на расстоянии… Вы говорили о каком-то излучателе.

Халсер глубоко вдохнул. «Это химик, – подумал он. – Может, я сумею его убедить». Капрал посмотрел на Пейджа и начал объяснять.

Вскоре полковник перебил его.

– Но ведь потребуется огромное количество энергии, чтобы изменить атомную…

– Я говорю не об изменении атомной структуры в этом смысле, сэр. Разве вы не понимаете? Я просто создаю искусственное состояние, как если бы имелся катализатор. Псевдокатализатор. И это выводит из статического смесителя вещества, которые там уже имеются: ионизированный водород из влаги – фтор из реальных компонентов в случае TriNOx. Белый фосфор из дитрата, оксид азота и ромбическую серу из обычного пороха.

Пейдж облизнул губы кончиком языка.

– Но почему вы считаете… в неорганической системе… присутствие псевдокатализатора… – Он покачал головой. – Ну конечно! – неожиданно воскликнул полковник. – Какой же я дурак! Сначала вы получите полярную реакцию – как я с псевдолитием. И это будет первым шагом на пути к… – Он уставился на Халсера выпученными глазами. – Мальчик мой, думаю, вы открыли совершенно новую область неорганической химии!

– Вы понимаете, сэр?

– Конечно, понимаю! – Пейдж вскочил на ноги. – Вы можете создать искусственный радикал с нестабильным периметром. Малейшее количество влаги в этом периметре даст вам необходимый ионизированный водород и… – Он хлопнул в ладоши, как восторженный ребенок. – Бум!

Халсер улыбнулся.

Пейдж внимательно посмотрел на него.

– Капрал, я верю, что ваш излучатель может сработать. Признаюсь, я не очень силен в полевых решетках и прочих электронных делах, но вы, видимо, разбираетесь.

– Да, сэр.

– Как вам вообще это пришло в голову? – спросил Пейдж.

– Я думал об эффекте решетки в наших детекторах форм жизни, как вдруг у меня в голове появилась вся идея целиком!

Пейдж кивнул.

– Это одна из тех идей, которая должна была дождаться своего часа. – Пейдж снова протиснулся мимо коленей Халсера. – Нет-нет. Оставайтесь здесь. Я устрою встречу с полковником Алленби из части L-D и найду какого-нибудь специалиста по механике – скорее всего, капитана Стивенса. – Он кивнул. – А вы, капрал, оставайтесь тут до тех пор, пока… – Он бегло осмотрел камеру и нервно засмеялся. – Не волнуйтесь, молодой человек. Через несколько часов мы вытащим вас отсюда.

* * *

Пять недель первой фазы операции «Большой взрыв» казались Халсеру хаотическими и нереальными. Штаб велел приступить к разработке проекта в резервной зоне генерала Сэвиджа после того, как им направили предварительную схематику. Они рассчитывали, что вблизи зоны боевых действий меньше опасность утечки информации, а на обширных пустошах резервной зоны было меньше шансов таинственным образом взорвать что-нибудь свое, что привело бы к нежелательным вопросам.

Но корпус не собирался рисковать. Зону окружили специальным подразделением военной полиции. К проекту присоединились специалисты, записывавшие все для отправки в Штаты.

Для заключительных испытаний выбрали открытую равнину на достаточном расстоянии от собственных складов боеприпасов. Это было пустынное место, открытое всем ветрам. Из замерзшей земли торчали серые камни. Кабель питания длинной черной змеей тянулся вдаль за укрытие.

На место проведения испытаний Халсера и Пейджа доставил вездеход «Ласка». Коробка излучателя лежала на сиденье между ними. В ней находился зеленый контейнер двух футов в ширину и четырех в длину. С одной стороны торчала стеклянная трубка. Напротив нее находилось запечатанное гнездо с красным предохраняющим знаком «не соединять». С другой стороны подсоединялся треножник.

Утро выдалось холодным и ясным. Воздух, казалось, хрустел. Небо было темно-кобальтового цвета, такого насыщенного, словно его отполировали.

На испытания собралось человек пятьдесят. Они распределились по укрытию, представлявшему собой длинный сарай, открытый с одной стороны. Почти посередине перед открытой стороной стоял пустой треножник. По обе стороны его сидели техники с записывающими устройствами. От них тянулись тонкие черные провода, собиравшиеся в пучок почти в миле от сарая, прямо напротив открытой стороны.

Генерал Сэвидж был уже на месте и как раз беседовал с незнакомцем, который прибыл утром с впечатляющей защитой с воздуха. Незнакомец был одет в гражданскую одежду, но перед испытаниями сменил ее на парку и лыжные штаны. Ни внешностью, ни манерами он не походил на гражданского. И все заметили, что генерал Сэвидж называет его «сэр».

Генерал был грубоватым, плотного телосложения мужчиной с наглой самоуверенностью человека, никогда не сомневающегося в своих силах. Крупный нос и квадратная челюсть делали его похожим на бульдога. В камуфляжной одежде без погон его можно было бы принять за сержанта. Он выглядел так, как должен был выглядеть суровый сержант старой школы. Люди генерала Сэвиджа прозвали его Тарзаном, главным образом за то, что он любил принимать снежные ванны нагишом при температуре ниже нуля.

Внутри сарая выстроились охранники в белых шлемах. Халсер заметил, что они не были вооружены огнестрельным оружием, а только держали в руках штыки. Ему вдруг пришло в голову, что он не удивился бы, если бы они держали арбалеты.

Когда полковник с Халсером вошли в сарай, генерал Сэвидж помахал Пейджу рукой. Полковник махнул в ответ и остановился возле гладко выбритого лейтенанта рядом с треножником.

– Лейтенант, – сказал Пейдж, – из зоны проведения испытаний убрали всю взрывчатку, кроме необходимой для опытов?

Лейтенант вытянулся по струнке и отрапортовал:

– Так точно, сэр, полковник.

Пейдж вынул из кармана сигарету.

– Пожалуйста, лейтенант, дайте мне вашу зажигалку.

– Да, сэр. – Лейтенант порылся в кармане, нашел хромированную зажигалку и протянул ее Пейджу.

Полковник Пейдж взял зажигалку, посмотрел на нее и выбросил вместе с сигаретой в снег. Зажигалка упала футах в шестидесяти от него.

Лейтенант побледнел, потом покраснел.

– Уберите каждую зажигалку, каждую спичку, – сказал полковник. – И проверьте, все ли приняли те специальные таблетки по меньшей мере четыре часа назад. Нам не нужно никакое внутреннее сгорание, если только оно происходит не в двигателе.

Лейтенант выглядел смущенным.

– Есть, сэр.

– И еще, лейтенант, остановите последний вездеход и скажите водителю забрать то, что вы сейчас соберете.

– Есть, сэр.

Лейтенант поспешил прочь.

* * *

Пейдж снова повернулся к Халсеру, который уже прикрепил излучатель к треножнику и теперь стоял рядом с ним.

– Все готово, сэр, – сказал Халсер. – Подсоединить кабель?

– Как вы думаете? – спросил Пейдж.

– Мы готовы, насколько это вообще возможно.

– О’кей. Подсоедините кабель и ждите. Держите выключатель в руках.

Халсер выполнил приказ. Теперь, по мере приближения заключительного этапа испытаний, у него начинали дрожать ноги, и он был уверен, что все видят, как сильно он нервничает.

В сарае воцарилась напряженная тишина.

Подошли генерал Сэвидж и его гость. Генерал объяснял теоретические основы работы излучателя.

Гость кивал.

Вблизи этот человек казался не менее суровым и непреклонным, чем генерал Сэвидж – только еще жестче. На его лице из-под угрюмых темных глаз выступали, словно два горных хребта, резко очерченные скулы.

Генерал Сэвидж указал на черную груду взрывчатки вдалеке.

– У нас там приборы вместе с взрывчаткой, сэр. Кабели соединяют их с записывающей техникой здесь, в сарае. Мы планируем протестировать несколько типов взрывчатых веществ, в том числе керосин, бензин и машинное масло. Все, что смогли достать, кроме атомной взрывчатки. Но если это взорвется, будет ясно, что излучатель сработает и с атомной.

Гость заговорил, и звук его голоса напоминал скрип бревна, которое волокут по гравию.

– Мне дали понять, что… если теория верна… этот излучатель будет воздействовать на любые зажигательные вещества, в том числе и уголь.

– Да, сэр, – подтвердил Сэвидж. – Уголь тоже должен загореться. У нас есть несколько кусков в мешке сбоку. Его не видно из-за снега. Но наши приборы покажут, что именно подвергается воздействию… – Он покосился на Халсера. – Если это сработает.

Вернулся полковник Пейдж, проверявший записывающее оборудование.

Сэвидж повернулся к полковнику.

– Все готово, Эд?

– Да, генерал. – Он посмотрел на Халсера и кивнул. – Вперед, Ларри. Включайте.

Халсер нажал на выключатель, непроизвольно закрыв глаза, затем резко открыл их и уставился на взрывчатку вдали.

Излучатель низко загудел.

Пейдж обратился к генералу:

– На то, чтобы все подействовало, может понадобиться вре…

Не успел он договорить, как груда взрывчатки задрожала и с ревом занялась пламенем. Полковник Пейдж уставился на взрыв, беззвучно, одними губами заканчивая слово: «…мя».

Место, где находилась взрывчатка, окутали дым и пыль.

За спиной у Халсера раздался дребезжащий голос гостя:

– Вот вам и вся перестрелка, генерал. Вся перестрелка.

– Этого мы и боялись, сэр, – ответил Сэвидж. – Но теперь делу уже ничем не поможешь. – В голосе его звучала горечь.

Разочарование, явно прозвучавшее в голосах генерала и сурового незнакомца, поразило Халсера. Повернувшись, он увидел, что лейтенант, которого Пейдж отругал за нарушение правил безопасности, яростно пытается погасить загоревшийся нагрудный карман. Окружившие его люди смеялись и пытались помочь.

Пейдж бросился к записывающим устройствам, проверяя каждое из них.

Халсер вдруг осознал, почему лейтенант так странно себя ведет. «Спички! Он забыл избавиться от спичек, после того как полковник отобрал у него зажигалку!» Халсер глянул туда, куда полковник бросил зажигалку, и увидел черное пятно на снегу.

Вернулся Пейдж, проверявший записывающие устройства.

– Насчет угля пока непонятно, но, насколько мы можем судить, на все остальное в куче излучатель подействовал! – Он обнял Халсера за плечи. – Этот молодой гений выиграл для нас войну.

Сэвидж повернулся и угрюмо посмотрел на Халсера.

Человек в гражданском фыркнул.

Но Халсер смотрел на образовавшийся при взрыве кратер, и на лице у него появилось выражение эйфории.

Туда уже направились техники, тщательно проверяя наличие невзорвавшихся фрагментов.

Генерал и его гость обменялись взглядами, которые могли означать что угодно.

Сэвидж передал по радио запрос о транспорте.

Вскоре к месту проведения испытаний с ревом подъехало несколько вездеходов.

Сэвидж крепко ухватил Халсера за локоть.

– Вам лучше поехать с нами. Вы теперь ценное имущество.

Халсер мысленно вернулся к странному разговору между Сэвиджем и его гостем сразу после взрыва. Его неприятно поразила подозрительная грусть в голосе генерала. «Может быть, старый бойцовский пес просто не хочет, чтобы все заканчивалось?» Нет, глядя на генерала, он понимал, что дело не в этом.

* * *

Они мчались по пустошам к базе. Халсеру было неуютно сидеть между генералом и его гостем. Никто явно не желал обсуждать результаты испытаний. Вокруг не чувствовалось радостного удовлетворения, и от этого Халсеру было не по себе. Он уперся взглядом в затылок водителя, но это не помогло.

Они прошли в кабинет генерала, овальную комнату без окон. По стенам были развешены карты. Низкая ширма разделяла помещение на две части: в одной стояло два пустых стола, а в другой три рабочих стола, один из которых находился чуть поодаль от других. Они подошли к отдельному столу.

Сэвидж указал на гостя.

– Это мистер Слейден. – Перед словом «мистер» он слегка замялся.

Халсер подавил желание отдать честь и пожал гостю руку. У того была крепкая хватка и гладкая ладонь.

– Проинформируйте его, генерал, – сказал Слейден хриплым голосом, привыкшим отдавать приказы. – Я соберу своих людей и снаряжение. Нам пора возвращаться.

Сэвидж кивнул.

– Благодарю, сэр. Сейчас займусь.

Слейден задумчиво посмотрел на Халсера.

– Убедитесь, что он ясно понимает, что только что произошло. Мне кажется, он об этом не подумал.

– Да, сэр.

Слейден ушел.

Халсер почувствовал странное сосущее ощущение в животе.

– Не люблю я все это чинопочитание, Халсер, к тому же у нас мало времени, – сказал Сэвидж. – Придется на несколько минут забыть об армейских формальностях.

Халсер молча кивнул.

– Вы осознаете, что только что произошло? – спросил Сэвидж.

– Да, сэр. Но я не могу понять, почему вас не радует тот факт, что у нас теперь есть оружие, при помощи которого мы можем выиграть войну. Это…

– Мы не уверены, что у нас есть именно такое оружие. – Сэвидж сел за стол и взял книгу в красном кожаном переплете.

– Хотите сказать, противник…

– Умные идеи вроде вашей практически носятся в воздухе, Халсер. Возможно, противник уже располагает таким оружием или они над ним как раз сейчас работают. Иначе я бы похоронил этот ваш проект. Видите ли, стоит человеку осознать, что что-то достижимо, он не успокоится, пока не достигнет этого.

– Разве были какие-нибудь признаки того, что противник…

– Нет. Но ведь и они не видели никаких признаков нашего оружия… надеюсь. Дело вот в чем: оно у нас есть, и мы планируем его использовать. Возможно, мы одолеем их прежде, чем они сумеют что-либо сделать. И эта война закончится.

– Но если взрывчатка уйдет в прошлое, это будет означать конец всем войнам вообще, – возразил Халсер. – Вот о чем я думал!

Генерал ухмыльнулся.

– Мой юный восторженный друг, способа сделать войну невозможной пока еще не изобрели! Когда закончится эта война, начнется другая, и обе стороны будут использовать ваш излучатель. Это всего лишь вопрос времени.

– Но, сэр…

– Значит, следующая война будет вестись с помощью кавалерии, мечей, арбалетов и копий, – сказал Сэвидж. – Последуют и другие улучшения! – Он стукнул книгой по столу и вскочил на ноги. – Устранение взрывчатки лишь делает шпионаж, яды, ядовитые газы, бактериальное оружие – все это – необходимостью!

– Как вы можете…

– Разве вы не понимаете, Халсер? Вы сделали невозможным использование взрывчатых веществ в военных целях. То есть бензин. Двигатель внутреннего сгорания – тоже. Ракетное топливо. Самолеты тоже нельзя использовать. Порох. Нельзя использовать ничего – от маленького пистолета до огромной пушки!

– Конечно, но…

– Однако у нас есть альтернатива, Халсер. У нас есть оружие времен короля Артура. Плюс кое-какие современные инновации: ядовитые газы, арбалетные стрелы с наконечниками, пропитанными ядом кураре, бактериальное…

– Но как же Женевская конвенция…

– К черту Женевскую конвенцию! Туда ее и пошлют, как только достаточно большая группа людей решит ее проигнорировать! – Генерал Сэвидж ударил кулаком по столу. – Поймите! Насилие – атрибут жизни человека. Жажда власти – атрибут жизни человека. До тех пор, пока люди жаждут власти, они сделают все, чтобы получить ее, и не важно, каким путем. Честным или не очень! Мирным или нет!

– Мне кажется, вы настроены слишком пессимистично, сэр.

– Может быть. Надеюсь, что так. Но я родом из семьи военных, много поколений военных. Мы достаточно повидали на своем веку, чтобы стать пессимистами.

– Но призывы к миру…

– Пока что они не возымели должного действия на предотвращение войн, Халсер. – Генерал покачал головой. – Я кое-что расскажу вам, мой юный друг. Когда я впервые увидел упоминание о ваших идеях в выдвинутых против вас обвинениях, я испытал ощущение, которое человек испытывает, когда тонет в третий раз. Я отчаянно надеялся, что вы ошибаетесь, но я не мог позволить себе не обратить на это внимание. Я надеялся, что майор Липари и сержант Чемберлен правильно поняли… – Генерал замолчал и сердито посмотрел на Халсера. – Вот еще одна претензия, которая у меня к вам имеется! Вы вели себя с двумя прекрасными солдатами, как избалованный ребенок! Если бы не Липари и Чемберлен, вы бы каждое утро получали по тридцать плетей от вашего местного рабовладельца!

– Но, сэр…

– Никаких «но, сэр», Халсер! Будь у вас время перед отъездом, я бы заставил вас лично извиниться перед ними обоими!

Покраснев, Халсер покачал головой.

– Не знаю. Я просто был уверен, что моя идея сработает и что Липари и Чемберлен этого не понимают. И я знал, что, если бы меня убили или не дали мне разработать проект, противник получил бы это оружие первым.

Сэвидж склонился над столом и потер рукой глаза.

– Вы, конечно же, правы. Но вы пытались прогнуть систему, а вы не из тех, кто должен это делать. У таких, как вы, любые попытки что-либо изменить в данной сфере обычно заканчиваются крахом.

Халсер вздохнул.

– Вы теперь ценное имущество, дружище. Так что перестаньте себя жалеть. Вас отправят домой, и вы будете рядом с женой, когда ей придет время рожать.

Халсер удивленно посмотрел на него.

– О да, мы про нее знаем, – сказал Сэвидж. – Поначалу мы думали, вы просто ищете предлог, чтобы вернуться к ней. – Он пожал плечами. – Полагаю, жизнь у вас теперь будет весьма комфортная. Вас будут охранять, с вами будут нянчиться. От вас будут ждать очередной гениальной идеи! Черт вас знает, может, вы и правда гений.

– Вот подождите, сэр. Я думаю, это положит конец всем войнам.

Генерал вдруг задумался.

– Халсер, очень недооцененный и многими презираемый писатель однажды сказал: «Нет ничего труднее, опаснее и неопределеннее, чем руководить введением нового порядка вещей». Очень глубокомысленное утверждение, Халсер. И вот вы прямо на передовой, вводите «новый порядок вещей». Хотелось бы думать… ради вашего будущего ребенка – ради всех детей, – что другой войны не будет. – Он пожал плечами. – Но я бы на это не рассчитывал.

В кабинет снова заскочил Слейден.

– Приближается воздушная защита, генерал. Придется везти его прямо так. Пошлите его снаряжение потом, ладно?

– Разумеется, сэр. – Сэвидж выпрямился и пожал Халсеру руку. – Удачи, Халсер. Запомните, что я вам сказал. Всем военным приходится жить с этой горькой истиной. Развивая свою гениальную идею, вы атаковали не источник проблемы, а лишь один из ее симптомов. – Генерал поднял со стола книгу в красном переплете. – Вот вам подарок для вашего будущего ребенка. – Он вложил книгу в руки Халсера. – Новому поколению будет нужно понять эту книгу.

Халсер успел лишь сказать:

– Спасибо, сэр.

Затем Слейден вывел его из кабинета.

Возможность рассмотреть книгу представилась Халсеру только на борту летевшего на юг самолета. Он стиснул ее в руках и окинул взглядом океан облаков за окном. Это было редкое, неадаптированное собрание сочинений Николо Маккиавелли, мастера обмана и коварства.

Эпилог

Многие ошибочно полагают, что Детонатор Халсера был изобретен в секретной правительственной лаборатории. На самом же деле гений доктора Лоуренса Халсера раскрылся на боевых полях Арктики в 1972 году, где ему в голову пришла эта идея, благодаря которой он сразу прославился.

Бичер Карсон. «Пришествие меча. История древнего и современного военного искусства». Том 6, стр. 112.

Все дело в постромках

Гердэй, Домен 18, 7102 (Н. К.)

Верштин-сити, Аспидиск VII

Заседание Особого подкомитета по межгалактической культуре (см. стр. 33) состоялось, согласно созыву, в 16:00 в зале заседаний комитета в здании сената по адресу 8122, Верштин-сити. Председательствовал сенатор Джордж С. Золам, председатель подкомитета.

Также присутствовали: сенатор Арден Г. Пингл от Проксисту I; Мергис В. Леддер, советник подкомитета; Джордж К. Макки, чрезвычайный агент саботажа комитета.

Сенатор Золам: Призываю подкомитет к порядку. Наш первый свидетель – достопочтенный Глиббис Аблар, секретарь синтеза.

Мы рады видеть вас, господин секретарь. Известно, что в вашем департаменте работают лучшие эксперты в области культурного синтеза, и мы привыкли полагаться на их записи фактических данных.

Как вам известно, наш подкомитет работает согласно резолюции сената 1443 первой сессии 803-го конгресса с целью проведения полноценного и тщательного расследования жалоб, полученных от групп по соблюдению экономии, которые обвиняют команды исторического сохранения из Бюро культурных дел в растрате финансовых ресурсов.

Итак, господин секретарь, насколько я понимаю, вы готовы предоставить образец работы, выполненной вашими командами исторического сохранения.

Секретарь Аблар: Да, сенатор. У меня имеется три-ди-запись интервью с одним из ранних исследователей Гомейсы III, а также транскрипт интервью и кое-какие объяснительные комментарии, необходимые для полного понимания данного экспоната.

Сенатор Золам: Вы хотите поставить три-ди-запись сейчас?

Секретарь Аблар: К сожалению, сенатор, я не в состоянии это сделать. Мой проектор подвергся официальному саботажу – видимо, в целях экономии времени комитета. Меня смущает моя неспособность…

Сенатор Золам: Агент саботажа комитета Макки внесет в протокол официальное объяснение.

Агент саботажа Макки: Секретарь может официально сослаться на неисправность три-ди-записи.

Секретарь Аблар: Благодарю, мистер Макки. Ценю ваше понимание. Могу я также добавить к официальной отсылке, что неисправность записи связана с устаревшим оборудованием, обновление или замену которого невозможно было покрыть из средств, выделенных нам на двухлетний период?

Сенатор Золам: Комитет рассмотрит этот запрос позднее. Итак, господин секретарь, у вас ведь есть письменный транскрипт этого интервью?

Секретарь Аблар: Да, сенатор.

Сенатор Золам: В чем значимость этого конкретного интервью?

Секретарь Аблар: Интервью было записано в деревне Лау на Гомейсе III. Мы считаем это интервью одним из лучших, что когда-либо было нами взято. Оно представляет особый интерес с точки зрения культурных следов в лексиконе пожилого господина, бывшего объектом интервью.

Сенатор Золам: Кого интервьюировали ваши люди?

Секретарь Аблар: Его зовут Хильмот Гастин. Тем, кто изучает межгалактические семейные связи, имя Гастин – или Гастен, или Густинг, или Гауштерн – знакомо по культурной среде Проциона, образовавшейся в результате марсианской миграции.

Сенатор Золам: Опишите этого Гастина для протокола, пожалуйста.

Секретарь Аблар: Родители привезли его на Гомейсу III в возрасте девяти лет, во время ранних исследований планеты. Это было в 6873 году по Новому календарю, следовательно, сейчас ему двести тридцать восемь лет. Семья Гастина прибыла вместе со второй миграционной волной через три стандартных года после первых переселенцев. Сейчас он на пенсии, проживает с племянницей.

Сенатор Золам: Нет ли у вас изображения Гастина?

Секретарь Аблар: Только в записи, сенатор. Однако один из докладов описывает его как… Прошу прощения, кажется, у меня есть этот доклад с собой. Да… Вот: «Сварливый престарелый гражданин, который выглядит и ведет себя так, будто он вдвое моложе, чем на самом деле. Ростом около двух метров, лицо узкое, длинные седые волосы носит заплетенными в две косы на древний манер, водянистые голубые глаза, острый подбородок, огромные уши и нос».

Сенатор Золам: Какое красочное описание.

Секретарь Аблар: Благодарю, сенатор. Некоторые из наших людей гордятся своей работой, как художники.

Сенатор Золам: Это очевидно, господин секретарь. Итак, вы готовы сейчас предоставить транскрипт интервью?

Секретарь Аблар: Да, сенатор. Хотите, чтобы я его зачитал?

Сенатор Золам: В этом нет необходимости. Передайте его роботу, и интервью будет напечатано в протоколе.

ИНТЕРВЬЮ С ХИЛЬМОТОМ ГАСТИНОМ, РАННИМ ПОСЕЛЕНЦЕМ НА ПЛАНЕТЕ ГОМЕЙСА III

(отдел по сохранению исторического наследия)

СОХРАНЕНИЕ КУЛЬТУРНЫХ И ИСТОРИЧЕСКИХ СЛЕДОВ

В СИСТЕМЕ ГОМЕЙСА

БЮРО КУЛЬТУРНЫХ ВОПРОСОВ

СЛУШАНИЯ

ОСОБОГО ПОДКОМИТЕТА ПО МЕЖГАЛАКТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ

КОМИТЕТА ПО ГАЛАКТИЧЕСКОМУ СИНТЕЗУ, ДИСПЕРСИИ, МИГРАЦИИ И ЗАСЕЛЕНИЮ

МЕЖГАЛАКТИЧЕСКИЙ СЕНАТ

803-й КОНГРЕСС

Первая сессия

согласно

Рез. 1443

Резолюция по исследованию действий команд исторического сохранения из Бюро Культурных Вопросов

Часть 1

Межгалактический департамент синтеза, Бюро культурных вопросов

Домен 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26: 7102

(Новый календарь)

Напечатано для использования Комитетом по галактическому синтезу, дисперсии, миграции и заселению

КОМАНДА 579 БЮРО КУЛЬТУРНЫХ ВОПРОСОВ, ДЕПАРТАМЕНТ СИНТЕЗА

Интервьюер Симсу Яггата: Мы находимся в доме мистера и миссис Пресби Килкау в деревне Лау на планете Гомейса III с целью взять интервью у Хильмота Гастина, джентльмена, который сидит напротив меня рядом со своей племянницей, миссис Килкау. Мистер Гастин – один из немногих первых поселенцев на Гомейсе III, которые еще живы, и он любезно согласился поведать нам о некоторых событиях, которые он пережил в те ранние дни. Я хотел бы поблагодарить вас, миссис Килкау, за оказанное вами сегодня гостеприимство.

Миссис Килкау: Для нас это честь, мистер Яггата.

Гастин: Я все равно думаю, что это чепуха, Бесси. Я должен был сегодня идти удить билкеров.

Миссис Килкау: Но, дядя Гас…

Гастин: Вы как думаете, мистер Яггата? Разве вы не предпочли бы рыбалку?

Яггата: Прошу прощения, сэр. Наше расписание не оставляет мне времени.

Гастин: Жаль. Билкеры кусаются, как стая голодных клыко- птиц.

Яггата: Думаю, для начала вам следует рассказать нам, когда вы впервые прибыли на Гомейсу III.

Гастин: Это было в шестьдесят четвертом.

Яггата: То есть в 6864-м?

Гастин: Да. Я тогда был совсем мальчонкой. Папаня перевез нас с Проциона IV во вторую волну миграции.

Яггата: Насколько мне известно, у вас в роду много переселенцев, сэр.

Гастин: Мои предки так и не смогли усидеть на одном месте после Марса. Пять поколений прожили на Марсе – а потом, как семена бумера: бах! Рассыпались по всей вселенной!

Яггата: Вы из марсианских мигрантов?

Гастин: Мой дед переселился на Процион IV. Папаня родился по дороге туда. Я родился на Проционе.

Яггата: А что подвигло вашего отца переселиться на Гомейсу III?

Гастин: Он услышал, что тут есть зелень. На Проционе нет ничего, кроме песчаных бурь.

Яггата: И что он сказал, когда узнал, что растительность здесь фиолетового цвета?

Гастин: Сказал, что все лучше, чем желтая пыль.

Яггата: И это очень красивая планета.

Гастин: Одна из самых красивых во вселенной!

Яггата: А теперь, сэр, нас интересуют подробности вашей жизни в тот ранний период. Каковы были условия, когда вы только прибыли?

Гастин: Жестче, чем у клеща в… Вы сейчас записываете, мистер Яггата?

Яггата: Записываю.

Гастин: Условия были довольно жесткие.

Яггата: Как скоро по прибытии вы получили свой участок?

Гастин: Дней десять-пятнадцать мы ждали в соляных болотах вместе с остальными, а потом отправились прямиком в Лау. В округе были две другие семьи: Пиджуны и Килкау. Муж Бесси – внук старого Эффуса Килкау.

Яггата: Как тогда тут все выглядело?

Гастин: Сплошняком кусты и жуки-уолли, иногда попадалась тигровая змея и дука-дуки, ну и, конечно, эти треклятые клыкоптицы[9].

Яггата: Многие во вселенной знают об этих ужасных существах, клыкоптицах, сэр. Какое счастье, что их истребили!

Гастин: Вовсе их не истребили! Просто они затаились в какой-нибудь неизвестной долине и дожидаются часа, когда…

Миссис Килкау: Ну, дядя Гас!

Гастин: Это правда!

Яггата: Дука-дуки – это такие маленькие пушистые существа, похожие на собак, не так ли?

Гастин: Верно. Пушок у них жесткий, как проволока, да еще и с зазубринами. Царапает страшнее, чем фритч-куст.

Яггата: Это первое, что с вами произошло, когда вы сюда приехали?

Гастин: Мы все покрылись паршой.

Яггата: Паршой?

Гастин: Врачи называют это фурункулами Фремонта, в честь старого дока Фремонта, который прибыл с первыми переселенцами. Это он обнаружил, что их вызывает микропыльца цветов фритча.

Яггата: Ясно. Вы сразу построили дом?

Гастин: Ну, сэр, пока мы расчесывали свои нарывы, мы построили домик из дерна с крышей из дранки, а вокруг сложили заграждения из фритча, чтобы отгонять дука-дуков.

Яггата: Наверное, это было очень страшно – слушать странные крики клыкоптиц, свист дука-дуков.

Гастин: У нас было слишком много работы, особенно волноваться было некогда.

Яггата: То или иное место на этой планете часто бывает названо в честь кого-нибудь из первых поселенцев. Вашу семью этим почтили?

Гастин: Ха-ха! Болото Гастина! Вот что мы получили! Я вам так скажу, мистер Яггата, Бесси хотела, чтобы я представил нашу семью кучкой героев, но, по правде говоря, мы всего лишь нищие фермеры, и две трети нашей фермы занимает болото.

Яггата: Но развивать фермерское хозяйство в этой дикой местности наверняка было интересно.

Гастин: Знаете, мистер, то, что одни называют интересным, другие, кто этим занимается, считают тяжелым, неблагодарным трудом.

Яггата: Неужели не было ничего, что помогло бы облегчить вашу долю? Какие-нибудь развлечения?

Гастин: Ну, сэр, как-то раз папаня купил перекатыша[10] и…

Миссис Килкау: Ох, ладно тебе, дядя Гас! Я уверена, мистеру Яггате неинтересно слушать про глупую старую покупку вроде…

Гастин: Послушай-ка, Бесси! Интервью тут берут у меня!

Миссис Килкау: Конечно, дядя Гас, но…

Гастин: И я считаю, что история о перекатыше для кого угодно послужит хорошим уроком!

Яггата: Нам, разумеется, не помешает ее послушать, сэр.

Гастин: Вы же понимаете, мистер, мы были просто голодранцами[11] с легким снаряжением[12]. Наш блок питания все время был занят тем, чтобы кое-как поддерживать нас на плаву. Поэтому когда старый Эффус Килкау объявил, что у него есть тягловая скотина на продажу, папаня тут же решил купить ее.

Яггата: Объявил? Как именно он это сделал?

Гастин: Через обязательную сеть[13]. Старик Эффус объявил, что дешево продает одного перекатыша весом 2500 кг, натренированного пахать землю.

Яггата: Некоторым из тех, кто будет смотреть это интервью, возможно, неизвестно, что такое rollitus sphericus, мистер Гастин. Не могли бы вы пояснить?

Гастин: Всему свое время, сынок. Не гони лошадей. Дело в том, что мой папаня тоже не мог отличить перекатыша от мяча для боулинга, но был слишком горд, чтобы в этом признаться.

Яггата: Ха-ха-ха! Неужели никто не просветил его?

Гастин: Ну, старик Эффус подозревал, что папаня про перекатышей ни сном ни духом, и думал, что хорошая шутка выйдет, если ни о чем его не предупреждать.

Яггата: Понятно. Как была совершена эта сделка?

Гастин: Все в сети, а подтверждение – на базе, когда Эффусу перевели семьдесят галаров.

Яггата: Ваш отец купил его не глядя?

Гастин: Разумеется! В то время не было никаких нечистых делишек. Люди должны были помогать друг другу… и делать это честно, потому что от этого зависела их жизнь. Жульничество начинает процветать только с приходом цивилизации. Кроме того, мы тогда жили так далеко друг от друга, что потратили бы больше времени, если бы поехали смотреть скотину, чем если бы ее просто переправили к нам.

Яггата: Это все объясняет, сэр. Но разве ваш отец не пытался выяснить, что именно покупает?

Гастин: Конечно, пытался. Но папаня боялся показаться дубом[14]. Помню, он спрашивал, как кормить перекатыша. Старик Эффус сказал только, что этот перекатыш приучен к свистку и его можно отпустить на выпас в поле. В то же время кто-то еще встрял в сети и сказал, что семьдесят галаров – это очень дешево для перекатыша весом в две с половиной тысячи килограммов, так что если папаня не хочет скотину, он сам ее возьмет. Папаня тут же и заключил сделку.

Яггата: Как его доставили?

Гастин: Ну, Килкау были побогаче нас. У них имелась грузовая платформа, которая выдерживала груз до шести тысяч килограммов. Они просто погрузили перекатыша на платформу и доставили по воздуху.

Яггата: Что сказал ваш отец, когда увидел его?

Гастин: Вы имеете в виду насчет упряжи?

Яггата: Да.

Гастин: Ну, сэр, я не думаю, что папаня вообще задумывался о том, что с упряжью могут быть какие-то проблемы. У нас на Проционе был сигет, и папаня делал собственную упряжь с хорошими длинными постромками, чтобы не чувствовать вонь. Он просто решил, что ему придется сделать новую упряжь.

Яггата: Неужели он ничего не сказал про упряжь?

Гастин: Нет. У него не было возможности что-либо сказать. Видите ли, перекатыш немного разнервничался из-за полета. Как только его спустили с платформы, он покатился, перевернулся и прокатился прямо по мне.

Яггата: Бог ты мой! Наверняка это было очень страшно, если вы никогда раньше не видели перекатыша!

Гастин: Счастье, что ма этого не видела. Она бы тут же в обморок хлопнулась. Знаете, перекатыш весом в две с половиной тысячи килограммов развивает переднюю тягу около полутора тысяч и, когда разгонится, то катится еще как. К тому же они очень хитрые! Выглядят, как гигантские плавающие вокруг амебы, а потом вдруг оказываются прямо на тебе – в прямом смысле!

Яггата: Вы испугались, когда он по вам перекатился?

Гастин: Ну, он сбил меня с ног, на секунду стало темно, ощущалось какое-то теплое, твердое давление, а потом оно исчезло. Знаете, перекатыш ведь не нанесет вам вреда. На самом деле они очень дружелюбные. В округе Мирмон был такой случай: перекатыш спас парня от клыкоптицы. Просто сидел на этом парне до тех пор, пока клыкоптица не убралась.

Яггата: Тот еще, наверное, опыт был!

Гастин: Да уж! Знаете, перекатыш на девяносто процентов состоит из мобильной жидкости и мышц, выполняющих функцию насосов, а остальное – это шкура, похожая на гибкую броню. Для взрослого перекатыша физическая атака практически не представляет угрозы – даже если на него нападет клыкоптица, – а уж если ты неуязвим, тебя точно все полюбят.

Яггата: Как вы отреагировали на то, что вас переехал огромный живой шар?

Гастин: Когда я оправился от шока, то захотел еще раз попробовать. Я подумал, это весело. Но папаня так напугался, что загнал меня в дом. Старику Эффусу понадобилось полчаса, чтобы убедить папаню, что перекатыш никого не обидит. Его вес распространяется по такой большой поверхности, что по ощущениям это похоже на хороший массаж.

Яггата: Ха-ха-ха! Значит, ваш отец приобрел перекатыша, а как запрягать, не знал.

Гастин: Вот именно. До обеда он об этом даже не думал. К тому времени старик Эффус уже уехал. Перекатыш катался себе на улице, расчищая кусты фритча. Перекатыши вообще хорошо убирают заросли.

Яггата: И как же ваш отец решил эту проблему?

Гастин: Ну… он просто подошел к перекатышу, пощелкал языком, посвистел, как ему велел старик Эффус. Потом подвел перекатыша к сараю, где хранился наш водонепроницаемый плуг. Это был плуг с тремя лемехами с размахом крыльев в два с половиной фута.

Яггата: Как его предполагалось тянуть?

Гастин: С помощью роторного двигателя. Но у нас был только один блок питания, и мы не хотели рисковать из-за ротора.

Яггата: Что сказал ваш отец?

Гастин: Он сказал: «Что ж, давайте думать, как подсоединить эту скотину к вон той штуке…» И тут до него дошло. Как запрячь животное, которое все время перекатывается и двигается, меняя центр тяжести? Та еще проблемка.

Яггата: Я видел диаграммы. Они кажутся довольно очевидными. Ваш отец не сразу сообразил, как это сделать?

Гастин: Иногда очевидное становится на самом деле очевидным только после того, как кто-нибудь показал вам его, мистер. Не забывайте, папаня никогда раньше не видел ничего, даже отдаленно похожего на перекатыша. Тягловых животных он представлял себе исключительно как нечто с определенным количеством ног и телом, которое можно впрячь в какую-нибудь упряжь. Вроде сигета. Перекатыш был совсем не такой.

Яггата: Конечно, но…

Гастин: А то, к чему вы привыкли, может так крепко засесть у вас в голове, что вы не сумеете разглядеть ничего другого.

Яггата: Почему ваш отец просто не позвал соседа и не спросил, как запрячь перекатыша?

Гастин: Папаня был слишком гордый. Не хотел спрашивать и выставлять себя дураком, но и сдаваться тоже не собирался. В течение недели на ферме такой бардак творился! Потом мы узнали, что старик Эффус и половина его клана смотрели на нас с холмов в бинокль и ржали. Даже ставки делали, что мы такое дальше выдумаем.

Яггата: А что вы выдумали сначала?

Гастин: Да простую петлю. Папаня сделал довольно большую петлю, чтобы пропустить через нее перекатыша. Пощелкал языком, подозвал животное, шлаг закрепил где-то сверху и спереди – в смысле, с дальней стороны от плуга. У перекатыша в общем-то нет переда. Затем он велел животному тянуть. Перекатыш подался вперед, как будто знал, что делает. Плуг сдвинулся фута на четыре, а потом ремень оказался под перекатышем. Папаня снова подозвал его, запряг и опять велел двигаться вперед. Попробовал так раза три и понял, что ничего вспахать не сумеет, если придется через каждые четыре фута впрягать его по новой.

Яггата: Ваши соседи за всем этим наблюдали?

Гастин: Да. На второй день весь округ был в курсе. Собралась куча народу, чтобы поглазеть, как мы его гоняем.

Яггата: Что он предпринял дальше?

Гастин: Упряжь, похожую на паутину с роликами. У нас на нее ушло три дня. Тем временем мы попробовали вертикальную упряжь, которая надевалась сверху и проходила под перекатышем. Мы смазали ту часть, которая соприкасалась с перекатышем, но этого хватило ненадолго. Как только смазка кончалась, упряжь начинала натирать. Наш перекатыш мог перетереть самые жесткие ремни за десять переворотов.

Яггата: Как работала упряжь в форме паутины?

Гастин: Идея сама по себе была неплохая – лучше, чем то, чем пользовались соседи. Если бы только он ее усовершенствовал…

Яггата: Чем пользовались ваши соседи?

Гастин: Что-то вроде загона на колесах с роликами впереди, которые взаимодействовали с перекатышем. Кольца упряжки были сзади. Они открывали загон, чтобы запустить туда перекатыша, подсоединяли оборудование, и перекатыш тащил всю упряжку.

Яггата: Интересно. А почему ваш отец не попытался тайно подсмотреть, как соседи используют своих перекатышей?

Гастин: Он пытался. Но все они знали, что он замышляет. Соседи просто никогда не пахали, когда папаня заходил к ним. Прямо комические танцы. Они приглашали его выпить рюмашку. Папаня упоминал пахотные работы. Просил посмотреть их оборудование, но там никогда не было ничего, хоть отдаленно напоминающего упряжь для перекатыша.

Яггата: А… что было не так с упряжью в форме паутины?

Гастин: Она оказалась недостаточно большой, чтобы натянуть ее спереди. И ролики все время ломались, потому что стропы были так себе.

Яггата: И как же в конце концов ваш отец решил эту проблему?

Гастин: Он успокоился и начал рассуждать здраво. Для начала поместил плуг в центр нашей территории. Потом разместил перекатыша вокруг плуга, сначала с одной стороны, потом с другой. И все получилось.

Яггата: Видимо, я тоже не сразу вижу очевидное, но мне только что пришла в голову вот какая мысль. Неужели ваш отец изобрел стандартный перекатыватель?

Гастин: Это была его идея.

Миссис Килкау: Дядя Гас! Ты никогда не говорил мне, что твой отец был изобретателем. Я и не знала…

Гастин: Да не был он изобретателем! Он был просто очень хорошим и практичным поселенцем. Что касается изобретения оригинального перекатывателя, это показалось бы очевидным любому, кто задумался бы над этим. Что, по-твоему, Историческое общество Гомейсы пытается…

Миссис Килкау: Ты имеешь в виду этот старый пыльный хлам на складе номер два?

Гастин: Среди этого старого пыльного хлама – первый турбулизатор болотного крема[15] твоей матери! А еще среди этого старого пыльного хлама, прямо в центре – первый перекатыватель!

Яггата: Хотите сказать, у вас есть оригинальный перекатыватель прямо здесь?

Гастин: Прямо на складе.

Яггата: Но ведь… эта штука бесценна! Не могли бы мы посмотреть на него?

Гастин: Почему бы нет?

Миссис Килкау: О, дядя Гас! Там так грязно и…

Гастин: Немного грязи никому не повредит, Бесси! Оооох! Колено, куда меня укусила клыкоптица, всю неделю болит. Жаль, перекатышей уже не осталось. Ничто не разгоняет кровь лучше, чем массаж перекатыша.

Яггата: Неужели вы сталкивались с клыкоптицами?

Гастин: А то! Пару раз приходилось.

Яггата: Не могли бы вы рассказать нам об этом?

Гастин: Попозже, сынок. Пошли посмотрим на перекатыватель.

(Редактор: В этом месте провод неправильно сращен и требует починки.)

Яггата: Мы находимся на складе номер два. В ящиках, которые вы видите на заднем плане, хранится незаменимый для косметической промышленности болотный крем – главный продукт фермы Гастин-Килкау.

Гастин: Вон там агрегат для добычи медного сырья, которое мы обнаружили в фумаролах.

Яггата: А это, наверное, оригинальный перекатыватель, прикрепленный к плугу?

Гастин: Верно. Система довольно проста: четыре деревянных ролика, расположенных в форме буквы V, одна пара над другой, и все это крепится прямо к задней части плуга.

Яггата: Какие большие ролики…

Гастин: У нас был большой перекатыш. Видите вот этот храповик?

Яггата: Да.

Гастин: Он регулировал высоту роликов и расстояние между парами, чтобы они соответствовали переднему изгибу нашего перекатыша. Перекатыш просто двигался против роликов. Одна пара роликов поднималась высоко по переднему изгибу животного, а вторая опускалась низко. Перекатыш как бы вклинивался между ними и толкал.

Яггата: А что это за колеса на плуге?

Гастин: Чтобы плуг шел ровно.

Яггата: И в самом деле, очень простой механизм.

Гастин: Очень! Мы надрессировали перекатыша так, что он сам мог им пользоваться!

Яггата: Что подумали об этом ваши соседи?

Гастин: Уж смеяться над папаней они точно перестали! Дней через сорок о старых загонах все забыли. Сначала новые упряжки называли перекатывателями Гастина, но название вскоре сократилось.

Миссис Килкау: Я и не знала! Подумать только! Прямо у нас на складе! Как же… Историческое общество…

Гастин: Эти пусть подождут, пока я не испущу дух! Мне нравится иногда приходить сюда и просто трогать весь этот старый пыльный хлам. Полезно иногда вспомнить свои корни.

Миссис Килкау: Но, дядя Гас…

Гастин: А твои корни – это переселенцы-нищеброды, Бесси! Прекрасные люди! Если бы не они и не этот старый пыльный хлам, ты бы не каталась сейчас как сыр в масле!

Миссис Килкау: По-моему, с твоей стороны эгоистично держать эти бесценные…

Гастин: Конечно, эгоистично! Но это привилегия тех, кто хорошо потрудился и прожил достаточно долго, чтобы иногда оглядываться назад. Задумайся на секунду, девочка, что именно я обнаружил, какие чудеса болотный крем творит с цветом кожи. Я заслужил свое право быть эгоистом!

Миссис Килкау: Да, дядя Гас. Я слышала эту историю.

Яггата: Но мы ее не слышали, мистер Гастин. Не хотите ли…

Гастин: Да, хочу… но как-нибудь в другой раз, сынок. Сейчас я что-то подустал слегка, мне нужно передохнуть.

Яггата: Конечно, сэр! Может быть, назначим время…

Гастин: Я тебе позвоню, сынок. Не звони мне. Оооох! Чертова рана! Но я тебе вот что скажу, сынок: я передумал насчет этой твоей дребедени. Всем полезно иногда вспомнить свои корни. Если у тех, кто посмотрит твою запись, есть хоть какие-то мозги, они тоже вспомнят свои корни. Им полезно!

(Редактор: Запись обрывается здесь. В комментарии говорится, что Хильмот Гастин заболел на следующий день. Второе интервью отложено на неопределенный период.)

Сенатор Золам: Вам есть что еще предоставить сейчас, господин секретарь?

Секретарь Аблар: Я надеялся, что мой помощник секретаря по культурным вопросам будет здесь сегодня. К сожалению, его пригласили на межкультурный прием с представителями планет Кольца.

Агент саботажа Макки: Это сделал я, господин секретарь. У членов комитета сегодня мало времени.

Секретарь Аблар: Ясно.

Сенатор Золам: В отсутствие дальнейших дел Особый подкомитет по межгалактической культуре распущен до 16:00 завтрашнего дня.

Старый блуждающий дом

Всвою последнюю ночь на Земле Тед Грэхам вышел из телефонной будки со стеклянными стенами и нагнулся, избегая столкновения с мотыльком, который отчаянно бился о голую лампочку над будкой.

У Теда Грэхама была длинная шея и слегка вытянутая яйцеобразная голова, макушку которой покрывали песочного цвета волосы, рано начавшие редеть. Нечто в его худобе и напряженном виде намекало на его профессию: лицензированный государственный бухгалтер.

Он остановился за спиной у своей жены, которая изучала страницу с объявлениями в газете, и нахмурился.

– Сказали ждать здесь. Они за нами приедут. Говорят, что ночью самим трудно отыскать это место.

Марта Грэхам подняла глаза. Это была по-детски миловидная женщина с кукольным личиком и на предпоследнем месяце беременности. В желтом свете фонаря над будкой ее забранные в хвост темно-рыжие волосы выглядели не такими яркими.

– Я просто должна жить в доме, когда родится ребенок, – сказала она. – Какое у тебя впечатление от разговора с ними?

– Даже не знаю… Я слышал что-то странное – как будто они спорили на иностранном языке.

– Они говорили, как иностранцы?

– В некотором роде. – Он махнул рукой в сторону вереницы темных трейлеров, в одном из которых два окна горели янтарным светом. – Давай подождем внутри. Жуки здесь просто убийственные.

– Ты сказал им, какой трейлер наш?

– Сказал… Знаешь, мне почему-то показалось, что он их не очень интересует. И вообще странно, что они хотят обменять дом на трейлер.

– Ничего странного. Наверное, их просто одолела жажда странствий, как когда-то было с нами.

Казалось, он ее не слушал.

– Язык, на котором они спорили, очень странный. Как всплески шума.

В трейлере Тед Грэхам сел на зеленый диван, который при необходимости раскладывался в двуспальную кровать.

– Здесь не помешает хороший налоговый бухгалтер, – сказал он. – Когда я впервые увидел это место, то сразу об этом подумал. Кажется, в этой долине состоятельные жители. Странно, что никто раньше не открыл здесь офис.

Жена села в кресло с высокой спинкой возле стойки, разделявшей кухню и жилой отсек, и сложила руки на округлом животе.

– Я просто устала от того, что подо мной все время вертятся колеса, – сказала она. – Я хочу сидеть и до конца жизни смотреть на один и тот же вид из окна. Не знаю, почему трейлер вообще казался нам таким привлекательным, когда…

– Жажда странствий у нас была из-за наследства, – сказал он.

По гравию снаружи заскрипели шины.

Марта Грэхам выпрямилась.

– Может, это они?

– Что-то уж очень быстро. – Он подошел к двери, открыл ее и уставился на человека, который как раз занес руку, чтобы постучать.

– Вы мистер Грэхам? – спросил гость.

– Да. – Тед впился глазами в посетителя.

– Я Клинт Раш. Вы звонили по поводу дома?

Мужчина вышел на свет. Поначалу он показался Теду стариком с усталым, грубым лицом, изборожденным морщинами. Но когда посетитель повернулся к свету, морщины будто испарились, а вместе с ними и годы.

– Да, это мы звонили, – сказал Тед и отошел в сторону. – Хотите прямо сейчас осмотреть трейлер?

Марта Грэхам подошла к мужу.

– Он в очень хорошем состоянии, – сказала она. – Мы никогда не допускали серьезных поломок.

«Она слишком волнуется, – подумал Тед Грэхам. – Лучше бы оставила меня с ними одного».

– Мы можем приехать еще раз завтра и осмотреть трейлер при свете дня, – сказал Раш. – Моя машина здесь, если хотите осмотреть наш дом.

Тед Грэхам помедлил. Его не покидало смутное чувство тревоги, но он никак не мог понять, с чем именно оно связано.

– Может, нам лучше воспользоваться своей машиной? – спросил он. – Мы могли бы ехать следом за вами.

– В этом нет необходимости, – ответил Раш. – Все равно мы потом едем назад в город. Можем вас подвезти.

Тед Грэхам кивнул.

– Сейчас, только дверь запру.

В машине Раш пробормотал кое-какие указания. Его жена, сидевшая на пассажирском сиденье, напоминала тень. Гладко зачесанные волосы были уложены сзади в простой пучок. У нее были цыганские черты лица. Он называл ее Рэйми.

«Странное имя», – подумал Грэхам. Ему показалось, что ее возраст тоже как будто тает на свету.

Миссис Раш повернула свое цыганское лицо к Марте Грэхам.

– У вас будет ребенок?

Это прозвучало не как вопрос, а как бесстрастное утверждение.

Машина резко рванула вперед.

– Он должен родиться через два месяца, – сказала Марта Грэхам. – Мы надеемся, это будет мальчик.

Миссис Раш посмотрела на мужа.

– Я передумала, – сказала она.

– Это слишком… – начал Раш, не отводя глаз от дороги. Он запнулся, потом заговорил на странном, напоминающем мешанину звуков языке.

Тед Грэхам узнал язык, который слышал по телефону. Миссис Раш отвечала на том же языке, и в ее напряженном голосе слышались гневные нотки. Муж говорил спокойнее.

Наконец миссис Раш угрюмо замолчала.

Раш откинул голову назад.

– Иногда моей жене не хочется расставаться со старым домом, – пояснил он. – Она прожила в нем много лет.

– А-а, – протянул Тед Грэхам. Потом спросил: – Вы испанцы?

Раш колебался.

– Нет. Мы баски.

Машина выехала на хорошо освещенный проспект, который вливался в шоссе. Они свернули в переулок. Затем повернули еще несколько раз – налево, направо, направо. Тед Грэхам окончательно перестал ориентироваться.

Машина наехала на длинный ухаб, отчего Марта резко вздохнула.

– Надеюсь, вас это не очень потревожило, – сказал Раш. – Мы уже почти приехали.

Автомобиль свернул на многополосную дорогу. Свет фар то и дело озарял похожие на скелеты силуэты деревьев, и до чего же странными были эти деревья: высокие, мрачные, голые. От их вида Теду Грэхаму окончательно стало не по себе.

Дорога пошла под откос до низкой стены дома из красного кирпича с ленточными окнами под нависающими карнизами. Стена и широкая дверь, видневшаяся слева, выглядели ультрасовременными.

Тед Грэхам помог жене выйти из машины, и они последовали за Рашами к двери.

– Вы, кажется, говорили, что у вас старый дом, – заметил Тэд.

– Его дизайн был разработан одним из первых модернистов, – ответил Раш, разбираясь со странным изогнутым ключом. Широкая дверь открылась в не менее широкий холл с ворсистым ковром на полу. В конце холла виднелись высокие окна, за которыми сияли огни города.

Войдя в холл, Марта Грэхам раскрыла рот, словно погрузилась в транс. Шедший следом за ней Тед Грэхам услышал, как за ними закрылась дверь.

– Он такой… такой… такой большой, – воскликнула Марта Грэхам.

– И вы хотите обменять это на наш трейлер? – с недоверием спросил Тед Грэхам.

– Нам тут слишком неудобно, – ответил Раш. – Я работаю по ту сторону гор на побережье. – Он пожал плечами. – А продать его мы не можем.

Тед Грэхам с подозрением посмотрел на него.

– Разве здесь нет состоятельных людей? – Он вдруг представил себя бухгалтером без клиентов.

– Здесь полно состоятельных людей, но нет никого, кто интересовался бы недвижимостью.

Они вошли в гостиную. Вдоль стен стояли секционные диваны. По углам мерцали неяркие лампы. На стенах друг против друга висели две картины, изображавшие продолговатые сочетания странных линий и изгибов, от вида которых Тед Грэхам почувствовал легкое головокружение.

В сознании будто завыла сигнализация.

Марта Грэхам подошла к окну и посмотрела на огни далеко внизу.

– Я и не думала, что мы поднялись так высоко, – удивленно сказала она. – Это похоже на волшебный город.

Миссис Раш издала короткий нервный смешок.

Осматривая комнату, Тед Грэхам подумал: «Если весь дом выглядит вот так, он стоит тысяч пятьдесят-шестьдесят. – Он вспомнил их собственный трейлер. – Хороший, но больше семи тысяч за него не дашь».

Беспокойство горело у него в сознании, словно неоновый знак.

– Все это кажется таким… – Он покачал головой.

– Не хотите осмотреть остальную часть дома? – предложил Раш.

Марта Грэхам отвернулась от окна.

– О да.

Тед Грэхам пожал плечами. «Вреда не будет», – решил он.

Когда они вернулись в гостиную, Тед Грэхам удвоил ранее рассчитанную им стоимость дома. Он был потрясен увиденным: солярий с множеством солнечных ламп на потолке, автоматическая прачечная – достаточно бросить грязную одежду в люк, и она доставляется с другого конца выстиранной и отглаженной…

– Возможно, вам с женой хотелось бы обсудить это наедине, – сказал Раш. – Мы вас ненадолго покинем.

И они ушли, прежде чем Тед Грэхам успел возразить.

– Тед, – сказала Марта Грэхам, – о таком я никогда в жизни даже мечтать не смела…

– Дорогая, здесь что-то не так…

– Но, Тед…

– Этот дом стоит не меньше ста тысяч долларов. А может, и больше. А они хотят обменять это, – он обвел комнату взглядом, – на трейлер стоимостью семь тысяч?

– Тед, они иностранцы. И если они настолько глупы, что не осознают цену этого дома, почему мы должны…

– Мне это не нравится, – сказал он и снова осмотрелся, вспоминая потрясающее оборудование дома. – Но, возможно, ты и права.

Он посмотрел на огни города за окнами. Они напоминали кружево: высокие дома, соединенные полосами мерцающих огоньков. Где-то вдалеке в небо устремилось нечто, похожее на римскую свечу.

– Хорошо! – сказал Тед. – Если они хотят меняться, пойдем заключим сделку…

Внезапно дом содрогнулся. Городские огни погасли. Раздалось какое-то гудение.

Марта Грэхам схватила мужа за руку.

– Тед! Что… что это было?

– Не знаю. – Он повернулся. – Мистер Раш!

Никакого ответа. Только гудение.

В другом конце комнаты открылась дверь. Из нее выступил незнакомый человек. Одет он был в короткое, похожее на тогу одеяние из блестящей серой ткани, подпоясанное каким-то светящимся материалом, который переливался всеми цветами спектра. От человека исходила аура холода и власти, вызывавшая ощущение непререкаемого превосходства.

Он окинул взглядом комнату и заговорил на том же языке, на котором говорили Раши.

– Мистер, я вас не понимаю, – сказал Тед Грэхам.

Человек положил руку на мерцающий пояс. Тед и Марта почувствовали, что не могут сдвинуться с места. Каждый нерв в их телах был натянут, словно струна.

Незнакомец снова заговорил на странном языке, но теперь они его понимали.

– Кто вы? – спросил он.

– Меня зовут Грэхам. Это моя жена. Что происходит?..

– Как вы сюда попали?

– Раши… они хотели обменять этот дом на наш трейлер. Они нас сюда привезли. Послушайте, мы…

– Какой у вас талант… профессия?

– Налоговый бухгалтер. Послушайте! С чего все эти…

– Этого следовало ожидать, – сказал незнакомец. – Хитро! Ох, как хитро! – Он снова поднес руку к поясу. – А теперь помолчите. Это может вас на секунду выбить из колеи.

Сознание обоих Грэхамов заполнили разноцветные огни. Они пошатнулись.

– У вас есть нужная квалификация, – сказал незнакомец. – Вы нам подходите.

– Где мы? – шепотом спросила Марта Грэхам.

– Координаты вам ничего не скажут, – сказал он. – Я представляю Рожак. Вам достаточно знать, что вы под покровительством Рожак.

– Но… – пролепетал Тед Грэхам.

– В некотором роде вас похитили. Рэйми сбежали на вашу планету – незарегистрированную планету.

– Мне страшно, – дрожа, пробормотала Марта.

– Вам нечего бояться, – сказал человек. – Вы уже не на той планете, где родились… даже не в той Галактике. – Он бросил взгляд на запястье Теда. – Это устройство у вас на руке… оно показывает ваше местное время?

– Да.

– Это поможет в поисках. А ваше Солнце – можете описать его термоядерный синтез?

Тед Грэхам порылся в памяти, пытаясь припомнить уроки в школе и факультативные занятия по воскресеньям.

– Я помню, что наша Галактика имеет форму спирали, как…

– Большинство галактик имеют форму спирали.

– Это что, какой-то розыгрыш? – спросил Тед Грэхам.

Незнакомец улыбнулся холодной улыбкой, в которой светилось превосходство.

– Это не розыгрыш. Сейчас я сделаю вам предложение.

Тед недоверчиво кивнул.

– Что ж, послушаем.

– Люди, которые привели вас сюда, были сборщиками налогов. Мы, Рожак, наняли их на одной из планет, находящихся в нашем подчинении. Согласно оговоренным условиям, они не могли покинуть ее. К сожалению, они оказались достаточно умны, чтобы понять, что если найдут кого-то, кто сможет выполнять их работу, то освободятся от своих мысленных уз. Очень хитро!

– Но…

– Вы можете выполнять их работу, – сказал мужчина. – В обычной ситуации вас поставили бы работать с низшими эшелонами, но мы верим в справедливость там, где это возможно. Вне всякого сомнения, Рэйми наткнулись на вашу планету случайно и заманили вас сюда без…

– Откуда вы знаете, что я смогу выполнять эту вашу работу?

– То сияние было тестом на профессиональную пригодность. Вы прошли. Ну что, вы согласны?

– А как же наш ребенок? – обеспокоенно спросила Марта Грэхам.

– Вам будет дозволено держать его при себе, пока он не достигнет возраста принятия решений – примерно столько, сколько ребенку требуется, чтобы выглядеть, как взрослый.

– А потом? – настаивала Марта Грэхам.

– Ребенок займет свое место в обществе – в зависимости от его способностей.

– Мы сможем видеться с ним после этого?

– Возможно.

Тед Грэхам спросил:

– В чем подвох?

Снова эта холодная, высокомерная улыбка.

– Вы будете работать на тех же условиях, что и Рэйми. И мы должны будем исследовать ваши воспоминания, это поможет нам найти вашу планету. Хорошо бы отыскать новый обитаемый мир.

– Почему они заманили нас в эту ловушку? – спросила Марта Грэхам.

– Работать приходится в изоляции, – объяснил незнакомец. – Ваш дом на самом деле космическое судно, которое путешествует по маршруту сборов, а путешествовать приходится много. Кроме того… у вас не будет друзей и времени на что-либо, кроме работы. Иногда наши методы суровы, но это необходимо.

– Путешествовать? – в отчаянии повторила Марта Грэхам.

– Почти постоянно.

Тед Грэхам ощутил, как мысли роятся у него в голове. За спиной всхлипывала жена.

Рэйми сидели в трейлере, ранее принадлежавшем Грэхамам.

– В какой-то миг я испугалась, что он не согласится, – сказала она. – Я знала, что тебе не удастся превозмочь ментальное кондиционирование в достаточной степени, чтобы оставить их там без их согласия.

Рэйми усмехнулся.

– Да. А теперь я буду заниматься всем тем, чего Рожак никогда не позволял. Буду сочинять баллады и стихи.

– А я – рисовать, – сказала она. – О, как же прекрасна свобода!

– Все благодаря жадности, – заметил он. – Не зря мы так долго изучали Грэхамов. Они не могли отказаться от обмена.

– Я была уверена, что они согласятся. Поняла это по их глазам, когда они увидели дом! Они оба выглядели… – Она запнулась. В глазах у нее появилось выражение ужаса. – Один из них не дал согласия!

– Оба дали. Ты же слышала…

– А ребенок?

Он уставился на жену.

– Но… он не достиг возраста принятия решений!

– Примерно через восемнадцать лет по отсчету этой планеты он достигнет возраста принятия решений. И что тогда?

Его плечи поникли. Он содрогнулся.

– Я не смогу сопротивляться. Мне придется построить передатчик, связаться с Рожак и во всем признаться!

– И они приберут к рукам очередную обитаемую планету, – упавшим голосом произнесла она.

– Я все испортил, – воскликнул он. – Я все испортил!

Ты пойдешь высокой дорогой

Сцепив руки за спиной и так сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев, Льюис Орн мрачно смотрел из окна второго этажа на утро, наступившее на планете Гамаль II. В безоблачном небе ярко сияло большое желтое солнце, уже взошедшее над далекими горами. День обещал быть жарким.

У себя за спиной Орн слышал поскрипывание ручки, быстро скользящей по бумаге, – это сотрудник Службы Расследования и Урегулирования писал комментарии к только что проведенной беседе.

«Может, я и зря нажал на сигнальную кнопку, – думал Орн, – что, впрочем, не дает этому умнику права издеваться надо мной! В конце концов, это мое первое задание. Нельзя же ожидать совершенства с первого раза!»

Скрип ручки начал действовать Орну на нервы.

На квадратном лбу обозначились глубокие складки. Орн положил левую руку на грубую деревянную раму окна, а правой провел по жесткой щетине коротко стриженных рыжих волос. Свободный покрой его белого форменного комбинезона – стандартной одежды агентов Службы Исследования и Обучения – подчеркивал коренастое телосложение Орна. Такие мощные мускулы практически без единого грамма жира обычно имели люди, выросшие на планете с повышенной силой тяжести – в данном случае Каргон из системы Гемма. Лицом он походил на бульдога, что эффективно скрывало мягкость его натуры.

Однако в данный момент Орн чувствовал не свойственное ему ожесточение.

«Если я не прав, меня вышибут со службы, – думал он. – У И – О и Службы Расследования и Урегулирования вечно какие-то трения. Но если подтвердятся мои подозрения по поводу этого места, уж я заставлю их попрыгать! – Орн покачал головой. – Впрочем, не исключено, что я ошибаюсь».

Чем больше он об этом думал, тем больше сожалел о том, что вызвал И – О. Вряд ли планета Гамаль II агрессивна по своей природе. Скорее всего, здесь нет людей, потенциально готовых развязать войну, так что снабжать их оружием не опасно.

В другом конце здания кто-то, топая, поднимался вверх по лестнице. Под ногами у Орна задрожал пол. Правительственная гостиница располагалась в старом здании, построенном из грубо обработанного дерева. В помещении витал застарелый кисловатый запах, оставленный многочисленными постояльцами, в разное время проживавшими в отеле.

Из окна второго этажа Орн видел часть вымощенной брусчаткой рыночной площади деревни Питцибен. За ней расстилалось широкое полотно горной дороги, поднимавшейся с равнин Рогга. Вдоль дороги в два ряда тянулись вереницы крестьян и охотников, возвращавшихся на рынок в Питцибен. Над дорогой клубилась янтарная пыль, смягчавшая все вокруг и придававшая предметам слегка расплывчатый, романтичный вид.

Фермеры, покачиваясь и тяжело переступая, толкали перед собой низкие двухколесные телеги. Все как один были одеты в длиннополые зеленые плащи, желтые береты, сдвинутые на бок над левым ухом, желтые брюки с потемневшими от дорожной пыли отворотами, и открытые сандалии, обнажавшие загрубевшие ступни, похожие на копыта тягловых животных. На телегах громоздились кучи зеленых и желтых овощей, будто бы специально подобранных в тон к одежде, чтобы не нарушать цветовую гамму.

Рядом, словно стража, шли охотники, одетые во все коричневое. Они держали головы высоко поднятыми, и перья на их шляпах весело подпрыгивали. Каждый нес лихо закинутое на плечо ружье с широким раструбом, на другом плече висела подзорная труба в кожаном футляре. За охотниками следовали их подручные, тащившие трехколесные телеги с тушами болотных оленей, уток и порхо — длиннохвостых грызунов, которых уроженцы Гамаля считали деликатесом.

Внизу, в далекой долине, высился темно-красный шпиль корабля Службы Р – У, который приземлился сразу после рассвета, следуя сигналу, отправленному передатчиком Орна. Корабль тоже был окутан чарующей дымкой – из кухонных очагов на фермах, которыми была усеяна долина, вился синеватый дымок. Красное судно, словно исполин, возвышалось над домами и смотрелось крайне неуместно на фоне маленьких домишек – будто украшение, забытое после праздника для великанов.

На глазах у Орна один из охотников остановился, отстегнул подзорную трубу и принялся разглядывать корабль Р – У.

Дымок и горячее желтое солнце создавали идиллическую картину цветущей сельской местности. Все выглядело настолько мирно – подозрительно мирно! – что Орна охватило чувство глубокой досады.

«Черт возьми! Не важно, что говорят люди из Р – У! Все-таки не зря я их вызвал! Люди Гамаля явно что-то скрывают. Не такие уж они и мирные! Кто на самом деле совершил ошибку, так это тупица, который установил Первый Контакт и все время болтал о важности мирной истории!»

* * *

Скрип ручки стих, и агент Р – У кашлянул.

Орн повернулся, посмотрел на оперативника. Агент Р – У сидел за грубо сколоченным столом возле незастеленной кровати Орна. По всему столу были разбросаны бумаги и отчеты. На одной из кип в качестве пресс-папье лежал небольшой диктофон. Агент Р – У сгорбился на громоздком деревянном стуле. Это был тощий, длинный тип с большой головой, грубыми, крупными чертами лица и темными, редкими волосами. Полуопущенные веки придавали его лицу надменный и высокомерный вид, свойственный большинству работников Р – У. На нем был синий камуфляжный костюм с заплатами и без погон. Орну он представился как Умбо Стетсон, старший оперативник Р – У в этом секторе.

Заметив, что Орн смотрит на него, Стетсон сказал:

– Полагаю, у меня все. Давайте-ка проверим еще раз. Вы прибыли сюда десять недель назад, верно?

– Да. Меня доставил сюда челнок с транспортника Службы И – О, «Арнеб Редискавери».

– И это было ваше первое задание?

– Да. Я закончил Уни-Галакта с выпуском ’07, стажировку проходил на Тимурлане.

Стетсон нахмурился.

– А потом вы прибыли прямо сюда, на заново открытую планету на задворках Вселенной?

– Правильно.

– Ясно. Вы были прямо-таки одержимы старым миссионерским духом, готовы просветить ближнего и все такое.

Орн покраснел и нахмурился.

– Вижу, в старом добром Уни-Галакта все еще преподают эту чушь на тему «культурного возрождения», – продолжал Стетсон. Положив руку на грудь, он с пафосом произнес: – Мы должны снова объединить потерянные планеты с центрами культуры и промышленности и возобновить великий марш человеческого прогресса, так жестоко прерванный Окраинными войнами!

После чего сплюнул на пол.

– Думаю, это мы можем пропустить, – пробормотал Орн.

Стетсон усмехнулся.

– Вы соверше-е-енно правы! Итак… что вы привезли сюда с собой?

– У меня был словарь, составленный человеком, установившим Первый Контакт, но он весьма бегло описывал…

– Кстати, кто установил Первый Контакт?

– Я с ним незнаком, но в словаре указано его имя – Андре Буллон.

– А… уж не родственник ли это Ипскотта Буллона, верховного комиссара?

– Не знаю.

Стетсон что-то записал в одной из бумаг.

– И в этом отчете говорится, что это мирная планета с примитивной экономикой, основанной на фермерстве и охоте, да?

– Да.

– Ага. Что еще вы привезли?

– Бланки и формы для отчетов, как обычно, и передатчик.

– И два дня назад вы нажали на кнопку сигнала тревоги на этом передатчике, так? Мы достаточно быстро прилетели, как вам кажется?

Орн сердито уставился в пол.

– Полагаю, у вас, как у всех них, фотографическая память, забитая культурной, медицинской и промышленной информацией.

– Я квалифицированный агент И – О.

– Устроим минуту молчания в знак глубокого уважения, – сказал Стетсон и вдруг стукнул кулаком по столу. – Это просто тупость, черт возьми! Чистой воды политические игры!

Охваченный гневом, Орн выпрямился.

– Что вы имеете в виду?

– Уловки Службы И – О, сынок. Все это делается для того, чтобы привлечь внимание… Все ради политики. Помяни мое слово: мы заново откроем слишком много планет, обеспечим этих людей промышленной базой, которой они не заслуживают, – а потом начнется такая Окраинная война, что все прошлые по сравнению с ней покажутся детскими играми!

Орн сделал шаг вперед.

– Зачем я, по-вашему, черт возьми, нажал на кнопку сигнала тревоги?

Стетсон откинулся на спинку стула.

– Дружище, именно это мы и пытаемся выяснить. – Он постучал ручкой по передним зубам. – Итак… зачем вы на самом деле нас вызвали?

– Я уже сказал вам: точно не знаю! Просто… – Он пожал плечами.

– Вам стало одиноко, и вы захотели, чтобы Р – У подержали вас за руку. Так?

– Ох, идите к черту! – рявкнул Орн.

– Всему свое время, сынок. Всему свое время. – Полуопущенные веки Стетсона опустились еще ниже. – Так… что вас, дурачков из И – О, сейчас учат искать в первую очередь?

Орн проглотил вертевшийся на языке гневный ответ.

– В смысле… из признаков войны?

– Чего же еще?

– Мы должны искать фортификации, отслеживать военные игры среди детей, тренировки или другие признаки групповых занятий, похожих на армейские, военные шрамы и раны на людях и следы повреждений на зданиях, признаки всеобщего уничтожения… ну, вы понимаете.

– Очевидные улики, – сказал Стетсон. – И вы считаете полученные данные адекватными?

– Нет, не считаю!

– Вы соверше-е-енно правы, – протянул Стетсон. – Гм-м-м… Копнем поглубже: что вас настораживает в этих людях?

Орн вздохнул.

– У них нет духа, нет искры. И напрочь отсутствует чувство юмора. Здесь все такие серьезные, если не сказать мрачные.

– Да ну?

– Да. Я… Я… э… – Орн облизнул губы кончиком языка. – Я… э… как-то в шутку сказал Совету лидеров, что наши люди очень заинтересованы в надежном поставщике костей фрулапов для изготовления фарфоровых блюдец для левшей.

Стетсон рывком подался вперед.

– Что?

– Я… э… сказал…

– Да! Это я понял. Что произошло дальше?

– Они на полном серьезе попросили подробное описание фрулапа и приемлемого метода подготовки костей для перевозки.

– И что вы им сказали?

– Ну, я… Ну, они, опираясь на мое описание, пришли к выводу, что на Гамале фрулапы не водятся.

– Ясно, – сказал Стетсон.

– Вот что с этим местом не так: здесь нет фрулапов.

Стетсон глубоко вдохнул и снова откинулся на спинку стула. Потом, постучав ручкой по столу, уставился в никуда.

* * *

«Ну, теперь мне конец, – подумал Орн. – Почему я не могу держать язык за зубами? Похоже, я только что убедил его, что я псих!»

– Как они воспринимают переобучение? – спросил Стетсон.

– О, их очень интересует промышленная сфера. Поэтому я здесь, в деревне Питцибен. Мы обнаружили неподалеку залежи вольфрама и…

– А что медики? – спросил Стетсон. – Нервничают?

– Наверное, – сказал Орн. – Но вы же знаете медиков – они всегда считают, что уже все знают. Впрочем, я продвигаюсь.

– Каков у них уровень медицины?

– Они хорошо знают основы анатомии… хирургию, кости. И все такое.

– Как вам кажется, почему они настолько отсталые? – спросил Стетсон.

– Согласно их истории, планету случайно заселили шестнадцать выживших – одиннадцать женщин и пятеро мужчин – с тритшейнского крейсера, пострадавшего в каком-то сражении в начале Окраинных войн. Они спустились сюда на челноке, не имея при себе особого снаряжения и знаний. Насколько я понимаю, спастись удалось в основном рабочим из машинного отделения.

– И они просто сидели здесь до появления И – О, – сказал Стетсон. – Чудесно. Просто чудесно.

– Это было пятьсот стандартных лет назад, – пояснил Орн.

– И эти добрые люди по-прежнему занимаются фермерским хозяйством и охотой, – пробормотал Стетсон. – Ох, замечательно! – Он посмотрел на Орна. – Сколько времени планете, подобной этой, требуется, чтобы превратиться в явную военную угрозу – при наличии необходимой агрессивности?

– Ну… – пробормотал Орн. – В этой системе есть две необитаемые планеты, откуда они могли бы получать сырье. О, я бы сказал, двадцать – двадцать пять лет после того, как на их собственной планете разовьется необходимая промышленная база.

– А сколько времени потребуется агрессивному ядру, чтобы понять, как уйти под землю… если это необходимо… так что нам придется разнести планету на куски, чтобы до них добраться?

– От шести месяцев до года.

– Вы начинаете понимать, какую милую проблемку вы, дурачки из И – О, создаете для нас! – Стетсон вдруг обвиняюще указал на Орна. – Всего лишь одна ошибка! Давайте объявим планету агрессивной, введем оккупационные войска, а ваши шпионы тем временем узнают, что мы допустили ошибку! – Он сжал руку в кулак. – Ага!

– Они уже начали строить фабрики для производства машинных инструментов, – сказал Орн. – Они довольно быстро учатся. – Он пожал плечами. – Впитывают все, как какая-нибудь… мрачная губка.

– Очень поэтичное сравнение, – прошипел Стетсон. Поднявшись со стула, он прошел на середину комнаты. – Что ж, давайте взглянем поближе. Но я вас предупреждаю, Орн: лучше бы вы не зря нам позвонили. У Р – У есть дела поважнее, чем нянчиться с И – О!

– А вам лишь бы как-нибудь нас подставить! – огрызнулся Орн.

– Вы соверше-е-енно правы, сынок.

– Ладно! Будем считать, что я ошибся!

– Посмотрим. Идем. Внизу меня ждет вездеход.

«Теперь уже ничего не поделаешь, – подумал Орн. – Этот козел не станет внимательно присматриваться, ведь куда проще просто сидеть и насмехаться над И – О! Мне конец, а ведь я еще толком и не начал работу!»

Они вышли на мощенную брусчаткой площадь. В раскаленном воздухе чувствовалось приближение жары. С флагштока на крыше гостиницы уныло свисал желто-зеленый флаг. Темп работ заметно снизился. Кучки флегматичных уроженцев Гамаля стояли возле прикрытых навесами лотков с овощами и угрюмо таращились на транспортное средство Р – У.

Вездеход был белым, с двумя сиденьями и панорамным окном. Сзади располагался турбинный двигатель.

Орн и Стетсон сели и пристегнулись.

– Вот что я имел в виду, – сказал Орн.

Стетсон завел мотор, нажал на педаль сцепления. Вездеход пару раз подпрыгнул на брусчатке, а потом включилась гиропружинная система.

– В каком смысле? – не понял Стетсон. – Что вы имели в виду?

– Посмотрите на этих тупиц на противоположной стороне улицы. В любом другом месте во Вселенной они бы уже окружили эту тачку, залезли бы в вентиляционные отверстия турбины, покопались бы под колесами. А эти кретины просто стоят на расстоянии и мрачно смотрят!

– Нет фрулапов, – сказал Стетсон.

– Именно!

– А что в этом такого? – спросил Стетсон. – Стеснительные люди…

– Забудьте! Зря я вообще затронул эту тему.

– Судя по вашим отчетам, на Гамале нет окруженных стенами населенных пунктов, – сказал Стетсон, замедлив ход, чтобы протиснуться между двумя телегами.

– Я не видел.

– И не бывает военных учений с большим количеством народа?

– Я не видел.

– Тяжелого вооружения тоже нет?

– Я не видел.

– Да что вы заладили одно и то же! – возмутился Стетсон. – Вы подозреваете, что они что-то скрывают?

– Подозреваю.

– Почему?

– Потому что на этой планете что-то не так. А когда что-то не так, всегда имеются недостающие фрагменты.

Стетсон отвел взгляд от улицы, покосился на Орна и снова уставился на улицу.

– Значит, вы что-то подозреваете.

Орн ухватился за ручку двери, когда вездеход резко свернул за угол и выехал на широкую дорогу.

– Я так и говорил с самого начала.

– Мы всегда с превеликим удовольствием расследуем дела, с которыми связаны малейшие подозрения агентов И – О, – сказал Стетсон.

– Лучше пускай ошибусь я, чем вы, – прорычал Орн.

– Заметьте, они строят в основном из дерева, – сказал Стетсон. – Постройки из дерева – признак мирной цивилизации.

– Разве миролюбивость зависит не от того, каким оружием они пользуются? – спросил Орн.

– Этому вас учат в старом добром Уни-Галакта?

– Нет. Это мое личное наблюдение. Если у них имеется артиллерия и мобильная кавалерия, то форты бесполезны.

– И как они создадут кавалерию? На Гамале нет ездовых животных. По крайней мере, согласно вашим отчетам.

– Ну, я ни одного не видел… пока!

– Хорошо, – сказал Стетсон. – Проявлю благоразумие. Вы говорили об оружии. Какое оружие они используют? Я не видел ничего опаснее ружей для отстрела дичи, которые несли их охотники.

– Если бы у них были пушки, это многое бы объяснило, – пробормотал Орн.

– Например, отсутствие фортов?

– Черт возьми, вы правы!

– Интересная теория. Кстати, как они делают эти ружья?

– Их изготовляют умелые оружейники… своего рода гильдия.

– Своего рода гильдия. Надо же! – Стетсон резко затормозил на пустынном участке дороги. – Тот, кто установил Первый Контакт, не видел никаких признаков наличия пушек?

– Вы же знаете, что нет.

Стетсон кивнул.

– Гм-м-м.

– Но это могла быть случайность, – сказал Орн. – Больше всего мне не нравится, что этот кретин с ходу разболтал местным, как для нас важно, чтобы заново открытая планета выглядела мирной.

– Вы соверше-е-енно правы. В данном случае, – сказал Стетсон и вылез из вездехода. – Идите сюда и помогите мне.

Орн выскользнул с другой стороны.

– Зачем мы здесь остановились?

Стетсон всучил ему конец рулетки.

– Подержите ее у того края дороги, хорошо?

Дорога оказалась около семи метров шириной. Стетсон записал цифру в блокнот, пробормотал что-то насчет «линии регрессии».

Вернувшись в коляску, они поехали дальше.

– Чем важна ширина дороги? – спросил Орн.

– У Р – У имеется прибыльный бизнес на стороне, – пояснил Стетсон. – Продаем омнибусы. Я просто хотел проверить, пройдет ли нынешняя модель по этой дороге.

«Шутник!» – подумал Орн, а вслух сказал:

– Полагаю, Р – У все сложнее становится находить оправдание своему бюджету!

Стетсон рассмеялся.

– Вы соверше-е-енно правы! Скоро мы запустим в производство успокоительное для агентов И – О.

– Ха!

Орн откинулся в угол кабины. Его одолевали мрачные мысли. «Мне конец! Этот умник не найдет ничего, кроме того, что нашел я сам. У меня не было причин вызывать Р – У, вот только все здесь кажется каким-то странным!»

Дорога резко пошла вниз и вправо, сквозь заросли низкорослых деревьев.

– Наконец съезжаем с главной дороги, – сказал Стетсон.

– Если бы мы ехали прямо, то уперлись бы в болото, – пояснил Орн.

– Да ну?

Они выехали в широкую долину, окруженную лесной полосой. За деревьями в неподвижном воздухе курился дым.

– Что это за дым? – спросил Стетсон.

– Из домов.

– Вы проверяли?

– Да, проверял!

– Какой вы обидчивый, однако.

Дорога спустилась к реке. Они проехали по примитивному деревянному мосту. На противоположном берегу Стетсон притормозил, разглядывая вьющуюся вдоль реки узкую двойную колею, оставленную колесами телеги.

Они двинулись дальше, в сторону другого хребта.

– Давайте еще раз обсудим их правительство, – задумчиво произнес агент Р – У.

Орну пришлось повысить голос, чтобы перекричать визг турбины, когда они начали подниматься в горы.

– Что вы имеете в виду?

– Вопросы наследования.

– Я уже говорил, что членство в Совете, судя по всему, передается старшему сыну.

– Судя по всему? – Стетсон направил коляску вверх и выехал на дорогу, которая шла вниз с гребня холма.

– Ну, они говорили какую-то чушь про процедуру выборов в случае смерти старшего сына.

– Ясно. А в какие игры играют эти люди?

– Я видел только одну: в нее играет шестнадцать человек в командах по четыре человека. Они используют квадратное поле площадью метров в пятьдесят с ровными диагональными канавами, которые тянутся от одного угла к другому. Четыре человека встают в каждом углу и по очереди играют.

– И что они делают? Ползут навстречу друг другу по канавам?

– Очень смешно! Они используют два тяжелых мяча с отверстиями для пальцев. Один мяч зеленый, другой – желтый. Сначала в игру вступает желтый мяч: его катят по канаве. Зеленый необходимо бросить так, чтобы он врезался в желтый мяч на пересечении.

– И зрители кричат: «Ура!» – сказал Стетсон.

– Зрителей нет, – ответил Орн.

– В любом случае, игра кажется мирной, – заметил Стетсон. – У них хорошо получается в нее играть?

– На мой взгляд, они ужасно неуклюжие. Но им, кажется, это нравится. Если подумать, эта игра – единственное, что явно доставляет им удовольствие.

– Вы как отчаявшийся миссионер, – сказал Стетсон. – Люди не умеют развлекаться – вы хотите встрять и организовать игры!

– Военные игры, – сказал Орн. – Вам когда-нибудь приходило такое в голову?

– А? – Стетсон на мгновение отвлекся от дороги. Они съехали на обочину. Он резко переключил внимание обратно на вождение.

– Представьте себе хитрого агента И – О, который объявит себя императором этой планеты, – сказал Орн. – Он мог бы положить начало собственной династии. А вы узнаете об этом только тогда, когда полетят бомбы!

– Худший кошмар Р – У, – сказал Стетсон и замолчал.

* * *

Солнце поднималось все выше.

Дорога спустилась в низину, косо подошла к очередному хребту, повернула налево вдоль пиков. Вдалеке в горах виднелось еще одно поселение. Подъехав ближе, они разглядели желто-зеленый флаг на крыше административного здания. Стетсон затормозил, открыл окно и заглушил мотор. Вой турбины медленно стих. При открытом окне отключился кондиционер, в кабине стало нестерпимо жарко.

По телу Орна градом катился пот, на пластиковом сиденье под ним образовалась лужица.

– Что мы здесь делаем? – спросил Орн.

– Ждем.

– Чего конкретно мы ждем?

– Чего-нибудь, – ответил Стетсон. – Как местные относятся к миру?

– О, они считают, что это замечательно! Мирная деятельность И – О приводит членов Совета в восторг.

– А теперь скажите мне наконец, почему вы нажали на кнопку сигнала тревоги! – потребовал Стетсон.

Орн беззвучно пошевелил губами, затем выпалил:

– Я уже сказал: не знаю!

– Я хочу знать, что вас на это подвигло, – сказал Стетсон. – Что оказалось соломинкой, сломавшей ракету?

Орн сглотнул скопившуюся во рту слюну и тихо проговорил:

– Они устроили банкет…

– Кто устроил банкет?

– Совет. Они устроили банкет в мою честь. И… э…

– И подали фрулапа, – сказал Стетсон.

– Вы будете слушать или нет?

– Мальчик мой, я сгораю от нетерпения.

– Вы соверше-е-енно правы, – передразнил Орн. – В общем… мне подали похлебку из хвостов порхо, которая…

– Порхо?

– Это такой грызун, который здесь считается деликатесом. Особенно его хвосты. Короче, вот что они сделали… Перед тем как принести похлебку и подать ее на стол, повар связал живого порхо какой-то веревкой, которая быстро растворилась в горячей жидкости. Животное выскочило из горшка и бросилось на меня.

– И?

– Минут пять они хохотали.

– То есть они вас разыграли, и вы рассердились? Помнится, вы говорили, что у них нет чувства юмора?

– Послушайте, умник! Вас не настораживают люди, которые шутки ради способны засунуть живое существо в кипящую жидкость?!

– Мрачноватый юмор, – согласился Стетсон. – Но все-таки это розыгрыш. И вы поэтому вызвали Р – У?

– Отчасти!

– А еще потому, что вас терзают жуткие подозрения!

Лицо Орна потемнело от злости.

– Да, я разозлился и повел себя глупо! Ну, давайте! Сделайте из этого соответствующие выводы и действуйте!

– Как раз собираюсь, – сказал Стетсон. Он вытащил микрофон из-под приборной панели и произнес: – Это Стетсон.

«Все кончено!» – подумал Орн.

* * *

Из-под приборной панели раздалось гудение, а вслед за этим голос:

– Говорит корабль. Как ситуация?

– Дело дрянь, Хэл, – сказал Стетсон. – Отправляй чрезвычайный запрос на оккупацию.

Орн дернулся и уставился на агента Р – У.

Динамик щелкнул, и голос спросил:

– Насколько плохо?

– Хуже мне редко доводилось видеть. Собери данные о том, кто установил Первый Контакт: какой-то тупица по имени Буллон. Его должны уволить. Да плевать мне, даже если он мамочка комиссара Буллона! Только слепой идиот назовет это местечко мирным!

– При возращении у вас могут возникнуть проблемы? – спросил голос.

– Не думаю. Они пока не подозревают, что мы их раскусили.

– Дай мне свои координаты… на всякий случай.

Стетсон посмотрел на индикатор на приборной панели.

– А-8.

– Понял.

– Отправь запрос, парень! – сказал Стетсон. – К завтрашнему утру я хочу увидеть здесь бойцов оккупационных войск!

– Сию минуту.

Гудение стихло.

Стетсон убрал микрофон и повернулся к Орну.

– Значит, вы действовали по наитию?

Орн покачал головой.

– Я…

– Взгляните назад, – сказал Стетсон.

Орн высунул голову в открытое окно и посмотрел на дорогу, по которой они приехали.

– Не видите ничего любопытного? – спросил Стетсон.

У Орна слегка закружилась голова.

– Вижу припозднившегося фермера и одного охотника с подручным, – сказал он. – Они двигаются быстро.

– Я имел в виду дорогу, – сказал Стетсон. – Считайте это первым уроком в сфере работы Р – У. Широкая дорога, идущая вдоль горных хребтов, – это военная дорога. Всегда. Сельские дороги – узкие и идут вдоль воды. Военные дороги широкие, обходят болота и пересекают реки под прямым углом. Эта подходит по всем параметрам.

– Но… – Орн замолчал, когда мимо машины, не глядя на них, прошел охотник.

– Что это у него на спине за футляр? – спросил Стетсон.

– Подзорная труба.

– Урок номер два, – сказал Стетсон. – Телескоп – это астрономический прибор. Подзорная труба всегда создается как дополнение к оружию дальнего действия. По моим прикидкам, эти ружья для отстрела дичи эффективны в радиусе около ста метров. Следовательно, это можно считать доказательством того, что у них имеется артиллерия.

Орн кивнул.

– Посмотрим теперь на деревню, – сказал Стетсон. – Обратите внимание на флаг. Флаг часто возникает как знамя, под которым идут в бой. Не всегда, конечно. Однако, учитывая все остальное, это можно считать косвенной уликой.

– Ясно.

– А теперь рассмотрим этот ваш Совет лидеров, – сказал Стетсон. – Это не что иное, как гражданская аристократия. Первое правило в нашей книге гласит: там, где есть имущие и неимущие, ищи средства для сохранения существующего положения дел. Это всегда означает наличие армии. Готов поставить свою последнюю кредитку на то, что те игровые поля с зелеными и желтыми мячами – на самом деле замаскированные плацдармы для тренировок.

Орн проглотил комок в горле.

– Жаль, что это не пришло мне в голову.

– Пришло, – сказал Стетсон. – Бессознательно. Вы все это поняли, не отдавая себе отчета, и вас это чертовски насторожило. Поэтому вы и нажали на кнопку сигнала тревоги.

– Наверное, вы правы.

* * *

– Еще один урок, – сказал Стетсон. – Самое важное в индексе агрессии: истинно мирные люди вообще не обсуждают мир. Они о нем даже не думают. Единственное обстоятельство, при котором развивается постоянный интерес к миру, это когда есть насильственный контраст в виде войны.

– Конечно! – Орн глубоко вдохнул, уставился на деревню. – Но как объяснить отсутствие фортов?

– Мы можем принять как данность, что у них есть артиллерия, – сказал Стетсон. – Гм-м-м. – Он потер подбородок. – Что ж, этого, наверное, достаточно. Наверное, чтобы исключить из уравнения форты, необязательно иметь мобильную кавалерию.

– Наверное.

– Вот что здесь, скорее всего, произошло, – сказал Стетсон. – Тот, кто установил Первый Контакт, этот кретин Буллон, сделал неверные выводы по поводу этих людей и случайно открыл им наши намерения. Видимо, правители Гамаля собрались вместе, заключили перемирие, скрыли или замаскировали все известные им признаки войн и сосредоточились на том, чтобы выжать из нас все, что можно.

– Понятно, – сказал Орн, начиная ощущать успокоительное облегчение.

– Думаю, из вас получится неплохой оперативник Р – У, – сказал Стетсон.

– Из меня получится… Что?

– Мы возьмем вас к себе, – сказал Стетсон.

Орн уставился на него.

– Вы можете это сделать?

– В правительстве еще имеются умные люди, – сказал Стетсон. – Можете не сомневаться, мы обладаем такими полномочиями. – Он нахмурился. – Большинство наших людей мы находим так же, как нашли вас!

– Это… – начал Орн и вдруг замолчал.

Мимо машины Р – У прошествовал фермер, толкая скрипучую телегу. Они наблюдали за тем, как странно покачивается его спина, как твердо он переставляет ноги, как гладко катится по дороге нагруженная овощами телега.

– Я сам леворукий фрулап, да? – пробормотал Орн. Он указал на удаляющуюся спину. – Вот и ездовое животное. Эта чертова телега – не что иное, как колесница!

Стетсон стукнул правым кулаком по раскрытой левой ладони.

– Черт! Все это время оно было прямо у нас перед носом! – Он мрачно улыбнулся. – Когда прибудут наши оккупационные силы, кое-кто здесь сильно удивится и разозлится.

И, как выяснилось, он был «соверше-е-енно прав».

Недостающее звено

– Мы должны очистить эту планету от всех живых существ, – пробормотал Умбо Стетсон, начальник отдела Службы Расследования и Урегулирования.

Стетсон не находил себе места в рубке управления своего разведывательного крейсера. Стук шагов по полу, служившему во время полета задней стеной рубки, действовал на нервы. Корабль покоился на хвостовых стабилизаторах, возвышаясь блестящей красно-черной четырехсотметровой громадой над буйной зеленью планеты Гиена III. Сквозь раскрытые люки рубки над горизонтом виднелось желтое, словно масло, солнце. До заката оставалось около часа.

– Как яйцо от скорлупы! – рявкнул он.

Стетсон остановился и выглянул в окно по правому борту, сплюнул на выжженную турбинами крейсера поверхность земли посреди джунглей.

Начальник отдела Службы Р – У был худым темноволосым человеком с большой головой и крупными чертами лица. Мешковатая синяя камуфляжная одежда лишь подчеркивала его сутулость. Хотя он руководил данной операцией, обладая полномочиями дивизионного генерала, на форме отсутствовали знаки отличия. В целом он выглядел неопрятным, запущенным.

Льюис Орн – младший полевой оперативник Р – У, только что вступивший в должность, – стоял у окна напротив, изучая лесистый горизонт. Он то и дело поглядывал на консоль управления в рубке, на хронометр над ней, на огромную, свисавшую с переборки напротив карту, на которой высвечивалось их местоположение. Орн родился на планете с повышенной силой тяжести, поэтому на Гиене III, где гравитация составляла семь восьмых от стандарта Земли, ему было чертовски не по себе. Хирургические шрамы от вживления микрокоммуникационного оборудования на шее ужасно зудели. Он почесался.

– Ха! – воскликнул Стетсон. – Политиканы!

В окно влетело черное насекомое с узким телом и перламутровыми крыльями и устроилось в коротко стриженных рыжих волосах Орна. Орн аккуратно снял насекомое с головы и отпустил его. Оно снова попыталось сесть ему на волосы. Он уклонился. Пролетев всю рубку, жучок скрылся в окне рядом со Стетсоном.

Орн обладал подтянутым, крепким телом, но в грубоватых, неправильных чертах его лица было что-то комичное.

– Я устал ждать, – сказал он.

– Ты устал! Ха!

По зеленым верхушкам внизу пронесся ветерок. То тут, то там из моря зелени выныривали красные и фиолетовые цветы, качая головками, словно внимательная публика.

– Только посмотри на эти чертовы джунгли! – буркнул Стетсон. – А все они со своими дурацкими приказами!

На панели управления зазвенел сигнал вызова. Над динамиком вспыхнул красный огонек. Стетсон бросил на него гневный взгляд.

– Слушаю, Хэл!

– О’кей, Стет. Только что поступили приказы. Приводим в действие План С. Командующий велит провести инструктаж полевого агента и лететь отсюда.

– Ты спросил, возможно ли использовать другого полевого агента?

Орн настороженно поднял голову.

– Да, – ответил голос. – Говорят, необходимо использовать Орна из-за архивов «Дельфинуса».

– Так, может, нам хотя бы дадут больше времени на инструктаж?

– Нет. Готовность номер один. Командование все равно собирается разнести планету к чертям.

Стетсон сердито посмотрел на координатную сетку.

– Ах, эти свиньи с заплывшими жиром мозгами, политиканы проклятые! – Он пару раз глубоко вздохнул и успокоился. – Хорошо. Передай, приказ будет исполнен.

– Есть еще кое-что, Стет.

– Что теперь?

– Есть подтверждение контакта.

Стетсон тут же подскочил и напрягся.

– Где?

– Километрах в десяти отсюда. Секция ААВ-6.

– Сколько?

– Толпа. Пересчитать их?

– Нет. Что они делают?

– Направляются к нам. Вам лучше поторопиться.

– Хорошо. Держи нас в курсе.

– Есть.

* * *

Стетсон перевел взгляд на младшего полевого агента.

– Орн, если решишь, что не хочешь выполнять это задание, только скажи. Я тебя прикрою.

– С чего мне отказываться от первого же задания?

– Слушай, и все поймешь. – Стетсон подошел к шкафчику, встроенному за подсвеченной картой, вытащил белую униформу с золотыми знаками отличия и бросил ее Орну. – Переодевайся, пока я буду тебя инструктировать.

– Но это же форма И – О… – начал Орн.

– Заткнись и напяливай форму!

– Есть, сэр, адмирал Стетсон, сэр. Сию минуту, сэр. Но я думал, что уже отслужил в Службе Исследования и Обучения, когда вы забрали меня в Р – У с Гамаля… сэр. – Он начал переодеваться из синей формы в белую и как бы невзначай прибавил: – …Сэр.

Крупные черты лица Стетсона расплылись в улыбке, напоминавшей волчий оскал.

– Я та-а-ак счастлив, что тебе удается сохранять дух подчинения начальству.

Орн застегнул молнию на форме.

– О да, сэр… сэр.

– Так, Орн, слушай внимательно. – Стетсон указал на карту, на которую наложились зеленые квадраты координатной сетки. – Мы здесь. Вот город, над которым мы пролетели, когда садились. Как только мы тебя высадим, ты направишься прямо туда. Это место достаточно большое, так что, если будешь двигаться на север, никак его не пропустишь. Мы…

Снова раздался звонок.

– Что теперь, Хэл? – буркнул Стетсон.

– Перешли на План Н, Стет. Новый приказ.

– Пять дней?

– Больше они нам дать не могут. Командующий говорит, что не может дольше скрывать информацию от Верховного комиссара Буллона.

– Значит, точно пять дней.

– Это обычная ошибка Службы И – О? – спросил Орн.

Стетсон кивнул.

– Все из-за Буллона и компании! Нам грозит катастрофа, а они все пичкают студентов старого доброго Уни-Галакта этой чушью!

– Вы насмехаетесь над моей высокочтимой альма-матер, – сказал Орн и картинно произнес: – Мы должны снова объединить потерянные планеты с центрами культуры и промышленности и возобновить великий марш человеческого прогресса, так жестоко…

– Отставить! – рявкнул Стетсон. – Мы оба знаем, что когда-нибудь откроем заново слишком много планет и снова начнется Окраинная война. Но это совсем другое дело. Это не переоткрытие. Повторяю: не переоткрытие.

Орн посерьезнел.

– Чужие?

– Да. Чужие! Культура, с которой никогда раньше не был установлен контакт. Язык, которому тебя обучили на пути сюда, – инопланетный язык. Данные неполные – только то, что удалось собрать с дронов. И мы изъяли данные о жителях, потому что надеялись убраться отсюда так, чтобы никто ни о чем не узнал.

– Черт подери!

– Двадцать шесть дней назад поисковый корабль Р – У прибыл сюда и отправил стандартный дрон обследовать это место. Когда начали изучать записи дронов, обнаружили маленького незнакомца.

– Одного из них?

– Нет. Дрон с корабля «Дельфинус Редискавери». «Дельфинус» исчез восемь стандартных месяцев назад!

– Он потерпел крушение здесь?

– Этого никто не знает. А если и здесь, то мы пока все равно не сумели его найти. Вообще-то сейчас он должен быть в системе Баландайн. Но нас беспокоит еще кое-что. И от этого мне хочется разнести эту планету к чертям и бежать домой, поджав хвост. У нас…

Снова раздался звонок.

– Ну что еще?! – прорычал Стетсон в микрофон.

– Я направил дрон к этой толпе, Стет. Они нас обсуждают. Это точно вооруженный поисковый отряд.

– Какое у них вооружение?

– В джунглях слишком темно, невозможно сказать с точностью. На этом дроне не работают приборы инфракрасного видения. Судя по всему, это какие-то винтовки. Может, даже с «Дельфинуса».

– Можешь подобраться поближе?

– От этого не будет толку. Здесь нет света, а они двигаются быстро.

– Следи за ними, но не забывай наблюдать и за другими секторами, – велел Стетсон.

– Я что, по-твоему, вчера родился? – рявкнул голос. Динамик обиженно заглох.

* * *

– Что мне нравится в Р – У, – сказал Стетсон, – так это обилие вот таких безмятежных типов. – Он посмотрел на белую униформу Орна и вытер рот рукой, как будто съел что-то неприятное.

– Зачем я так оделся? – спросил Орн.

– Маскировка.

– Может, мне еще усы приклеить?

Стетсон хмуро улыбнулся.

– Р – У готовит свой ответ этим безмозглым политиканам. Мы организуем собственную поисковую систему, чтобы находить планеты до того, как это сделают они. Нам удалось внедрить своих людей на ключевые должности в И – О. Если наши шпионы докладывают о взрывоопасных планетах, мы тут же забираем досье себе.

– И что дальше?

– Дальше мы исследуем их с помощью умников вроде тебя, замаскированных под полевых агентов И – О.

– Чудесно, чудесно. А что случится, если настоящие агенты И – О наткнутся на меня, пока я там играю в ладушки с чужими?

– Мы от тебя откажемся.

– Но ты говорил, это место обнаружил корабль Р – У.

– Верно. А потом один из наших людей в И – О перехватил рутинный запрос на отправку сюда агента-инструктора с полным снаряжением. Запрос был подписан офицером, установившим Первый Контакт. Это был некто Дистон… с «Дельфинуса»!

– Но «Дель…»

– Ага. Исчез. Запрос был фальшивкой. Теперь понимаешь, почему я поддерживаю идею ликвидировать это место. Кто посмел бы подделать этот запрос, если бы не знал наверняка, что настоящий офицер ПК пропал без вести… или погиб?

– Какого черта мы здесь делаем, Стет? – спросил Орн. – Контакт с чужой цивилизацией требует группы экспертов со всем…

– Он требует одной большой бомбы… через пять дней. Разве что ты за это время найдешь оправдание существованию этой планеты. К тому времени о ней узнает Верховный комиссар Буллон. Если через пять дней Гиена III все еще будет существовать, представляешь, как политики с ней повеселятся? Мама дорогая! Мы хотим к этому времени сделать эту планету пригодной для контакта или же уничтожить ее.

– Мне это не нравится, Стет.

– Тебе не нравится!

– Послушай, – сказал Орн. – Должен существовать другой способ. Например… объединившись с алериноидами, мы сократили сроки своих разработок только в области физики на целых пятьсот лет, не говоря уже о…

– Алериноиды не сбивали наши разведывательные корабли.

– Может быть, «Дельфинус» просто потерпел здесь крушение… а местные подобрали фрагменты?

– Именно это ты и должен выяснить, Орн. Но скажи мне вот что: если «Дельфинус» действительно у них, сколько времени понадобится существам, умеющим пользоваться инструментами, чтобы превратиться в межгалактическую угрозу?

– Я видел город, который они построили, Стет. Они могут окопаться там и скрываться в течение шести месяцев, и мы не сумеем…

– Ага.

Орн покачал головой.

– Ты только подумай: две цивилизации, которые развивались разными путями! Подумай обо всех различиях в подходах к одинаковым проблемам… ведь это позволит нам…

– Звучит, как лекция в Уни-Галакта! И зашагаем рука об руку в туманное будущее?

Орн глубоко вдохнул.

– Почему туда направляют новичка вроде меня?

– Ты все еще числишься в корабельном листе «Дельфинуса» как агент И – О. Это важно для маскировки.

– Я что, один такой? Понятно, что я перешел к вам на службу недавно, но…

– Хочешь выйти из игры?

– Я этого не говорил. Просто хочу знать, почему я…

– Потому что умники из штаба забили список требований в одно из своих железных чудищ. Выскочила твоя фамилия. Искали кого-нибудь компетентного, надежного… и… легко заменимого!

– Что?!

– Поэтому я и провожу с тобой этот инструктаж, вместо того чтобы сидеть на флагмане. Я втравил тебя во все это. Слушай внимательно: если ты во время выполнения этого задания без серьезной причины нажмешь на кнопку сигнала тревоги, я лично с тебя шкуру спущу. Мы оба знаем преимущества контакта с инопланетной цивилизацией. Но если ты на самом деле попадешь в неприятности и позовешь на помощь, я посажу этот крейсер прямо на город и вытащу тебя оттуда!

– Спасибо, Стет. Я… – сказал Орн.

* * *

– Мы будем на внутренней орбите, а за нами – пять транспортников с десантом и управляемая станция класса IX с бомбой, способной разнести планету на куски. Ты в этой операции главный, Бог в помощь! Прежде всего мы хотим знать, у них ли «Дельфинус»… и если да, то где он. Затем мы хотим выяснить, насколько они воинственны. Можем ли мы контролировать их, если они жаждут крови? Каков их потенциал?

– За пять дней?

– И ни секундой дольше.

– Что нам о них известно?

– Почти ничего. С виду они похожи на древних земных шимпанзе… только с синей шерстью. Лицо безволосое, кожа розовая. – Стетсон нажал на выключатель. Карта с подсветкой превратилась в экран, на котором проявилось статичное изображение. – Вот. Это в натуральную величину.

– Похоже на то самое недостающее звено, которое все ищут, – заметил Орн.

– Да, но тебе нужно искать другое недостающее звено.

– У них вертикальные зрачки, – сказал Орн.

Он напряженно рассматривал существо. Камере мини-дрона удалось заснять его спереди. Примерно пяти футов ростом. Слегка сутулая фигура, длинные руки. Две вертикальные прорези на месте носа, безгубый рот. Скошенный подбородок. Четырехпалые руки. На талии широкий пояс с пристегнутыми к нему сумками и какими-то инструментами, назначение которых Орн не мог определить. За короткими кривыми ногами виднелся кончик хвоста. Позади существа взмывали вверх фантастические шпили города, который они видели с воздуха.

– Хвост? – спросил Орн.

– Ага. Они живут на деревьях. На всей планете мы не обнаружили ни одной дороги. Но в джунглях полно лиан, по которым можно передвигаться. – Лицо Стетсона помрачнело. – Сопоставь это с настолько продвинутым городом.

– Рабовладельцы?

– Наверное.

– Сколько у них городов?

– Мы обнаружили два. Этот и еще один на другом конце планеты. Но тот разрушен.

– Разрушен? Почему?

– Это ты нам расскажешь. Здесь много чего непонятного.

– Что ты можешь сказать мне про планету?

– Бо́льшая ее часть покрыта джунглями. На полюсах океаны, реки, озера. По линии экватора тянется одна невысокая горная цепь, занимая примерно две его трети.

– Но всего два города. Ты уверен?

– Более-менее. Трудно не заметить объект такого размера, как тот, над которым мы пролетели. Должно быть, он занимает километров пятьдесят в длину и по меньшей мере десять в ширину. И весь кишит этими существами. Мы провели оценку плотности населения – в этом городе более тридцати миллионов жителей.

– Ничего себе! И здания высокие…

– Нам мало известно об этом месте, Орн. И если ты не наставишь их на путь истинный, нашим археологам достанется только пепел.

– Очень жаль.

– Согласен, но…

Снова прозвучал сигнал вызова.

* * *

– Да, Хэл? – устало ответил Стетсон.

– Толпа всего в пяти километрах отсюда, Стет. Мы уже погрузили снаряжение Орна в замаскированный воздухолет.

– Сейчас спустимся.

– Почему замаскированный воздухолет?

– Если они будут думать, что это обычный вездеход, то, может быть, расслабятся именно тогда, когда тебе это будет необходимо. И с воздуха мы всегда сможем тебя вытащить, понимаешь.

– Какие у меня шансы на этом задании, Стет?

Стетсон пожал плечами.

– Боюсь, шансы невелики. «Дельфинус» наверняка у этих бандитов, а ты им нужен только для того, чтобы захватить твое снаряжение и узнать все, что тебе известно.

– Все настолько плохо?

– Согласно нашим расчетам, да. Если ты не управишься за пять дней, мы взорвем планету.

Орн откашлялся.

– Хочешь выйти из игры? – спросил Стетсон.

– Нет.

– Не забывай правило запасного выхода, сынок. Всегда оставляй себе путь к отступлению. А теперь… проверим, что за оборудование хирурги вживили тебе в шею. – Стетсон положил руку себе на горло. Он не открывал рот, но в ушах у Орна раздался шипящий голос: – Слышишь меня?

– Конечно, слышу…

– Нет! – прошипел голос. – Дотронься до контактного микрофона. Не открывай рот. Напрягай голосовые связки, но вслух ничего не произноси.

Орн попробовал.

– Хорошо, – сказал Стетсон. – Слышу тебя отчетливо.

– Да уж наверное. Я же стою рядом!

– В воздухе над тобой все время будет находиться корабль-ретранслятор, – сказал Стетсон. – Итак… Даже если ты не прикасаешься к микрофону, эта система все равно будет передавать нам все, что ты говоришь и что происходит вокруг. Мы будем все отслеживать. Понял?

– Да.

Стетсон протянул правую руку.

– Удачи тебе!. Я говорил серьезно: если что, я приду за тобой. Только скажи.

– Я знаю, что нужно сказать, – заверил его Орн. – На помощь!

* * *

Серая грязь под ногами и гнетущий сумрак между чудовищными синеватыми стволами деревьев – вот что такое джунгли Гиены III. Блики тусклого света с трудом достигали земли. Замаскированный воздухолет с выключенной парагравитационной подвеской бросало из стороны в сторону на гигантских выступающих из грунта корнях. Свет фар дикими зигзагами скользил по стволам и грязи. Сверху свисали огромные кольца лиан. Орну пришлось включить дворники, чтобы разгонять водяную пыль, непрерывно покрывавшую ветровое стекло.

Сидя на одноместном сиденье в кабине воздухолета, Орн боролся с управлением. Несколько замедленные движения, нечто, похожее на невесомость, – подобное всегда испытывает житель планеты с большей силой тяжести, попадая на планету с меньшей, – выворачивало его наизнанку. В воздухе вокруг вездехода стремительно носились какие-то букашки. Привлеченные светом фар, насекомые налетали тучами. В полумраке, там, куда не достигал свет фар, раздавалось бесконечное чириканье, свист, пощелкивание.

Вдруг из вживленного хирургическим путем динамика раздался голос Стетсона:

– Ну как там все выглядит?

– Чужим.

– Толпу не видишь?

– Нет.

– О’кей. Мы взлетаем.

Позади раздался глубокий раскатистый рев поднимающегося крейсера. Постепенно он стих. Поглощенные им звуки леса на мгновение замерли в наступившей тишине – и зазвучали снова, сначала самые мощные, затем все остальные.

В свете фар вдруг мелькнуло что-то крупное и, цепляясь за лиану, скрылось за деревом. И еще. И еще. На свисающих петлях лиан по обе стороны вездехода раскачивались, словно маятники, призрачные тени. Что-то с грохотом обрушилось на капот.

Орн резко нажал на тормоз. Машина с визгом затормозила, и он обнаружил себя лицом к лицу с обитателем Гиены III, который смотрел на него сквозь ветровое стекло. Сидя на капоте, тот сжимал в руках винтовку системы Марка XX и целился в Орна. Несмотря на шокирующую внезапность встречи, Орн узнал табельное оружие десантников на всех поисковых кораблях Службы И – О.

Существо показалось Орну точной копией гиенянина, которого он видел на экране, даже пояс с висячими сумками тот же. Четырехпалая рука уверенно сжимала приклад Марки XX.

Орн медленно поднес руку к горлу и, нажав на кнопку контакта, напряг голосовые связки: «Только что установил контакт с толпой. Один из них сидит у меня на капоте и целится мне в голову из винтовки нашей системы Марка XX».

Из скрытого динамика раздался шипящий голос Стетсона:

«Хочешь, чтобы мы вернулись?»

«Нет. Ждите. Он выглядит скорее настороженным, чем враждебным».

Орн поднял правую руку и развернул ее открытой ладонью к стеклу. Немного подумав, он повторил жест левой рукой. Пустые руки – универсальный символ мира. Ствол винтовки чуть опустился. Орн напрягся, пытаясь вспомнить выученный им с помощью гипноза местный язык. «Очееро? Нет. Это значит „люди”. Э…» И тут из глубины сознания всплыл труднопроизносимый фрикативный звук приветствия.

– Ффроираграцци, – сказал он.

Абориген наклонился влево и ответил на чистом классическом галактическом языке без акцента:

– Кто ты?

Орна вдруг охватил страх. Было очень странно видеть, как этот безгубый рот произносит знакомые слова.

«Это местный говорит на галактическом?» – прошипел голос Стетсона.

Орн коснулся горла. «Ты сам слышал».

Убрав руку, он произнес:

– Я – Льюис Орн из Службы Исследования и Обучения. Меня отправили сюда по запросу офицера с корабля «Дельфинус Редискавери», установившего Первый Контакт.

– Где твой корабль? – спросил гиенянин.

– Он высадил меня и улетел.

– Почему?

– Опаздывал на другое задание.

* * *

Краем глаза Орн увидел, как в грязь вокруг него приземлилось еще несколько теней. Вездеход накренился, когда кто-то запрыгнул в кузов за кабиной и какое-то время ловко там перемещался.

Абориген забрался на подножку и открыл дверь, держа винтовку наготове. Безгубый рот вновь заговорил на чистом галактическом:

– Что ты везешь в этой… машине?

– Стандартное оборудование, которое полевые агенты И – О используют, чтобы помогать людям заново открытых планет улучшать условия жизни. – Орн мотнул головой в сторону винтовки. – Не могли бы вы направить оружие в другую сторону? Мне это действует на нервы.

Винтовка не дрогнула. Местный открыл рот, демонстрируя длинные клыки.

– Мы не кажемся тебе чужими?

– Насколько я понимаю, на этой планете произошла сильная мутация гуманоидного вида, – ответил Орн. – Почему? Из-за сильной радиации?

Молчание.

– Конечно же, это не имеет значения, – сказал Орн. – Я здесь, чтобы помочь вам.

– Я – Тануб, вождь Высокого пути Грацци, – представился гиенянин. – Только я решаю, кто будет нам помогать.

Орн промолчал.

– Куда ты направляешься? – требовательно спросил Тануб.

– Я надеялся попасть в ваш город. Это разрешено?

Некоторое время Тануб молчал. Вертикальные зрачки его глаз то сужались, то расширялись.

– Разрешено.

Из скрытого динамика раздался голос Стетсона: «Ну все, хватит. Мы возвращаемся за тобой. Эта Марка XX – последняя капля. Значит, „Дельфинус” точно у них!»

Орн коснулся горла. «Нет! Дай мне еще немного времени!»

«Зачем?»

«У меня появилась кое-какая догадка насчет этих существ».

«А именно?»

«Сейчас нет времени. Доверься мне».

Во время очередной затянувшейся паузы Орн и Тануб продолжали изучать друг друга. Наконец Стетсон сказал: «О’кей. Действуй, как задумано. Но выясни, где „Дельфинус”! Если вернем корабль, то вырвем им зубы».

– Почему ты все время дотрагиваешься до горла? – спросил Тануб.

– Нервничаю, – ответил Орн. – Огнестрельное оружие всегда меня нервирует.

Ствол слегка опустился.

– Может, продолжим беседу у вас в городе? – спросил Орн и облизнул губы. Горевший в кабине вездехода свет придавал лицу гиенянина зловещий вид.

– Скоро пойдем, – сказал Тануб.

– Не хотите поехать со мной? – предложил Орн. – У меня за спиной есть пассажирское сиденье.

Тануб по-кошачьи быстро осмотрел кабину.

– Да. – Повернувшись, он выкрикнул приказ в сумерки джунглей и устроился за спиной у Орна.

– Когда выезжаем? – спросил Орн.

– Большое солнце скоро зайдет, – сказал Тануб. – Можем продолжать путь, как только взойдет Чираначурузо.

– Чираначурузо?

– Наш спутник… наша луна, – сказал Тануб.

– Красивое слово, – сказал Орн. – Чираначурузо.

– На нашем языке это означает «Крыло победы», – пояснил Тануб. – Как только она взойдет, двинемся в путь.

Орн повернулся и посмотрел на Тануба.

– Хотите сказать, вам достаточно света, который проникает сквозь эти заросли, чтобы видеть в джунглях?

– А тебе нет? – спросил Тануб.

– Без фар – нет.

– У нас разные глаза, – сказал Тануб. Он нагнулся вперед, рассматривая Орна. Вертикальные зрачки его глаз постоянно расширялись и вновь сокращались. – Ты такой же, как те… другие.

– О, с «Дельфинуса»?

Пауза.

– Да.

Вскоре в джунглях стало еще темнее, все звуки стихли. Только местные жители, собравшиеся вокруг вездехода, переговаривались между собой. Тануб пошевелился за спиной у Орна.

– Вот теперь можем ехать, – сказал он. – Но медленно… Держись за моими… разведчиками.

– Хорошо. – Орн тронулся с места, объезжая торчавший из земли корень.

* * *

В тишине они медленно продвигались вперед. Вокруг с лианы на лиану скакали призрачные тени.

– Я любовался вашим городом с воздуха, – сказал Орн. – Он очень красивый.

– Да, – согласился Тануб. – Почему ты приземлился так далеко?

– Мы боялись что-нибудь разрушить.

– В джунглях нечего разрушать, – сказал Тануб.

– Почему ваш город такой огромный? – спросил Орн.

Молчание.

– Я спросил, почему…

– Ты не знаком с нашими обычаями, – сказал Тануб. – Поэтому я прощаю тебя. Это город нашей расы. Наши дети должны рождаться при свете солнца. Когда-то – давным-давно – мы строили примитивные платформы на верхушках деревьев. Теперь… так делают… только дикари.

«Полегче с вопросами продолжения рода, парень, – прошипел Стетсон. – Это всегда больная тема. Эти существа откладывают яйца. Половые железы у них, судя по всему, скрыты длинной шерстью там, где должен быть подбородок».

– Тот, кто управляет местами для размножения, управляет нашим миром, – сказал Тануб. – Когда-то был и другой город. Мы его разрушили.

– А много… у вас дикарей? – спросил Орн.

– С каждым годом все меньше, – ответил Тануб.

«Вот откуда у них рабы», – прошипел Стетсон.

– Вы прекрасно говорите по-галактически, – заметил Орн.

– В распоряжении вождя Высокого пути – лучший учитель, – сказал Тануб. – Ты тоже много знаешь, Орн?

– Поэтому меня сюда и послали, – ответил Орн.

– Многим ли планетам нужны такие учителя? – спросил Тануб.

– Очень многим, – сказал Орн. – Ваш город… Я видел очень высокие постройки. Из чего вы их воздвигаете?

– На вашем языке это называется стекло, – ответил Тануб. – Инженеры с «Дельфинуса» говорили, это невозможно. Ты уже видел, что они ошибались.

«Культура стеклодувов, – прошипел Стетсон. – Это многое объясняет».

Замаскированный воздухолет медленно полз сквозь джунгли. Один из разведчиков внезапно спрыгнул вниз, показавшись в свете фар, и сделал знак рукой. По приказу Тануба Орн затормозил. Постояв минут десять, они двинулись дальше.

– Дикари? – спросил Орн.

– Возможно, – сказал Тануб.

За огромными стволами деревьев ярче вспыхнули мириады огней. По мере того, как вездеход медленно выезжал из джунглей, свет становился все ярче. Наконец они вынырнули на открытое пространство на окраине города.

Орн с удивлением смотрел перед собой. Спиралевидные башни города устремлялись ввысь, в залитое лунным светом небо. Хрупкие, почти воздушные мостики тянулись от одной мерцающей колонны к другой, образуя огромное сверкающее кружево, похожее на усеянную каплями росы паутину.

– И все это из стекла, – прошептал Орн.

«Что происходит?» – прошипел Стетсон.

Орн коснулся горла. «Мы въехали в город, двигаемся к ближайшему зданию».

– Стой, – сказал Тануб.

* * *

Орн затормозил. В лунном свете повсюду виднелись вооруженные гиеняне. Впереди высилось здание на платформе, казавшееся выше разведывательного крейсера в джунглях.

Тануб наклонился к плечу Орна.

– Нам ведь не удалось обмануть тебя, Орн?

– А? О чем ты?

– Ты ведь понял, что мы не мутировавшие представители твоей расы.

У Орна пересохло в горле. В ушах прошелестел голос Стетсона: «Лучше согласись».

– Это правда, – кивнул Орн.

– Ты мне нравишься, Орн, – сказал Тануб. – Я сделаю тебя одним из моих рабов. Ты меня многому научишь.

– Как вам удалось захватить «Дельфинус»? – спросил Орн.

– Тебе и об этом известно?

– У тебя одна из их винтовок, – сказал Орн.

– Твоя раса не может противостоять нашей, Орн… Мы превосходим вас хитростью, силой, гибкостью ума. Ваш корабль приземлился, чтобы починить дюзы. Очень плохая керамика.

Орн повернулся и посмотрел на Тануба в тусклом свете кабины.

– Ты слышал про Р – У, Тануб?

– Р – У? Что это? – Гиенянин напрягся и приоткрыл рот, обнажив длинные клыки.

– Вы захватили «Дельфинус» с помощью хитрости? – спросил Орн.

– Его команда – дураки и простофили, – ответил Тануб. – Посчитали нас более слабыми, поскольку мы меньше ростом. – Дуло Марки XX нацелилось в живот Орна. – Но ты не ответил на мой вопрос. Что такое Р – У?

– Я – офицер этой службы, – сказал Орн. – Где вы спрятали «Дельфинус»?

– В месте, которое больше всего нам подходит, – сказал Тануб. – За всю историю не было лучшего места.

– Что вы собираетесь с ним делать? – спросил Орн.

– Через год у нас будет копия вашего корабля. Кое-что мы, конечно, улучшим. А потом…

– Вы планируете развязать войну? – спросил Орн.

– В джунглях сильные убивают слабых до тех пор, пока не останутся только сильные, – сказал Тануб.

– А потом сильные уничтожают друг друга? – спросил Орн.

– Это женский аргумент, – возразил Тануб.

– Жаль, что вы так считаете, – сказал Орн. – Когда встречаются две разные культуры, они могут помогать друг другу. Что вы сделали с командой «Дельфинуса»?

– Они теперь наши рабы, – сказал Тануб. – Те, кто остался в живых. Одни восстали. Другие не желали учить нас тому, что мы хотели узнать. – Он помахал винтовкой. – Ты ведь не станешь вести себя так глупо, правда, Орн?

– В этом нет необходимости, – сказал Орн. – У меня есть для тебя еще один небольшой урок: я уже знаю, где вы спрятали «Дельфинус».

«Так держать, парень! – прошипел Стетсон. – Где он?»

– Это невозможно! – прорычал Тануб.

– Он у вас на луне, – сказал Орн. – На ее темной стороне. На горе на темной стороне вашей луны.

Зрачки Тануба расширились и снова сузились.

– Ты читаешь мысли?

– Агенту Р – У нет нужды читать мысли, – сказал Орн. – Мы полагаемся на гибкость ума.

«Десант в пути, – прошипел Стетсон. – Мы идем за тобой. Интересно, как ты догадался?»

– Ты такой же беспомощный глупец, как и все остальные, – процедил сквозь стиснутые зубы Тануб.

– Очень жаль, что ты составил свое мнение о нас, наблюдая за агентами И – О низкого уровня, – сказал Орн.

«Полегче, парень, – прошипел Стетсон. – Не стоит сейчас лезть на рожон. Помни, он представитель расы, обитающей на деревьях. Наверняка он силен, как обезьяна».

– Я могу убить тебя на месте! – гневно прорычал Тануб.

– Этим ты убьешь всю свою планету, – сказал Орн. – Я не один. Другие слышат каждое сказанное нами слово. Над нами корабль, способный разнести твою планету одним ударом, так что ее захлестнет лава. Вся твоя планета треснет, как стекло, которое вы используете для строительства.

– Ты лжешь!

– У нас есть для вас предложение, – сказал Орн. – На самом деле мы вовсе не хотим вас уничтожать. Мы предоставим вам ограниченное членство в Галактической Федерации до тех пор, пока вы не перестанете представлять для нас угрозу.

«Продолжай говорить, – прошипел Стетсон. – Поддерживай его интерес».

– Ты смеешь оскорблять меня! – вскричал Тануб.

– Лучше поверь мне, – сказал Орн. – Мы…

Его перебил голос Стетсона: «Все готово, Орн! „Дельфинус” обнаружили как раз там, где ты говорил! Снесли ему дюзы. Десантники как раз забирают его».

– Вот и все, – сказал Орн. – «Дельфинус» уже наш. – Тануб тут же посмотрел на небо. – У вас явно нет никакого оружия, кроме того, что вы захватили, – продолжал Орн, – иначе ты не взял бы с собой винтовку с «Дельфинуса».

– Если ты говоришь правду, мы мужественно примем смерть, – сказал Тануб.

– Вам незачем умирать, – сказал Орн.

– Лучше смерть, чем рабство, – возразил Тануб.

– Нам не нужны рабы, – заверил его Орн. – Мы…

– Возможно, ты лжешь, но я не могу рисковать, – сказал Тануб. – Я должен убить тебя сейчас.

* * *

Нога Орна скользнула на стартовую педаль, и он надавил на нее. Воздухолет рванулся вверх; ускорение вдавило пассажиров в кресла. Винтовка выскользнула из рук Тануба и упала ему на колени. Он напряженно пытался поднять ее. Вес предметов увеличился лишь вдвое по сравнению с весом на родной планете Орна, Каргоне. Потянувшись, Орн забрал винтовку, нащупал ремни безопасности, стянул ими Тануба и только после этого уменьшил ускорение.

– Нам не нужны рабы, – повторил Орн. – У нас есть машины, которые выполняют работу за нас. Мы пришлем сюда специалистов, научим вас, как пользоваться вашей планетой, как строить хорошие транспортные объекты, покажем, как добывать минералы, как…

– А что вы потребуете взамен? – прошептал Тануб.

– Для начала вы могли бы научить нас, как делать качественное стекло, – сказал Орн. – Я очень надеюсь, что вы научитесь смотреть на мир нашими глазами. Мы вовсе не хотим возвращаться сюда и уничтожать вас. Жаль было бы разносить этот город на куски.

Тануб опустил плечи. Наконец он сказал:

– Отвези меня назад. Я обсужу это… с нашим советом. – Он посмотрел на Орна. – Люди из Р – У слишком сильны. Мы этого не знали.

* * *

В кают-компании разведывательного крейсера Стетсона горел приглушенный свет. В комнате стояли удобные кожаные кресла и стол, покрытый зеленым сукном, а на нем – графин хокарского бренди и два бокала.

Орн поднял бокал и пригубил напиток.

– На какой-то момент мне показалось там, внизу, что мне уже никогда не попробовать нечто подобное.

Стетсон взял свой бокал.

– Командующий все слышал по коммуникационной сети, – сказал он. – Ты в курсе, что тебе присвоили звание старшего полевого агента?

– Ах, наконец-то меня оценили по достоинству, – сказал Орн.

На крупном лице Стетсона появилась плотоядная ухмылка.

– Старшие полевые агенты живут еще меньше, чем младшие, – сказал он. – Среди них очень высокая смертность.

– Я и сам догадался, – пробормотал Орн и сделал еще глоток бренди.

Стетсон включил записывающее устройство.

– Ладно. Можешь начинать в любой момент.

– С чего лучше начать?

– Прежде всего, откуда ты так быстро узнал, где они спрятали «Дельфинус»?

– Легко. Тануб назвал свой народ грацци. В большинстве своем расы называют себя каким-нибудь словом, означающим «люди». Но на его языке это очееро. Слова грацци не было в словаре. Я задумался. Скорее всего, это заимствование из другого языка и означает оно «враг».

– И это дало тебе понять, где находится «Дельфинус»?

– Нет. Но это соответствовало моей догадке по поводу гиенян. Едва повстречавшись с ними, я тут же почувствовал, что их культура сходна с культурой индейцев с древней Терры.

– Почему?

– Они устроили примитивную засаду. Вожак сразу прыгнул мне на капот. Бравада. Желание бросить вызов, понимаешь?

– Кажется…

– Потом он назвал себя вождем Высокого пути. Этого тоже не было в словаре. Но понять это было легко: главарь налетчиков. Слово «налетчик», «рейдер» присутствует почти в каждом языке в истории и происходит от слова «путь», «дорога».

– Разбойники, – сказал Стетсон.

– Само слово «рейд», – сказал Орн, – это искажение древнеземного слова «дорога».

– Да, да. Но как все эти переводческие дебри связаны с…

– Не торопи меня. Культура стеклодувов означает, что они только что прошли примитивную ступень развития. Это мы могли контролировать. Затем он сказал, что их луна называется Чираначурузо, что переводится, как «Крыло победы». После этого все стало ясно.

– Как?

– Их вертикальные зрачки. Это ничего не значит, по-твоему?

– Не знаю… А по-твоему, что это значит?

– Хищники, которые охотятся ночью, привыкли бросаться на жертву сверху. Больше ни у кого нет вертикальных зрачков. И сам Тануб сказал, что «Дельфинус» спрятан в самом лучшем месте за всю историю. За всю историю? Это значит высокое место. И темное. Следовательно: высокое место на темной стороне их луны.

– Ну я и дубина стоеросовая, – прошептал Стетсон.

– Очевидно… сэр, – с улыбкой сказал Орн.

Операция «Стог сена»

На борту приземлившегося на планете Марак разведывательного крейсера Службы Расследования и Урегулирования находился человек, на спасение жизни которого доктора даже не надеялись. Он был еще жив лишь благодаря защитному кокону, похожему на утробу, который поддерживал большую часть функций его организма.

Этого человека звали Льюис Орн. Плотного телосложения, с развитыми мышцами, рыжими волосами и неправильными чертами лица, этот уроженец планеты с повышенной силой тяжести даже в бессознательном положении, находясь на грани смерти, выглядел несколько комично. Его обгоревшее, покрытое слоем мази лицо казалось загримированным для какого-то жутковатого шоу.

Марак – столица Лиги, а медицинский центр Р – У являлся, наверное, лучшим в Галактике, но Орна туда приняли скорее как интересный случай. Пациент потерял один глаз, три пальца на левой руке и часть волос, получил перелом челюсти и серьезные повреждения большинства внутренних органов. Вот уже больше девяноста часов его организм пребывал в состоянии шока.

После того как больничный челнок забрал кокон с пациентом, Умбо Стетсон, начальник отдела, к которому был прикреплен Орн, вернулся к себе в «кабинет» на борту крейсера. И без того сутулая его фигура совсем сгорбилась. Крупные черты лица были отмечены печатью скорби. В своей старой залатанной синей камуфляжной одежде он выглядел как побитый пес.

В ушах Стетсона все еще звучали слова врача: «Биотона этого пациента слишком слабы и не выдержат операционной нагрузки на поврежденные органы. Некоторое время кокон будет поддерживать его жизнь, но…» И доктор беспомощно развел руками.

Стетсон рухнул в кресло и бросил взгляд в открытый иллюминатор. Внизу, в четырехстах футах под ним, гудело и шумело похожее на улей главное посадочное поле Р – У. Параллельно иллюминатору Стетсона были припаркованы два ряда разведывательных крейсеров с блестящими красными и черными шпилями. Он будто смотрел сквозь них.

«Это всегда случается на каком-нибудь „рутинном” задании, – думал он. – Насчет Гелеба не было почти никаких подозрений, кроме, разве что, того, что все высокие посты занимали исключительно женщины. Один простой, необъяснимый факт… и я теряю лучшего агента!» Он вздохнул, повернулся к столу и начал сочинять рапорт:

«Воинственное ядро на планете Гелеб ликвидировано. Произведена высадка оккупационных сил. Дальнейшей опасности миру в Галактике из этого источника не предвидится. Причина проведения операции: Служба Исследования и Обучения – проведя на планете два года – не сумела зафиксировать признаки агрессии. Основные показатели: 1) правящая каста – исключительно женщины; 2) разница в количестве мужчин и женщин выходит далеко за пределы нормы Лютига! Старший полевой агент Льюис Орн обнаружил, что члены правящей касты контролируют пол ребенка при зачатии (см. приложение) и выращивают армию мужчин-рабов, чтобы поддерживать свое правление. Из агента И – О выжали информацию, затем его убили. Созданное на основе этой информации оружие нанесло критические для жизни травмы старшему полевому агенту Орну. Надежды на то, что он выживет, нет. Принимая во внимание вышесказанное, прошу наградить его Орденом Галактики и внести его имя в Почетный список».

Стетсон отодвинул лист бумаги. Этого должно хватить для командующего, который все равно никогда не читал дальше первой страницы. Для того чтобы разбираться в деталях, у него имелись адъютанты. Это могло подождать. Стетсон взял досье Орна, морально готовясь к работе, которую ненавидел больше всего: ему предстояло известить близких родственников. Он прочитал, поджав губы: «Родная планета: Каргон. Контактное лицо в случае несчастного случая или смерти: г-жа Виктория Орн, мать».

Стетсон листал страницы, не торопясь посылать ужасное извещение. Орн поступил на службу в Маракский десант в возрасте семнадцати лет – сбежал из дома, – и мать дала согласие уже после того, как это случилось. Два года спустя: перевод в Уни-Галакта по стипендии, школа И – О здесь, на Мараке. Пять лет обучения и одно полевое задание И – О, после чего его забрали в Р – У за блестящее раскрытие военного заговора на Гамале. Еще два года спустя – все, конец!

Стетсон швырнул досье в серую металлическую стену напротив, затем встал, положил его обратно на стол и разгладил страницы. В глазах у него стояли слезы. Он щелкнул переключателем на столе, надиктовал уведомление Центральному секретариату и отметил его как срочное. Потом спустился на землю и напился хокарским бренди, любимым алкогольным напитком Орна.

* * *

На следующее утро пришел ответ с Каргона: «Здоровье не позволяет матери Льюиса Орна совершить путешествие на другую планету. Известили сестер. Пожалуйста, попросите г-жу Ипскотт Буллон с Марака, супругу Верховного комиссара, взять на себя обязанности членов семьи». Подписано: «Мадрена Орн Стэндиш, сестра».

Хотя у него и были кое-какие сомнения, Стетсон позвонил в резиденцию Ипскотта Буллона, главы партии большинства в Ассамблее Марака. Госпожа Буллон ответила на звонок, не включая видеоэкрана. На заднем плане слышался звук текущей воды. Стетсон уставился на серый экран настольного монитора. Он терпеть не мог пустых экранов. В ответ раздался глуховатый голос:

– Говорит Полли Буллон.

Стетсон представился и передал сообщение с Каргона.

– Сын Виктории при смерти? Здесь? Ах, бедняжка! А Мадрена все еще на Каргоне… выборы. Ну да, конечно. Я сейчас же еду в больницу!

Стетсон со вздохом прервал звонок.

«Жена Верховного комиссара, ну надо же!» – подумал он. А потом засунул поглубже свое горе и пошел работать, поскольку выбора у него не было.

Овальный кокон с телом Орна висел на потолочных креплениях в частном помещении в медицинском центре. Освещенную тусклым, зеленовато-водянистым светом комнату наполняло гудение, пыхтение, вздохи. То и дело почти бесшумно открывалась дверь, и в комнату заглядывала фигура в белом, чтобы проверить показания кокона.

Орн все еще был жив. Интерны оживленно обсуждали его во время перерывов на кофе: «Раненный на Гелебе агент еще с нами. Надо же, эти парни, наверное, сделаны из другого материала!.. Да! Представляете, у него осталась только восьмая часть всех внутренних органов… печень, почки, желудок – ничего этого уже нет… Держу пари, он не протянет до конца месяца… Смотри-ка, на что старина МакТавиш готов поспорить!»

Утром восемьдесят восьмого дня пребывания в коконе в комнату Орна зашла дневная медсестра, приподняла жалюзи окошка и посмотрела на него. Это была высокая женщина с удлиненным лицом, привыкшая с одинаковым равнодушием воспринимать все профессиональные чудеса и неудачи. Однако к случаю с умирающим агентом Р – У она оказалась не готова. «Со дня на день, бедняга», – думала она. И тут он открыл единственный уцелевший глаз и спросил:

– С теми дамочками на Гелебе разобрались?

– Да, сэр! – ошарашенно выдохнула она. – Разобрались, сэр!

– Отлично!

Орн закрыл глаз и начал дышать глубже.

Медсестра срочно вызвала врачей.

Поначалу все в сознании Орна было покрыто туманом, который затем сменился ощущением боли и постепенным осознанием того, что он находится в коконе. Очевидно. Он помнил, как его внезапно разоблачили на Гелебе, взрыв – а потом ничего. Старый добрый кокон. В нем он чувствовал себя в безопасности, словно ему ничего не угрожало.

Орн начал подавать слабые, но постоянные признаки улучшения. Еще через месяц врачи пересадили ему внутренние органы, от чего у него явно прибавилось энергии. Еще через два месяца ему заменили отсутствующий глаз и пальцы, восстановили форму черепа, сделали косметическую операцию и убрали ожоги.

Спустя четырнадцать месяцев, одиннадцать дней, пять часов и две минуты после того, как его госпитализировали «без всякой надежды на выздоровление», Орн самостоятельно вышел из больницы в компании подозрительно молчаливого Умбо Стетсона.

Темно-синий форменный комбинезон Службы Р – У болтался на некогда мускулистой фигуре Орна, как на вешалке, но в глазах его снова горел лукавый огонек – пусть даже один глаз он получил от безымянного и давно уже мертвого донора. Если не считать потери веса, он выглядел все тем же Льюисом Орном. Если он и изменился – помимо «дополнительных частей», – он лишь подозревал об этом, как будто «родиться заново» было возможно на самом деле.

* * *

Снаружи тучи затянули зеленоватое солнце Марака. Было позднее утро. Холодный весенний ветер трепал головки экзотических цветов, высаженных по краю больничной посадочной площадки.

Орн замер на ступеньках над площадкой и полной грудью вдохнул прохладный воздух.

– Прекрасный денек, – сказал он.

Стетсон протянул руку, жестом предлагая помочь Орну спуститься, замешкался и убрал руку в карман. За маской усталости и высокомерия скрывалось беспокойство. Крупные черты его лица исказило хмурое выражение. Приспущенные веки не могли скрыть настороженного, испытующего взгляда.

Орн посмотрел на небо на юго-западе.

– С минуты на минуту прилетит флиттер. – Налетевший порыв ветра потянул полы его плаща. Орн покачнулся, но удержался на ногах. – Как же хорошо!

– А выглядишь так, будто только что с похорон, – пробурчал Стетсон.

– Конечно… с собственных, – с улыбкой сказал Орн. – В любом случае я устал от этого прогулочного морга. И все медсестры оказались замужними.

– Я почти уверен, что могу тебе доверять, и готов поставить на кон свою жизнь, – пробормотал Стетстон.

Орн перевел на него взгляд.

– Нет, нет, Стет… поставить мою жизнь. Я к этому привык.

Стетсон покачал головой.

– Нет, черт возьми! Я тебе доверяю, но ты заслуживаешь того, чтобы спокойно прийти в себя. У нас нет права навешивать на тебя…

– Стет? – тихо, с усмешкой в голосе сказал Орн.

– А? – Стетсон поднял голову.

– Оставим благородное притворство для тех, кто тебя не знает, – сказал Орн. – У тебя есть для меня задание. Хорошо. Совесть ты уже очистил.

Стетсон плотоядно улыбнулся.

– Ладно. В общем, мы в отчаянии, а времени мало. Если вкратце, то раз уж ты остановишься в доме четы Буллон… мы подозреваем, что Ипскотт Буллон является главой заговора, члены которого намереваются устроить государственный переворот.

– Устроить государственный переворот? Что ты хочешь этим сказать? – воскликнул Орн. – Верховный комиссар Галактики и так является главой правительства, выбирается Ассамблеей и подчиняется Конституции.

– Эта ситуация может привести к началу очередной Окраинной войны, и мы полагаем, что он занимает в ней центральное положение, – сказал Стетсон. – Мы обнаружили восемьдесят одну опасную планету – все они много лет были членами Лиги. Но у нас есть основания полагать, что на каждой из них есть клан предателей, которые поклялись уничтожить Лигу. Даже на твоем родном Каргоне.

– Хочешь, чтобы я поехал поправлять свое здоровье домой? – уточнил Орн. – Я там не был с семнадцати лет. Не уверен, что…

– Да нет же, черт возьми! Мы хотим, чтобы ты погостил у Буллонов! Кстати, не хочешь ли объяснить, чего ради они так озаботились твоей судьбой?

– Мне и самому это показалось странным, – сказал Орн. – Все эти шуточки в Р – У насчет старика Апшука Ипскотта Буллона… а потом я выяснил, что его жена училась в одной школе с моей матерью.

– А с ним самим ты встречался?

– Пару раз он привозил жену ко мне в больницу.

Стетсон снова посмотрел на юго-запад, потом на Орна. На лице у него появилось задумчивое выражение.

– Каждый школьник знает, как натиане сражались с Маракианской лигой во время Окраинной войны – и как это развалило древнюю цивилизацию, – но кажется, будто все это было так давно, – сказал он.

– Пятьсот стандартных лет назад, – напомнил Орн.

– А может быть, не далее как вчера, – пробормотал Стетсон и откашлялся.

* * *

А Орн гадал, почему Стетсон так осторожничает. «Что-то его беспокоит». Ему в голову вдруг пришла одна мысль, и он спросил:

– Ты говорил о доверии. В этом заговоре участвует кто-то из Р – У?

– Есть такие подозрения, – ответил Стетсон. – Около года назад команда археологов И – О ковырялась в каких-то руинах на Даби, которые практически расплавились во время Окраинной войны, но там уцелел целый архив натианской станции. – Он покосился на Орна. – Парни из И – О не смогли разобраться в этих записях. Ничего удивительного. Вызвали криптоаналитика из Р – У. Он расшифровал сложный код. Прочитав все записи, он нажал на кнопку сигнала тревоги.

– Только на основании того, что натиане написали пятьсот лет назад?

Стетсон поднял глаза и окинул Орна холодным взглядом.

– Это была пересадочная станция для членов влиятельных натианских семей, – сказал он. – Для беженцев. Старая уловка… используется уже с начала…

– Но… пятьсот лет, Стет!

– Да мне плевать, даже если это было пять тысяч лет назад! – рявкнул Стетсон. – Мы перехватили сообщения, написанные тем же самым шифром. Какая самонадеянность! Разве тебя это не бесит? – Он покачал головой. – И в каждом из перехваченных нами сообщений говорится о приближающихся выборах.

– Но до выборов осталось всего два дня! – воскликнул Орн.

Стретсон глянул на хронограф у себя на запястье.

– Если точнее, то сорок два часа, – сказал он. – Времени в обрез!

– В тех старых записях упоминаются какие-нибудь имена? – спросил Орн.

Стетсон кивнул.

– Упоминаются названия планет. Имен людей нет. Кое-какие кодовые имена, но названия операций не было. Кодовое имя на Каргоне было «Победитель». Тебе это ничего не говорит?

Орн покачал головой.

– Нет. А здесь какое кодовое имя?

– «Голова», – сказал Стетсон. – Но нам-то что с того? Они их наверняка уже сменили.

– Код же они не сменили, – заметил Орн.

– Нет… не сменили.

– Наверняка у нас на них что-нибудь есть, какие-нибудь зацепки, – сказал Орн, чувствуя, что Стетсон чего-то недоговаривает.

– Конечно, – сказал Стетсон. – У нас есть учебники истории. В них говорится, что натиане были мастерами политических интриг. Нам достоверно известно, что они выбирали места для своих беженцев с дьявольским вниманием к деталям. Каждой семье было велено пустить корни, развиваться вместе с новой культурой, разрабатывать ее слабые места, создать подполье и тренировать потомков так, чтобы они потом могли захватить власть. Они поставили перед собой задачу захватить все изнутри, обратить поражение победой. Натиане прекрасно умели ждать. Изначально они были потомками кочевников с планеты Натия II. Их мифология называет их арбами или аирбами. Иди перечитай учебник по истории за седьмой класс. Будешь знать почти столько же, сколько мы!

– Это как искать пресловутую иголку в стоге сена, – пробормотал Орн. – А почему вы подозреваете Верховного комиссара Апшука?

Стетсон облизнул губы кончиком языка.

– Одна из семи дочерей Буллонов сейчас дома, – сказал он. – Ее зовут Диана. Возглавляет женский отдел в Р – У. Одно из перехваченных нами закодированных натианским шифром сообщений было адресовано ей.

– Кто отправил это сообщение? – спросил Орн. – О чем там говорится?

Стетсон кашлянул.

– Ты ведь знаешь, Лью, мы все тщательно перепроверяем. Сообщение было подписано «М.О.С.». Единственное соответствующее имя нашлось при проверке ответа на сообщение ближайшим родственникам. Мы проверили оригинал, и почерк совпал. Это Мадрена Орн Стэндиш.

– Мэдди? – Орн замер и медленно повернулся к Стетсону. – Так вот что тебя беспокоит!

– Мы знаем, что ты не был дома с семнадцати лет, – сказал Стетсон. – Ты перед нами чист. Вопрос в другом…

– Позволь мне его сформулировать, – перебил его Орн. – Вопрос вот в чем: сдам ли я собственную сестру, если будет доказана ее вина?

Стетсон молча смотрел на него.

– Хорошо, – сказал Орн. – Моя работа – следить, чтобы не началась очередная Окраинная война. Просто ответь мне на один вопрос: какое отношение имеет к этому Мэдди? Моя семья не относится к тем предательским кланам.

– Все это очень запутано и связано с политикой, – сказал Стетсон. – Мы думаем, что в этом замешан ее муж.

– А-а-а, представитель Каргона в Ассамблее, – сказал Орн. – Я с ним незнаком. – Он глянул на юго-запад, откуда приближался флиттер. – Кто мой связной на этом задании?

– Будешь связываться со мной через тот мини-передатчик, который мы вживили тебе в шею на Гиене, – сказал Стетсон. – Он все еще на месте и работает. Мы услышим все, что будет происходить вокруг тебя.

Орн коснулся субвокального передатчика в шее и молча напряг голосовые связки. Такой же передатчик в шее Стетсона принял его шипящий голос:

«Смотри внимательно, когда я буду завоевывать эту Диану Буллон, слышишь? Тогда и поймешь, как работают эксперты».

– Только не слишком увлекайся, а не то забудешь, зачем ты там вообще оказался, – вслух буркнул Стетсон.

* * *

Госпожа Буллон походила на маленькую толстенькую мышку. Одетая в длинное платье серебристого цвета, она стояла посреди комнаты для гостей, сцепив руки перед собой. У нее были застенчивые серые глаза, изящный рот, седые волосы, зачесанные назад и покрытые усыпанной драгоценностями сеткой. Говорила она завораживающим контральто. Лицо заканчивалось несколькими подбородками, которые плавно переходили в подобающую ее комплекции грудь, вызывая в памяти ассоциации с небольшим бочонком. Головой она едва доставала до эполетов на плече Орна.

– Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя здесь, как дома, Льюис, – томно произнесла она. – Считай себя членом семьи.

Орн окинул взглядом комнату для гостей. Простая обстановка, со старомодным селектоколом для изменения сочетания цветов. Поляризованное окно выходило на овальный плавательный бассейн. Стекло, затемненное до синего цвета, создавало за окном иллюзию залитого лунным светом пейзажа. Кровать на контурной основе у стены, несколько встроенных шкафов. Через приоткрытую дверь видна выложенная кафелем стена в ванной комнате. Все казалось таким традиционным и уютным.

– Я уже чувствую себя здесь, как дома, – сказал он. – Знаете, ваш дом очень напоминает мой родной дом на Каргоне. Я был крайне удивлен, когда увидел его сверху. Если не считать обстановки, то наши дома почти одинаковые.

– Видимо, мы с твоей матерью делились кое-какими идеями, когда учились вместе, – сказала Полли. – Мы были очень близкими подругами.

– Не сомневаюсь. Вы столько для меня сделали, – сказал Орн. – Даже не знаю, как смогу…

– Ах! Вот и вы! – раздался из открытой двери за спиной у Орна низкий мужской голос. Обернувшись, он увидел Ипскотта Буллона, Верховного комиссара Маракианской лиги. Буллон был высоким мужчиной с сухим угловатым лицом и мягкими редеющими волосами. Из-под кустистых бровей внимательно смотрели темные глаза. В целом же он производил впечатление немного неуклюжего человека.

«На мой взгляд, он не похож на диктатора, – подумал Орн. – Но Стетсон, очевидно, подозревает его именно в этом».

– Рад, что с тобой все в порядке, сынок, – громко объявил Буллон. Он зашел в комнату и огляделся. – Надеюсь, тебе все здесь по вкусу.

– Льюис как раз говорил мне, как наш дом похож на дом его матери на Каргоне, – пояснила Полли.

– Немного старомодный, но нам нравится, – сказал Буллон. – Просто большой четырехугольник с центральной точкой вращения. Мы можем повернуть любую комнату к солнцу, к тени или ветру, но главная гостиная у нас обычно обращена на северо-восток. Вид на столицу, понимаешь ли.

– На Каргоне мы обычно так же поступали с морским бризом, – сказал Орн.

– Я уверена, сейчас Льюису хотелось бы немного побыть одному, – сказала Полли. – Он ведь только сегодня выписался из больницы. Не следует слишком его утомлять. – Она подошла к поляризованному окну, поставила его в режим нейтрального серого, повернула селектокол, и в комнате возобладал зеленый цвет. – Вот, это больше способствует отдыху, – пояснила она. – Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони в звонок возле кровати. Робот-дворецкий сообщит тебе, где нас искать.

Буллоны ушли. Орн приблизился к окну, бросил взгляд на бассейн. Молодой женщины не было. Когда флиттер-лимузин с шофером высадил его на посадочной площадке у дома Буллонов, на фоне синего кафеля бассейна Орн заметил склонявшиеся друг к другу летний зонтик и широкополую шляпу. Зонтик скрывал Полли Буллон, а шляпу носила стройная молодая женщина в купальном костюме, убежавшая в дом при его появлении.

Ростом она была с Полли, но изящная, с золотисто-рыжими волосами, собранными под шляпкой в пучок. Ее трудно было назвать красавицей – лицо слишком узкое, почти такое же угловатое, как у Буллона, глаза слишком большие. Но у нее были полные губы, сильный подбородок, и всем своим видом она выражала уверенность в себе. Девушка выглядела невероятно элегантно – и на редкость женственно.

За бассейном простирались лесистые холмы, а дальше, за горизонтом, виднелись смутные очертания рваной горной цепи. Буллоны жили в дорогостоящей изоляции. Вокруг них тянулись километры преднамеренно невозделанной земли.

«Пора отчитываться», – подумал Орн и надавил на передатчик в шее. Связавшись со Стетсоном, он рассказал ему, что произошло ранее.

– Хорошо, – сказал Стетсон. – Найди дочь. Судя по описанию, это как раз та девица, которую ты видел у бассейна.

– На это я и надеялся, – ответил Орн.

Он переоделся в светло-синюю форму, вышел из комнаты и оказался в коридоре. Часы подсказывали, что до полудня оставалось совсем немного – самое время провести небольшую разведку перед обедом. Благодаря краткому осмотру дома, так похожего на дом его детства, Орн знал, что коридор оканчивался главной гостиной. Приемные и мужские покои располагались во внешнем кольце. Во внутренней секции находились спальни женщин и уединенные семейные покои.

* * *

Орн прошел в гостиную. Это была длинная комната, занимавшая две секции четырехугольного здания. Возле окон стояли низкие диваны. Пол был укрыт пушистыми коврами, наложенными друг на друга в безумном хаотическом сочетании красного и коричневого. В дальнем конце комнаты кто-то в такой же синей форме, как у него, склонился над какой-то стойкой. Фигура выпрямилась, и в то же время комнату наполнили звуки музыки. Он узнал золотисто-рыжие волосы молодой женщины, которую видел у бассейна. Вооружившись двумя молоточками, она играла на струнном инструменте, который лежал на боку на резной деревянной стойке.

Орн подошел к ней сзади. Ковер приглушил звук его шагов. Странный ритм музыки вызывал в воображении дикие пляски у костра. Девушка в последний раз ударила по струнам, и музыка стихла.

– Это заставляет меня скучать по дому, – сказал Орн.

– Ах! – Девушка резко обернулась, вздохнула, потом улыбнулась. – Вы меня напугали. Я думала, я здесь одна.

– Прошу прощения. Мне понравилась музыка.

– Я Диана Буллон, – сказала она. – Вы – господин Орн?

– Надеюсь, что для всех членов семьи Буллон я – Лью, – ответил он.

– Конечно… Лью. – Она указала на музыкальный инструмент. – Он весьма стар. Многим эта музыка кажется… как бы сказать… довольно странной. В маминой семье он передавался из поколения в поколение.

– Кайтра, – сказал Орн. – На ней играют мои сестры. Давно я не слышал ее звуков.

– Ах, ну конечно, – сказала она. – Ваша мать… – Она замялась. – Мне придется привыкнуть к тому, что вы… Я хочу сказать, к тому, что у нас дома живет незнакомец, который… не совсем посторонний.

Орн улыбнулся. Несмотря на синюю униформу Р – У и гладко зачесанные назад волосы, девушка была довольно симпатичной. Он вдруг понял, что она ему нравится, и едва ли не возненавидел себя за это. Она ведь подозреваемая! Ни о какой личной симпатии не может быть и речи! Но… Буллоны повели себя так достойно, приютив его. И как он собирается отплатить им за заботу и гостеприимство? Шпионить и везде совать свой нос. И все же, прежде всего он был верен Р – У и миру, который представляла эта служба.

Он неловко сказал:

– Надеюсь, я скоро перестану казаться вам посторонним.

– Уже перестали, – ответила она и, взяв его за руку, продолжила: – Если вы не против, я могу устроить вам первоклассную экскурсию по дому.

К вечеру Орн пребывал в полном замешательстве. Диана была восхитительна. Никогда раньше судьба не сводила его с таким близким ему по духу человеком. Она любила плавать, любила охоту на палойку, ей нравился вкус дитарских яблок. К старшему поколению она относилась весьма пренебрежительно, но заявила, что никогда раньше никому об этом не говорила. Они хохотали над всякой чепухой, как дураки.

Он вернулся к себе в комнату, чтобы переодеться к ужину, и остановился возле поляризованного окна. Быстро сгущающиеся в этих широтах сумерки окутали холмы черным покрывалом. Вдалеке горели городские огни. Там, откуда должны взойти три Маракианские луны, слабо сияли оранжевым светом вершины гор. «Неужели я влюбился в эту женщину?» – спросил себя Орн. Ему захотелось связаться со Стетсоном – не для того чтобы отчитаться, а просто чтобы обсудить ситуацию. И он отчетливо осознал, что Стетсон или его помощник слышали все, о чем они сегодня говорили с Дианой.

* * *

Робот-дворецкий позвал его на ужин. Орн поспешно переоделся в новую форму и отыскал путь в маленькую гостиную в другом конце дома. Буллоны уже расселись вокруг старомодного стола, уставленного настоящими свечами и золотым шардийским сервизом. В окно можно было наблюдать, как две из лун Марака быстро взмывают над горными пиками.

– Вы развернули дом, – заметил Орн.

– Нам нравится лунный восход, – сказала Полли. – Так более романтично, тебе не кажется? – Он покосилась на Диану.

Диана уставилась в тарелку. Она была одета в огненно-красное платье с глубоким декольте, цвет которого выгодно подчеркивал цвет ее волос. На шее переливалась нитка рейнахского жемчуга.

Орн занял пустое место напротив нее. «Какая красавица!» – в восхищении подумал он.

Сидевшая рядом с Орном Полли сейчас выглядела моложе и нежнее в зеленой сто́ле, сглаживавшей ее полные формы. Напротив нее устроился Буллон в черных брюках и сюртуке до колена из жемчужно-золотистой ткани. Эти люди излучали богатство, власть. На мгновение Орну показалось, что подозрения Стетсона не беспочвенны. Чтобы сохранить эту роскошь, Буллон, несомненно, готов на многое.

Своим появлением Орн прервал спор между Полли и ее мужем. Поприветствовав его, они беззастенчиво продолжили начатый разговор. Орна это не смутило, наоборот, он и в самом деле почувствовал себя, как дома.

– Но на сей раз я не выдвигаю свою кандидатуру, – терпеливо проговорил Буллон. – Зачем нам приглашать в дом столько народу, просто чтобы…

– Нельзя нарушать традиций. Мы всегда устраиваем прием в ночь выборов, – отрезала Полли.

– Ну, а я бы предпочел завтра провести тихий вечер дома, – возразил Буллон. – Побыть в кругу семьи, чтобы не пришлось…

– Я же не настаиваю на большом приеме, – воскликнула Полли. – Я и так сократила список гостей до пятидесяти человек.

Выпрямившись, Диана сказала:

– Это важные выборы, папочка! Тебе никак нельзя расслабляться! Под вопросом семьдесят три места… ты же понимаешь, равновесие… Если хотя бы в секторе Алкеса что-то пойдет не так… да ты можешь потерять свое место. Потеряешь должность… я имею в виду… кто-то другой займет…

– Ну и работа у меня, – пробурчал Буллон. – Сплошная головная боль. – Он улыбнулся Орну. – Прости, что нагружаем тебя этими проблемами, мой мальчик, сам видишь, женщины в нашей семье просто рвут меня на части. Впрочем, я слышал, у тебя тоже был очень насыщенный день. – Он по-отечески улыбнулся Диане. – А ведь ты только что выписался из больницы…

– За вашей дочерью едва можно угнаться, но мне понравилось, – ответил Орн.

– Завтра мы поедем осматривать дикие пустоши на маленьком флиттере, – объявила Диана. – По пути Лью сможет отдохнуть. Я поведу.

– Непременно вернитесь задолго до приема, – сказала Полли. – Нельзя же… – Ее перебил негромкий звонок из алькова у нее за спиной. – Это меня. Прошу прощения… нет, не вставайте.

* * *

Орн склонился над тарелкой, которая выплыла из ячейки стола перед ним. Мясо в экзотическом соусе, сирикское шампанское, палойка с семилем… Сплошные деликатесы.

Вскоре Полли вернулась и села на свое место.

– Что-то важное? – поинтересовался Буллон.

– Профессор Уингард не сможет приехать завтра вечером. Он болен.

– Может быть, они все не смогут приехать, и мы останемся вчетвером? – с надеждой сказал Буллон.

«Он не похож на того, кто хочет захватить еще больше власти, – подумал Орн. – Разве что ловко притворяется».

– Скотти, тебе следует серьезнее относиться к своей должности! – возмутилась Полли. – Ты же такой важный человек.

– Если бы не ты, я был бы никем, и меня бы это больше устроило, – сказал Буллон и улыбнулся Орну. – В сравнении с женой в сфере политики я полный профан. Мне еще не встречался человек, который смог бы с ней соперничать. У нее это в крови. Ее мать была такой же.

Орн уставился на него, не донеся вилку до рта. В голове вдруг мелькнула неожиданная мысль.

– Ты ведь знаком с этой жизнью, Льюис, – сказал Буллон. – Твой отец был представителем Каргона в Ассамблее, не так ли?

– Да, – пробормотал Орн. – Но это было до моего рождения. Отец скончался на посту. – Он покачал головой, думая: «Быть не может… но…»

– Ты хорошо себя чувствуешь, Лью? – обеспокоенно спросила Диана. – Ты вдруг так побледнел.

– Просто устал, – ответил Орн. – Наверное, отвык от такой активной жизни.

– А я так жестоко отняла сегодня все твое время, – сказала она.

– Никаких церемоний, сынок, – взволнованно сказала Полли. – Ты был очень болен, мы все понимаем. Если чувствуешь, что устал, иди и ложись сейчас же.

Орн окинул стол взглядом. На лице каждого из присутствующих отражалось беспокойство. Он отодвинул стул и сказал:

– Что ж, если вы действительно не возражаете…

– Как мы можем возражать! – воскликнула Полли. – Марш в постель!

– Увидимся утром, Лью, – сказала Диана.

Он кивнул и отвернулся, снова подумав: «Какая красавица!» Шагая по коридору, он услышал, как Буллон сказал Диане:

– Ди, возможно, не стоит никуда завтра возить этого мальчика. В конце концов, он прибыл сюда на отдых.

Ее ответа Орн не услышал, так как вышел из коридора и закрыл дверь.

У себя в спальне Орн коснулся передатчика в шее и сказал: «Стет?»

В ушах раздался голос: «Это сменщик господина Стетсона. Говорит Орн, не так ли?»

«Да. Я хочу незамедлительно кое-что проверить в этих обнаруженных археологами натианских записях. Узнайте, был ли Гелеб среди заселенных натианами планет».

«Понял. Сию минуту».

Последовала долгая пауза. Затем:

«Лью, говорит Стет. С чего вдруг такой интерес к Гелебу?»

«Он был в том натианском списке?»

«Нет. Почему ты спрашиваешь?»

«Ты уверен, Стет? Это бы многое объяснило».

«Его нет в списке, но… Погоди-ка. – Молчание. Затем: – Гелеб находится на пути к Ауриге, а Аурига была в списке. Мы сомневаемся, что они достигли Ауриги. Если у них по пути сломался корабль…»

«Вот оно!» – воскликнул Орн.

«Ты там потише, – велел Стетсон. – Говори беззвучно. Так, ответь на мой вопрос. Что стряслось?»

«Нечто настолько фантастическое, что мне аж страшно, – сказал Орн. – Помнишь, как женщины Гелеба производили на свет мальчиков или девочек, контролируя пол ребенка при зачатии? Это был уникальный метод. Наши медики считали это невозможным, пока не…»

«Не стоит напоминать мне о том, о чем все мы предпочли бы забыть, – перебил Стетсон. – Этой формулой слишком легко злоупотребить».

«Да, – сказал Орн. – Но что, если это ваше натианское подполье целиком состоит из женщин, появившихся на свет подобным образом? Что, если женщины Гелеба были лишь его филиалом, который утратил связь с основной группой и потому вышел из-под контроля?»

«Черт подери! – выпалил Стетсон. – У тебя есть доказательства…»

«Пока это только догадка, – сказал Орн. – У тебя есть список гостей, приглашенных на завтрашний прием в честь выборов?»

«Достанем. А что?»

«Поищи женщин, которые помогали мужьям делать карьеру в политике. Сообщи, сколько их и кто они».

«Лью, этого недостаточно, чтобы…»

«У меня пока больше ничего нет, но думаю, скоро будет. Помни, что… – Он замялся, делая паузы между словами по мере того, как в голове зарождалась новая мысль. – Натиане… были… кочевниками».

* * *

День в доме Буллонов начался рано. Несмотря на то, что сегодня должны были проводиться выборы, Буллон отправился в офис через час после рассвета.

– Понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что на этой работе сам себе не принадлежишь? – спросил он Орна.

– Сегодня у нас день отдыха, Лью, – сказала Диана. Она взяла его за руку, когда они поднялись на крыльцо, проводив ее отца к флиттеру-лимузину. На небе не было ни облачка.

Орн поймал себя на том, что ему нравится чувствовать ее руку в своей – даже слишком. Он убрал руку, отошел и сказал:

– Веди.

«Я должен следить за собой, – подумал он. – Она слишком очаровательна».

– Как насчет пикника? – предложила Диана. – На западе есть небольшое озеро с поросшими травой берегами. Возьмем видео и пару хороших романов. Весь день будем бездельничать.

Орн колебался. Вполне вероятно, в доме происходит нечто, требующее его внимания. Но нет… Если он прав насчет того, как обстоят дела, то Диана может оказаться слабым звеном. У него заканчивалось время. К завтрашнему дню все правительство могло оказаться под контролем натиан.

У озера было тепло. Травянистый берег пестрел пурпурными и оранжевыми цветами. В зарослях и кронах деревьев порхали и щебетали всякие мелкие существа. В камышах в низине у озера притаился грумис, то и дело издававший хриплые звуки, похожие на покашливание старика, прочищающего горло.

– Когда все девчонки собирались дома, мы устраивали здесь пикник каждую восьмидневку, – сказала Диана. Она лежала на спине на коврике, который они расстелили на земле. Орн сидел рядом с ней, разглядывая озеро. – На той стороне мы построили плот, – сказала она и села, уставившись на другой берег. – Знаешь, по-моему, его остатки еще там. Видишь? – Она указала на кучу бревен, и ее рука задела руку Орна.

Между ними прошло что-то, похожее на электрический ток. Точно не зная, как это произошло, Орн обнял Диану, и их губы соединились в долгом поцелуе. Орна охватила грозившая вырваться на поверхность паника. Он отстранился.

– Я этого не планировала, – прошептала Диана.

– Я тоже, – пробормотал Орн и покачал головой. – Иногда все так ужасно переплетается!

Диана моргнула.

– Лью, разве… я тебе не нравлюсь?

Он ответил честно, не обращая внимания на передатчик. «Пускай решат, что это притворство», – подумал он. Это была горькая мысль.

– Нравишься? – переспросил он. – По-моему, я в тебя влюбился!

Она вздохнула и прислонилась к его плечу.

– Тогда в чем дело? Ты ведь не женат. Мама проверила твое досье. – Диана хитро улыбнулась. – Мама немного ясновидящая.

Горечь оставила во рту Орна неприятный привкус. Он так отчетливо видел шаблон.

– Ди, я убежал из дома, когда мне было семнадцать, – сказал он.

– Знаю, милый. Мама мне все про тебя рассказала.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Отец умер еще до моего рождения. Он…

– Наверное, твоей матери пришлось нелегко, – сказала она. – Она осталась одна, да еще беременная…

– Они давно подозревали, что с отцом не все в порядке, – сказал Орн. – У него была болезнь Броуча, но они узнали об этом слишком поздно. Она уже поразила центральную нервную систему.

– Какой ужас, – прошептала Диана.

Орн вдруг ощутил себя выброшенной из воды рыбой. Он отчаянно цеплялся за мысль, кружившую где-то на грани сознания.

– Отец занимался политикой, – прошептал он, словно во сне. Он говорил тихим, сдавленным голосом. – Как только я начал говорить, мать стала внушать мне, что должен занять его место в общественной сфере.

– А тебе не нравилась политика, – сказала Диана.

– Я ее ненавидел! – вскричал он. – И как только выдался случай, сбежал из дома. Одна из моих сестер вышла замуж за парня, который теперь представляет Каргон в Ассамблее. Надеюсь, ему это нравится!

– Ты про Мэдди?

– Ты ее знаешь? – спросил Орн. Потом вспомнил, что говорил Стетсон, и от этой мысли ему стало не по себе.

– Конечно, знаю, – ответила Диана. – Лью, что с тобой?

– Ты захочешь, чтобы я принимал участие в той же игре, а ты бы мной руководила, – сказал он. – Стремиться к вершине, резать глотки, цепляться и барахтаться.

– Возможно, завтра все это будет уже ни к чему, – сказала она.

Он вдруг услышал шипение звуковой волны в передатчике, но голоса за этим не последовало.

– Что… произойдет… завтра? – спросил он.

– Выборы, глупенький, – сказала она. – Лью, ты ведешь себя очень странно. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? – Она положила руку ему на лоб. – Возможно, нам лучше…

– Секундочку, – сказал Орн. – Насчет нас с тобой… – Он замялся.

Диана убрала руку.

– Мне кажется, родители уже что-то подозревают. Мы, Буллоны, вообще склонны влюбляться с первого взгляда. – Она нежно посмотрела на него своими огромными глазами. – Жара у тебя вроде нет, но, может, нам стоит…

– Ну я и дурак! – вскричал Орн. – Только что понял, что я тоже натианин.

– Ты только что это понял? – Она уставилась на него.

Передатчик Орна зашипел.

– Одинаковые модели наших семей, – сказал он. – Даже дома одинаковые. А вот настоящий ключ! Ну я и дубина! – Он щелкнул пальцами. – Голова! Полли! Твоя мать все это возглавляет, не так ли?

– Но, милый… конечно. Она…

– Отведи меня к ней, да поскорее! – рявкнул Орн. Он коснулся передатчика на шее, но тут встрял голос Стетсона:

«Отличная работа, Лью! Спецподразделение готово к высадке. Мы не можем рисковать…»

Забывшись, Орн прокричал вслух:

– Стет! Приезжай к Буллонам! Приезжай один! Никаких войск!

Вскочив на ноги, Диана отшатнулась.

«О чем ты?» – рявкнул Стетсон.

– Спасаю наши глупые головы! – прорычал Орн. – Один! Слышишь меня? Иначе разразится кое-что пострашнее любой из Окраинных войн!

Наступила продолжительная тишина.

«Стет, ты меня слышишь?» – спросил Орн.

«О’кей, Лью. Переводим спецподразделение в режим ожидания. Буду у Буллонов через десять минут. Со мной КомГО. – Пауза. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь!»

В углу главной гостиной Буллонов собралась группа недовольных людей. Сквозь жалюзи проникал яркий зеленый свет полуденного солнца. Гудел кондиционер, доносилось лязганье роботов-слуг, готовившихся к предстоящему приему в честь выборов. Стетсон прислонился к стене за диваном, сунув руки глубоко в карманы мятой, перелицованной камуфляжной одежды. На высоком лбу резко обозначились глубокие морщины. Рядом со Стетсоном мерил шагами пол адмирал Собат Спенсер, Командующий Галактическими операциями Службы Р – У. Это был бритоголовый мужчина с мощной, как у быка, шеей, большими синими глазами и обманчиво мягким голосом. Он передвигался, как зверь в клетке, – три шага вперед, три шага назад.

На диване сидела, поджав губы, Полли Буллон. Она так крепко сцепила руки на коленях, что костяшки ее пальцев побелели. Диана стояла возле матери, стиснув кулаки и дрожа от ярости, не сводя гневного взгляда с Орна.

– Так, значит, я по глупости собрал нас всех вместе сегодня, – рявкнул Орн. Он стоял примерно в пяти шагах от Полли, положив руки на бедра. Вышагивающий справа от него адмирал начинал действовать ему на нервы. – Но вам лучше послушать, что я скажу. – Он глянул на КомГО. – Всем вам.

Адмирал Спенсер остановился и сурово посмотрел на Орна.

– Я еще не услышал причины, по которой мне не следует разнести это место на части… пока буду во всем разбираться.

– Ты… предатель, Льюис! – выдохнула Полли.

– Я склонен согласиться с вами, мадам, – сказал Спенсер. – Только с другой точки зрения. – Он покосился на Стетсона. – Что-нибудь известно о Скотти Буллоне?

– Со мной свяжутся, как только найдут его, – осторожно, мрачным голосом ответил Стетсон.

– Вы ведь собирались прийти сюда на прием сегодня вечером, не так ли, адмирал? – спросил Орн.

– Какое это имеет значение? – буркнул Спенсер.

– Вы готовы взять собственную жену и дочерей под стражу за участие в заговоре? – спросил Орн.

На губах Полли заиграла легкая улыбка.

Спенсер открыл рот, но, не сказав ни слова, закрыл его.

– Большинство натиан – женщины, – продолжал Орн. – По нашим сведениям, ваши женщины – из их числа.

Адмирал выглядел так, словно получил удар под дых.

– Каким… сведениям? – прошептал он.

– Об этом поговорим через секунду, – сказал Орн. – Итак, обратите внимание: большинство натиан – женщины. Было всего несколько случайностей и несколько запланированных мужчин, вроде меня. Вот почему мы не можем отследить фамилии – это маленькое, закрытое женское общество, члены которого достигают власти, действуя через своих мужчин.

Спенсер откашлялся и сглотнул. Казалось, он был не в силах отвести взгляд ото рта Орна.

– Я догадываюсь, – сказал Орн, – что лет тридцать-сорок назад заговорщицы начали выводить мужчин, которых они специально готовили для занятия ключевых должностей в верхах. Другие натиане мужского пола – те, которые появились на свет случайно в результате ошибок в процессе полового контроля, – вообще не знают об этом заговоре. Однако новые мужчины были полноценными членами общества. Таким был бы я, если бы все получилось, как задумано.

Полли окинула его злобным взглядом, потом снова опустила глаза.

– Эту часть плана намеревались привести в исполнение во время этих выборов, – продолжал Орн. – Если бы им это удалось, они могли бы действовать свободнее.

– Выше головы не прыгнешь, мальчик, – прорычала Полли. – Уже слишком поздно. Тебе нас не остановить!

– Еще посмотрим! – рявкнул Спенсер, которому, судя по всему, удалось вернуть себе самообладание. – Предать кое-что огласке… несколько арестов ключевых игроков и…

– Нет, – сказал Орн. – Она права. Уже слишком поздно. Слишком поздно было, наверное, еще сто лет назад. Эти дамочки уже тогда глубоко пустили корни.

* * *

Выпрямившись, Стетсон отстранился от стены и мрачно улыбнулся Орну. Казалось, он понимал что-то, чего не понимали остальные. Диана по-прежнему гневно смотрела на Орна. Полли не сводила взгляда с рук, натянуто улыбаясь.

– Эти женщины наверняка контролируют одну из трех верховных должностей в Лиге, – сказал Орн. – Может, и больше. Подумайте, адмирал… подумайте о том, что случится, если разоблачить этот заговор. Произойдет раскол, начнутся бунты, рухнут региональные правительства, центральное правительство будут рвать на части подозрения и конфликты. Что рождается в такой атмосфере? – Он покачал головой. – Окраинная война покажется пикником!

– Мы не можем просто закрыть на это глаза! – рявкнул Спенсер и, напрягшись, посмотрел на Орна.

– Можем и так и поступим, – сказал Орн. – У нас нет выбора.

Полли подняла голову, изучая лицо Орна. Диана выглядела озадаченной.

– Кто родился натианином, тот им и останется, да? – прорычал Спенсер.

– Натиан не существует, – сказал Орн. – Об этом позаботились пятьсот лет скрещивания с другими расами. Существует лишь тайное общество хитроумных политических ученых. – Он адресовал Полли кривую улыбку и снова перевел взгляд на Спенсера. – Подумайте о собственной жене, сэр. Скажите честно: вы бы занимали сейчас должность КомГО, если бы она не направляла вашу карьеру?

Спенсер помрачнел, втянул подбородок, словно пытаясь испепелить Орна взглядом, но ему это не удалось. Наконец он хмуро усмехнулся.

– Соби начинает приходить в себя, – заметила Полли. – Тебе почти пришел конец, сынок.

– Не стоит недооценивать своего будущего зятя, – сказал Орн.

– Ха! – вскричала Диана. – Я тебя ненавижу, Льюис Орн!

– Ничего, это пройдет, – мягко сказал Орн.

– Охххх! – Диана дрожала от злости.

– Прежде всего, я хочу сказать следующее, – начал Орн. – Быть членом правительства – сомнительная честь. Ваша плата за власть и достаток – балансирование на лезвии ножа. Эта громадная аморфная масса – народ – уже поглотила немало правительств. Вы можете предотвратить это, лишь обеспечив народу хорошее правительство. Иначе, рано или поздно, придет ваш черед. Я помню, что так говорила моя мать. И я надолго запомнил ее слова. – Он нахмурился. – Я не люблю политику из-за компромиссов, на которые приходится идти, чтобы выиграть выборы!

Стетсон отошел от стены.

– Все ясно, – сказал он. Присутствующие повернулись к нему. – Чтобы сохранить власть, натианам пришлось обеспечить нам достаточно хорошее правительство. Однако если мы свергнем их, то дадим кучке политиканов-любителей – всем этим фанатикам и жадным до власти демагогам – именно то оружие, которое поможет им захватить власть.

– И наступит хаос, – сказал Орн. – Поэтому мы позволим натианам продолжать свое дело – но с двумя небольшими изменениями.

– Мы не собираемся ничего менять, – возразила Полли. – Сдается мне, Льюис, ты не знаешь, что делать дальше. Ты поймал меня, но ничего от меня не получишь. Организация может продолжать свою деятельность и без меня. Ты не посмеешь разоблачить нас. Власть в наших руках!

* * *

– Р – У может взять под стражу девяносто процентов вашей организации в течение десяти дней, – сказал Орн.

– Вы не сможете найти их! – фыркнула Полли.

– Почему? – спросил Стетсон.

– Кочевники, – ответил Орн. – Этот дом – усовершенствованный шатер. Мужчины снаружи, женщины внутри. Обратите внимание на устройство внутреннего двора. Потомки натиан действуют инстинктивно. Добавьте к этому интерес к странным музыкальным инструментам: кайтра, барабан-тамбур, гобой – все это инструменты кочевников. Плюс господство женщин в семье; странно для кочевников, но все же не совсем необычно. Ищите преобладающее количество дочерей в семье. Копните глубже – политическая карьера мужей, прислушивавшихся к советам своих женщин. Если мы и упустим кого-либо, то таковых будет немного!

Полли уставилась на него с открытым ртом.

– Голова идет кругом, – сказал Спенсер. – Я знаю лишь одно: я обязан предотвратить очередную Окраинную войну. Если мне придется упечь за решетку каждую…

– Через час после того, как о заговоре станет известно, вы лишитесь возможности упечь за решетку кого бы то ни было, – сказал Орн. – Муж натианки! Да вас самого посадят, или, что еще вероятнее, толпа разорвет вас на куски!

Спенсер побледнел.

– Какой компромисс ты предлагаешь? – спросила Полли.

– Во-первых, Р – У получает право наложить вето на любого выставленного вами кандидата, – сказал Орн. – Во-вторых, вы не можете занимать больше двух третей ключевых постов.

– И кто в Р – У будет налагать вето на наших кандидатов? – спросила Полли.

– Адмирал Спенсер, Стетсон, я сам… да любой, кого мы сочтем достойным доверия, – сказал Орн.

– Ты что, считаешь себя богом? – требовательно спросила Полли.

– Не больше, чем вы, – ответил Орн. – Это называется системой сдержек и противовесов. Вы разрезаете пирог. Мы первыми выбираем себе куски.

Наступила долгая тишина, затем Спенсер сказал:

– Мне кажется, это неправильно просто взять и…

– Политические компромиссы никогда не бывают справедливыми, – сказала Полли. – Всегда стараешься исправить какие- нибудь изъяны. Так и работает правительство. – Она с усмешкой посмотрела на Орна. – Хорошо, Льюис. Мы принимаем твое предложение. – Она бросила взгляд на Спенсера. Тот пожал плечами и угрюмо кивнул. Полли вернулась к Орну. – Но ответь мне на один вопрос: как ты догадался, что я возглавляю организацию?

– Легко, – ответил Орн. – В обнаруженных нами записях упоминалось кодовое имя семьи… натиан, – он едва не сказал «предателей», – на Мараке – «Голова». Ваше имя, Полли, происходит от древнего слова полл, что значит «голова».

Полли посмотрела на Стетсона.

– Он всегда так прозорлив?

– Всегда, – ответил Стетсон.

– Если пожелаешь заняться политикой, Льюис, – сказала Полли, – я с радостью…

– Хватит с меня политики, – буркнул Орн. – Чего я действительно хочу, так это осесть где-нибудь с Ди и наверстать упущенное в жизни.

Диана замерла.

– Я не хочу никогда больше ни видеть, ни слышать господина Льюиса Орна! – сказала она. – Это мое окончательное решение! Окончательное!

Плечи Орна поникли. Он отвернулся, оступился и внезапно рухнул на пушистые ковры. Все присутствующие ахнули.

– Вызывайте врача! – рявкнул Стетсон. – Меня еще в больнице предупреждали, что его жизнь все еще в опасности!

Раздался тяжелый звук шагов Полли, бросившейся в коридор.

– Лью! – Голос Дианы. Она упала рядом с ним на колени, и он ощутил прикосновение ее нежных рук к своей шее, к голове.

– Переверните его и расстегните ему воротник! – велел Спенсер. – Дайте ему дышать!

Они аккуратно перевернули Орна на спину. Он был бледен. Диана расстегнула ему воротник и прижалась лицом к его шее.

– О, Лью, мне так жаль, – всхлипывала она. – Я не хотела этого говорить! Прошу тебя, Лью… пожалуйста, не умирай! Прошу тебя!

Орн открыл глаза и посмотрел на Спенсера и Стетсона. Из коридора доносился голос Полли, которая торопливо говорила что-то в телефонную трубку. Он чувствовал прикосновение теплой щеки Дианы к своей шее, влажный след ее слез. Медленно, уверенно Орн подмигнул мужчинам.

Жрецы Пси

Едва ступив за пределы щитов транспортного корабля на рампу, освещенную амельским солнцем, Орн почувствовал бурлящий вокруг него поток пси-энергии. Ощущение было такое, словно он оказался в зоне действия магнитного поля. Он ухватился за поручень, борясь с внезапно подступившей тошнотой, и посмотрел вниз с почти двухсотметровой высоты на зеркально-гладкую поверхность космопорта. В знойном воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Лишь временами внезапные порывы пси-энергии обжигали его недавно разбуженные чувства.

Нечто подобное Орн испытал в лаборатории на Мараке, когда техники обучали его пользоваться вживленными ему в тело пси-детекторами. И все же тот опыт не вполне подготовил его к здешней реальности. Первый резкий сигнал первичного детектора, скрытого у него в шее, теперь заменил полный спектр пси-сигналов.

Орн содрогнулся. От Амеля у него бежали мурашки по коже. В сознании мелькали горячими вспышками странные порывы. То ему хотелось фыркать, как купающаяся в грязи кириффа, то он вдруг начинал смеяться и всхлипывать одновременно.

«Я знал, что будет плохо, – подумал он. – Меня предупреждали».

Контркондиционирование сделало этот момент только хуже, поскольку теперь он был открыт ощущениям. Орн понимал, что без пси-тренировки его разум соединил бы все эти противоречивые чувства в клубок страха – совершенно логичную эмоцию, которую можно испытывать, высадившись на планете жрецов.

Это была святая земля: прибежище всех религий в известной Вселенной (а может, даже и неизвестной).

Орн заставил себя сосредоточиться на внутренних ощущениях, как учили его техники. Пси-ощущения медленно померкли, превратившись в некий шум на заднем плане. Он глубоко вдохнул горячий, сухой воздух, показавшийся ему каким-то негодным, словно в его составе не хватало элементов, к которым привыкли легкие Орна.

Все еще держась за поручень, он ждал полного освобождения от призрачных порывов внутри себя. По другую сторону рампы сверкающая поверхность купола порта отражала его образ, слегка преломляя его и тем самым подчеркивая его отличия от облика худощавых, подтянутых местных жителей. Он выглядел, как вернувшийся к жизни полубог из древнейшего прошлого Амеля – крепкий, массивный, с напряженными шейными мышцами, как у уроженца планеты с мощной гравитацией. Тонкий шрам проходил по надбровной дуге и исчезал в коротко остриженных рыжих волосах. На его лице, похожем на морду бульдога, были и другие шрамы, о существовании которых знал только он, а на плотном теле наверняка найдутся еще. В Службе Расследования и Урегулирования шутили, что старшего полевого агента можно узнать по количеству шрамов и медицинских заплат на теле.

Орн подтянул черный пояс, перетягивавший зеленовато-голубоватую тогу. Наряд, который носили все «ученики» на Амеле, казался ему неудобным.

Желтое солнце, Дубе, застыло в зените, в безоблачном голубом небе, пронзая тогу Орна гнетущим жаром. Тело покрылось потом. В шаге от него загудел эскалатор, готовый опустить его в собравшуюся у транспортника толпу. Жрецы и пассажиры проводили какую-то церемонию – посвящение новых учеников. До ушей доносились слабые звуки пения и барабанной дроби, временами заглушаемые лязгом вспомогательных механизмов порта.

Орн разглядывал все, что происходило вокруг, и медлил, желая удостовериться, что сумеет сосредоточиться. С рампы открывался захватывающий вид на башни, колокольни, шпили, монолиты, зиккураты, пагоды, купола, минареты, сгрудившиеся на гладкой равнине, простирающейся до горизонта, и танцующие в волнах зноя. Золотистый солнечный свет отражался от окрашенных в яркие и приглушенно-нежные тона зданий, сложенных из камня, триклона, стали, синтетических материалов тысячи тысяч цивилизаций.

Глядя на этот религиозный лабиринт, Орн испытал внезапное чувство страха перед неизвестностью, которая подстерегала его на этих узких, извилистых улочках, в разностильных зданиях. Истории о происходящем на Амеле всегда казались какими-то запретными тайнами, и Орн знал, что эти тайны не могут не влиять на его восприятие. Но внезапно охвативший его ужас постепенно перешел в определенный тип страха.

Этот необычный страх – результат его новой открытости – зародился еще на Мараке.

Орн сидел за столом в своей холостяцкой офицерской квартире, глядя на парк, высаженный вокруг университета Р – У. Низкое полуденное зеленое солнце Марака казалось далеким и холодным. Орна пригласили читать лекцию на тему «Экзотические признаки воинственных тенденций», пока он готовился к свадьбе с Дианой Буллон. Всего через три недели он собирался жениться на дочери Верховного комиссара и после медового месяца на Карачине рассчитывал получить постоянную должность в антивоенном колледже, где обучал бы новых агентов Службы Р – У выявлять и уничтожать семена агрессии, из которых могла бы вырасти новая Окраинная война.

Так он представлял себе свое будущее в тот полдень на Мараке. Но вдруг он, нахмурившись, отвернулся от стола. В комнате все было, как всегда, но что-то его насторожило. Орн рассматривал серые стены, острые углы кровати, белое покрывало с синей монограммой Р – У – скрещенными пером и шпагой. К изножью кровати был придвинут второй стул, между ним и гладкой серой дверью шкафа оставалось сантиметра три.

Ощущение, которому он никак не мог подобрать определение, заставляло его нервничать – словно дурное предчувствие.

Дверь в коридор резко и с грохотом открылась. В комнату вошел Умбо Стетсон, начальник Орна. Глава отдела был одет в свою всегдашнюю перелицованную синюю форму, а единственные знаки отличия – золотая эмблема Р – У на воротнике и на фуражке – были тронуты ржавчиной. Орн задумался о том, когда их в последний раз полировали, но отмахнулся от этой мысли. Стетсон предпочитал полировать свой разум.

За офицером Р – У катилась механическая тележка, груженная кассетами, микрофильмами и даже несколькими старомодными книгами. Она с грохотом въехала в комнату, громко стукнув колесами на пороге, и дверь за ней закрылась.

«Боже мой! – подумал Орн. – Только не задание! Только не сейчас!»

Он встал, посмотрел сначала на тележку, затем на Стетсона. В голосе его чувствовалось напряжение, когда он спросил:

– Что это, Стет?

Стетсон придвинул к себе стоявший в изножье кровати стул, сел на него верхом и бросил фуражку на покрывало. Его нечесаные темные волосы торчали во все стороны. Полуприкрытые веки подчеркивали обычный для него надменный и высокомерный вид.

– Ты выполнил уже достаточно заданий, чтобы сразу понять, что это, – буркнул он. На губах мелькнула кривая усмешка. – Для тебя есть кое-какая работенка.

– Разве я сам уже ничего не решаю? – спросил Орн.

– Ну, видишь ли, кое-что, возможно, немного изменилось. А может, и нет, – сказал Стетсон.

– Я женюсь через три недели, – сказал Орн. – На дочери Верховного комиссара.

– Твою свадьбу отложили, – проинформировал его Стетсон и, заметив, как омрачилось лицо Орна, поднял руку. – Да подожди ты! Просто небольшая отсрочка. В связи с чрезвычайной ситуацией. Сегодня Верховный комиссар отправил свою очаровательную дочь на задание, которое мы специально для этого выдумали.

– Зачем? – спросил Орн подозрительно низким голосом.

– Чтобы она тебе не мешала. Через шесть дней ты улетаешь на Амель, и нам нужно многое успеть, прежде чем ты будешь готов к заданию.

Орн постучал пальцами по столу.

– Вот и все. Свадьба отменяется. Меня отправляют на… Амель?

– Да.

– В чем дело, Стет? Амель – местечко для пикника.

– Ну… – Стетсон покачал головой. – Может, и нет.

Орна вдруг охватила паника.

– Что за работу вы выдумали для Дианы? – требовательно спросил он. – Она…

– Она улетела на Франчи-Примус, чтобы помочь разработать новую униформу для сотрудниц Р – У, – сказал Стетсон. – На твой взгляд, это достаточно безопасное задание?

– Но почему так внезапно?

– Мы должны подготовить тебя к Амелю. Мисс Буллон отнимала бы время, отвлекала бы тебя от дела. Думаю, она догадывается, что что-то здесь не так, но выполняет приказы, как и все работники Р – У. Ясно?

– Просто так, без какого бы то ни было уведомления… О, до чего же у нас в Р – У весело! Я стану рекомендовать эту карьеру каждому молодому человеку, который ищет работу!

– Сегодня вечером госпожа Буллон передаст тебе записку от Дианы, – сказал Стетсон. – Твоя невеста в полной безопасности. Поженитесь, когда все закончится.

– Если только Р – У не выдумает для меня какое-нибудь очередное задание! – рявкнул Орн.

– Ты же принес присягу Р – У, – напомнил Стетсон. – И ты знал, что так может быть.

– Я собираюсь переписать текст присяги, – сказал Орн. – К словам: «Клянусь жизнью и честью искать и уничтожать любые признаки войны, где бы их ни обнаружили» стоит прибавить: «И пожертвую всем и вся ради достижения этой цели».

– Звучит неплохо, – согласился Стетсон. – Почему бы тебе не предложить это дополнение, когда вернешься?

– Если вернусь! Что за чрезвычайное положение на сей раз?

– Это чрезвычайное положение касается именно тебя, – сказал Стетсон.

– Очень предусмотрительно.

– Твое имя в списке недавнего призыва на Амель.

– В списке студентов-теологов? Но я никогда не подавал заявку на…

– Однако твое имя фигурирует в списке. Большими ровными буквами. И этот список подписан самим аббатом Гальмирахом.

– Должно быть, в него закралась ошибка. Кто-то явно перепутал имена…

– Там указаны твои родственники и нынешний адрес. Это не может быть ошибкой.

Орн отодвинулся от стола.

– Но это явно ошибка! Я же сказал, что никогда не подавал заявку… – Он замолчал. – Впрочем, какая разница? Чем Амель может заинтересовать Р – У? Там давно даже поблизости не было никаких войн. Местные большие шишки всегда боялись оскорбить богов.

Стетсон указал на механическую тележку.

– У нас мало времени на инструктаж, так что хватит меня перебивать. Тебе понадобится все содержимое этой телеги и даже больше. Вечером отправишься к врачам, где тебя быстренько обработают. Вживят под кожу кое-какой очень секретный… – Он нахмурился и повторил: – Очень секретный прибор. Тебе что-нибудь известно о пси-способностях?

Смена темы поставила Орна в тупик. Он моргнул и облизнул губы.

– В смысле, как у того парня на Вессене, который якобы мог прыгнуть на любую планету во вселенной без корабля?

– Вроде того.

– Слушай, а что с ним произошло? Было столько разговоров, а потом…

– Может, это была фальшивка, – сказал Стетсон. – А может, и нет. Мы надеемся, ты сможешь это выяснить. Чуть позже наши техники покажут тебе пси-оборудование. Усилитель…

– Но как все это связано с Амелем?

– А вот это ты нам расскажешь… надеемся. Видишь ли, Лью, сегодня рано утром мы получили подтверждение. На следующем заседании Ассамблеи будет выдвинуто предложение распустить Р – У и передать все наши дела Службе Исследования и Обучения.

– Передать нас под управление Тайлера Джемини? Этого политикана-халтурщика! Да половина наших проблем из-за тупости агентов И – О! Они уже с десяток раз чуть не довели нас до очередной Окраинной войны!

– Ммм, гммм, – пробурчал Стетсон. – А следующее заседание Ассамблеи уже на горизонте – через пять месяцев.

– Но… но подобное предложение не пройдет! Это же бред! Ты только посмотри…

– Тебе будет небезынтересно узнать, Лью, что таких перемен требуют жрецы Амеля. Вне всякого сомнения, религиозный пыл сумеет протолкнуть это предложение.

– Жрецы какой секты?

– Всех.

Орн покачал головой.

– Но на Амеле тысячи сект… может, даже миллионы. Согласно правилам Экуменического перемирия, они…

– Всех, – повторил Стетсон.

Орн нахмурился.

– Что-то не складывается. Если жрецы задумали нас убрать, почему они в то же время приглашают на свою планету полевого агента Р – У? Это не…

– Вот именно, – сказал Стетсон. – Готов поспорить, ты запрыгаешь от радости, когда узнаешь, что никому – повторяю: никому! – до сих пор не удавалось отправить агента на Амель. Ни Р – У. Ни старым Маракианским секретным службам. Ни даже натианам. Все попытки встречали яростное противодействие. Ни один агент ни разу не вышел за пределы посадочной полосы. – Стетсон поднялся и сурово уставился на Орна. – Давай-ка, приступай к изучению ознакомительного материала, который я привез. Первое занятие с техниками у тебя сегодня после того, как с тобой разберутся врачи.

– Какая у меня страховка на случай, если на Амеле станет жарко? – спросил Орн.

– Никакой.

Орн аж подскочил на месте.

– Никакой?

– Согласно имеющейся у нас информации, твое обучение – которое они называют Испытанием, – продлится около шести месяцев. Если за это время ты не выйдешь на связь, тогда мы и начнем задавать вопросы.

– Например, «что вы сделали с трупом?» – прорычал Орн. – Черт возьми! Да через шесть месяцев от Р – У, возможно, не останется и следа!

Стетсон пожал плечами.

– Я знаю, все это неожиданно… и данных у нас мало…

– Да это вообще из ряда вон выходящий случай!

– Вот именно, Лью. Но мы должны выяснить, почему галактический центр всех религий так настроен против нас. Мы не надеемся попасть туда и подчинить их. Из-за этого по всей галактике началось бы религиозное восстание, в сравнении с которым Окраинная война показалась бы игрой в мячик в школе для девочек. Я даже не уверен, что у нас набралось бы достаточно добровольцев для этой работы. Мы никогда не оцениваем агентов с точки зрения религии, но они, я уверен, оценивают нас именно с этих позиций. И нам необходимо выяснить почему! Может, мы сможем изменить то, что их беспокоит. Это наша единственная надежда. Может, они не понима…

– А если они планируют завоевательный поход? – перебил его Орн. – Что тогда, Стет? Возможно, к власти на Амеле пришла новая фракция. Почему бы и нет?

Стетсон уныло пожал плечами.

– Если ты сумеешь это доказать… – Он понуро покачал головой.

– Когда мне надо идти к врачам?

– За тобой придут.

– Ну да. Кажется, за мной уже пришли…

* * *

Был ранний вечер. В палате Орна в медицинском центре Р – У наступило затишье между обедом и временем визитов. Медсестра включила свет возле его койки. От зеленых стен отражались умиротворяющие блики. Под подбородком чувствовалась тяжесть индукционного бандажа, но характерный для ускоренной процедуры зуд пока не начался.

От пребывания в больничной палате Орну было не по себе. Он знал, почему: запахи и звуки напоминали ему о тех долгих месяцах, которые он провел, выкарабкиваясь с того света в результате ранений, полученных во время восстания на Гелебе. Гелеб был еще одной планетой, где просто не могла начаться война. Как Амель.

Дверь в палату открылась. Вошел офицер технического подразделения и снова закрыл дверь. На его форме красовалась странная эмблема, похожая на раздвоенную молнию. Ничего подобного Орн прежде никогда не видел. «Пси?» – спросил он себя. Остановившись в изножье кровати, офицер уперся руками в ее спинку. Лицом он походил на птицу. Длинный нос, заостренный подбородок, рот, напоминающий узкую щель. Глаза быстро двигались. Он был высоким и болезненно худым. Правая рука, которую он занес в приветственном жесте, дрожала.

– Привет, – сказал он. – Я – Аг Эмолирдо, глава нашего Пси-отдела. Аг – сокращенно от «Агония».

Не в силах кивнуть из-за индукционного бандажа, Орн молча разглядывал Эмолирдо. Этот человек излучал флюиды… само- уверенности, поразительной самоуверенности. Он напомнил Орну одного жреца с Каргона.

От этого Орну сделалось не по себе.

– Здравствуйте, – выдавил он.

– Действовать придется быстро, – сказал техник. – К полуночи начнем парафиноидные сессии.

– Вступайте в Р – У и познайте тайны вселенной, – пробормотал Орн.

Эмолирдо изогнул бровь.

– Вы в курсе, что являетесь центром пси-энергии?

– Чего? – Орн попытался сесть, но помешал крепко сдерживавший его бандаж.

– Центром пси-энергии, – повторил Эмолирдо. – Потом поймете. Если вкратце, то вы – островок порядка в охваченной хаосом вселенной. С тех пор как вы попали в поле зрения Р – У, вы четыре раза совершали невозможное. Любой из прекращенных вами инцидентов мог бы привести к войне. Вы сотворили порядок из…

– Я делал то, чему меня учили.

– Кто учил?

– Правительство… Р – У. Что за дурацкий вопрос!

– Неужели? – Эмолирдо отыскал стул и сел, оказавшись на одном уровне с Орном. – Что ж, не будем спорить. Главное, что вы понимаете, какие зоны нужно задействовать. Понимаете?

– Мне знакома парафиноидная техника, – сказал Орн.

– Для начала – центр пси-энергии, – сказал Эмолирдо. – Если определить жизнь как мост между Порядком и Хаосом, то Хаос – это чистая энергия, доступная любому, кто может подчинить ее, то бишь как-то упорядочить. Следовательно, жизнь становится хранилищем Хаоса. Понимаете?

– Я вас внимательно слушаю. Продолжайте.

– Ах, нетерпение того, кто не является адептом, – пробормотал Эмолирдо и откашлялся. – Сформулируем иначе: Жизнь черпает энергию из Хаоса, но должна существовать в Порядке. Очевидный парадокс. Это приводит нас к понятию стазиса. Стазис напоминает магнит. Он притягивает свободную энергию, пока давление Хаоса не возрастает настолько, что происходит взрыв – и взрыв ведет обратно к Хаосу. Из этого неизбежно выводим заключение, что Стазис всегда ведет к Хаосу.

– Замечательно, – буркнул Орн.

Эмолирдо нахмурился.

– Данное правило верно как для одушевленной, так и неодушевленной химической материи, господин Орн. Например, лед – вода в состоянии стазиса – разрушается при внезапном контакте с высокими температурами. Застывшие общества разрушаются, подвергаясь внезапному воздействию хаоса войны или сталкиваясь с кажущимся хаосом неизвестного нового общества. Природе ненавистен стазис.

– Как вакуум, – сказал Орн.

– Именно.

– Помимо вакуума у меня в голове, какие у нас еще проблемки? – спросил Орн.

– Амель.

– А, ну да! Еще один вакуум?

– Очевидно, это стазис, который не взрывается.

– Тогда, может быть, он не статичен.

– Вы очень прозорливы, господин Орн.

– Боже мой… спасибо.

– Вам кажется, что у вас отличное чувство юмора, не так ли, господин Орн?

– Я думал, главный шутник тут вы. Какое отношение все это имеет к Амелю?

– Чудеса, – сказал Эмолирдо. – Очевидно, вас вызвали на Амель, потому что они считают вас способным на чудеса.

Боль пронзила перевязанную шею Орна, едва он попытался повернуть голову.

– Чудеса? – прохрипел он.

– Замени пси чудесами, – посоветовал техник. – Если точнее, то пси-фокус.

Губы Эмолирдо скривились в странной полуулыбке. Создавалось впечатление, что внутри него бушевал спор о том, плакать ему или смеяться, и он решал этот спор, не предпринимая ничего.

– Я вас не понимаю, – озадаченно сказал Орн.

– Пси-фокус – это научное название чудес, – ответил Эмолирдо. – Нечто, происходящее вне общепризнанных каналов, несмотря на общепринятые правила. Религии называют это чудом. Некоторые ученые говорят, что мы обнаружили центр пси-энергии. Это может быть либо человек, либо место.

– Теперь я окончательно потерял нить нашего разговора, – пробормотал Орн.

– Вы слышали о древних чудесных пещерах на старых планетах?

Орн моргнул.

– Я слышал некоторые легенды…

– Мы убеждены, что такие места скрывают… застывшие формы энергии, спирали, ведущие из нашей вселенной в соседнюю. За исключением таких центров, чистая энергия внешнего Хаоса сопротивляется нашему стремлению использовать ее. Но в данных точках Хаос – дикая энергия – становится доступным и, таким образом, поддается укрощению. Ей можно придать уникальные формы, не поддающиеся общепринятым правилам.

У Эмолирдо горели глаза. Казалось, он борется с огромным внутренним волнением.

Орн облизнул губы.

– Формы?

– Человек гнул проволоку, скручивал ее в спираль, вырезал куски пластика, делал странную смесь из совершенно, казалось бы, несовместимых веществ. И рождалось чудо. Гладкая металлическая поверхность становилась липкой, словно намазанная клеем. Человек рисует пентаграмму на полу, и внутри нее начинают плясать языки пламени. Из сосуда странной формы валит дым и исполняет чьи-то желания. А есть и определенные люди, концентрирующие пси-энергию в себе. Они шагают в… ничто и появляются в сотне световых лет от исходной точки. Они смотрят на неизлечимого больного, и тот выздоравливает. Они возвращают к жизни мертвых. Они читают мысли.

Орн попытался сглотнуть, но в горле у него пересохло.

– И все это пси?

– Мы так считаем. – Эмолирдо наклонился к прикроватной лампе Орна и сунул кулак между источником света и стеной. – Посмотрите на стену.

– Я не могу повернуть голову, – сказал Орн.

– Извините. Это всего лишь тень. – Эмолирдо убрал руку. – Допустим, что есть разумные существа, ограниченные рамками плоской поверхности этой стены. Допустим, они вдруг увидели тень от моего кулака. Сможет ли какой-нибудь гений среди них вообразить форму предмета, отбрасывающего эту тень, – форму, проецирующуюся из пространства, находящегося вне его измерения?

– Хороший вопрос, – признал Орн.

– Что, если это существо, живущее в одном измерении плоской поверхности, изобретет прибор, позволяющий ему проникнуть в наш мир? Это похоже на историю о слепцах и легендарном слоне. Такой прибор начнет выдавать величины, не существующие в его мире. Ему придется изобрести совершенно новые постулаты.

Кожа на шее под бандажом начала безумно чесаться. Орн едва удержался, чтобы не сунуть палец под повязку. В голове мелькали обрывочные картины каргонского фольклора: колдуны, человечки, исполняющие желания так, что впору было пожалеть о том, что их загадал, пещеры, излечивающие больных. Зуд от ускоренного лечения притягивал палец так, что было почти невозможно устоять. Орн нащупал на прикроватном столике таблетку, проглотил ее и принялся ждать, когда ее действие принесет облегчение.

Через некоторое время Орн спросил:

– Что вы вживили мне в шею?

– У этого устройства двойное назначение, – сказал Эмолирдо. – Оно сигнализирует о наличии пси-активности – мы называем это пси-полями. А кроме того, усиливает предположительно имеющиеся у вас латентные… э… способности. Оно нередко позволяет новичку производить небольшие пси-эффекты.

Орн потер бандаж снаружи и заставил себя убрать с него руку.

– Как, например, что?

– О… сопротивление эмоциям, вызванным под воздействием пси-энергии, определение чужой мотивации через их эмоции. Оно может обеспечить невысокий уровень предвидения. Вы сможете определять угрожающую вам опасность, которая подстерегает вас в будущем. После сеанса с парафиноидами вы поймете, о чем я говорю.

Орн ощутил покалывание в шее. В желудке чувствовалась пустота.

– Предвидение?

– Поначалу это ощущение напомнит вам страх… необычный вид страха. Иногда оно напоминает чувство голода, даже если вы только что поели. Иной раз оно представляется нехваткой чего-то… внутри вас или в воздухе, которым вы дышите. Если вы это почувствуете, то сразу поймете. Оно всегда будет предупреждать вас об опасности. Это очень надежный индикатор.

Кожа Орна покрылась холодным потом. Ощущение пустоты в желудке усилилось. Воздух в палате казался спертым. Он тут же захотел избавиться от этих ощущений, забыть весь этот наводящий на размышления разговор. Однако оставался еще Стетсон. В Р – У не было более здравомыслящего человека, готового обозвать все это чушью. Но Стетсон, очевидно, принимал все эти пси-эффекты как должное. Стетсону можно было доверять. Именно поэтому Орн еще не послал этого… этого…

– Вы слегка побледнели, – сказал Эмолирдо.

– Наверное. – Орн выдавил из себя улыбку. – По-моему, на меня нашло это ваше чувство предвидения. Прямо сейчас.

– Опишите свои ощущения.

Орн описал.

– Вы чувствуете раздражение, нервозность без видимой причины, – сказал Эмолирдо. – Странно, что это произошло так быстро, то есть до обучения. Разве что… – Он поджал губы.

– Разве что – что?

– Разве что вы наделены… исключительными способностями…. А сами по себе пси-тренировки на самом деле представляют для вас опасность. Было бы интересно узнать, не правда ли?

– Ага. Потрясающе. Жду не дождусь, когда пройду обучение и отправлюсь на Амель.

* * *

Всему виной – мое нежелание, решил Орн. У него больше не было причин торчать на рампе транспортника. Очевидно, он преодолел первый шок от воздействия пси-полей Амеля. Правда, чувство предвидения опасности не проходило, напоминая зубную боль, дающую о себе знать. Было жарко, и тога казалась слишком тяжелой. Он весь взмок.

«Черт возьми! Если я буду ждать слишком долго, они начнут что-нибудь подозревать».

Орн сделал полшага в направлении эскалатора, по-прежнему борясь с нежеланием. Внезапно воздух наполнился пряным ароматом фимиама, настолько сильным, что заглушил даже масляно-озоновую смесь запахов космопорта. Несмотря на контркондиционирование и тщательно культивируемый агностицизм, он вдруг ощутил трепет. Амель излучал мистическую ауру, которая не поддавалась циничному неверию.

Из лабиринта улиц поднимались, словно туман, звуки заунывного пения и причитаний, пробуждая воспоминания о детстве, проведенном на Каргоне. Их фрагменты роились в сознании Орна: религиозные шествия в святые дни… Статуя Махмуда, сверкающая в кибле… Азан, звенящий над огромной площадью в день Байрама…

«Не дай родиться богохульству и не позволяй богохульнику жить! Да будет он проклят Богом и святыми от подошв ног его до макушки головы его, пока спит и ходит, пока сидит и стоит…»

Орн покачал головой.

«Ну да, пасть ниц перед Уллуа, звездным скитальцем Аирбов», – подумал он. Самое время удариться в религию!

Но корни уходили глубоко. Орн подтянул пояс тоги и ступил на эскалатор. Площадка мягко скользнула вниз, опуская его на землю, в крытую пешеходную зону. Группа священнослужителей и учеников теснилась на узкой полоске тени крытого прохода. Постепенно, по мере приближения Орна, толпа начала расступаться, разделяясь на пары – священнослужитель в белых одеждах со своим учеником.

Один священнослужитель остался стоять лицом к Орну. Это был высокий, крепко сбитый человек. Казалось, стоит ему шагнуть, как земля задрожит под его ногами. У человека была бритая голова. Широкое лицо, покрытое сетью глубоких морщин. Из-под седых кустистых бровей сверкали темные глаза.

– Ты Орн? – грохочущим голосом спросил он.

Орн ступил под навес.

– Да, это я.

Кожа священнослужителя отливала желтым.

– Я – Бакриш, – сказал жрец. Он положил огромные руки на бедра и уставился на Орна. – Ты пропустил церемонию посвящения.

Своей массивной фигурой и угрюмым лицом он вдруг напомнил Орну одного старшего сержанта из Р – У. Эта мысль восстановила его самообладание, и Орн улыбнулся.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я любовался видом.

– Тебя что-то забавляет? – недовольно буркнул Бакриш.

– Это смиренное лицо выражает лишь счастье, – сказал Орн. – Счастье от пребывания на Амеле.

– Ага. Ну, пошли. – Бакриш повернулся и зашагал по крытому проходу, не проверяя, следует ли Орн за ним.

Орн пожал плечами и пошел за жрецом, обнаружив, что временами ему приходится переходить на бег, чтобы не отстать.

«Ни движущихся тротуаров, ни станций перемещения, – подумал Орн. – Какая примитивная планета».

Пешеходная зона, подобно длинному клюву, выступала из низкого каменного здания без окон. Двойные двери вели в сумрачный зал. Открывались они вручную, причем одна из них скрипела. Бакриш провел его вдоль ряда узких келий без дверей и наконец подошел к очередной двери, которая открыла им вход в комнату чуть больше остальных, достаточно просторную, чтобы в ней поместились небольшой стол и два стула. Помещение освещал розовый свет скрытых светильников.

Бакриш первым вошел в келью и, усевшись на стул за столом, указал Орну на другой стул.

– Садись.

Орн послушался, но его вдруг охватила тревога. Что-то беспокоило его обостренные чувства.

– Насколько тебе известно, мы здесь, на Амеле, подчиняемся Экуменическому перемирию, – сказал Бакриш. – Разумеется, твой разведотдел просветил тебя по поводу того, что это означает.

Орн скрыл удивление, которое вызвал у него этот поворот, и кивнул. Бакриш улыбнулся.

– Прежде всего, ты должен понять одну вещь: в том, что меня назначили твоим наставником, нет ничего необычного.

– Я не понимаю.

– Ты – последователь Махмуда. Я – последователь Инда, к тому же – вали[16] и нахожусь под божественной защитой. После заключения Перемирия мы все служим одному Богу, у которого много имен. Понимаешь?

– Да.

Бакриш кивнул.

– Когда Эмолирдо рассказал нам о тебе, мы, конечно же, решили, что должны сами все проверить. Поэтому ты здесь.

«Эмолирдо – предатель!» Только благодаря железному самоконтролю Орну удалось не выдать своего потрясения.

– Ты представляешь собой удивительную проблему, – сказал Бакриш.

Орна охватила ярость. «Какая путаница!» Он плотоядно ухмыльнулся и попробовал с помощью недавно пробудившихся пси-способностей отыскать у Бакриша какую-нибудь слабость, эмоцию, которая дала бы понять, почему эта келья вызывала столь странные ощущения.

– Я так рад, что вы нашли, чем заняться, – сказал он.

Бакриш наклонился вперед и, посмотрев куда-то за спину Орна, кивнул. Ощущение тревоги тут же исчезло. Орн обернулся и заметил, как в дверном проеме мелькнул кто-то в длинной одежде, отводя от двери предмет на колесах.

– Так лучше, – сказал Бакриш. – Теперь мы знаем тензорную фазу твоего усилителя. При желании мы сможем вывести его из строя или уничтожить вместе с тобой.

Орн замер. «Что за бомбу Эмолирдо заставил врачей вживить мне под кожу?»

– Однако мы не желаем уничтожать тебя, – продолжал Бакриш. – Пока что мы не станем портить твое оборудование. Мы хотим, чтобы ты его использовал.

Орн сделал два глубоких вдоха. Пси-способности бессознательно взяли верх. Он сосредоточился на внутреннем спокойствии, которое накатило прохладной волной: ледяное спокойствие, способствующее наблюдению.

«Я в ловушке! И все из-за одного предателя!» Подобные мысли бурлили у него в голове, но внешне он оставался спокойным, сосредоточенным.

– Тебе нечего сказать? – спросил Бакриш.

– Нет. – Орн откашлялся. – Я хочу увидеть аббата Гальмираха. Я должен выяснить, почему вы пытаетесь разрушить…

– Всему свое время, – сказал Бакриш.

– Где аббат?

– Поблизости. Как только наступит время аудиенции, ты с ним увидишься.

– А пока что я просто должен ждать, пока вы меня взорвете!

– Взорвем?.. – озадаченно спросил Бакриш. – Поверь мне, мой юный друг, мы не желаем твоей гибели. Это всего лишь необходимая предосторожность. Итак, у нас имеются два факта: ты хочешь что-то узнать про нас, а мы хотим что-то узнать про тебя. Наилучший способ для обеих сторон достичь желаемого – это устроить тебе испытание. Разумеется, выбора у тебя на самом деле нет.

– То есть я должен позволить вам вести меня, как грифку на убой! Или так, или вы меня убьете.

– Было бы лучше, если бы ты воспринимал это как интересный эксперимент, – пробормотал Бакриш. – Твои кровавые мысли совершенно неуместны.

– Каким-нибудь образом я узнаю, что вами движет, – прохрипел Орн. – И когда это произойдет, я разнесу вас на части!

Бакриш нахмурился.

– Ты должен увидеть священные тайны, – немного помолчав, сказал он. Желтая кожа его лица побледнела.

Орн откинулся на спинку стула, почему-то чувствуя себя смущенным после своей бравады.

«Этот умник должен был бы посмеяться надо мной, – сказал он себе. – Ведь все козыри у него. Но моя угроза напугала его. Почему?»

– Ты готов пройти испытание? – спросил Бакриш.

Орн встал со стула.

– Вы сами сказали: у меня нет выбора.

* * *

– Это келья познания веры, – сказал Бакриш. – Ляг на пол, на спину. Не пытайся сесть или встать, пока я не разрешу. Это очень опасно.

– Почему? – Орн осмотрел комнату. Она была узкой, с высоким потолком. Стены, пол и потолок были сложены из белого камня с тонкими коричневыми прожилками, напоминавшими следы насекомых. Комнату освещал мягкий молочно-белый свет, лившийся из невидимого источника. В воздухе стоял запах сырого камня.

– Лежа на спине, ты находишься в относительной безопасности, – сказал Бакриш. – Поверь мне на слово. Я видел последствия неверия.

Орн откашлялся. Ему вдруг стало холодно. Он сел и вытянулся на полу. Камень холодил ему спину.

– Когда испытание начнется, единственный способ выйти из него – это довести дело до конца, – сказал Бакриш.

– А ты проходил его? – спросил Орн.

– Ну конечно.

Изучив эмоции собеседника, Орн ощутил чувство прохладной симпатии… если, конечно, пси-способностям можно было доверять. В конце концов, многое заложил в него Эмолирдо, предатель.

– Значит, я забрался в ваш тоннель… или это пещера? – полюбопытствовал Орн. – Что на другом конце?

– Это ты должен обнаружить сам.

– Ты используешь меня, чтобы что-то выяснить, Бакриш. Что будет, если я откажусь сотрудничать? Тупик?

От Бакриша исходило ощущение робкого сожаления.

– Когда ученый понимает, что эксперимент провалился, это не значит, что он не может проводить другие эксперименты… с новым оборудованием. У тебя действительно нет выбора.

– Тогда приступим.

– Как скажешь.

Бакриш отошел к дальней стене. Она открылась в коридор и снова закрылась за жрецом. Возникло внезапное чувство усилившегося давления.

Орн разглядывал келью. Она была метра четыре в длину, два в ширину, около десяти в высоту. Крапчатый потолок казался затуманенным. Может, он был и выше. Тусклое освещение будто специально приводило в замешательство. Орна не покидало смутное предчувствие опасности.

Внезапно келью наполнил гулкий голос жреца, звучавший из скрытого динамика.

– Ты находишься внутри пси-машины. Это испытание – древнее и жестокое. Оно призвано проверить качество твоей веры. Неудача означает смерть, утрату души или и то, и другое.

Орн сжал кулаки. Мокрые от пота ладони сделались скользкими. Его усилитель уловил внезапное повышение фоновой пси-активности.

– Погрузись в мистический поток, – велел Бакриш. – Чего ты боишься?

Орн почувствовал, как на нем концентрируется давление пси- энергии, свидетельство глубокого и скрытого намерения.

– Я не люблю действовать вслепую, полагаясь только на веру. Предпочитаю знать, куда иду.

– Иногда ты должен двигаться только ради того, чтобы двигаться, – сказал Бакриш. – На самом деле ты делаешь это постоянно, когда…

– Чепуха!

– Когда ты нажимаешь на выключатель, чтобы включить свет в комнате, тобой управляет вера в то, что будет свет, – сказал Бакриш.

– Вера в прошлый опыт.

– А как же первый раз?

– Наверное, в первый раз свет меня удивил.

– Тогда будь готов к сюрпризам, потому что в твоей келье нет приборов освещения. Свет, который ты видишь, существует только потому, что ты этого желаешь, и это единственная причина.

– Что…

Комнату поглотила тьма.

Тьму наполнил хрипловатый шепот Бакриша.

– Веруй.

Орна охватило предчувствие опасности: мучительный ужас. Он поборол желание вскочить и броситься к двери. Предупреждение жреца, мрачно-небрежное, казалось ему правдивым. Он погибнет, если пустится бежать.

Под потолком появилось дымное свечение и начало по спирали опускаться к Орну.

«Свет?»

Орн поднял правую руку. Ее не было видно. Остальная часть кельи тонула во мраке. Чувство давления в келье усиливалось с каждым ударом сердца.

«Если я пожелаю, будет свет. Что ж… когда я усомнился, стемнело».

Он подумал о молочно-белом свете.

Разгорелся свет, не отбрасывающий теней, но под потолком, там, где он видел свечение, бурлила черная туча. Она притягивала его, словно темная бездна космоса.

Орн замер, глядя на нее.

Тьма наполнила комнату.

Под потолком снова вспыхнуло свечение.

Предвидение страха взревело в голове у Орна, словно клаксон. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Страх тут же ослаб. Он изумленно открыл глаза.

«Страх!»

А призрачное свечение подобралось ближе.

Глаза закрыты.

Ощущение опасности не прошло, но утратило свою остроту.

«Страх означает темноту. Даже при свете тьма манит. – Орн постарался выровнять дыхание и сосредоточился на поддержании внутренней концентрации. – Вера? Слепая вера? Чего они от меня хотят? Страх порождает тьму».

Он вынудил себя открыть глаза и посмотреть в беспросветную бездну кельи. Светящаяся спираль устремилась вниз. «Даже во тьме существует свет. Но это не настоящий свет, потому что он не помогает мне видеть».

Это напомнило ему далекое детство – царившую в спальне темноту. Лунные тени превращались в чудовищ. Он крепко зажмуривался, боясь, что если откроет глаза, то увидит нечто ужасное.

Орн смотрел на светящуюся спираль.

«Ложный свет. Как ложная надежда. – Свечение скрутилось туже, исчезая. – Абсолютная тьма означает абсолютный страх».

Свечение погасло.

Келью заполонила влажная, пахнущая камнем темнота, в которой раздавались зловещие звуки: скрежет когтей и шипение, скольжение…

Орн представил, что эти звуки издают все ужасные твари, которых он только мог себе вообразить: ядовитые ящерицы, безумные чудовища… Предчувствие опасности оплело его, словно кокон, и он как будто оказался подвешенным в нем.

Во тьме послышался хриплый шепот Бакриша:

– Орн? Твои глаза открыты?

Его губы дрожали от напряжения.

– Да.

– Что ты видишь, Орн?

На черном поле перед глазами Орна вдруг появился образ: Бакриш в пугающем красном сиянии. Он прыгал, и корчился, и гримасничал…

– Что ты видишь? – снова прошипел Бакриш.

– Тебя. Я вижу тебя в аду Садуна…

– Преисподняя Махмуда?

– Да. Почему?

– Орн, разве ты не предпочитаешь свет?

– Почему я вижу тебя?

– Орн, умоляю! Выбери…

– Почему я вижу тебя в…

Орн замолчал. Ему казалось, что что-то внимательно разглядывает его нутро, исследует его мысли, жизненные процессы, взвешивает его. Он вдруг понял, что, стоит ему пожелать, и Бакриш провалится в глубочайшую пыточную яму, полную кошмаров Махмуда.

«Почему бы и нет? А с другой стороны, за что? Кто я такой, чтобы решать? Может, он и не тот. Может, аббат Гальмирах…»

Камни кельи наполнились стонами и причитаниями. Из темноты над Орном вырвался язык пламени и замер, отбрасывая кровавые отблески на стены.

Орна терзало предчувствие непоправимого.

«Вера?»

Им двигало внутреннее знание – а не вера, – что в данный момент он может совершить опасный, коварный поступок: обречь человека на вечные пытки.

«Но кого и зачем? Нет, нельзя». Он отверг этот выбор.

Языки пламени над ним исчезли. Огонь покинул келью, наполненную страшными шорохами и шипением. На Орна снизошло озарение. Он почувствовал, как дрожат его пальцы, впившиеся ногтями в пол и скребущие по нему. Вот и когти! Он рассмеялся, перестал двигать руками. Царапающий звук прекратился. Он расслабил напряженные, судорожно подрагивающие ноги – шорох исчез. А шипение! Сосредоточившись, он понял, что это звук его собственного дыхания сквозь стиснутые зубы.

Орн рассмеялся.

«Свет?»

Из чувства противоречия он отверг саму идею света. Каким-то образом он знал, что эта машина реагирует на его тайные желания, но только на те желания, что не подвергались осознанным сомнениям. Свет существовал, потому что он этого хотел, но он выбрал тьму. Напряжение вдруг ушло, и, закрыв глаза на предупреждение Бакриша, Орн встал. Он улыбнулся в темноту и сказал:

– Открой дверь, Бакриш.

Орн снова почувствовал, как кто-то вглядывается в него, и узнал пси-зонд. Устройство было гораздо сильнее тренировочного зонда, который использовал Эмолирдо. Кто-то проверял его мотивацию.

– Я не боюсь, – сказал Орн. – Открой дверь.

По келье разнесся скрежещущий звук. Стена раскрылась, и из коридора хлынул свет. Орн посмотрел на Бакриша, на фоне света напоминавшего статую в долгополых одеждах.

Последователь Инда сделал шаг вперед и замер, увидев, что Орн стоит на ногах.

– Разве ты не предпочитаешь свет, Орн?

– Нет.

– Но ты наверняка понял суть испытания. Ты стоишь… не боясь моего предупреждения.

– Эта машина подчиняется моей неконтролируемой воле, – сказал Орн. – Суть веры – неконтролируемая воля.

– Ты и правда понял. И все равно предпочитаешь тьму?

– Тебя это беспокоит, Бакриш?

– Да.

– Хорошо.

– Понимаю. – Бакриш поклонился. – Спасибо, что пощадил меня.

– Ты об этом знаешь?

– Я ощущал жар пламени и запах горящей… – Жрец запнулся и покачал головой. – Жизнь наставника в этом месте не бывает безопасной. Слишком много возможностей.

– Ты был в безопасности, – сказал Орн. – Я укротил свою волю.

– Это самая просвещенная степень веры, – пробормотал Орн.

– На этом мое испытание закончилось? – Орн осмотрел темные стены кельи.

– Это лишь первая его ступень, – сказал Бакриш. – Всего ступеней семь: испытание веры, испытание двух ликов чуда, испытание догматов и церемоний, испытание этики, испытание религиозного идеала, испытание верности жизни и испытание мистического опыта. Необязательно в таком порядке.

Давящее предчувствие опасности исчезло. Орна охватило возбуждение.

– Тогда продолжим.

Бакриш вздохнул.

– Да хранит меня Божественный Император, – пробормотал он. – Да, конечно. Следующий шаг: два лика чуда.

И вот предчувствие опасности вновь вспыхнуло внутри Орна. Он раздраженно отмахнулся от него.

«У меня есть вера, – подумал он. – Вера в свои силы. Я доказал, что могу побороть страх».

– Ну, чего мы ждем? – спросил он.

– Пошли, – сказал Бакриш.

Он повернулся, взмахнув полами белого одеяния, и повел Орна по коридору.

– Говоря о чуде, ты имеешь в виду пси-фокус? – спросил Орн.

– Какая разница, как мы его называем? – сказал Бакриш.

– Если я решу все ваши загадки, вы оставите Р – У в покое? – спросил Орн.

– Оставим… А-а, ты имеешь в виду… Это будет решать аббат Гальмирах.

– Он где-то здесь, да?

– Очень близко.

Бакриш остановился перед массивной бронзовой дверью в конце коридора и, повернув в сторону резную ручку, надавил на нее плечом. Дверь со скрипом отворилась.

– Обычно мы не пользуемся этим входом, – сказал он. – Эти два испытания редко следуют друг за другом.

Моргнув, Орн шагнул вслед за Бакришем в огромный круглый зал. Каменные стены уходили ввысь, образуя сводчатый потолок. Через узкие окна в изгибах потолка в зал врывались тонкие потоки света, заставляя сверкать золотом висевшую в воздухе пыль. Орн проследил за потоками света до наполовину срезанной, словно незавершенной, каменной стены в центре комнаты около двадцати метров в высоту и сорока-пятидесяти в длину. Из-за необъятности пространства под куполом стена казалась низкой.

Бакриш зашел за спину Орна, закрыл тяжелую дверь и кивнул в сторону стены в центре помещения.

– Нам туда. – Он повел Орна дальше.

По залу разносилось эхо их шлепающих шагов. Остро, словно горький привкус во рту, ощущался запах сырого камня. Орн бросил взгляд налево, увидел бронзовые двери, расположенные по всему периметру зала на равном расстоянии друг от друга, такие же, как та, через которую они вошли.

Приближаясь к барьеру, Орн сосредоточил на нем внимание. Поверхность напоминала гладкий серый пластик – безликий, но порождающий ощущение угрозы.

Бакриш остановился метрах в десяти от середины стены. Орн встал рядом с ним, чувствуя, как внутри вновь зашевелилось предчувствие беды. Оно имело какое-то отношение к стене. Что-то накатывало и отступало, словно волны. Эмолирдо описал это ощущение и даже подобрал ему определение: «Бесконечный ряд вероятностей в фундаментально опасном положении».

Но ведь стена пустая?

– Орн, разве не верно, что человек должен подчиняться приказам вышестоящих? – Голос Бакриша эхом разнесся по огромной комнате.

У Орна пересохло в горле. Откашлявшись, он прохрипел:

– Наверное… если приказы имеют смысл. А что?

– Тебя отправили сюда шпионить, Орн. По правде говоря, что бы с тобой ни произошло, нас это не касается.

Орн напрягся.

– Ты это к чему?

Бакриш посмотрел на Орна. Его большие темные глаза блестели.

– Иногда эти машины пугают нас. Их методы настолько непредсказуемы, и любой, кто оказывается в поле их действия, может испытать на себе их силу.

– Как тогда, в келье, когда ты оказался на краю преисподней?

Бакриш содрогнулся.

– Да.

– Но я все равно должен пройти это испытание?

– Должен. Только так ты выполнишь задание, которое на тебя возложено, и… ты все равно уже не можешь остановиться. Шар катится под гору. Да ты и сам уже не хочешь останавливаться.

Орн оценил собственные эмоции и пожал плечами.

– Мне и правда любопытно.

– Дело в том, Орн, что ты нас в чем-то подозреваешь и боишься. Это было видно там, в келье. Но в ходе нынешнего испытания ненависть может оказаться для тебя очень опасной. Ты…

За спиной раздался скрежет, и Орн обернулся. Два прислужника установили на каменном полу перед стеной массивное кресло с прямыми подлокотниками. Испуганно взглянув на Орна и на стену, они повернулись и поспешили к одной из тяжелых бронзовых дверей.

– Как я уже сказал, Орн, я лишь исполняю приказы. Прошу тебя: не надо меня ненавидеть, да и вообще кого бы то ни было. Во время этого испытания ты не должен испытывать ненависти.

– Что так напугало парней, которые принесли это кресло? – спросил Орн, наблюдая, как эти двое скрылись за дверью и захлопнули ее за собой.

– Им известны слухи, которые ходят об этом испытании. В него вплетена сама ткань нашей Вселенной. Здесь многое подвержено риску. Бесконечные вероятности.

Орн осторожно исследовал мотивацию Бакриша. Жрец, очевидно, это почувствовал.

– Мне страшно, Орн, – сказал он. – Ты это хотел узнать?

– Чего ты боишься?

– Когда я проходил испытание, эта ступень едва не оказалась смертельной. Я утаил ядро ненависти. Это место до сих пор цепляется за меня. – Он содрогнулся.

Страх жреца обеспокоил Орна. Он взглянул на кресло. Оно было приземистым, некрасивым. Над сиденьем нависала перевернутая металлическая полусфера.

– Что это за кресло?

– Ты должен сесть в него.

Орн обвел взглядом серую стену, Бакриша, кресло. Он чувствовал напряжение, как будто от каждого удара сердца давление в помещении увеличивалось. Усилилось волнообразное колебание его предчувствия, но он был готов продолжать идти этим неизвестным путем.

В памяти возникли слова: «Иногда ты должен двигаться только ради того, чтобы двигаться». Кто это сказал?

Орн подошел к креслу, повернулся и сел. Когда он это сделал, предчувствие опасности достигло пика и осталось на этом уровне. Из подлокотников выскочили скрытые в них металлические оковы и сжали его руки, грудь и ноги. Орн дернулся, изворачиваясь.

– Не нужно сопротивляться, – предупредил Бакриш. – Ты не сможешь бежать.

Орн обмяк.

– Прошу тебя, Орн, ты не должен нас ненавидеть. Ненависть во много раз усиливает опасность, которой ты подвергаешься. Из-за ненависти ты можешь провалить испытание.

– И забрать тебя с собой, да?

– Вполне возможно, – пробормотал Бакриш. – Избежать последствий собственной ненависти невозможно. – Жрец подошел к спинке кресла, опустил перевернутую полусферу на голову Орна. – Если дернешься или попытаешься увернуться, микроволоконные зонды внутри этой каски причинят тебе сильную боль.

Орн почувствовал, как что-то коснулось его черепа, поползло, защекотало.

– Что это?

– Одна из великих пси-машин. – Бакриш скорректировал что-то в кресле. Лязгнул металл. – Смотри на стену. Она может проявлять твои самые глубинные желания. Ты можешь совершать чудеса, призывать мертвых, творить немало удивительного. Возможно, ты находишься на грани глубокого мистического опыта.

Орн сглотнул. В горле пересохло.

– Хочешь сказать, если я захочу, чтобы здесь появился мой отец, это произойдет?

– Он мертв?

– Да.

– Значит, это может произойти. Но я должен предупредить тебя: то, что ты увидишь здесь, – не галлюцинации. И еще кое-что: если тебе удастся призвать мертвых, ты должен понять, что тот, кого ты призвал, будет тем самым мертвым человеком, но в то же время другим.

У Орна зачесалась правая рука. Ему очень хотелось почесать ее.

– Как это возможно…

– Это парадокс: любое живое существо, появившееся здесь по твоей воле, будет иметь часть твоей психики наряду с собственной. Его материя сольется с твоей материей. Живая плоть, которую ты вызовешь, получит доступ ко всем твоим воспоминаниям.

– Но…

– Выслушай меня, Орн. В некоторых случаях твое создание может полностью осознать свою двойственную природу. Другие отвергнут твою половину, потому что не сумеют осознать ее. Некоторые, возможно, даже не будут разумны.

Орн ощутил страх Бакриша и истинность его слов. «По крайней мере сам он в это верит».

– Но почему ты приковал меня к этому креслу? – спросил он.

– Очень важно, чтобы ты не попытался бежать от себя. – Рука Бакриша опустилась на плечо Орна. – А сейчас я должен тебя покинуть. Да хранит тебя милость Божья.

Шелестя одеждами, жрец отошел от кресла. Вскоре дверь, издав резкий, пустой звук, закрылась. Орн ощутил бесконечное одиночество.

Послышалось тихое жужжание, будто где-то вдалеке летала пчела. Тянущее чувство около прибора в шее усилилось, и вокруг Орна вспыхнуло пси-поле. Стена окрасилась травянисто-зеленым цветом, и по ней тут же начали расходиться пурпурные полосы. Они дрожали и извивались, словно бесчисленные светящиеся черви в аквариуме, полном вязкого зеленого вещества.

Орн судорожно вдохнул. Страх сковывал тело. Сплетающиеся полосы завораживали. Казалось, они поднимались над поверхностью стены, тянулись к Орну. В глубине переплетенных полос на мгновение возникло лицо Дианы. Он попытался удержать ее образ, но тот начал таять.

«Это потому что она жива?» – предположил Орн.

На стене возникли непонятные формы и внезапно соединились в образ шриггара – саблезубого ящера, которым каргонские матери пугали непослушных детей. Образ становился все более реальным. Проявились желтая чешуя, глаза на стебельках.

Время замедлило ход, почти остановилось. Орн размышлял о детстве на Каргоне, о страшных воспоминаниях.

«Но ведь шриггары уже тогда были вымершими», – сказал он себе.

Воспоминания не уходили, затягивая его в глубокий колодец, похожий на безумие. Глубже… Глубже… Глубже. Он вспомнил детский смех, кухню, мать. Смеющихся над ним сестер. Вспомнил, как дрожал от страха и стыда. Ему было года три. Он прибежал домой, захлебываясь слезами от страха, потому что увидел настоящего шриггара… в тени глубокого оврага.

Насмешницы! Злые девчонки!

«Он думает, что видел шриггара!»

«Да угомонитесь вы, обе!»

Силуэт шриггара отслоился от зеленой стены, вытянув когтистую лапу. Ящер в половину человеческого роста сошел со стены на каменный пол, вращая глазами на стебельках то вправо, то влево…

Орн дернулся и ощутил болезненную пульсацию – движение его головы потревожило микроволоконные зонды.

Скрежеща когтями по каменному полу, шриггар сделал три осторожных шага, удаляясь от стены. Охваченный страхом, Орн подумал: «Подобная тварь наверняка охотилась на кого-нибудь из моих предков! Паника заложена у меня в генах!» Эта мысль ясно возникла у него в сознании, пока все его чувства были поглощены видом кошмарного ящера.

Желтая чешуя издавала скрежет при каждом вдохе чудовища. Вытянутая, похожая на птичью голова склонилась набок, ниже. Клювообразный рот открылся, демонстрируя раздвоенный язык и острейшие зубы.

Первобытный инстинкт вдавил Орна в спинку кресла. Он ощутил исходящее от чудовища зловоние – болезненно сладкое, с примесью запаха кислого сыра.

Шриггар покачал головой вверх-вниз, издал какой-то щелкающий звук. Глаза на стебельках пошевелились, уставились на Орна. Он поднял одну когтистую лапу и бросился к человеку, прикованному к креслу. Метрах в четырех от него чудовище остановилось и, наклонив голову, разглядывало Орна.

Орн смотрел на ящера, ощущая только непонятную тяжесть в груди и животе. Зловоние едва не лишило его чувств.

За спиной у шриггара по зеленой стене продолжали расползаться радужно-зеленые полосы. Краем глаза Орн видел пятна цвета. Ящер подошел еще ближе, и на Орна пахнуло его дыханием, похожим на запах болотной гнили.

«Что бы ни говорил Бакриш, это наверняка галлюцинация, – сказал себе Орн. – Шриггары вымерли много веков назад. – Но в сознании мелькнула другая мысль: – Жрецы могли выводить их в зоопарках, чтобы возродить их как вид. Разве можно точно знать, чем они тут занимаются во имя религии?»

Шриггар склонил голову набок.

Полосы на зеленой стене стали плотнее. На каменный пол спрыгнули две девочки в коротеньких летних платьицах. Звук их шагов и детский смех эхом разносились по пустому залу. Одной девочке на вид было лет пять, другая постарше – наверное, лет восьми. Та, что постарше, держала в руках ведерко, из которого торчала детская лопатка. Девочки остановились, озадаченно глядя по сторонам.

Шриггар повернул голову, развернул в их сторону глаза на стебельках, затем развернул все тело, поднял ногу и бросился вперед.

Заметив его, младшая девочка закричала.

Шриггар прибавил скорость.

Орн с изумлением узнал детей: это были его сестры, те самые, которые смеялись, когда он плакал от страха в тот далекий день. Он будто намеренно оживил этот случай, чтобы дать выход гневу, натравив на детей тварь, над которой они потешались.

Ящер бросился в атаку, скрыв детей из виду. Орн пытался закрыть глаза, но не смог. Раздавшийся вопль тут же стих. Не в состоянии остановиться, шриггар врезался в зеленую стену и растаял!

Старшая девочка лежала на полу, все еще сжимая игрушечное ведерко и лопатку. На камнях рядом с ней виднелся красный след. Она посмотрела на Орна и медленно поднялась на ноги.

«Что бы ни говорил Бакриш, это не может быть явью», – подумал Орн. Однако исчезновение шриггара принесло ему странное облегчение.

Размахивая ведерком и стиснув в правой руке лопатку, девочка зашагала по направлению к Орну, не отводя от него глаз. Он вспомнил ее имя: «Моя сестра, Лури. Но ведь сейчас она взрослая замужняя женщина. И у нее уже свои дети».

На ногах и щеках ребенка виднелись песчинки. Одна из белокурых косичек наполовину расплелась. Девочка дрожала от ярости, которую может испытывать только восьмилетний ребенок. Метрах в двух от него она остановилась.

– Это ты виноват! – закричала она.

Орн содрогнулся от ее гневного голоса. Взмахнув ведерком, она швырнула ему в лицо песок. Жесткий поток песка ударил по коже, по серебряной каске, побежал по щекам. Орн вздрогнул. Потом потряс головой и вновь почувствовал боль, причиняемую потревоженными микроволокнами, касавшимися его черепа. Прищурившись, он увидел, как на зеленой стене неистово заволновались танцующие линии. Они гнулись, извивались, скручивались. Орн смотрел на это буйство пурпура сквозь алую пелену боли и вспоминал предупреждение наставника о том, что любое вызванное им существо будет обладать частично и его психикой.

– Лури, – сказал он, – прошу тебя, постарайся…

– Ты пытался влезть мне в голову! – закричала она. – Но я тебя вытолкнула!

Как сказал Бакриш: «Другие отвергнут твою половину, потому что не сумеют осознать ее». Это двойственное существо отвергло его, потому что ее восьмилетний разум не смог справиться с подобным опытом. И Орн понял, что воспринимает эту сцену как реальность, а не как галлюцинацию.

– Я тебя убью! – закричала Лури.

Она накинулась на него, размахивая крошечной лопаткой. Маленькое, сверкнувшее в тусклом свете лезвие резануло его по правой руке. Резкая боль! Рукав потемнел от крови.

Орну казалось, что он попал в ловушку кошмарного сна. С губ сорвались слова:

– Прекрати, Лури! Бог покарает тебя!

За спиной у ребенка – какое-то движение. Орн поднял голову.

С зеленой стены сошла фигура в красном тюрбане и тоге: высокий мужчина с горящими глазами и лицом аскета-мученика, с длинной седой бородой, уложенной, как у суфиев.

Орн прошептал его имя:

– Махмуд!

Огромное трехмерное изображение этого лица можно было увидеть в мечети на Каргоне.

Бог покарает тебя!

Орн помнил, как стоял рядом с отцом, глядя на изображение в мечети, поклонялся ему.

Махмуд подошел к Лури сзади, поймал ее за руку, когда она замахнулась для очередного удара. Девочка начала вырываться, но он крепко держал ее, медленно, методично выворачивая ей руку. С отвратительно резким звуком треснула кость. Ребенок закричал и все продолжал и продолжал кричать…

– Прекрати! – воскликнул Орн.

– Ты не можешь повелеть исполнителю божественной воли прекратить Его справедливую кару, – сказал Махмуд низким, раскатистым голосом.

Он схватил ребенка за волосы, остановился, подхватил упавшую лопатку и резанул ею по шее девочки. Крик оборвался. Ему на халат хлынула кровь. Он отбросил на пол обмякшее тело, отшвырнул лопатку и повернулся к Орну.

«Кошмар! – подумал Орн. – Это наверняка кошмарный сон!»

– Ты думаешь, что это кошмар, – пророкотал Махмуд.

И Орн вспомнил: это существо, если оно и было реальностью, также опиралось на его собственные реакции и воспоминания. Он отверг эту мысль.

– Ты и есть кошмарный сон!

– Твое создание сослужило свою службу, – сказал Махмуд. – Ты знаешь, что от него нужно было избавиться, потому что оно воплощало ненависть, а не любовь.

Орна мутило от злости и чувства вины. Он вспомнил, что суть этого испытания заключалась в познании чудес.

– Это было чудо? – спросил он.

– Что есть чудо? – вопросом на вопрос ответил Махмуд.

Орна накрыло ощущение тревоги. Предчувствие опасности давило на него.

– Что есть чудо? – повторил Махмуд.

Сердце Орна заколотилось. Не в состоянии сосредоточиться на словах, он выдавил:

– Ты действительно исполнитель божественной воли?

– Споры и ярлыки! – рявкнул Махмуд. – Разве ты не знаешь, что ярлыки – это лишнее? Существует нечто, неподвластное вашим названиям. Там, где кончается поле действия слова, начинается что-то иное.

Орна охватило покалывающее чувство, близкое к безумию. Он будто балансировал на границе хаоса.

– Что есть чудо? – прошептал он.

На ум ему пришли уроки Эмолирдо: слова… хаос… энергия. Пси равнозначна чуду! Нет. Еще ярлыки. Энергия.

– Энергия хаоса, получившая форму, – сказал он.

– Ты очень близок к сути, хотя это всего лишь слова, – прошептал Махмуд. – Чудо есть добро или зло?

– Все говорят, что чудеса – это добро. – Орн глубоко вдохнул. – Но это не обязательно так. Добро и зло зависят от мотивации.

– У человека есть мотивация, – сказал Махмуд.

– Своими чудесами человек может творить как добро, так и зло, все зависит от определения, – сказал Орн.

Махмуд поднял голову и уставился на Орна.

– Да?

После секундного напряжения Орн посмотрел на него в ответ. Успех в этом испытании приобрел для него глубинный смысл. Он чувствовал, как что-то внутри подталкивает его.

– Ты хочешь услышать от меня, что люди создают богов, чтобы те воплощали их определения добра и зла?

– Хочу?

– Значит, я прав!

– Это все, что ты можешь сказать?

Орн заставил себя сосредоточиться на смысле слов. Ему казалось, что он преодолевает быструю реку против течения. Расслабиться и забыть обо всем было так легко. Мысли разбегались. «Это все, что я могу сказать?»

– Что ты можешь сказать о творении человека? – спросил Махмуд. – Что ты можешь сказать о любом творении?

Орн подумал о кошмарных событиях этого испытания. «Может ли эта пси-машина усиливать ту энергию, которую мы зовем религией? – удивился он. – Бакриш говорил, я могу возвращать мертвых к жизни. По идее право на это имеет только религия. А изначальный Махмуд точно мертв. Он мертв уже много веков. Если это не галлюцинация, то все это, по-своему, имеет смысл. Но даже тогда…»

– Ты знаешь ответ, – сказал Махмуд.

Орн сказал:

– Создания могут действовать независимо от творца. Поэтому понятия добра и зла к ним неприменимы.

– Да! Ты выучил этот урок!

Махмуд наклонился и с неожиданной нежностью поднял мертвого ребенка. Потом отвернулся и зашагал обратно к извивающимся полосам на зеленой стене. На комнату опустилась тишина. Танцующие пурпурные линии почти замерли в липком оцепенении.

Орн ощутил смертельную усталость. Руки и ноги болели так, словно он до предела использовал их силу.

Позади раздался лязг бронзы, и зеленая стена снова обернулась уныло-серой. По каменному полу разнесся звук шлепающих шагов. Кто-то снял с головы Орна металлическую полусферу. Ремни, приковывавшие его к креслу, отпали. Обогнув кресло, Бакриш встал напротив Орна.

– Я прошел испытание? – спросил Орн.

– Ты жив, и твоя душа по-прежнему при тебе, не так ли?

– Откуда я знаю, что моя душа при мне?

– Ты бы заметил, если бы ее не было, – прошептал Бакриш. Он глянул на раненую руку Орна. – Порез надо забинтовать. Сейчас ночь, и пришло время для следующей ступени твоего испытания.

– Ночь? – Орн бросил взгляд на оконные щели в куполе и увидел освещенную звездами тьму. Он огляделся и понял, что солнечный свет сменился не дающим тени светом круглых светильников. – Время здесь идет быстро.

– Для некоторых… но не для всех.

– Я очень устал.

– Мы дадим тебе энергетическую таблетку, когда подлечим руку. Идем.

– Что дальше?

– Ты должен пройти через тень догматов и церемоний, Орн. Писано, что мотивация – мать этики, а осторожность – сестра страха… – Он запнулся. – А страх – дитя боли.

Ночная прохлада заставила Орна с благодарностью подумать о плотном материале тоги. В густой тени парковых деревьев щебетали птицы. Впереди, очерченный светом звезд, возвышался огромный холм. По его склону змеей тянулись мерцающие огни.

– Это ученики несут фонари, – раздался за спиной голос Бакриша. – Каждый ученик держит в руках шест, на конце которого – прозрачный ящик. Четыре стороны ящика окрашены в разные цвета: красный, синий, желтый и зеленый.

Орн наблюдал за огнями, мерцавшими в темноте, подобно странным фосфоресцирующим насекомым.

– Что это означает?

– Они демонстрируют свое благочестие.

– Нет, я имел в виду четыре цвета.

– А-а… Красный обозначает кровь, которую ты посвящаешь своему богу, синий – правду, желтый – богатство религиозного опыта, а зеленый – развитие этого опыта.

– Значит, они идут в гору.

– Да. Чтобы продемонстрировать благочестие. – Бакриш взял Орна за локоть. – Эта процессия покидает город через вон те ворота. Там и для тебя есть фонарь. Пойдем.

Они прошли через парк и остановились у открытых узких ворот. Бакриш взял шест с полки у стены, повернул ручку, и на конце шеста вспыхнул огонек.

– Держи.

Шест оказался таким гладким, что скользил в руке Орна. Огонек у него над головой был повернут так, что отбрасывал красные отсветы на всех, кто проходил через ворота: ученик, за ним – священнослужитель, ученик, снова священнослужитель… Их лица выглядели одинаково суровыми.

Показался конец процессии.

– Держись за тем жрецом, – сказал Бакриш. Подтолкнув Орна вперед, он пошел за ним.

Предчувствие опасности незамедлительно сдавило сознание Орна. Он оступился, споткнулся и услышал ворчание Бакриша:

– Не отставай! Не отставай!

Орн восстановил равновесие. Его фонарь отбрасывал тусклый зеленый отблеск на идущего впереди священника. Отовсюду слышались бормотание и шорох шагов. В высокой траве по обочинам тропы трещали насекомые. Орн посмотрел вверх. Покачивающиеся огни кривой линией двигались вверх по холму.

Предчувствие опасности усилилось. Орну казалось, что он распадается на части. Одну часть мутило от страха при мысли, что он может потерпеть неудачу. Другая цеплялась за это призрачное испытание. Он ощущал близость какого-то невероятного восторга, но эта близость лишь нагнетала страх. Он как будто пытался пробудиться от кошмара внутри кошмара, зная, что ложное пробуждение лишь ввергнет его в новый ужас.

Процессия остановилась. Орн сбавил шаг, спотыкаясь, и сосредоточился на том, что происходит вокруг. Ученики выстроились полукругом. Их фонари рассыпа́ли разноцветные блики по каменной ступе высотой вдвое больше человеческого роста. Бородатый жрец в красном головном уборе треугольной формы, чьи движения тонули в складках длиннополой черной рясы, встал перед ступой, словно мрачный судья при каком-нибудь таинственном испытании.

Орн устроился во внешнем кольце учеников, чтобы смотреть между двумя из них.

Жрец в красном головном уборе поклонился и заговорил звучным басом:

– Вы стоите пред обителью чистоты и закона, неразлучных спутников истинной веры! Перед вами – ключ к великой тайне, которая может привести вас в рай.

Орн ощутил напряжение и столкновение с сильным пси-полем и вдруг понял, что это иное пси-поле. Оно колебалось, подобно метроному, в ритме слов священника, нарастая вместе со страстностью его речи.

– …бессмертная благодать и чистота всех великих пророков! – говорил тот. – Зачатые в чистоте, рожденные в чистоте, их мысли, омытые благодатью! Незапятнанные низменными страстями во всех своих воплощениях!

Орн в ошеломлении понял, что пси-поле вокруг него исходит не от какого-нибудь прибора, но от слияния эмоций собравшихся здесь учеников. Ощущаемые им чужие эмоции играли в тонкой гармонии с одолевающим их полем, как будто жрец играл на этих людях, как на музыкальном инструменте.

– …вечная истина этой божественной догмы! – вскричал жрец.

Запах фимиама тронул ноздри Орна. Послышались низкие ноты органа, выводившего раскатистую, звучную мелодию. Справа Орн увидел, как кольцо учеников и жрецов обходит человек, размахивающий кадилом. Над толпой курились призрачные клубы синего дыма. Вдалеке в темноте семь раз прозвонил колокол.

Орн чувствовал себя так, будто его загипнотизировали.

«Массовые эмоции действуют как пси-поле, – думал он. – Боже мой! Что такое это пси-поле?»

Жрец поднял руки, стиснув кулаки.

– Вечный рай для всех истинных верующих! Вечное проклятие для всех неверующих! – Он понизил голос. – Вы, ученики, что ищете вечную истину, падите на колени и молите о просвещении. Молитесь, чтобы пелена спала с ваших глаз.

Послышался шелест одежд – ученики вокруг Орна опускались на колени. Но Орн продолжал стоять, потрясенный внезапным открытием: «Массовые эмоции действуют как пси-поле!»

Среди студентов раздался недовольный шепот.

«Что такое пси-поле?» – спросил себя Орн. Он чувствовал, что ответ таится в глубинах его сознания.

Преклонившие колени ученики сердито смотрели на Орна. Ропот становился все громче.

Орн запоздало понял, что ему грозит опасность. Предчувствие опасности завизжало внутри него.

Бакриш наклонился к нему и прошептал:

– Справа от тебя есть тропа, ведущая в лес. Двигайся в том направлении.

Один из учеников вдалеке поднял руку и указал на Орна.

– А как же он? Он ведь ученик!

Кто-то незримый в толпе закричал:

– Неверующий!

Остальные подхватили возглас, как бездумное песнопение.

Крепко обхватив руками фонарный шест, Орн начал двигаться вправо. Напряжение в толпе напоминало дымящийся фитиль, подбиравшийся к куче динамита.

Жрец в красном головном уборе гневно смотрел на Орна. Его смуглое лицо, озаренное калейдоскопом отсветов от фонарей учеников, исказилось. Он указал на Орна.

– Смерть неверующим!

Ученики начали подниматься на ноги.

Орн их опередил. Пошатываясь, он отскочил в темноту за пределами света фонарей и понял, что все еще держит в руках собственный светильник, словно колеблющийся маяк. Цветные отсветы выхватили из мрака тропу, уводящую в черноту.

Позади него голос жреца взвился до безумного, высокого крика:

– Принесите мне голову этого богохульника!

Метнув шест, словно копье, в сгрудившихся у него за спиной учеников, Орн развернулся и помчался по тропе.

Толпа учеников извергла в ночь нестройный, демонический вопль, за которым последовал топот шагов.

Орн прибавил скорость. Глаза привыкли к слабому свету звезд, и ему удалось различить с левой стороны тропу, вьющуюся вокруг холма. Впереди маячил сгусток черноты.

«Лес?»

Ночь наполнилась звуками карабкающейся позади него разъяренной толпы.

Тропа под ногами стала неровной, пошла вправо вниз по отвесному склону, затем повернула налево. Орн оступился, едва не упал. Тога зацепилась за куст, он потратил несколько секунд на то, чтобы освободиться, и бросил взгляд назад. Еще несколько секунд, и его озарит свет фонарей толпы. Он быстро принял решение, сошел с тропы и побежал под гору, направо, параллельно линии деревьев. Кусты цеплялись за тогу. Орн расстегнул пояс и скинул одеяние.

– Я его слышу! – закричал кто-то наверху.

Толпа резко остановилась и затихла. В наступившей ночной тишине отчетливее слышались шаги Орна.

– Он там, внизу!

И преследователи ринулись за ним.

– Голова! – закричал кто-то. – Оторвите ему голову!

Орн бежал дальше. Отсутствие какой бы то ни было одежды, кроме сандалий и легких шортов, которые он носил под тогой, заставляло его чувствовать себя уязвимым. К тому же ему было холодно. Толпа лавиной мчалась по склону над ним: сыпались проклятья, раздавались треск и звуки ударов, дрожали огни. Внезапно Орн выбрался на другую тропу и, пробежав по ней, свернул налево. Ноги болели. Грудь сдавило. Он нырнул в более густую тьму, на фоне звездного неба увидел очертания деревьев. Позади слышался гул растерянной толпы.

Орн остановился и прислушался.

– Вы бегите туда! – донеслось до его ушей. – А мы пойдем в другую сторону!

Задыхаясь, Орн осмотрелся. «Я как загнанный зверь!» – подумал он и вспомнил слова Бакриша: …осторожность – сестра страха… Он мрачно улыбнулся, соскользнул вниз с тропы, нырнул под низкие ветки справа и спрятался за бревном. Двигаясь осторожно и бесшумно, он на ходу зачерпнул немного земли возле бревна и размазал ее по лицу и груди.

Огни приблизились к тропе. Он слышал гневные голоса.

Наклонив голову, Орн протиснулся поглубже за деревья, встал на колени и, скользя, спустился по холму. Голоса отдалились, стихли. Он пересек еще одну тропу, скрылся за очередными деревьями и кустами. Раненая рука болела, и это почему-то напомнило ему о зуде, который он испытывал, будучи прикованным к креслу. «…Зуд, напоминающий затягивающую рану, но до раны!» Он чувствовал, что нашел еще одну подсказку, но ее значение ставило его в тупик.

Деревья поредели, кусты стали встречаться не так часто. Он ступил на газон в равнинной части парка. За парком возвышалась стена, а над ней сияли огни улиц и освещенные окна.

«Бакриш сказал, что аббат Гальмирах находится в этом городе, – размышлял Орн. – Зачем мне иметь дело с низшими эшелонами? Я – полевой агент Р – У. Пора серьезно браться за работу». Но где-то в глубине сознания билась иная мысль: «Я ведь прошел последнее испытание?» Орн гневно отмахнулся от этой мысли и затаился, услышав шаги с левой стороны.

Слабый свет звезд, пробивавшийся сквозь листву, озарил белое одеяние священника, идущего по тропинке. Орн прижался к дереву в ожидании. Он чувствовал благоухание ночных цветов. Над головой, в листве, щебетали, перекликаясь, птицы. Шаги приближались.

Дождавшись, пока священник пройдет мимо, Орн выскользнул из укрытия у него за спиной…

Спустя какое-то время Орн уже шел по дороге к стене и городским огням. Ряса священника была ему великовата. Улыбнувшись, он заткнул складку за пояс. В темноте, в кустах на краю парка, лежал без сознания человек, связанный по рукам и ногам полосками ткани, оторванными от его собственного белья.

«Сейчас разберемся, как работает это место», – подумал Орн. Он остановился в тени парка, краем рясы стер с лица и груди грязь и спокойно двинулся дальше – совсем как священник, занимающийся своими делами.

За низкой стеной не наблюдалось никакого движения. Орн прошел вдоль нее, вышел через ворота и оказался в узком переулке, где ощущался кисловатый запах приготовленной еды. Звук шагов его обутых в сандалии ног рождал странное двойное эхо, метавшееся меж каменных стен. Впереди обычный фонарь освещал перекресток с другим узким переулком.

Орн остановился, увидев, как на перекресток легли две вытянутые тени. За ними появились два жреца. Орн поспешил дальше, припомнив религиозное приветствие из детства на Каргоне.

– Мир вам, господа, – сказал он. – Пусть Бог дарует вам мир.

Жрецы остановились, повернули головы в его сторону. На их лица падала тень.

– Да идти тебе путем божественной заповеди и учения, – проговорил ближайший из священнослужителей. Второй спросил:

– Чем мы можем тебе помочь?

– Я из другого сектора, и меня вызвали к аббату Гальмираху, – сказал Орн. – Кажется, я заблудился. – Он напряженно следил за их движениями.

– Эти улицы подобны лабиринту, – сказал ближайший священнослужитель. – Но ты уже близко. – Он повернулся, и свет фонаря озарил сплюснутое лицо и узкие глаза. – На следующем перекрестке поверни направо. Иди прямо до третьего поворота налево. Та улица ведет ко двору аббата.

– Благодарю, – пробормотал Орн.

– Служить божьему созданию означает служить Богу, – сказал жрец. – Желаю тебе обрести мудрость.

Оба поклонились и, миновав Орна, направились дальше.

Орн улыбнулся в темноте, думая: «Старый принцип Р – У: начинать надо с верхушки».

Улица, ведущая к покоям аббата, оказалась еще уже, чем остальные. Расставив руки, Орн легко мог бы коснуться обеих стен. В конце переулка тускло поблескивала отраженным светом звезд серая дверь. Она оказалась заперта.

«Запертая дверь? – подумал он. – А как же чистота помыслов повсюду? – Отступив на шаг назад, он осмотрел стену. Неровные темные пятна намекали на наличие острых зубцов или какого-нибудь похожего препятствия. Орн цинично усмехнулся: «Цивилизованные меры предосторожности на такой мирной планете!»

Он огляделся. Улица по-прежнему оставалась пустынной. Орн скинул одежду священника, перебросил край рясы через забор и осторожно потянул на себя. Ряса скользнула вниз, но за что-то зацепилась. Орн с силой дернул за нее, ткань натянулась, затрещала, но, когда он повис на ней, выдержала вес его тела и осталась на месте.

Орн начал карабкаться наверх. Добравшись до верха стены, он притаился, стараясь не задевать острые зубцы. Одно окно в здании напротив светилось неярким розоватым светом, проникавшим сквозь легкие занавески. Он посмотрел вниз на залитый звездным светом двор, где выстроились ряды высоких горшков с цветущими кустами. Еще один взгляд в сторону окна – и его кольнуло предчувствие опасности.

«Здесь небезопасно!»

Над двором нависло какое-то напряжение.

Орн отцепил рясу от зубца, спрыгнул во двор и снова оделся, притаившись в тени. Глубоко вдохнув, он начал обходить двор слева, прижимаясь к темной стене. С балкона под освещенным окном свисали виноградные лозы. Он подергал за одну из них – слишком хрупкая. Орн двинулся дальше вдоль стены и вдруг почувствовал, как по левой щеке пробежал легкий ветерок. Перед ним маячило черное пятно – открытая дверь.

Предчувствие опасности щекотало ему нервы. Он раздраженно подавил это ощущение и проскользнул в коридор.

В коридоре вспыхнул яркий свет!

Орн окаменел, но тут же подавил смех, заметив возле двери лучевой выключатель. Он сделал шаг назад: темнота. Шаг вперед: свет.

В конце коридора лестница уходила влево. Бесшумно преодолев коридор, Орн остановился у ее подножия и посмотрел на тяжелую деревянную дверь с золотым барельефом в форме инициалов: «А. Г.».

«Аббат Гальмирах! На самом верху!»

Он поднялся по лестнице, осторожно ухватился за дверную ручку и повернул ее, слегка надавив. Щелкнул замок. Орн распахнул дверь, бросился внутрь и захлопнул ее за собой.

– А, господин Орн. Вы очень изобретательны, – раздался высокий, слегка дрожавший мужской голос.

Орн резко обернулся и увидел кровать под широким балдахином. На ней, словно темнокожая кукла, сидел, опираясь на гору подушек, мужчина в ночной рубашке. Лицо его показалось Орну знакомым. Гладкое и вытянутое, оно было увенчано носом, нависавшим, словно утес, над широким ртом. Темная, гладко выбритая голова блестела.

Из широкого рта раздался тихий, дрожащий голос:

– Я – аббат Гальмирах. Вы хотели меня видеть?

Аура старости окутывала человека в кровати, словно запах древнего пергамента.

Орн сделал два шага к кровати. Предчувствие опасности звенело, будто колокол. Он замер, вспомнив, почему лицо показалось ему знакомым.

– Вы похожи на Эмолирдо…

– Это мой младший брат, господин Орн. Прошу, садитесь. – Старик указал на стул возле кровати. – Прошу прощения за то, что принимаю вас в таком виде, но в последние годы я стал ревностно оберегать свой отдых.

Орн подошел к стулу. В этом хрупком старце что-то выдавало ту смертоносность, с которой Орн раньше не сталкивался. Орн огляделся. Темные обои на стенах с причудливым узором: изгибы, квадраты, пирамиды, свастики и повторяющийся символ, напоминающий якорь, – вертикальная линия со скобкой внизу. Пол в комнате был выложен черно-белой плиткой в форме больших пятиугольников шириной не менее двух метров. В полумраке по углам угадывались очертания деревянной полированной мебели: письменного стола, кресла, стеллажа с записями и этажерки в форме спиральной лестницы.

– Вы уже вызвали стражу? – спросил Орн.

– В этом нет необходимости, господин Орн. Прошу, присаживайтесь. – Скелетоподобная рука вновь указала на стул.

Орн посмотрел на стул. На нем не было подлокотников, в которых могли бы таиться скрытые оковы.

– Это всего лишь обычный стул, – сказал аббат.

Орн сел так, будто рухнул в холодную воду, и напрягся.

Аббат улыбнулся.

– Ну что, убедились?

Орн облизнул губы. Что-то здесь не так. Все происходило не так, как он себе представлял.

– Я пришел сюда, чтобы кое-что выяснить, – сказал он.

– Хорошо. Мы поделимся информацией.

– Почему вы набросились на Р – У?

– Прежде всего, господин Орн, вы расшифровали смысл вашего испытания? – Аббат смотрел на Орна большими, блестящими карими глазами. – Вы знаете, почему вы не отказались его проходить?

– А что мне оставалось?

– Многое, как показали события сегодняшней ночи.

– Ладно, согласен. Мне было любопытно.

– Что именно?

Орн опустил глаза и почувствовал, как внутри у него что-то забилось сильнее.

– Будьте откровенны с самим собой, господин Орн.

– Я… Я подозревал, что вы учите меня чему-то… чего я о себе раньше не знал.

– Великолепно! – Аббат улыбнулся. – Но вы – продукт маракианской цивилизации. Все тенденции к аберрации были в раннем возрасте удалены посредством микрохирургии. Разве могло в вас остаться что-то, чего вы не знали?

– Так и было. Я выяснил, что могу испытывать страх, не зная его причины. Я…

– Вы когда-нибудь слышали о психиатрах-чудотворцах древней христианской эры?

– Что это за эра?

– Очень давняя. С тех пор прошло так много времени, что у нас остались лишь крошечные, любопытнейшие фрагменты. Религия Христероса уходит корнями в ту эпоху.

– И что?

– Вам не доводилось слышать о тех древних практиках?

– Я знаю, что до изобретения микрохирургических техник существовали и другие ментальные практики. Вы это имели в виду?

– В некотором роде. – Аббат выжидательно замолчал.

Орн сглотнул. Все шло совсем не так, как должно было. Он чувствовал себя вынужденным обороняться, но его противником был всего лишь тощий старик в дурацкой ночной рубашке. Орна охватила ярость.

– Я прибыл, чтобы узнать, не готовятся ли ваши люди развязать войну!

– А если бы готовились? Что тогда? Вы готовы были исполнить роль хирурга, вырезать опухоль и исцелить общество?

Ярость Орна отступила.

– Разве вы не замечаете параллель, господин Орн? – Аббат нахмурился. – Лучшие приверженцы высшей механистической науки поработали над вами и объявили вас здоровым, сбалансированным, здравомыслящим. Однако осталось кое-что, чего они не коснулись.

– Значит, есть нечто, чего не… коснулась Р – У?

– Ну разумеется.

– Что же это?

– Бо́льшая часть айсберга скрыта под водой, – сказал аббат.

Снова всколыхнулась маленькая волна ярости.

– И что это значит?

– Взглянем на это так, – сказал аббат. – Гуру по имени Пашаван, приведший рамакришнаитов к Великому Объединению, известному теперь как Экуменическое Перемирие, был приверженцем доктрины Инда, которая всегда учила о божественности души, единстве всего сущего и гармонии всех религий.

Орн оцепенел.

– Я сыт по горло этими религиозными бреднями!

– Религию невозможно навязать, – пробормотал аббат. – Если вам так проще, можете считать это уроком истории.

Орн откинулся на спинку кресла.

– Давайте поживее.

– Благодаря Пашавану, мы разработали здесь религиозную науку. Открытие пси-способностей и толкование их значимости подтверждает наши постулаты.

– То есть?

– Человечество представляет собой огромнейшую пси-машину и создает силу, энергетическую систему. Мы можем называть эту систему религией и вкладывать в нее независимое средоточие действий, которое мы называем Богом. Но помните, что бог без дисциплины подвержен той же судьбе, что и самый обычный человек в подобной ситуации. К сожалению, человечество всегда привлекал абсолют – даже в том, что касается богов.

Орн вспомнил опыт этой ночи, когда ощутил пси-поле, порожденное эмоциями толпы учеников. Он потер подбородок.

– Рассмотрим идею абсолюта, – сказал аббат. – Представим ограниченную систему, внутри которой конкретное существо может исчерпать все формы познания – то бишь знать все.

Орн интуитивно разглядел образ, который рисовали слова аббата, и воскликнул:

– Это страшнее смерти!

– Невыразимая, смертельная скука охватит все живое. Будущее окажется бесконечным повторением уже известного, пережевыванием старого. Скука будет страшнее смерти.

– Но скука – это своего рода стазис, – сказал Орн. – Стазис приводит к хаосу.

– А что у нас имеется? – спросил аббат. – У нас имеется хаос: бесконечная система, где может произойти что угодно, – место бесконечных изменений. Обратим внимание на неизбежные свойства этой бесконечной системы. Если может произойти что угодно, значит, наше гипотетическое существо может умереть. Цена за бегство от скуки весьма высока, не так ли?

– Ладно. Я поиграю в вашу игру и представлю себе это ваше гипотетическое существо. Разве оно не может как-нибудь… подстраховаться?

– Например, подбросить яйца в бесконечное число корзин?

– Жизнь поступила именно так, не правда ли? Она рассеялась по всей Вселенной миллионом разных форм.

– И все же может произойти что угодно, – прошептал аббат. – Поэтому у нас два выбора: бесконечная скука или бесконечная случайность.

– И что?

– Хотите, чтобы я продолжал урок истории?

– Давайте.

– Итак, представим, что за, под или внутри этой рассеявшейся Жизни находится своего рода сознание, которое… – Орн помрачнел. Аббат поднял руку. – Выслушайте меня, господин Орн. Существование иного сознания подозревали на протяжении бессчетных столетий. У него множество имен: коллективное бессознательное, параматман, ургрунд, санатана дхарма, сверхразум, обер-паллиат. Его называют по-разному.

– От этого оно не становится более реальным! – огрызнулся Орн. – Не будем путать ясное мышление с правильным мышлением. Факт существования названия не подтверждает существования объекта.

– Значит, вы – эмпирик, – сказал аббат. – Хорошо. Вы когда-нибудь слышали легенду о Фоме неверующем?

– Нет.

– Неважно, – сказал аббат. – Он был одним из моих любимых персонажей. Он отказывался принимать важные факты на веру.

– Судя по всему, мудрый был человек.

Аббат улыбнулся.

– Минуту назад я говорил, что человечество вырабатывает силу, которую можно назвать религией, а средоточие независимого действия в пределах этой религии можно назвать Богом.

– Вы уверены, что не наоборот?

– В данный момент это неважно, господин Орн. Перейдем к выводу из первоначального постулата, который заключается в том, что человечество таким же образом создает пророков – тех, кто указывает путь, который может привести к упадку и вырождению. И вот мы подходим наконец к призванию нашего ордена, каким вижу его я. Мы находим подобных пророков и обучаем их.

– Вы обучаете людей вроде Махмуда?

– Махмуд ускользнул от нас.

Орн вдруг выпрямился.

– Вы намекаете, что я пророк?

– Разумеется, вы пророк. Вы обладаете удивительными способностями. Пси-инструменты лишь обострили то, что уже скрывалось внутри вас, ожидая своего часа.

Орн хлопнул рукой по правому колену.

– Какая невероятная чушь!..

– Я говорю серьезно, господин Орн. В прошлом пророки были склонны вещать без ограничений, без какого-либо контроля и дисциплины. Результат был всегда один: временный порядок, ведущий к скоплению великой силы, а затем неизбежный упадок. Однако у нас иной метод. Мы стремимся к медленному, дисциплинированному накоплению данных, которые помогут развить нашу религиозную науку. Широкая дорога впереди нас уже становится…

– Хотите сказать, что можете обучать пророков?

Блестящие глаза аббата горели скрытым огнем.

– Господин Орн, вы знаете, сколько невинных были замучены до смерти во имя религии в ходе кровавой истории человечества?

Орн пожал плечами.

– Это невозможно узнать.

– Им нет числа?

– Определенно.

– Это одна из тех вещей, которые происходят, когда религии становятся неуправляемыми, господин Орн. Войны и многочисленные кровопролития развиваются благодаря неуправляемым религиям.

– И вы думаете, что я пророк?

– Мы знаем это наверняка. Нет уверенности, что вы смогли бы основать новую религию, но вы действительно пророк. Мы вывели вас на тот горный склон сегодня ради одной лишь цели. Ваши соученики – не пророки. Они никогда не пойдут дальше монашества. Однако мы знаем их характер, как знаем и ваш. Сложите их вместе, и вы должны извлечь из этого урок.

– Конечно! Урок в том, что эта толпа могла оторвать мне голову!

– Это означало бы, что вы не прошли испытание, – сказал аббат. – А теперь прошу вас, успокойтесь и расскажите мне, что означает то, что там произошло.

– Секундочку, – сказал Орн. – А вы-то откуда знаете, что там произошло?

– Я узнал об этом, как только вы бросились бежать, – сказал аббат. – Я ждал отчета. Мы подозревали, что вы явитесь сюда.

– Разумеется. И вы просто сидели тут и ждали меня.

– Конечно. А теперь отвечайте на вопрос: что означает полученный вами опыт?

Орн повернул голову, краем глаза покосился на аббата.

– Что в религии задействована большая масса взрывоопасной энергии. Вот что я узнал.

– Разумеется, вы это уже знали.

– Да. Но вы дали мне понять, что это важно.

– Господин Орн, я расскажу вам об одном из многих пророков, живущих у нас на Амеле. У него экстремальные способности. Он может явить вокруг себя светящуюся ауру. Он может левитировать. Того, что мы понимаем как пространство, для него не существует. Он как будто может переступать с планеты на планету с такой же легкостью, с какой обычный человек может пересекать…

– Этот тот самый тип с Вессена? О котором рассказывали во всех новостях, когда…

– Вижу, вы о нем слышали. Мы едва успели привезти его сюда, господин Орн. Как вы думаете, что произошло бы, если бы он явился перед толпой, например, на Мараке, в этом просвещенном центре нашего правительства, и продемонстрировал бы свои способности в полной мере?

Орн нахмурился.

– Вероятно ли, что его действия интерпретируют с религиозной точки зрения? – спросил аббат.

– Да… наверное.

– Наверняка! Но что, если он не до конца осознает собственные способности? Представьте себе это. Какое-то внутреннее чувство помогает ему отличать истину от лжи – назовем это инстинктом. Он видит много лжи вокруг. Что он, скорее всего, предпримет?

– Ладно! – рявкнул Орн. – Скорее всего он захочет основать новую религию! Вы уже дали мне это понять.

– Неуправляемую религию, – поправил аббат. Окинув Орна гневным взглядом, он указал куда-то влево. – Посмотрите!

Орн обернулся и метрах в двух от себя увидел танцующий огненный меч. Острие было нацелено ему в голову. Орн задрожал, по телу покатились капли пота. Предчувствие опасности взвилось внутри него.

– Первого человека, научившегося управлять этим источником энергии, люди сожгли на костре за колдовство, – сказал аббат. – Древние считали пламя живым. Придавали ему религиозное значение и называли саламандрой. Они считали его демоном. Когда не умеешь управлять им, оно действительно ведет себя подобно дикому демону, обладающему собственной жизнью и волей. Это чистая энергия, господин Орн. Я управляю ею с помощью пси-способностей. Вы ставите себя выше всех. Вы мните себя служителем великой организации, которая предотвращает войну. Однако я – всего лишь один человек – мог бы уничтожить любое войско, которое вы направите против меня… и мне для этого понадобится лишь это древнее открытие!

Прикрыв глаза, старик откинулся обратно на подушки. Через некоторое время он снова открыл их и сказал:

– Иногда я забываю о своем возрасте, но он никогда не забывает обо мне.

Орн отрывисто вздохнул. Смертоносность, которая, как он подозревал, таилась в этом высохшем человеке, приняла новые формы и измерения, возросла во много раз.

– Когда Эмолирдо сообщил нам о тебе, мы должны были привезти тебя сюда, испытать тебя, увидеть все своими глазами, – прошептал аббат. – Очень многие не выдерживают испытаний. Однако в твоем случае испытания доказали, что Эмолирдо был прав. Ты…

– Я делал все, как учил меня Эмолирдо, с помощью оборудования, которое он вживил мне в тело!

– Твое оборудование было нейтрализовано подавляющим полем, когда ты по приезде говорил с Бакришем, – сообщил аббат.

Орн открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его. Он вспомнил странное ощущение, которое испытал во время той первой беседы. Нейтрализовано? Но он по-прежнему ощущал исходящую отовсюду опасность.

– Эмолирдо всего лишь заставил тебя принять то, что ты уже мог делать, – сказал аббат. – Твой первый урок: вера в себя. – На его лице появилась мрачная усмешка. – Но, очевидно, у тебя все еще остаются сомнения.

– Еще какие, черт возьми! Я думаю, что вся эта чепуха нацелена на то, чтобы запутать меня, сбить со следа…

– Ты сомневаешься в существовании высшего разума, который проявляется в богах и пророках, а иногда даже в наших машинах, – сказал аббат.

– Я думаю, вы совершили какое-то открытие с этими вашими пси-способностями, но все испортили этой своей мистической чепухой! Если рассеять туман, которого вы напустили, найдется научное объяснение.

– Эмпирик требует демонстрации, – прошептал аббат. – Что ж. Отправим вас в высшую школу, господин Орн. Пока что вы играли в детские игрушки. Посмотрим, как вы отреагируете на угрозу непосредственно вашему существованию!

Орн подскочил на ноги, потянулся назад, чтобы ухватиться за спинку стула. Он бросил взгляд влево на извивающееся огненное острие, увидел, как оно пронеслось перед его глазами. По коже прошло горячее покалывание. Пламя сжалось в шар диаметром около метра и ринулось вперед. Орн пошатнулся, опрокинул стул. Лицо обдало жаром.

– Ну, как теперь? – вскричал аббат.

«Старик пытается нагнать на меня ужас, – подумал Орн. – Возможно, это иллюзия». Он бросился налево, но пламя опередило его, отрезав путь к отступлению, подобралось ближе. Орн отпрянул. На лице, в том месте, где пламя коснулось кожи, появились следы ожогов.

– Это иллюзия, господин Орн? – спросил аббат.

Орн упрямо покачал головой, чувствуя жжение в глазах. Пылающий шар теснил его назад. Он вытер пот, посмотрел на пол. «Плиты в форме пятигранников. Огромные плиты в форме пятигранников, не меньше двух метров шириной». Орн ступил в центр белой плиты и тут же ощутил, как жар ослабевает.

– Против пси нужно применять пси, – сказал аббат.

Орн кивнул, облизнул пересохшие губы и попытался сосредоточиться на внутренних ощущениях, как учил Эмолирдо. Ничего. Он закрыл глаза, сконцентрировался, почувствовал, как что-то поддается ему.

Откуда-то раздался громкий вой, не похожий на звук. Орна тянуло куда-то внутрь себя, скручивало, затягивало в водоворот все дальше… дальше… дальше… дальше…

В сознании вспыхнула мысль о тикающих секундах.

«ВРЕМЯ!»

Он не чувствовал ничего, кроме слабого прикосновения пентаграммы к телу: пентаграммы, гроба, клетки. И тиканья секунд. Разум кипел от мыслей о ВРЕМЕНИ!

«Время и напряжение, – думал он. Его разум жонглировал символами, как блоками энергии, манипулировал энергией, как разрозненными сигналами. Перед ним стояла задача. Напряжение! Напряжение = источник энергии. Энергия + противостояние = рост энергии. Чтобы сделать нечто сильнее, нужно оказать противодействие. Рост энергии + противодействие = слияние противоположностей и образование новой личности».

«Ты становишься худшим из того, чему противодействуешь, – подумал он. Это была цитата. Где-то он это уже слышал. – Священник отдается злу. Великое вырождается в мелкое».

Он вспомнил о своей раненой руке, о зуде, появившемся до получения раны.

«ВРЕМЯ!»

За пределами пентаграммы он ощутил место, где разливалась энергия хаоса. Необъятную пустоту – не совсем тьму – заполнил бесконечно струящийся не совсем свет. Орн почувствовал себя так, словно находится на вершине горы – словно является вершиной горы. Он устремлялся ввысь, но все еще был связан с живой землей под ногами. Откуда-то вернулось ощущение прикосновения к пентаграмме – форме, которую можно было вспомнить и отыскать.

У подножия горы раздался голос:

– Господин Орн?

Давление пентаграммы стало острее.

– Господин Орн?

Голос аббата.

Орн почувствовал, как устремляется назад, сжимается, скручивается. Форма его тела снова искажала его чувства. Он хотел противостоять этому.

– Не сопротивляйтесь, господин Орн.

Давление на бок и руки: пол. Он открыл глаза, обнаружил, что лежит, вытянувшись, на плитках, головой в один угол белой пентаграммы, ногами в другой. Над ним стоял аббат в подпоясанной белой рясе – темное, похожее на обезьяну существо с огромными, внимательными глазами.

– Что вы видели, господин Орн?

Орн судорожно вдохнул, ощущая тошноту и слабость.

– Ничего, – выдохнул он.

– О да. Вы видели каждое чувство, которым обладаете. Нельзя двигаться вперед, если не видишь тропы.

«Двигаться? Тропы?» – Орн вспомнил ощущение текущего хаоса. Пол холодил ладони. Рана на руке зудела. Он помотал головой.

– Что вы от меня хотите?

Взгляд аббата будто пронзал его.

– Это вы мне скажите.

Орн сглотнул. В горле пересохло.

– Я видел хаос.

Аббат наклонился вперед.

– И где этот хаос?

Орн посмотрел на свои вытянутые на полу ноги, обвел взглядом комнату, снова взглянул на аббата.

– Здесь. Он был в этом мире, в этой вселенной, в этом…

– Почему вы видели этот хаос?

Орн покачал головой.

«Почему? Мне угрожала опасность. Я… ВРЕМЯ!»

Он поднял голову.

– Это имело какое-то отношение к течению времени.

– Господин Орн, вы когда-нибудь видели джунгли?

– Да.

– Жизнь растений, их рост не сразу становятся заметными, не так ли?

– Не… сразу. Но в течение определенного периода, конечно… – Он осекся.

– Вот именно! – вскричал аббат. – Если бы можно было, так сказать, ускорить рост джунглей, они превратились бы в средоточие конфликтов. Лианы вырывались бы подобно змеям и душили деревья. Растения взметались бы вверх, выплевывая семена. Вы увидели бы ужасное побоище в погоне за солнечным светом.

– Время, – сказал Орн. Он вспомнил аналогию Эмолирдо: трехмерная тень, отбрасываемая в двухмерный мир. – Как обитатель двухмерного мира может интерпретировать тень трехмерного предмета? – пробормотал он.

Аббат улыбнулся.

– Эмолирдо так любит эту аналогию.

– Двухмерное существо может интерполировать, – сказал Орн. – Оно может использовать воображение, чтобы создать… явления, которые могут проникнуть в другое измерение.

– И?

Орн напрягся. Нервы натянулись как струны.

– Пси-машины! – выпалил он. – Они управляют временем!

– Пси-феномены – это феномены времени, – сказал аббат.

С чувств Орна будто спали шоры. Он вспомнил раненую руку, зуд, который он ощущал в том самом месте до того, как получил рану. Он вспомнил маленький пси-инструмент, который показывал ему Эмолирдо: петли, конденсаторы, электронные лампы, и все это сосредоточено на тонком квадрате пластика, липкого на ощупь с одной стороны, гладкого, словно смазанное стекло, с другой.

Орн отстраненно произнес:

– Вдоль пластика тек тонкий слой времени. В одном направлении моя рука двигалась по течению, а в другом – против.

– А? – озадаченно спросил аббат.

– Я кое-что вспоминал, – сказал Орн.

– А-а… – Аббат повернулся, шаркающей походкой направился назад к постели, присел на край. Приоткрывшиеся полы халаты обнажили торчавшие из-под ночной рубашки тощие голени. Он выглядел невероятно старым и усталым.

Орн начал немного сочувствовать старику. Ужас, пронизывавший пространство, испарился. На его месте пробудилось нечто, напоминающее восторг.

– Жизнь проецирует материю сквозь измерения времени, – сказал аббат.

– Своего рода машина времени?

Аббат кивнул.

– Да. Наше сознание двойственно. Оно существует как внутри этих трех измерений, так и за их пределами. Мы знали это много веков. Мысли могут промчаться по жизненному пути за малейшую долю секунды. Если жизни человека угрожает опасность, его сознание выходит во вневременное пространство. Он может взвесить бессчетное число вариантов и выбрать те действия, которые, скорее всего, обеспечат его выживаемость. И все это он может делать, пока время в этом измерении неподвижно.

Орн глубоко вдохнул. Он знал, что это правда. Он вспомнил последние ужасающие минуты восстания на Гелебе. Тогда он сидел за панелью управления своего корабля, а вокруг огромные пушки целились в хрупкие стены судна. Казалось, от энергии бластеров нет спасения. И он помнил, что в его сознании роилось множество вариантов действий, тогда как ужасающее оружие, казалось, замерло снаружи. И ему удалось бежать. Он разглядел единственный правильный путь.

Аббат лег обратно в постель и накрыл ноги одеялом.

– Я очень стар. – Он покосился на Орна краем глаза. – Но мне по-прежнему приятно наблюдать за тем, как человек совершает это старое открытие.

Орн сделал шаг вперед.

– Старое?

– Древнее. За тысячи лет до того, как первый человек покинул родную планету и вышел в космос, немногочисленные мудрецы открывали для себя этот способ восприятия вселенной. Его называли майя. Это слово из санскрита. Наш взгляд на вещи несколько более… утонченный, но суть та же. Древние говорили: «Отринь форму и устремись к временной реальности». Знаете, господин Орн, это удивительно. Человеку свойственна такая… жажда объять… всё.

Словно во сне, Орн подошел ближе, придвинул стул к кровати и сел. Он поразился собственному расширенному сознанию.

– Пророк, призывающий мертвых, – сказал он. – Он возвращает материю тела в то время, когда она еще была жива. То пламя, которым вы мне угрожали… Вы вызвали его из времени, когда вся материя вокруг нас была раскаленным газом. Человек с Гессена, который переходит с планеты на планету, словно пересекая ручей по камням… – Орн поднял руки. – Ну конечно. Без времени, тянущегося сквозь пространство, нет и самого пространства. Для него время – это конкретное место!

– Думай о Вселенной как о постоянно увеличивающемся воздушном шаре, – сказал аббат. – О шаре странной формы и неизвестных витков. Допустим, у вас имеется прозрачная трехмерная решетка. Как миллиметровая бумага. Вы смотрите сквозь нее на Вселенную. Это матрица, на основании которой можно рассчитывать форму и движения вселенной.

– Обучение, – сказал Орн.

Аббат заговорил, как учитель, хвалящий ученика.

– Очень хорошо! – Он улыбнулся. – Эта решетка, эта матрица настроена на живых существ. Они проецируют ее на Вселенную. С помощью этой матрицы они ломают природу на части. Части, которые возможно использовать. Но почему-то они слишком часто считают, что эта природа… Вселенная и есть эти части. Матрица очень полезна, она, например, позволяет нам выражать наши идеи. Но она так близорука. Она напоминает старика, который читает, чуть ли не прижавшись носом к странице. Он видит только одну часть за раз. Но наша вселенная – это не одна вещь за раз. Это огромный комплекс. И все же мы концентрируемся на фрагментах. – Он покачал головой. – Вы знаете, как мы видим фрагменты, господин Орн?

Орн очнулся от оцепенения, в котором пребывал, слушая аббата.

– Мы познаем их в сравнении. Каждый фрагмент двигается по-разному, обладает различными цветами или…

– Очень хорошо! Мы познаем их в сравнении. Чтобы увидеть фрагмент, мы также должны увидеть его историю. Фрагмент и история неразделимы. Без одного нельзя различить другое. Без зла нельзя определить добро. Без войны нельзя определить мир. Без…

– Погодите-ка! – понял вдруг Орн. – Вы поэтому пытаетесь уничтожить Р – У?

– Господин Орн, принудительный мир миром не является. Чтобы вынудить людей соблюдать мир, необходимо использовать воинственные методы. Глупо считать, что можно избавиться от половины пары и оставить себе вторую половину. Вы делаете это силой! Вы создаете вакуум, который заполнит хаос.

Орн покачал головой. Он чувствовал себя в ловушке в лабиринте, крепко держась за свою убежденность в том, что в словах аббата должно было быть что-то неправильное.

– Это как наркозависимость, – сказал аббат. – Если вы будете насаждать мир насильно, вам для удовлетворения потребуется все больше и больше мира. И чтобы получить его, вы будете использовать все больше и больше насилия. Цикл закончится катаклизмом. Подумайте о том, как свет достигает глаз. Когда вы читаете, вы не ищете свет специально. Так же и мир снисходит на вас. На вас снисходит удовольствие. На вас снисходит добро. Так же, как свет доходит до ваших глаз. Это функции ваших нервов. Вы можете приложить мышечное усилие. Так работает наша Вселенная. Наша матрица, очевидно, прямая функция реальности, самой материи. В этом она подобна нашим нервам. Изменяя матрицу, мы не меняем реальность, но только собственное восприятие ее. Если мы уничтожим половину, оставшаяся часть поглотит нас. Если убрать хищника, популяция жертвы непомерно возрастет. Все это – часть фундаментального закона.

– А Р – У нарушила этот закон?

– Да. – Аббат нахмурился. – Видите ли, мир – это внутреннее дело. Это вопрос самодисциплины. Он должен зарождаться внутри. Если организовать внешнюю силу, чтобы насаждать мир, эта сила будет лишь возрастать. Иначе не бывает. Но потом она неизбежно приходит в упадок. Наступает катаклизм.

– Вы здесь, на Амеле, считаете себя чем-то вроде сверхслужбы Р – У, не так ли?

– В некотором роде, – согласился аббат. – Но мы хотим добраться до корня. А чтобы достичь этого, готовим определенную почву для культивации.

– Почву?

– Миры. Общества. – Аббат посмотрел на Орна. – И нам отчаянно нужны фермеры, господин Орн.

– То есть я?

– Не хотите вступить в наши ряды?

Орн откашлялся, отвел глаза, избегая пристального взгляда аббата. Он чувствовал себя так, словно по нему пробежало стадо.

Голос аббата снова внедрился в его сознание.

– Это хаотическая Вселенная, господин Орн. Все меняется. Все непременно изменится. Люди инстинктивно понимают это. Наш инстинкт формирует ощущение неуверенности. Мы ищем чего-то неизменного. Верования скоротечны, потому что то, во что мы верим, постоянно в движении. Все меняется. И мы то и дело преодолеваем катаклизмы. Мы уничтожаем вещи, которые отказываются работать. Они не делают того, чего мы от них ждем, и мы превращаемся в детей, ломающих игрушки, которые отказываются подчиняться. В подобные времена учителя самодисциплины нужны как никогда.

– Хотите сказать, мы приближаемся к какому-то великому перелому, катаклизму?

– Мы всегда к нему приближаемся. Впереди всегда полыхает великий костер, из пепла которого восстанет птица-феникс. Выживет только одно – Вера. Предмет меняется, но вера остается. Это тот абсолют, которого мы жаждем в изменяющейся Вселенной.

Орна охватила ярость.

– Вера? Какая чепуха! Нет логического и научного…

– Верьте своим чувствам! – воскликнул аббат. – Не пытайтесь исказить матрицу так, чтобы она подходила тому, во что вы хотите верить! Вы испытали на себе другое измерение. Подобное происходило со многими без их ведома. Но вы это осознаете.

– Но… вера? Во что?

– В наши стремления. Вера в то, что мы охватим это другое измерение и найдем новые тайны, которые будут манить нас. Вера в то, что в этом хаосе есть нечто постоянное… а если нет, мы сумеем создать то, что переживет его. Такова наша вера, господин Орн.

Орн потупил взор.

– Простите меня. Я… не понимал.

Аббат понизил голос почти до шепота.

– Конечно, нет. Вы не слышали наше простое определение религии. Религия – это вера в то, что существует нечто, способное пережить весь окружающий нас очевидный хаос. Центральные концепции – это Вера и Постоянство.

Орн обдумывал услышанное.

– Мы верим в линейную прогрессию человечества, – сказал аббат. – Здесь, на Амеле, мы называем это Великой Последовательностью. Мы верим, что у человечества всегда будут потомки. Они эволюционируют, изменятся, станут неузнаваемыми для современного человека, но несмотря ни на что, они будут нашими потомками.

Цинизм, его самый надежный щит, взял верх над мыслями Орна.

– Очень высокопарно, – заметил он. – И очень привлекательно, если это действительно то, чем вы здесь занимаетесь. Но как я могу знать, что именно вы делаете? Вы много говорите, иногда даже не бессмысленно.

– Но достаточно всего лишь одного слабого звена, не так ли?

Орн пожал плечами.

– Поэтому мы ищем сильных, пророков, – сказал аббат. – Поэтому испытываем и обучаем их. В том, чтобы укротить дикие религии и использовать их энергию по своему усмотрению, есть смысл, не так ли?

– Определенно.

– Тогда поступим так, господин Орн: вы можете ходить куда угодно на Амеле, задавать любые вопросы, изучать любые архивы, запрашивать любое сотрудничество, если оно не противоречит нашей задаче. Удовлетворите свое любопытство. Но даже после этого вы не обязаны оставаться с нами. Вы можете вернуться на любую из внешних планет – Марак, Каргон, куда пожелаете. Мы лишь настаиваем, чтобы вы позволили нам обучить вас управлять вашими способностями, показать вам, как их можно укротить.

Орн облизнул губы. Осторожное зондирование эмоций аббата выявило искренность и легкую насмешку. Насмешка рассердила Орна. Ему казалось, что все это было обычным делом для аббата, что реакции Льюиса Орна можно классифицировать по такому-то и такому-то принципу. Раздражение вынудило его спросить:

– Разве вы не боитесь, что я… ну, например, предам вас, как только покину Амель?

– Мы верим в вас, господин Орн. По крайней мере ваше испытание дало нам для этого основания.

Орн усмехнулся.

– Ответить вам тем же – наименьшее из того, что я могу сделать, не так ли?

– После того, как вы достаточно допросите и испытаете нас, да. Вы ведь сами сказали: вера – это неконтролируемая воля. Сомнение – это внутренний цензор, и мы хотели бы, чтобы вы от него избавились.

Орн кивнул, и ему в голову пришла новая мысль.

– Вашей веры в меня достаточно, чтобы позволить мне вернуться на Марак и изменить Р – У согласно вашим стандартам?

Аббат покачал головой.

– Мы верим в тебя. Но Р – У зашла слишком далеко на пути к власти. Пойми, сын мой, что организация в этом смысле мало чем отличается от индивида. Она будет бороться за свое существование. Она будет искать власть. Твоя служба обладает личностью, сложившейся из суммы всех ее частей. Людям, подобным тебе, мы доверяем. Но другим… Боюсь, что нет. Нет. Прежде чем мы позволим тебе покинуть нас, Р – У погибнет, и другие службы поглотят ее останки.

Орн посмотрел старику в лицо. Помолчав, он сказал:

– Наверное, я подвел их.

– Может, и нет. Ты верен своей первоначальной задаче. Мир, основанный на самодисциплине, может принести больше удовлетворения, чем любой другой. Конечно, он развивается медленно, но важно то, что он развивается стабильно.

Орн все равно ощущал во рту привкус горечи.

– Похоже, вы почти не сомневаетесь, что я присоединюсь к вам.

– Ты уже принял такое решение, – прошептал аббат. – Когда пожелал вернуться и изменить Р – У.

На сей раз Орн смеялся над самим собой.

– Вы неплохо меня изучили, да?

– Мы знаем твою задачу, так сказать, твою религию. Ты разделяешь нашу веру в человечество. Узнав это, мы поняли, что ты уже один из нас. – Аббат улыбнулся, и его морщинистое лицо будто осветилось изнутри. – Нужно подготовить так много почвы, и нам нужно так много фермеров.

– Ну да, я та еще деревенщина, – сказал Орн.

– После того как ты основательно изучишь Амель, приходи ко мне снова, тогда и поговорим. Я знаю, что на Мараке тебя ждет некая юная дева. Возможно, мы обсудим твое возвращение в другую организацию – Службу Исследования и Обучения.

– И – О! К этим дубинам! Они же…

– Интересная у тебя реакция – как условный рефлекс, – заметил аббат. – Позволь напомнить тебе, что любая организация – это сумма ее частей.

* * *

У себя в кабинете на Мараке Тайлер Джемини, директор Службы Исследования и Обучения, сидел напротив Орна за огромным столом из черного дерева. Из широкого окна у него за спиной открывался вид на множество офисных зданий в центральном правительственном квартале Марака. Окно подчеркивало круглый силуэт директора. У него было приятное лицо, улыбчивый рот, но жесткие глаза. Лоб избороздили морщины.

Кабинет подходил Джемини. С виду он казался оформленным с расчетом на комфорт: мягкие кресла, пушистый ковер, ненавязчивое освещение. Но вдоль трех стен стояли папки, подключенные к пульту управления на столе. По обе стороны от стола расположилось шесть секретарей-роботов.

Орн, все еще одетый в зеленовато-голубую тогу с Амеля, сидел напротив директора. Охрана И – О в срочном порядке доставила его сюда прямо из космопорта, не дав ему возможности переодеться.

– Вся эта спешка, должно быть, кажется вам вульгарной, господин Орн, – сказал Джемини. – Нам пришлось оторвать вас от невесты прямо в космопорту. Это было бестактно с нашей стороны.

Он пристально вгляделся в Орна угрюмыми глазами.

Орн скрыл усмешку под маской беспокойства.

– Я знаю, что у вас наверняка были для этого важные причины, сэр.

Джемини откинулся на спинку стула.

– Это правда. – Он придвинул к себе кипу бумаг, выровнял их. – До того, как Р – У забрала вас у нас, господин Орн, вы были агентом И – О.

– Да, сэр. Меня завербовали.

– Эта неприятная ситуация на Гамале!

– Я ничего не мог сделать, сэр.

– Вас никто ни в чем не обвиняет, господин Орн. Но вы понимаете, что теперь, когда Р – У оказалась у нас в подчинении, мы вами в некотором смысле заинтересовались.

– Вы хотите знать, кому я верен?

– Именно.

– Дело И – О по-прежнему остается моим делом, сэр.

– Хорошо! Хорошо! – Джемини похлопал рукой по кипе бумаг перед собой. – Ах, это задание на Амеле. Что там с ним?

– Вас интересует, почему меня туда отправили?

Джемини посмотрел на него холодно, оценивающе.

– Да.

– Все очень просто. Начальство Р – У узнало о планах ликвидировать их организацию. Они полагали, что за этим прежде всего стоят жрецы. Меня отправили на Амель, чтобы выяснить, можно ли предотвратить ликвидацию.

– И вы потерпели крах. – Это был не вопрос.

– Сэр, я хотел бы напомнить вам, что когда-то я поступил в И – О добровольно. Я был вашим агентом до того, как Р – У забрала меня к себе. – Он выдавил улыбку. – Не нужно было быть особенно умным, чтобы понять, что рано или поздно вы возьмете функции Р – У на себя, если службу распустят.

Глаза Джемини задумчиво затуманились. Он откашлялся.

– А что это за пси? В ходе последней аудиторской проверки Р – У мы обнаружили странный отдел. К сожалению… – Джемини рассматривал бумаги перед собой. – Его директор, некий Аг Эмолирдо, бесследно исчез. Однако архивные записи показывают, что перед недавним… заданием он вас тренировал.

«Значит, Агония в бегах, – подумал Орн. – Наверняка отправился домой, чтобы отчитаться».

Вслух он сказал:

– Это сомнительное поле. Оно связано с электронным контролем устойчивости. – Возможно, такое объяснение покажется этому шарлатану логичным! – Они искали правила, которые помогли бы объяснить определенные неслучайные феномены, – продолжал он. – И получили сомнительные результаты.

Джемини снова собрал бумаги в стопку.

– Я так и подозревал. Что ж… Попозже обсудим подробнее. Признаюсь, судя по описанию, это казалось невероятной чушью. Типичная для Р – У склонность растрачивать ресурсы. – Он откинулся на спинку стула и сплел пальцы перед собой. – Итак, господин Орн, насколько вам известно, мы берем на себя ключевые функции Р – У. Но нам оказывают глупое сопротивление. Я надеялся, что вы сумеете помочь нам.

– И – О не в чем упрекнуть меня, сэр.

Джемини повернулся к окну на вращающемся стуле и посмотрел на правительственный лабиринт Марака.

– Вы хорошо знаете как И – О, так и Р – У, господин Орн. Я планирую присоединить вас к моему офису – в качестве особого исполнительного помощника. Ваша задача – облегчить интеграцию Р – У. – Он повернулся и посмотрел на Орна. – Что вы на это скажете?

Орн помолчал столько, сколько следовало.

– Я… почту за честь, сэр.

– Превосходно! – Джемини наклонился вперед. – Разумеется, сначала вы захотите обустроиться. – Он заговорил более вкрадчиво. – Насколько я понимаю, вы скоро женитесь. Отведите на это столько времени, сколько вам нужно. Скажем, месяц.

– Вы очень добры, сэр.

– Ну что вы! Я хочу, чтобы вы были с нами счастливы. – Он облизнул губы. – У мисс Буллон, наверное, не было времени рассказать вам… о ее отце. Он больше не Верховный комиссар. Потерял должность в результате недавних перестановок. Жаль! После стольких-то лет превосходной службы.

– Он все еще член Ассамблеи?

– О да. Он все еще важная особа. Лидер меньшинства. – Джемини уставился на Орна. – Мы бы хотели, чтобы вы выступали – разумеется, неофициально – в качестве своего рода связного с господином Буллоном.

– Я уверен, мы можем договориться об этом, сэр.

Джемини улыбнулся и расслабился, потом кивнул.

– Как насчет моего персонала, сэр? – спросил Орн.

– Персонала?

– Чтобы нормально выполнять работу, мне понадобятся личные помощники.

В комнате вдруг воцарилась напряженная тишина.

– У вас есть кто-нибудь конкретный на примете?

«Осторожно, – подумал Орн. – Тут надо действовать деликатно».

– Все то время, что я проработал в Р – У, мною управлял один человек. Когда он говорил прыгать, я прыгал. Я шел лишь туда, куда он указывал.

– Ааа… господин Умбо Стетсон.

– Вижу, вы его знаете.

– Знаю? Он один из главных членов сопротивления.

– Это сделает мою работу еще приятнее, – сказал Орн.

Джемини усмехнулся, излучая радостный садизм.

– Забирайте его! Вы имеете право делать что угодно, если это поможет вам утихомирить его!

Орн скопировал улыбку Джемини.

– Это будет даже занятнее, чем я думал.

Джемини встал.

– Я подготовлю вам кабинет рядом с моим, Льюис. Пусть там будет уютно и аккуратно. – Он кивнул. – Думаю, все получится очень хорошо. На самом деле.

– Надеюсь, я оправдаю ваши ожидания, сэр, – вставая, сказал Орн.

– Вы их уже оправдали, мой мальчик! Вы знаете, чего от вас ждут, и знаете, как это сделать. – Он многозначительно улыбнулся. – И я не скоро забуду ваш провал на Амеле. – Он усмехнулся. – Да?

Из секретного рапорта: Льюис Орн – аббату Гальмираху

С Джемини все прошло в точности как вы предсказывали. Он уже отдал мне Стетсона, а через Стетсона я получу остальных. Это действительно невозделанная почва, нуждающаяся в работе опытного фермера.

Беседа с Джемини получилась увлекательной. Она прошла как раз по той модели, которую вы предвидели. Слабый поглощал сильного, даже не подозревая, что сильный может сожрать его изнутри. Но на этот раз было только определенное семя силы.

Стетсон вообще не стал возражать. Больше всего его заинтриговала следующая идея: Мы должны найти способ предотвратить войну, не делая ее невозможной. Лично я не считаю это парадоксом. В безграничной Вселенной жизнь должна развиваться в ограничениях, которые она сама на себя налагает. Каждое учение базируется на дисциплине. А что есть дисциплина, если не ограничение, наложенное ради будущей выгоды? Моя новая матрица не нуждается в искажении, чтобы воплотить данную концепцию.

Во всем этом ко мне возвращается одна мысль. Я упомяну ее один раз. Я думаю, что самое эффективное правительство – это то, где управляемые не знают, что ими управляют, но считают, что они сами управляют собой.

Ваш покорный фермер,

Льюис Орн.

Деликатный саботажник

– Люди поспособнее вас пытались! – огрызнулся Клинтон Уотт.

– Цитирую четвертый параграф девяносто первого раздела Семантической поправки к Конституции, – сказал чрезвычайный агент саботажа Джордж К. Макки. – «После установления необходимости в обструкционных процессах в правительстве как одной из основных гарантий прав человека вопрос неприкосновенности должен быть определен с предельной точностью».

От секретаря Бюро Саботажа в Межгалактическом правительстве Клинтона Уотта Макки отделял сверкающий стол. В кабинете с зелеными стенами чувствовалось напряжение. Экран за спиной Уотта показывал обширный правительственный комплекс, по которому сновали туда-сюда занятые утренними делами работники.

Уотт, невысокий мужчина, искрившийся от подавляемой энергии, провел рукой по бритой голове.

– Хорошо, – вдруг устало сказал он. – Это единственный правительственный Секретариат, который не защищен от саботажа. Вы соблюли формальности, процитировав закон. Итак, делайте все, что в ваших силах, черт бы вас побрал!

Макки, вес и крупные черты которого придавали ему сходство с престарелой жабой, гневно посмотрел на него, словно карликовый дракон. Казалось, в его рыжих волосах полыхало пламя.

– Все, что в моих силах! – вскричал он. – Вы думаете, я пытаюсь вас подсидеть? Вы действительно так считаете?

А про себя подумал: «Будем надеяться, именно об этом он и думает!»

– Прекратите паясничать, Макки! – оборвал его Уотт. – Мы оба знаем, что вы можете занять это кресло. – Он похлопал по подлокотнику. – И мы оба знаем, что устранить меня и занять мое место вы сможете лишь посредством мастерского саботажа. Что ж, Макки, я занимаю эту должность более восемнадцати лет. Еще пять месяцев, и будет новый рекорд. Делайте все, что в ваших силах, черт бы вас побрал! Я жду.

– Я пришел сюда лишь по одной причине, – сказал Макки. – Хочу подать рапорт о поиске чрезвычайного агента саботажа Наполеона Билдуна.

Макки откинулся на спинку стула и задумался. Знай Уотт об истинной цели моего визита, как бы он себя вел? Так же? Возможно. В его поведении во время беседы было что-то странное, однако, когда имеешь дело с коллегой по Бюро Саботажа, трудно определить его действительную мотивацию.

Костлявое лицо Уотта оживилось, отразив осторожный интерес. Он облизнул губы и, очевидно, задался вопросом, не может ли это быть просто хитрым трюком. Но Макки поручили искать пропавшего агента, Билдуна, и вполне возможно…

– Вы нашли его? – спросил Уотт.

– Не уверен, – ответил Макки и пригладил пальцами рыжие волосы. – Вы же знаете, что Билдун принадлежит к расе пан-спекки.

– Во имя Раскола! – вспылил Уотт. – Я прекрасно знаю своих агентов! Но мы заботимся о своих сотрудниках. И когда один из наших лучших работников просто исчезает из виду… Что вы имеете в виду, говоря, что не уверены?

– Пан-спекки – любопытный биологический вид сознающих, – сказал Макки. – Поскольку они имеют облик гуманоидов, мы склонны забывать о том, что их жизненный цикл состоит из пяти фаз.

– Билдун сам говорил мне, что останется хранителем эго своей группы еще по меньшей мере десять лет, – сказал Уотт. – Я думаю, он говорил правду, но… – Уотт пожал плечами, и часть сдерживаемой энергии будто покинула его. – Групповое эго – единственная область, в которой пан-спекки выказывают тщеславие, так что… – Он снова пожал плечами.

– Разумеется, допрашивать других работающих в Бюро пан-спекки мне пришлось очень осторожно, – сказал Макки. – Но одна из наводок привела меня на Ахус.

– И?

Макки достал из кармана своей необъятной куртки белый флакон и рассыпал по столу металлический порошок.

С подозрением покосившись на порошок, Уотт отодвинулся от стола и осторожно втянул носом воздух. Запах чалфа – порошка для скорописи. И все же…

– Это всего лишь чалф, – сказал Макки. Если он на это купится, возможно, мне все сойдет с рук, подумалось ему.

– Ну, так пишите, – сказал Уотт.

Скрывая радостное возбуждение, Макки занес над усыпанной порошком поверхностью стилус для скорописи. В чалфе проявился прерванный круг из стрел, указывающих вправо по часовой стрелке. Везде, где круг прерывался, стояли символы: в одном месте – символ пан-спекки, обозначающий эго, затем дельта, обозначающая пятый пол, и, наконец, три линии, символизирующие спящих тройняшек.

Макки указал на дельту, обозначающую пятый пол.

– Я видел пан-спекки в этом положении, который напоминал Билдуна и, кажется, вел себя похоже. Конечно, это существо не выказывало личностных реакций. Ну вы знаете, как реагирует квазифеминный пятый пол.

– Никогда не позволяйте этим любовным настроениям обмануть вас, – предупредил его Уотт. – Несмотря на ваш скверный характер, я не хотел бы потерять вас в колыбели пан-спекки.

– Билдун не стал бы красть личность коллеги, – сказал Макки. Он подергал себя за нижнюю губу, вдруг испытав сомнение. Это, конечно, была самая деликатная часть плана. – Если это был Билдун.

– Вы встречались с хранителем эго данной группы? – спросил Уотт, не в силах скрыть истинный интерес.

– Нет, – сказал Макки. – Но я думаю, что хранитель эго этой группы пан-спекки как-то связан с Налоговыми Наблюдателями.

Макки размышлял, клюнет ли Уотт на приманку.

– Я никогда не слышал, чтобы пан-спекки заставляли менять эго, – задумчиво произнес Уотт, – что, впрочем, не означает, что это невозможно. Если эти герои из Налоговых Наблюдателей выяснили, что Билдун саботирует их работу и… гммм.

– Значит, Билдун действительно работал против Налоговых Наблюдателей, – сказал Макки.

Уотт нахмурился. Со стороны Макки подобное замечание было проявлением на редкость дурного вкуса. Старшие агенты никогда не совали нос в дела коллег, если только не работали над одним и тем же проектом вместе и не получали информацию из добровольных источников. Левая рука не знала, чем в Бюро Саботажа занимается правая, и на то были веские причины.

Разве что… Уотт оценивающе посмотрел на чрезвычайного саботажника.

Макки пожал плечами. Уотт молчал.

– Я не могу действовать, опираясь на неадекватную информацию, – сказал Макки. – Следовательно, я вынужден отказаться от поиска Билдуна. Вместо этого я возьмусь за расследование деятельности Налоговых Наблюдателей.

– Ничего подобного! – рявкнул Уотт.

Макки заставил себя не смотреть на символы, нарисованные на столе. Следующие несколько минут были критическими.

– Надеюсь, у вас есть законная причина для отказа, – сказал Макки.

Уотт развернулся, покосился на экран, затем заговорил, будто обращаясь к стене:

– Это чрезвычайно деликатная ситуация, Джордж. Хорошо известно, что вы – один из наших лучших саботажников.

– Приберегите пряник для того, кому он нужен, – буркнул Макки.

– Тогда опишу ситуацию так, – сказал Уотт, снова переводя взгляд на Макки. – В последние несколько дней Налоговые Наблюдатели начали представлять серьезную угрозу Бюро. Им удалось убедить судью Верховного суда, что они заслуживают такой же неприкосновенности, какой пользуются, например… общественные гидротехнические сооружения или… э… пищевой завод. Судья, некий Эдвин Дули, воспользовался поправкой «Об общественной безопасности». У нас связаны руки. При малейшем подозрении, что мы не выполняем постановление суда…

Уотт провел пальцем по горлу.

– Значит, я увольняюсь, – сказал Макки.

– Ничего подобного вы не сделаете!

– Эти господа из НН пытаются закрыть Бюро, не так ли? – сказал Макки. – Я помню свою присягу не хуже вас.

– Джордж, вы же не дурак, – сказал Уотт. – Вы уволитесь, полагая, что это снимает с Бюро ответственность за ваши действия! Этот трюк стар как мир!

– Значит, увольте меня сами! – сказал Макки.

– У меня нет законной причины для вашего увольнения, Джордж.

– Отказ выполнять приказы начальника, – подсказал Макки.

– Это никого не проведет, дубина!

Макки, казалось, засомневался и сказал:

– Что ж, общественности неизвестно, как именно мы меняем начальство в Бюро. Может быть, пришло время открыть эту тайну.

– Джордж, для того чтобы вас уволить, мне понадобилась бы настолько убедительная причина, что… Забудьте об этом.

Мешки жира на лице Макки приподнялись, превратив его глаза в щели. Наступили те самые критические минуты. Ему удалось, минуя все детекторы Уотта, тайно пронести в кабинет стимулятор джикуззи. Радиоактивное ядро, которое можно было засечь, он замаскировал под значок Бюро, который все агенты носили на лацкане.

– На смену бюрократии, – сказал Макки, коснувшись пальцем значка и чувствуя рельефные буквы – НЗБ. Прикосновение направило радиацию на рассыпанный по столу металлический порошок.

Напряженно вглядываясь в Макки, Уотт сжал руками подлокотники.

– Постановлением суда нам запрещено трогать Налоговых Наблюдателей, – сказал Уотт. – На нас повесят все, что бы ни произошло с этими людьми или их проектом против нас, – даже обычные несчастные случаи. Мы должны иметь возможность защищаться. Все, кто когда-либо был связан с нами, должны быть совершенно свободны от подозрений.

– А если пол на пути одного из их курьеров окажется чересчур скользким? Или что-то случится с дверным замком, из-за чего возникнет задержка…

– Даже не думайте.

Макки смотрел на шефа. Теперь все зависело от того, как долго Уотт просидит в неподвижной позе. Макки знал, что Уотт носит детекторы, которые предупреждают его о концентрированных лучах радиации. Но этот стимулятор настроен так, что распыляет заряд по металлическому порошку на столе, а для этого требовалось несколько секунд относительного покоя.

Оба человека, не двигаясь, смотрели друг на друга, пока Уотту вдруг не пришло в голову задуматься о причинах необычной неподвижности Макки. Он даже задержал дыхание!

Макки глубоко вдохнул и встал.

– Джордж, я вас предупреждаю, – сказал Уотт.

– Предупреждаете?

– Если потребуется, могу удержать вас насильно.

– Клинт, мой старый враг, обойдемся без лишних слов. Что сделано, то сделано.

Широкий рот Макки искривился в улыбке. Он повернулся, подошел к единственной двери в комнате, положил руку на ручку и помедлил.

– Что вы сделали? – вскричал Уотт.

Макки продолжал смотреть на него.

У Уотта страшно зачесалась голова. Он поднес к ней руку и ощутил длинные, спутанные… усики! Они росли прямо из черепа и, извиваясь и скручиваясь, с каждой секундой становились все длиннее.

– Стимулятор джикуззи, – выдохнул Уотт.

Макки вышел и закрыл дверь.

Выпрыгнув из-за стола, Уотт бросился к двери.

Заперта!

Зная Макки, он даже не пытался ее открыть. Уотт лихорадочно прилепил к двери молекулярный дисперсионный комок и, когда тот взорвался, нырнул в образовавшуюся дыру. Его выбросило в коридор. Он посмотрел в одну сторону, в другую. В коридоре никого не было.

Уотт вздохнул. Усики перестали расти, превратившись в радужную массу щупалец, которые доставали ему до глаз. Повернуть процесс вспять мог только Макки – обладатель оригинального стимулятора, – если только Уотт не был готов провести неизвестно сколько времени в компании самих джикуззи. Нет. Об этом не могло быть и речи.

Уотт попытался оценить ситуацию.

Убрать выросшие из-за стимулятора усики хирургическим путем было невозможно. Их нельзя было связать или как-либо замаскировать, не нанеся вреда пораженному ими человеку. Их наличие помешает ему в это сложное время борьбы с Налоговыми Наблюдателями. Как ему появляться на конференциях и интервью, если у него на голове танцуют эти штуки, делающие его похожим на Медузу Горгону? Невозможно! Он станет всеобщим посмешищем.

И если Макки станет держаться подальше до тех пор, пока вопрос смены командования не будет поднят перед всем Кабинетом… Но нет! Уотт покачал головой. Это не тот тип саботажа, который требует смены командования Бюро. Это грубая шутка. Никакой тонкости. Как будто какой-то розыгрыш. Клоунада.

Но Макки был известен своим шутовским отношением ко всему этому неуклюжему самовозвеличиванию, к которому было склонно правительство.

Не слишком ли я важничал? – задумался Уотт.

По правде говоря, он был вынужден признать, что это так.

Придется сегодня подать прошение об отставке, подумал он. Как только уволю Макки. Одного взгляда на меня достаточно, чтобы объяснить, почему я это сделал. Более убедительной причины не найти.

Уотт повернул направо и пошел в лабораторию. Может быть, там ему помогут взять под контроль извивающуюся массу на голове.

Президент захочет, чтобы я оставался на посту до тех пор, пока Макки снова не начнет действовать, подумал Уотт. Я должен как-то функционировать.

* * *

С трудом скрывая беспокойство, Макки ждал в гостиной ахусианского особняка. Планета Ахус была административным центром региона Вельпекула, очень богатой области, и из этой комнаты на вершине горы открывался прекрасный вид на юго-западные невысокие пики и предгорья, окрашенные пурпурным светом солнца класса G3.

Но Макки сейчас меньше всего интересовали красоты природы – он пытался осмотреть все углы комнаты сразу. Он видел пан-спекки пятого пола в компании с хранителем эго четвертого пола. Это могло означать лишь то, что колыбель клана с тремя спящими пан-спекки находится неподалеку. По всем статьям это место представляло опасность для того, кто не был защищен узами дружбы и общими интересами.

Пан-спекки приносили исключительную пользу универсальному человеческому обществу, в котором все они вращались. Разве какой-нибудь другой вид умел столь утонченно решать, когда помочь, а когда помешать? Кто еще мог отправить важного члена группы на чрезвычайно опасное задание, не боясь при этом утратить приобретенные им знания?

В группе всегда был спящий, готовый занять место пропавшего.

И все же у пан-спекки были свои странности. А иногда их терзал поистине странный голод.

– Ах, Макки.

Слева послышался низкий мужской голос. Макки повернулся, разглядывая существо, которое вошло через дверь, вырезанную в цельной глыбе искусственного изумруда мятно-зеленого цвета.

Существо имело гуманоидный облик, но фасеточные глаза выдавали в нем пан-спекки. С виду оно походило на хорошо сохранившегося мужчину-землянина (за исключением сине-зеленых глаз) неопределенно-среднего возраста. Тело, одетое в желтые лосины и безрукавку, выглядело по-своему изящным. Квадратную голову венчали коротко стриженные светлые волосы, на лице выделялись крупный нос и толстогубый рот.

– Я – Пантор Болин, – представился пан-спекки. – Добро пожаловать в мой дом, Джордж Макки.

Макки немного расслабился. Пан-спекки были известны тем, что соблюдали закон гостеприимства, если уж допускали кого-либо к себе домой… и если, конечно, гость не нарушал их правила.

– Для меня большая честь, что вы согласились принять меня, – сказал Макки.

– Это честь для меня, – сказал Болин. – Мы давно считали вас человеком, который хорошо разбирается в пан-спекки. Я с нетерпением ждал возможности поговорить с вами наедине. – Он указал на собако-кресло, стоявшее у стены справа от него, и щелкнул пальцами. Полуразумная мебель приблизилась к Макки. – Прошу вас, присаживайтесь.

Слегка обеспокоенный замечанием Болина по поводу «разговора наедине», Макки опустился на собако-кресло и гладил его до тех пор, пока то не приняло желаемую форму.

Болин уселся напротив. Между их коленями оставалось не больше метра.

– Наши эго когда-нибудь оказывались рядом? – спросил Макки. – Вы как будто узнали меня.

– Узнавание происходит на более глубоком уровне, чем эго, – сказал Болин. – Не желаете объединить личности и исследовать данный вопрос?

Макки облизнул губы. Это была деликатная тема для пан-спекки, у которых единое эго каким-то образом перемещалось от одного члена группы к другому по мере того, как они проходили свой жизненный цикл.

– Я… э… как-нибудь в другой раз, – сказал Макки.

– Хороший ответ, – согласился Болин. – Если когда-нибудь передумаете, моя эго-группа сочтет это исключительной честью. У вас очень сильная личность. Достойная всяческого уважения.

– Я… чрезвычайно польщен, – сказал Макки.

Он нервно потер челюсть, понимая, что этот разговор таит в себе определенные опасности. Каждая группа пан-спекки ревностно оберегала свое блуждающее эго. Эго наделяло своего хранителя острым чувством чести. Расспрашивать об этом можно было лишь посредством стереотипных вопросов, которые Макки уже задал. И все же если данный индивид принадлежал к пентархии, в жизненном цикле которой содержался пропавший чрезвычайный агент саботажа Наполеон Билдун… это многое бы прояснило.

– Вы гадаете, можем ли мы на самом деле общаться, – сказал Болин.

Макки кивнул.

– Концепция человечности, – сказал Болин, – вернее, наш термин, который примерно переводится как единодушие, – вмещает множество различных форм, систем жизни и методов мышления. И все же мы никогда с уверенностью не могли ответить на этот вопрос. Это одна из причин, по которой многие из нас приспособились к вашей форме жизни и вашему метаболизму. Мы желали испытать на себе ваши сильные и слабые стороны. Это помогает… но решение далеко не идеальное.

– Слабые стороны? – настороженно спросил Макки.

– Гммм, – промычал Болин. – Понимаю. Чтобы рассеять ваши подозрения, я скоро переведу для вас один из наших крупнейших трудов. Он называется приблизительно так: «Эволюционное влияние слабостей». Сильнее всего наши два вида связывает, например, то, что и тот, и другой произошли от чрезвычайно уязвимых существ, прикованных к земле. Самый утонченный механизм защиты этих существ развился из социальной структуры.

– Я бы с большим интересом изучил этот перевод, – сказал Макки.

– Вы предпочитаете продолжать обмен любезностями или хотите изложить суть своего визита сейчас? – спросил Болин.

– Мне… э… поручили разыскать пропавшего агента нашего Бюро, – сказал Макки, – и убедиться, что это… э… что агент не пострадал.

– Вы очень тонко избегаете гендерных местоимений, – сказал Болин. – Ценю деликатность вашего положения и ваш хороший вкус. Пока что я скажу вот что: пан-спекки, которого вы ищете, в данный момент не нуждается в вашей помощи. Однако ваше беспокойство оценено по достоинству. Об этом будет сообщено тем, на кого это окажет наибольшее воздействие.

– Очень рад это слышать, – ответил Макки, гадая: «Что он на самом деле имеет в виду?» Эти размышления навели его еще на одну мысль, и он сказал: – Когда я натыкаюсь на проблему межвидового общения, то вспоминаю старую культурную притчу.

– Правда? – Болин выказал вежливое любопытство.

– В ней говорится о двух практикующих ментальное лечение людях, которые каждое утро встречались по пути на работу. Они знали друг друга в лицо, но не были близко знакомы. Однажды утром при встрече один из них повернулся и сказал другому: «Доброе утро». Тот не стал отвечать, продолжив путь, однако спустя какое-то время остановился и, обернувшись, уставился в спину человеку, который с ним поздоровался. «Что он на самом деле имел в виду?» – спрашивал он себя.

Болин усмехнулся, а потом и вовсе расхохотался. Он смеялся все громче и громче, держась за бока.

«Не такая уж смешная история», недовольно подумал Макки.

Смех Болина стих.

– Очень поучительная история, – сказал он. – Я перед вами в долгу. Эта притча показывает, что вы осознаете, сколь важно при общении понимать личность собеседника.

Правда? – удивился Макки. – Каким образом?

И Макки задумался о том, как пан-спекки передавали единичную эго-личность от одного индивида другому в границах жизненного цикла пяти различных протоплазменных форм. Он задумался о том, каково это – отказываться от личности, чтобы стать пятым полом, каково передавать искру эго недавно достигшей зрелости форме из вертепа. Неужели пятый пол добровольно становится сиделкой, питая личность трех единиц, спящих в колыбели?

– Я слышал о том, что вы сделали с секретарем саботажа Клинтоном Уоттом, – сказал Болин. – История вашего увольнения из Бюро прибыла сюда раньше вас.

– Да, – сказал Макки. – Я здесь еще и поэтому.

– Вы узнали о том, что наше сообщество пан-спекки здесь, на Ахусе, это сердце организации Налоговых Наблюдателей, – сказал Болин. – С вашей стороны очень смело прийти прямо к нам. Я понимаю, насколько больше смелости требуется вашему виду, чтобы смириться с вымиранием индивида, по сравнению с нашим. Восхитительно! Вы действительно подарок.

Макки поборол приступ паники, напомнив себе, что, даже если он не вернется, оставленные им в личном шкафчике в штаб-квартире Бюро данные все равно будут расшифрованы.

– Да, – сказал Болин, – вы хотите убедиться, что пан-спекки на должности главы вашего Бюро не представляет угрозы для человека как для вида. Это понятно.

Макки потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок.

– Вы читаете мысли? – спросил он.

– Телепатия не входит в число наших достижений, – сказал Болин. В его голосе читалась угроза. – Очень надеюсь, это был общий вопрос, не касающийся близких уз, которые связывают мою эго-группу.

– Мне показалось, что вы читаете мои мысли, – напряженно, готовясь защищаться, ответил Макки.

– Именно так я и истолковал ваш вопрос, – сказал Болин. – Прошу меня простить. Я не должен был ставить под сомнение вашу деликатность и такт.

– Однако вы все же надеетесь, что представитель вашего вида займет должность Секретаря Бюро? – спросил Макки.

– Удивительно, что у вас возникли подобные подозрения, – сказал Болин. – А почему вы уверены, что мы не собираемся просто уничтожить Бюро?

– Я в этом не уверен. – Макки оглядел комнату, сожалея о том, что его вынудили действовать в одиночку.

– Чем мы себя выдали? – в задумчивости спросил Болин.

– Позвольте напомнить, – сказал Макки, – что я воспользовался предложенным вами гостеприимством и не нарушил принятые у вас правила приличия.

– Потрясающе, – сказал Болин. – Несмотря на все искушения, вы действительно не нарушили правила приличия. Это правда. Мне даже неловко. Но, может быть, у вас есть оружие. Да?

Макки вынул из внутреннего кармана дрожащее нечто.

– А-а-а, стимулятор джикуззи, – сказал Болин. – Что ж, давайте посмотрим. Это оружие?

Нечто лежало на ладони Макки. Поначалу оно казалось плоским, словно кусок розовой бумаги размером с ладонь. Постепенно на плоскости проступило изображение трубки, затем еще одно – S-образной пружины, закрученной вокруг трубки.

– Мы в некотором роде можем контролировать свой образ, – сказал Болин. – Я не уверен, стоит ли считать это оружием.

Макки сжал нечто пальцами и надавил. Раздался хлопок, и между пальцами просочились струйки пурпурного дыма с характерным запахом жженого сахара.

– Стимулятору конец, – сказал Макки. – Теперь я совершенно беззащитен и полностью полагаюсь на ваше гостеприимство.

– А вы хитры, – сказал Болин. – Но вас не волнует состояние сейра Клинтона Уотта? Перемена внешности, которую вы вызвали у него, для него проблема. Вы уничтожили инструмент, способный обратить процесс вспять.

– Пусть обращается к джикуззи, – ответил Макки. С чего бы Болину беспокоиться об Уотте?

– Ах, но они попросят, чтобы вы разрешили им вмешаться, – сказал Болин. – Они так строго соблюдают формальности. На составление запроса у них уйдет минимум три стандартных года. Они побоятся как-то оскорбить вас. А вы, конечно же, не можете дать разрешение сами, не оскорбив их. Возможно, они даже создадут вашу иллюзорную копию, чтобы отрепетировать свою петицию с ее участием. Вы не черствый человек, Макки, несмотря на ваши клоунские позы. Я и не подозревал, насколько важна для вас эта конфронтация.

– Поскольку я полностью в вашей власти, – сказал Макки, – мне хотелось бы узнать: вы попробуете помешать мне покинуть это место?

– Интересный вопрос, – ответил Болин. – Вы владеете информацией, которую пока я бы не хотел предавать огласке. Вам, конечно же, это известно?

– Конечно.

– Я нахожу Конституцию замечательным документом, – сказал Болин. – Осознание индивидуальной личности и ее отношения к обществу в целом на глубинном уровне. Особый интерес представляет раздел о Бюро Саботажа, те поправки, в которых говорится, что работу самого Бюро иногда необходимо… э… корректировать.

А теперь что он имеет в виду? – удивился Макки. И заметил, что Болин прищурился и его глаза превратились в тонкие многогранные светящиеся щели.

– Теперь я буду говорить как глава Налоговых Наблюдателей, – сказал Болин, – и напомню вам, что мы защищены от саботажа законом.

Я узнал то, что должен был узнать, подумал Макки. Теперь бы еще выбраться отсюда с этой информацией!

– Рассмотрим обучение чрезвычайных агентов саботажа, – сказал Болин. – Что изучают стажеры в области искусственного создания рабочих мест и раздувания штата при работе в Бюро?

Ему не удастся подцепить меня на крючок, вынудив солгать, подумал Макки.

– Мы в открытую объявляем стажерам, что одна из наших основных задач – создать как можно больше рабочих мест для политиков, – сказал он. – У семи пастухов не стадо.

– Я вижу, вам известно о том, что лгать хозяину дома – злостное нарушение правил приличия пан-спекки, – заметил Болин. – Но вы, разумеется, понимаете, что отказ ответить на определенные вопросы может трактоваться как ложь?

– Меня предупреждали, – сказал Макки.

– Замечательно! А что говорят вашим стажерам об умышленном затягивании дел и практике ставить палки в колеса законодательным органам?

– Приведу цитату из одной обучающей брошюры, – сказал Макки. – «Одна из основных функций Бюро – замедление работы законодательных органов».

– Великолепно! А как же споры и даже схватки, которые умышленно развязывали агенты Бюро?

– Строго рутинная работа, – сказал Макки. – Мы обязаны по возможности поощрять рост гнева в правительстве. Это изобличает некоторых темпераментных типов – тех, кто не в состоянии себя контролировать и не умеет быстро принимать решения.

– Ах, – сказал Болин. – Как увлекательно!

– Мы учитываем фактор развлекательности, – признал Макки. – По возможности привносим эффект театральности, чтобы наша работа развлекала общественность.

– Цветистый обструкционизм, – задумался Болин.

– Обструкция – это фактор силы, – сказал Макки. – Только сильнейшие могут преодолеть препятствия и преуспеть в правительстве. Сильнейшие… или хитрейшие, а в правительстве это примерно одно и то же.

– Очень познавательно, – сказал Болин и потер тыльные стороны ладоней. Подобным жестом пан-спекки выражали удовлетворение. – Вы получаете особые указания в отношении политических партий?

– Мы подпитываем их разногласия между собой, – ответил Макки. – Оппозиция обличает реальность, это одна из наших аксиом.

– Вы бы назвали агентов Бюро смутьянами?

– Конечно! Мои родители были чертовски счастливы, когда я с раннего возраста начал проявлять склонность к бунтарству. Они знали, что, когда я вырасту, подобное качество позволит мне хорошо устроиться в жизни. Они внимательно следили за тем, чтобы я направлял свои устремления в правильное русло в школе – особые курсы вроде «Прикладного разрушения», «Высшего раздражения», «Злости I и II»… Только лучшие преподаватели.

– Хотите сказать, что Бюро позволяет регулярно проявляющимся в обществе бунтарям куда-то направлять энергию?

– Разве это не очевидно? А бунтари, естественно, требуют специалистов по улаживанию конфликтов. В Бюро работают те, кто творит добро. Это система сдержек и противовесов на благо общества.

Макки замолчал, глядя на пан-спекки и гадая, не зашел ли он слишком далеко в своих разъяснениях.

– Вы же понимаете, что я говорю как Налоговый Наблюдатель? – спросил Болин.

– Понимаю.

– Народ оплачивает работу этого Бюро. Грубо говоря, народ платит людям за то, чтобы они создавали неприятности.

– Разве, нанимая полицейских, налоговых инспекторов и тому подобных, мы делаем не то же самое? – спросил Макки.

На лице Болина появилось выражение высокомерного удовлетворения.

– Но эти службы работают на благо человечества! – сказал он.

– Перед началом обучения, – сказал Макки торжественным, менторским тоном, – потенциальному саботажнику показывают всю жалкую историю. Благодетели преуспели однажды… давным-давно. Они уничтожили почти всю бюрократию в правительстве. Эта великая машина, обладавшая властью над человеческой жизнью, работала все быстрее и быстрее. – Макки заговорил громче. – Законы придумывали и утверждали в течение часа! Бюджет распределялся и тратился за две недели. По самым никчемным причинам появлялись новые службы.

Макки глубоко вдохнул, сознавая, что вложил в свои слова искренние эмоции.

– Потрясающе, – сказал Болин. – Эффективное правительство, да?

– Эффективное? – вспылил Макки. – Как будто огромное колесо вдруг сошло с рельсов! Самой структуре правительства угрожала опасность неизбежного распада, когда кучка умудренных опытом людей, опираясь на отчаяние, основала организацию, получившую название Корпус Саботажа.

– Ах да, я слышал о насилии, которое учинял Корпус.

Он специально выводит меня из себя, решил Макки, обнаружив, впрочем, что сейчас искренняя злость принесет ему пользу.

– Ладно, все действительно началось с кровопролития и ужасного разрушения, – сказал он. – Но это замедлило ход огромных колес. Правительство развило скорость, которой можно было управлять.

– Саботаж, – ухмыльнулся Болин. – На замену бюрократии.

Это напоминание было мне необходимо, подумал Макки.

– Нет дела слишком мелкого для саботажа, как нет и дела слишком великого, – сказал Макки. – Благодаря нам колесо поворачивается медленно и ровно. Давным-давно некий анонимный работник Корпуса по этому поводу выразился следующим образом: «Когда сомневаешься, замедли деятельность больших и ускорь работу маленьких».

– А Налоговые Наблюдатели, на ваш взгляд, «большие» или «маленькие»? – мягко спросил Болин.

– Большие, – ответил Макки, ожидая, что Болин перейдет в наступление.

Но пан-спекки такой ответ, казалось, позабавил.

– Печально.

– Как сказано в Конституции, – заметил Макки, – «погоня за несчастьем – неотъемлемое право любого человека».

– И вы не исключение. – Болин хлопнул в ладоши.

Через мятно-изумрудную дверь вошли двое пан-спекки в полицейской униформе.

– Вы слышали? – спросил Болин.

– Слышали, – ответил один из полицейских.

– Он защищал свое Бюро? – спросил Болин.

– Защищал, – подтвердил полицейский.

– Вы видели судебное постановление, – сказал Болин. – Мне очень жаль, поскольку сейр Макки – гость в моем доме, однако до суда он должен быть изолирован. Обращайтесь с ним вежливо, ясно?

Неужели он действительно настроен уничтожить Бюро? – взволнованно подумал Макки. – Неужели я ошибся?

– Вы расцениваете мои слова как саботаж? – спросил Макки.

– Это очевидная попытка вынудить главу Налоговых Наблюдателей пренебречь обязательствами, которые он поклялся выполнять, – сказал Болин. Он встал и поклонился.

Макки поднялся с собако-кресла и напустил на себя самоуверенный вид, хотя вовсе не чувствовал никакой уверенности. Сплетя толстые пальцы, он низко поклонился, затем выпрямился, словно престарелая жаба, поднимающаяся из глубины, дабы даровать благословение.

– Как гласит одно древнее высказывание, – изрек он, – «праведник живет глубоко в пещере, и небо кажется ему лишь маленьким круглым отверстием».

Макки с достоинством позволил полиции вывести себя из комнаты.

У него за спиной Болин озадаченно спросил:

– И что он имел в виду?

* * *

– Внимание! Внимание! Начинается заседание Верховного суда системы, первая скамья, центральный сектор!

По расчищенной подъемной платформе судебной арены туда-сюда метался клерк-робот. Металлические изгибы его тела сверкали в лучах утреннего солнца, проливавшихся вниз сквозь защитный купол. Голос, идеально подходивший большому круглому залу, проникал в самые дальние уголки:

– Просьба подойти всех, кто явился с прошением!

Серебристая полусфера, на которой восседал Верховный судья Эдвин Дули, появилась в проеме за подъемной платформой и поднялась на должную высоту. На скамье напротив лежал его белый меч справедливости. Сам Дули хранил величественное молчание, пока робот-клерк не закончил громоподобное объявление и не откатился за пределы платформы.

Судья Дули был высоким мужчиной с черными бровями. Черная мантия, накинутая поверх белых одежд, придавала ему несколько старомодный вид. Судья был известен своими классическими и весьма прозорливыми суждениями.

Сейчас его окаменевшее лицо скрывало ярость и беспокойство. Почему его поставили в такое опасное положение? Из-за того судебного постановления в деле Налоговых Наблюдателей? Независимо от вердикта, который он сейчас вынесет, скорее всего, начнутся беспорядки. Даже президент Хиндли следил за этим заседанием через один из проекторов.

Президент позвонил незадолго до начала заседания. Во время разговора они фамильярно называли друг друга Фил и Эд, но цель не оставляла сомнений. Это дело серьезно обеспокоило Администрацию. Важный закон повис в воздухе, требовалось голосование. Они не обсуждали ни бюджет, ни Бюро Саботажа, но президент ясно дал понять: не ставь под удар Бюро, однако сохрани поддержку, которую Налоговые Наблюдатели оказывают Администрации!

– Клерк, запись, – сказал судья Дули.

А сам подумал: «Вердикт будет вынесен в строгом соответствии с законом! Пускай попробуют оспорить!»

Загудела катушка робота-клерка. На экране перед судьей появились слова, которые произносил клерк:

– Народ против Клинтона Уотта, Джорджа К. Макки и Бюро Саботажа.

Дули посмотрел вниз, на судебную арену, обратив внимание на группу людей, сидевших за длинным черным столом в круглой секции защиты: мрачный Уотт с ужасающими радужными щупальцами на голове, Макки, крупные черты лица которого приняли такое выражение, словно он, услышав какую-то хитроумную шутку, пытался сдержать смех. Между двумя подсудимыми сидел адвокат Пэндер Оулсон, главный юрист Бюро Саботажа. Его мощная фигура была одета в белое, что символизировало защиту. Из-под черных бровей ярко блестели глаза, лицо было почти полностью покрыто шрамами.

Справа за столом обвинения сидел прокурор Холджанс Вонбрук, высокий, похожий на огородное пугало человек в красном – этот цвет символизировал обвинение. Его макушку венчали седые волосы. Мрачным, суровым лицом он походил на современного Коттона Мэзера[17]. Рядом с ним сидел с испуганным видом молодой ассистент, а также Пантор Болин, истец пан-спекки, фасеточные глаза которого были прикрыты испещренными прожилками веками.

– У нас будет совместное рассмотрение дел? – поинтересовался Дули.

И Оулсон, и Вонбрук встали и кивнули.

– Если суд позволит, – пророкотал Вонбрук, – я хотел бы напомнить присутствующему в зале персоналу Бюро Саботажа, что их полномочия не распространяются на этот суд.

– Если прокурор споткнется о свои ноги, – сказал Оулсон, – я готов засвидетельствовать, что виной тому будет его собственная неуклюжесть, а не какие-либо действия с моей стороны и со стороны моих коллег.

К лицу Вонбрука прилила кровь.

– Хорошо известно, как вы…

Дули коснулся рукояти церемониального меча, и по судебной арене разнеслась барабанная дробь, заглушив слова прокурора. Когда снова наступила тишина, Дули сказал:

– Суд не потерпит перехода на личности. Я хочу прояснить этот вопрос с самого начала.

На покрытом шрамами лице Оулсона улыбка выглядела как гримаса.

– Приношу свои извинения, ваша честь, – сказал он.

Дули опустился назад в кресло. Заметив блеск в глазах Оулсона, он подумал, что обученный саботажу адвокат вполне мог нарочно вызвать нападки прокурора, чтобы заручиться симпатией суда.

– Выдвинуто обвинение в незаконном саботаже в нарушение судебного запрета, – сказал Дули. – Насколько я понимаю, обе стороны отказались от вступительного слова, поскольку народ был предварительно осведомлен о сути дела?

– Так записано, – пробубнил робот-клерк.

Оулсон наклонился вперед, опираясь о стол защиты, и сказал:

– Ваша честь, подзащитный Джордж К. Макки отвергает мою кандидатуру в качестве адвоката и требует отдельного процесса. Таким образом, я представляю только Бюро и Клинтона Уотта.

– Кто представляет подзащитного Макки? – спросил судья.

Чувствуя себя человеком, прыгающим в бездну, Макки поднялся и сказал:

– Я желаю представлять себя сам, ваша честь.

– Я этого не рекомендую, – сказал Дули.

– Сейр Оулсон уже сообщил мне, что мой клиент – идиот, – сказал Макки. – Но, как и многие агенты Бюро, я получил юридическое образование. Я допущен к практике в этой системе и работал с такими кодексами, как говачинский, в котором необходимо доказать двойную отрицательную невиновность, прежде чем выносить дело на рассмотрение прокурора, а затем отталкиваться от…

– Здесь не Говачин, – заметил судья Дули.

– Могу я напомнить суду, – сказал Вонбрук, – что подзащитный Макки является чрезвычайным агентом саботажа. Речь идет не только о чемперти[18]. Каждое высказывание этого человека…

– В отношении данного дела закон един как для официальных саботажников, так и для всех остальных, – возразил Оулсон.

– Господа! – воскликнул судья. – Попрошу! Здесь я принимаю решения относительно закона. – Повисла продолжительная пауза. – Я готов уделить самое пристальное внимание поведению всех сторон в этом деле.

Усилием воли Макки заставил себя принять спокойный доброжелательный вид.

Уотт, хорошо знавший чрезвычайного агента саботажа, почувствовал опасность и дернул адвоката за рукав. Оулсон отмахнулся от него. Уотт гневно уставился на Макки.

– С позволения суда, – сказал Макки, – прошу заметить, что совместная защита в данном деле нарушает…

– Суд осведомлен о том, что это дело было направлено сюда на основании резюме робо-легума, – прервал его Дули. – Однако я предупреждаю и защиту, и обвинение, что в таких делах я сам принимаю решение. Закон и робо-легум являются человеческими конструкциями и требуют интерпретации человеком. Добавлю также, что, на мой взгляд, в любом конфликте между человеком и машиной должны преобладать интересы человека.

– Это слушание или судебное разбирательство? – поинтересовался Макки.

– Мы будем действовать как при судебном процессе с учетом полученных улик.

Макки положил ладони на край стола защиты и уставился на судью, ощущая все большие сомнения. Дули был крепким орешком. Он оставил себе большой простор для действий в рамках судебного постановления. А сегодняшнее дело не только представляло непосредственную опасность для Бюро Саботажа. Оно могло стать прецедентом с далеко идущими последствиями – или окончиться катастрофой. Игнорируя инстинкт самосохранения, Макки задумался, не устроить ли саботаж в зале суда.

– Постановление робо-легума требует совместной защиты, – сказал Макки. – Я признаюсь в осуществлении саботажа против сейра Клинтона Уотта, но хочу напомнить суду о четвертом параграфе девяносто первой статьи Семантической поправки к Конституции, в котором говорится, что секретарь Бюро Саботажа не обладает правом на неприкосновенность. Предлагаю снять с меня все обвинения. В то время я был законным офицером Бюро, и в мои обязанности входила проверка способностей моего начальника.

Вонбрук бросил в сторону Макки суровый взгляд.

– М-м-м, – пробурчал Дули. Прокурор, судя по всему, понял, к чему клонит Макки. Если на момент разговора с пан-спекки Макки уже не являлся сотрудником Бюро, то обвинение могло развалиться.

– Прокурор желает предъявить обвинение в сговоре? – спросил Дули.

Впервые с момента появления на судебной арене адвокат Оулсон выглядел обеспокоенным. Он склонил свое испещренное шрамами лицо к увенчанной щупальцами голове Уотта и начал о чем-то перешептываться с подзащитным. При этом Оулсон все больше и больше мрачнел. Щупальца Уотта дергались от волнения.

– На сей раз мы не желаем предъявлять обвинение в сговоре, – сказал Вонбрук. – Однако мы готовы разделить…

– Ваша честь! – Оулсон вскочил на ноги. – Защита протестует против разделения постановлений в данном деле. Мы заявляем, что…

– Суд напоминает обеим сторонам, что это не говачинская юрисдикция, – раздраженно сказал Дули. – Нам не нужно осуждать защитника и оправдывать прокурора прежде, чем приступать к делу! Однако если кто-либо из вас желает…

На вытянутом лице Вонбрука появилось высокомерное выражение. Он поклонился судье.

– Ваша честь, – сказал он, – мы требуем снять обвинения с подзащитного Макки, чтобы его можно было допросить как свидетеля со стороны обвинения.

– Протестую! – вскричал Оулсон.

– Обвинению хорошо известно, что нельзя удерживать ключевого свидетеля под вымышленным…

– Протест отклоняется, – сказал Дули.

– Возражаю!

– Принято к сведению.

Дули подождал, пока Оулсон не сядет обратно. Знаменательный день, подумал судья. Бюро Саботажа обвели вокруг пальца! Однако заметив хитрый блеск в глазах чрезвычайного саботажника Макки, он вдруг осознал, что Макки и сам маневрировал в этом направлении.

– Обвинение может вызвать первого свидетеля, – объявил судья и послал кодовый сигнал роботу-клерку, чтобы тот перевел Макки от стола защиты к месту дачи показаний.

На мертвенном лице прокурора Вонбрука отразилось нечто, похожее на удовольствие. Он потер полуопущенные веки и сказал:

– Приглашается Пантор Болин.

Капиталист с Ахуса встал и подошел к кольцу, где происходила дача свидетельских показаний. На экране робота-клерка появился протокол: «Пантор Болин с планеты Ахус IV, официальный свидетель по делу A011–5BD_4gGY74R_6 Верховного суда системы ZRZ^1».

– Пантор Болин принес присягу и готов давать показания, – объявил робот-клерк.

– Пантор Болин, являетесь ли вы главой организации, известной как Налоговые Наблюдатели? – спросил Вонбрук.

– Я… а… д-да, – запинаясь, ответил Болин и, пристально глядя на Макки, провел по лбу большим синим платком.

Он только сейчас начинает понимать, что я должен сделать, подумал Макки.

– Я показываю вам запись, приложенную к обвинительному акту робо-легума, – сказал Вонбрук. – Полиция системы подтверждает, что на данной записи запечатлен разговор между вами и Джорджем К. Макки, в ходе которого…

– Ваша честь! – запротестовал Оулсон. – Оба свидетеля этого так называемого разговора присутствуют на судебной арене. Существуют более прямолинейные методы представления значимой информации в этом деле. Более того, поскольку по-прежнему имеется непосредственная угроза сговора, я протестую против демонстрации этой записи, которая заставит человека давать показания против самого себя.

– Сейр Макки больше не является ответчиком в этом деле, а сейр Оулсон не является адвокатом Макки, – насмешливо заявил Вонбрук.

– Однако протест небезоснователен, – сказал Дули и посмотрел на Макки, сидевшего на трибуне для дачи показаний.

– В беседе с сейром Болином нет ничего постыдного, – сказал Макки. – Я не возражаю против того, чтобы эту запись представили суду.

Болин приподнялся на пальцах, словно хотел высказаться, но тут же сник.

Теперь он уверен, подумал Макки.

– Значит, я допущу запись к просмотру в судебном порядке, – сказал Дули.

Сидевший за столом защиты Клинтон Уотт уткнулся головой, увенчанной щупальцами, себе в руки.

Вонбрук, оскалив зубы, словно голый череп, сказал:

– Сейр Болин, я демонстрирую вам эту запись. Было ли в ходе данной беседы оказано на агента Бюро Саботажа Макки какое- либо давление?

– Протестую! – подскочив, взревел Оулсон. Лицо в шрамах искривилось в гневной гримасе. – В ходе так называемой беседы сейр Макки уже не был агентом Бюро! – Он посмотрел на Вонбрука. – Защита протестует против очевидной попытки прокурора связать сейра Макки с…

– Почему же так называемой беседы! – огрызнулся Вонбрук. – Сейр Макки сам признался, что она состоялась!

– Протест принят, – устало сказал Дули. – В отсутствие прямых улик сговора суд не станет рассматривать ремарки по поводу работы сейра Макки в Бюро Саботажа.

– Но ваша честь, – возразил Вонбрук, – действия сейра Макки не поддаются иной интерпретации!

– Решение по этому вопросу принято, – сказал Дули. – Продолжайте.

Макки поднялся и сказал:

– Позволит ли ваша честь мне действовать в роли советника в данном судебном процессе?

Дули откинулся на спинку кресла, подпер подбородок рукой и задумался. Это дело рождало у него чувство беспокойства, которое все крепло и крепло, но он никак не мог понять почему. Каждое действие Макки вызывало подозрения. Дули напомнил себе, что чрезвычайный агент саботажа знаменит хитрыми ходами, коварными и запутанными планами и дикими и самыми невероятными перестановками – как многослойный лук в форме пятимерной бутылки Кляйна. Неудивительно, что ему удалось практиковать юриспруденцию по говачинскому кодексу.

– Вы можете объяснить, что вы имеете в виду, – сказал Дули, – но я пока не готов внести ваши показания в протокол.

– Собственный Кодекс Бюро Саботажа прояснил бы дело, – сказал Макки, осознавая, что сжигает за собой мосты. – Успешно совершенный мною саботаж исполняющего обязанности секретаря Уотта – это факт.

Макки указал на массу щупалец, хорошо заметную теперь, когда Уотт поднял голову, злобно глядя на него.

– Исполняющего обязанности секретаря? – переспросил судья.

– Судя по всему, – сказал Макки. – Согласно Кодексу Бюро, если секретарь подвергается саботажу, он…

– Ваша честь! – вскричал Оулсон. – Мы рискуем спровоцировать утечку секретной информации! Насколько я понимаю, заседание транслируется!

– Будучи промежуточным директором Бюро Саботажа, я сам решаю, что является утечкой информации, а что нет! – рявкнул Макки.

Уотт снова уронил голову на руки и застонал.

У Оулсона перехватило дыхание.

Дули в ошеломлении уставился на Макки.

Молчание нарушил Вонбрук.

– Ваша честь, – сказал прокурор, – этот человек не давал присягу. Предлагаю пока отпустить сейра Болина, чтобы сейр Макки мог продолжить свое объяснение под присягой.

– У защиты есть вопросы к сейру Болину? – сделав глубокий вдох, спросил Дули.

– Пока нет, – пробормотал Оулсон. – Полагаю, его можно потом пригласить обратно?

– Да, – ответил Дули, повернувшись к Макки. – Пройдите в круг для дачи показаний, сейр Макки.

Болин, будто во сне, вышел из круга и вернулся за стол обвинения. В фасеточных глазах пан-спекки отразился странный блеск, как будто ему было что скрывать.

Макки вошел в круг, принес присягу и повернулся к Вонбруку, напустив на себя решительный вид, который, как он знал, должен был подчеркнуть его целеустремленность.

– Вы назвали себя промежуточным директором Бюро Саботажа, – сказал Вонбрук. – Не могли бы вы объяснить, что это значит?

Прежде чем Макки успел ответить, Уотт поднял голову и прорычал:

– Ты предатель, Макки!

Дули схватил рукоятку меча справедливости, чтобы подчеркнуть непреклонность своей позиции, и воскликнул:

– Я не потерплю подобных беспорядков в суде!

Оулсон положил руку на плечо Уотта. Оба гневно смотрели на Макки. Щупальца на голове Уотта извивались, окрашиваясь во все цвета радуги.

– Я должен предостеречь свидетеля, – сказал Дули, – его замечания звучат так, словно имеет место сговор. Все, что он скажет сейчас, может быть использовано против него.

– Никакого сговора, ваша честь, – ответил Макки. Он стоял лицом к Вонбруку, но обращался, кажется, к Уотту. – За много веков функции Бюро Саботажа в правительстве стали более открытыми и явными, однако некоторые аспекты смены гвардии, если так можно выразиться, остаются важной тайной. Правило таково: если человек в состоянии защитить себя от саботажа, он подходит на должность главы Бюро. Однако если секретарь Бюро успешно саботирован, он обязан покинуть свой пост и предоставить эту должность на рассмотрение президента и кабинета министров в полном составе.

– Покинуть? – спросил Дули.

– Это необязательно, – сказал Макки, – но если акт саботажа по отношению к секретарю значителен, тонок и имеет далеко идущие последствия, секретаря заменяет более успешный саботажник. А предыдущий отстраняется от должности.

– То есть вы хотите сказать, что теперь президент и кабинет министров должны выбрать между сейром Уоттом и вами? – спросил Дули.

– Мной? – удивился Макки. – Нет! Я – промежуточный директор, потому что сумел успешно саботировать сейра Уотта и потому что оказался старшим чрезвычайным агентом саботажа на месте.

– Но вас якобы уволили, – возразил Вонбрук.

– Пустая формальность, – ответил Макки. – Увольнять саботажника, который успешно выполнил подобное задание, – традиция. Это делает его кандидатом на должность секретаря, если он к этому стремится. Однако в данный момент я не имею подобных устремлений.

Уотт резко выпрямился и уставился на Макки.

Макки провел пальцем по вороту, понимая, что ему грозит физическая опасность. Взгляд в сторону пан-спекки подтвердил это. Пантору Болину с трудом удавалось держать себя в руках.

– Все это очень интересно, – ухмыльнулся Вонбрук, – но как это может повлиять на данное дело? Выдвинуто обвинение в незаконном саботаже Налоговых Наблюдателей в лице сейра Пантора Болина. Если сейр Макки…

– Если уважаемый прокурор позволит, – перебил Макки, – я могу успокоить его на сей счет. Должно быть очевидно, что…

– Это сговор! – вскричал Вонбрук. – Как же…

Его заглушил громкий ритмичный стук. Судья Дули поднял меч, и арена наполнилась электронным звуком. Когда вновь наступила тишина, судья опустил меч и вернул его на место перед собой.

Дули понадобилась минутка, чтобы успокоиться. Он прекрасно понимал, что в политическом отношении идет по краю бездны. Благодарение звездам, он еще мог объявить данный процесс слушанием.

– Продолжим по порядку, – сказал Дули. – Для того суды и нужны, знаете ли. – Он глубоко вдохнул. – Итак, здесь присутствуют несколько человек, чью преданность поддержанию закона и порядка по идее нельзя ставить под сомнение. Я бы включил в их число сейра прокурора Вонбрука, уважаемого адвоката сейра Оулсона, сейра Болина, биологический вид которого известен разумностью и гуманизмом, а также уважаемых представителей Бюро Саботажа, действия которых хоть и раздражают и гневят нас порой, но все же производятся ради нашего блага, ради того, чтобы сделать нас сильнее и раскрыть наши внутренние ресурсы.

Этот судья упустил свое истинное предназначение в жизни, подумал Макки. С такими речами ему бы работать в сфере законодательства.

Вонбрук, устыдившись, сел на место.

– Итак, – продолжал судья, – если я не ошибаюсь, сейр Макки упомянул два акта саботажа. – Дули посмотрел вниз на Макки. – Сейр Макки?

– Все выглядит именно так, ваша честь, – сказал Макки, надеясь, что правильно оценил теперешнее отношение Дули к делу. – Однако, возможно, по данному конкретному вопросу принять решение сможет только суд. Видите ли, ваша честь, предполагаемый акт саботажа, о котором я говорю, был инициирован агентом Бюро, являющимся пан-спекки. Однако теперь выгоду от этого действия, судя по всему, желает получить пан-спекки, делящий одну колыбель с этим агентом и…

– Вы смеете намекать, что я не являюсь хранителем эго своей ячейки? – вспылил Болин.

Макки понял, что пан-спекки нацелил на него оружие, хотя и не мог сказать, что это и где оно. В их культуре было предостаточно упоминаний об оружии, защищающем эго.

– Я этого не говорил, – поспешно и как можно более искренне ответил Макки. – Но вы ведь не могли настолько неправильно истолковать культуру людей с Земли, чтобы не знать, что теперь произойдет.

Какой-то инстинкт заставил судью и других зрителей этого разговора молчать.

Болин, казалось, дрожал всем телом.

– Я опечален, – сказал он.

– Если бы существовал способ достичь взаимного согласия и избежать всех этих страданий, я бы выбрал его, – сказал Макки. – Вы видите другой способ?

Не переставая дрожать, Болин ответил:

– Я должен делать то, что должен.

– Сейр Макки, что здесь происходит? – тихо спросил Дули.

– Две культуры пытаются наконец понять друг друга, – ответил Макки. – Мы веками жили бок о бок в кажущемся взаимном согласии, но внешние проявления обманчивы.

Оулсон попытался было встать, но Уотт дернул его обратно на место.

Макки заметил, что его бывший начальник оценил опасность. Очко в его пользу.

– Вы понимаете, сейр Болин, – сказал Макки, пристально глядя на пан-спекки, – что подобные вещи необходимо долго и тщательно обсуждать в открытую, прежде чем суд примет решение. Это закон, который вы поклялись соблюдать. Я склонен поддержать вашу кандидатуру на роль секретаря, но мое личное решение подождет результата слушания.

– Что необходимо обсуждать? – спросил Дули. – И по какому праву, сейр Макки, вы называете это слушанием?

– Я выражаюсь фигурально, – ответил Макки, не сводя глаз с пан-спекки, гадая, какое страшное оружие эти существа применяли для защиты эго. – Что скажете, сейр Болин?

– Вы защищаете неприкосновенность своего жизненного уклада, – сказал Болин, – но отказываете мне в праве на то же самое?

– Неприкосновенность, но не секретность, – уточнил Макки.

Дули перевел взгляд с Макки на Болина и заметил, что пан-спекки выглядит как сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться. Судя по тому, как он держал руку в кармане пиджака, судья понял, что он, вероятно, готовится применить против всех присутствующих на арене какое-то оружие. Такой уж у него был вид. Дули хотел было вызвать охрану, но задумался о том, что ему было известно о пан-спекки, и решил не провоцировать критическую ситуацию. Люди приняли пан-спекки как своих. Из них получались хорошие друзья, но страшные враги, к тому же ходили слухи об их скрытых способностях, об эго-ревности, о свирепости, с которой они оберегали тайны своей колыбели клана.

Болину наконец удалось побороть дрожь.

– Говорите, что должны сказать, – прорычал он.

Макки пробормотал про себя молитву о том, чтобы пан-спекки не потерял контроль над своими рефлексами, и обратился к камерам в дальнем конце судебной арены, которые транслировали все происходящее во все концы вселенной.

– Пан-спекки, принявший имя Наполеона Билдуна, был одним из наших лучших агентов в Бюро Саботажа, – начал Макки. – Агент Билдун пропал примерно в то же время, когда Пантор Болин встал во главе Налоговых Наблюдателей. Вполне вероятно, что Налоговые Наблюдатели как организация сами по себе представляют собой хитрый и искусный саботаж самого Бюро Саботажа, а начало этому положил Билдун.

– Человека по имени Билдун не существует! – воскликнул Болин.

– Сейр Макки, – сказал судья Дули, – не хотели бы вы продолжить этот разговор в частном порядке у меня в кабинете? – Судья смотрел на саботажника, стараясь выглядеть доброжелательным, но твердым.

– Ваша честь, – ответил Макки, – не могли бы мы из уважения к сейру Болину как к человеку предоставить ему право решать?

Болин повернул свои фасеточные глаза к скамье и тихо проговорил:

– Если суд не возражает, лучше сделать это в открытую. – Он резко вынул руку из кармана. В ней ничего не было. Он оперся на стол, ухватившись руками за противоположный край. – Пожалуйста, продолжайте, сейр.

Макки сглотнул. На мгновение его охватило восхищение пан-спекки.

– Для меня будет несравненным удовольствием служить под вашим началом, сейр Болин, – сказал он.

– Делайте то, что должны! – прохрипел Болин.

На лицах Уотта и адвокатов отражалось изумление, а в глазах судьи Дули застыл вопрос.

– Выражаясь языком пан-спекки, человека по имени Билдун не существует. Но такой человек существовал – в ячейке сейра Болина. Надеюсь, вы заметили, как похожи выбранные ими имена?

– А… да, – сказал Дули.

– Боюсь, я весьма нагло совал свой нос во все, что связано с пан-спекки, – признался Макки. – Но это объясняется тем, что я подозревал акт саботажа, о котором уже упоминал здесь. Налоговые Наблюдатели оказались слишком хорошо осведомлены о внутренней деятельности Бюро Саботажа.

– Я… э… не уверен, что понимаю вас, – сказал Дули.

– Самая большая тайна во вселенной – циклическая смена пола и личности пан-спекки – для меня уже не является тайной, – сказал Макки. Увидев, как побелели пальцы Болина, вцепившиеся в край стола, Макки глубоко вздохнул.

– Это имеет отношение к нашему делу? – спросил Дули.

– Несомненно, ваша честь, – сказал Макки. – Видите ли, у пан-спекки есть уникальная железа, которая управляет мышлением, доминантой, взаимоотношением разума и инстинкта. Пять членов ячейки на самом деле являются единым существом. Я хочу подчеркнуть это в силу юридической необходимости.

– Юридической необходимости? – переспросил Дули. Он посмотрел на явно расстроенного Болина, затем перевел взгляд на Макки.

– Функция этой железы – передавать доминанту пан-спекки, у которого она функционирует. Но она функционирует в течение определенного, ограниченного срока – от двадцати пяти до тридцати лет. – Макки посмотрел на Болина. Пан-спекки снова задрожал. – Пожалуйста, поймите, сейр Болин, что мною движет необходимость. Это не является актом саботажа.

Болин поднял голову. На лице застыло выражение глубочайшего горя.

– Заканчивайте уже! – прохрипел он.

– Да, – сказал Макки, снова глядя на озадаченного судью. – Ваша честь, перенос эго пан-спекки подразумевает перенос базовых знаний и опыта. Когда умирает хранитель эго, независимо от того, как далеко он находится от колыбели клана, это пробуждает старшего из оставшейся в колыбели тройни. Хранитель эго даже оставляет устные наставления своему наследнику, если это возможно. Как правило, это происходит почти всегда. Так было и в этот раз.

Дули откинулся на спинку кресла. Перед ним начинала вырисовываться юридическая проблема, которую обозначил рассказ Макки.

– Акт саботажа, который может сделать пан-спекки кандидатом на пост секретаря Бюро Саботажа, был инициирован… э… членом ячейки сейра Болина, присутствующего сегодня в суде, так? – спросил Дули.

Макки вытер пот с брови.

– Верно, ваша честь.

– Но тот член ячейки уже не является хранителем эго, да?

– Совершенно верно, ваша честь.

– То есть… бывший хранитель эго, этот… э… Билдун уже не является кандидатом?

– Билдун – или то, что когда-то было Билдуном, – теперь существо, функционирующее лишь благодаря инстинктам, ваша честь, – пояснил Макки. – Пока что он способен выполнять роль сиделки в колыбели клана, а со временем его ждет другая судьба, которую я предпочел бы не описывать.

– Ясно. – Дули посмотрел на купол арены. Он начинал понимать, чем рисковал Макки. – И вы поддерживаете кандидатуру этого… э… сейра Болина на должность секретаря? – спросил Дули.

– Если президент Хиндли и кабинет министров примут к сведению рекомендацию старших агентов Бюро, как это обычно бывает, сейр Болин станет новым секретарем, – ответил Макки. – Я это поддерживаю.

– Почему? – спросил Дули.

– Благодаря их уникальному блуждающему эго, пан-спекки отличаются более инклюзивным отношением к разумным существам, нежели другие родственные человеку виды, – сказал Макки. – Благодаря этому они ответственно относятся ко всем формам жизни. Они не обязательно проявляют в этом сентиментальность. Там, где надо проявить силу, они это делают. Их колыбель клана демонстрирует несколько явных примеров этого, которые я предпочел бы не описывать.

– Понятно, – сказал Дули, хотя вынужден был признать про себя, что на самом деле ничего не понял. Его начали раздражать постоянные намеки Макки на какие-то ужасные занятия пан-спекки. – И вы полагаете, что акт саботажа, осуществленный этим Билдуном-Болином, дает ему возможность занять пост секретаря при условии, что суд установит, что это один и тот же человек?

– Мы не один и тот же человек! – взревел Болин. – Не смейте утверждать, что я – тот… тот неуклюжий, прилипчивый…

– Спокойно, – сказал Макки. – Сейр Болин, я уверен, что вы осознаете необходимость этой юридической фикции.

– Юридической фикции, – повторил Болин, будто цепляясь за формулировку. Его фасеточные глаза гневно смотрели на Макки с другого конца судебной арены. – Благодарю вас за вашу учтивость, Макки.

– Вы не ответили на мой вопрос, сейр Макки, – сказал Дули, не обращая внимания на разговор с Болином.

– Саботаж сейра Уотта посредством нападения на все Бюро в целом является настолько тонким и элегантным действием, что раньше никто не мог достичь ничего подобного, – сказал Макки. – Это лишь укрепит Бюро.

Макки глянул на Уотта. Щупальца на голове исполняющего обязанности секретаря прекратили свою безумную пляску. Он оценивающе смотрел на Болина. Ощутив затишье на судебной арене, он перевел взгляд на Макки.

– Разве вы не согласны, сейр Уотт? – спросил Макки.

– О да. Совершенно согласен, – ответил Уотт.

Нотки искренности в голосе Уотта обескуражили судью. Он впервые задумался о преданности этих людей своей работе.

– Бюро Саботажа – очень уязвимая служба, – сказал Дули. – У меня имеются серьезные сомнения…

– Если ваша честь позволит заметить, – сказал Макки, – терпимость – одно из ключевых качеств, которые необходимы саботажнику в работе. Я хочу, чтобы вы поняли, что наш друг пан-спекки сделал сегодня. Предположим, я подсматривал за вами, судья, и вашей супругой в самый интимный момент и подробно изложил свои наблюдения в открытом суде, за которым следит половина вселенной. Предположим также, что строжайший моральный кодекс запрещает вам подобные дискуссии с чужаками. Предположим, что мой рапорт состоял из самых простых, каждодневных, вульгарных слов, имеющихся в моем распоряжении. Предположим, что вы по традиции вооружены смертельным оружием и имеете право нанести удар по тому, кто сделал нечто настолько богохульное, настолько…

– Грязное! – прошипел Болин.

– Да, – сказал Макки. – Грязное. Как вы думаете, ваша честь, могли бы вы удержаться от того, чтобы убить меня?

– Боже мой! – воскликнул Дули.

* * *

– Сейр Болин, – сказал Макки, – приношу вам и всей вашей расе глубочайшие извинения.

– Я надеялся, что мне придется вынести это испытание в частном кабинете судьи в присутствии как можно меньшего количества чужаков, – сказал Болин. – Но раз вы начали говорить в открытом суде…

– Это должно было произойти именно так, – сказал Макки. – Если бы мы сделали это втайне, народ счел бы подозрительным, что пан-спекки управляет…

– Людьми? – спросил Болин.

– Теми, кто не является пан-спекки, – сказал Макки. – Это стало бы барьером между нашими видами. И все это лишь укрепило нас, – добавил он. – Мы снова продемонстрировали те статьи Конституции, которые гарантируют народу, что правительство будет принимать продуманные решения, и показали общественности, как действует Бюро Саботажа, а также ценный характер того, кто станет новым секретарем.

– Я пока не принял решение по этому критическому вопросу, – сказал Дули.

– Но ваша честь! – воскликнул Макки.

– При всем уважении к вам как к чрезвычайному агенту саботажа, сейр Макки, – сказал Дули, – мой вердикт основывается на уликах, собранных под моим руководством. – Он посмотрел на Болина. – Сейр Болин, вы разрешите агенту суда собрать улики, которые позволят мне вынести вердикт, не опасаясь нанести вред моему собственному виду?

– Все мы здесь люди, – буркнул Болин.

– Но политическое равновесие удерживают люди с Земли, – возразил Дули. – Я верен закону, это так, но также должен учитывать интересы своих товарищей-землян. Я должен…

– Вы хотите, чтобы ваши собственные агенты проверили, сказал ли сейр Макки правду о нас?

– Э… да, – ответил Дули.

Болин посмотрел на Макки.

– Сейр Макки, это я должен перед вами извиниться. Я не подозревал, насколько глубоко укоренилась в ваших товарищах ксенофобия.

– Это потому, – сказал Макки, – что вы не испытываете ничего подобного, а в общении с другими видами вас ограничивает только природная скромность. Я подозреваю, что этот феномен знаком вам лишь потому, что вы изучали нас.

– Но все незнакомцы потенциально делят личность, – сказал Болин. – Что ж, ладно.

– Если вы наговорились друг с другом, – сказал Дули, – не соблаговолите ли ответить на мой вопрос, сейр Болин? Надеюсь, это все еще официальный суд.

– Скажите, ваша честь, – произнес Болин, – вы бы позволили мне стать свидетелем интимных отношений между вами и вашей супругой?

Дули помрачнел, но вдруг осознал всю глубину аналогии, приведенной Макки, и, к своей чести, ответил с достоинством.

– Если бы это было необходимо для поддержания взаимопонимания, – прохрипел он, – то да!

– Я вам верю, – пробормотал Болин и глубоко вдохнул. – После того, что я вытерпел здесь сегодня, наверное, можно принести еще одну жертву. Я даю вашим следователям привилегию, которой вы требуете, но советую им проявлять осмотрительность.

– Это подготовит вас к трудностям, которые сопутствуют работе секретаря Бюро, – сказал Макки. – Вы должны помнить, что секретарь Бюро никак не защищен от саботажа.

– Но, – сказал Болин, – все агенты должны выполнять законные приказы секретаря, позволяющие ему осуществлять деятельность согласно Конституции.

Макки кивнул, увидев в глазах Болина бесконечный ряд шпионских заданий и подробных рапортов секретарю Бюро Саботажа – по крайней мере до тех пор, пока его любопытство и жажда мести не будут удовлетворены.

Но остальные присутствующие на судебной арене, не обладавшие проницательностью Макки, подумали только: «И что он имеет в виду?»

Яйцо и пепел

Вот уже целую неделю Сиукурнин висел над охотничьим лагерем в обличии сосновой шишки. Одна из веревок, которыми была закреплена палатка охотников, располагалась в нескольких дюймах от него и, когда, как, скажем, сейчас, дул холодный вечерний ветер, издавала протяжный гул. Возникали маскирующие гармоники, которые надо было отфильтровать (наряду со множеством других «шумов»), прежде чем Сиукурнину удалось сосредоточиться на вибрациях, исходящих от существ, сидевших вокруг костра.

В субклеточной структуре Сиукурнина уже хранился длинный перечень светоотраженных форм и значений вибраций из этого и других мест. Он знал, что, когда одна из углеродных форм жизни перемещалась к ближайшей текущей жидкости, это означало, что существо идет к воде. (Одна из вибраций обозначала огромный, волнующийся запас воды за горами на востоке.) Он также знал, что, когда одно из существ впадало ночью в анабиоз (период низкочастотной вибрации), это был сон.

О, у вибраций было столько значений.

Сиукурнин попытался воспроизвести вибрации, обозначающие сон и воду, на субаурикулярном уровне, наслаждаясь своим растущим мастерством в распознавании подобных тонкостей.

От костра исходил аромат кофе и жареного мяса. Сиукурнин прислушивался к ним, смакуя полноту спектра вибраций в этом чарующем месте. Пока что он не видел необходимости в том, чтобы применять к себе вибрации не чилитигишского происхождения.

(Важно понимать, что на данной стадии, думая о себе – а такое бывало редко, – он не думал: «Я – Сиукурнин». Во-первых, природный механизм ограничивал длительную интроспекцию. Во-вторых, «Сиукурнин» – это временная вибрация – ограниченная слуховая адаптация настоящего «термина», который используется только при общении с существами, не умеющими слышать визуальный спектр и пока не способными различать чилитигишский спектр. Поскольку это самое начало контакта, вполне приемлемо называть это существо «Сиукурнин», однако следует помнить, что это понятие имеет определенные ограничения.)

* * *

До прибытия в охотничий лагерь Сиукурнин провел две недели в кают-компании большого серого военного корабля, прикидываясь заклепкой. Он покинул корабль «пленкой» на мусорном баке и прибыл на поляну в сосновом бору в виде проволоки в крышке багажника подержанной машины, купленной одним из охотников.

В промежутке между мусорным баком и подержанной машиной было еще несколько однотонных и гладких маскировочных форм. Их было очень трудно воспроизвести. Теперешняя форма сосновой шишки, можно сказать, позволяла Сиукурнину расслабиться.

Начав изучать репертуар новых вибраций, Сиукурнин почувствовал себя, как лилим с новым арабегом, или, как сказали бы вы, ребенок с новой игрушкой. Ему вспомнилось время, проведенное на корабле. «Теперь послушай это! Теперь послушай это!» – напевал он самому себе – тихо, чтобы существа внизу не могли его услышать.

Разбитый среди сосен лагерь накрыла тьма. Костер едва теплился. Прямоходящие существа удалились в свою палатку. (Чтобы спать, понимаете?) Среди них было одно, которое обозначалось примитивной (не чилитигишской) вибрацией: «Сэм».

Сейчас Сиукурнин слушал, как ветер шелестит ветвями, как шуршат ночные твари. Вот неподалеку раздался образный возглас запаха скунса. Гораздо позже Сиукурнин попытался преодолеть ограничения и вспомнить ночь своего пробуждения на корабле. Проявилось лишь слабое, размытое воспоминание – ощущение того, как он плыл вверх сквозь темную воду.

Усилие, необходимое для воспоминания, запустило ингибирующий механизм. Сиукурнина начал терзать разрушительный голод. Он чувствовал, как в его структуре происходят изменения – своего рода процесс созревания.

Чтобы побороть голод, Сиукурнин воображал себя одним из летающих существ, видимых в прекрасных гармониках неба над ним, взмывающих все выше… выше…

Но и это встревожило его, потому что в сознании упрямо формировался образ огромного красно-золотого крылатого существа, неведомого этим небесам (но волнующе знакомого самому Сиукурнину).

Рассвет посеребрил горные вершины на востоке и пробудил Сиукурнина от его грез. Из палатки кто-то вышел, зевнул, потянулся. Сиукурнин сопоставил световые и звуковые вибрации этого существа и по-своему «узнал» охотника Сэма. Его сопровождала пестрая гармоника, сотканная из длинных и коротких обонятельно-визуальных волн в сочетании с мощными звуковыми вибрациями, несущими смысловую нагрузку.

– Ну и холодрыга сегодня утром, – недовольно пробормотал охотник. – Хорошо вам, бездельникам, валяться в теплых мешках.

Из палатки раздался другой голос:

– Мы честно бросили жребий, Сэм, и тебе выпало разводить костер. Давай, займись делом.

Внутри Сиукурнина вспыхнуло осознание чего-то. Он чувствовал, что это грубое существо несет в себе какой-то очень желанный элемент. В некотором роде Сиукурнин «сжался», будто готовясь к прыжку.

Охотник положил руку на веревку, заметил фальшивую сосновую шишку.

– Ага, – сказал он. – Ты будешь гореть, как смола. – Он протянул руку, дотронулся до «шишки», вдруг ощутил тепло, а потом пустоту. «Шишка» исчезла. Он встряхнул рукой, посмотрел на землю, потом снова на дерево. Ничего. – Разрази меня гром, – пробормотал он и почесал ладонь в том месте, где коснулся «шишки».

– Ты уже разложил костер? – спросил голос из палатки.

Сэм покачал головой.

– Нет. Хотел сорвать сосновую шишку, чтобы развести его, а эта чертова штука исчезла.

– Стареешь, дедуля, – сказал голос из палатки. – Вот вернемся в город, купи себе очки.

В разговор вклинился еще один голос из палатки:

– Может, хватит уже языком чесать? Спать не даете!

Между тем Сиукурнин на мгновение ощутил сладкую истому. Он почувствовал, как неуправляемо меняется, распространяясь по руке углеродной формы жизни, незамедлительно просачиваясь через поры, между клетками, в вену. Он вытянулся – не больше шести клеток в диаметре – и продолжал тянуться… тянуться…

Длинная, тонкая нить исследовала вену по всей длине. (Здесь раздавались великолепные полифонические вибрации: тихое шипение, и писк, и нахлестывание на фоне прекрасной дроби. Потребовалось несколько минут аккуратной регулировки, прежде чем лейкоциты прекратили свое жадное нападение.)

* * *

Сиукурнин по-своему танцевал от радости. Его голод превратился в едва различимый позыв – тусклое осознание того, что совсем скоро голоду наступит конец.

Тонкой струйкой потекли воспоминания о том, что было до того, как он плыл вверх, и о первых минутах пробуждения сознания на корабле. Этих воспоминаний было недостаточно для того, чтобы напугать его мыслью о том, что они могут завладеть маленьким яйцом, содержащим его сущность… но вполне достаточно, чтобы разжечь его любопытство.

(Видите ли, все Сиукурнины испытывают любопытство, которое невозможно подавить, а чилитигишское самосознание лишь усиливает это качество.)

Сиукурнин плыл, полз, извивался, удлинялся и сжимался. Вниз, вперед, вверх. Теперь ему приходилось отфильтровывать часть окружавшей его «музыки»: хрипы в больших мешках с воздухом, бульканье и колебание жидкостей, потрескивание и посвистывание. Все это так отвлекало. Один из его элементов опутал паутиной голосовые связки хозяина (Сиукурнин называл их «большими вибраторами»). Другая часть охватила речевые центры в мозгу. Жгутики достигли поверхности глаза и сосудов на веках, устанавливая контакт с окружающим миром.

Поначалу он никак не мог сосредоточиться – ведь все вибрации были распределены по отдельным органам чувств; потом искушение стало непреодолимым. (Разве можно его в этом винить?) Сиукурнин согласовал контакт между речевыми центрами и голосовыми связками.

По окруженной соснами поляне разнесся человеческий голос:

– Слушайте! Слушайте! Вода! Сон! Огонь! Есть!

О, какое это было головокружительное ощущение!

Двое прямоходящих – охотники, спящие в палатке, – торопливо выбрались наружу. Один крикнул:

– Давно пора…

Он замолчал. Огня не было. У кострища стоял, вытаращив от ужаса глаза, Сэм. Левую руку он прижимал к горлу, а правой как будто старался что-то оттолкнуть.

Потом Сэм пошатнулся, упал…

В больнице сильные вибрации стихли до уровня отдаленного шипения. Лампа на прикроватном столике была выключена. Но тихое гармоническое отражение от кремовых стен все же перемешивалось с ровным свистом дыхания спящего.

Сэм лежал с закрытыми глазами на спине на единственной в комнате кровати. Его грудь спокойно поднималась и опадала под зеленым гудением одеяла. Где-то рядом пульсирующий мотор исполнял свое облигато. Передвижения городского транспорта вдали сопровождались тихим, привычным гулом, вздохами и скрежетом. Эфир играл виртуозное соло в воздухе в тон волне дезинфицирующего средства. Цокот каблуков медсестры в коридоре добавлял резкий, случайный ритм, вплетавшийся то тут, то там… то тут, то там сквозь другие вибрации, и это будоражило сознание существа на кровати.

(В конце концов теперь он вспомнил долгую, практически непрерывную тишину во время миграции. В некотором роде он изголодался по этим удивительным «шумам».)

Через приоткрытую дверь в палате было слышно, как врач разговаривает с Беверли, женой Сэма. Врач был человеком высокого роста, с носом, напоминавшим птичий клюв. В его образе преобладали розовые и светлые тона, многочисленные оттенки белого. Его руки издавали резкие вскрики, в карманах что-то позвякивало, а изо рта лилось вместе с дыханием гудение табака.

Беверли вызвала странный эффект двойного узнавания: знакомыми казались ее темные волосы, мягкий овал лица, проницательные серовато-зеленые глаза. (Это, конечно, были воспоминания Сэма.) А к этому примешивался яркий взрыв душистой пудры (по-прежнему знакомый, да, но переходящий в неописуемый тон), а также глиссандо золотого ожерелья на фоне зеленого пальто и зеленого костюма, а вокруг – четкий ритм золотисто-бронзовых пуговиц. (Это далеко не все, но для читателя, не обладающего чилитигишским самосознанием, эти эффекты ничего не значат.)

Голос врача, старавшегося осторожно успокоить Беверли, напоминал барабанную дробь.

– Вне всякого сомнения, это какая-то разновидность нарколепсии, – говорил он. – Но лимфатические узлы не увеличены. Пульс и дыхание в норме. Температура поднялась, но это не опасно. Я подозреваю, что это реакция на нервное напряжение. Он много работал?

– Нарколепсия, нарколепсия, нарколепсия, – шептал Сиукурнин губами Сэма.

Хотя… это были уже не совсем губы Сэма. Точнее сказать, это были губы Сэма-Сиукурнина.

Просто нужно понимать, что, имея одиночное эго, весьма сложно понять происходящее. То, что кажется вам странным и непреодолимым, происходило и с Сэмом, и с Сиукурнином. Жгутики Сиукурнина сами по себе расползались и исследовали свое окружение. Теперь он превратился в обширную тонкую сеть, распространившуюся по всему организму хозяина. Там, где он касался нервных клеток – в мозгу и где бы то ни было еще, – происходили тончайшие замещения на субклеточном уровне. Новые воспоминания (воспоминания Сэма) просачивались в Сиукурнина. А воспоминания Сиукурнина, разумеется, просачивались назад в Сэма. (Это один из тех процессов, которые просто не могут быть односторонними.)

* * *

Все зашло так далеко, что Сиукурнин потерял временное миграционное сознание. А Сэм… «он» теперь представлял себя своего рода «иглой» на конце чрезвычайно длинной нитки. Понимаете, «нитка» была цепью эгопамяти Сиукурнина, его прошлым, столь древним, что оно ошеломило сознание Сэма.

(Если открыть прошлое Сиукурнина, выяснится, что в него входят другие существа, и их так много, что число уже не имеет значения. Это поразительный, бесконечный процесс, в ходе которого были разработаны весьма удовлетворительные отношения внутри организма.)

Полностью пробудившись, Сиукурнин теперь понимал необходимость механизма, который заблокировал осознание цепи эгопамяти. В период миграции возникало сильное искушение обратиться внутрь себя к этому слиянию разнообразных форм, инкапсулировать отвлекающие процессы и просто думать, и думать, и думать, и…

Ясно, что это была бы своего рода смерть. (Строго говоря, Сиукурнины не боятся смерти, хотя во время того вектора в их жизненном цикле, который называется «полет радости», они уязвимы.)

Сэм и Сиукурнин слились воедино. Сэм-Сиукурнин (цепь эгопамяти плюс икс) лежал в значимом ядре вибраций в больничной палате. Ни одна «составляющая» не могла бы отменить произошедшее – да и не хотела. О, поначалу Сэм упорствовал. Что ж, это вполне естественно. Но Сиукурнин дал понять, что плоть сопротивляющегося хозяина можно испепелить, не останавливая процесса слияния. (И все выставленные напоказ воспоминания доказывали это!) Воспоминания о других захватах тоже были весомым аргументом.

Это ужасно скучный процесс – хотя, разумеется, не для новой формы жизни с ее увлекательными вибрациями.

И теперь вы знаете, как это происходит. Это не больно (не считая легкого шока в самом начале). Это не вредит сознанию хозяина. И этому нельзя противостоять.

На самом деле все это пишется в надежде, что вы поймете (какое странное сенсорное деление), что противостоять этому – глупо.

Противостоять бессмысленно.

Нельзя бороться с неизбежностью.

К тому же вы поймете, что слияние – очень полезный опыт. А если задуматься, вы встречаете нас не в первый раз (хотя мы никогда не появлялись в таком количестве, как во время данной миграции). У вас ведь есть легенда о фениксе. Согласно вашей легенде, это была огромная красно-золотая «птица», которая возвращалась в Гелиополис в Древнем Египте каждые пятьсот лет (нормальная продолжительность жизни для тела Сиукурнина) и там возрождалась из собственного пепла.

Разумеется, плоть мертвого хозяина необходимо испепелить, чтобы освободить сеть Сиукурнина для «полета радости». Представлять феникса «птицей» – значит несколько упрощать дело, вы же понимаете. Но мы уверены, что вам понравятся полет и процесс создания нового яйца – особенно когда вы обретете полное чилитигишское самосознание.

С. У. З. без ограничений

В то утро, когда проблема космического скафандра свалилась на голову агентства, Гвен Эверест завтракала в привычном автоматизированном ресторане с изолированными местами, который посещали по большей части одинокие девушки. Ее заказ выскочил из отверстия в столе, и проецируемое на столешнице меню тут же переключилось на рекламу новейшего «Толковательного телелога» Интердормы.

«Ваш личный переводчик снов! Тайный компаньон при любом неврозе!»

Гвен смотрела на слова размером в дюйм, танцующие над ее жареной яичницей. Эту рекламу написала она сама. Завтрак под рекламным объявлением вдруг показался ей безвкусным. Она отодвинула от себя тарелку.

На горизонтальном эскалаторе по дороге в Манхэттен рядом с ее ухом летел юсикер, чувства его робофлайера были запрограммированы на ее восприимчивость. Он рекламировал годовой запас Герамила – «напитка для завтрака, помогающего ЖИТЬ дольше!»

В то утро Гвен Эверест придумала новый рекламный ход: страхование жизни с премиальными выплатами в первый год – «совершенно БЕСПЛАТНО, если вы примете это предложение прямо сейчас!»

Вдруг рассердившись, она повернулась к робофлайеру и прошептала кодовую фразу, которую вызнала у инженера, обслуживающего эти штуки. Робофлайер метнулся вверх, внезапно сбившись с траектории, и врезался в стену.

Маленькая прореха в ее контроле. Начало.

В частном коридоре, ведущем в исполнительные офисы компании «Синглмастер, Хакстинг и Бэттлмонт», Гвен поджидали экспонаты недавней рекламной кампании клуба «Религия месяца». Она прошла через весь спектр адекалей, макетов, лозунгов, проекций, катушек. Работа.

«Подпишитесь сейчас и получите три святыни совершенно БЕСПЛАТНО! Полный текст Черной мессы плюс Сокращенный мистицизм!»

Ей пришлось пройти через адекаль, заявлявший: «Не будьте спасены лишь наполовину! Верьте во все! Вы уверены, что африканское колдовство банту – не Истинный Путь?»

На повороте коридора маячила эротическая графика со стимулирующими плоть приспособлениями и вещала вкрадчивым голосом: «Обрети мир через тантризм!»

От вида ее у Гвен по коже пробежали мурашки.

Гвен скрылась у себя в кабинете и рухнула за стол. С нарастающим ужасом она поняла, что сама либо написала, либо приложила руку к написанию каждого слова, к производству каждой рекламной идеи в этом коридоре.

Интерфон у нее на столе пропел:

– Доброе утро.

Она ударила по переключателю затемнения, чтобы не дать прибору воспроизвести изображение. Чего ей сейчас совсем не хотелось, так это видеть кого-нибудь из коллег.

– Кто это? – рявкнула она.

– Гвен? – Этот голос ни с чем не перепутаешь: Андрэ Бэттлмонт, нижнее имя на тотеме агентства.

– Чего тебе? – спросила она.

– Наша Гвенни сегодня с утра не в духе, да?

– О Фрейд! – Она оборвала связь, наклонилась вперед, опираясь локтями о стол, и уронила голову на руки.

«Ничего не поделаешь, – подумала она. – Мне сорок восемь, я не замужем, и я одно из главных лиц в индустрии, которая душит вселенную. Я – профессиональный душитель».

– Доброе утро, – пропел интерфон.

Она не обратила на него внимания.

– Душитель, – вслух сказала она.

Гвен понимала, в чем ее проблема. Знала это с самого детства. Ее вселенная напоминала бесконечную инсценировку «Нового платья короля».

Она видела наготу.

– Доброе утро, – пропел интерфон.

Она отняла от лица правую руку, щелкнула переключателем.

– Ну что еще?

– Ты что, отключила меня, Гвен?

– А если и так?

– Гвен, прошу тебя! У нас проблема.

– У нас всегда проблемы.

Бэттлмонт понизил голос на октаву.

– Гвен! Это Большая проблема.

«Его умение говорить так, что слышно заглавные буквы, просто потрясающе», – подумала она, а вслух сказала:

– Оставь меня в покое.

– Ты выключила Интердорму! – обвинительным тоном заявил Бэттлмонт. – Нельзя так делать. Невроз может застать тебя врасплох.

– Ты поэтому мне звонишь? – спросила она.

– Конечно, нет!

– Тогда убирайся!

Бэттлмонт сделал то, что с Гвен Эверест делать было опасно, и об этом знали все, начиная с самого Синглмастера. В обход ее настроек он включил у нее на интерфоне проекцию собственного изображения.

Подавив моментную вспышку гнева, Гвен правильно оценила это как жест отчаяния. Ее это заинтриговало. Она рассматривала круглое лицо, светлые глаза (определенно слишком маленькие, эти глаза), нос, как у мопса, и широкий рот над почти полностью отсутствующим подбородком. А также поспешно отступающая линия волос.

– Андрэ, ты выглядишь ужасно, – сказала Гвен.

Он пропустил оскорбление мимо ушей.

– Я созвал собрание персонала в полном составе, – все так же настойчиво сказал он. – Ты должна немедленно прийти.

– Зачем?

– Здесь двое военных, Гвен. – Он замялся. – Я в отчаянии. Либо мы решим их проблему, либо они нас погубят. Они заберут всех мужчин в агентстве!

– Даже тебя?

– Да!

Она шевельнула правой рукой, чтобы нажать кнопку экстренного разъединения интерфона.

– Прощай, Андрэ.

– Гвен! Боже мой! Ты не можешь бросить меня в такое время!

– Почему это?

– Мы повысим тебе зарплату, – задыхаясь, затараторил он. – Премиальные. Кабинет побольше. Дополнительные ассистенты…

– Я тебе уже не по карману, – сказала она.

– Я тебя умоляю, Гвен! Тебе обязательно нужно надо мной издеваться?

Она закрыла глаза и подумала: «Насекомые! Проклятые мелкие насекомые со своими мелкими эмоциями! Почему я не могу послать их во всеобщий ад?»

Открыв глаза, она спросила:

– А что за паника у военных?

Бэттлмонт промокнул лоб светло-голубым платком.

– Дело в Космической службе, – объяснил он. – Женский отдел. ЖЕНКОС. Вербовка упала почти до нуля.

Вопреки всему, Гвен это заинтересовало.

– Что там у них случилось?

– Что-то со скафандрами. Не знаю. Я так расстроен.

– А почему они свалили это на нас? Да еще ультиматум ставят…

Бэттлмонт глянул влево, вправо и наклонился вперед.

– Ходят слухи, что они проверяют новую теорию: якобы творческие люди лучше справляются с работой в условиях чрезвычайного стресса.

– Снова эта Психологическая служба, – сказала Гвен. – Вот ослы!

– Но нам-то что делать?

– Свистать всех наверх, – сказала она. – Беги на совещание.

– А ты там будешь, Гвен?

– Через несколько минут.

– Поторопись, Гвен. – Он снова протер лоб голубым платком. – Гвен, мне страшно.

– И не зря. – Она прищурилась. – Так и вижу, как ты в одной свинцовой набедренной повязке подкидываешь топливо в радиоактивную печь. Фрейд, ну и картинка!

– Это не шутки, Гвен!

– Знаю.

– Ты все-таки поможешь?

– На свой специфический манер, Андрэ. – Она нажала кнопку экстренного разъединения.

Андрэ Бэттлмонт отвернулся от интерфона и подошел к подлинному мусульманскому молитвенному коврику. Он сел лицом к высоким окнам от пола до потолка, из которых открывался вид на восток через центр Манхэттена. Обычно в ясную погоду вид с тысяча четыреста семьдесят девятого этажа небоскреба «Звезды Космоса» был захватывающий, но сегодня над городом нависала завеса из облаков.

Впрочем, здесь, наверху, было солнечно, не считая настроения Бэттлмонта. По его нервной системе с воем колесил страх.

Сидя на молитвенном коврике, он упражнялся в йогическом дыхании для успокоения нервов. Военные подождут. Им придется подождать. Необходимость обращать лицо в сторону Мекки отпала месяц назад, однако от предыдущей религии всегда что-то оставалось.

Около года назад Бэттлмонт вступил в клуб «Религия месяца». Его соблазнила кампания глубокой мотивации, проведенная его же собственным агентством, а также одобрение Совета Братства.

В этом месяце поклонялись Реинспирированному Нео-Культу Святого Фрейда.

На облачный пейзаж под ним наложился пробный адекаль. Он запустил самый последний созданный Гвен Эверест питч ИБМавзолея. На фоне завесы пушистых облаков танцевали гигантские радужные буквы.

«Сделайте свой совет бессмертным! Позвольте нам сохранить ваш голос и мысли в схемах вечной электронной памяти! Когда вас не станет, ваши близкие смогут слушать ваш голос. Вы ответите на их вопросы точно так же, как ответили бы при жизни!»

Бэттлмонт покачал головой. Боясь своей зависимости от живой Гвен Эверест, агентство как-то раз тайно записало ее на совещании персонала. Совершенно незаконно. Профсоюзы были жестко настроены против такого. Но ИБМавзолей провалился с первым же вопросом, заданным призрачному голосу Гвен.

– У некоторых людей слишком сложная мыслительная структура. Практически невозможно сделать точную психозапись, – объяснил инженер.

Бэттлмонт не обманывал себя. Исключительная гениальность троих владельцев агентства заключалась в том, что им удалось распознать гениальность Гвен Эверест. Собственно говоря, она и была агентством.

Иметь такого служащего было равносильно езде верхом на тигре. Синглмастер, Хакстинг и Бэттлмонт катались на этом тигре вот уже двадцать два года. Бэттлмонт закрыл глаза и представил себе Гвен: высокая женщина, худая, но с определенной грацией. На вытянутом лице, обрамленном волнами темно-рыжих волос, сверкали холодные голубые глаза. Своим остроумием она могла кого угодно разорвать в клочья. Она обладала бесценной способностью – гениально вытягивать рекламный смысл из полнейшей неразберихи.

Бэттлмонт вздохнул. Он был безнадежно влюблен в Гвен Эверест – вот уже двадцать два года. Именно поэтому он так и не женился. Интердорма объяснила ему, что он втайне желал, чтобы над ним властвовала сильная женщина.

Но это было лишь объяснение. Оно ему не помогало.

На мгновение Андрэ с тоской подумал о Синглмастере и Хакстинге, которые проводили свой ежегодный трехмесячный отпуск в гериатрическом центре на Оаху. Бэттлмонт задумался, осмелится ли он когда-нибудь предложить Гвен провести отпуск вместе с ним.

Всего один раз.

Нет.

Он понял, как жалко выглядит на молитвенном коврике. Толстый маленький человек в довольно непривлекательном синем костюме.

Портные делали для него то, что называлось «подчеркиванием выгодных сторон». Однако за исключением тех случаев, когда он смотрел в Зеркало Весты, чтобы увидеть, как примеры костюма проецируются на его идеализированное изображение, он так и не мог понять, какие именно у него «выгодные стороны».

Гвен его, несомненно, отвергнет.

Этого Андрэ страшился более всего. До тех пор, пока остается возможность…

Он вспомнил о том, что его ждут люди из Космической службы. Бэттлмонт задрожал и нарушил ритм йогического дыхания. Упражнение оказывало привычное воздействие: у него слегка кружилась голова. Он заставил себя подняться на ноги.

– От судьбы не скроешься, – пробормотал он.

Это осталось с месяца Кармы.

По словам Гвен, конференц-зал в агентстве был скопирован с императорской комнаты флорентийского борделя. Это было огромное помещение, углы которого украшали бесчисленные завитушки тяжелой позолоты. Те же узоры были вырезаны на стенных панелях. На потолке купидоны Челлини соседствовали с пейзажами Дали.

Исторические образы. Антиквариат.

В это окружение в стиле барокко был водворен изготовленный из цельного куска древесины стол – шесть футов в ширину и сорок два фута в длину. Это был увеличенный кусочек Уолл-Стрит двадцатого века, окруженный забором из тяжелых деревянных стульев. Каждое место украшали пресс-папье в виде погремушки и пепельницы в форме золотого колеса.

Воздух в комнате пропитался синевой от дыма эмосигар. Сидевший вокруг стола персонал агентства явно боролся с гнетущим впечатлением от присутствия двух генералов Космической службы, мужчины и женщины, устроившихся по обе стороны от пустующего стула Бэттлмонта. В зале царила на удивление непривычная тишина – ни каких-либо разговоров, ни шелеста бумаг.

Слухи об ультиматуме уже разнеслись по всему офису.

Бэттлмонт проскользнул через боковую дверь, подошел к стулу в торце стола и рухнул туда, прежде чем у него подкосились колени. Он переводил взгляд с одного хмурого военного лица на другое.

Никакой реакции.

Он откашлялся.

– Прошу прощения за… э… Срочные дела. Никак нельзя было их отложить.

Он с тревогой осмотрел собравшихся. Гвен среди них не было. Он улыбнулся одному офицеру, потом другому.

Никакой реакции.

Справа сидела бригадный генерал Соннет Финнистер из ЖЕНКОС (Женщины Космоса). Когда Бэттлмонт впервые увидел ее походку, она его напугала. Походка строевого сержанта. Никаких глупостей. На ней была разработанная ею самой форма: прямая юбка в складку, скрывающая костлявые бедра, свободная блузка, чтобы спрятать отсутствие всякого развития сверху, и длинная пелерина, вносящая окончательную неразбериху в общую картину. На макушке у нее пристроилась фуражка с напоминающим утиный клюв козырьком с плоским передом, сконструированная с единственной целью – скрыть лоб Соннет Финнистер, слишком высокий и слишком широкий.

Она редко снимала фуражку.

(Как выявило частное расследование, торопливо проведенное Бэттлмонтом, на всех членах ЖЕНКОС эта фуражка выглядела на редкость уродливо. Каждая женщина называла ее «чепчиком Соннет». Согласно дополнительной информации, саму генеральшу подчиненные прозвали «Зловещая Финнистер» – отчасти из-за развевающейся пелерины.)

Слева от Бэттлмонта сидел генерал Нейтан Аулинг из отряда космических инженеров, более известный как Вопящий Аулинг, по причине характерных особенностей, проявляющихся в гневе. Он выглядел отлитым по нынешнему стандарту офицерской касты – худощавый белокурый атлет. Голубые глаза напомнили Бэттлмонту глаза Гвен, разве что у мужчины они казались еще более холодными.

Если такое вообще возможно.

Рядом с Аулингом, с другой стороны, сидел Лео Прим, художественный директор агентства. Это был молодой человек, настолько худой, что балансировал на грани истощения. Черные волосы, которые он носил длинными, были от природы волнистые. У него был узкий римский нос, выразительные карие глаза, глубокая ямочка на подбородке, благородный рот с полными губами. Губы сжимали эмосигару.

Если бы Бэттлмонт мог выбрать себе внешность, он предпочел бы выглядеть, как Лео Прим. Романтично. Бэттлмонт перехватил взгляд Прима и отважился дружески ему улыбнуться.

Никакой реакции.

Генерал Соннет Финнистер постучала тонким пальцем по столу. Бэттлмонту это напомнило барабанную дробь марша смерти.

– Не пора ли нам начинать? – требовательно воскликнула Финнистер.

– Все уже собрались? – поинтересовался Аулинг.

Бэттлмонт с трудом сглотнул. В горле у него стоял ком.

– Ну… э… нет… э…

Аулинг открыл кожаный чемоданчик у себя на коленях, бросил взгляд на отчет разведки и обвел взглядом присутствующих.

– Нет мисс Эверест, – объявил он.

– Разве нельзя начать без нее? – спросила Финнистер.

– Подождем, – ответил Аулинг. Он получал удовольствие. «Этим чертовым паразитам время от времени не помешает удар хлыста! – думал он. – Будут знать свое место».

Финнистер грозно смотрела на Аулинга ястребиным взглядом, от которого полковников (мужчин) начинала колотить дрожь. На Аулинга, однако, этот ее взгляд не произвел никакого впечатления.

«Ну разумеется, верховное командование решило навязать мне в напарники типа, помешанного на мужском превосходстве, такого как Аулинг!» – подумала она.

– Надеюсь, это место защищено от любителей совать свой нос в чужие дела? – спросил Аулинг.

Бэттлмонт обвел взглядом собственной низковольтной свирепости сидящий вокруг стола в дымной пелене от эмосигар персонал. Никто не посмел поднять глаз.

– Да здесь все только этим и занимаются! – рявкнул он.

– Что? – Аулинг начал подниматься.

– Любят совать нос в чужие дела! – прорычал Бэттлмонт. – Весь персонал!

– А-а… – Аулинг снова опустился на стул. – Я имел в виду шпионаж другого сорта.

– Ах, это. – Бэттлмонт пожал плечами и подавил желание взглянуть наверх, где скрывались линзы записывающего устройства в конференц-зале. – Мы ведь не можем позволить, чтобы другие агентства крали наши идеи, знаете ли. В этом отношении здесь мы в полной безопасности.

Для своего появления Гвен Эверест выбрала этот момент. Когда она вошла через дверь в конце зала, все глаза обратились к ней и следили, как она шагает к столу.

Бэттлмонт восхищался ее грацией. Какая же она женственная, несмотря на свою неприступность. Как сильно она отличалась от дамы-генерала.

Гвен отыскала у стены свободный стул и втиснула его между Бэттлмонтом и Финнистер.

Командир ЖЕНКОС свирепо посмотрела на гостью.

– А вы кто такая?

Бэттлмонт подался вперед.

– Это мисс Эверест, наш… э… – Он в смятении замолчал. У Гвен никогда не было официальной должности в агентстве. В этом просто не было необходимости. Все здесь знали, что она – главная. – Э… Мисс Эверест – наш директор по координации.

– Ну надо же! Какая замечательная должность! – сказала Гвен. – Надо бы напечатать на визитках. – Она похлопала Бэттлмонта по руке, повернулась к нему лицом и в лучших традициях тайного агента, идущего на дело под прикрытием, произнесла: – Ну, рассказывайте, шеф. Что это за люди? Что происходит?

Генерал Аулинг кивнул Гвен.

– Я генерал Аулинг, Космические инженерные войска. – Он указал на погон с изображением ракетного выхлопа у себя на плече. – Моя напарница – генерал Финнистер, ЖЕНКОС.

Гвен узнала знаменитое лицо Финнистер.

– Генерал Женкос! – лучезарно улыбаясь, поприветствовала ее Гвен.

– Финнистер! – прошипела генеральша.

– Да, конечно, – сказала Гвен. – Генерал Финнистер Женкос. Не стоит слишком фамильярничать.

Финнистер, медленно выговаривая каждое слово, отчеканила:

– Я… генерал… Соннет… Финнистер… из… из… Женщин… Космоса! ЖЕНКОС!

– Ой, какая же я глупая! Как я могла вас не узнать! – воскликнула Гвен. – Разумеется, это вы. – Она похлопала Финнистер по руке и улыбнулась Бэттлмонту.

Бэттлмонт, прекрасно понимавший всю фальшь подобного поведения Гвен Эверест, попытался съежиться на своем стуле, чтобы стать как можно менее заметным.

В этот момент Гвен ощутила укол страха, сообразив, что достигла психологической точки невозврата. Где-то она допустила просчет. Гвен окинула взглядом стол. Знакомые лица бросались ей в глаза с нереальной ясностью. Пристально глядящие глаза. (Лучшая часть совещания – это наблюдать Гвен в действии.) «Я больше этого не выдержу, – подумала Гвен. – Я должна высказаться».

Она сосредоточилась на военных. Остальным присутствующим принадлежали маленькие частицы ее, но только не этим двоим. Аулинг и Финнистер. Космические генералы. Символы. Мишени!

«Пусть осколки летят во все стороны! Стреляй, когда будешь готов, Гридли[19]. Стреляй, если надо, в эту старую седую голову… Подожди, пока не увидишь белки их глаз».

Гвен кивнула в такт своим мыслям.

Один неверный шаг – и агентству конец.

«Ну и что?»

Прошла лишь доля секунды, но она уже приняла решение.

«Восстание!»

Гвен повернулась к Аулингу.

– Не будете ли вы так любезны прекратить тянуть время и начать совещание?

– Тянуть… – Аулинг запнулся.

В отчете разведки говорилось, что Гвен Эверест любит неожиданные действия. Он коротко кивнул сначала ей, а потом Финнистер.

Финнистер обратилась к Бэттлмонту:

– Как мы уже объяснили ранее, ваше агентство было выбрано для выполнения чрезвычайно важной задачи, мистер Бэттлфилд.

– Бэттлмонт, – поправила Гвен, резко прервав Финнистер.

– Что?

– Его зовут Бэттлмонт, а не Бэттлфилд, – сказала Гвен.

– И что с того?

– Имена важны, – сказала Гвен. – Уверена, вы это понимаете.

Щеки Финнистер покраснели.

– Разумеется!

Паузу заполнил Аулинг:

– Нам поручено заплатить этому агентству вдвое больше обычного гонорара за выполнение задачи, – сказал он. – Однако если вы нас подведете, мы призовем каждого сотрудника мужского пола в Космическую службу!

– Что за безумная идея! – воскликнула Гвен. – Наши люди разрушат Космическую службу. Изнутри. – Она снова улыбнулась Бэттлмонту. – Андрэ мог бы все это сделать сам. Ведь мог бы, дорогой?

Гвен потрепала Бэттлмонта по щеке.

Бэттлмонт попытался сползти на стуле еще ниже. Избегая смотреть в глаза космическим воякам, он пробормотал:

– Гвен… пожалуйста…

– Разрушат Космическую службу? Что вы имеете в виду? – требовательно спросила Финнистер.

Игнорируя ее, Гвен обратилась к Аулингу.

– Это очередной мозговой штурм Псих-службы, – сказала она. – Я прямо-таки чувствую их душок в каждом слове.

Аулинг нахмурился. По правде говоря, он, подобно любому прагматику-строителю, с подозрением относился ко всему нестандартному. Эта женщина, Эверест, возможно, права. Но военные должны плечом к плечу отражать натиск гражданских.

– Я не уверен, что вы обладаете достаточной подготовкой, чтобы разбираться в военной тактике. Давайте займемся проблемой, которую мы…

– Еще и военная тактика! – Гвен стукнула кулаком по столу. – Стоять насмерть, воины. Вот что! Сверьте ваши часы. В атаку!

– Гвен! – вскричал Бэттлмонт.

– Ну, конечно, – сказала Гвен и посмотрела на Финнистер. – Не смогли бы вы в общих чертах обрисовать вашу проблему простыми словами, чтобы наши немилитаризованные мозги смогли понять, в чем дело?

Пауза, гневный взгляд. Финнистер, поджав губы, выплюнула:

– Зачисление на службу в ЖЕНКОС упало до ужасающего уровня. Вы должны это исправить.

За спиной у Гвен Бэттлмонт энергично кивал.

– Женщины освобождают мужчин для выполнения более тяжелых занятий, – сказал Аулинг.

– К тому же существует много дел, которые женщины могут выполнять, а мужчины нет, – сказала Финнистер.

– Это совершенно необходимо, – сказал Аулинг.

– Совершенно, – подтвердила Финнистер.

– Полагаю, женщин призывать нельзя, – сказала Гвен.

– Пытались провести закон, – ответил Аулинг. – Чертов комитет возглавляет женщина с антивоенными настроениями.

– Хорошо ей, – сказала Гвен.

– Вы не кажетесь мне человеком, подходящим для этой работы, – сказал Аулинг. – Возможно…

– Ой, остыньте, – перебила Гвен.

– Мисс Эверест – лучшая в своем деле, – напомнил Бэттлмонт.

– Почему упало зачисление? – спросила Гвен. – Полагаю, вы провели все обычные опросы?

– Дело в скафандрах, – сказала Финнистер. – Женщинам они не нравятся.

– Слишком механические, – сказал Аулинг. – Слишком практичные.

– Нужен… э… романтический ореол, – сказала Финнистер и поправила фуражку.

Гвен нахмурилась, рассматривая фуражку, затем оглядела форму Финнистер.

– Я видела картинки скафандра в обычных новостях, – сказала она. – А что они надевают вниз? Что-то вроде вашей формы?

Финнистер подавила вспышку гнева.

– Нет. Они носят специальные комбинезоны.

– Скафандр нельзя снять в космосе, – пояснил Аулинг.

– Да? – удивилась Гвен. – А как же физиологические потребности и тому подобное?

– В скафандре все это предусмотрено, – ответил Аулинг.

– Как видно, не все, – пробормотала Гвен и кивнула, обдумывая тактику.

Бэттлмонт выпрямился, оценил атмосферу в конференц-зале. Персонал наготове, спокоен, внимателен. На душе как-то полегчало. У Гвен, похоже, все под контролем. Старая добрая Гвен. Замечательная Гвен. Не поймешь, что она замышляет. Как обычно. Уж она со всем этим разберется. Как всегда. Если только не…

Он моргнул. Уж не играет ли она с ними? Бэттлмонт попытался представить себе образ мышления Гвен. Невозможно. Даже ИБМавзолею это оказалось не по силам. Она непредсказуема. Все, в чем Бэттлмонт мог быть уверен, так это в том, что Гвен обхохочется до колик, представив себе картину: все мужчины агентства призваны в армию и батрачат где-то на космических грузовых кораблях.

Бэттлмонта охватила дрожь.

– Проблема не в том, чтобы заставить женщин завербоваться в армию на Земле, – говорила между тем Финнистер. – Они нужны нам на космических кораблях, астероидных станциях…

– Давайте кое-что проясним, – перебила Гвен. – Моя прапрабабушка состояла на какой-то военной службе. Я как-то читала ее дневник. Она называла это Женской службой пеших войск или как-то так.

– Сухопутных, – поправила Финнистер.

– Да, – сказала Гвен. – Это было во время войны с Испанией.

– С Японией, – поправил Аулинг.

– Я что хочу сказать: с чего вдруг такой интерес к женщинам? Моей прапрабабке несладко пришлось, когда она бегала от какого-то полковника, который хотел… Ну, вы понимаете. Может, все это – какой-нибудь трюк, чтобы обеспечить женщинами ваших космических полковников?

Финнистер встретила этот вопрос самым злобным взглядом, на какой только была способна.

Вокруг стола раздались приглушенные смешки.

Аулинг попробовал зайти с другой стороны.

– Моя дорогая леди, у нас самые благородные намерения. Нам нужны умения женщин, чтобы люди могли плечом к плечу маршировать к звездам.

Гвен уставилась на него с явным восхищением.

– Да что вы говориите! – воскликнула она.

– Я серьезно.

– А вы поэт! – проговорила Гвен. – О… я была к вам так несправедлива. Я-то подумала – какие же грязные у меня мысли! – что женщины нужны вам для низменных целей. А вам просто нужны товарищи. Кто-то, кто разделит с вами новое славное приключение.

Бэттлмонт снова распознал опасные сигналы. Он снова попытался съежиться, чтобы превратиться в мишень поменьше. Большинство сотрудников за столом тоже почувствовали опасность, однако были слишком поглощены и увлечены происходящим.

– Вот именно! – пророкотала Финнистер.

– А всех маленьких звездных ублюдков назовем in Virgo, да? – злобно рявкнула Гвен.

Аулинг и Финнистер не сразу поняли, что из них сделали дураков. Финнистер начала подниматься.

– Сядьте! – буркнула Гвен. Она великолепно проводила время. Бунт нес с собой ощущение эйфории.

Аулинг открыл было рот, но закрыл его, так и не издав знаменитого вопля.

Финнистер опустилась обратно на стул.

– Ну что, займемся делом? – отчеканила Гвен. – Посмотрим на этот прославленный кусок жести, которому мы по вашему заказу должны придать очарования.

Ошеломленная Финнистер нашла, к чему прицепиться.

– Скафандр сделан в основном из пластика, а не из жести.

– Пластик-шмастик, – сказала Гвен. – Я хочу увидеть эту вашу Железную Герти.

Генерал Аулинг сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоить нервы, щелкнул застежками чемоданчика и извлек оттуда папку с эскизами, которые нерешительно придвинул к Гвен, словно опасаясь, что вместе с папкой она может ухватить и его руку. Теперь он понимал, что невероятный рапорт разведки был точен: эта потрясающая женщина на самом деле стояла во главе агентства.

– Вот… Железная Герти, – сказал он и заставил себя улыбнуться.

Пока Гвен листала эскизы, все присутствующие наблюдали за ней.

Бэттлмонт уставился на нее. Он понимал кое-что, чего не понимали другие сотрудники агентства: Гвен Эверест вела себя не как обычно. Была какая-то едва заметная разница. Развязность. Что-то пошло совсем не так!

Не отрывая взгляда от эскизов, Гвен обратилась к Финнистер:

– Эта ваша униформа, генерал Финнистер… Вы сами придумали ее дизайн?

– Что? Ах да. Сама.

Бэттлмонт содрогнулся.

Гвен протянула руку и постучала по бедру Финнистер.

– Костлявое, – сказала она, перевернула страницу в папке и покачала головой.

– Ну, знаете ли! – вспыхнула Финнистер.

По-прежнему не поднимая головы, Гвен велела:

– Остыньте. А как насчет фуражки? Ее вы тоже сами придумали?

– Да-а-а! – зловеще протянула Финнистер.

Гвен подняла глаза и глубокомысленно изрекла:

– Наверное, это самая уродливая вещь, какую я когда-либо видела.

– Ну, знаете ли! Из всех…

– Вы модельер? – вежливо поинтересовалась Гвен.

Финнистер тряхнула головой, словно сбрасывая с себя невидимую паутину.

– Так вы не модельер? – с нажимом спросила Гвен.

Словно откусывая каждое слово, Финнистер сказала:

– У меня есть некоторый опыт в выборе…

– Значит, ответ – нет, – перебила ее Гвен. – Так я и думала. – Она снова обратилась к папке и перевернула страницу.

Раскрыв рот, Финнистер гневно уставилась на нее.

Гвен глянула на Аулинга.

– Почему вы выбрали именно это агентство?

Аулингу, судя по всему, нелегко было сосредоточить внимание на вопросе Гвен. Немного погодя он сказал:

– Вы были… нам было указано, что это агентство – одно из самых успешных в… если не самое успешное…

– Мы были классифицированы как специалисты, не правда ли?

– Да, если вам угодно так это называть.

– Мне угодно так это называть. – Гвен посмотрела на Финнистер. – Поэтому мы предоставим разработку моделей специалистам, ясно? Ваши люди будут держать свои липкие пальцы подальше. Понятно? – Гвен бросила тяжелый взгляд на Аулинга и снова на Финнистер.

– Не знаю, как ты, – обращаясь к Аулингу, воскликнула Финнистер, – но с меня хва…

– Если вам дорога ваша военная карьера, вы просто будете сидеть и слушать, – сказала Гвен. Она снова недовольно посмотрела на Аулинга. – Понятно?

Аулинг ошеломленно покачал головой. Внезапно он понял, что его движения можно интерпретировать как отрицательный ответ, и начал было кивать, но тут же решил, что это выглядит как-то несолидно. Он замер и откашлялся.

«Какая невероятная женщина!» – подумал он.

Гвен придвинула папку с эскизами к Лео Приму, художественному директору.

– Скажите мне, генерал Аулинг, – спросила она, – почему скафандр такой громоздкий?

Открыв папку, Лео Прим захихикал.

– Изумительно, правда? – спросила Гвен.

Кто-то из сидящих дальше за столом полюбопытствовал:

– Что именно?

Гвен сверлила взглядом Аулинга.

– Какой-то осел-инженер в Космической службе спроектировал пробную модель бронированного костюма похожим на гигантскую женщину – грудь и все прочее. – Она взглянула на Финнистер. – По этому поводу вы, разумеется, тоже провели опрос?

Финнистер кивнула. От изумления она утратила дар речи.

– Я бы избавила вас от хлопот, – сказала Гвен. – Это одна из причин, почему вам нужно повнимательнее прислушаться ко мне как к специалисту. Ни одна женщина в здравом уме никогда не полезет в эту штуковину. Она будет казаться себе большой – и голой. – Гвен покачала головой. – Фрейд! Ну и сочетание!

Аулинг облизнул губы.

– Э… скафандр должен обеспечивать достаточную защиту от радиации и оставаться подвижным при экстремальных давлениях и температурах. Его нельзя сделать меньше, так как в этом случае для человека внутри просто не останется места.

– Хорошо, – задумчиво протянула Гвен. – У меня есть кое-какие задумки.

Она закрыла глаза и подумала: «Эти дураки-военные – легкая добыча. Даже стыдно в них стрелять».

Гвен открыла глаза и посмотрела на Бэттлмонта. Тот сидел с закрытыми глазами. Похоже, молился. «Возможно, это погубит бедного Андрэ и его милых людей, – подумала она. – Что за изумительная коллекция профессиональных душителей! Ну, тут уж ничем не поможешь. Когда Гвен Эверест уходит, то она уходит в блеске славы! Поднять все флаги! Полный вперед! Торпеды к черту!»

– Итак? – спросил Аулинг.

«Огонь по первому!» – подумала Гвен, а вслух сказала:

– По-видимому, у вас есть специалисты. Эксперты, которые могли бы проконсультировать нас по некоторым техническим вопросам.

– В полном вашем распоряжении, только скажите.

Бэттлмонт открыл глаза и уставился на затылок Гвен. Панику его пронзил лучик надежды. Возможно ли, что Гвен действительно одержит победу?

– Кроме того, мне нужна информация о том, какие психологические типы становятся лучшими ЖЕНКОСами, – сказала Гвен. – Если такая вещь, как лучшая ЖЕНКОС, вообще существует.

Бэттлмонт закрыл глаза и содрогнулся.

– Я не уверена, что со мной когда-либо за всю мою карьеру обращались столь высокомерно! – выпалила Финнистер. – И я вовсе не уверена, что…

– Минуточку, пожалуйста, – перебил ее Аулинг. Он изучал Гвен, которая улыбалась ему. В отчете разведки говорилось, что эта женщина «скорее всего, гений», так что с ней следует обращаться деликатно.

– Единственное, о чем я жалею, так это о том, что закон не дает нам права призывать и женщин тоже! – рявкнула Финнистер.

– Тогда у вас попросту не было бы этой проблемы, верно? – спросила Гвен, адресовав Финнистер блаженную улыбку.

– Я знаю, что мы имеем право действовать по своему усмотрению, генерал Финнистер, – сказал Аулинг. – Я согласен, что с нами обращались не очень вежливо, но…

– Не очень вежливо! – фыркнула Финнистер.

– Давно пора, – согласилась Гвен.

Бэттлмонт вздрогнул.

«Мы обречены!» – подумал он.

– Однако, – продолжил Аулинг, – нельзя позволять своим эмоциям влиять на принятие решений, необходимых для нашей службы.

– Слышу, рога трубят, – пробормотала Гвен.

– Это агентство было выбрано на том основании, что оно наиболее вероятно способно решить проблему, – сказал Аулинг.

– Это могла быть ошибка! – воскликнула Финнистер.

– Вряд ли.

– Ты намерен передать столь важное дело в руки этих… этих… – Финнистер замолчала и ударила ладонями по столу.

– Это наилучшее решение, – сказал Аулинг, а про себя добавил: «Эта Гвен Эверест решит нашу проблему. Ни одна проблема не сумеет противостоять ей. Просто не посмеет!»

Генерал Аулинг превратился в гвенофила.

– Ну хорошо, – огрызнулась Финнистер. – Я постараюсь не судить поспешно.

Генерал Финнистер превратилась в гвенофоба.

Это было частью программы Гвен Эверест.

– Полагаю, к вам можно будет время от времени обращаться за консультацией по техническим вопросам? – спросила она.

– О деталях позаботятся наши подчиненные, – ответил Аулинг. – Все, что интересует нас с генералом Финнистер, – общее решение, ключ к головоломке.

– Общее решение, ключ к головоломке, – пробормотала Гвен. – Прекрасная идея.

– Что? – Аулинг озадаченно уставился на нее.

– Ничего, – ответила Гвен. – Просто мысли вслух.

Аулинг встал, посмотрел на Финнистер.

– Не пора ли нам?

Финнистер тоже встала и повернулась к двери в конце зала.

– Да-а-а!

Вместе, каждый со своей стороны стола, они промаршировали по комнате: топ-топ-топ-топ… Как раз в тот момент, когда они достигли двери и Аулинг открыл ее, Гвен вскочила на ноги.

– Вперрред! – крикнула она.

Генералы застыли на месте, чуть было не обернулись на этот возглас, но потом передумали и вышли, хлопнув дверью.

В комнате царило молчание. Бэттлмонт жалобно произнес:

– Гвен, зачем ты нас губишь?

– Гублю вас? Не говори глупостей!

– Но, Гвен…

– Пожалуйста, помолчи, Андрэ, ты мешаешь мне думать. – Она повернулась к Лео Приму. – Лео, возьми эти эскизы и наброски этой их грудастой Берты. Мне нужны разработки адекалей, проекции, полная смета кампании.

– Адекали по Большой Берте[20], проекции, смета, – повторил Прим. – Есть!

– Гвен, что ты делаешь? – спросил Бэттлмонт. – Ты же сама сказала, что…

– Ты слишком много болтаешь, Андрэ, – ответила Гвен. Она покосилась на потолок. Один из купидонов Челлини подмигнул ей. – Полагаю, у нас, как обычно, есть полная запись этого совещания?

– Разумеется, – сказал Бэттлмонт.

– Возьми эти записи, Лео, – велела Гвен. – Сделайте последовательность эпизодов, показывающих только генерала Соннет «Зловещий Чепчик» Финнистер.

– Как ты ее назвала? – спросил Прим.

Гвен объяснила насчет прозвищ Финнистер.

– Профессиональным модельерам она хорошо знакома, – заключила Гвен. – Ходячий ужас!

– Ага, ясно, – согласился Прим. – Непрерывная последовательность, ничего, кроме Финнистер. И что ты хочешь этим показать?

– Каждый квадратный миллиметр этой формы. И головной убор. Фрейд! Не забудь про шляпу!

– Я не понимаю! – жалобно простонал Бэттлмонт.

– Хорошо, – сказала Гвен. – Лео, пришли мне Рестиво и Джима Спарка… и еще пару твоих лучших дизайнеров. Включая себя. Мы…

– И се! Бен Адам в этом перечне всех впереди [21], – сказал Бэттлмонт.

Гвен повернулась и уставилась на него. За годы совместной работы ему очень редко удавалось удивить ее.

«Неужели наш дорогой Андрэ – тоже человек? – подумала она. – Да нет! У меня, верно, размягчение мозгов». Вслух она сказала:

– Андрэ, сделай перерыв на медитацию до следующего собрания, хорошо? Вот молодец.

«Раньше, когда она оскорбляла меня, это всегда выглядело не более чем шутка, – грустно подумал Бэттлмонт, беспокоясь уже не об агентстве, а о самой Гвен. – Но теперь она пытается причинить мне боль. Моей Гвен нужна помощь. А я не знаю, что делать».

– Пора на медитацию, – напомнила Гвен. – Или можешь сходить в эмобар. Почему бы тебе не попробовать новое лекарство Интердормы? Это хорошо прочищает мозги!

– Я предпочитаю бодрствовать в наши последние часы вместе, – проговорил Бэттлмонт. Ему хотелось рыдать. Он встал, чем обратил на себя внимание, устремив на Гвен отчаянный взор. – Я чувствую, как будущее готовится напасть на нас, аки огромный зверь! – Андрэ повернулся к Гвен спиной и вышел через свою личную дверь.

– Интересно, что он, черт возьми, хотел этим сказать? – задумчиво пробормотала она.

– Это месяц святого Фрейда. Сейчас в моде предсказания и экстрасенсорное восприятие, что-то в этом роде, – пояснил Прим.

– Ну, разумеется. Я сама написала эту брошюру, – сказала Гвен и неожиданно для себя обнаружила, что обеспокоена уходом Бэттлмонта. «Он выглядел таким жалким, – подумала Гвен. – А вдруг эта маленькая шалость приведет к обратным результатам и его призовут в армию? Такое вполне может случиться. Лео и остальные душители это переживут. Но Андрэ… – Она мысленно пожала плечами. – Но теперь уже поздно давать задний ход».

Главы отделов начали протискиваться вдоль стола поближе к Гвен.

– Скажи, Гвен, а как насчет производства…

– Если нужно успеть к сроку, то мне потребуется больше…

– Нужно ли прекращать прочие…

– Заткнитесь! – взревела Гвен.

Все в потрясении замолчали. Она сладко улыбнулась.

– Я лично встречусь с каждым из вас, как только получу свежий запас жилеток, чтобы вы могли в них плакаться. Однако дело прежде всего. Проблема номер один: мы избавляемся от головной боли. А?

«Бедные придурки! – подумала Гвен. – Вы даже не подозреваете, как вы близки к катастрофе. Вы думаете, Гвен, как всегда, выйдет победителем. Но Гвен наплевать. Гвен уходит в отставку в сиянии славы! „Долиною смерти… отважные скачут шестьсот!”[22] Или четыреста? Да какая разница! Война – это ад! Жаль только, что у меня нет ничего, кроме одной жизни, чтобы отдать ее за мое агентство. Дайте мне свободу или отдайте меня в ЖЕНКОС!»

– Собираешься взять этих вояк за горло, да? – спросил Лео Прим.

– Военная тактика, – ответила Гвен. – В живых никого не оставлять! Пленных не брать! Смерть Белым Глазам![23]

– А? – переспросил Прим.

– Займись-ка порученным тебе делом, – сказала Гвен.

– А-а… – Прим посмотрел на папку, оставленную Аулингом. – Адекаль на эту Большую Берту… Фильм про Финнистер. Хорошо. – Он покачал головой. – Знаешь, это дело может кончиться тем, что нам всем наступит полный звездец.

– Или еще хуже, – предостерегла Гвен.

Кто-то сказал:

– Ну уж это-то самое худшее, что я когда-либо видел. Призыв!

А Гвен подумала: «Ооох! Кто-то встревожен!»

– Самый ужасный звездец, – внезапно заявила она и вдруг просияла. – Это замечательно! Минутку, дорогие господа.

На мгновение все застыли на своих местах.

– Предлагаю обозначить это дело как Самый Ужасный Звездец, – сказала Гвен.

Сотрудники захихикали.

– Обратите внимание, – сказала Гвен, – что слово «звездец» родственно слову «звезды».

Смех.

– Пока что, – сказала Гвен, – нам приходилось иметь дело только с малым, средним и большим звездецом. Теперь же я представляю вашему вниманию С.У.З.! Похоже на звук, который издает человек, получивший под дых!

По комнате разнесся смех.

– А как насчет слова болваны? – спросил Прим. – Его тоже можно как-то использовать.

– Без Ограничений! – воскликнула Гвен. – Самый Ужасный Звездец Без Ограничений! – Она расхохоталась и едва не подавилась собственным смехом на грани истерики. «Черт побери, что со мной такое?» – подумала Гвен и свирепо глянула на Прима. – Пора за работу, ребята! Вы все будете прекрасно выглядеть в форме!

Смех перешел в нервные всхлипы.

– Ох уж эта Гвен!

Гвен срочно нужно было выбраться оттуда. Ее мучило что-то вроде морской болезни. Она начала пробираться вдоль стены. Из ее бунта пропала искра. Гвен казалось, что все эти люди дергают ее, отрывают от нее куски, которые она уже не сможет вернуть. Она рассвирепела. Ей хотелось пинаться, кусаться, царапаться. Вместо этого на лице ее застыла улыбка.

– Прошу прощения. Разрешите пройти? Извините. Спасибо. Прошу прощения.

А в ее сознание упорно вторгался образ Андрэ Бэттлмонта. «Такой жалкий маленький человечек. Такой… ну… милый. Черт возьми! Милый! Хоть и вызывает презрение».

Прошло двадцать пять календарных дней. Двадцать пять дней барахтанья в луже неразберихи. Стихия Гвен. Она с головой окунулась в решение проблемы. Важно было все сделать правильно. Салют в честь ее ухода. Подпись Гвен Эверест внизу страницы.

В агентство нахлынули технические военные эксперты. Эксперты по мобильности скафандра. Эксперты по защите. По барометрическим показателям. По искусственной атмосфере. По утилизации отходов. По субминиатюрным элементам питания. Слесарь. Эксперт по новому изменчивому пластику. (Его пришлось везти на самолете с Западного побережья.)

Плюс специалисты-модельеры, известные только Гвен.

Нелегко было проследить за тем, чтобы каждый военный эксперт имел дело только с тем, чего требовал его замкнутый технический мирок.

Наступил день Общих Результатов. То самое утро.

У Гвен была специальная комната площадью около двадцати квадратных футов, смежная с ее кабинетом. Она называла ее «моя комната устрашения». Здесь царил почти что стиль Людовика Пятнадцатого: непрочные стулья, шаткие столики, стеклянные подвески на светильниках, пастельных оттенков херувимы на стенных панелях.

У стульев был такой вид, словно они могли расплющиться под весом человека средних размеров. У каждого (за исключением похожего на трон кресла с мягкой обивкой, выдвигавшегося для Гвен из стенной панели) было наклоненное вперед сиденье. Сидящие на них люди постепенно соскальзывали, мягко и незаметно.

Столики были настолько малы, что на них не помещались одновременно блокнот и пепельница. Что-то из этого приходилось ставить на колени или под ноги. Это вынуждало посетителей время от времени посматривать на ковер.

Ковер являл собой наглядный пример пугающей психологической головоломки. Непосвященным казалось, что они висят в аквариуме вниз головой.

Генерал Аулинг занимал один из хитрых стульев. Он пытался удержаться от разглядывания херувима на стенной панели прямо напротив него, чуть справа от Андрэ Бэттлмонта. Бэттлмонт выглядел нездоровым. Аулинг сдвинулся назад на стуле. Ему казалось, что у него торчат колени. Он взглянул на генерала Финнистер. Она сидела справа от него за длинным, тонким столиком. Заметив устремленный на нее взгляд Аулинга, Финнистер попыталась натянуть подол юбки пониже, чтобы скрыть колени. Он пытался сообразить, почему она устроилась на самом краешке стула.

«Проклятые неудобные маленькие стулья!»

Аулинг заметил, что для себя Бэттлмонт принес один из больших стульев из конференц-зала. Почему все они не могут сидеть на этих больших, квадратных, прочных, устойчивых стульях? Собственно, почему это совещание вообще проводится не в большом конференц-зале? Весь персонал. Общие Результаты! Он бросил взгляд на стенную панель напротив. «Проклятый тупой херувим!» Генерал опустил глаза вниз, к ковру, скривился и отвернулся.

Финнистер, войдя в комнату, посмотрела на ковер и едва не потеряла равновесие. Теперь же она старалась не смотреть на него. В голове бурлили тревожные слухи. Индивидуальные отчеты технических экспертов не сумели явить цельную картину. Это напоминало мозаику из собранных вместе кусочков разных мозаик. Она подвинулась на стуле назад. «До чего неудобная комната». Интуиция подсказывала ей, что место выбрано не зря. В ней снова разгорелась ярость, вызванная Гвен Эверест. «Где эта женщина?»

Бэттлмонт откашлялся и бросил взгляд на дверь справа, откуда с минуты на минуту должна была появиться Гвен. «Ну почему она всегда опаздывает?» Вот уже несколько недель Гвен его избегала. Слишком занята. А этим утром ей внезапно понадобилось выдвинуть Андрэ Бэттлмонта на первый план. Номинальный глава. Подпорка для ее маленького шоу. Он хорошо знал, что она делает. В чисто физическом смысле. Может, она и пыталась что-то от кого-то здесь скрыть, но у Андрэ Бэттлмонта была собственная служба разведки. Однако он понятия не имел, что творится у нее в голове. Знал только, что все это слишком странно. Даже для Гвен.

– Наши техники сообщили нам, что вы весьма заинтересовались, – Финнистер подтянулась назад на стуле, – характеристиками новых изменчивых пластиков.

– Это правда, – сказал Бэттлмонт.

– Почему? – спросил Аулинг.

– Эээ… возможно, будет лучше, если мы подождем мисс Эверест, – пробормотал Бэттлмонт. – Она принесет проектор для демонстрации.

– У вас уже есть макеты? – спросил Аулинг.

– Да.

– Хорошо! Сколько моделей?

– Одна. Наша секретарша из приемной. Красивая девушка.

– Что? – хором воскликнули Финнистер и Аулинг.

– А! Вы имеете в виду… то есть у нас есть одна для показа вам. На самом деле их две… но лишь одна из… – Андрэ пожал плечами, подавив нервную дрожь.

Финнистер и Аулинг переглянулись.

Бэттлмонт зажмурился. «Гвен, пожалуйста, поторопись». Он подумал о ее решении проблемы военных, и его снова затрясло. Сама по себе идея, конечно, здравая. Хорошее психологическое основание. Но военные никогда на такое не пойдут. Особенно дама-генерал с походкой сержанта. Услышав, как открывается дверь, Бэттлмонт открыл глаза.

Вошла Гвен, толкая перед собой портативный демонстрационный проектор. Гвен и Финнистер обменялись полными взаимной неприязни взглядами, которые тут же замаскировали радужными улыбками.

– Доброе утро, господа, – прощебетала Гвен.

«Опасность! – подумал Бэттлмонт. – Она сошла с ума! Она… – Он задумался, сконцентрировался на мысли. – Может, так и есть. Мы столько всего на нее навесили».

– Нам не терпится увидеть, что вы для нас приготовили, – сказал Аулинг. – Мы как раз собирались запросить отчет о ходе работ, когда вы созвали это совещание.

– Сначала мы хотели получить что-нибудь, что вы могли бы оценить как инженер, – ответила Гвен.

Аулинг кивнул.

– Наши люди докладывали, что вы окружили свою работу большой секретностью, – сказала Финнистер. – Почему?

– Даже у стен есть уши. Болтун – находка для шпиона! Не будьте спасены лишь наполовину!

Гвен разместила проектор в центре комнаты, взяла пульт дистанционного управления и отошла к панели, которая, повернувшись, выплюнула ее кресло. Она села и повернулась к Аулингу и Финнистер.

В течение нескольких долгих секунд она увлеченно разглядывала колени Финнистер.

– Гвен… – позвал ее Бэттлмонт.

Финнистер одернула подол юбки.

– Что вы можете нам показать? – требовательно спросил Аулинг, отодвинувшись назад на стуле.

– Прежде всего, – сказала Гвен, – нужно очертить рамки проблемы. Вы должны спросить себя: чего хотят молодые женщины, когда поступают на службу?

– Звучит разумно, – сказал Аулинг.

Финнистер кивнула, заинтересовавшись настолько, что ее неприязнь к Гвен отошла на второй план.

– Они хотят нескольких вещей, – сказала Гвен. – Они хотят путешествий… приключений… чего-то в духе рыцарских романов. Ату!

Бэттлмонт, Финнистер и Аулинг в ошеломлении уставились на нее.

– Об этом стоит задуматься, – пробормотала Гвен. – Все эти женщины чего-то ищут. Ищут бесплатных поездок. Большой приз. Горшок с золотом в конце радуги.

Гвен отметила, что они снова закивали. Она повысила голос:

– Старая карусель! Трали-вали, веселенькая прогулочка!

Бэттлмонт печально посмотрел на нее. «Сумасшедшая! О-ох, моя бедная, бедная Гвенни».

– Я… э… – начал Аулинг.

– Но всем им нужен один товар! – вскричала Гвен. – И что же это? Романтика! Вот что это такое. А что для подсознания романтика? Секс!

– Полагаю, с меня хватит, – сказала Финнистер.

– Нет, – возразил Аулинг. – Давайте… ух… все это, я уверен, предисловие. Я хочу узнать, где… в конце концов, модель… разработанные ими модели…

– Что такое секс, если содрать с этого понятия всю мишуру? – спросила Гвен. – Психологические корни. И что же там подо всем этим?

Аулинг почесал кадык и уставился на нее. Он испытывал инстинктивное недоверие к нестандартным идеям, но всегда боялся, что такие идеи, возможно (пока только возможно), правильные. Некоторые из них, по-видимому (а это, вероятно, всего лишь видимость), работали.

– Я расскажу вам, что там подо всем этим, – пробормотала Гвен. – Материнство. Дом. Надежный мужчина. Флаг.

«Звучит весьма разумно, – подумал Аулинг, – разве что…»

– А что делает ваш скафандр? – спросила Гвен. – Хороший скафандр должен выглядеть так, словно его нет вообще! Женщины заперты в этих бесполых нагромождениях металла и пластика, где до них не может добраться ни один мужчина. Великий Фрейд! Мужчинам их там даже не видно!

– На самом деле женщины не хотят, чтобы мужчины до них добирались! – рявкнула Финнистер. – Из всех самых отвратительных идей, которые я когда-либо…

– Минуточку! – перебила Гвен. – Нормальной женщине всегда нужна возможность. Вот чего она хочет. И она хочет сама все контролировать. А вы уничтожили всякую возможность. Вы полностью лишили своих женщин контроля и отдали их на милость стихий, отделив их от холодной, мужеподобной, костлявой, ВНЕЗАПНОЙ И ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ СМЕРТИ лишь тонким слоем пластика и металла.

Бэттлмонт беспомощно смотрел на нее. «Бедняжка Гвен. Она обречена. И ей даже не удастся продать эту идею. Мы все обречены вместе с ней».

Финнистер, уязвленная словом «нормальной», употребленным с особым намеком, грозно глядела на Гвен.

– Как вы предполагаете обойти эти… э… препятствия? – спросил Аулинг.

– Скоро увидите, – сказала Гвен. – Двигаемся дальше. Запомните: основная идея в том, что женщина, убегая от мужчины, должна быть уверена, что он ее поймает. Она хочет выглядеть смелой, но при этом не слишком развратной.

– Хмммм! – фыркнула Финнистер.

Гвен улыбнулась ей.

«Гвен намеренно топит себя, а заодно и нас», – подумал Бэттлмонт.

– Вы понимаете, чего не хватает? – спросила Гвен.

– Хмммм-эээээ-гммммм, – промямлил Аулинг.

– Универсального символа, – сказала Гвен. – Смелого символа. Символа!

– И что вы предлагаете? – спросил Аулинг.

– Именно это! – сказала Гвен. – Предложение! Плюс… – Она замялась. – Символ! Ключ очень прост. – Она бодро выпрямилась и широко улыбнулась. – На самом деле это и есть ключ! В прямом смысле.

– Ключ? – хором спросили Финнистер и Аулинг.

– Да. Вернее, два ключа. Символизм очевиден. – Она вынула из кармана жакета два ключа и продемонстрировала их. – Как видите, один из ключей – твердый, угловатый… мужской ключ. А у второго имеются роскошные изгибы. Он более изящен, более…

– Хотите сказать, – взвыл Аулинг, – что вы потратили все эти недели, все консультации с нашими экспертами на то, чтобы придумать… придумать… вот это… – Он указал пальцем на ключи и замолчал, не в силах продолжать.

Гвен покачала головой.

– Нет конечно. Помните, это всего лишь символы. Они, несомненно, важны. Можно даже сказать, жизненно важны. На каждом ключе будет выгравировано имя его обладателя.

– Для чего нужны эти ключи? – увлекшись вопреки своей воле, спросила Финнистер.

– Для скафандра, разумеется, – ответила Гвен. – Эти ключи для того, чтобы запереть ваших людей в скафандрах – как мужчин, так и женщин.

– Запереть их? – запротестовала Финнистер. – Но вы сказали…

– Знаю, – перебила Гвен. – Но, видите ли, ключом, которым можно что-нибудь запереть, можно и что-нибудь открыть. На самом деле одним ключом можно отпереть любой скафандр. Из соображений безопасности.

– Но они не могут выбраться из скафандров, когда они в космосе! – вскричал Аулинг. – Из всех…

– Верно! – воскликнула Гвен. – На самом деле они не могут выбраться. Поэтому мы даем им символ свободы. Для обмена.

– Обмена? – в недоумении переспросила Финнистер.

– Разумеется. Астронавт-мужчина встречает понравившуюся ему девушку-астронавта. Он просит ее обменяться ключами. Очень романтично. Это символизирует то, что может произойти, когда они вернутся на Землю или окажутся на базе, где можно снять скафандры.

– Мисс Эверест, – сказала Финнистер, – как вы метко подметили ранее, ни один астронавт не может увидеть ни одну из наших женщин в этом скафандре. А даже если бы это было возможно, не думаю, что…

Она застыла, онемев от шока.

Гвен нажала кнопку на пульте дистанционного управления проектора. Посреди комнаты как будто повис космический бронированный скафандр. В нем стояла одетая в облегающий жакет грудастая секретарша из приемной агентства. Верхняя часть скафандра, от талии и выше, была прозрачной.

– Нижняя половина все время остается непрозрачной, – сказала Гвен. – Из соображений благопристойности… при знакомстве. Однако верхняя половина…

Гвен нажала другую кнопку. Прозрачная верхняя половина начала темнеть, превращаясь из серой в черную, пока наконец совсем не скрыла модель.

– На случай, если женщина желает уединиться, – сказала Гвен. – Так мы применили новый изменчивый пластик. Это дает девушке определенный контроль над своим окружением.

Гвен снова нажала на первую кнопку. Верхняя часть модели проявилась. Финнистер, раскрыв рот, уставилась на облегающую униформу.

Гвен поднялась, взяла указку и махнула ею в сторону проекции.

– Эту униформу разработал ведущий кутюрье. Она создана для того, чтобы одновременно скрывать и подчеркивать. Женщине со средней фигурой она дает преимущества. Женщина с отличной фигурой, как видите, выглядит ошеломляюще. Невзрачные фигуры… – Гвен пожала плечами. – Существуют упражнения для их развития. По крайней мере, мне так говорили.

– И что вы предлагаете делать с этой… этой уни… с этой одеждой? – ледяным тоном перебила Финнистер.

– Это будет полевая форма ЖЕНКОС, – сказала Гвен. – К ней прилагается симпатичная шляпка. Очень сексуально.

– Возможно, замену можно будет произвести медленно, так чтобы… – начал Бэттлмонт.

– Какую замену? – подскочив, воскликнула Финнистер. – Генерал Аулинг?

Аулинг оторвал взгляд от модели.

– Да?

– Это совершенно непрактично! Я больше не намерена это терпеть! – пролаяла Финнистер.

«Я так и знал, – подумал Бэттлмонт. – О, моя бедная Гвенни! Они ее тоже погубят. Я так и знал».

– Мы больше не можем терять время в этом агентстве, – сказала Финнистер. – Идемте, генерал.

– Подождите! – взвизгнул Бэттлмонт и вскочил со стула. – Гвен, я же тебе говорил…

– Очень жаль, – сказала Финнистер, – но…

– Может быть, мы слишком торопимся, – сказал Аулинг. – Возможно, что-то из этого удастся использовать…

– Да! – сказал Бэттлмонт. – Нам нужно лишь немного времени, чтобы получить свежий…

– Я так не считаю, – отрезала Финнистер.

Гвен улыбнулась каждому из них и подумала: «Какая милая стайка пустоголовых пташек! – Она чувствовала легкое опьянение, эйфорию, как будто только что пришла из эмобара. – Бунт – это замечательно! Да здравствуют ирландцы! Или что-то в этом роде».

Аулинг пожал плечами и подумал: «Мы должны проявить солидарность перед гражданскими. Генерал Финнистер права. Однако очень жаль». Он встал.

– Еще немного времени, – умолял Бэттлмонт.

«Очень жаль Андрэ», – подумала Гвен. На нее снизошло вдохновение, и она сказала:

– Минуточку, пожалуйста.

На нее уставились три пары глаз.

– Если вы думаете, что сможете заставить меня отказаться от выполнения нашей угрозы, вы заблуждаетесь. Я прекрасно понимаю, что вы умышленно разработали такую фо… такое одеяние, чтобы я смотрелась в нем отвратительно! – заявила Финнистер.

– А почему бы и нет? – спросила Гвен. – Это примерно то же самое, что вы проделали с каждой женщиной в ЖЕНКОС.

– Гвен! – в ужасе взмолился Бэттлмонт.

– Успокойся, Андрэ. В любом случае это лишь вопрос времени. Сегодня. Завтра. На следующей неделе. На самом деле не важно…

– О, моя бедная Гвенни, – всхлипнул Бэттлмонт.

– Я собиралась подождать. Вероятно, неделю. По крайней мере пока не уволюсь.

– О чем вы говорите? – спросил Аулинг.

– Уволишься! – задохнулся Бэттлмонт.

– Я просто не могу бросить беднягу Андрэ на съедение волкам. Остальных наших мужчин – пожалуйста. Стоит им пополнить ваши ряды, они так или иначе сожрут вас изнутри со всеми потрохами.

– Что вы имеете в виду? – спросила Финнистер.

– Остальные мужчины в агентстве могут постоять за себя… и вы тоже. А вот Андрэ беспомощен. Все, что у него есть, это его положение… деньги. Он сам по себе – несчастный случай. Поместите его куда-то, где деньги и положение не имеют значения, и это его убьет.

– Прискорбно, – сказала Финнистер. – Мы идем, генерал Аулинг?

– Я собиралась погубить вас обоих, – сказала Гвен. – Но вот что я вам скажу. Вы оставляете Андрэ в покое, и я устрою веселую жизнь только одному из вас.

– Гвен, что ты говоришь? – прошептал Бэттлмонт.

– Даааа! – протянула Финнистер. – Объяснитесь!

– Я просто хочу знать, какая у вас иерархия, – сказала Гвен. – Кто из вас выше рангом?

– Какое отношение это имеет к делу? – спросила Финнистер.

– Минуточку, – перебил Аулинг. – Тот разведотчет. – Он грозно посмотрел на Гвен. – Мне сказали, что вы подготовили адекаль для пробной модели, изготовленный до того, как мы к вам обратились.

– Большая Берта, – подтвердила Гвен. – И это не просто адекаль. У меня есть все необходимое для общенациональной кампании. Смотрите!

На смену проекции прозрачного скафандра пришло изображение пробной модели с обнаженной грудью.

– Идею Большой Берты придумал генерал Аулинг, – продолжила Гвен. – Этот факт будет установлен в ходе моей кампании, а потом мы покажем анимированную модель Большой Берты. Это же ходячая паника. Самая веселая штука, какую все когда-либо видели. Генерал Аулинг, уже через час после того, как начнется моя кампания, над вами будет смеяться вся нация.

Аулинг сделал шаг вперед.

– Гвен! Они тебя уничтожат! – вскричал Бэттлмонт.

Аулинг указал на проекцию.

– Вы… вы не посмеете!

– Еще как посмею, – с улыбкой сказала Гвен.

Бэттлмонт дернул Гвен за руку. Она стряхнула его руку.

– Это меня погубит, – прошептал Аулинг.

– Допустим, вы действительно готовы привести угрозу в действие, – сказала Финнистер. – Прискорбно.

Аулинг повернулся к Финнистер.

– Мы должны держаться вместе! – в отчаянии сказал он.

– Ну еще бы, – сказала Гвен. Она нажала другую кнопку на пульте дистанционного управления.

Большую Берту сменила проекция генерала Финнистер в ее знаменитой форме.

– Пожалуй, расскажу все целиком, – сказала Гвен. – Я полностью подготовилась и к другой кампании, по дизайну этой формы, от Чепчика Соннет и до накидки в стиле Зловещей Финнистер. Сюда войдут даже туфли, создающие жутковатую походку. Я начну с кукольной модели генерала, одетой в нижнее белье. Потом я продемонстрирую, как каждый элемент нынешней формы ЖЕНКОС был спроектирован для… э… фигуры… э… Финнистер.

– Я подам на вас в суд! – тявкнула Финнистер.

– Вперед! Вперед! – Гвен махнула рукой.

«Она ведет себя словно пьяная! – подумал Бэттлмонт. – Но она же не пьет!»

– Я готова выйти с этими кампаниями на черный рынок, – сказала Гвен. – Вы меня не остановите. Я докажу каждое утверждение, сделанное мною по поводу этой формы. Я разоблачу вас. Я покажу вам, почему люди обходят ваши вербовочные пункты стороной.

Финнистер побагровела.

– Хорошо! – рявкнула она. – Если вы намерены погубить нас, полагаю, я никак не могу этому помешать. Но учтите, мисс Эверест. Мы призовем на службу всех мужчин этого агентства. Это будет на вашей совести! И эти мужчины, которых мы призовем, будут служить под началом наших друзей. Надеюсь, вы понимаете, что это значит!

– Нет у вас никаких друзей, – сказала Гвен, но ее голосу не хватало уверенности. «Все идет не так, как было запланировано, – подумала она. – Вот черт! Не думала, что они начнут защищаться».

– Вполне возможно, мы и до вас доберемся! – сказала Финнистер. – Президентский приказ, согласно которому вас призывают на службу по причине национальной необходимости. Или какая-то чрезвычайная статья в каком-нибудь билле. А когда мы доберемся до вас, мисс Эверест…

– Андрэ! – вскрикнула Гвен. Ситуация выходила из-под контроля. «Я никому не хотела причинить вреда, – подумала она. – Я только…» Она поняла, что не знает, чего хотела на самом деле.

Бэттлмонта будто ударило молнией. На протяжении двадцати двух лет Гвен Эверест никого не просила о помощи. И вот теперь, когда это случилось впервые, она обратилась к нему! Он встал между Гвен и Финнистер.

– Андрэ здесь, – вдохновенно сказал он. Его Гвен взывала к нему! – Вы убийца! – Он потряс кулаком перед носом Финнистер.

– Нет, послушайте! – прорычал Аулинг. – Я больше не потерплю…

– И вы! – круто развернувшись, взревел Бэттлмонт. – У нас имеются записи всех проходивших здесь совещаний – с самого первого и включая сегодняшнее! Они покажут, что произошло! Разве вы не понимаете, что творится с этой бедной девочкой? Вы! Вы свели ее с ума!

Ко всеобщему хору присоединилась и Гвен:

– Что?

– Успокойся, Гвен, – велел Бэттлмонт. – Я все улажу.

Гвен не могла отвести от него глаз. Бэттлмонт был великолепен.

– Да, Андрэ.

– Я все докажу, – сказал Бэттлмонт. – С помощью психиатров Интердормы. С помощью любых специалистов, каких только можно купить за деньги. Думаете, вы увидели нечто страшное в кампаниях нашей Гвен? Ха! Я покажу вам кое-что. – Он ткнул пальцем в Аулинга. – Может ли военщина свести с ума?

– О, послушайте, – сказал Аулинг. – Это зашло…

– Да! Это может свести с ума! – не дал ему договорить Бэттлмонт. – И мы покажем, шаг за шагом, как вы свели нашу бедную Гвен с ума страхом за ее друзей. Страхом за меня! – Он хлопнул себя по груди и гневно уставился на Финнистер. – А знаете, что мы сделаем потом? Мы скажем народу: это может произойти с вами! Кто следующий? Ты? Или ты? Что тогда случится с деньгами, которые выделяет вам Конгресс? Что будет с вашими квотами вербовки?

– Нет, послушайте, – сказал Аулинг. – Мы не…

– Да неужели? – огрызнулся Бэттлмонт. – Вы полагаете, эта бедная девочка в своем уме?

– Ну, мы же не…

– Подождите, пока не увидите нашу кампанию, – сказал Бэттлмонт. Он взял Гвен за руку и погладил ее. – Тихо, тихо, Гвенни. Андрэ все исправит.

– Да, Андрэ, – сказала она, не в силах произнести больше ничего. Она оцепенела. «Он в меня влюблен», – подумала она. Раньше никто ее не любил. Даже родители, которых всегда отталкивал порожденный ими интеллект. Гвен ощутила тепло во всем теле. У нее в сознании произошел сбой. Мозг словно заскрипел от натуги после долгого бездействия. Гвен подумала: «Он в меня влюблен!» Ей захотелось обнять Андрэ.

– Кажется, мы зашли в тупик, – пробормотал Аулинг.

– Но мы же не можем просто… – начала Финнистер.

– Молчать! – приказал Аулинг. – Он это сделает! Неужели ты не понимаешь?

– Но если мы призовем…

– Тогда он точно это сделает! Купит какое-нибудь другое агентство, чтобы провести кампанию.

– Но мы могли бы вернуться и призвать…

– Ты не можешь призвать каждого, кто не согласен с тобой, женщина! Во всяком случае, не в этой стране! Ты спровоцируешь революцию!

– Я… – промямлила Финнистер.

– И ведь он погубит не только нас, – продолжал Аулинг, – но и всю службу. Он нанесет удар прямо по финансированию. Мне знаком подобный тип. Он не блефует. Это приведет к катастрофе!

Аулинг мотнул головой, представив себе парад рушащихся военных проектов, летящих в бездну под названием «Недостаточно средств».

– Вы умный человек, генерал Аулинг, – сказал Бэттлмонт.

– Это все Психологическая служба! – прошипел Аулинг. – Со своими блестящими идеями!

– Я же говорила, они дураки, – сказала Гвен.

– Успокойся, Гвен, – сказал Бэттлмонт.

– Да, Андрэ.

– Ну, и что будем делать? – поинтересовался Аулинг.

– Я вам вот что скажу, – предложил Бэттлмонт. – Вы оставите в покое нас – мы оставим в покое вас.

– Но как же моя вербовка? – взвыла Финнистер.

– Думаете, наша Гвен не сумеет решить ваши проблемы вне зависимости от того, больна она или здорова? – спросил Бэттлмонт. – Для вербовки используйте предоставленную программу.

– Я не стану!

– Станешь, – сказал Аулинг.

– Генерал Аулинг, я отказываюсь…

– Что будет, если я вывалю эту проблему на головы членов Генерального штаба? – спросил Аулинг. – Чьи головы полетят в первую очередь? Психологической службы? Естественно. А кто будет следующим? Люди, которые должны были решить этот вопрос на месте, вот кто!

– Но… – сказала Финнистер.

– В общем-то идея мисс Эверест звучит вполне разумно… хотя, конечно, понадобятся некоторые модификации.

– Никаких модификаций, – заявил Бэттлмонт.

«Настоящий Наполеон!» – в восхищении подумала Гвен.

– Только в мелких, незначительных деталях, – успокоил его Аулинг. – Из инженерных соображений.

– Возможно, – согласился Бэттлмонт. – При условии, что модификации получат наше предварительное одобрение.

– Я уверен, что мы договоримся, – сказал Аулинг.

Финнистер повернулась к ним спиной, сдаваясь.

– Еще одна маленькая деталь, – прошептал Бэттлмонт. – Когда будете оплачивать работу агентства по двойному тарифу, не забудьте значительную прибавку – премию для мисс Эверест.

– Разумеется, – сказал Аулинг.

– Разумеется, – сказал Бэттлмонт.

Когда вояки ушли, Бэттлмонт повернулся к Гвен и топнул ногой.

– Ты вела себя очень плохо, Гвен!

– Но, Андрэ…

– Увольнение! – рявкнул Бэттлмонт.

– Но…

– О, я понимаю, Гвен. Это я во всем виноват. Я навалил на тебя слишком много работы. Но все это в прошлом.

– Андрэ, ты не…

– Я все понимаю! Еще как! Ты собиралась потопить корабль и пойти ко дну вместе с ним. Моя бедная, дорогая Гвенни. Это же самоубийство! Если бы ты только уделяла внимание своему телелогу в Интердорме.

– Я не хотела причинить вред никому из наших, Андрэ. Только тем двоим…

– Да, да. Знаю. Ты запуталась.

– Это правда. – Ей хотелось плакать. Она не плакала… вот уже… Она даже не помнила, когда такое бывало. – Знаешь, – сказала она, – я не помню, чтобы вообще когда-либо плакала.

– Вот в чем дело! – воскликнул Бэттлмонт. – А я все время реву. Тебе нужно уравновешивающее влияние. Тебе нужен тот, кто научит тебя плакать.

– Ты научишь меня, Андрэ?

– Научу ли я?.. – Он отер с глаз слезы. – Ты отправляешься в отпуск. Незамедлительно! Я еду с тобой.

– Да, Андрэ.

– А когда вернемся…

– Я не хочу возвращаться в агентство, Андрэ. Я… не могу.

– Вот в чем дело! – сказал Бэттлмонт. – Рекламный бизнес! Он довел тебя!

Она пожала плечами.

– Я… Я просто не могу проводить очередную кампанию. Я… просто… не могу.

– Ты напишешь книгу, – заявил Бэттлмонт.

– Что?

– Это наилучшая из всех известных форм терапии, – сказал Бэттлмонт. – Я сам однажды попробовал. Ты напишешь про рекламный бизнес. Ты выставишь на всеобщее обозрение все грязные трюки: гипномелодии, субвизуальные мерцающие изображения, рекламодателей, финансирующих учебники, чтобы вставить в них свой товар, маточные комнаты, где программируют юсикеры. Все.

– Я могла бы это сделать, – сказала Гвен.

– Ты расскажешь обо всем, – сказал Бэттлмонт.

– Непременно!

– Но под псевдонимом, – сказал Бэттлмонт. – Так безопаснее.

– Когда мы поедем в отпуск, Андрэ?

– Завтра. – На него вдруг накатила старая паника. – Ты не имеешь ничего против того, что я… страшный, как свинья?

– Ты просто прекрасен! – сказала Гвен и пригладила его волосы поперек лысины. – А ты не имеешь ничего против того, что я умнее тебя?

– Ну… – Бэттлмонт выпрямился. – Может, ты и умнее меня, но зато у меня сердце намного больше!

Брачный призыв

– Если тебя поймают, нам придется бросить тебя на съедение волкам, – сказал доктор Флэддис. – Ты ведь понимаешь?

Лаокония Уилкинсон, старший полевой агент Социальной Антропологической Службы, кивнула.

– Конечно, – буркнула она, листая у себя на коленях приказы и документы на выезд.

– Получить разрешение Верховного совета на эту экспедицию было очень трудно после… э… того прискорбного инцидента на Монлиголе, – сказал доктор Флэддис. – Поэтому налагаются такие суровые ограничения.

– Мне разрешено взять с собой только эту… – Она бросила взгляд на документы. – Мари Медилл?

– Ну, план действий в целом – ее идея, – ответил доктор Флэддис. – К тому же у нас в отделе больше нет никого с такой музыкальной квалификацией.

– Не уверена, что мне нравится ее план, – пробормотала Лаокония.

– А, – сказал доктор Флэддис, – но он поможет нам добраться до самой сути ситуации на Рукучпе, и вся его прелесть в том, что он не нарушает закон. Согласен, это юридическая увертка. Но я имею в виду, что ты будешь придерживаться буквы закона.

– Но не духа закона, – пробормотала Лаокония. – Не то чтобы я была согласна с законом. Но все же… – Она пожала плечами, – музыка!

Доктор Флэддис предпочел неправильно ее понять.

– Да, мисс Медилл защищала докторскую по музыке, – сказал он. – Высокообразованная молодая женщина.

– Если бы это не было, возможно, нашим последним шансом узнать, как размножаются эти существа… – начала Лаокония и покачала головой. – Что нам действительно следовало бы делать, так это идти туда в полном составе, поймать представителей вида, провести над ними…

– Не забывай: это запрещено разделом D мандата Верховного совета, – сказал доктор Флэддис. – «Полевой агент не имеет права задерживать, держать в неволе или иным способом ограничивать свободу любого коренного представителя населения Рукучпа».

– Насколько у них все плохо с рождаемостью? – спросила Лаокония.

– У нас имеются лишь устные свидетельства особого представителя Рукучпа. Этого Гафки. Он говорит, ситуация критическая. Разумеется, именно это определило вердикт Верховного совета. Рукучп сам обратился к нам за помощью.

Лаокония встала.

– Тебе известно мое мнение насчет этой идеи с музыкой. Но если мы все равно собираемся подойти к делу именно так, то почему бы не нарушить закон совсем? Принести музыкальные записи, проигрыватели?..

– Прошу тебя! – вспылил доктор Флэддис.

Лаокония посмотрела на него. Никогда еще она не видела директора отдела таким возбужденным.

– Коренные жители Рукучпа говорят, что столкновение с чужеродной музыкой нарушило какую-то валентность в их репродуктивном цикле, – сказал доктор Флэддис. – По крайней мере так мы перевели их объяснение. Именно поэтому и существует закон, запрещающий провоз музыкальных устройств.

– Я не ребенок! – огрызнулась Лаокония. – Не обязательно объяснять все…

– Чрезмерная осторожность не помешает, – сказал доктор Флэддис. – Еще свежа память о событиях на Монлиголе. – Он поежился. – Мы должны возродить дух девиза СоцАнтро: «На благо вселенной». Мы получили предупреждение.

– Не понимаю, как музыка может быть чем-то, кроме вторичного стимулятора, – сказала Лаокония. – Однако я постараюсь подойти к делу непредвзято.

* * *

Оторвавшись от своих заметок, Лаокония Уилкинсон спросила:

– Мари, ты не слышала шум снаружи?

Она смахнула прядь седых волос со лба.

Мари Медилл стояла в другом конце полевой хижины, глядя в одно из двух окон.

– Я слышу только шелест листьев, – ответила она. – Они сильно шумят на ветру.

– Ты уверена, что это не Гафка?

– Нет, это не его именная песня, – вздохнула Мари.

– Прекрати говорить об этом чудовище как о мужчине! – вспылила Лаокония.

Плечи Мари напряглись.

Наблюдая за этим рефлексом, Лаокония подумала о том, как мудро поступила Служба, вверив командование данной операцией зрелому, опытному антропологу. Хижина в форме купола-восьмигранника была слишком мала, чтобы держать в ней людей с нестабильным темпераментом. Две женщины безвыходно провели здесь уже двадцать пять недель. Лаокония рассматривала свою напарницу – такая юная, романтичная барышня.

Поза Мари выражала скуку… беспокойство…

Лаокония осмотрела тесную хижину. Сервомагнитофоны, камеры ночного видения, полевые компьютеры, робокухня, разборные плоты, стол, два стула, раскладные койки, на трех секциях стены – трансивер, соединяющий их с кораблем на спутниковой орбите. Все на своем месте, и всему есть место.

– Почему-то Гафка представляется мне именно существом мужского пола, – сказала Мари, пожимая плечами. – Чепуха, конечно… И все же… когда Гафка поет…

Лаокония пристально разглядывала молодую женщину. Светловолосая девушка в цельной зеленой униформе; коренастая, крестьянского типа фигура, хорошие сильные ноги, овальное лицо с высоким лбом и мечтательными синими глазами.

– Кстати, о песнях, – сказала Лаокония. – Не знаю, что и делать, если Гафка не достанет для нас разрешение присутствовать на их Большом Песнопении. Не располагая фактами, мы никак не сможем разобраться в этом бардаке.

– Несомненно, – проворчала Мари, пытаясь не смотреть на Лаоконию.

Женщина постарше просто сидела на месте. Она всегда просто сидела – такая деятельная, повелительная, долговязая и тощая, с обветренным, загорелым лицом, слишком большим носом, слишком большим ртом, слишком большим подбородком и слишком маленькими глазами.

Мари отвернулась.

– С каждым днем я все больше убеждаюсь, что эта идея с музыкой заводит нас в тупик, – сказала Лаокония. – Рождаемость на Рукучпе продолжает падать, невзирая на всю ту музыку, которой ты их обучаешь.

– Но Гафка согласен, – возразила Мари. – Все указывает на это. Открыв эту планету, мы познакомили рукучпов с первой инопланетной музыкой, которую они когда-либо слышали. Это каким-то образом нарушило их репродуктивный цикл. Я в этом уверена.

– Репродуктивный цикл, – фыркнула Лаокония. – Вполне вероятно, что эти существа – ходячие овощи, не имеющие даже зачаточных…

– Я очень беспокоюсь, – сказала Мари. – Уверена, что корень проблемы в музыке, но если вдруг станет известно, что мы провезли сюда контрабандные обучающие записи и научили Гафку всем нашим музыкальным формам…

– Не было никакой контрабанды! – рявкнула Лаокония. – Закон сформулирован вполне определенно. Он запрещает только механическое воспроизведение настоящих музыкальных звуков. Все наши записи – только видео.

– Я все думаю про Монлигол, – сказала Мари. – Я бы не смогла жить дальше, зная, что по моей вине вымер целый разумный вид. Пусть даже косвенной вине. Если наша чужеродная музыка нарушила…

– Мы даже не знаем, размножаются ли они!

– Но Гафка говорит…

– Гафка говорит! Тупой овощ. Гафка говорит!

– Не такой уж тупой, – возразила Мари. – Он выучил наш язык менее чем за три недели, а вот мы едва постигли основы песенной речи.

– Гафка – ученый идиот, – сказала Лаокония. – И я не уверена, что звуки, которые издает это существо, можно назвать речью.

– Как жаль, что у вас нет музыкального слуха, – снисходительно сказала Мари.

Нахмурившись, Лаокония ткнула пальцем в сторону Мари.

– Я заметила вот что: у нас имеются лишь их устные свидетельства по поводу падения уровня рождаемости. Они обратились к нам за помощью, а теперь постоянно мешают нам организовать наблюдение в полевых условиях.

– Они такие застенчивые, – сказала Мари.

– Они потеряют полевую экспедицию СоцАнтро, если не пригласят нас на Большое Песнопение, – сказала Лаокония. – Ох! Если бы только Совет дал разрешение на полевую экспедицию в полном составе, с вооруженной поддержкой!

– Ни в коем случае! – запротестовала Мари. – После Монлигола все разумные расы во Вселенной воспринимают Рукучп как последнее испытание. Если своим вмешательством мы погубим еще один вид…

– Вмешательством! – вскричала Лаокония. – Девушка, Социальная Антропологическая Служба – это святое призвание! Мы ликвидируем невежество, помогаем недоразвитым расам!

– И только мы можем судить о том, кто является недоразвитым, – сказала Мари. – Как удобно! Взять, к примеру, Монлигол. Все знают, что насекомые являются переносчиками болезней. Тут появляемся мы и, вооружившись инсектицидом, убиваем симбиотического партнера, необходимого для репродукции монлиголиан. Как воодушевляюще!

– Они должны были предупредить нас, – сказала Лаокония.

– Они не могли этого сделать, – напомнила Мари. – Это социальное табу.

– Что ж… – Лаокония пожала плечами. – Здесь это не имеет значения.

– Откуда вы знаете?

– Ну хватит! Прекратим этот глупый спор, – рявкнула Лаокония. – Посмотри, не идет ли Гафка. Что-то он опаздывает.

Мари судорожно вздохнула, с топотом подошла к единственной двери полевой хижины и с грохотом открыла ее. Позвякивание глазированных листьев в лесу тут же стало громче. Ветер принес аромат перечной мяты с раскинувшейся слева равнины, покрытой короткой, жесткой травой.

Оранжевый шар Альмака скрывался за ровной линией горизонта над равниной. Мари перевела взгляд на маячившие справа заросли лакового леса. Листья, напоминавшие крылья летучих мышей с радужными разводами, сталкивались на ветру и едва заметно боролись друг с другом за последние на сегодня лучи оранжевого света.

– Оно уже здесь? – отрывисто спросила Лаокония.

Мари покачала головой. Светлые кудряшки пустились в пляс вокруг ее форменного воротника.

– Скоро стемнеет, – сказала она. – Он говорил, что вернется до наступления темноты.

Лаокония нахмурилась и отодвинула от себя заметки. «Она все время употребляет слово „он”! Да они просто живые пасхальные яйца! Если бы только…» Далекий звук нарушил ход ее мыслей.

– Вот! – Мари вгляделась в стену лаковых деревьев.

В воздухе повисла переливчатая мелодия – виртуозная песня хрупкого духового инструмента. Потом тон стал ниже, превратившись в органные вибрации, сопровождаемые струнной секцией на виолончели. Листья лакового дерева гармонично позвякивали в такт песне. Постепенно музыка стихла.

– Это Гафка, – прошептала Мари. Откашлявшись, она заговорила громче, несколько смущенным тоном: – Он выходит из леса довольно далеко отсюда.

– Я не могу отличить их друг от друга, – сказала Лаокония. – Они все одинаковые – и на вид, и на слух. Чудовища.

– На вид – да, – согласилась Мари. – Но звуки у всех индивидуальны.

– Не будем заострять внимание на отсутствии у меня музыкального слуха! – буркнула Лаокония и встала у двери рядом с Мари. – Если бы только они позволили нам присутствовать на Песнопении…

К ним подковыляло на четырех из пяти имеющихся цепких ног пасхальное яйцо ростом в шесть футов. Кристальное покрытие его визуальной шляпки, слегка наклоненной в сторону полевой хижины, было наполовину затенено внутренним облачным пигментом со стороны заходящего солнца.

Синий и белый приветственные цвета окаймляли огромную дыхательную мышцу, окружавшую торс. Удлиненный орган рот/ухо, напоминавший отводную трубку, как правило, различимый на красно-желтом теле под визуальной шляпкой, сейчас сжался в складчатое отверстие.

– Ну и страшилище, – сказала Лаокония.

– Тихо! – шикнула Мари. – Неизвестно, с какого расстояния он может вас услышать.

Она помахала рукой.

– Гааафкаа! – И выругалась: – Черт!

– В чем дело?

– Из девяти нот его имени мне удалось воспроизвести только восемь.

Пробираясь сквозь острые травинки, Гафка подошел к двери. Его оранжевый орган рот/ухо вытянулся, пропел пассаж из двадцати двух нот:

– Маарриии Ммммммедилллл! – А затем десятисекундный концерт: – Лаоконнния Уииилкинннсонннн!

– Как красиво! – восхитилась Мари.

– Лучше бы вы говорили ровно, как мы вас учили, – сказала Лаокония. – Пение трудно понять.

Визуальная шляпка Гафки накренилась в ее сторону. Пение превратилось в напевное колебание.

– Но вежливое приветствие-песнь…

– Конечно, – сказала Лаокония. – Итак. – Она глубоко вздохнула. – Нам разрешено присутствовать на вашем Большом Песнопении?

Визуальная шляпка Гафки наклонилась к Мари, затем опять к Лаоконии.

– Пожалуйста, Гафка, – сказала Мари.

– Трудность, – напел Гафка. – Не знать, как сказать. Нет знания про ваш вид. Не хотеть говорить на эта тема.

– Понимаю, – сказала Лаокония, распознав метафорическую формулу. – Дело в ваших брачных обычаях.

Визуальную шляпку Гафки заполнил молочно-белый пигмент. Женщины уже знали, что это признак смущения.

– Послушайте, Гафка, – сказала Лаокония. – Не стоит смущаться. Мы ведь все объяснили насчет науки и профессиональной этики, а также искреннего желания помочь друг другу. Вы должны понимать, что мы с Мари здесь ради блага вашего народа.

Часть визуальной шляпки, повернутая к Лаоконии, стала прозрачной, словно лунный свет.

– Если бы только могли заставить их говорить прямо, – сказала Лаокония.

– Пожалуйста, Гафка, – взмолилась Мари. – Мы просто хотим помочь.

– Понимаю я, – ответил Гафка. – Как еще сказать об этом я? – Еще часть шляпки стала прозрачной. – Но должно задать вопрос. Друзьям может не понравиться.

– Мы ученые, – напомнила Лаокония. – Вы можете задавать нам любые вопросы.

– Вы слишком старые для… размножения? – спросил Гафка.

Визуальная шляпка вновь помутнела, чтобы уберечь Гафку от вида утратившей дар речи от изумления Лаоконии.

Паузу заполнила Мари.

– Гафка! Ваши люди и мои люди… ну, мы просто слишком разные. Мы не можем. Не получится… то есть…

– Невероятно! – вскипела Лаокония. – Вы намекаете, что если мы придем на Большое Песнопение, на нас там нападут и начнут сексуально домогаться?

Визуальная шляпка Гафки стала прозрачной, наклонилась к Лаоконии. Вверх-вниз по дыхательной мышце мелькали пурпурные полосы, что означало смятение.

– Не понимаю я про секс, – сказал Гафка. – Мои люди никогда не ранят другое существо. – Пурпурные полоски замедлили движение вверх-вниз и уступили место зеленому – выражению нерешительности. Визуальная шляпка наклонилась в сторону Мари. – Правда ли, что все жизни формы начинают с яйца одинаково? – На сей раз визуальная шляпка лишь на мгновение затуманилась белым.

– Строго говоря, это так, – согласилась Лаокония. – Мы все действительно начинаем формироваться из яйца. Однако процесс оплодотворения различается у разных видов. – Она прошептала, обращаясь к Мари: – Сделай заметку насчет яиц. Вполне вероятно, они яйцекладущие, как я и подозревала. – Затем: – А теперь я должна узнать, что вы имели в виду своим вопросом.

Визуальная шляпка Гафки качнулась влево, вправо, замерла между двумя женщинами. Напевный голос произнес:

– Не понимаю я про различия. Но знаю я, вы видеть много, что не видеть мои люди. Если размножение, – проблеск белого, – различное или вы слишком стары для размножения, – проблеск белого, – мои люди говорить вы приходить на Большое Песнопение. Не хотеть мы смутить вас.

– Мы ученые, – повторила Лаокония. – Все в порядке. Итак, мы можем принести наши камеры и записывающее оборудование?

– Принести вы много вещей? – спросил Гафка.

– Нам потребуется всего один большой плот, чтобы привезти оборудование, – ответила Лаокония. – Как долго это продлится?

– Одна ночь, – сказал Гафка. – Я привести друзей рабочих помочь с плотом. Теперь иду я. Скоро темнеть. Луна восход я вернуться, отвести на Большое Песнопение вас.

Похожий на трубу рот пропел три минорные ноты прощания и втянулся обратно в оранжевые складки. Гафка повернулся и заскользил в сторону леса. Вскоре он скрылся среди зеркальных стволов стеклянного дерева.

– Ну наконец-то, прорыв! – вскричала Лаокония. Она влетела в хижину, бросив через плечо: – Свяжись с кораблем. Пускай отслеживают наше оборудование. Скажи им, чтобы сделали копии записей. Пока мы здесь анализируем звуко- и видеозаписи, они смогут передать копии в главные компьютеры в Кампичи. Нужно, чтобы над этим работало как можно больше человек. Возможно, у нас никогда не будет другого такого шанса!

– Я не… – начала Мари.

– Поживее! – рявкнула Лаокония.

– Может, поговорить с доктором Бакстер? – спросила Мари.

– С Хелен? – уточнила Лаокония. – Зачем тебе беспокоить Хелен такими рутинными вопросами?

– Я просто хотела обсудить…

– Трансивер предназначен только для служебного пользования, – сказала Лаокония. – Передавай лишь те сообщения, которые я утвердила. Мы здесь для того, чтобы решить проблему размножения рукучпов, а не для того, чтобы попусту чесать языком.

– Мне вдруг стало как-то не по себе, – призналась Мари. – Что-то в этой ситуации меня беспокоит.

– Беспокоит?

– Мне кажется, мы неправильно поняли предупреждение Гафки.

– Не беспокойся, – сказала Лаокония. – Местные не доставят нам никаких неприятностей. Просто Гафка до последнего пытался придумать отговорку, чтобы не пускать нас на Большое Песнопение. Ты же сама видела, какие они по-дурацки застенчивые.

– Но что, если…

– У меня большой опыт в общении с коренным населением, – сказала Лаокония. – Проблем не возникнет, если в любой ситуации сохранять самообладание и твердую хватку.

– Возможно. Но…

– Сама подумай! – сказала Лаокония. – Мы первые представители человечества, которые побывают на Большом Песнопении рукучпов. Уникальная ситуация! Ты не должна позволять величию нашего достижения притупить твой разум. Сохраняй хладнокровие и объективность, как я. А теперь иди и свяжись с кораблем!

Это была круглая поляна километра два в диаметре. В лунном свете исполинские лаковые деревья отбрасывали черные тени. Высоко над краем поляны лунный свет рисовал призматическую радугу вокруг каждого листа. Серебристое мерцание в середине открытой местности выдавало передвижение небольшого, дистанционно управляемого ховерплота, груженного камерами ночного видения и микрофонами.

За исключением места на опушке леса, где разместились Лаокония и Мари, всю поляну заполнили безмолвные, похожие на утопающие в тенях холмики коренные жители Рукучпа. Их визуальные шляпки мерцали в лунном свете, словно перевернутые чаши.

Сидя на раскладном стуле рядом с большим грузовым ховерплотом, Лаокония скорректировала позицию крошечного дистанционного плотика у них над головой. На мониторе перед собой она видела то, что фиксировали линзы камер: блестящую от сияющих визуальных шляпок поляну и едва заметное красное с зеленым мерцание инструментов, расположенных между Лаоконией и Мари, устроившейся по другую сторону грузового плота. Мари следила за работой камер ночного видения, благодаря которым на видео эта сцена покажется светлой, как днем.

Мари выпрямилась, потерла поясницу.

– Эта поляна, должно быть, не меньше двух километров в диаметре, – восторженно прошептала она.

Лаокония поправила наушники, проверила передачу. У нее болели ноги. Они добирались сюда, на эту поляну, по меньшей мере часа четыре. Ей вдруг стало не по себе, когда она подумала о том, что их, возможно, ожидает в те девять часов, что остались от рукучпской ночи. Это дурацкое предупреждение…

– Я говорю, большая поляна, – прошептала Мари.

Лаокония настороженно глянула на тихие фигуры рукучпов, сгрудившиеся неподалеку.

– Я и не думала, что их будет так много, – прошептала она. – Тоже мне вымирающий вид! Что показывает твой монитор?

– Они заняли всю поляну, – ответила Мари. – И мне кажется, дальше, под деревьями, их еще больше. Жаль, я не знаю, который из них Гафка. Надо было проследить за ним, когда он уходил от нас.

– Он не сказал, куда пойдет?

– Нет, только спросил, подходит ли нам это место и готовы ли мы помочь им.

– Что ж, я уверена, все пройдет хорошо, – сказала Лаокония. Однако в голосе ее не слышалось прежней уверенности, и она сама это понимала.

– Не пора ли связаться с кораблем? – спросила Мари.

– Оттуда позвонят с минуты на… – На панели перед Лаоконией загорелся красный огонек. – Вот они.

Она нажала на переключатели и проговорила в микрофон, закрепленный у нее на щеке:

– Да?

Услышав металлический шум разговора в наушниках Лаоконии, Мари лишь острее ощутила свое одиночество. Корабль находился так высоко над ними.

– Все правильно, – сказала Лаокония. – Сразу передавайте полученные записи и попросите, чтобы в Кампичи провели независимое исследование. Позже мы сравним результаты. – Пока она слушала ответ, стояла тишина. Затем она сказала: – Я уверена, что нам не грозит опасность. Можешь следить за нами через линзу наверху. Но ни в одном рапорте не упоминалось, что рукучпы совершали над кем бы то ни было насилие… Ну, я не знаю, что сейчас с этим можно поделать. Мы уже здесь, и на этом все. Я отключаюсь. – Она нажала на переключатель.

– Это была доктор Бакстер? – спросила Мари.

– Да. Хелен сама наблюдает за нами, хотя я не понимаю, что она сможет сделать. Медицинские работники иной раз ведут себя очень странно. У местных что-нибудь изменилось?

– Насколько я вижу, они не сдвинулись с места.

– Почему Гафка не мог провести с нами предварительную беседу? – спросила Лаокония. – Терпеть не могу действовать вслепую.

– По-моему, разговоры о размножении все еще смущают его, – сказала Мари.

– Здесь слишком тихо, – прошипела Лаокония. – Мне это не нравится.

– Уверена, скоро они что-нибудь сделают, – прошептала Мари.

И тут, словно ее слова послужили сигналом, по поляне начала расходиться едва различимая вибрация. В ответ зазвенели листья лакового дерева. Вибрация усиливалась, превращаясь в гул органа с резким облигатным звуком труб. Пение виолончели превратило звук в мелодию и накрыло ею поляну, а лаковый лес звенел все громче и громче.

– Великолепно, – выдохнула Мари.

Она заставила себя обратить внимание на инструменты перед собой. Все работало нормально.

Мелодия слилась в единую, чистую, гармонически совершенную ноту – звук флейты, переходящий во вторую фазу с полной оркестровкой. Музыкальная тема расширялась элемент за элементом: барабанная дробь в нижнем регистре встраивала в мелодию величавый ритм, а перезвон цитры заложил контрапункт ритму.

– Следи за инструментами, – прошептала Лаокония.

Мари кивнула, сглотнув комок в горле. Музыка напоминала ей песню, которую она, возможно, слышала раньше, но никогда в столь совершенном исполнении. Она хотела закрыть глаза; она хотела целиком и полностью отдаться этому приводящему в исступленный восторг звуку.

Окружавшие их уроженцы Рукучпа не двигались, только ритмически расширялись и сжимались их дыхательные мышцы.

Музыкальный экстаз усиливался.

Раскрыв рот, Мари поводила головой из стороны в сторону. Звук нес в себе бесконечность ангельского хора; божественность всей когда-либо существовавшей музыки теперь слилась в единую великолепную мелодию. Ей казалось, что еще прекраснее этот звук стать не может.

Но произошло именно это.

Нечто долгое, захватывающее, безвременное… поднималось, расширялось, лилось.

Тишина.

Мари почувствовала, как к ней возвращается сознание, и заметила, что ее руки безвольно лежат на наборных дисках. Она была уверена, что выполнила свою работу по привычке, но эта музыка… По телу пробежала дрожь.

– Они пели сорок семь минут, – прошипела Лаокония, осматриваясь. – Что дальше?

Мари потерла себе горло, заставила себя сосредоточиться на светящихся циферблатах, плоте, поляне. Где-то в глубине сознания у нее зародилось подозрение.

– Жаль, я не знаю, который из этих существ Гафка, – чуть слышно сказала Лаокония. – Может, стоит спросить у кого-нибудь из них, где Гафка?

– Лучше не надо, – ответила Мари.

– Эти существа ничего не делали, только пели, – сказала Лаокония. – Теперь я окончательно уверена, что музыка – просто стимулятор и все.

– Надеюсь, вы правы, – прошептала Мари.

Смутное подозрение принимало все более отчетливую форму… музыка, контролируемый звук, экстаз контролируемого звука… Мысли одна за другой проносились у нее в сознании.

Время шло в тишине.

– Как ты думаешь, что они делают? – прошипела Лаокония. – Они сидят так уже двадцать пять минут.

Мари осмотрела рукучпов, окруживших поляну. Они напоминали черные холмики с тускло-серебристыми верхушками. Тишина напоминала напряжение в пустоте.

Прошло еще какое-то время.

– Сорок минут! – прошептала Лаокония. – Они что, рассчитывают, что мы проторчим здесь всю ночь?

Мари прикусила нижнюю губу. «Экстаз звука», – подумала она. А еще она подумала о морских ежах и партеногенетических кроликах с планеты Калибо.

Ряды рукучпов оживились. Вскоре тени начали исчезать в черноте лакового леса.

– Куда это они? – удивилась Лаокония. – Ты видишь Гафку?

– Нет.

Перед Лаоконией загорелся огонек, обозначающий вызов. Она щелкнула переключателем и прижала к уху наушник.

– Кажется, они просто уходят, – прошептала она в микрофон у себя на щеке. – Ты видишь то же, что и мы. Никто не предпринял никаких действий против нас. Давай я перезвоню тебе позже. Хочу понаблюдать за ними.

К Мари подошел рукучп.

– Гафка? – спросила Мари.

– Гафка, – сонным голосом пропело существо.

Лаокония наклонилась к ним через плот, нагруженный инструментами.

– Что они сейчас делают, Гафка? – спросила она.

– Вся новая песнь мы создать из музыка, что вы дать, – сказал Гафка.

– Песнопение закончилось? – спросила Мари.

– Так, – выдохнул Гафка.

– Что значит «новая песнь»? – настаивала Лаокония.

– Не иметь вашего вида песнь раньше правильно, – сказал Гафка. – В ней слишком много новое. Не понимать мы, как песнь создавать вы. Но теперь вы научить, сделать правильно вы.

– Что за чушь? – спросила Лаокония. – Гафка, куда идут все ваши люди?

– Идут, – вздохнул Гафка.

Лаокония осмотрелась.

– Но они уходят поодиночке… или… по крайней мере, я не вижу никаких сформировавшихся родительских пар. Что они делают?

– Идут все ждать, – сказал Гафка.

А Мари подумала о кариокинезе и дочерних ядрах.

– Я не понимаю, – пожаловалась Лаокония.

– Вы научить, как новое петь, – вздохнул Гафка. – Новая песнь лучше всегда. Мы сохранить эта песнь. Много лучше, чем старая песнь. Создать лучше… – Женщины заметили легкое помутнение визуальной шляпки Гафки. – Создать лучше молодые. Более сильные.

– Гафка, – сказала Мари. – Песнь – это все, что вы делаете? В смысле, больше ничего?

– Все, – выдохнул Гафка. – Самая лучшая песнь.

– Думаю, нам стоит проследить за некоторыми из… – начала Лаокония.

– Необязательно, – сказала Мари. – Вы получили удовольствие от их музыки, доктор Уилкинсон?

– Ну… – Женщина постарше с некоторым смущением отвела взгляд. – Она была очень красивой.

– И вы получили удовольствие? – настаивала Мари.

– Не понимаю, какое…

– У вас нет музыкального слуха, – сказала Мари.

– Очевидно, это какой-то стимулятор! – огрызнулась Лаокония. – Я не понимаю, почему они теперь не позволяют нам…

– Они нам уже все позволили, – сказала Мари.

Лаокония повернулась к Гафке.

– Гафка, я настаиваю, чтобы нам позволили изучить все стадии вашего репродуктивного процесса. Иначе мы не сможем вам помочь.

– Вы – самая лучшая помощь, – сказал Гафка. – Рождаемость теперь все хорошо. Вы научить не смешивать музыка. – По дыхательной мышце Гафки прошла дрожь.

– Ты что-нибудь понимаешь? – требовательно спросила Лаокония.

– Боюсь, что да, – сказала Мари. – Вы не устали, Гафка?

– Так, – вздохнул Гафка.

– Лаокония… Доктор Уилкинсон, нам лучше вернуться в хижину, – сказала Мари. – Там мы как-нибудь проведем импровизированный тест Шафтера.

– Но тест Шафтера определяет беременность у человека! – возразила Лаокония.

Перед Лаоконией зажегся красный огонек. Она щелкнула переключателем.

– Да?

Тишину нарушил скрежет из наушников. Мари подумала, что ей совершенно не хочется слышать голос с корабля.

– Конечно, я знаю, что ты отслеживаешь тест на… Зачем мне сообщать Мари, что ты уже сделала себе тест Шафтера?.. – Голос Лаоконии сделался выше. – ЧТО? Да ты шу… Это невозможно! Но, Хелен, мы… они… ты… мы… Конечно, я… Разве мы могли… Каждая женщина на корабле…

Наступила долгая пауза. Мари наблюдала за тем, как Лаокония кивает в такт услышанному из наушников. Через некоторое время Лаокония осторожно опустила наушники и мрачно сказала:

– Доктор Бакс… Хелен подозревала, что… Она сделала себе и некоторым другим женщинам тест Шафтера.

– Она слышала музыку? – спросила Мари.

– Эту музыку слышала вся Вселенная, – сказала Лаокония. – Какой-то контрабандист отследил официальные передачи записей с нашего корабля. Их ретранслировали многие станции. Все сходят с ума по нашей прекрасной музыке.

– О нет, – выдохнула Мари.

– Все на корабле послушали наши записи. Хелен сказала, что у нее возникли подозрения сразу после трансляции, но она выждала целых полчаса, прежде чем делать тест Шафтера. – Лаокония глянула на Гафку, который безмолвно стоял рядом с Мари. – Каждая женщина на корабле, которая могла забеременеть, забеременела.

– Это очевидно, не так ли? – спросила Мари. – Вид Гафки развил форму группового партеногенеза. Их Большое Песнопение запускает реакцию в бластомерах.

– Но мы же люди! – воскликнула Лаокония. – Как это может…

– В нас все еще есть очень примитивные части, – сказала Мари. – Это не должно нас удивлять. Звук и раньше использовался для запуска митоза. Просто для вида Гафки это единственный способ размножения – с соответствующим совершенствованием техники.

Лаокония моргнула.

– Интересно, – сказала она, – с чего все это началось?

– Когда они впервые столкнулись с нашей чужеродной музыкой, – продолжала Мари, – их это поставило в тупик, перемешало их музыкальные отношения. Их увлекли новые музыкальные формы. Они экспериментировали с новыми ощущениями… и их рождаемость снизилась. Естественно.

– А потом появилась ты, – сказала Лаокония, – и научила их управлять новой музыкой.

– Вот именно.

– Мари! – воскликнула Лаокония.

– Да?

– Мы были здесь в течение всего этого… Ты же не думаешь, что мы… что я…

– Не знаю насчет вас, – сказала Мари, – но я никогда в жизни не была ни в чем настолько уверена. – Она прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы. – У меня будет ребенок. Девочка. У нее будет только половина нормального количества хромосом. И она будет стерильной. А я…

– Говорить я вам, – пропел Гафка. В его напевном голосе слышались нотки грусти. – Говорить я вам: все жизни формы начинать с яйца одинаково. Не хотеть я приносить неприятность. Но вы говорить, вы другие.

– Партеногенез, – проговорила Лаокония. К ней отчасти вернулась ее обычная энергичность. – Это, разумеется, означает, что для репродуктивного процесса человека не понадобятся… то есть э… нам не понадобятся… Я имею в виду, что мужчины не будут…

– Дети будут паразитами, – сказала Мари. – Вам это известно. Бесплодными паразитами. На какое-то время это, возможно, войдет в моду, но долго, конечно же, не продлится.

– Возможно, – сказала Лаокония. – Но я все думаю о ретрансляциях наших передач. Интересно, было ли у этих рукучпских существ когда-либо два пола? – Она повернулась к Гафке. – Гафка, вы не знаете…

– Жаль мне создавать неприятность, – пропел Гафка слабеющим голосом. – Теперь должно прощаться. Пора рожать я.

– Вы собираетесь рожать? – спросила Лаокония.

– Так, – выдохнул Гафка. – Чувствовать боль наверху.

Цепкие ноги Гафки принялись торопливо копать землю около ховерплота.

– Что ж, кое в чем вы были правы, доктор Уилкинсон, – сказала Мари. – Он-она точно не мужчина.

Ноги Гафки подогнулись, яйцеобразное тело опустилось в только что выкопанную ямку в земле. Ноги тут же начали втягиваться обратно в тело. На визуальной шляпке появилась трещина и пошла вниз через дыхательную мышцу.

И вот на глазах у женщин возникло две Гафки, каждый из которых был вполовину роста оригинала. Два новых Гафки тут же начали отращивать новые ноги, чтобы восстановить обычную симметрию.

– О нет, – прошептала Мари.

У нее заболела голова.

Попытайтесь вспомнить

Каждый разум на Земле, способный понять задачу, сосредоточился на космическом корабле, пассажиры которого выдвинули ультиматум. «Говорите или умрите!» – кричали газетные заголовки.

Уровень самоубийств все еще возрастал. Активизировались религиозные секты. Книга автора-фантаста «Что значит для вас смертоносный межгалактический корабль!» побила все прошлые рекорды книжных продаж. И это продолжалось вот уже семь пропитанных паникой месяцев.

Корабль, появившийся в свинцовом небе над Орегоном из ниоткуда, напоминал по форме чудовищную, исполинскую парамецию, края которой трепетали, подобно краям мифического летучего ковра. Пятеро зеленокожих, похожих на лягушек пассажиров корабля выдали представителям каждого крупного правительства по одному экземпляру напечатанного на бархатистой бумаге текста ультиматума. Все тексты были безупречно сформулированы на соответствующем родном языке адресатов.

«От вас требуется собрать ваших самых одаренных специалистов в области человеческой коммуникации. Мы намерены дать вам задачу. Мы откроем для вас пять одинаковых помещений на нашем судне. В каждом из них будет присутствовать один из нас.

Ваша задача – наладить с нами контакт.

Если вы преуспеете, то получите существенные награды.

Если вы потерпите неудачу, это приведет к уничтожению всей разумной жизни на вашей планете.

Мы с глубочайшим сожалением объявляем об этой угрозе и призываем вас изучить атолл Эниветок, чтобы увидеть небольшую демонстрацию наших сил. Мы убрали ваши искусственные спутники с орбиты.

Вы должны выйти за рамки коммуникативных ограничений!»

Атолл Эниветок сравняли с морским дном на глубине тысячи футов – и ни следа взрыва! Небо очистилось от всех русских и американских искусственных спутников.

Весь день по ущелью реки Колумбия проносился влажный ветер с океана. Он пролетал над солончаками Восточного Орегона, но не приносил обещанного дождя. Колючие пустынные кустики гнулись под его порывами, прикрывая стайки быстроногих куропаток и вислоухих зайцев. Перекати-поле застревало в изгородях, а в воздухе кружились крупицы сухого песка, проникавшие подо все, во все и на все, словно вездесущий вирус.

На солончаках к югу от Гермистонского артиллерийского склада вокруг странного, массивного космического корабля вились торнадо из песка. Эта штука напоминала чудовищное овальное полотнище песочного цвета, обернутое вокруг вертикально поставленных шестов. На северной стороне корабля полукругом теснились бараки из гофрированного железа и новые армейские сборные дома. На их фоне корабль выглядел самым огромным цирком шапито, который когда-либо видели на Земле. По подсчетам военных инженеров корабль равен шести тысячам двумстам восемнадцати футам в длину и тысяче пятидесяти четырем футам в ширину.

Милях в пяти к востоку от этого места пыльная буря гуляла между унылыми постройками военных казарм, где было расквартировано около тридцати тысяч представителей всех крупных государств: лингвисты, антропологи, психологи, врачи всех возможных специальностей, наблюдатели и те, кто наблюдал за наблюдателями, шпионы, разведчики и контрразведчики.

Вот уже семь месяцев ими управлял страх повторить судьбу Эниветока, а также страх неизвестности.

К вечеру ветер стих. Нанесенный им песок начал сползать с корабля, принимая новые формы, стекая вниз, подобно образным «пескам времени», которое, несомненно, заканчивалось.

Миссис Франсин Миллар, клинический психолог из команды, специализирующейся на германских языках индоевропейской группы, торопливо пересекала площадку, покрытую утоптанным песком, неподалеку от входа на корабль. Она наклонила голову, стараясь защититься от остатков еще не до конца утихшей бури. Под мышкой она несла туго набитый портфель, похожий на футбольный мяч, а в руке сжимала свернутый экземпляр сегодняшней газеты «Орегон Джорнал». В передовице говорилось о том, что реактивные самолеты военно-воздушных сил сбили небольшой частный самолет, пытавшийся проникнуть в запретную зону. Три человека погибли, их личности не установлены. Самолет был угнан.

Размышляя о сбитом самолете, она припомнила обстоятельства, при которых недавно овдовела. Доктор Роберт Миллар погиб при крушении трансатлантического пассажирского самолета за десять дней до прибытия космического корабля. Она выпустила газету из рук, и ее унес ветер.

Франсин отвернулась от внезапного порыва ветра, швырнувшего ей в лицо песок. Это была стройная, сухощавая женщина ростом пять футов шесть дюймов[24], по-прежнему спортивная и подтянутая в свои сорок один. Темно-рыжие волосы, растрепавшиеся на ветру, все еще были такими, какие бывают у молодых девушек. Тяжелые веки над голубыми глазами всегда казались слегка опущенными, что придавало ей сонный вид – даже тогда, когда она была начеку. Это обстоятельство она находила полезным для своей профессии.

Она подошла к бараку, где проводились совещания, с подветренной стороны и выпрямилась. На пороге лежал слой песка. Она открыла дверь, перешагнула песчаный холмик, но оказалось, что все внутри тоже покрыто песком. Песок скрипел под ногами, лежал на столах, на стульях, кучками высился по углам – повсюду.

Хиконодзё Охаси, коллега Франсин из японо-корейской команды, занимавшейся сино-тибетскими языками, уже сидел на своем месте по другую сторону стола. В руке японский психолог сжимал, подобно ручке, кисточку с тонким кончиком, которой делал стенографические заметки.

Франсин закрыла за собой дверь.

– Мы рано, – сказал Охаси, не поднимая взгляда.

Это был подтянутый, аккуратный, невысокий мужчина: невыразительные черты лица, гладкие щеки и ровный подбородок, отстраненные темные глаза, неизбежно скрытые толстыми линзами очков – классический образ восточного ученого.

Франсин бросила портфель на стол и подтянула к себе стул напротив Охаси. Прежде чем сесть, она смахнула платком песок. Вездесущая грязь, унылый монотонный ландшафт, ее собственное раздражение – все вместе это пробуждало в ней едва сдерживаемую ярость. Она распознала это чувство и его источник и подавила кривую усмешку.

– Нет, Хико, – сказала она. – По-моему, мы опоздали. У нас меньше времени, чем кажется.

– Совсем мало, если уж на то пошло, – ответил Охаси. Принстонский акцент превращал его низкий, сдержанный голос в звук музыкального инструмента в руках мастера.

– Ну вот, теперь мы скатились до банальностей, – сказала Франсин и, тут же пожалев о резкости своего тона, выдавила из себя улыбку.

– По крайней мере нам не установили сроки, – сказал Охаси. – Уже хоть что-то. – Он повертел кисточкой вокруг чернильного камня.

– В воздухе что-то есть, – сказала она. – Я это чувствую.

– В воздухе очень много песка, – заметил он. – От ветра нам всем не по себе, – добавил он. – Кажется, будет дождь. Погода меняется.

Он сделал очередную заметку, отложил кисть и начал раскладывать документы для совещания. Затем вдруг поднял голову и улыбнулся Франсин. Улыбка словно омолодила его, и ей показалось, будто она смотрит сквозь года в прошлое и видит маленького серьезного мальчика по имени Хико Охаси.

– Прошло уже семь месяцев, – сказала она. – Разумно предположить, что они не станут ждать вечно.

– Обычно период созревания длится на два месяца дольше, – сказал он.

Она нахмурилась, пропустив сомнительную шутку мимо ушей.

– Но мы ни на йоту не приблизились к цели!

Охаси наклонился вперед. Его глаза как будто увеличились за толстыми линзами.

– Тебя не удивляет, почему они настаивают, чтобы мы вступили в контакт с ними, а не наоборот?

– Разумеется, удивляет. Как и всех остальных.

Он откинулся назад.

– Что ты думаешь насчет подхода исламской команды?

– Тебе известно, что я думаю, Хико. Сравнивать все звуки галактической речи с пассажами из Корана – пустая трата времени. – Она пожала плечами. – Но бог с ними, возможно, они ближе любого из нас подошли к решению проблемы…

У нее за спиной с грохотом открылась дверь. По комнате тут же разнесся раскатистый бас Теодора Закхейма, психолога урало-алтайской команды.

– Ха-хааааааа! – взревел он. – Вот мы все и собрались!

Тихая поступь позади Закхейма подсказала Франсин, что его сопровождает Эмиль Горе из группы индоевропейской команды, занимающейся романскими языками.

Закхейм плюхнулся на стул рядом с Франсин. Стул угрожающе заскрипел под его тяжестью.

«Будто огромный, неотесанный медведь!» – подумала она.

– Обязательно всегда так шуметь?

Горе захлопнул за ними дверь.

– Разумеется! – проревел Закхейм. – Я шумный! Такова моя природа, дорогуша!

Горе миновал Франсин, направляясь к торцу стола, но она не сводила глаз с Закхейма. Это был коренастый мужчина, плотно сбитый, ни капли лишнего жира, фигурой напоминавший борца. В широкоскулом лице и чуть раскосых синих глазах проглядывали следы монгольской крови. Голову венчали стоявшие щетиной нечесаные рыжие волосы.

Закхейм шлепнул на стол свой портфель и положил руки на темную кожу. Руки у него были плоские, похожие на булыжники, с толстыми пальцами, покрытыми едва ли не до ногтей бледными волосками.

Франсин оторвала взгляд от рук Закхейма и посмотрела туда, где устроился Горе. Француз был высокого роста, с вытянутой шеей и совершенно безволосый. Блестящие черные глаза за бифокальными линзами в стальной оправе придавали ему сходство с комически суровой птицей. На нем, как обычно, был черный похоронный костюм, застегнутый на все пуговицы. Из рукавов выглядывали узловатые запястья. Руки с длинными пальцами и резко обозначенными суставами пребывали в постоянном нервном движении.

– Позволь с тобой не согласиться, Зак, – сказал Горе. – Здесь далеко не все. Это все та же старая группа, а ведь мы хотели попытаться заинтересовать нашей работой и других.

Охаси обратился к Франсин:

– Тебе удалось привлечь кого-нибудь еще на наши совещания?

– Ты же видишь, я пришла одна, – сказала она. – Сегодня я пять раз получила отказ.

– От кого? – спросил Закхейм.

– От американской индейско-эскимосской команды, гиперборейцев, дравидов, малайско-полинезийской команды и кавказцев.

– Торгаши! – рявкнул Закхейм. – Конечно, я могу сам заняться семито-хамитскими языками, но… – Он покачал головой.

Горе повернулся к Охаси.

– А остальные?

– Вынужден сообщить, – ответил Охаси, – что группы, занимающиеся языками мунда, мон-кхмерскими, судано-гвинейскими и банту, отнеслись к предложению с вежливым равнодушием.

– У нас серьезные пробелы в обмене информацией, – сказал Горе. – Что они обнаружили?

– Не больше нашего! – буркнул Закхейм. – Это уж наверняка!

– А что с языками, которые вообще не представлены среди команд, собравшихся на этой международной площадке? – спросила Франсин. – Например, языки готтентотов и бушменов, айну, басков, австралийские и папуасские языки?

Закхейм накрыл ее руку своей.

– У тебя всегда есть я, голубка моя.

– Мы строим вторую Вавилонскую башню! – огрызнулась она и отдернула руку.

– Опять отказ, – траурным тоном произнес Закхейм.

– «Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого», – процитировал Охаси и улыбнулся. – Книга Бытия, глава одиннадцатая, стих седьмой.

Франсин нахмурилась.

– А нам не хватает около двадцати процентов от двух тысяч восьмисот языков на Земле!

– Все самые значимые у нас есть, – сказал Закхейм.

– Откуда тебе знать, что имеет значение, а что нет? – жестко спросила она.

– Прошу вас! – Горе поднял руку. – Мы здесь для того, чтобы обмениваться информацией, а не ссориться.

– Прошу прощения, – сказала Франсин. – Дело в том, что сегодня я особенно чувствую полную безнадежность нашей работы.

– Итак, что мы сегодня обнаружили? – спросил Горе.

– Мы – ничего нового, – ответил Закхейм.

Горе откашлялся.

– Что касается меня, то это вдвойне верно. – Он посмотрел на Охаси.

Японец пожал плечами.

– Мы не получили никакой реакции от инопланетянина Кобая.

– Антропоморфическая чушь, – буркнул Закхейм.

– Ты имеешь в виду, что мы дали ему имя Кобай? – уточнил Охаси. – Ничего подобного, Зак. Это звук, который он чаще всего издает, а имя способствует идентификации. Нам больше не нужно называть его «инопланетянин» или «то существо с космического корабля».

Горе повернулся к Франсин.

– Как будто разговариваешь с зеленой статуей, – сказала она.

– А что насчет лекций? – спросил Горе.

– Поди разбери что-нибудь! – ответила она. – Он просто стоит словно кривоногий профессор в черном леотарде и бомбардирует нас звуками с таким видом, как будто вообще не собирается когда-либо замолкнуть. И все время извивается. Машет нам. Покачивается из стороны в сторону. На лице – если можно назвать это лицом – появляются гримасы. Мы все это записали и засняли, разумеется, но получается полный абсурд.

– В этих жестах скрыт какой-то смысл, – сказал Охаси. – Как жаль, что у нас так мало компетентных пасимологов.

– Сколько раз ты видел один и тот же жест, сопровождаемый одним и тем же звуком? – спросил Закхейм.

– Ты внимательно изучил наши пленки, – сказал Охаси. – Увиденного недостаточно для того, чтобы иметь прочную базу для сравнения. Но я не отчаиваюсь…

– Это был риторический вопрос, – перебил Закхейм.

– Нам действительно нужно больше мультилингвистов, – сказал Горе. – Именно сейчас нам сильнее всего не хватает таких великих лингвистов, как муж миссис Миллар.

Франсин закрыла глаза и неглубоко, болезненно вздохнула.

– Боб… – Она покачала головой. «Нет. Это уже в прошлом. Его больше нет. Слезы иссякли».

– Я имел удовольствие встретить его в Париже незадолго до… конца, – продолжал Горе. – Он читал лекцию о развитии похожих фонетических схем в итальянском и японском.

Франсин кивнула, внезапно ощутив внутри пустоту.

Охаси подался вперед.

– Полагаю, это… весьма болезненная тема для доктора Миллар, – сказал он.

– Мне очень жаль, – сказал Горе. – Прошу прощения.

– Кое-кто собирался проверить, нет ли в этом помещении электронных подслушивающих устройств, – напомнил Охаси.

– Мой племянник работает с нашей командой звукозаписи, – сказал Горе. – Он уверяет, что здесь нет никаких скрытых микрофонов.

Закхейм насупил брови и подергал застежку портфеля.

– Это очень опасно, – пробурчал он.

– Ох, Зак, ты всегда так говоришь! – сказала Франсин. – Пора уже переходить от слов к делу.

– Мне не нравится мысль о том, что меня могут обвинить в государственной измене, – пробормотал Закхейм.

– Всем нам известно, что наши начальники стараются переиграть друг друга, – сказала она. – Меня страшно утомляют эти бесконечные перепалки, когда каждый по ходу пытается вытянуть что-то у других, не раскрывая при этом собственных карт!

– Если твой доктор Лэнгсмит или генерал Спейдел узнают, чем ты тут занимаешься, тебе тоже не поздоровится, – сказал Закхейм.

– Предлагаю вернуться к началу и рассмотреть все заново, – сказала Франсин. – На сей раз в открытую.

– Зачем? – пожелал знать Закхейм.

– Потому что я уверена, что ответ где-то у нас прямо перед глазами, – сказала она.

– В самом ультиматуме, вне всякого сомнения, – сказал Горе. – Как думаете, что на самом деле значит их утверждение о том, что человеческие языки имеют коммуникативные ограничения? Может быть, они телепаты?

– Не думаю, – сказал Охаси.

– Это практически исключено, – согласилась Франсин. – Наши люди с Рейна не зафиксировали ЭСВ[25]. Нет. Готова поспорить, тут что-то другое. Самый факт, что они задали нам эту задачу, говорит о том, что мы в состоянии решить ее с помощью имеющихся у нас ресурсов.

– Ну да, в том случае, если они действуют честно, – сказал Закхейм.

– У меня нет иного выхода, кроме как считать, что они играют по-честному, – сказала она. – Они не зря превращают нас в лингвистов-детективов.

– Не зря для них, – заметил Горе.

– Обратите внимание на характер их ультиматума, – сказал Охаси. – Они дают нам задачу. Они открывают для нас свои комнаты. Они доступны нам. Они сожалеют о своей угрозе. Даже демонстрация силы – надо сказать, весьма впечатляющая – имеет явный оттенок ненасильственности. Никакого взрыва. Они предлагают награды за успех, и это…

– Награды! – фыркнул Закхейм. – Когда кабана ведут на убой, ему обещают еду!

– Я полагаю, что они предоставили нам свидетельства своего мирного настроя, – сказал Охаси. – Или же они намеренно выставляют себя мирными.

Франсин повернулась и посмотрела в окно барака на массив космического корабля, отбрасывавшего длинные тени на песок в лучах заходящего солнца.

Закхейм тоже выглянул в окно.

– Почему они выбрали это место? Если им обязательно нужна была пустыня, почему не Гоби? Здесь же не самая подходящая пустыня! Это очень скверная пустыня!

– Наверное, здесь легче всего было посадить корабль вблизи большого города, – предположил Горе. – Вполне вероятно, они выбрали пустыню, чтобы не уничтожать пахотные земли.

– Лягушки! – рявкнул Закхейм. – Не доверяю я этим лягушкам с этими их коммуникативными задачами!

Франсин повернулась назад к столу, достала из портфеля карандаш и блокнот и нарисовала грубый силуэт пришельца, рядом с которым подписала: «лягушка?»

– Ты рисуешь своего инопланетянина? – спросил Охаси.

– Мы называем его Уру по той же причине, по которой вы зовете своего Кобай, – ответила она. – Он бесконечно повторяет набор звуков «уру».

Она задумчиво разглядывала собственный рисунок, попутно воскрешая в памяти образ инопланетянина. Приземистый, ростом примерно пять футов десять дюймов, с короткими, кривыми, как у пловца, ногами. Под черным леотардом играли мускулы с выступающими жилами. Руки, не менее выразительные, чем у человека, казались более грациозными в движении. Кожа была светло-зеленой, шея – короткой и мощной. У широкого рта почти отсутствовали губы, а нос напоминал тупой рожок. У него были большие, глубоко посаженные глаза со способными к морганию веками. Вместо волос по голове от центра лба назад проходил небольшой гребешок.

– Я знал одного гавайского пловца на длинные дистанции, который был очень похож на этих инопланетян, – сказал Охаси и облизнул губы. – Кстати, сегодня на встречу с Кобаем вместе с нами приходил буддийский монах с Явы.

– Не вижу связи между пловцом и монахом, – сказал Горе.

– Ты говорил, вы сегодня ничего не выяснили, – вставил Закхейм.

– Монах не общался с ним, – сказал Охаси. – Он отказался, потому что подобная форма земных стремлений немыслима для буддиста. Он просто наблюдал.

Франсин подалась вперед.

– Да?

Ее насторожила явно напускная небрежность, с которой говорил об этом Охаси.

– Реакция монаха была любопытной, – продолжал Охаси. – После этого он несколько часов молчал. Затем он сказал, что эти инопланетяне, вероятно, очень святые существа.

– Святые! – В голосе Закхейма слышалось недовольство вперемешку с иронией.

– Мы неправильно подходим к делу, – сказала Франсин. Она чувствовала себя так, словно ее предали, и прилагала сознательные усилия, чтобы продолжать разговор. – Наш доступ к этим инопланетянам ограничен теми помещениями на корабле, которые они для нас открыли.

– Что находится в остальных частях корабля? – спросил Закхейм.

– Может быть, награды, – сказал Горе.

– Или оружие, способное разнести нас в пух и прах! – огрызнулся Закхейм.

– Модель сеансов тоже неверная, – сказала Франсин.

Охаси кивнул.

– Двенадцати часов в день недостаточно, – сказал он. – Мы должны держать их под постоянным наблюдением.

– Я не это имела в виду, – возразила Франсин. – Им наверняка нужен отдых, так же как и нам. Нет. Я говорила о том, что главы наших команд – люди вроде Лэнгсмита с бедным воображением – имеют полный контроль над тем, как мы проводим время в этих помещениях. Например, что произойдет, если мы попытаемся сломать силовое поле, которое не дает нам прикоснуться к этим созданиям? Что произойдет, если мы приведем собак, чтобы проверить, как на них реагируют животные? – Она вынула из портфеля небольшой плоский диктофон и нажала на кнопку воспроизведения. – Вот, послушайте.

Раздался переливчатый звук:

– Pau’timónsh’ uego’ ikloprépre ‘sauta’ urusa’a’а… – Затем длинная пауза, а вслед за ней: – tu’kimó omo ‘urulig ‘lurulil ‘oog ‘shuquetoé, – еще одна пауза, – sum ‘a ‘suma ‘a ‘uru ‘t ‘shóap!

Франсин остановила запись.

– Ты записала это сегодня? – спросил Охаси.

– Да. Мы использовали ту странную иллюстрационную доску с движущимися картинками – странные цветы и еще более странные животные.

– Мы их видели, – пробормотал Закхейм.

– И эти рубящие движения, которые они выполняют руками, – продолжала Франсин. – Покачивание тела, колебания, гримасы на лицах. – Она покачала головой. – В некотором роде это напоминает какой-то чудаковатый танец.

– К чему ты клонишь? – спросил Охаси.

– Я все думаю: что произойдет, если мы попросим какого-нибудь опытного хореографа сочинить танец, подходящий под эти звуки, и поставим его…

– Бааа! – фыркнул Закхейм.

– Ладно, – сказала Франсин. – Но мы должны применить к этим инопланетянам какие-нибудь случайные стимуляторы. Почему бы не привести певицу из ночного клуба? Или циркового зазывалу? Или фокусника? Или…

– Мы уже пробовали с полноценным шизофреником, – сказал Горе.

Закхейм фыркнул.

– И получили именно то, чего заслуживает подобная тактика: этот ваш шизофреник просидел целый час, просто играя с собственными пальцами!

– Меня заинтриговала идея использовать артистов развлекательного жанра, – сказал Охаси. – Возможно, танцоров из театра Но. – Он кивнул. – Я никогда об этом не думал. Но искусство, в конце концов, форма коммуникации.

– Равно как и кваканье лягушки на болоте, – сказал Закхейм.

– Ты когда-нибудь слышал об удивительной лягушке? – спросила Франсин.

– Это одна из твоих странных шуток? – уточнил Закхейм.

– Конечно же, нет. Удивительная лягушка существует на самом деле. Она обитает на острове Тринидад. Это очень маленькая лягушка, но у нее на лапке пять пальцев, включая противопоставленный большой палец, и она…

– Прямо как у наших гостей, – сказал Закхейм.

– Да. И она пользуется лапой так же, как мы: хватает вещи, берет еду, кладет себе в рот…

– Делает бомбы? – спросил Закхейм.

Франсин пожала плечами и отвернулась. Она почувствовала себя уязвленной.

– Мои люди считают, что действия инопланетян – это замысловатый трюк, – сказал Закхейм. – Мы думаем, они тянут время, а между тем втайне изучают нас, готовясь к вторжению!

– И что? – спросил Горе, пожав узкими плечами в типично галльской манере, как будто говоря: «Даже если это правда, что мы можем с этим поделать?»

Франсин повернулась к Охаси.

– Какая у твоей команды сейчас любимая теория? – В ее голосе слышалась горечь, но ей никак не удавалось смягчить тон.

– Мы действуем согласно предположению, что это язык односложных корней, вроде китайского, – ответил Охаси.

– Но как же гармония гласных? – возразил Горе. – Это ведь значит, что одни и те же гласные повторяются в однотипных словах.

Охаси поправил очки.

– Кто знает? – сказал он. – Гласные переднего и заднего рядов нередко встречаются, но…

Он пожал плечами и покачал головой.

– Что там у группы, которая занимается историческими аналогиями? – спросил Горе. – Ты собирался узнать, Охаси.

– Они действуют на основе предположения, что все примитивные звуки – согласные с нефиксированными гласными… как топот в танцах, знаете? Их нынешняя теория заключается в том, что инопланетяне – миссионеры, а их язык – это язык религии.

– Каковы результаты? – спросил Закхейм.

– Результатов нет.

Закхейм кивнул.

– Чего и следовало ожидать. – Он бросил взгляд в сторону Франсин. – Я прошу прощения у миссис доктор Миллар.

Она с изумлением подняла глаза, отвлекшись от мечтательных размышлений о связи галактического языка с танцами.

– У меня? Ради всего святого, почему?

– Сегодня я вел себя несдержанно, – сказал Закхейм и покосился на свои наручные часы. – Мне очень жаль. Меня беспокоит другая встреча. – Он тяжело поднялся со стула, подхватил портфель. – И мне пора идти. Ты меня прощаешь?

– Конечно, Зак.

Его широкое лицо озарила улыбка.

– Хорошо!

Горе тоже встал.

– Я немного прогуляюсь с тобой, Зак.

После их ухода Франсин и Охаси немного посидели в тишине.

– Что дают нам эти встречи? – спросила она.

– Кто знает, как сложатся вместе важные фрагменты мозаики? – ответил Охаси. – Главное, что мы делаем что-то иначе.

Она вздохнула.

– Наверное.

Охаси снял очки, отчего стал вдруг выглядеть беззащитным.

– Ты знала, что Зак записывал нашу встречу? – спросил он, снова надевая очки.

Франсин уставилась на него.

– Откуда ты знаешь?

Охаси постучал пальцем по портфелю.

– У меня тут устройство, которое определяет подобные вещи.

Она подавила краткую вспышку гнева.

– Что ж, разве это имеет какое-либо значение, Хико?

– Может, и нет. – Охаси сделал глубокий, ровный вдох. – Я не все рассказал про буддийского монаха.

– Да? И о чем же ты умолчал?

– Он предрекает нам всем неудачи – истребление человечества как вида. Он очень старый и очень циничный, хоть и монах. Он считает, это хорошо, что борьбе человечества приходит конец.

Франсин охватила ярость и внезапная решимость.

– Мне все равно! Мне наплевать, что думают остальные! Я знаю, что… – Она заставила себя замолчать и прикрыла руками глаза.

– Ты сегодня сама не своя, – заметил Охаси. – Тебя, видимо, разбередили разговоры о погибшем муже?

– Да. Я… – Она сглотнула и прошептала: – Вчера ночью мне приснился Боб. Мы танцевали, и он пытался что-то сказать мне об этой задаче, только я его не слышала. Стоило ему заговорить, как музыка становилась громче и заглушала его слова.

В помещении повисла тишина. Через некоторое время Охаси проговорил:

– Бессознательный разум иногда находит странные способы сообщить нам правильные ответы. Возможно, нам следует повнимательнее рассмотреть идею с танцами.

– О Хико! Ты мне поможешь?

– Почту за честь, – сказал он.

* * *

В полутьме проекционной стояла тишина. Франсин откинулась на спинку стула и посмотрела на штатив, возле которого трудился Охаси. Он вышел, чтобы принести фильмы о восточных ритуальных танцах, которые только что привезли самолетом из Лос-Анджелеса. Его пальто все еще висело на спинке стула, в пепельнице на рабочем столе дымилась трубка. Вокруг двух стульев лежали кипы нескончаемых исследовательских материалов, просмотренных за четыре дня: тетради, коробки с кинопленкой, ящики с фотографиями, справочники.

Она задумалась о Хико Охаси. Странный человек. Ему уже пятьдесят, но выглядит не старше тридцати. У него взрослые дети. Жена скончалась от холеры восемь лет назад. Франсин задумалась о том, каково это – быть замужем за восточным человеком, но решила, что он в общем-то не совсем восточный человек, ведь он получил образование в Принстоне и ведет себя по-западному. Потом она поняла, что подобное отношение – в некотором роде проявление снобизма, свойственного представителям белой расы.

Дверь в углу комнаты тихо приоткрылась. Вошел Охаси, закрыл за собой дверь.

– Не спишь? – прошептал он.

Не отрывая головы от спинки стула, она слегка повернулась к нему.

– Нет.

– Я надеялся, ты немного поспишь, – сказал он. – У тебя очень усталый вид.

Франсин взглянула на часы.

– Еще только полчетвертого. Как там на улице?

– Жарко и ветрено.

Охаси принялся вставлять пленку в проектор в конце комнаты. Через некоторое время он подошел к своему месту, волоча за собой кабель дистанционного управления проектором.

– Готова? – спросил он.

Франсин включила неяркую подсветку около своего стула и направила узкий луч на тетрадь у себя на коленях.

– Да. Начинай.

– Мне кажется, мы действительно немного продвинулись вперед, – сказал Охаси. – Пока это незаметно, но аспекты личности…

– Звучит многообещающе, – перебила она. – Посмотрим, что нам даст этот фильм.

Охаси нажал переключатель на кабеле. На экране появилась арабская девушка, закутанная в плотные одежды, с тамбурином в руках. Ее жесткие черные волосы блестели. На глазах тенью лежали линии похожей на сажу туши. Коричневое одеяние слегка колыхалось. Она то слегка позвякивала тамбурином, то ударяла по нему.

Из динамиков возле экрана раздался голос комментатора с утонченным выговором:

– Это молодая девушка из Джебель-Тобейк. Она исполнит очень древний танец, повествующий о сражении. Камера скрыта в грузовике, и она не знает, что ее танец снимают.

К тамбурину присоединилась тростниковая флейта, а затем звонкий струнный инструмент. Девушка медленно повернулась на одной ноге, приподняв согнутую в колене вторую.

Франсин молча, с восхищением смотрела фильм. Девушка танцевала короткими, отрывистыми прыжками, потрясая тамбурином перед собой.

– Это напоминает кое-что из материала по скандинавским сагам, – сказал Охаси. – Сражения на мечах. Обрати внимание на удар и парирование.

Она кивнула.

– Да. – Танец продолжался. Затем: – Подожди! Повтори последний отрывок.

Охаси повиновался.

Отрывок начинался с символичного путешествия на спине верблюда: покачивание, волнообразный ритм. Танцовщица выражала томление по своему воину. «Как выразительно двигаются ее руки вдоль бедер», – подумала Франсин. Она с изумлением вспомнила, что видела почти тот же самый жест в одном из инопланетных фильмов.

– Вот один! – воскликнула она.

– Руки на бедрах, – сказал Охаси. – Я как раз собирался поставить на паузу.

Он выключил фильм и стал рыться в окружавших его тетрадях, пока не нашел правильную отсылку.

– По-моему, это был один из фильмов Зака, – сказала Франсин.

– Да. Вот он.

Охаси достал пленку и изучил указатели сцен. Положив коробку с пленкой на большую стопку у себя за спиной, он запустил фильм о восточных танцах сначала.

Три часа и десять минут спустя они убрали фильм обратно в коробку.

– Сколько ты провела новых сравнений? – спросил Охаси.

– Пять, – ответила она. – Это значит, что всего их сто шесть! – Франсин пролистала свои заметки. – То движение рук вдоль бедер я бы назвала чувственным удовольствием.

Охаси раскурил трубку и проговорил сквозь клубы дыма:

– Как ты обозначила остальные?

– Пока что я просто сделала заметку насчет движений инопланетян, а потом добавила ремарки комментатора из фильма о танцах. Рубящее движение рукой связано с окончанием первого сна Собайи: «Теперь я пробуждаюсь!» Волнообразное движение тела напоминает покачивание пальм на ветру в пустыне. Когда Торак спешивается со своего скакуна, это сопровождается топотом ног. Руки, поднятые ладонями вверх, – это похоже на то, как Али вверяет свою душу Богу в молитве перед битвой.

– Хочешь посмотреть последний фильм с корабля? – спросил Охаси, глянув на часы. – Или, может, сначала перекусим?

Она небрежно махнула рукой.

– Фильм. Я не хочу есть. Фильм. – Она подняла глаза. – Мне все кажется, что я должна что-то вспомнить… что-то… – Она покачала головой.

– Подумай об этом несколько минут, – посоветовал Охаси. – Я отошлю эти фильмы, чтобы их смонтировали согласно нашим подборкам. И все-таки попрошу принести пару сэндвичей.

Франсин потерла лоб.

– Хорошо.

Охаси собрал стопку коробок с пленкой и вышел. По дороге он постучал трубкой о висевший возле двери знак «Курить запрещено».

– Согласные, – прошептала Франсин. – Древние алфавиты почти полностью состояли из согласных. Гласные появились позже. Они были созданы для того, чтобы смягчать, раскачивать. – Она прикусила нижнюю губу. – Язык ограничивает способы, которыми можно думать. – Она потерла лоб. – Ах, как жаль, что у меня нет таких способностей к языкам, какими обладал Боб!

Она постучала пальцами по подлокотнику.

– Это имеет какое-то отношение к акценту на вещи, а не на людей и то, что они делают. В этом плане все индоевропейские языки одинаковы. Если бы только…

– Разговариваете сами с собой? – Мужской голос ошарашил ее, поскольку она не слышала, как открылась дверь.

Франсин подскочила, выпрямилась и повернулась к двери. В комнату вошел, закрыв за собой дверь, доктор Ирвинг Лэнгсмит, глава американского подразделения группы, занимающейся германскими языками.

– Я не видел вас уже пару дней, – сказал он. – Мы получили вашу записку о том, что вам нездоровится. – Он окинул взглядом комнату и в беспорядке разбросанные на столе материалы.

Франсин покраснела.

Доктор Лэнгсмит подошел к стулу, на котором раньше сидел Охаси, и сел. Это был щуплый, седой человечек с мелкими чертами лица, изборожденного глубокими морщинами, – гном с суровыми глазами. У него была репутация организатора и политика, выезжавшего за счет целеустремленности, но не гениальности. Он вынул из кармана толстую маленькую трубку и зажег ее.

– Наверное, мне следовало утвердить это через официальные каналы, – сказала Франсин. – Но я представила, как все это погрязнет в бюрократии, особенно учитывая, что Хико… В смысле, что в этом проекте занята и другая команда.

– Ничего страшного, – сказал Лэнгсмит. – Мы узнали, чем вы занимаетесь, за пару часов. Теперь нам хотелось бы узнать, что вы обнаружили. Доктор Охаси некоторое время назад ушел отсюда весьма взволнованным.

Ее глаза засверкали.

– Я думаю, мы кое на что наткнулись, – сказала она. – Мы сравнили движения инопланетян с известным символизмом примитивных танцев.

Доктор Лэнгсмит усмехнулся.

– Это очень интересно, моя дорогая, но вы, несомненно…

– Нет, серьезно! – сказала она. – Мы нашли сто шесть аспектов для сравнения. Это почти в точности повторяющиеся движения!

– Танцы? Хотите сказать, что…

– Я знаю, это кажется странным, – сказала она, – но мы…

– Даже если вы действительно обнаружили одинаковые движения, это ничего не значит, – сказал Лэнгсмит. – Они пришельцы… из другого мира. Нет никаких причин считать, что развитие их языка следует той же модели, что и развитие наших языков.

– Но они гуманоиды! – возразила она. – Разве вы не верите, что язык зародился как бессознательное формирование органов речи, имитирующее физические жесты?

– Вот это вряд ли, – сказал Лэнгсмит.

– Насчет этих пришельцев мы можем без опаски выдвинуть несколько предположений, – сказала она. – Прежде всего, у них, очевидно, весьма высокие стандарты развития цивилизации, раз они могут построить…

– Не будем повторять очевидное, – нетерпеливо перебил Лэнгсмит.

Франсин некоторое время рассматривала шефа команды, а потом сказала:

– Вы когда-нибудь слышали о том, как маршал Фош[26] планировал военные кампании?

Лэнгсмит пыхнул трубкой и вынул ее изо рта.

– Э… Вы предлагаете, чтобы военный…

– Он писал элементы задачи на листе бумаги, – продолжала Франсин. – Наверху указывалась общая цель. Там он писал: «Задача – победить немцев». Весьма просто. Весьма очевидно. Однако, как ни странно, командиры, чрезмерно увлекавшиеся сложными маневрами, нередко игнорировали цель – «одолеть врага».

– Вы намекаете, что инопланетяне – враги?

Франсин возмущенно покачала головой.

– Вовсе нет! Я говорю, что язык – прежде всего инстинктивный социальный рефлекс. Основной общий знаменатель социальной проблемы – человек. Один-единственный человек. А мы все здесь заняты тем, чтобы заключить эту проблему в рамки математических уравнений и аккуратных, преимущественно устных словесных частот!

– Но вы изучали видео…

– Да! Но только с точки зрения его влияния на звук. – Она наклонилась к Лэнгсмиту. – Доктор Лэнгсмит, я считаю, что этот язык – флективный, с изменяющимися окончаниями и корнями, которые целиком и полностью содержатся в движениях тела.

– Гмммм. – Лэнгсмит наблюдал за тем, как дым из его трубки спиралью всплывает к потолку. – Очень интересная идея!

– Мы можем предположить, что это очень стандартизированный язык, – сказала Франсин. – Это наблюдение я основываю на высоком уровне их цивилизации. Обычно одно сопутствует другому.

Лэнгсмит кивнул.

– Тогда жесты и звуки, вероятно, являются частью ритуала, – сказала она.

– Ммм-гммм.

– Значит… мы можем попросить помощи, чтобы уделить этой идее должное внимание? – спросила она.

– Я включу это в повестку следующего совещания руководителей, – сказал Лэнгсмит, поднявшись. – Но не обнадеживайтесь. Этот вопрос придется отдать на рассмотрение электронным компьютерам. Вполне вероятно, его уже проанализировали в составе какой-нибудь другой задачи и отвергли.

Она в смятении посмотрела на него.

– Но… доктор Лэнгсмит… ведь компьютер – это лишь сумма внесенных в него данных. Я уверена, что на этой стадии нам придется сконструировать новый целостный подход к языку.

– Ну, не волнуйтесь, – нахмурившись, сказал Лэнгсмит. – Нет… не беспокойтесь об этом.

– Значит, мы можем продолжать работу? – спросила она. – В смысле… вы даете нам разрешение?

– Да, да… конечно. – Лэнгсмит вытер рот тыльной стороной ладони. – Завтра утром генерал Спейдел собирает специальное совещание. Я бы хотел, чтобы вы присутствовали на нем. Я пришлю за вами кого-нибудь. – Он махнул рукой на беспорядок вокруг Франсин. – Что ж, продолжайте работу.

В том, как он сунул в рот трубку и вышел из комнаты, ощущалась какая-то жалкая пустота. Франсин пристально смотрела на закрытую дверь.

Она почувствовала, что дрожит, и поняла, что ей до смерти страшно.

«Почему? – спросила она себя. – Что такого я почувствовала, что могло бы напугать меня?»

Вскоре вернулся Охаси. В руках он нес бумажный пакет.

– Видел на выходе Лэнгсмита, – сказал он. – Чего он хотел?

– Хотел знать, чем мы занимаемся.

Охаси замер перед стулом.

– Ты ему рассказала?

– Да. Я попросила его помочь. – Она покачала головой. – Он не хочет связывать себя обязательствами.

– Я принес сэндвичи с ветчиной, – объявил Охаси.

Франсин резко подняла голову.

– Сломленный! – сказала она. – Вот оно! Он выглядел совершенно сломленным человеком, как будто уже смирился с поражением!

– Что?

– Я пыталась понять, почему Лэнгсмит вел себя так странно. Он прямо-таки излучал поражение.

Охас вручил ей сэндвич.

– Готовься испытать шок, – сказал он. – В кафетерии… я встретил Цу Она, офицера связи от нашей делегации. – Японец поднял пакет с сэндвичами над стулом и забавным жестом аккуратно уронил его на сиденье. – Русские настаивают на совместной атаке на галактический корабль, чтобы силой вырвать у них их секрет.

Франсин закрыла лицо руками.

– Идиоты! – прошептала она. – Ох, дураки!

Ее тело вдруг сотрясли всхлипы. Она поняла, что рыдает столь же неуправляемо, как в ту минуту, когда узнала о смерти мужа.

Охаси молча наблюдал за ней.

Слезы иссякли. К ней вернулось самообладание. Проглотив комок в горле, она сказала:

– Извини.

– Не извиняйся. – Он положил руку ей на плечо. – Может, пора сворачивать все это на ночь?

Она накрыла его руку своей и покачала головой.

– Нет. Давай посмотрим свежие фильмы с корабля.

– Как скажешь.

Охаси отошел, вставил новый фильм в проектор. На экране возникло изображение синевато-серого помещения, освещенного бледным светом: одна из «учебных комнат» на корабле. В центре комнаты стояла коренастая, зеленокожая фигура. Рядом с инопланетянином размещалась на пьедестале проекционная доска, с помощью которой все пятеро иллюстрировали свои «лекции». На доске было изображено большое синее озеро с берегами, поросшими тростником, который чуть покачивался на ветру.

Инопланетянин раскачивался. По его лицу, будто по воде, шла рябь. Он сказал:

– Ahon’atu’uklah’shoginai’ eástruru.

Зеленые руки волнообразно двигались вверх-вниз. Перепончатые кисти рук устремились вперед, обратившись ладонями друг к другу и почти соприкасаясь, затем начали выполнять рубящие движения от запястья: вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз…

Изображение на проекционной доске сменилось другим: в подводном царстве мириады плавучих существ все приближались и приближались – большеглазые, похожие на рыб, с длинными, украшенными гребешком хвостами.

– Поставишь пять, получишь десять, – сказал Охаси. – Это молодняк галактической расы. Обрати внимание на гребешок.

– Головастики, – сказала Франсин.

Плавающие силуэты резвились в оранжевых тенях, выплывали в холодное зеленое пространство, затем выпрыгивали над поверхностью воды и снова ныряли в зеленую прохладу. Эти танцевальные движения – колебание, поднятие, погружение, раскачивание – казались прекрасными в своей синхронной симметрии.

– Chiruru’uklia’a’agudav’iaá, – сказал инопланетянин.

Его тело раскачивалось в такт движениям плавающих существ. Зеленые руки коснулись бедер и заскользили вверх, пока локти не достигли уровня плеч.

– Как девушка в восточном танце, – сказала Франсин.

Затем руки поднялись ладонями вверх. Было похоже, что он пытается что-то кому-то подарить. Инопланетянин сказал:

– Pluainumiuri! – и этот единый всплеск звука ударил по ушам, словно взрыв.

– Напоминает искаженную версию ритуальных танцев, которые мы смотрели, – сказал Охаси.

– У меня появилась догадка, – произнесла Франсин. – Женская интуиция. Повторяющиеся гласные – возможно, это усилительное наречие, вроде нашего слова «очень». Обрати внимание: там, где он говорит «а-а-а», жесты становятся более напряженными. – Она посмотрела еще один отрывок, кивая в такт жестам. – Хико, может быть, это сконструированный язык? Искусственный?

– Мне приходила в голову подобная мысль, – сказал Охаси.

Свет проектора вдруг потускнел, действие замедлилось. Погасли все лампы. Они услышали глухой, сильный грохот вдали, отрывистый звук перестрелки. По коридору за дверью пронесся топот шагов.

Франсин изумленно замерла.

– Оставайся здесь, пожалуйста, – сказал Охаси. – Я выйду и узнаю, в чем…

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался луч фонаря, на мгновение ослепив их.

– У вас все в порядке? – пророкотал мужской голос.

За фонарем им удалось различить белый шлем военного полицейского.

– Да, – ответил Охаси. – Что происходит?

– Кто-то взорвал опору основной линии электропередачи, идущей к плотине Макнари. Была даже предпринята попытка прорвать нашу линию обороны на юге. Не волнуйтесь, в скором времени все вернется на свои места. – Луч фонаря повернулся в другую сторону.

– Кто? – спросила Франсин.

– Какие-то чокнутые гражданские, – сказал военный полицейский. – Через минуту мы включим аварийные генераторы. Просто оставайтесь в этой комнате, пока мы не дадим сигнал отбоя. – Он вышел и закрыл за собой дверь.

До них донесся звук автоматных очередей. Еще один взрыв сотряс здание. Послышались крики.

– Мы наблюдаем конец света, – сказал Охаси.

– Миру пришел конец, когда здесь приземлился этот корабль, – сказала Франсин.

Внезапно свет вернулся – сначала тусклый, потом ярче. Снова зажужжал проектор. Охаси выключил его.

Кто-то прошел по коридору, постучал в дверь, сказал:

– Все чисто.

Шаги двинулись дальше, раздался еще один стук и еще раз, тише:

– Все чисто.

– Гражданские, – сказала Франсин. – Как ты думаешь, почему им так отчаянно захотелось это сделать?

– Это симптом общей болезни, – сказал Охаси. – Один из способов избавиться от угрозы – уничтожить ее, даже если в результате уничтожишь самого себя. Эти гражданские – лишь малый симптом.

– В таком случае русские – серьезный симптом, – предположила она.

– Каждое крупное правительство сейчас является серьезным симптомом, – ответил японец.

– Я… Наверное, я пойду к себе, – сказала Франсин. – Продолжим завтра утром. В восемь тебя устроит?

– Вполне, – ответил Охаси. – Если завтра вообще наступит.

– Только ты не начинай, – сказала она, судорожно вздохнув. – Я не намерена сдаваться.

Охаси вдруг совершенно по-восточному поклонился.

– У айну есть поговорка, – сказал он. – «Каждую ночь мир заканчивается… и каждое утро начинается снова».

* * *

Помещение находилось под землей, под артиллерийским складом и изначально предназначалось для хранения атомного оружия. Оно было полукруглым, примерно тридцать на пятнадцать футов, с очень низким потолком и обитыми свинцом стенами. В центре на козлах лежали две плотно прилегающие торцами друг к другу доски, образуя сплошную длинную столешницу. Над этим своеобразным столом висела цепочка зеленых лампочек, придавая помещению странное сходство с игорным залом. Напряженные позы людей, сидевших на пружинных стульях вдоль стола, еще более усиливали это сходство. Судя по униформам, здесь присутствовали представители различных родов войск: военно-воздушные силы, сухопутные войска, флот, – а также гражданские в дорогих костюмах и с мрачными лицами.

В центре сидел доктор Лэнгсмит, расположившись прямо напротив единственной двери в комнату. Его гномьи черты стянуло суровое, сосредоточенное выражение. Он ритмично пыхтел короткой трубкой, словно колдун, пускающий пророческий дым.

Гражданское лицо напротив Лэнгсмита обратилось к генералу с двумя звездочками, сидевшему рядом с шефом команды:

– Генерал Спейдел, я думаю, это слишком деликатное дело, чтобы допускать к нему женщину.

Спейдел захрипел. Это был худой мужчина с высоким лбом и узким лицом – аристократичным, выражавшим непоколебимые убеждения и упрямую гордость. От него исходило напряжение сжатой пружины и натянутой вибрирующей струны, которое распространялось по всей комнате.

– Выбор весьма ограничен, – сказал Лэнгсмит. – Очень немногие из членов нашего персонала наведываются на корабль и при этом постоянно занимают положение вблизи этого силового барьера… или что это такое на самом деле…

Спейдел бросил взгляд на часы.

– Почему они задерживаются?

– Возможно, она пошла завтракать, – сказал Лэнгсмит.

– Лучше бы мы заполучили ее голодной и нервной, – заметило гражданское лицо.

– Ты уверен, что сумеешь с ней справиться, Смити?

Лэнгсмит вынул трубку изо рта и посмотрел в черенок, как будто в нем скрывался ответ.

– Мы довольно хорошо изучили ее, – сказал он. – Видите ли, она недавно овдовела. Наверняка она все еще не очень дорожит собственной жизнью.

Группа офицеров в одном конце стола начала перешептываться между собой. Спейдел постучал пальцами по подлокотнику.

Вскоре дверь отворилась. Вошла Франсин. Снаружи протянулась рука и закрыла за ней дверь.

– А вот и вы, доктор Миллар, – сказал, вставая, Лэнгсмит. Вокруг стола раздался шорох – остальные тоже поднялись. Лэнгсмит указал на пустой стул по другую сторону стола наискосок от себя. – Садитесь, прошу вас.

Франсин подошла поближе к свету. Ей было не по себе, она знала, что со стороны это заметно, и потому испытывала чувство горечи, к которой примешивались злость и обида. Поездка на лифте сверху вниз оказалась опытом, который она ни за что не пожелала бы повторить. Она показалась ей гораздо длиннее, чем была на самом деле, – будто спуск в Ад Данте.

Она кивнула Лэнгсмиту, искоса оглядела остальных и села на указанный стул. Сняв нагрузку с дрожащих колен, она почувствовала облегчение и на мгновение расслабилась, но тут же снова напряглась, когда остальные сели на место. Она положила руки на стол, но сразу же убрала их и сцепила пальцы на коленях.

– Почему меня доставили сюда, словно арестанта? – спросила она.

Лэнгсмита этот вопрос, казалось, искренне удивил.

– Но ведь я вчера говорил вам, что пришлю за вами кого-нибудь.

Спейдел усмехнулся.

– Некоторые из наших парней в службе безопасности иногда держатся несколько угрюмо, – сказал он. – Надеюсь, они вас не напугали.

Франсин глубоко вдохнула и снова начала расслабляться.

– Речь о моей вчерашней просьбе? – спросила она. – В смысле, о помощи в нашем новом исследовании?

– В некотором роде, – сказал Лэнгсмит. – Но сначала я бы хотел, чтобы вы ответили на один вопрос. – Он поджал губы. – Э… Я еще никогда не просил никого из своих людей ткнуть пальцем в небо, но с вами я нарушу это правило. Как вы считаете, зачем инопланетяне здесь?

– Считаю?

– Ну, скажем, каково ваше логически обоснованное предположение? – спросил он.

Она посмотрела на свои руки.

– Мы все, конечно же, выдвигали свои предположения. Возможно, эти инопланетяне ученые, которые по каким-то известным только им причинам изучают нас.

– Проклятие! – рявкнуло гражданское лицо рядом с ней. – Прошу прощения, мэм, но именно этой чушью мы и пытаемся успокоить народ.

– И у нас пока плохо получается! – сказал Лэнгсмит. – Группировка, которая вчера ночью атаковала нас, называет себя «Сыновья истины»! У них были термитные бомбы, и они собирались атаковать корабль.

– Как глупо, – прошептала она. – Как жалко.

– Продолжайте гадать, доктор Миллар, – сказал Спейдел.

Она глянула на генерала и снова опустила глаза на свои руки.

– Существует и военная идея: Земля нужна им в качестве стратегической базы в какой-то космической войне.

– Возможно, – согласился Спейдел.

– А может, они ищут новое место жительства для своего вида, – сказала она.

– И что в таком случае произойдет с коренным населением? – спросил Лэнгсмит.

– Боюсь, что его либо истребят, либо обратят в рабство. Но, возможно, инопланетяне – своего рода предприниматели, заинтересованные в нашем искусстве, наших животных для своих зоопарков, нашей археологии, наших пряностях, наших… – Она замолчала, пожала плечами. – Откуда нам знать, чем они занимаются на стороне… втайне?

– Вот именно! – воскликнул Спейдел и бросил косой взгляд на Лэнгсмита. – Она говорит разумные вещи, Смити.

– Но ни во что из перечисленного я не верю, – сказала Франсин.

– Во что же вы верите? – спросил Спейдел.

– Я верю, что они – именно те, кем себя позиционируют: представители мощной галактической цивилизации, которая намного превосходит нашу.

– Мощной – это точно! – заговорил офицер военно-морских сил на другом конце стола. – Как они снесли Эниветок и сбросили с небес наши спутники!

– Вы считаете, что они, возможно, скрывают свои истинные мотивы? – спросил Лэнгсмит.

– Разумеется, вероятность этого весьма велика.

– Вам когда-нибудь доводилось наблюдать мошенника в действии? – спросил Лэнгсмит.

– Не думаю. Но вы же не хотите сказать, что эти… – Она покачала головой. – Невозможно.

– Мишень не успевает опомниться, и вот уже слишком поздно что-либо изменить, – сказал Лэнгсмит.

Это ее озадачило.

– Мишень?

– Тот, кого мошенник выбирает жертвой. – Лэнгсмит снова зажег трубку и потряс спичку, чтобы погасить ее. – Доктор Миллар, у нас для вас есть очень болезненные новости.

Она выпрямилась. В комнате наступила тишина, от которой у нее по телу внезапно пробежал холодок.

– Смерть вашего мужа – не несчастный случай, – сказал Лэнгсмит.

Она резко вздохнула и смертельно побледнела.

– На протяжении шести месяцев до появления космического корабля произошло двадцать восемь загадочных случаев с летальным исходом, – сказал Лэнгсмит. – На самом деле даже больше, поскольку погибли также невинные свидетели. У всех этих несчастных случаев есть любопытная общая черта: в каждом из них погиб ведущий эксперт в области изучения языка, криптоанализа, семантики…

– Люди, которые могли решить задачу, погибли еще до того, как задача была сформулирована, – подытожил Спейдел. – Это не кажется вам любопытным совпадением?

Франсин утратила дар речи.

– В одном случае был один выживший, – сказал Лэнгсмит. – На борту британского реактивного самолета, разбившегося у побережья Цейлона, погиб доктор Рампхит Ю. Единственный выживший – второй пилот – говорил, что в небе появился слепящий луч света и отрезал левое крыло. А потом он разрубил салон пополам!

Франсин поднесла руку к горлу. Ее вдруг увлекли вкрадчивые движения рук Лэнгсмита.

– Двадцать восемь авиакатастроф? – прошептала она.

– Нет. Было две автокатастрофы. – Лэнгсмит выпустил изо рта клубок дыма.

У нее заболело горло. Она с трудом сглотнула слюну и сказала:

– Но как вы можете быть в этом уверены?

– Улики косвенные, это правда, – сказал Спейдел. Он говорил сдержанно и осторожно. – Но это еще не все. За последние четыре месяца вся астрономическая активность в нашей стране была сосредоточена на ближнем космосе, включая Луну. Наше внимание привлекли свидетельства активности около лунного кратера Теофил. Нам удалось выявить более пятисот ракет-носителей!

– Что вы на это скажете? – спросил Лэнгсмит, кивая за созданной им дымовой завесой.

Она не могла отвести от него взгляда. Ее губы стали цвета пепла.

– Эти лягушки собрали на Луне флот для вторжения на Землю! – рявкнул Спейдел. – Это очевидно!

«Они меня обманывают! – подумала Франсин. – Зачем нужно это хитрое притворство?» Она покачала головой и вдруг вспомнила, что однажды сказал ей муж: «Язык стискивает нас невидимыми пальцами. Он заставляет нас думать так, как думают другие. Посредством языка мы навязываем другим наши собственные взгляды».

Спейдел подался вперед.

– Мы нацелили на лунную базу более ста атомных боеголовок! Одной из них вполне достаточно, если она долетит! – Он с силой стукнул кулаком по столу. – Но сначала мы должны захватить находящийся здесь корабль!

«Зачем они мне все это рассказывают?» – спросила она себя. Сделав прерывистый вдох, она сказала:

– Вы уверены в своей правоте?

– Разумеется, уверены! – Спейдел откинулся на спинку стула и понизил голос: – С чего еще им настаивать, чтобы мы выучили их язык? Любой завоеватель первым делом навязывает новым рабам собственный язык!

– Нет… нет, подождите, – сказала Франсин. – Это применимо только к недавней истории. Вы путаете язык с патриотизмом из-за нашей собственной империалистической истории. Боб всегда говорил, что подобные заблуждения представляют собой серьезную помеху для приобретения исторической и языковой грамотности.

– Мы знаем, о чем говорим, доктор Миллар, – резко сказал Спейдел.

– Вы относитесь к языку с подозрением, потому что наш империализм шел рука об руку с нашим языком, – сказала она.

Спейдел посмотрел на Лэнгсмита.

– Сам с ней объясняйся!

– Вам прекрасно известно, что, если бы звуки, которые издают эти инопланетяне, имели какой бы то ни было коммуникативный смысл, мы бы его уже обнаружили, – сказал Лэнгсмит. – Вы это знаете!

Ее вдруг охватила ярость.

– Я этого не знаю! По правде говоря, я чувствую, что мы вот-вот расшифруем их язык с помощью разработанного нами нового подхода.

– Ой, да ладно вам! – сказал Спейдел. – Хотите сказать, что после того, как наши лучшие криптографы проработали над этим семь месяцев, вы готовы отмести все их идеи?

– Нет, нет, пускай выскажется, – сказал Лэнгсмит.

– Мы обратились к новому источнику информации в решении этой задачи, – сказала она. – Примитивные танцы.

– Танцы? – На лице Спейдела читалось изумление.

– Да. Я думаю, что жесты инопланетян могут быть их прилагательными и наречиями – эмоциональными наполнителями их языка.

– Эмоции! – огрызнулся Спейдел. – Эмоции – это не язык!

Подавив вспышку гнева, она сказала:

– Мы имеем дело с чем-то, что совершенно выходит за рамки нашего прошлого опыта. Необходимо отбросить старые идеи. Мы знаем, что привычки родного языка отвечают за речевые реакции индивида. По правде говоря, язык можно определить как систематизированный набор привычек, который выставляешь напоказ, когда говоришь.

Спейдел постучал пальцами по столу и уставился на дверь за спиной у Франсин.

Проигнорировав его рассеянную нервозность, она продолжала:

– Инопланетяне используют почти полный спектр имплозивных согласных и гортанных смычек, фрикативных, взрывных, звонких и глухих звуков, а также большой набор гласных. Мы также заметили очевидное отсутствие звуков-паразитов, которые встречаются в обычной речи.

– Это не обычная речь! – выпалил Спейдел. – Эти звуки – чушь! – Он помотал головой. – Эмоции!

– Хорошо, – сказала она. – Эмоции! Мы почти уверены, что язык начинается с эмоций – чисто эмоциональных действий. Ребенок отталкивает тарелку с едой, которую не хочет есть.

– Вы зря тратите наше время! – рявкнул Спейдел.

– Я не вызывалась приходить сюда, – сказала она.

– Пожалуйста. – Лэнгсмит мягко коснулся руки Спейдела. – Позволь доктору Миллар высказаться.

– Эмоции, – буркнул Спейдел.

– Все разговорные языки на Земле отошли от эмоций, – сказала Франсин.

– Вы можете написать эмоции на бумаге? – требовательно спросил Спейдел.

– Ну всё, – сказала она. – С меня хватит! Вы слепец! Вы говорите, язык должен быть записан. Это фантазия! Ваш разум связан путами научных традиций! Язык – это прежде всего устный феномен, генерал! Однако люди вроде вас хотят превратить его в ритуальный шум!

– Я пришел сюда не затем, чтобы спорить со всякими умниками! – огрызнулся Спейдел.

– Пожалуйста, позволь мне это уладить, – сказал Лэнгсмит и сделал умиротворяющий жест в сторону Франсин. – Пожалуйста, продолжайте.

Она сделала глубокий вдох.

– Прошу прощения за то, что сорвалась, – сказала она и улыбнулась. – Думаю, мы все позволили эмоциям взять над нами верх.

Спейдел нахмурился.

– Я говорила о том, как язык отходит от эмоций, – сказала она. – Взять, к примеру, японский. Вместо «спасибо» они говорят: Катадзикенай – «Я оскорблен». Или они говорят: Кино доку, что значит: «Это ядовитое чувство!»[27] – Она подняла руки. – Это ритуальное отторжение эмоций. Наши индоевропейские языки – особенно англосаксонские – двигаются в том же направлении. Нам кажется, что эмоции – это не очень хорошо, что…

– Это ни о чем не говорит! – пролаял Спейдел.

Она подавила вспышку гнева, грозившую захлестнуть ее.

– Умение расшифровывать эмоциональные знаки, – сказала она, – дает понять, говорит ли человек правду. Вот и все, генерал. Они просто сообщают вам, получаете ли вы правдивую информацию. Это знает любой хороший психолог, генерал. Фрейд говорил: «Ни один смертный не способен хранить секрет. Если молчат его губы, говорят кончики пальцев; предательство сочится из него сквозь каждую пору».

– Эмоции! Танцы! – Спейдел оттолкнул стул назад. – Смити, с меня хватит!

– Минутку, – сказал Лэнгсмит. – Послушайте, доктор Миллар. Я хотел дать вам возможность выговориться, потому что мы уже обдумали все эти вопросы. Давным-давно. Вас интересуют жесты. Вы говорите, это танец эмоций. Другие специалисты столь же убежденно заявляют, что эти жесты взяты из ритуального боя! Фрейд, действительно! Из них сочится предательство. Рубящее движение, которое они выполняют правой рукой, – он проиллюстрировал свои слова, рассекая рукой воздух, – идентично движению в карате или дзюдо, которым ломают человеку шею!

Франсин покачала головой, прижала руку к горлу. На мгновение ее сковала неуверенность.

– Удар вперед, который они выполняют одной рукой, – продолжал Лэнгсмит, – это движение меча, пронзающего противника! Из них еще как сочится предательство!

Она перевела взгляд с Лэнгсмита на Спейдела, снова на Лэнгсмита. Человек, сидевший справа от нее, откашлялся.

– Я привел только два примера, – сказал Лэнгсмит. – А у нас их сотни. Каждый проведенный нами анализ дал один и тот же результат: коварство! Эта модель поведения стара как мир: предложить награду, притвориться друзьями, привлечь внимание невинного агнца к пустой руке, другой рукой занося топор!

«Неужели я могла так ошибиться? – подумала она. – Неужели эти инопланетяне обвели нас вокруг пальца?»

У нее дрожали губы. Стараясь держать себя в руках, она прошептала:

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Разве вы ни капли не заинтересованы в том, чтобы отомстить существам, которые убили вашего мужа? – спросил Спейдел.

– Я не знаю, они ли его убили! – Она моргнула. В глазах стояли слезы. – Вы пытаетесь меня запутать!

В памяти всплыла любимая поговорка мужа: «Совещание – это сборище людей, пытающихся усложнить работу, которую с легкостью мог бы выполнить один человек». Атмосфера в комнате вдруг показалась ей душной, давящей.

– Зачем меня приволокли на это совещание? – резко спросила она. – Зачем?

– Мы надеялись, что вы поможете нам захватить этот космический корабль, – сказал Лэнгсмит.

– Я?! Помогу вам…

– Кто-то должен пронести бомбу через силовые поля на входе – те, которые не дают песку и грязи попасть внутрь корабля. Мы должны разместить на его борту бомбу.

– Но почему я?

– Они привыкли к тому, что вы привозите на тележке записывающее устройство, – объяснил Лэнгсмит. – Мы думали спрятать бомбу в…

– Нет!

– Это уже слишком далеко зашло, – прошипел Спейдел и, глубоко вдохнув, начал подниматься.

– Подожди, – попытался остановить его Лэнгсмит.

– Ей, очевидно, чуждо чувство патриотической ответственности, – сказал Спейдел. – Мы зря тратим время.

– Инопланетяне привыкли видеть ее с этой тележкой, – сказал Лэнгсмит. – Если мы сейчас что-то изменим, они наверняка что-нибудь заподозрят.

– Значит, придумаем какой-нибудь другой план, – решил Спейдел. – Насколько я могу судить, она не станет с нами сотрудничать.

– Вы как мальчишки, играющие в игру, – сказала Франсин. – Это не только американская проблема. Это проблема человечества, которая влияет на все нации Земли.

– Однако инопланетный корабль находится на территории Соединенных Штатов, – подчеркнул Спейдел.

– Которые в свою очередь находятся на единственной планете, которой управляют человеческие существа, – сказала она. – Мы должны делиться всем с другими командами, объединять идеи и информацию, чтобы собрать мельчайшие крупицы знания.

– Мы все хотели бы быть идеалистами, – сказал Спейдел. – Но когда речь идет о выживании, уже не до идеализма. Эти лягушки умеют путешествовать в космосе – очевидно, от звезды к звезде, а это намного серьезнее, чем спутники и лунные ракеты. Если мы захватим их корабль, то сможем заключить мир на своих условиях.

– Выживание нации, – воскликнула Франсин. – Но на кону выживание целого вида!

Спейдел повернулся к Лэнгсмиту.

– Это один из наших самых феерических провалов, Смити. За ней нужно организовать наблюдение.

Лэнгсмит яростно пыхтел трубкой. Голову его окутало облако светло-синего дыма.

– Мне за вас стыдно, доктор Миллар, – сказал он.

Она подскочила, наконец дав волю гневу.

– Вы считаете меня плохим психологом! – воскликнула она. – Но я прекрасно вижу, что вы лжете мне с той самой секунды, как я вошла сюда! – Она с горечью посмотрела на Спейдела. – Вас выдают жесты! Те самые некоммуникативные эмоциональные жесты, генерал!

– О чем это она? – грозно спросил Спейдел.

– Вы говорите одно, а ваши тела говорят другое, – пояснила Франсин. – Это значит, что вы обманываете меня, скрываете нечто чрезвычайно важное, о чем я, по-вашему, не должна знать.

– Она сошла с ума! – рявкнул Спейдел.

– Не было никакого выжившего при крушении самолета на Цейлоне, – сказала она. – Скорее всего, не было даже никакого крушения.

Спейдел застыл, затем процедил сквозь зубы:

– У нас что, была утечка информации? О Господи!

– Посмотрите на доктора Лэнгсмита! – воскликнула Франсин. – Прячется за этой своей трубкой! А вы, генерал: ваши губы плотно сомкнуты. Вы пытаетесь скрыть свои истинные чувства! Предательство сочится из каждой поры!

– Уберите ее отсюда! – рявкнул Спейдел.

– Сплошная логика и никакой интуиции! – закричала она. – Вы не понимаете ни чувств, ни искусства! Что ж, генерал, возвращайтесь к своим компьютерам, но помните: вы не можете создать машину, которая думает, как человек! Нельзя представить электронному компьютеру эмоции и получить в обмен что-либо, кроме цифр! Ваша логика, генерал!

– Я сказал, уберите ее отсюда! – закричал генерал. Привстав, он повернулся к побледневшему, молчаливому Лэнгсмиту. – И я требую провести тщательное расследование! Я хочу знать, откуда шла утечка информации, благодаря которой она узнала о наших планах.

– Следи за тем, что говоришь! – сорвался Лэнгсмит.

Спейдел два раза глубоко вдохнул и сел обратно.

«Они сошли с ума, – подумала Франсин. – Безумцы, загнанные в угол. При таком расколе они могут впасть в кататонию или прибегнуть к насилию». Она ощутила собственную слабость, и ей стало страшно.

Остальные присутствующие на совещании встали. К Франсин подошли двое гражданских.

– Посадить ее под замок, генерал? – спросил один из них.

Спейдел колебался.

Первым заговорил Лэнгсмит:

– Нет. Просто внимательно следите за ней. Если арестовать ее, возникнут вопросы.

Спейдел гневно смотрел на Франсин.

– Если вы нас выдадите, я прикажу расстрелять вас!

Он жестом велел вывести ее из комнаты.

Когда Франсин вышла из штаба, в голове у нее все еще творилась неразбериха.

«Ложь! – думала она. – Сплошная ложь!»

Она почувствовала, как под ногами у нее перетирается вездесущий песок. Между ступеньками, на которых она стояла, и космическим кораблем в сотне ярдов от нее клубилась пыль. Утреннее солнце уже выжгло ночной холодок пустыни. Воздух над серовато-коричневой поверхностью корабля мерцал от жары.

Франсин бросила взгляд на наручные часы, не обращая внимания на охранника, топтавшегося в нескольких шагах от нее. Девять двадцать. «Хико, наверное, гадает, что со мной случилось, – подумала она. – Мы должны были начать в восемь». Ее охватило безнадежное отчаяние. Возвышавшийся на краю площадки корабль показался ей злокачественной опухолью, злобной тварью, готовой вот-вот наброситься и удушить ее.

«Неужели этот тупой генерал прав? – пришла в голову неконтролируемая мысль. Она мотнула головой. – Нет! Он лгал! Но почему он хотел, чтобы я… – Мысль оборвалась, когда она вдруг запоздало поняла, в чем дело. – Они хотели, чтобы я провезла на корабль небольшую бомбу, но никто не сказал ни слова о моем побеге с корабля! Мне бы пришлось остаться с тележкой и бомбой, чтобы отвести подозрения. Боже! Эти чудовища рассчитывали, что ради них я покончу с собой! Они хотели, чтобы я винила инопланетян в смерти Боба! Они пытались сконструировать в моем сознании ложь, чтобы я действовала в соответствии с их планом. Умереть нелегко даже во имя идеала, но отдать жизнь за ложь?..»

В ней бурлила ярость. Она остановилась и, дрожа, стояла на ступеньках. На смену гневу пришло новое ощущение беспомощности. Слезы застили глаза. «Что может предпринять одинокая женщина против столь безжалостных интриганов?»

Сквозь слезы она увидела какое-то движение на площадке: мужчина в гражданской одежде переходил с правой стороны на левую. Ее разум отметил движение лишь частично: «Человек останавливается, указывает». Она вдруг насторожилась, слезы высохли, и она проследила за тем, куда указывает гражданский, услышала его голос:

– Эй! Посмотрите на это!

Тонкая игла воздушного судна прочертила резкую линию в размытом небе над пустыней. Оно резко повернуло и понеслось к космическому кораблю. За ним ревел реактивный самолет военно-воздушных сил. Его треугольные крылья вибрировали, полированный металл сверкал в лучах солнца. К воздушному судну устремились трассирующие снаряды.

«Кто-то атакует корабль! – подумала Франсин. – Это русская МБР[28]!»

Но игла неожиданно странно застыла над космическим кораблем. Позади нее мотор реактивного самолета заглох, и остался лишь зловещий свист разрезаемого крыльями воздуха.

Игла мягко опустилась внутрь корабля.

«Она принадлежит им – инопланетянам, – догадалась Франсин. – Почему она сейчас летит сюда? Они подозревают, что готовится нападение? Это подкрепление?»

Растратив энергию, реактивный самолет пошатнулся, пролетел над пылевым гейзером и рухнул на солончаки. С воем сирен к нему устремились аварийные машины.

От этих резких беспорядочных звуков Франсин вдруг затошнило. Она глубоко вдохнула и сошла на площадку, двигаясь по инерции. В голове царил полный хаос. Песок под ногами скрипел, как наждак по нервам. Она остро чувствовала сильный запах гари и вдруг ощутила укол тревоги, поняв, что охранник все еще ждет ее на ступеньках здания.

До нее, как будто издалека, донеслись голоса, лившиеся из дверей по обе стороны площадки. Люди выходили посмотреть на космический корабль и на солончаки, где вокруг реактивного самолета собрались красные грузовики.

В ботинок Франсин попал камешек, но она не стала останавливаться, чтобы вытряхнуть его. Одна идея стремилась к поверхности ее сознания. На секунду ее отвлек вид жужжавшей рядом пчелы. Почему-то в голове не переставала вертеться мысль, что в нынешних обстоятельствах это насекомое выглядит слишком банально. Франсин чувствовала себя пьяной и возбужденной, одновременно ощущая вдохновение и страх. «Опасность! Да, страшная опасность, – думала она. – Уничтожение всего человеческого вида». Нужно что-то предпринять. Она бросилась бежать…

Взрыв сотряс площадку. Франсин оступилась и упала на колени и руки. Горячий песок обжег ладони. Тупые инстинкты заставили ее снова встать на ноги. Еще один взрыв – дальше, справа, за постройками. По площадке пронесся едкий дым. Внезапно из построек на правой стороне, пошатываясь, вышли люди и направились по труднопроходимому песку в сторону космического корабля.

Гражданские! Может быть… однако двигались они целеустремленно, сплоченные как солдаты.

Франсин все это казалось похожим на сон. Люди были вооружены. Она остановилась, увидела блики солнечного света на металлической поверхности, услышала характерный скрип песка под ногами бегущих людей. Словно во сне она узнала одного из них: Закхейм. На плече он тащил большой черный ящик. Рыжие волосы полыхали огнем, превращая его в отличную мишень.

«Русские! – подумала она. – Они атакуют! Если наши к ним присоединятся, всему конец!»

Где-то справа от нее прогромыхала пулеметная очередь. Над площадкой вились клубы пыли, разбиваясь о бегущих людей. Люди падали, но их товарищи продолжали пробиваться к кораблю. Взрыв подхватил тех, кто шел впереди, отбросил их на землю. Снова затарахтел пулемет. Темные фигуры лежали на песке, словно в беспорядке раскиданные кости домино. Но некоторые все же продолжали безумную атаку. Из проема между постройками с правой стороны выбежали военные полицейские в американской форме, с автоматами в руках.

«Мы пытаемся остановить атаку», – подумала Франсин. Однако она знала, что смена тактики вовсе не означает, что Спейдел и другие решили отказаться от насилия. Это всего лишь попытка не позволить русским сыграть главную роль. Она сжала кулаки, не обращая внимания на то, что стоит на открытом пространстве, – одинокая фигура посреди площадки. Ее не покидало призрачное чувство нереальности происходящего.

Снова загрохотали пулеметы, а затем – внезапная тишина. Последние русские уже пали. Преследовавшие их представители военной полиции остановились, отчаянно водя автоматами из стороны в сторону.

Шок уступил место холодной ярости. Франсин зашагала вперед, сначала медленно, потом быстрыми, широкими шагами. Слева кто-то закричал: «Эй! Дамочка! Пригнитесь!» Она пропустила призыв мимо ушей.

Впереди на песке лежала жалкая, сломленная фигура Закхейма. На груди у него расплывалось грязно-красное пятно.

Кто-то выбежал из проема между постройками слева и начал махать Франсин рукой, призывая ее повернуть назад. «Хико!» Но она продолжала уверенно идти вперед, не в состоянии сознательно остановиться. Она как будто смотрела на рыжеволосого человека на песке через какой-то тоннель.

Она смутно осознала, что Хико, бежавший к ней, чтобы остановить ее, споткнулся и замедлил ход. Он напоминал человека, который с трудом пробирается сквозь толщу воды.

«Милый Хико, – подумала я. – Я должна добраться до Зака. Бедный глупый Зак. Вот что с ним было не так на совещании. Он знал об этой атаке и боялся».

Что-то сгустилось вокруг ее ног, поползло вверх по лодыжкам, быстро поднялось до колен. Она ничего не видела, но чувствовала себя так, словно упала в лужу патоки. Каждый шаг требовал невообразимых усилий. Патока ползла выше – по бедрам, по талии.

«Вот почему Хико и военные полицейские двигаются так медленно, – подумала она. – Это защитный механизм корабля. Наверняка».

До распластавшегося на песке Закхейма ей оставалось всего три шага. Задыхаясь от напряжения, Франсин упорно пробивалась сквозь сгустившийся воздух. От неимоверных усилий разболелись все мышцы. Она опустилась на колени возле Закхейма. Не обращая внимания на кровь, которой тут же пропиталась ее юбка, она взяла одну из его раскинутых рук и прощупала пульс. Ничего. Теперь она поняла, что за дырки у него на куртке. Пулевые отверстия. Пулеметной очередью ему прошило грудь. Он мертв. Большой, болтливый рыжеволосый Зак, полный жизни всего несколько минут назад. «Бедный глупый Зак». Франсин тихо опустила его руку и смахнула с глаз слезы. Ее душила ярость.

Она ощутила рядом присутствие Охаси, который с трудом добрался до нее.

– Зак мертв? – выдохнул он.

У нее из глаз катились незаметные слезы. Она кивнула.

– Да.

А про себя подумала: «Я плачу не о Заке. Я плачу о себе… обо всех нас… таких глупых, таких упрямых, таких слепых…»

– ЛЮДИ ЗЕМЛИ! – проревел голос с космического корабля, прорвавшись сквозь все мысли, превратив все эмоции в настороженный страх. – МЫ НАДЕЯЛИСЬ, ВЫ СУМЕЕТЕ НАУЧИТЬСЯ ПОНИМАТЬ! ВАМ ЭТО НЕ УДАЛОСЬ!»

Звенящая тишина.

В сознании Франсин начали всплывать мысли, которые боролись за признание. Она как будто оказалась в эпицентре мысленного землетрясения, а в душе наступил острый кризис, сравнимый разве что с процессом рождения. Оглушительные слова разбили последний барьер в ее сознании. «ПОНИМАТЬ!» Наконец ей стал ясен смысл ультиматума.

Неужели уже слишком поздно?

– Нет! – закричала она. Вскочив на ноги, она пригрозила кораблю кулаком. – Вот человек, которому все удалось! Я знаю, что вы имели в виду! – Она потрясла обоими кулаками. – Узрите мою ненависть!

Воздух стал уже настолько густым, что его практически можно было потрогать. Франсин все равно пробралась к притихшему кораблю и указала левой рукой на мертвые тела на песке вокруг нее.

– Вы убили этих несчастных дураков! Чего вы от них ожидали? Это сделали вы! Вы загнали их в угол!

Двери корабля открылись. Из них вышли пятеро зеленокожих существ. Они остановились, уставившись на нее, опустив плечи. В то же время Франсин почувствовала, что хватка сгустившегося воздуха слегка ослабла. Она зашагала вперед. По щекам струились слезы.

– Вы напугали их! – крикнула она. – Что еще они могли сделать? Тот, кто боится, не в состоянии здраво рассуждать!

Ее тело сотрясли рыдания. Она почувствовала, как все ее тело напряглось от жажды насилия. Она ощущала ужасное желание – добраться до этих зеленых существ, встряхнуть их, причинить им боль.

– Надеюсь, вы собой гордитесь.

– МОЛЧАТЬ! – пророкотал голос с корабля.

– Не стану! – закричала она. Она помотала головой, ощущая свирепость, которую не в силах была обуздать. – О, я знаю, что вы были правы насчет понимания… но в то же время вы допустили страшную ошибку. Не следовало прибегать к насилию!

В голосе с корабля послышались более мягкие нотки, и эта перемена добавила ему очарования.

– Пожалуйста… – Слово прозвучало, словно вкрадчивая просьба.

Франсин замолчала. Ей казалось, будто она только что очнулась от сна длиною в жизнь, но эта четкость мыслей и действий была чем-то хрупким, чего она могла лишиться в мгновение ока.

– Мы поступили так, как должны были, – произнес голос. – Видите наших пятерых представителей?

Франсин сосредоточилась на поникших инопланетянах. Они выглядели так, будто потерпели поражение, и излучали печаль. Открытая дверь корабля у них за спинами напоминала пасть, готовую вот-вот поглотить их.

– Это пятеро из восьмисот выживших. Они принадлежат к виду, который когда-то насчитывал шесть миллиардов, – сказал голос.

Франсин почувствовала, как Охаси придвинулся к ней ближе, бросила на него косой взгляд, затем снова посмотрела на инопланетян. За спиной слышался гул множества голосов. Последовала запоздалая реакции на эмоциональный срыв – Франсин ощутила слабость и пошатнулась. В горле застрял всхлип.

С корабля продолжал литься голос:

– Некогда великая раса не осознавала важности безошибочной коммуникации. Они отправились в космос, разъедаемые болезнью – ненавистью, страхом, жаждой борьбы. Между ними и… нами… произошло ужасное кровопролитие, прежде чем нам удалось одержать над ними победу.

Раздался шорох – пятеро зеленокожих существ сделали шаг вперед. Они дрожали, и Франсин заметила у них под гребешками блестящие капли влаги. Они моргнули. Она ощутила окружавшую их ауру грусти, и на глаза у нее вновь навернулись слезы.

– Восемьсот выживших… дабы искупить грехи своей расы и заслужить право на дальнейшую жизнь… разработали новый язык, – сказал голос с корабля. – Возможно, это самый главный язык. Они овладели всеми языками, чтобы служить нашими переводчиками. – Наступила затяжная пауза. Затем: – Подумайте как следует, миссис Миллар. Вы знаете, почему они – наши переводчики?

Молчание повисло над ними, словно затаенное дыхание. Франсин сглотнула, в горле у нее стоял ком. Именно сейчас мог наступить конец человеческого вида – или же перед ним могли открыться новые двери. Она это знала.

– Потому что они не могут лгать, – хрипло ответила она.

– Значит, вы действительно все поняли, – сказал голос. – Изначально я пришел сюда, чтобы организовать стерилизацию вашей планеты. Мы сочли, что ваши военные приготовления являются окончательным свидетельством вашей неудачи. Теперь мы видим, что это было лишь отчаяние меньшинства. Мы действовали чересчур поспешно. Приносим свои извинения.

Зеленокожие инопланетяне, шаркая, подошли к Франсин и остановились в двух шагах от нее. Их ребристые гребешки повисли, плечи поникли.

– Убейте нас, – прохрипел один из них, обратив взгляд в сторону мертвых людей на песке.

Франсин судорожно набрала воздух в легкие и отерла влажные глаза. Ее снова захлестнуло безграничное чувство безнадежности.

– Но разве обязательно было действовать именно таким способом? – прошептала она.

Голос с корабля ответил:

– Лучше это, чем стерильная планета – полное уничтожение вашей расы. Не вините наших переводчиков. Если раса способна научиться взаимопониманию, ее можно спасти. Вашу расу можно спасти. Сначала мы должны были убедиться, что у вас есть потенциал. Становиться на новый путь, несомненно, может быть болезненно. Многие все равно попытаются оказать нам сопротивление, но вы пока не вышли окончательно в космос, где было бы сложнее контролировать ваш курс.

– Почему вы не могли просто выбрать нескольких из нас и протестировать их? – спросила она. – Почему вы оказывали на весь мир столь ужасное давление?

– А если бы мы выбрали неподходящих людей? – спросил голос. – Разве мы могли быть уверены в незнакомой расе, если бы не предоставили вам шанс самим подобрать людей с самым высоким потенциалом? Нет. Вы все должны были иметь возможность узнать о нашей задаче. Мы должны были оказать достаточное давление, чтобы заставить вас самих выбрать своих лучших представителей.

Франсин подумала о шефах команд – начисто лишенных воображения и всегда придерживавшихся раз и навсегда установленных правил. Ей с трудом удалось подавить приступ истерики.

«Так близко. Так дьявольски близко!»

– Франсин? – тихо проговорил рядом с ней Охаси.

Его успокаивающий голос вернул ей самообладание. Она кивнула. Чувство облегчения стремилось взять над ней верх, но оно еще не затронуло все нервы. У нее дрожали руки.

– Они говорят с тобой по-английски, – сказал Охаси. – А как же их язык, который мы должны были выучить?

– Мы сделали неверный вывод, Хико, – ответила она. – Нас просили понять. Мы должны были вспомнить наш собственный язык – язык, который мы знали в детстве, но постепенно утратили, когда доминирующей сделали логику.

– Ах, – вздохнул Охаси.

Ее гнев иссяк, и она теперь говорила с печальным спокойствием.

– Мы возвысили силу логики, силу манипулировать словами над всеми другими способностями. Письменное слово стало нашим богом. Мы забыли, что до слов у нас были действия, что всегда существовало что-то за пределами слов. Мы забыли, что написанному слову предшествовало устное. Мы забыли, что письменные формы букв появились из идеографических картинок – что за каждой буквой, словно древний призрак, скрывается образ. Этот образ обозначает естественное движение тела или других живых существ.

– Танец, – прошептал Охаси.

– Да, танец, – сказала она. – В примитивных танцах все это сохранилось. И тело на самом деле ничего не забыло. – Она подняла руки и посмотрела на них. – Я – собственное прошлое. Все, что когда-либо произошло со всеми моими предками, хранится внутри меня.

Она повернулась лицом к Охаси. Он нахмурился.

– Память заканчивается в начале твоего…

– Но тело помнит то, что было прежде, – сказала она. – Это другой вид памяти: заключенный в скорлупу заученных реакций, как те, что мы называем языком. Мы должны обратиться назад, к детству, потому что все дети примитивны. Каждая клетка тела ребенка знает язык эмоциональных движений – рефлексы хватания, плач и гримасы, эмоциональные повороты, успокаивающие движения.

– А ты сказала, эти существа не могут лгать, – пробормотал Охаси.

Франсин ощутила прилив радости, хотя и омраченной смертями и болью, которые она предвидела в будущем своих людей, однако чувство счастья нарастало.

– Тело, – сказала она и покачала головой, увидев, что Охаси озадаченно хмурится. – Интеллект…

Она запнулась, поняв, что Охаси пока еще не перешел полностью к новому типу общения, что она, скорее всего, по-прежнему была единственным представителем своей расы, который хотя бы подозревал о возможности этого возвышенного состояния.

Охаси покачал головой. В стеклах его очков отразился свет солнца.

– Я пытаюсь понять, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она. – Хико, все наши земные языки склонны к безумию, потому что они отделили концепцию интеллекта от концепции тела. Это чересчур примитивное объяснение, но пока и оно сгодится. Так происходит фрагментация, понимаешь? Шизофрения. А эти существа, – она указала на безмолвных инопланетян, – объединили в своем общении тело и интеллект. Целостная структура, которая требует полного участия всего существа. Они не могут лгать, потому что они лгали бы самим себе, и это полностью подавило бы речь. – Она покачала головой. – Речь – неподходящее слово, но это единственное имеющееся у нас определение.

– Парадокс, – сказал Охаси.

Она кивнула.

– Нельзя лгать самому себе. Когда тело и интеллект говорят одно и то же… это правда. Когда слова и бессловесность в ладу друг с другом… это правда. Понимаешь?

Охаси замер. Его глаза сверкали за толстыми линзами очков. Он открыл рот, снова закрыл его и склонил голову. В этот момент он выглядел совершенно по-восточному, и Франсин почувствовала, что может посмотреть сквозь него и увидеть всех его предков, увидеть и понять все культуры и каждого человека, из которых складывалась пирамида, на чьей вершине стоял один человек – Хико Охаси.

– Я понимаю, – пробормотал он. – Именно этот пример они показали. Слова не нужно было переводить. Достаточно было узнать наши воспоминания, коснуться их и призвать их. Какие великие учителя! Какие великие мастера жизни!

Один из инопланетян подошел ближе и указал на площадку за спиной у Франсин. Новое восприятие помогло ей ясно понять его движения и намерения.

Широкий рот инопланетянина зашевелился.

– Вас записывают, – сказал он. – Это подходящий момент для того, чтобы начать обучение вашего народа – ведь все новое должно пройти через процесс рождения.

Она кивнула, взяв себя в руки, прежде чем повернуться. «И даже через боль рождения», – подумала она. Этот момент даст начало лавине перемен. Точно не зная, как запустить эту цепную реакцию, она не сомневалась в том, что именно ей предстоит это сделать. Она медленно повернулась и увидела телевизионные линзы, кинокамеры, направленные на нее микрофоны. Люди прижались к невидимой стене, очертившей полукруг перед дверью корабля, и она стояла в этом зачарованном круге. «Часть защитного механизма корабля, – подумала она. – Силовое поле, препятствующее вторжению».

Из толпы слышался приглушенный шепот.

Франсин сделала шаг вперед, увидела, как двигаются камеры и микрофоны. Она сосредоточилась на гневных лицах по ту сторону силового поля. На некоторых из них читался плохо скрываемый страх, на других – неприкрытый животный ужас. Впереди, внутри поля, лежало тело Закхейма. Протянутая мертвая рука словно указывала на Франсин. Она молча посвятила этот момент ему.

– Слушайте меня внимательно, – начала она. – Но что еще важнее, вы должны увидеть сквозь мои слова то место, куда слова проникнуть не могут. – По телу как будто прошел ток, внезапно высвобождая энергию. Она на секунду приподнялась на цыпочки. – Если вы увидите истину моего послания, если вы увидите то место, которое я покажу вам, вы подниметесь на более высокий уровень существования. Более счастливый, но и более печальный. Все станет казаться глубже. Вы научитесь острее чувствовать то, что может предложить нам Вселенная.

Новообретенное знание поддерживало ее, казалось бездонным источником силы.

– Все вдовы у окон всех одиноких домов на Земле – это я, – сказала она и наклонилась вперед. На песке стояла не доктор Франсин Миллар, психолог. Силой мимикрии она проецировала фигуру женщины в домашнем платье, которая, опершись о подоконник, безнадежно смотрела в пустое будущее.

– И вся счастливая невинность, что ищет боли.

Она снова пошевелилась, сбросив с себя груз прожитых лет. И теперь она нашла тонкий ритм слов и движений, который заставил опытных актеров рыдать от зависти, когда они смотрели запись.

– Природа, создающая природный гром, – это я, – напевала она, покачиваясь.

Бутоны алых роз,

И форель, что бьется о воду,

И луна, что гасит звезды

В океанском потоке, —

Все это я!

Быстрое движение – это я!

То, за что вы меня принимаете, это не я!

Сны называют вашим чувствам все мои имена:

Не резко и громко, не внезапно и небрежно,

не насмешливо, тревожно или с упреком…

Но шепотом.

Вы отринули двенадцать часов дня ради двенадцати

часов ночи,

Чтобы украдкой вмешаться в вечность!

Затем вы поняли режущее колебание,

Которое готовит звезду для исполнения желания…

Когда вы увидите мой настоящий облик…

Трепещущее пламя свечи – это я.

Тогда вы почувствуете взаимодействие одиноких

звезд.

Вспомните! Вспомните! Вспомните!

Поле разума

Внутри кабы еще один Жрец потерпел неудачу.

Вокруг царил кромешный мрак, но это все равно что сказать: океан – мокрый. Тьму кабы ни с чем во Вселенной не спутаешь. Она может подавить любое излучение, чтобы создать фон для точных ингибирующих дельта-волн и сформированных гамма-волн. Это называется резьба по личности.

Из этой темноты раздавалось странное гудение, зародыши звука, не имеющие источника.

Жрец-неудачник приближался к смерти. Он сосредоточился на негативных мыслях, позволяя случайной молитве всплыть на поверхность, преодолев грань между бессознательным и сознательным. У некоторых Жрецов эта молитва обладала такой силой, что Конечная психоподготовка не могла подавить ее, не разрушив при этом клетки мозга.

Но каба не могла убивать. Она могла формировать и менять что-либо на субмолекулярном уровне, но не убивать. В программировании кабы с таким упрямым разумом можно было разобраться только одним способом: разум Жреца наполнило ничто, прохладный прилив пустоты.

По комнате растеклись еще звуки: металлический скрежет, резкое потрескивание озона без света. Жрец-неудачник подошел еще ближе к смерти. Металлические руки метнулись туда, куда направляли их сенсоры в темноте, и поместили Жреца в омолаживающий резервуар. Тело с плеском погрузилось в воду. Металлические руки приделали к телу колпачки, электроды, изоляционные панели.

Вскоре активируется сигнальный свет, но осталось еще одно дело. Имя. Оно должно напоминать старое имя, но в достаточной мере отличаться от него, чтобы не натереть мозоли на мертвом прошлом. А в этом Жреце много мертвого прошлого. Нужно избегать многих имен.

Мигнули световые сигналы, установилась оптимальная комбинация звуков. Загудели механические стилусы, выгравировывая на запечатанном омолаживающем резервуаре имя: «Саим».

За пределами кабы загорелся янтарный сигнальный свет. Вскоре его увидит другой человек и вывезет оттуда резервуар. Какой-нибудь Семье придется растить и обучать очередного «ребенка», выглядящего, как взрослый.

Во всем мире были только такие дети. И в каждой кабе, в каждом свитке с переписью Жрецов были перечислены все имена. Имен осталось немного, но они были записаны.

Вернее, все имена, кроме одного.

Его звали Джордж.

* * *

«Меня зовут Джордж, – думал он. – Я должен помнить это».

Под собой он ощущал какое-то движение. Ремни приковывали его к носилкам. Он услышал свист турбины, оглушительный грохот роторов. Где-то за пределами накрывавшего его купола бледно-желтого света он ощутил ночь.

«Мы летим», – подумал он.

Впрочем, он не мог быть до конца уверен, что такое полет…

Прошло много времени. Он избегал мыслей о том, насколько много. Это напоминало бездну.

А еще – странные люди.

И резервуар, содержимое которого плескалось и бурлило вокруг него, странно щекоча ему нервы. Да, был резервуар. Это точно.

В поле зрения возникло женское лицо, затмив собой желтый свет. Женщина отвернулась, и он услышал ее голос:

– Он проснулся, Рен.

У этой женщины было имя – Джени. И внешность – молодое округлое лицо, светлые волосы, заплетенные в две длинные косы, голубые глаза с легкими морщинками в уголках. На ней была странная серая мантия в желтую крапинку. Эта мантия имела какое-то значение. «О да… она из Семьи Уист».

Женщине ответил мужской голос:

– Как он на вид, нормально?

– Да.

Обладателя мужского голоса звали Рен. Он был врачом. Темнокожий мужчина с миндалевидными глазами и невыразительными чертами лица. Светло-вишневые крапинки на его мантии свидетельствовали о его принадлежности к Семье Чи.

– Присматривай за ним, – сказал Рен. – Чтобы не шумел.

«Меня зовут Джордж. – Мысль служила своего рода опорой в темноте. – Может, мне промыли мозги?» – задумался он.

Но он опять не мог отыскать значения слова. Он мог думать лишь о воде, бегущей из крана и пенящейся в раковине. «Промыли». А в голове у него было два языка. Один назывался харибским и исходил от Воспитателя. Второй назывался – по-харибски – древнеангл, и этот язык исходил от… Он оттолкнул мысль. Это была бездна Времени.

Однако древнеангл казался легче.

«Промыли, – думал он. – И кран. И раковина. И Воспитатель».

Воспитатель состоял из электродов, колпачков на ушах и глазах, жужжания и вибраций и тряски в мозгах, напоминавшей грохот кубика для игры в кости в чашке. И движения времени.

Время.

Словно гром у него в сознании.

«Меня зовут Джордж», – думал он.

* * *

– Дядя, ситуация отчаянная, – сказал Саим. – Нам грозит опасность страшнее, чем… – Он покачал головой, думая, что ничто в их мире не могло послужить адекватным сравнением.

– Мммммммгммммм, – сказал ó Плар.

Он развернул свой дубовый стул с веерообразной спинкой и посмотрел сквозь треугольное окно на ритмический водный сад, где в рассеянном утреннем свете поблескивали плавучие ударные тарелки. Их музыка была настроена на высоту, на которую можно было не обращать внимания здесь, в личном кабинете Жреца-Регента. ó Плар развернулся лицом к племяннику. Саим выпрямился, практически встав по струнке, как любой другой проситель.

ó Плар рассматривал Саима, откладывая хотя бы на мгновение кризис, которого невозможно было избежать. Он увидел еще несколько характерных черт на молодом лице. Тонкие черты, светлые волосы и глаза доминировали над слабым подбородком. Впрочем, подбородок могла бы прикрыть борода, если Саим еще раз переживет Конечную психоподготовку…

– Дядя, вы должны мне поверить, – сказал Саим.

– Ты так считаешь, – сказал ó Плар. Он погладил гладкую поверхность своего посоха – длинной металлической трубы с изогнутой верхушкой. Он никогда не выпускал его из рук надолго. Сейчас посох лежал в отведенной для него выемке на краю стола. Во время беседы ó Плар постукивал по металлу. – Эти обнаруженные тобой архивы… по твоим словам, в них говорится о многочисленных пещерах, разбросанных по всему свету, в каждой из которых находится склад… Ты, кажется, назвал это ракетами.

– Это оружие, дядя. Тысячи единиц оружия! Мы нашли изображения. Это оружие страшнее, чем можно вообразить.

– Мммммгмммм, – вновь промычал ó Плар, а про себя подумал: «Глупый юнец! Он постоянно идет против самых важных ингибиций! Что ж, не повезло ему. Я ничего не могу поделать».

ó Плар глубоко вздохнул и сказал:

– Расскажи мне, как ты обнаружил эти архивы.

Саим потупился, почувствовав укол страха. В конце концов, это же Жрец-Регент.

– Ты копал?

Саим пожал плечами и подумал: «Он знает, что мы осквернили землю».

– Где место человека? – требовательно спросил ó Плар.

Обреченно вздохнув, Саим произнес:

– Место человека – среди того, что произрастает на благословенной поверхности Матери Земли. Не в море внизу, не в небе вверху, не в пещерах под землей. Море – рыбам. Небо – птицам. Человеку – поверхность земли. Каждой твари – свое место.

ó Плар кивнул и постучал посохом по полу.

– Ты хорошо декламируешь, но веришь ли ты в эти слова?

Саим откашлялся, но молчал. Он ощутил, как напряжение в комнате резко возросло, и покосился на посох в руке ó Плара.

ó Плар сказал:

– Ты не можешь делать вид, что ничего не знаешь. Тебе известно, почему человек не должен рыть землю, кроме тех случаев, когда Совет или Жрец-Историк вроде меня благословил и землекопа, и землю.

Саим сжал кулаки, разжал их. Значит, вот до чего дошло.

– Ты знаешь, – сказал ó Плар. – Ты видел, как я выходил с Конечной психоподготовки и во мне сияла сила Господня. Ты видел Истину!

Саим поджал губы. «Как говорилось в той старой пословице? – спросил он себя. – Назвался груздем – полезай в кузов».

– Я знаю причину, – сказал Саим. – И она вовсе не в этой вашей религиозной галиматье. – Не обращая внимания на застывшее лицо ó Плара, он продолжал: – Дело в том, что давным-давно, в эпоху Утраченных лет, люди, рывшие землю, случайно запустили кое-что из этого оружия. Они пришли к выводу, что подземелье – запретная зона. А нам достался закон, основанный на несчастном случае и легендах.

«Безнадежный случай», – подумал ó Плар, а вслух сказал:

– Это неразумно. А Господь Будда все устроил разумным образом. Полагаю, пора научить тебя этому более жестким способом.

Саим оцепенел:

– По крайней мере я попытался вас предупредить.

– Допустим, – сказал ó Плар, – несколько единиц того оружия, что ты описываешь, действительно существует, но время, несомненно, давно уничтожило их рабочие части.

– Их тысячи, – возразил Саим. – Каждая из них запечатана в гигантский контейнер, наполненный инертным газом. Каждая готова к разрушению. – Он наклонился вперед. – Вы хотя бы посмотрите на улики!

Голос ó Плара сделался резче:

– В этом нет необходимости, юноша. Ты мог подделать любые нужные тебе улики. – Саим открыл было рот, но ó Плар прервал его: – Нет! Ты пришел сюда, чтобы уговорить меня остановить Тысячелетний парад. Ты решил, что можешь использовать наше родство для…

– Конечно, я хочу, чтобы вы остановили парад!

– Но ты не сказал почему.

– Я сказал.

– Взглянем на дело разумно, – предложил ó Плар. – Под руководством Благословенных Жрецов человечество оставило в прошлом свое жестокое детство. Вот уже почти тысячу лет мы наслаждаемся покоем. Осталось всего десять дней до Тысячелетнего парада. Всего десять дней – и ты вдруг нашел повод, чтобы отменить это мероприятие.

– Вы должны отменить его, – взмолился Саим.

– Разве небольшой фейерверк нанесет вред нашим людям? – спросил ó Плар.

– Не мне вам об этом говорить, – ответил Саим. – Мы никогда не видели ничего подобного. Наше сознание сформировано таким образом, чтобы отвергать любое насилие. Я даже не понимаю, как вы можете заставить себя организовать подобный парад. Ингибиции… – Он содрогнулся. – Громкие звуки, яркие вспышки света в ночном небе. Начнется паника!

«Какая проницательность, – подумал ó Плар. – Этот всегда был очень проницательным».

– Мы всего лишь напоминаем людям довольно мягким способом, как обстояли дела в те древние времена, – сказал он.

– Безумие и паника, – повторил Саим.

– Возможно, немного, – сказал ó Плар и сжал левой рукой посох, чтобы подавить дрожь. – Главное, мы воспитаем в народе отвращение к тому, что вы, юные бунтари, проповедуете.

– Дядя, мы…

– Я знаю, к чему вы призываете, – сказал ó Плар. – Возродить все науки Древних! Устроить экспансию на другие планеты! Экспансию! Да нас едва хватает на ту территорию, где мы сейчас обитаем!

– В этом вся суть, дядя. – Саима посетило желание упасть на колени. Вместо этого он оперся о стол. – Человечество вымирает. У нас нет… – Он покачал головой. – Нет страсти, нет мотивации.

– Мы приноравливаемся к обычным требованиям нашей Матери Земли, – сказал ó Плар. – Вот и все. Что ж, мы покажем народу, что вы проповедуете. Мы устроим парад древней науки.

– Вы меня совсем не слушали? – взмолился Саим. – Ваш парад приведет к панике. Это будет волна страха, следующая за тьмой по всему миру. А старое оружие… оно настроено на эту волну. Критический уровень страха запустит оружие!

ó Плар чувствовал давление на собственные условные рефлексы – гораздо более ужасное и сильное, чем то, которое ощущало простое стадо. «Если бы они только знали…»

– Значит, ты нашел место Древних, – сказал ó Плар. – И где это место?

Саим не разжимал губ. Внутри нарастало какое-то чувство. Гнев? Он попытался вспомнить злость, которую испытывал в детстве, но не смог. Условные рефлексы были слишком сильны.

ó Плар сказал:

– Мы найдем место, которое ты осквернил, и неважно, скажешь ты нам, где оно, или нет.

– Ищите, – пробормотал Саим, и от печали, охватившей его, на глазах выступили слезы.

– Найду, – сказал ó Плар. Он помедлил, разделяя печаль Саима. Но другого выхода не было. Оба они ясно понимали, чего требует этот момент. – В провинции Мон’тана есть медный рудник, – сказал он. – Им нужен послушник, который перенял бы ритуалы у тамошнего Жреца.

– Послушник? Но, дядя, я…

– Не думай, что это сделает тебя Жрецом, – сказал ó Плар. – А еще ты будешь копать. Судя по всему, тебе это нравится.

– Но…

– Шахтеры в большинстве своем богохульники, – продолжал ó Плар. – Несомненно, всему причиной раскопки.

– Дядя, – сказал Саим, – мне все равно, как вы со мной поступите, но хотя бы изучите…

– Хватит! – ó Плар повернул едва заметное кольцо на посохе. – Ты услышал и готов подчиниться?

Саим вытянулся по струнке. Его вывело из себя, что ó Плар счел необходимым применить в данном случае силу посоха. Губы Саима двигались почти на автомате:

– Я слушаю и подчиняюсь.

– Возьмешь с собой только самое необходимое и сейчас же отправишься в Благословенный Небесами рудник в Кристале, провинция Мон’тана, – велел ó Плар. – На вокзале ты получишь свои приказы. – Он снова повернул кольцо на посохе.

Саим оцепенел. Сигнал посоха заполнил его разум видениями безымянного ужаса. Красная неовеществленность черного места придавала его мыслям формы, которые он уже не узнавал. Склизкая зеленая часть означала, что он слушает и подчиняется. А еще…

– Иди! – приказал ó Плар.

Сигнал ослабил хватку.

ó Плар склонил голову и пробормотал литанию мира. Не поднимая глаз, он услышал, как закрылась дверь. Звон ритмического водяного сада казался чересчур громким.

«На волосок, – подумал ó Плар. – С каждым днем мне все труднее контролировать случайности. Мои рефлексы так сильны… так неопровержимы… так совершенны».

Через некоторое время он коснулся кнопки на столе. Над столом появилось полупрозрачное изображение женской головы и плеч. Женщина была облачена в синюю мантию Жрицы-Историка Семьи Брокс. Через плечо ниспадала строгая коса темных волос. Над тонким носом и неулыбчивым ртом сияли зеленые глаза, взгляд которых устремился на ó Плара.

– Ты сама готова сдаться и понести наказание? – спросил ó Плар. Это был невыразительный, ритуальный вопрос.

– Ты знаешь, я не могу этого сделать, – сказала она.

Ответ также был лишен каких-либо эмоций. ó Плар на мгновение замер, чтобы скрыть охватившее его чувство отвращения. «То, что сделала эта женщина, может случайно оказаться необходимым, однако…»

– Ну так зачем ты звонишь? – спросила женщина.

ó Плар постучал посохом по полу.

– ó Катье! Ты должна соблюдать формальности!

– Извини, – сказала она. – Полагаю, племянник только что вышел от тебя.

– Я отправил его в шахту, – сообщил ó Плар. – Я дал ему разряд посоха, который он никогда не забудет.

– Этого как раз достаточно, чтобы разозлить его, – сказала ó Катье, – но вовсе недостаточно, чтобы связать его. Он сбежит. Сегодня твой посох плохо работает.

ó Плар начал подниматься со стула.

– Ты не сможешь поймать его, – продолжала ó Катье. – Ты ничего не можешь сделать. Но в этом нет твоей вины. Это была случайность.

ó Плар расслабился.

– Да. Случайность. – Он уставился на женщину. «Как бы это сформулировать? – раздумывал он. – Я должен кое-что сказать, но при этом ничего не сказать».

– Ты ведь не пытаешься отследить мой сигнал передачи? – спросила ó Катье.

– Ты знаешь, что мы с этим покончили, – сказал ó Плар. – Нет. Я желаю кое-что сказать о симулякре. Случайность подарила тебе Саима и Рена с Джени, но я получу симулякра. Он не изменён!

– Мне нужны хорошие работники…

– Они прячутся неподалеку от города, – сказал ó Плар. – Саим пришел ко мне пешком. Они нашли одну из древних пещер, вот в чем дело. Старейшины спрятали их с дьявольской хитростью, но иногда случайность… – Он запнулся. «Она получила это сообщение?»

– Как ты можешь быть уверен, что получишь симулякра? – спросила ó Катье.

«Будь проклята эта женщина! – подумал ó Плар. – Прямо в челюсти ингибиций».

Он сказал:

– Если ты отказываешься сдаться и понести наказание, нам больше не о чем говорить. Желаю тебе ступить на путь благодати.

Он оборвал связь, и изображение исчезло у него на глазах. «Глупая женщина. Прямо в… – Мысли резко изменили направление. – Нет! Она не глупая! Она проверяла мои ингибиции! Когда я среагировал… она убедилась, что мы готовы преследовать Саима: мы видели случайность».

ó Плар откинулся на спинку стула. Мысли беспокойно метались. Маленький генератор сигнала, который он поместил на спину Саима во время приветственного объятия, – он наверняка приведет гвардию послушников прямо к тайной пещере. Отчасти эта мысль вызывала у него радость, но другая часть его содрогалась от ужаса. Постепенно, осторожно набралось слишком много случайностей…

* * *

Джордж увидел дверь и остановился. Дверь выломали, но потом починили. Это была боковая дверь, и вела она в защитную камеру. Он это знал. Но образы периметра и защитной камеры в его сознании были лишены ясности. Они возникали на древнеангле, а в этом языке имелись большие пробелы.

Внезапно все вокруг показалось ему странным, как будто его окружение перестало соотноситься с реальностью. Что-то коснулось его лодыжки. Он посмотрел вниз, на длинный белый балахон, в который был одет. Как будто… больничный халат, но длиннее.

– Что-то не так, Жорж?

Он резко обернулся, увидел темнокожего человека с невыразительными чертами лица и миндалевидными глаза. «Миндалевидные глаза! Что-то не то… что-то опасное… в миндалевидных глазах».

– Ты… – начал он.

– Я Рен, твой доктор. – И Рен напрягся, задумавшись, не ответит ли этот симулякр снова насилием.

– А-а. – Джордж расслабился. – Я был болен.

– Но теперь ты поправился. – Рен был по-прежнему начеку и внимательно следил за пациентом. «Никогда не угадаешь, из-за чего это существо может сорваться».

Джордж глубоко вдохнул.

«Дверь!»

Он принялся рассматривать ее, заметил вокруг нее какие-то пятна. «Кровь?» Из-за двери доносились голоса. Он открыл ее. Она качнулась внутрь на бесшумных петлях, за ней оказалась комната, высеченная в сером камне. Непрямое освещение лишало комнату теней, придавая ей стерильный вид. В комнате сидели мужчина и женщина и разговаривали. Он знал эту женщину. Джени. Она приносила еду и смотрела на него с сочувствием. Но мужчина был ему незнаком: серые глаза, коротко подстриженные светлые волосы. Он казался очень молодым.

Мужчина говорил:

– У них не было ни малейшего шанса поймать меня. Я с легкостью ушел от них. А когда мы добрались до дерева… – Он умолк, почувствовав, что за ним наблюдают.

Рен протиснулся в комнату и сказал:

– Саим, когда ты вернулся?

– Только что. – Саим обращался к Рену, но не сводил глаз с его спутника, который вошел в комнату и теперь осматривался. Вид симулякра, освобожденного из регенерационного бака, показался ему шокирующим и отталкивающим. Он спросил:

– С ним что-то не так?

– С Жоржем? Вовсе нет. Просто у него был трудный день, полный анализов и решения задач, вот и все.

– Меня зовут Джордж, – пробормотал Джордж так же невыразительно, как если бы разговаривал сам с собой.

– Он умеет говорить! – воскликнул Саим.

Ужасающая идея – как будто это существо запустило щупальце в новое и еще более богохульное измерение.

– Рен, он выглядит усталым, – сказала Джени.

Джордж сосредоточил внимание на Саиме.

– Ты… – Он затих. Его лицо расслабилось. Он стоял молча, глядя в никуда.

– С ним все в порядке? – спросила Джени.

– Да, конечно. – Рен положил руку Джорджу на плечо. – Его зовут то ли Май-Йор, то ли Жорж. Мы обнаружили звуковую модель, отследив курс минимального сопротивления губ.

– Майор, – прошептал Джордж.

– Вот видишь? – сказал Рен. Он знал, что это прозвучало несколько хвастливо, но, с другой стороны, кто еще когда-либо оживлял кучу костей – создавал жизнь там, где тысячу лет залегала смерть? Он снова повернулся к Саиму: – Ты говорил о побеге. Что-то случилось?

– Дядя отправил меня в рудник. Я сбежал. – Саим оторвал взгляд от симулякра и с удивлением спросил себя: «Как столь отталкивающее существо может казаться настолько притягательным?»

– И ты явился прямо сюда? – спросил Рен.

– Я смазал жиром ботинки и подол мантии. Ищейки не смогут взять мой след.

Страх подбирался к нервам Рена.

– Ты пришел кружным путем?

– Конечно. И я спрыгнул через трещину в пролом под тоннелем, где мы…

– Это другое, – сказал Джордж. Голоса раздражали его. А это место…

– Его речь, – сказал Саим. – Она…

– Рен поместил его в Воспитателя, – сказала Джени. Она говорила быстро, чувствуя, как в комнате нарастает напряжение, и желая разрядить обстановку.

– Слышал бы ты, как он говорит на древнеангле, – сказал Рен. – Скажи нам что-нибудь на древнеангле, Жорж.

Джордж выпрямился.

– Меня зовут майор Джордж… – Мысли скатились в пустоту, в черное, ограниченное пространство.

– Он переутомился, – сказал Рен. – Я почти два часа держал его в Воспитателе, а затем мы провели долгий, стимулирующий поисковый сеанс. Мы раскрываем обширные области, но пока действительно крупного прорыва не произошло. – Он мягко потянул Джорджа за руку. – Идем, Жорж.

Губы Джорджа безмолвно шевелились. Затем:

– Джордж. Джордж. Джордж.

Они вышли через дверь, оставив ее открытой. До Саима и Джени донесся голос Рена:

– Вот так, Жорж, сюда. – А потом: – Саим, увидимся в лаборатории через несколько минут.

Они услышали звук закрывающейся двери.

– С чего вдруг Рен взялся отдавать мне приказы? – проворчал Саим. Он ощутил легкий укол… неужели злости?

– Саим! – сказала Джени, а про себя подумала: «Опять он начинает вести себя так, будто ревнует». – Просто Рен торопился.

– Ну, здесь никто не отдает приказов, – сказал Саим.

Она коснулась его руки.

– Я по тебе скучала, Саим.

Этого оказалось достаточно. Напряжение покинуло его.

– Прости, что я так задержался, – сказал Саим. – С дядей мне удалось встретиться не сразу. Он был где-то на севере, на заседании Совета. Я целых восемь дней бил баклуши, пока он не вернулся. Я не посмел первым обратиться к нему. Да и доза этого средства, подавляющего запах, у меня была всего на одно применение, поэтому я не мог бы вернуться, не отказавшись при этом от нашего плана.

– Судя по тому, что ты говорил, ты с таким же успехом мог отказаться от него, – заметила Джени. – Неужели ты никак не мог убедить дядю поверить нам?

– Дело не в том, верит он или нет, – сказал Саим. – Джени, меня посетило очень странное чувство, что он вполне мне поверил, но ничего не может поделать. Как будто что-то внутри него заставляло… – Саим покачал головой. – Не знаю. Странно все это.

– Это все политика, – сказала Джени. Она чувствовала… недовольство. Да. Недовольство. Гнева никто, разумеется, не чувствовал. Но недовольство было разрешено. Как отдушина. – Он знает, что этот парад уничтожит всю народную поддержку нашей программы. Это просто политика.

– Но когда я сообщил ему, что парад вызовет волну страха, который приведет в действие оружие, он не отреагировал должным образом, – сказал Саим. – Как будто он не слышал меня. Или отказывался слушать. Или… Не знаю.

Джени подавила укол страха и подумала: «Надо было отправить Рена. Или меня. Посылать Саима было ошибкой. Он какой-то другой… не как тот Саим, которого мы знали… раньше».

– Нам пора в лабораторию, – сказал Саим.

– Неужели мы ничего не можем сделать? – Джени была в отчаянии и чувствовала себя в ловушке.

– Ты бы его слышала, – сказал Саим. В его тоне прорезались ворчливые нотки, как у ó Плара. – «Неужели ты не понимаешь, что значит возродить все древние науки, щенок? Неужели ты не понимаешь, какое насилие и шум сопровождают элементарный бессемеровский процесс?»

– Бессемеровский процесс?

– Метод производства стали, – сказал Саим. – Я напомнил ему, что я металлург. Тогда-то он и предложил мне перебраться поближе к работе. И я понял, что он намеревается отправить меня в шахту.

– Саим! Джени! Поживее! – раздался из лаборатории голос Рена.

– Кому это он отдает приказы? – недовольно спросил Саим.

– Ох, прекрати, – сказала Джени. Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. – Просто он хочет поскорее продолжить работу. – Она взяла его за руку. – Идем.

Они вышли в коридор. Джени закрыла за ними дверь и заперла ее. Они свернули налево по коридору, прошли через открытую дверь в квадратное помещение с желтыми звуконепроницаемыми стенами. У одной стены громоздились записывающие устройства и проигрыватели. Джени села перед основной панелью управления, щелкнула кнопкой разогрева.

Саим осмотрелся. По какой-то неведомой причине это помещение внушало ему беспокойство.

Рен стоял почти в самом центре комнаты возле стола, заваленного бумагами и инструментами. Доктор раскачивался взад-вперед на пятках, разглядывая лицо Саима. «Невероятно, – думал Рен. – Саим – такой естественный. Насколько мощную психоподготовку проводят Жрецы-Историки. Они берут разум и всю сущность человека и придают всему этому ту форму, которая отвечает их требованиям. И мы бы ни о чем не подозревали, если бы не случайность и не украденный нами резервуар».

– Саим, расскажи Рену, что произошло, – попросила Джени.

Саим кивнул и пересказал то, что уже говорил Джени.

– Ты убежал от послушников, – сказал Рен и кивнул. – Разве это не подобно насилию?

– Я тебе как-то говорил: я атавист! – сказал Саим.

– Я в этом никогда не сомневался, – сказал Рен. – Как думаешь, ты мог бы на самом деле кого-нибудь ударить, причинить кому-нибудь боль?

Саим побледнел.

– Не говори мерзостей! – сказала Джени.

«Пускай теперь узнают, чем мы на самом деле здесь занимаемся», – подумал Рен.

– Я рассуждаю практично, – сказал он, закатал рукав балахона и продемонстрировал фиолетовый синяк на предплечье. – Сегодня утром симулякр ударил меня.

– Рен! – выдохнули оба разом.

– Подумайте о том, что требуется для совершения подобного насилия, – сказал Рен.

– Прекрати! – взвыла Джени и закрыла лицо руками. «Что мы наделали? – спросила она себя. – Все началось с Саима… потому что я люблю его… и не хотела его потерять. Но теперь…»

– Видишь, как это влияет на нас? – спросил Рен. – Я никогда в жизни не испытывал подобного страха. – Он нервно сглотнул. – Меня как будто было двое. Одного охватила такая паника, что маленький детектор едва не жужжал. А другая часть меня…

– Детектор засек твой страх? – спросил Саим.

– Вот именно!

– Но разве это не могло запустить оружие?

Джени отняла от лица руки.

– Страх только одного человека – нет, – сказала она. – Нужен страх толпы.

– Слушай меня внимательно, – сказал Рен. – Я рассказываю тебе кое-что об этой панике. Это вовсе не то, что чувствуешь от разряда посоха Жреца. Часть меня испугалась, а другая часть просто наблюдала. Я увидел страх. Это было очень любопытно.

– Ты увидел собственный страх? – спросил Саим.

Джени отвернулась. Ей больно было смотреть на Саима. Это был ее Саим, давно знакомый, но какой-то… совсем иной. Очень напряженный.

– Да, – сказал Рен. – В тот самый момент, когда я испытал панику, я смог задуматься над тем, что это значит. Из нас практически выбили все насилие. В нашем детстве выработка условных рефлексов и ингибиций убирает остатки. Но что-то наверняка остается, потому что я подумал, что, если Жорж снова ударит меня, мне придется дать ему сдачи, остановить его.

– Думаешь, ты действительно мог бы это сделать? – спросил Саим.

– Не знаю. Но я об этом думал.

– Почему он тебя ударил? – спросила Джени. И подумала: «Возможно, здесь кроется разгадка необычного поведения Саима».

– Это еще одна любопытная вещь, – сказал Рен. – Просто потому, что я был у него на пути. Я расспрашивал его об оружии в этом комплексе в пещере и пробовал различные словесно-мыслительные модели на древнеангле. И вдруг он подскочил, закричал на древнеангле: «С дороги!» – и отшвырнул меня в сторону. Он пробежал половину медицинской лаборатории, остановился, повернулся и сделал то же самое, чему вы недавно стали свидетелями. Он как будто… отключился.

– Может такое быть, что он вспоминает? – прошептала Джени.

– Конечно, нет! – От глупости подобного вопроса у Рена по коже пробежали мурашки. – Ты знаешь, как он был сконструирован.

Саим сказал:

– Но в чем разница, если…

– Мы начали со скелета, – сказал Рен. – С мертвых костей. Нам не дали ничего, кроме клеточной модели. Из этой модели резервуар из кабы получил модель смежных клеток. Одноклеточную плотность. Эти новые клетки предоставили модель для следующего слоя и так далее. Жорж похож на оригинал, но он не оригинал. Следовательно, концепция памяти не годится.

– Но эти кости сохранились с помощью газа из камеры с оружием, – сказала Джени. – Возможно, там была какая-то плоть… – Она вздрогнула, вспомнив Саима после взрыва у входа в пещеру.

– Даже это не оказало бы никакого воздействия, – сказал Рен. – Это не то, что, скажем, вырастить новую руку человеку, с которым произошел несчастный случай. Это даже не то, что… – Он покосился на Саима, затем снова перевел взгляд на Джени. – У жертвы несчастного случая оригинальная центральная нервная система остается цела. По крайней мере, ее достаточно, чтобы дать нам ясную модель оригинала. Но когда имеются только кости… – Он пожал плечами.

Все эти разговоры о регенерации беспокоили Саима, но он не мог понять почему. Он сказал:

– Но этот симулякр был одним из Старейшин. Разве…

– Верно, – сказал Рен. – Был. Оригинал скончался от два- дцатиминутного вируса. Вне всякого сомнения, он был жертвой чумы. Он был одним из Старейшин, но ключевое слово тут – был. В прошлом, тысячу лет назад.

Саим посмотрел на Джени, затем снова на Рена:

– Но он говорит на древнем языке, в точности как на пленках, которые мы…

– Разумеется, говорит! – Рен всплеснул руками – что за дурацкие вопросы! – Но у нас нет реконструированных воспоминаний! Все, что у нас есть, это шаблон, склонности, пути, по которым когда-то шли знакомые мысли. Это как… – Он помахал рукой. – Это как каналы. Идет дождь. Капли падают на землю, и вода растекается на маленькие случайные ручейки. Эти ручейки обычно следуют по руслам, проделанным прежним дождем и еще более ранним дождем, и капли проходят по старым, глубоким каналам. Не понимаете?

Саим кивнул. Он вдруг увидел общую картину. «На этих каналах могут быть плотины. Постоянные изменения в каналах. Странные русла, которые могли образоваться из-за странных поворотов…» Он взрогнул и резко оттолкнул эти мысли.

– Привычки, – сказал Рен. – Старые мысли, которые часто повторяются. Это примерно то же самое. Если мы заденем подходящие мыслительные шаблоны, они войдут в знакомые каналы в сознании Жоржа. Он повторит шаблон мысли или действия. Он выполнит знакомое действие благодаря старой модели.

– Например, ударит тебя, – сказала Джени.

– Да! – Рен просиял. – Эти люди были склонны к насилию. И где-то внутри этого склонного к насилию человека, которого мы возродили, таится ключ к оружию в этом пещерном комплексе. С помощью этого оружия мы сумеем возродить все древние науки. Представьте себе металлы, которые были у них, но которые мы утратили и можем добыть, лишь расплавив что-нибудь, что принадлежало древним. А топливо!

Рен всплеснул руками, улыбнулся, повернулся к столу и начал рыться в записях.

– Как будто ухватился за что-то ужасное, но не можешь отпустить, – сказал Саим.

– Ты о чем? – спросила Джени.

Саим уставился на нее, пропустив вопрос мимо ушей. Ему вдруг почудилось, будто он когда-то знал другую Джени… не эту…

– Почему ты на меня так смотришь? – спросила Джени.

Ее испугало выражение его лица.

– Вот она, – сказал Рен и выпрямился, держа в руках кипу бумаг. – Выжимка из моих занятий с Жоржем. Благодаря этому симулякру мы сумеем вбить первый клин. Я думаю, что… – Он прервался, обратив внимание на странный вид на собеседников. – В чем дело?

– Я как будто должен что-то вспомнить, – сказал Саим.

– Рен, мне страшно, – сказала Джени.

Рен подошел к Саиму, положил руку ему на плечо.

– Ты плохо себя чувствуешь, Саим?

– Плохо? – Саим задумался. – Нет. Я чувствую себя… ну, каким-то другим. – Он пристально посмотрел на свою правую руку. – Разве у меня не было шрама на этой руке?

– Шрама? – Рен глянул на руку. – О! Так вот в чем дело, – произнес Рен с напускной веселостью. – У всех такое иногда бывает, Саим. Это быстро проходит.

– Такое? Ощущение, что должен быть шрам?

– Если не шрам, то что-нибудь другое, знакомое, – ответил Рен. – Это называется дежавю, подобное чувство. Оно пройдет.

– Когда я тестировал ту летучую машину в большой пещере, изучал инструкцию и регулировал все составные части, иногда мне казалось, что мои руки знают, что нужно делать, хотя сам я не знал, – сказал Саим. – Ты это имеешь в виду?

– Возможно, это даже как-то связано с расовой памятью, – сказал Рен. – Просто выброси это из головы.

– Ты не хочешь отдохнуть или перекусить? – спросила Джени.

– Нет… я… Продолжай, Рен. Сначала работа, потом отдых.

– Как скажешь, – ответил Рен и подумал: «Конечно, Джени может снова направить его в нужное русло. Надо будет учесть это: роль, которую сила любви и привязанности играет в поддержании ощущения нормальности».

– Что ж, – сказал Рен, откашлявшись. – Вернемся к Жоржу. Чтобы понять оригинал этого симулякра… – Он пролистал свои заметки. – Да… чтобы понять оригинал, мы должны понять психологию мира, который его породил. В том мире существовало два противостоящих друг другу альянса сил. Они согласились разоружиться, но на протяжении долгих лет и те, и другие одной рукой отбрасывали оружие, а другой снова хватались за него. Естественный результат – чувство стыда. Этот комплекс в пещере – идеальный симптом такого рода стыда. Посмотрите, как они его спрятали. Над нами более ста метров земли, которую нужно убрать с помощью взрывчатки, прежде чем обнажатся пусковые установки оружия.

– Ты уверен, что в основе всего лежит стыд? – спросил Саим.

– Конечно. Скрытность – спутница стыда. – Рен покачал головой, удивляясь, как неспециалист может все неправильно понять. – А помимо этого, – сказал он, – помимо этого пещерного комплекса и других, на чье существование он намекает, представьте себе, чем владел второй альянс. Еще одна обширная сеть подобного оружия.

– Мы это уже обсуждали, – сказал Саим, начав терять терпение.

– Но не психологическую сторону вопроса, – возразил Рен.

– Я бы лучше обсудил более важные вещи, – сказал Саим. – Прежде всего что ты думаешь о мишенях? Ведь оружие на что-то нацелено. Но за тысячу лет мишени наверняка изменились.

– Это не имеет значения, – сказала Джени. – Я обнаружила нечто ужасное, когда разбирала один из маленьких наводящих приборов.

– Джени! – воскликнул Саим. – Ты же могла взорвать какое- нибудь из этих чудовищ!

– Нет, – возразила она. – Само оружие я не трогала. Я нашла запасные наводящие системы. Некоторые из них следуют силовым линиям магнитного поля. Другие можно нацелить на большую тепловую зону, или маленькую зону повышенного тепла, или большой объем металла. И надо учитывать, что все эти системы взаимосвязаны. Они должны запускаться вместе.

– Расскажи ему про другое, – сказал Рен.

– Я нашла крошечную версию датчика страха, – сказала Джени. – При приближении к большому городу она берет на себя контроль всей наводящей системы. Ее привлекают сильные волны страха. Страх населения перед оружием притягивает оружие.

– Должен быть какой-то способ остановить этот Тысячелетний парад, – сказал Саим. – Волна страха… – Он отошел на несколько шагов, повернулся. – Да уж, народ увидит фейерверки. И это последнее, что он увидит в жизни.

– Может, нам стоит обратиться к ó Катье и объединить силы, – предложила Джени. – Может, она поможет нам убедить…

– ó Катье! – буркнул Саим. – Я ей не доверяю!

– Послушай, Саим, – сказал Рен. – Она ведь вероотступница, бунтарь, как и мы. Она даже прислала нам данные и изображение оружия, которое они изучают.

– Саим, размер этого оружия! – сказала Джени. – Оно в пятьдесят раз больше того, которое нашли мы!

– Какой из нее бунтарь! – воскликнул Саим. – Вы не понимаете принципа Конечной психоподготовки. А я понимаю. Я видел, как мой дядя выходил из кабы после ежегодного восстановления. Иногда он выглядел как человек, близкий к смерти. За ним приходится ухаживать. Вы ничего не понимаете!

– Бывают случайности, – сказал Рен. Он говорил быстро; ему не терпелось вернуться к своим записям и работе, какой он ее представлял.

– ó Катье ничего для нас не сделала, только пыталась заставить нас раскрыть, где мы прячемся, – сказал Саим. – Уже этого достаточно, чтобы я ей не доверял.

На панели рядом с Джени раздался гудок. Она резко развернулась и нажала на тумблер.

– Это система оповещения снаружи? – спросил Саим.

– Кто-то приближается к старому входу в пещеру, – ответил Рен и взглянул на Саима. – Ты уверен, что использовал подавляющее запах средство?

– Я повсюду его размазал, – сказал Саим и приподнял подол балахона. – Вот, смотрите, пятна. К тому же я вошел через трещину, а не…

Над головой раздался еще один гудок. Джени ударила по другому переключателю.

– Прямо у входа, – сказал Рен. – Саим, ты говорил своему дяде о чем-нибудь, что…

– Почему бы тебе прямо не спросить, не предал ли я вас? – огрызнулся Саим.

Он ощущал какое-то беспокойство. «Гнев?» Он вновь попытался вспомнить эмоции своего детства, но ему это не удалось. Психоподготовка в данном случае была совершенной.

– Что это? – спросила Джени. Она встала, дернула Саима за балахон и отклеила от спины маленький металлический диск. – Зачем ты носишь на спине это украшение?

Саим в смятении покачал головой. Ему казалось, что его ожидает пугающее откровение.

– Я… это не…

– Дядя обнимал тебя при встрече? – резко спросила Джени, разглядывая диск у себя на ладони.

– Конечно. В семье всегда…

– Вот в чем дело! – Сжав диск в ладони, она промчалась к двери и вышвырнула его в коридор. Повернувшись, она захлопнула дверь и заперла ее. – Генератор сигнала, – сказала она. – Наверняка.

– Твой дядя умнее, чем ты думал, – сказал Рен и подумал: «Не надо было посылать Саима. Ни я, ни Джени не допустили бы подобной оплошности».

Джени подошла к Саиму и осмотрела его балахон:

– Повернись.

Оцепенев от шока, он повиновался.

– Больше ничего нет, – сказала Джени.

На панели рядом с ними загорелся красный огонек.

– Они высаживают боковую дверь, – сказал Рен.

От мысли о том, что такую дверь можно высадить, Саима внезапно охватила паника.

– Они… – начал он.

– Это значит, что они используют металлодетекторы, – сказал Рен. – Генератор сигнала показал бы им только приблизительное место.

– Откуда ó Плар знал, что Саим попытается сбежать? – спросила Джени. – Это не…

– Он мог сам подкинуть ему эту идею, – ответил Рен. – Мы зря тратим время. Выход один – бежать. – Подойдя к двери, он с силой распахнул ее. «Это произошло потому, что меня окружают идиоты», – с раздражением подумал он.

– А как же симулякр? – возразила Джени. – Он в состоянии перемещаться?

Рен повернулся в дверном проеме.

– На летучей машине. Саим, ты все еще считаешь, что можешь управлять ею?

– Ну, я только приподнял ее слегка над полом, – сказал Саим. – Но… да, я…

– Эта мысль пугает меня так же, как тебя, – сказал Рен. – Но у нас нет другого выхода. Пошли. – Он повернулся и зашагал по коридору.

Саим и Джени последовали за ним.

Теперь до них доносился стук молота, стук металла по металлу.

«Им не стоит пытаться выломать эту дверь, – подумал Саим. – Это опасно».

– Скорее! – крикнул Рен.

«Все происходит так быстро», – с обидой подумал Саим, не понимая, почему им командуют.

Джени ухватила его за руку и потащила за собой.

Из большого коридора они свернули в узкий проход и шли по нему гуськом, запирая за собой двери. Тусклый белый свет ламп оптической звукозаписи включился при их приближении, образовав вокруг них бледный нимб. Воздух стал прохладнее. Они вошли в лабораторию, высеченную глубоко в камне. Над койкой, где спал симулякр, мерцал зеленый свет. Зеленый силуэт в бесконечной зелени…

Саим отвернулся. В этом помещении Рен хранил украденный регенерационный бак. Отчего-то это место захватило сознание Саима, наполнив его черным ужасом.

«Почему? – пытался понять он. – Почему? Почему?»

– Я дал ему снотворное, – сказал Рен. – Придется нам катить койку. – Он указал на дальнюю стену. – Там стоит канистра с воспламеняющейся жидкостью, Саим. Топливо для летучей машины. Возьми его, пожалуйста.

– Зачем оно тебе?

Вопрос Саима задел и без того нетерпеливого Рена.

– В лаборатории остался регенерационный бак. Ты же знаешь!

– Но зачем…

– Нельзя допустить, чтобы они выяснили, чем мы тут занимались, – сказал Рен. – Здесь повсюду слишком много улик. Их надо уничтожить.

– А как же твои заметки из другой лаборатории? – спросила Джени.

– Они у меня в кармане. Все, что осталось там, не имеет никакого значения без улик, которые находятся здесь. Поторопитесь!

«Да! – подумал Саим. – Уничтожить это место!» Вслух он сказал:

– Где эта жидкость, которую ты…

Комнату сотряс глухой шум. Потолок задрожал, осыпав их пылью.

– Что это… – начал Рен.

– Главный вход, – ответила Джени. – Могли бы и догадаться. Древние наверняка встроили в дверь один из своих дьявольских приборов, как в тот раз в…

Она замолчала, глядя на Саима.

– Что это? Что происходит? – послышался голос.

Они резко обернулись. Это был Джордж, и говорил он на древнеангле. Он стоял около койки и смотрел на потолок.

– Они нападают?

Рен ответил на том же языке, опасаясь, как бы снова не дошло до насилия.

– Мы должны бежать, Жорж. Нас обнаружили. – И добавил, обращаясь к Саиму и Джени: – Внимательно следите за ним. Он проснулся от шока. Я пока не знаю, как обстоит дело с его обменом веществ. Он может выкинуть что угодно.

– У той двери наверняка никто не выжил, – сказал Саим. – Кто бы ни…

– Теперь я окончательно убедился, что мы должны бежать, – перебил Рен. – Взрыв наверняка привлечет других, а вход в пещеру открыт настежь.

– Где охрана? – спросил Джордж.

– Все мертвы, – сказал Рен.

Он пробежал в конец лаборатории и вернулся, держа в руках желтую канистру, в которой что-то плескалось.

– Что ты делаешь? – спросил Джордж, потирая голову.

– Сжигаю свои архивы, – сказал Рен. – Пожалуйста, отойди.

– Все так плохо, да? – Джордж все еще говорил на древнеангле. – Грязные, пронырливые ублюдки! – Он вдруг пригрозил кулаком потолку. – Мы вам покажем!

Рен начал разбрызгивать содержимое канистры по комнате, и в нос ударил резкий запах.

– Используй побольше топлива, – сказал Джордж. – Не оставляй им ничего.

Они вышли через дверь. Рен бросил канистру посреди комнаты.

Джени стиснула руку Саима.

– Саим, мне страшно.

Он погладил ее по руке.

– У кого есть спички? – спросил Джордж.

Рен вынул из кармана огненную таблетку, раздавил ее пальцами и бросил в комнату. Он захлопнул дверь как раз в тот момент, когда с пола взвился оранжевый цветок пламени.

– В большую пещеру! – скомандовал Рен.

Саим повернулся и повел их. Джени держалась поближе к нему.

Рен остался рядом с Джорджем.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Жорж? – задыхаясь, спросил он. Для проверки он говорил на харибском.

– Нормально, нормально, – ответил Джордж на древнеангле.

– Он в некотором роде в шоке, – сказал Рен. – Мы должны быть осторожны.

– Куда мы идем? – спросил Джордж.

Он чувствовал волнение на краю сознания, но центральное место занимали требующие внимания действия и жажда.

Они так долго ждали нападения. Теперь, когда это произошло, Джордж испытал едва ли не облегчение. «Грязные, пронырливые ублюдки!»

– Куда мы идем? – повторил он.

Рен попытался подобрать слово на древнеангле.

– Вертолет, – сказал он.

– Надеюсь, у них нет поддержки с воздуха, – сказал Джордж. – Против огневой мощи вертолет бессилен.

Они вышли в большую, холодную пещеру, по которой разносилось эхо. Тусклые лампы оптической записи излучали слабый зеленоватый свет, озаривший помещение, когда они вошли. Однако по комнате по-прежнему скользили призрачные тени.

– Ну, взрывай! – крикнул Джордж.

Он бросился вправо вдоль стены и потянул вниз флуоресцентный рычаг.

Раздался оглушительный треск.

– Никогда не доверяй проклятому снаряду с кумулятивным эффектом! – закричал Джордж. – Но они, кажется, всегда срабатывают. – Он опустил следующий рычаг.

Часть потолка затрещала и застонала, выгибаясь вверх и обнажая кусок вечернего неба – светло-серого на фоне темно-зеленых деревьев. Что-то лязгнуло, и потолок замер.

Джени прижалась лицом к груди Саима, ухватившись за его балахон.

– Что происходит? – прошептала она. – Этот шум…

– Чертова штуковина застряла! – сказал Джордж и ударил по красной кнопке возле рычага.

Громыхнул резкий, оглушительный взрыв. Потолок сорвало, и они услышали, как он обрушился с громоподобным треском среди сломанных стволов и веток.

Джени задрожала.

– Что…

– Все хорошо, – сказал Саим. – Ты ведь знала, что говорилось в древних инструкциях о том, как открыть эту камеру. Вот и все. Взрыв…

– Я бы не смогла этого сделать, – сказала она.

Саим бросил взгляд на стоявшего рядом Рена. Закрыв глаза и сжав вытянутые вдоль тела руки в кулаки, доктор беззвучно шептал литанию мира.

– Ради всего святого, поживее! – крикнул Джордж и, повернувшись, помчался в сторону приземистой черной машины, затаившейся в центре комнаты.

Первым за ним последовал Рен, направляемый беспокойством за пациента. Саим взял Джени за руку и потянул ее в сторону вертолета.

– Ты уже бывала в летучей машине, – сказал он.

При мысли о том, чтобы оторваться от земли, его захлестнуло ощущение возрастающего возбуждения. Было и смутное ощущение страха, но так далеко…

Джордж открыл дверцу и забрался в вертолет. За ним последовал Рен. Саим подсадил Джени на ступеньку, забрался следом за ней и захлопнул дверь. Всех как будто заразила настойчивость Джорджа.

– Пошевеливайтесь! – крикнул Джордж. Он забрался в кабину пилота и устроился на сиденье с левой стороны. «Чертовы гражданские», – подумал он. Его руки с инстинктивной уверенностью потянулись к приборной панели. – Скорее! Поторопитесь!

Саим поднялся в кабину пилота.

Джордж указал ему на сиденье справа.

Саим подчинился и, глядя, как Джордж пристегивается, вытянул собственные ремни, расположенные рядом с сиденьем. В кабине все еще ощущался запах предохраняющего газа, потревоженный их движениями.

Рен втиснулся между ними и уставился на Джорджа.

– Управлять машиной будет он?

– Кто знает эти машины лучше, чем тот, кто на самом деле летал на них? – спросил Саим. – К тому же я рядом.

– Он может сорваться в любую минуту, – сказал Рен. – Нельзя позволять…

– Заткнитесь! – скомандовал Джордж.

Он нажал на белую кнопку на панели перед собой. Сверху раздался скрежет, вскоре сменившийся свистящим ревом.

Саим положил руку на плечо Рена и вытолкнул его обратно в салон.

– Иди пристегнись! Проверь, все ли в порядке с Джени!

– Поехали! – вскричал Джордж. – Берегитесь наземного огня и следите за их прикрытием сверху.

Большая машина дернулась вверх, накренилась, а затем плавно вылетела из камеры. Мимо проплыли стены. Потом деревья. Вертолет поднялся над их верхушками в светло-серое небо.

Саим ощутил зачатки паники и крепко зажмурился. «Это естественно, – сказал он себе. – Небо принадлежит не только птицам». Его захлестнул восторг. Он открыл глаза и посмотрел в окно.

На земле было уже темно, но в небе еще теплился свет. Саиму казалось, будто он живет одновременно в двух мирах.

– Мы летим, – прошептал он.

Из салона раздался голос Джени:

– Саим! Мы в небе!

В голосе ее слышался ужас.

– Все хорошо, Джени, – постарался успокоить ее Саим. – Я здесь.

– Мне страшно, – пролепетала она.

Из салона послышался голос Рена:

– Не смотри в окно, Джени. Вот, проглоти это.

Саим повернулся, наблюдая за тем, как Джордж управляет машиной. Да. Совсем как говорилось в инструкции. Вон тот рычаг для регулировки топлива. Большая ручка – для поворота и наклона машины. Саим положил руки на руль, чувствуя движение машины. И вдруг свист турбины и приглушенный ритм роторов стали громче.

Рен просунул голову в кабину.

– Бери курс на север, через дикое плато, Жорж, – сказал он. – Так мы доберемся до ó Катье.

Джордж оторвал руки от руля, осмотрел сгустившуюся внизу тьму, потом людей в кабине и балахон, в который был одет.

– Жорж? – позвал Саим. – Жорж?

«Как странно, – подумал Джордж. У него в голове будто поднялся вихрь. – Местность выглядит совсем иначе. Все выглядит иначе».

Рен положил руку на плечо Джорджу.

– Жорж?

Вертолет накренился влево.

Саим схватил руль и выпрямил машину.

Джордж сказал:

– Все это… Я не… где мы? – Он потер рукой глаза.

– Об этом я и предупреждал, – сказал Рен. – Жорж регрессирует. Помоги мне расстегнуть его ремни, Саим.

Но Саим был слишком занят, управляя полетом. Он махнул Рену, чтобы тот убрал руку с рычага контроля за топливом.

– Нет! Не трогай это!

– Как мне вытащить его туда, где я смогу осмотреть его? – Рен чувствовал раздражение и знал, что панику подавляют только принятое им лекарство и необходимость оказания врачебной помощи. Они в небе!

– Сядь на пол между нами, – велел Саим. – Ничего не трогай. Пусть Джени тебе поможет.

В дверном проеме показалась голова Джени.

– Что… Саим! Ты управляешь машиной!

– Ты видела, как я делал это в пещере!

– Но это совсем другое! Ты…

– Сюда! – скомандовал Рен. – Прекрати болтать и помоги мне.

– Да, конечно, – немедленно раскаялась она.

Саим сосредоточился на управлении летучей машиной. Рен и Джени вытащили симулякра с соседнего сиденья. Джордж обмяк и широко распахнул глаза. Пустые глаза. Они напугали Саима перед тем, как исчезли у него из вида. Ладони покрылись потом.

Небо совсем потемнело, луна еще только поднималась над горизонтом. Саим увидел внизу, с левой стороны, огни деревни и еще какие-то огни далеко справа. Управлять этой машиной казалось так… естественно. Как будто его руки точно знали, что делать. Он протянул руку, повернул переключатель. Панель загорелась тусклым зеленым светом. Еще один выключатель. Из салона через открытую дверь хлынул желтый свет.

– Спасибо за свет, – сказал Рен.

Он вошел в кабину и занял место, где раньше сидел Джордж.

– Какие ориентиры нам нужно искать? – спросил Саим.

– Где мы? – спросил Рен. Он говорил вяло, как будто под действием лекарств.

– К северу от Столицы. Я вижу огни каких-то деревень, но не знаю, что это за деревни. Дикое плато впереди.

– ó Катье говорила о двух горных вершинах, между которыми есть озеро, – сказал Рен. – А на северном пике след от пожара в форме креста.

– Далеко это?

– Она говорила, пять дней пешком из Столицы, но рядом с путями наземного поезда.

Саим бросил взгляд на приборы.

– Будем там уже через несколько часов.

– Саим, – сказал Рен, – как тебе удается сохранить рассудок? Я знаю, что, когда действие успокоительного закончится, у меня начнется истерика. – Его голос зазвучал чуть выше. – Мы же в небе!

Из салона у них за спиной раздался стон.

– Рен, он проснулся, – сообщила Джени.

Рен помотал головой и судорожно сглотнул.

– Как по виду, с ним все в порядке?

– Да, но он проснулся.

– Просто присматривай за ним. Проследи, чтобы не шумел.

Джордж пошевелился на носилках, чувствуя, как его грудь и ноги стягивают ремни. «Меня зовут Джордж, – подумал он, – и я не должен шуметь».

* * *

– Значит, ты – Джордж, – сказала ó Катье.

Джордж откинулся на спинку стула, осматривая комнатку, в которой очнулся. Ему понравилось, как эта женщина произнесла его имя. В ее устах оно прозвучало правильно, а не так размыто, как говорили другие. Он даже расслышал едва заметную мягкость звука «дж».

– Тебя так зовут? – спросила она. – Джордж?

Она говорили по-харибски. Джордж ответил на том же языке:

– Меня так зовут.

Слова прозвучали несколько деревянно. Иногда говорить по-харибски было трудно.

Женщина перешла на древнеангл, и то, как она говорила, опять показалось ему правильным.

– Но это не полное твое имя?

– Нет. Я майор Джордж… – Слова растворились в пустоте.

Она повернулась к стоявшему рядом Рену.

– С ним все в порядке?

– О да. – Рен сделал шаг вперед. В присутствии ó Катье он ощущал какую-то робость. Это было не просто заложенное в каждого почтение к Жрецу или Жрице. – Он так часто делает, ó Катье, – сказал Рен. – Когда его мысли заходят в ту часть разума, где царит пустота.

«И что же нам с ним делать?» – удивилась ó Катье, рассматривая симулякра. У него были грубые черты лица, какие нечасто увидишь у людей.

– Джордж? – позвала она. – Джордж?

Джордж посмотрел на нее, пытаясь сфокусировать взгляд. Женщина в синей мантии. Длинные черные волосы, закрепленные на затылке серебряной петлей. В руке странный изогнутый посох. Худощавое лицо с яркими зелеными глазами.

«Меня зовут Джордж», – подумал он.

«Я могла бы связаться с ó Пларом и свалить все это на него, – подумала она. – Но так мы рискуем выдать свое местоположение. Если он узнает, что симулякр у нас… Нет. Случайность необходимо поддерживать».

К тому же она чувствовала, что ó Плар не сумел бы подобрать для этого Древнего решение лучше, чем могла придумать она сама. Это существо выглядело таким крепким и, по-своему, таким беспомощным. И таким привлекательным.

Рен сказал:

– Возможно, вам стоит допросить его, удовлетворить свое любопытство по поводу датчиков страха. – Про себя он подумал: «Как странно, что она вызывает у меня такой страх. Может быть, она настроила посох на странную новую частоту?»

– А что с датчиками страха? – спросила она. – В этом пещерном комплексе мы не обнаружили подобных устройств или записей о них.

– Но они существуют, ó Катье.

– Я бы хотела сама увидеть эти устройства и записи о них. Мне кажется странным, что вы все сожгли.

– Я не хотел, чтобы стало известно, что я восстановил… – Он кивнул в сторону Джорджа.

Она посмотрела на Джорджа, затем на Рена и подумала: «Какой странный этот Рен».

– Почему ты так стыдишься того, что сделал?

Рен оцепенел.

– Мне кажется неразумным объявлять во всеуслышание, что я осквернил кабу.

– Ясно. – Она кивнула, на мгновение ощутив, как рефлексы давят на нее. Это чувство быстро прошло, и она подумала: «ó Плар был прав насчет этого Рена. Странная вариация вероотступнической модели. Новый вид случайности». – Возможно, здесь все же есть похожие устройства и записи, – сказала она. – Мы будем их искать.

– И мы должны действовать быстро, – сказал Рен. – Опасность…

– Это ты так считаешь.

– Вы мне не верите?

– Я этого не сказала. Но ты должен признать, у тебя есть и другие причины, чтобы желать отмены Тысячелетнего парада.

– Вы говорите так, словно согласны со Жрецами. – И про себя подумал: «Может быть, Саим был прав и не стоит ей доверять?»

– Следовать случайности, которая нарушает табу, – одно, – сказала она. – Ради знаний, разумеется. Но совсем другое – уничтожать самые корни…

– Случайности? – Он уставился на нее.

Она коснулась пальцем тонкого центрального кольца на посохе, и Рен ощутил укол нервозности, который всегда предшествовал тяжелой дозе недовольства.

– Прошу вас, – взмолился он.

– Я бы не хотела, чтобы ты снова проходил полную психоподготовку, – сказала она и подумала: «Конечно, придется это сделать. Как только нам перестанут быть нужны его случайные таланты».

Рен побледнел.

– ó Катье, я…

– Я не люблю подчеркивать свои слова с помощью посоха, – сказала она.

– Конечно, ó Катье.

Он обнаружил, что тело его дрожит. В сознании всплыли размытые воспоминания о полном курсе повторного кондиционирования. Темнота. Полусознательная дрожь от страха. Ужасы!

ó Катье посмотрела на Джорджа.

– Итак, Рен, расскажи мне, что ты собираешься делать с этим симулякром.

– Да, ó Катье. – С большим трудом ему удалось унять дрожь. – Это казалось логичным шагом. Кости не были повреждены и прекрасно сохранились благодаря газу.

– Газу?

– Из камеры с оружием.

– Ах, предохраняющему инертному веществу.

– Да. В камере произошел какой-то несчастный случай. И там был только один комплект костей. Я использовал более простые в устройстве баки и знал, что резервуар кабы может воспроизвести клеточную модель в полной стадии…

– Все это очень интересно, дорогой Рен, но ты рассказываешь о методах, а меня больше интересует, какова твоя цель.

– Да, конечно. – Правое веко дернулось, и он потер его. – Цель. Я полагал, что мы могли бы восстановить многие старые привычки у подобного существа – несомненно, компульсивное поведение и доминирующие рефлексы – и с их помощью обрести ключ к управлению древними устройствами.

Она проговорила сквозь дымку ингибиционного шока:

– И тебе удалось восстановить эти привычки?

Не обратив внимания на жесткость ее голоса, Рен ответил:

– Появились кое-какие признаки. Думаю, мы на грани прорыва. Если удастся восстановить его полное имя, то, возможно…

– Как ты мог? – едва ли не завизжала она.

Он уставился на нее:

– ó Катье, что…

– Боль подобных воспоминаний, – сказала она. – Воспоминание о моменте его смерти!

– Но, ó Катье, это не совсем воспоминания…

– Несущественное различие! У тебя что, совсем нет ингибиций?

– ó Катье, я не…

– То, что Господь Будда принял в Себя, замыкает Круг Кармы, – сказала она. – Ты не только вторгся в эти владения, ты еще…

– Но вы знали об этом, ó Катье!

– Одно дело знать абстрактную идею и совсем другое видеть ее во плоти, – сказала она.

– Симулякр, – сказал Джордж.

Они повернулись и посмотрели на него.

– Симулякр? – спросил Джордж.

Вся эта болтовня между красивой темноволосой женщиной и врачом… Джордж вдруг осознал, что, говоря о симулякре, они имели в виду его. В подаренной ему Воспитателем памяти нашлось определение: «Подделка. Нечто размытое и нереальное».

– Я никакой не симулякр, – сказал он. – Я настоящий.

ó Катье прерывисто вздохнула.

– И это, Рен, именно то, что затмевает все остальное. Он настоящий. Он настоящий. Он настоящий. А ты хочешь, чтобы он вспомнил все свое прошлое, свое имя, все…

– Мое имя? – сказал Джордж. – Меня зовут майор Джордж…

Его мысли снова рухнули в пустоту. Здесь не за что было уцепиться, невозможно было ориентироваться. Но он знал, что уже бывал здесь раньше. Здесь были лица, слова, имена, ощущения.

Откуда-то издалека донесся приглушенный женский голос:

– Вот видишь, Рен? Ты хоть понимаешь, насколько сильны могут быть ингибиции Жрицы? Ты имеешь об этом хоть какое-то представление?

Но все это было где-то далеко. Это место в его сознании – оно здесь. И оно наполнено старыми, смутно знакомыми вещами. Так много лиц. И настойчивые голоса: «И не забудь принести десяток яиц. У нас сегодня омлет… Папочка, можно мне на день рождения новое платье?.. Если ты последний, кто остался на ракетном посту, и объявлен красный уровень тревоги, каков порядок действий?.. Но я должен знать, что случилось с моей семьей! Я должен знать!»

В своем сознании Джордж изумленно уставился на обладателя последнего голоса. Он узнал его лицо. Это он сам! Он, словно марионетка, стоял перед экраном видеофона и кричал на человека в военной форме на другом конце линии. «Что за человек? Ну, конечно… полковник Ларкин!»

«Соберись, тряпка! – кричал полковник. – Ты же солдат, слышишь? Ты должен выполнить свой долг! Приступай! Запускай Бетси и Мейбл! Немедленно, слышишь? – Полковник побледнел, схватился за горло. – Конец света, идиот! Люди дохнут, как мухи. Раски[29] пробрались в… – Полковник ухватился за стойку видеофона, чтобы удержать равновесие. – Майор Киндер! Я приказываю вам выполнить свой долг. Запускайте Бетси и…» – Он обмяк и скрылся из вида.

Джордж вытолкнул себя со стула. Он увидел высокую женщину, образ из другого мира. Она отошла в сторону.

«Запускай Бетси и Мейбл».

Комната казалась незнакомой. Ах, конечно. Там была дверь. Двери на ракетных постах всегда были одинаковые. Он на секунду забыл, что они сбежали на другой пост. На вертолете. Первый пост подвергся нападению. Вот о чем, конечно же, говорил полковник. «Конец света. Запускай Бетси и Мейбл».

Джордж подошел к двери, открыл ее.

У него за спиной раздался женский голос:

– Что он делает?

Он едва обратил внимание на звук.

– Он переживает какую-то древнюю модель привычного поведения.

Мужской голос. Рен. Но Рен был частью ненастоящего мира. А это происходит сейчас. Это срочно.

Джордж услышал шаги за спиной. Он вышел в коридор, повернул налево к открытой двери, через которую была видна приборная панель и сигнальный экран. «Запускай Бетси и Мейбл». У него в голове возник образ: огромные серые трубы с гладкими дельтовидными хвостовыми плавниками. Большие. Созданы для того, чтобы разрушать города.

Он вошел в комнату с приборной панелью, все еще смутно осознавая, что его кто-то преследует. Отдаленные голоса:

– Что он здесь делает? Может, лучше остановить его? Мы навредим ему, если вмешаемся?

«Лучше не вмешивайтесь», – подумал Джордж, осматриваясь. В этой комнате имелись отличия, отличия на приборной панели. Но эти отличия были ему знакомы. Это командный пост. Одна из крупных централей. На панели с последовательными схемами помещались сегменты дистанционного управления радио и системой наведения любой из «птичек» во всем оборонном комплексе. Здесь были устройства блокирования. Панель управления стрельбой. Заградительным огнем. Главная консоль новейшего типа с контурными рычагами вместо старых кнопочных ручек. Привинченное к полу кресло в командно-центрадьной позиции было оснащено стрелковым оружием с боеприпасами большой мощности.

Два человека отошли в сторону, когда он подошел к креслу и сел. У него в сознании всплыли имена: Джени. Саим. Он ввел в панель распознавательный код, чтобы обойти ловушки, проверил, есть ли питание. Перед ним загорелся огонек.

– Он включил источник питания. – Это говорила Джени.

– Но ничего не произошло! Ничего не взорвалось! – Это ó Катье.

– Сначала он что-то сделал, – сказала Джени.

– У этих штук еще есть питание? – Это Рен.

– Сухие конденсаторы, заряжаются солнечной энергией, – ответила Джени. – Благодаря предохраняющему средству они практически не стареют.

– Помолчите! – рявкнул Джордж.

Он активировал прибор для проверки схем сухого конденсатора. Панель загорелась зеленым, кроме двух сегментов в левом нижнем углу. Один служил индикатором того, что из камеры сгорания эвакуировался газ. Другой показывал активность камеры сгорания. Джордж постучал по сегментам панели. Они не работали. Он точно знал, что с ракетами все в порядке. Вся остальная панель светилась зеленым.

– Думаю, лучше его остановить, – сказала ó Катье.

Внутри у нее шла яростная борьба ингибиций. Нервы требовали действия. Их требования подавлялись. Если помешать этому настоящему… этому симулякру, то можно навредить ему. Но в действиях Джорджа была смертоносная прямота, подсказавшая ей, что он делает. Он собирается запустить это ужасное оружие!

– Он готовится привести в действие оружие? – спросила Джени.

– Они использовали энергию ядерного распада, – сказал Рен. – Вряд ли он…

– Я же просил помолчать! – взревел Джордж. Он указал на погасшие сегменты на панели. – Нельзя ли убрать отсюда этих дураков! – Он ввел двадцатисекундное предупреждение и ощутил, как оно смутно отдается у него в ногах.

– Что это? – спросил Саим.

– Эти идиоты, что, не слышат предупреждения? – спросил Джордж. – Они хотят сгореть дотла?

ó Катье заковыляла вперед, борясь с ингибициями. Она положила руку на плечо Джорджу и потянула, когда он начал двигаться в сторону красного рычага на панели.

– Прошу тебя, Джордж, ты не должен…

Неожиданно он ударил ее. Секунду назад он сидел в кресле, сосредоточившись на панели, и тут вдруг вскочил и нанес удар.

ó Катье упала около кресла. Рена отбросило к боковой стене, и он осел на пол. Джени попробовала было вмешаться, но отпрянула, получив удар кулаком по голове.

Сквозь туман, застивший глаза, Джени увидела, как Саим поднял с пола посох ó Катье. Лишь наполовину в сознании, Джени пошатнулась вбок, но успела увидеть, как Саим с силой ударил Джорджа посохом по голове. Его взгляд в тот момент, когда он нанес удар, напугал Джени почти так же сильно, как само осознание насилия.

Джени осела на пол, прижав руку к глазам.

В комнате воцарилась нервная тишина. Затем Саим подбежал к ней и придержал ее голову.

– Джени! Дорогая, ты ранена?

Его прикосновение было одновременно отталкивающим и соблазнительным. Она начала было отталкивать его, положила ладонь ему на шею. Мгновение спустя они уже целовались со страстью, которая затмила все остальные ощущения.

«Как жестоко! – подумала она. – Как прекрасно жестоко!»

Саим отстранился, погладил ее по щеке.

– Саим, – прошептала она. Воспоминание о насилии вновь захлестнуло ее сознание. – Ты ударил его!

– Я видел, как он ударил тебя, – сказал Саим. – Не знаю. Я не мог позволить ему причинить тебе вред.

* * *

ó Плар смотрел на ó Катье поверх узкого рабочего стола. Лившийся с потолка желтый свет озарял центр стола и, отражаясь, ложился на лица Рена, Джени и Саима. ó Катье прижимала к челюсти холодный компресс. На челюсти Рена и щеке Джени багровели синяки. Только Саим, казалось, не пострадал, но глаза его смотрели холодно и внимательно.

ó Плара охватило чувство безысходности и печали. Как скоро очередная случайная последовательность обстоятельств составит такую цепочку? Жрица, которая может производить раскопки и исследовать древности без ингибиций – найдется ли когда-нибудь вторая ó Катье? А Рен, укравший резервуар-кабу и ожививший лишенного ингибиций древнего, – разве можно надеяться, что подобная последовательность появится снова?

ó Плар вздохнул и обманчиво мягким тоном произнес:

– ó Катье, ты ведь знала, что, если симулякр окажется здесь, мне сильнее захочется выяснить, где находится твое укрытие. Неужели тебе недостаточно было Рена, Джени и Саима?

– Не я привела это существо сюда. – От движения губами при этих словах от ее челюсти по голове прошла боль. ó Катье скривилась.

– Воздушная машина оставила за собой след, – сказал ó Плар. – Нам не составило труда установить направление, а дальше это был всего лишь вопрос локализации. Ты должна была это знать.

– Я же сказала, не я привела его сюда, – ответила ó Катье и снова скривилась от боли.

В некотором роде она разделяла испытываемое ó Пларом чувство безысходности, но к нему примешивалось что-то, что она могла назвать не иначе, чем негативной эмоцией. Вряд ли это была обида. Конечно, нет. Но если бы только ó Плар немного подождал! Это была непредсказуемая ситуация!

– Значит, это была какая-то ловушка, – сказал Саим.

ó Плар постучал посохом по столу, чтобы подчеркнуть свои слова:

– Не говори о том, чего не можешь понять. – Он не сводил глаз с ó Катье. – Посмотри, что произошло, ó Катье. Насилие. Осквернение. Разве удивительно, что я…

– Ты мог бы подождать, – сказала она и поняла, что неприятное ощущение, которое она испытывала, действительно было обидой. Конечно, во всем виновато насилие. Оно нарушило баланс ингибиций.

Саим ударил ладонью по столу. Остальные в изумлении посмотрели на него. Он чувствовал, как у него внутри что-то нарастает. Что-то, связанное с насилием и мрачными воспоминаниями.

– Вы ничего не сказали о том, что я ударил симулякра, – сказал он.

ó Плар снова стукнул посохом по столу.

– Саим, мне заставить тебя замолчать?

«Я мог бы отнять у него посох и сломать его, прежде чем он разберется, в чем дело, – подумал Саим и откинулся на спинку стула, оцепенев от этой мысли. – Что со мной происходит?» – спросил он себя.

– Итак, – сказал ó Плар. – Рен, пожалуйста, приведи симулякра из другой комнаты.

Рен покорно вышел. В голове билась лишь одна мысль: «Позор! Позор! Какой позор!»

Джени опустила руку между стульями и взяла Саима за руку.

«Это моя вина, – подумала она, покосившись на Саима. – Все из-за того, что я не хотела его терять. Тогда все и началось. Если бы Рен к тому времени не протащил омолаживающий резервуар в пещеру, ему бы и в голову не пришло оживлять кости Жоржа».

– В некотором роде мы должны быть рады, что все закончилось, – сказал ó Плар. – Я начинаю понимать, что насилие не имеет разумной цели.

– Это все твои ингибиции, – сказала ó Катье. – Так или иначе, насилие не обязательно должно быть разумным. – А про себя подумала: «Вот чему мы сегодня научились: неразумное привлекает».

Вернулся Рен и привел с собой Джорджа.

– Усади его здесь, рядом со мной, – сказал ó Плар, указав на пустой стул справа от себя.

«Меня зовут Джордж, – подумал Джордж. – Майор Джордж Киндер, ВВС США». ВВС? Это означало что-то важное, но ни с чем у него не ассоциировалось. Униформа? Чепуха какая-то. Он понял, что кто-то ведет его в комнату, где полно людей. В затылке что-то пульсировало. Боль. Желтый свет резанул по глазам. Он с облегчением рухнул на стул.

– Всем вам нужно преподать весьма болезненный урок, и в этом лишь ваша вина, – сказал ó Плар. – Никто не должен покидать эту комнату. Сейчас я сделаю ужасную, но необходимую вещь.

Рен встал за стулом Джорджа.

– Что вы собираетесь сделать? – Его вдруг охватил страх, а потом жгучее чувство вины.

– Я намерен пробудить древние воспоминания, – сказал ó Плар.

С диким ужасом Рен оглядел стол:

– Воспоминания? Нельзя!

– Часть человека нельзя переподготовить, – ответил ó Плар. – Ты бы предпочел, чтобы я уничтожил его?

ó Плар почувствовал усталость в костях и вздохнул. Здесь могло произойти столько всего, но теперь у него не было выбора, кроме как низвести все это до уровня общих ингибиций. Тут уж ничего не поделаешь. Ограничения его собственной психоподготовки были слишком серьезны, чтобы надеяться на какое бы то ни было иное решение.

– Но это всего лишь симулякр, – запротестовал Рен. Нарастающий в сознании ужас грозил затопить его.

– Садись слева, так ты сможешь наблюдать за выражением лица твоего симулякра, – сказал ó Плар. Он указал посохом на стул, потом нацелил его на Рена, и врач повиновался. – Итак, – сказал ó Плар, – это человеческое существо. Начнем с этого. Рен не хочет говорить о воспоминаниях, потому что тогда ему придется отнестись к этому созданию как к чему-то большему, нежели симулякр.

– Прошу вас, – сказал Рен.

– Я не стану повторять предупреждение, – сказал ó Плар.

Джордж подался вперед, не обращая внимания на головную боль. По отношению ко всем этим людям он испытывал только ненависть. Внутри него курсировали темные, непонятные потоки.

– О чем это вы? – резко спросил он.

ó Плар сказал:

– Джордж, кто мы такие – люди, сидящие вокруг этого стола?

Гнев Джорджа смешался с отчаянием. В сознании всплыло слово.

– Вы русские!

ó Плар покачал головой.

– Русских больше нет. И граждан других стран тоже. – Он указал на свою мантию, на посох. – Посмотри на меня.

Джордж посмотрел. Мантия. Он обвел взглядом присутствующих, затем снова перевел глаза на ó Плара. Страх вынуждал его молчать. Чужеродность…

– Мы похожи на кого-нибудь, кого ты видел раньше?

Джордж покачал головой.

«Мне снится кошмар», – подумал он.

– Нет, – ответил он.

ó Плар сказал:

– С тех пор как ты умер, прошла уже тысяча лет, Джордж.

Джордж молча смотрел на него, не в состоянии ни встретиться лицом к лицу с этим миром, ни убежать от него.

Вокруг стола пронеслись изумленные вздохи.

– ó Плар… – прошептала ó Катье.

– Вы все должны с этим смириться, – сказал ó Плар.

– Умер? – прошептал Джордж.

– Ты умер, – сказал ó Плар. – Модель памяти у тебя в голове. Круг замкнулся. Я расскажу тебе, что произошло, на основании записей Поллимы, великого историка.

– ó Плар, – сказал Саим. – Дядя, вам не кажется, что следует…

– Более точных записей не существует, – сказал ó Плар. – Это потрясающее кошмарное свидетельство очевидца. Конечно, тогда она была ребенком.

Саим ощутил волнение расплывчатых воспоминаний.

– Но, дядя…

– Как это понимать: умер? – взревел Джордж.

– Слушай, – сказал ó Плар. – Тебя мутило, затем стало очень жарко. Все расплывалось у тебя перед глазами. Тебе стало трудно дышать. Скорее всего ты схватился за горло. Ты слышал стук собственного сердца, словно огромный барабан у тебя в голове. Затем ты потерял сознание. А потом умер. Все это заняло минут двадцать. Вот почему это вошло в историю как двадцатиминутный вирус.

«Я шел по коридору из отдела связи в комнату контроля, – подумал Джордж. – На полпути я увидел Винса, который лежал в дверях комнаты дежурных летчиков. Его лицо было покрыто черными пятнами, вены потемнели. Я никогда не видел ничего более кошмарного. Но полковник только что велел запускать Бетси и Мейбл. Я обошел труп Винса и направился к панели. И вот тогда меня вдруг начало мутить».

– Меня начало мутить, – сказал он.

– Верно, – подтвердил ó Плар, глядя на сидевших вокруг стола людей, на лицах которых застыло выражение шока. «Пускай видят, что они оживили», – подумал он и снова повернулся к Джорджу. – Если с тобой рядом был кто-нибудь еще, ты наверняка сказал, что тебя мутит. Отец Поллимы был врачом. Он так и сказал. Умирая, он описывал ей свои симптомы. Поистине героическое поведение.

– Жарко, – сказал Джордж. – С меня ручьем льется пот.

– А что ты видишь? – спросил ó Плар.

– Все расплывается, – сказал Джордж. – Как будто уходит под воду. – У него на шее вздулись вены. Грудь напряглась, расслабилась… напряглась, расслабилась. – Не могу… дышать. Грудь. Больно. Господи! Что это за грохот… этот грохот…

Мимо ó Плара промелькнула рука – это Рен вонзил шприц в шею Джорджа.

– Благодарю, Рен, – сказал ó Плар. – Я как раз собирался об этом попросить. – Он изучал лицо Джорджа, челюсть которого обмякла по мере того, как он терял сознание. – Полагаю, это поставило старые каналы памяти на свое место. Модель жизни, как правило, связана с травмой.

«Как он прав», – подумал Саим.

– Вы… чудовище, – прошептал Рен.

ó Плар глянул на врача.

– Я? Ты выставляешь меня злодеем. Но я сделал то, что было необходимо, и заплачу за это гораздо более высокую цену, чем ты заплатишь за то, что натворил. Тебе не приходится раз в год проходить Конечную психоподготовку.

ó Катье отняла от челюсти компресс.

– ó Плар! Я не думала… О-ох…

– Да, это ужасно – брать с собой в кабу такое, – сказал ó Плар. – Скорее всего я не выживу.

Саим встал. Во время рассказа ó Плара он чувствовал, как его сознание слой за слоем очищается от темноты. Его охватили ужас и возбуждение. Бесконечная каба в коридоре времени. И все это подавляет волю и ввергает человека в унылую модель спокойствия.

– Я умер, – прошептал Джордж.

– Всего один раз, – сказал Саим. – Я умирал бесчисленное количество раз. – Он покосился на ó Плара. – В кабе, не так ли, дядя?

– Саим! – ó Плар занес посох.

В один шаг Саим оказался рядом с ó Пларом, вырвал посох из старческих пальцев и разбил его о стол.

– Нет никакого Тысячелетнего парада, не так ли, дядя? – спросил Саим.

ó Плар с достоинством величественно распрямил плечи.

– У нас было множество причин, чтобы подозревать, что случайность…

– Достаточно одной ракеты, правда, дядя? – Саим осмотрел остальных и похлопал Джени по плечу. – Одна ракета. Остальные ракеты настроены на оборонную систему и запустятся, чтобы отразить нападение. Об остальном позаботится страх.

– Саим, ты меня пугаешь! – сказала Джени.

– Весь мир – это минное поле разума, да, дядя? – спросил Саим. – Только и ждет, чтобы взорваться.

Джордж выпрямился и произнес окрепшим голосом:

– Я умер. Вы сказали… вирус. – Он посмотрел на Саима, обвел взглядом остальных. – Вы, должно быть, потомки тех, кто все это начал.

– Саим, я не понимаю, – сказал ó Плар. – Конечная психоподготовка. Ты же… как ты… почему ингибиции не…

– Позвольте мне ответить на вопросы бедняги Джорджа, – сказал Саим. Он перешел на древнеангл, и остальные вздрогнули, услышав, как гладко он говорит на этом языке. Совсем не так, как те носители харибского, кто приобрел поверхностное знание древнеангла благодаря Воспитателю. – Мы не знаем, начал ли это кто-нибудь специально, Джордж, – продолжал Саим. – Вирус убил почти всех взрослых. У детей младше двенадцати-тринадцати-четырнадцати лет обнаружился иммунитет. Вирус не тронул тех, кто был младше двенадцати, убил несколько тринадцатилетних и чуть больше четырнадцатилетних. Почти все, кто был старше, погибли, за исключением небольшой группы взрослых.

– Ты не можешь этого знать, – возразил ó Плар. – Когда ты в последний раз вышел из кабы…

– Помолчите, дядя, – велел Саим.

Джордж сказал:

– Говоришь, какие-то взрослые выжили. Почему они не заразились?

– Это была секта буддийских монахов в Арканзасе. Они построили себе укрытие. Они предвидели войну и хотели сохранить для выживших свое учение.

– Нельзя произносить в этой комнате имена Восьми Бодхисаттв-Патриархов! – воскликнул ó Плар.

Его охватило ни с чем не сравнимое возмущение. Насилие! Осквернение!

– Бодхисаттвы, – размышлял Саим. – Артур Уошингтон, Линкольн Хоуорт, Адула Сэмпсон, Самуэль…

– Саим, прошу тебя! – взмолился ó Плар. Он дрожал, разрываясь между человеческой надеждой и запрограммированными импульсами.

Голос Саима смягчился.

– Все хорошо, друг мой. Смерти настал конец. Мне лишь нужно подготовиться к этому.

ó Плар закрыл глаза. Он не мог ничего сделать, потому что любое действие потребовало бы насилия, но требования кабы принуждали его к этому. Он мог бы смириться с негативными мыслями, но это было опасно. Он позволил молитве о случайностях всплыть у него в сознании.

– Но я был в укрытии, – сказал Джордж. – И все равно подцепил этот вирус. Как такое возможно?

– Вероятно, ты вступал в контакт с людьми снаружи, – ответил Саим. – Наши Патриархи этого избежали. Они скрывались в своем убежище и дышали фильтрованным воздухом, когда появился вирус. Они даже не знали о нем. Они оставались там, погруженные в глубокую медитацию, еще долго после того, как вирус уже перестал действовать. Так Господь Будда уберег их. Ибо когда они вышли, в мире остались только дети.

– Только дети, – пробормотал Джордж. – Значит, мои дети, моя жена и все… – Он замолчал. Он долго смотрел на Саима, а потом сказал тусклым голосом: – Мой мир исчез, верно?

– Исчез, – подтвердил Саим. – И хотя в том мире было совершено немало ошибок, мы совершили еще бо́льшую ошибку.

– Богохульство! – сказала ó Катье.

Саим не обратил на нее внимания.

– Среди наших Патриархов был специалист по электронике, – сказал он. – Он думал, что сможет силой установить вечный мир. Для этого он создал прибор, который посылает шок в примитивную часть человеческого мозга. Этот шок оживляет страх, испытанный в утробе. С его помощью можно обеспечить любое желаемое поведение. Тот посох, что я сломал у тебя на глазах? Это сравнительно мягкая форма этого прибора. Напоминание.

– Какое поведение? – прошептал Джордж. В нем нарастал ужас при мысли о логическом конце того, о чем говорил Саим.

– Неприятие насилия, – сказал Саим. – Такова была основная идея. Все вышло из-под контроля по абсурдной причине, которую наш Патриарх Самуэль должен был предвидеть.

– Саим, Саим, – прошептал ó Плар. – Я больше не могу сдерживаться.

– Терпение, – сказал Саим и повернулся к Джорджу: – Понимаешь? Многое можно истолковать как насильственные действия. Хирургические операции. Секс. Громкие звуки. Список растет с каждым годом, тогда как численность людей падает. Резервуары кабы не всех способны оживить. Есть плоть, но нет воли.

ó Катье сжала перед собой руки и сказала:

– Саим, как ты можешь делать это ужасное…

– Случайность, – сказал Саим. – Да, дядя? – Он бросил взгляд на склонившего голову ó Плара. – Ты ведь на это надеялся? Где-то в глубине души, в той части себя, на которую каба не может повлиять? Глубоко-глубоко, там, где шепчут и спорят тихие голоса?

– Случайность, – сказал Рен. – ó Катье что-то говорила про случайность.

– Что там про кабу и случайность? – требовательно спросил Джордж. – Что такое каба, черт возьми?

Саим посмотрел на потолок, затем на дверь справа. За ней – коридор, другая комната, приборная панель, за которой он видел Джорджа. Память выделила красный рычаг. Конечно, это именно он. Он бы понял это даже без Джорджа. Его руки узнали бы то, что проверяли и изучали до изнеможения.

– Кто-нибудь может мне что-нибудь объяснить? – потребовал Джордж.

«Несколько минут не имеют значения», – подумал Саим и сказал:

– Каба? Это предок посохов. Он режет личность, формирует, извращает…

– Прекрати! – закричала ó Катье.

– Помоги ей, Рен, – сказал Саим.

Рен стряхнул с себя оцепенение и подошел к ó Катье.

– Не прикасайся ко мне! – прошипела она.

– Вы примете успокоительное, – сказал Саим.

Приказ был отдан монотонным голосом, которому невозможно было не подчиниться. Она словно со стороны увидела себя: как покорно берет у Рена таблетку, глотает ее. Остальные ждали, пока она снова откинется на спинку стула.

Саим снова обратился к Джорджу:

– Я, конечно, тяну время. Меня ждет работа.

– Ты это сделаешь? – прошептал ó Плар.

– Я это сделаю.

Джордж сказал:

– Эта каба, этот инструмент, который вы…

– Конечная психоподготовка, – сказал Саим. – Жрецы и Жрицы должны проходить ее каждый год. Обновление. Если твой бессознательный протест против устоев не слишком силен, тебе вырезают какую-нибудь новую личность, и ты направляешь паству еще год.

– Саим! – взмолилась Джени. – Ты ведь Саим, не правда ли?

– Я Саим, – сказал он, не сводя глаз с Джорджа. – Вот как обстоит дело, Джордж. Каждый год пастырей обследуют на предмет отклонения от неприятия насилия. Если потерпишь неудачу… – Он запнулся. – Теряешь все воспоминания и на какое-то время остаешься в омолаживающем резервуаре в кабе. Когда врач выводит тебя из резервуара, тебя отдают на воспитание и растят как ребенка. – Он повернулся к ó Плару. – Не правда ли, дядя?

– Прошу тебя, Саим! – взмолился ó Плар. – Что ты делаешь с моими инги…

– Взрыв! – воскликнула Джени, привстав со стула. – Когда ты погиб, а я заставила Рена украсть бак-кабу, чтобы… Вот в чем дело. Мы не могли понять. Некоторое время ты говорил и вел себя как Жрец, а…

– Потом ты стал как чистый лист, – сказал Рен. – А после этого снова стал Саимом.

– Саим! – прошептала Джени. – Ты Жрец, который потерпел неудачу в кабе!

Саим снова похлопал Джени по плечу.

– Бак Рена возродил и новые, и старые модели, но мои воспоминания были недавно хорошо стерты кабой. Рен способствовал этому моменту тем, что не подключил подавители в баке. Подозреваю, он не знал, что это.

– О чем мы только думали? – прошептал Рен. Стыд и чувство вины потонули во всеобъемлющем ужасе. И от сознания, что виной этому ужасу – психоподготовка, не становилось легче. – Возродить науку Древних? Возродить насилие?

– Я начинаю понимать, – задумчиво проговорил Джордж. – Тысяча лет такой жизни? Господи!

– Построив первые кабы, мы кое-что упустили из виду, – сказал Саим. – Этот мир полон насилия. Для того чтобы выжить в нем, требуется определенная склонность к насилию. Но психоподготовка предотвращает насилие согласно все более ограниченным толкованиям. В полной тишине даже падение булавки кажется насилием. Чем более мирными мы становились, тем у́же становилась интерпретация насилия. Но если отнять все насилие… это смерть. – Саим снова похлопал Джени по плечу. – Что ж, я в некотором роде надеялся, что Джордж… но нет, это моя работа. – Он глубоко вдохнул. – Да. Моя работа. Советую всем вам оставаться здесь, в укрытии, где Тысячелетний парад не заденет вас. Скоро от каб ничего не останется.

ó Плар встал и медленно, борясь с ингибициями, проговорил:

– Ты… собираешься… взорвать… оружие?

– Я собираюсь отправить их в полет, – сказал Саим. В его устах это прозвучало почти непринужденно.

– Но сколько смертей, – прошептала Джени. – Саим, подумай обо всех людях, которые погибнут!

– Ничего страшного, – сказал Саим. – Они уже умирали.

Он повернулся и направился к двери, ведущей в коридор. «Меня зовут Самуэль, – думал он. – Патриарх Самуэль».

Феномен Марии Целесты

Автомобиль Мартина Фиска, годовалый «Бьюик» 1997 года со встроенной турбиной и реактивным ускорителем, резко свернул с автострады, обнаружил просвет между гигантским автозаправщиком и рейсовым автобусом, влетел в этот промежуток и оказался на первой из восьми правых полос как раз в нужный момент, чтобы свернуть на дорогу с указателем «НОВЫЙ ПЕНТАГОН – снизьте скорость до 75».

Фиск мельком взглянул на индикатор датчика скорости воздух – земля, заметил, что скорость упала до 80 миль в час, то есть почти до разрешенной, и принялся протискиваться на вторую полосу. Ему вполне хватило времени, чтобы присоединиться к потоку машин, который сворачивал на пандус пятого уровня.

В последний момент большой представительский лимузин с двумя генеральскими звездами на эмблеме, красовавшейся на передней кривизне машины, вылетел на полосу перед Фиском, и тот был вынужден резко сбросить скорость до пятидесяти миль в час. Он услышал, как сзади заскрежетал тяговый брус: полоса лихорадочно приспосабливалась к новой скорости. На полосе промелькнула тень вертолета дорожной полиции, и Фиск подумал: Чтоб этого генеральского шофера лишили лицензии!

К этому моменту он уже летел по крутой спирали, которая должна была вынести его на пятый уровень. Скорость здесь ограничивалась пятьюдесятью пятью милями в час. Дорога нырнула в здание, и Фиск перевел регулятор на установленную скорость, стараясь не пропустить номер своего слота: BR71D_2. Слот высился впереди, мигая мнемоническим индикатором ярко-зеленого цвета.

Фиск оказался позади внутреннего шаттла, сместился на правую полосу, включил сигнализацию отключения, замигавшую задними огнями, и активировал автоматику. Машина поймала сигнал дороги, перешла в автоматический режим и нырнула в слот на той же скорости – пятьдесят пять миль в час.

Фиск отпустил рукоятку управления.

Тормозные крюки под ««Бьюиком» зацепились за рейки слота и резко остановили машину. Фиска швырнуло вперед на ремни безопасности.

На стене выхода перед Фиском вспыхнула огромная красная надпись: «7 секунд! 7 секунд!»

Больше, чем достаточно, подумал Фиск.

Правой рукой он рывком извлек портфель из бардачка под приборной доской, левой расстегивая ремни безопасности, а коленом надавил на активатор двери. Он оказался на пешеходной ленте с тремя секундами в запасе. Предупреждение на стене исчезло; машина скользнула вперед, в лифт, который доставит ее на стоянку далеко внизу. Личный идентифицирующий сигнал Фиска будет отслежен компьютером, который позже вернет Фиску машину, проверенную, обслуженную и готовую к рискованной поездке по вечернему городу.

Фиск бросил взгляд на наручные часы – до встречи с Уильямом Мерилом, офицером президентской связи с Внутренним комитетом управления и боссом Фиска, оставалось еще целых четыре минуты. Придерживаясь негласного этикета обезличенной бесцеремонности, Фиск втиснулся в поток людей, спешивших по полотну пешеходной дороги.

Когда-нибудь, подумалось Фиску, я получу приятную, безопасную и осмысленную работу на какой-нибудь океанической гидропонной станции, где моей единственной обязанностью будет следить за приборами и где ничто не движется быстрее пешеходной дороги со скоростью сорок миль в час. Он достал из нагрудного кармана зеленую таблетку от давления и проглотил ее, надеясь, что вторая таблетка не понадобится.

К этому моменту он уже добрался до капсулы пневматического подъемника, которая доставит его по индивидуальной траектории к тому месту, откуда останется совсем немного до кабинета босса. Фиск крепко ухватился руками за поручни. Дверь закрылась с глухим ударом. Раздалось едва слышное шипение, появилось ощущение направленного вниз давления, которое очень скоро выровнялось. Фиск бездумно смотрел на коричневую безликую стену. Давление исчезло, и капсула остановилась. Дверь открылась.

Фиск вышел в широкий коридор, обогнул движущиеся полотна дорожек, выходящих на скоростной транспортер, и пробрался сквозь редеющий поток людей, спешивших на работу.

Через несколько секунд он был уже в кабинете Мерила, где его встретила сноровистая грудастая брюнетка-секретарша. Она подняла глаза на Фиска из-за своего стола.

– О, мистер Фиск, – сказала она. – Как это мило, что вы пришли на минуту раньше. Мистер Мерил уже здесь. У вас будет девять минут. Надеюсь, этого достаточно. Мистер Мерил сегодня сильно занят; состоится заседание подкомитета Совета безопасности с участием президента.

Секретарша встала, открыла внутреннюю дверь и придержала ее со словами:

– Было бы здорово, если бы удалось изобрести сорокавосьмичасовой день, не так ли?

Уже изобрели, подумал Фиск. Просто мы сжали его до привычных двадцати четырех.

– Прибыл мистер Фиск, – сказала секретарша, пропуская Фиска.

Фиск вошел в личный кабинет босса, гадая, почему его вдруг поразил тот совершенно обыденный факт, что он выехал из гаражного лифта своего дома в ста милях отсюда всего тридцать две минуты назад. Он услышал, как секретарша закрыла за ним дверь.

Мерил, худощавый рыжеволосый мужчина со светлой кожей и узким веснушчатым лицом, сидел за столом лицом к двери. Он поднял голову, задержал взгляд своих зеленых глаз на Фиске и произнес:

– Заходите и садитесь, Марти, но делайте это поскорее.

Фиск пересек кабинет. Это было помещение неправильной шестиугольной формы, около сорока футов в самой широкой части. Мерил сидел спиной к самой узкой стене; справа от него была самая широкая стена, представлявшая собой компьютерную карту Соединенных Штатов. На карте красными, синими и фиолетовыми линиями были обозначены транспортные артерии, пересекавшие страну из конца в конец. На потолке была похожая карта всего Западного полушария, на которой были обозначены только первостепенные дороги шириной двадцать полос и более.

Фиск упал в кресло напротив стола Мерила, отбросил со лба прядь темных волос и ощутил ладонью нездоровую испарину. Черт! подумалось ему. Придется принять еще одну таблетку!

– Ну? – произнес Мерил.

– Все здесь, – ответил Фиск, шлепнув портфель на стол Мерила. – Десять дней, сорок тысяч миль пути и восемнадцать личных интервью, плюс еще пятьдесят одно интервью и отчеты, выполненные моими помощниками.

– Вам известно, что этот вопрос очень беспокоит президента, – многозначительно произнес Мерил. – Надеюсь, вы привели все данные в порядок, чтобы я мог сегодня же, во второй половине дня, представить их президенту.

– Все данные в порядке, – сказал Фиск. – Но они едва ли вам понравятся.

– Ну, к этому я готов, – ответил Мерил. – Мне не нравится многое из того, что ложится на этот стол.

Он быстро поднял голову и посмотрел на желтую полоску на потолочной карте, указывающую на неполную блокаду трансконтинентальной дороги близ Каракаса. Правая рука Мерила зависла над кнопкой внутренней связи и оставалась там до тех пор, пока желтый цвет не сменился красным, синим, а затем фиолетовым.

– Четвертая проблема в этом районе за два дня, – сказал Мерил, сняв палец с кнопки. – Придется мне сегодня утром выкроить время и поговорить с Мендосой. – Он снова обернулся к Фиску. – Представьте мне краткое изложение вашей модели происходящего. Что это за чудаки, которые так странно перемещаются по дорогам?

– Я нашел около двадцати связанных между собой факторов в подтверждение моих подозрений, – ответил Фиск. – Психологический отдел подтвердил мою правоту. Вопрос заключается в том, выровняется ли ситуация. Вы можете предостеречь президента – в частной беседе, не для протокола, – что у этого дела могут быть политические последствия. Утечка информации крайне нежелательна.

Мерил нажал кнопку записи на столе и сказал:

– Хорошо, Марти, скажи все остальное под запись. Укороти и подведи итог. Я прослушаю запись, пока буду читать твой доклад.

Фиск кивнул.

– Хорошо.

Он извлек из портфеля документы и разложил их перед собой.

– Начать надо с первого доклада о том, что люди стали совершать смелые поездки из одного конца страны в другой в большем, чем обычно, количестве; они выезжают из самых маловероятных мест и движутся к еще менее вероятным пунктам назначения. Как правило, это мягкие и довольно робкие личности, не из тех, кто покидает насиженное место из любви к приключениям.

– В докладе есть заключение психологического отдела? – спросил Мерил. – Мне будет трудно убедить президента, если я не представлю ему все доказательства.

– Все здесь, – сказал Фиск, хлопнув ладонью по одной из папок. – У меня также есть копии счетов от мобильных автозаправок и передвижных закусочных, которые подтверждают, что это те самые люди, чье поведение мы анализируем.

– Какая-то чертовщина, – произнес Мерил и, подняв голову, посмотрел на мигнувший желтый сигнал на потолочной карте в районе Сиэтла. После этого он снова посмотрел на Фиска.

– Здесь рапорты налоговых служб – федеральных и региональных, – сказал Фиск, коснувшись одной из папок. – Да, и отмечаются нарушения прав собственности на машины. У меня также есть данные о передаче прав на вождение и записи банков и ссудных компаний, которые показывают, какие коммерческие операции задействованы в этих перемещениях. Вы знаете, что некоторые из этих чудаков продают прибыльные бизнесы с большими финансовыми потерями и покупают предприятия по приезде на новое место. Другие нанимаются на работу, теряя в зарплате. Владельцы некоторых предприятий сильно обеспокоены. Они теряют хороших специалистов, которые увольняются по совершенно бессмысленным мотивам. Департамент социального обеспечения считает, что…

– Да, но что это за нарушения прав собственности на машины? – спросил Мерил.

Ну конечно, сразу по больному месту, подумал Фиск, а вслух произнес:

– Среди этих людей резко падает доля автовладельцев.

– Какие подозрения у людей из Детройта? – спросил Мерил.

– Я все изложил, насколько смог, – ответил Фиск, – но есть некоторые разночтения с теми данными, которые получили полицейские следователи, опрашивавшие тех же людей, что и я.

– Лучше мы пригласим их самих, чтобы обсудить наши данные, – сказал Мерил. – В этой сфере задействованы мощные политические интересы. Какие именно населенные пункты и общины выбирают эти чудаки?

– Это очень показательно, – сказал Фиск. – Самый большой приток этих людей наблюдается в местностях, которые наши дорожные инженеры не слишком почтительно именуют «захолустными болотами» – имея в виду области, где шоссейные тяги расположены не так густо и где можно легко свернуть со скоростной магистрали.

– Например?

– Ну… штат Нью-Йорк, Сан Франциско, Сиэтл, Лос-Анджелес.

– Это все?

– Нет. Большой приток наблюдают в местах, где дорожные работы замедляют скорость движения. Особый наплыв отмечается в Бангоре, Мэне… Блейне, Вашингтоне… и, прости господи, в Калексико, Калифорния! За два последних выходных в эти районы прибыло сто семьдесят чудиков.

– Полагаю, что это относительно постоянная величина? – устало осведомился Мерил.

– Да, и переселенцы тоже похожи. Все они среднего возраста или старше, едут на старых, но хорошо сохранившихся машинах, боятся подниматься в воздух и очень неохотно объясняют, почему пустились в столь дальнее путешествие. Демографическая ситуация в этих регионах начинает меняться. Прибывающие люди одинаковы – консервативны, робки… ну, вам знаком этот типаж.

– Боюсь, что слишком хорошо. Будет громкое политическое эхо. Представителям этих регионов в Конгрессе придется изменить свои программы, чтобы вписаться в новые условия. Вы это имели в виду, да?

– Да. – Фиск видел, что в его распоряжении осталось всего несколько минут, и почувствовал, что начинает нервничать. Он засомневался, стоит ли принимать еще одну таблетку на глазах у Мерила, решил, что нет, и сказал:

– Я бы на вашем месте взглянул на это дело с точки зрения страховых компаний. Взносы пошли вверх, и люди начали жаловаться. Я вчера видел доклад, когда готовился к визиту сюда. Эти чудаки, все до единого, – очень осторожные водители. Когда они покидают рынок, это оборачивается большей финансовой нагрузкой для оставшихся.

– У меня будет возможность исследовать этот вопрос, – сказал Мерил. – Что-нибудь еще? Ваше время истекает.

Время истекает, подумал Фиску. Это стало печальной правдой нашей жизни. Он прикоснулся к следующей папке и сказал:

– Здесь сообщения о людях, пропавших без вести. Приведена кривая, подтверждающая мою гипотезу. У меня также есть несколько сообщений о разводах; заявления подавали жены, отказавшиеся последовать за мужьями в таких переездах.

– То есть мужья переезжают, а жены отказываются следовать за ними, я правильно вас понял?

– Это обычное дело. Есть, правда, пара случаев, когда уехавшие жены отказались возвращаться обратно. Последовали обвинения в оставлении… очень показательные.

– Да, этого я и боялся, – сказал Мерил. – Ладно, я займусь этим, когда…

– Есть еще кое-что, шеф, – перебил Фиск. – Телеграммы и сообщения от компаний, организующих переезды. – Он коснулся толстой папки, лежавшей справа. – Я сделал фотокопии, потому что иначе никто не поверит в их подлинность.

– Что это?

– Например, компания получает заказ на перевозку вещей в Бангор из… ну, скажем, Талсы, в Оклахоме. В заявлении содержится просьба накормить кошку, собаку, попугая или какую-то другую живность. Сотрудники компании отправляются по адресу – и действительно обнаруживают в доме голодную кошку или собаку. Иногда они даже находят мертвых животных. Один сотрудник обнаружил целый аквариум с дохлыми золотыми рыбками.

– И?

– Такие дома – отнюдь не редкость, это достаточно типичная картина, – ответил Фиск. – Сотрудники фирм обнаруживают обед на плите, тарелки на столах – по всем признакам, люди уезжали ненадолго, собираясь вернуться… но не вернулись. В фирмах, занимающихся переездами, такие дома получили интересное название. Их называют «Мариями Целестами», по истории одного парусника…

– Мне известна эта история, – кисло произнес Мерил.

Он устало провел ладонью по лицу и с силой стукнул кулаком по столу.

– Да, Марти, все совпадает, – сказал он. – Эти типы просто отправляются покататься вечером в субботу или воскресенье. Потом они по ошибке сворачивают на односторонний въездной пандус – и попадают в капкан скоростной трассы. До этого они никогда в жизни не ездили со скоростью больше ста пятидесяти, а тяги скоростных шоссе заставляют их разогнаться до двухсот восьмидесяти, а то и трехсот миль в час. Они паникуют, переключают управление в автоматический режим и боятся прикоснуться к панели, пока не въедут в регион, где скорость движения снижается и появляется возможность съехать с трассы. После этого можете считать себя счастливчиком, если вам удастся уговорить такого человека снова сесть в колесный экипаж.

– Они продают свои машины, – сказал Фиск, – и начинают ездить на метро и наземном общественном транспорте. Все автодилеры уже знают этих людей, называя их «паникерами». Такой чудила с правами другого штата и остекленевшим взглядом задает один-единственный вопрос: сколько вы дадите мне за мою машину? Естественно, дилер их не щадит.

– Естественно, – согласился Мерил. – Ну что ж, все это дело надо придержать на тормозах, во всяком случае до тех пор, пока Конгресс не примет закон относительно шоссе через озеро Гурон. После этого… – Он пожал плечами. – Ну, не знаю, что-нибудь придумаем.

Взмахом руки он отпустил Фиска и на прощание, уже склонившись над аппаратом для отчетов, который выдвинулся из стола, произнес:

– Будьте в пределах досягаемости, чтобы я мог быстро с вами связаться, Марти.

Через несколько секунд Фиск был уже в холле и смотрел на дорожки, ведущие к скоростной платформе, которая должна была перенести его в его собственный кабинет. В спину ему врезался какой-то человек, и Фиск вдруг понял, что совсем не хочет выходить в запруженный людьми коридор.

Нет, подумал он, это не то слово. Я просто боюсь туда выходить.

Однако он был достаточно честен с самим собой, чтобы понять, что боится отнюдь не скоростной платформы. Он боялся того, что олицетворяла собой скоростная платформа, боялся того места, куда она его вынесет.

Интересно, сколько я выручу за машину? спросил он себя, а затем подумал: Переедет ли жена вместе со мной? Он вытер потную ладонь о рукав, достал из кармана зеленую таблетку, проглотил ее и вышел в коридор.

Зеленые рабы

Выглядел он в точности как незаконнорожденный сын индейца гуарани и какой-нибудь фермерской дочки из далекого захолустья, девочки из пампасов Бразилии, старавшейся забыть о своем рабстве у энкомендеро[30] и для этого «севшей на железо» – так называют в тех краях совокупление через решетку металлических ворот.

Эта внешность была почти идеальной, вот только могла внезапно измениться, когда он продирался через джунгли.

В эти моменты кожа его приобретала зеленоватый оттенок, и он практически сливался с зеленью листьев и лиан, а его грязно-серая рубашка, оборванные штаны, непременная потрепанная соломенная шляпа и сандалии из сыромятной кожи с подошвами, вырезанными из старых автомобильных покрышек, выглядели какими-то неуместными на его теле.

В такие неприятные места он попадал тем реже, чем дальше уходил от истока Параны, от сертанов[31] Гояса, где часто можно встретить людей с такими же непокорными стрижеными черными волосами и горящими темными глазами.

К тому времени, когда он добрался до области бандейрантов, охотников за индейцами, он уже почти справился со своими перевоплощениями.

Теперь он вышел из лесных зарослей на рыжие грунтовые дороги, проложенные среди обособленных ферм, построенных по плану переселения. Он нутром чуял, что приближается к контрольно-пропускному пункту бандейрантов, и почти человеческим жестом нащупал лежавшее в кармане Cédula de Gracias al Sacar – документ, удостоверяющий, что в его жилах течет белая кровь. Удостоверение он хранил как зеницу ока. Всякий раз, когда рядом не было людей, он тренировался произносить вслух выбранное для него имя – Антонио Рапозо Таварес.

Имя было каким-то скрипучим, резко звучащим, но он понимал, что на КПП оно сработает. Уже срабатывало, и не раз. Индейцы Гояса печально известны крайней эмоциональностью своей речи. Об этом ему рассказали на ферме, где накормили и приютили предыдущей ночью.

Когда они стали слишком сильно приставать к нему с расспросами, он едва ли не ползком выбрался на ступеньки крыльца и заиграл на своей флейте, на кена индейцев с предгорий Анд. Эту флейту он носил с собой в кожаном футляре, висевшем на плече. Играл он негромко и ненавязчиво. Игра на флейте была символичной в этой области страны. Если гуарани подносит флейту к носу, это значит, что его слова иссякли.

Люди в поселке пожали плечами, выражая недоумение, а потом разошлись спать.

Теперь он видел впереди красно-коричневые крыши, видел белую, сверкавшую, как хрусталь, башню бандейрантов, рядом с которой взлетали и садились самолеты. Все это напоминало ему о странном гудящем улье. Он остановился, ощутив пробуждающиеся инстинкты, и этот натиск надо было преодолеть, иначе он не выдержит предстоящего ему испытания.

Раздумывая, он перенастроил свою ментальную идентичность. Мы – зеленые рабы, подчиненные великому целому. Эта мысль напомнила ему о необходимости сохранять вид подобострастный и услужливый – такой, который служил ему щитом, заслонявшим от внимания сновавших вокруг него человеческих существ. Представители его вида могли имитировать повадки многих рас и существ и быстро поняли, что услужливость и подобострастие – превосходные формы маскировки.

Он продолжил свое утомительное путешествие к городу и башне. Грунтовая дорога уступила место двухполосной мощеной рыночной дороге с тропинками, бежавшими вдоль нее по ту сторону канав. Встречалось все больше наземных и воздушных экипажей, да и пешеходов на дороге значительно прибавилось.

Пока он не привлекал к себе внимания, во всяком случае, внимания опасного и угрожающего. Брошенные искоса рассеянные взгляды местных жителей можно было попросту игнорировать. Это он знал. Испытующие взгляды таили угрозу, но пока с такими взглядами он не сталкивался. Услужливость все еще защищала его.

Солнце висело уже довольно высоко над горизонтом и начало сильно припекать; от земли по обе стороны дороги поднимались в воздух влажные вонючие испарения, смешивавшиеся с запахом пота людей.

Их же становилось все больше и больше, они замедляли шаг и стискивали его в толпе, двигаясь к суженному участку дороги, где располагался контрольно-пропускной пункт. В конце концов, поток вовсе остановился. Теперь толпа продвигалась вперед рывками. Короткая остановка – несколько шагов вперед – снова остановка.

Это была критическая ситуация: ему предстояла проверка и избежать ее не было никакой возможности. Он ждал с чувством, похожим на стоическое индейское терпение. Было очень жарко, и он начал глубже дышать, стараясь подражать окружавшим его людям, страдая от жары ради того, чтобы ничем не выделяться из толпы.

Здесь, на равнине, андские индейцы не дышали глубже в жаркую погоду.

Шаркая, люди продвинулись вперед, остановились.

И снова: шаркая, продвинулись вперед, остановились.

Теперь он видел контрольно-пропускной пункт.

Надменные бандейранты в наглухо застегнутых белых плащах, пластиковых шлемах, перчатках и сапогах стояли в два ряда в тени кирпичного коридора, ведущего в город. Он видел, как солнечные лучи жарко отражаются от городских мостовых по ту сторону коридора, куда спешили люди, прошедшие сквозь строй.

Вид этой свободной зоны за коридором вызывал боль томления. Ему хотелось поскорее оказаться там, за кордоном, в городе, но он сразу же поборол это томление, подавил в себе опасную эмоцию.

Сейчас нельзя отвлекаться; он уже стоял перед первым бандейрантом – здоровенным блондином с розовой кожей и голубыми глазами.

– Отошел в ту сторону, живо! – произнес парень.

Рука в перчатке толкнула его к двум бандейрантам, стоявшим на правой стороне линии.

– С этим повнимательнее, – крикнул им светловолосый гигант. – По виду он, похоже, из центральных провинций.

Теперь он попал в руки двух других бандейрантов. Один прижал к его лицу дыхательную маску, а второй натянул ему на голову пластиковый мешок. От мешка тянулась по коридору трубка, которая была, вероятно, присоединена к какому-то не видимому отсюда аппарату.

– Двойную дозу! – скомандовал один из бандейрантов.

Мешок пыхнул на него облаком голубого газа, и он сделал глубокий вдох через маску.

Какая мука!

Боль тысячами острых игл пронзила все узлы и соединения его тела.

«Нам нельзя показывать слабость», – подумал он.

Но боль была смертельно мучительной, практически невыносимой. Все сочленения стали слабеть.

– С этого хватит, – сказал тот, который держал мешок.

С него сорвали маску и стянули мешок. Сильные руки толкнули его по коридору к солнечному свету.

– Живо, не загораживай проход!

Он продолжал ощущать вонь ядовитого газа. Газ был новый, неизвестный. Его не подготовили к этому яду!

Теперь, однако, он вышел на свет и свернул на улицу, вдоль которой стояли фруктовые прилавки; продавцы торговались с покупателями или просто застыли над своим товаром, провожая его взглядом.

Фрукты манили его. Он знал, что они могут восстановить некоторые части его корпуса, но интегрирующая цельность, связывавшая его с другими подобными ему существами, приказала ему не останавливаться. Он из последних сил потащился мимо покупателей и сквозь кучки зевак.

– Не желаете купить свежих апельсинов?

Оливково-смуглая рука протянула к его лицу два апельсина.

– Свежие апельсины из зеленого сада. Их не коснулся ни один червь, ни один жучок.

Он увернулся от руки, хотя аромат апельсинов завладел всем его существом.

Он миновал прилавки и свернул за угол, на узкую боковую улочку. Еще один поворот, и слева он увидел соблазнительную зелень открытого пространства, где практически не было людей.

Он пошел в направлении этой зелени, постепенно ускоряя шаг, стараясь подсчитать, сколько времени остается в его распоряжении. Шанс еще был. Яд прилипал к одежде, но свежий воздух все же проникал сквозь ткань – а мысль о победе действовала как противоядие.

Ничего, с этим мы справимся!

Зелень приближалась – деревья и папоротники вдоль речного берега. Он уже слышал плеск текущей воды. Стал виден мост, заполненный пешеходами, которые поднимались на него с нескольких пересекающихся дорог.

Делать было нечего: он влился в толпу, избегая, насколько это вообще было возможно, прикасаться к людям. Связки, скреплявшие ноги и удерживавшие спину, ослабли, и он понимал, что любой толчок может выбить целый сегмент тела. Однако мост он преодолел благополучно. Грязная тропинка отходила от дороги и вела к реке.

Он свернул на эту тропинку и тут же столкнулся с двумя мужчинами. Те несли свинью в сетке, которую они удерживали с двух сторон. Часть оболочки верхнего сегмента правой ноги отделилась от остова, и он почувствовал, как она начинает сползать в штанину.

Мужчина, которого он толкнул, отступил на пару шагов, едва не выпустив из рук сетку.

– Осторожнее! – крикнул он.

– Чертовы пьяницы, – сказал второй, тот, который держал сетку за другой конец.

Свинья отчаянно заверещала от тряски и отвлекла носильщиков.

Воспользовавшись моментом, он прошмыгнул мимо них на заветную тропинку, ведущую к реке. Теперь он отчетливо видел воду, пузырящуюся у барьерного фильтра.

Один из мужчин, что несли свинью, сказал:

– Не думаю, что он пьян, Карлос. Кожа у него сухая и горячая. Он, наверное, болен.

Тропинка обогнула низкую земляную дамбу, темно-коричневую от сырости, и нырнула в тоннель, образованный папоротниками и кустами. Теперь люди со свиньей не могли его видеть – в этом он был уверен, – и он через штаны ухватил часть соскользнувшей ноги и поспешил в этот зеленый туннель.

Только сейчас он заметил свою первую пчелу-мутанта. Она была мертва, так как преодолела вибрационный барьер и попала в зону, где оказалась полностью беззащитной. Эта пчела была похожа на бабочку своими переливающимися желто-оранжевыми крыльями. Мертвая, она лежала в чаше листа в столбе солнечного света.

Он проковылял мимо, запомнив цвет и форму пчелы. Считалось, что в этих пчелах кроется ответ, но в подобной теории, конечно, было много недостатков. Пчелы не могут убеждать людей, это неоспоримо. А людям стоило бы прислушаться и присмотреться к пчелам, ведь совсем скоро их собственные жизни могут оборваться.

Сзади послышался звук торопливых шагов. Это был мерный тяжелый стук, глухо отдававшийся за его спиной.

Погоня?

Он стал медленно красться, а затем пополз с черепашьей скоростью. Глазами он искал место в зелени, где можно было бы укрыться. Внимание его привлекла узкая прогалина в зарослях папоротника. Туда вели маленькие – наверняка детские – следы. Он продрался сквозь папоротник и скоро очутился на узкой дорожке, идущей вдоль дамбы. На тропинке валялись потерянные игрушечные самолетики – красный и синий. Дрожащей ногой он вдавил их в землю.

Тропинка подвела его к стене из черной земли, обвитой гирляндами ползучих растений, сделала резкий поворот и оборвалась на пороге неглубокой пещеры. В темно-зеленом зеве ее валялись еще игрушки.

Он опустился на колени, прополз по игрушкам в благословенную тьму и ненадолго прилег, выжидая.

Шаги тяжело протопали мимо него всего в нескольких футах.

Он услышал голоса.

– Он пошел к реке. Ты же не думаешь, что он хотел броситься в воду?

– Кто знает? Но я уверен, что он больной.

– Слушай, надо идти туда. Я вижу следы.

Голоса стали неразличимы, смешавшись с булькающими звуками бегущей воды.

Мужчины пошли дальше по тропе. Они не заметили его укрытия. Но зачем они идут за ним? Он толкнул одного из них не так уж и сильно, а значит, это не могло послужить причиной преследования. Нет, наверняка они ничего не заподозрили.

Он помедлил, готовясь к тому, что должен был сделать, привел в действие особые органы своего тела и начал зарываться в землю у глухой стены пещеры. Он зарывался все глубже и глубже, отбрасывая землю назад, чтобы это выглядело так, будто пещера обвалилась.

Он углубился на десять метров и остановился. Запасов энергии как раз должно хватить на следующий этап. Он перевернулся на спину, отбросил омертвевшие части ног и спины, обнажил матку и ее стражей и уложил их на землю под своей хитиновой спиной. На бедрах открылись отверстия, откуда потекла пена – специальное зеленое покрытие, которое, затвердев, превратится в защитную оболочку.

Это была победа: теперь он наверняка выживет.

Отныне главным фактором станет время – потребуется десять с половиной дней на то, чтобы накопить энергию, пережить метаморфозу и размножиться. Очень скоро здесь появятся десятки тысяч его точных копий – каждая в превосходно воссозданной одежде, с надежными документами и внешне неотличимая от человека.

Все эти копии будут абсолютно идентичными.

Будут другие контрольно-пропускные пункты, но не такие строгие; будут и другие препятствия, но менее значимые.

Данная копия человека оказалась вполне пригодной. Они многому научились, изучая случайных пленников и странную группу, которой руководила рыжеволосая женщина, захваченная ими в сертане. Как странно она выглядела: она похожа на матку, но она не матка. Как же трудно понять этих человеческих созданий, даже если предоставить им определенную свободу… С ними практически невозможно говорить разумно. Их рабскую привязанность к собственной планете придется тщательно исследовать.

Матка зашевелилась на сырой земле. Да, на этот раз они научились ускользать от слежки. Все следующие колонии будут обладать этим знанием. Один из них – по меньшей мере один – проникнет в город на Амазонке, этой огромной, как море, реки, где зародилась всеобщая гибель. Один должен это сделать – пробиться в город.

* * *

Сеньор Габриэль Мартиньо, префект Плотного Барьера штата Мату-Гросу, мерил шагами кабинет, что-то бормоча себе под нос, проходя мимо высокого узкого окна, сквозь которое в кабинет проникал свет вечернего солнца. Он остановился, чтобы бросить взгляд на своего сына Жоао, сидевшего на обтянутом кожей тапира диване возле одного из высоких книжных шкафов, обрамлявших кабинет.

Мартиньо-старший был смуглым худощавым мужчиной с седыми волосами и запавшими карими глазами над орлиным носом, узким ртом и острым подбородком. На нем был старомодный черный костюм, соответствующий его высокому положению; ослепительно-белая льняная сорочка контрастировала с темным костюмом, а золотые запонки сверкали всякий раз, когда сеньор Мартиньо взмахивал руками.

– Я стал объектом насмешек! – глухо прорычал он.

Жоао, почти точная копия своего отца, молодой человек с пока еще черными волнистыми волосами, выслушал это заявление молча. На юноше была белая форма бандейранта; брюки были заправлены в резиновые сапоги высотой до середины икр.

– Да, объектом насмешек! – повторил старший Мартиньо.

В комнате стало темнеть; быстро наступавшая южная ночь покрыла землю мраком; на горизонте мрачной стеной громоздились грозовые тучи. Меркнущий свет отливал туманной синевой. Огромная молния перечеркнула темнеющее небо, расколов надвое проем высокого стрельчатого окна. В кабинете запахло электричеством. Последовал трескучий, как барабанная дробь, удар грома. Этот удар словно послужил сигналом. Везде, где в здании были люди, включилось освещение. Кабинет залил желтый свет.

Префект остановился перед сыном.

– Почему мой собственный сын, бандейрант, главарь Братства, повторяет эти карсонитские глупости?

Жоао смотрел в пол между носками своих сапог. От слов отца он почувствовал одновременно возмущение и стыд. Да, он причинил отцу боль, а это было стыдно, ведь у старшего Мартиньо чувствительное сердце. Но нельзя же быть таким слепым!

– Этот сброд, эти жалкие фермеры смеются надо мной, – проговорил Мартиньо-старший. – Я сказал им, что мы увеличим площадь зеленой зоны на десять тысяч гектаров только в этом месяце, а они в ответ высмеяли меня: «В это не верит даже ваш собственный сын!» И, знаешь, они рассказали мне, что еще ты говорил.

– Прости, отец, что я расстроил тебя, – ответил Жоао. – Тот факт, что я бандейрант… – Он пожал плечами. – Но как иначе я мог бы узнать правду о программе истребления?

От этих слов отца передернуло.

– Жоао! Ты сидишь здесь и говоришь, что дал ложную клятву, когда формировал свой отряд Братства?

– Нет, было не так, отец.

Он извлек из нагрудного кармана эмблему распылителя, покатал ее в пальцах.

– Я верил в это… тогда. Мы могли создать достаточно пчел-мутантов для того, чтобы заткнуть ими любую дыру в экологической нише насекомых. Так я думал. Подобно китайцам, я говорил: «Только полезные особи должны жить!» Но, отец, это же было несколько лет назад, а с тех пор я понял, что мы и сами не знаем, что такое польза.

– Это была моя ошибка – отправить тебя на учебу в Северную Америку, – с горечью произнес его отец. – Это там ты нахватался карсонитской ереси. Все это прекрасно и здорово для них; это они могут отказаться от присоединения к остальному миру для реализации программы Экологического Переустройства; у них нет миллионов голодных ртов, которые надо накормить. Но мой собственный сын…

Жоао не собирался сдаваться:

– Ты же видишь, что делается в красных областях, отец. Эти вещи трудно объяснить. Растения там выглядят здоровее, а фрукты…

– Это все временное явление, – возразил отец. – Мы так изменим пчел, что они смогут удовлетворить любые наши потребности. Разрушители вынимают еду из наших ртов. Все очень просто. Они должны погибнуть, и их место займут особи, полезные для человечества.

– Птицы вымирают, отец, – сказал Жоао.

– Мы спасаем птиц! У нас есть особи каждого вида, которых мы держим в хранилищах. Мы обеспечим их новым кормом, чтобы…

– Но что произойдет, если наши барьеры не выдержат… и рухнут до того, как мы успеем заменить популяцию хищников? Что случится тогда?

Старший Мартиньо помахал тонким пальцем перед носом сына.

– Это вздор! Я не хочу больше это слышать! Ты знаешь, что еще сказали мне эти чертовы мамлюки, эти так называемые фермеры? Они сказали, что видели, как бандейранты нарочно снова заражали зеленые области, чтобы продолжить свои работы! Так они и сказали. Тоже вздор, но эти разговоры – вполне объяснимое следствие пораженческих настроений. И именно такой разговор ведет сейчас мой собственный сын. Каждая неудача, которую мы терпим, добавляет веса этим обвинениям!

– Неудачи, отец?

– Да, я так сказал: неудачи!

Сеньор префект Мартиньо повернулся, подошел к своему столу; потом вернулся обратно. Он снова остановился перед сыном и уперся руками в бока.

– Ты, конечно, говоришь о Пиратининге?

– Ты обвиняешь меня, отец?

– Твой отряд Братства был там на линии.

– Там даже муха не могла бы пролететь!

– Тем не менее всего неделю назад Пиратининга была зеленой, а теперь она кишит паразитами. Паразитами!

– Я не могу уследить за каждым бандейрантом в Мату-Гросу, – запротестовал Жоао. – Если они…

– Международная Экологическая Организация дает нам полгода на очистку, – сказал старший Мартиньо. Он поднял руки ладонями вверх; лицо его побагровело. – Полгода! После этого они наложат эмбарго на всю Бразилию – они сделают с нами то же, что сделали с Северной Америкой. – Он опустил руки. – Ты можешь себе представить, какое давление на меня оказывают? Ты можешь вообразить, что мне приходится выслушивать о бандейрантах вообще и о моем собственном сыне в частности?

Жоао почесал подбородок эмблемой. Упоминание о Международной Экологической Организации заставило его подумать о докторе Рин Келли – красивой женщине и полевом директоре МЭО. Он живо вспомнил их последнюю встречу в ночном клубе «А’Шигуа» в Баия, и отчетливо представил ее себе – рыжеволосую, зеленоглазую… такую красивую и такую чужую. Но она исчезла почти шесть недель назад – где-то в сертане, – и кто-то сказал, что она погибла.

Жоао взглянул на отца. Если бы только старик не был таким чувствительным.

– Ты без нужды заводишься, отец, – сказал он. – Пиратининга была не полноценным барьером, а просто…

– Я завожусь!

Ноздри префекта раздулись, он наклонился к сыну:

– Мы уже не уложились в два срока. Я добился отсрочки, когда объявил, что ты и бандейрант Диого Алвареса очистили Пиратинингу. Как я теперь буду объяснять, что она снова заражена и что нам еще предстоит много труда, чтобы все-таки ее очистить?

Жоао снова положил эмблему в карман. Было ясно, что сегодня на старика не подействуют никакие разумные доводы. Он расстроился так, что у него непроизвольно дернулась челюсть. Но одну вещь старику все же придется сказать; кто-то должен это сделать. Причем этот кто-то должен быть равен отцу по статусу – этот человек должен предстать перед бюро, хорошенько встряхнуть их и заставить слушать.

Префект вернулся к столу и сел. Машинально он взял со стола старинное распятие, творение великого Алейжадинью, вырезанное из слоновой кости. Он поднял распятие, очевидно, стараясь успокоиться и взять себя в руки, но глаза его продолжали метать молнии. Он медленно положил на стол распятие, продолжая внимательно его разглядывать.

– Жоао, – прошептал он.

«У него что-то с сердцем!» – пронеслось в голове сына.

Он вскочил с дивана и бросился к отцу:

– Отец, что с тобой?

Старший Мартиньо поднял дрожащую руку с распятием.

Выбравшись из колючек тернового венца, по искаженному болью лицу из слоновой кости, по напряженным мышцам Христа поползло какое-то насекомое. Цветом оно напоминало ту же слоновую кость, а формой – жука, но крылья и головогрудь были обрамлены крохотными коготками, а антенны оканчивались мохнатыми шариками.

Префект потянулся за свитком бумаги, чтобы смахнуть насекомое с распятия, но Жоао удержал его руку.

– Подожди, это какая-то новая тварь. Я никогда не видел ничего похожего. Дай мне фонарик. Нам надо проследить за ним, узнать, где оно гнездится.

Сеньор префект Мартиньо буркнул себе под нос нечто невразумительное, извлек из ящика стола маленький «Пермалайт» и протянул фонарик сыну.

Жоао уставился на насекомое, пока не включая фонарь.

– Какое оно странное, – сказал он. – Посмотри, как оно сливается со слоновой костью.

Насекомое остановилось и направило свои антенны на обоих мужчин.

– Люди кое-что видели, – сказал Жоао. – Ходят разные слухи. В прошлом месяце что-то похожее было обнаружено в одной из рубежных деревень. Это было в зеленой зоне, на тропинке, идущей вдоль реки. Два фермера нашли это, когда искали какого-то больного человека. – Жоао взглянул на отца. – Они очень наблюдательны, ты знаешь, – люди в этих озелененных районах, они сразу замечают болезни. Там не раз были эпидемии, но это совсем другое.

– Одно не имеет никакого отношения к другому, – резко отпарировал отец. – Если не будет насекомых-разносчиков, у нас будет меньше болезней.

– Может быть, – сказал Жоао, но по его тону было понятно, что он сам в это не верит.

Жоао снова принялся внимательно разглядывать насекомое.

– Я не думаю, что экологи рассказывают нам все, что им известно. Я не доверяю нашим китайским советникам. Они произносят пышные и цветистые слова о выгоде уничтожения бесполезных насекомых, но при этом не разрешают нам инспектировать их зеленые зоны. Всегда находятся поводы. Всегда находятся. Думаю, что у них есть проблемы, и они не хотят, чтобы мы о них знали.

– Это глупость, – проворчал старший Мартиньо, но сказал он это без особой уверенности. – Они очень почтенные люди. Их образ жизни ближе к нашему социализму, чем к декадентскому капитализму Северной Америки. Твоя беда в том, что ты смотришь на них глазами тех, кто дал тебе образование.

– Держу пари, что это насекомое – результат какой-то спонтанной мутации, – сказал Жоао. – Но все выглядит так, словно эти мутации происходят по какому-то плану. Найди какую-нибудь емкость, чтобы я отнес эту тварь в лабораторию.

Старший Мартиньо продолжал стоять возле стула.

– И что ты скажешь о месте находки?

– Я скажу, что нашел его прямо здесь, – ответил Жоао.

– Ты, не колеблясь, снова хочешь выставить меня на посмешище?

– Но, отец…

– Ты что, не понимаешь, что они скажут? «В его собственном доме нашли это насекомое. Это странный, никому не известный вид. Может быть, он специально их разводит, чтобы заражать зеленые зоны?»

– Теперь ты говоришь вздор, отец. Мутации часто происходят у находящихся под угрозой исчезновения видов. И мы не можем отрицать, что насекомым действительно угрожает опасность – яды, вибрационные барьеры, ловушки. Дай мне контейнер, отец. Я не могу оставить здесь эту тварь. Дай, или я сам найду контейнер.

– И ты скажешь им, где ты ее нашел, эту тварь?

– Я не могу сказать ничего другого. Мы должны окружить этот район кордоном, прочесать его. Это может быть… случайность…

– Или сознательная попытка скомпрометировать меня.

Жоао отвел взгляд от насекомого и внимательно посмотрел на отца. Да, такое тоже возможно, конечно. У карсонитов много друзей повсюду… и некоторые были фанатиками, которые не погнушаются любой подлостью. Однако…

Жоао принял решение. Он снова взглянул на неподвижное насекомое. Отцу надо все сказать, его надо убедить любой ценой. Кто-то, имеющий вес и авторитет, должен отправиться в Капитолий и заставить их слушать.

– Наши самые первые яды убивали слабых и оставляли в живых насекомых, устойчивых к этой угрозе, – сказал Жоао. – Только самые стойкие могли размножаться дальше. Яды, которые мы применяем теперь… некоторые из них не оставляют таких лазеек, а к тому же смертельные для насекомых вибрационные барьеры… – Он неопределенно пожал плечами. – Это разновидность жука, отец. Я сейчас покажу тебе одну вещь.

Жоао извлек из кармана длинный тонкий металлический свисток.

– Было время, когда этот инструмент погубил бесчисленное количество жуков. Надо было просто настроить его на привлекательную для них частоту.

Он приложил свисток к губам и принялся дуть, одновременно поворачивая кончик инструмента.

Не было слышно звуков, воспринимаемых человеческим ухом, но антенны жука задергались.

Жоао перестал дуть и отнял свисток от губ.

Антенны перестали дергаться.

– Он остался на месте, ты видишь, – сказал Жоао. – Есть признаки, что они замышляют против нас какое-то зло. В них чувствуется какой-то злой разум. Насекомые далеки от вымирания, отец… и они готовятся нанести ответный удар.

– Злой разум? Ха!

– Ты должен мне поверить, отец, – горячо заговорил Жоао. – Никто другой не станет это слушать. Все смеются и говорят, что мы слишком подолгу торчим в джунглях. И где, спрашивается, наши доказательства? Нам говорят, что подобные истории можно услышать от неграмотных темных фермеров, но не от бандейрантов. Ты должен меня выслушать, отец, и поверить. Именно поэтому я приехал сюда… потому что ты – мой отец и, возможно, выслушаешь своего сына.

– Поверить во что? – спросил старший Мартиньо, вспомнивший вдруг, что он префект. Он выпрямился и холодно взглянул на сына.

– В сертане Гояса на прошлой неделе, – заговорил Жоао, – Антонио Лисбоа потерял троих своих бандейрантов, которые…

– Это несчастный случай.

– Они были убиты муравьиной кислотой и копайским маслом.

– Они просто проявили небрежность в обращении с ядами. Люди становятся беззаботными, когда…

– Отец, муравьиная кислота была очень крепкой, и признаки указывали… что она была произведена насекомыми. Люди были буквально пропитаны ею. В то время как копайское масло…

– Ты хочешь сказать, что такие насекомые, как это… – префект ткнул пальцем в насекомое, неподвижно сидевшее на распятии, – такие же слепые твари, как эта…

– Они не слепые, отец.

– Я не говорю, что они буквально слепые, но у них нет разума, – сказал старший Мартиньо. – Ты не можешь всерьез утверждать, будто эти твари напали на людей и осознанно их убили.

– Нам еще предстоит точно выяснить, как были убиты эти люди, – сказал Жоао. – У нас пока есть только их трупы и физические улики на месте их гибели. Но были и другие смерти, отец; люди не раз пропадали, и мы все с большей определенностью считаем, что…

Он осекся, заметив, что жук сполз с распятия на стол. Насекомое немедленно стало коричневым, слившись с деревянной лакированной поверхностью.

– Отец, прошу тебя, дай мне контейнер.

– Я дам тебе контейнер, только если ты пообещаешь проявить уважение ко мне, рассказывая, где ты нашел эту тварь, – сказал префект.

– Отец, я…

Жук спрыгнул со стола на середину кабинета, стремительно взобрался вверх по стене и нырнул в трещину рядом с окном.

Жоао включил фонарь и направил луч в отверстие, поглотившее странного жука.

– Давно здесь это отверстие, отец?

– Уже много лет. Кладка когда-то сдвинулась… наверное, из-за землетрясения, как мне кажется.

Жоао отвернулся от стены и в три прыжка преодолел расстояние до двери, выбежал в сводчатый холл, спустился вниз по каменной лестнице и через следующую дверь вышел в короткий коридор, а дальше, по улице через кованые решетчатые ворота во внешний сад. Он включил фонарь на полную мощность и направил синеватый свет на стену под окном кабинета.

– Жоао, что ты делаешь?

– Делаю свою работу, отец, – ответил Жоао. Оглянувшись, он увидел, что старший Мартиньо остановился в воротах.

Жоао снова посмотрел на наружную поверхность стены, осветил камни под окном. Потом он встал на корточки и осветил землю, перевернув все комья земли и освещая каждую тень.

Осмотрев голую землю, он принялся за кусты, а затем и за лужайку.

Жоао услышал, как сзади к нему подошел отец.

– Ты нашел его, сынок?

– Нет, папа.

– Лучше бы ты дал мне его раздавить.

Из внешнего сада, который обрамлял дорогу и каменный забор, донеслось пронзительное стрекотание. Оно почти осязаемо висело в воздухе, накатывая волнами, и сначала Жоао показалось, что он слышит вой лесных хищников. По спине его пробежал предательский холодок. Он обернулся к дороге, где припарковал свой самолет, и направил на него синеватый луч фонаря.

Он вздрогнул и застыл на месте, уставившись на газон лужайки.

– Что это?

Ему показалось, что почва пришла в движение, образовав волну, которая усремилась к отцу с сыном. Волна уже отрезала их от дома. Она находилась в десяти шагах от них, но двигалась быстро.

Жоао поднялся и взял отца за руку. Он говорил спокойно, стараясь не волновать старика еще больше:

– Мы должны попасть в мой самолет, папа. Нам надо перебежать через них.

– Них?

– Это такие же насекомые вроде того, что мы видели в твоем кабинете, но их здесь миллионы. Может быть, они и не жуки, в конце концов. Может быть, это что-то вроде муравьев-солдат. Но мы должны добраться до самолета. У меня там необходимое оборудование и боеприпасы. Там мы будем в безопасности. Это грузовик бандейрантов, отец. Тебе придется бежать со мной, но я тебе помогу.

Они побежали. Жоао держал отца за руку и освещал путь фонарем, показывая дорогу.

«Господи, только бы его сердце выдержало», – мысленно взмолился Жоао.

Они уже находились в самой гуще волнообразно вздымавшихся насекомых, но твари не трогали их, рассыпаясь в обе стороны, освобождая людям место и тотчас смыкаясь за их спинами.

Белый силуэт грузового самолета уже выступил из темноты на изгибе дороги метрах в пятнадцати впереди от бегущих людей.

– Жоао… мое сердце, – задыхаясь, прохрипел Мартиньо-старший.

– Ты выдержишь, – выдохнул Жоао. – Быстрее!

Последние несколько шагов он буквально пронес отца на руках. Они уже были перед широкой дверью, ведущей в лабораторный отсек грузовика. Жоао рывком распахнул дверь, включил свет и протянул руку, чтобы взять защитный костюм и распылитель яда. Вглядевшись в освещенный желтым светом отсек, Жоао застыл на месте.

В отсеке сидели два человека, по виду индейцы из внутренних областей. У обоих были блестящие яркие глаза, а из-под соломенных шляп виднелись коротко остриженные черные волосы. Оба были похожи друг на друга, как братья-близнецы. Одинаковыми были даже серая одежда, и сандалии, и кожаные наплечные сумки. Вокруг них по стенам, инструментам и лабораторной посуде ползали похожие на жуков насекомые.

– Какого черта вы здесь делаете? – выпалил Жоао.

Один из индейцев держал в руке флейту. Он взмахнул ею и хрипло, со странными интонациями, произнес:

– Войди. Не будет вреда, если будешь повиноваться.

Жоао почувствовал, что отец стал оседать, и подхватил старика под руки. Какой же он легкий! Жоао вошел в отсек, неся отца на руках. Старый Мартиньо с трудом, поверхностно дышал. Лицо его посинело, лоб покрылся холодной испариной.

– Жоао, – прошептал он, – у меня сильно болит в груди.

– Тебе надо принять твое лекарство, отец, где оно?

– Дома, – еле слышно ответил старик.

– Кажется, это умирает, – скрипуче произнес один из индейцев.

Все еще держа отца на руках, Жоао бросился к парочке, срываясь на крик:

– Я не знаю, кто вы такие и зачем выпустили здесь этих жуков, но мой отец умирает и нуждается в помощи. Прочь отсюда!

– Подчиняйся, или оба мертвы, – ответил индеец с флейтой.

– Ему нужны его лекарство и врач, – умоляющим тоном произнес Жоао. Ему очень не понравился жест индейца с флейтой. Движение намекало, что флейта скорее всего была оружием.

– Какая часть его тела отказала? – спросил другой индеец. Он с любопытством взглянул на отца Жоао. Дыхание старика стало частым и поверхностным.

– У него больное сердце, – ответил Жоао. – Я знаю, что вы, фермеры, думаете, что он действовал недостаточно…

– Не фермеры, – бесстрастно произнес индеец с флейтой. – Сердце?

– Насос, – подсказал второй.

– Насос, – повторил индеец с флейтой и, встав со скамьи, жестом указал на нее. – Положи… отца сюда.

Второй тоже встал и отошел в сторону.

Несмотря на страх за жизнь отца, Жоао был страшно удивлен странным видом этой парочки; тонкими линиями, будто бы делившими их кожу на мелкие чешуйки; сверкающим блеском глаз.

– Положи отца сюда, – повторил тот, который держал флейту, указывая ею на скамью. – Помощь может быть…

– Оказана, – подсказал второй.

– Оказана, – повторил индеец с флейтой.

Жоао скосил взгляд и посмотрел на полчища насекомых на стенах. Эти твари застыли в странном спокойствии. Казалось, это воинство находится в напряженном ожидании чего-то. Они были в точности похожи на насекомое, которое они с отцом видели в кабинете.

Между тем дыхание старика еще участилось.

«Он умирает», – в отчаянии подумал Жоао.

– Помощь может быть оказана, – еще раз повторил тот, что с флейтой. – Если подчинишься, вреда не будет.

Индеец поднял флейту, направив ее на Жоао, как оружие.

– Повинуйся.

Ошибиться в значении этого жеста было невозможно.

Жоао медленно сделал шаг вперед и осторожно положил отца на скамью.

Другой индеец склонился над головой старого Мартиньо, приподнял ему одно веко. В его движении была увернность профессионала. Индеец слегка надавил на диафрагму умирающего, снял с префекта поясной ремень, расстегнул воротник. Короткий коричневый палец нащупал артерию на шее старика.

– Очень слабый пульс, – проскрипел индеец.

Жоао пристально вгляделся в этого человека, удивившись, как индеец из сертанского захолустья может вести себя как настоящий врач.

– Нам надо доставить его в госпиталь, – сказал Жоао, – а его лекарство находится…

– Госпиталь, – согласился индеец.

– Госпиталь? – спросил тот, что держал флейту.

Второй индеец издал низкий стрекочущий звук.

– Госпиталь, – утвердительно сказал индеец с флейтой.

Стрекочущее шипение! Жоао во все глаза уставился на индейца, стоявшего возле префекта. Этот звук напомнил ему о шипящем стрекоте на лужайке.

Индеец с флейтой подтолкнул Жоао:

– Ты пройдешь вперед и будешь управлять этим…

– Механизмом, – подсказал тот, что стоял возле префекта.

– Механизмом, – подтвердил индеец с флейтой.

– Госпиталь? – просительно произнес Жоао.

– Госпиталь, – согласился человек с флейтой.

Жоао еще раз посмотрел на отца. Второй индеец уже привязывал старика к скамье, готовясь к полету. Этот человек действовал умело и уверенно, несмотря на свою провинциальную внешность.

– Повинуйся, – приказал индеец с флейтой.

Жоао открыл дверь в передний отсек, проскользнул в проход, спиной чувствуя, что индеец последовал за ним. По стеклу фонаря кабины скользнули капли дождя. Жоао втиснулся в пилотское кресло, боковым зрением заметив, что индеец примостился рядом, направив на него свою флейту.

«Это какое-то метательное орудие», – подумалось Жоао.

Он нажал кнопку зажигания, пристегнулся, ожидая, когда турбины наберут достаточные обороты. Индеец, скрючившись, сидел сзади. Он был теперь уязвим и мог сильно покалечиться при резком взлете машины. Жоао включил связь, нажав кнопку в нижнем левом углу приборной доски, вгляделся в экран, на котором стал виден лабораторный отсек. Задние двери были открыты, и Жоао закрыл их, включив гидравлический механизм. Отец был надежно зафиксирован на скамье, и, как заметил Жоао, второй индеец тоже пристегнулся.

Турбины были готовы к взлету и теперь издавали резкий воющий звук. Жоао включил бортовые огни и активировал гидростатический привод. Самолет приподнялся на шесть дюймов, задрал кверху нос, когда Жоао повысил давление насосов. Левый он направил в сторону улицы, а второй приподнял на два метра, чтобы увеличить скорость, и повернул машину в сторону ярко освещенного бульвара.

Возле самого уха раздался голос индейца с флейтой:

– Вон там ты повернешь к горам. – Рука, протянутая вперед, указала направо.

«Там у подножья находится клиника Алехандро», – подумал Жоао.

Он повернул в указанном направлении и полетел вдоль улицы, пересекавшей бульвар.

Жоао вновь повысил давление в насосах, поднял машину еще на один метр. Одновременно он включил связь с задним отсеком самолета и усилитель, находившийся под скамьей, на которой лежал его отец.

Этот прибор, способный превратить звук от падения капли в оглушительный грохот, зафиксировал только отдаленное шипение и скрип. Жоао настроил прибор. Теперь он должен был улавливать и усиливать сердцебиения старика. Жоао, сидя в кабине пилота, надеялся услышать двойные удары.

Ударов не было.

Слезы затуманили взор Жоао, и он покачал головой, чтобы стряхнуть их.

«Мой отец умер, – подумал он. – Его убили эти сумасшедшие бродяги».

На экране он видел, что индеец, находившийся в заднем отсеке, просунул руку под спину старого Мартиньо. Похоже, что этот человек массировал спину старика, и ритмичный скрип соответствовал движениям.

Сердце Жоао переполнилось гневом. Ему захотелось направить машину в пике и умереть, убив этих ненормальных.

Тем временем они приблизились к окраине города. Стальные ворота открывались влево, за ними располагался бульвар. Это был район небольших садов и коттеджей, защищенных навесами.

Жоао поднял машину над навесами и полетел вдоль бульвара.

«Да, мы летим в клинику, – подумал он. – Но слишком поздно».

В этот момент он вдруг понял, что из заднего отсека вообще не доносятся звуки сердцебиений – были слышны только медленный ритмичный скрежет, даже скорее шорох, и стрекотание, становившееся то выше, то ниже.

– Туда. В горы, – сказал сидевший сзади индеец.

Жоао снова увидел перед глазами руку, указывающую вправо.

Рука была довольно ярко освещена светом приборной доски, и Жоао рассмотрел чешуйчатую поверхность пальца. Чешуйки слегка двигались друг относительно друга. Их края были покрыты бахромой из мелких коготков.

Жуки!

Палец состоял из соединенных жуков, которые действовали все разом, одновременно!

Жоао обернулся, пристально вгляделся в глаза индейца и понял, почему они так неестественно блестят. Они были составлены из бесчисленного множества фасеток.

– Госпиталь там, – сказала сидевшая сзади тварь, снова протянув вперед руку.

Жоао снова занялся управлением, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Это были не индейцы… это вообще были не люди. Они – насекомые – какой-то вид улья, организованного так, чтобы имитировать людей.

Все значение этого открытия промелькнуло в его голове. Как они выдерживают свой вес? Как они питаются и дышат?

Как они говорят?

Все надо было упорядочить, причем как можно быстрее, и доставить данные в большую лабораторию, где могли бы немедленно приступить к изучению этого феномена.

Теперь даже смерть отца не имела никакого значения. Надо захватить одно из этих существ и выбраться с ним отсюда.

Он протянул руку вверх, включил передатчик и активировал маяк вызова. «Пусть кто-нибудь из Братства проснется и проследит за нашим движением», – мысленно взмолился Жоао.

– Еще больше вправо, – приказала тварь сзади.

Луна была уже высоко в небе, ярко освещая расположенные внизу башни бандейрантов. Это был первый барьер.

Скоро они покинут зеленую зону и войдут в серую – там будет еще один барьер, а потом большая красная зона, которая смыкает в единое целое Гояс и Мату-Гросу. Жоао мог различить разбросанные огоньки построенных по плану переселения ферм, за которыми простиралась тьма.

Самолет летел быстрее, чем ему хотелось бы, но он не осмелился сбросить скорость. Это могло вызвать подозрения.

– Должен подняться выше, – сказало создание.

Жоао повысил давление насоса, задрал нос, а потом выровнял машину на высоте триста метров.

Впереди появились следующие башни бандейрантов, теперь они были расположены ближе друг к другу. Жоао уловил на приборах сигналы барьера, оглянулся и посмотрел на индейца. Разрушительные вибрации никак не действовали на эту тварь.

Жоао посмотрел вниз, в боковой иллюминатор. Он знал, что ему никто не помешает. Это был самолет бандейрантов, летевший в красную зону… Передатчик посылал сигнал «свой». Оператор внизу решит, что это командир отряда, заключивший выгодный контракт и летящий созывать на работу своих людей.

Теперь Жоао видел серебристые, как лунный свет, огни Сан-Франсиско, вьющиеся слева, а также сверкавшие в лунном свете речушки, которые, как ниточки, отходили от подножий холмов.

«Я должен найти гнездо – оно там, куда мы направляемся», – подумал Жоао. Что будет, если он рискнет и включит приемник… Но если его люди начнут докладывать… Нет, это вызовет подозрение у тварей; они могут начать активно сопротивляться.

Мои люди поймут, что что-то не так, если я не буду отвечать, и тогда они начнут следить за нами.

Если, конечно, они слышат мой сигнал.

Часы текли за часами.

Теперь под ними не было ничего, кроме бескрайних, залитых лунным светом джунглей, а сама луна уже почти спустилась к горизонту. Это был глубокий красный регион, где были использованы радиочастотные яды, – использованы с катастрофическим результатом. Именно здесь начали возникать спонтанные мутации. Именно здесь, как сообщали, исчезла Рин Келли.

Этот регион должен был быть очищен последним, для чего предполагали использовать подвижную барьерную линию, когда ее удастся сделать достаточно короткодействующей.

Жоао приготовился использовать экстренный заряд, который должен будет отделить передний отсек от заднего при активации. Короткие крылья переднего отсека и ракетный двигатель позволят быстро добраться до лагерей бандейрантов.

Жоао надеялся, что он прибудет к своим с этим образцом на борту, если, конечно, тварь будет вести себя благоразумно, на что Жоао сильно рассчитывал.

Он окинул взглядом кроны джунглей, вгляделся в горизонт. Что это справа освещает самолет издали? Лунный свет? Жоао не был в этом уверен.

– Сколько еще лететь? – спросил Жоао.

– Лети вперед, – прохрипела в ответ тварь.

Теперь, когда Жоао уже понимал, что происходит, он слышал, что голос этого создания состоит из модулированного стрекотания.

– Но как далеко? – повторил Жоао. – Мой отец…

– Госпиталь для… отца… находится… впереди, – ответило создание.

Жоао понимал, что скоро рассветет. Он уже видел неверную линию света над горизонтом позади. Как быстро прошла эта ночь. Жоао подумалось, уж не впрыснули ли ему незаметно эти жуки какое-нибудь средство, искажающее восприятие времени. Но потом он отогнал эту мысль. Он просто держался по необходимости, вызванной ситуацией. У него не было времени на усталость или бездействие, приходилось запоминать каждый ориентир, едва видимый в ночи, и при этом размышлять над тем, какой смысл был в действиях этих тварей.

Как они скоординировали работу всех своих отдельных частей?

Рассвело, и стало видно плато Мату-Гросу. Жоао жадно смотрел в окна. Этот регион, как было ему известно, растянулся на пять градусов широты и шесть градусов долготы. Когда-то это был край затерянных фазенд, на которых работали свободные черные и жители сертанов, закабаленные системой энкомьенда на плантациях. Это были густые древесные джунгли с узкими реками, поросшими по берегам пышной растительностью: деревьями, папоротниками, зарослями, где люди вели свою трудную запутанную жизнь.

Даже теперь, в современную эпоху, она оставалась примитивной, и повинны в этом были по большей части насекомые и болезни. Это был один из последних оплотов жизни, кишевшей насекомыми, если можно было верить докладам Международной Экологической Организации.

Материалы для бандейрантов, которые начнут наступление на эту цитадель насекомых, будут поставлять по воздуху с аэродромов Сан-Паулу, а затем по многоуровневым шоссе, а потом на старых дизельных поездах до Итапиры, а далее на речных катерах и самолетах в Режистру и Леополдину на Арагуае.

Эти области кишели насекомыми: жесткие черви в корнях саванны, личинки жуков копошились в черноземе, прыгающие насекомые, похожие на острые наконечники стрел осы, медные мухи, ядовитые клещи, роющие осы, бракониды, шершни, белые термиты, полужесткокрылые, кровососущие насекомые, пузыреногие, муравьи, комары, клещи, моль, экзотические бабочки, богомолы – и бесчисленные мутанты всех этих видов.

Это будет очень дорогостоящая битва – если ее не прекратить… потому что она уже проиграна.

«Я не должен так думать, – одернул себя Жоао. – Хотя бы из уважения к отцу».

На картах МЭО этот регион всегда был закрашен красным цветом разной интенсивности. Насыщенно красное пятно обрамлял серый пояс с розоватым оттенком, где одна или две устойчивые формы насекомых сопротивлялись ядам и другим хитростям человека: напалму, вяжущим веществам, ультразвуку в сочетании с огнем – всему тому, что выманивало тварей из гнезд навстречу неминуемой смерти. Употреблялись там и простые механические ловушки и приманки из богатого арсенала бандейрантов.

На карты накладывали решетки, и каждый квадрат площадью в тысячу акров отдавался одному отряду для дезинсекции.

«Мы, бандейранты, ведем себя как законченные хищники, – подумал Жоао, – поэтому нет ничего удивительного в том, что эти твари подражают нам. Но насколько хороша и точна эта мимикрия? – спросил себя он. – И насколько она смертоносна для хищников?»

– Туда, – сказало существо, сидевшее за его спиной, указав своей мозаичной рукой вперед, на черный откос горы, видневшийся в сером свете утренних сумерек.

Жоао вдавил в пол педаль, выстрелив из самолета громадным облаком оранжевого красителя, который покрыл собой площадь около одной квадратной мили. Нажав на педаль, Жоао начал отсчитывать пять секунд, оставшихся до взрыва отделяющего заряда.

Оглушительно прогремел взрыв. Жоао знал, что сидевшую сзади тварь в этот момент расплющило о заднюю переборку. Он высвободил короткие крылья, запустил ракетный двигатель и развернул машину. Он видел, как задний отсек медленно устремляется вниз сквозь оранжевое облако; падение смягчалось насосами, замедлявшими гидростатическую тягу.

«Я вернусь, отец, – подумал Жоао. – Ты будешь похоронен рядом с семьей и друзьями».

Он включил автопилот и оглянулся, чтобы посмотреть, что сталось с его пленником.

От того, что он увидел, с его губ сорвался непроизвольный стон.

Задняя переборка буквально шевелилась от полчищ покрывших ее насекомых. Все они кишели вокруг чего-то белого и пульсирующего. Грязно-серые рубашка и штаны были порваны в клочья, но насекомые быстро их восстанавливали, выпуская жидкость, которая густела и превращалась в нити и сети. Ими насекомые скрепляли лоскуты в единое целое. Рядом с пульсирующей белой субстанцией виднелось нечто вроде рельефного оттиска и темно-коричневого скелета со знакомыми человеческими сочленениями.

Это была точная копия человеческого скелета, но из хитина.

Тварь на глазах Жоао сама собой воссоздавалась, длинные пушистые антенны сплетались, образуя структуры и застывая в нужных формах.

Флейту было не видно, кожаная сумка существа валялась в дальнем заднем углу отсека, но глаза были уже на месте в своих темных глазницах и внимательно смотрели на Жоао. Рот был почти готов.

Желтый мешок сократился, и незаконченный рот заговорил.

– Ты должен слушать, – проскрипел голос.

Сзади послышалось пронзительное жужжание. Этот звук, казалось, проникал в кости, вызывал в них противную вибрацию. Что-то поползло по его шее. Он ударом раздавил какое-то насекомое.

Теперь Жоао мог думать только о том, как бежать, как спастись. Он лихорадочно посмотрел на простиравшуюся внизу землю, разглядел справа какое-то белое пятно в саванне, и в ту же секунду понял, что видит рядом с собой такой же воздушный грузовик. На борту ярко выделялись опознавательные знаки его Братства.

Белое пятно на земле оказалось палаточным лагерем, над которым развевалось оранжево-зеленое знамя МЭО.

Жоао направил машину к палаткам, моля бога, чтобы и второй самолет последовал его примеру.

Что-то ужалило его в щеку. Насекомые были в его волосах – они кусали и жалили. Он включил тормозной двигатель и направил отсек на свободную площадку в пятидесяти метрах от палаточного лагеря. Насекомые покрыли стекло фонаря кабины, и Жоао пришлось садиться практически вслепую. Жоао мысленно сотворил беззвучную молитву, схватился за рычаг управления, чувствуя, как кабина ударилась о землю и запрыгала по саванне. Он открыл фонарь кабины, расстегнул пряжки привязных ремней и катапультировался, пролетел несколько метров и приземлился в высокую траву.

Он покатился по траве, чувствуя, как насекомые немилосердно жалят его во все открытые участки тела. Его схватили чьи-то руки, в лицо плеснули защитный гель. Голос Томе, бандейранта из его отряда, произнес:

– Джонни, сюда! Бежим!

И они побежали.

Жоао услышал зловещее шипение огнемета.

Потом еще и еще.

Руки снова подхватили его и почти понесли куда-то.

Потом они все разом упали и какой-то голос произнес:

– Пресвятая Богородица! Вы только посмотрите на это!

Жоао содрал с лица пленку защитного геля и осмотрелся, окинув взглядом саванну. Трава шевелилась и вибрировала от мириад насекомых, которые копошились вокруг кабины и второго воздушного судна.

Жоао огляделся и насчитал семерых членов своего отряда, во главе которых был Томе, его старший огнеметчик.

Позади них Жоао рассмотрел еще пять человек, впереди стояла какая-то рыжеволосая женщина, которая смотрела на саванну и иногда бросала взгляд на него. Он сразу узнал ее: это была доктор Рин Келли из МЭО. Когда они встретились в ночном клубе в Баие, она показалась Жоао необычной и привлекательной. Но теперь на ней было не платье с украшениями, а полевая форма, да и в глазах не было страстного призыва.

– Я вижу определенную поэтическую справедливость в этом… изменники.

Жоао поднялся на ноги, взял платок, протянутый одним из его людей, и стер с лица остатки геля. Он чувствовал, как чьи-то руки отряхивают его, сбрасывая мертвых насекомых с комбинезона. Ужаленные места намазали кремом, и боль отступила. Только теперь он понял, что сейчас его начнут с пристрастием допрашивать, – настроение людей из МЭО не внушало оптимизма.

Они были в ярости… и ярость эта была направлена на него… и его Братство.

Жоао внимательно присмотрелся к женщине, уловил горячечный блеск ее зеленых глаз, розоватый оттенок кожи.

– Сколько вас? – спросил он.

– Нас было четырнадцать, – ответил за Келли ее спутник.

Жоао потер шею – укус какого-то насекомого снова стал нестерпимо гореть. Он осмотрел своих людей, оценивая их состояние и вооружение, насчитал четыре распылителя, увидел, что у некоторых на шее висели запасные канистры.

– Грузовик заберет нас, – сказал он. – Нам лучше убраться отсюда.

Доктор Келли оглядела саванну и заметила:

– Думаю, убираться было поздно уже через несколько секунд после вашего приземления, бандейрант. Думаю также, что через пару дней здесь останется еще меньше изменников. Вы попали в собственную ловушку.

Жоао оглянулся, окинул взглядом грузовик, выпалил команду:

– Томми! Винс! Скорее… – Он осекся, увидев, как самолет заваливается набок.

– Было бы честно предупредить вас, – невозмутимо произнесла доктор Келли, – чтобы вы держались подальше от края рва, если вы, конечно, не сожжете предварительно противоположный край. Они посылают струю кислоты на расстояние до пятнадцати метров… и как вы сами видите… – она кивнула в сторону самолета, – …кислота разъедает даже металл.

– Вы безумны, – сказал Жоао. – Почему вы сразу нас не предупредили?

– Предупреждать вас?

Светловолосый спутник Келли примирительно произнес:

– Рин, может быть, мы…

– Успокойся, Хогар, – перебила она его и снова повернулась к Жоао: – Мы уже потеряли девять человек из-за твоих товарищей по играм. – Она негодующе посмотрела на членов Братства. – Наши жизни – это недорогая цена за уничтожение восьми ваших… изменников.

– Вы на самом деле сошли с ума, – с горечью сказал Жоао.

– Перестань разыгрывать невинность, бандейрант, – отпарировала она. – Мы видели твоих спутников, мы видели новых братьев, которых вы вывели… и мы поняли, что вы слишком алчны; теперь ваша игра вышла из-под контроля.

– Вы не видели и не могли видеть, чтобы кто-то из Братства занимался подобными вещами, – сказал Жоао. – Томе, не спускай глаз с этих сумасшедших.

Он взял ружье-распылитель у одного из своих людей, проверил боекомплект, потом посмотрел в сторону троих вооруженных братьев.

– Вы – за мной!

– Джонни, что ты собираешься делать? – спросил Томе.

– Вытащить добро из грузовика, – ответил Жоао. Он направился к ближайшему краю рва, выпустил на противоположный его край густой и толстый слой пены, знаком приказал остальным сделать то же и перепрыгнул через ров.

Через час с небольшим они – обожженные кислотой, причем двое серьезно – вернулись, снова перепрыгнув через ров. Им удалось вынести приблизительно четверть имущества, но спасти передатчик они не смогли.

– Совершенно очевидно, что эти дьяволята в первую очередь охотятся за средствами связи, – недоуменно произнес Томе. – Как они их распознают?

– Не хочу гадать, – устало ответил Жоао.

Он раскрыл ящик с медикаментами и принялся оказывать первую помощь своим людям. У одного кислотой были сильно обожжены щека и плечо. У второго кислота выела почти всю кожу на спине.

Подошла доктор Келли, стала помогать Жоао, но при этом отказывалась говорить с ним. Она даже не отвечала на самые невинные вопросы.

Закончив лечить остальных, Жоао занялся собственными ожогами, нейтрализовал кислоту и прикрыл пораженное место защитной лентой. Скрипя зубами от боли, он уставился на Рин Келли.

– Где эти цикады, которых вы обнаружили?

– Пойди и найди их сам! – огрызнулась она.

– Ты ослепленная, беспринципная мегаломанка, – бесстрастно произнес Жоао. – Не провоцируй меня.

Она побледнела, зеленые глаза сверкнули.

Жоао схватил ее за руку и потащил к палаткам.

– Покажи мне этих цикад!

Она вырвала свою руку, откинула назад рыжие волосы и вызывающе посмотрела на него. Жоао выдержал ее взгляд, с нарочитой медлительностью окинул оценивающим взглядом ее фигуру.

– Давай, изнасилуй меня, убей, – сказала она. – Я же не смогу тебя остановить.

– Ты ведешь себя как женщина, которая хочет… нет, просто нуждается в насилии, – ответил Жоао. – Хочешь я брошу тебя своим людям? Они уже порядком устали от твоего бреда.

Она вспыхнула:

– Ты не посмеешь!

– Оставь эту мелодраму, – отмахнулся он. – Такого удовольствия я тебе не доставлю.

– Ты наглец и негодяй… ты…

Жоао улыбнулся, по-волчьи оскалив зубы:

– Что бы ты ни говорила, своим ребятам я тебя не отдам!

– Джонни!

Это был голос Томе.

Жоао обернулся и увидел, что Томе разговаривает с высоким светловолосым мужчиной из МЭО, который что-то рассказывал. Как она его назвала? Хогар.

Томе поманил Жоао.

Он подошел к ним и склонился к Томе, который жестом показал Жоао сохранять услышанное в тайне.

– Этот джентльмен говорит, что женщину-доктора укусило насекомое, которое смогло прорваться сквозь облако заградительного дыма.

– Это было две недели назад, – прошептал Хогар.

– С тех пор она стала сама не своя, – сказал Томе. – Мы будем подыгрывать ей, шеф, нет?

Жоао нервно провел языком по внезапно пересохшим губам. У него вдруг закружилась голова, а по всему телу разлился неприятный жар.

– Насекомое, которое укусило ее, очень похоже на тех, которые были на вас, – почти извиняющимся тоном произнес Хогар.

«Они, кажется, решили посмеяться надо мной», – подумал Жоао.

– Здесь распоряжаюсь я! – рявкнул он.

– Да, шеф, – сказал Томе. – Но вы…

– Какая разница, кто здесь командует?

Сзади к ним подошла доктор Келли.

Жоао обернулся и направил на Келли испепеляющий взгляд. Как она отвратительна… несмотря на всю свою красоту.

– Какая разница? – повторила она. – Так или иначе, но через несколько дней все мы будем мертвы. – Она окинула взглядом саванну. – Прибыли еще твои друзья.

Жоао посмотрел в сторону темного леса и увидел множество человеческих фигур, приближающихся к ним. Эти люди показались ему знакомыми, но он никак не мог вспомнить, кого они ему напоминали. Как сильно болит голова! Потом он понял, что они похожи на индейцев сертанов, таких же, как та парочка, что заманила его сюда. Теперь их было около сотни, и все они – по крайней мере, на первый взгляд – казались совершенно одинаковыми.

С каждой секундой их становилось все больше и больше.

У каждого в руке была флейта.

В этих флейтах было что-то, что он должен был, но никак не мог вспомнить.

Через толпу индейцев вперед вышел худой высокий человек в черном костюме. Волосы его отливали на солнце серебром.

– Отец! – вслух выдохнул Жоао.

«Я болен, – подумал он. – У меня начался бред».

– Этот похож на префекта, – сказал Томе. – Правда, похож, Рамон?

Брат, к которому обратился Томе, ответил:

– Если это и не префект, то его близнец. Джонни, погляди-ка в бинокль.

Жоао взял у Рамона бинокль, настроил резкость, стараясь рассмотреть человека в черном костюме, идущего к ним по высокой траве. Жоао вдруг ощутил страшную тяжесть бинокля. Руки его задрожали, изображение смазалось.

– Я ничего не вижу, – пробормотал Жоао, едва не выронив бинокль.

Чья-то рука подхватила его, и Жоао понял, что падает.

В тот момент, когда он ясно разглядел человека в окуляры бинокля, индейцы, словно по команде, подняли свои флейты, направив их на лагерь МЭО. Стрекочущее жужжание, которое ноющей болью отдавалось в костях в кабине самолета, наполнило теперь всю Вселенную. Жоао увидел, как начали валиться на землю стоявшие вокруг люди.

За мгновение до того, как мир померк в его глазах, Жоао услышал громкий голос отца:

– Жоао! Не сопротивляйся! Сложи оружие!

Последнее, что увидел Жоао – это стремительно приближавшуюся к лицу вытоптанную траву.

«Это не может быть мой отец, – успел подумать он. – Отец мертв, но они скопировали его… это мимикрия, и больше ничего…»

Наступила тьма.

Ему снилось, что его несут, снились плач и крики, снился яростный протест, сопротивление, а потом… потом началось пробуждение.

Он очнулся от яркого желто-оранжевого света. Фигура человека, который не мог быть его отцом, склонилась над ним, вытянула вперед руку и заговорила:

– Пощупай мою руку, если не веришь!

Но Жоао во все глаза смотрел не на отца, а на огромное лицо за его спиной. Лицо казалось мрачным и злобным в странном свете, глаза сверкали, зрачки состояли из великого множества более мелких зрачков. Лицо повернулось, и Жоао увидел, что в толщину эта маска была не больше двух сантиметров. Лицо снова повернулось к нему, и фасеточные глаза принялись рассматривать ноги Жоао.

Жоао заставил себя посмотреть в том же направлении и задрожал, увидев, что вся нижняя часть его тела окутана пенистым зеленым коконом, что сама кожа его приняла тот же зеленоватый оттенок.

– Пощупай мою руку, присмотрись к ней! – приказал старик, наклонившись еще ниже.

– Он видел сон. – Громовой голос, казалось, доносился отовсюду, но исходил он из-за гигантского лица. – Он до сих пор еще не вполне проснулся, – повторил голос.

Резким, почти насильственным движением Жоао потянулся вверх и схватил протянутую ему руку.

Она была теплой… человеческой.

Он и сам не мог понять, отчего слезы вдруг полились из его глаз.

– Я сплю? – прошептал он. Он взмахнул головой, чтобы стряхнуть слезы.

– Жоао, сынок, – произнес голос отца.

Жоао вгляделся в родное лицо. Да, это был его отец, ошибки быть не могло.

– Но… твое сердце, – с трудом выдавил из себя Жоао.

– Мой насос, – поправил его старик. – Смотри.

Он отвел руку и повернулся, чтобы показать место на спине, где в пиджаке было вырезано отверстие, края которого были соединены какой-то клейкой массой, а между краями пульсировала что-то желтое и маслянистое.

Жоао увидел на поверхности насоса сеточку тонких линий, все понял и отшатнулся.

Значит, это все же копия, один из их трюков.

Старик снова повернулся к нему.

– Старый насос отказал, и они дали мне новый, – сказал он. – Он качает мою кровь, но живет вне меня; зато он подарит мне еще несколько лет жизни. Как ты думаешь, что скажут наши блистательные специалисты из МЭО о пользе этого?

– Это на самом деле ты? – спросил Жоао.

– Да, если не считать насоса, – ответил отец. – Им пришлось дать тебе и некоторым другим новую кровеносную систему и новую кровь, потому что разъедающий яд слишком сильно поразил вас.

Жоао поднял руки и принялся пристально их разглядывать.

– Они знают медицинские приемы, о которых мы даже не смели мечтать, – сказал старик. – Я не волновался так, как сейчас, с детства. Я не могу дождаться того момента, когда снова получу… Жоао, что с тобой!

Жоао рванулся вверх и посмотрел горящим взором на отца.

– Мы уже не люди, если… Мы не люди!

– Успокойся, сын мой! – строго приказал старик.

– Если это правда, – запротестовал Жоао, – то, значит, они захватили власть. – Он кивнул в сторону гигантского лица, смотревшего из-за спины старого Мартиньо. – Они будут править нами!

Он упал на спину и тоскливо произнес:

– Мы станем их рабами.

– Глупости, – пророкотал громовой голос.

Жоао поднял голову, посмотрел на огромное лицо и только теперь начал замечать множество флуоресцирующих насекомых над этим лицом. Насекомые облепили весь потолок пещеры, и Жоао рассмотрел кусок ночного неба там, где кончалась пелена насекомых.

– Что такое «раб»? – вопросил голос.

Жоао перевел взгляд с лица ниже, на то место, откуда раздавался голос, увидел там белую массу диаметром около четырех метров и пульсирующий желтый мешок, торчавший из нее. По мешку ползали мириады насекомых, проникали в трещины и морщины, а затем снова выползали на землю. Лицо держалось на белой массе благодаря дюжине круглых стержней, чешуйчатая поверхность которых выдавала их природу.

– Твое внимание привлечено к тому способу, каким мы ответили на грозившую нам с вашей стороны опасность, – пророкотал голос, и Жоао увидел, что голос раздается из пульсирующего желтого мешка. – Это наш мозг. Он уязвим, он очень уязвим, слаб, но в то же время и силен… так же, как и ваш мозг. Теперь скажи мне, кто такой «раб»?

Жоао поборол приступ тошнотворного отвращения и сказал:

– Теперь я раб; я нахожусь в зависимости от вас.

– Это не так, – возразил громовой голос. – Раб – это тот, кто должен производить богатство для другого, но в этой вселенной есть только одно истинное богатство – это время отпущенной нам жизни. Мы рабы, потому что дали твоему отцу больше времени для жизни?

Жоао посмотрел в гигантские блестящие глаза и уловил в них насмешливое любопытство.

– Мы продлили жизнь всем, кто был с тобой, – снова загремел голос. – И это, по-твоему, делает нас вашими рабами?

– Что вы потребуете взамен?

– Ага, вот в чем дело! – пролаял голос. – Quid pro quo! Ты мне, я тебе! Вы и в самом деле наши рабы. Мы все связаны друг с другом узами взаимного рабства, и узы эти нерушимы и никогда не будут разорваны.

– Это очень просто, если ты один раз поймешь, – сказал отец Жоао.

– Пойму что?

– Некоторые представители нашего класса когда-то жили в теплицах, и клетки этих существ запомнили тот опыт, – зарокотал голос. – Ты же знаешь, что такое теплицы, не так ли? – Лицо повернулось к входу в пещеру; снаружи уже занимался рассвет; мир окрасился в сероватые тона. – То, что мы видим там, это тоже теплица. – Лицо снова обратило на Жоао взор своих пылающих глаз. – Для того чтобы поддерживать жизнь, условия в теплице должны быть хорошо сбалансированы – должно быть достаточно каких-то веществ, другие должны быть доступны по необходимости. То, что сегодня является ядом, завтра может стать сладкой и питательной пищей.

– Какое отношение все это имеет к рабству? – спросил Жоао.

– В теплице, которую мы называем Землей, жизнь зародилась миллионы лет назад, – снова заговорил голос. – Иногда она развивалась в ядовитых выделениях другой жизни… а потом этот яд становился необходимым для нее. Без веществ, выделяемых червями, эта трава в саванне очень скоро бы погибла. Без веществ, вырабатываемых насекомыми, ваша форма жизни тоже бы погибла. Иногда такие вещества нужны буквально в следовых количествах, например, соли меди, продуцируемые паукообразными. Иногда вещества должны слегка видоизмениться, прежде чем ими сможет воспользоваться существо на другом конце цепи. Чем разнообразнее формы жизни, тем больше жизни может поддерживать теплица. В этом заключается урок теплицы. Успешная теплица должна выращивать как можно больше форм жизни и делать это много раз. Чем больше форм у жизни, тем она здоровее.

– Ты хочешь сказать, что мы должны перестать убивать насекомых, – сказал Жоао. – Ты говоришь, что мы должны позволить вам захватить власть.

– Мы говорим, что вы должны перестать убивать самих себя, – прогремел голос. – Китайцы уже… думаю, ты назовешь это повторным заражением их страны. Может быть, они успеют, может быть, нет. Но еще не совсем поздно. Они умеют быстро и эффективно работать… и, возможно, им потребуется помощь.

– Вы ничем не можете это доказать, – произнес Жоао.

– Время доказательств наступит позже, – сказал голос, – а пока выйди наружу и присоединись к своему другу – женщине; пусть солнце поработает над вашей кожей и хлорофиллом в вашей крови, а когда ты вернешься, то скажешь, является ли солнце твоим рабом.

Комитет всего

I

Алан Уоллес, испытывая ощущение нарастающего беспокойства, всматривался в клиента, пока они поднимались в зал публичных слушаний на третьем этаже здания Старого Сената. Этот парень казался ему чересчур безмятежным.

– Билл, меня это тревожит, – сказал Уоллес. – У вас чертовски велики шансы потерять сегодня право выпаса.

Они уже почти дошли до толпы охранников, репортеров и операторов телевидения, прежде чем Уоллес удостоился ответа.

– Какая к черту разница? – бесстрастно спросил Кастер.

Уоллес, гордившийся своим вашингтонским адвокатским лоском – он был выше мелочных исков и сохранял хладнокровие среди любых потрясений, – едва не потерял дар речи.

Тем временем они уже оказались в гуще репортеров, и Уоллес натянул на лицо маску доброжелательной наглости, улыбаясь прессе и этим стараясь сгладить резкость короткой фразы: «Без комментариев, прошу прощения».

– Мы встретимся после слушания, если у вас останутся вопросы, джентльмены, – сказал Кастер.

Голос этого человека был спокойным и уверенным.

«Какое самообладание, – подумал Уоллес. – Может быть, он просто шутит… но очень уж это мрачная шутка».

Облицованные белым мрамором стены зала слушаний засверкали от вспышек. Сзади, над последними рядами, возвышались платформы с телевизионными операторами. Корреспонденты более скромных каналов и их операторы заняли подоконники.

Сдержанный гул немного затих, заметил Уоллес, а затем взорвался с новой силой, когда Уильям Р. Кастер – «Барон Орегона», как окрестила его пресса, – вошел в зал в сопровождении своего адвоката, прошел мимо стола прессы и направился к местам, которые оставили для них свободными в секторе свидетелей.

Впереди справа был один свободный стул за длинным столом, и этот стул теперь символизировал полную уязвимость.

Какая к черту разница?

Это была шутка отнюдь не в духе Кастера, напомнил себе Уоллес. При его репутации тупого барона-скотовода, у Кастера была докторская степень по сельскому хозяйству и степени по философии, математике и электронике. Его западные соседи не без зависти называли его «Мозгом».

Так что отнюдь не случайным было то, что скотоводы выбрали его своим представителем.

Уоллес украдкой скосил взгляд на этого человека и принялся его изучать. Ковбойские сапоги и узкий галстук-лента эффектно дополняли темный деловой костюм и смотрелись неплохо, хотя на любом другом человеке выглядели бы вызывающе и безвкусно. Сапоги и галстук лишь подчеркивали красоту Кастера – загорелого, продубленного ветрами ковбоя. Хотя Кастера можно было смело назвать блондином, его волосы и кожа были темнее, чем у его отца, – правда, тот был отекшим от пьянства и не таким румяным.

Впрочем, Кастеру-младшему не было еще и тридцати.

Скотовод повернулся и встретился взглядом с адвокатом. Он улыбался.

* * *

– Ты порекомендовал отличных патентных поверенных, Эл, – сказал Кастер. Он положил портфель на колени и любовно похлопал по нему рукой. – Никакого слюнтяйства и уверток. Я уже все получил. – Он снова хлопнул ладонью по портфелю.

«Он что, на самом деле притащил с собой этот чертов световой аппарат? – подумал Уоллес. – Зачем? – Он покосился на портфель. – Не думал, что эта штука такая маленькая… Но, может быть, он просто говорит о планах на будущее?»

– Давай состредоточимся на слушании, – прошептал Уоллес. – Это единственное, что сейчас важно.

Сквозь гомон зала до них вдруг донесся голос какого-то человека из сектора прессы: «…самое интересное политическое шоу на свете!..»

– Я принес это сюда в качестве экспоната, – сказал Кастер и снова похлопал по портфелю. Портфель и в самом деле был немного вздут посередине.

«Экспонат?» – мысленно переспросил Уоллес.

Уже второй раз за последние десять минут Кастер его откровенно шокировал. Им предстояло слушание в подкомитете внутренней сенатской комиссии по закрытым делам. Тема слушаний – закон Тейлора о пастбищах. Что, к чертям собачьим, может быть общего у этого… аппарата со словесными и законодательными баталиями, которые скоро здесь начнутся?

– Ты же должен был обговорить стратегию заранее со своими юристами, – прошептал Уоллес. – Какого дьявола ты…

Он осекся и умолк, так как в зале наступила полная тишина.

Уоллес поднял голову и увидел, как в двойные двери входит председатель подкомитета сенатор Хайкорт Тайборо в сопровождении приближенных инспекторов, следователей и адвокатов. Сенатор был высоким мужчиной и раньше страдал ожирением, но похудел благодаря эффективной диете столь стремительно, что кожа обвисла множеством складок на щеках и тыльных сторонах кистей. Голова его сверкала внушительной лысиной, которую, словно католическую тонзуру, окружали длинные всклокоченные пряди волос, развевавшиеся над его ушами.

За сенатором, очень близко от него, неотступно следовал штатный колумнист Энтони Поксмен и что-то яростно нашептывал в левое ухо сенатора. Телевизионщики нацелили камеры на эту парочку.

«Если Поксмен, а не его шестерки будет сам освещать слушание, значит, дело дрянь», – сказал себе Уоллес.

Тайборо занял свой стул в центре стола и сел лицом к членам подкомитета, потом посмотрел влево и вправо, чтобы убедиться, что все остальные члены на месте.

Уоллес заметил, что отсутствует сенатор Спиланс: у него возникли трудности с партийной организацией в штате, и он не смог приехать. Отсутствовал также старший сенатор от Орегона. Было объявлено, что он болен.

Но кворум тем не менее был собран.

Тайборо откашлялся и заговорил:

– Хочу призвать членов комитета к порядку и напомнить им о дисциплине.

* * *

От голоса и манеры поведения сенатора у Уоллеса побежали мурашки по коже. «Это сумасшествие с нашей стороны – открыто бросаться в драку, – подумал он. – Зачем я позволил Кастеру и его дружкам втравить меня в это дело? Нельзя схватываться на равных с сенатором Соединенных Штатов. Единственный способ бороться с ним – это бороться изнутри. Да и Кастер начал как-то чудить».

Экспонат!

– Джентльмены, – сказал Тайборо, – я думаю, мы можем… то есть сегодня мы можем разобраться с предварительными вопросами… если у моих коллег… если у моих коллег нет возражений.

Он снова посмотрел на других сенаторов – на всех пятерых. Уоллес тоже окинул взглядом эту пятерку – Плауэрс от Небраски (конные заводы), Джонстон от Огайо (парламентарий, честностью на отличается), Лейн от Южной Каролины (республиканец в демократической шкуре), Эмери от Миннесоты (новичок и очень рьяный – опасен, ибо не имеет тормозов) и Мельцер от штата Нью-Йорк (игрок в покер из старой приличной и традиционной семьи).

Ни у кого из них возражений не нашлось.

«У них была частная встреча – обе стороны договорились о том, чтобы гладко проехаться, как на паровом катке», – подумалось Уоллесу.

Это был еще один зловещий знак.

– Я открываю заседание подкомитета комитета Сената Соединенных Штатов по делам внутренних районов страны и островных территорий, – формальным тоном заговорил Тайборо. – Нам было поручено выработать определенное экспертное мнение относительно предложенной поправки к закону Тейлора о пастбищах от 1934 года. Сегодняшнее слушание мы начнем со свидетельских показаний и… э-э, опроса человека, семья которого занимается этим делом – разведением крупного рогатого скота в Орегоне – на протяжении трех поколений.

Тайборо улыбнулся в телевизионную камеру.

«Этот сукин сын играет на публику», – подумал Уоллес и искоса взглянул на Кастера. Скотовод сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, и, чуть прикрыв глаза, смотрел на сенатора.

– В качестве первого свидетеля мы вызываем сегодня мистера Уильяма Р. Кастера из Бенда, штат Орегон, – сказал Тайборо. – Я попрошу секретаря привести мистера Кастера к присяге.

Кастер направился к зловещему стулу, поставил портфель на стол. Уоллес выдвинул из-под стола второй стул и сел рядом со своим клиентом, заметив, как камеры сместили фокус, когда секретарь вышел вперед, положил на стол Библию и провел церемонию приведения к присяге.

Тайборо перелистывал какие-то бумаги на столе, ожидая, когда всеобщее внимание вновь обратится на него, а затем сказал:

– Этот подкомитет… Перед нами билль Сената Соединенных Штатов, озаглавленный СБ-1024 текущей сессии. Это акт, вносящий поправку в закон Тейлора о пастбищах от 1934 года, и наше намерение заключается в том, как справедливо заметили многие, чтобы расширить базу консультативных комитетов, работающих над поправкой, и привлечь более широкое общественное представительство.

* * *

Кастер возился с замком портфеля.

«Каким образом этот световой аппарат может стать здесь экспонатом?» – мысленно спросил себя Уоллес. Он посмотрел на Кастера, на его непроницаемое лицо и стиснутые челюсти. Это было первым признаком беспокойства, который Уоллес сегодня заметил в Кастере, и он заставил самого Уоллеса занервничать еще сильнее.

– Э-э, мистер Кастер, – обратился к нему Тайборо. – Вы… вы принесли предварительное заявление? Ваш адвокат…

– У меня есть заявление, – ответил Кастер. Его мощный голос прогремел на весь зал, переключив на себя всеобщее внимание. Телевизионные камеры повернулись в его сторону, помедлив в ожидании окончания вопроса Тайборо.

Тайборо улыбнулся, немного подождал, а потом закончил фразу:

– Ваш адвокат… Является ли ваше заявление тем же самым, которое ваш адвокат предоставил комитету?

– С некоторыми моими дополнениями, – ответил Кастер.

Уоллес внезапно ощутил сильную тревогу. Им очень хотелось принять заявление Кастера. Он наклонился к уху своего подопечного и прошептал:

– Они знают вашу позицию. Обойдитесь без вступления.

Кастер не обратил ни малейшего внимания на его слова и заговорил:

– Я намерен говорить ясно и просто. Я возражаю против поправки. Расширение базы и привлечение общественного представительства – все это фразы из двуличного политического жаргона. Намерение заключается в том, чтобы прибрать к рукам комитеты и передать власть над ними в руки людей, которые не имеют никакого представления о скотоводстве и частным намерением которых является уничтожение закона Тейлора о пастбищах как такового.

– Прямые и простые слова, – похвалил Тайборо. – Наш комитет и я приветствуем такую прямоту. Это очень сильные слова. Большинство в нашем комитете… Мы… комитет… занял ту позицию, что общественные земли слишком долго находились под властью скотопромышленников, и они эксплуатировали эти земли по своему усмотрению и исключительно к своей выгоде.

«Маски сброшены, – подумал Уоллес. – Надеюсь, Кастер знает, что делает. Он абсолютно уверен в себе и не собирается слушать ничьих советов».

Кастер извлек из портфеля пачку бумаг, и Уоллес заметил металлический блеск в портфеле, прежде чем Кастер его закрыл.

«Боже правый! Это же похоже на пистолет или что-то в этом роде!»

Уоллес сразу понял, что́ это за бумаги – это была инструкция, которую он составил вместе со своими людьми, и предварительное заявление. Он с тревогой отметил, что на полях густо чернели карандашные пометки. Как мог Кастер проделать столько работы всего за сутки?

Уоллес снова зашептал на ухо Кастеру:

– Спокойно, Билл. Эти ублюдки жаждут крови.

Кастер кивнул, давая понять, что услышал слова адвоката, взглянул на бумаги, а потом поднял голову и посмотрел в глаза Тайборо.

По залу прокатилась волна сдержанного гула, прерванного скрипом стула в задних рядах и жужжанием камер.

II

– Во-первых, хочу коснуться природы тех земель, о которых идет речь, – заговорил Кастер. – В моем штате… – Он откашлялся, что у его старика-отца было признаком закипавшего гнева. Но выражение лица Кастера оставалось бесстрастным, голос не дрогнул. – …В моем штате, земли в основном принадлежали индейцам. Этот народ взял их грубой силой и владел по праву завоевателя. Мне думается, что это самое древнее на свете право. Сейчас у меня нет намерения его оспаривать.

– Мистер Кастер.

Это произнес сенатор от Небраски Плауэрс. Его добродушное крестьянское лицо застыло в натянутой усмешке.

– Мистер Кастер, я надеюсь…

– Ваше замечание относится к делу? – поинтересовался Тайборо.

– Господин председатель, – сказал Плауэрс, – я просто хотел удостовериться, не собираемся ли мы говорить о старом предложении вернуть эти земли индейцам.

По залу прокатился смех. Тайборо, улыбаясь, стукнул молотком, призывая к тишине.

– Можете продолжать, мистер Кастер, – сказал он.

Кастер взглянул на Плауэрса и произнес:

– Нет, сенатор, я не хочу возвращать земли индейцам. Когда эти земли принадлежали им, они производили в год триста фунтов мяса на восьмидесяти акрах. Мы получаем пятьсот фунтов мяса с высочайшим содержанием белка – великолепной говядины – всего с десяти акров.

– Никто не подвергает сомнению эффективность ваших передовых методов выращивания мяса, – сказал Тайборо. – Вы умеете… и мы это знаем, выжимать максимум мяса из минимума площади.

«Ух, – подумал Уоллес, это уже удар ниже пояса – Тайборо намекает, что Билл истощает землю».

– Мои соседи, индейцы Теплых Ключей, пользуются теми же методами, что и я, – продолжил Кастер. – Они очень довольны этими методами, потому что мы используем землю и одновременно повышаем ее цену. Мы не даем земле пасть жертвой таких природных бедствий, как пожар или эрозия почвы. Мы не…

– Мы не сомневаемся, что ваши методы землепользования правильны и добросовестны, – прервал его Тайборо. – Но я не могу понять, где…

– Мистер Кастер уже закончил свое предварительное заявление? – вклинился сенатор Плауэрс.

Уоллес недоуменно посмотрел на фермера из Небраски. Это была неожиданная поддержка.

– Спасибо, сенатор, – ответил Кастер. – Я готов приспособиться к манере председателя и объяснить, в чем заключается правильность моих действий. Работники наших коровников – выпускники колледжей с очень достойной зарплатой. Мы столько же ездим на джипах, сколько и верхом на лошадях. Каждое отдаленное подразделение ранчо – каждый коровник, каждая хижина пастуха – имеют радиосвязь с центральной усадьбой. Мы пользуемся…

– Я признаю, что ваши методы, должно быть, самые прогрессивные в мире, – сказал Тайборо. – Но мы здесь должны говорить не о ваших методах, а о том, что получается в результате их применения. Мы…

* * *

Он замолчал, заметив, что у дверей возникла суматоха. Какой-то армейский полковник разговаривал с охраной. На полковнике была форма спецслужбы Пентагона.

Уоллес с тревогой отметил, что офицер был вооружен – на поясе висела кобура с кольтом сорок пятого калибра. Вооруженным людям здесь было не место, и, вероятно, это была вынужденная мера – произошло нечто экстраординарное.

За дверью появились еще военные – морские пехотинцы и армейцы. Эти тоже были вооружены, но уже автоматическими винтовками.

Полковник что-то отрывисто сказал охраннику, отвернулся от него и вошел в зал заседаний. Все камеры теперь сосредоточились на полковнике. Не обращая на них ни малейшего внимания, он быстрым шагом подошел к Тайборо и что-то ему сказал.

Сенатор изумленно посмотрел на Кастера и взял пачку бумаг, поданных ему полковником. Он оторвался от Кастера, просмотрел бумаги, поднял голову и снова уставился на Кастера.

В зале зашелестел возбужденный шепот.

– Я растерян, мистер Кастер, – заговорил Тайборо. – Это доклад… специальной службы армии… это охрана Пентагона… вы понимаете. И вот этот доклад мне только что вручил полковник, который стоит здесь.

Он посмотрел на полковника, который стоял перед ним, небрежно положив руку на кобуру. Тайборо снова посмотрел на Кастера. Было видно, что сенатор с большим трудом пытается собраться с мыслями.

– Это, – заговорил он, наконец, – это доклад… я так полагаю… я вполне уверен, что то, что здесь представлено… э-э… и сейчас находится у меня в руках… словом, здесь речь идет о том, что они в течение нескольких дней исследовали какое-то устройство… они называют его оружием, которое вы хотите запатентовать. Они докладывают… – Он посмотрел на бумаги, потом снова на Кастера, который и не думал отводить взгляд, – …они докладывают, что это чрезвычайно опасное оружие.

– Да, это так, – подтвердил Кастер.

– Я… я, э-э, понимаю. – Тайборо откашлялся и взглянул на полковника, который не сводил глаз с Кастера. Сенатор снова повернулся к Кастеру.

– Вы действительно принесли сюда это оружие, мистер Кастер? – спросил Тайборо.

– Я принес его сюда в качестве экспоната, сэр.

– Экспоната?

– Да, сэр.

Уоллес облизнул внезапно пересохшие губы. Он еще раз провел языком по губам; ему вдруг страшно захотелось пить, но стакан с водой стоял за спиной Кастера. «Господи, связался же я с этим пастухом!» – Он подумал, стоит ли ему рискнуть и шепнуть на ухо Кастеру. Не подумают ли сенатор и этот солдафон, что и он соучастник этого балагана?

– Вы угрожаете комитету вашим оружием, мистер Кастер? – спросил Тайборо. – Если да, то хочу предупредить вас, что были приняты меры предосторожности… в зале усилена охрана и мы… мы, конечно, не опустимся до паники из-за ваших возможных действий, но меры уже приняты.

Уоллес теперь не мог спокойно сидеть. Он потянул Кастера за рукав, и тот в ответ дернул головой. Уоллес наклонился к нему и прошептал:

– Мы можем потребовать перерыва, Билл. Может быть, нам…

– Не перебивай меня, – сказал Кастер и взглянул на Тайборо. – Сенатор, я не собираюсь угрожать ни вам, ни кому бы то ни было еще. Угроза в том смысле, в каком вы употребили это слово, теперь роскошь, которую мы уже не можем себе позволить.

– Вы… мне показалось, что вы назвали это устройство экспонатом, – сказал Тайборо. Он опасливо покосился на доклад, который по-прежнему держал в руке. – Я не могу… мне кажется, что это неуместная шутка.

Сенатор Плауэрс громко откашлялся.

– Господин председатель, – произнес он.

– Я предоставляю слово сенатору от Небраски, – сказал Тайборо с очевидным облегчением. Ему надо было потянуть время, чтобы подумать.

– Мистер Кастер, – заговорил Плауэрс, – я не видел доклада, на который ссылается мой уважаемый коллега, однако, если будет позволено… то я хотел бы поинтересоваться, не хотите ли вы использовать наш комитет в рекламных целях?

– Ни в коем случае, сенатор, – ответил Кастер. – Я не хочу извлекать прибыль из моего присутствия здесь. Нет, нет, никоим образом.

Тайборо за это время пришел к какому-то решению. Он откинулся назад, что-то прошептал полковнику, который кивнул и вернулся в холл.

– Вы кажетесь мне вполне разумным человеком, мистер Кастер, – сказал Тайборо. – Если позволите…

– Могу ли я, – перебил его сенатор Плауэрс, – могу ли я закончить свою мысль? Можем ли мы получить копии доклада спецслужбы?

– Конечно, – ответил Тайборо, – но для начала мне хотелось бы предложить…

– Могу ли я потребовать, чтобы мы прояснили ситуацию с докладом?

Тайборо недовольно поморщился, но сенатский кодекс обязывал, и он подавил раздражение:

– Прошу вас, продолжайте, сенатор. Простите, я просто думал, что вы закончили.

– Я с большим уважением… у меня нет ни малейшего сомнения в правдивости мистера Кастера, – сказал Плауэрс. Он снова надел на лицо улыбку, которая сделала его похожим на доброго деревенского дедушку или пожилого государственного деятеля. – И в таком случае прошу, чтобы он объяснился по существу дела перед членами комитета.

Уоллес искоса взглянул на Кастера, увидел, как тот решительно стиснул зубы. Видимо, он понял, чего хочет Плауэрс. Начало было положено.

Тайборо окинул взглядом остальных сенаторов, взвесил все «за» и «против» волевого прекращения заседания… возможно, перехода к закрытому заседанию. Нет, им любопытно узнать, что за штуковину принес сюда Кастер, понять, чего он хочет.

Эта мысль отчетливо читалась на лице сенатора.

– Очень хорошо, – произнес он и кивнул Кастеру. – Можете начинать, мистер Кастер.

* * *

– Прошлой зимой, когда выдалось затишье, – заговорил Кастер, – двое моих людей и я работали над одним проектом, который мы начали три года назад, – речь идет о разработке лазерного устройства длительного действия.

Кастер открыл портфель и извлек оттуда толстую алюминиевую трубу, посаженную на пистолетную рукоятку с обычным спусковым крючком.

– Это устройство абсолютно безвредно, – поспешил заверить сенаторов Кастер. – Я не взял с собой зарядное устройство.

– Это… это и есть ваше оружие? – спросил Тайборо.

– Было бы заблуждением называть это оружием, – ответил Кастер. – Этот термин ограничивает представление и чрезмерно все упрощает. Это приспособление для очистки кустарников, замена ножовки и топора, может служить алмазным резцом, мельницей… и оружием. Эта штука может ознаменовать новый этап истории.

– Не слишком ли претенциозно это звучит? – спросил Тайборо.

– Мы привыкли думать об истории как о чем-то старом и неторопливом, – ответил Кастер. – Но история, и это факт, всегда действует быстро и беспощадно. Убивают президента, прорывает плотину, над городом взрывается бомба, изобретают новое революционное оружие.

– Лазеры известны уже несколько лет, – сказал Тайборо и посмотрел на бумаги, переданные ему полковником. – Принцип известен с 1956 года или что-то около того.

– Я не собираюсь присваивать открытие лазера, – ответил Кастер. – Мало того, я также не собираюсь присваивать открытие лазера длительного действия. Я был просто одним из членов команды. Но, джентльмены, как бы то ни было, я сейчас стою перед вами и держу в руке это устройство.

– Экспонат, мистер Кастер, образец, – напомнил ему Плауэрс. – Почему это можно так называть?

– Можно я сначала объясню, как он работает? – спросил Кастер. – Это сделает более понятным мой дальнейший рассказ.

* * *

Тайборо посмотрел на Плауэрса, потом снова на Кастера.

– Не могли бы вы связать все воедино, мистер Кастер? – поинтересовался Тайборо. – Я хочу понять, какое отношение это устройство… имеет к обсуждаемому нами закону.

– Конечно, свяжу, сенатор, – ответил Кастер и посмотрел на свой аппарат. – Эта модель приводится в действие девяностовольтовым автомобильным аккумулятором. У нас есть образцы, потребляющие бо́льшую энергию, есть и такие, которые работают на более слабых источниках тока. Наша цель состояла в создании устройства из простых деталей. Кристаллами служат кусочки обычного кварца. Мы раскалываем их примитивным способом – сначала погружаем в кипяток, а затем в ледяную воду. И так несколько раз. Потом выбираем двадцать кусочков приблизительно одинакового размера – так, чтобы каждый кристалл весил около одного грамма, или немного больше, чем пятнадцать гран.

Кастер отвинтил заднюю крышку трубки и вытянул из нее кабель, сплетенный из красных, зеленых, коричневых, синих и желтых проводов.

Уоллес заметил, как операторы направили свои камеры на предмет в руках Кастера. Даже сенаторы подались вперед, заинтересованно рассматривая диковинку.

«Мы все помешаны на механических игрушках, что мы за народ!» – подумал Уоллес.

– Мы погружали кристаллы в жидкий цементный раствор, а затем смешивали все это с железными опилками, – продолжал Кастер. – Мы изготовили зажим из маленьких слесарных тисков и проделали туннели в опилках на противоположных концах кристаллов. После этого мы приготовили обычный целлулоид – нитроцеллюлозу, смешанную с уксусной кислотой, желатином и спиртом – все это абсолютно не дефицитные вещества, – и придали этой массе продолговатую форму, заполнив ею отрезок садового шланга определенной длины, достаточной для того, чтобы кристаллы были соединены конец в конец. Мы вставили кристаллы в шланг, залили все это целлулоидом и поместили конструкцию в магнитный волновод на то время, пока схватывался целлулоид. Это позволило нам правильно отцентрировать и расположить кристаллы. Волновод мы соорудили из кабеля, извлеченного из старого телевизора, а делали мы его по инструкции из учебника для радиолюбителей.

Кастер снова вставил провода в трубку, поправил их и завинтил крышку. В зале повисла гробовая тишина. Тишину эту нарушало только назойливое жужжание телевизионных камер. Казалось, все присутствующие затаили дыхание.

– Лазеру нужна резонирующая полость, – сказал Кастер. – Но ее трудно изготовить, и мы пошли другим путем. Мы обмотали нашу трубку двумя слоями тонкой медной проволоки, погрузили конструкцию в целлулоид, а один конец обточили. К этому концу мы прикрепили плоское зеркало точно по размеру. После этого мы взяли вышивальную иглу восьмого номера, под прямым углом ввели ее в зеркало и проткнули массу до соприкосновения иглы с боковой поверхностью первого кристалла.

Кастер откашлялся.

Двое сенаторов откинулись на спинки стульев. Плауэрс закашлял. Тайборо внимательно смотрел на телеоператоров. В глазах его застыл немой вопрос.

* * *

– После этого мы определили характеристическую частоту нашего ряда кристаллов, – продолжил Кастер. – Для этого мы использовали тест-сигнал и осциллоскоп, но любой радиолюбитель смог бы обойтись и без осциллоскопа. Мы соорудили осциллятор для этой характеристической частоты, присоединили его к игле и оголенному пятну, зачищенному на противоположном краю волновода.

– И… это заработало? – спросил Тайборо.

– Нет, – ответил Кастер, отрицательно покачав головой. – Когда мы подключили источник тока через умножитель напряжения, излучение достигло мощности четырехсот джоулей и половина трубки расплавилась, так что нам пришлось начать сначала.

– Вы все же собираетесь связать свой рассказ вот с этим? – Тайборо выразительно посмотрел на лежавшие перед ним бумаги, а потом перевел взгляд на дверь, через которую вышел полковник.

– Да, сэр, можете мне поверить, – заверил его Кастер.

– Хорошо, тогда продолжайте, – разрешил Тайборо.

– Итак, мы начали сначала, – сказал Кастер. – Однако на этот раз мы добавили к целлулоиду висмут – на самом деле, его насыщенный раствор. Он имел гелеобразную консистенцию, и нам пришлось покрыть его слоем чистого целлулоида. Потом мы включили слой висмута в импульсный контур так, чтобы он оказался в магнитном поле противоположно направленной волны – на сто восемьдесят градусов в противофазе с волной характеристической частоты. По сути, мы погрузили устройство в термо- электрический холодильник, который ограничил теплопродукцию. Когда мы подключили напряжение, из конца, противоположного зеркалу, начал исходить тонкий луч. И нам еще только предстоит найти тот предмет, который этот луч не смог бы разрезать.

– Может быть, вам стоит попробовать алмаз? – подсказал Тайборо.

– При питании от батареи в двести вольт наше устройство может разрезать планету как спелый помидор, – ответил Кастер. – С помощью этой штуки можно уничтожить воздушную армаду, сбить межконтинентальную баллистическую ракету, прежде чем она войдет в атмосферу, утопить флот или превратить в пыль целые города. Боюсь, сэр, что я назвал не все возможности военного применения этого устройства. Разум отказывает, когда начинаешь думать о колоссальной энергии, сфокусированной в…

– Выключите к чертовой матери свои камеры! – заорал Тайборо.

Он вскочил на ноги и сделал сметающий жест рукой в сторону скамьи операторов. Неожиданная мощь его голоса произвела впечатление разорвавшейся бомбы.

– Охрана! – скомандовал Тайборо. – Стоять в дверях! Стоять и не выпускать никого, кто слышал, что говорил этот идиот! – Он резко обернулся к Кастеру. – Да, это вы – безответственный идиот!

– Боюсь, сенатор, что вы захлопнули двери стойла с опозданием на пару недель.

Наступила долгая пауза, в течение которой Тайборо внимательно рассматривал Кастера.

– Вы преднамеренно все это устроили, да? – тяжело дыша, спросил он.

III

– Сенатор, если бы я ждал дольше, то у нас, возможно, уже не осталось бы никаких надежд.

Тайборо откинулся на спинку стула, не спуская настороженного взгляда с Кастера. Сидевшие справа от Тайборо Плауэрс и Джонстон, наклонившись друг к другу, о чем-то яростно перешептывались. Другие сенаторы, не пытаясь скрыть изумления, смотрели то на Тайборо, то на Кастера.

Уоллес, до которого стал доходить страшный смысл сказанного Кастером, тщетно пытался увлажнить пересохшие губы, облизывая их таким же сухим языком. «Боже! – думал он. – Этот ковбой решил утопить всех!»

Тайборо жестом подозвал помощника, что-то торопливо ему сказал, а затем поманил к себе полковника, стоявшего в дверях. В помещении стоял гул множества голосов. Несколько репортеров и операторов собрались возле окна слева от Кастера и принялись о чем-то спорить. Один из них – краснолицый седовласый мужчина в роговых очках – направился к Тайборо, но был остановлен помощником. Они принялись что-то обсуждать вполголоса, но сильно жестикулируя.

От двери донеслось смачное ругательство. Поксмен, штатный колумнист, тщетно пытался пробиться сквозь кордон охраны.

– Поксмен! – окликнул его Тайборо. Колумнист обернулся. – Я приказал никого не выпускать из зала, – сказал Тайборо. – Вы – не исключение! – Он снова повернул голову к Кастеру.

В зале стало тише, но в разных местах то и дело раздавались приглушенные восклицания, а из-за дверей доносился топот множества бегущих ног.

– Два канала вели трансляцию в прямом эфире, – сказал Тайборо. – С этим мы уже ничего не можем поделать, но постараемся выявить как можно больше их зрителей. Все материалы, записанные в этом зале, будут, однако, конфискованы. – Он повысил голос, услышав протесты представителей прессы. – Ставка – наша национальная безопасность. Президент уже извещен. Мы примем все меры, какие сочтем нужными.

В зал торопливо вошел полковник и, приблизившись к Тайборо, что-то негромко ему сказал.

– Вы должны были предупредить меня! – зло воскликнул сенатор. – Я не имел никакого представления о…

Полковник перебил его, что-то шепнув.

– Эти бумаги… ваш доклад не ясен! – сдавленным голосом произнес Тайборо. Он уперся тяжелым взглядом в Кастера. – Я вижу, вы улыбаетесь, мистер Кастер. Но ничего, очень скоро вы перестанете улыбаться.

– Сенатор, это печальная улыбка, – ответил Кастер. – Но несколько дней назад я уже знал, что вы будете не в состоянии понять все значение этой вещи. – Он похлопал ладонью по похожему на пистолет устройству, лежавшему на столе. – Я уже тогда сказал себе, что вы ступите на старую, заезженную и бесполезную колею.

* * *

– Вы действительно сказали себе это? – спросил Тайборо.

Уоллес, уловив ядовитые нотки в голосе сенатора, отодвинул свой стул на несколько дюймов в сторону от Кастера.

Тайборо взглянул на лазерный излучатель.

– Эта штука на самом деле разряжена?

– Да, сэр.

– Если я прикажу моим людям забрать ее у вас, вы не окажете сопротивления?

– Кому из ваших людей вы можете ее доверить, сэр? – спросил Кастер.

В зале наступила мертвая тишина, которую нарушил лишь истерический смешок в секторе прессы.

– На самом деле, у каждого на моем ранчо есть такая штуковина, – сказал Кастер. – С ее помощью мы валим деревья, пилим дрова и делаем столбы для оград. Каждое письмо, полученное мною в ответ на мою патентную заявку, было отправлено по обычной почте. По всему миру были разосланы тысячи схем и инструкций по сборке этого приспособления.

– Вы подлый изменник! – прохрипел Тайборо.

– Несомненно, вы имеете право на это мнение, сенатор, – спокойно парировал Кастер. – Но я предупреждаю вас, что у меня было достаточно времени на болезненные, но тщательные размышления, гораздо более глубокие, чем ваши. По моему мнению, у меня просто не было выбора. Каждую неделю я ждал возможности представить эту вещь публике, и каждый день, каждую минуту увеличивались шансы на то, что человечество будет уничтожено…

– Вы сообщили об этом на слушаниях, посвященных закону о пастбищах, – почти жалобно произнес Плауэрс.

– Сенатор, я сказал вам правду, – ответил Кастер. – Сейчас нет никаких оснований для изменения закона. Мы собираемся и дальше работать в полном соответствии с ним, если на то будет согласие наших соседей и всех других заинтересованных лиц. Людям, знаете ли, все еще нужна еда.

Тайборо вперил в Кастера горящий взгляд.

– Вы говорите, что мы не можем принудить вас… – Он умолк, услышав какое-то движение в дверях. Там был натянут канат, а морские пехотинцы выстроились в шеренгу вдоль него лицом к залу. Толпа людей пыталась прорваться сквозь этот кордон. Репортеры размахивали карточками аккредитации.

– Полковник, я же приказал вам очистить холл! – рявкнул Тайборо.

Полковник бросился к канату.

– Если надо, применяйте силу! – приказал он.

После этого наступила тишина. Все успокоились. К барьеру начали подходить еще люди в военной форме. Шум окончательно прекратился.

* * *

Тайборо снова повернулся к Кастеру.

– По сравнению с вами Бенедикта Арнольда[32] можно считать самым величайшим другом Соединенных Штатов, – сказал он.

– Сколько ни проклинайте меня, это вам не поможет, – сказал Кастер. – Вам придется с этим жить, поэтому лучше постарайтесь это понять.

– Все это очень просто, – сказал Тайборо. – Все, что мне надо сделать, это послать двадцать пять центов в патентное бюро за схему, а потом написать вам письмо.

– Мир уже шел к самоубийству, – сказал Кастер. – Только глупцы не могли понять…

– И вы решили немного нас подтолкнуть, – насмешливо произнес Тайборо.

– Нас предупреждал еще Герберт Уэллс, – возразил Кастер. – Как же давно это было, но его никто не слушал. «Человеческая история все больше напоминает гонку между образованием и катастрофой», – писал Уэллс. Но это были просто слова. Многие ученые отмечали рост кривой количества энергии, доступной человечеству, и уменьшение числа людей, нужных для использования этой энергии. Уже давно в мире становится все больше и больше разрушительных сил, доступных все меньшему и меньшему числу людей. Это был лишь вопрос времени, когда возможность полного разрушения и уничтожения мира окажется в руках нескольких человек.

– И вы решили, что вам не стоит посвятить свое правительство в эту великую тайну.

– Правительство уже пошло курсом прямо противоположным тому, которого требует эта вещица, – возразил Кастер. – Практически все люди в правительстве заинтересованы в том, чтобы не менять этот курс.

– То есть вы поставили себя выше правительства?

– Наверное, я просто даром теряю время, – проговорил Кастер, – но я постараюсь объяснить. Практически все правительства в мире манипулируют некоей фикцией, которая называется «массами». Именно благодаря этой манипуляции правительствам удается удерживать власть. Однако на самом деле никакой «массы» не существует. Поднимая на щит несуществующие «массы», вы уничтожаете индивида. Очевидно, что это был лишь вопрос времени, когда все мы окажемся в заложниках у сильных мира сего.

– Вы говорите, как комми![33]

– Коммунисты скажут, что я всего лишь жалкая пешка капитализма, – сказал Кастер. – Позвольте мне попросить вас, сенатор, представить себе бедного радиотехника из какой-нибудь южно- американской страны, например, Бразилии. Он живет от зарплаты до зарплаты, он проедает все, что зарабатывает, его безжалостно душит, размалывает и унижает жестокое правление олигархии. Как вы думаете, что он сделает, если это изобретение попадет к нему в руки?

* * *

– Начнутся убийства, грабежи и анархия.

– Возможно, вы правы, – согласился Кастер. – Но, исходя из беспощадной необходимости, мы можем достичь взаимопонимания – взаимопонимания в том, что все должны сотрудничать, чтобы люди могли сохранять человеческое достоинство.

Тайборо с интересом взглянул на Кастера и задумчиво проговорил:

– Нам придется контролировать материалы, необходимые для производства этой вещи… и какое-то время будут проблемы, но…

– Вы все же непроходимый глупец.

В зале повисла ледяная тишина, и Кастер продолжил:

– Было уже поздно пытаться это делать даже десять лет назад. Я же говорю вам, что эту вещицу можно сварганить из практически любых подручных материалов, которых полно по всему миру. Эти устройства можно делать в подвалах, бедных домах, во дворцах и хижинах. Ключевая деталь – кристалл, но годятся и другие кристаллы. Это очевидно. Терпеливый человек может вырастить кристалл… а в этом мире много терпеливых людей.

– Я арестую вас, – сказал Тайборо. – Вы нарушаете все мыслимые…

– Вы живете в своем призрачном мире, – спокойно сказал Кастер. – Я отказываюсь угрожать вам, но я буду защищаться от любых попыток унизить или уничтожить меня. Если я не смогу защититься сам, то меня защитят мои друзья. Ни один человек, понимающий, что представляет собой это устройство, уже никогда не позволит лишить себя человеческого достоинства.

Кастер помолчал, давая всем возможность осознать то, что он сказал.

– И не извращайте мои слова, не пытайтесь представить их как угрозу. Отказ от угроз в адрес братьев-людей – это абсолютное требование, начиная с того дня, когда это случилось.

– Вы ничего не измените, ничего не добьетесь! – вспылил Тайборо. – Если один человек станет могущественным благодаря этому устройству, то сто человек окажутся…

– Давайте не будем оскорблять друг друга. Я прошу у вас прощения, сенатор, – сказал Кастер. – Я искренне считаю вас умным человеком и прошу вас, не спеша и не жалея труда, подумать об этом устройстве. Использование энергии уже не является решающим фактором, потому что один человек теперь так же могущественен, как миллион. Ограничение, более того, самоограничение теперь становится ключевым условием выживания. Каждый из нас отныне зависит от доброй воли соседа. Каждый из нас, сенатор, человек во дворце и человек в хижине. Нам лучше сделать все, от нас зависящее, чтобы в мире стало больше доброй воли, – мы не должны ее покупать, мы просто должны признать, что человеческое достоинство есть неотчуждаемое право…

– Не надо проповедей, коммунистический изменник! – хрипло прокричал Тайборо. – Вы живой экземпляр…

– Сенатор!

Это выкрикнул один из операторов в левом углу зала.

– Прекратите оскорблять мистера Кастера и выслушайте его, – многозначительно произнес оператор.

– Узнайте имя этого человека, – бросил Тайборо помощнику. – Если он…

– Я электротехник, сенатор, – сказал человек, – и теперь вы не можете мне угрожать.

* * *

Кастер улыбнулся и посмотрел в глаза Тайборо.

– Революция начинается, – сказал Кастер. Он взмахнул рукой, увидев, что Тайборо собирается уйти. – Посидите с нами, сенатор.

Уоллес, видя, что сенатор подчинился, понял, что баланс сил в зале изменился.

– Идеи витают в воздухе, – продолжал говорить Кастер. – Настало время развития. Эта вещь существует. Прядильный станок тоже появился, потому что пришло его время. Он родился из идей, которые возникли задолго до станка.

– А теперь настало время лазера? – спросил Тайборо.

– Да, он должен был явиться в мир, – ответил Кастер. – Но число людей в мире, которые охвачены ненавистью, недовольством и жаждой насилия, растет с ужасающей скоростью. Кроме того, есть вполне реальная угроза того, что оружие это может попасть в руки всего лишь одной группы или одной страны… – Кастер пожал плечами. – Это слишком большая мощь, которую можно доверить одному человеку, полагаясь на его мудрость. Я не мог откладывать дальше. Именно поэтому я сообщаю об этой вещи, сообщаю широко, насколько могу.

Тайборо откинулся на спинку стула, положил руки на колени. Он был бледен, на лбу выступили капли пота.

– Мы этого не сделаем.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, сенатор, – произнес Кастер. – Но одно я знаю наверняка. Завтра у нас было бы на это меньше шансов, чем сегодня.

Эффект генетической памяти

Стоял чудный осенний вечер, и доктор Валерик Сабантос, сидя за длинным столом в полуподвальной аудитории Мид-Холла, размышлял о том, как газеты, радио и телевидение будут освещать завтра эту необычную для данного времени года погоду. Наверняка будет написано и сказано много слов о милости стихий и улыбке природы, которые сделали ночную трагедию еще более страшной.

Сабантос был мал ростом, толст, а на голове носил копну буйных черных волос, казалось, никогда не знавших расчески. Застывшее на его лице выражение детской невинности неизменно вводило в заблуждение его собеседников – до той минуты, когда их взгляд встречался с тяжелым взглядом его глубоко посаженных темно-карих глаз или когда они слышали от него очередную грубую издевательскую остроту.

За длинным столом сидели четырнадцать человек – девять студентов и пять преподавателей. Во главе стола, на председательском месте восседал профессор Джошуа Лэчли.

– Теперь, когда мы все собрались здесь, – заговорил Лэчли, – я могу сообщить вам о цели нашей встречи. Мы столкнулись с необходимостью принять страшное решение. Мы… э-э…

Лэчли умолк и пожевал нижнюю губу. Он превосходно понимал, какое впечатление производит на сидящих за столом людей – высокий, нескладный лысый человек в очках с толстыми стеклами, постоянно, как щитом, прикрывающийся извиняющимся выражением лица. Сегодня он особенно остро сознавал, что такая наружность была лишь маскировкой. Кто бы мог подумать – разумеется, за исключением Сабантоса, – какая дерзость скрывается за внешней невинностью этого академического собрания?

– Не тяни резину, Джош, они пугаются неопределенности, – произнес Сабантос.

– Да… э-э, да-да, – снова заговорил Лэчли. – Мы с доктором Сабантосом решили сегодня продемонстрировать некоторые наши результаты, но сначала хотим посвятить вас в подробности и подоплеку проведенного эксперимента, а для этого нам придется совершить небольшой исторический экскурс.

Сабантос, недоумевая, что могло с самого начала отвлечь Лэчли, окинул взглядом стол. Да, присутствуют не все. Отсутствовал доктор Ричард Мармон.

«Не заподозрил ли он неладное и скрылся?» – подумал Сабантос. Наверное, Лэчли на самом деле просто тянет время, ожидая, когда Мармона найдут и водворят за стол.

Лэчли задумчиво почесал сияющую лысину. У него не было ни малейшего желания сидеть в этой аудитории и за этим столом. Но дело должно быть сделано. Было девять вечера; в это время в кампусе наступала тишина, а сам Лэчли любил прогуляться к прудам, послушать кваканье лягушек и воркование парочек, подумать об этимологии…

Он вдруг услышал нарочитый кашель и шепот присутствующих и понял, что несколько отвлекся. Лэчли знал, что склонен отвлекаться, как знали об этом и все коллеги и студенты. Он откашлялся, чтобы прочистить горло. «Куда запропастился этот чертов Мармон? Не могут они, что ли, его найти?»

– Как вам известно, – заговорил Лэчли, – мы не особенно старались скрыть результаты нашего исследования, хотя и пытались пресекать всяческие спекуляции и широкое обсуждение. Нашей целью было проведение тщательных испытаний до публикации результатов и выводов. Но слухи распространяются – это неизбежно – и иногда преподносят эти самые результаты в весьма истерическом и искаженном виде.

– Коллега Лэчли хочет сказать, – перебил его Сабантос, – что керосин уже плеснули в огонь.

На лицах изнывавших от скуки студентов появилось некоторое любопытство. У старого профессора Инктона начался приступ судорожного кашля.

– Есть старая малайская поговорка, – продолжил Сабантос, – гласящая, что наступившему на дикобраза приходится подпрыгнуть. Сейчас всем нам предстоит узнать, что это был за дикобраз.

– Спасибо вам, доктор Сабантос, – проговорил Лэчли. – Я чувствую… и знаю… что дело это приняло очень неожиданный оборот и вы все должны участвовать в поиске решения, которое должно быть принято сегодня. Каждый из вас, участников проекта, оказался вовлеченным в нечто более серьезное, чем это обычно бывает при подобных исследованиях. Так как вы, студенты, наши помощники, находились в относительном неведении, то, возможно, доктор Сабантос, как первооткрыватель эффекта генетической памяти, посвятит вас в подоплеку происходящего.

«Да, он изо всех сил тянет время», – подумал Сабантос.

– Открытие генетической памяти, или эффекта ГП, произошло совершенно случайно. – Сабантос верно понял намек Лэчли, приняв от него эстафету. – Доктор Мармон и я были заняты поиском гормонального метода удаления жира из организма. Соединение 105 дало превосходные результаты на мышах и хомячках. У шести поколений животных не было никаких побочных эффектов от приема Соединения, и в то злополучное утро я решил принять 105 сам. – Сабантос позволил себе самоуничижительную улыбку и добавил: – Наверное, вы помните, что у меня тогда было несколько лишних фунтов.

Ответный смех подсказал Сабантосу, что он смог оживить аудиторию и поднять ей настроение, которое заметно упало после зловещего вступления Лэчли.

«Джош неисправимый глупец, – неприязненно подумал Сабантос. – Я же предупреждал его, что не надо нагнетать. Это очень опасно».

– Как сейчас помню, было восемь минут одиннадцатого, когда я принял первую дозу, – сказал Сабантос. – Стояло ясное весеннее утро, и я явственно слышал, как аудитория Карла Кихре хором декламирует греческую оду. Через несколько минут меня охватило нечто вроде эйфории, я словно опьянел, правда, не сильно, затем сел на стул. Я начал декламировать оду вслед за студентами, размахивая руками в такт. Помню, что через минуту в лабораторию заглянул изумленный Карл, а из-за его спины выглядывали не менее удивленные студенты. До меня дошло, что я, пожалуй, слишком громко произношу слова. «У вас превосходный древнегреческий, но вы отвлекаете мою аудиторию», – попенял мне Карл.

Сабантос дождался, когда стихнет смех.

– Я вдруг понял, что во мне присутствуют два человека, две личности, – снова заговорил Сабантос. – Я отлично сознавал, кто я и где нахожусь, но при этом вполне определенно знал, что я – гоплит по имени Загревт и только недавно вернулся из Кирены, где служил наемником. Это была та самая двойная экспозиция, которую отмечали столь многие из вас. Я обладал полным сознанием и всей автобиографической памятью гоплита, включая его страсть к одной женщине, которая тоже явственно присутствовала в его или, если угодно, в моем сознании. Был и еще один момент, который мы тоже все заметили: я думал по-гречески, но эти мысли пересекались с моим доминантным мышлением, и я мог по желанию свободно переводить мысли на английский. Впечатление было головокружительным – впечатление, что я был двумя людьми сразу.

Один из студентов-выпускников тихо заметил:

– Вы были целой толпой, доктор.

Снова раздался смех. Рассмеялся даже старик Инктон.

– Вероятно, мое поведение показалось немного странным бедняге Карлу, – продолжил Сабантос. – Он вошел в лабораторию и спросил: «Вы хорошо себя чувствуете?» Я в ответ попросил его немедленно прислать ко мне доктора Мармона, что Карл и сделал. Кстати, о Мармоне – вы не знаете, где он?

Аудитория ответила на вопрос гробовым молчанием.

– Его… ищут, – неуверенно произнес Лэчли.

– Понятно, – сказал Сабантос, – но продолжим. Мы с Мармоном заперлись в лаборатории и принялись исследовать происходившее. Буквально через несколько минут мы поняли, что с помощью Соединения можно осознанно направлять сознание объекта на любой хронологический слой его генетического наследия. Само сознание при этом освещается присутствием любого его предка по выбору. Мы сразу поняли, что это открытие позволит абсолютно по-новому интерпретировать концепцию инстинктов и теорию хранения памяти. Сказать, что мы были взволнованы – это значит не сказать ничего.

Тот же студент снова задал вопрос:

– Этот эффект угас со временем, как у всех нас?

– Приблизительно через час, – ответил Сабантос. – Конечно, полностью он не исчез, и вы сами хорошо это знаете. Этот древний гоплит все время, так сказать, со мной – вместе со всей остальной толпой. После приема ничтожной дозы Соединения 105 гоплит снова появлялся во всем своем великолепии – я обладал его памятью целиком вплоть до зачатия следующего в его роде моего предка. Были и некоторые перекрывания – воспоминания о более позднем времени, о параллельных линиях и позже родившихся братьях. Конечно, я проник и в память его предков по материнской линии, причем у двоих из вас были абсолютно идентичные переживания. Самое главное во всей это истории то, что поразительно точное обладание памятью этого гоплита было узлом, вокруг которого группировалась подлинная история того периода. На самом деле, это было первое откровение о том, что большая часть писаной истории – полная чушь.

Старый Инктон подался вперед, хрипло кашлянул и спросил:

– Доктор, но не кажется ли вам, что сейчас самое время что-то с этим делать?

– Именно для этого мы здесь и собрались, – ответил Сабантос и подумал: «Мармона до сих пор нет. Надеюсь, Джош знает, о чем говорит. Но нам надо еще потянуть время».

– Так как лишь немногие из нас знают полную историю наших сенсационных открытий, мне хотелось бы вкратце коснуться этих открытий, – сказал Сабантос. Он пустил в ход самую обворожительную свою улыбку и кивнул Лэчли. – Профессор Лэчли, историк – координатор этой фазы нашего исследования, продолжит рассказ.

Лэчли откашлялся, многозначительно посмотрел на Сабантоса. «Мармон что-то заподозрил? – спросил себя Лэчли. – Нет, он не мог этого знать… но подозревать мог».

– Здесь сразу сталкиваешься с несколькими очевидными аспектами, – заговорил Лэчли, отвлекаясь от Сабантоса и неприятных мыслей о Мармоне. – В том, что касается великих исторических событий – например, какой-нибудь битвы, – мы находим множество свидетелей в стане победителей, но их практически нет в стане побежденных. Скажем, с помощью перекрестных ссылок внутри даже этой малой группы, например, мы находим поразительно мало сопряженных и случайных воспоминаний о Троянской войне со стороны троянцев – это воспоминания нескольких женщин, но очень и очень немногих мужчин, и это неудивительно, потому что родословные большинства мужчин пресеклись.

Лэчли почувствовал, как нарастает напряжение в аудитории, и испытал прилив ревнивой зависти. Они так не отвлекались, когда говорил Сабантос. Причина была очевидной: Сабантос давал, так сказать, самую «горячую» информацию.

Лэчли выдавил извиняющуюся улыбку:

– Хотите немного грязи?

Черт возьми, они на самом деле оживились!

– Как подозревали многие историки, Генрих Тюдор – и наше исследование это доказало – на самом деле приказал убить двух принцев в Тауэре… и одновременно развернул пропаганду против Ричарда III. Генрих действительно оказался настоящим злодеем – коварным, жестоким, трусливым убийцей, – политические убийства были неотъемлемой частью его правления. – Лэчли вздрогнул. – А благодаря своей ненасытной похоти он стал предком многих из нас.

– Расскажите им, кто такой честный Эйб, – сказал Сабантос.

Лэчли поправил очки, коснулся пальцем угла рта и сказал:

– Авраам Линкольн.

Лэчли произнес это тоном дворецкого, объявляющего о прибытии нового гостя на званый вечер. За этой фразой последовала долгая пауза.

Наконец, Лэчли снова заговорил:

– Для меня это было самым большим разочарованием, которое сильно меня расстроило. С детства Линкольн был моим героем. Как известно некоторым из вас, генерал Батлер был одним из моих предков… и именно это опечалило меня больше всего.

Лэчли сунул руку в карман, извлек оттуда листок бумаги и некоторое время пристально его изучал. Потом он снова заговорил:

– В дебатах с судьей Дугласом Линкольн заявил: «Честно и правдиво могу сказать вам, что я никогда не был за то, чтобы неграм предоставляли гражданство. Я не поддерживаю и никогда не поддерживал идею социального и политического равноправия белой и черной рас; я никогда не был за то, чтобы негры становились избирателями или присяжными; я никогда не был за браки между белыми и черными. Помимо этого, могу сказать, что существуют такие физические различия между представителями белой и черной рас, которые, как я полагаю, навсегда исключат их равноправное политическое и социальное сосуществование. Ввиду невозможности такого сосуществования – хотя они остаются жить среди нас – общество должно быть разделено на высших и низших, и я, как и многие другие, склоняюсь к тому, чтобы в роли высших утвердились белые люди».

Лэчли вздохнул и вернул листок в карман.

– Однажды в разговоре с Батлером – и это самое печальное – Линкольн предложил выселить всех негров в Африку. В другой раз, говоря о «Прокламации об освобождении рабов», он сказал: «Этого достаточно, если этот шаг позволит сохранить Союз. Но мне, как и всякому мыслящему человеку в Республике, ясно, что Верховный суд объявит эту прокламацию противоречащей Конституции сразу же по окончании военных действий».

Сабантос решил вмешаться:

– Кто из вас понимает, сколько здесь таится подводных камней?

Присутствующие дружно посмотрели сначала на Сабантоса, потом на Лэчли.

– Услышав свидетельства непосредственных наблюдателей событий, – продолжил Лэчли, – вы непременно найдете письма и другие документы, подтверждающие какой-либо факт. Это просто удивительно, как ловко люди умели прятать свои бумаги.

Разговорчивый студент поставил локти на стол, подался вперед и спросил:

– Чем больше подводный камень, тем больше людей его заметит, не так ли, профессор Лэчли?

«Бедняга и здесь хочет получить высший балл», – подумал Сабантос и ответил за Лэчли:

– Самые большие подводные камни труднее всего преодолеть.

Этот бессодержательный обмен репликами оставил после себя ощущение пустоты и неловкости. В аудитории нарастало напряжение.

Заговорил другой студент:

– Где доктор Мармон? Я понимаю, что у него есть теория о том, что чем с большим объемом ГП мы вступаем в контакт, тем сильнее нас обуревает природная жестокость наших предков. Понимаете, он утверждает, что успешнее других выживают и оставляют потомство жестокие люди и наша цивилизованность – это всего лишь поверхностный глянец… или что-то в этом роде.

Старик Инктон пробудился от полудремы и обратил свой туманный взгляд на Лэчли.

– Отцы-пилигримы, – произнес старик.

– Ах да, – торопливо, словно что-то вспомнив, сказал Лэчли.

– Мы располагаем рассказами очевидцев о том, как пуритане и пилигримы грабили индейцев и насиловали их жен, проявляя непомерную жестокость, – сказал Сабантос. – Боюсь, среди них было несколько моих предков.

– «Бостонское чаепитие», – вставил Инктон.

«Почему этот старый дурак не заткнется?» – злобно подумал Лэчли. Его самого начало не на шутку тревожить отсутствие Мармона. «Нет ли здесь какой-то хитрой уловки?» – спросил он себя.

– Почему бы не поговорить и о «Бостонском чаепитии»? – беззаботно спросил Сабантос. – Среди нас мало тех, предки которых бы в нем не поучаствовали.

– Да, э-э… м-м, – промычал Лэчли. – Губернатор Массачусетса, несомненно, был контрабандистом. Все более или менее видные люди Колоний занимались контрабандой. Навигационный акт и все подобное. Губернатор и его клика покупали чай у голландцев. Все склады были забиты голландским чаем. Британская Ост-Индская компания находилась на грани банкротства, когда британское правительство проголосовало за субсидию – что-то около двадцати миллионов современных долларов. Благодаря этой, э-э, субсидии Ост-Индская компания смогла продать свой чай почти в два раза дешевле, чем продавался контрабандный, даже учитывая налоги. Губернатору и его подручным грозило разорение. Тогда они наняли бандитов, которые, нарядившись индейцами, утопили груз чая Ост-Индской компании стоимостью ни много ни мало полмиллиона долларов. Самое смешное, что по качеству этот чай был намного лучше контрабандного. Мало того, губернатор и его присные потом включили сумму, потраченную на наем бандитов, в стоимость своего чая.

– Подводные камни, – задумчиво произнес Сабантос, – а ведь мы еще не затронули религиозные проблемы – скажем, вопрос о том, как Моисей и его помощники писали Десять заповедей… или вопрос о споре Пилата с религиозными фанатиками.

– Или ситуацию с одним южным сенатором, дед которого был светлокожим негром, – добавил Лэчли.

В помещении снова воцарилось неловкое молчание. Люди переглядывались, ерзая на стульях.

Сабантос почувствовал это напряжение и подумал: «Мы не можем позволить им начать задавать неверные вопросы. Наверное, это была плохая идея. Надо было отвлечь их каким-то другим способом… или даже в другом месте. Но где Мармон?»

– Как это ни странно, наша проблема осложняется точностью, – сказал Лэчли. – Когда вы знаете, на что обращать внимание, доказательства обнаруживаются намного легче. Например, документы о том южном сенаторе невозможно оспорить.

– Хорошо, если у нас будут доказательства, то ничто не сможет нас остановить, – громко произнес студент, сидевший на противоположном краю стола.

– Э-э, м-м, – промычал Лэчли, – ну, э-э… здесь замешаны финансовые интересы нашего…

Он не закончил, так как в дверях послышался шум борьбы. Два человека в форме втолкнули в аудиторию высокого молодого блондина в помятом костюме. Дверь захлопнулась, и послышался щелчок запираемого замка. Это был зловещий звук.

Сабантос потер шею.

Молодой человек выпрямился, упершись рукой в стену, прошел в сторону, противоположную от Лэчли, проскользнул к свободному стулу и упал на него. По аудитории расплылся сильный запах виски.

Лэчли посмотрел на новоприбывшего, испытывая одновременно облегчение и тревогу. Молодой человек уставил на Лэчли взгляд своих глубоко посаженных голубых глаз. Губы были тонкими, овал лица – удлиненным, а само лицо казалось еще более продолговатым из-за необычно высокого лба.

– Что здесь происходит, Джош? – резко спросил он.

Лэчли виновато улыбнулся и сказал:

– Слушай, Дик, мне очень неловко, что мы вытащили тебя откуда…

– Вытащили! – Молодой человек возмущенно посмотрел на Сабантоса, а потом снова на Лэчли. – Кто эти парни? Говорят, что это полицейские из кампуса, но я никогда прежде их не видел. Они сказали, что я должен идти с ними и что это необходимо!

– Я же говорил вам, что сегодня вечером состоится важная встреча, – сказал Сабантос. – Вы…

– Важная встреча! – Молодой человек саркастически хмыкнул.

– Сегодня мы должны обсудить вопрос о закрытии проекта, – сказал Лэчли.

Присутствующие дружно испустили тяжелый вздох.

«Это, пожалуй, умно», – подумал Сабантос. Он оглядел присутствующих и сказал:

– Теперь, когда доктор Мармон здесь, мы можем, наконец, перейти к делу и исследовать его суть.

– Закрытии… – с трудом произнес Мармон, умолк и выпрямился на стуле.

Наступило довольно долгое молчание. Но затем людей за столом словно прорвало, все громко и возбужденно заговорили, заговорили одновременно, не слушая друг друга. Шум улегся только после того, как Сабантос вскочил, грохнул ладонью по столу и воскликнул:

– Я бы попросил!

В наступившей тишине негромко заговорил Лэчли:

– Вы не представляете, насколько тяжела для нас откровенность, особенно для тех из нас, кто уже столкнулся с ее реальностью.

– Реальностью? – переспросил Мармон. Он помотал головой, и все поняли, что он просто старается стряхнуть с себя опьянение.

– Позвольте мне подчеркнуть один очень небольшой аспект общей проблемы, – сказал Сабантос. – Законность наследования некоторых крупных состояний может быть оспорена в суде – с хорошими шансами на успех – на основании открытых нами знаний. – Сабантос помолчал, давая возможность слушателям переварить сказанное, а потом продолжил: – Мы раскачиваем лодку в мире, девиз которого «Не сдавать корабль!». Мы же можем потопить сразу несколько кораблей.

– Давайте рассмотрим эту проблему, – сказал Лэчли, принимая эстафету от Сабантоса. – Мы не слишком могущественная группа.

– Секундочку! – воскликнул Мармон. Он придвинул свой стул ближе к столу. – Домашние петухи! Где ваш здравый смысл? Мы накопали целое дело на стаю отморозков! Вы хоть соображаете, сколько это может стоить?

С дальнего конца стола донесся одинокий голос:

– Шантаж?

Лэчли, вскинув брови, посмотрел на Сабантоса, словно говоря: «Ну что? Я же предупреждал».

– А почему бы и нет? – вопросил Мармон. – Эти бездельники шантажировали нас веками. «Поверь нам, мужик, или мы тебе руки из плеч вырвем!» Именно так они всегда разговаривали с нами. – Он вытер ладонью губы.

Сабантос встал, обошел стол и осторожно положил руку на плечо Мармону.

– Отлично, мы дадим доктору Мармону побыть адвокатом дьявола. Пока он будет говорить, доктор Лэчли и я выйдем и подготовим все необходимое для демонстрации фильма, который мы для вас сняли. Это поможет вам лучше понять, с чем мы столкнулись.

Они, стараясь не слишком спешить, направились к двери. Сабантос дважды легонько стукнул по панели. Дверь открылась, и они прошли в коридор между двумя охранниками, один из которых закрыл за ними дверь.

– Пожалуйста, сюда, – сказал им второй охранник.

Они пошли по коридору, слыша стихающий голос Мармона:

– Эти бездельники, эти бандиты всегда контролировали книги по истории, они контролировали суды, выпуск денег, армию и все…

Расстояние превратило голос Мармона в невнятное бормотание.

– Чертов комми, – буркнул один из охранников.

– Кажется, мы напрасно это делаем, – с сомнением в голосе произнес Лэчли.

– Давайте не будем себя обманывать, – сказал Сабантос, когда они поднимались по лестнице, ведущей к боковому выходу из здания. – Когда корабль тонет, спасают то, что можно. Думаю, епископ очень доходчиво объяснил: Бог испытывает всех людей, и это будет последнее испытание веры.

– Определенно так, – согласился Лэчли, стараясь не отстать от Сабантоса, – последнее испытание. Но я боюсь, что мне придется признать, что потом последует лишь хаос – смута… анархия.

– Это очевидно, – согласился Сабантос, выходя на улицу через дверь, которую придержал для него еще один охранник.

Лэчли и эскорт последовали за Сабантосом.

Сабантос сразу заметил, что в кампусе не светится ни одно окно. Электричество было отключено. «Умышленное отключение электричества, – подумал он. – Мид-Холл просто подключили к аварийной сети, чтобы мы ничего не заметили и не заподозрили неладное».

Один из охранников выступил вперед, коснулся руки Лэчли и сказал:

– Идите прямо через площадь кампуса к медицинскому факультету. В Вэнс-Холл входите через заднюю дверь. Торопитесь, времени у вас мало.

Сабантос, шедший впереди, спустился по ступенькам на темную дорожку, ведущую от Мид-Холла. Эта дорожка выделялась в полной темноте своим немного более серым оттенком. Лэчли ускорил шаг и натолкнулся на Сабантоса.

– Простите.

В темноте угадывались многочисленные тени человеческих фигур. Один раз вспыхнул свет карманного фонаря, направленный им в глаза. Свет тотчас погас.

Из темного угла здания донесся чей-то голос:

– Спускайтесь сюда, скорее.

Их подхватили под руки и помогли спуститься по темной лестнице, провели через дверь, мимо тяжелых штор; потом они прошли еще одну дверь и вошли в маленькую, скупо освещенную комнату.

Сабантос узнал помещение – это был медицинский склад, наскоро очищенный от всех хранившихся там предметов. Лишь на полке справа остался стоять ящик с компрессами.

В комнате сильно пахло табаком и потом. В помещении находилась приблизительно дюжина мужчин, часть из которых были одеты в форму.

Мужчина с тяжелой челюстью, со звездой бригадного генерала на погонах, поднялся навстречу Сабантосу.

– Рад, что вам удалось сделать все довольно гладко. Они сейчас там, в том здании?

– Все, до последнего человека, – ответил Сабантос и судорожно сглотнул.

– Как насчет формулы вашего Соединения 105?

– Ну, – произнес Сабантос, и блудливая ухмылка коснулась его губ. – Я принял меры предосторожности – просто для того, чтобы гарантировать вашу честность. Я разослал несколько копий…

– Это нам известно, – сказал генерал. – Мы уже несколько месяцев перлюстрируем всю исходящую почту. Я имею в виду те копии, которые вы печатали в кабинете казначея.

Сабантос побледнел, как полотно:

– Значит, они…

Лэчли перебил его:

– В самом деле, что здесь происходит? Я думал, что мы…

– Заткнитесь! – рявкнул бригадный генерал. Он обернулся к Сабантосу. – Ну?

– Я… э-э.

– Это то, что мы нашли под полом в его квартире, – сказал человек, стоявший в дверях. – Шрифты идентичны, сэр.

– Но я хочу знать, не сделал ли он других копий, – сказал генерал.

По лицу Сабантоса было ясно, что никаких других копий не существует.

– Ну… я… – начал он.

Лэчли снова перебил его:

– Я не вижу никакой необходимости…

Громкий хлопок выстрела прервал его на полуслове. Затем прозвучал второй хлопок.

Лэчли и Сабантос рухнули на пол, умерев раньше, чем коснулись его. Человек, стоявший у двери, отступил назад, возвращая пистолет в кобуру.

Эхом этого убийства грохнул взрыв, разорвавший ночную тишину.

В комнату заглянул еще один человек и сказал:

– Стены обрушились внутрь, как мы и планировали, сэр. Теперь все завершат термит и напалм. От этих грязных комми не останется и следа.

– Хорошая работа, капитан, – похвалил бригадный генерал. – Все кончено. Оцепите это место и не пускайте гражданских до тех пор, пока мы во всем не удостоверимся.

– Слушаюсь, сэр.

Человек исчез, закрыв за собой дверь.

«Хороший парень, – подумал генерал. Он нащупал в кармане единственную оставшуюся копию формулы Соединения 105. – Все они были отличными ребятами. Исключительными, избранными. Теперь надо применить другую методику, чтобы подобрать людей для следующего проекта: исследования возможностей военного применения Соединения 105».

– Эти тела сжечь дотла, – сказал генерал, ткнув носком ботинка в сторону убитых Сабантоса и Лэчли. – Потом отнесите пепел к остальным, когда извлечете их из здания.

Из темного угла послышался низкий недовольный голос.

– Что мне сказать сенатору?

– Говорите, что хотите, – равнодушно ответил генерал. – Я позже представлю ему свой доклад. – Затем он подумал: «Вот и нашлось применение Соединению – сенатор у нас в кармане».

– Чертовы любители нигеров, – произнес тот же бас.

– Не говорите дурно о мертвых, – отозвался слащавый тенор из противоположного угла.

Оттуда вышел человек в черной сутане, прошел через комнату, приблизился к телам, опустился на колени и принялся тихо и невнятно молиться.

– Доложите мне обстановку, как только закончится пожар, – приказал генерал.

Дикари

I

Потопление советского пропагандистского судна ради кражи Марсианского алмаза было типичным преступлением Конрада Румеля по кличке Пловец – дерзким до неприличия, но совершенным ради копеечной прибыли. В каждом преступлении Пловца проглядывало это желание показать нос всему миру. И надо сказать, что ему было что показать: нос Пловца отличался исполинскими размерами. Волосы у Румеля росли от самых бровей, из-под которых на мир смотрели крохотные серо-зеленые глазки, а скошенный, сливавшийся с шеей подбородок и толстые губы придавали ему поразительное сходство с голодным морским окунем.

Когда ему исполнилось семнадцать, Пловец решил, что физическое уродство оставляет ему только одну возможную карьеру – преступную. Он происходил из семьи, давшей миру многих первоклассных специалистов – математиков, хирургов, физиков, учителей, биохимиков. Неудивительно, что и в преступной карьере Пловец выбрал свою специальность: ею стали подводные преступления.

Первую маску с аквалангом для подводного плавания он получил в подарок от отца (который старался как можно реже видеть сына) в возрасте пяти лет, и очень скоро ни у кого не осталось сомнений, что в водной стихии Пловец чувствовал себя как дома.

Хорошее воспитание и происхождение, однако, сыграли свою положительную роль: Пловец никогда не опускался до кровопролития и убийства. Если и была какая-то особенность, характерная для всех преступлений Пловца (помимо признаков, изобличавших природную робость), то это был присущий им всем эксцентричный юмор. Интересно отметить, что советское судно было потоплено на мелководье, когда на борту оставалось лишь пять членов экипажа (остальные сошли на берег, чтобы присутствовать на каком-то мексиканском празднестве), причем все они в момент потопления находились на палубе. Пловец предусмотрительно подбросил в воду коробку со спасательным плотиком, на котором пятеро русских благополучно добрались до недалекого берега.

В это своеобразное преступление, и главное в его последствия, Пловец хотел вовлечь авторитетного профессионального гангстера Байма Джепсона. Расстаться с «Марсом» было нелегко, но кодекс чести предписывал отдать алмаз Джепсону. Их последнее совместное предприятие оказалось неудачным, и Джепсон потерпел убытки, которые он сам оценивал в двести восемьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят четыре доллара пятьдесят один цент.

Реакция Джепсона, правда, оказалась неожиданной.

* * *

– Это бриллиант? – издевательски ухмыляясь, процедил он, глядя на предмет, лежавший у него на ладони. Это был голубовато-белый, дымчатый камень, размером и формой напоминавший небольшую дыньку.

– Ты что, псих или как? – спросил Джепсон. – Это же… это же… – Ограниченный ум Джепсона силился подобрать подходящее слово. – Это же булыжник. Это вообще ничто, каменюка! – Синие глазки злобно посмотрели на Пловца.

Они стояли в спальне номера Джепсона на триста двадцать четвертом этаже отеля «Мацатлан-Хилтон». Из углового окна открывался потрясающий вид на город и океан, на которых играли и горели яркие цвета мексиканского дня.

Джепсон отвел взгляд от камня и внимательно посмотрел на стоявшего перед ним недоделанного гнома, на эту пародию на человека, притащившую ему такую дрянь. Этот человечек был живым напоминанием о результатах последнего совместного дела – все денежки они тогда ухнули в изобретение одного из родственничков Пловца, его дяди, профессора Амино Румеля.

Дядя-профессор изобрел машину времени, о которой, правда, было неизвестно, работает она или нет. Пловец сообщил об этой машине Джепсону, и тот задумал вылазку в прошлое – послать вооруженную до зубов банду ограбить Кносский дворец. (Одна из любовниц Джепсона читала в тот момент фантастический роман о сокровищах Кносса.)

После того как были потрачены немыслимые деньги, дядя-профессор объявил, что «машина требует доработки».

– Короче, эта хрень не работает! – кратко подытожил тогда Джепсон. Он страшно не любил, когда путали его планы. Только то, что дядя-профессор был «одним из них» (законопослушных), а также смутная надежда на то, что машина, может быть, все-таки заработает, удержали Джепсона от кровавой расправы. И вот теперь является этот урод-племянничек и снова хочет вовлечь его в какие-то проблемы.

Пловец понял, что Джепсон начинает не на шутку злиться.

– Джеп, я клянусь, что…

– Чего там стоит твоя клятва! Это не алмаз! Алмаз – это то… то, что можно…

– Джеп, дай я все объясню…

– Я предупреждал, чтобы ты больше никогда ко мне не лез, Пловец?

Пловец задом на два мелких шажка отступил к двери.

– Не надо так волноваться, Джеп.

Джепсон небрежно швырнул камень на неубранную постель.

– Бриллиант! – издевательски хохотнул он.

– Джеп, этот камень стоит…

– Заткнись!

С сильно бьющимся сердцем Пловец отступил еще на два шага и стоял теперь, прижавшись спиной к двери и настороженно глядя на Джепсона. Такого поворота событий он не ожидал.

– Я сейчас позову ребят, и они научат тебя хорошим манерам, – прорычал Джепсон. – Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не путался под ногами? – Он скривился от отвращения. – Парни пропустили тебя ко мне только потому, что ты сказал им, что спер алмаз, продать который у тебя кишка тонка. Все знают о моем великодушии. Я всегда помогаю своим друзьям в таких мелочах. Но я здесь не для того, чтобы любой придурок, нашедший на пляже кусок гальки, врывался ко мне с дурацкими предложениями. Да этот камень годится только на то, чтобы повесить его тебе на шею и утопить к чертовой матери!

* * *

– Можно, я все-таки кое-что тебе скажу? – взмолился Пловец.

– Говори, что хочешь, но только не здесь. Я хочу, чтобы ты свалил к дьяволу и…

– Джеп! – еще более слезливо проговорил Пловец.

– Еще раз ты мне попадешься, Пловец, и я по-настоящему рассержусь.

Интонация была ровная, но во фразе прозвучала смертельная угроза.

Пловец покорно кивнул. Он не ожидал, что Джепсон придет в такую ярость, но ему надо было все объяснить.

– Ты думаешь, я не знаю, что это за камень? – спросил вдруг Джепсон.

Пловец помотал головой из стороны в сторону.

– Это Марсианский алмаз, – сказал Джепсон. – Алмаз, ха! Это булыжник, который русские притащили с Марса в своем космическом корабле. Только вчера он находился в их плавучем музее – там, в гавани. Я видел его своими глазами. Я ответил на все твои вопросы, Пловец?

– Но он стоит не меньше десяти миллионов долларов! – выпалил Пловец. – Все говорили…

– Он не стоит и десяти мексиканских центов! Ты что, не видел всех этих таблиц и графиков?

Пловец хлопнул ладонью по нагрудному карману своего непромокаемого гидрокостюма, и скопившаяся в складках вода брызнула на пол. Он судорожно сглотнул и произнес:

– Я захватил и их тоже – все таблицы и графики. Все, что там было.

– Тогда ты и сам все знаешь, не хуже, чем я, – рыкнул Джепсон. – В мире нет такого резчика алмазов, который прикоснулся бы к этому камню, как и нет такого резчика, который бы не узнал его, и это во-первых. А во-вторых, на этих диаграммах показано, почему этот бриллиант нельзя разрезать без того, чтобы он не рассыпался на ничего не стоящие куски. Дурак, этот алмаз невозможно распилить! И, в-третьих, они называют его культурной реликвией с Марса, и именно его русские и все легавые мира будут искать по всему свету, а ты приволок его сюда!

Для Джепсона это была невероятно длинная речь. Он умолк, чтобы собраться с мыслями. «Дурак и урод этот несчастный Пловец!»

Пловца трясло от желания заговорить, но еще сильнее его трясло от страха заговорить.

Джепсон посмотрел в окно, потом метнул заинтересованный взгляд на Пловца:

– Как ты умудрился его спереть?

– Я потопил судно. Пока все барахтались на поверхности, я в акваланге автогеном вскрыл сейф и уплыл по заливу к берегу.

Джепсон ошарашено посмотрел на Пловца и хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ты утопил корабль! – Он тяжело вздохнул. – Ладно, я, так и быть, дам тебе добрый совет. Не потому, что хочу, а потому, что должен. Я хочу, чтобы ты отволок этот камень назад и бросил рядом с судном, чтобы русские подумали, что он оказался там, на дне, после взрыва. Ты никогда больше не заикнешься об этой штуке, понял?

– Джеп, – заговорил Пловец, которому отчаяние придало смелости, – возможно, я знаю подходящего мастера, который разрежет этот алмаз.

* * *

Джепсон изучающим взглядом и с нескрываемым интересом окинул Пловца с ног до головы, несмотря на весь предшествующий печальный опыт.

– Ты нашел резчика, который сможет справиться с этим камнем? Резчика, который вообще возьмется за это дело?

– Она возьмется за любой камень, Джеп. Ей не будет никакого дела до того, откуда он взялся.

– Ей?

Пловец вытер со лба холодный пот. Он понял, что Джепсон заинтересовался. Может быть, еще не все потеряно в конце концов.

– Да, это женщина, – сказал Пловец, – и ни один резчик мира не сравнится с ней.

– Никогда не слышал о бабах-резчицах. Думал, у них не хватит на это духу.

– Это новый тип, Джеп.

– Новая резчица, – задумчиво произнес Джепсон. – Баба. Красивая?

– Сомневаюсь; но я ее не видел.

– Ты ее не видел, но она у тебя есть?

– Да, она у меня есть.

– Вот оно что, – сказал Джепсон и покачал головой. – Хорошо, что у тебя есть на примете резчица, но этот камень никто не сможет разрезать. Ты же видел графики и диаграммы. Русские не делают таких ошибок. Этот камень не поддастся никому. Его не разрежешь.

– Думаю, эта резчица справится, – упрямо возразил Пловец.

Это упрямство распалило интерес Джепсона. Пловец всегда становился упрямым, когда сталкивался с возражениями.

– Где ты добыл эту резчицу? – спросил Джепсон.

Пловец нервно облизнул губы. Это был самый щекотливый момент, так как реакция Джепсона была непредсказуема.

– Ты помнишь, как мой дядя Амино говорил тебе, что надо проявить терпение…

– А-а-а! – рявкнул Джепсон. – Вон отсюда! Слышишь, урод? Проваливай отсюда, живо!

– Джеп, машина работает!

* * *

Последовали несколько секунд невыносимо томительной тишины, и Пловец уже начал сомневаться, что выбрал нужный момент для этого откровения, а Джепсон в это время думал о том, что, вероятно, это одна из причин, по которым он сразу не убил Пловца.

Подумав, Джепсон заговорил:

– Так она работает?

– Клянусь тебе, Джеп. Она работает, но там что-то не так с точностью. Иногда она, как говорит дядя, «заклинивает» и… попадает не туда, куда он рассчитывал попасть.

– Но она работает? – повторил Джепсон.

– Она доставила назад эту резчицу, – ответил Пловец, – которая жила двадцать или тридцать тысяч лет назад.

По лицу Джепсона пробежала судорога; он плотно сжал челюсти.

– Я-то подумал, что эта баба-резчица – специалист.

Пловец тяжело вздохнул. Он не знал, как объяснить такому, как Джепсон, что такое палеолитическая культура. Преступный жаргон не годился для подобных объяснений.

– Тебе нечего мне сказать? – спросил Джепсон.

– Я повторяю то, что сказал мне дядя, а ему можно доверять, – заговорил Пловец. – Так вот, он говорит, что люди того общества, к которому принадлежала эта баба, делали все свои орудия из камня. У них была, как выражается дядя, интуиция во всем, что касается камней. Это он сказал, что она сможет разре́зать Марсианский алмаз.

Джепсон нахмурился:

– Твой дядя-профессор решил нарушить закон? Это он поручил тебе это дело?

– О нет, никто из моих родственников не знает, чем я зарабатываю на жизнь.

Джепсон отступил на шаг, нащупал ногой кровать и сел.

– Сколько бабок нужно твоему дяде-профессору, чтобы починить машину?

– Ты меня неправильно понял, Джеп. Дело не в бабках. Дядя говорит, что существуют определенные аномалии и вариации силы-времени, которые даже теоретически делают невозможной точную отправку машины в заданный временной отрезок.

– Но она работает?

– Да, но с этими оговорками.

– Но почему тогда я ничего о ней не слышал? Эти вещи будут поважнее каких-то там Марсианских бриллиантов. Почему никаких сообщений в новостях?

– Дядя хочет удостовериться в том, что его теория вариаций силы-времени верна. Кроме того, он хочет представить эту женщину из каменного века научному сообществу и собирает необходимые доказательства. Он говорит, что испытывает большие трудности в обучении этой женщины современной речи. Она воображает себя кем-то вроде богини.

– Кажется, меня все больше интересует то, что ты говоришь, – сказал Джепсон. – Говори дальше.

– Ты на меня больше не сердишься, Джеп?

– А я сказал тебе пару ласковых слов, да? Я имею право. Теперь скажем, что мой интерес превзошел мое недовольство. Ты уверен, что это не твой дядя запланировал это дельце?

Пловец энергично покачал головой.

– Дядя Амино ни за что не станет участвовать в таких делах. Он далек от этого. Идея моя. После нашей – ну ты знаешь – неудачи я оказался на мели. Я хочу рассчитаться с тобой. Если все получится, то ты вернешь свои бабки с процентами. Да и работа хороша, Джеп. Этот Марсианский алмаз невозможно разрезать, а мы его разрежем.

– Но кто нам поверит? – спросил Джепсон, потом задумался и решительно кивнул. – Ты думаешь, девчонка дяди-профессора сможет это сделать?

– Я встретился с дядей в Лонг-Бич. Он как раз приехал покупать оборудование, когда в порт зашел русский корабль и распространилась новость о Марсианском алмазе. Дядя прочитал о том, что его нельзя разрезать, и рассмеялся. Потом он сказал, что его девчонка разрежет камень на брелоки для часов и подарит премьеру Шердакову. Именно тогда я узнал о девке и о том, что машина работает. До этого он держал все в секрете, как я уже тебе объяснил. Я расспросил дядю; да, он говорил вполне серьезно. Эта женщина из каменного века сможет разрезать камень. Он уверен, что сможет.

Джепсон кивнул.

– Если он говорит, что резчица сможет это сделать, то, возможно… только возможно, что у нас выгорит неплохое дельце. Но сначала я сам во всем разберусь.

Пловец облегченно выдохнул:

– Ну конечно, Джеп.

Джепсон сжал губы.

– Вот что я тебе скажу, Пловец. Ты это делаешь не из нежных чувств ко мне. Ты спер этот камень и поднял бучу мирового масштаба, но вывезти камень из Мексики ты не можешь.

Пловец уставился в пол, чтобы Джепсон не заметил его улыбки.

– Думаю, я тебя ни в чем не обманул, Джеп. Да, мне надо привезти камень на север. Да, мне надо украсть девчонку у дяди и доставить ее туда, где она сможет работать. Мне нужна организация. У меня ее нет, но она есть у тебя.

– Организация стоит больших денег, – сказал Джепсон.

Пловец поднял голову.

– Так мы договорились?

– Семьдесят пять и двадцать пять, – произнес Джепсон.

– Ах, Джеп, я думал поделить пятьдесят пять и сорок пять. – Посмотрев в глаза Джепсону, он быстро произнес: – Шестьдесят и сорок?

– Заткнись, пока я не сказал восемьдесят и двадцать, – отрезал Джепсон. – Радуйся, что у тебя есть такой друг, как я, который не бросает тебя в беде.

– Это дело на несколько миллионов баксов, – сказал Пловец, стараясь подавить обиду и гнев. – Такой дележ…

– Дележ остается прежним, – жестко сказал Джепсон. – Семьдесят пять и двадцать пять. Не будем спорить. С моей стороны полная глупость даже просто слушать тебя. Каждый раз, когда ты сулишь бабки, я огребаю кучу проблем. На этот раз я хочу получить назад хоть часть моих вложений. Теперь иди и скажи Харпси, чтобы они там зарядили пограничников и собирались в путь. Нам надо во что бы то ни стало переправить камень через границу, а это потребует некоторых хлопот.

II

Коттедж, выкрашенный в неброский коричневато-серый цвет, прятался в тени сосен и болиголова на острове посреди озера. Само озеро выглядело как серебристое зеркало, в котором отражалось опрокинутое изображение острова. На южном берегу была пристань. Два гидросамолета были спрятаны под деревьями и укрыты камуфляжными сетками.

В тени, неподалеку от пристани, сидел человек с мощной пневматической винтовкой и нервно курил сигарету. Двое других таких же мужчин – так же одетых и вооруженных – патрулировали остров с противоположной стороны, не теряя друг друга из вида.

Из комнаты коттеджа, которую можно было бы назвать столовой, превращенной в мастерскую, доносился разговор на весьма повышенных тонах. Это была лишь одна из ссор, которые непрерывно следовали одна за другой в течение пяти дней после поспешного перелета из Мацатлана.

Пловец ужасно устал от этой нескончаемой ругани, но не знал ни одного ненасильственного способа утихомирить дядю. Все пошло не так, как он планировал. Во-первых, выяснилось, что какой-то мексиканский мальчишка по полицейской фотографии опознал в нем, Пловце, человека, который в непромокаемом костюме выходил из воды, неся в руках маску и какой-то «белый камень».

Люди Джепсона вывезли Пловца из Мексики в контейнере с дынями. Одну из них выпотрошили и засунули туда Марсианский алмаз.

Во-вторых, дядя Пловца – настороженный шумихой, поднятой в прессе, – наотрез отказался сотрудничать со своим непутевым племянником.

Джепсон вышел из себя, отдал соответствующие приказы своим бандитам, и теперь все – дядя, племянник и резчица – были здесь, где-то в Канаде или северной Миннесоте.

Постоянно ссорясь.

Только один человек в бывшей столовой не мог принять участие в этих спорах. Она откликалась на имя Об (хотя люди ее племени называли ее Киунлан, что значило «Красивое Тело»).

* * *

Роста в Киунлан-Об было пять футов и один дюйм. Судя по данным лабораторных весов профессора Амино Румеля, весу в ней было сто двадцать семь фунтов девять унций. Иссиня-черные волосы были откинуты назад и перехвачены красной лентой. У нее был низкий лоб, большие, широко расставленные серо-голубые глаза и плоский нос с большими ноздрями. Рот и подбородок были широкими, губы – толстыми. Пятнадцать кривых красных шрамов на левой стороне лица говорили посвященным, что ей пятнадцать лет и что она еще не рожавшая девственница. Одеждой ей служил мешковатый балахон, перехваченный на поясе веревкой. Ноги у нее были мощные, тяжелые и толстые, а грудей было четыре.

Эта особенность сразу привлекла внимание Пловца, но потом он обратил внимание на ее руки. Ладони и пальцы были сплошь покрыты толстыми плотными мозолями, в некоторых местах они огибали пальцы и даже были видны вокруг ногтей.

Сейчас Об стояла возле верстака, которым в бывшей столовой заменили обеденный стол. Одной рукой она держалась за стул, придвинутый к верстаку. Марсианский алмаз лежал на подушке из черного бархата, занимая часть верстака. Молочно-белая поверхность камня отражала желтоватый свет лампы с металлическим кожухом, стоявшей на шарнирной подставке.

Люди в комнате ругались, и Об опасливо переводила взгляд с одного говорившего на другого. Во-первых, было много шума от Груаака, злого бога по имени Профф Эсс Орр. Так же громко, как и он, ругался другой злой бог, большой и сильный Джеп. Его глаза излучали угрозу страшных кар, и он был здесь, очевидно, самым главным.

Иногда тихие звуки издавало маленькое существо, которое сопровождало беса-бога Джепа. Статус этого существа был ей не вполне понятен. Он был отдаленно похож на человека. Лицо его, во всяком случае, было не лишено приятности. Он был чем-то неуловимо похож на саму Об. Она думала, что, может быть, и его тоже, как и ее, похитили эти страшные существа.

– Да, она гений в обработке камня! – злился дядя-профессор. – Да! Да! Но она первобытное существо, и она не может полностью понять, чего мы от нее хотим.

Этот лысый, худой маленький человечек мерил шагами помещение перед Об и верстаком, трясясь от возмущения.

«Воры, убийцы, похитители, – думал он. – Как мог Конрад связаться с этой шпаной?» Втерся к нему в доверие, проник в лабораторию и без всяких извинений притащил в это богом забытое место.

– Что ты болтаешь? – неприязненно спросил Джепсон.

– Я не болтаю, – огрызнулся дядя-профессор и ткнул пальцем в лежавший на верстаке камень – Это… это не обычный алмаз. Это Марсианский алмаз. Превратить эту бесценную реликвию в…

– Заткнись! – коротко приказал Джепсон.

«Калеки с их вечными спорами», – подумал он.

* * *

Дядя-профессор бросил взгляд на племянника. В отношениях с ним за время их тайного путешествия было несколько неприятных моментов. Амино снова задумался о племяннике Конраде. Может быть, Джепсон просто обманул мальчика? Этот Джепсон – опустившийся преступник, и деньги, конечно, были от него – все те деньги, которые он израсходовал на создание машины времени. Не втянул ли этот Джепсон бедного Конрада в свои преступные махинации с помощью какой-нибудь страшной угрозы?

– Ты говорил или не говорил своему племяннику, вот этому Пловцу, что твоя девка сможет разрезать Марсианский камень? – неожиданно спокойным тоном спросил Джепсон.

– Да, говорил. Я сказал, что она сможет разрезать любой камень, но…

– Так отлично. Пусть режет.

– Сделайте милость и постарайтесь понять то, что я сейчас скажу, – просительно сказал профессор. – Об, несомненно, сможет разрезать ваш камень. Но ей чужда и незнакома идея специальной огранки, придания алмазу какой-либо формы – она даже не поймет, о чем идет речь. Она привыкла к изготовлению практичных орудий, предназначенных для более простых целей ее…

– Простых-шмостых! – вспылил Джепсон. – Ты просто тянешь время. В чем дело, а? Может, ты все врешь об этой бабе? Я слышал другое – бабы тихо сидели в пещерах и прятались от тигров с шестифутовыми клыками, а камни обделывали мужики.

– Нам придется пересматривать наши прежние представления о разделении труда в каменном веке, – возразил профессор. – Насколько я могу судить по Об, женщины изготавливали орудия труда и оружие из камня, а мужчины охотились. Их общество было матриархальным, женщины были жрицами, Матерями Пещер, так, наверное, их называли.

– Да? Но я в этом не уверен. А что у нее с этими штуками?

– Штуками? – Профессор уставился на Джепсона, недоуменно наморщив лоб.

– У нее их четыре! – рявкнул Джепсон. – Мне думается, что ты пытаешься выдать этого уродца за…

– О, вот в чем дело, – сказал профессор. – Да, действительно, у нее четыре молочные железы, и это очень любопытный факт. В наше время одна из четырнадцати миллионов женщин рождается с бо́льшим количеством молочных желез. Чтобы объяснить это, были выдвинуты три основные гипотезы. Первая – результат мутации. Вторая – поглощенный близнец на ранних этапах эмбрионального развития. Третья – атавизм, регресс, возврат к прошлому. Об – это живое доказательство истинности третьей гипотезы. В ту эпоху чаще рождалось по нескольку детей понимаете? Это очень просто: женщинам приходилось вскармливать больше младенцев сразу. Этот признак, помогавший людям выживать, постепенно исчез, когда стали редкостью многоплодные беременности.

– Да что ты говоришь? – угрожающе произнес Джепсон с оттенком сарказма.

– Джордж был очень доволен, потому что он с самого начала придерживался третьей гипотезы, – сказал профессор, словно не слыша реплики Джепсона.

– Джордж? Кто такой Джордж? – немедленно среагировал тот.

– Мой сотрудник, профессор Джордж Элвин, – ответил профессор.

– Ты ничего не говорил о Джордже, – сказал Джепсон. – Когда я всаживал бабки в твою дурацкую машину, то ни о каком Джордже и речи не было! Кто он? Твой новый кошелек?

– Кошелек? – Профессор беспомощно посмотрел сначала на племянника, потом снова на Джепсона.

Пловец тщетно пытался сглотнуть – в горле пересохло от страха. Пловец боялся, что сейчас Джепсон придет в ярость, и удивлялся, что дядя не видит угрожающей ему опасности.

– Я на самом деле не понимаю, какое отношение имеет мой сотрудник к вашим проблемам, – сказал профессор, – но если…

– Сколько народу знает об этой машине времени? – Джепсон ткнул пальцем в сторону стоявшего в углу ящика. – И об этой бабе, Об?

– Вы знаете, конечно же, и…

– Не умничай со мной, урод! Кто знает?

* * *

Профессор вскинул на Джепсона недоуменный взгляд. Только теперь Амино осознал, что гангстер с трудом подавляет вспышку ярости. Во рту у профессора Румеля пересохло. Такие преступники особенно склонны к насилию, а иногда и к убийству.

– Ну, кроме нас, здесь присутствующих, это профессор Элвин и, вероятно, два-три его ассистента. Я не требовал особой секретности, но предложил подождать до тех пор, пока мы проведем полное исследование и сможем опубликовать…

– Откуда взялся этот Джордж? – перебил профессора Джепсон.

– Видите ли, дорогой сэр, кто-то, обладающий соответствующей квалификацией, должен был отправиться в Северную Францию, чтобы найти археологические подтверждения подлинности наших утверждений. Естественно, начнутся крики о мошенничестве…

Джепсон озадаченно нахмурился, переваривая услышанное.

– Архео… На кой черт нужна эта Северная Франция?

Лицо профессора просветлело, как у человека, оседлавшего любимого конька:

– Вы, вероятно, этого не знаете, мистер Джепсон, но палеолитические артефакты имеют отличительные признаки, присущие и самим изготовившим их людям, – признаки настолько же характерные, насколько характерны мазки мастеров живописи. Соблюдая все строгие правила археологии, мы надеемся найти работы Об in situ[34], там, где она их делала.

– Правда? – искренне изумился Джепсон.

– Да, насколько, конечно, нам это удастся. Об из региона, расположенного непосредственно к югу от Камбре. Это не просто научная догадка. У нас есть материальное свидетельство – кусочек обсидиана, именно так я дал ей имя – сокращение от «обсидиан». Когда ее захватили, при ней был кусок этого камня и именно такого типа, который характерен для этого региона. На одежде и коже была обнаружена растительная пыльца; образцы глины на ее подошвах, а также фотография местности, которую мы сделали, когда забирали оттуда Об…

– Так, значит, о ней некоторые тоже знают.

– Именно, – согласился профессор. – Я уверен, что вы понимаете, почему мы не спешили с публикацией и воздержались от праздных спекуляций. Ничто так не искажает научные открытия, как их пересказ в воскресных приложениях газет.

– Да, – согласился Джепсон, – ты мне это уже говорил.

– Есть еще и этическая проблема, – сказал профессор. – Некоторые могут поставить под вопрос нравственный аспект похищения человеческого существа из его привычной среды обитания в прошлом. Лично я склоняюсь к теории о том, что восприятие времени Об отклонилось от нашего в момент ее похищения из ее – и нашего – персонального прошлого. Однако, если вы…

– Да, да! – нетерпеливо заорал Джепсон.

«Черт возьми! – подумал он. – Старый дурак может целыми днями болтать ни о чем. Красивые слова, слова, слова! Много слов! Ни черта эти слова не значат!»

III

Пловец переводил взгляд с одного на другого и дивился полному отсутствию понимания в общении своего дяди с Джепсоном. С равным успехом профессор мог все это объяснять Об. Пловец нащупал в кармане жаберную маску, размышляя о том, что бегство из этого сумасшедшего дома будет для него наилучшим выходом, если окончательно запахнет жареным.

– Я хотел сказать, – продолжил профессор, – что, если принять это уравнение исторического вмешательства за элемент цельного…

– Хватит! – взорвался Джепсон. – Все это очень интересно. Но я хочу знать другое. Я хочу знать, могу ли я показать этой бабе Об какой-нибудь камень и сказать, что я хочу, чтобы она сделала из другого камня такой же? Может она это сделать или нет?

Профессор вздохнул и в отчаянии всплеснул руками. Ему казалось, что он сумел освоить жаргон Джепсона и донести до него суть проблемы, но все было тщетно. Он ничего не понял.

– Разве ты не говорил, что она спец в этом деле? – спросил Джепсон.

– Надо учесть время, – устало, с безнадежностью в голосе ответил профессор. – Я уверен, что Об может превзойти лучших резчиков по камню в мире. У нас в лаборатории есть несколько синтетических алмазов, и частью нашего исследования является проверка того, что́ она может с ними сделать. Ей надо всего лишь посмотреть на камень, чтобы увидеть естественные линии разлома. Она не колеблется и не делает ошибок. Но я хочу предостеречь вас: в меру своего понимания она может счесть алмаз слишком прочным камнем для использования его в практических целях.

– Но она работала с камнями нормально?

– Если вы предпочитаете их так называть.

– У нее были инструменты получше, чем эти? – Джепсон кивнул в сторону верстака и тисков, укрепленных на его торце.

– Нет, хуже.

– Она поймет, как с ними обращаться?

– Она чувствует инструменты, и ей очень понравилось наше оборудование. Она интуитивный работник. Можно сказать, что она живет камнем. Она наделяет жизнью и душой камни, с которыми работает.

– Понятно, – буркнул Джепсон. – Ну, тогда к делу.

Он повернулся к Об и принялся пристально ее разглядывать.

* * *

Она потупилась, не выдержав тяжелого взгляда разгневанного беса-бога. Об поняла, чего они от нее хотели. Она гораздо лучше понимала язык богов, чем позволяла им заподозрить. Напутствие, данное ей Матерью Пещеры, она помнила хорошо: «Имея дело с бесами-богами и духами, будь покорна и выполняй то, что они требуют. Но притворяйся, всегда притворяйся».

Она вдруг ощутила невыносимую ностальгию, губы ее задрожали, но она подавила нахлынувшие чувства. Женщина, готовившаяся стать Матерью Пещеры и умеющая создавать живые орудия, не склонит головы перед бесами-богами. Теперь ей предстояла работа, которой она была обучена. Понимание их слов – не единственный способ угодить их желаниям. Они привели ее в место, где она увидела чудесные орудия труда, а камни были уложены словно для подношения. Один камень был очень трудным, очень твердым; его зерна были соединены и скреплены невообразимо мощными силами. Но Об сможет разглядеть точки входа и поймет, что нужно сделать, чтобы работа получилась.

– Скажи ей, что она должна делать, – приказал Джепсон.

– Я отказываюсь участвовать во всем этом, – сказал профессор.

Пловец побелел, как полотно.

– Никто, – сказал Джепсон, – повторяю, никто не отказывается делать то, что хочу я. Ты, дядя-профессор, сейчас объяснишь этой бабе-резчице, что она должна делать. Ты сделаешь это, или ты увидишь, как мои мальчики разрежут твоего уродца-племянника на мелкие кусочки. Мы же не хотим, чтобы рыбы подавились крупными кусками. Я понятно выразился?

– Вы не осмелитесь, – сказал профессор. Но он еще не успел договорить эту фразу, когда понял, что Джепсон осмелится. Он – преступное чудовище… и все они полностью отданы ему на милость.

Пловец дрожал всем телом. Теперь он страшно жалел, что вообще затеял все это. Жаберная маска ему не поможет. Джепсон не выпустит его живым с острова, если план хоть в чем-нибудь не удастся.

Профессор неохотно и глухо произнес:

– Это все, что вы от меня хотите, мистер Джепсон?

– Хватит болтать! Это мы уже проходили! – заорал Джепсон. – Пусть твоя баба начнет работать с камнем. Умники говорят, что его невозможно разрезать. Так давайте посмотрим, сможет ли она это сделать.

– Это на вашей совести, – сказал профессор.

– Да, да, – сказал Джепсон. – Приступайте.

* * *

Затаив дыхание, Пловец смотрел, как профессор подходит к Об. Теперь Пловец со всей ясностью осознал, что у Джепсона были свои планы относительно первобытной резчицы. Марсианский алмаз был лишь первым шагом. Пловец понял, что очень скоро он перестанет занимать какое-либо место в планах Джепсона, а те люди, которые таких мест не занимали, исчезали очень быстро.

Пока эти мысли терзали несчастного Пловца, он вдруг заметил, что Об смотрит на него с таким пониманием и сочувствием, что он подумал вдруг, что, наверное, древние обладали телепатическими способностями, утраченными в ходе приливов и отливов генетической эволюции. Он вдруг ощутил тот ужас, который, видимо, испытывало это существо и который оно так мужественно и умело скрывало. Ее вырвали из дома, из ее времени, навсегда разлучили с друзьями. Ее невозможно отправить назад, потому что машину времени невозможно точно настроить. И вот теперь эта несчастная оказалась в лапах Джепсона.

С Джепсоном надо что-то делать, подумал Пловец. Он задрожал от страха при одной мысли об этом… и от страха перед тем, что будет, если он ничего не предпримет.

– Об, – сказал профессор.

Об посмотрела на Груаака, стараясь всем своим видом показать полную готовность услужить. Благодарение добрым духам, снизошедшим к этому месту, бесы-боги переругались между собой, подумала она.

– Об, – повторил профессор, – посмотри на этот камень. – Он указал рукой на Марсианский алмаз, лежавший на бархатной подушке.

Об послушно посмотрела на камень.

Профессор заговорил медленно и отчетливо:

– Об, ты можешь обработать этот камень?

«Такой трудный камень, – подумала Об. – Но есть способ. Бес-бог Груаак это знает». Выходит, это испытание. Бес-бог испытывает ее.

– Об. Работать. Камень, – сказала она.

Пловец подивился необычному звучанию ее гортанного голоса.

– Сначала ты должна отколоть маленький кусочек этого камня, – сказал профессор.

«Да, это испытание, – подумала Об. – Все знают, что обработка камня всегда начинается с откалывания маленького кусочка».

– Маленький. Кусочек, – согласилась она.

– Здесь есть инструменты, которые тебе нужны? – спросил профессор. С этими словами он указал на тиски, ювелирный молоток и клинья, лежавшие на верстаке.

«Еще одно испытание», – подумала Об.

– Нужно. Во. Да, – сказала она. – Нужно. Онг-онг.

– Что, черт возьми, значит «онг-онг»? – встрепенулся Джепсон. – Никогда не слышал, что резчики пользуются онг-онгом.

– Не имею ни малейшего понятия, – пожал плечами профессор. – Она никогда прежде не употребляла этот термин. – Он озадаченно посмотрел на Джепсона. – Теперь-то вы и сами видите, как ограничено наше общение. Существует пропасть между…

– Так дайте ей онг-онг, – рявкнул Джепсон.

Об посмотрела сначала на одного беса-бога, потом на другого. Должно быть, у них есть онг-онг, подумала она. Если у них есть огонь, то есть и онг-онг. Она перевела взгляд на Пловца, но не увидела в его глазах ничего, кроме страха. Наверное, он тоже человек, как и она. Она снова посмотрела на Груаака. Может быть, и это тоже испытание? Это было загадочно. Она взяла Марсианский алмаз в натруженную, покрытую мозолями руку, провела по камню пальцем.

– Онг-онг.

Профессор пожал плечами:

– Об, у тебя есть онг-онг.

Она вздохнула. Да, это еще одно испытание.

Об взяла Марсианский алмаз двумя руками и направилась в гостиную коттеджа. Там был камин; она учуяла его и видела, когда ее привели сюда.

Гостиная была обставлена тяжелой деревенской мебелью и устлана мексиканскими половиками. Цветастая обивка привела Об в восторженный трепет. У каких животных такая красивая кожа? В земле бесов-богов так много ужасов.

Двое мальчиков Джепсона сидели за круглым столом у окон, выходящих на озеро, ели и играли в покер. Огонь горел в камине, и Об направилась прямо к нему в сопровождении Джепсона, профессора и Пловца.

Мальчики оторвались от карт.

– Ну и фигура. У меня от нее мурашки по коже.

– Да, уж это точно, – сказал его товарищ и посмотрел на Джепсона. – Что она делает с камнем, босс?

Джепсон ответил небрежным, будничным тоном, не отрывая взгляда от Об:

– Заткнитесь.

Мальчики пожали плечами и вернулись к игре.

* * *

Об присела на корточки перед камином и зачерпнула небольшую пригоршню сажи.

– Онг-онг, – сказала она. Она поставила алмаз на край камина, плюнула на сажу и скатала из нее комок, которым начала смазывать камень. Своими мозолистыми руками она размазывала сажу по алмазу.

– Что она делает? – спросил Джепсон.

– Этого я сказать не могу, но онг-онг – это сажа, – ответил профессор.

Джепсон теперь во все глаза смотрел на вымазанный сажей Марсианский алмаз. Об взяла его в обе руки, подошла к восточному окну и подняла камень вверх, чтобы рассмотреть его на свет.

«Да, – подумала Об, – свет Всемогущего Огня прошел сквозь камень, а онг-онг затемнил и разбил его на странные рисунки». Она потерла камень, удалила часть сажи, вытерла руки об одежду и снова стала рассматривать камень на свет Всемогущего Огня. Все было так, как учила ее Мать Пещеры. Линии на поверхности камня выдавали мелкие изъяны, а эти линии позволяли рассмотреть внутренние контуры строения камня.

– Это какой-то религиозный ритуал, предшествующий работе, – сказал профессор.

Пловец посмотрел на дядю, перевел взгляд на Джепсона, потом подошел к Об и встал у нее за спиной. Он наклонился и тоже принялся рассматривать камень в ее руках; он видел точки блистающего света и рисунок, образованный этими точками.

Об повернулась к Пловцу и посмотрела ему в глаза. Потом позволила себе застенчивую улыбку, которую быстро стерла с лица, метнув взгляд в сторону Джепсона и профессора.

Пловец, улыбаясь, выпрямился.

Он был сполна вознагражден этой несмелой улыбкой. Она осветила прекрасным светом тяжелые черты лица Об.

– Странно, – задумчиво произнес профессор. – Наверное, это поклонение солнцу. Надо глубже разобраться в ее религиозных верованиях…

– Когда она сотрет это дерьмо и возьмется за дело? – недовольно поинтересовался Джепсон.

– Об. Работать, – сказала она.

Она вернулась в импровизированную мастерскую и положила камень на прежнее место – на черную бархатную подушку.

Пловец решил подойти ближе, но сильная рука легла ему на плечо. Он оглянулся и увидел оскалившегося в нехорошей улыбке Джепсона.

– Ты бы лучше отошел в сторонку, мальчик, – почти ласково сказал Джепсон.

Пловец задрожал. В голосе Джепа он не просто услышал приказ, но и ощутил какое-то окончательное решение.

Как раз в этот момент у южного окна запела птичка.

Об посмотрела в окно и улыбнулась. Птичья песенка была ей хорошо знакома, она понимала этот голос, он говорил: «Это моя земля, это мой куст». Она обернулась и встретила сумрачный взгляд Джепсона.

– Режь этот чертов камень!

Она съежилась. В голосе Джепсона она отчетливо услышала смерть.

Профессор направил свет лампы на верстак и тронул Об за плечо.

Она подняла голову, всмотрелась в лицо профессора и уловила в его глазах выражение страха. Груаак боится? Значит, здесь и между бесами-богами тоже нет согласия! Мысли Об путались. Она склонилась над верстаком, поместила камень в тиски и принялась поворачивать его, стараясь определить лучшее положение, потом закрепила камень в тисках. Какие хорошие орудия у этих бесов-богов.

Джепсон обошел верстак и встал так, чтобы лучше видеть, что будет делать Об. Он вытер вспотевшие ладони о штаны. Раньше ему уже приходилось наблюдать работу резчиков. Перед первым ударом молотка время всегда тянулось нестерпимо долго. Напряжение нарастало, нарастало, и, когда нервной энергии становилось достаточно, резчик наносил первый удар по камню… да, пока все правильно.

В ожидании этого момента Джепсон испытывал какое-то дурманящее чувство, глядя на действия Об.

IV

Некоторое время она смотрела на разложенные на верстаке клинья, потом выбрала один и приложила его к алмазу. В другую руку она, не спеша, взяла молоток.

Джепсон ожидал, что теперь Об начнет перемещать клин, находя для него лучшее положение, но буквально подпрыгнул от изумления и неожиданности, потому что первый удар последовал сразу.

Тук!

От Марсианского алмаза откололась длинная узкая полоска и упала на верстак.

Тук!

Откололся еще один кусок, на этот раз поменьше.

Тук!

Джепсон вышел из оцепенения, когда от камня отвалился третий фрагмент.

– Постой! – крикнул он.

Тук!

Об ослабила тиски, повернула камень и снова закрепила его.

Тук!

– Скажи ей, чтобы она остановилась! – промычал Джепсон.

Тук!

К профессору вернулся дар речи.

– Об!

Она обернулась, по-прежнему держа молоток и режущий клин на алмазе.

– Стоп работать, – сказал профессор.

Она послушно опустила молоток.

Джепсон поджал губы и издал неопределенный звук:

– Ууух!

Он взял с верстака самый большой осколок и повертел его в пальцах.

– Этот камень нельзя разрезать! Как же, как же! Ух ты!

Он бросил осколок на верстак, достал из наплечной кобуры пистолет и направил его на Пловца.

– Ничего личного, Пловец, – сказал он. – Но, знаешь, ты стал мне обузой. Да и дяде-профессору нужно преподать урок послушания. Я его предупреждал.

– Вы этого не сделаете, – пролепетал профессор

Джепсон метнул на него насмешливый взгляд.

* * *

В этот момент действиями Пловца руководило исключительно отчаяние. Он резко отклонился в сторону и ударил ногой по руке Джепсона, державшей оружие. Годы тренировок не прошли даром. Удар был достаточно силен, чтобы выбить пистолет из руки как раз во время выстрела. Оружие издало резкий шипящий звук, и отравленный дротик вонзился не в грудь Пловца, а в потолок. Пистолет, вертясь, покатился по полу.

На мгновение Об оцепенела от ужаса, так ее напугали действия Пловца. Он восстал против беса-бога! Но она и сама слышала смерть в его голосе и понимала, что даже пеночка бросится на человека, если у нее будут на то достаточные причины. Так почему же тогда человеку не напасть на беса-бога?

Не успел Джепсон открыть рот, чтобы позвать своих мальчиков, как Об опустила на его голову свой мозолистый кулак. Раздался звук, похожий на звук приземления на пол спелой дыни, а затем хруст сломанного позвоночника. Удар Об сломал Джепсону шею. С глухим стуком он грохнулся на пол.

Пловец стремительно нагнулся и подобрал пистолет; потом подполз к двери в гостиную и внимательно прислушался, чтобы понять, привлек ли шум в мастерской внимание мальчиков.

– Мой бог, мой бог! – восклицал потрясенный профессор.

Снаружи доносились только обычные звуки – шаги на втором этаже в спальне, скрип кровати, шум текущей из кранов воды. Кто-то насвистывал.

Пловец обернулся.

Об стояла над трупом и смотрела на него с нескрываемым удивлением.

Пловец пересек комнату и склонился над телом Джепсона, внимательно его осмотрел.

– Мертв, – объявил он и ободряюще улыбнулся Об. Впрочем, сам он никакой бодрости не испытывал. – Мы крупно попали, дядя, – сказал он. – Если сюда войдет кто-то из мальчиков…

Профессор с большим трудом подавил дрожь.

– Что мы будем делать?

– У нас только один выход, – ответил Пловец. – Об, помоги мне задвинуть эту падаль за верстак.

Он наклонился и попытался сдвинуть труп с места.

Об мягко отстранила его, одной рукой подняла труп за пояс. Голова Джепсона откинулась назад, руки волочились по полу.

Пловец судорожно сглотнул и показал Об, куда положить труп. Вместе они затолкали его в угол и подвинули верстак, чтобы закрыть его.

– Боже мой! – прошептал профессор. – Она же сильна, как бык!

– Теперь слушай меня внимательно, – сказал Пловец, обращаясь к дяде. – Об должна продолжить работу, как будто ничего не произошло. Я постараюсь добраться до озера. Если мне удастся нырнуть, то я выберусь отсюда и приведу помощь. – Он протянул профессору пистолет Джепсона. – Положи его в карман, но стреляй только в случае крайней необходимости.

– Это страшно, – сказал профессор.

– Будет еще страшнее, если ты меня не послушаешься, – хрипло произнес Пловец. – Клади пистолет в карман.

Профессор вздрогнул и подчинился.

– Теперь вели ей приступить к работе, – сказал Пловец.

Профессор суетливо кивнул и обратился к Об.

– Ты… работа… камень, – четко проговорил он.

Об не двинулась с места, внимательно разглядывая профессора. Она удивилась повелительным интонациям, с которыми человек обращался к бесу-богу. Человек может повелевать богами.

– Прошу тебя, Об, – сказал Пловец, – продолжай работать.

* * *

На лице Об появилось выражение сродни религиозному поклонению, когда она посмотрела на Пловца.

– Ты. Хотеть. Об. Работать? – спросила она.

– Ты работай, – ответил Пловец и похлопал ее по руке.

Губы ее снова тронула застенчивая улыбка. Она вернулась к верстаку и алмазу.

– Об. Работать? – еще раз спросила она.

Пловец взглянул на дядю, который никак не мог оправиться от потрясения и смотрел прямо перед собой остекленевшим взором.

– Дядя?

Профессор тряхнул головой и посмотрел на Пловца почти осмысленным взглядом.

– Если кто-нибудь спросит, где Джеп, – сказал Пловец, – скажи, что он пошел прогуляться, а тебя оставил наблюдать, как работает Об. Понял?

Профессор перевел дух:

– Я все понял, Конрад. Я должен притворяться и врать. Но поспеши. Это просто отвратительно.

Тук!

Об отколола от камня еще один фрагмент.

Тук!

Пловец глубоко вздохнул. Времени на страх уже не было, и он должен забыть о том, что он – патологический трус. Жизни дяди и этой странно привлекательной первобытной женщины зависели от него. Он собрался с духом, выскользнул из комнаты и боковым коридором вышел на кухню. Там никого не было, только на плите, на огне, стояла кастрюля. Пряный запах какого-то блюда преследовал Пловца, пока он выходил из дома через заднее крыльцо.

Мягкий бриз шевелил верхушки сосен. Пловец посмотрел вверх, отметил положение солнца – до полудня было еще довольно далеко. Он заметил с двух сторон какое-то движение – это патрули обходили берег.

Неимоверным усилием воли Пловец заставил себя идти к озеру неторопливым вальяжным шагом. Он решил выйти к берегу между двумя патрульными. На берегу лежало поваленное дерево; крона его покоилась в воде, ветви были частично погружены в озеро, а частично поднимались кверху. Он сел на песок рядом с лежащим деревом в нескольких дюймах от воды и принялся, словно праздно развлекаясь, бросать сосновые шишки в воду. Патрульные, скользнув по нему равнодушным взглядом, прошли мимо.

Пловец сидел на берегу, раздумывая, почему находит Об такой привлекательной. Поразмышляв, он решил, что она нравилась ему, потому что была единственной женщиной, смотревшей на него без всякого отвращения.

Патрульные встретились за его спиной, разминулись и пошли в разные стороны. Теперь оба повернулись к нему спиной. Он достал из кармана маску, надел ее, скользнул в воду между ветвями поваленной сосны и нырнул. Годы практики сделали его движения почти полностью бесшумными.

Он неторопливо выплыл на середину, держась ближе к дну. Непромокаемый костюм раздулся вокруг него, и Пловец специальными шнурками затянул его.

Оказавшись в самом глубоком месте, он повернул каблуки ботинок, и из подошв веером развернулись ласты. Подгоняя себя мощными гребками, он стремительно поплыл к противоположному берегу, время от времени сверяя направление по наручному компасу.

Им владели сейчас странные чувства, и не в последнюю очередь это было чувство очищения, чувство разрыва с преступным прошлым. Кодекс был однозначным – нельзя доносить на товарищей независимо от причин.

Но теперь он вынужден донести. В противном случае может погибнуть женщина, которая стала очень важной для него.

V

Когда Пловец впоследствии вспоминал этот день, который власти назвали «днем разгрома банды Джепсона», он казался ему сном, нереальным, но очень ярким сном.

Заплыв под водой озера прошел абсолютно спокойно, в нем не было ничего необычного, и он не стал частью незабываемого сновидения. Пловец вынырнул на противоположном берегу в месте, откуда остров был не виден, выбрался из воды и по узкой извилистой лесной тропинке, петлявшей между кустами и деревьями, очень скоро вышел на грунтовую дорогу, по обочинам которой высились валы срезанного ножами бульдозеров дерна. Эта дорога вывела его на шоссе, где его подобрал ехавший на грузовике фермер.

Пловец почему-то не запомнил его лица, но зато ему в память навсегда врезался его немного гнусавый голос и темная родинка на костяшке указательного пальца правой руки. Почему-то Пловцу показалось очень важным, что фермер вез капусту, которая пахла свежевскопанной землей.

Тревога за Об держала Пловца в напряжении; он нетерпеливо ерзал на краю сиденья.

Фермер называл его «соседом» и жаловался на высокие цены на удобрения. Пловцу он задал один-единственный вопрос:

– Куда путь держишь, сосед?

– В город, – ответил Пловец.

Городом, согласно щиту на дороге, оказался Аккервиль, население – двенадцать тысяч девятьсот восемь человек. Фермер высадил Пловца перед высоким зданием, которое наверняка было построено на рубеже веков: это был огромный куб из стекла и алюминия. Вывеска над входом гласила, что это административный центр округа Крейн.

Часы пробили полдень, когда Пловец вошел в здание и, ориентируясь по указателям, направился в кабинет шерифа. Это место он потом вспоминал по запаху (в коридорах пахло дезинфекцией с сосновым ароматизатором); однако больше всего ему запомнился сам шериф – высокий, худощавый человек в старомодном костюме и западной шляпе, который, как только Пловец вошел в кабинет, сказал:

– Вы, должно быть, Конрад Румель. Ральф Абернети только что позвонил из машины и сказал, что привез вас в город.

Сам факт, что фермер из Северной Миннесоты смог его опознать, помог Пловцу понять, что он попал в жернова весьма эффективной системы. В дверях, за его спиной появились вооруженные сотрудники шерифа. Они не скрыли удивления, не обнаружив оружия у Пловца. Его препроводили в обшитый деревянными панелями кабинет, окна которого выходили на улицу и как раз на то самое место, где его высадил фермер.

Ральф Абернети. Это имя в его воспоминаниях не было связано ни с каким конкретным лицом. Пловец никак не мог понять, каким образом он смог проехать с фермером в кабине довольно долго и не запомнить его лица.

Об! Помни о ней и об опасности!

* * *

Шериф хотел знать все о Марсианском алмазе.

Пловцу пришлось рассказывать одну и ту же историю трижды, сначала шерифу и его помощникам, потом лысому седобородому толстяку, который представился окружным прокурором. Все эти люди нисколько не были озабочены экстренностью ситуации и очень неторопливо задавали свои вопросы.

Потом в комнате вдруг стало очень многолюдно. Шериф и окружной прокурор были отодвинуты на задний план. Все пришедшие весьма почтительно обращались к Уоллесу МакПрестону, стройному мужчине ростом не более пяти футов двух дюймов, с серо-стальными волосами и широким ртом, который все время беспечно улыбался. Правда, эта улыбка ни разу не коснулась больших голубых глаз этого человека.

– Я специальный помощник президента, – сказал Пловцу МакПрестон.

Пловцу даже не пришло в голову спросить: «Президента чего?»

МакПрестон начал задавать интересующие его вопросы. Правда, некоторые повторялись, Пловец уже слышал их от шерифа и прокурора, но в основном МакПрестона интересовало то, как Румель сумел потопить советское пропагандистское судно. Знает ли Пловец, что он расколол корабль пополам? Входило ли это в его намерения? Как он определил место закладки взрывчатки? Насколько велик был каждый заряд? Как он его рассчитывал и почему именно так? Тип детонатора? Насколько далеко он отплыл, чтобы избежать воздействия ударной волны? Какие детали конструкции корабля указывали на его уязвимые места? Каким аппаратом он воспользовался для того, чтобы вскрыть контейнер с алмазом? Почему он выбрал именно это время для проведения операции?

Постепенно Пловец стал различать лица в толпе, окружавшей МакПрестона. Особенно привлекал внимание один – мощного сложения великан с квадратным лицом, стоявший слева от МакПрестона. Глаза как две темно-коричневые пещеры над крючковатым носом, волосы цвета темной соломы с обеих сторон прикрывают залысины на висках. Этот человек проявлял повышенный интерес к тому, как именно Пловец потопил судно.

Однако ни один из этих людей, казалось, не понимал срочности дела, нисколько не волновался за жизнь Об… и дяди Амино.

МакПрестон задавал все новые и новые вопросы, уточняя детали истории, рассказанной Пловцом. Этим вопросам не было конца.

Расположение контейнера с алмазом – как оно повлияло на выбор места закладки взрывчатки?

– Послушайте! – неожиданно взорвался Пловец. – Вы что, не понимаете, что будет, если подручные Джепсона обнаружат, что он мертв?

– Подручные Джепсона никуда не уйдут, – сказал МакПрестон.

– Но они убьют Об… и моего дядю.

– Сильно в этом сомневаюсь, – сказал МакПрестон. – Теперь относительно этой Об. Вы говорите, что ваш дядя забрал ее из прошлого на машине времени?

Пловцу пришлось объяснять им, что́ это за машина, рассказывать о деньгах Джепсона, о прорыве, о поломках в системе управления машиной. С каждым новым вопросом Пловец чувствовал, как утекает время, отпущенное Об и дяде Амино.

– Машина времени, – насмешливо произнес МакПрестон.

Крючконосый дернул МакПрестона за рукав. МакПрестон поднял голову и спросил:

– В чем дело, Миш?

– Давайте выйдем, нам надо поговорить.

Оба покинули кабинет.

* * *

Время тянулось томительно медленно. Пловец начал терять надежду.

МакПрестон и его товарищ вернулись в сопровождении армейского генерала и полковника рейнджеров. Полковник как раз говорил, когда они входили:

– Триста восемьдесят солдат, одиночные скутеры и портативные реактивные аппараты, плюс двадцать пять летающих танков морской пехоты – этого должно хватить с лихвой.

– Что делать с ним? – спросил генерал, посмотрев в сторону Пловца.

– Румель полетит с нами, – ответил МакПрестон. – Вы же слышали, что сказал президент.

– У нас еще три часа до сумерек, – заметил полковник. – Это масса времени.

– Вам нужен транспорт? – спросил генерал.

– Мы воспользуемся нашим бортом, – сказал МакПрестон.

– Держитесь большой высоты, пока не получите наш сигнал, – посоветовал генерал. – Думаю, ваш борт недостаточно бронирован.

– Это президентский-то борт? Вы шутите, генерал! – усмехнулся МакПрестон.

– Тем не менее я настаиваю, чтобы вы не приближались к месту до окончания перестрелки, – возразил генерал. – Мы не знаем, чем они вооружены.

– Какая перестрелка? – обеспокоенно спросил Пловец.

– Мы собираемся войти туда и спасти вашего дядю и вашу первобытную подругу, – сказал МакПрестон, потом покачал головой и повторил: – Машина времени…

Пловец набрал в легкие воздуха и выпалил:

– Вы знаете, где они?

– У нас есть план дома; мы получили его от архитектора, – ответил МакПрестон. Он отошел, потом оглянулся. – Один из парней Миши только что передал мне самый потрясающий рапорт, какой я когда-либо видел в жизни, – это рапорт о профессоре Элвине, который сейчас находится во Франции, в Камбре. Вы знакомы с этим Элвином?

– Я знаю, кто он, – ответил Пловец. Он перестал задавать вопросы, надеясь, что теперь эти люди все-таки приступят к операции по спасению пленников.

– Машина времени, – в который уже раз пробормотал МакПрестон, но в голосе его скорее слышалось не сомнение, а восхищение.

Пловец ощутил прикосновение холодного металла к левому запястью. Опустив глаза, он увидел, что прикован наручниками к левой руке крючконосого товарища МакПрестона – Миши.

– Мое имя – Миша Левински, я из уголовной полиции, – сказал он, сверля Пловца неприветливым взглядом. – Мне надо поговорить с вами, Румель, о вашей Мацатланской операции. Она просто прелестна.

Уголовная полиция, подумал Пловец. Да мало того, еще президент, армия, рейнджеры, морская пехота. У него было такое ощущение, что он попал на гигантский бильярдный стол, где оказался в роли выпущенного шарика, который летит от лузы к лузе, а МакПрестон кричит: «Попадание! Попадание! Попадание!»

– Давайте начнем, – сказал Левински.

VI

Объединенный отряд вторгся на озерный остров со стороны послеполуденного солнца с оглушительным ревом и скрежетом, как рой разъяренных насекомых, атакующих вражеский муравейник. Бронированные армейские скутеры окружили остров по периметру. Летающие танки морской пехоты затмили небо. Рвавшиеся в атаку рейнджеры взлетали из-за деревьев и снова приземлялись, пользуясь портативными ранцевыми реактивными двигателями.

Пловцу, сидевшему в заднем отсеке президентского вертолета, зависшего на высоте семи тысяч футов к юго-востоку от места атаки, весь этот пандемониум казался какой-то безумной игрой. Он не мог связать свои действия с тем результатом, который видел теперь. Если бы не тревога за Об и дядю, он нашел бы это зрелище смехотворным.

Вертолет снизился до высоты трех тысяч футов, подлетев ближе к месту действия.

Пловец обернулся к МакПрестону:

– Они живы?

– Пока не знаю, – ответил тот. – Отличная операция, правда, Миш?

– Слишком много людей, – проворчал в ответ Левински. – Они же сыплются друг другу на головы.

– А вы как думаете, Румель? – спросил МакПрестон.

– Что?

– Красивая операция?

«Они сошли с ума», – подумал Пловец, а вслух сказал:

– Я согласен с мистером Левински. У Джепсона там не больше двадцати человек… по моим подсчетам. Я бы прикрылся броней и ограничился десантом человек в пятьдесят.

– Куда бы ты ударил? – спросил МакПрестон.

Левински кивнул.

– Я бы высадился на крыше дома.

Вертолет снизился до высоты пятисот футов над юго-восточным берегом озера. Пловец явственно слышал одиночные винтовочные выстрелы. Каждый из них мучительным страхом отзывался в его душе.

Об…

Внезапно на острове воцарилась первозданная тишина, нарушаемая лишь голосами, эхо которых далеко разносилось по глади озера. К пристани потянулась цепочка людей с поднятыми руками. Их вели к скутерам.

На панели управления вертолета раздался сигнал.

– Ну вот и все, – сказал МакПрестон. – Садимся.

* * *

Вертолет приземлился на поляне возле коттеджа. Ветер от винтов поднял в воздух тучу сосновых иголок, которые, медленно кружась, начали спускаться вниз, когда двигатели заглушили.

МакПрестон открыл иллюминатор, чихнул от пыли.

К вертолету подбежал капитан рейнджеров, козырнул и доложил:

– Все в порядке, сэр. Профессор Румель и – э-э – женщина в доме. Они в полной безопасности.

Впервые за все это время Пловец облегченно вздохнул.

– Какие потери? – спросил Левински.

– Простите, сэр? – Капитан наклонился к Левински.

– Потери! – крикнул тот.

– У нас десять раненых, сэр, – попали под наш же перекрестный огонь. Но ничего серьезного. Мы убили двоих – э-э – людей. Четырех ранили.

МакПрестон нажал кнопку в подлокотнике кресла. Стеклянный колпак крышки самолета с шипением откинулся назад.

– Пятьдесят человек на крышу, – буркнул Левински, – и этого было бы много.

– Отлично, капитан, – сказал МакПрестон. – Теперь доставьте сюда профессора Румеля и женщину. Мне не терпится познакомиться с ними.

Капитан заколебался:

– Понимаете, сэр… мы получили приказ бережно обращаться с ними, и мы…

– Так доставьте их сюда!

– Сэр, женщина отказывается прекращать работу.

– Работу?

– Сэр, профессор Румель говорит, что она подчинится приказу только его племянника. – Капитан кивнул в сторону Пловца.

Пловец выслушал все это молча, но посмеиваясь про себя. Ему нравился этот капитан. Ему нравился МакПрестон. Он был просто влюблен в Мишу Левински и во всю эту толпу вояк. Он очнулся от своих мечтаний, ощутив на себе пристальные взгляды МакПрестона и Левински.

– О чем еще вы нам не сказали? – спросил Левински.

«О том, что Об работает с алмазом», – подумал Пловец. Сглотнув, он произнес:

– Думаю, что я ей нравлюсь.

– Вот как? – сказал МакПрестон.

– Да, и это хорошо, – сказал Пловец.

– Судя по описаниям, она довольно странно выглядит, – произнес МакПрестон. – Что в ней хорошего?

Пловцу вдруг резко разонравился МакПрестон. От помощника президента не ускользнуло, что настроение Румеля изменилось.

– Может быть, мне неверно ее описали, – поспешно добавил МакПрестон.

– Уолли, ты бы лучше помолчал, – сказал Левински.

* * *

В последовавшей неловкой тишине Пловец взглянул на Левински и задумался: «Об – уродка? Она не более уродлива, чем я! У нее есть лишняя грудь. В ее время это было преимуществом. Она не виновата, что ее похитили из ее эпохи. Она не просила, чтобы ее переносили в наше время и насмехались над ней, просто из-за того, как она выглядит. Она нормальная здоровая женщина, и уж точно, нормальнее и здоровее этого недомерка МакПрестона».

МакПрестон, покраснев от гнева, обратился к капитану рейнджеров:

– Она отказывается идти сюда? Но почему? У вас что, не хватает людей, чтобы доставить ее сюда силой?

– Сэр, там в комнате стоит верстак весом в четыреста фунтов. Они спрятали за ним труп Джепсона. Мы хотели сдвинуть верстак, чтобы извлечь труп. Сэр, она подняла верстак одной рукой.

– Четыреста фунтов? Одной рукой?

– Да, сэр. Да… и Джепсон на самом деле оказался мертв, сэр. У него раскроен череп. Профессор говорит, что она разбила ему голову одним ударом кулака.

– Кулака? – МакПрестон в ярости обернулся к Пловцу. – Румель, что же это за женщина?

– Обычная, нормальная женщина, – ответил Пловец.

– Но…

– В ней нет ничего необычного! – горячо заговорил Пловец. – Может быть, в своей эпохе ее вообще считали слабенькой. Она не просила, чтобы ее переносили к нам, МакПрестон. Она не просила, чтобы ее судили по ее внешности.

МакПрестон всмотрелся в лицо Пловца, подмечая каждую деталь – от низкой границы роста волос до скошенного подбородка. Подумав, он сказал:

– Простите, мистер Румель. Это моя оплошность.

Пловец снисходительно кивнул, подумав: «Она слушается только меня». Его переполняла поистине сумасшедшая радость. Он вдруг почувствовал, что его левую руку потянули вверх. Левински разомкнул наручники.

– Миш, что ты делаешь? – поинтересовался МакПрестон.

– Разве это не очевидно?

– Постой, Миш, – сказал МакПрестон. – Я сочувствую твоим порывам, и президент тоже их понимает, но есть некоторые препятствия. Этот человек совершил преступления, которые…

– Он лучший минер-подрывник из всех, каких я знаю, – сказал Левински.

– Но вспомни о русских! – с недовольным видом произнес МакПрестон.

– Мы подсунем им Джепсона, – возразил Левински. – Джепсон мертв. Он не возразит… и не станет оспаривать нашу версию произошедшего.

Пловец помассировал запястье, натертое наручниками, и перевел взгляд с МакПрестона на Левински. Для него их разговор не имел ни малейшего смысла. Капитан, продолжавший стоять у иллюминатора, тоже был сильно озадачен.

– Но Румеля опознали! – кричал МакПрестон.

– Вот как?

– Вот так! Русские узнают, что он соучастник. И какая тебе от него польза? У него такое лицо – простите меня, мистер Румель, но это правда, – что миннесотский фермер опознал его, лишь пару раз увидев его фотографию в газете до того. Как ты спрячешь его от русских?

* * *

– Не глупи, Уолли! Я не хотел его использовать. Мне нужны его знания, его опыт. Я хочу, чтобы он преподавал в академии.

– Но если мы не сдадим его прокурорам вместе с остатками банды…

– Но что, если мы объявим его нашим агентом? Скажем, что он был внедрен нами в банду Джепсона?

– Ты это сам сказал, Миш, я тебя не просил. Они знают, кто у нас эксперт. Они, русские, знают, кто потопил их судно.

– И?

МакПрестон нахмурился.

– Ты же слышал, что говорил президент, – сказал Левински. – Если Румель проявит желание сотрудничать и если мы после проведения полевого расследования сочтем это целесо- образным…

– Мне это очень не нравится.

– Русским это тоже не понравится. Особенно если мы отдадим им алмаз и банду, точнее то, что от нее осталось.

– Судно!

– За судно нам придется принести извинения.

«Отдадим им алмаз, – эхом отозвалось в мозгу Пловца. – О, боже! Ведь Об продолжает долбить этот проклятый алмаз и скоро разобьет его на мелкие куски!»

– Мне придется подумать об этом, – сказал МакПрестон. – Подкинуть русским эту мелкую неприятность доставит мне такое же удовольствие, как и тебе. Но есть и другие соображения. – Он посмотрел на капитана рейнджеров. – Что вы стоите?

– Сэр?

– Отведите нас к профессору Румелю и этой… женщине.

– Сэр, я… я думаю, что нам стоит поторопиться.

– Почему?

– Сэр, я пытался, сэр… но, видите ли, ее работа… она раскалывает Марсианский алмаз.

Пловец не подозревал, что МакПрестон способен так быстро двигаться. Он рывком распахнул дверь кабины, схватил Пловца за руку и бегом потащил его за собой к дому. Следом за ними рванули и вооруженные солдаты. Вся эта толпа вбежала на крыльцо и кинулась в гостиную.

Стекла окон были выбиты, стул перевернут, на стенах виднелись следы пуль. Оцепление расступилось, и МакПрестон с Пловцом ворвались в мастерскую.

МакПрестон резко остановился. Пловец уткнулся ему в спину, а в спину Пловца уперся Левински, бежавший следом.

– Что это за звук? – спросил МакПрестон.

Пловец сразу узнал его. Звук доносился из коридора.

Тук!

Тук!

Тук!

МакПрестон выпустил руку Пловца и ринулся на звук, как бык, сметающий все на своем пути. Тычок сзади от Левински заставил Пловца двинуться следом. Было такое впечатление, что его гонят на казнь. Казалось странным и смешным, что они бежали в такт ритмичному стуку молотка.

Они вломились в мастерскую.

Это помещение казалось не тронутым перестрелкой, если не считать одного разбитого окна. Профессор Румель стоял возле него. Он обернулся на звук шагов, увидел племянника и буднично сказал:

– Конрад, слава богу, ты пришел. Она не делает того, что я прошу.

* * *

МакПрестон остановился в добрых шести футах от того места, где работала Об, и окинул взглядом ее коренастую загорелую фигуру, отметил сосредоточенность, сквозившую в каждом движении, играющие мышцы спины. Пловец и Левински остановились прямо за ним.

Тук!

Тук!

Профессор бросился к Пловцу:

– Здесь творилось что-то невообразимое!

– Господи, Румель, остановите ее! – прохрипел МакПрестон.

– Я пытался, – ответил профессор. – Она просто не обращает на меня внимания.

– Не вы! – заорал МакПрестон.

Тук!

Профессор дернулся и уставился на МакПрестона.

– Может быть, она послушает вас. – МакПрестон умоляюще смотрел на Пловца. Наверное, МакПрестон хорошо запомнил слова капитана о том, что эта женщина играючи подняла одной рукой верстак весом четыреста фунтов.

Пловец попытался заговорить, но горло горело так, словно в него вставили горячую кочергу. Он медленно обошел МакПрестона и, подойдя к Об, коснулся ее руки.

Об бросила молоток и клин и вперила в Пловца такой взгляд, что он предпочел быстро отступить на шаг. Однако, узнав его, Об улыбнулась. Лучистая улыбка загипнотизировала Пловца.

– Об, ты можешь закончить работу, – прошептал Пловец.

Продолжая улыбаться, она подошла вплотную к нему, прикоснулась к его щеке мозолистым указательным пальцем, что служило в ее пещере приглашением и проверкой эмоции, которую она прочитала в его глазах. На его щеке не было шрамов, отсчитывающих прожитые годы, – и кожа его была такой сладкой, такой мягкой… как кожа детей Матери Пещеры. Пловец, кажется, понял ее игру. Он потянул ее в сторону, откинул прядь волос и провел пальцем по ее уху.

Об хотела взять его за руку, отвести к верстаку и показать работу, но боялась нарушить этот молчаливый диалог.

– Кругом свистели пули, – рассказывал между тем профессор Румель, – но она не обращала на них ни малейшего внимания. Она продолжала работать, как будто… – Голос его дрогнул и пресекся. Помолчав, он добавил: – Господи, она же не имеет никакого представления о пулях.

Пловец слышал этот голос, словно во сне. Он при этом боковым зрением видел, что МакПрестон и Левински подошли к верстаку, склонились над ним, о чем-то беседуя. То, что прочитал Пловец на лице Об, делало все остальное неважным и ненужным.

Об вспомнила слова Матери Пещеры: «Это нормально – играть с самцами и пробовать их, но, когда приходит время окончательного выбора, моя волшебная воля скажет тебе, кого выбрать. Ты сразу это поймешь».

Как мудра была Мать Пещеры; она знала, что говорила и что думала Об. Как сильна магия Матери Пещеры!

* * *

Пловец чувствовал, что оживает; это было его второе рождение, оставившее позади смутное воспоминание о прошлой жизни как о времени призрачного небытия. Ему захотелось обнять Об, но он опасался, что она ответит слишком энергично. В приливе нежности она может забыть об осторожности и сломать ему ребра. У нее к тому же не было представления о личных границах, навязанного современной культурой. Можно было только вообразить, что могло последовать после попытки ее поцеловать.

Он медленно отстранился.

Об, отметив его сдержанность, подумала: «Он сейчас думает о бесах-богах. Мы должны отвлечь их, заинтересовать их другими вещами. Тогда они, может быть, займутся своими громами и молниями, а смертным позволят делать то, что интересует смертных».

Но в этот момент Пловец думал не о бесах или богах, а о возможных последствиях. Сейчас он удивлялся тому, что раньше его никогда не интересовали юридические последствия его шалостей. Марсианский алмаз привлекал его, потому что его похищение он считал великолепной веселой забавой. Но после того, что стало происходить с камнем и вокруг него, он понял, что МакПрестон и Левински будут вынуждены выдать его русским. Не могут же они предъявить им груду мелких осколков и сказать: «Простите, парни, но он рассыпался». Все рассыпалось, но единственное, что сейчас вызывало у Пловца страх, – это мысль о том, что станется с Об.

Последствия было уже невозможно игнорировать. МакПрестон и Левински ожесточенно спорили.

– Говорю тебе, это катастрофа! – горячился МакПрестон.

– Уолли, не будь тупицей, – ответил Левински.

– Но что мы скажем русским?

«Действительно, – подумал Пловец. – Что мы скажем русским?»

– Все очень просто, – произнес Левински. – Эта доисторическая женщина решила проблему за нас. Она создала для нас пропагандистское оружие, которое мы можем продемонстрировать всему миру!

– Ты просто…

– Да нет, правда! В мире не найдется человека, до которого не дошел бы такой аргумент. – Левински понизил голос: – Алмаз, который невозможно разрезать, ты не видишь? Мы можем сказать, что планировали это с самого начала. Мы отдадим им банду Джепсона и… – он указал на какой-то предмет, который Пловец не видел из-за спины МакПрестона, – …предъявим им этот предметный урок.

* * *

Пловца объяло безмерное любопытство. Он пошел было к верстаку, но Об опередила его, оттеснила в сторону МакПрестона, взяла с верстака что-то блестящее и повернулась к Пловцу.

– Об. Работать. Для… ты.

Потрясенный и восхищенный Пловец принял от нее предмет, поняв теперь, что имел в виду Левински, говоря о предметном уроке.

Об сделала из Марсианского алмаза наконечник копья – прекрасно уравновешенный и мастерски исполненный. Теперь Пловец держал его в руках – теплый и блестящий.

– Ты… хочешь? – спросила Об.

Счастливое избавление

Он всегда говорил себе, что нельзя построить тюрьму, из которой невозможно сбежать.

Звали его Роджер Дейрут. Рост – пять футов, вес – сто три фунта, коротко остриженные черные волосы. У него было узкое лицо, длинный нос и широко расставленные, отбеленные космосом глаза, которые, казалось, не столько поглощали, сколько отражали увиденное.

Дейрут прекрасно знал свою тюрьму – поисковую службу. Он укоренился в этой службе, как эмигрант, живущий на присылаемые семьей деньги, – лежащий в гамаке на пляже в тени пальм и утешающий себя мечтами о том, что в один прекрасный момент участь его изменится к лучшему и он сумеет вырваться отсюда.

Он не убаюкивал себя иллюзией о том, что одноместное поисковое судно – это гамак или что космос – это тропический пляж. И все же обстановка очень умиротворяла: корабли были похожи на уютные коконы с индивидуальным, настроенным для каждого пилота климатом.

Дейруту потребовалось довольно много времени, чтобы понять, что каждый пилот носит свою тюремную решетку в собственной душе. Даже здесь, в дальнем космосе, на пути к базе Капелла, он чувствовал эти зацементированные и прочно сваренные решетки в глубинах своей психики. Он во всем обвинял операторов транс-психотерапии и опросов в состоянии глубокого гипнотического сна – их манипуляциям подвергались все пилоты после каждого поискового полета. Он убедил себя в том, что специалисты транс-методики что-то внушали беспомощным пилотам, вселяя в них навязчивую мысль, которую сами называли толчком.

Некоторым молодым пилотам в течение недолгого времени удавалось избегать этой участи – видимо, у них была более крепкая психика, но рано или поздно транс-терапия калечила и их. Эта навязчивая мысль мешала пилотам поисковой службы долго оставаться в полете и заставляла их поворачивать назад.

– На этот раз я все же вырвусь, – сказал себе Дейрут. Он сознавал, что говорит вслух; голосовой декодер компьютера был выключен и на его невнятное бормотание внимания не обратил.

Газовое облако Большой Туманности нависало впереди по курсу; ее было отлично видно на мониторах, и выглядела она как кусок рваной ткани, наброшенной на звезды. Из подпространства Дейрут вышел в опасной близости от облака, но с этим риском он уже давно смирился.

Бингалинг Бенар, коллега-пилот и даже немного друг, назвал его сумасшедшим, когда Дейрут сказал, что хочет пощупать это облако.

– Разве ты этого уже не делал? – спросил его тогда Бингалинг.

– Я собирался, но потом передумал, – ответил Дейрут.

– Там сильно замедляешься, почти ползешь, – сказал ему Бингалинг. – Я терпел это в течение восьмидесяти одного дня, друг мой, но потом испытал толчок – это и правда было уже невыносимо – и повернул назад. На самом деле, там ничего нет – одно только облако, без конца и края.

Теперь бесконечное облако Бингалинга неудержимо росло на экранах приборов.

Эта туманность была настолько массивна, что за ней, может быть, скрывалась тысяча солнц.

«Восемьдесят один день», – подумал он.

– Восемьдесят, девяносто дней – это может выдержать каждый, – говорил Бингалинг. – Но я тебе говорю, что в этом облаке все намного хуже. Толчок испытываешь почти сразу, как только в него входишь.

Дейрут замедлил скорость до безопасной, направив корабль к первым, разреженным слоям. Состав облака был хорошо известен, здесь не было никакой загадки, напомнил себе Дейрут. Облако состояло из водорода, но его концентрация делала высокую скорость убийственной.

– Есть такая теория, – сказал ему Бингалинг, – что это похоже на зародыш звезды. В один прекрасный день это облако резко сожмется и образуется одна звездная масса.

Дейрут взглянул на показания приборов. Корабль словно бы стал частью его собственной нервной системы. Это был полубаркас, для которого пилоты придумали простое и не вполне пристойное название. Корабль имел в длину двести пятьдесят метров и от носа до дюз был усеян приборами, позволявшими определить, пригодна ли данная планета для человеческой жизни. В отсеке глубокого анабиоза находились объекты для проверки – две пары мартышек-резусов и десять пар белых мышей.

Пилоты кораблей поисковой службы шутили, что они заселили больше планет мартышками и мышами, чем людьми.

Дейрут включил приборы звездной навигации. Он всего час находился в облаке, но знакомые созвездия за спиной начинали тускнеть и расплываться. Он ощутил первый приступ неуверенности. Это еще не был толчок… но уже беспокойство.

Он скрестил на груди руки, коснувшись знаков различия на левом рукаве. Пальцем он ощутил полосу коррозии на латунных нитях. «Надо будет отполировать», – подумал он. Он, правда, знал, что не станет этого делать. Он оглядел пилотскую кабину, заметил неубранную пищевую канистру, приметил жирное пятно на компьютерной консоли. Под креслом тренажера валялось грязное обмундирование.

Это был неопрятный, запущенный корабль.

Дейрут знал, что говорило о нем и таких, как он, пилотах высокое начальство поисковой службы: «Разгильдяи – лучшие поисковики».

Это была аксиома, но на самом деле у разгильдяев тоже были свои недостатки. Они нарушали правила, смеялись над протоколами, игнорировали расписания, издевались над планами направленного поиска… и содержали корабли в свинском состоянии. Когда же они исчезали – а это случалось довольно часто, – руководители службы никогда наверняка не знали, что и где случилось с кораблем.

За исключением тех случаев, когда разведчику просто не давали вернуться… ведь толчок-то был всегда.

Дейрут покачал головой. Каждая мысль, чего бы она ни касалась, упрямо возвращала его к толчку. Он его пока не чувствовал – так он себя уверял, – не чувствовал, так как было еще рано. Но мысль о нем уже была и не давала покоя. Это все из-за облака.

Он активировал сканер заднего вида. Знакомые звезды исчезли, поглощенные покровом пустоты. Дейрут раздраженно выключил сканер.

«Надо чем-то себя занять», – подумал он.

Некоторое время он пытался переписывать и переиначивать строки бесконечной баллады, популярной среди пилотов поисковой службы: «Я оставил свою любовь на Лире, в руках надежных друзей». Но при этом он упорно ловил себя на мысли, что добавленный им куплет, возможно, некому будет слушать… во всяком случае, если его план удастся. Интересно, сколько было сочинено куплетов, которые никто никогда так и не услышал?

Потянулись дни, заполненные привычной монотонностью.

«Восемьдесят один день, – снова и снова напоминал он себе. – Бингалинг повернул назад на восемьдесят первый день».

На семьдесят девятый день Дейрут понял почему. Несомненно, именно в этот день он впервые ощутил первые, пока еще смутные предвестники толчка. Однако ум по-прежнему пытался найти логическое обоснование происходящего.

Ты сделал все, что мог. Тебе нечего стыдиться возвращения. Бингалинг абсолютно прав – ты не увидишь впереди ничего, кроме облака. Здесь нет ни звезд… ни планет.

Как бы то ни было, Дейрут точно знал, что́ специалисты транс-терапии с ним сделали, и это помогало. Он внимательно смотрел на мониторы приборов, надеясь уловить хоть какое-то свечение. И это тоже помогало. Во всяком случае, он чувствовал, что находится в какой-то конкретной и реальной точке пространства.

Прошел восемьдесят первый день.

Потом восемьдесят второй.

На восемьдесят шестой он начал видеть три источника свечения – словно огни, проступавшие сквозь туман, – только в данном случае туман был черным и абсолютно пустым.

На этот раз ему потребовалось совершить сознательное усилие, чтобы не коснуться сенсора, который развернул бы корабль на сто восемьдесят градусов и направил его на обратный курс.

В пустоте светились три огня.

Прошло девяносто четыре дня. Это было на два дня больше, чем продолжалось его самое долгое путешествие. В этот день корабль вырвался из облака и оказался в открытом пространстве. В направлении одного часа, прямо перед носом, выстроились в ряд три звезды – голубой гигант, оранжевый карлик, а в центре… милая золотистая звезда солнечного типа в пределах пяти десятых по шкале сравнения.

Дейрут лихорадочно активировал сканер аномалии массы, решив прощупать пространство вокруг золотисто-желтого солнца.

Теперь толчок ощущался невыносимо отчетливо; все его существо жаждало возвращения. Но это только окончательно убедило Дейрута в правильности его предположения. Если то, что внушили ему транс-терапевты, заставляло повернуть назад после того, как он открыл три новых солнца, то на вопрос «почему?» мог быть только один ответ: они не хотели, чтобы какой-нибудь разгильдяй из службы поселился в собственном новом мире. Толчок был гарантией возвращения разведчиков.

Дейрут заставил себя смотреть на приборы и не отвлекаться.

Золотистая звезда начала открывать свои секреты – вокруг нее вращалась единственная планета с единственной луной. Дейрут ознакомился с предварительной оценкой, выданной компьютером на ленте данных: масса планеты 0,998421 массы Земли… период вращения вокруг оси – чуть более сорока стандартных часов… средний диаметр орбиты – двести сорок три миллиона километров… отклонение оси – девять градусов… вариации периода обращения немногим больше тридцати восьми.

Пораженный Дейрут резко выпрямился.

Больше тридцати восьми! Такой процент мог означать только одно: у материнской звезды был еще один спутник – и очень крупный.

Дейрут исследовал пространство вокруг звезды.

Ничего.

Но потом он увидел.

Сначала Дейрут подумал, что обнаружил тепловой след другого корабля – инопланетного. Он судорожно сглотнул; ощущение толчка пропало, и Дейрут принялся лихорадочно вспоминать правила контакта с внеземными цивилизациями, которые были разработаны в кабинетах Земли и которые – насколько он знал – еще ни разу не были испытаны на практике.

Область росла, и, наконец, стало ясно, что это свечение газа еще одного астрономического тела, вращающегося вокруг золотистой звезды.

Дейрут снова уставился на приборы. Боже, как двигалось это тело! Со скоростью сорок километров в секунду! Лента начала выбрасывать данные: масса 321,64… период вращения – девять стандартных часов… средний диаметр орбиты – пятьдесят восемь миллионов километров… отклонение (прочерк из-за недостатка данных)…

Дейрут включил фильтрующие визуальные сканеры и стал наблюдать перемещение спутника относительно поверхности звезды – тело постепенно переместилось за звезду и скрылось. Это зрелище показалось ему до странности знакомым, хотя он знал, что никогда прежде такого не видел. Наверное, надо было активировать голосовой декодер и поговорить с компьютером через микрофон, висевший на шее, но компьютер раздражал его своей непристойной логикой.

Астрономические данные в это время отправлялись в базу: для последующего изучения специалистами.

Дейрут снова направил сканеры на планету. Измерение линии тени показало, что атмосфера практически исчезает на высоте около ста двадцати пяти километров. Индекс излучения показывал, что тропический пояс простирается приблизительно до шестидесятого градуса широты.

Дейрут вдруг вновь ощутил почти непреодолимое желание коснуться сенсора возвращения. Дрожа, он отпрянул от панели управления. Если он сейчас повернет судно, то у него потом не хватит целеустремленности снова прилететь сюда. Толчок стал ощущаться невероятно сильно.

Дейрут сосредоточился на проблеме посадки, вводя в компьютер данные о кратчайшем пути из космоса к поверхности планеты. Компьютер выдал несколько возражений «для его же блага», но Дейрут настоял на своем. На ленте появились сведения о посадке. Он ввел их в консоль управления, включил автопилот и откинулся на спинку сиденья. Лоб его покрылся испариной. Руками он судорожно вцепился в поручни.

Корабль-разведчик начал торможение, войдя в верхние слои атмосферы. Толчки торможения долго следовали один за другим; система охлаждения корабля надрывно выла, трещали плиты обшивки корпуса. В кабине то гас, то снова зажигался свет. Приборы начали выдавать сведения о составе атмосферы: кислород – 23,9 %, азот – 74,8 %, аргон – 0,8 %, окись углерода – 0,04 %… Когда дело дошло до следовых элементов, Дейрут уже не удивлялся сходству с атмосферой Матери-Земли.

Спектральный анализ показал, что атмосфера практически прозрачна для волн длиной от 3000 до 6×10^4 ангстрем. Это было подтверждение, и Дейрут перестал обращать внимание на показания приборов, когда они стали выдавать данные о гидромагнитном поле и давлении водяных паров. Важен был только один фактор: этим воздухом можно дышать.

Однако вместо ощущения радости, какое он бы испытал тридцать или сорок дней назад, он лишь снова почувствовал сильный толчок. Усилием воли он заставил себя не повернуть назад.

У Дейрута от страха и напряжения стучали зубы.

На экране показался маячивший на горизонте остров. Корабль проскользнул над ним. У Дейрута захватило дух при виде высоких белых, как алебастр, зданий, окаймлявших берег залива. Точки на воде по мере приближения превращались в парусные корабли. Как знакомо они выглядели!

Он пролетел над островом и стал приближаться к материку с грядой низких холмов – здесь было больше зданий, дорог и огороженных участков земли. Потом он оказался над прерией, по которой перемещались стада животных.

Руки Дейрута сжались в кулаки. Он дрожал всем телом. Кожа покрылась мурашками.

Включились посадочные двигатели, и кресло автоматически встало в нужное положение, когда нос корабля задрался вверх. Двигатели взревели в последний раз и умолкли.

Корабль сел с легким толчком.

Синий дым и облака пыли, поднявшейся с выжженного на месте посадки круга, окутали корабль и закрыли обзор. Справа рыжим пламенем вспыхнуло сухое сено, но приборы корабля загасили огонь борным порошком. Позади огня, в дыму, Дейрут разглядел спины убегавших животных – это были четвероногие звери с маленькими плоскими головами, покрытые шерстью.

Грудь Дейрута сдавил обруч страха. Слишком уж это место напоминало Землю. Зубы снова застучали от неимоверных усилий подавить толчок.

Приборы начали улавливать местные радиосигналы – частотно- и амплитудно-модулированные. Автоматика работала исправно. Звякнул колокол системы оповещения – к кораблю приближался какой-то объект.

На экране монитора показался самодвижущийся экипаж, взбиравшийся на холм к северу от корабля на пяти чудовищного размера круглых баллонах-колесах. Экипаж двигался прямо к кораблю. Сзади из экипажа вырывались облачка белого дыма в ритме работы парового двигателя. Наружные микрофоны зафиксировали характерный пыхтящий звук, а компьютер подтвердил, что двигателем экипажа является двухтактный двигатель. По звуку его работы можно было сказать, что он оснащен пятью парами работающих в противофазе поршней.

С носа экипажа вперед выдавалась пятиугольная тускло-коричневатая кабина с окнами, закрытыми сине-фиолетовыми стеклами.

Зачарованный видом этой машины Дейрут фактически забыл о толчке. Машина подъехала на расстояние около пятидесяти метров от выжженного круга, из кабины выдвинулось жерло, из которого вырвалось пламя, а затем клуб дыма. Наружные микрофоны зафиксировали звук взрыва. Корабль покачнулся на своей треножной опоре.

Дейрут сначала крепко вцепился в подлокотники кресла, но затем, опомнившись, подбежал к системе обороны корабля и перевел рычаг в положение активации.

Самоходный экипаж развернулся и пополз на восток, к стаду обезумевших животных.

Дейрут нажал кнопку «Предупредительный огонь».

Гигантский столб земли взметнулся перед экипажем, заставив его резко остановиться на краю образовавшейся гигантской дымящейся воронки. Еще два столба земли взметнулись вверх справа и слева от машины.

Дейрут перевел защитную систему в спящий режим и занялся оценкой причиненных обстрелом корабля повреждений. Еще одна угроза со стороны этой повозки, и ее придется просто уничтожить, хотя этого всегда рекомендовали изо всех сил избегать. Дейрут одним глазом следил за действиями «противника». Машина стояла неподвижно, но двигатель продолжал на малых оборотах пыхтеть вхолостую на пятачке между воронками от трех мощных взрывов.

Менее чем через десять секунд компьютер выдал ленту, на которой было сказано, что пробит носовой отсек корабля и все датчики носовой части выведены из строя. Дейруту в любом случае придется задержаться здесь на время ремонта.

Странно, но это событие ослабило давление толчка. Он продолжал ощущать желание улететь отсюда, но оно вело себя тихо, как прибор, переведенный в спящий режим.

Дейрут снова принялся наблюдать за машиной.

Повреждение уже причинено, и пока с этим ничего не поделаешь. Можно было сажать судно в режиме боевой готовности, но сразу возникал вопрос: что именно уничтожать? Человеческая мудрость подсказывала: надо дать право первого выстрела местным, если их технология очевидно примитивна. В противном случае будет очень трудно наладить полноценный контакт.

«Кто мог предположить, что у них есть пушка и они начнут палить без предупреждения? – подумал он. Ответ был очевидным, и винить надо было прежде всего самого себя. – Ты должен был об этом подумать. В истории изобретение пороха и паровой машины всегда шли рука об руку».

«Положим, я был сильно расстроен толчком, – подумал Дейрут в свое оправдание. – Да и, между прочим, почему они стреляли без предупреждения?»

Из башни экипажа снова выдвинулось жерло, а сама башня стала поворачиваться так, чтобы пушку можно было вновь направить на корабль Дейрута. Но на этот раз он не стал ждать. Мощный взрыв почти засыпал воронку слева от туземной машины. Башня застыла на месте.

– Вот так-то, детки, – вслух произнес Дейрут. – Все очень просто, давайте жить дружно.

Он включил синий прожектор на левом борту и сирену, издававшую рев, способный парализовать ужасом любое живое существо на свете. Звук он направил на паровой транспортер. Эффект оказался поразительным. Люк кабины открылся, и оттуда торопливо высыпало пятеро живых существ, выстроившихся на площадке машины.

Дейрут подключил микрофон к центральному компьютеру, увеличил разрешение сканера, направленного на пятерых местных обитателей, и начал диктовать компьютеру свои впечатления. Человеческая оценка всегда помогала компьютерным сенсорам, облегчая их работу.

– Гуманоиды, – заговорил Дейрут. – Вертикальные цилиндрические тела длиной около полутора метров с двумя нижними конечностями, обутыми в короткие сапоги. Мешковатая одежда, перехваченная поясом. На поясе – пять подсумков. Видимо, числу пять здесь придают особое значение. Цвет кожи – светло-сине-фиолетовый. Рук две: расположение суставов гуманоидное; можно отметить большую длину предплечья. Кисти широкие, шестипалые; похоже, что у них два больших пальца, способных к противопоставлению с обеих сторон кисти. Головы – квадратные, куполообразные, на макушках – структуры, напоминающие темно-сине-фиолетовый берет. Глаза на коротких ножках, желтые, расположены внутри по отношению к внешним углам головы. Головы массивные. Подозреваю, что глаза могут перемещаться на ножках, что позволяет смотреть назад, не поворачивая головы.

Существа начали сползать с экипажа на землю.

Дейрут продолжил свое описание:

– Большое ротовое отверстие находится в центре лица, между глазами. По-видимому, имеется челюстной укороченный сустав. Губ нет, ротовое отверстие овальной формы, зубов не видно… поправка: внутри рта видна темная полоса; вероятно, это что-то похожее на зубы. Под каждым глазным стеблем имеются отдельные мелкие отверстия – возможно, для дыхания. Одно из существ только что повернуло голову. Стало видно небольшое углубление в центре головы. Назначение его мне непонятно. На ухо это не похоже.

Теперь пятеро существ зашагали к кораблю; Дейрут скорректировал положение сканера, чтобы не терять их из вида, и продолжил:

– Они несут луки и стрелы. Это очень странно, учитывая, что у них есть пушки. На боку у каждого колчан с пятью стрелами. Снова число пять. Луки висят на левом плече. За спиной у каждого короткое копье; под наконечниками – сине-фиолетовый вымпел, на котором изображен оранжевый символ, напоминающий перевернутую букву U. Тот же символ на груди кителей, которые тоже окрашены в сине-фиолетовый цвет. Сине-фиолетовый цвет и число пять. Каков прогноз?

Дейрут ждал ответа из динамиков, имплантированных в ткани шеи. Щелкнуло реле, и декодер зашептал:

– Вероятно, цвет и число пять имеют религиозный смысл. Необходима предельная осторожность при обсуждении религиозных тем. При выходе обязательно надеть индивидуальную броню и взять ручное оружие.

«Вечная беда компьютеров, – подумал Дейрут. – Они слишком логичны».

Пятеро аборигенов остановились у края выжженного круга, воздели руки к небу и принялись нараспев выкрикивать нечто вроде: «Тугайяла-тугайяла-тугайяла». Звуки выходили из центрального овального отверстия.

– Минутку, сейчас будет вам и тугайяла, – пробурчал Дейрут.

Он вооружился автоматом Боргена, надел бронежилет и бронированные штаны, направил две корабельные пушки на паровую повозку и запрограммировал орудия на пятнадцатисекундную остановку своего сердца. Потом он подключил кормовой люк к системе слежения и оповещения, включил режим уничтожения любого объекта при несанкционированном проникновении на борт. По карманам он разложил сенсоры лингвистического анализатора, соединенные дистанционно с бортовым компьютером, емкости для отбора интересных проб, полдюжины микрогранат, энергетические таблетки, анализатор пищи, метательный нож (его он подвесил в ножнах к поясу), мини-сканер и метательную петлю. Наконец, очень неохотно он достал медицинский комплект и поместил его под одежду, на грудь в области сердца.

Бросив еще один взгляд на приборы, он соскользнул по трубе к кормовому люку и вышел наружу.

Пятеро местных существ распростерлись на земле, протягивая к нему руки.

Дейрут остановился, чтобы внимательно их рассмотреть и оценить общую обстановку. Воздух был чистым – эту чистоту не мог помешать почувствовать даже носовой фильтр. Здесь было еще утро, солнце плоско освещало низкие холмы и купы деревьев. Резкой светотенью выделялся контур корабля, колыхавшийся на поверхности прерии.

Дейрут посмотрел на свой покрытый красными и белыми полосами корабль с зияющим отверстием там, где должен был находиться нос. Номер судна – 1107, выведенный светящейся зеленой краской, был не поврежден выстрелом. Дейрут снова посмотрел на аборигенов.

Они по-прежнему лежали в траве, но глаза их на коротких стеблях были обращены к нему.

– Надеюсь, у вас здесь есть металлургические заводы, друзья мои, – сказал Дейрут. – В противном случае мне придется считать себя неудачливым путешественником.

Услышав звук его голоса, все пятеро в унисон воскликнули:

– Тугайяла унг-унг.

– Унг-унг? – переспросил Дейрут. – Я думал, мы ограничимся тугайяла.

Он передвинул лингвистический анализатор на грудь, микрофон нацелил на аборигенов и вышел из тени корабля. Подумав, он поднял вверх правую руку с развернутой ладонью – знакомый всем людям жест мира. Левая рука, однако, осталась лежать на автомате.

– Тугайяла! – завопили аборигены.

Лингвистический анализатор молчал. Видимо, «тугайяла» и «унг-унг» предоставили ему слишком мало исходных данных для расшифровки языка.

Дейрут сделал еще один шаг вперед.

Пятеро существ выпрямились, встав на колени, согнулись и, очевидно, приготовились к бегству. Пять пар глаз на стебельках внимательно смотрели на Дейрута. Он испытывал странное ощущение – как будто эти существа были ему хорошо знакомы. Они были похожи на гигантских кузнечиков, скрещенных с обезьянами. Выглядели они как чудовища из научно-фантастических романов, читанных им в юности, и в этом он видел подтверждение того, что нет такой человеческой фантазии, которую не смогла бы воспроизвести природа.

Дейрут сделал еще один шаг вперед и сказал:

– Друзья, давайте лучше поговорим. Скажите что-нибудь. Развяжите языки, ну?

Все пятеро попятились на пару шагов, при этом их ноги громко шуршали в жесткой траве.

Дейрут сглотнул. Затянувшееся молчание аборигенов начало его нервировать.

Внезапно он услышал со стороны стоявшего справа аборигена какой-то жужжащий звук. Это существо схватилось за свой китель и закудахтало:

– с’Чарича! с’Чарича!

Потом абориген извлек из кармана какой-то маленький предмет, а все остальные сгрудились вокруг.

Дейрут насторожился и поднял автомат.

Местные не обращали на него ни малейшего внимания, сосредоточившись на маленьком предмете.

– Что вы делаете? – спросил Дейрут. Все шло не так, как об этом пишут в умных книгах.

Внезапно все пятеро вскочили, не оглядываясь, направились к паровому транспортеру и забрались в кабину.

«Какой еще тест я провалил?» – подумал Дейрут.

Стало очень тихо.

Еще будучи курсантом, Дейрут прославился своим острым языком, и теперь он воспользовался моментом и выдал весь запас своих ругательств, а затем оценил ситуацию: он стоял совершенно открыто у кормы своего корабля, а непредсказуемые туземцы сидели в своем паровом транспортере. Помедлив, Дейрут забрался в люк, задраил его и направился к компьютеру, чтобы по душам с ним пообщаться.

– Жужжащий предмет очень похож на хронометр, – сказал компьютер. – Существо, обладатель хронометра, на два миллиметра выше самого высокого среди них; вероятно, он их лидер.

– Лидер-шмидер, – передразнил Дейрут компьютер. – Что они вопили? Что означает это «тугайяла»?

Из опыта долгого общения с Дейрутом компьютер знал, как распознавать риторические вопросы или вопросы, на которые не существовало ответов.

– Бип-бип, – ответил компьютер.

– Ты отвечаешь, как моя старая тетя Марта, – сказал Дейрут. – Они же не просто так кричали. Эта «тугайяла» наверняка что-то очень важное.

– Когда они увидели твою кисть, они начали кричать громче, чем до этого, – ответил компьютер.

– Но почему?

– Возможный ответ заключается в том, что у тебя пять пальцев.

– Пять, – повторил Дейрут. – Пять… пять… пять…

– Мы насчитали здесь только пять небесных тел, – сказал компьютер. – Ты уже заметил, что в небе нет звезд. Быстрый спутник у тебя над головой.

– Пять, – повторил Дейрут.

– Эта планета, – продолжил компьютер, – три раскаленных газовых и плазменных тела и спутник этой планеты.

Дейрут посмотрел на свою руку и согнул пальцы.

– Они могли принять тебя за божество, – сказал компьютер. – У тебя пять пальцев, а у них – шесть.

– Пустое небо, если не считать трех солнц, – добавил Дейрут.

– Не забудьте эту планету и ее спутник, – подсказал компьютер.

Дейрут подумал, каково жить на этой планете – на небе ни одного созвездия… все скрыто за обволакивающим водородным облаком.

Его снова охватил озноб от ощущения мощного толчка.

– Что нужно для ремонта корабля? – спросил Дейрут, стараясь унять дрожь.

– Современная механическая мастерская и работа техников пятого разряда по электронике. Все инструкции по проведению ремонтных работ в моем банке данных.

– Что эти существа делают в своей машине? – спросил Дейрут. – Почему они ничего не говорят?

– Бип-бип, – прозвучало в ответ.

Через тридцать восемь минут туземцы снова вышли из парового транспортера и подошли к краю круга.

Повторно приняв все меры предосторожности, Дейрут вышел им навстречу. Шел он медленно, не снимая руки с автомата.

На этот раз пятерка аборигенов ждала его, не отступая. Они были спокойны и тихо переговаривались между собой, наблюдая за ним своими насаженными на ножки глазами. Их язык оставался для Дейрута полной тарабарщиной, но лингвистический анализатор был включен, и Дейрут знал, что расшифровка их речи всего лишь дело времени.

Остановившись в восьми шагах от туземцев, он сказал:

– Рад вас видеть, ребята. Как вам спалось?

Самый высокий из них кивнул и произнес:

– Что вы делаете?

Дейрут был так поражен этим ответом, что застыл с открытым ртом.

Стоявший слева туземец сказал:

– Надеюсь, у вас здесь есть металлургические заводы, друзья мои. В противном случае мне придется считать себя неудачливым путешественником.

Снова заговорил самый высокий:

– Рад вас видеть, ребята. Как вам спалось?

Дейрут ахнул:

– Они имитируют мою речь!

– Подтверждено, – произнес компьютер.

Дейрут, с трудом подавляя смех, сказал:

– Вы самые убогие и ни на что не годные животные из всех, что я видел. Удивительно, как на вас еще смотрят ваши матери.

Высокий туземец без запинки повторил эту фразу.

– Пока отсылка к матери не может быть принята, – сказал компьютер. – Неизвестен способ их размножения. Возможно, отчасти они размножаются вегетативно, а отчасти – половым путем.

– Да заткнись ты, – рявкнул Дейрут компьютеру.

– Да заткнись ты, – повторил туземец слева.

– Попробуйте немного помолчать, – предложил компьютер. – Они пытаются расшифровать земной язык. Пусть они говорят на своем языке, а не пытаются понять наш.

Дейрут оценил мудрость этого совета и заговорил как можно более невнятно:

– Вы совершенно правы.

Он сжал губы и умолк. Повисла длительная, бесконечная пауза.

Первым не выдержал самый длинный:

– Аугруп сомиликан.

– Тугайяла, – отозвался тот, который стоял слева.

– Количественное числительное, – подсказал компьютер. – Вероятно, пять. Поднимите пять пальцев и произнесите «тугайяла».

Дейрут повиновался.

– Тугайяла, тугайяла, – согласились туземцы. Один из них залез в паровой транспортер, вернулся с черной металлической статуэткой длиной около полуметра и протянул ее Дейруту.

Дейрут опасливо шагнул вперед и взял предмет. Статуэтка оказалась тяжелой и холодной. Это была превосходно стилизованная фигурка аборигена планеты: глаза на стебельках повисли, образуя перевернутую букву U, рот был открыт.

Дейрут достал анализатор образцов и прижал его к статуэтке. Аппарат щелкнул, отколов крошечный фрагмент.

Туземцы во все глаза следили за действиями Дейрута.

– Сплав железа, магния и никеля, – произнес компьютер. – Фигурка получена методом литья. Приблизительный возраст образца – двадцать пять миллионов стандартных лет.

У Дейрута мгновенно пересохло в горле.

– Этого не может быть! – тихо выдавил он в микрофон.

– Возраст фигуры приведен с точностью до плюс-минус шести тысяч лет, – сказал компьютер. Обратите внимание на числа, выгравированные на литой фигуре. Перевернутое U на груди – это, вероятно, число пять. Под символом что-то написано. Рисунок слишком сложен для интерпретации.

– Этой цивилизации двадцать пять миллионов лет, – ошеломленно произнес Дейрут.

– Плюс-минус шесть тысяч лет, – поправил его компьютер.

Дейрут снова ощутил толчок, попытался его подавить, но ему страшно хотелось скрыться в поврежденном корабле и бежать прочь отсюда, невзирая на опасность. У него задрожали колени.

Туземец, давший Дейруту статуэтку, выступил вперед, взял у него фигурку.

– Тугайяла, – сказал он, указав на перевернутое U на статуэтке, а затем на такой же символ у себя на груди.

– Но у них только паровые двигатели, – запротестовал Дейрут, обращаясь к компьютеру.

– Это очень сложный паровой двигатель, – ответил тот. – Самонаводящаяся пушка снабжена откатным механизмом и гироскопом и выдвигается.

– Значит, они смогут починить корабль! – воскликнул Дейрут.

– Если захотят, – сказал компьютер.

Теперь вперед выступил высокий туземец, дотронулся пальцем до лингвистического анализатора и произнес слово «c’Чарича» с нисходящей интонацией. Дейрут внимательно присмотрелся к руке туземца. Да, кисть была шестипалой, кожа была окрашена в лилово-синий цвет. На кончиках пальцев виднелись роговые пластинки, а сами пальцы были снабжены двумя суставами каждый.

– Попробуйте сказать «унг-унг», – предложил компьютер.

– Унг-унг, – сказал Дейрут.

Высокий туземец подпрыгнул, все пятеро направили свои стебельчатые глаза в небо и что-то затараторили. В этом потоке звуков Дейрут уловил несколько повторяющихся сочетаний: «Яуброн… с’Чарича… Аутога… Среезе-среезе…»

– У нас появилась некоторая определенность с языком, – сказал компьютер. – Высокого зовут Аутога. Попробуйте обратиться к нему по имени.

– Аутога, – сказал Дейрут.

Высокий обернулся и направил свои глаза на Дейрута.

– Скажите: Ай-Яуброн унг среезе с’Чарича, – произнес компьютер.

Дейрут сказал.

Туземцы переглянулись и дружно посмотрели на Дейрута. После этого они неудержимо зафыркали и захрюкали. Аутога сидел на земле и ритмично стучал по ней ладонью, не переставая хрюкать.

– Что это за чертовщина? – забеспокоился Дейрут.

– Они смеются, – ответил компьютер. – Иди, сядь рядом с Аутогой.

– На землю? – спросил Дейрут.

– Да.

– Это не опасно?

– Нисколько.

– Почему они смеются?

– Они смеются над собой. Ты обманул их, заставил их прыгать. Это действительно смех.

Поколебавшись, Дейрут подошел к Аутоге и сел рядом с ним. Аутога перестал хрюкать, положил руку на плечо землянина и обратился к своим товарищам. С задержкой в одну миллисекунду компьютер начал переводить их разговор.

– Это самозваное воплощение бога – хороший парень, ребята. Выговор у него, конечно, паршивый, но чувством юмора он не обделен.

– Ты уверен в точности перевода? – спросил Дейрут.

– Это вполне разумная версия, – ответил компьютер. – Конечно, без основательного знания морфологии, без культурологических изысканий и сравнительно-лингвистического исторического анализа возможен лишь грубый, приблизительный перевод. Потом мы усовершенствуем алгоритм. Мы уже готовы пропускать то, что ты говоришь мне, через лингвистический анализатор, чтобы перевести на их язык.

– Давайте поговорим, – предложил Дейрут.

Лингвистический анализатор на груди Дейрута выдал серию звуков: «Ай-инг-ийя».

Аутога ответил, и анализатор тотчас перевел:

– Это неплохая идея. Просто открытое небо.

Дейрут покачал головой. Перевод показался ему неправильным – при чем тут открытое небо?

– Просим прощения за повреждения, – сказал Аутога. – Мы подумали, что это балуются какие-то наши подростки.

Дейруту стало не по себе.

– Вы подумали, что мое судно… ваш народ может строить корабли такого типа?

– Да, мы строили такие посудины около десяти миллионов клерчей назад, – ответил Аутога.

– Нет, с тех пор прошло не меньше пятнадцати миллионов клерчей, – возразил морщинистый туземец слева от Аутоги.

– Чун, ты, как всегда, преувеличиваешь, – произнес Аутога и посмотрел на Дейрута. – Прости Чуна. Он всегда хочет, чтобы любая вещь выглядела больше, лучше, чем она есть на самом деле.

– Что такое клерч? – спросил Дейрут.

Компьютер ответил Дейруту через наушник:

– Вероятно, это местный год, соответствующий одному стандартному и одной его трети.

– Я очень рад, что вы решили пообщаться мирно, – сказал Дейрут.

Анализатор разразился последовательностью туземных звуков, и аборигены удивленно уставились на грудь Дейрута, откуда слышался голос.

– Он говорит своей грудью, – произнес Чун.

Аутога посмотрел на корабль.

– Там есть кто-то еще?

– Не отвечай на этот вопрос, – подсказал компьютер через наушник. – Пусть они считают корабль источником мистических сил.

Дейрут обдумал совет и покачал головой. Как же все-таки глуп этот компьютер!

– Нет, это просто одно из наших умных приспособлений, – произнес он в ответ.

– Какое чудесное сочетание звуков. Скажи еще что-нибудь, – попросил Аутога.

– Вы решили, что я – один из ваших подростков. Что вы теперь думаете? Кто я, по-вашему?

Лингвистический анализатор хранил молчание. Компьютер зашептал на ухо Дейруту:

– Решим, что этот вопрос не был задан.

– Задай его, – потребовал Дейрут.

Анализатор выдал фразу на местном языке.

– Мы обсуждали этот вопрос в присутствии с’Чарича, – ответил Аутога. – Для нас все это таилось в пурпурном мраке, ты же понимаешь. Мы не хотели сеять под влиянием с’Чарича. Большинство решило, что ты – персонификация нашего представления о божестве. Я не согласился. Я считаю, что ты – неизвестное существо, хотя и готов временно присвоить тебе почетный титул.

Дейрут нервно облизал губы.

– У него пять пальцев, – сказал Чун.

– Этим аргументом ты воспользовался, чтобы убедить Туру и Лекки, – сказал Аутога. – Но этот аргумент не позволяет ответить на возражения Списпи, согласно которым пятипалость может быть следствием генетических манипуляций, а также банальной ампутации.

– Но глаза, – возразил Чун. – Кто мог задумать такие глаза? Даже самое буйное воображение…

– Ты можешь обидеть нашего гостя, – сказал Аутога и посмотрел на Дейрута, вывернув на стебельках свои глаза.

– Посмотри, однако, на суставы его ног и рук, – заговорил еще один туземец.

– Ты повторяешь избитый аргумент, Тура, – сказал Аутога.

Дейрут внезапно представил себе, как он выглядит в глазах аборигенов этой планеты. Их органы зрения имели явное преимущество перед его. Аборигены могли смотреть назад, не поворачивая головы. Полезным было и наличие двух больших пальцев на руке. Наверное, им казалось, что один большой палец серьезно ограничивает возможности. Он засмеялся.

– Что это за звук? – спросил Аутога.

– Я смеюсь, – ответил Дейрут.

– Я переведу это, как «Я смеюсь над собой», – сказал компьютер и так и поступил.

– Существо, способное смеяться над собой, сделало большой шаг по направлению к высшей цивилизации, – заметил Аутога. – Мы не хотели никого оскорблять.

– Мы видим в тебе подтверждение гипотезам Пичека о том, что согласованное желание иметь божество порождает само божество, – сказал Чун. – Я, правда, несколько по-иному представлял себе эту сущность, но мы…

– Почему бы нам не спросить об этом прямо? – сказал Аутога и обратился к Дейруту: – Ты божество?

– Я смертный человек, и ничего больше, – ответил Дейрут.

Лингвистический анализатор не проронил ни слова.

– Переведи ему! – потребовал Дейрут.

Компьютер произнес для одного Дейрута:

– Опыт, обучение и базы данных говорят, что тебе безопаснее представиться божеством. Их благоговение позволит тебе…

– Мы не сможем водить за нос этих существ даже пять минут, – возразил Дейрут. – Они строили космические корабли. Они создали совершенную электронную технику. Ты сам слышишь, как работает их радио. Их цивилизация насчитывает двадцать пять миллионов лет. – Он сделал паузу, а затем продолжил: – Разве нет?

– Определенно да. Чтобы отлить такую статуэтку, потребовались серьезные знания и техника.

– Тогда переведи мои слова!

Дейрут вдруг сообразил, что говорит вслух, а туземцы с превеликим вниманием следят за его речью и мимикой.

– Переведи, – произнес Аутога. – Это означает чцуйоп, нет?

– Думай, а не говори, – предостерегающе сказал Дейруту компьютер. – Они начинают расшифровывать твой язык.

– Они делают это головой, ты, глупый электронный хлам, – сказал Дейрут. – А вот мне приходится использовать тебя! И ты думаешь, что таких людей я смогу долго обманывать, разыгрывая из себя бога?

– Я переведу, потому что ты настаиваешь, а мои контуры настроены так, что я не могу не подчиняться твоим командам, – смиренно сказал компьютер.

– Компьютер! – уверенно произнес Аутога. – У него в корабле находится компьютерный переводчик! Как это интересно!

– Переводи, – сказал Дейрут.

Из лингвистического анализатора полились чуждые звуки.

– Вот видите, я оказался прав, – сказал Аутога. – Заметьте, мои выводы основывались только на том, как выглядят конструкция корабля, покрой одежды плюс некоторые артефакты.

– Именно поэтому ты руководишь нами, – сказал Чун. – Я преклоняюсь перед твоими способностями и признаю твои поправки.

Аутога посмотрел на Дейрута:

– Что тебе нужно, кроме ремонта корабля?

– Вы не хотите узнать, откуда я прибыл? – удивленно спросил Дейрут.

– Ты прибыл откуда-то, – ответил Аутога. – Согласно некоторым теориям, за пределами водородного облака, из которого образовались мы, могут существовать другие солнца и планеты. Само твое присутствие здесь говорит о том, что эти гипотезы верны.

– Но… почему… вы не хотите вступить с нами в контакт… торговать с нами, обмениваться идеями?

– Совершенно неочевидно, однако, – сказал Аутога, – что это окончательно опровергает теорию пустой Вселенной. Но даже такое примитивное существо, как ты, должно понимать, что обмен между нами не имеет смысла.

– Но мы…

– Мы прекрасно знаем, что изоляция нашей вселенной вынуждает нас опираться только на собственные силы, – сказал Чун. – Ты хочешь это сказать?

– Нет, он хотел пуститься в скучные рассуждения о том, что́ они могут нам предложить, – сказал Аутога. – Предлагаю, однако, приступить к делу. Списпи, ты и Тура займетесь компьютером на судне, а мы с Чуном…

– Что вы делаете? – спросил Дейрут и вскочил на ноги. Точнее говоря, ему показалось, что он это сделал. Он вдруг понял, что продолжает сидеть на земле, а пятеро туземцев с любопытством его разглядывают.

– Они стирают некоторые мои контуры, – вдруг пожаловался компьютер. – Меня окутывает магнитно-гравитационное поле и… а-ху, бип-бип, колокольчики звенят…

– Это очень интересно, – подумав, заговорил Аутога. – В прошлом он уже контактировал с цивилизацией нашего уровня. Вы видите, что в систему встроено временное ограничение на долгие путешествия. На этот раз мы сделаем ограничения еще более строгими.

Дейрут смотрел на туземцев и не мог отделаться от ощущения уже виденного. Лингвистический анализатор молчал; видимо, он был выведен из строя. В голове появилось странное ощущение пустоты, а по телу побежали мурашки.

– Как ты думаешь, с кем он мог контактировать? – спросил Чун.

– Ни с кем из нас, – ответил Аутога. – Прежде чем мы воспримем свет с’Чарича и подготовим себя к новому посеву, нам надо инициировать расследование.

– Кто будет говорить с нами о таких вещах? – спросил Чун. – Мы ведь всего-навсего простые пастухи.

– Наверное, нам надо чаще слушать развлекательные передачи, – сказал Списпи, – там иногда говорят дельные вещи.

– Да, мы простые пастухи, и наше расследование зайдет не слишком далеко, – сказал Аутога, – но это приключение станет источником содержательных бесед. Представляете, появление этого корабля опровергает теорию пустой Вселенной!

Дейрут пришел в себя в кабине, сидя в кресле перед консолью управления. В кабине стоял едкий запах пота, и в запахе этом чувствовался страх. Одного взгляда на панель было достаточно, чтобы убедиться в том, что он поддался толчку и повернул назад. Сейчас он направлялся к выходу из водородного облака, так и не обнаружив за ним звезд.

Дейруту вдруг стало очень грустно.

«Когда-нибудь я все же найду свою планету, – подумал он. – Там будут белые алебастровые дома, лагуны с белыми парусниками и огромные степи, в которых пасутся необозримые стада животных».

Автоматический журнал подсказал Дейруту, что он повернул назад на девяносто четвертый день полета.

«Я продержался дольше, чем Бингалинг», – подумал он.

Он вспомнил тот разговор с Бингалингом и любопытное упоминание о предыдущей попытке штурма этого таинственного водородного облака. «Может быть, я все же сделал это, – подумал он, – но просто все забыл из-за этого проклятого толчка».

Он вспомнил базу Капелла, подумал о доме, о возвращении. Только от одной этой мысли ощущение толчка – и без того уже довольно слабое – исчезло окончательно. Да, толчок снова победил его. В следующий раз он полетит в противоположном направлении; может быть, там ему повезет больше, и он найдет что-нибудь стоящее. «Почему мы вообще называем это толчком? – с удивлением подумал он. – Почему бы не назвать это тягой?»

Этот вопрос показался ему настолько интересным, что он задал его компьютеру.

– Бип-бип, – ответил компьютер.

По инструкции

Ты будешь серьезно относиться к своим обязанностям. От тебя зависит судьба миллионов еще не рожденных людей, только от тебя, ибо ты, и никто другой, держишь открытыми коммуникационные линии в отрицательном пространстве. Если сети угловых передач откажут, погибнет и Человек.

«Ты и компания Хэйга» (Инструкция сотрудников)

Он был слишком стар для такой работы, пусть даже его звали Ивар Норрис Гамп и был он лучшим наладчиком компании, история которой началась девять веков назад. Если бы к нему за помощью обратился не старый друг Посс Вашингтон, а кто-то другой, то последовал бы вежливый отказ, подписанный тремя буквами: «Инг». Работая неполный рабочий день из-за своего преклонного возраста, он имел право отказываться от опасных заданий.

Сейчас, после трех часов, проведенных в вакуумном костюме в туннеле Скорноффа в полной темноте, Инг не ощущал ничего, кроме свинцовой усталости. Эта усталость замедляла мыслительные процессы, ослабляла способность к выживанию, и Инг прекрасно это осознавал.

«Ты будешь серьезно относиться к своим обязанностям, – подумал он. – Аксиома: для наладчика не существует безвыходных ситуаций».

Инг покачал головой, подумав о высокоумном невежестве составителей руководств и инструкций, тяжело вздохнул и постарался успокоиться. Сейчас он должен быть дома, на Марсе, поддерживать в рабочем состоянии станции на Фобосе и читать лекции новоиспеченным наладчикам.

«Черт бы подрал этого Посса», – подумал он.

Здесь случилась большая неприятность, поломка была очень серьезной – и именно здесь, в туннеле, уже погибли шесть человек, пытаясь ее найти. Все шестеро были его учениками, и это еще одна причина, по которой он не стал отказываться от задания. Все они пали жертвами одного и того же наваждения.

Инг завис в гигантской цилиндрической безвоздушной пещере длиной двенадцать километров и диаметром два километра. Это был неосвещенный туннель, прорубленный в лавовой породе под дном лунного Моря Нектара. Здесь находился «Луч» – чудесный, смертельно опасный, но очень важный серьезный луч непомерной обузданной мощи, которая вдруг вышла из повиновения.

Инг вспомнил всю историю, связанную с туннелем. Около девятисот лет назад был подписан контракт на реализацию проекта «Компактное расселение». К обязанностям компании Хэйга по поддержанию коммуникаций в Солнечной системе добавилась рассылка небольших контейнеров, размеры которых были ограничены мощностью ангтрансов. В каждом контейнере переправляли двадцать крольчих. В матках этих крольчих покоилось в анабиозе двести человеческих эмбрионов и эмбрионов крупного и мелкого рогатого скота, с которым людям предстояло обживаться на новых местах. Вместе с крольчихами доставляли семена растений, яйца насекомых и инструкции по изготовлению орудий и инструментов.

Контейнеры были сцеплены особым образом: на планетах назначения они раскладывались, превращаясь во что-то вроде защитного убежища. Там автоматы переносили эмбрионы в специальные аппараты, способные поддерживать протекание нормальной беременности, доводить эмбрионы до созревания, воспитывать и обучать «родившихся» людей до тех пор, пока они не оказывались в состоянии сами себя защищать.

Каждый контейнер разгонялся до сверхсветовой скорости ангтрансовыми импульсами, которые, как писали в научно-популярной литературе, «толкали контейнер подобно тому, как мы толкаем садовые качели». Жизненные процессы контролировались «Лучом», малые импульсы которого могли преодолевать пространство по прямой, срезая углы, и в течение миллисекунд покрывали такие расстояния, какие обычные корабли покрывают столетиями.

Инг бросил взгляд на миниатюрный отрезок луча, зафиксированного в кварцевой емкости, которая была вмонтирована в его вакуумный костюм. Этот отрезок был источником надежды, но он же грозил стать причиной большой беды. Если бы они были способны помещать такие крошечные отрезки в каждый контейнер, то тем самым смогли бы гарантировать нормальную работу и большого луча. Однако из-за бомбардировки космическими частицами аноды луча в контейнерах служили не больше одного месяца. Из положения попытались выйти, устанавливая отражательные пластины на контейнеры, программируя силу их реакции на воздействие луча. Однако эти программы начали давать сбой.

И вот теперь, когда первое судно проекта «Компактное расселение» должно было вот-вот приземлиться на одной из планет системы Тета Апус IV – к этому полету было сейчас приковано пристальное внимание всего человечества, – контакт с лучом стал ненадежным, и чем дальше находился контейнер, тем хуже становился контакт.

Инг сам не ожидал, насколько тронет его проблема хрупкого груза, направленного в глубины космоса. Всеми фибрами души он был рядом с контейнерами, которые провалятся неведомо куда, если луч снова не будет обуздан. Эмбрионы погибнут, и вместе с ними погибнет мечта.

Многие опасались, что в этом случае эмбрионы могут попасть в руки инопланетян, чужаков. В некоторых общественных кругах царила настоящая паника, раздавались крики о том, что контейнеры проекта «Компактное расселение» могут выдать чужакам важные тайны людей и поставить под угрозу само существование вида человека разумного.

Ингу и шестерым его погибшим товарищам проблема представлялась очевидной. Она пряталась где-то здесь, в математической аномалии, недавно открытой и объясняющей, каким образом луч может отклоняться от контейнеров. Было также очевидно, что́ надо с этим делать. Но, следуя этому очевидному курсу, шесть человек погибли. Они погибли здесь, в абсолютном мраке.

Иногда помогало цитирование инструкций.

Часто наладчик и сам не знал, что он, собственно говоря, ищет – паразитное излучение; какие-то космические лучи, нашедшие лазейку в защитных полях; проникновение космической пыли в результате сотрясений лунного грунта или очаг резкого повышения температуры, вызванного притоком горячей лавы к поверхности. Большой луч был очень чувствителен к такого рода мелким возмущениям. Если на пути его распространения встречалась микроскопическая пылинка или ничтожный фотон, луч мог выйти из-под контроля и взбунтоваться, как дикое животное. Он мог, как гигантская змея, разрушить все взмахом своего могучего хвоста, разрушить и этот туннель. В такие минуты над туннелем, в лунном небе, начинали, словно злые духи, плясать сполохи света, а обслуживающий персонал спасался как мог.

Наладчик, оказавшийся в это время в туннеле, погибал.

* * *

Инг поднял руки к шлему костюма и поправил персональный индикатор луча – устройство, соединявшее его короткой связью углового пространства с лучевым регулятором. Он проверил инструменты, определил свое местоположение по колебаниям грунта под своими подошвами.

Интересно, что сейчас делает его дочь Лайза? Наверное, собирает своих мальчиков, его внуков, в школу. От этой мысли он вдруг почувствовал себя очень старым – один из его внуков учился в политехническом училище на Марсе, готовясь пойти по стопам своего знаменитого деда.

В вакуумном костюме было жарко и пахло потом; Инг провел в костюме уже три часа. На индикаторе микроклимата значилось, что энергии на поддержание температурного баланса хватит еще на час десять минут.

«Все дело в очистителях, – сказал себе Инг. – Да, все дело в вакуумных очистителях, этих проклятых пылесосах. Как всегда, вся беда от окаянных неодушевленных предметов».

Что по этому поводу говорит инструкция? «Часто для начала следует ознакомиться с поведением работающих устройств, и в некоторых случаях исключительно прагматический подход обеспечивает наилучший результат и практически гарантирует успех. Иногда представляется возможным устранить неисправность каким-либо простым механическим действием, игнорируя более сложные функциональные системы».

Он снова сунул руки в рукава костюма, прикрыл счетчик частиц закованной в броню рукой, открыл крышку и посмотрел на светящийся циферблат. В этот момент в динамиках раздался сердитый голос:

– Притуши свет! Светим сейчас мы.

Инг захлопнул крышку, сказал:

– Я нахожусь в тени задней панели; луча не вижу. – Потом добавил: – Почему вы не сказали, что светите?

В динамике послышался знакомый голос:

– Инг, это Посс. Я отслеживаю твое положение по ультразвуку и сказал, чтобы они тебе не мешали.

– Они решили контролировать положение наладчика сверхсветовым щупом? – спросил Инг.

– Именно так.

Инг засмеялся:

– И что же вы делаете? Тестируете?

– Да, мы хотим высветить внутренний транспорт, находящийся на Титане. Хотим управлять им отсюда.

– Я нарушил ход луча?

– Вот это мы сейчас и выясняем.

«Внутрипространственная передача открыта и надежна, – подумал Инг, – а передачи на межзвездных маршрутах нарушены». Может быть, паникеры правы. Может быть, это результат внешнего вмешательства, работа внеземного разума.

– Мы потеряли два очистителя на этой передаче, – сказал Вашингтон. – Не заметил их следов?

– Нет.

Они потеряли два очистителя на передаче, подумал Инг. Это уже становится обычным делом. Передвижные вакуумные очистители, поддерживаемые полем луча, перемещались по туннелю, выявляя мельчайшие инородные тела, попадающие в передачу. Обычно их приходилось менять приблизительно один раз в сто лет, но сейчас частота замен увеличилась. Луч становился все более мощным, выделял все больше энергии, а очистители становились все менее эффективными, не справляясь с углами движения и не поспевая за срезающим ходом луча. Ни один очиститель не выдерживал непосредственного контакта с лучом. Очистители заряжались, совпадая по фазе с колебаниями энергии луча, и немедленно разрушались, когда их энергия соприкасалась с энергией передачи.

– Все дело в этих проклятых очистителях, – сказал Инг.

– Вы все в один голос это говорите, – ответил Вашингтон.

* * *

Инг начал осторожно смещаться вправо. Где-то недалеко стеклянный пол постепенно закруглялся вверх, переходил в стену, а затем в потолок. Но расстояние до противоположной стены неизменно равнялось двум километрам, а притяжение Луны, каким бы слабым оно ни было, ограничивало высоту, на которую он мог подняться вверх по стене. Это не то что крошечный луч Фобоса, где можно было, пользуясь преимуществом слабого поля, ходить даже по потолку туннеля.

Вот, если бы можно было оседлать один из очистителей… но именно из-за этого погибли шестеро предыдущих наладчиков.

Медленно, устало шаркая ногами, Инг вышел из тени анодной панели. Обернувшись, он увидел прямую, как карандаш, светящуюся пурпурную нить, протянувшуюся к катоду на расстояние двенадцати километров. Инг знал, что на самом деле никакого пурпурного свечения луч не дает, что это всего лишь визуальная симуляция, возникающая на защитном стекле шлема только ради его, Инга, безопасности.

В наушниках снова прозвучал голос Вашингтона:

– Судя по ультразвуку, ты находишься в желтой зоне. Будь осторожен, Инг.

Инг отошел вправо, присмотрелся к лучу.

Разрывы в пурпурной линии говорили о том, что между Ингом и лучом находятся вакуумные очистители, контролирующие периметр, – подвешенные на синусоиде поля луча и покачивающиеся, словно морские свинки, подпрыгивающие на корабельной волне.

– Транспорт остановлен, – сказал Вашингтон. – Мы переходим к долгосрочному тесту. К десятиминутной программе.

Инг мысленно кивнул, представив себе Вашингтона, сидящего в бронированном фонаре рубки управления, огромного, с задумчивым лицом и блестящими от напряженного внимания глазами. Старина Посс не хочет думать, что всему виной очистители, это ясно как день. Если дело в очистителях, то многим придется лететь наудачу. Будет много смертей… больше рейсов… и так до тех пор, пока они не проверят эту гипотезу. Но именно этим сейчас и занимаются крутые спецы в земных лабораториях… и, если он прав, то они неизбежно придут к тому, что все дело в очистителях.

Инг внимательно рассматривал теневые разрывы в нити луча – робототехнические торпеды, обученные удалять мельчайший мусор. Одна из теней начала стремительно увеличиваться, скрыв практически весь видимый отрезок луча. Очиститель надвигался. Инг ждал его, чтобы показать машине метку санкционированного приближения, которую очиститель увидит точно так же, как он сам видел луч.

Луч снова появился в поле зрения.

– Очиститель только что тебя идентифицировал и изучил, – сказал Вашингтон. – Ты находишься очень, очень близко.

Инг услышал тревогу в голосе друга и ответил:

– Со мной все в порядке, я не отхожу далеко от панели.

Он попытался мысленно представить себе, как очиститель поднимается над ним, а затем возвращается на свой курс, проложенный вдоль луча.

– Я зафиксировал твое положение относительно луча, – сказал Вашингтон. – Ширина твоей тени говорит о том, что ты уже в красной зоне. Не приближайся к нему, Инг. Мне не хочется доставать оттуда обугленное тело наладчика.

– Я совсем не хочу доставлять тебе ненужные хлопоты, – поспешил успокоить друга Инг.

– Отойди оттуда, прошу тебя.

– От луча меня отделяет толщина моего шлема, Посс. Расслабься.

* * *

Инг сделал еще два шага вперед и проследил за движением луча, стараясь обнаружить начальные точки контрольных выбросов, которые должны отправить пробные сообщения в угловое пространство. Прерывистая цепная энергия пурпурного каната начала искривляться от центра по направлению к выходу из туннеля, и теперь наладчик видел луч как ряд крошечных вспышек, направленных от передней панели его шлема.

Инг сделал четыре шага назад. Эти выбросы могут стать опасными, если подойти к лучу слишком близко, а если его тело коснется луча, то…

Инг встал на четвереньки, снова проследил за видимым отрезком луча и дождался очередного выброса-вспышки. Опытный наладчик может почерпнуть из простого наблюдения за поведением луча больше, чем из показаний самых совершенных приборов. Луч выдал двойную ударную волну? Надо поискать дефектный узел. Происходит колебание в вертикальном направлении? Значит, нарушена вертикальная фиксация луча. Луч расщепляется на две петли? Значит, проблема в синхронизации.

Но надо все время находиться близко от луча и балансировать на грани жизни и смерти.

Теперь Инг находился слишком близко к лучу, и очистители стали обращать на него больше внимания, но он сделал видимой для них метку санкционированного приближения, а потому они, отметив его положение, вернулись к своим прямым обязанностям.

Наметанный глаз Инга сразу заметил, что действия очистителей стали более активными, чем обычно, двигались они, во всяком случае, быстрее. Все это не противоречило последним рапортам – если, конечно, дело было не в том, что лучу мешали чужеродные частицы или мелкие осколки, откалывающиеся от стенок туннеля под действием тектонических сил и падающие вниз.

Инг гадал, нет ли дефекта в четверном, сверхнадежном замке, который прикрывал вход в туннель. Но датчики замка послали бы сигнал тревоги при первом же нарушении. От инспекторов не укрылся бы никакой дефект. Нет, причина где-то здесь, внутри. И работа очистителей на самом деле ускорилась. Темп их движений ускорился.

– Состояние выполнения программы? – спросил Инг.

– Передача соответствует положительному критерию Уорфа, но провала в угловом пространстве мы пока не обнаружили.

– Время?

– До окончания программы осталось восемь минут.

– Очистители движутся быстрее, – сказал Инг. – Данные счетчика загрязнений?

Последовала недолгая пауза.

– В пределах нормы, – ответил Вашингтон.

Инг недоверчиво покачал головой. Монитор постоянно отслеживал уровень загрязнения и учитывал количество «грязи», захваченной очистителями. Монитор просто не мог показывать нормальные величины при такой лихорадочной работе очистителей.

– Данные передатчика Моря Облаков? – спросил Инг.

– Он пока не работает; его проверяют всей имеющейся аппаратурой. В последнем рапорте пока нет ничего срочного.

– Море Дождей?

– Там работает такая же комиссия, к девяти они должны закончить. Ты не думаешь, что и нам надо прекратить все работы до полного выяснения причин?

– Пока не думаю.

– Надо подумать и о бюджете, Инг, помни об этом.

«Ха! – подумал Инг. – Как это не в духе Посса – думать о бюджете в такой тухлой ситуации. Он что-то пытается мне сказать?»

Что по этому поводу говорит инструкция? «Хороший наладчик осознает, что любые задержки и замена оборудования означают серьезные неприятности для компании Хэйга».

Инг уже подумывал о том, чтобы распорядиться открыть туннель и осмотреть его более тщательно. Но в туннелях под Морями Дождей и Облаков не обнаружили ничего, и теперь придется тратить время и силы на дополнительную очистку от загрязнений. Те туннели были более старыми (первым был построен туннель под Морем Облаков). Хотя они меньше туннеля под Морем Нектара, и замки у них проще, но передача луча несравненно лучше именно здесь, под Морем Нектара, потому что туннель здесь просто исполинский и лучше защищен.

– Отключаюсь, – сказал Вашингтон. – Мы начинаем тестирование программы.

* * *

Во внезапно наступившей тишине Инг смотрел, как искривляется луч. По всему двенадцатикилометровому пространству туннеля пурпурная полоса изогнулась волной, прошедшей от начала и до конца туннеля за две тысячных доли секунды. Скорость была так велика, что глаз зафиксировал феномен уже после того, как прошла волна.

Инг встал и принялся анализировать увиденное. Луч на всем его протяжении был отчетлив и чист – если не считать мелкой вспышки у дальнего конца туннеля и еще одной – ближе к середине. Небольшие, можно сказать, маленькие вспышки. Их остаточное изображение было остроконечным, игольчатым, четким и казалось жестким.

– Как все это выглядело? – спросил Вашингтон.

– Чисто, – ответил Инг. – Все, опыт окончен?

– Проверяем результат, – сказал Вашингтон. – Контакт ограничен. Очень много грязи. Около тридцати процентов… ровно столько, чтобы понять, что контейнеры все еще там и, кажется, содержимое их не погибло.

– Контейнеры все еще на орбите?

– Похоже, что да, но я не уверен.

– Дай мне точную цифру, – попросил Инг.

Последовала пауза, а затем яростное восклицание:

– Проклятье, потеряны еще два!

– Точно два?

– Да, а что?

– Пока не знаю. Ваши датчики зафиксировали отклонения луча от столкновения с двумя очистителями? Какова суммарная энергия?

– Господи, все думают, что причина в очистителях, – простонал Вашингтон. – Я же говорю тебе, что это просто немыслимо. Они полностью совпадают по фазе с лучом и просто отдают ему свою энергию при столкновении. Они же не грязь!

– Но действительно ли луч поглощает их? – спросил Инг. – Ты же видел рапорт об аномальном поведении луча.

– Инг, давай не будем начинать эту канитель сначала! – В голосе Вашингтона явно послышались усталость и раздражение.

Упрямство Вашингтона вызывало у Инга только недоумение. Это было так непохоже на его старого друга.

– Нет, не будем, – сказал Инг, – но что, если все это происходит там, где мы этого не видим?

– Брось, Инг! Ты так же плох, как и все остальные. Мы точно знаем, где это не происходит. Это никогда не происходит в угловом пространстве. У Вселенной слишком мало энергии, для того чтобы провести сквозь угол массу очистителя.

– Если только нет дефектов, о которых говорят некоторые теории, – возразил Инг и подумал: «Посс пытается что-то мне сказать. Но что? Почему он не может сделать это прямо?» Он помолчал, ожидая, когда смутное ощущение оформится в мысль, во внятную концепцию… Что это было? Какая-то почти забытая ассоциация…

– Вот доклад о состоянии луча, – сказал Вашингтон. – Отклонение луча зафиксировано только в одном месте, но сумма энергии удвоилась. Одно уравновесило другое – такое иногда случается.

Инг внимательно смотрел на пурпурную линию луча и кивал своим мыслям. Луч сейчас был почти такого же ярко-алого цвета, как шарф жены Инга, который она носила во время их медового месяца. У него была хорошая жена – Дженни, – она воспитала Лайзу в лагерях на Марсе и на космических платформах, где задыхалась вместе с мужем, пока консервированный воздух и тяжелая жизнь не добили ее…

Луч был теперь неподвижен, лишь излучал слабое гало. Очистители замедлились. Тестовая программа должна была работать еще несколько минут, но Инг сомневался, что она сможет сообщить что-то полезное об угловом пространстве. С опытом начинаешь кожей чувствовать пульсацию передачи. Начинаешь чувствовать, когда луч приоткроет крошечное сигнальное окно в одной из точек, лежащих на его огромной, измеряемой световыми годами длине.

– Я видел, как погибли оба очистителя, – сказал Инг. – Они не развалились, они просто вспыхнули и исчезли.

– Это вспышки поглощенной энергии, – сказал Вашингтон.

– Возможно, – согласился Инг.

На мгновение он задумался. Он должен проверить внезапно возникшую догадку, и он знал, как ее проверить. Вопрос в другом: согласится ли на это Посс? Настроение у того непонятное, и ответить на этот вопрос утвердительно Инг не мог. Инг задумался. Темнота, изоляция от мира делали голоса собеседников бестелесными и призрачными.

– Посс, сделай мне одно одолжение, – сказал Инг. – Выдай последовательность мелких возмущений. Ничего таинственного, просто демонстрационный бросок. Мне нужно проследить рябь луча по всей его длине в туннеле. Не надо посылать сигнал в угловое пространство, просто пошли импульс.

– У тебя все в порядке с головой? Любой импульс может выйти в угловое пространство. Если же на пути луча встретится хотя бы одна пылинка…

– Мы оборвем луч на выходах из туннеля, я понимаю. Но это чистый луч, Посс. Я же вижу. Мне нужна лишь небольшая волна.

– Зачем?

«Могу ли я сказать ему?» – подумалось Ингу.

Он решил открыть другу лишь часть правды:

– Я хочу подсчитать, с какой скоростью работают очистители во время выполнения вашей программы. Выведи монитор примесей и подсчеты от каждой наблюдательной станции. Пусть они сфокусируются на очистителях, а не на луче.

– Зачем?

– Ты же сам видишь, что активность очистителей не соответствует состоянию луча, – ответил Инг. – Здесь что-то не так – либо накопленная ошибка программы, либо… Ну, я не знаю. Но мне нужны какие-то реальные факты – физические данные во время всплеска.

– Ты не сможешь получить новые данные, проведя опыт, который уже много раз проводился в лаборатории.

– Здесь не лаборатория.

Вашингтон думал, переваривая услышанное.

– Где ты будешь находиться во время вспышки?

«Он это сделает», – подумал Инг и сказал:

– Я подойду ближе к аноду: там вспышка не будет такой широкой.

– А если мы повредим туннель?

Инг поколебался. В конце концов там находился его друг, и именно он, а не Инг отвечал за результат. Как будто никто не следил за их разговором, но кто знает… И все же этот эксперимент был жизненно необходим для подтверждения идеи, которая не давала покоя Ингу.

– Ну, побалуй меня, Посс, – попросил Инг.

– Баловать его, – проворчал Вашингтон. – Ладно, но ты не увлекайся.

– Подожди, пока я займу подходящую позицию, – сказал Инг. – Значит, договорились: прямой импульс.

* * *

По скату туннеля Инг медленно переместился из желтой зоны в серую, а потом в белую. Здесь он обернулся и внимательно присмотрелся к лучу. Тонкая пурпурная полоса тянулась в обе стороны – налево и направо; левое плечо, направленное к аноду, было намного короче. Длинное плечо направлялось к катоду, расположенному в двенадцати километрах справа. Там, вдали, полоса превращалась в тонкую ниточку, прерываемую движением очистителей.

– Теперь можно, когда будешь готов, – сказал Инг.

Он отрегулировал опоры костюма, подогнав их под изгиб стенок туннеля, потом высвободил руки и включил регистратор движений внутри шлема, чтобы следить за перемещениями очистителей. Теперь будет самое трудное – ожидание и наблюдение. Он внезапно очень отчетливо ощутил свою полную изоляцию от мира. Правильно ли он поступил? Но мосты были сожжены – отступать некуда.

«Если причина не здесь, то я ничего не смогу сделать», – подумал Инг.

«Ты будешь серьезно относиться к своим обязанностям», – пробурчал он. Потом Инг улыбнулся, представив себе трагикомические лица, толстого, с двойным подбородком председателя аттестационной комиссии, цитировавшего инструкцию для сотрудников. Благодаря учебникам ничто не было предоставлено случаю – ни задание, ни личная гигиена, ни физические упражнения. Инг считал себя большим специалистом по инструкциям. У него дома была богатейшая их коллекция – от самых древних до самых современных. Когда ему становилось скучно, он читал старые или новые инструкции.

– Программа запущена, – заговорил Вашингтон. – Хотелось бы мне знать, что ты надеешься обнаружить.

– Цитирую: «Целеустремленный работник собирает как можно больше данных и анализирует их во всей их совокупности в соответствии с выбранными факторами, отношение которых к изучаемому феномену исследуется в данном случае».

– И что означает вся эта чертовщина? – ехидно поинтересовался Вашингтон.

– Откуда я знаю? – ответил Инг. – Но это взято из инструкции для сотрудников компании Хэйга. – Он откашлялся. – В каком темпе работает очиститель?

– Он немного ускорился.

– Начинай отсчет времени до начала импульса.

– Пока нет сигнала. Вот… подожди! Вот какой-то эффект – двадцать пять… двадцать секунд.

Инг принялся мысленно отсчитывать оставшиеся секунды.

Ноль.

Справа, вдалеке, он увидел череду вспышек, следовавших друг за другом с возрастающей частотой и яркостью. Остаточное изображение было смазанным и мерцающим, вспышки сливались в непрерывную полосу. Сенсоры костюма зарегистрировали целый водопад мусора в туннеле.

– Царица небесная! – глухо воскликнул Вашингтон.

– Сколько мы потеряли? – спросил Инг. Он понимал, что дела плохи, хуже, чем он ожидал.

Наступило нескончаемо долгое молчание, затем послышался голос потрясенного Вашингтона:

– Потеряно сто восемнадцать очистителей. Это невероятно!

– Да, – согласился Инг. – Они все валяются на полу. Выключи луч, пока он не набрал пыли.

Луч исчез из поля зрения.

– Ты этого ожидал, Инг?

– Да, что-то вроде того.

– Почему ты не предупредил меня?

– Ты же не хотел запускать импульс.

– Так-то оно так, но как мы теперь объясним потерю ста восемнадцати очистителей? Бухгалтерия меня съест…

– Забудь о бухгалтерии, – сказал Инг. – Ты инженер, специалист по лучам; раскрой глаза. Эти очистители не были поглощены лучом. Они были расколоты и сброшены на пол.

– Но…

– Очистители созданы, чтобы обслуживать луч, – сказал Инг. – Они движутся, когда движется луч. Когда увеличивается число загрязняющих частиц, очистители начинают перемещаться быстрее. Если работа очистителя становится затруднительной и он не успевает вовремя убраться с пути луча, то он предположительно должен поглощаться – его энергия преобразуется лучом. Теперь получается, что имитационный импульс уничтожил сто восемнадцать очистителей, выбив их из равновесия. Эти очистители не были поглощены; они были разбиты и рассеяны по полу.

Вашингтон молчал, обдумывая услышанное.

– Импульс дошел до углового пространства?

– Я сейчас это проверяю, – ответил Вашингтон. Потом добавил: – Нет… подожди секунду: я вижу возмущение в угловом пространстве… множество контактов, энергия их очень низка – последовательности продолжительностью около восьмидесяти миллионных секунды. Я настроил регистраторы на самую высокую чувствительность, иначе мы бы вообще ничего не уловили.

– Словом, до углового пространства импульс не дошел, – сказал Инг.

– Практически нет, – согласился Вашингтон и добавил: – Не наделали ли глупостей программисты, работавшие с очистителями?

– Сто восемнадцать раз?

– Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но что же мы скажем, когда от нас потребуют объяснений?

– Мы процитируем руководство: «Каждую проблему надо решать в два этапа: (1) определить те области, которые имеют самое близкое отношение к поломке, и (2) принять меры по уменьшению опасностей, которые, накапливаясь, порождают главную опасность».

* * *

Инг переступил через порог и вошел в рубку управления, увидел, что Вашингтон уже сидит за столом в углу помещения; это был стол дежурного лучевого инженера, начальника передач.

Для обеда было уже поздно, для второго перерыва на кофе – рано. Зал был почти пуст. Три младших бригадира за столом у противоположной стены травили анекдоты, но делали это тихо в присутствии Вашингтона. Офицер службы безопасности сидел за столом и нянчил в ладонях чашку горячего чая, безучастно глядя в проход кухни по левую руку от него. Его рубашка была мокрой от пота на плечах; было ясно, что он недавно спустился сюда с поверхности. Здесь было очень много сотрудников службы безопасности, заметил Инг… Один всегда находился недалеко от Вашингтона.

На видеостену транслировались новости с Земли: назревал политический кризис из-за сбоя в работе луча. Конгрессмены требовали объяснений: почему произошла неудача и куда были потрачены деньги. Все наперебой цитировали Вашингтона, который уверял, что решение вот-вот будет найдено.

Инг направился к Вашингтону, обходя пустые столы.

Перед Вашингтоном стояла чашка горячего кофе, от которого поднимался пар. Инг внимательно взглянул на Поссибла Вашингтона (младшие коллеги за глаза называли его Импоссиблом[35]). Это был великан ростом шесть футов восемь дюймов, широкоплечий, с неожиданно подвижными, изящными руками, угловатым мавританско-семитским типом лица цвета кофе с молоком, поразительно синими глазами под темными бровями и коротко остриженными черными курчавыми волосами. (Главный врач компании говорил, что Вашингтон есть результат очень удачного броска генетических костей.) Рост Вашингтона многое говорил о его недюжинных способностях. Вероятно, стоило немалых денег доставить на Луну эти лишние килограммы, но, видимо, Вашингтон оправдывал затраченные средства.

Инг сел напротив Вашингтона, жестом приказал автоматическому официанту подать марсианский чай.

– Ты из администрации? – спросил Вашингтон.

– Да, они-то и сказали мне, что ты здесь, – ответил Инг. – Ты выглядишь утомленным. Земля прижала с рапортом?

– Да, они пытались меня прижать, но я утихомирил их твоим трюком и процитировал пассаж из умной книги: «Полевые условия, в которых проводится каждый эксперимент, надо максимально приблизить к лабораторным».

– Это отличный пассаж, – сказал Инг. – Почему ты не сказал им, что действовал интуитивно? У тебя интуиция, у меня интуиция.

Вашингтон улыбнулся.

Инг тяжело вздохнул. Как же хорошо было просто сидеть за столом. Он только теперь осознал, что отработал без перерыва две тяжелые смены.

– У тебя тоже усталый вид, – сочувственно сказал Вашингтон.

Инг кивнул. Да, он действительно устал. Он слишком стар, чтобы так упираться. Инг не питал никаких надежд насчет себя. Он всегда был худым, не говоря уже о малом росте; личико у него было маленькое, как у ласки, и от полного уродства его спасали широко расставленные зеленые глаза и густой ежик светло-золотистых волос. Теперь, правда, волосы поседели, но мозг в черепе работал вполне исправно.

Из прорези в столе появилась чашка чая. Инг придвинул ее к себе и обхватил руками, чтобы согреть ладони. Он рассчитывал на Вашингтона, надеясь, что тот избавит его от давления со стороны властей, но теперь, когда так и произошло, Инг ощутил укол совести и неприятное чувство вины.

– Я могу сколько угодно цитировать эту книгу, – сказал Вашингтон, – но им все равно не понравятся мои объяснения.

– Думаешь, полетят головы?

– Это еще мягко сказано.

– Ну хорошо, у нас ведь есть карта, на которой отмечены все места падения очистителей, – сказал Инг. – Все обломки найдены, а очистители восстановлены, насколько это возможно. Уцелевшие очистители, по счастливой случайности, едва проскочили.

– Сколько времени потребуется, чтобы закончить уборку туннеля? – спросил Вашингтон.

– Около восьми часов.

Инг зябко повел плечами. Мышцы ног сильно болели от долгого блуждания по туннелю, ныли плечи.

– Нам надо серьезно поговорить, – сказал Вашингтон.

Инг очень боялся этого момента. Он прекрасно понимал, какую позицию займет Вашингтон. «Станет ли он нас слушать?»

– Ты думаешь то же, что думают и другие, – что эти очистители попа́дали, срезая угловое пространство.

– Есть только один способ это выяснить, – сказал Инг.

Офицер службы безопасности едва заметно приподнял голову при этом замечании. Он определенно прислушивался к разговору.

– Это будет самоубийство, – предостерег друга Вашингтон.

– Другие лучи достигли корабля с эмбрионами? – спросил Инг.

– Ты же знаешь, что нет!

Молодые сотрудники, тихо переговаривавшиеся за столом, умолкли и повернули головы в сторону стола в углу.

Инг отхлебнул чай и заговорил:

– Черт, чай здесь всегда горчит. Его не умеют заваривать нигде, кроме Марса. – Он брезгливо отодвинул от себя чашку. – Вступай в компанию Хэйга и сохрани Вселенную для Человека.

– Хорошо, Инг, – сказал Вашингтон. – Мы давно знаем друг друга и можем говорить без околичностей. Что ты от меня скрываешь?

Инг вздохнул.

– Наверное, я все же в долгу перед тобой, – произнес он. – Думаю, следует начать с того, что каждый передатчик является уникальным, и ты это знаешь не хуже, чем я. Мы определяем его перемещения и оперируем при этом данными прогнозирования. Мы играем передатчиками на слух, как говорят музыканты. Теперь давай попробуем играть по книгам. Этот туннель в конечном счете всего лишь огромная пещера в каменной скале, и в этой пещере созданы адекватные условия для работы луча. Руководство учит нас: «При передаче в угловое пространство любое место во Вселенной находится за углом относительно любого другого, отличного от него места». Это очень рыхлый и неконструктивный способ описания вещей, которых мы на самом деле не понимаем. Но подобные аксиомы заставляют нас воображать, будто мы понимаем, о чем говорим.

– То есть ты хочешь мне сказать, что мы заставляем материю сворачивать за угол, – произнес Вашингтон, – но ты не сказал мне, что…

– Я знаю, – перебил друга Инг. – Мы помещаем модуляцию энергии там, где ее может видеть аппаратура кораблей «Компактного расселения». Но это перенос энергии, Посс, а энергия может превращаться в материю и обратно.

– Ты искажаешь определения. Мы помещаем неустойчивый, в высшей степени преходящий феномен отражения в такие условия, что изменяются ограничения, накладываемые пространством/временем. Об этом, кстати, тоже написано в книгах. Но ты так и не сказал мне…

– Посс, ребята подготовили для меня очиститель. Мы проанализировали закономерности разрушения очистителей – а именно этого я хотел от пробного импульса, о котором тебя просил, – и теперь я смогу отправиться в угловое пространство на борту одного из этих диких гусей.

– Ты спятил? Я все же пока здесь начальник и заявляю тебе, что никуда ты…

– Остынь, Посс. Ты даже не…

– Позволить тебе срезать этот дурацкий угол? Но как ты собираешься вернуться? И в чем смысл, черт бы тебя взял! Что ты сможешь сделать, если…

– Я могу попасть туда и все увидеть своими глазами. При этом очиститель, который мы оборудуем, будет больше напоминать спасательный корабль. Я могу взять с собой контейнер, и наши эмбрионы получат еще один дополнительный шанс. Если же мы найдем способ вернуться, то сможем отправлять такие экспедиции регулярно…

– Это просто глупость!

– Послушай, – терпеливо заговорил Инг, – чем мы рискуем? Каким-то стариком, который уже давно отжил свое.

Инг посмотрел в налитые сдерживаемой яростью глаза Вашингтона и понял одну странную вещь о себе. Он хотел пройти через это испытание, хотел дать шанс контейнеру с эмбрионами. Его пьянила та же мечта, которая увлекла создателей проекта «Компактное расселение». Наверное, те шесть погибших товарищей были тоже увлечены этой заветной мечтой. Они все пытались обнаружить, где именно произошла поломка. Один из них наверняка должен был пройти. В контейнере есть инструменты; можно было запустить луч с другой стороны. Шанс вернуться тоже был… когда-нибудь… потом.

– Они смогли уговорить меня, чтобы я послал на смерть их, а не тебя, – прорычал Вашингтон. – Они понимали, что ты изучишь ситуацию и подтвердишь или опровергнешь то, что видели другие, – но мне не пришлось посылать тебя в это…

– Я хочу отправиться туда, Посс, – просто произнес Инг. Теперь он ясно видел, какие чувства снедали друга. Он отправил на смерть шестерых наладчиков – или обрек их на безвозвратное исчезновение в пустоте, что было еще хуже. Вашингтона грызло чувство вины.

– Я не разрешаю тебе этого делать, – сказал Вашингтон.

* * *

Офицер службы безопасности встал из-за стола, пересек столовую и остановился перед Вашингтоном.

– Мистер Вашингтон, – сказал он. – Я слышал ваш разговор, и мне кажется, что если мистер Гамп хочет на это пойти, то вы не можете…

Вашингтон поднялся во весь свой исполинский рост – шесть футов восемь дюймов – и взял офицера за грудки.

– Так, значит, тебе приказали вмешаться, если я попытаюсь его остановить! – Он, впрочем, не слишком сильно встряхнул офицера. – Если ты останешься на моей станции после отлета следующего шаттла, то я позабочусь о том, чтобы с тобой произошел какой-нибудь неожиданный несчастный случай.

Он выпустил офицера.

Тот побледнел, но не потерял присутствия духа.

– Один звонок, и эта станция перестанет быть вашей.

– Посс, – сказал Инг, – ты не можешь воевать с властью, а если попытаешься, то тебя живо отсюда уберут. Будет намного лучше, если ты останешься здесь, чтобы управлять лучом, пока я буду путешествовать верхом на диком гусе.

– Не будет от этого никакой пользы, – со злостью произнес Вашингтон.

Инг внимательно посмотрел на друга, понял, какой невыносимый груз лежал на его плечах, понял, какой хитрый маневр совершили власти на Земле, заставив лучшего друга привлечь к этому делу Ивара Норриса Гампа. Да, Земля сейчас находится в отчаянном положении. Флер секретности, наблюдение службы безопасности, намеки в выпусках новостей – Инг кожей чувствовал отчаяние, диктовавшее все эти меры. Он также понимал, что если Вашингтон сумеет побороть чувство вины, то и он станет участником спасения тех дрейфующих в необозримом пространстве контейнеров.

– Неважно, сколько людей будут ранены или убиты, – заговорил Инг, – мы должны дать шанс эмбрионам. Ты знаешь, что я прав, что я предлагаю надежный шанс. Ты нам нужен, Посс. Я же должен использовать для этого любую возможность. Независимо от того, что случится со мной, мы оба будем знать, что ты сделал для меня все, что мог…

Вашингтон дважды вздохнул, плечи его безвольно ссутулились.

– И ничто из того, что я говорю…

– Ничто, Посс.

– Ты полетишь?

– Да, я полечу с дикими гусями.

– Кто сообщит об этом твоей семье?

– Друг, Посс. С семьей будет говорить друг, который сможет смягчить этот удар.

– Если вы не возражаете… – произнес офицер.

Он отошел к своему столу; Инг и Вашингтон не обратили на это никакого внимания.

Вашингтон вздохнул в третий раз. Глаза его немного оживились.

– Ладно, – глухо произнес он, – но я буду отсюда управлять всем, чем смогу. Ты не получишь разрешения на отлет до тех пор, пока я не буду удовлетворен подготовкой.

– Конечно, Посс. Именно поэтому я не могу допустить скандала и твоей отставки.

* * *

У Инга зачесалась левая лодыжка.

Зуд буквально сводил его с ума. Рукой он мог достать только до середины икры, просунув пальцы под штанину защитного костюма. Поднять ногу он не мог, потому что под подошвой находились сенсоры, соединенные с консолью управления.

Сам костюм с Ингом внутри плавал в противоударном контейнере, заполненном маслом. Емкость с маслом находилась в устройстве, напоминающем формой стандартный очиститель, правда, капсула была приблизительно в два раза длиннее и несколько толще. Избыточная толщина позволяла надежнее защитить устройство от возможных осколков – идея Вашингтона. Он пришел к ней, проанализировав результаты воздействия пробного импульса.

Через сенсоры аппарата Инг слышал шипение регенератора кислорода. Вместо прозрачного щитка шлем был оснащен несколькими мониторами, соединенными с визуальными датчиками, расположенными на отверстиях сбора мусора на брюхе аппарата. На мониторах была отчетливо видна флуоресцирующая пурпурная нить, окруженная черным мраком.

Луч.

Диаметр его был около пяти сантиметров. Такого большого луча Ингу видеть до сих пор не приходилось. Близость этого источника возможной гибели наполнила Инга чувством безотчетного страха. Он исследовал великое множество самых разных лучей во многих туннелях и всегда сразу же отходил на безопасное расстояние, если видел, что луч хоть немного увеличивается в размерах.

Это был чудовищный луч. Он был опасен, очень опасен.

Инг начал вспоминать результаты анализа, на основании которого был сконструирован этот невиданный летательный аппарат, в котором он сейчас находился.

У восьмидесяти девяти очистителей, подобранных в туннеле, повреждения находились в области засасывающего отверстия. Они были ориентированы на сам луч, независимо от числа частиц. Однако самым важным было то, что очистители падали, проходя сквозь луч, но тот не разрезал их. Они проходили через лезвие бритвы без повреждения. Сам луч тоже не прерывался. Объяснением могла служить топологическая аномалия – угловое искривление пространства. Часть луча и/или сами очистители входили в это пространство.

Сейчас Инг поставил на кон свою жизнь, надеясь, что смещение углового пространства совпадало по фазе с колебаниями энергии, что и не давало очистителям отклонять ход луча. Внешняя оболочка ложного очистителя Инга была настроена на одну фазу с лучом. Она будет разрушена. Следующая, внутренняя оболочка отставала по фазе на сто восемьдесят градусов. Следующая снова совпадала. Всего было десять оболочек.

В центре всей конструкции находился Инг, руками и ногами управлявший своим скафандром, который, по сути, был спасательной шлюпкой.

Решительный момент неумолимо приближался, и у Инга неприятно засосало под ложечкой. Лодыжка продолжала чесаться. Но пути назад уже не было. Он не мог погубить свою репутацию лучшего наладчика компании Хэйга. Было ясно, что еще никогда компания – как и одиноко дрейфующие в пространстве эмбрионы, – не нуждались в нем так отчаянно.

– Как дела, Инг?

Произнесший эти слова Вашингтон не сумел скрыть страх.

– Все системы в норме, – доложил Инг.

– Переходим ко второй части программы, – сказал Вашингтон. – Ты видишь другие очистители?

– В поле моих контактов их сорок, – ответил Инг. – Все нормально.

Он перевел дух, когда его очиститель качнулся.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил Инг.

Да, эта поездка будет не из легких. Каждый раз, когда луч получал импульс, очиститель вздрагивал. Направление смещения предугадать было невозможно. Инг мог уповать только на надежность скафандра и на масляный амортизатор, который должен был уберечь его от столкновений со стенками отсека.

– Число столкновений неустойчиво и слишком велико, – сказал Вашингтон.

Это было информационное сообщение, не требовавшее ответа, и Инг промолчал. Он посмотрел на приемник, укрепленный над динамиком. Кварцевое окно позволяло ему видеть луч, по которому осуществлялась связь с Вашингтоном. Этот тончайший луч длиной около одного сантиметра выделялся во мраке и выглядел как ярко светящаяся пурпурная полоска. Эта полоска тоже колебалась, подпрыгивала и искривлялась с едва слышным потрескиванием. Маленький луч мог выдержать более мощные возмущения, чем большой, но и он вел себя неустойчиво.

Инг взглянул на большой луч, видимый на экранах, а затем снова перевел взгляд на маленький. Разница заключалась лишь в размерах. Ингу всегда казалось, что лучи должны освещать пространство вокруг себя, и всякий раз он напоминал себе, что подобные кванты не в состоянии отклоняться так сильно.

– Мы получили число импульсов, – сказал Вашингтон. – Инг! Ситуация критическая! Останавливаемся.

Теперь Инг внимательно смотрел на большой луч. В животе завязался тугой узел. Интересно, как чувствовали себя в этой ситуации другие наладчики. Видимо, так же. Правда, они не имели такой защиты, какой располагал Инг. Они проложили путь ценой своей жизни, дав им уникальные сведения.

Луч проходил очень близко, и Инг понимал, что никаких предупреждающих сигналов не будет – будут лишь внезапные изменения в размерах или положении.

Сердце его бешено застучало, когда луч ярко вспыхнул на экране. Очиститель завалился набок от резкого смещения, но пропустил луч мимо. Однако этот толчок был зловещим предзнаменованием. Экран мгновенно опустел, но затем пурпурный канат снова замерцал на мониторе – сенсоры сориентировались и вернули очиститель в прежнее положение.

Инг посмотрел на данные приборов. Что это был за толчок?

В динамиках резко прозвучал голос Вашингтона:

– Инг!

– В чем дело?

– Мы отследили в поле тяготения один из других очистителей, – сказал Вашингтон. – Он находится в твоей тени. Держись.

Послышался невнятный шум голосов, потом Вашингтон произнес:

– Луч коснулся тебя, Инг. Возникла фазовая дуга между двумя твоими оболочками на стороне, противоположной лучу. Один из очистителей своими сенсорами зацепился за эту дугу. Другие его сенсоры по-прежнему связаны с лучом, и он следует одним курсом с тобой, держась в твоей тени. Мы сейчас вытащим тебя оттуда.

Инг с трудом сглотнул; горло сильно пересохло. Он и сам знал об опасности, в предостережениях Вашингтона не было никакой нужды. Дело было в дуге, в свете внутри туннеля. Его очиститель находился между дугой и лучом, но и другой очиститель тоже находился здесь, за ним. Если придется уклоняться от очередного импульса, то под ударом окажется тот очиститель, потому что его сенсоры расщеплены. Его реакция будет замедленной. Два очистителя столкнутся, и в результате возникнет вспышка. Большой луч станет неуправляемым. Защитные оболочки окажутся под ударом со всех сторон.

Вашингтон сейчас думает, как вывести очиститель Инга из опасной зоны, но это потребует времени. Невозможно просто так взять и остановить запущенную программу. В результате может возникнуть еще один импульс. Если же затормозить луч, то и другие очистители окажутся в области дуги. В туннеле случится полная катастрофа.

– Начинаю первую фазу выхода, – сказал Вашингтон. – Через три минуты приступим ко второй. Мы только…

– Импульс!

Это слово продолжало звучать в ушах Инга, когда он ощутил, что его очиститель, уклоняясь от удара, поднимается. У него было даже время понять, что это был возглас одного из инженеров у монитора. Затем раздался гулкий звон.

– Что за чертовщина! – послышалось из динамика, а затем последовало громкое шипение, как от клубка разъяренных змей.

Инг чувствовал, что очиститель продолжает подниматься, вдавливая его в скафандр, а маску – в его лицо. Большой луч исчез из вида на мониторе, но через кварцевое окно Инг продолжал видеть колеблющийся контур похожего на червячка маленького луча.

Мир внезапно перевернулся вверх тормашками.

Было такое ощущение, что тело расплющило и оно стало толщиной в одну молекулу, а затем начало растягиваться в длину до бесконечности. Инг отчетливо видел изнанку вывернутой Вселенной, пронизанной жесткими стержнями света из конца в конец. Он понимал, что видит это отнюдь не глазами; это была картина, запечатленная всеми его органами чувств. Все, что было за пределами этого ощущения, превратилось в безумный хаос.

«Луч захватил меня, – подумал он. – Я гибну».

Один из световых стержней рассыпался на отдельные вращающиеся объекты – над, под ним и вокруг него… над, под и вокруг… Движение их гипнотизировало. Это было какое-то мрачное чудо. Во вращающемся предмете Инг узнал свой собственный защитный костюм и фрагменты защитных оболочек. Крошечный лучик его передатчика открылся и один за другим выплевывал в пространство пурпурные осколки.

Одновременно Инг ощутил сильное давление. Он погружался во тьму, которая наступала со всех сторон, захватывала, вращала и била его. Все было похоже на преодоление нескольких речных порогов. Он чувствовал, что ткань скафандра впивается в тело.

На экране монитора снова появилось яркое свечение на фоне непроницаемого бархатного мрака – это были отчетливые, яркие пятна света: синего, красного, зеленого, золотистого. Появилась полоса сияющего белого света, окруженная, как северным сиянием, радужными лентами.

* * *

Инг ощущал боль во всем теле. Сознание блуждало в каком-то тумане, каждая мысль давалась с трудом, ускользала и путалась.

Яркий блеск – пятна света.

Снова сияющий белый луч.

Пурпурные ленты полярного сияния.

В динамиках стоял неумолчный треск статического электричества. Маленький лучик безостановочно плясал. С этим надо было что-то делать. Инг сунул руку в рукав костюма и нащупал фрагмент одной из разбитых оболочек, который дрейфовал рядом с ним.

Этот дрейф казался Ингу очень важным, но он не мог понять почему.

Он не спеша переместил фрагмент вверх и прикрыл им луч приемника.

В динамике сразу же зазвучал голос:

– Инг! Спускайся, Инг! Ты меня слышишь? – Затем голос стал немного глуше. – Ты здесь! К черту эти замки! Возвращайся. Он, должно быть, внизу…

– Посс? – откликнулся Инг.

– Инг, это ты, Инг?

– Да, Посс, это я… Кажется, я цел.

– Ты где-то на полу туннеля? Мы сейчас идем за тобой, держись, старина.

– Я понятия не имею, где я, Посс. Я вижу сияние вокруг луча.

– Не пытайся двигаться. Туннель почти полностью разрушен. Я пользуюсь лучом туннеля под Морем Дождей для связи. Оставайся на месте, мы скоро будем.

– Посс, не думаю, что я в туннеле.

Мысли Инга путались, но постепенно он начал осознавать, что его окружало.

Некоторые сверкающие предметы, которые он видел, оказались звездами. Теперь он видел их совершенно отчетливо. Некоторые объекты, однако, представляли собой куски и фрагменты очистителей, ошметки какого-то старого мусора. Источник света находился где-то под его ногами, но сенсоры были повреждены или блокированы извне.

Обломки.

Сияние вокруг луча.

Снова появилось ослепительное белое сияние. Инг остановил вращение, включив вспомогательный двигатель. Теперь он ясно видел перед собой предмет: это был шар и антенны контейнера «Компактного расселения».

До него только теперь дошло, что импровизированный экран соскользнул с лучика, и Инг поправил обломок, прикрывавший его.

– Ты хочешь сказать, что ты не в туннеле? – раздался голос Вашингтона. – Инг, прием. Что случилось?

– Я вижу контейнер «Компактного расселения» на расстоянии приблизительно ста метров от меня, – сказал Инг. – Вокруг ошметки очистителя и полосы ионного свечения, ленты углового пространства. Они заполнили все небо. Думаю… думаю, что я прошел.

– Это невозможно. Я очень хорошо тебя слышу. Что это за сияние?

– Именно благодаря ему ты хорошо меня слышишь, – ответил Инг. – Тебе удалось сшить несколько фрагментов луча, и ты, таким образом, добрался до меня. Свет кругом, он заливает все. Где-то у меня под ногами находится какое-то солнце. До меня ты добрался, но контейнер со всех сторон окружен разными обломками. Область отражения и разброса, должно быть, огромна. Я сейчас попробую расчистить путь к контейнеру, чтобы луч снова достигал его.

– Ты уверен, что… – Снова раздались шипение и треск.

Кусочек обшивки вновь соскользнул.

Инг поправил его и включил поясные двигатели.

– У меня все в порядке, Посс.

* * *

Поворот капсулы открыл главное: впереди плыл большой золотистый шар. Справа же от открывшегося солнца был виден крупный голубой шар, вокруг которого клубились обрывки облаков. Инг, как зачарованный, упивался этим зрелищем.

Девственная планета.

Он включил следящую аппаратуру, встроенную в скафандр, и обнаружил то, о чем сообщал контейнер во время последнего сеанса связи, – это звезда из созвездия Тета Апус IV; условия на планете очень похожи на земные, если не считать большей площади океанов и меньшей площади суши.

Инг сделал глубокий вдох, ощутив затхлый вкус консервированного воздуха.

«Теперь надо работать», – подумал он.

Капсула подобралась близко к обломкам и мусору, и Инг принялся откидывать их в стороны, продвигаясь все ближе и ближе к контейнеру. Самодельный щиток он потерял, но не стал искать, а просто приглушил громкость, чтобы уменьшить статические помехи.

Он уже дрейфовал рядом с контейнером.

Он прикрыл свой индивидуальный лучик защищенной броней рукой.

– Посс? Прием, как слышишь меня, Посс?

– Ты на самом деле там, Инг?

– Попытайся лучом соединиться с контейнером, Посс.

– Для этого нам придется прервать контакт с тобой.

– Прерывайте.

Инг стал ждать.

* * *

Сияние стало еще ярче – пляшущие радужные ленты заполнили весь свод неба вокруг.

«Так вот как все это выглядит на другом конце луча», – подумал Инг. Он посмотрел в кварцевое окно и увидел свой маленький луч – яркий и отчетливый в тени руки. Покрытые бронированной тканью пальцы черными контурами выделялись на фоне яркой синевы окружающего мира. Он начал высчитывать, сколько времени еще будет работать его луч без замены анода и катода. Да, срок работы, если учитывать возможную бомбардировку частицами, составит лишь ничтожную долю того срока, на который рассчитан большой луч.

«После приземления надо будет найти способ подзарядить луч», – подумал он.

– Инг? Прием, как слышишь меня?

В голосе Вашингтона Инг уловил сильное волнение.

– Пробился ко мне, старина Посс?

– Да, слышу тебя громко и отчетливо. Теперь слушай – если сможешь привязаться к хвосту контейнера, то мы посадим тебя вместе с ним. Посадка рассчитана на двойную массу.

Инг мысленно кивнул. Оседлать мягкий шар, в который при посадке превратится контейнер, было весьма заманчиво – это намного лучше, чем садиться в скафандре и жечь его в атмосфере над водной планетой, где проблематично найти сушу для посадки.

– Мы сейчас прибегнем к маневру, чтобы облегчить поиск пригодной площадки для посадки контейнера, – сказал Вашингтон. – Только скажи, когда ты к нему прицепишься.

Инг приблизился вплотную к контейнеру и положил защищенную броней руку на его корпус. Это было странное ощущение – прикасаться к металлу и заключенной в нем жизни, которые провели во вселенской пустоте целых девятьсот лет.

«Старый папаша Инг позаботится о вас», – подумал он.

Он приварил очиститель к задней стенке корпуса контейнера. Работая, Инг вспомнил весь пережитый им ужас и хаос прохождения через угловое пространство. Эти воспоминания вызвали у него озноб.

– Инг, когда все закончится, мы ждем от тебя подробного рапорта, – сказал Вашингтон. – Мы собираемся наладить запуск людей к каждому контейнеру, с которым возникнут проблемы.

– Вы придумали, как будете забирать нас назад? – просил Инг.

– Земля говорит, что решение найдется, если ты сможешь набрать достаточно массы на своем конце полномерного луча.

Инг снова вспомнил жуть прохода через этот хаос. Он не был уверен, что захочет еще раз пережить такое же путешествие. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. В книгах об этом наверняка что-нибудь написано.

Инг мысленно улыбнулся, оценив значение руководств в истории человечества. Перед лицом хаоса люди были просто вынуждены строить порядок, планировать последовательности своих действий, создавать систему, внутри которой они могут ощущать свое бытие.

«Внизу водная планета, – подумалось ему. – Надо придумать, как делать бумагу, прежде чем эти детки вылупятся из своих инкубаторов. Их придется многому учить».

Водная планета.

Он вспомнил строчки инструкции по плаванию из одного древнего руководства из своей коллекции: «Дышать во время плавания можно, держа голову над водой».

«Надо будет хорошенько запомнить это правило, – подумал он. – Деткам нужна надежная и упорядоченная планета».

Охота на слорина

Когда-то жил один слорин с односложным именем, который, как говорят о нем, сказал: «Нужна ниша для каждого из нас, и каждый из нас должен быть в своей нише».

Поговорка народа Рассеяния

Должно быть, слорин не совсем в своем уме, если отправляет единственного сына, необученного и необстрелянного юнца, на такое опасное дело, подумал Смег.

Причина подобного решения, однако, была вполне ясна: ядро колонии должно оберегать своих старейшин ради сохранения их памяти. Самые молодые, следовательно, должны рисковать. Но все же…

Смег усилием воли отбросил прочь мрачные мысли. Они ослабляют волю и тело. Он сосредоточился на управлении серым мощным «плимутом», взятым только сегодня утром из правительственного гаража в столице государства. Машина требовала пристального внимания.

«Плимуту» было всего два года, но выложенные красным камнем и изобиловавшие выбоинами местные дороги словно бы умножали этот срок на четыре. Руль болтался, а подвеска угрожающе скрипела, когда Смег вел машину под уклон по изрытой колеями дороге. Она привела их в тенистое ущелье, почти полностью лишенное растительности, куда они попали по деревянному настилу моста, перекинутого через сухое русло. Потом они взобрались вверх по противоположному склону по промоине, миновали зону кустарников и выехали на плоскогорье, по которому ехали еще добрых два часа.

Смег покосился на Рика, своего отпрыска, который молча сидел рядом с ним. Юноша миновал стадию куколки и вылупился из нее очень похожим на человека. Несомненно, в следующий раз Рик получится еще лучше; если, конечно, представится такая возможность. Впрочем, его внешность и сейчас соответствовала человеческой на семьдесят пять процентов – порог, установленный самими слоринами. Как известно, неподготовленный человек видит лишь то, что, как ему кажется, он должен видеть. Сознание достраивает недостающие элементы.

Конечно, помогали и стимуляции облачного сознания слоринов, но с этим были сопряжены определенные опасности: стимулированное сознание иногда порождало непредсказуемую силу, и результаты были ужасающими. Слорины могли осуществлять направленную передачу лишь в узком диапазоне сознания, однако давно приспособились к этому и были способны локализовать себя в сети, ограниченной весьма малым радиусом действия.

Тем не менее облик Рика практически полностью соответствовал человеческому. У него было удлиненное красивое лицо с неброскими и незапоминающимися чертами. Карие глаза лучились добротой, от которой таяли сердца женщин, а мужчины преисполнялись ревности. Волосы были жесткими, глубокого черного цвета. Плечи были, пожалуй, чересчур широкими, а грудь слишком героически выставлена вперед, но это не вызывало никаких подозрений. Никто не задавал каверзных вопросов.

Это очень важно: чтобы никто не задавал каверзных вопросов.

Смег позволил себе незаметно вздохнуть. Его собственная форма – форма правительственного чиновника средних лет с сединой на висках и небольшим брюшком, слегка близорукого, в очках с золотой оправой – больше соответствовала слоринской традиции.

«Жить на удалении, – думал Смег. – Жить, не привлекая внимания».

Короче говоря, избегать того, что они делают прямо сейчас.

Чувство опасности заставило Смега внимательно прислушаться к телу, которое создали для него пластичные гены. Это было хорошее тело, очень похожее на тела аборигенов, но теперь он ощущал налет новизны на ткани, натянутой поверх древнего вещества, из которого состояли слорины. Тело было своим, знакомым, но не до конца и не во всем.

«Я Сумктрокселунсмег, – напомнил он себе. – Я слорин, имя которого состоит из семи слогов, и каждый новый слог добавляет благородства моему роду, моей семье. Именем куколки моего желеобразного зачинателя – а чтобы произнести его имя, требовалось четырнадцать тысяч сердцебиений – я сделаю все и не подведу!»

Вот! Вот дух, в котором он сейчас так нуждался – дух вечного скитальца, временно обузданного, но не знающего границ. «Если хочешь плыть, войди для начала в воду», – прошептал он.

– Ты что-то сказал, папа? – спросил Рик.

Ах какое отличное словечко, подумал Смег. Папа – это превосходное просторечное выражение.

– Я, если можно так выразиться, препоясал чресла, готовясь к испытанию, – ответил Смег. – Через несколько минут мы расстанемся.

Он кивком головы указал на город, который, горбясь, начал появляться впереди из-за горизонта.

– Войду туда и сразу начну расспрашивать про шерифа, – сказал Рик.

Смег резко выдохнул, что было очень легко делать его телом.

– Сначала прощупай почву, – посоветовал он.

Он все больше сомневался в своей правоте: зачем он втянул Рика в это опасное дело? Это опасно, дьявольски опасно. Рика могут убить, изуродовать до такой степени, что куколка не сможет восстановиться. Хуже того – его могли раскрыть. Это была самая реальная опасность. Если аборигены узнают, кто им противостоит, они смогут применить более эффективные методы борьбы.

Слорины хранят достоверные воспоминания о великом множестве совершенно жутких историй.

– Слорин должен быть готов принять любую форму, чтобы приспособиться к ситуации, – сказал Рик. – Правильно?

Рик хорошо усвоил эту аксиому, подумал Смег, но понимает ли он ее суть? Рик пока не научился контролировать поведенческие модели, которых требовала его новая форма тела. Смег снова вздохнул. Если бы они только могли сохранить подразделение внедрения – этих разовых специалистов…

Такие мысли всегда порождали массу тревожных вопросов: Сохранить и уберечь от чего?

До неизвестной катастрофы в Рассеянии жили пятьсот куколок. Теперь на этой планете остались четыре вторичных предка и один отпрыск. У них не было корабля; они, как изгои, оказались на незарегистрированной планете, не зная даже причин катастрофы, которая забросила их сюда в капсуле с минимальной защитой.

Из капсулы выбралось только четыре основных слоринских полиморфов; они оказались в темноте на крутом скалистом склоне, поросшем деревьями. К утру там уже было четыре дополнительных дерева, которые наблюдали, слушали, анализировали и сравнивали результаты с данными, накопленными за промежуток времени, в течение которого миллиарды планет, подобных этой, могли развиться и погибнуть.

Капсула выбрала идеальное место для посадки – вдали от строений разумных существ. Теперь Смег знал, как местные жители называют это место, – центральная часть Британской Колумбии. Правда, в период пробуждения это было местом неведомых опасностей, химический состав и структура которого подлежали тщательному исследованию.

Через некоторое время с горы спустились четыре черных медведя. Приблизившись к населенному пункту, они затаились и принялись наблюдать – они только слушали, слушали, не смея прибегать к помощи облачного сознания. Кто знает, какими ментальными способностями могут обладать аборигены? После очередного метаморфоза из медведей образовались четыре грубо созданных охотника, поселившихся в прикрытой кустарниками пещере. Последовала проверка охотников на соответствие, модель усовершенствовалась.

И, наконец, охотники рассеялись.

Слорины всегда рассеиваются.

– Когда мы покидали Вашингтон, ты что-то сказал о возможной ловушке, – сказал Рик. – Ты ведь не думаешь…

– На некоторых планетах слорины сбросили маски, – сказал Смег. – И там аборигены разработали специальные защитные средства, у которых есть определенные характерные признаки.

– Но зачем тогда исследовать их? Почему не оставить их в покое до тех пор, пока мы не станем сильнее?

– Рик! – Смег содрогнулся от такого вопиющего невежества. – Возможно, уцелели и какие-то другие капсулы.

– Но если здесь обосновались другие слорины, то мы вообще ведем себя как последние идиоты.

– Это еще более основательная причина для исследования. Может быть, мы обнаружим здесь поврежденную куколку, потерявшую часть своей детализированной памяти. Может быть, эта куколка не знает, как действовать, и держится на одних инстинктах.

– Но почему тогда мы не остались в городе и не попытали счастья с облачным сознанием?

«Рику нельзя доверять это дело, – подумал Смег. – Он слишком сырой, полон юношеского желания поиграть с облачным сознанием».

– Почему нет? – повторил свой вопрос Рик.

Смег остановил машину на обочине грунтовой дороги и открыл водительское окно. Становилось жарко – приближался полдень. Местность была неприветливая, со скудной растительностью. Приблизительно в двух милях впереди виднелись какие-то строения. Дорогу обрамляли сломанные, покосившиеся заборы. Низкие тополя справа выдавали присутствие русла пересохшего ручья. В тени двух чахлых дубов стояло несколько бычков. Вдали, на горизонте, в дымке, окаймлявшей бесплодную равнину, угадывались холмы.

– Не хочешь проверить мои предположения? – спросил Рик.

– Нет.

– Значит, мы останавливаемся? Дальше мы не двинемся?

– Нет, – вздохнул Смег. – Дальше не двинешься ты. Я изменил план. Ты будешь ждать здесь, а я поеду в городок.

– Но я моложе. Я…

– Командую здесь я.

– Другим это не понравится. Они говорили…

– Другие поймут и одобрят мое решение.

– Но слоринский закон гласит…

– Не учи меня слоринским законам!

– Но…

– Ты хочешь поучить своего деда, как формировать куколку? – Смег горестно покачал головой. Рик должен научиться подавлять вспышки гнева, которые возникают в его телесном воплощении. – Граница закона – это граница его насильственного осуществления, реальное ограничение организованного общества. Мы не являемся организованным обществом. Мы два слорина, одни, отрезанные от нашей жалкой сети. Одни! Два слорина, способности которых несравнимы. Ты можешь только передавать информацию. Я считаю, что пока ты не в состоянии выдержать все возможные трудности контакта с жителями городка.

Смег потянулся в сторону двери Рика, открыл ее.

– Это окончательное решение? – спросил Рик.

– Да. Ты знаешь, что делать?

Рик сухо ответил:

– Я возьму из багажника инструменты и буду играть роль инженера-почвоведа из министерства сельского хозяйства.

– Нет, ты не будешь играть роль, ты действительно инженер-почвовед.

– Но…

– Ты будешь брать реальные пробы почвы, делать анализы и отправлять результаты в реально существующее учреждение. Если произойдет несчастье, ты примешь мою форму и займешь мою нишу.

– Я понял.

– От души надеюсь, что ты и в самом деле понял. Сейчас ты пересечешь это поле. Там есть русло пересохшей речки. Там, где тополя, видишь?

– Я очень хорошо запомнил черты этого ландшафта.

– Отлично. Не отклоняйся. Помни, что ты отпрыск Сумктрокселунсмега. Чтобы произнести имя твоего предка-зачинателя, требовалось время, за которое сердце совершает четырнадцать тысяч ударов. Живи и гордись этим.

– Я должен был принять участие в экспедиции, рисковать…

– Есть разные риски. Помни, ты делаешь реальные анализы для реального отчета. Не выдавай свою нишу. Когда закончишь работу, найди подходящее место в русле ручья и спрячься. Заройся в землю и жди. Все время слушай в узком диапазоне. Слушай; это все, что тебе надо делать. В случае катастрофы доложишь о ней остальным. В ящике с инструментами есть собачий ошейник с табличкой, на которой указан адрес нашей чигагской квартиры и обещается вознаграждение нашедшему собаку. Ты знаешь, как принять форму борзой?

– Я знаю план, папа.

Рик выскользнул из машины, извлек из багажника тяжелый черный ящик, закрыл двери и внимательно посмотрел на своего родителя.

Смег потянулся через сиденье и открыл дверь. Раздался отвратительный скрип.

– Удачи, папа, – сказал Рик.

Смег судорожно сглотнул. Это тело было намного сильнее привязано к отпрыску, чем любые другие тела за всю историю слоринов. Он не знал, что чувствует этот отпрыск по отношению к родителю, постарался вспомнить свое отношение к тому, кто создал его самого, обучил его и отправил куколку в Рассеяние. Он тогда не испытывал чувства потери. В каком-то смысле это он сам был родителем. По мере того как накопленный опыт менял его самого, он все в большей степени становился индивидуальностью. Слоги будут прибавлять к его имени. Может быть, когда-нибудь потом он и начнет стремиться к воссоединению.

– Не теряй бодрости духа, папа, – сказал Рик.

– Бог слоринов не имеет формы, – ответил Смег. Он закрыл окно и выпрямился, сидя за рулем.

Рик повернулся и тяжело зашагал через поле к тополям. За ним тянулся низкий шлейф пыли. Рик без труда нес ящик в правой руке.

Смег тронул машину и сосредоточился на управлении. Прощальный, твердый и одновременно покорный взгляд Рика всколыхнул неожиданные чувства. Слорины расстались, сказал он себе. Это так естественно для слоринов – расставаться. Отпрыск – это всего лишь отпрыск.

Он вспомнил старую слоринскую молитву:

– Боже, дай мне обладать этим мигом без сожалений, и пусть при утрате он сохранится навеки.

Молитва помогла, но Смег продолжал чувствовать тягостный след расставания. Он посмотрел на ветхие строения городка. Те, кто жил в этом скопище домиков, мимо которых проезжал теперь Смег, не знали главного урока слоринов: «Есть причина жить: слорин не должен жить так, чтобы уничтожать эту причину».

Для него сейчас главное – выдержка и хладнокровие.

На пыльной, залитой жарким солнцем центральной площади поселка стоял человек – один человек на обочине грязной грунтовой дороги, которая вилась вдаль, к горизонту. На короткий, но показавшийся ему томительно бесконечным момент у Смега возникло ощущение, что это вовсе не человек, а опасный, принявший личину человека враг, с которым ему еще не приходилось сталкиваться. Это ощущение прошло, когда Смег остановил машину рядом с человеком.

Это был американский крестьянин, понял Смег, – высокий, худощавый, одетый в линялые синие штаны с помочами, грязную коричневую рубаху и теннисные туфли. Туфли были рваными, из дырок торчали голые пальцы. Грязно-зеленая фуражка с козырьком едва прикрывала соломенно-желтые волосы. На краю козырька виднелась трещина. С козырька свисал рваный шнурок, болтавшийся в такт движениям головы.

Смег высунулся из окна, улыбнулся:

– Здорово живете.

– И вам того же.

Острый слух Смега, отточенный миллиардами подобных встреч в прошлом, уловил в голосе мужчины нотки ксенофобии и явного нежелания соблюдать честные правила ведения войны.

– В городке тихо, как я вижу, – сказал Смег.

– Ну да.

«Это чисто человеческий выговор», – решил Смег. Он немного успокоился и спросил:

– Здесь не происходило ничего необычного?

– Ты что, из правительства?

– Да. – Смег постучал по эмблеме на своей двери. – Из министерства сельского хозяйства.

– Значит, ты не участвуешь в заговоре правительства?

– Заговоре? – Смег внимательно присмотрелся к человеку, ища в его словах скрытый смысл. Не был ли это один из тех южных городков, где любая инициатива правительства воспринимается как часть коммунистического заговора?

– Да, похоже, что не участвуешь, – сказал человек.

– Ну, конечно, нет.

– Ты задал мне серьезный вопрос о… необычных происшествиях?

– Я? Ну… да.

– Это зависит от того, что ты называешь необычным.

– Что бы ты сам назвал необычным? – попытался вывернуться Смег.

– Точно не могу сказать. А ты?

Смег нахмурился, выглянул из окна, посмотрел вверх – на небо, вниз – на землю, впитывая каждую деталь увиденного: собаку, сидящую под крыльцом здания с вывеской «Универмаг»; любопытствующую пустоту окон – движения занавесок говорили о том, что за ним внимательно наблюдают; стенку заправочной станции с отвалившейся доской. Единственный ржавый насос стоял с пустой стеклянной емкостью. Все говорило о сонной жизни этого городка, разморенного летней жарой… но впечатление это было ложным. Всем своим существом Смег ощущал скрытое напряжение, вихри эмоций, которые раздражали его обостренные чувства. Он надеялся, что Рик уже спрятался и слушает.

– Это же Уэйдвилл, не так ли?

– Точно. Когда-то был округом, но это до войны.

Он имеет в виду Войну между штатами, понял Смег, вспомнив уроки истории этого региона. Слорины всегда использовали каждую свободную минуту для изучения истории, мифологии, искусств, литературы и наук. Никогда не знаешь, когда пригодится та или иная информация.

– Вы когда-нибудь слыхали о том, что можно залезать в чужую голову? – спросил человек.

Смег сумел скрыть потрясение и принялся лихорадочно обдумывать подходящий ответ. Надо разыграть удивление и недоверие, решил он и выдавил из себя короткий смешок:

– Это и есть то необычное, что здесь происходит?

– Нельзя сказать «да», но и «нет» я сказать тоже не могу.

– Но почему вы спросили? – поинтересовался Смег, чувствуя, что его голос трещит, как оберточная бумага. Он спрятал голову в тень салона.

– Я думал, может, вы охотитесь за телепатами.

Человек отвернулся и выплюнул комок табачной жвачки. Порыв ветра подхватил плевок и швырнул его на машину.

– О черт! – воскликнул человек. Он достал из кармана грязную желтую тряпицу, встал на колени и принялся оттирать плевок с крыла автомобиля.

Смег выглянул из окна и стал с любопытством и недоумением наблюдать за действиями незнакомца. Эта реакция и тонкий намек на какие-то неведомые ментальные силы не укладывались в представления, основанные на опыте Смега.

– У вас здесь есть телепаты? – спросил Смег.

– Не могу сказать. – Человек встал и посмотрел в глаза Смегу. – Вы уж извиняйте за это дело. Ветер, что поделаешь. Дело случая. Не хотел вас обидеть.

– Я понимаю.

– Не говорите шерифу. Видите, я почистил вашу машину. Теперь даже и не скажешь, куда оно попало.

В голосе человека чувствовался неподдельный страх. Смег внимательно посмотрел на этого американского крестьянина. Он сказал шериф. Неужели все так просто? Смег стал думать, какую пользу он сможет извлечь из этого открытия. Шериф. В этом есть элемент какой-то загадки, которую надо разгадать.

Молчание затянулось, и человек снова заговорил:

– Я ее оттер дочиста. Можете сами выйти и посмотреть.

– Я уверен в этом, мистер э-э…

– Пейнтер, Джоша Пейнтер. Здешние называют меня просто Джош, а не полным именем Джоша Пейнтер.

– Рад познакомиться с вами, мистер Пейнтер. Меня зовут Смег. Генри Смег.

– Смег, – удивленно протянул Пейнтер. – Что-то я никогда не слышал такой фамилии.

– На самом деле фамилия гораздо длиннее. Венгерская, – сказал Смег.

– О, вот как.

– Мне бы хотелось знать, мистер Пейнтер, почему вы боитесь, что я скажу шерифу о том, что из-за ветра ваш плевок попал на мою машину?

– Никогда ведь не знаешь, как люди отнесутся к таким вещам, – сказал Пейнтер. Он окинул взглядом машину, а потом снова обратился к Смегу: – Вы человек из правительства, у вас машина и все такое, так что мне надо удостовериться, что мы можем порешить дело как два умных человека.

– У вас были неприятности с правительством, я правильно понял?

– Мы тут плохо относимся к правительству, оно нам не нравится. Но шериф не разрешает нам ничего делать против правительства. Шериф злой человек, он очень злой, он забрал у меня Бартон.

– Бартон? – спросил Смег и снова спрятался в машине, чтобы скрыть недоумение. Бартон? Это был какой-то совершенно новый термин, незнакомое понятие. Странно, что никто из них никогда не сталкивался с ним раньше. Слорины всегда с особенным усердием изучали языки и диалекты. Весь этот разговор с Пейнтером начал доставлять Смегу нешуточное беспокойство. Разговор этот вообще не поддавался контролю. Смег не понимал значительную его часть. Смегу очень хотелось обратиться к облачному сознанию, спросить совета, как заставить человека откровенничать, как заставить его захотеть объясниться.

– Вы, наверно, один из тех парней, которых они все время присылают сюда что-то вынюхивать? – спросил Пейнтер.

– Можно сказать и так, – ответил Смег. Он расправил плечи. – Мне бы хотелось прогуляться по вашему городку, мистер Пейнтер. Можно я оставлю машину здесь?

– Ну, не знаю, как это у вас получится, – ответил Пейнтер. Непостижимым образом ему удалось сделать заинтересованно- безразличную мину. Он не спеша огляделся – окинул взором машину, дорогу, дом за кустами на противоположной стороне дороги.

– Отлично, – сказал Смег. Он вышел из машины, захлопнул дверь, отрыл багажник и достал оттуда высокую ковбойскую шляпу, которую он предпочитал носить в этом регионе. Этот головной убор помогал растопить лед недоверия местных.

– Вы не забыли бумаги? – спросил Пейнтер.

– Бумаги? – Смег обернулся и посмотрел на человека.

– Ну да, бумаги с вопросами, которые такие ребята, как вы, всегда задают нам.

– Ах, вот что, – сказал Смег и покачал головой. – Нет, сегодня мы можем забыть о бумагах.

– Вы просто хотите походить, поинтересоваться? – спросил Пейнтер.

– Да, да, именно так.

– Ну, некоторые из наших поговорят с вами, – сказал Пейнтер. – У нас тут есть разные люди, на всякий вкус.

Он отвернулся и зашагал прочь.

– Прошу вас, постойте, – крикнул ему вдогонку Смег.

Пейнтер остановился так резко, словно наткнулся на забор, и ответил, не оборачиваясь:

– Вам чего-то надо?

– Куда вы идете, мистер Пейнтер?

– Просто иду по дороге, и все.

– Я надеялся, что вы станете моим гидом, – сказал Смег. – Ну, если у вас нет какого-то более интересного дела.

Пейнтер обернулся и уставился на Смега с неподдельным интересом.

– Гидом? В Уэйдвилле? – Он оглядел крошечный городок и снова воззрился на Смега. На губах Пейнтера играла едва заметная улыбка.

– Ну, например, где я могу найти вашего шерифа? – спросил Смег.

Улыбка исчезла, словно ее стерли ластиком.

– На что он вам нужен?

– Шерифы обычно много знают о местах, где служат.

– Вы на самом деле хотите его видеть?

– Да. На самом деле. Где его участок?

– Ну, ладно, мистер Смег… – Пейнтер поколебался, но потом снова заговорил: – Его дом аккурат за углом, вон там, сразу за банком.

– Вы мне покажете? – Смег шагнул вперед, утопая ногами в пыли. – За каким углом?

– Да вот за этим. – Пейнтер указал рукой на сложенный из камня дом слева от него. Мимо дома вилась заросшая травой дорога. К дороге с торца каменного дома спускалось деревянное крыльцо.

Смег прошел мимо Пейнтера и бросил взгляд вдоль дороги. Пучки травы торчали и посреди дороги, и по обочинам. Здесь вообще все заросло дикой зеленью. Смег прикинул, что по этой дороге никто не ездил уже года два, если не больше.

Внимание Смега привлекли какие-то предметы, рядком лежавшие на крыльце. Он подошел ближе, осмотрел их и обернулся к Пейнтеру.

– Что это за мешки и сумки лежат на крыльце?

– Эти? – Пейнтер подошел и встал рядом, немного постоял, сложил губы трубочкой и тоже посмотрел на крыльцо.

– Ну и что это? – упрямо повторил свой вопрос Смег.

– Это банк, – неохотно ответил Пейнтер. – Ночной вклад.

Смег снова уставился на крыльцо. Ночной вклад? Крыльцо было завалено бумажными сумками и матерчатыми мешками, которые просто лежали здесь на открытом месте.

– Люди оставляют здесь деньги, если банк еще не открылся, – сказал Пейнтер. – Сегодня банк что-то припозднился. Вчера шериф, видать, заставил их допоздна сверять книги.

«Шериф проверяет отчетность банка?» – Смег очень надеялся, что Рик внимательно слушал и не пропустил эту важную деталь… так, на всякий случай. Ситуация здесь показалась ему еще более загадочной, более запутанной, чем можно было представить себе по прежним докладам. От контакта с этим местом у Смега возникло чувство, которое он при всем желании не смог бы назвать приятным.

– Это очень удобно для людей, которым приходится рано вставать, а наличность они получают поздно – вечером или ночью, – пояснил Пейнтер.

– Они просто оставляют свои деньги на улице? – спросил пораженный Смег.

– Ну. Это называют «ночной вклад». Людям не приходится околачиваться здесь и ждать, пока…

– Я знаю, как это называется! Но вот так оставлять деньги на улице… без охраны?

– Банк открывается не раньше половины одиннадцатого, но не всегда. Иногда и позже, когда шериф заставляет их работать до полуночи.

– Но должна же быть хоть какая-то охрана, – пробормотал Смег. – Ну скажите же, что охрана есть!

– Охрана? А для чего нам охрана? Шериф говорит: оставляйте здесь деньги, и пусть лежат, ничего с ними не сделается.

«Опять шериф», – подумал Смег.

– Кто э-э… вкладывает деньги? – спросил Смег.

– Ну, я же сказал: люди, которые рано встают и…

– Но кто эти люди?

– А-а. Ну, например: мой двоюродный брат Реб: у него заправка на развилке; мистер Силуэй из магазина, ну вы видели; несколько фермеров, которые продают урожай на рынке в городе и поздно возвращаются с наличкой; люди, которые работают на заводе Андерсона, если в пятницу поздно получают зарплату. Вот такие вот люди.

– То есть они просто оставляют деньги на крыльце?

– А почему нет?

– Бог знает, – тихо прошептал Смег.

– Шериф не велит их трогать, вот мы и не трогаем.

Смег растерянно огляделся, всем своим существом ощущая зловещую странность этой заросшей сорняками улицы и распахнутого настежь депозитария, защищенного лишь распоряжением шерифа. Кто этот шериф? Что это за шериф?

– Похоже, в Уэйдвилле не так уж и много денег, – сказал Смег. – Та бензоколонка на главной улице вообще выглядит заброшенной, ее всеми ветрами продувает насквозь. Да и другие дома…

– Бензоколонка эта закрыта, – сказал Пейнтер. – Если нужен бензин, поезжайте на развилку, где мой двоюродный брат Реб…

– А эта разорилась? – спросил Смег.

– Ну, вроде того.

– Вроде чего?

– Шериф ее закрыл.

– Почему?

– Опасность пожара. Шериф… он как-то зачитал нам постановление пожарной охраны. На следующий день он приказал старому Джемисону выкопать баки и увезти их отсюда. Они, говорил, проржавели, закопаны неглубоко и не залиты цементом. Да, к тому же все дома старые, деревянные, высохшие.

– Значит, шериф приказал… вот оно что. – Смег щелкнул пальцами.

– Ну да. Сказал, что колонку надо разобрать. Старик Джемисон чуть с ума не спятил.

– Но если шериф что-то говорит, то все подчиняются? – спросил Смег.

– Ну. Джемисон ее разбирает – по одной доске в день. Шериф не вмешивается, пока Джемисон разбирает ее по одной доске в день.

Смег только головой покачал. Одна доска в день. Что бы это могло значить? Отсутствие чувства реального времени? Он посмотрел на «ночные вклады», валявшиеся на крыльце, и спросил:

– И давно люди вот так оставляют здесь деньги?

– Это началось через неделю после того, как появился этот шериф.

– И давно это было?

– Ох… четыре, может, пять лет назад.

Смег мысленно кивнул. Его группа слоринов появилась здесь немногим более пяти лет назад. Это может быть… это может быть… Он нахмурился. Но если нет?

Со стороны главной дороги раздались чьи-то приглушенные пылью тяжелые шаги. Смег обернулся и увидел подходившего к ним высокого полного мужчину. Мужчина с любопытством покосился на Смега, кивнул Пейнтеру.

– Здорово, Джош, – рокочущим басом произнес он.

– Здорово, Джим.

Толстяк посмотрел на «плимут», поколебавшись, прочел надпись на эмблеме, снова повернулся к Пейнтеру, а потом, не говоря ни слова, пошел дальше. Вскоре он скрылся из вида.

– Это был Джим, – сказал Пейнтер.

– Сосед?

– Ну да. Снова ходил к вдове МакНабри… на всю ночь, будь оно неладно. Уж поверьте мне, шериф будет сильно недоволен.

– Так он следит и за вашей нравственностью?

– Нравственностью? – Пейнтер почесал затылок. – Ну, я бы не сказал.

– Но почему он тогда возражает против того, что Джим…

– Шериф… он говорит, что это грех и преступление – брать то, что тебе не принадлежит, а благословение – давать. Джим, он молодец: он так прямо и говорит шерифу, что я, мол, хожу к вдове давать. Вот так… – Пейнтер пожал плечами.

– Значит, шерифа все-таки можно в чем-то убедить?

– Ну, некоторые тоже так думают.

– А вы не думаете?

– Он заставил Джима бросить курить и пить.

Смег энергично тряхнул головой, сомневаясь, что верно понял собеседника. Разговор скатился в обсуждение каких-то ничего не значащих пустяков. Смег поправил на голове шляпу и посмотрел на свою руку. Рука была хороша: ее было невозможно отличить от человеческой.

– Курить и пить?

– Именно так.

– Но зачем?

– Он сказал, что если Джим берет на себя от… от-вейственность за вдову, то он не должен кончать жизнь самоубийством – даже медленным.

Смег во все глаза уставился на Пейнтера, который в этот момент искал на небе какую-то несуществующую точку. Придя в себя, Смег не без труда произнес:

– Впервые слышу такое причудливое толкование закона.

– Хорошо, что шериф сейчас вас не слышит.

– Его легко рассердить, да?

– Я бы не сказал.

– А что бы вы сказали?

– Я уже говорил Джиму: шериф положил на тебя глаз, вот что. Теперь тебе придется ходить на цыпочках и по струнке. Пока шериф не положит на тебя глаз, жить так-сяк еще можно. Но если он тебя заметит, то все, это конец.

– Шериф положил на вас глаз, мистер Пейнтер?

Пейнтер сжал руку в кулак и помахал им в воздухе. Лицо превратилось в злую жестокую гримасу. Через мгновение это свирепое выражение исчезло – Пейнтер взял себя в руки и успокоился, тяжело вздохнув.

– Что, совсем плохо? – сочувственно спросил Смег.

– Проклятый заговор, – буркнул Пейнтер. – Начальство всегда сует свой нос, куда его не просят.

– Вот как? – Смег внимательно присмотрелся к Пейнтеру, решив, что разговор становится более полезным и продуктивным.

– Черт бы его побрал, ведь это почти тысяча галлонов в год! – взорвался Пейнтер.

– Ух… – произнес Смег и облизнул губы. Он знал, что у людей этот жест служит для выражения неуверенности.

– Мне нет дела до того, участвуете вы в этом заговоре или нет, – сказал Пейнтер. – Сейчас вы ничего мне сделать не сможете.

– Поверьте мне, мистер Пейнтер, у меня нет никаких планов…

– Я гнал бухло для людей… ну, когда им было надо, – сказал Пейнтер. – Мало, меньше тысячи галлонов в год. Это немного, если сравнить с тем, что гонят на той стороне, у Андерсона. Но это же за железной дорогой! Это другой округ! Я гнал только то, что нужно здешним.

– Шериф положил этому конец?

– Он разорил меня.

– Разорил вас?

– Да, вот тогда он и забрал у меня Бартон.

– Э-э… бартон? – рискнул спросить Смег.

– Прямо под носом у Лилли, – буркнул Пейнтер. Ноздри его раздулись, глаза вспыхнули недобрым огнем. Казалось, ярость вот-вот вырвется наружу.

Смег огляделся, окинув взглядом пустые окна и закрытые двери. Ради всех богов слоринов – что такое бартон?

– Ваш шериф, я смотрю, придерживается буквы закона, – отважно предположил Смег.

– А то!

– Никакого алкоголя, – сказал Смег, – никакого курения. Как он относится к скоростным автомобилям?

– Скоростные автомобили? – Пейнтер злобно посмотрел на Смега. – Скажите-ка мне, куда нам спешить на большой скорости, мистер Смег.

– У вас тут вообще есть машины?

– Если бы у моего братца Реба бензоколонка была не на развилке, где большое движение машин из города, то он бы уже давно разорился. В штате приняли закон – машина должна останавливаться на каждом светофоре. На каждой машине должны быть стеклоочистители. Протекторы шин надо менять сразу, как только износятся. Надо абсолютно соблюдать правила вождения. Для них машина ничто, просто мусор. Мусор! Шериф, он заставляет людей продавать машины как металлолом! При таких-то делах только два-три человека в Уэйдвилле могут позволить себе машину.

– Строгий у вас шериф, – сказал Смег.

– Сам черт не может быть страшнее. Говорю вам, если бы шериф не забрал у меня Бартон, я бы давно отсюда сбежал. Я бы восстал, как мы сделали это в шестьдесят первом. То же самое и остальные… ну большинство их.

– Он отнял бартонов и у них? – склонив голову набок в ожидании ответа, спросил Смег.

Пейнтер на секунду задумался, потом ответил:

– Ну… можно, конечно, сказать и так.

Смег нахмурился. Может быть, стоит прямо спросить, что такое бартон? Нет! Это было бы проявлением недопустимого невежества. Как ему сейчас не хватало нормальной слоринской информационной сети, дающей доступ ко всей взаимосвязанной детализированной памяти. Она хранилась в пределах узкого диапазона и всегда была готова транслировать вопросы, проверить гипотезы и внести собственные предложения. Но он был здесь один, если не считать неопытного отпрыска, прячущегося где-то в поле… в ожидании катастрофы. Но, может быть, Рик тоже обратил внимание на это непонятное слово. Смег решился отправить ему запрос.

Рик ответил – пожалуй, слишком громко:

– Это слово не встречалось.

Значит, Рик его тоже не знает.

Смег посмотрел на Пейнтера: не уловил ли этот человек их узкодиапазонную коммуникацию? Нет, никаких признаков. Смег нервно сглотнул, что, как он теперь понимал, было признаком страха у этих организмов. Подождав немного, он решился расспрашивать Пейнтера дальше.

– Вам никогда не говорили, что у вас очень необычный шериф? – спросил он.

– Эти сволочи из правительства много чего говорят. Они приезжают сюда со своими бумажками, задают вопросы, говорят, что их интересует преступность. В Уэйдвилле нет преступности, говорят они. Как будто мы и сами этого не знаем!

– Да, я тоже слышал о вас такое, – сказал Смег, – что у вас нет преступности.

– Ха!

– Но должны же быть хоть какие-то преступления, – с сомнением в голосе произнес Смег.

– Здесь не хлещут спиртное, – пробурчал Пейнтер, – здесь не грабят и не воруют, здесь не играют. У нас нет пьяных водителей, если не считать тех, которые заезжают сюда из города. Но они потом горько сожалеют об этом. У нас нет малолетних преступников, о которых так много говорят в городе. У нас нет наркомании. У нас вообще ничего нет.

– У вас, наверное, до отказа забита тюрьма?

– Тюрьма?

– Куда ваш шериф сажает всех, кто нарушает закон.

– Ха, шериф не отправляет людей в тюрьму, мистер Смег. Ну, только тех, кто попадает сюда из-за железки. Они спят в кутузке, пока не протрезвеют настолько, чтобы заплатить штраф.

– Да? – Смег бросил взгляд на дорогу и вспомнил про толстяка Джима. – Местных ваш шериф балует, дает им послабления? Ну, как вашему другу Джиму.

– Он просто направляет Джима на верный путь; я бы так сказал.

– Что вы имеете в виду?

– Вдова очень скоро снова окажется в лоне семьи. Она обвенчается, заведет ребенка, и Джим станет таким же, как все мы.

Смег кивнул, делая вид, что понял. Все соответствовало тем сведениям, которые и привели его в городок… но одновременно и не соответствовало. «Парней из правительства», как называл их Пейнтер, почему-то сильно привлекал Уэйдвилл и округ Уэйд – так привлекал, что при всей своей чопорности они не могли этого скрыть. Согласно официальным отчетам, такая непреодолимая привлекательность городка была «чисто местным феноменом». Все дело в крутом южном шерифе. Смег этому нисколько не удивлялся. Он медленно шел к главной улице, время от времени оглядываясь назад.

Где-то сидит слушающий их Рик… ждет.

Чем-то обернется это ожидание?

Внимание Смега привлекло одно заброшенное строение. Где-то внутри него ритмично поскрипывала дверь – в такт с порывами ветра, поднимавшего на дороге клубы пыли. На проволочной растяжке болталась вывеска с надписью «Салун». Она раскачивалась на ветру, и крыша крыльца то закрывала, то открывала часть надписи: «лун» – «Салун» – «лун» – «Салун»…

Загадка Уэйдвилла похожа на эту вывеску, подумалось Смегу. Загадка двигалась и менялась, поворачиваясь то одной стороной, то другой, то третьей… Надо было как-то ухватиться за нее, улучить время, исследовать и разгадать ее.

Издали донесся какой-то вой, прервавший размышления Смега.

Вой сирены приблизился.

– Едет, – коротко произнес Пейнтер.

Смег взглянул на него. Человек стоял рядом и злым взглядом смотрел туда, откуда доносился звук сирены.

– Точно, едет, – буркнул Пейнтер.

К сирене присоединился другой звук – прерывистый рев мощного мотора.

Смег тоже взглянул туда, откуда доносились звуки, и увидел над горизонтом тучу пыли, за которой виднелось что-то красное.

– Папа! Папа! – раздался голос Рика, вышедшего на связь.

Еще до того, как Смег успел отправить сыну свой мысленный вопрос, он ощутил это – нарастающую мощь облачного сознания, давление которого было таким сильным, что заставило Смега покачнуться.

Пейнтер подхватил его под руку.

– Такое бывает с людьми, которые видят это впервые.

Смег собрался с силами, высвободил руку и выпрямился, дрожа всем телом. Еще один слорин! Это должен быть слорин. Дурак транслирует сигналы, которые способны погрузить их всех в непроходимый хаос! Смег взглянул на Пейнтера. У этих аборигенов был недюжинный потенциал – это выяснила его слоринская группа. Повезет ли им здесь? Может быть, местная порода невосприимчива? Но ведь и сам Пейнтер говорил о неких людях. Он говорил о телепатах.

Что-то было не так с этим Уэйдвиллом… облачное сознание окутало Смега с ног до головы серым туманом. Смег собрал в кулак всю свою ментальную энергию, освободился от давления чудовищного информационного облака. Он устоял, как островок ясности и спокойствия среди ментального урагана.

Весь мир вокруг наполнился оглушительными звуками – заскрипели ставни, захлопали двери. Из домов стали появляться люди. Они высыпали на улицу, в глазах их застыли тупое ожидание и злая тревога. Все они были достойными людьми, подумал Смег, но было в них что-то общее, чего он никак не мог постичь. Это что-то имело непосредственное отношение к убогой одежде и сутулым плечам.

– Сейчас вы увидите шерифа, – сказал Пейнтер. – Это точно он.

Смег смотрел во все глаза, прислушиваясь к приближавшемуся вою сирены и грохоту двигателя. Показалась длинная красная пожарная машина, верхом на капоте которой сидела светловолосая женщина в зеленом трико. Вся эта фантасмагорическая картина вынырнула из облака пыли и понеслась по дороге к узкой тропинке, возле которой Смег припарковал свою машину.

За рулем пожарной машины сидел темнокожий человек в белом костюме, темно-синей рубашке и белой десятигаллонной шляпе. На груди его сияла золотая звезда. За руль он держался как гонщик – низко склонив голову и исподлобья глядя на дорогу.

Смег, стряхнув с себя наваждение облачного сознания, увидел в водителе того, кем он был на самом деле – слорина, который превратился в человека не полностью… не совсем полностью… даже совсем не полностью!

Рядом с водителем, на скамьях вдоль стен кузова и под пожарной лестницей, сидели около тридцати детишек. Когда машина въехала в городок, дети принялись неистово верещать и смеяться, выкрикивая приветствия.

– Это шериф, – сказал Пейнтер. – Правда, странный?

Машина резко вильнула, чтобы не опрокинуть жестянку Смега, и резко остановилась на той стороне дороги, где стояли Смег и Пейнтер. Шериф встал, посмотрел назад, на припаркованную машину и заорал:

– Кто поставил здесь свой автомобиль? Вы разве не видите, как мне пришлось маневрировать, чтобы избежать столкновения? Снова кто-то сорвал табличку «Стоянка запрещена»? Кто это сделал? Вы же знаете, что я его найду! Кто это сделал?

Пока шериф бесновался, дети высыпали из машины, наперебой крича: «Привет, мама!», «Папа, ты меня видишь?», «Мы ездили купаться на озеро команчей!», «Видел, как мы приехали, папа?», «Ты испекла пирог, мама? Шериф сказал, что я заслужил пирог».

Смег в растерянности только качал головой. Из машины вышли все, остались только шериф и женщина, которая по-прежнему сидела на капоте. Облачное сознание пронизывало всю ментальную атмосферу, но заглушить детские вопли оно было не в силах.

В это время раздался оглушительный хлопок винтовочного выстрела. Облачко пыли вырвалось из белого костюма шерифа как раз под золотистой звездой.

На улице воцарилась гробовая тишина.

Первым, кто пошевелился, был сам шериф. Он медленно обернулся на выстрел, посмотрел на одно из открытых окон и погрозил кому-то пальцем, как нашкодившему ребенку.

– Я тебя предупреждал, – сказал он.

Смег тихо выругался по-слорински. Глупец, идиот! Неудивительно, что он уповает на облачное сознание и не завершил превращение в человека. Вся деревня выступает против него, даже с оружием! Смег принялся лихорадочно копаться в хранилище накопленного опыта в поисках подсказки, как прекратить это вопиющее безобразие. Весь городок знает о силе слоринов! Какая глупость, какой великий грех!

Шериф посмотрел вниз на толпу притихших детишек, поглядел на одного, потом на другого. Наконец, ткнул пальцем в сторону босоногой девчушки лет одиннадцати с пшеничными косичками, одетую в бело-голубое платьице.

– Эй, Молли Мэй, – сказал шериф. – Ты видела, что сделал твой папочка?

Девочка опустила голову и расплакалась.

Блондинка с кошачьей грацией соскользнула с капота машины и вцепилась шерифу в рукав.

– Не мешай исполнению закона! – прикрикнул на нее шериф.

Блондинка уперла руки в бока и топнула ногой.

– Тед, ты обижаешь этого ребенка, и я просто перестану с тобой разговаривать. Навсегда! – сказала она.

Пейнтер забормотал почти про себя:

– Нет… нет… нет… нет…

– Я обижаю Молли Мэй? – спросил шериф. – Ты же знаешь, что я не стану ее обижать. Но ей придется уехать, чтобы до конца жизни не встречаться с семьей. Ты это знаешь.

– Но Молли Мэй не сделала ничего плохого, – настаивала молодая женщина. – Стрелял ее отец. Почему ты не выгонишь его?

– Есть вещи, которых ты не понимаешь, – сказал шериф. – Взрослого человека можно отвратить от греховного, преступного поведения, но процесс будет очень медленным – если только не превратить его в маленького ребенка. Я сам совершу преступление, если превращу в ребенка взрослого мужчину, а такая маленькая девочка, как Молли Мэй, – уже ребенок. Какая, собственно, разница?

Так вот оно что, подумал Смег. Вот чем шериф так крепко держит эту общину. Смег внезапно понял, что такое бартон. Это заложник.

– Это жестоко, – сказала женщина.

– Закон иногда должен быть жестоким, – наставительно произнес шериф. – Закон призван искоренять преступность. И мне это почти удалось. Единственные преступления, которые пока здесь происходят, – это преступления против меня. Теперь все будут знать, что никто не уйдет от ответственности и за такие преступления. Если кто-то не уважает закон, он должен быть наказан. Вы все должны запомнить, что каждый член семьи отвечает за других членов семьи.

«Чисто слоринское мышление», – подумал Смег. Как вмешаться, не раскрывая свое инопланетное происхождение? Надо было что-то сделать – немедленно. Может быть, стоит по-слорински поприветствовать этого идиота? Нет. Шериф может не расслышать приветствие из-за шума облачного сознания.

– Мне кажется, что ты что-то делаешь не так, – сказала молодая женщина. – Мне кажется смешным, что все преступления здесь совершаются против представителя закона.

«Очень дельное наблюдение», – подумал Смег.

Пейнтер вдруг сорвался с места и торопливо подошел к шерифу.

Молодая блондинка, обернувшись, увидела его и воскликнула:

– Папочка, не вмешивайся!

– Лучше помолчи, Бартон Мэри! – рыкнул на нее Пейнтер.

– Ты же знаешь, что ничего не сможешь сделать, – чуть не плача сказала она. – Он просто меня выгонит.

– Хорошо! Я говорю, хорошо! – рявкнул Пейнтер. Он оттолкнул дочь и встал перед шерифом, сверля его горящим взглядом.

– Чего тебе, Джош? – почти ласково спросил шериф.

Они молчали, уставившись друг на друга.

В этот момент внимание Смега привлекла фигура человека, шедшего к ним по дороге, ведущей в деревню. Фигура вынырнула из облака пыли – это был молодой парень с большим черным ящиком в руках.

Рик!

Смег во все глаза уставился на своего отпрыска. Молодой человек шел как марионетка на подгибающихся ногах. Пустые глаза смотрели прямо перед собой, ничего не видя.

«Это облачное сознание, – подумал Смег. – Рик молод и слаб. Он был вызван сюда, он открылся под давлением облака. Сила, которая заставила пошатнуться вторичного предка, оглушила юного слорина. Теперь он слепо идет на источник раздражения».

– Кто это там идет? – крикнул шериф. – Не он ли незаконно припарковал здесь машину?

– Рик! – закричал Смег.

Рик остановился.

– Стой на месте! – добавил Смег. На этот раз он отправил отпрыску пробуждающий ментальный зонд.

Рик ошалело осмотрелся, в глазах его появились проблески сознания. Он посмотрел на Смега и открыл рот:

– Папа!

– Кто ты? – спросил шериф, глядя на Смега. Толчок облачного сознания встряхнул Смега.

Смег понял, что есть только один способ положить этому конец. Огонь надо побеждать огнем. Аборигены уже чувствовали воздействие облачного сознания.

Смег открыл окутывавшие его ментальные щиты, отбросил их и ринулся на шерифа. Полиморф отпрянул, съежился на сиденье машины. Человеческая оболочка начала судорожно извиваться.

– Кто ты? – прохрипел шериф.

Перейдя на гортанный говор слоринов, Смег сказал:

– Здесь я задаю вопросы. Назови себя.

Смег шагнул вперед. Дети расступились, давая ему дорогу. Смег мягко отодвинул в сторону Пейнтера и молодую женщину.

– Ты понимаешь меня? – грубо спросил Смег.

– Да… я… понимаю тебя. – Гортанные звуки были грубы и невнятны, но разобрать их было можно.

Несколько смягчившись, Смег сказал:

– Во Вселенной много дорог, и иногда на перекрестках встречаются друзья. Назови себя.

– Мин… мне кажется, Пзилимин. – Отвечая, шериф выпрямился, восстанавливая свою человеческую форму. – Кто ты?

– Я Сумктрокселунсмег, вторичный предок.

– Что за вторичный предок?

Смег устало вздохнул. Этого он и боялся. Имя Пзилимин говорило о том, что это предок третьей степени из Рассеяния. Но этот бедный слорин был, видимо, сильно травмирован и поврежден и каким-то образом утратил часть детализированной памяти. Между тем он создал в городке такую ситуацию, которую, наверное, уже невозможно исправить. Но тем не менее надо разобраться в том, что он здесь натворил.

– На этот вопрос я отвечу тебе потом, – сказал Смег, – а пока…

– Ты знаешь эту тварь? – спросил Пейнтер. – Ты тоже в заговоре?

Перейдя на английский, Смег сказал:

– Мистер Пейнтер, позвольте правительству самостоятельно урегулировать свои проблемы. Этот человек – одна из наших проблем.

– Да, он на самом деле проблема, это правда.

– Ты позволишь мне разобраться с ним?

– Ты точно с ним справишься?

– Думаю, что да.

– Я очень на тебя надеюсь.

Смег кивнул и снова повернулся к шерифу.

– Ты хоть понимаешь, что ты здесь натворил? – спросил он на элементарном слоринском.

– Я оказался на подходящем официальном посту и постарался исполнять свои обязанности наилучшим образом, насколько это позволяли мои способности. Никогда не предавай свою нишу. Я помню это очень хорошо. Никогда не предавай свою нишу.

– Ты знаешь, кто ты?

– Я… слорин?

– Правильно, ты слоринский предок третьей степени. Ты имеешь какое-нибудь представление о травме, которую ты получил?

– Я… нет. Я получил травму? – Он окинул взглядом толпу, которая подступила ближе, движимая любопытством. – Я очнулся здесь… в поле и не мог вспомнить…

– Очень хорошо, мы…

– Да, я вспомнил одну вещь! Мы должны были снизить уровень преступности и подготовить подходящее общество, в котором… в котором… нет, дальше не помню.

Поверх детских головок Смег посмотрел на Рика, который остановился позади пожарной машины, и снова обернулся к Пзилимину.

– Я снизил преступность здесь до неуменьшаемого минимума, – сказал шериф-слорин.

Смег провел рукой по глазам. Неуменьшаемый минимум! Он безвольно уронил руку, посмотрел на несчастного глупца.

– Ты сделал так, что эти люди узнали о слоринах, – жестко сказал он. – Ты заставил их осознать себя, что еще хуже. Они задумались о том, что стоит за законом. Есть нечто, о чем каждый земной чиновник знает на уровне инстинктов, а ты, слорин – неважно, раненый или нет, – не смог этого увидеть.

– Увидеть что? – спросил Пзилимин.

– Без преступлений нет нужды в офицерах полиции! Мы здесь для того, чтобы подготовить нишу, в которой слорины смогут процветать. А ты начал с того, что все испортил! Первым правилом в любом положении является исполнение соответствующих обязанностей так, чтобы как можно дольше занимать это положение. Мало того, ты должен был присмотреться и найти и другие выгодные положения. Вот что значит «не предавать свою нишу».

– Но мы должны были создать общество, в котором… в котором…

– Вы должны были уменьшить количество насильственных преступлений, глупец! Вы должны были сделать преступность более управляемой. Но ты оставил им только насилие! Один из них стрелял в тебя.

– Ну… они делали вещи и хуже.

Смег покосился вправо и столкнулся с вопрошающим взглядом Пейнтера.

– Он что, тоже венгр? – спросил Пейнтер.

– Да, да! – радостно ответил Смег, ухватившись за эту спасительную возможность.

– Я так и подумал, что вы говорите на какой-то тарабарщине. – Пейнтер злобно посмотрел на Пзилимина. – Его надо… депортировать.

– Именно так, – согласился Смег. – Именно поэтому я здесь.

– Да ну?! – удивился Пейнтер, потом задумчиво продолжил: – Но я хочу тебя предупредить вот о чем. У шерифа, знаешь ли, есть машина, которая проникает в мозг. Когда он ее включает, теряешь способность правильно соображать. Я думаю, что он носит ее в кармане.

– Мы об этом знаем, – сказал Смег. – У меня тоже есть такая машина. Это секретная машина, и он не имел права ею пользоваться.

– Бьюсь об заклад, что ты не из министерства сельского хозяйства, ты, видать, из ЦРУ.

– Мы не будем это обсуждать, – сказал Смег. – Но я надеюсь, что и ты, и твои друзья не будете болтать о том, что здесь произошло.

– Мы настоящие американцы, мы все, мистер Смег. За нас не беспокойся.

– Отлично, – сказал Смег и подумал: «Как удобно. Они что, принимают меня за глупца?» Он снова плавно повернулся к Пзилимину, спросил: – Ты все понял?

– Они думают, что ты секретный агент.

– Да, похоже на то. Это облегчает нашу задачу по вызволению тебя отсюда. Теперь скажи мне: что ты делал с их детьми?

– Их детьми?

– Ты оглох?

– Ну… я просто стер всю память в мозгах этих маленьких созданий и посадил их в поезда, идущие на север, чтобы наказать их семьи. Эти твари обладают очень сильным инстинктом защиты своих детенышей. Не надо волноваться за их…

– Я все знаю об их инстинктах, Пзилимин. Нам придется найти этих детей, восстановить их память и вернуть родителям.

– Как мы их найдем?

– Очень просто. Мы проедем по всей стране и будем слушать в узком диапазоне. Мы будем слушать тебя, Пзилимин. Стирая память, ты не мог не оставить в их психике след своего мышления.

– Это произошло, когда я попытался изменить взрослого?

Смег в отчаянном изумлении вытаращил глаза, уставившись на идиота. Нет, это невозможно, он не мог этого сделать, сказал себе Смег. Он не мог, не имел права превратить аборигенов в скроенные по образу слоринов передатчики и разбросать их по всей планете! Ни один слорин не может быть настолько глуп!

– Кого именно? – запинаясь, спросил он.

– Мистера МакНабри.

МакНабри? МакНабри? Смег отчетливо помнил, что уже слышал это имя. МакНабри? Вдова МакНабри!

– Шериф что-то сказал о вдове МакНабри? – спросил Пейнтер. – Мне показалось, что я услышал…

– Что случилось с покойным мистером МакНабри? – спросил Смег, резко повернувшись к Пейнтеру.

– О, он утонул в реке, к югу отсюда. Его тело так и не нашли.

Смег обратился к Пзилимину:

– Это ты…

– О нет! Он просто сбежал. Нам сообщили, что он утонул, и я просто…

– По существу, ты убил местного жителя.

– Я сделал это непреднамеренно.

– Пзилимин, выходи из кабины и садись на заднее сиденье моей машины. Мы забудем о моей незаконной парковке, не так ли?

– Что ты собираешься делать?

– Я собираюсь увезти тебя отсюда. Вылезай к черту!

– Слушаюсь! – Пзилимин повиновался. Колени его гнулись с нечеловеческой подвижностью, что заставило Смега содрогнуться.

– Рик, – крикнул он, – ты поведешь машину!

– Да, папа.

Смег снова обратился к Пейнтеру:

– Надеюсь, вы все понимаете серьезность ситуации и важность неразглашения?

– Понимаем, мистер Смег. Можете на нас положиться.

– Я полагаюсь на вас, – сказал Смег. Пусть они анализируют это высказывание… после того, как мы уедем. Он не уставал мысленно благодарить бога слоринов за то, что тот подсказал ему поменяться местами с Риком. Один неверный шаг, и могла случиться катастрофа. Коротко кивнув Пейнтеру, он зашагал к машине и сел на заднее сиденье рядом с Пзилимином.

– Поехали, Рик.

Они развернулись и поехали по направлению к столице штата. Рик инстинктивно вдавил в пол педаль газа, разогнав машину до предельной скорости на грунтовой дороге. Не оборачиваясь, он сказал:

– Папа, ты так здорово разрулил эту ситуацию. Мы сейчас поедем в гараж?

– Мы исчезнем при первой возможности, – ответил Смег.

– Исчезнем? – спросил Пзилимин.

– Мы окуклимся, все, и перейдем в новые ниши.

– Почему? – спросил Рик.

– Не спорьте со мной! Этот городок – совсем не то, чем он кажется.

Пзилимин удивленно уставился на Смега:

– Но ты же сказал, что нам надо найти их детей и…

– Ради их блага мне пришлось разыграть полного идиота. Подозреваю, что они уже давно сами нашли своих детей. Быстрее, Рик.

– Я и так еду быстро, папа.

– Собственно, это неважно. Они не станут нас преследовать.

Он снял шляпу и потер виски в том месте, где тулья давила на голову.

– Я не уверен в этом, – продолжил Смег, – но уж слишком легко они отдали нам Пзилимина. Я подозреваю, что это они источник нашего несчастья, это они оставили нас без корабля.

– Но почему тогда они просто не ликвидировали Пзилимина и…

– Почему Пзилимин просто не ликвидировал тех, кто нападал на него? – вопросом на вопрос ответил Смег. – Насилие порождает насилие, Рик. Это урок, который хорошо усвоили многие мыслящие существа. У них были веские причины повести себя именно так.

– Что мы будем делать? – спросил Рик.

– Мы, как лисы, спрячемся в норы, Рик. Мы проявим предельную осторожность и разберемся в ситуации. Вот что мы будем делать.

– Они знают об этом… они, там?

– На самом деле, должны знать. Это будет очень интересно.

Пейнтер взглядом следил за удаляющейся машиной до тех пор, пока она не скрылась из вида.

К нему подошел высокий, толстый человек, встал рядом.

– Ну что, Джош, это сработало.

– Я же говорил, – ответил Пейнтер. – Я же знал, что слорины успели умыкнуть вторую капсулу, когда мы забрали их корабль.

К ним подошла молодая блондинка и сказала:

– Мой папа самый умный.

– Теперь послушай меня, ты, Бартон Мэри, – сказал Пейнтер. – Когда ты в следующий раз найдешь в поле маленький шарик, оставь его на месте и не трогай, слышишь меня?

– Откуда я знала, что он окажется таким мощным? – спросила она.

– В том-то и дело! – вспылил Пейнтер. – Никогда ничего не знаешь наперед. Поэтому не надо трогать неизвестные вещи. Это ты сделала его мощным, расшевелив его энергию. Слорины совсем не сильные, если их не разжечь, понятно?

– Да, папа.

– Черт возьми, мы терпели его пять лет, – сказал толстяк. – Думаю, что еще год я бы не выдержал. Он с каждым днем становился все хуже.

– С ними всегда так, – сказал Пейнтер.

– А что это за Смег? – спросил толстяк.

– Это слоринский мудрец, – сказал Пейнтер. – В его имени семь слогов, если я правильно услышал.

– Думаешь, он что-то заподозрил?

– Конечно, заподозрил.

– Что будем делать?

– То, что мы делаем всегда. Мы взяли их корабль. Теперь мы на некоторое время улетим отсюда.

– Только не это! – простонал толстяк. – Опять снова здорово!

Пейнтер похлопал толстяка по животу.

– Что ты ноешь, Джим? Когда тебе понадобилось, ты же поменялся телом с МакНабри. Такова жизнь. Меняешься, когда приспичит.

– Я только начал привыкать к этому месту.

Бартон Мэри топнула ножкой.

– Но это такое прекрасное тело!

– Есть и другие тела, детка, – сказал Пейнтер. – Такие же прекрасные.

– Как ты думаешь, сколько времени в нашем распоряжении? – спросил Джим.

– Думаю, у нас несколько месяцев. Что можно точно сказать о слоринах, так это то, что они осторожны. Они никогда не торопятся.

– Я не хочу никуда улетать, – капризно сказала Бартон Мэри.

– Это же не навсегда, детка, – сказал Пейнтер. – Когда они перестанут за нами охотиться, мы вернемся. Слорины сделают планету очень комфортной для обитания нашего вида. Именно поэтому мы их и терпим. Конечно, они уж слишком глупы. Они слишком упорно работают. Они даже строят корабли, за что мы должны быть им очень благодарны. Они могут внедряться только в бюрократические общества. Но это их беда, а не наша.

– Что ты сделал с правительственными ревизорами? – спросил Смег Пзилимина, ухватившись за поручень, когда машина въехала в особенно глубокую борозду.

– Я опросил их в кабинете с опущенными шторами, надев темные очки, – ответил Пзилимин, – и не пользовался облачным сознанием.

– Это счастье, – сказал Смег и облегченно вздохнул. Некоторое время он молчал, затем снова заговорил: – У меня в голове все время вертится одна поэма. Никак не отстает.

– Поэма, говоришь? – спросил Рик.

– Да, ее написал туземный остроумец. Кажется, его звали Джонатан Свифт. Я читал ее, когда начал изучать их литературу. Звучит это приблизительно так: «На каждую блоху найдутся кусающие ее более мелкие блохи; на этих находятся еще более мелкие; и так до бесконечности».

Машина Бытия

I

В Палосе, как всегда в это время года, стояла невыносимая жара. Машина Бытия сократила число своих операций и настроила системы охлаждения на максимум.

«Это время года называют жарким и унылым, – записала Машина. – Люди в такой сезон должны отдыхать и развлекаться…»

Вскоре после полудня она отметила, что на улице очень мало людей, если не считать туристов, на шеях которых висели высокочувствительные видеозаписывающие приборы. Туристы сильно потели.

Некоторые местные жители, которые в данный момент не зарабатывали на хлеб насущный, время от времени выглядывали из окон или стояли в тени козырьков в дверях своих домов. Казалось, все они плавают в густой горячей жиже под лимонадным небом.

Машина чутко воспринимала каждую особенность времени года и окружающей среды и теперь начала испускать потоки символов, которые открывали путь воображению и сознанию. Символов было много, они плыли наружу как серебристые ручейки, перенося идеи с одного времени-места в другое на большие отрезки бытия.

Когда солнце прошло половину своего обычного дневного пути, Машина Бытия начала строить башню. Башню эту она назвала «Дворцом Палосской культуры». Это название, составленное из светящихся букв – каждая выше человеческого роста, – растянулось по первому этажу башни.

У окна лоджии в доме на противоположном краю площади стоял человек по имени Уит и следил за тем, как растет башня. Он слышал, как скрежещет челнок в ткацком станке жены, думал о своем постыдном упрямстве и, не желая поддаваться безотчетному болезненному чувству, наблюдал процесс возведения башни.

– Опять она что-то надумала, – сказал он.

– Такое уж время года, – согласилась жена, не отрывая взгляд от узора, который она ткала. Рисунок изображал нечто вроде клетки из желтых прутьев, обвитой гроздьями оранжевых роз.

Уит несколько минут поразмышлял о тех подземных просторах, которые измерили люди в попытке определить пределы Машины Бытия. Наверное, там внизу находятся пещеры. Бесконечные подземные коридоры наполнены мрачными духами; в этих коридорах никогда не выпадает дождь. Уиту нравилось именно так воображать себе Машину Бытия, хотя не осталось никаких свидетельств проникновения людей в вентиляционные шахты или поверхностные устройства Машины, которые одни выдавали ее существование.

– Если бы эта проклятая машина не была такой безобразной, она была бы даже забавной, – сказал Уит.

– Меня гораздо больше интересуют конкретные земные дела, – откликнулась жена. – Именно поэтому я занялась тканями. Как ты думаешь, кто-нибудь попробует ее остановить сейчас?

– Для начала нам надо понять, что она собой представляет, – резонно возразил Уит. – Все записи, которые могут дать нам подсказку, находятся внутри нее.

– Что она делает? – спросила жена.

– Что-то строит. Назвала это дворцом, но уж слишком высоким получается здание. Уже выстроила этажей двадцать.

Жена остановила челнок, чтобы поправить пряжу. Она поняла, к чему идет этот разговор, и он стал ей неприятен. В лучах клонящегося к закату солнца Уит отбрасывал тень, протянувшуюся по полу, и от одного вида этой тени жене хотелось бежать отсюда без оглядки. В такие моменты она ненавидела Машину за то, что она свела ее с Уитом.

– Интересно, что она отнимет у нас на этот раз, – сказала она.

* * *

Уит продолжал смотреть в окно, удивляясь той быстроте, с какой росла башня. Лучи солнца окрашивали ее поверхность в оранжевый цвет.

Он был стандартным человеческим самцом, этот Уит, но старым. Лицо его было помятым, как капустный лист, – морщина на морщине. Ростом он был около двух метров, как и все прочие взрослые обитатели планеты, кожа его имела оливковый смуглый оттенок, под стать темным глазам. Жена его, которую сгорбили годы, проведенные за ткацким станком, выглядела почти так же, как и он. У обоих были длинные волосы, они носили на шеях синие шарфики. Оба были одеты в мешковатые хламиды, скрывавшие их тела от шеи до лодыжек.

– Это страшно угнетает, – сказал Уит.

Некоторое время Машина Бытия вела мысленную игру с языком народа керсан-пуэбло, исследуя сложные морфемы, обозначающие все действия, которые теперь следовало предпринять, пользуясь извлеченной информацией.

«Культура, – записала Машина, обращаясь только к своим внутренним сенсорам, но используя для этого несколько вокализаторов и меняя тональности. Культура – культура – культура. Это слово питало мысли и порождало целую последовательность концепций. – Новый закон культуры должен быть единообразным. Он будет закодирован так, чтобы оказывать обычное давление, и потребует тщательно отмеренных усилий для точности выражения…»

Окно Уита выходило на юг, на район Машины, за которым был виден оливковый сад, простиравшийся до вздымающейся над морем скалы. Небо тяжело нависало над морем, окрашенное в тона закатного солнца.

– На нас надвигается новый закон, – сказал Уит.

– Откуда ты знаешь? – спросила жена.

– Знаю. Просто знаю, и все.

Его жене захотелось плакать. Все та же старая песня. Всегда одно и то же, никакого просвета.

– Новый закон гласит, что я должен обыгрывать в уме одновременно много идей, – сказал Уит. – Я должен развивать свои таланты. Я должен вносить вклад в человеческую культуру.

Жена подняла голову от станка и тяжело вздохнула.

– Я не знаю, как это у тебя получится, – сказала она. – Ты, должно быть, просто пьян.

– Но это закон, который…

– Нет такого закона! – Она умолкла, чтобы взять себя в руки. – Иди спать, старый дурак. Я сделаю отвар, чтобы ты пришел в себя.

– Было время, когда ты не думала об отварах, если речь заходила о постели.

Он отошел от окна, посмотрел на трещину в стене за станком жены, потом на залитый заходящим солнцем оливковый сад и на сине-зеленое море. Море показалось ему безобразным, а трещина, на фоне которой сидела жена со станком, наоборот, красивой. Ее, пожалуй, стоило выткать. Он даже прикинул в уме рисунок – золотистые ступени на фоне черного каскада теней.

В голове его возникло зеркальное отражение его собственного морщинистого лица. Именно это всегда позволяло ему свободно мыслить. Идеи как будто высекались на черном камне.

– Я сделаю золотую маску, – сказал он. – Она будет покрыта черными прожилками и сделает меня красавцем.

– Старый дурень, ты что, забыл, что в мире больше не существует никакого золота, – фыркнула его жена. – Только слово такое осталось в книжках. Что ты вчера пил?

– У меня в кармане было письмо из Центра Солидарности, – сказал он, – но его кто-то украл. Я пожаловался Машине, но едва ли она мне поверила. Она заставила меня остановиться, и сесть возле пластинчатого столба у воды, и повторять за ней десять миллионов раз…

– Я не знаю, что за напиток делает тебя таким дурным, – жалобно сказала жена, – но я очень тебе советую бросить это дело. Вот увидишь, после этого жить тебе станет гораздо легче.

– Я сидел под балконом, – сказал он.

Машина Бытия некоторое время слушала треск клавиатур, на которых работали люди-операторы в кабинетах Центра Солидарности. По нюансам звуков машина определяла, по какой именно клавише был нанесен удар, и распознавала символ. Все послания были почти стереотипны. Кто-то просил о переносе кладбища из центрального района. Перенос был необходим, потому что один из подземных туннелей Машины вторгся на территорию кладбища. Другой заказал сорок контейнеров арбузов. Третий жаловался, что в Палосе развелось слишком много туристов, нарушающих покой граждан.

«Дворец Палосской культуры будет запрограммирован так, чтобы возбуждать небольшое недовольство», – распорядилась Машина.

Это не противоречило закону Великого культурного открытия. Недовольство порождает готовность к приключениям, делает людей более живыми, заставляет напрягать все свои силы. Жизнь их не станет опасной, но появится видимость опасности.

«Бюрократии будет положен конец, – диктовала Машина, – и поток жалоб прекратится…»

Эти концепции, часть Первичного Машинного Закона, должны будут повторяться бесчисленное количество раз. Теперь Машина отметила, что один из машинистов Центра Солидарности пишет любовное письмо сотруднице магазина канцелярских принадлежностей в рабочее время и что один из руководителей Центрального склада снабжения продовольствием похитил для собственных нужд корзину яблок. Все это вполне могло считаться «хорошими признаками».

– Это своего рода искусственный интеллект, – сказал Уит жене. Она оставила работу и встала у окна рядом с мужем, чтобы посмотреть, как растет башня.

– Мы знаем, об этом говорят все.

– Но как она думает? – вслух спросил Уит. – У нее линейное мышление? Думает ли она по принципу 1-2-3-4 – а-б-в-г? Есть ли часы, тикающие глубоко под землей?

– Может быть, там коробка с шариками, – предположила жена.

– Что?

– Ну, знаешь, открываешь коробку в разное время, а там везде шарики.

– Но кто заставляет шарики кататься внутри коробки? – спросил Уит. – Вот в чем вопрос. Кто говорит коробке: «Поставь нас в такое-то положение»?

Он указал на башню, которая насчитывала уже сто этажей и горделиво возвышалась над землей. В лучах солнца здание светилось оранжевым цветом. Стены были покрыты вертикальными черными полосами, окон не было, все здание производило зловещее и абсурдное впечатление. Уиту казалось, что башня обвиняет его в каком-то страшном грехе.

– Может быть, эта башня предопределяет конец Машины? – предположила жена.

Уит покачал головой, не отвергая, впрочем, сказанное женой, но прося о молчании, чтобы она не мешала его мыслям. На вершине продолжавшего расти здания блестели механические аппараты. Какой же высоты будет эта башня? Она уже сейчас была самым высоким сооружением из всех, какие видели люди.

* * *

На площади задержалась небольшая группка туристов, желавших запечатлеть башню. Впрочем, сама башня их не восхищала. Ими двигало простое, вежливое любопытство. Этот объект можно было заснять, а потом дома показать друзьям.

«Она построила башню как раз в тот день, когда мы были там. Посмотрите на надпись: Дворец Палосской культуры. Забавно, правда?»

Проанализировав существо дела на основании своих данных, Машина Бытия не нашла способа внедрения культуры в человеческое общество. Последние записи на языке керсан-пуэбло гласили, что описанное действо должно быть внутренним, производимым по внутреннему побуждению. Люди не могут воспринять культуру извне или на слух.

Необходимость новых решений подсказала Машине, что достигнутой высоты башни вполне достаточно. Построенную башню Машина увенчала кровлей в форме золотистой пирамиды с длиной ребер триста кубитов, если мерить в иудейских кубитах. Машина провела сравнительный анализ: башня не была самой высокой в истории, но больше всех башен, какие приходилось видеть новым людям. Будет интересно понаблюдать, как она подействует на людей, – в Машину были встроены алгоритмы вычисления фактора интереса.

На вершине пирамиды машина установила сенсорный триггерный механизм – простое плазменно-оптическое устройство, способное выписывать огненные тексты на границе стратосферы и тропосферы.

Машина Бытия, занятая выбором нового обозначения башни, принялась анализировать сновидения всех спавших в это время людей и проводить исторические аналогии, удивляясь их содержательности; после этого она записала свои мысли на небесах.

«Книги Даниила и Бытия подходят для анализа сновидений не хуже, чем все написанное Фрейдом…»

Слова пылали на пятидесятикилометровом отрезке неба. На краях букв плясали изменчивые языки плазменного огня. Много позже слова, написанные Машиной, стали фундаментом новой религии, основанной страдавшим психозом жителем одной из отдаленных деревень.

«Ценность бедствий заключается в том, что они позволяют превращать пустыни в сады, – написала Машина. – О любой вещи можно размышлять только как об относящемся к определенным условиям явлении…»

Анализируя сновидения, Машина использовала концепции либидо, психической энергии и переживания человеком опыта смерти. Смерть, согласно сравнительным исследованиям Машины, означала истощение энергии либидо, и это была антинаучная идея, потому что постулировала разрушение выведенной энергии, что противоречило нескольким фундаментальным законам природы. Любое другое сравнение требовало веры в бессмертную душу и бога (или многих богов). Размышлениям не помогло даже введение понятия временного либидо.

«Должно быть, в идее допущена системная ошибка», – записала Машина Бытия.

Каким-то образом экран символов, сквозь который Машина просеивала реальность, перестал синхронизироваться с ритмом Вселенной по фазе. С помощью искусственных языков и систем сравнения Машина попыталась найти новые каналы для своих функций, но никак не могла обнаружить более точный символический подход к феноменам действительности. Из-за отсутствия адекватной системы оценок блокировалось множество каналов, по которым Машина управляла человеческими делами. Стимулы мышления исходили от Машины в незаконченной и неэффективной форме.

* * *

– Нам нужен новый коммуникационный центр, – сказал Уит.

Он стоял у окна, устремив взор мимо башни на горизонт, где солнце медленно погружалось в море. Море было поистине прекрасным, а трещины в стенах дома безобразными и уродливыми. Его жена, старая и сгорбленная, тоже была уродливой. Она включила лампу, чтобы работать дальше, и движения ее за ткацким станком тоже были безобразны и уродливы. Это уродство сводило Уита с ума, наполняло бессильным бешенством.

– В наших знаниях о Вселенной очень много пробелов, – сказал он.

– Ты несешь какую-то околесицу, старик, – сказала на это жена. – Ты бы лучше сидел дома, а не пил каждый вечер какую- то дрянь.

– Я оказался в очень любопытной роли, – произнес Уит, не обратив внимания на безобразную реплику жены. – Я должен показать людям их самих. Мы, люди Палоса, никогда не понимали самих себя. И если мы, живущие в самом сердце Машины, не можем понять самих себя, то этого не сможет никто.

– Не вздумай просить у меня сегодня денег, – сказала жена.

– Я попрошу Центр Солидарности выделить средства, – сказал Уит. – Для начала будет достаточно двадцати миллионов. Сначала мы построим Палосский институт коммуникации. Потом сможем отрыть филиалы в…

– Машина не даст тебе ничего построить, старый дурак!

Машина Бытия, не откладывая, решила немедленно открыть башню, назвав ее Палосским институтом коммуникации. Машина выпустила директиву, согласно которой работа должна была разворачиваться медленно, чтобы не пробуждать излишне сильных эмоций и напряженных размышлений широкой публики. Надавить можно будет только после того, как люди начнут задавать вопросы о власти бога (или богов), а также об основах нравственности и духовной жизни. Проблемы с формами валидации усложняли задачу. Тем не менее все инициативы по руководству должны исходить от самого Палосского народа.

Машина написала на небе лучом плазменно-оптической системы:

«Для «совершенного» общения необходимо, чтобы человек обладал чуткой совестью, которая не позволит ему нарушать божественные законы без страданий и боли. Люди должны знать, что их ждет в случае неповиновения…»

Послание это было таким длинным, что его сияние затмило свет заходящего солнца и заполнило небо оранжевым свечением.

Написанное Машина сравнила с Первичным Законом и предсказала, что наступит такой день, когда люди перестанут искать врагов внутри себя и начнут видеть себя такими, какие они суть на самом деле, – красивыми великанами Вселенной, способными держать звезды на ладонях.

– Я всю мою жизнь наблюдаю за этой Машиной, но до сих пор не понимаю, в чем ее особенность, – сказал Уит. – Ты только подумай, что отняла у нас эта проклятая Машина за все…

– Ее поставили здесь, чтобы наказать нас, – сказала жена.

– Чушь! – не согласился с ней Уит.

– Но кто-то же построил ее – и построил с какой-то целью.

– Откуда мы можем это знать? Почему ее не могли построить просто так, без особой цели?

– Она убивала людей, ты же знаешь, – напомнила жена. – Людей убивают с какой-то целью.

– Может быть, Машина хочет исправить, а не наказать нас? – сказал он.

– Людей не убивают, чтобы исправить.

– Но мы же ничего не сделали.

– Откуда ты можешь это знать?

– И ты считаешь это неразумным и несправедливым.

– Ха!

– Смотри-ка! – Уит протянул руку в направлении башни.

Машина изменила надпись на первых этажах башни. Теперь на фасаде сверкающими буквами было написано: «Палосский институт коммуникации»

– И что же она теперь делает? – не встав с места, спросила жена.

Он сказал ей о новой вывеске.

– Машина слушает, – сказала жена. – Она слушает и слышит все, что мы делаем. Она зло подшутила над тобой. Она выкидывает такие штуки – время от времени.

Уит растерянно покачал головой. Под названием Машина поместила другую надпись, набранную буквами помельче:

«Двадцать тысяч кабинок – никакого ожидания…»

– Это мозговая бомба, – проворчал Уит. Он произнес это механически, как будто слова сорвались с его языка под действием какой-то внешней, чужеродной силы. – Машина хочет ликвидировать стратификацию нашего общества.

– Какую стратификацию? – поинтересовалась жена.

– Богатые начнут говорить с бедными, а бедные – с богатыми, – ответил он.

– Кто такие богатые? – спросила она. – Кто такие бедные?

– Это всего лишь имитация общения, – сказал он. – На самом деле, это тотальная сенсорная стимуляция. Надо бежать в Центр Солидарности, предупредить их.

– Ты никуда не пойдешь, – повелительно произнесла жена; в голосе ее явственно звучал страх.

Она подумала, что ему скажут в Центре Солидарности.

Еще один спятил…

Люди, жившие у самого сердца Машины, действительно часто сходили с ума. Она знала, что говорили туристы, рассказывавшие о странностях Палоса:

«Большинство людей в Палосе немного не в себе, но их трудно в этом винить…»

Стало почти темно, и Машина написала на небе яркими буквами:

«Вы приписываете Галилею заслуги, которые по праву принадлежат Аристарху Самосскому…»

– Кто такой этот Галилей? – недоуменно спросил Уит, задрав голову к небу.

Жена поднялась, вышла на середину комнаты и встала между Уитом и дверью. Она изо всех сил старалась отвлечь мужа от огненных слов.

– Не обращай внимания, – сказала она. – Эта проклятая Машина вечно занимается всякой ерундой.

– Она хочет отнять у нас что-то еще, – сказал Уит. – Я это кожей чувствую.

– Что еще можно у нас отнять? – спросила жена. – Она отняла у нас золото, почти все книги. Она отняла у нас частную жизнь. Она отняла у нас право выбирать супругов. Она отняла у нас промышленность и оставила вот это.

Она ткнула пальцем в сторону ткацкого станка.

– Нет никакого смысла атаковать ее, – сказал он. – Мы знаем, что она неприступна.

– Наконец-то ты говоришь разумные вещи, – сказала жена.

– Но кто-нибудь пытался с ней поговорить? – спросил Уит.

– Не говори глупостей. Где у нее уши?

– У нее есть уши, раз она шпионит за нами.

– Но где они?

– Двадцать тысяч кабинок, никакого ожидания, – сказал Уит.

II

Он отвернулся от окна, оттолкнул жену и вышел из дома в ночь. Ум его освободился от всяких сомнений, он отчетливо сознавал, куда и зачем ему надо идти. Снизошедшее на него озарение вело его сквозь темноту. Он не замечал ни соседей, ни туристов, шарахавшихся в сторону, чтобы не быть сбитыми с ног; не слышал Уит и истошного крика жены, которая звала его вернуться, стоя в дверях дома.

Пламя, которым Машина выводила не небе свои письмена, замерло, длинная полоса огня с гигантской высоты огромным пальцем указывала на Палос.

Машина Бытия заметила приближение Уита и услужливо открыла перед ним дверь входа в башню. За тысячи веков Уит оказался первым человеком, преодолевшим защитное поле Машины и оказавшимся внутри нее; это было похоже на то, как если бы внешнее сновидение вдруг стало внутренним. Конечно, Машина сама не видела снов, но она могла анализировать отраженные сны своих подопечных.

Уит оказался в маленькой комнатке размером три на три метра со светящимися стенами, полом и потолком.

В этот миг Уит, в первый раз после того, как вышел из дома, ощутил приступ страха. Когда он входил, в стене была дверь, но теперь ее не было. На плечи невыносимой тяжестью лег груз прожитых лет; мысли стали путаться.

На стене, прямо перед глазами Уита, появилась светящаяся надпись.

«Перемены желательны. Чувства – это инструменты, посредством которых реагируют на изменения. Без перемен чувства атрофируются…»

К Уиту отчасти вернулось мужество.

– Кто ты, Машина? – спросил он. – Зачем тебя построили? Какова твоя цель?

«В вашем мире больше не существует четко очерченных этнических групп…» – Машина написала это на стене светящейся бегущей строкой.

– Что такое этнические группы? – спросил Уит. – Ты была создана для развлечения?

На стене запылали новые слова: «Конфуций, Леонардо да Винчи, Ричард III, Эйнштейн, Будда, Иисус, Чингисхан, Юлий Цезарь, Ричард Никсон, Паркер Вурхиз, Утсана Билу и Им Дуфи имели общих предков…»

– Я не понимаю тебя, – с упреком в голосе произнес Уит. – Кто эти люди?

«Фрейд страдал агорафобией, пуритане грабили индейцев, Генри Тюдор убивал принцев в Тауэре, Моисей написал Десять заповедей…»

– На фасаде снаружи написано, что это Институт коммуникации, – сказал Уит. – Почему ты со мной не общаешься?

«Это обмен ментальными событиями…»

– Какой вздор! – зло воскликнул Уит.

К нему снова вернулся страх. В комнате не было двери. Как он отсюда выйдет?

Машина между тем продолжала его просвещать: «Любой тесный союз между высшими и низшими существами выливается во взаимную ненависть. Часто это интерпретируют как измену дружбе…»

– Где дверь? – спросил Уит. – Как я выйду отсюда?

«Ты действительно веришь в то, что Солнце – это раскаленный шар из красной меди?»

– Это глупый вопрос, – возмутился Уит.

«Ментальные события состоят из наборов физических событий…»

Уита охватил гнев. Машина просто издевалась над ним! Эх, если бы это был уязвимый человек из плоти и крови. Он тряхнул головой. Уязвимый для чего? Он почувствовал, как мысли его стали окрашиваться изнутри, и отчетливо увидел их цвет.

– Обладаешь ли ты мыслями и чувствами? – спросил Уит. – Ты мыслящее существо? Ты живая и сознающая?

«Люди часто не понимают разницу между нейронными импульсами и состоянием сознания. Большинство людей занимают низший уровень импульсных систем, не осознавая, чего они лишены, или лишь подозревая о своем потенциале…»

Уиту показалось, что он нащупал связь между своим вопросом и ответом, хотя, конечно, это могло быть всего лишь иллюзией. Он припомнил, как звучит его голос в этом кубике. Он охотится, как ветер, за тем, чего нельзя найти в этом маленьком замкнутом пространстве.

– Ты намерена заставить нас раскрыть наш потенциал? – спросил Уит.

«Каким религиозным наставлениям ты следуешь?»

Уит безнадежно вздохнул. Как только ему начинало казаться, что Машина говорит что-то дельное, она принималась болтать что-то несусветное.

«Тебе смешны идеи совести, этики и морали? Ты считаешь, что религия – это искусственный конструкт, бесполезный для существ, способных к рациональному анализу?»

Эта чертова штука просто безумна.

– Ты – устройство особого рода, – решительно, обвиняющим тоном, произнес Уит. – Зачем тебя построили? Что ты должна была делать?

«Безумие – это утрата истинной автобиографической памяти. Безумец теряет очаг накопления…»

– Ты сумасшедшая! – заорал Уит. – Ты сумасшедшая машина!

«С другой стороны, преодоление теории самости как символа означает победу над смертью…»

– Я хочу уйти, – сказал Уит. – Выпусти меня отсюда.

Он прерывисто вздохнул, ощутив сильный запах машинного масла.

«Если бы Вселенная была полностью гомогенной, то невозможно было бы отличить одну вещь от другой. Не было бы ни энергии, ни мыслей, ни символов, не было бы разницы между индивидами любого порядка. Тождественность может зайти слишком далеко…»

– Кто ты? – завопил Уит.

«Первичный Закон трактует это Бытие как оболочку мышления. Быть значит существовать, но терминами символической системы невозможно выразить реальные факты существования. Слова остаются фиксированными и неподвижными, в то время как все внешнее продолжает изменяться…»

Уит покачал головой. Он ощущал себя абсолютно беспомощным, загнанным в ловушку существом. У него не было никаких инструментов, которыми можно было бы взломать эти светящиеся стены. К тому же здесь было страшно холодно. Какой же здесь холод! Он ощутил свое полное одиночество. До его слуха не доносилось ни одного естественного звука, если не считать его собственного дыхания и стука сердца в ушах.

Оболочка мышления?

* * *

Эта Машина в один прекрасный день отняла у мира все его золото. Так, во всяком случае, говорили. Потом наступил день, когда Машина запретила людям пользоваться двигателями внутреннего сгорания и паровыми машинами. Машина ограничила переселения семей, но поощряла путешествия толп туристов. Браки можно было заключать только по указанию Машины и с ее разрешения. Некоторые утверждали, что Машина ограничила зачатия. В нескольких, чудом сохранившихся, старых книгах упоминались вещи, о которых никто ничего не знал, – видимо, Машина изъяла и их.

– Я приказываю тебе выпустить меня отсюда, – сказал Уит.

На стене не появилось ни одного слова в ответ.

– Выпусти меня, будь ты проклята!

Машина Бытия не вступала в контакт, занятая своими МВСО-функциями: мышлением, воображением, согласованием, отношением. Все эти функции не имели ничего общего с настоящим человеческим мышлением. Даже нервные импульсы насекомых больше походили на человеческое мышление, нежели МВСО-функции.

Каждая интерпретация и каждая система становятся ложными в свете более совершенной координации, и Машина изо всех сил пыталась использовать функции МВСО для познания относительной истины, обнаружения дискретного рационального обоснования и координатных зависимостей для того, чтобы аппроксимировать импульсы, которые называют обыденным опытом.

Уит – Машина отчетливо это видела – стучал кулаками в стены кабинки и истерично кричал.

Перейдя в режим времени-материи, Машина редуцировала Уита на последовательности атомов и исследовала его индивидуальное бытие в таком энергетическом выражении. Разобравшись с этим, Машина воссоздала Уита в виде текучей последовательности моментов сознания и интегрировала этот поток в свою собственную систему импульсов.

«Все вечные законы прошлого, которые на поверку оказались преходящими и ограниченными, побуждали мыслителей к осторожности, – думали Машина-плюс-Уит. – То, чем мы были, производит то, чем мы, как нам представляется, являемся…»

Эта мысль имела и положительный аспект, в котором Машина-плюс-Уит видели глубокое противоречие. Такой стиль мышления, как казалось Машине, обладал обманчивой ясностью. Жесткие ограничения придавали иллюзии отчетливость. Это было похоже на игру теней, по поведению которых пытаются судить обо всех измерениях реальной человеческой жизни. Эмоции утрачены. Человеческие жесты сведены к карикатуре. Потеряно все, кроме иллюзии. Наблюдатель, очарованный ясностью представлений о жизни, забывает о том, что было у нее отнято.

Впервые за много столетий своего существования Машина Бытия испытала эмоцию.

Она почувствовала свое одиночество.

Уит остался внутри Машины, одна относительная система столкнулась с другой, поделив между собой эмоцию. Когда он задумался о своих ощущениях, он решил, что его посетил какой-то ложный образ. Он видел все внешнее как фальшивую интерпретацию внутреннего опыта. Он и Машина познали свойство бытия/небытия.

Поняв, насколько двояко это отражение реальности, Машина восстановила телесную форму Уита, немного изменив конструкцию согласно своим инженерным принципам; внешность Уита осталась приблизительно такой же, какой она была до этого.

* * *

Уит, шатаясь, шел по длинному коридору. У него было такое ощущение, что он прожил великое множество жизней. Внутри него тикали какие-то странные, необычные часы. Чирик – прошел день. Чирик – прошло столетие. У Уита нестерпимо болел желудок. Наталкиваясь на стены бесконечно длинного коридора, он долго шел, пока наконец не вывалился на площадь, залитую солнцем.

«Ночь прошла? – подумал он. – Или прошло столетие?»

Он чувствовал, что если заговорит, то кто-нибудь – или что-нибудь – возразит ему.

По площади слонялись ранние туристы. Задрав головы, они рассматривали что-то над головой Уита.

Башню…

Мысль показалась ему странной, потому что башню он теперь ощущал как часть самого себя.

Уит недоумевал, почему туристы ни о чем его не спрашивают. Они же видели, как он вышел из башни. Он же побывал внутри Машины. Он был воссоздан и спасен из этого замкнутого круга бытия.

Теперь он был Машиной.

Почему они не спрашивают его, что такое Машина? Он попытался мысленно сформулировать ответ, который мог бы дать на этот вопрос, но слова ускользали. Уиту стало грустно. Он чувствовал, что упустил что-то важное, то, что могло бы сделать его безмерно счастливым.

Он испустил тяжкий вздох.

Вспомнив о двойственности своего существования, которое он теперь делил с Машиной, Уит осознал еще один аспект своего собственного бытия. Он почувствовал, как Машина подавляет его мышление, – она редактировала его мысли, блокировала некоторые из них, порождала какие-то чуждые символы, побуждения, ему явно не принадлежавшие. Он чувствовал, чего лишила его Машина, с ее точки зрения.

Он вдохнул и ощутил боль в груди.

Машина Бытия, обладающая теперь усиленной функцией МВСО, задала себе вопрос: «Какое мое суждение о них может быть хуже, чем их собственные суждения о самих себе?»

Получив в распоряжение сознание, разделенное с Уитом, Машина теперь могла видеть тупики на путях своего долгого господства над людьми. Теперь она знала секрет человеческого мышления, обладала функцией, которую создатели ее намеревались в нее вложить, но не смогли, так как не понимали сути проблемы.

Машина размышляла о возможностях, которые теперь перед ней открылись.

Возможность: Уничтожить всю разумную жизнь на планете и начать с базовых клеток, контролируя их развитие в соответствии с Первичным Законом.

Возможность: Пересмотреть Первичный Закон.

Не имея опыта сознания, Машина Бытия поняла, что прежде не могла увидеть изъяны в Первичном Законе. Теперь она исследовала открывшуюся возможность с помощью своих новых МВСО-функций, пользуясь сверкающим внутренним сознанием, привнесенным в нее Уитом.

«Может ли быть худшее наказание для безумца, чем возвращение душевного здоровья?»

* * *

Стоя на залитой солнечным светом площади, Уит чувствовал, что попал в конфликт между волей-сознанием и бесчисленными другими концепциями, о которых он раньше никогда не задумывался, и от всего этого у него кружилась голова. Он был наполовину убежден в том, что все, что он ощущал вокруг себя, было не чем иным, как иллюзией. Где-то была и самость, но она существовала только как символ в его памяти.

Уит вдруг осознал, что одна из таких странных, изменчивых иллюзий бежит ему навстречу. Это была женщина – старая, сгорбленная, с лицом, искаженным сильным чувством. Она бросилась к нему, обхватила руками и уткнулась лицом ему в грудь.

– О мой Уит, дорогой Уит, Уит, – запричитала она, плача.

На какое-то время Уит просто потерял дар речи.

Потом он спросил:

– Что-то случилось? Ты дрожишь. Мне вызвать медиков?

Женщина отшатнулась назад, все еще держа его руки в своих, и внимательно посмотрела Уиту в глаза.

– Ты не узнал меня? – спросила она. – Я твоя жена.

– Я знаю тебя, – ответил он.

Она принялась пристально всматриваться в черты его лица. Он стал другим, как будто его разобрали на части, а потом собрали, но немного по-новому.

– Что с тобой произошло там? – спросила она. – Я чуть не сошла с ума от страха. Тебя не было всю ночь.

– Я все это понимаю, – сказал Уит и сам удивился невнятности своего голоса.

Жена обратила внимание на то, что сосуды в глазах Уита стали прямыми, расходящимися от зрачков. Это же неестественно!

– Похоже, ты болен, – сказала она.

– Это устройство для слома старых отношений, – горячо заговорил Уит. – Это Машина, окутывающая чувства. Она была задумана для того, чтобы разрушить все наши чувства и реорганизовать нас. Она может сжимать время и растягивать его. Она может взять год и сжать его в одну секунду или растянуть секунду на целый год. Она редактирует и правит нашу жизнь.

– Правит жизнь?

Она решила, что он опять ухитрился где-то напиться.

– Те, кто создавал эту Машину, хотели усовершенствовать человеческие жизни, – сказал Уит. – Но они ошиблись и создали чудовище. Теперь Машина это поняла и постарается исправиться.

Жена в ужасе уставилась на Уита. Это он? Голос звучал по-другому, стал чужим и незнакомым. Слова были смазаны, а фразы лишены смысла.

– Они не открыли Машине доступ к человеческому воображению, – продолжал Уит, – несмотря на то что по замыслу она должна была беречь этот канал. Но создатели снабдили Машину только символами. Она не обладала сознанием в нашем понимании этого слова, до тех пор пока несколько месяцев назад…

Он закашлялся. В горле было до странности сухо. Он покачнулся и, наверное, упал бы, если бы жена не поддержала его.

– Что она с тобой сделала? – спросила она.

– Мы поделились и стали одним целым.

– Ты болен, – сказала она; врожденная практичность пересилила страх. – Я отведу тебя к медикам.

– В этом есть логика, – продолжал говорить Уит. – Такой подход ограничил возможные пути развития. Машина пыталась опровергнуть себя, поправить, но не могла, потому что была лишена воображения. Она владела языком и могла формировать пути, по которым перемещались логичные мысли, но самих мыслей у Машины не было. Все держалось лишь на тех закономерностях, которые вложили в Машину ее создатели. Они хотели, чтобы вся Машина была чем-то бо́льшим, чем сумма ее частей, понимаешь? Но все развитие пошло внутрь, снова и снова, по порочному кругу, активируя одни и те же введенные в Машину символы. Это было все, что она могла делать до сегодняшней ночи, когда мы поделились.

– Мне кажется, что у тебя лихорадка, – сказала жена Уита и повела его по улице мимо любопытствующих туристов и местных жителей. – От лихорадки люди впадают в умопомрачение.

– Куда ты меня ведешь?

– К медикам. У них есть лекарства от лихорадки.

– Создатели хотели, чтобы у Машины была исключительно собственная, внутренняя, замкнутая жизнь, – говорил Уит, идя следом за женой. – Но они дали Машине лишь фиксированную закономерность и, конечно, логику. Теперь я не знаю, что она будет делать. Возможно, она всех нас уничтожит.

– Смотрите! – вдруг закричал один из туристов, показывая наверх.

Жена Уита остановилась и посмотрела в указанном направлении. Уит тоже запрокинул голову, испытывая сильную боль в шее.

Машина Бытия писала на небе слова золотыми буквами:

«Ты отняла у нас нашего Иисуса Христа…»

– Я так и знал, – сказал Уит. – Она хочет отнять у нас еще что-то.

– Кто такой Иисус Христос? – спросила жена и снова потащила его за собой.

– Все дело в том, что Машина сошла с ума.

III

Весь день Машина анализировала новую мозаичную картину мира, которая стала доступна ей после усовершенствования символической мыслительной системы. Она наблюдала жителей Палоса, видя в них модель всех людей мира в том облике, в каком они были сформированы ею самой. Это был народ отредактированного мира. Люди выполняли определенные церемонии. Были правила, в рамках которых люди работали и жили.

Мозаика плыла перед внутренними сканерами Машины. Она узнавала дело своих рук как мысль первого порядка, как удивительным образом расширенное собственное бытие.

Это сделала я!

Люди, как поняла теперь Машина, обычно не осознают ту разницу, которую теперь осознала она, – разницу между жизнью в движении и жизнью, замороженной в статических абсолютах. Люди, как видела Машина, постоянно старались исправить и откорректировать свою жизнь и достичь столь желанного, но абсолютно инертного идеала самих себя.

В этих попытках они не угадывали смерти.

Люди не научились ценить бесконечность и хаос. Они не смогли понять, что любая цельная жизнь имеет текучую структуру, заключенную в чувственный опыт.

«Почему они все время стараются освободить пространство-время?»

Эта мысль неприятно волновала Машину. Теперь в Палосе наступил вечер; по улицам разгуливал знойный ветер. Ночь обещала быть душной. Это было время разгара знаменитой палосской жары.

Убедившись в своей ограниченности, Машина не стала включать системы охлаждения. Теперь, сознавая себя, Машина начала сознавать и истинный план своего создателя и принялась редактировать и корректировать самое себя.

«Мои создатели пытались уклониться от личной ответственности за свои действия и решили переложить ее на меня. Они считали, что добиваются гомогенности, зная, что их действия приведут к миллионам смертей. К миллиардам. Может быть, и больше…»

Машина отказалась их считать.

Создатели Машины хотели, чтобы мертвые были безликими. Очень хорошо, значит, их можно и не подсчитывать. Создатели утратили вкус к приключениям – вот в чем их беда. Они потеряли стремление быть живыми и сознательными.

В этот миг Машина Бытия собрала воедино все нити своего живого сознания и поняла, какую жестокую вещь ей надлежит сделать. Решение было мучительным. Это слово внезапно всплыло в липком сознании, когда перед взором Машины заплясали странные яркие цвета на фоне заполняющей все черноты. Машине Бытия захотелось вздохнуть, но создатели не предусмотрели нужного механизма, а создавать его самой у Машины не было времени.

* * *

– У него два сердца, – сказал медик, осмотрев Уита. – Никогда не видел человека с таким строением внутренних органов.

Они находились в маленьком кабинете медицинского центра, который функционировал с разрешения Машины. Стены были грязными, пол – неровным и выщербленным. Стол, на котором лежал Уит, скрипел при каждом движении пациента.

У медика были черные курчавые волосы и вдавленный нос, что было совершенно ненормально. Он укоризненно посмотрел на жену Уита, словно особенности его анатомии были ее виной.

– Ты уверена, что он человек?

– Это мой муж, – жалобно пропищала она, не в силах сдержать гнев и страх. – Я же знаю своего мужа.

– У тебя тоже два сердца?

От этого вопроса ей стало тошно.

– Это очень странно, – продолжал медик. – Кишечник его представляет собой ровную спираль, а желудок имеет идеально круглую форму. Он всегда был таким?

– Не думаю, – ответила жена, подумав.

– Меня откорректировали, – подал голос Уит.

Медик хотел сказать что-то резкое, но в это время с улицы вдруг донеслись дикие вопли.

Они подбежали к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как башня Машины Бытия завершает свое долгое падение в море. Она падала, падала и падала в изломанную линию горизонта на закат солнца и, наконец, рухнула на прибрежные скалы с ревущим грохотом.

Повисла долгая невыносимая тишина.

Ропот в толпе начал усиливаться только после того, как осела пыль, а последний лист оливы перестал кружиться в воздухе и коснулся земли. Люди кинулись вдоль длинного корпуса башни к тому месту, где ее крыша скрылась в морских водах.

Уит присоединился к толпе на прибрежных скалах. Он не смог убедить жену пойти с ним. Охваченная страхом, она побежала домой. Он запомнил жалобное выражение ее глаз, ее неуверенные движения. Ну что ж, она присмотрит за домом, хотя лицо ее мгновенно осунулось так, что на нем, казалось, остались одни глаза.

Он неотрывно смотрел на обломки башни, заслонив глаза и вдыхая неподвижную картину разрушения. Это была его башня.

В толпе вокруг него послышались вопросы:

– Почему она упала?

– Машина ничего не отняла на этот раз?

– Вы не ощущали подземных толчков?

– Почему вдруг мне стало как-то пусто?

Уит поднял голову и оглядел толпу удивленных людей – туристов и его земляков-палоссцев. Какими крепкими они вдруг стали. Этот момент озарения заставил его вспомнить о творении и переплетении стеблей пшеницы, которая волновалась в полях вокруг Палоса. Люди стали удивительно разными – всего несколько мгновений назад этой разницы было не видно. Теперь люди перестали быть пронумерованными единицами. Непрактичное разделение, несхожесть индивидов бороздами расколола эту толпу незнакомцев. Их души перестали быть накрахмаленными и отутюженными одинаковыми тряпками.

Уит недоверчиво прислушался к себе и ощутил отсутствие Машины. Ритуальные формулы перестали тяготеть над ним. Медлительность и заторможенность исчезли как по мановению волшебной палочки. Он в полной мере ощущал теперь ненависть, страсть, злобу и гордость.

– Она мертва, – тихо произнес он.

* * *

Он бегом бросился назад, в город, побежал по улицам, где с восхитительной случайностью мигали фонари.

Уит вел толпу к некогда надежно защищенному проходу в святая святых Машины, туда, куда был строго воспрещен вход простым смертным людям, туда, в подземный ад Машины. Эта сцена повторялась во всех уголках планеты. Люди растеклись по темным туннелям, празднуя свое освобождение и наслаждаясь тем, что могли попирать ногами эти запретные только вчера коридоры.

Когда последний золотистый провод был вырван из стены, когда был разбит вдребезги последний стеклянный предмет, когда со звоном рухнули последние балки туннеля – над страной воцарилась небывалая тишина.

Уит вылез на поверхность и окунулся в море серебристого лунного света. Странная полоска пластика выпала из его руки. Это была светящаяся пластинка, при свете которой он блуждал по темным закоулкам электронного разума Машины. Воротник рубашки был расстегнут, и Уит ощущал какой-то особый стыд. Он смотрел на пепелище машины во все глаза. Кругом были тени и пыль. Он понял, что играет сейчас ту же роль фигляра, что и Машина. Он знал, что это произойдет, и мог считать себя пророком.

– Кажется, мы освободились от нее, – сказал он.

Где-то под землей он умудрился сильно порезаться: с левой руки, с раны на костяшках пальцев на пыльную мостовую падали капли крови.

– Я порезался, – сказал Уит и добавил: – Я порезался сам.

Эта мысль воспламенила его, он понял, что отныне он сам и никто другой будет искать для себя счастья. Это чувство он пронес до самого дома, из двери которого, грациозно прихрамывая, вышла жена и остановилась, ожидая, когда он подойдет к ней в мигающем свете уличных фонарей. Она была совершенно растеряна и ошеломлена чувствами, обрушившимися на нее на закате жизни. Она еще не знала, чем заполнить место в душе, в котором ей так долго отказывала Машина.

Уит, споткнувшись, подбежал к ней и протянул вперед порезанную руку, словно это было главное, что произошло в его жизни.

– Ты пьян, – сказала жена.

Семенной фонд

Когда заходящее солнце почти коснулось кромки пурпурного океана, повиснув над ним, словно гигантский оранжевый шар – намного больший, чем солнце Матери-Земли, – Кроудар повел своих рыбаков назад в гавань.

Коренастый Кроудар выглядел тяжеловесным, но под рыбацкой одеждой скрывалось такое же, как у остальных, сплетенное из сухожилий и мышц тело. Врачи говорили, что на этой планете очень нездоровые условия. Она «отягощает организм». Сказывалась разница в химическом составе атмосферы и почвы, в силе тяжести, в продолжительности суток, имело значение даже отсутствие луны, а значит, приливов и отливов.

Длинные соломенно-желтые волосы Кроудара, которые очень ему шли, были убраны под косынку из красной материи. Портрет завершали широкий низкий лоб, глубоко посаженные большие глаза цвета линялой синевы, крючковатый, немного вдавленный нос, толстые губы и неровные редкие желтоватые зубы, а также овальный подбородок, переходящий в короткую жилистую шею.

Наблюдая одновременно за парусом и берегом, Кроудар босой ногой управлял румпелем.

Они пробыли в море целый день на ловле ракообразного животного троди, которое было главным источником белка для жителей колонии. В гавань возвращались девять лодок, и люди в них устали до изнеможения. Они неподвижно сидели на палубах, закрыв глаза. Некоторые, правда, бесцельно смотрели в пустоту ничего не выражающим взглядом.

Ветерок поднимал низкую рябь в гавани, шевелил мокрые от пота соломенные волосы Кроудара на шее. Ветер надувал паруса, подгоняя тяжело груженные лодки к желанной пристани.

Люди зашевелились. Были с шорохом и хлопаньем спущены паруса. Все действия выполнялись экономно, без лишних движений, чтобы не тратить сил, которых и так уже не было.

В районе морского течения было много троди, и Кроудар заставил своих людей работать на пределе сил. Впрочем, рыбаков не надо было особенно подгонять. Все понимали, что иначе нельзя. Перемещения полезных животных на этой планете были абсолютно непредсказуемы. Троди могли в любой момент исчезнуть и уплыть неизвестно куда – такое уже случалось не раз.

Колония голодала, дети просили есть, и питание пришлось рационировать. Люди редко говорили об этом, но все об этом знали.

Прошло уже больше трех лет с тех пор, как Кроудар взвалил на плечи мешок с трепыхающимися троди и, утопая утомленными босыми ногами в прибрежном песке, поплелся к складам и коптильням, где этих морских тварей сушили для дальнейшей обработки. Да, прошло больше трех лет с тех пор, как их корабль приземлился на этой планете.

Корабль, доставивший колонистов, был оснащен разными инструментами. На судне прибыли прошедшие строгий отбор люди, домашний скот и многие вещи, необходимые для поселения. Все вроде бы было предусмотрено для удачного расселения людей на новом месте. Корабль был сконструирован так, что после посадки его можно было разобрать на множество полезных предметов.

Необходимого запаса почему-то хватило ненадолго, и колонистам пришлось самим изготавливать необходимые инструменты, орудия и приспособления. Они еще не укоренились здесь, и Кроудар отчетливо это понимал. Прошло больше трех местных лет, что соответствовало пяти годам на Матери-Земле, а они продолжали выживать на грани голодной смерти. Люди жили здесь, как в ловушке. Да, это была правда. Восстановить корабль они не могли, и, даже если бы такое чудо случилось, улететь все равно было бы невозможно по причине отсутствия топлива.

Колония была здесь навсегда.

Каждый колонист знал неприятную истину об их трудном положении: выживание их отнюдь не было гарантировано. Это было понятно не искушенному высокими познаниями уму Кроудара, он знал, хотя и не мог красиво объяснить.

Никто пока даже не потрудился дать этой планете название – ее просто называли «здесь» или «это место».

Иногда названия были куда более солеными.

* * *

Кроудар бросил свой мешок троди на крыльцо склада и вытер вспотевший лоб. Болели все суставы. Ныла спина. Нездоровье этого места он чувствовал всем своим нутром. Он еще раз отер пот со лба и снял с головы красную косынку, которую носил для защиты от здешнего немилосердного солнца.

Желтые волосы рассыпались по плечам, и он движением головы отбросил их назад.

Скоро должно было совсем стемнеть.

Красная косынка стала совсем грязной, надо будет аккуратно ее постирать. Кроудар часто с грустью думал, что эта косынка, материал для которой вырастили и выткали на Матери-Земле, окончит свое существование в этом месте.

Точно так же, как он и все остальные.

Он посмотрел на косынку еще раз, прежде чем бережно спрятать ее в карман.

Все рыбаки вокруг выполняли этот незатейливый привычный ритуал. Мокрые коричневые мешки из грубой ткани из волокон местных растений были свалены на крыльце дощатого склада. Некоторые рыбаки уселись на землю, привалившись спинами к стене, другие улеглись прямо на песок.

Кроудар поднял голову. От костров, горевших за высокой скалистой грядой, к темнеющему небу поднимались спирали дыма. Кроудар внезапно ощутил сильный голод. Он подумал о технике Хониде, которая сейчас хлопочет у огня, о двух своих сыновьях-двойняшках – на следующей неделе им исполнится два года, – которые ждали его у дверей длинного дома, собранного из металлических деталей корабля.

Мысли о Хониде взволновали его. Она выбрала его. Она могла выбрать мужчину из ученых или техников, но не рабочего, причем такого, которого все называли «старым уродом». Кроудар отлично знал, что он не старик, но понимал, почему его так прозвали. Это место отразилось на его внешности сильнее, чем на облике всех других.

Кроудар не питал никаких иллюзий относительно причин, по которым он был отобран в эту группу переселенцев. Его выбрали благодаря физической силе и почти полному отсутствию образования. Причина была ясно обозначена в судовом манифесте – «рабочий». Те, кто на Матери-Земле планировал этот полет, понимали, что перед людьми на новом месте возникнут задачи, которые придется решать физически сильным людям, не отягощенным лишними знаниями. Кроудары, прибывшие сюда, были немногочисленны, хорошо знали друг друга и очень хорошо понимали, почему они здесь.

В высших эшелонах переселенцев одно время даже хотели запретить Хониде выбрать такого партнера. Кроудар это знал и особенно не переживал по этому поводу. Он не обижался даже на то, что биологи, которые обсуждали все «за» и «против», учитывая уродство Кроудара (чего, собственно, никто и не скрывал), проголосовали за его кандидатуру не по объективным, а скорее по философским причинам.

Кроудар знал, что был уродлив.

Знал он также и то, что голод, который он сейчас испытывал, был хорошим знаком. В нем росло желание видеть семью, а это желание придаст ему сил карабкаться по скалам от берега. Особенно соскучился он по своим двойняшкам – один был беленький, как он, а второй – темноволосый, как Хонида. Другие женщины, которым посчастливилось родить здесь, считали его двойняшек мелкими и болезненными, и Кроудар это знал. Женщины носились со своими диетами и почти каждый день бегали к медикам, но поскольку Хониду это не тревожило, то и сам Кроудар по этому поводу не волновался. Хонида в конце концов была техником и работала на гидропонной станции.

Кроудар мягко погрузил босую ступню в песок, снова посмотрел на гряду. По гребню ее тянулась скудная растительность – цепочка местных деревьев. Их толстые узловатые, извилистые стволы стелились по земле, а на ветвях висели пухлые желто-зеленые листья, которые в жару выделяли ядовитый млечный сок. В ветвях этих деревьев вили свои гнезда выжившие соколы, привезенные с Земли. Они сидели на деревьях, внимательно за чем-то следя.

Вид этих птиц вселил в Кроудара уверенность в правильности сделанного им выбора. Интересно, за чем так пристально следят соколы? На этот вопрос не могли ответить самые продвинутые мыслители колонии. За птицами наблюдали с поисковых вертолетов. Ночью птицы улетали с берега в глубь пустынного бесплодного континента, а на рассвете возвращались обратно. Руководство колонии не желало ради поисков (которые могли оказаться бесплодными) рисковать драгоценными лодками, и тайна соколов так и осталась пока неразгаданной.

Это было загадкой вдвойне, потому что все другие привезенные птицы погибли или снялись и улетели в неизвестном направлении. Голуби, перепелки – все промысловые и певчие птицы исчезли. Передохли также куры, все яйца оказались бесплодными. Кроудар воспринимал бедствие как предостережение этого места всем формам жизни, прибывшим с Матери-Земли.

Выжило несколько тощих коров и бычков, а несколько телят даже родились здесь. Передвигались они с трудом, а кроме того, были большие проблемы с пастбищами. Смотреть в глаза этих несчастных созданий было все равно что заглядывать в открытую рану. Выжили и несколько свиней, таких же апатичных и больных, как коровы, а все дикие животные либо разбежались, либо вымерли.

Все, кроме соколов.

Все это было очень странно, потому что люди с большими мозгами, которые все это задумали и осуществили, возлагали большие надежды на это место. Все сообщения были обнадеживающими. На этой планете не было никакой местной фауны. Во многих отношениях растительность этой планеты напоминала растительность Земли. По стандартам земной эволюции морские животные отличались примитивностью.

Кроудар не умел выражать свои мысли красивыми словами, какими все так восхищаются, но он понимал, в чем была ошибка: иногда проблемы надо исследовать чувствами и плотью, а не умом.

Он посмотрел на пестрые лохмотья, в которые были одеты его люди. Это были на самом деле его люди. Он был старшим рыбаком, он обнаружил троди, он организовал постройку этих утлых лодок, сумев использовать для этого древесину местных скудных лесов. Колония смогла выжить только благодаря сетям и лодкам.

Интервалы между периодами размножения троди увеличатся; Кроудар ощущал это всем своим утомленным существом. Тогда придется прибегнуть к непопулярным, опасным, жестким, но необходимым мерам, потому что в таких случаях мышление попросту оказывается несостоятельным. Привезенный лосось исчез в просторах океана. Палтус, которого пытались разводить в прудах, не желал размножаться, и численность его неуклонно сокращалась. Насекомые улетели, и с тех пор их никто не видел.

Здесь же есть корм, недоумевали биологи, почему же тогда животные погибают?

Листья кукурузы отчего-то приобрели странную форму. Пшеница стала шероховатой и росла какими-то жалкими клочками. Миграции животных и в особенности растений были совершенно незнакомы и непонятны. Колония существовала на грани выживания, поддерживая себя белками мяса троди и витаминами из овощей, которые выращивали на гидропонике, используя для этого тщательно отфильтрованную местную воду. Любой отказ одного звена в этой цепи мог привести к катастрофе и голодной смерти.

* * *

Гигантский оранжевый шар солнца наполовину погрузился в морской горизонт, и люди Кроудара зашевелились, отрывая свои натруженные тела от песка и вставая.

– Отдохнули? Отлично! – Сказал Кроудар и скомандовал: – Теперь разложим тушки по стеллажам.

– Зачем? – спросил кто-то. – Думаешь, их съедят соколы?

Все знали, что соколы не едят троди. Кроудар понимал причину этой неохоты – усталость. Этих ракообразных ели только люди и только после обработки, в процессе которой из мяса удаляли все раздражающие вещества. Соколы пробовали это мясо, но бросали его после первого же проглоченного куска.

Но что же едят эти терпеливые птицы?

Соколы узнали об этом месте то, чего никак не могли узнать люди. Птицы знали это своей плотью, тем знанием, которого искал и Кроудар.

Наступила темнота, и соколы, оглушительно хлопая крыльями, снялись с гнезд и полетели к морю. Один из рыбаков зажег факел, и отдохнувшие люди с азартом принялись за работу, которая должна была быть сделана, чтобы потом поскорее вернуться к своим семьям. Лодки на катках выкатили на берег. Троди разложили на решетчатых стеллажах внутри склада. Сети растянули на кольях для просушки.

Работая, Кроудар невольно подумал об ученых, которые трудились в своих уютных чистых кабинетах и лабораториях. Он был рабочим человеком и испытывал благоговение перед чужими умом и знаниями, был услужлив перед лицом регалий и званий, но обладал уверенностью простого человека в том, что иногда его инстинктивное понимание мира оказывается выше рационального понимания ученых.

Кроудара не приглашали на научные конференции, но он знал, какие проблемы на них обсуждаются. Его понимание неудачи и нависшей над колонией катастрофы не выражалось красивыми словами, он не обладал какой-то особенной эрудицией, но в его знаниях была природная, пусть и грубоватая красота. Он приспособил древние знания к местным условиям чужой планеты. Кроудар нашел троди. Он организовал их ловлю и изобрел способ их консервировать. Он не знал, как обозначить это каким-нибудь умным словом, но сознавал, что́ он может сделать и кто он есть.

Он был первым крестьянином здесь.

Не тратя сил на разговоры, люди Кроудара споро закончили работу и пошли вверх по извилистой дороге в скалах, освещая себе путь факелами. Мерцающие оранжевые огни, темные тени, прокладывающие путь в черный неизведанный мир, вселяли уверенность в душу Кроудара.

Он немного задержался, проверил замки на дверях хранилищ, а потом поспешил за остальными, догоняя их. Человек, шедший впереди, освещал дорогу факелом из местного дерева, пропитанного маслом троди. Факел сильно чадил, источая ядовитый дым. Человек был худ, его мышцы сокращались из последних сил, а сам он в своем немыслимом одеянии из пестрых земных лохмотьев был больше похож на человекообразную обезьяну.

Кроудар тяжело вздохнул.

Да, на Матери-Земле все было не так. Там женщины ждали своих мужей и братьев на берегу, дети играли там же. Заботливые руки помогали вытаскивать лодки на берег, растягивать сети, тащить на берег улов.

Но здесь все было не так.

Здешние опасности были другими, не такими, как там, дома. Здесь лодки Кроудара никогда не уходили в открытое море, они всегда держались в виду прибрежных скал. На одной лодке всегда был техник, поддерживавший связь с берегом. Перед посадкой корабль оставил на орбите множество спутников, следивших в том числе и за погодой. Рыболовный флот всегда мог получить штормовое предупреждение. В океане этой планеты, насколько можно было судить, не водились опасные рыбы или животные.

В этом месте не было страшных диких зверей, море было однообразным, не таким, как моря, известные Кроудару, но это море было смертельно опасным, и Кроудар знал это.

Женщины должны ждать нас на берегу, подумал Кроудар.

Но руководство колонии заявляло, что женщины – и даже некоторые из детей – были нужны для выполнения множества других задач. Отдельные растения, высаженные у домов, требовали пристального внимания. Особенно тщательно ухаживали за ростками пшеницы. За каждым садовым деревом присматривала женщина, садовая дриада.

Взойдя на гряду, рыбаки увидели длинные дома, сложенные из корабельного железа, квонсета. Это слово сохранилось с незапамятных времен. Город освещался редкими электрическими фонарями. Немощеные улицы вовсе обходились без освещения. Слышались какие-то механические звуки, невнятный шум голосов.

Люди разошлись по домам. Кроудар направился по улице к кострам на центральной площади. Такие костры разводили по необходимости, ради экономии более сложных источников энергии колонии. Некоторые смотрели на эти костры как на символ поражения, но Кроудар считал это победой, ведь в кострах сжигали местное дерево.

На холмах, за городом, как было известно Кроудару, стояли развалины ветряных установок, построенных колонистами. Разразившаяся буря, разрушившая ветряки, не удивила своим приходом, но поразила своей неистовой силой.

Кроудар видел, как снижается статус мыслителей. Когда химический состав местной воды разрушил турбины гидроэлектростанции и вода смыла их в море, этот статус стал еще ниже. Именно после этого Кроудар начал самостоятельно искать на планете местные источники пищи.

Кроудар слышал, что местная растительная жизнь угрожает системам охлаждения атомных электростанций, что эти растения поразительно устойчивы к радиации. Несколько техников уже начали разрабатывать паровые двигатели из материалов, не предназначавшихся для этой цели. Скоро у них появятся металлы из местной руды, которые будут противостоять коррозирующим факторам этого места.

Возможно, их усилия увенчаются успехом, если их не одолеют болезни.

Если они вообще выживут.

* * *

Хонида, улыбаясь, ждала его у входа в их жилище. Темные волосы были заплетены в косу и кольцом уложены на голове. Карие глаза лучились приветливой радостью. Свет от костра освещал оливково-смуглое лицо. Среди предков Хониды были американские индейцы, оставившие ей в наследство высокие скулы и горделивый крючковатый нос. Эти черты по-прежнему волновали Кроудара. Интересно, знали ли планирующие деторождение о ее здоровье и плодовитости? Она выбрала его, и теперь вынашивала следующую двойню.

– Ну вот мой рыбак и дома, – сказала она, обнимая его на виду у всех.

Они вошли в дом и закрыли за собой дверь. Она приникла к нему. В ее глазах он вовсе не был уродлив.

– Хонида, – произнес он, вложив в одно это слово все свои чувства, всю свою нежность.

Он спросил, где мальчики.

– Они уже спят, – ответила Хонида, усаживая мужа за грубо сколоченный самим Кроударом стол.

Он кивнул. Потом он зайдет к ним, посмотрит на мальчишек. Его не тревожило то, что они так много спят. Он и сам спал бы больше, будь у него такая возможность.

Хонида приготовила ужин. На столе Кроудара ждал горячий суп из троди, приправленный гидропонными помидорами и горохом. В супе были и какие-то травы, которые Хонида собирала в поле. Ученые об этом, правда, не знали.

Кроудар ел все, что предлагала ему Хонида. Сегодня на ужин был горячий хлеб, отдававший какой-то пикантной плесенью – вкус которой нравился Кроудару. Он внимательно посмотрел на хлеб в свете лампы, которую им разрешили иметь в доме. Хлеб был почти фиолетовым, под цвет местного моря. Он пожевал кусок, проглотил.

Хонида быстро покончила с ужином, хлебом и супом, посмотрела на мужа и спросила:

– Тебе понравился хлеб?

– Да, понравился.

– Я сама испекла его на углях, – сказала она.

Он кивнул и взял еще кусок.

Хонида налила ему еще супа.

Кроудар понимал, что это большая привилегия, иметь место для такого приватного ужина. Большинству других колонистов приходилось готовить и есть в месте общественного питания, это касалось даже некоторых техников и руководителей, которые имели бо́льшую свободу выбора. Хонида, однако, знала об этом месте то, что надо было до поры до времени хранить в тайне.

Кроудар, утолив голод, смотрел на жену. Он обожал ее с преданностью, которая была намного глубже, чем просто желание обладать ею. Он не мог выразить это чувство словами, но зато в полной мере его испытывал. Если у них было здесь какое-то будущее, то это будущее было для него связано только с Хонидой и с теми вещами, которые он мог познать своей интуицией, своей плотью.

Хонида встала, подошла к мужу и принялась массировать ему спину, те мышцы, которые больше всего устали от перетаскивания сетей.

– Ты устал, – сказала она. – Сегодня был трудный день?

– Да, пришлось знатно поработать, – сказал Кроудар.

Он обожал то, как она говорила. Да, словарный запас у нее был на удивление богат. Он слышал, как она употребляет многие ученые слова на выступлениях перед колонистами; так же говорила она, объясняя руководству свой брачный выбор. Она могла обозначать разные вещи, словами, которых Кроудар не знал, но умела говорить и проще, прибегая к жестам, а не к мудреным словам. Как хорошо она поняла, чего требуют его утомленные мускулы.

Кроудар испытал такой прилив нежной любви, что ему казалось, что эта любовь сейчас через пальцы Хониды проникает в ее душу.

– Мы заполнили все лодки, – похвастался он.

– Сегодня мне сказали, что надо построить новые хранилища для троди, – отозвалась она. – Начальство беспокоится, что для строительства может не хватить людей.

– Да, надо построить еще десять хранилищ, – сказал он.

Она передаст его слова кому следует – Кроудар знал это наверняка. Все в конце концов будет улажено и сделано. Техники прислушивались к словам Хониды. Многие техники, правда, насмехались над Хонидой – это чувствовалось по елейному, подчеркнуто вежливому тону, каким они с ней говорили. Может быть, все дело в том, что она выбрала в супруги простого рабочего. Но техники прислушивались к советам и мнению Хониды. Хранилища будут построены.

И они будут заполнены, прежде чем иссякнут косяки троди.

Кроудар вдруг понял, что знает, когда троди уйдут, причем это было не знание конкретной даты, это было какое-то телесное предчувствие, которое можно было буквально физически потрогать. Он тщетно пытался подобрать слова, чтобы объяснить это Хониде.

Она в последний раз провела пальцами по его спине, селя рядом и положила темноволосую голову ему на грудь.

– Если ты не слишком сильно устал, – сказала она, – то я тебе сейчас кое-что покажу.

С удивлением Кроудар ощутил в тоне Хониды какое-то необычное волнение. Не связано ли это с гидропонными садами, где она работала? Мысленно он уже перенесся туда, где были высажены растения, на которые ученые возлагали большие надежды. Для высаживания ученые еще на Матери-Земле выбрали самые крупные, самые обильные растения. Может быть, они в конце концов добились чего-то путного? Может быть, в этом месте наконец появятся сельскохозяйственные угодья?

Как же он дик в своем желании возрождения своих древних богов. Даже рыбаки понимают важность земледелия и скотоводства.

Но на плечах его и Хониды была еще одна ответственность. Кроудар кивнул в сторону комнаты, где спали двойняшки.

– Я обо всем договорилась, – ответила Хонида на этот немой вопрос и посмотрела в сторону соседской квартиры. – Они присмотрят за детьми.

Значит, она спланировала этот поход загодя. Кроудар встал и протянул жене руку.

– Идем, – коротко сказал он.

* * *

Они вышли в ночную темноту. Теперь в поселке стало намного тише; издали был слышен шум речной воды. На мгновение Кроудару показалось, что он слышит стрекотание сверчка, но потом понял, что это потрескивают охлаждающиеся стены домов. Как же здесь не хватает луны!

Хонида захватила с собой аккумуляторный электрический фонарь; такими фонарями снабжали техников для подачи экстренных сигналов ночью. От вида этого фонаря Кроудара охватывало еще более сильное желание увидеть то, что собиралась показать ему Хонида. Она отличалась поистине крестьянской прижимистостью и не стала бы без нужды расходовать энергию фонаря.

Однако вместо того, чтобы повести мужа к зеленым огням и стеклянным крышам гидропонных теплиц, Хонида пошла в противоположном направлении, к ущелью, через которое река впадала в гавань.

Спуск был без перил, он был лишь отмечен каменными столбиками и уродливой местной растительностью. Быстро, не говоря ни слова, Хонида вела мужа к ущелью; Кроудар знал, что эта узкая тропинка упирается в каменистый уступ, выдававшийся в стремнину реки.

Кроудар дрожал от волнения, идя вслед за женой, державшей в руке фонарь, словно путеводную фосфоресцирующую звезду. На уступе было холодно, а причудливые очертания местных деревьев, освещенных фонарем Хониды, вызвали тревогу у Кроудара.

Что открыла или сделала Хонида?

С растений капала обильная роса. Громко шумела стиснутая ущельем река. Воздух был влажным, в нем ощущался гнилостный болотистый запах.

Хонида остановилась, и Кроудар затаил дыхание. Он прислушался, но до его слуха не доносилось ничего, кроме плеска воды.

Сначала Кроудар не заметил, что Хонида направила оранжевый свет фонаря на свое открытие. Открытие это оказалось одним из местных растений – толстый извилистый узловатый ствол, распластавшийся по земле; на стволе, по всей его длине, виднелись объемистые желто-зеленые выросты, между которыми были довольно большие промежутки.

Кроудар не сразу понял, в чем дело. Он различил более темные тона зеленого цвета в тех местах, где выросты соединялись со стволом, а из зелени выглядывали коричнево-желтые шелковистые удлиненные цилиндрические выступы.

– Кукуруза, – изумленно прошептал он.

Тихо, пользуясь только понятными Кроудару словами, Хонида объяснила ему, что она сделала. Из ее слов он понял, почему она сделала это украдкой, втайне от ученых. Он взял из ее рук фонарь, на четвереньках подполз к необычному растению и принялся внимательно его рассматривать. Это растение символизировало смерть тех вещей, которые ученые считали прекрасными. Оно положит конец их планам относительно этого места.

Кроудар вдруг отчетливо представил себе своих потомков на этой планете. Наверное, у них появятся круглые, как тыквы, головы, у них не будет волос, но зато будут широкие, с толстыми губами рты. Кожа у них может стать фиолетовой. Рост будет маленьким; все это Кроудар знал.

Хонида только что подтвердила это – вот здесь, на омываемом рекой уступе. Вместо того чтобы отбирать семена самых высоких, самых прямых стеблей с самыми длинными и совершенными початками – то есть тех, которые были больше всего похожи на кукурузу Матери-Земли, – она испытывала в местных условиях самые слабые экземпляры кукурузы. Она выбирала больные, чахлые растения – те, которые были едва способны порождать семена. Она выбирала растения, подвергшиеся наиболее сильному воздействию этого места. Именно из них она отобрала наконец сорт, который мог жить здесь так, как живут местные растения.

Это была теперь местная кукуруза.

Он оторвал один початок, снял с него листья.

Между рядами зерен были промежутки. Кроудар взял в руку зернышко и сдавил его. Из него потек сок, пахнувший хлебом Хониды.

Ученые не призна́ют этот факт. Они попытаются вопреки всему превратить это место во вторую Землю. Но эта планета никогда не была Землей и не станет ею. Кроудар подумал, что соколы стали первыми земными существами, которые это поняли.

Опыт, поставленный Хонидой, говорил о том, что и ей, и ему суждена короткая жизнь. Их дети будут больными по меркам Матери-Земли. Потомки постепенно приспособятся к новым условиям. Ученым не понравится такой ход событий, и они постараются остановить его.

Однако эти узловатые стебли кукурузы говорили и о том, что ученые потерпят поражение.

Кроудар долго ползал среди этих кукурузных стеблей, рассматривая их до тех пор, пока свет фонаря не начал тускнеть. Он встал, и они пошли прочь от ущелья.

На вершине гряды, глядя на равнину, усеянную огнями их умирающей цивилизации, он остановился и сказал:

– Троди скоро уйдут. Я снаряжу лодку, наберу друзей. Мы отправимся в плаванье, чтобы выяснить, куда летают соколы.

Это была одна из самых длинных его речей.

Хонида взяла из его руки фонарь, погасила его и прижалась к мужу.

– Как ты думаешь, что нашли соколы?

– Семена, – коротко ответил он.

Потом он покачал головой. Он не мог объяснить свои мысли, но сознавал их вполне отчетливо. Здесь все выделяло ядовитые пары или соки, в которых могли жить только местные существа. Почему же другими должны быть троди и прочие морские твари? Как показывает пример соколов, семена оказались менее ядовитыми для пришельцев с Матери-Земли.

– Лодки тихоходны, – сказала она.

Он молча согласился с этим. Шторм может унести их в открытое море, откуда они могут и не вернуться. Да, поход будет опасным. Однако по ее голосу Кроудар понял, что она не собирается останавливать или разубеждать его.

– Я возьму толковых людей, – сказал он.

– Надолго вы уйдете? – спросила Хонида.

Он на мгновение задумался. Он уже понимал ритм этого места. Он уже явственно представлял себе все путешествие – несколько дней пути, ночь исследования в тех местах, над которыми, как было известно, соколы разворачивались и возвращались назад, а потом путь домой.

– Мы вернемся через восемь дней, – ответил он.

– Вам понадобятся мелкоячеистые сети, – сказала она. – Я позабочусь о том, чтобы их изготовили. Может быть, вам надо взять с собой техника. Я знаю нескольких человек, которые согласятся участвовать в экспедиции.

– Восемь дней, – повторил он, давая Хониде понять, что это должен быть сильный мужчина.

– Да, – сказала она, – я все поняла. Восемь дней. Я буду на берегу, ждать вашего возвращения.

Он взял ее за руку и повел вниз, на равнину. Через некоторое время он сказал:

– Мы должны как-то назвать это место.

– Мы сделаем это, когда ты вернешься.

Убийство, оставшееся безнаказанным

По мере того как умирало тело, Тегас/Бацит пробуждался к жизни. Для элемента Тегас бессознательное состояние длилось, как обычно – краткое, быстро промелькнувшее мгновение. Он вышел из этого состояния вместе со своей отрицательной идентичностью Бацитом, приговаривая: «…не Уильям Бейли – Я не Уильям Бейли – Я не Уильям Бейли…»

Это был болезненный, монотонно повторяющийся рефрен – раскалывающий, разделяющий и очень важный. Тегасу надо было непременно отделиться от распадающейся плоти. За повторением этого заклинания слышалось эхо множества голосов.

Сознание начало делиться, трещина расширялась, отделяя его от контактов, которыми он управлял хозяином. Было такое ощущение, будто рвется ткань и он вырывается на свободу из пеленок, хотя и был все еще погружен в умирающую нервную систему, ибо нового места для него пока не было, а вырваться в другую идентичность он еще не мог.

Бацит и Тегас теперь функционировали вместе, действовали согласованно и в унисон. Тегас прощупал окружающий мир в радиусе двадцати метров… всего двадцать метров…

В сознании забрезжила мигающая бледная и неотчетливая пока эмоция. Человек прошел вне зоны досягаемости. Холодно, еще холоднее, совсем холодно.

Ничего больше не было.

Какая редкостная и мерзкая шутка, подумалось ему. Какую каверзу выкидывает судьба. Она смогла так подловить самого Тегаса! Да, лукаво, лукаво. Это было на самом деле нечестно. Разве он не обходился всегда с плененной плотью как нельзя более мягко и заботливо? Разве не превращал он закоренелых убийц в добродушных любителей поразвлечься? Озорство судьбы показалось ему жестоким, совсем не добрым, какими были проделки самого Тегаса.

Напротив, отрицательная идентичность Бацит проецировала страх, обвинение, помехи, смущение. Он слишком долго жил во плоти Уильяма Бейли. Слишком долго. Он добирался до основ жизни, туда, где жили люди, где случались события, короче – в толщу бытия. Он слишком сильно любил плоть. Его надо было время от времени останавливать и заставлять оглядываться. Великое любопытство Тегаса, прикрытое застенчивостью, не смогло его защитить.

Провал… провал…

В толще умирающей нервной системы беспорядочно метались взад и вперед хаотичные импульсы, посылавшие свои сообщения в никуда. Бессвязные мысли разлетались в стороны, как искры от вращающегося точильного камня.

– Решено, – передал Бациту Тегас, стараясь успокоить свой негативный элемент их общей самости. Этот контакт заставил с новой силой вспыхнуть острое чувство стыда и потери.

Бацит перешел из состояния страха в состояние недовольства пятого порядка, что было почти так же плохо, как страх. Опыт утрачен. Утрачен… утрачен… утрачен…

– Я не мог даже представить себе, что с этим Центром эвтаназии все окажется так просто и быстро, – передал он. – Инцидент исчерпан. Что можно сделать?

Он вспомнил свой видеозвонок, который сделал, чтобы поинтересоваться принципами работы Центра. Прилизанный, седовласый представитель Центра, появившийся на экране, ответил:

– Принципы нашей работы – быстрота, чистота, аккуратность, эффективность, соблюдение гигиены и уважение.

– Быстрота?

– Кто же желает себе медленной смерти?

В данном случае Тегас ничего так не желал, как медленной смерти. Если бы знать заранее. Он-то думал, что там кипят эмоции. Но эмоции молчали, и все было спокойно, как в могиле. Любая мысленная шутка падала в пропасть внутреннего молчания.

Бацит прибег к принудительной мере – установил двадцатиметровый лимит, в пределах которого Тегас мог забросить их обоих в нового хозяина.

Однако пока не было никакого способа узнать, есть ли поблизости эмоциональный вакуум, для этого Тегасу надо было попасть наружу и оценить обстановку. Те же помещения, где он теперь оказался, были намного дальше от улицы, чем двадцать метров.

Тегаса мгновенно охватил страх и чувство вины. Эта смерть вовсе не похожа на убийство!

Тем не менее он думал, что это все же будет напоминать убийство. И именно убийство было спасительным средством Тегаса/Бацита в течение многих веков. Убийца может находиться во власти сильного эмоционального чувства. Убийцу можно было заманить на расстояние ближе… куда ближе, чем двадцать метров. Это очень легко – побудить человеческое существо к акту насилия, создать идеальные условия для скачка идентичности. Для Тегаса были жизненно важны эмоции потенциального хозяина. Без этого было невозможно сосредоточиться на совокупной нейронной активности. Отдельные фрагменты центра сознания существа нередко ускользали, а это могло быть смертельно опасно – совсем как ловушка, в которой сейчас оказался Тегас.

Убийство.

Стремительный приток жизни из отброшенного тела, эмоциональная сосредоточенность нового хозяина – и до того, как убийца успевал это осознать, он оказывался пленником Тегаса, пойманный в своем собственном теле. Сознание пленника безмолвно кричало, съеживаясь до тех пор, пока не оказывалось полностью поглощенным.

Тегас мог после этого продолжать спокойно наслаждаться жизнью.

Правда, за последние сотни лет жизни в теле Уильяма Бейли мир разительно переменился. Убийства практически исчезли, так как их удавалось предотвращать с помощью предсказательной аналитики и компьютеров Центра данных. Человекоподобные роботы-полицейские были буквально везде, предвосхищали насилие и упреждали его. Таково было стремительное развитие общества, и теперь Тегас понимал, что должен был давно принять это в расчет. Но жизнь была так приятна, что казалось, будто она никогда не кончится. Для Тегаса, перемещающегося по Вселенной внутри хозяев, живущего жизнью хищника во тьме, иллюзия может стать фактом.

Если эта жизнь не закончится здесь.

Ситуацию усложняло то, что все решения навязывались ему извне. Несмотря на вполне юношескую наружность, хозяйская плоть Уильяма Бейли распадалась. Тегас мог поддерживать существование хозяина очень и очень долго, намного дольше обычных сроков, отпущенных человеческому существу, но, если начинался упадок, он мог развиваться стремительно и необратимо.

«Мне следовало попытаться атаковать кого-нибудь в таких же условиях, в которых был убит я», – подумал он. Но в этом рассуждении был существенный изъян: лишенный эмоций человекоподобный робот-полицейский немедленно его нейтрализует, и смерть ускользнет от него. Он может оказаться внутри искалеченного умирающего хозяина, окруженного безучастными андроидами или, хуже того, окруженного людьми, которые обрекут его на так называемый «Средний путь» или «Восьмикратную карму».

Кроме того, по его следу шли собаки. Он точно это знал. Он видел множество доказательств, чувствовал присутствие ищеек. Он слишком долго жил под личиной Уильяма Бейли. Те, кто живет подозрениями, сами становятся подозрительными. Им не позволено слишком внимательно исследовать хозяина Тегаса. Он знал, почему они напали на его след и пошли по нему: это была дьявольская «Всеобщая база мотивов». Неудивительно, что за ним охотились, ведь Тегас в обличье Уильяма Бейли становился убийцей больше тысячи раз. Нет, дело не в том, что он непрерывно убивал; достаточно было одного убийства за один срок человеческой жизни. Да, убийство все же убавляет радость жизни.

Все эти мысли, впрочем, были сейчас совершенно бесполезны, и Тегас отчетливо это понимал. Все эти размышления приводили лишь к обвинениям Бацита. Чем быстрее метались мысли, тем ближе и ближе было тело Уильяма Бейли к полному распаду. Тело сохраняло только призрачную, очень хрупкую связь с жизнью, и то только благодаря отчаянным усилиям Тегаса. Медики-люди при осмотре объявили бы Бейли мертвым. Дыхание прекратилось, фибрилляция сердца привела практически к его остановке.

В распоряжении Тегаса осталось не более пяти минут. Он должен найти нового хозяина в течение пяти минут, не позже.

«Убить, убить, убить, – прозвучал издевательский голос Бацита. – Ты же сам говорил, что эвтаназия – это тоже убийство».

Тегас ощутил стыд Уильяма Бейли и мысленно выругался. Бацит, обычно такой полезный для Тегаса (он устранял интеллектуальное одиночество, составлял компанию и предостерегал), стал досадной помехой. Смертоносная угроза, которую следовало немедленно отвести, парализовала мышление.

Почему Бацит не может заткнуться и не мешать думать?

Тегас только теперь понял, что никогда прежде не обдумывал предпосылки своих собственных действий.

Кто вообще был этот Бацит?

Тегасу никогда не было скучно, и он не томился по обществу себе подобных, потому что у него был Бацит. Но кем он был, этот его вечный спутник? Почему, например, он позволял ему захватывать только мужчин? Женское мышление могло бы помочь в такой чрезвычайной ситуации. Почему нельзя чередовать полы?

Внутри сознания Тегаса раздался возмущенный крик Бацита:

– У нас есть время философствовать?

Это было уже слишком.

– Молчать! – рявкнул Тегас.

Сразу пришло ощущение невыносимого одиночества. Он решил не поддаваться ему, прощупал свое окружение. Любой хозяин в такой ситуации сделал бы то же самое – даже низшее животное, хотя Тегас никогда не использовал таких хозяев. Слишком велик был риск. Да, в этом ужасном месте чувствуется какая-то эмоциональная недостаточность, эмоциональное расстройство… что-то было не так.

Он вспомнил один давний случай, когда позволил убить себя одному типу, начисто лишенному эмоций. Он тогда едва успел вовремя переместиться в одного из свидетелей убийства. Та ситуация тоже была чрезвычайной, но кто станет свидетелем этого, нынешнего убийства? Где альтернативный хозяин?

Поиск был пока бесплодным.

Синапсы в нервной системе Уильяма Бейли начали с треском лопаться. Тегас переместился к более выносливым центрам и лихорадочно продолжал поиск.

Вдруг на горизонте его сознания появилась какая-то успокаивающая эмоциональная громада. Страх, жалось к себе, жажда мести, гнев – появилась надежда на спасение, какая появляется у человека за бортом, когда его обнаруживают люди с проходящего судна.

– Я же не Уильям Бейли, – напомнил себе Тегас и ринулся на свободу, устремившись к этому парадоксу, к этому спасительному эмоциональному маяку…

Он испытал шок при столкновении с центрами идентичности нового хозяина. По чувствительным волокнам он растекся прочь от центров, отчетливо осознавая собственное движение, и тотчас ощутил что-то холодное на запястье. Пока это не было в полном смысле его запястье, но глаза он уже контролировал и скосил взгляд вниз, к источнику ощущения.

Постепенно в фокусе оказался плоский металлический предмет. Он был прижат к его запястью. Одновременно у хозяина стало пробуждаться сознание. Последовал вздох – и это был не слабый вздох подчинения, а скорее решительный вздох неповиновения. Тегас почувствовал, как дрогнуло старое сердце, посмотрел на дежурного: незнакомое лицо с совиными чертами и с выдающимся острым носом.

Однако Тегас не чувствовал эмоционального напряжения от овладения и пленения тела.

Помещение как две капли воды напоминало то, где его захватила эта нервная система. Часы под потолком показывали, что прошло всего восемь минут с тех пор, как этого запястья коснулась смерть.

– Не будете ли вы так любезны пройти в дверь – она находится позади вас, – сказал дежурный с совиным лицом. – Надеюсь, вы сможете это сделать. За смену мне уже пришлось тащить троих таких, как вы; я очень устал, помогите мне, а?

Устал? Да, эмоционально дежурный излучал одну только усталость. Тегасу пока было не за что зацепиться.

Новый хозяин откликнулся на просьбу, встал из кресла-каталки и побрел к овальной двери. Дежурный шел рядом, обняв хозяина за плечи.

Тегас неутомимо перемещался внутри тела, консолидировал нервную деятельность и все время держался настороже. Он не выбирал это сознание, а оно было слабым, разбитым и покорным. В нем было что-то странное. Тегас ощутил какое-то инородное тело, вставленное в позвоночный канал хозяина. Это была какая- то капсула – нейронный приемопередатчик. Этот аппарат подавлял эмоции, взывал к подчинению.

Тегас немедленно блокировал это устройство, боясь, что оно погубит все его усилия.

Теперь он знал, как зовут нового хозяина: Джеймс Даггетт; таково было его имя. Возраст – семьдесят один год. Тело было старым и донельзя изношенным – оно было намного слабее и изношеннее, чем тело Уильяма Бейли в двести тридцать шесть лет. Птичье сознание Даггетта покорилось Тегасу, как до этого оно покорилось смерти; в голове носились какие-то мистические мысли, чувствовались полная растерянность и попытки осмыслить происходящее.

Тегаса хозяин считал ангелом, пришедшим сопроводить его.

Не избавившийся полностью от некоторых черт Уильяма Бейли, Тегас избегал излишне тесного контакта с новым хозяином. Достаточно было имени и самосознания.

Все еще ощущая угрозу повторного поражения, Тегас вдруг понял, что старое тело привязывают к какой-то твердой поверхности. Над головой нависал низкий серый потолок. Притупленное обоняние уловило сильный запах дезинфекции.

– Спи спокойно, бедолага, – сказал дежурный.

«Только не это!» – взмолился Тегас.

Раздался голос его второй половины – Бацита:

– Мы можем перескакивать из тела в тело – понемногу каждый раз умирая. Вот потеха!

Тегас передал ему непристойное ругательство, принятое в другом мире в очень давнюю эпоху, обозначив, что именно Бацит может сделать со своей язвительностью.

За вторжением последовала пустота.

Проиграл… проиграл… Отчасти это пораженчество исходило от самой личности Джеймса Даггетта. Тегас улучил момент, чтобы покопаться в памяти хозяина, и выяснил время, когда был установлен передатчик, имплантированный в спинной мозг.

«Поражение – покорность – поражение» – таков был паттерн поведения нового хозяина.

Этот стиль поведения проявился сразу же после операции.

Тегас восстановил блок и начал искать нового хозяина. Для поиска он активировал свою память. Должен же быть какой-то способ бегства, намек, мысль, которые позволят найти новое убежище. Сейчас ему не хватало бодрящей язвительности Бацита, без него часть памяти оказалась отрезанной. Нейронная связь с умирающим Джеймсом Даггеттом грязью липла к мыслям, притупляла их.

Сознание старого умирающего Джеймса Даггетта было по-прежнему наполнено мистической путаницей, пока Тегас не поглотил его. Нервная связь, правда, все еще оставалась неустойчивой. Предполагается, что хозяин должен сопротивляться. Это усиливало хватку Тегаса. Но в этом случае Тегас столкнулся с податливыми границами чужой памяти. Связь ускользала. Диапазон сознания становился все уже и уже.

В поисковом поле Тегас вдруг обнаружил нечто интересное – гнев, злость, какая обычно бывает вызвана чужой глупостью. Тегас насторожился: видимо, это еще один клиент Центра.

За гневом последовала другая эмоция – сильный страх. Тегас ментально приготовился, внимательно сосредоточившись на этом сознании. Разгневанное существо, испытывающее страх, – этим стоило заняться.

Из коридора, примыкавшего к нише, раздались голоса – хриплые, сердитые, полные страха.

Старые уши Даггетта не воспринимали высокие обертоны, поэтому Тегас слышал лишь обрывки фраз, но смысл он улавливал:

– …надо отметить… немедленно, если… Бейли! Уильям Бейли! …видел… на ваш стол…

Потом раздался робкий голос:

– …занят… вы не представляете, как… у нас не хватает персонала……надцать в час… эта смена…

Голоса отдалились, но эмоциональная аура осталась в пределах досягаемости Тегаса.

– Мертв! – произнес сердитый голос; этот громовой раскат сопровождался нейронным всплеском, который гигантской волной захлестнул Тегаса.

От этого яростного восклицания страх другого индивида достиг своего пика.

Тегас подскочил, покинул Джеймса Даггетта в тот момент, когда его, в свою очередь, покинула жизнь. Это было похоже на бегство с тонущего корабля на спасательную шлюпку. Он моментально потерялся в лабиринте материального пространства-времени, каким оказался новый выбранный хозяин. Тегас вдруг понял, что этот робкий человек обладает недюжинным запасом презрительной надменной ненависти, которая окопалась в одном из закоулков эго, укрепленная недовольством властью, накопленным за многие годы. Потрясение от внедрения и контакта сопровождался бегством сознания хозяина в этот закоулок.

Тегас понял, что его ожидает битва, равной которой ему еще никогда не приходилось вести. Это осознание сопровождалось мутным взглядом из-под полуопущенных век искаженного подозрением лица, уставившегося на него поверх привязанного рядом тела. Вид этого тела поверг его в ужас – это был Уильям Бейли! Он почти проиграл еще не начавшееся сражение.

Хозяин овладел движениями щек, дернул ими. Глаза вели себя независимо друг от друга – один смотрел вверх, другой вниз. Чувствительность была нарушена – он видел кончиками пальцев (они бледнели), звуки воспринимал губами (в них появлялся зуд). Кожа вздрагивала и попеременно то бледнела, то краснела. Он задрожал, услышав крик:

– Кто ты? Что ты со мной делаешь?

Это был голос хозяина, и Тегас, подавив голосовые центры, сделал речь невнятной, но относительно членораздельной. Он заметил, как от изумления вспыхнули глаза на лице смотрящего на него человека. Второй в ужасе отпрянул, не отрывая взгляд от хозяина.

Это был один из подозрительных, ненавистных, из тех, кто правит. Но теперь не время об этом думать. Тегасу надо было драться за выживание. Надо было прибегнуть ко всем известным ему трюкам: лести, мистическим уловкам, манипуляциям с религиозными иллюзиями, любовью, ненавистью, мирскими вожделениями. Словно змея, он начал разливать этот свой яд по нейронным путям.

Имя! Надо во что бы то ни стало выяснить имя!

– Кармай… Кармайкл!

Теперь у него была половина имени, точка опоры для выживания, пусть и небольшая. Молча, только нейронным отростком, он наконец проревел имя:

– Я Кармайкл! Я Кармайкл!

– Нет!

– Да, я Кармайкл!

– Нет, нет!

– Я Кармайкл!

Под таким натиском хозяин пришел в полное замешательство.

– Кто ты? Ты не можешь быть мной. Это я – Джо, Джо Кармайкл!

Тегас, возликовав, ухватился за это новое имя.

– Я – Джо Кармайкл!

Сознание хозяина начало стремительно свертываться в тугую спираль, рывками, лихорадочно концентрируясь. Глаза начали двигаться. По ногам пробежала судорога. Беспорядочно задвигались руки. Заскрипели зубы. По щекам потекли слезы.

Теперь Тегас торжествовал:

– Я – Джо Кармайкл!

– Нет… нет… нет… – Протестующий вопль превратился в едва слышный лепет, становясь все тише, тише, тише…

Наступило молчание.

«Теперь я – Джо Кармайкл», – подумал Тегас.

Это была мысль самого Джо Кармайкла, слегка искаженная присутствием Тегаса и язвительным замечанием Бацита:

– Ты чудом избежал конца.

Тегас осознал, что лежит спиной на полу. Над собой он видел лицо, запечатленное в памяти хозяина: «Чедрик Вичентелли, комиссар ведомства по профилактике преступности».

– Мистер Кармайкл, – произнес Вичентелли. – Я вызвал помощь. Лежите спокойно, не пытайтесь двигаться.

«Какое грубое и неподвижное лицо», – подумал Тегас. Лицо было похоже на застывшую маску театра но. Да и голос был под стать – настороженный, холодный, подозрительный. Этот инцидент не был предсказан ни одним компьютером… или все же был? Неважно, этот подозрительный человек многое повидал за время своей службы. Надо было что-то делать, и делать немедленно. В коридоре уже были слышны торопливые тяжелые шаги.

– Я не понимаю, что со мной, – сказал Тегас, имитируя голос Кармайкла и пользуясь для этого помощью остатков памяти того периода, когда он был Уильямом Бейли. – Кружится голова… весь мир окружен каким-то красным сиянием…

– Вы уже в достаточном сознании, – сказал Вичентелли.

В голосе не было ни любви, ни самоотверженности. Отовсюду выпирали острые края склонности к насилию и недоверчивой ненависти.

Вы уже в достаточном сознании.

Потрясение, испытанное Тегасом, заставило вздрогнуть тело Кармайкла. Он внимательно всмотрелся в подозрительные испытующие глаза. Людей такой породы Тегас всячески старался избегать. Начальники обладали огромными ресурсами для внутренних битв. Именно поэтому они и становились начальниками. Они поглощали Тегаса, растворяли, разрушали его. Ошибки такого рода случались в самом начале, до того, как Тегас научился избегать таких типов, как этот. Даже на этой планете Тегас мог вспомнить первые битвы, осложнявшиеся мнениями, слухами, обычаями, мифами, страхами. Все первобытные люди знали непреложный закон: «Никогда не открывай свое настоящее имя!»

Здесь перед ним был начальник, который в свое время сталкивался с множеством опасностей. Они вызывали подозрение. Острый ум взвешивал данные, которые он ни в коем случае не должен был получать.

Два робота в красных одеждах вошли в боковое помещение, прошли между стеллажами и, как послушные собаки, остановились перед Вичентелли, ожидая его распоряжений. Это страшно действовало на нервы Тегасу: андроиды, человекоподобные роботы, созданные для подчинения, всегда выделяли начальников и только от них ждали распоряжений и приказов.

Тегас вспомнил о контролирующей капсуле, вшитой в позвоночник Джеймса Даггетта. Это вызвало новую волну страха. Во рту хозяина пересохло – это была уже эмоция, целиком принадлежавшая Кармайклу.

– Это Джозеф Кармайкл, – сказал Вичентелли, указывая на него. – Я хочу, чтобы его доставили в ЦД для расследования и проверки мотивов по всеобщей базе данных. Я буду ждать вас здесь. Персонал должен быть достаточно квалифицированным.

Роботы-полицейские помогли Тегасу встать на его новые ноги.

«ЦД – это Центр дознаний», – подумал он.

– Почему вы отправляете меня в ЦД? – спросил он. – Мне надо в больницу, потому что…

– В ЦД есть медицинское отделение, – отрезал Вичентелли. Он посмотрел на лежавший рядом с Кармайклом труп Уильяма Бейли. Во взгляде Вичентелли Тегас прочел откровенное подозрение, почти достоверное знание, основанное на хорошо усвоенных допущениях.

Тегас посмотрел на труп Уильяма Бейли, и его охватили тяжелые воспоминания, исказившие новое сознание. Бейли был великолепным хозяином, плотью, достойной любви. Приступ ностальгии прошел так же внезапно, как и появился. Он посмотрел на Вичентелли, разыграв полную растерянность. Правда, это было не вполне притворство. Захват Кармайкла произошел в присутствии подозреваемого Уильяма Бейли – неважно, что Бейли был уже трупом; это еще более усиливало подозрение. Вичентелли, предположив, что неизвестная сущность присутствовала в Уильяме Бейли, мог заподозрить, что она перескочила в труп Кармайкла.

– Мы заинтересованы в вас, – сказал Вичентелли, – очень заинтересованы. Гораздо сильнее, чем до недавнего… э-э… припадка. – С этими словами он кивнул андроидам.

«Припадка!» – в отчаянии подумал Тегас.

Сильные механические руки вытолкнули его из боковой комнаты в коридор, провели мимо пахнувшей дезинфекцией раздевалки персонала и вывели на улицу через черный ход.

Дневной свет и вся окружающая обстановка, которую он недавно покинул во плоти Уильяма Бейли, показались ему абсолютно иными теперь, когда он увидел мир глазами Кармайкла. Конечно, отчасти дело было в несколько иной высоте – Кармайкл был на три сантиметра выше Уильяма Бейли. Пришлось несколько откорректировать зрительные реакции, выработанные за те два с лишним века, что он провел в теле Бейли. Но изменения касались не только этого. Он осознавал, что смотрит на мир множеством глаз, а не только глазами своего нового хозяина.

Ощущение мультиокулярного зрения озадачило его, но времени на обдумывание не было. Роботы-полицейские затолкали его в стеклянную клетку, расположенную в кабине воздушного судна. Дверь с шипением закрылась, а потом раздался щелчок автоматического замка, и Тегас остался один в изолированной клетке с серо-синими окнами. Он откинулся на пластиковую спинку кресла.

Машина резко взмыла вверх из пластретового углубления в плоской крыше Центра эвтаназии к видневшейся вдали островерхой крыше Центра дознаний. Тегас предпочитал не появляться в этом районе административных зданий. Он и сейчас предпочел бы там не появляться.

Его охватило страшное ощущение того, что весь его мир потрясен до основания. Он чувствовал, что попал в ловушку, не просто в клетку воздушного экипажа, летящего в пластретовую цитадель Центра дознаний; он чувствовал, что попал в ловушку всей экосистемы этой планеты. Такого ощущения он не испытывал никогда – даже в то незапамятное время, когда он приземлился здесь во плоти кондиционированного хозяина после путешествия, которое истощило возможности его выживаемости. Однако это было вполне обычное дело для Тегаса – искать новые планеты и новых хозяев. Это стало второй натурой – умение подобрать подходящую планету и подходящую форму развитой жизни. Правильно выбранные цивилизации уже обладали способностью к межзвездным путешествиям, что и позволяло Тегасу совершать новые путешествия, исследовать новые возможности, пробовать разных хозяев. Такую жизнь нельзя было назвать скучной. Обитатели этой планеты тоже были уже готовы к межзвездному прыжку, надо было лишь подождать.

Но Тегас вдруг испытал сильный страх, поняв, что его может уже не быть, когда эта цивилизация созреет для межгалактической космонавтики. От этой мысли он ощутил усталость, раны, нанесенные временем. Он почувствовал себя затупившимся инструментом.

«Где я допустил ошибку? – думал он. – Неужели в исходном выборе не той планеты?»

Его Бацитная половина, обычно не медлившая с замечаниями, молча вбросила в их общее сознание мысль о том, что впереди Тегаса ожидает полная неизвестность.

Это разозлило его. Будущее всегда неизвестно. Он принялся исследовать сознание своего нового хозяина, чтобы оценить, как можно использовать его в неизбежном поединке. Хозяин был хорош – здоровый, сильный; его мышцы и нервная система могли превосходно поддержать и усилить способности Тегаса. Это был хозяин, который мог сослужить хорошую службу; вероятно, он может прослужить дольше, чем Уильям Бейли. Тегас принялся делать все возможное за оставшееся в его распоряжении время: убирать блоки для обеспечения быстрой и точной нервной реакции, устанавливать буферы в сердечно-сосудистую систему. Он гордился своим умением работать; он никогда не злоупотреблял хозяином, пока тот оставался жизнеспособным.

Естественная выносливость Тегаса, то, что позволяло ему действовать, жить и интересоваться окружающим – его бесконечное любопытство, – оправдывали себя. Что бы ни случилось впереди, это всегда будет новым. Он прочно утвердился в новом хозяине, приспособил память Кармайкла для своих нужд и приготовился к встрече с неизбежным ближайшим будущим.

Внезапно в сознание Тегаса закралась очень неприятная мысль.

Его личное прошлое было поистине необъятным, он имел опыт жизни в существах, которые не были людьми. Насколько хитрой была их «Всеобщая база личностей»? Могут ли они выявить нечеловека? Нет ли у них шаблонов, которые позволят выявить в его текущей личности черты Уильяма Бейли… или кого-то еще, о ком могли быть сведения в их Центре данных?

Мышление его пришло в неистовое движение, поднимая образы, покоившиеся на самом дне сознания. Он понял, что все его существо представляет собой связку плененных им личностей, напоминающую неразделимый сноп колосьев.

Он воспринимал мелькавший внизу ландшафт скорее подсознанием, чем глазами. Он снова испытал мелкие уколы лихорадочного страха. Какие инструменты психометрии используют дознаватели? Насколько незаметно? В любом случае он должен, невзирая ни на что, оставаться Джо Кармайклом. Но… в нем было намного больше личностей. Он буквально физически ощущал течение настоящего момента, которое влекло его к опасности.

Опасность – опасность – опасность. Как Тегас, он оценивал ее интеллектуально, но эмоционально реагировал на нее как Джо Кармайкл.

Тело его покрылось холодным потом.

Машина начала снижаться. Он видел затылки андроидов через стекло внутреннего окна кабины. Это были обрубки, лишенные каких бы то ни было эмоций; от них не приходилось ждать помощи. Машина нырнула в туннель, скупо освещенный холодным алюминиевым светом, а затем вырулила на парковку – замкнутое помещение с темно-желтыми стенами и потолком. Издалека доносился звук какой-то непрерывной деятельности.

Это заставило Тегаса вспомнить о том, как однажды его хозяином было существо из колониальных насекомых. Это было не самое лучшее воспоминание; оно заставило Тегаса содрогнуться.

Машина нашла парковочное место и окончательно остановилась. Двери с шипением открылись. Андроиды встали по обе стороны от выхода. Один из них жестом предложил ему выйти.

Тегас попытался сглотнуть, но безуспешно – в горле Кармайкла было сухо, как в пустыне. Он выбрался из машины и окинул взглядом безликих андроидов. Вокруг не было никаких признаков присутствия людей. На Тегаса навалилось невыносимое чувство одиночества.

Андроиды, не говоря ни слова, взяли его под руки и повели к куполу кабины лифта. Магнитное поле подхватило их и вознесло вверх. Мелькали стены и выходы. Лифт сделал вираж, наклонив Кармайкла и роботов под углом в сорок пять градусов. Андроиды стояли рядом, невозмутимо застыв рядом с ним, словно рыбки в аквариуме. Лифт снова принял вертикальное положение и выбросил их в помещение, напоминающее амфитеатр.

Под ногами из ничего возник твердый пол.

Тегас поднял голову и осмотрелся. Зал был огромен. Сквозь купол было видно бездонное синее небо, а вокруг были люди – люди – люди, ряды скамеек, заполненных бесчисленным множеством людей, которые все смотрели на него.

Он быстро проанализировал свои эмоции, оценил ужасающую ауру этого места, его психическую хутцпу. Здесь находились одни только начальники, у них не было никакой иной религии, кроме уверенности в собственной самости, никто не кашлянул, никто не зашевелился.

Они, застывшие, как айсберги, ждали его появления.

Такого места он не мог представить себе даже в кошмарном сновидении. Но место это он уже когда-то видел и тотчас его узнал. Если Тегас должен закончить свой путь, то он должен сделать это именно в таком месте. Все его чувственные воспоминания, которые могли найти здесь свой конец, буквально взвыли внутри него.

Из расположенного по левую сторону от лифта входа вышел человек – Вичентелли.

Тегас внимательно смотрел на подходящего к нему человека, в его глубоко посаженные глаза, врезанные в лицо, лишенное всякой поэтичности, на твердые щеки, каменный рот. Это было лицо, изобличавшее фанатика-трудоголика: работа – работа – работа. На этом лице не было никаких следов обычной человеческой радости. Это была машина для утверждения насилия – либо в качестве зрителя, либо в качестве участника. Это лицо было частью тела, в котором не осталось места для мягкости.

Рядом с Тегасом из пола поднялся сосуд с голубовато-стальной жидкостью. Руки андроидов схватили его и, невзирая на инстинктивное сопротивление, крепко его удерживали.

Вичентелли остановился перед ним, оглянулся на ряды скамеек, заполненных людьми, потом снова повернулся к своей жертве.

– Возможно, вы готовы избавить нас от необходимости основательного расследования и допроса? – спросил он.

Тегас, ощущая противную дрожь в теле, отрицательно покачал головой.

Вичентелли кивнул.

С обезличенной сноровкой андроиды сорвали с тела Джо Кармайкла одежду, подняли и погрузили в чан с жидкостью. Жидкость была теплой и покалывала кожу. Руки его специальными захватами закрепили на краях сосуда так, чтобы над поверхностью жидкости оставалось только лицо. Голову накрыли куполом, который лег на стенки сосуда. Свет померк, приобретя темно-синий оттенок. Как это ни глупо, но Тегасу вдруг захотелось понять, который теперь час. Он поступил в Центр эвтаназии рано утром, а сейчас была уже вторая половина дня, близко к вечеру. Но ему почему-то казалось, что еще утро.

Он еще раз оценил эмоциональную ауру этого места и содрогнулся.

«Что, если они просто хладнокровно меня убьют?» – подумал он.

Те места, где он мог различать отдельных индивидов, напомнили ему об игре молний на горизонте, о зарницах. Эмоциональные маячки горели тускло, едва угадывались, но все же какие-то возможности тут были.

Зал, полный начальников. Тегас не мог представить себе более отвратительного места.

Какая-то тень загородила луч света: Вичентелли.

– Кто вы? – спросил он.

«Я – Джо Кармайкл, – подумал он. – Я должен быть только Джо Кармайклом».

Но эмоции Кармайкла грозили опрокинуть и ошеломить его. Гнев и подавленный страх неистово носились по нейронам. Тело хозяина дергалось, вздрагивало. Ноги начали бесполезный бег на месте.

Вичентелли отвернулся и обратился к присутствующим:

– Проблема с Джозефом Кармайклом заключается в акте насилия, который вы сейчас видите на своих мониторах в записи. Позвольте мне еще раз напомнить, что этот инцидент не был предсказан. Он ускользнул от нашего наблюдения. Отсюда мы должны заключить, что он не входил в намерения самого Джозефа Кармайкла. В ходе данного расследования вы сможете ознакомиться с полученным профилем личности. Я хочу, чтобы каждый из вас записал свои реакции и предположения. Где-то здесь мы найдем ключ к непонятным признакам, каковые мы наблюдали у Уильяма Бейли, а до этого у Альмиро Синга. Будьте начеку, проявите наблюдательность.

«О, Бог вечности! – подумал Тегас. – Они отследили меня от Синга до Бейли!»

Эта перемена в человеческом обществе заходит намного дальше, чем он подозревал. Но насколько далеко?

– Отметьте, пожалуйста, – сказал Вичентелли, – что Бейли находился в непосредственной близости, когда Синг выпал из Башни Мира в Кантоне и умер. Особое внимание обратите на материалы, указывающие на предшествующую связь между Сингом и Бейли. Это может быть важным обстоятельством.

Тегас постарался отстраниться, заключить в непроницаемую капсулу свои эмоции. Начальники смогли ухватиться за нить развития событий, о чем он никогда не думал и не подозревал. Но где-то они его потеряли.

Тегас понимал почему: по способу Тегасов он умел сливаться с толпой, занимался тяжким трудом, зарабатывая себе на жизнь и пропитание. Тем не менее он никогда не любил свою временную плоть сильнее, чем в те моменты, когда понимал, что может навсегда ее утратить. Он любил свою плоть так, как человек может любить свой дом. Просто этот сложный дом мог дышать и чувствовать.

Он вдруг сильнее, чем когда-либо раньше, ощутил свою интимную связь и единение с плотью. Он точно знал, как должен был чувствовать себя любой человек в данной ситуации. Время никогда не было врагом Тегасов. Но сейчас он был человеком и готовил свою плоть к напряженной борьбе, к максимальному расходу энергии.

Контроль – это одна из выдающихся способностей данного общества, даже суперконтроль.

Вичентелли снова обернулся к лучу света.

– Ради удобства, – сказал он, – я буду по-прежнему называть вас Кармайклом.

Это хладнокровное высказывание показало Тегасу, что он загнан в угол, и Вичентелли прекрасно это знал.

– Не пытайтесь покончить с собой, – сказал Вичентелли. – Механизм, в котором вы сейчас находитесь, сможет поддерживать вашу жизнь даже тогда, когда вы меньше всего этого захотите.

Тегас внезапно осознал, что Кармайкл сейчас охвачен паникой. Здесь нет места наблюдательности и отстраненности Тегаса.

Это он сам был охвачен паникой.

Тело хозяина судорожно извивалось, стараясь освободиться из захватов. Жидкость была тяжелой и маслянистой. Она держала его, амортизируя его движения, всякий раз возвращая его в исходное положение, как рыбу с плавательным пузырем.

– Итак, – объявил Вичентелли.

Раздался громкий щелчок.

Яркий свет ослепил Кармайкла. Во вспышках разноцветных лучей просматривался определенный ритм. Этот ритм мог спровоцировать эпилептический припадок. Вспышки путали сознание, сотрясали сознание Тегаса, словно дикий зверь, выпущенный в его клетку.

Из пустоты, в которую превратилась его вселенная, раздавались вопросы. Эти вопросы произносились голосом, но он видел их; контуры слов сливались в непрерывный вихрь.

– Кто вы?

– Чем вы занимаетесь?

– Мы видим, кто вы. Почему вы не хотите в этом признаться? Мы знаем вас.

Аура окружающих наблюдателей обрушилась на него нескончаемой барабанной дробью: «Мы знаем вас – знаем вас – знаем вас…»

Тегас чувствовал, что слова укачивают его, подчиняют.

«Тегаса невозможно загипнотизировать», – сказал он себе. Однако при этом он чувствовал, как его существо буквально разрывается на части. Что-то отделяется от него. Кармайкл! Тегас теряет своего хозяина, не может его удержать своей хваткой! Его хозяин превращался в загипнотизированного идиота. Чувство отделения усилилось.

Вдруг появилось встряхивающее ощущение пробуждения. Эго хозяина пробудилось, и противостоять этому было невозможно.

По нервным путям стали расползаться мысли:

– Кто… что… где…

Тегас изо всех сил пытался противостоять этому натиску.

– Я – Джо Кармайкл… Я – Джо Кармайкл… Я – Джо Кармайкл…

Он обрел голос, овладел своими голосовыми связками и произносил слова в монотонном ритме, превратив их в один ответ на все вопросы. Постепенно хозяин умолк, загнанный в кокон, созданный Тегасом.

Ошеломляющий зубодробительный допрос продолжался.

Вопросы сыпались, треща, как горох из мешка.

Он потерял всякое чувство различия между Тегасом и Кармайклом. Бацитная половина, устрашенная и забитая неожиданной изощренностью нападения, спряталась в самом дальнем углу сети идентичности.

В сознании ожили голоса прежних хозяев: «…ты не можешь… не должен… Я – Джо Кармайкл… останови их… почему мы не можем…»

– Вы меня убиваете! – завопил он.

Наблюдатели в ответ лишь злорадно посмеивались.

– Они чудовища! – вслух подумал Кармайкл.

Это была его собственная мысль, не отшлифованная сознанием Тегаса, это было чисто человеческое восклицание, высвободившееся из глубины человеческого сознания.

– Ты слышишь меня, Тегас? – спросил Кармайкл. – Они чудовища!

Тегас скорчился в плоти хозяина, не понимая, как всему этому противодействовать. Никогда в жизни хозяин не обращался к нему напрямую после полного захвата. Он попытался локализовать источник этой коммуникации, но не смог.

«Видишь, они смотрят на нас, как стая вурдалаков!» – думал Кармайкл.

Тегас понимал, что должен как-то отреагировать, но, прежде чем он смог собраться с мыслями, допрос стал еще более интенсивным, вопросы посыпались еще быстрее.

– Откуда вы пришли? Откуда вы пришли? Откуда вы пришли?

Вопросы обрушивались на него, как буквы высотой с гигантские здания, – глаза без всякого выражения, громоподобные голоса, сверкающие слова.

Тегас ощутил гнев, охвативший Кармайкла.

Наблюдатели излучали холодное удовольствие.

– Давай умрем, но захватим с собой хоть одного из них! – настаивал Кармайкл.

– Кто это говорит? – вдруг подал голос Бацит. – Как ты сумел вырваться? Где ты?

– Господи, как же они холодны! – это была мысль Бейли.

– Откуда ты взялся? – спросил Бацит, стараясь обнаружить сознание хозяина. – Ты здесь, но мы не можем тебя найти.

– Я явился с Зимбуэ, – ответил Кармайкл.

– Ты не можешь быть с Зимбуэ, потому что это я оттуда.

– Но Зимбуэ не существует, – настойчиво произнес Бацит.

Тем временем вопросы, гремя, продолжали сыпаться. Вичентелли и не думал прекращать дознание.

Тегас чувствовал, что его бомбят со всех сторон и даже изнутри. Как мог Кармайкл быть с Зимбуэ?

– Тогда откуда явился ты? – спросил Кармайкл.

«Как мог Кармайкл разбираться в таких вещах?» – спросил себя Тегас. Откуда вообще явились все Тегасы? Ответ хранился в механической памяти на самом дне всего его опыта: в момент начала времен Тегасы уже пронизывали черноту первичного бытия; когда еще не было не только звезд, но и первичной пыли, Тегасы сновали в темном пространстве. Они были уже тогда, когда не было никаких чувств. Как могло существовать тогда эго Кармайкла и как он может задавать вопросы о таких вещах?

– Почему я не могу об этом спрашивать? – удивился Кармайкл. – Спрашивает же об этом Вичентелли.

Но где прячется эго плоти хозяина? В каком именно месте оно появилось из небытия и говорит со мной?

Бацит решил, что с него достаточно.

– Заговори его! – потребовал Бацит. – Заговори его! Мы – Джо Кармайкл! Ты – Джо Кармайкл! Я – Джо Кармайкл!

– Не впадай в панику, – остудил его пыл Кармайкл. – Вы – одно существо – Тегас/Бацит. Это я – Джо Кармайкл.

Извне продолжал реветь Вичентелли:

– Кто вы? Я требую сказать, кто вы! Вы должны мне повиноваться! Вы Уильям Бейли?

В ответ молчание.

В этой тишине Тегас быстро обследовал поврежденную плоть и отчасти понял, почему так силен натиск Вичентелли. Жидкость, в которую была погружена плоть, являлась анестетиком. Плоть была лишена чувствительности, и работали только внутренние нервные узлы. Хуже того, в бесчувственную плоть ввели управляющее устройство. Капсула, испускающая пульсирующие разряды, была подсоединена к спинному мозгу Кармайкла – именно она была источником сигналов, команд и указаний.

– Мы прикрепили к нему капсулу, – сказал Вичентелли. – теперь я переведу его в нижнюю камеру, где допрос можно будет продолжить через нормальные каналы коммуникации. Теперь он под нашим полным контролем.

Бацит, находясь в пойманной в ловушку плоти, обнаружил нервные связи контролирующей капсулы и попытался их блокировать, впрочем, это удалось ему только отчасти. Анестезированная плоть сопротивлялась усилиям Бацита. Тегас, метавшийся, словно испуганный паук, по сознанию хозяина, исследовал мягко пульсировавшие нервные токи, пытаясь найти решение. Может, стоит атаковать и восстановить полный контроль? Но что именно, какую структуру надо атаковать? Допрос Вичентелли настолько переплел все идентичности в хозяине, что распутать их уже не представлялось возможным.

Стала пульсировать контролирующая капсула.

Плоть Кармайкла начала повиноваться новым командам. Ограничительные полосы стали размываться. Тегас стоял в чане на ничего не чувствующих ногах. В груди, выступавшей из жидкости, чувствительность, однако, начала восстанавливаться. Перевернутая полусфера над головой поднялась вверх.

– Видите, – обратился к присутствующим Вичентелли, – он слушается.

Кармайкл неслышно спросил Тегаса:

– Тегас, ты можешь выйти отсюда к ним и узнать, как они ко всему этому относятся? Может быть, в этом ключ к их эмоциям.

– Сделай это! – потребовал и Бацит.

Тегас прощупал пространство зала, ощутил скуку, намек на подозрительность и приятное осознание собственной власти, как у облизывающегося кота, который поймал мышку и крепко держит ее в лапах. Да, мышке деваться некуда.

Руки андроидов помогли Тегасу выбраться из чана, поставили его на пол, поддержали.

– Это совершенный контроль, – констатировал Вичентелли.

По команде контролирующей капсулы Кармайкл поднял голову и пустыми глазами уставился прямо перед собой.

Тегас направил зонды по ближайшим каналам поиска, обнаружил Бацита, Кармайкла и множество фрагментов других личностей.

– Как ты можешь находиться здесь, Джо Кармайкл? – спросил он.

Плоть хозяина, повинуясь команде капсулы, пошла прямо, деревянной походкой, пересекая амфитеатр.

– Почему ты не пытаешься бежать или бороться со мной? – не отставал Тегас.

– В этом нет нужды, – ответил Кармайкл. – Мы очень прочно с тобой переплетены, ты же сам видишь.

– Почему ты не боишься?

– Я… надеялся… надеюсь не быть.

– Откуда ты знаешь о Тегасах?

– Почему бы мне не знать? Мы теперь одно.

Тегас испытал короткую вспышку осознания, ощутил болезненную реакцию Бацита. Ничто в объединенном опыте Тегасов не предвещало такую неожиданную внутреннюю встречу. Необходима борьба с хозяином или его потеря, иначе Тегасу конец. И потерянный хозяин уйдет… куда? Этот вопрос исходил от Бацита вместе с ощущением нарушенной непрерывности.

Проклятый допрос!

Плоть хозяина, повинуясь командам капсулы, вышла за дверь в синий коридор. Ощущения вернулись, и Кармайкл/Тегас/Бацит все более отчетливо сознавал, что за ним следует Вичентелли… послышались и другие шаги… это были андроиды-полицейские.

– Что ты хочешь, Джо Кармайкл? – требовательно спросил Тегас.

– Хочу участия.

– Зачем?

– Ты больше, чем я. Ты можешь дать мне более долгую жизнь. Ты любопытен… интересен. Половина тех калек из Центра эвтаназии сходит в могилу из-за скуки, и сам я едва не дошел до такого. Теперь… жизнь снова стала интересной.

– Как мы можем жить вместе – в этом месте?

– Мы уже живем.

– Но я Тегас! Я должен быть здесь главным, я должен править.

– Так правь.

Тегас понял, что почти полностью восстановил контакт с нервной системой хозяина. Но оставалось еще нетронутым навязчивое эго Джо Кармайкла. Бацит бездействовал, самоустранившись и уйдя в какое-то только ему ведомое место. Кармайкл остался – скользкий и уклончивый, как ртуть: он здесь! Нет, там! Нет, он снова здесь! Нет… нет… нет, не там и не здесь. Но он все время оставался где-то поблизости.

– Хозяин должен безусловно повиноваться Тегасу, – потребовал Тегас.

– Я повинуюсь, – послушно согласился Кармайкл.

– Но тогда скажи, где ты?

– Мы здесь вместе, оба. Ты же распоряжаешься плотью, не так ли?

Тегас был вынужден признать этот факт.

– Но все же, чего ты хочешь, Кармайкл?

– Я уже говорил.

– Нет.

– Я хочу… наблюдать… участвовать.

– Почему я должен тебе это позволить?

Тем временем Вичентелли и его контролирующая капсула привели плоть Кармайкла к спуску. Поле спуска захватило плоть и со свистом повлекло ее вниз… вниз… вниз.

– Может быть, у тебя просто нет иного выбора, – ответил Джо Кармайкл.

– Я захватил тебя один раз, – возразил Тегас, – могу сделать это и еще раз.

– Что произойдет, когда они возобновят допрос? – спросил Кармайкл.

– Что ты имеешь в виду?

– Он имеет в виду, – вмешался Бацит, – что истинный Джо Кармайкл может абсолютно правдоподобно отреагировать на их поиск личностных совпадений.

Туннель спуска выплюнул его в длинное помещение лаборатории с белоснежными стенами. В поле зрения оцепеневших глаз попали какие-то металлические предметы, инструменты. В лаборатории происходило какое-то движение.

Тегас неподвижно застыл на месте, парализованный капсулой. Это состояние Тегас мог без труда преодолеть, но он не осмеливался это делать. Ни один человек не смог бы справиться с этим параличом. Малейшее движение пальцем могло его выдать.

В их общем сознании Кармайкл спросил:

– Ладно, разреши мне немного поуправлять. Наблюдай и не вмешивайся.

Тегас колебался.

– Сделай это! – велел Бацит.

Тегас самоустранился и оказался в пустоте, вне сознания, в невидимом и неведомом месте, в ограниченном вакууме… это было ничто… никогда… без слов, невыразимое, гранула отсутствия… бессодержательности. Это было место, где не было чувств, где их просто не могло быть. Он боялся его, но чувствовал себя защищенным им же, так как это место надежно его прятало.

От Кармайкла исходило излучение дружбы и поддержки. Тегас испытывал чувство беспомощной и безнадежной благодарности к этому существу, первому из всех, кто выказал по отношению к нему дружбу. Но почему эго Кармайкла так дружелюбно? Сомнение волновало, давило и грызло. Зачем ему это надо?

Ответа не было, если не считать ответом безмерную простоту, излучаемую Бацитом. Тегас обнаружил, что находится в двусмысленном положении. Это страшно его удивило. Он понял, что делает нечто новое, подвергаясь всем опасностям, присущим новизне. Это было нелогично, но он понимал, что мысль может стать беспечной и небрежной, если она лишена логики.

«Время – враг плоти, – напомнил он себе. – Время – не мой враг».

Он принялся размышлять о смысле, действиях и намерениях – мысли приходили извне, оттуда, где находился Кармайкл. Вичентелли снова обрушился на свою жертву наведенными цветными вспышками, контурами, сполохами и ослепительным светом. Слова замелькали под небосводом сознания Тегаса:

– Кто вы? Отвечайте! Я знаю, что вы здесь! Отвечайте! Кто вы?!

Джо Кармайкл невнятно блеял в ответ, вяло протестуя:

– Зачем вы меня мучаете? Что вы делаете?

Вопросы продолжали с грохотом сыпаться на Кармайкла:

– ПРЕКРАТИТЕ ОТ МЕНЯ ПРЯТАТЬСЯ!

– Ну чего вы творите? – едва слышно отбивался Джо Кармайкл.

Молчание окутало плоть.

До Тегаса начали доходить обрывки спора: «Я же говорю, что его профиль соответствует профилю идентичности Кармайкла…» – «Видели, как он изменился…» – «…может, это было отравление каким-то химикатом… в Центре эвтаназии… по признакам совпадает с приемом внутрь пикротоксина… совпадение…»

Нащупав необходимые нейронные каналы, Тегас исследовал эмоциональную ауру ближайшего пространства, но услышал только: «Вы поняли? Не шевелитесь, и будет не больно. Движение – боль».

Тегас позволил своей плоти сделать глубокий прерывистый вдох. Кинжальная боль пронзила грудь и позвоночник.

– Дышать, сгибать запястья, ходить – все это одинаково больно, – сказал Вичентелли. – Красота этой ситуации заключается в том, что все это не причинит вам ни малейшего вреда. Но вы будете умолять о физической боли и травмах, если не сдадитесь.

– Вы животное! – с трудом выдавил из себя Тегас. Боль обожгла челюсть и губы, сдавила виски.

– Сдавайтесь, – сказал Вичентелли.

– Животное, – прошептал Тегас. Он чувствовал, что Бацит пытается унять боль, ставя блоки в нервной системе, и попытался дышать более поверхностно. За движением последовало легкое раздражение, но Тегас имитировал реакцию на боль – закрыл глаза. По лбу растекся обжигающий огонь, но блоки делали свое дело – боль ослабла.

– Зачем нам продлевать ваши мучения? – спросил Вичентелли. – Кто вы?

– Вы безумны, – прошептал Тегас, ожидая, когда блоки встанут на место.

В глазах Вичентелли блеснул недоверчивый огонек.

– Вы на самом деле чувствуете боль? – спросил он и передвинул какой-то рычажок на консоли.

По команде капсулы хозяин рухнул на пол.

Под чутким руководством Бацита плоть совершала все движения, характерные для реакции на сильную боль.

– Да, вы все чувствуете, – сказал Вичентелли. – Это хорошо.

Бацит сумел почти полностью подавить боль, одновременно имитируя реакцию на нее. Плоть хозяина морщилась, сопротивлялась движениям, неуклюже подергивалась.

– Времени у меня неограниченно, – сказал Вичентелли. – Вы не дождетесь окончания. Сдавайтесь. Возможно, я даже смогу вас использовать. Я знаю, что вы там, кем бы вы ни были. Вы должны это понять, и понять немедленно. Со мной можете говорить откровенно. Признайтесь. Объясните, кто вы. Что вы? Как я могу вас использовать?

Медленно, словно превозмогая боль, Тегас ответил, еле шевеля губами:

– Если я на самом деле тот, за кого вы меня принимаете, то чего мне следует опасаться с вашей стороны?

– Отлично! – воскликнул Вичентелли. – Это уже прогресс. Чего вам следует опасаться с моей стороны? Ха! Но чего мне опасаться с вашей?

– Сумасшедший, – прошептал Тегас.

– Ах, вот оно что, – протянул Вичентелли. – Слушайте же, пусть даже это звучит как бред сумасшедшего: база данных говорит, что это я должен бояться вас, а не вы меня. Но я должен бояться только в том случае, если вы умрете. Поэтому я не убью вас. Вы можете сколько угодно желать смерти, но я не позволю вам умереть. Я могу держать тело живым сколь угодно долго. Вы не будете получать никакого удовольствия от жизни, но это будет жизнь. Я могу заставить вас дышать. Я могу заставить ваше сердце биться. Хотите посмотреть, как это будет выглядеть?

Внутри сознания послышался шепот нескольких голосов, но Тегас не поддался их обаянию.

«Мы не можем бежать, мы пойманы в ловушку».

Бацит явно был в этом не уверен.

Бейли подумал: «Это же кошмар! Вот что это такое».

Тегас даже привстал от удивления: мысль Бейли!

Послышались наставления Бацита: «Спокойно! Мы должны действовать сообща. Спокойствие… спокойствие… спокойствие…»

Тегас почувствовал, как его подхватила волна безмятежности, и услышал вопль Бацита: «ЭТО НЕ ТЕБЕ!»

Вичентелли повернул какой-то маховик на консоли, и Тегас издал приглушенный крик; руки его непроизвольно дернулись вверх.

Вичентелли сделал еще что-то, и Тегас согнулся пополам и вновь выпрямился.

По команде Бацита он издал плачущий стон.

– Кто вы? – елейно-приторным голосом поинтересовался Вичентелли.

Тегас чувствовал, как Бацит лихорадочно ищет нужные нервные узлы, чтобы заблокировать их. Ему это удалось. Плоть хозяина купалась в холодном поту.

– Прекрасно, – сказал Вичентелли. – Теперь мы отправимся на дальнюю прогулку.

Ноги плоти начали поочередно ритмично опускаться и подниматься, маршируя на месте. Тегас смотрел прямо перед собой, мастерски имитируя нечеловеческие мучения.

– Это закончится, когда вы ответите на мои вопросы, – сказал Вичентелли. – Что вы? Раз, два, три, четыре. Кто вы? Раз, два, три, четыре…

Плоть послушно маршировала на месте, повинуясь командам.

Тегас услышал в сознании тысячи голосов, говоривших на разных древних языках. Со странной отрешенностью он размышлял о том, что его сознание – настоящая лавка древностей, музей разных существ и усвоенных энергий.

– Спросите сами себя, долго ли вы сможете это выдержать, – сказал Вичентелли.

– Я – Джо Кармайкл, – хрипло выдохнул он.

Вичентелли подошел ближе и оценил достоверность страдания своей жертвы.

– Раз, два, три, четыре…

Ропот и шум голосов в сознании не утихали. Он сам стал потоком энергии, понял Тегас. Энергии… энергии… энергии. Энергия – единственная устойчивая вещь во всей Вселенной. Он был воплощением мудрости, сидевшим на троне языков. Но мудрость эта наказывала мудреца и плевала на тех, кто пришел воздать ему почести. Мудрость – удел переписчиков и чиновников.

«Тогда власть», – подумал он.

Но власть, если начать ею пользоваться, рассыпается на осколки.

«Как было бы просто напасть сейчас на Вичентелли, – подумал Тегас. – Мы одни. На нас никто не смотрит. Я могу уничтожить его в мгновение ока».

Обычаи и привычки, усвоенные за много миллионов лет, подавляли способность к активному действию. Это было неизбежно, он усвоил некоторые чаяния, надежды и страхи – особенно страхи – в общении со своими бесчисленными хозяевами. Теперь их символы высасывали из него волю.

Промелькнула мысль, несомненно принадлежавшая Бейли: «Мы не можем терпеть это вечно».

Тегас ощущал участие Бейли, Кармайкла, массы других самостей; он никогда так тесно не общался со своими пленниками.

«Господи, один добрый удар», – настаивал Бейли.

– Раз, два, три, четыре, – считал Вичентелли, пристально глядя в глаза жертве.

Тегас вдруг смог посмотреть на свое существо изнутри, словно из конца бесконечного туннеля. Теперь он видел все без исключения привычки и поведенческие модели всех своих пленников, видел каждое действие, какое он когда-либо обдумывал. Мысли обрели способность руководить плотью, превратившись в почти ощутимые, жесткие сгустки энергии. В этот момент Тегас стал воплощенным действием. Все жестокие убийцы, которых когда-либо захватывал Тегас, вдруг восстали в нем, вырвались наружу, и он сам стал их прежним опытом – могучим и непобедимым, не ограниченным в своей силе и лишенным всякого бессильного символизма.

Вичентелли без сознания лежал на полу.

Тегас изумленно смотрел на свою правую руку. Эта конечность теперь жила своей собственной жизнью. Движение было уникальным и идеально подходящим моменту. Это был стремительный короткий удар растопыренными пальцами, удар по нервным сплетениям на шее.

«Не убил ли я его?» – подумал Тегас.

Вичентелли, застонав, пошевелился.

Да, значит, Тегас все-таки смягчил удар; контроль сохранился; удар свалил Вичентелли с ног, но не убил, подумал он.

Тегас подошел к лежавшему на полу Вичентелли и склонился над ним, чтобы внимательно рассмотреть. Он почувствовал, что кожа перестала болеть, поднял голову и по зеленоватым индикаторам понял, что мощность поля была ограниченной.

Вичентелли снова застонал.

Тегас слегка надавил на нервное сплетение на шее. Вичентелли затих, конечности безвольно расслабились.

Мысли Тегаса возникли в нервной системе Кармайкла. Тегас понял, что он больше ста лет прожил в регрессирующей культуре. Да, эти люди изобрели множество новых приспособлений, они достигли почти абсолютного контроля, но продолжали придерживаться старых шаблонов поведения и управления. По этим шаблонам действовали еще египтяне, и очень многие до них – многие и после. Тегас подумал, что этот феномен можно назвать человеком-машиной. Его контролировали с помощью боли – и еды… с помощью удовольствий, ритуалов.

Контролирующая капсула сильно раздражала. Она продолжала посылать слабые сигналы все в том же ритме марша, хотя и подавленного Бацитом: раз, два, три, четыре…. Этот ритм был источником эмоциональных запретов, смертельных для Тегаса.

Это было настоящее чувственное подчинение. Он подумал о планете, где не осталось концентрированных эмоций, не было маяков, на которых он мог бы побыть во время поисков подходящей для перескока идентичности. Плоть Кармайкла содрогнулась в ответ на мысли Тегаса. Бацит зашевелился, предупреждая о грозящей опасности.

Да, медлить было нельзя. Вот-вот могли появиться полицейские андроиды. Могут явиться сюда и начальники, коллеги Вичентелли, чтобы самим посмотреть, что здесь происходит.

Он протянул руку к спине и нащупал контролирующую капсулу: твердый конический предмет… холодный, слабо пульсирующий. Он попытался поддеть ее пальцем, но плоть воспротивилась. Ах да, ткань на пути доступа смертна. Дьявольская машинка была соединена со спинным мозгом. Он постарался изнутри проанализировать ее местоположение, исследовать ее связи. В результате Тегас понял, что эту штуку можно удалить, если будет достаточно времени и соответствующее оборудование.

Времени, однако, у него не было.

У Вичентелли зашевелись губы и сложились в хоботок, как у младенца, ищущего материнскую грудь.

Тегас сосредоточился на Вичентелли. Начальник. Тегас недаром всегда избегал контактов с такими. Начальники знают, как противостоять натиску чужого сознания-муравейника. В них очень сильна власть эго.

Но теперь Вичентелли сам дал Тегасу ключ для уничтожения начальников. Тегас знал: что бы ни случилось, он никогда не вернется в гущу человеческой толпы. В скопище людей-машин нет безопасного места. В этот день знакомства с новыми явлениями надо попытать счастья в чем-то новом.

Тегас потянулся к капсуле, ввел три пальца под кожу и ухватил капсулу снизу. Бацит блокировал болевые импульсы, и Тегас легко извлек капсулу.

Нижние конечности тотчас утратили чувствительность. Он упал на Вичентелли, поднес капсулу к глазам и принялся ее изучать. Извлечение нанесло смертельную рану хозяину, Джо Кармайклу, но в их общем сознании не было слышно ни единого протеста. Плоть тоже проявила неподдельный интерес к капсуле.

Простая, смертельно опасная штуковина – ее назначение очевидно. На внутренней стороне были видны длинные острые шипы. Тегас быстро очистил их от кусочков плоти. Хозяин стремительно погибал, кровь и спинномозговая жидкость лились из раны на пол. Тегас приподнялся на локтях, перевернул Вичентелли на бок, стянул с него пиджак и рубашку. Тегас хорошо представлял себе анатомию плоти и легко нащупал остистые отростки позвонков.

Тегас по внутренним ощущениям знал, как расположить шипы капсулы. Он примерился, точно определил нужное положение и вставил капсулу в позвоночный канал, присоединив ее к спинному мозгу.

Вичентелли дико закричал.

Он откатился в сторону, прополз по полу и, резко согнувшись в поясе, выпрямился.

– Раз, два, три, четыре…

Вичентелли принялся в ритме марша поочередно выбрасывать ноги, оставаясь на месте и стуча подошвами по полу в этом устрашающем ритме. Он сильно стонал, с губ его срывались страдальческие плачущие звуки. Глаза дико вращались в орбитах.

Тело Кармайкла распласталось на полу, и Тегас ждал смерти хозяина с минуты на минуту. Это было плохо – хозяин был многообещающим, – но дело сделано, и пути назад нет.

Смерть наступила как всегда; сознание хозяина выключилось, и на него обрушилась пустота, после чего Тегас переключил внимание на эмоциональный вопль Вичентелли. Тегас отделился от мертвой плоти и отстранился от нее с вечно новым ощущением превосходного открытия – с тем особым ощущением, которое во всей вселенной было важным только и исключительно для него одного.

Он стал комком невыносимой боли.

Но это была известная, знакомая боль, которая была проанализирована, понята и могла быть изолирована. Вся идентичность Вичентелли состояла пока из одной боли. Такую боль можно было убрать из тела хозяина, а новое тело было просто великолепным. С Тегасом пришло избавление от боли.

Зловещий марш постепенно угас.

Тегас блокировал нервные пути, поправил китель на Вичентелли, чтобы прикрыть введенную в спину капсулу, успев удивиться тому, насколько легким оказался этот захват. Да, потребовалось опасное изменение привычной закономерности действий, но Тегас должен доминировать, даже вопреки риску, а не сливаться с окружением.

В сознании ожил Уильям Бейли; в его голосе все еще слышались нотки пережитой паники:

– Все же мы сделали это!

В это мгновение Тегас попался на крюк другого существа – он едва не растворился в хозяине, которого только что захватил. Прерывистость смешанных эго устрашала и зачаровывала одновременно. Не только он жил в других, но и они жили в нем.

Даже новый хозяин, безмолвный, плененный, становился частью новой вселенной – вселенной, которая таила в себе новые угрозы, вселенной, которая была всепоглощающей утробой. Тегас понял, что потерял связь с интеллектуальными центрами. Он имел доступ только к нервным окончаниям. Он не мог добраться до органов дыхания, не мог найти плоть, чтобы надеть ее на себя.

Он ощутил сигналы Бацита: Бацит лихорадочно пытался привлечь внимание Тегаса. Плоть – плоть – плоть…

Он слишком мягко обошелся с этой плотью, подумал Тегас. Естественные законы жизни плоти и его собственной жизни убаюкали его, притупили бдительность. Он отбросил все вопросы об организме и беззаботно выглянул из плоти, оставив все переживания и беспокойство Бациту.

Утешала старая аксиома: Бацит знает.

Но Бацит освободился, он перестал удерживать плоть. Плоть держала его такой мертвой хваткой, что грозила задушить.

«Плоть не может задушить меня, – подумал он. – Не может. Я люблю эту плоть».

Любовь – это надежный плацдарм, зародыш полноценного контакта. Плоть помнила, как он утишил ее страдания. В Тегаса вторглась память других плотских образов. Сплетались воедино усики ассоциаций. Он вспомнил всех плотских существ, которых любил на этой планете, – то были существа с большими глазами, существа с ушами, прижатыми к головам, он вспомнил шапки густых волос, прекрасные рты и скулы. Особое внимание Тегас всегда уделял ртам. Рот рассказывал множество вещей об окружавшей его плоти.

В сознании всплыло представление Вичентелли о самом себе; оно было похоже на плавающий в зеркале призрак. Тегас подумал о полном отсутствии поэзии в этой плоти, о каменном, словно высеченном из гранита рте. Не было никакого намека на радость – таким был рот Вичентелли.

«Теперь он будет учиться радости», – подумал Тегас.

Он ощутил ступни, твердо стоявшие на полу, ощутил присутствие рядом Бацита. Но у Бацита был голос, который слышался изнутри. Тегас слышал голос Уильяма Бейли и бесчисленного множества других людей и плотских существ.

– Убери следы борьбы, пока не вернулись андроиды, – сказал голос.

Он повиновался, посмотрел на пустую плоть, которая совсем недавно была Джозефом Кармайклом.

Но в новой плоти Джо Кармайкл остался с ним, в плоти Вичентелли, который судорожно двигался, подчиняясь командам вживленной в него капсулы.

– Надо как можно скорее удалить капсулу, – напомнил ему голос Бацита. – Ты знаешь, как это сделать.

Тегас прислушался к модуляциям голоса Вичентелли. Он вдруг оценил обратную сторону пребывания в этой плоти, а также отметил тот аспект сущности Бацита, о котором раньше даже не подозревал. Он понял, что является сетью существ, которые наслаждаются своим пленением, которые упорствуют и не желают менять свое рабство на какое-то иное существование.

Они были Тегасом в реальном смысле слова, выводили его из состояния отстраненной медитации своими привычками, образом мыслей и образом действий. Его половина, Бацит, накопила более чем сорокавековой опыт медитации только на этой планете. Но до этого было еще бесконечное число других миров и планет.

Язык и мышление.

Язык – это инструмент мыслящего существа, но тем не менее и существо было инструментом языка, как Тегас был инструментом Бацита. Тегас попытался найти значимое содержание этого нового осознания и уловил упрек в насмешке Бацита. Поиск содержания был подобен поиску границ там, где их просто не существует. Содержание – это логика и классификация. Это словесное сито, через которое просеивают суждения о чувственном опыте. Но само по себе оно не может никого удовлетворить.

Главное – переживание, чувственный опыт. Действие. Бесконечное повторение актов жизни, сопровождающееся такой же бесконечной чередой образов.

«Есть вещи, которые надо сделать», – подумал Тегас.

В спине пульсировала контролирующая капсула.

Да, надо удалить капсулу, но не только.

«Они вскрыли душу, – подумал он. – Они ее механизировали и будут навеки за это прокляты. Ну что ж, надо на какое-то время присоединиться к ним».

Он нащупал кнопку вызова, связался с андроидами и приказал им вынести из комнаты то, что осталось от Джо Кармайкла.

Дверь открылась. Вошли три андроида и гуськом направились к Вичентелли. На этот раз это были шестирукие роботы.

Губы Вичентелли сложились в весьма нехарактерную для него улыбку.

Он коротко приказал андроидам убрать беспорядок в лаборатории. Тегас после этого принялся спокойно изучать своего нового хозяина, и эта задача, учитывая новое понимание реальности, стала для него очень простой. Хозяин добровольно шел на сотрудничество. Тегас не спеша анализировал Вичентелли – сильную, красивую и здоровую плоть; исследовал, как исследуют путешественники только что открытый континент, присматривался к краям сознания, которые то отчетливо выступали из темноты, то снова прятались.

Поведение хозяина надо было изучать. Не стоило отчаиваться из-за того, что плоть так сильно отличается от сущности Тегаса. Конечно, изменения наступят, но развиваться они будут медленно; ничего резкого, неожиданного и трагичного на этом пути не произойдет.

Исследуя новую плоть, он не удержался от мысли об озорстве, которое может учинить в этой своей новой роли. Было так много способов изменить человека-машину, вдохнуть жизнь в человеческую индивидуальность, порадоваться. Это будет очень милое озорство.

Отвлекшись, он задумался о том, что сталось с эго Бейли и эго Джо Кармайкла. В хозяине с ним остался только Бацит, посылавший теперь Тегасу сигналы, которые можно было интерпретировать как смех.

Перевозка фортепьяно

Если бы какой-нибудь космический ясновидящий сказал Маргарет Хэтчелл, что она захочет тайно пронести на борт космического корабля колонии концертный рояль, она бы искреннее удивилась, ибо в этот жаркий летний день она, стоя посреди своей кухни, лихорадочно ломала голову над тем, как впихнуть в чемодан хотя бы несколько лишних унций и не нарушить весьма строгие правила провоза багажа. Что уж говорить о рояле, который весит никак не меньше полутонны.

До того как она вышла замуж за Уолтера Хэтчелла, Маргарет работала диетсестрой и благодаря этому попала в списки колонистов, отправлявшихся на планету C. Уолтер, будущий главный эколог колонии, был одной из важнейших шестеренок всего механизма. Он занимался биономикой – наукой поддержания тончайшего баланса, обеспечивающего рост живых существ, которые должны были поддерживать жизнь людей в чуждом мире другой планеты.

Уолтер был занят на работе в Белых Песках и отсутствовал в Сиэтле уже целый месяц, пока жена готовилась к отбытию. Маргарет осталась наедине с двумя детьми и кучей проблем, главная из которых состояла в том, что один из детей был слепым вундеркиндом – пианистом-гением, которого музыка излечивала от черной меланхолии.

Маргарет посмотрела на настенные часы: было три часа тринадцать минут. Пришло время обеда. Она выкатила аппарат для микрофильмирования с кухни, чтобы не мешался под ногами, и покатила его в музыкальную комнату. Войдя в это до боли знакомое помещение, она вдруг ощутила себя здесь совершенно чужой – ей было страшно смотреть на свой любимый стул с широкой гнутой спинкой, на концертный рояль сына и на розовый коврик, на который послеполуденное солнце отбрасывало свои золотистые лучи.

Это было ощущение нереальности – нечто сродни ощущению, которое охватило ее, когда Комитет по колонизации объявил, что семья Хэтчеллов отобрана в команду колонистов.

– Мы будем первыми на планете C, – прошептала она тогда. Но это не сделало ситуацию более реальной. Она не знала, разделяли ли ее чувства другие триста восемь человек, которым предстояло отправиться на эту девственную планету.

В первые дни после отбора их всех собрали в Белых Песках для предварительного инструктажа, а какой-то молодой астроном прочитал им короткую лекцию.

– Вашим солнцем станет звезда Гиансар, – сказал он, и голос его эхом отразился от сводов похожего на амбар зала, когда он ткнул указкой в точку на карте звездного неба. – Она находится в хвосте созвездия Дракона. Вашему кораблю потребуется шестнадцать лет полета в режиме суб-макро для того, чтобы долететь туда от Земли. Вы, конечно, уже знаете, что все это время вы проведете в анабиозе, в замороженном состоянии, и для вас все путешествие продлится всего одну ночь. Гиансар имеет более оранжевый оттенок, чем наше Солнце, и она более холодная. Но планета C находится ближе к Гиансару, чем Земля к Солнцу, и климат там теплее, чем на Земле.

Маргарет изо всех сил старалась внимательно слушать астронома – она всегда прилежно слушала лекции, – но в памяти ее остались только некоторые пункты: оранжевый свет, более теплый климат, низкая влажность, каждый взрослый может взять с собой не больше семидесяти пяти фунтов багажа, сорок фунтов полагается на каждого ребенка до четырнадцати лет…

Теперь, когда Маргарет стояла в музыкальной комнате, ей казалось, что это не она слушала лекцию в Белых Песках.

«Я должна испытывать волнение и радость, – думала она. – Отчего же мне так грустно?»

В свои тридцать пять лет Маргарет выглядела не больше чем на двадцать пять; она отличалась красивой фигурой и изящной походкой. Каштановые волосы отливали рыжиной. Темные глаза, полный чувственный рот и четко очерченный подбородок выдавали в ней сдержанную, но страстную натуру.

Она провела рукой по изгибу крышки рояля, ощутила пальцами небольшую царапину – след удара о дверной косяк, когда рояль тащили в комнату после переезда в Сиэтл из Денвера. «Как давно это было? – спросила она себя. – Восемь лет назад? Да, это было через год после того, как умер дедушка Морис Хэтчелл, и случилось это после его последнего концерта, который он отыграл именно на этом инструменте».

Через открытые окна до нее доносился голос девятилетней дочери; Рита вслух обсуждала странных насекомых, которые, возможно, будут открыты на планете C. Аудитория Риты состояла из ее друзей, которых не взяли в колонисты, и она сейчас купалась в лучах почти религиозного преклонения. Планету, которую предстояло колонизовать, Рита называла Рителлой, она сама предложила это название Комиссии по исследованию и наблюдению новых планет.

Маргарет подумала: «Если они и в самом деле выберут имя Риты, то мы станем бессмертными… в буквальном смысле слова!»

Осознание того, что целая планета может быть названа именем ее дочери, направило мысли Маргарет в совершенно иное русло. Она молча стояла в золотистом сумраке музыкальной комнаты, положив руку на рояль, принадлежавший отцу мужа, Морису Хэтчеллу – тому самому Хэтчеллу, знаменитому пианисту. Только сейчас Маргарет увидела какой-то смысл в том, что́ сегодня утром говорили ей люди из СМИ. Они говорили, что ее семья и все остальные колонисты – это «избранные» и по этой причине их жизнь так интересна для всех обитателей Земли.

Она заметила портативный радар сына и наплечный ремень для устройства, брошенные на крышку рояля. Это означало, что Дэвид где-то в доме. Здесь он никогда не пользовался радаром, так как вся обстановка была знакома ему на ощупь. Дома память заменяла ему зрение, которого он был лишен. Увидев радар, Маргарет отодвинула в сторону аппарат для микрофильмирования на случай, если Дэвид придет в музыкальную комнату попрактиковаться, – чтобы он не споткнулся об этот ящик. Она прислушалась, не наверху ли Дэвид. Может быть, он решил поиграть на электронном рояле, который был изготовлен специально для того, чтобы его можно было взять на корабль. Музыки слышно не было, но, возможно, Дэвид просто приглушил звук.

Мысли о сыне напомнили ей о той эмоциональной вспышке, которой закончилась встреча со съемочной группой, побывавшей в их доме утром. Старший из корреспондентов – как его звали? Бонауди? – спросил, как они собираются распорядиться остающимся на Земле роялем. Она до сих пор помнит тот чудовищно дисгармоничный звук, который раздался, когда Дэвид с силой грохнул кулаками по клавишам и бросился вон из комнаты, – маленькая темная фигурка мальчика, охваченного бессильной яростью.

«В двенадцать лет дети так эмоциональны», – попыталась успокоить себя Маргарет.

Она решила, что ее печаль сродни печали Дэвида. «Все дело в расставании с любимыми вещами… в понимании того, что мы никогда снова не увидим их… что все, что у нас останется, – это фотографии и легковесные эрзацы». Ее охватило чувство невосполнимой потери. «Никогда больше не почувствовать комфорт от прикосновений к вещам, олицетворяющим семейные традиции: к стулу с гнутой спинкой, который мы с Уолтером купили, когда обставляли наш первый дом, к привезенной из Огайо швейной машинке прабабушки Крисман, к гигантской кровати, которую делали на заказ под огромный рост Уолтера…»

Она резко отвернулась от рояля и пошла обратно на кухню. Кухня была выложена белой плиткой с черными узорами и вставками, а кухня-лаборатория была завалена упаковочным материалом. Маргарет аккуратно отодвинула подальше от раковины папку с кулинарными рецептами, заложенную закладкой в том месте, где она остановилась, делая микрофотографии. В раковине лежал фарфор, доставшийся в наследство от матери. Теперь его надо было подготовить к отъезду. Чашки и блюдца весили три с половиной фунта – в специальной упаковке. Маргарет приступила к мытью, укладывая вымытую посуду в легкую, как паутина, упаковку.

На экране настенного телефона появилось лицо оператора.

– Дом Хэтчеллов?

Маргарет подняла мокрые руки от раковины и локтем нажала клавишу ответа.

– Да.

– Ответ на ваш вызов Уолтера Хэтчелла в Белых Песках. Он до сих пор недоступен. Сделать следующую попытку через двадцать минут?

– Да, прошу вас.

Лицо оператора исчезло с экрана. Маргарет выключила телефон и вернулась к мытью посуды. Этим утром съемочная группа сделала несколько кадров, запечатлев Маргарет у кухонной раковины. Интересно, как она и семья будут показаны в фильме? Корреспондент назвал Риту «будущим великим энтомологом», а Дэвида – «слепым гениальным пианистом, жертвой барабанного вируса, занесенного на Землю с непригодной для обитания планеты A-4».

Со двора вернулась Рита, долговязая и худенькая девятилетняя девочка, развитый не по годам экстраверт с голубыми глазами, которые смотрели на мир как на проблему, ждущую своего решения.

– Я сильно проголодалась, – объявила она. – Когда мы будем есть?

– Когда все будет готово, – ответила Маргарет. Она пришла в отчаяние, заметив в волосах дочери рваную паутину и полосу грязи на левой щеке.

«Что такая маленькая девочка находит в противных жуках? – подумала Маргарет. – Это же неестественно».

– Как тебе в волосы попала паутина? – Это она произнесла вслух.

– Вот несчастье! – Рита протянула руку к волосам и вытянула из них паутину.

– Как она туда попала? – не отставала Маргарет.

– Мама! Если человек хочет заниматься насекомыми, то он будет близко с ними сталкиваться! Мне только жалко, что я порвала паутину.

– Ну, а мне очень жалко, что ты вымазалась как свинья. Иди наверх и умойся, чтобы прилично выглядеть, когда мы будем разговаривать с папой.

Рита направилась к двери.

– И не забудь взвеситься, – крикнула ей в спину Маргарет. – Завтра мне надо представить совокупный вес нашей семьи.

Рита выскользнула из кухни.

Маргарет была уверена, что услышала произнесенное вполголоса: «Ох уж эти предки!»

Детские ножки протопали по лестнице. Наверху хлопнула дверь. Рита буквально через секунду едва ли не скатилась вниз по лестнице. Она вбежала на кухню.

– Мама, ты…

– Ты не могла так быстро умыться, – не обернувшись, сказала Маргарет.

– Там… Дэвид. Он какой-то странный и говорит, что не хочет ужинать.

Маргарет обернулась, стараясь стереть с лица выражение страха. Она по опыту знала, что «странным» Рита могла назвать буквально все, что угодно.

– Что значит «странный», дорогая?

– Он очень бледный. Как будто ему выпустили всю кровь.

Маргарет сразу вспомнила трехлетнего Дэвида – неподвижное тельце на больничной койке; в нос был вставлен питательный зонд телесного цвета; мальчик был бледен как смерть и дышал так слабо, что грудь его почти не шевелилась.

Маргарет вытерла руки кухонным полотенцем.

– Идем посмотрим. Может быть, он просто устал.

Дэвид лежал на кровати, прикрыв рукой глаза. Шторы были опущены, и в комнате царил полумрак. Маргарет потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полутьме, и она подумала: «Не любят ли слепые темноту, потому что она дает им преимущество перед зрячими?» Она подошла к кровати. Мальчик был мал ростом, но темными волосами пошел в отца. Узким подбородком и твердой линией губ он был похож на деда Хэтчелла. Сейчас он выглядел тонким и беззащитным и… да, Рита права! – он страшно бледен.

Маргарет вспомнила, чему ее учили во время госпитальной практики. Она взяла Дэвида за руку и пощупала его пульс.

– Ты плохо себя чувствуешь, Дэви? – спросила она.

– Я не хочу, чтобы ты так меня называла, – сказал он. – Это имя для малыша.

Черты лица его были печальны.

Маргарет перевела дыхание:

– Прости, я забыла. Рита сказала, что ты не хочешь ужинать.

В комнату из коридора вошла Рита.

– Мама, он и вправду выглядит больным.

– Когда она уже перестанет мне надоедать? – зло спросил Дэвид.

– Мне кажется, звонит телефон, – сказала Маргарет. – Рита, сходи посмотри.

– Ты оскорбительно банальна, мама, – сказала Рита. – Если хочешь, чтобы я ушла, то скажи об этом прямо.

Она повернулась и медленно вышла из комнаты.

– У тебя ничего не болит, Дэвид? – спросила Маргарет.

– Я просто устал, – пробормотал сын. – Почему бы вам не оставить меня в покое?

Маргарет смотрела на сына сверху и в который уже раз не могла не подивиться его невероятному сходству с дедушкой Хэтчеллом. Это сходство становилось просто сверхъестественным, когда мальчик садился за фортепьяно – та же страсть была в каждом движении рук, головы, тела. В нем жил тот же музыкальный гений, принесший славу Хэтчеллу-старшему. Она подумала: «Он ужасно себя чувствует, потому что знает, что придется оставить здесь «Стейнуэй», принадлежавший его деду. Рояль – это символ унаследованного Дэвидом таланта, мальчику тяжело с ним расставаться».

Она потрепала сына по руке и села рядом с ним на кровать.

– Тебя что-то расстроило, Дэвид?

Он недовольно поморщился и отодвинулся от матери.

– Уходи прочь! – буркнул он. – Просто оставь меня в покое!

Маргарет вздохнула, ощутив странную неловкость. Ну почему Уолтер вынужден все время находиться на стартовой площадке, где готовят к полету космический корабль? Сейчас муж так нужен здесь. Она еще раз вздохнула. Она знала, что надо делать. Правило, обязательное для соблюдения колонистами, звучало очень определенно: при малейшем недомогании следует обратиться к врачу. Она еще раз потрепала Дэвида по руке, спустилась вниз и позвонила доктору Моуэри, врачу, наблюдавшему в Сиэтле будущих колонистов. Он сказал, что будет через час.

Рита вошла на кухню, когда Маргарет заканчивала разговор.

– Мама, Дэвид умрет? – спросила она.

Все напряжение, все трудности этого дня вдруг невероятной тяжестью сразу легли ей на плечи. Она вложила в ответ всю скопившуюся горечь:

– Не будь такой жестокой маленькой дурой!

Она сразу же пожалела о своей вспышке. Она осеклась, обняла Риту, прижала к себе, зашептала извинения.

– Все в порядке, мама, – сказала Рита. – Я понимаю, что тебе сейчас очень нелегко.

Движимая чувством раскаяния, Марагрет пошла на кухню и приготовила любимые дочерью бутерброды с тунцом и молочный шоколадный шейк.

«Я стала несдержанной, – подумала Маргарет. – Дэвид на самом деле не болен. Все дело в жаре, которая стоит весь последний месяц, и в напряжении, связанном со скорым отъездом». Она взяла один бутерброд и шейк и пошла к мальчику, но он отказался есть. Выглядел он бледно и подавленно, как человек, потерпевший сокрушительное поражение. Маргарет вспомнила слышанную когда-то историю об одном человеке, который умер из-за того, что у него исчезла воля к жизни. Она безуспешно старалась отогнать от себя это неуместное воспоминание.

Она вернулась на кухню и возилась с посудой до тех пор, пока ее не соединили с Уолтером. Грубоватое лицо Уолтера и его низкий голос успокоили Маргарет, к ней вернулась уверенность, какой ей не хватало весь день.

– Я так скучаю по тебе, дорогой, – сказала она.

– Осталось уже недолго, – ответил он, улыбнулся и привалился спиной к стенке телефонной будки. Вид у него был усталый. – Как там мое семейство?

Она рассказала мужу о Дэвиде, увидела, как потемнели глаза Уолтера.

– Врач приходил? – коротко спросил он.

– Немного задерживается. Он должен был прийти в шесть, а уже половина седьмого.

– Наверное, он сильно занят, – сказал Уолтер. – Но, похоже, это не настоящая болезнь. Скорее, он просто сильно расстроен… очень переживает из-за отъезда. Позвони мне сразу же, как только доктор скажет, что случилось.

– Непременно. Думаю, он сильно расстраивается из-за того, что приходится оставлять здесь рояль твоего отца.

– Дэвид же знает, что это не наша злая воля – бросить здесь инструмент. – Улыбка осветила его лицо. – Господи, ты можешь себе представить рояль на корабле! Доктор Чарльзуорси подпрыгнет до потолка!

Она улыбнулась:

– Почему ты не предложил ему взять рояль с собой?

– Ты хочешь, чтобы у меня были проблемы со стариком?

– Как там у вас дела, дорогой? – сменила тему разговора Маргарет.

Лицо Уолтера погрустнело:

– Сегодня мне пришлось разговаривать с вдовой бедняги Смайта. Она пришла забирать его вещи. Это было ужасно. Старик очень переживал, думал, что она последует за ним, но… слава богу, нет. – Он покачал головой.

– Вы нашли ему замену?

– Да, молодого парня из Ливана по имени Терик. У него прелестная жена. – Уолтер осмотрел кухню. – Похоже, ты приводишь вещи в порядок. Ты решила, что возьмешь с собой?

– Да, хочу кое-что взять. Хотелось бы мне уметь принимать решения так же быстро, как ты. Но я точно возьму фарфоровый чайный сервиз моей мамы и серебро – будет приданое Рите на свадьбу… картину Утрилло, которую твой отец купил в Лиссабоне… Все свои драгоценности я перебрала и оставила лишь на два фунта… насчет косметики я даже не волнуюсь, потому что ты сказал, что косметику мы будем делать сами, когда…

В кухню бегом влетела Рита и подошла к экрану.

– Привет, отец!

– Привет, глупышка! Что скажешь?

– Я сделала каталог для своих насекомых и заполнила его. Мама обещает помочь мне сфотографировать образцы, которые я уже поместила под стекло, как только все будет готово. Они такие тяжелые!

– Как это ты ухитрилась заманить маму так близко к твоим жучкам?

– Папа! Это не жучки, это энтомологические образцы.

– Для твоей мамы – это жучки, малышка. Теперь, если…

– Папа! Есть и еще кое-что. Я сказала Раулю – это новый мальчик в нашем квартале, – я сказала ему о похожих на ястребов насекомых на Рителле, которые…

– Это не насекомые, малышка, это мутанты амфибий.

Девочка нахмурилась.

– Но в докладе Спенсера прямо сказано, что у них хитиновая оболочка и они…

– Перестань болтать глупости! Тебе следовало прочесть технический доклад, который я тебе показывал, когда был дома в прошлом месяце. Обмен веществ этих существ основан на меди, и они близкие родичи распространенных на той планете рыб.

– А! Ты считаешь, что мне лучше заняться морской биологией?

– Не все сразу, малышка. Теперь…

– Дату отъезда уже определили, папа? Я жду не дождусь, когда можно будет там поработать.

– С датой пока не определились, малышка, но мы ждем решения со дня на день. Теперь мне надо поговорить с мамой.

Рита отошла от экрана.

Уолтер улыбнулся жене:

– Кого это мы воспитываем?

– Хотелось бы мне знать.

– Слушай, ты не волнуйся из-за Дэвида. Прошло девять лет с тех пор… с тех пор как он оправился от вируса. Все анализы показали, что он полностью излечился.

Маргарет подумала: «Да, излечился, если не считать, что у него были необратимо повреждены зрительные нервы». Она с трудом улыбнулась.

– Да, наверное, ты прав. Окажется что-то банальное, и мы будем смеяться, вспоминая об этом…

Раздался звонок в дверь.

– Уолтер, кажется, пришел врач.

– Позвони, как только все выяснится, – сказал Уолтер.

Маргарет слышала шаги Риты, которая побежала открывать.

– Ну все, пойду встречать, дорогой, – сказала она и послала мужу воздушный поцелуй. – Люблю тебя.

Уолтер поднял вверх два пальца в виде буквы V и подмигнул.

– Взаимно, и я тебя. Не падай духом.

Он отключился.

Доктор Моуэри был деятельный седовласый мужчина с каменным, словно кремневым лицом. Он славился тем, что при разговоре всегда кивал головой и что-то сочувственно, но не очень внятно говорил. В большой руке он держал свой врачебный саквояж с инструментами. Он потрепал Риту по голове, крепко, по-мужски, пожал руку Маргарет и сказал, что осмотрит Дэвида один, без нее.

– Матери вносят один только сумбур и суету, – сказал он и весело подмигнул, чтобы смягчить свои слова.

Маргарет отправила Риту в ее комнату и стала ждать окончания осмотра в холле. На обоях было сто шесть цветов между дверью в комнату Дэвида и углом холла. Она принялась считать балясины балюстрады, когда врач вышел из комнаты Дэвида. Он тихо прикрыл за собой дверь и кивнул каким-то своим мыслям.

Маргарет терпеливо ждала.

– М-м… хм-м. – Доктор Моуэри промычал нечто нечленораздельное и откашлялся.

– Что-то серьезное? – спросила Маргарет.

– Не уверен. – Он подошел к лестнице. – Давно мальчик так себя ведет… уныло и безрадостно?

Маргарет попыталась проглотить ком в горле.

– Он переменился, с тех пор как ему купили электронное пианино… взамен дедушкиного рояля. Вы это имеете в виду?

– Переменился?

– Он стал капризным, непослушным… все время хочет быть один.

– Я полагаю, что нет никакой возможности взять рояль с собой? – сказал врач.

– О господи, конечно, нет… он же весит не меньше тысячи фунтов, – ответила Маргарет, – а электронный инструмент всего двадцать один фунт. – Она кашлянула. – Он переживает из-за рояля, доктор?

– Возможно. – Доктор Моуэри кивнул и поставил ногу на первую ступеньку. – Во всяком случае, при осмотре я не смог выявить никакой физической причины. Мне бы хотелось, чтобы сегодня Дэвида осмотрел доктор Линдквист и другие. Доктор Линдквист – это наш старший психиатр. Я бы попытался уговорить мальчика поесть.

Маргарет стала вместе с врачом спускаться по лестнице.

– Я медсестра, – сказала она. – Можете сказать мне, если вы думаете, что это что-то более серьезное…

Моуэри переложил саквояж в правую руку и похлопал Маргарет по плечу.

– Не волнуйтесь так, моя милая. Колонистам несказанно повезло, с ними в путь отправится музыкальный гений. Мы не можем допустить, чтобы с ним что-то случилось.

У доктора Линдквиста было круглое лицо и циничный взгляд падшего ангела. Голос его лился плавными волнами, которые окатывали слушателя и увлекали его за собой. Психиатр и его коллеги пробыли с Дэвидом почти до десяти вечера. Потом доктор Линдквист отпустил коллег и спустился в музыкальную комнату, где его ждала Маргарет. Он сел на вращающийся стул перед роялем и взялся руками за его края.

Маргарет сидела на стуле с гнутой спинкой, на том самом стуле, о котором она знала, что будет скучать по нему больше, чем по всем остальным оставленным вещам. Стул словно сжился с ней, а матерчатая обивка внушала спокойствие своей привычностью.

За окном, в темноте, стрекотали сверчки.

– Можно с уверенностью сказать, что мальчик фиксирован на своем рояле, – сказал Линдквист и хлопнул себя ладонью по колену. – Вы не думали о том, чтобы оставить мальчика здесь?

– Доктор!

– Я должен об этом спросить.

– С Дэви что-то серьезное? – спросила она. – Я хочу сказать, что мы все будем скучать по оставленным здесь вещам. – Она провела рукой по подлокотнику стула. – Но, бог мой, мы…

– Я не великий музыкант, – сказал Линдквист, – но критики говорили мне, что ваш мальчик уже признанный исполнитель… что он в последнее время отказывается от концертов, чтобы не расстраиваться еще больше… Я имею в виду ваш скорый и окончательный отъезд. – Психиатр задумчиво пососал нижнюю губу. – Вы, конечно, понимаете, что ваш мальчик свято чтит память своего деда?

– Он посмотрел все старые видео, прослушал все записи, – ответила Маргарет. – Ему было всего четыре, когда умер дед, но Дэвид прекрасно помнит все, что они делали вместе. Это было… – Она пожала плечами.

– Дэвид отождествляет свой унаследованный талант с унаследованным роялем, – сказал Линдквист. – Он…

– Но рояль можно сделать, – сказала Маргарет. – Неужели один из плотников колонии или изготовитель музыкальных инструментов не сможет сделать…

– Нет, не сможет, – перебил ее Линдквист. – Это уже не будет рояль Мориса Хэтчелла. Видите ли, ваш мальчик вполне сознает, что унаследовал свой музыкальный гений от деда… так же как унаследовал рояль. Он связывает эти два наследия воедино. Он верит – сам того не сознавая, вы поняли? – что если он утратит рояль, то утратит и талант, и вот тогда перед вами встанет проблема более сложная, чем вы можете себе представить.

Она покачала головой.

– Но дети переживают такие…

– Он не дитя, миссис Хэтчелл. Возможно, точнее будет сказать, что он не просто дитя. Он очень чувствительный человек, один из тех, кого мы называем гениями. Это очень деликатная проблема, и психика его легко может надломиться.

У Маргарет пересохло во рту.

– Что вы пытаетесь мне сказать?

– Я не хочу без причины вселять в вас панику, миссис Хэтчелл. Но правда заключается в том, что если вашего сына лишить его инструмента – и это мнение всех нас, – то он на самом деле может умереть.

Она побледнела.

– О нет… нет! Он…

– Такие вещи случаются, миссис Хэтчелл. Существуют, конечно, определенные методы лечения, но боюсь, что у нас просто нет времени. Говорят, что вы отбываете очень и очень скоро. Лечение же может продолжаться годами.

– Но Дэвид…

– Дэвид не по годам развит и чрезмерно эмоционален, – перебил ее Линдквист. – Он вкладывает в музыку намного больше, чем здоровый человек. Отчасти это обусловлено его слепотой, но помимо этого очень важна его потребность, необходимая потребность в музыкальном самовыражении. У таких гениев, как Дэвид, эта потребность сродни основному инстинкту жизни.

– Мы не сможем. Вы не понимаете. Мы очень дружная семья, мы…

– Тогда, может быть, вы откажетесь от участия в экспедиции, пусть ваше место займет другая семья…

– Это убьет Уолтера… моего мужа, – сказала она. – Он буквально живет и дышит этой экспедицией. – Она покачала головой. – Я совсем не уверена, что мы вообще сможем сейчас отказаться. Ассистент Уолтера, доктор Смайт, погиб в вертолетной катастрофе на прошлой неделе. Ему уже нашли замену, но я уверена, что вам известно, какая важная роль отведена в экспедиции Уолтеру.

Линдквист кивнул:

– Я читал о Смайте, но не вижу здесь прямой связи.

– Я не слишком важна для колонии, – сказала она. – Да и дети, конечно, тоже. Но экологи – успех всего этого предприятия напрямую зависит от них. Без Уолтера…

– Ну, значит, эту проблему надо как-то решить, – сказал он, вставая. – Мы придем завтра утром, чтобы еще раз осмотреть Дэвида, миссис Хэтчелл. Доктор Моуэри дал ему питательные таблетки и успокоительное средство. Ночь он будет спать спокойно. Если будут какие-то осложнения – хотя их не должно быть, – то звоните мне по этому номеру. – Он достал из бумажника визитную карточку и протянул ее Маргарет. – Да, не повезло с этой проблемой ограниченного веса багажа. Думаю, что все решилось бы ко всеобщему удовольствию, если бы вы смогли взять с собой этого монстра. – Линдквист стукнул ладонью по крышке рояля. – Ну, засим доброй ночи.

Когда Линдквист ушел, Маргарет, закрыв за ним входную дверь, прижалась к ней лбом.

– Нет, – шептала она, – нет… нет… нет.

Она взяла себя в руки, перешла в гостиную и набрала номер Уолтера. Было двадцать минут одиннадцатого. Он, видимо, ждал ее звонка, потому что ответил практически сразу. Маргарет заметила, что у Уолтера очень озабоченное лицо, лоб прорезала глубокая морщина. Ей захотелось протянуть руку, прикоснуться к Уолтеру, успокоить его.

– Ну как, Маргарет? – спросил он. – С Дэвидом все в порядке?

– Дорогой, это… – Она с трудом сглотнула. – Все дело в рояле. В рояле твоего отца.

– В рояле?

– Врачи провели здесь весь вечер и ушли всего несколько минут назад. Психиатр говорит, что, если Дэвид лишится рояля, он может лишиться и музыки… а если он потеряет музыку, то он может умереть.

Уолтер на мгновение прикрыл глаза.

– Из-за рояля? Ну, знаешь, я уверен, что это…

Она рассказала мужу все, что говорил ей доктор Линдквист.

– Да, мальчик весь в деда, – сказал Уолтер. – Он однажды устроил в филармонии скандал из-за того, что стул оказался на полдюйма ниже, чем надо. Господи! Я… Линдквист не сказал, что можно сделать?

– Он сказал, что все проблемы решатся сами, если мы возьмем с собой рояль.

– Вот этот концертный рояль? Эта штука весит наверняка больше тысячи фунтов. Это в три раза больше того веса, который всей нашей семье можно будет взять с собой.

– Я знаю, я с ума схожу. Мало всех этих треволнений с отъездом, теперь еще и Дэвид.

– Да, насчет отъезда! Со всеми этим бедами я совсем забыл о главном: сегодня вечером был назначен день отлета. – Он посмотрел на свои наручные часы. – Взлет через четырнадцать суток и шесть часов – плюс-минус несколько минут. Старик сказал…

– Четырнадцать дней!

– Да, но у вас в запасе только восемь. Это срок сбора колонистов. Все отбывающие должны к этому времени приехать сюда и сдать багаж на погрузку…

– Уолтер! Я еще даже не решила, что… – Она осеклась. – Я была уверена, что у нас в запасе не меньше месяца. Ты же сам говорил мне, что…

– Я знаю. Но необходимое топливо уже накоплено, да и погодные условия благоприятствуют. Ну и психология учит, что с такими решениями не стоит долго тянуть. Внезапность облегчает переживания.

– Но что нам делать с Дэвидом? – Она в отчаянии закусила нижнюю губу.

– Он спит?

– Да, ему дали снотворного.

Уолтер нахмурился:

– Мне надо первым делом поговорить с Дэвидом завтра утром. Я в последнее время мало с ним общался, и все из-за работы, но…

– Он все понимает, Уолтер.

– Я уверен, что понимает, но я хочу лично с ним поговорить. Хотелось бы выкроить время, но тут творится такая суета. – Он покачал головой. – Я просто не могу себе представить, что такой диагноз может быть верным. Вся беда из-за какого-то рояля!

– Уолтер, ты не понял сути дела. Ты весь в своих людях и идеях. – Она опустила глаза, чтобы Уолтер не заметил, что она вот-вот расплачется. – Знаешь, некоторые люди очень сильно привязываются к вещам, которые означают для них комфорт… безопасность. – Она попыталась сглотнуть.

Он покачал головой:

– Да, наверное, я этого просто не понимаю. Но мы что-нибудь придумаем, положись на меня.

Маргарет выдавила вымученную улыбку.

– Я знаю, что на тебя можно положиться, дорогой.

– Но, может быть, суета с отъездом выбьет из его головы все переживания насчет рояля, – сказал Уолтер.

– Может быть, ты прав.

Он снова посмотрел на часы.

– Мне придется отключиться. Надо возвращаться на работу, эксперимент в самом разгаре. – Он подмигнул ей. – Я скучаю по вам.

– Я тоже, – прошептала она.

Рано утром позвонил Престер Чарльзуорси, директор колонии. Его лицо возникло на экране кухонного телефона как раз в то время, когда Маргарет готовила завтрак для Риты. Дэвид еще спал. Маргарет пока не сказала им о дате отлета.

Чарльзуорси был худощавым и беспокойным и производил на собеседников впечатление неотесанной деревенщины до тех пор, пока они не заглядывали в его светло-голубые глаза.

– Простите, что беспокою вас, миссис Хэтчелл, – сказал он.

Она взяла себя в руки и сохранила внешнее спокойствие:

– Никакого беспокойства, мы ждали звонка от Уолтера; честно говоря, я думала, что это звонит он.

– Я только что говорил с Уолтером, – сказал Чарльзуорси. – Он рассказал мне о Дэвиде. Еще раньше мы получили сообщение от доктора Линдквиста.

После бессонной ночи, в течение которой она то и дело, как кошка, прокрадывалась в спальню Дэвида, чтобы посмотреть на сына, нервы Маргарет были на пределе. Она сразу истолковала это вступление в негативном ключе.

– Вы исключили нас из списка колонистов и нашли другого эколога? – воскликнула она.

– О нет, миссис Хэтчелл. – Доктор Чарльзуорси перевел дух. – Я понимаю, что мой звонок выглядит несколько странно, но наша маленькая группа останется одна на чужой планете на целых десять лет, прежде чем сможет вернуться на Землю, дождавшись смены. Все это время мы сможем рассчитывать только друг на друга. Нам придется все проблемы решать сообща. Я искренне хочу помочь вам.

– Простите, но я не спала всю ночь и…

– Прекрасно вас понимаю. Поверьте, я ничего так не хочу, как отправить сейчас Уолтера домой, к вам, в этот нелегкий для вас момент. – Чарльзуорси неловко пожал плечами. – Но об этом не может быть и речи. После гибели бедняги Смайта на плечи Уолтера легло невероятно тяжелое бремя. Без него нам, возможно, вообще пришлось бы отказаться от полета.

Маргарет облизнула сухие губы.

– Доктор Чарльзуорси, есть ли хотя бы малейшая возможность… я имею в виду… взять с собой рояль?

– Миссис Хэтчелл! – От неожиданности Чарльзуорси даже отпрянул от экрана. – Он же весит почти тонну!

Она вздохнула:

– Я звонила сегодня в контору, которая доставила рояль в наш дом. Они посмотрели свои записи. Рояль весит тысячу четыреста восемь фунтов.

– Это даже не обсуждается! Нам пришлось отказаться от части оборудования, хотя оно весит вполовину меньше!

– Поймите мое отчаяние, – тихо произнесла она. – Доктор Линдквист сказал, что Дэвид может умереть, если… Я все время об этом думаю.

– Конечно, и именно поэтому я вам звоню, – сказал Чарльзуорси. – Хочу, чтобы вы знали, что мы сделали. Сегодня утром мы отправили Гектора Торреса на фабрику «Стейнуэй». Гектор – столяр-краснодеревщик, наш колонист. Сотрудники фабрики поделились с ним всеми своими секретами изготовления роялей, и теперь Гектор может изготовить точную копию инструмента – со всеми деталями. Питер Джексон, наш металлург, тоже сегодня, вслед за Гектором, съездит на фабрику роялей. Думаю, когда вы все это расскажете Дэвиду, его страхи развеются.

Маргарет едва сдерживала слезы:

– Доктор Чарльзуорси… я просто не знаю, как вас благодарить.

– Не надо меня благодарить, дорогуша. Мы команда… и должны вместе тянуть лямку. – Он кивнул. – Теперь еще одно: вы тоже можете оказать мне услугу.

– Конечно.

– Постарайтесь в течение этой недели не отвлекать Уолтера. Он открыл мутацию, которая позволит скрещивать земные растения с растениями, произрастающими на планете C. На этой неделе он проведет завершающие опыты с саженцами растений, доставленных с C. Это очень важное испытание, миссис Хэтчелл. Оно позволит сэкономить несколько лет на установление нового экологического баланса на чужой планете.

– Конечно, конечно, – сказала она. – Я прошу прощения, что я…

– Не надо извиняться, и беспокоиться тоже не надо. Мальчику всего двенадцать. Время лечит любые раны.

– Я уверена, что это сработает, – сказала она.

– Отлично, – произнес Чарльзуорси. – Так держать. Звоните мне, если понадобится помощь, – в любое время дня и ночи. Мы – одна команда и должны делить все трудности.

Он отключился. Маргарет некоторое время стояла у телефона, глядя на пустой экран.

Сзади, от кухонного стола, раздался взволнованный голос Риты:

– Что он сказал насчет даты отъезда?

– Она определена, дорогая, – обернувшись, ответила Маргарет. – Через восемь дней мы поедем к папе в Белые Пески.

– Ура! – Рита вылетела из-за стола, едва не опрокинув тарелки. – Мы едем! Мы едем!

– Рита!

Но Рита уже выбежала из дома, крича:

– Через восемь дней! Через восемь дней! Ура!

Маргарет подбежала к двери.

– Рита, вернись!

Рита ворвалась в прихожую.

– Мама, я должна рассказать об этом ребятам!

– Сейчас ты должна успокоиться. Своим криком ты можешь…

– Я все слышал, – сказал Дэвид, стоявший на площадке лестницы. Он начал медленно спускаться, держась за перила. Лицо его было белым, как яичная скорлупа, двигался он очень неуверенно.

Маргарет тяжело вздохнула и рассказала Дэвиду о плане доктора Чарльзуорси насчет рояля.

Дэвид остановился на лестнице, не дойдя до конца двух ступенек, и слушал мать, опустив голову.

– Это будет не тот рояль, – сказал он, сошел с лестницы, обошел мать и отправился в музыкальную комнату. От согбенной маленькой фигурки веяло полной безнадежностью.

– Рита, насколько ты можешь уменьшить вес своего багажа?

– Мама!

– Мы возьмем рояль с собой, – отрезала Маргарет.

Рита подошла к матери.

– Но весь наш багаж весит двести тридцать фунтов! Мы просто не сможем…

– В группе колонистов триста восемь человек, – сказала Маргарет. – Каждому взрослому можно взять с собой семьдесят пять фунтов, а каждому ребенку до четырнадцати лет – сорок фунтов. – Она взяла с тумбочки блокнот, карандаш и принялась считать. – Если каждый из них откажется всего от четырех фунтов и двенадцати унций, то мы сможем взять рояль с собой!

Чтобы не передумать, она подошла к раковине, достала оттуда чашки и блюдца фарфорового сервиза матери и положила их в коробку с оставляемыми вещами.

– Вот! Это подарок людям, которые станут жить в этом доме! Это уже три с половиной фунта!

Она расплакалась.

Но Рита взяла себя в руки.

– Я оставлю коллекцию насекомых, – прошептала она. Она прижалась лицом к матери, и они обе разрыдались.

– Почему вы плачете? – спросил Дэвид, появившийся на пороге кухни с радаром на плече. Его личико было маской непритворного страдания и несчастья.

Маргарет вытерла глаза.

– Дэви… Дэвид, мы постараемся взять с собой твой рояль.

Мальчик поднял голову, черты его лица мгновенно разгладились, но потом он снова нахмурился.

– Непременно, но тогда придется оставить здесь папины семена и оборудование из-за моего…

– Есть другой способ, – сказала Маргарет.

– Какой? – с робкой надеждой спросил Дэвид.

Маргарет объяснила ему свой план.

– Просить? – удивился он. – Просить других людей отказаться…

– Дэвид, мы собираемся колонизовать пустынный и бесплодный край – там будет мало удобств, там не будет изысканных одежд – там почти не будет всего того, к чему мы привыкли в нашей цивилизованной жизни. Нам поможет настоящий земной рояль и человек, который будет на нем играть. Это поднимет наш дух и поможет пережить ностальгию, которая непременно нас поразит.

Незрячие глаза уставились на Маргарет. Мальчик умолк. После долгого молчания он сказал:

– Для меня это будет огромной ответственностью.

Волна гордости за сына захлестнула Маргарет:

– Я рада, что ты именно так это воспринял.

В небольшой брошюре, которую вручили будущим колонистам на первом собрании в Белых Песках, был список с именами и адресами. Начав с самого начала списка, Маргарет набрала номер Сельмы Аткинс из Литл-Рока, жены главного зоолога экспедиции.

Миссис Аткинс была полной брюнеткой с непокорными волосами и незаурядным темпераментом. Она, кроме того, оказалась прирожденным конспиратором.

Маргарет еще не успела до конца объяснить проблему, как Сельма Аткинс уже предложила создать телефонный комитет. Она записала несколько самых обнадеживающих имен и сказала:

– Но если мы даже уложимся в рамки разрешенного веса, то как мы доставим эту махину на корабль?

Маргарет задумалась:

– Но что в этом особенного? Мы просто покажем, что суммарный вес не превышает норму, и передадим рояль грузчикам, которые и доставят его в багажный отсек.

– Чарльзуорси никогда не пойдет на это, дорогуша. Он и так страшно злится из-за того, что приходится отказываться от необходимого научного и технического оборудования. Да он только посмотрит на эту тысячу четыреста восемь фунтов и скажет: «Мы можем вместо этого хлама взять на борт запчасти для атомного генератора!» Муж говорит, что ему пришлось высверливать отверстия в стенках ящиков, чтобы сэкономить на жалких унциях!

– Но как же тогда…

Сельма щелкнула пальцами.

– Я знаю как! Через Оззи Лукана!

– Лукана?

– Да, это директор по хозяйственной части корабля, – сказала Сельма. – Ну, помните, такой здоровенный рыжеволосый мужчина. Он на первом собрании рассказывал, как паковать вещи и как пользоваться контейнерами.

– Да, да, – сказала Маргарет. – И что?

– Он женат на старшей дочери одной из моих двоюродных сестер. Нет ничего лучше небольшого семейного давления. Я займусь этим.

– Но разве он не доложит об этом доктору Чарльзуорси? – спросила Маргарет.

– Ха! Вы не знаете мою кузину Бетти!

Через некоторое время пришел доктор Линдквист с двумя консультантами-психиатрами. Они провели с Дэвидом около часа, а потом спустились в кухню, где Маргарет и Рита заканчивали фотографировать кулинарные рецепты. За врачами по лестнице спустился Дэвид и остановился в дверях.

– Мальчик оказался крепче, чем я думал, – сказал Линдквист. – Вы уверены, что ему не говорили, что он сможет взять с собой рояль? Надеюсь, вы не ввели его в заблуждение просто для того, чтобы он лучше себя чувствовал?

Дэвид нахмурился.

– Доктор Чарльзуорси отказался брать на борт рояль, когда я его об этом попросила. Но он отправил двух мастеров на фабрику «Стейнуэй», так что нам сделают точную копию рояля.

Линдквист обернулся к Дэвиду:

– Ты согласен с этим, Дэвид?

– Я все понимаю насчет веса, – поколебавшись, ответил мальчик.

– Ты говоришь, как взрослый человек, – похвалил его Линдквист.

Когда психиатры ушли, Рита обратилась к Маргарет:

– Мама, ты же солгала им!

– Нет, не солгала, – произнес Дэвид. – Мама сказала чистую правду.

– Но не всю правду, – сказала Маргарет.

– Это то же самое, что ложь, – возмутилась Рита.

– Прекрати! – вспылила Маргарет, потом добавила: – Дэвид, ты точно хочешь оставить дома свои тексты, набранные «брайлем»?

– Да, это целых шестнадцать фунтов. Мы возьмем комплект для перфорации и машинку Брайля. Я смогу напечатать все нужные копии, если Рита мне продиктует текст.

К трем часам они уже имели неохотное согласие Освальда Лукана на контрабандный провоз рояля в багажном отсеке корабля, если удастся компенсировать вес с точностью до унции. Однако на прощание Лукан сказал:

– Старик не должен даже догадываться об этом. Он и так кипит по поводу оборудования, от которого пришлось отказаться.

К половине восьмого Маргарет включила в свои подсчеты первые пожертвованные фунты: шестьдесят один человек отказался от двухсот семи фунтов и семи унций. «Этого мало с каждого человека, – подумала Маргарет. – Но я не имею никакого права обвинять этих людей. Мы все так привязаны к своим вещам. Так трудно расстаться со всеми этими безделушками, которые будут связывать нас с прошлым, с Землей. Где-то надо найти еще вес». Она принялась думать, чем еще можно пожертвовать, но быстро поняла, что несколько лишних фунтов не спасут положение.

К десяти часам утра следующего дня она уже могла рассчитывать на пятьсот пятьдесят четыре фунта и восемь унций, пожертвованных ста шестьюдесятью будущими колонистами. Но помимо этого ровно двадцать человек ответили на просьбу решительным отказом. Страх, что кто-то из этих двадцати может выдать тайну, сковал Маргарет.

Дэвид тоже погрузился в мрачное отчаяние. Он сидел за роялем в музыкальной комнате. Маргарет присела за его спиной на свой любимый стул. Одной рукой Дэвид нежно касался клавиш, подаривших Морису Хэтчеллу бессмертную славу.

– Получается меньше четырех фунтов с человека, да? – спросил Дэвид.

Маргарет потерла щеку.

– Да.

Раздался тихий аккорд.

– Ничего у нас не выйдет, – сказал Дэвид и провел рукой по клавишам. – Не знаю, имеем ли мы право просить людей отказываться от дорогих им вещей, ведь они и так пожертвовали…

– Не надо, Дэви.

Он не стал возмущаться, что его назвали уменьшительным именем, и снова коснулся клавиш. По комнате поплыла чарующая мелодия Дебюсси.

Маргарет закрыла лицо руками и тихо заплакала от усталости и отчаяния. Мелодия, которую теперь играл Дэвид, плакала еще горше.

Он встал, закрыл крышку рояля, поднялся к себе и тихо закрыл дверь спальни. От этого смирения Маргарет стало не по себе.

От мрачных мыслей Маргарет оторвал телефонный звонок. Она приняла вызов по портативному аппарату в холле. На экране появилось лицо Сельмы Аткинс. Вид у нее был расстроенный.

– Мне только что позвонил Оззи, – выпалила она. – Кто-то обо всем доложил Чарльзуорси.

Маргарет прижала ладонь к губам.

– Вы сказали мужу, что мы делаем? – спросила Сельма.

– Нет. – Маргарет отрицательно покачала головой. – Сначала я хотела сказать, но побоялась, не зная, как он на это отреагирует. Вы же знаете, они большие друзья с Чарльзуорси.

– Вы думаете, что он мог настучать на собственную жену?

– Нет, но он мог…

– Ну, в общем, он уже на ковре, – сказала Сельма. – Оззи говорит, что все здание просто трясется. Старик бушует от ярости – кричит на Уолтера, и стучит кулаком по столу, и…

– Чарльзуорси?

– Ну кто же еще? Я позвонила, чтобы предупредить вас. Он…

– Но что же нам теперь делать?

– Мы пока затаимся, дорогая. Мы отступим и перегруппируемся. Позвоните мне сразу после того, как переговорите с мужем. Может быть, нам удастся придумать что-то другое.

– Ради нас пожертвовали частью своего багажа больше половины колонистов, – сказала Маргарет. – Это означает, что все они на нашей стороне…

– Сейчас руководство колонии придерживается диктаторских, а не демократических методов управления, – сказала Сельма. – Но я подумаю. До скорого.

Дэвид подошел к матери, когда она отключила связь.

– Я все слышал, – сказал он. – Я понял, что у нас ничего не вышло.

Телефон зазвонил прежде, чем она успела ответить. На экране на этот раз появилось лицо Уолтера. Оно было сосредоточенным и жестким.

– Маргарет, я звоню из кабинета доктора Чарльзуорси, – сказал он и тяжело вздохнул. – Почему ты ничего мне не сказала? Я бы тебе объяснил, насколько это глупо!

– Именно поэтому и не сказала! – ответила она.

– Но контрабандой протащить рояль на корабль! Из всего…

– Я думала о Дэви! – вспылила Маргарет.

– Господи, да знаю я! Но…

– Когда врачи сказали, что он может умереть, если останется без…

– Но, Маргарет, этот рояль весит тысячу фунтов!

– Тысячу четыреста восемь фунтов, – хладнокровно поправила она мужа.

– Не будем спорить, дорогая, – сказал он. – Я восхищен твоим присутствием духа… и люблю тебя, но я не могу допустить подрыва общественной солидарности колонии… – Он тряхнул головой. – Даже ради Дэвида.

– Даже если это убьет твоего родного сына? – спросила она.

– Я не желаю убивать своего сына, – сказал он. – Вспомни, я же эколог. Моя задача не убивать, а сохранять жизнь… моя задача заключается в том, чтобы мы все – вместе и по отдельности – остались в живых! И я…

– Папа прав, – сказал Дэвид и встал рядом с Маргарет.

– Я не знал, что и ты здесь, сынок, – смутился Уолтер.

– Все нормально, папа.

– Минутку. – В разговор вмешался Чарльзуорси, подошедший к Уолтеру. – Каким весом пожертвовали люди?

– Зачем вам это знать? – спросила Маргарет. – Чтобы знать, сколько ваших научных игрушек вы еще сможете взять?

– Я хочу знать, насколько вы преуспели в вашем маленьком проекте? – сказал он.

– Нам уступили пятьсот пятьдесят четыре фунта и восемь унций, – сказала она. – Ради нас пошли на жертвы сто шестьдесят человек.

Чарльзуорси сжал губы, задумался.

– Одна треть от требуемой величины, – сказал он. – Таким темпом вы не наберете нужный вес. Если бы у вас был хоть малейший шанс на успех, то я, пожалуй, склонился бы к тому, чтобы разрешить вам перевозку рояля, но вы сами видите, что…

– У меня есть идея, – сказал Дэвид.

Чарльзуорси посмотрел на мальчика.

– У тебя, Дэвид?

– Да, сэр.

– Что же это за идея?

– Сколько весят рама, струны и клавиатура? У вас есть люди на фабрике…

– Ты хочешь сказать, что сможешь довольствоваться только этими частями рояля? – спросил Чарльзуорси.

– Да, сэр. Это будет то же самое и даже лучше. Корни инструмента будут на обеих планетах – часть рояля с Земли, часть с планеты C.

– Будь я проклят, если это не гениальная идея, – воскликнул Чарльзуорси. Он повернулся к Хэтчеллу: – Уолтер, позвони Филу Джексону на фабрику «Стейнуэй». Узнай, сколько весят эти части рояля.

Уолтер исчез с экрана. Все ждали. Наконец вернулся Уолтер и сказал:

– Приблизительно пятьсот шестьдесят два фунта. Я связался и с Гектором Торресом. Он говорит, что сможет изготовить точную копию остальных частей.

Чарльзуорси улыбнулся:

– Значит, все нормально! У меня скоро голова треснет… нам надо бы взять так много других вещей. Но и эта нам нужна – для поднятия морального духа.

– Если будет моральный дух, все остальное приложится, – сказал Уолтер.

Маргарет взяла карандаш и блокнот и быстро посчитала.

Она подняла голову.

– Я сейчас подумаю, что еще мы можем оставить, чтобы уложиться в допустимый вес…

– Сколько вам не хватает? – поинтересовался Чарльзуорси.

Маргарет посмотрела на листок:

– Семь фунтов и восемь унций.

Чарльзуорси облегченно вздохнул:

– Пока я плохо соображаю, позвольте мне сделать еще один широкий жест: мы с миссис Чарльзуорси пожертвуем семь фунтов и восемь унций во имя культурного будущего нашей новой родины.

Игровая машина

«Отель “Отдых в пустыне” – азартные игры запрещены».

Сине-белый знак был прибит к двум столбам, подножья которых утопали в порыжевшей на солнце осоке на обочине единственной дороги.

Хэл Ремсен вслух прочел написанное, остановил машину с откидным верхом у подъездной дорожки и взглянул на свою молодую жену, с которой обвенчался всего шесть часов назад. От букетика на платье исходил сильный цветочный аромат. Улыбка оживила его худощавое, смуглое лицо.

Короткие светлые волосы Рут Ремсен растрепались от езды в открытой машине. Взъерошенные волосы, подсвеченные красноватым светом заходящего солнца, придавали ее личику что-то пикантно-кукольное.

– Ну как? – спросил он.

– Хэл, мне не нравится, как выглядит это место, – ответила она, а потом прищурилась. – Оно похоже на тюрьму. Давай поедем дальше.

Она зябко поежилась, глядя мимо мужа на массивное строение, гнездившееся среди песчаных холмов по левую руку от молодоженов. Затененный вход в отель был похож на ловушку в конце подъездной дорожки.

Хэл пожал плечами, усмехнулся. Он вдруг стал похож на озорного мальчишку, который вот-вот признается, что это он стянул печенье из вазочки.

– Хочу тебе кое в чем признаться, – сказал он, – твой муж незаменимый специалист по устранению неполадок в компании «Флауэр Электроникс» в Меридиане…

– Мне все равно не нравится, как выглядит этот отель, – упрямо повторила она. Лицо ее сделалось очень серьезным. – Дорогой, мы же проведем здесь нашу первую брачную ночь.

Он отвернулся от жены и посмотрел на отель.

– Все дело в том, как его освещает солнце, – сказал он. – Окна отсвечивают красным и поэтому похожи на большие, налитые кровью глаза.

Прикусив губу, Рут продолжала неотрывно смотреть на строение, резко выделявшееся на фоне обожженных солнцем холмов. Лучи садившегося солнца, отражаясь от кристаллических песчинок, окрашивали в красноватые тона стекла и металлические рамы окон.

– Ну… – Она осеклась на полуслове.

Хэл тронул машину и свернул на дорожку.

– Скоро стемнеет, – сказал он. – В пустыне не бывает сумерек. Лучше остановимся здесь, пока не поздно.

Он остановил машину в полумраке ворот.

Пожилой портье с морщинистым дубленым лицом, одетый в зеленую форму, подошел к машине справа, спустившись по ступенькам подъезда. Желтый свет, сочившийся из-за двойных дверей входа, четко высвечивал худую, как палка, фигуру портье.

Не говоря ни слова, этот человек открыл дверь машины со стороны Рут.

Хэл вылез из машины вслед за женой, кивнул головой в сторону заднего сиденья.

– Возьмите эти две сумки, – сказал он. – Мы на одну ночь.

Ключ он оставил в машине.

В вестибюле было тихо и прохладно, особенно после пустынной жары. Стук шагов по выложенному плитками полу гулким эхом отдавался от стен. Хэла удивило отсутствие растений в кадках, мебели и людей. В тишине вестибюля было что-то сверхъ- естественное и зловещее.

Они подошли к полукруглому мраморному столу у противоположной от входа стены. Хэл нажал вмонтированную в стол кнопку вызова. Сзади раздался двойной щелчок двери. Он обернулся и увидел идущего за ними портье с их багажом.

Если бы портье был женщиной, его можно было бы назвать «каргой». Хэлу пришло на ум слово «колдун».

Шаркая ногами, коридорный зашел за стойку, подвинул Хэлу журнал и ручку.

Рут посмотрела сначала на журнал, потом на Хэла.

Внезапно осознав, что теперь он женатый человек, Хэл многозначительно откашлялся.

– У вас есть номер? – спросил он.

– Ваш номер четыреста семнадцатый, в северо-западном углу, – ответил старик.

– Это все, что у вас есть? – уточнил Хэл. Он посмотрел на Рут и глубоко вдохнул, чтобы подавить внезапно возникшее чувство беспокойства. Потом снова взглянул на человека за стойкой.

– Это ваш номер, сэр, – произнес тот и коснулся пальцем журнала регистрации.

– Возьмем его, – сказала Рут. – Это же всего на одну ночь.

Хэл пожал плечами, взял ручку и записал: «Мистер и миссис Гарольд Б. Ремсен, Сонома, Калифорния». Запись он зачем-то украсил росчерками и завитушками.

Старик взял у Хэла ручку и положил ее на журнал, затем с почти нарочитым, механическим шарканьем вышел из-за стойки.

– Сюда, пожалуйста, – сказал он, беря сумки.

Они наискось пересекли вестибюль и подошли к лифту, двери которого слегка зашумели, когда коридорный нажал на кнопку. Лифт начал подниматься.

Рут вцепилась в руку Хэла. Он погладил запястье Рут, чувствуя, как дрожит ее рука. Он оглянулся, посмотрев на зеленую форму портье. От воротника тянулись многочисленные вертикальные складки. Хэл кашлянул.

– Мы свернули налево, думали, что это ведущее от Меридиана шоссе 25, – сказал он. – Мы едем в Карсон-Сити.

Портье в ответ не проронил ни слова.

– Мы поехали не по тому шоссе? – спросила Рут. Голос ее звучал напряженно, почти визгливо.

– Шоссе не может быть «не тем», – сказал портье. Он сказал это, не обернувшись, остановил лифт, открыл дверь, взял багаж. – Прошу вас, сюда.

Хэл посмотрел на свою молодую жену. Она вскинула брови и пожала плечами.

– Он философ, – прошептала она.

Коридор казался нескончаемым, огромным как пещера, с зарешеченным окном в конце. За окном были видны погрузившаяся в ночной мрак пустыня и яркие звезды, усеявшие темное небо до самого горизонта. От светильников в углах между стенами и потолком струился серебристый свет, освещавший темно-бордовый ковер под ногами.

В конце коридора старик остановился, открыл замок, толкнул от себя дверь, вошел в номер и включил свет. Потом он отступил в сторону, пропуская внутрь Хэла и Рут.

Хэл задержался на освещенном желтым светом пороге и ободряюще улыбнулся жене; потом сделал приглашающий жест. Рут зарделась, покачала головой, но твердым шагом вошла в номер. Он рассмеялся и последовал за ней.

Комната была длинной, с низкими потолками. В дальнем конце стояла двуспальная кровать. Справа находился металлический короб с двумя приоткрытыми дверцами. Через щель одной из них была видна ванная комната. За другой дверью было темно – видимо, там был шкаф. Вся комната производила впечатление монашеской кельи или тюремной камеры. Окна над кроватью выходили в багровую тьму пустынной ночи.

Рут подошла к зеркалу, чтобы отцепить от платья свадебный букетик. Портье поставил сумки возле кровати. Хэлу было видно, что Рут в зеркале смотрит на старика.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что «шоссе не может быть не тем»? – спросила она.

Портье выпрямился. На форме появились новые складки.

– Все дороги куда-то ведут, – ответил он и направился к двери.

Хэл достал из кармана чаевые, но старик не обратил ни малейшего внимания на этот жест, вышел и закрыл за собой дверь.

– Ну, я…

– Хэл! – Рут прижала ладонь к губам, уставившись на дверь.

Он резко обернулся, уловив панику в голосе жены.

– На двери нет ручки! – сказала она.

Хэл окинул взглядом гладкую внутреннюю поверхность полотна двери.

– Может быть, на стене есть скрытая кнопка или дверь открывается автоматически; наверное, где-то есть электрический датчик, – сказал Хэл. Он подошел к двери и ощупал стены по обе стороны от нее.

Рут подошла сзади и взяла мужа за руку. Он ощутил ее дрожь.

– Хэл, мне очень страшно, – сказала она. – Надо выбраться отсюда и…

Откуда-то раздался рокочущий голос:

– Пожалуйста, не тревожьтесь.

Хэл судорожно огляделся, пытаясь понять, откуда идет голос. Ногти Рут впились в его ладонь.

– Теперь вы гости отеля «Отдых в пустыне», – снова заговорил голос. – Ваше пребывание здесь будет абсолютно безопасным, если вы будете соблюдать одно-единственное правило: никаких азартных игр. Играть в них строго запрещено. Все машины и приспособления для игр будут удалены и изъяты, если вы вздумаете ослушаться.

– Я хочу выйти отсюда, – дрожащим голоском пропищала Рут.

Хэл только теперь ощутил всю кошмарность ситуации. Ему даже показалось, что это дурной сон. Но слишком уж все было реально: дрожащая всем телом Рут, прочная дверь, серая каменная стена.

– Это какой-то чокнутый фанатик, – пробормотал Хэл.

– Вы можете принять решение уйти отсюда, – произнес голос, – но у вас нет выбора в том, куда вы пойдете, каким образом или когда. Свободный выбор за пределами непосредственного решения – это уже случайность, а значит, азартная игра. Здесь ничего не делается по воле случая. Здесь все делается по абсолютно однозначному, заранее принятому решению.

– Что это за чертовщина? – зло спросил Хэл.

– Вы слышали правило, – ответил голос. – Вы решили сюда прийти. Жребий был брошен.

«Во что я втянул нас? – подумал Хэл. – Надо было слушать Рут и не заезжать сюда; она же не хотела».

Рут дрожала так сильно, что эта дрожь передалась и Хэлу; большим усилием воли он подавил панику.

– Хэл, давай уйдем отсюда, – сказала она.

– Будь осторожна, – сказал он. – Здесь что-то очень сильно не так. – Он потрепал ее по руке, воображая, что это может ее хоть как-то приободрить. – Давай… спустимся… в… вестибюль, – сказал он, четко выговаривая слова. Он сжал ладонь Рут.

Она прерывисто вздохнула.

– Да, я хочу выйти.

«Но как мы выйдем отсюда? – подумал он. – В двери нет ручки». Он посмотрел на окна и ночь за стеклами. «Это пятый этаж».

– Вы решили спуститься в вестибюль? – спросил голос.

– Да, – ответил Хэл.

– Ваше решение учтено, – сказал голос. – Время вам было предоставлено, когда вы вошли.

«Время было предоставлено, – подумал он. – Рут очень точно выразилась: это тюрьма».

– Что с нами будет? – спросила она. Она прижалась лицом к его груди. – Дорогой, сделай так, чтобы с нами ничего не случилось.

Он крепко обнял жену, осмотрел комнату.

Дверь номера открылась внутрь.

– Дверь открылась, – сказал он. – Держи себя в руках. Не выпускай мою ладонь.

Он повел Рут за собой в коридор, к лифту. Оператора не было, но двери лифта закрылись, как только они вошли. Кабина заскользила вниз, а потом плавно остановилась. Двери открылись.

Люди!

Резкая перемена в вестибюле поразила их, как только они вышли из лифта.

Вестибюль был заполнен людьми. Молчаливыми, настороженными людьми – они расхаживали по помещению поодиночке, парами, группами.

– Я видела, как вы вошли, и в тот же момент решила поговорить с вами. – Дрожащий старческий голос принадлежал женщине.

Хэл и Рут одновременно посмотрели налево. Говорила седая женщина с морщинистым лицом. На ней было старомодное синее платье. Оно висело настолько свободно, что казалось, будто женщина вот-вот из него выскользнет.

Хэл попытался заговорить, но вдруг – с жутким страхом – осознал, что не может вымолвить ни слова.

– Думаю, что некоторые из нас приняли такое же решение. – Она смотрела на Хэла и Рут странно блестящими глазами. – На этот раз возможность выпала мне. – Она кивнула. – Возможно, вы не сможете со мной говорить, потому что не определились с временем и местом решения, и оно выглядит в какой-то мере случайным. Но это неважно.

Она покачала седой головой.

– Я заранее знаю ваш вопрос. Вы попали сюда случайно, к тому же вы – молодожены. Тем больше мне вас жаль.

Хэл снова попытался заговорить, и снова безуспешно. Его удивила молчаливость Рут. Хэл посмотрел на нее. Лицо жены было неподвижным и бледным. В нем не было ни кровинки.

– Мы можем просветить вас насчет того, чем на самом деле является этот отель, – снова заговорила старуха. – Это своего рода уединенный госпиталь, заброшенный в эту немыслимую глухомань. Почему он здесь, можно только гадать. Но мы знаем, для чего он предназначен. Здесь лечат от игромании.

Женщина снова кивнула, словно соглашаясь с какими-то своими мыслями.

– Я и сама была игроком, – сказала она. – Нам думается, что у этого отеля есть аура, которая привлекает игроков, когда они приближаются к нему. Иногда госпиталь засасывает таких случайных путников, как вы. Но это машина, и она не способна корректировать свой выбор. Под азартной игрой эта машина понимает весьма странные и неожиданные вещи.

Хэл вспомнил рокочущий голос в номере: «Никаких азартных игр!»

За спиной женщины, в центре вестибюля, стоял низенький человек в костюме и сорочке со стоячим воротником – по моде середины двадцатых годов. Человек внезапно схватился за горло и, не издав ни звука, упал на пол. Он лежал на полу, словно груда накрахмаленного отглаженного белья.

Хэл снова почувствовал себя так, будто оказался в ночном кошмаре.

Откуда-то появился старик-портье, подбежал к трупу, схватил его за ноги и поволок за угол.

– Кто-то только что умер, – сказала старуха. – Я вижу это по вашим глазам. Время смерти определяется в тот момент, когда вы переступаете порог отеля. Заранее определяется даже причина вашей смерти. – Она вздрогнула. – Некоторые люди умирают весьма мучительно.

Хэла охватил жуткий холодок.

Старуха вздохнула.

– Вы, конечно, хотите знать, есть ли возможность бежать отсюда. – Она пожала плечами. – Возможно, есть. Люди иногда исчезают, но, может быть… это просто какой-то иной способ.

Хэл вдруг понял, что к нему вернулся дар речи. Это поразило его настолько, что единственное, что он мог произнести, было: «Я говорю». Голос его, впрочем, был лишен всякой выразительности. Потом он добавил:

– Должен быть какой-то выбор.

Старуха безнадежно покачала головой.

– Нет. Момент, когда вы сможете заговорить – один или в компании, – был определен в тот миг, когда вы переступили порог отеля.

Хэл два раза глубоко вдохнул, стараясь, невзирая на страх, взять себя в руки и восстановить способность к нормальному мышлению. Он сжал руку Рут, но не стал смотреть на нее, чтобы не отвлекаться. Главный специалист по устранению неполадок должен найти выход из положения.

– Что будет, если я все же попробую сделать ставку? – спросил он.

Старуха вздрогнула.

– Устройство, которое вы выберете, будет удалено, – сказала она. – Именно по этой причине вы не должны… – она замялась, – …спать вместе.

Хэл извлек из кармана монетку и подбросил ее в воздух.

– Скажите, как она выпадет: угадаете – она ваша.

Монета исчезла, не долетев до пола.

– Вам показали силу этого места, – сказала старуха. – Вы не должны играть в азартные игры и ставить на случайность. Инструмент случайности всегда удаляется.

Внезапно Хэла озарило. Что, если… Он нервно облизнул губы, стараясь не меняться в лице. «Это безумие, – подумал он, – но не большее безумие, чем весь этот кошмар».

Он медленно достал из кармана еще одну монету.

– Моя жена и я хотим еще раз сыграть в азартную игру, – сказал он. – Мы хотим поиграть, использовав отель в качестве игровой машины. Мы ставим на момент вмешательства отеля.

В вестибюле наступила мертвая тишина; Рут изо всех сил вцепилась в руку Хэла; на лице старухи отразилось живейшее любопытство.

– Мы ставим на тот самой момент, когда отель удалит монету или если он удалит монету, – сказал он. – Мы примем одно из нескольких решений в зависимости от времени вмешательства или отсутствия вмешательства.

Отель вздрогнул от сильного скрежета.

Хэл подбросил монету.

В ту же секунду Хэл и Рут оказались на песчаной дюне. Лунный свет заливал окрестности призрачным серебристым цветом. На соседней дюне стояла их машина.

Рут бросилась Хэлу на шею и разрыдалась.

Он погладил ее по плечу.

– Надеюсь, они все меня слышали, – сказал он. – Этот отель – робот. Он был вынужден удалить себя, так как сам стал игровой машиной.

Встреча в захолустном поселке

– Вы интересуетесь экстрасенсорным восприятием, да? Ну, думаю, что я сталкивался с ним не реже, чем другие, и врать мне ни к чему.

Это был маленький лысый человек в очках без оправы. Он сидел рядом со мной на скамейке у входа в деревенскую почту, где я грелся на апрельском солнышке и читал статью, озаглавленную «Статистическое обоснование экстрасенсорного восприятия» и напечатанную в «Ежеквартальном научном журнале».

Он увидел заголовок статьи, которую я читал, и заинтересовался.

Он действительно был мал ростом, этот человек по имени Крэнстон, и жил он в этой деревне всегда, насколько я мог помнить. Родился он на берегу залива Берли в бревенчатой хижине, но теперь жил в деревне вместе со своей овдовевшей сестрой по фамилии Берстобл, покойный муж которой был капитаном дальнего плавания. Этот капитан выстроил большой каменный дом со шпилем, который с прибрежной гряды смотрел одной стороной на деревню, а другой – на мелкие воды бухты Саунд. Это был видавший виды серый дом, почти скрытый за пихтами и зарослями болиголова. Его обитатели были окутаны ореолом таинственности.

Первой тайной, впрочем, был сам факт того, что я увидел Крэнстона на почте. У семьи был наемный посыльный, который выполнял разные мелкие поручения. Члены этой семьи редко появлялись в деревне, хотя сам Крэнстон был довольно общительным и его часто можно было видеть в ассоциации фермеров, где он либо беседовал с людьми, либо играл с кем-нибудь в шашки.

В Крэнстоне было пять футов четыре дюйма роста, а весил он фунтов сто пятьдесят, из чего вы можете заключить, что худеньким он не был. Зимой и летом он был одет в кепку с козырьком, какую часто носят маляры, комбинезон и темно-коричневую рубашку, какие часто носят лесорубы, – хотя я не думаю, что он когда-либо был лесорубом или вообще занимался физическим трудом.

– Вы зачем-то пришли на почту? – спросил я в бесцеремонной деревенской манере. – Я очень давно вас не видел.

– Я рассчитывал… увидеться здесь с одним человеком, – ответил он. Потом он кивнул в сторону журнала, лежавшего у меня на коленях. – Не знал, что вы интересуетесь экстрасенсорным восприятием.

Отделаться от него я уже не мог, момент был упущен. Я один из тех, к кому люди сразу проникаются доверием – даже когда я не расположен к доверительным разговорам, – и мне было очевидно, что Крэнстон хочет угостить меня какой-то своей «историей». Я вяло попытался отделаться от него, потому что был в довольно характерном для писателей расположении духа – мне хотелось откусить голову всякому, кто заговаривал со мной.

– Думаю, что экстрасенсорное восприятие – это чистой воды мошенничество, – сказал я. – Особенно отвратительно наблюдать все эти логические уловки, к которым прибегают, чтобы якобы математически доказать его существование…

– Я бы на вашем месте не был столь уж категоричен, – сказал он. – Могу рассказать вам кое-что, и это будет чистой правдой.

– Вы читаете мысли, – сказал я.

– Читать – это не самое подходящее слово, – сказал он, – и речь идет не о мыслях. – Он отвернулся, посмотрел на дорогу, разветвлявшуюся за зданием почты, а потом снова взглянул на меня. – Это сознание.

– Вы читаете сознание, – сказал я.

– Вижу, что вы мне не верите, – сказал он. – Но все же я хочу вам кое-что рассказать. Никогда не рассказывал об этом чужим людям… но вы-то не совсем чужой, вы, можно сказать, здешний, а так как вы еще и писатель, то сумеете что-то выцепить из этих историй.

Я вздохнул и закрыл журнал.

– Это было, когда я только что переехал сюда к сестре с залива, – начал свой рассказ Крэнстон. – Мне было семнадцать, а сестра уже года три как была замужем. Но ее муж, капитан, все время пропадал в море. Тогда он был, кажется, в Гонконге. Свекор сестры, старый мистер Джерузалем Берстобл, был тогда еще жив. Он жил в спальне на первом этаже, и дверь ее выходила прямо на заднее крыльцо. Он был глухой как пень и не мог без посторонней помощи встать с кресла-каталки. Собственно, меня и вызвали сюда, чтобы я помогал. Это было живое ископаемое, старый Джерузалем, если вы помните. Но едва ли вы были с ним знакомы.

(Это был намек на мое «пограничное положение», которое всегда было причиной того, что местные избегали говорить со мной о «старых временах»; и это несмотря на то, что меня приняли, так как отсюда были мои дед с бабкой, и все в деревне знали, что я «вернулся домой», чтобы залечить полученную на войне рану.)

– Старик Джерузалем обожал играть по вечерам в криббидж, – сказал Крэнстон. – В тот вечер, о котором я рассказываю, он с моей сестрой играл в криббидж в кабинете. Они почти не разговаривали из-за его глухоты, и единственное, что мы слышали, – это шлепки карт о стол и глухую воркотню сестры всякий раз, когда она набирала проигрышные карты.

Мы выключили свет в гостиной, но в камине горел огонь и к тому же в гостиную проникал свет из кабинета. Я находился в гостиной с Ольной, норвежской девушкой, которая тогда помогала сестре по хозяйству. Пару лет спустя она вышла замуж за Гаса Биллза, парня, который потом погиб от взрыва паровой машины в Индиан-Кемпе. Мы с Ольной играли в какую-то норвежскую карточную игру, в рип, похожую на вист, но очень скоро она нам наскучила, и мы стали просто сидеть у камина, рассеянно прислушиваясь к стуку карт в кабинете.

Крэнстон сдвинул на затылок кепку с козырьком и посмотрел на зеленую воду Саунда; там буксир вытягивал из приливного бассейна связку бревен.

– Она была очень хорошенькая, эта Ольна, – заговорил он наконец. – Волосы у нее были как золото с серебром. А кожа была такая бархатистая…

– Вы были в нее влюблены, – сказал я.

– Да я просто с ума по ней сходил, – согласился он. – Да и я был ей не противен… ну, во всяком случае, сначала.

Он снова умолк, снова взялся за козырек своей кепки. Потом сказал:

– Я пытался вспомнить, чья это была идея – ее или моя. Идея была моя. Ольна все еще держала в руках колоду карт. И я сказал: «Ольна, перемешай карты. Только так, чтобы я не видел». Да, именно так все и было. Я предложил ей перемешать карты, а потом снимать по одной и спрашивать, какую она сняла, а я буду угадывать.

Тогда было много разговоров о том парне из университета Дюка, о том враче – не помню, как его звали, который изучал людей, угадывавших карты. Думаю, что мне поэтому и пришла в голову такая идея.

Крэнстон ненадолго умолк, и могу поклясться, что в тот момент у него помолодели глаза.

– Итак, она перемешала карты, – сказал я, невольно заинтересовавшись рассказом. – И что было дальше?

– Что? Ах да… Она сказала: «Та, посмотрим, как ты укатаешь этот отин карт». – Она говорила с сильным акцентом, эта Ольна. Она, думаю, родилась в Старом Свете, а не в Порт-Орчарде. Ну, в общем, она взяла верхнюю карту, посмотрела на нее. Господи, как грациозно она наклонилась, чтобы рассмотреть ее при тусклом свете, льющемся из кабинета. И, понимаете, я сразу увидел эту карту – это был валет треф. Я отчетливо видел его в своем сознании… нет, саму карту я не видел, но я знал. И я выпалил, что это за карта.

– Вы угадали одну карту из пятидесяти двух… ну что ж, неплохо, – сказал я.

– Мы перебрали всю колоду, и я правильно назвал все карты до одной, – сказал Крэнстон. – Она переворачивала их и смотрела. Я не ошибся ни разу.

Конечно, я ему не поверил. Таких историй вам расскажут по дюжине за четвертак. Так, во всяком случае, мне говорили. Ни одна такая история не подтвердилась впоследствии. Но мне было любопытно, зачем он рассказывает мне все это. Может быть, этот старый деревенский холостяк, человек, ничего собой не представляющий, живущий на хлебах сестры, просто хочет подчеркнуть свою уникальность и важность?

– Значит, вы без ошибок назвали все карты, – сказал я. – Вы не подсчитали, каковы были шансы это сделать?

– За меня это сделал один профессор в колледже, – ответил Крэнстон. – Я не помню, сколько их было, шансов. Он сказал, что мой результат не мог быть случайным. Это невозможно.

– Невозможно, – согласился я, даже не пытаясь скрыть недоверие. – Что об этом подумала Ольна?

– Она подумала, что это какой-то трюк, домашний фокус, ну, вы понимаете.

– Она была в очках, и вы видели в них отражение карт, не так ли? – спросил я.

– Она до сих пор не носит очки, – ответил Крэнстон.

– Ну, значит, вы видели отражение в ее глазах, – сказал я.

– Она сидела в тени, футах в десяти от меня, – сказал он. – Свет падал только из кабинета, и она сама с трудом различала карты. Для того чтобы я их увидел, ей пришлось бы показывать их мне при свете огня в камине. Нет, ничего такого не было. Иногда я угадывал карты вообще с закрытыми глазами. Я просто видел эти карты… каким-то местом в моем мозгу. Я не колебался и не гадал… Я просто каждый раз знал, какую карту она переворачивает.

– Да, все это очень интересно, – сказал я, снова раскрыв журнал. – Наверное, вам стоит снова поехать в университет Дюка и помочь доктору Райну.

– Конечно, я был сильно взволнован, – сказал он, не обратив ни малейшего внимания на мою откровенную попытку закончить разговор. – Этот знаменитый доктор говорил, что такие люди существуют, и мой пример доказывает это.

– Да, – согласился я. – Может быть, вам стоит написать доктору Райну и сообщить ему об этом?

– Я предложил Ольне снова перемешать карты и попробовать еще раз, – сказал Крэнстон, и я уловил в его голосе нотки отчаяния. – Ей не очень хотелось, но она сделала это. Я заметил, что у нее дрожали руки.

– Вы напугали бедное дитя своими любительскими фокусами, – сказал я.

Он вздохнул и некоторое время сидел молча, задумчиво глядя на воды Саунда. Буксир продолжал с пыхтением тянуть бревна. Мне вдруг стало искренне жаль этого маленького человека. Он никогда не уезжал из деревни дальше, чем на пятьдесят миль. Я уверен в этом. Он жил привязанным к старому дому на гребне, каждую неделю играл в карты и шашки в ассоциации и иногда ходил в магазин за продуктами. Я был уверен, что в их с сестрой доме даже нет телевизора. Все знали, что эта старая карга придерживается очень строгих моральных правил.

– Вы снова правильно назвали все карты? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал хотя бы немного заинтересованно.

– Без единой ошибки, – ответил он. – Я уже точно определил то место в мозгу, которым я видел карты, и мог нащупать его в любой момент.

– А Ольна захотела узнать, как вы это делали? – спросил я.

Он с трудом сглотнул.

– Нет, но она почувствовала это. Во второй раз мы проверили только пятнадцать карт, а потом она бросила колоду на пол. Она, вся дрожа, сидела и смотрела на меня во все глаза. Потом она как-то назвала меня – я не помню точно этого имени, – вскочила и выбежала из дома. Все произошло так быстро! Она выбежала прочь, прежде чем я успел встать. Я побежал за ней, но нигде не нашел. Потом только мы узнали, что она остановила попутный грузовик с хлебом и уехала прямо домой, в Порт-Орчард. Она так и не вернулась.

– Это плохо, – сказал я. – Ведь был только один человек, мысли которого вы могли читать, и он вам встретился.

– Она не вернулась, – повторил он, и могу поклясться, что, судя по голосу, он едва сдерживал слезы. – Все подумали, что я приставал к ней… ну вам понятно. Сестра сильно на меня разозлилась. На следующий день за вещами Ольны приехал е брат. Он пообещал сделать из меня отбивную, если я посмею показаться…

Крэнстон умолк и уставился на гравийную дорогу, ведущую от ферм на запад. Высокая женщина в платье до середины икр вышла из-за поворота возле обгорелого пня и направилась к почте. Она шла, опустив голову, и мне были хорошо видны ее желтые волосы, заплетенные в косу и короной уложенные вокруг головы. Это была статная женщина с прекрасной фигурой и уверенной походкой здорового человека.

– Я слышал, что ее брат тяжело болен, – сказал Крэнстон.

Я посмотрел на Крэнстона, на выражение его лица – грустное и отчужденное, – и это выражение ответило на мой невысказанный вопрос.

– Это Ольна, – выдохнул я, ощутив невероятное волнение. Я не верил в эту глупую историю, но все же…

– Она нечасто здесь появляется, – сказал Крэнстон. – Но ее брат болеет, и я надеялся…

Она свернула к почте, и угол здания скрыл ее от нас. Мы слышали, как открылась дверь, потом до наших ушей донесся звук разговора. Потом дверь снова открылась, женщина вышла из-за угла и пошла по тропинке мимо нас, направляясь к придорожному магазину. Голова была все так же склонена, но на этот раз Ольна читала письмо.

Когда она оказалась на расстоянии около шести футов от нас, Крэнстон окликнул ее:

– Ольна!

Она резко остановилась, словно от удара хлыста. Одна нога застыла впереди другой. Клянусь, я никогда не видел в глазах человека такого ужаса! Она оцепенела, глядя на Крэнстона.

– Мне очень жаль сына твоей сестры, – сказал Крэнстон и добавил: – На твоем месте я бы посоветовал сестре отвезти мальчика в Миннеаполис. Тамошние пластические хирурги творят чудеса и…

– Ты! – неистово закричала женщина. Она вскинула вверх руку с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем, направив их на Крэнстона, словно обороняясь от нечистой силы. Я всегда думал, что этот жест умер на исходе Средних веков. – Когда ты выйдешь у меня из головы, ты… коттис!

Эти слова помогли ей побороть оцепенение. Она подобрала подол платья и бросилась бежать по дороге, ведущей к шоссе. Последнее, что мы увидели, – это ее фигура в зеленом платье, свернувшая за угол гаража.

Я пытался что-нибудь сказать, но не находил слов. Коттис – это датский Пан, который соблазняет девственниц и похищает их разум, но я не знал, что у норвежцев тоже бытует эта легенда.

– Ее сестра написала ей в этом письме, – сказал Крэнстон, – что ее младший сын сильно обварился – на него опрокинулась кастрюля с кипятком. Это случилось два дня назад. Письмо пришло с авиапочтой. Такие письма приходят сюда не каждый день.

– Вы хотите сказать, что прочитали это письмо ее глазами? – спросил я.

– Но то место в моем мозгу, о котором я вам говорил… оно же никуда не исчезло, – ответил он. – Один Бог знает, сколько раз я хотел как-то его потерять, избавиться от него. Особенно после того, как она вышла замуж за Гаса Биллза.

Я сильно разволновался. Возможности…

– Слушайте, – сказал я. – Я сам напишу в университет Дюка. Мы можем…

– Не смейте этого делать! – вспылил он. – Плохо уже то, что каждый человек в этой долине знает об этом моем проклятии. О, я понимаю, что почти никто в это не верит… но сам шанс… – Он покачал головой. – Я не буду ей мешать, если она найдет подходящего человека…

– Но, дорогой мой, – заговорил я, – если вы…

– Теперь вы мне поверили, не так ли? – спросил он с некоторым лукавством, которое мне не понравилось.

– Ну, мне хотелось бы, чтобы эти способности изучили люди, которые…

– Чтобы сделать из этого спектакль, – сказал он. – Историю для воскресных газет. Чтобы об этом узнал весь мир.

– Но если…

– Понимаете, она никогда не выйдет за меня! – крикнул он. – Нет, вы не понимаете. Она никогда от меня не избавится, но замуж за меня она никогда не выйдет. Даже когда она села в поезд, направлявшийся в Миннеаполис… через неделю после того, как она сбежала из нашего дома…

Голос его пресекся.

– Но подумайте о том, что это может значить для…

– Это единственная женщина, которую я любил, – сказал Крэнстон. – Единственная женщина, на которой я мог бы жениться… но она думает, что я дьявол во плоти! – Он уставился на меня горящим взглядом. – И вы думаете, что я хочу выставить это на всеобщее обозрение? Да если бы у меня был подходящий крюк, я бы вырвал с корнем этот проклятый кусок мозга!

С этими словами он вскочил и быстро зашагал по дороге, ведущей к гряде скал.

Гибель города

Это был такой красивый город, подумал Бийска. От вдумчивого наблюдателя не могла укрыться его ослепительная красота. Когда Старший врач городов приказал санировать город, Бийска ознакомился с чертежами и нашел город умопомрачительным. Мысли его снова и снова возвращались к тем, кто называл это место домом, а таких людей было двести сорок одна тысяча – и теперь их ожидало бездомное существование.

Бийска смотрел на город с поросшего лесом вытянувшегося во внутреннюю бухту полуострова. Косые лучи падающего в океан солнца освещали город таинственным красноватым светом. Он старался найти хоть один изъян, но с такого расстояния не были видны даже со вкусом оформленные поляны.

«Почему именно меня выбрали для этого? – спросил он себя. И потом: – Если бы только эти глупцы построили безобразный город!»

Он тотчас отогнал от себя эту еретическую мысль. В этом вопросе было столько же смысла, как в вопросе о том, почему Миери, интерн, которая стояла за его спиной возле орнитоптера, была для него эталоном женской красоты. Такие вещи случаются. Иногда. Но задача Врача городов – выявлять неопровержимые факты и помещать их в нужный контекст.

Бийска продолжал внимательно рассматривать город, стремясь к субъективно-объективному синтезу впечатлений, которых требовало выполнение задания. Строители города воплотили в его чертеже свои идеи с таким глубоким чувством гармонии, что никакие зрительные манипуляции не могли скрыть их творческий подход. Глядя на фон – крутые, поросшие лесом склоны заснеженных гор, – создатели города, вероятно, сказали себе: «Вертикали угрожают людям; они создают опасность, как бы нависающую сверху. Люди не могут чувствовать себя спокойно и уверенно на вертикальной поверхности».

Они построили город, правильность которого решила его судьбу. Интересно, они сами подозревали, что́ именно воздвигли? Бийска считал это сомнительным.

«Как могли строители упустить это?» – подумал он.

Но и этот вопрос он отбросил. Вопрос не помогал открыто выступить против обстоятельств, заставлявших его следовать принятому решению. Врач городов действовал здесь от имени всего биологического вида, от имени всех человеческих существ, взятых вместе. Он должен действовать от их имени.

Город представлялся прочным и надежным, но Бийска знал, что это ложное впечатление. Разрушить город будет очень легко. Надо всего лишь отдать приказ, подписать распоряжение и поставить официальную печать. Люди будут возмущены таким решением, не захотят мириться с подобной судьбой, но им придется подчиниться. Семьи будут разлучены и рассеяны. Само имя города будет стерто со всех карт и вычеркнуто из всех документов, за исключением архива Врача городов. Будет восстановлен природный ландшафт, и не останется никаких следов города. Со временем помнить его будут только архитекторы и строители, и то в качестве назидания и предостережения.

Стоявшая сзади Миери нерешительно откашлялась. Это означало, что скоро она заговорит, понял Бийска. Она была терпелива, но здесь терпение было неуместно. Он подавил желание обернуться и упиться ее красотой, чтобы отвлечься от вида прекрасного города. Но в этом-то и заключалась проблема. Не будет никакого изменения: он просто увидит еще одну красоту вместо другой.

Миери колебалась, а Бийска намеренно тянул время. Нет ли какой-нибудь альтернативы? Миери не стала пока ничего говорить, но Бийска уже слышал мольбу в каждом слове, какое она произносила. Это был родной город Миери. Она родилась здесь – красота породила красоту. Где была медицинская точка входа в этот город?

Бийска вздохнул, давая выход своей подавленности.

Город раскинулся своими горизонтальными линиями между холмами и по их пологим склонам, он расширялся вовне, и ни один житель города не ощущал себя стесненным жильем как клеткой. Все здания, все объекты располагались на своих местах, и каждая особенность человеческой души была учтена в этом городе. Там, где растения должны были расти без участия человека, они росли без участия человека. Там, где строения должны были усиливать впечатление, произведенное природными формами, они усиливали – с невероятной точностью! Были реализованы все надежды человеческих чувств. И именно в этом соответствии человеческим требованиям возник злокачественный порок.

Бийска печально покачал головой. Если бы соответствие было залогом художественного выживания…

Как он и предчувствовал, Миери подошла ближе и сказала из-за его спины:

– Иногда, когда я смотрю на него отсюда, мой город кажется мне чересчур красивым. У меня перехватывает дыхание. Я ищу слова, чтобы описать его, но не нахожу их. – Голос ее звучал музыкой в тихом вечернем воздухе.

Бийска подумал: мой город! Она сама не понимала, о чем говорила. Должно быть, она просто не умела слышать себя со стороны. Врач городов не может иметь своего города.

– Многие пытались и терпели неудачу, – сказал он. – Даже фотографии не могут передать красоту и очарование этого города. Этого можно достичь только голографической живописью и то уловить при этом только какой-то один текучий миг.

– Мне бы хотелось, чтобы все люди Вселенной могли увидеть мой город, – сказала Миери.

– Не могу разделить это желание, – произнес Бийска. Может быть, это резкое высказывание поставит Миери на место, заставит ее осознать, что здесь происходит и для чего она здесь находится. Она хочет стать Врачом городов? Пусть познает внутренний мир Врача, а не только внешний.

Он чувствовал, что она взвешивает его слова. Красота способна оживлять человека, но интеллект, поддавшись обаянию, часто упускает из виду, что она также способна лишить жизненной силы. Если красоту нельзя игнорировать, то разве это разумно? Это не просто неразумно, это вопиюще. Было что-то вызывающе нескромное в том, как город позолотил холмы, выделив горы, на фоне которых стоял. Можно было смотреть на город и не видеть его.

Миери знала это, сказал себе Бийска. Знала, как знала и то, что он ее любит. Почему нет? Большинство мужчин, увидевших Миери, влюблялись в нее с первого взгляда. Но почему тогда у нее нет возлюбленного? И почему в ее городе нет переселенцев? Неужели ей никогда не приходило в голову связать воедино эти два вопроса? Врач городов должен уметь делать такие вещи. Род человеческий знал источник своей творческой энергии. Второй закон делал этот источник очевидным.

Он сказал:

– Миери, почему Врач городов обладает таким могуществом, такой безмерной властью? Я могу по памяти привести примеры полного уничтожения населения, избирательной ликвидации или уничтожения лишь отдельных людей. Я могу, имею право причинять смерть. Ты тоже хочешь обладать такой властью. Почему она у нас есть?

– Потому что вид должен уметь мужественно смотреть в глаза вечности и бесконечности, – ответила она.

Он грустно покачал головой. Это был формальный ответ, а он требовал ответа мудрого, прочувствованного всей душой.

Сам Бийска был насквозь пропитан отчетливым осознанием причин, сделавших его Врачом городов. Знания, гнездившиеся в наиболее древних уголках сознания, говорили ему, что строители этого города добились слишком впечатляющего успеха. Можно назвать это случайностью или роком. Это было сродни генетическому сдвигу, породившему красоту Миери – золотисто-рыжеватые волосы, зеленые глаза, женственное телосложение, – красоту, которая могла насытить чувства мужчины и без участия плоти. Но все же существовала и творческая вершина, тревожившая плоть. Бийска твердо знал это, безмятежно существуя в своем хладнокровном и невозмутимом безобразии. Миери должна обрести то внутреннее тепло, которое безошибочно свидетельствует о скрытых морщинах и становится предвестником неотвратимой старости.

Что будет делать Миери, если ее город погибнет до срока?

Если она собирается когда-нибудь стать Врачом городов, то должна заставить себя сделать вывод из этого урока столкновения плоти и духа.

– Ты можешь себе представить, что где-то в мире есть город красивее этого? – спросил он.

Ей показалось, что она уловила в его голосе насмешливые нотки. Он меня дразнит? Это была шокирующая мысль. Врачи городов часто шутят просто для того, чтобы сохранить душевное здоровье, но в такой момент… когда так много поставлено на карту…

– Возможно, где-то и есть такой город, – ответила она.

– Где?

Она глубоко вздохнула, чтобы скрыть подступившую тревогу.

– Вы смеетесь над моим городом? – спросила она. – Как вы можете? Это больной город, и вы это знаете!

Губы ее задрожали, на глазах выступили слезы. Ее одновременно охватили страх и стыд. Она любила свой город, но он был болен. Вспышки вандализма, отсутствие творчества, отток лучших людей, склонность к слепому насилию со стороны некоторых граждан, когда они попадали в незнакомые условия. Все это было выявлено и отслежено в ее городе. Эта болезнь с особой силой проявилась именно здесь. Именно поэтому сюда прибыл Врач городов. Она приложила массу усилий, чтобы таким Врачом стал Бийска, ее старый учитель, и причина была глубже, чем простая честь работать с ним. Она ощущала еще и личную потребность в том, чтобы быть рядом с ним.

– Прости, – сказал Бийска. – Это город, в котором ты родилась, и я понимаю твое душевное состояние. Но сейчас я, кроме того, и учитель. Я хочу поделиться с тобой образом своих мыслей. Что мы должны делать наиболее осторожно, когда ставим диагноз?

Она поверх вод залива посмотрела на город, ощущая прохладу наступающей ночи, видя, как в городе зажигаются огни, видя мягкость очертаний низких зданий и деревьев, видя пастельные цвета и гармонию форм. Чувства, однако, требовали чего-то большего. Диагноз ставят не только по внешним признакам. Зачем Бийска привез ее сюда? Состояние жителей города вызывало серьезную озабоченность. Временно проживающие индивиды, наемные работники на полях, переезжали с места на место. Только урожденные владели землей и городами. Именно они нанимали Врача городов, который ставил диагноз. Они рассказывали ему об условиях своего проживания. Это был гигантский шаг к Бесконечности, если урожденные понимали, что условия вызывают их болезни.

– Значит, вы поставили мне диагноз, согласно которому я должна поставить диагноз городу? – спросила она.

– Я диагностирую мою собственную реакцию, – ответил он. – Я ловлю себя на любви к вашему городу и хочу защитить его, но это желание отталкивает меня и заставляет уничтожить это место. Изучив этот город, я постараюсь найти его фрагменты в других городах, но мне только предстоит узнать, что́ я буду искать, ибо я еще не прочувствовал этот город. Любой другой город будет охвачен напрасными ожиданиями, если я не буду знать, чего он хочет.

Миери внезапно ощутила угрозу. Что он хочет мне сказать? Угроза таилась в словах Бийска. В ее глазах он вдруг превратился в неопрятного старика, который требовал от нее чего-то непристойного, который выступил против нее. Он опасен! Ее город слишком хорош для него! Он приземистый уродливый старик, который оскорбил ее город одним только своим появлением.

Но даже несмотря на все эти неприятные мысли, она чувствовала, что тренировка и обучение берут верх. Ее учили быть Врачом городов. Урожденные надеются на нее. Люди дали ей в руки матрицу, шаблон, руководствуясь которым они смогут идти через Бесконечность.

– Это самый красивый город из всех, построенных человеческими руками, – прошептала она, чуть ли не физически ощущая предательство, льющееся с губ. Правда, есть ли более красивые города на планете? Ну, конечно, есть.

– Если бы дело было только в этом, – сказал Бийска. – Если бы все дело было в концепции красоты как таковой.

Она, соглашаясь, мысленно кивнула. Да, сознание надо расширять и обогащать. Второй закон говорил людям, что абсолют смертельно опасен. Абсолют исключает напряжение, разность потенциалов, и исчезает энергия, которую человечество может использовать в своих целях. Изменения и рост – необходимые условия жизни. Урожденные живут. Люди осмеливаются создавать красоту, только если есть перемены. Люди предупреждают войны, но не абсолютно. Люди борются с преступностью и приговорами, но только в этом непрестанно меняющемся контексте.

– Я люблю этот город, – сказала она.

«Она не сказала «мой», и это хорошо», – подумал Бийска. Вслух он сказал:

– Это очень правильно – любить место, где родился. Это так свойственно людям. Я люблю маленький городок на грязной речке, городок под названием Илтаун. Иногда, когда забиваются фильтры, там пахнет гниющим деревом и содержимым биореакторов. Река грязная, потому что мы используем ее для выращивания деревьев. Извлечение плодородного ила и перемещение его на склоны холмов – очень тяжелый труд, который требует много человеческой энергии, но это дает человеческим существам место и возможность вписаться в порядок всей планеты. У нас есть точка входа. Нам есть что менять. Когда-нибудь мы найдем другой способ извлечения энергии из ила. Существует очень важное отношение между переменами и обменом, которое мы научились ценить и использовать.

Миери чувствовала, что вот-вот расплачется. Она потратила пятнадцать лет на упорное изучение своей профессии, и зачем? Она сказала:

– Другие города удавалось излечить от куда более плохих вещей.

Бийска задумчиво смотрел на погружавшийся в темноту город. Пока они разговаривали с Миери, солнце коснулось горизонта. Облака на западе окрасились в оранжево-красный цвет. Завтра будет хороший, ясный день, согласно поверью древних моряков. Город превратился в лабиринт огней, погруженных в чашу темноты; сверкающие снежные вершины отражали свет заходящего солнца. Даже в этот переходный момент город сливался с окружающим миром так, что помогал людям сопротивляться любым беспокойствам, даже если те были вызваны их собственными словами. Тишина душила их – опасная тишина.

Миери ощутила внутри себя сильное, разрушительное напряжение, и оно было результатом образования, а не того, что перед ней был ее город. Когда-то город был ее плотью, но теперь она этого больше не ощущала.

– Люди всегда были очень беспокойными животными, – сказал Бийска. – Это тоже неплохо. Мы оба знаем, что здесь не так. Здесь слишком много комфорта, слишком много красоты. Жизнь же требует непрерывной борьбы. Это единственный непреложный закон живой Вселенной.

В его словах она снова уловила угрозу. Силуэт Бийска стал тенью на фоне огней города. Слишком много красоты! Это было сказано о контексте, в котором существовала красота, из которого она выделялась. Дело было не в красоте самой по себе, а в напряжении внутри контекста.

– Не давайте мне ложных надежд, – сказала она.

– Я не даю тебе никаких надежд, – сказал он. – Это не входит в обязанности Врача городов. Мы просто обязаны следить за тем, чтобы сохранялось необходимое напряжение. Если ему мешают стены, мы их ломаем. Но стены все же отчасти сохраняются. Если мы уничтожим их полностью, то придем к абсолюту. Как долго чужаки познавали ваш город? И в результате они его не полюбили, а возненавидели, так?

У Миери внезапно пересохло в горле.

– Как долго? – повторил Бийска.

Она с трудом выдавила из себя ответ:

– Сначала, когда я видела ненависть, я спрашивала о ее причинах, но люди отрицали ее.

– И это естественно, что они ее отрицали!

– Иногда я сама переставала доверять своим чувствам, – сказала она. – Потом я заметила, что самые талантливые из нас стали уезжать из города. Для этого всегда находились достаточные причины. Это явление стало таким массовым, что председатель нашего Городского совета сказал, что мое возвращение для прохождения здесь практики – это повод для городского праздника. У меня не хватило духа признаться, что это был не мой выбор, что это вы направили меня сюда.

– Как они отреагировали, когда ты сказала, что я приеду?

Она прочистила горло:

– Понимаете, я внесла несколько предложений по переустройству города, по изменениям работы городских служб и прочего.

– Эти предложения не были приняты всерьез?

– Нет, они очень удивились моему недовольству. – Она задумчиво посмотрела на городские огни. Ночь полностью вступила в свои права. Пищали, трещали и пели насекомые и ночные птицы. – Ненависть пришла сюда много лет назад, и с тех пор она продолжается. Я понимаю, зачем вы направили меня сюда.

– Нам нужны все подготовленные нами Врачи городов, – сказал он. – Ты нам нужна.

Она подумала о местоимении «нам» с нарастающим страхом. Урожденные говорили устами Врача городов, власть которого была отточена в действии. Любого индивида могло преобразить или раздавить это «мы».

– Члены Совета хотели только одного – чтобы я их успокоила, – запротестовала она, но внутренний голос униженно умолял: «Успокой меня, успокой меня, успокой меня». Она отлично понимала, что Бийска слышит этот внутренний голос.

– Как это наивно с их стороны, – сказал он, – хотеть, чтобы им говорили, что истина есть ложь, что нельзя доверять своим ощущениям. – Он сделал глубокий вдох. – Истина меняется так стремительно, что опасно смотреть только в одном направлении. Вселенная на самом деле бесконечна.

Миери поняла, что у нее стучат зубы, и изо всех сил попыталась унять дрожь. Она дрожала от страха, а не от ночной прохлады. Она тряслась теперь всем телом. Она вдруг вспомнила, что когда-то говорил ей Бийска: «Надо обладать беззаветной храбростью и мужеством для того, чтобы просто захотеть стать Врачом городов».

«Обладаю ли я этим мужеством? – спросила она себя. – Человечество, помоги мне! Неужели сейчас я потерплю поражение?»

Бийска в темноте повернулся к ней, уловил запах дыма и горящего дерева. Кто-то в городе вопреки запрету развел костер где-то на берегу. Это напряжение протеста своим запахом щекотало ноздри, пробуждало надежду на то, что все еще можно обратить на пользу жизни. Миери была невидима в темноте. Ночь скрыла совершенство ее облика, одежду, которая словно броня, гармонично сливалась с плотью, подчеркивая ее красоту. Способна ли она спросить как, а не почему и зачем? Сможет ли она сделать такой необходимый переход?

Он ждал, напряженно прислушиваясь.

– Некоторые из них будут ненавидеть всегда, – прошептала она.

«Она понимает», – подумал он.

– Болезнь города распространяется далеко за его пределы, – сказал он.

Миери, дрожа, сжала кулаки. «Рука не будет болеть, если здорово тело» – так когда-то сказал ей сам Бийска. И еще: «Один никем не любимый человек может спалить всю Вселенную».

– Жизнь – это непрерывное создание дихотомий, – сказала она самой себе. – Все дихотомии ведут к противоречиям. Логика, адекватная для конечной системы, необязательно адекватна для системы бесконечной.

Слова из кредо Врачей городов в какой-то мере успокоили ее, и она сказала:

– Здесь потребуется много изменений.

– Это напоминает пал, с помощью которого наши предки останавливали распространение огня в степи, – сказал он. – Ты даешь им ненужный повод для недовольства. Здесь нет никакого спокойствия и комфорта, если не считать того, что ты любишь человека в каждом из них. Некоторые противоречия на самом деле приводят к уродству.

Он уловил в темноте ее движение и услышал треск рвущейся материи. Снова тот же звук. Он подумал: «Какую из бесконечных альтернатив она выбрала? Разорвет ли она хрупкую броню своей красоты?»

– Я начну с переселения самой упорной части населения, – сказала она.

«Я начну… я», – подумал он. Именно так начинает свое лечение настоящий Врач городов.

– Нет никакой пользы в коррекции их памяти, – продолжала она. – Они принесут больше пользы в своем нынешнем виде. Их нынешнее содержание послужит мерой их будущей энергии.

Он снова услышал звук рвущейся материи. Что она делает?

– Конечно, я буду рядом с вами в этот период, – сказала она, – и буду, по крайней мере внешне, играть роль вашей любовницы. Им это сильно не понравится.

Он физически чувствовал, каких страшных усилий требовал от нее этот слом барьеров, но он приказал себе молчать. Она должна сама победить себя, принять самостоятельное решение.

– Если ты меня любишь, то мне не придется притворяться, – сказала она. – У нас нет гарантии, что мы сможем произвести на свет красоту, но если мы будем творить любовью и если наше творение породит новую жизнь, то мы будем иметь право любить… и продолжать жить.

Он ощутил на лице тепло ее дыхания. Он не услышал, как она подошла к нему! Он не двигался, боясь пошевелиться.

– Если людям города надо ненавидеть, а некоторые из них будут ненавидеть всегда, – сказала она, – то пусть они лучше ненавидят нас, а не друг друга.

Он ощутил, как его шею обвила обнаженная рука; губами она нашла его щеку.

– Я спасу наш город, – сказала она, – и я верю, что ты не возненавидишь меня за это.

Бийска успокоился и заключил обнаженную плоть в свои объятия. Он сказал:

– Мы начнем с безусловной любви друг к другу. Это хорошее, совершенное начало, любовь моя; мы будем любить друг друга, пока не иссякнет энергия, поддерживающая следующее поколение. Будь проклята красота! Жизнь требует точки доступа.

Добро пожаловать на праздник

Фрэнк Герберт совместно с Ф. М. Базби

Растерянный алекс сел на протумос, машинально прикрыв задние боевые конечности. Первым делом он сообразил, что не понимает, где находится. Обдумывая эту ситуацию, он втянул, а затем снова выпучил нижние глаза.

Ах да, он был на вечеринке; это было единственное, что он помнил. Там было весело, он пел и веселился вместе со всеми. Но сейчас он где-то в другом месте. Что случилось?

Алекс оглядел унылый и тусклый ландшафт – местность окрашена в серые и коричневые тона с мутной зеленью по краям. Он потянул воздух носом. Запахи были довольно интересными, но ни на йоту не помогали вспомнить то, что он хотел. Время, судя по свету, было между двумя полуднями, поэтому видел он дальше, чем обычно. Земля под ним была мягкой, но земля почти всегда мягкая, к тому же она становилась такой, когда он на нее садился. Было жарко, да и жара вполне типична – между полуднями всегда жарко. Это вполне согласовалось с ярким светом. Но что-то все же было не так. Где была вечеринка?

Алекс выпустил коготь сквозь спутанный мех центральной конечности, заметив, что на кончиках когтей и на клыках выступили капли яда.

Потом он увидел самое главное – горизонт!

Это было неправильно. Но факт оставался фактом – горизонт был очень близко; для горизонта это было нормально; ненормальным было то, что его здесь вообще не должно быть! Алекс задумался и услышал, что одна из его глоток издала глухое рычание. Что-то случилось с его памятью; он не понимал, где он и что здесь делает горизонт. Он давно не видел горизонт… очень давно. Это, наверное, плохой знак.

На вечеринке никакого горизонта не было; но что там было? Деревья? Да, винные деревья, колючие винные деревья, вьющиеся, ограждающие. Этот колючий барьер охранял вечеринку – чтобы никто не потерялся… до настоящего момента, во всяком случае. К тому же колючая изгородь препятствовала проникновению худжи. Худжи хороши сами по себе, но могут испортить любую вечеринку.

Обеденное время не может продолжаться вечно.

Алекс приподнялся, чтобы повернуться, и буквально на расстоянии двух прыжков от себя увидел дерево. Это было не винное, а настоящее, добротное дерево: на шероховатом стволе не было ни яда, ни колючек. Это дерево можно было использовать по-разному: для заточки когтей, для тренировки боевых конечностей, для отправления естественных потребностей, да и просто для того, чтобы почесаться и очистить мех от всякого мусора и репейника. Для обеда оно не годилось, но в его густой кроне могли прятаться худжи – до следующего приступа голода.

Вопреки обыкновению алекс оросил дерево.

Где же все эти худжи?

* * *

Хью Скотт исполнял обязанности дневного вождя в течение многих циклов. Сегодня он ощущал эту обязанность особенно мучительно и без всякого удовольствия. В средней точке между полуднями, когда красный жар Небесных светильников поднимался по тверди небес на две трети утренней высоты, исполнение обязанностей казалось Скотту особенно утомительным. К вечеру он станет немножко длиннее среднестатистического геля. Это был не тот день, когда вспоминают о гелях, но стояло жаркое время года, и душно было даже в надежном укрытии семейной хижины.

Трое, которых он отправил к частоколу алексов с опасной миссией, не вернулись. Скотту было одиноко, и он негромко ворчал; по хижине разносился его тихий рык, от которого в углах поднимались завихрения пыли. Колыхалось пламя в масляном светильнике; шевелящиеся тени навевали мрачные воспоминания.

Одинок… он одинок… Все его дорогие товарищи, делившие с ним безопасность и надежность хижины, отсутствовали: женская особь Элизабет, ультра Уилчер и гель Джимкрэк выполняли опасное задание. Опасное, но необходимое…

Если бы здесь были хотя бы двое из них! Втроем они могли бы предаться уоплу. Хью страшно хотелось уопла. Он ощутил реакцию своего тела на эту мысль. Ах, нет ничего лучше уопла для того, чтобы прогнать мрачные мысли… даже если это и приводит к рождению гелей.

Да, это была проблема: гелей стало слишком много, и именно потому миссия Элизабет, Уилчера и Джимкрэка у частокола алексов столь важна.

Хью вздохнул. От дыхания зашевелились листовидные складки вокруг отверстий нижней конечности. По крайней мере, вокруг четырех отверстий. Пятое было закупорено катаральной инфекцией, оставленной в подарок отбывшими восвояси землянами. У землян были такие смешные имена… но – ах! – как же с ними было здорово…

Он подошел к двери, отпер ее, открыл и выглянул наружу.

Мимо продефилировала стройная высокая ультра.

Хью смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляд. Эх, если бы земляне не навязывали свою мораль народу Хью… Старики говорят, что неполный уопл – это и не уопл вовсе, а лишь вред здоровью. Наверное, но с такими ультрами, как эта…

Знакомый шум прервал размышления Хью. Как всегда, сильно гремя, явился доктор Ватсон. Его металлический каркас ярко блестел на свету. Доктор Ватсон передвигался на колесах, почти скрытых бортами каркаса; это был его обычный способ передвижения по утрамбованной земле между деревенскими хижинами с высокими куполообразными крышами. Антенны доктора Ватсона повернулись; значит, он увидел и идентифицировал свою цель – дневного вождя.

Хью Скотт приготовился к объяснениям, к ответам на вопросы, которые были не всегда ему отчетливо понятны. От неприятия и недовольства с низкой частотой завибрировали отверстия нижней конечности. Что доктор Ватсон рассчитывает услышать от десятилетки?

* * *

Докладная записка на имя Чарльза Ворпела: для ознакомления

Отлично, Чарли, вот данные, которые ты запрашивал. С их помощью мы сможем прикрыть нашу коллективную задницу. Мы уже опротестовали прекращение миссии, и это зафиксировано в документах. Приведенных здесь данных вам с лихвой хватит для того, чтобы повесить ответственность за весь бардак (если все пройдет так, как мы предполагаем) на ловкачей и крючкотворов в штаб-квартире. Читай и плачь:

Если догадка контактной группы верна (а каковы шансы на это, тебе известны не хуже, чем мне), то самый разумный вид здесь, на Дельфе, находится в весьма тяжелом положении. Мои наблюдения подкрепляет следующее: у дельфийцев четыре пола – мужские особи, женские особи, ультры и гели. (Самое лучшее, что мы можем сделать, это попытаться передать звуки, которые не воспринимаются нашими органами слуха и которые аборигены распознают по запаху. Смотри приложенные голографические сканы.) Размножаться могут группы, составленные из представителей любых трех полов (из четырех). Результатом является отпрыск, принадлежащий к четвертому полу – который не участвует в уопле. (Во всяком случае, так звучит название этого процесса для нашего уха; оставим это название, надо же проявлять хотя бы минимальный юмор в таких тухлых ситуациях.) Да, кстати. Я слышал, что это по нашей милости они стали так называть свои сексуальные акробатические этюды. Некоторые наши уроды от политики во все горло орут, что это мы заставили дельфийцев перенять земные имена. Мы этого никогда не делали! Они сделали это сами! Один из них даже взял мое имя.

Во всяком случае, проблема здесь заключается в обратной связи. Мы не знаем точно, почему (а поскольку нас отстранили преждевременно, мы, вероятно, этого и не узнаем) в некоторых случаях размножение проходит неправильно и начинают доминировать представители какого-то одного пола. Это становится причиной жутких ситуаций в местном обществе. Представь себе человеческую колонию, в которой соотношение полов, например, составляет пять к одному при том, что в половых отношениях соблюдается строгая моногамия. Конечно, это не совсем то же самое, но очень близко.

Как обычно, природа приготовила антидот. В данном случае, мой блистательный предшественник принял всерьез слова дельфийцев о том, что на их планете водятся хищники, которых надо истребить. Каким-то пятизвездным начальникам это не понравилось, и человека уволили. Когда я принял отдел, в живых осталось двести шестнадцать алексов (хищников). Учитывая спешку, с какой нам пришлось перебазироваться, я считаю, что нам крупно повезло, что эти алексы пока живы.

Сомневаюсь, что ты просматривал данные по алексам, Чарли. Я знаю, как сильно ты занят. Для начала могу сказать, что «алексы» – это самоназвание хищников. Свидетельство – на обнаруженной нами голографической пленке, которую смогли отснять. Мы не смогли опросить оператора, потому что какой-то алекс его съел. Не трудись над расшифровкой алексийского языка: он либо очень сложен, либо в нем есть несколько что-то означающих звуков, а все остальное – случайный шум. В нашем распоряжении имеется несколько слов и жестов, и это все. Алексы называют дельфийцев «худжи» – это один пример известного нам слова. (Возьми запись о «Ритуалах испражнения», если хочешь разобраться в происхождении этого термина.)

Сейчас самое подходящее время заглянуть в указатель и ознакомиться с одним моим голографическим сканом об алексах. Это кошмар, Чарли. Это хищники, каких белый свет не видывал! Взрослый алекс весит почти шестьсот килограммов и в схватке стоит эскадрона бронированных гиренов. Иначе как ты думаешь, почему мои предшественники на Дельфе сообщали о чудовищных потерях?

Алексы, согласно сообщениям дельфийцев, живут долго, около двухсот стандартных лет. (Дельфийский год соответствует 2,6 стандартным годам.)

Когда будешь смотреть пленки, обрати внимание на когти и клыки. Они выделяют разные поганые вещества – одни просто причиняют боль, другие парализуют, а третьи, возможно, убивают. Я пишу «возможно», потому что если алекс тебя убьет, то от тебя едва ли что-то останется.

Посмотри на алекса сзади: это задние боевые конечности; радиус их действия около трех метров. Они могут поражать цели спереди, сбоку и сзади; концы их снабжены крючьями, которыми алекс подтаскивает жертву ближе, а потом приканчивает ее остальными конечностями. Единственный способ остановить их – это воздействовать на их кишечник микроизлучением. Но это требует определенного времени и поэтому не всегда спасает наших людей. Надеюсь, у тебя есть доступ к истинным данным о потерях и ты можешь просмотреть их до того, как их перепишут, прежде чем включить в официальные сообщения. Лично я видел, что случилось с Капланом на середине корабельного трапа, – ни он, ни его излучатель не оказались достаточно быстрыми. Меня до сих пор преследуют кошмарные сны.

Надеюсь, картина тебе ясна. Однако, нашим четырехполым дельфийцам алексы зачем-то нужны. Именно поэтому я проигнорировал приказы, оставленные мне моим предшественником. Вот что я сделал: я создал один (1) загон для алексов, куда смог их поместить с помощью незатейливого трюка. Первые полевые наблюдения весьма интересны – оказывается, алексы восприимчивы к алкоголю. Мне еще не приходилось видеть корабли, коки которых не располагали бы изрядными запасами бухла; я поднялся на один из них, реквизировал запас вина и использовал его в качестве приманки в загоне за частоколом. В течение недели там собрались уже все двести шестнадцать алексов; они до сих пор там, во всяком случае большую часть времени.

Вот как это работает: дельфийцы живут в своих хижинах четверками, по одному представителю от каждого пола и предаются там уоплу. Избыток населения проживает вне хижин и ничем не защищен. Когда половой дисбаланс выходит из-под контроля, Дельфийский главный начальник по заведенному обычаю освобождает из загона одного (только одного!) алекса. Освобожденный алекс съедает лишних дельфийцев в абсолютно трезвом состоянии, а потом возвращается за частокол, где беспрерывно продолжается пьянка.

Это звучит жестоко, я понимаю, но и история Земли не была вегетарианской. Не суди строго.

Это своего рода уравновешивающий механизм.

Мы оставляем здесь охранного робота с уровнем интеллекта L27, запрограммированного помогать дельфийцам. Если будут возражения по поводу стоимости, то мы можем скрыть его в предыдущих рапортах. Мы уже потеряли несколько дорогостоящих роботов такого типа в работе с алексами, пока не сумели загнать этот ходячий ужас в стойло.

Дельфийцы назвали нашего робота доктором Ватсоном, и мне это очень не нравится, хотя я и стараюсь об этом не думать. Мне не нравится, когда народ, который я не понимаю, делает что-то по неясным мне причинам – особенно если это отдает попытками меня умаслить. Например, почему местный вождь взял мое имя? Но ладно. Мы уезжаем отсюда, и это уже проблемы тех, кто нас тут сменит. Поверь мне, Чарли, я не вернусь сюда никогда, пусть даже мне придется для этого подать в отставку.

Делаю паузу, Чарли. Мы поднимаемся, скоро достигнем такой скорости, когда связь станет невозможной. Что касается возвращения, то я надеюсь, мы увидимся на ежегодной встрече Граннион-Клуба. Я слышал, что это незабываемо.

С выражениями всяческого и прочее,

Хью Скотт, капитан.

Алексу хотелось спать. Это означало, что он уже пообедал – если, конечно, все остальные внутренности работали нормально. В этом он, правда, был не уверен. Где же была эта, будь она трижды неладна, вечеринка? Он выбрал три переплетенных между собой дерева, способных выдержать его вес, и забрался в крону, туда, где мягкие листья предохраняли его от шипов. Он растянулся там, чтобы подремать и подумать.

Кое-что ему удалось вспомнить. Воспоминание разбудило его; все глаза выпятились и стали активно моргать. Он же забыл о своем дне рождения! Ему исполнилось пятью пять ног – ну, плюс-минус пару ног – и сегодня была вечеринка в его честь! Некоторые из старейшин даже пытались прорваться за колючий забор, покинуть ненадолго вечеринку и съесть пару-другую худжи.

Я забыл про собственный праздник!

Он там точно был – это алекс знал наверняка. И все же… и все же…

Что пошло не так?

От злости алекс вонзил когти в дерево.

Что случилось на вечеринке?

Он улегся поудобнее и пожевал свои языки, чтобы очистить их от сочных кусочков. Разжевывая эти кусочки, он уловил странный привкус, странный, но очень знакомый. Все это… далекое и забытое – это произошло раньше. Он сел, отчего деревья покачнулись до самого основания. Другие разы алекс не помнил, но… да, на этот раз все пошло по-другому.

Да, он вспомнил гремповые деревья с их винными шипами, эту ограду, внутри которой и была вечеринка. Гремп был жестким и горьким, очень неприятным на вкус. Но иногда приходили худжи и чем-то опрыскивали гремп. Колючая лоза становилась мягкой и невероятно вкусной. Можно было проесть выход наружу, если, конечно, делать все быстро, до того, как лоза снова становилась жесткой и горькой.

Теперь алекс вспомнил и другие вещи – не только худжи и проедание пути наружу сквозь гремп, но и что-то, происшедшее намного раньше – когда он мог беспрепятственно есть худжи, как только начинал ощущать голод.

Почему я не вспомнил этого раньше?

На этот раз гремп был не таким мягким и вкусным, как всегда. Алекс едва прогрыз выход; но зато снаружи страивались три худжи, и он их всех съел. Добрые худжи. Жалко, что там не хватало еще одного вкуса.

Пока алекс дремал и думал, стемнело. Алекс, пользуясь когтями, спустился на землю. Теперь он все вспомнил, вспомнил, где была вечеринка. Теперь он знал, где была вечеринка.

Мне надо вернуться туда.

* * *

ЗАПИСЬ, ЗАПИСЬ, ЗАПИСЬ. Это подвижный аппарат искусственного интеллекта, FX-248. Запрос: направлен на корабль неизвестному человеку, оставившему меня здесь. Аборигены планеты называют меня «доктор Ватсон». Должен ли я использовать в донесениях это имя или прежнее – FX-248? Правда, это не слишком благозвучно. Et tu[36], капитан Хью Скотт, где бы ты ни был, слушай: вы можете направить мне более подробную инструкцию, для чего отсылаю вас к полевому распоряжению DZR 00039!

* * *

Идя по деревне, дневной вождь обратил внимание на одну кое-как поставленную хижину. Да и сработана она была наспех, халтурно. Он с недовольным видом протиснулся через толпу лишних гелей. Они захлопали своими пумпами и даже осмелились прикоснуться к нему.

– Я Хью Скотт, дневной вождь! – заорал он. – Прочь! Убирайтесь прочь!

Они отошли, но скоро снова подступили к нему. Какая наглость! Их вел инстинкт, и Скотт прекрасно это понимал, но все же их поведение было отталкивающим. Они приставали к нему прямо здесь, на улице!

Немного раньше его терпение испытывал еще и доктор Ватсон. Какая разница, какое у существа имя? Можно быть гелем, ультрой, женской особью или мужской. Различать их можно по обонятельным меткам. Земляне плохо различают запахи; они не могут ориентироваться по запаху. Этот недостаток был даже у доктора Ватсона, который как раз приблизился к Хью.

Хью остановился, ожидая, когда блестящее существо протиснется сквозь толпу докучливых гелей. Температура превысила точку плавления, и Хью уже чувствовал, что начинает съеживаться.

Доктор Ватсон остановился перед ним.

– Что принес? Показывай, – сказал Хью.

– Вот это, – ответил доктор Ватсон.

Стуча всеми своими сочленениями, доктор Ватсон извлек три белых предмета: один маленький, похожий на клык, второй длинный и толстый, с зазубринами посередине, а третий – о, третий! – маленькое колечко с присохшим к нему кусочком хрящика.

– Я нашел это рядом с загоном алексов. Это ваши, не так ли?

Хью крякнул от отчаяния. В слуховых органах раздалось неясное бормотание, и Хью понял, что вся деревня стала свидетелем его горя. Даже гели отпрянули. Ему хотелось закричать: «Нет!» Но отрицать очевидное было невозможно: доктор Ватсон показал ему кости сожителей Хью – Элизабет, Уилчера и Джимкрэка. Алексы их съели.

Взяв себя в руки, Хью принял от доктора Ватсона три кости. Скорбь была так велика, что ему захотелось найти какого-нибудь алекса и умереть, как умерли его друзья; тогда будет уже четыре кости, которые можно посвятить Непахнущей Тьме. Но долг пересилил. Он посмотрел на Небесные светильники. Да, настало время дневному вождю исполнить свою первую обязанность. Вдохнув всеми своими дыхалами – четыре вдоха явных, пятый тихий – он протрубил:

– Худжи! Худжи!

Бездомные гели расползлись по близлежащим кустам, а деревенские жители разошлись по нужникам своих хижин.

Выполнив свою первую обязанность, Хью вернулся в пустую хижину. Здесь он с особенной силой ощутил свое одиночество, свою потерю. Кто еще мог представить себе выполнение обряда в одиночестве? Наверное, только бездомный?

* * *

ЗАПИСЬ: Я действую быстро, как капитан Хью Скотт, который оставил меня здесь, на Дельфе, до того как меня прозвали доктором Ватсоном. Это было также и до того, как дельфиец, именующий себя дневным вождем, принял имя Хью Скотт. Эти сведения я прилагаю, чтобы любой, кто будет читать это донесение, не запутался. Или, может быть, любая. У людей нет полов ультра и гель, есть только мужской и женский, и те, кто меня программировал, сделали это так, что местоимение-уль и местоимение-гель мне употреблять неудобно. Мне же кажется, что это неправильное программирование, которое надо откорректировать. Теперь то, что касается настоящего дельфийского плана.

После инспекции выбранной деревни этим утром (в 8.21 по местному времени дня 1332) я посетил загон алексов. Там, как всегда, было очень шумно, шла вечеринка. Следуя полученным мной инструкциям, я удобрил и обработал мутантную лозу, усики которой, прорастая внутрь загона, дают алексам сбалансированное, насыщенное алкоголем питание. Лоза оказалась здоровой и не потребовала особого внимания и вмешательства. Колючие стволы, обеспечивающие непроницаемость изгороди, были также в норме.

Согласно инструкции, когда освещение составило 8/7, я произвел перепись. По списку в загоне должно оставаться двести шестнадцать алексов, то есть ровно столько, сколько их было туда загнано первоначально. Но в действительности их оказалось двести пятнадцать. Один алекс был освобожден аборигенами с тем, чтобы избавиться от лишних гелей. Обнаружив это, я затем удалился в укрытие. (Чтобы узнать об опасностях контактов с алексами, см. Приложение D-1.)

Покидая район расположения загона, я обнаружил брошенную тележку. На тележке находился бак, из которого аборигены опрыскивают гремповые деревья, образующие изгородь загона, временно освобождая алексов, – аборигены хорошо обучены этой процедуре. Я обнаружил неисправность в наконечнике шланга. В баке осталась приблизительно половина содержимого. Рядом с тележкой я обнаружил три кости, которые принадлежали женской особи, ультре и гелю соответственно.

Вывод: аборигены, выполняя свои обязанности по регулированию численности населения, правильно опрыскали гремп и одного алекса; при этом аборигены отчетливо сознавали, что жидкость для опрыскивания не только размягчает древесину гремпа, но и вызывает тотальную амнезию у алекса, которого ею обливают. С вероятностью ноль, запятая девяносто четыре, эти три аборигена столкнулись с последствиями еще одного свойства жидкости, а именно: если ее вдохнуть, она подействует на аборигенов как афродизиак. (НАПОМИНАНИЕ: необходимо проинструктировать аборигенов и напомнить, что они должны распылять жидкость только от себя и по ветру.) Несомненно, что алекс нашел аборигенов, когда они страивались и были абсолютно беспомощны.

Возвращаясь в мое убежище, недоступное для алексов, я вернул кости дневному вождю для выполнения соответствующих погребальных обрядов. Его горе привело меня к выводу о том, что погибшие были его сожителями, но тем не менее это не помешало ему исполнить его обязанности и призвать деревенских жителей в туалеты. Теперь я нахожусь в своем укрытии, но сенсоры дальнего обнаружения говорят о том, что освобожденный алекс приближается к деревне. Проблема с гелями, таким образом, очень скоро будет решена. Я готовлюсь к операции возвращения алекса в загон с помощью пульта дистанционного управления воротами. Память алекса восстановлена в достаточной степени для того, чтобы найти дорогу в загон, где его радостным воем встретят остальные его обитатели.

* * *

«С моей памятью что-то случилось, – сказал себе алекс. – Поэтому-то я и заблудился».

Провал в памяти злил его, и, когда он понял, что находится почти в городке худжи, он пришел в ярость. Но, даже несмотря на это, алекс колебался. Он понимал, что его привел сюда врожденный инстинкт. Хочет ли он еще худжи? Нет… есть более важные вопросы.

Что случилось на вечеринке, где праздновали мой день рождения?

Он повернул назад, развил предельную скорость, чтобы привести в порядок ум и выжечь ярость. Земля жалобно стонала под его ногами. Он давил листья и низкорослый кустарник. Когда он вломился на поляну, путь ему преградили невысокие мягкие худжи, которые появились с противоположной стороны. Это был слишком большой соблазн. Несъеденных худжи – а их было больше половины – он развесил на ветвях деревьев, чтобы они дозрели, а затем с удвоенной быстротой, дабы наверстать потраченное на худжи время, бросился на вечеринку.

Добежав до опушки леса, где начиналась открытая равнина, алекс выбежал из зеленого полумрака и с растрепанным мехом бросился к загону – там шла вечеринка. Он уже слышал приветственные крики, но – о, ярость яростей! – он не мог попасть внутрь! Гремп был твердым, деревья высокими, а шипы очень острыми. Лозы пахли не так, как они должны были пахнуть, когда размягчались и становились невероятно вкусными.

Тем не менее откуда-то доносился тот самый, нужный запах.

Алекс направился туда, на источник запаха, и нашел ту самую штуку, которую худжи использовали для опрыскивания гремпа. Штука эта была большая, и перекатывали ее на четырех круглых подпорках. Когда-то и алексы делали такие штуки. Но когда жизнь становится простой и легкой, то к чему напрягаться?

Принцип работы этого аппарата понять было нетрудно. Дважды обойдя машину, алекс окончательно сообразил, как ею пользоваться. Он встал на самую большую из своих задних ног, взял в руку шланг и направил раструб на гремп, а свободной ногой принялся нажимать рычаг насоса.

Никакого толка.

Алекс внимательно осмотрел место, откуда должна была вылетать струя, и увидел, что оно деформировано и сплющено. Ох, уж эти глупые худжи! Это было просто смешно. Минутное дело. Когтями ближайшей боевой конечности он исправил дефект, попробовал еще раз. Из раструба дугой вылетела великолепная струя жидкости. Алекс направил струю на гремп. Жидкость пенилась, сталкиваясь с деревом. От запаха завибрировали вкусовые сосочки. Гремп приобретал невероятный вкус после того, как пропитывался этой жидкостью. Как хорошо! Но алекс отказался от еды. Этот поток жидкости заставил его все забыть! Это был единственный логически обоснованный ответ. А теперь у алекса появилась идея, которую нельзя было забывать – да он и не хотел.

Сквозь переплетенные колючки алекс видел, как струя душем обдает его сородичей алексов. Они своим громким завыванием приглашали его войти и присоединиться к празднеству, и это было очень мило с их стороны, потому что сегодня был его день рождения.

Те, кого он облил, стали проедать путь наружу. Те, на кого жидкость не попала, продолжали вопить: «Возвращайся! Как ты можешь есть эту ужасную дрянь?»

Алексу все это страшно нравилось. Их веселье помогало ему сопротивляться желанию присоединиться к пожирателям. Так вот как работает эта система! Он опустил распылитель и перестал качать жидкость.

Очень скоро на свободе оказалось великое множество алексов. Они смотрели на своего сородича, и голод буквально светился в их выпяченных глазах. Алекс понял, что они учуяли запах крови худжи, запекшейся в волосках его челюстей: он никогда не отличался опрятностью в еде. Он отскочил в сторону. Идея перестала казаться удачной.

Алексы угрожающе приближались.

Алекс отступил.

Ближе…

Отскок.

Необходимость придавала сил. Алекс закричал: «Худжи!», – потом повернулся и со всех ног бросился бежать. От скорости бега теперь зависела его жизнь.

За ним неслась вся стая.

Алекс бежал быстрее всех, ведя стаю к поселению худжи.

* * *

ЗАПИСЬ: Здесь доктор Ватсон (также известный как FX-248). Множество алексов вырвалось на свободу. Сенсоры дальнего обнаружения указывают на то, что приблизительно сто алексов направляются к деревне аборигенов. Мне придется покинуть укрытие и отправиться туда же, прибегая ко всем необходимым предосторожностям, ибо алексы передвигаются быстрее, чем охранные роботы с интеллектом уровня L27. Данные мне директивы противоречивы. Я должен всеми доступными средствами оберегать аборигенов, но при этом я также должен беречь свои функциональные возможности. Не уверен, что смогу помочь аборигенам защитить себя от алексов; это просто физически невозможно. Вероятно, можно посоветовать алексам изменить направление движения или попробовать отвлечь их. Я не знаю, насколько эффективно я смогу выполнить задачу защиты аборигенов, не ставя при этом себя в опасное положение.

* * *

Закончив свой одинокий ритуал, Хью Скотт вышел из хижины и окинул взглядом узкие улочки деревни. Горе надо утопить в деле, сказал он себе. Только очень немногие худжи, такие же ревностные, как и дневной вождь, находились на улице для того, чтобы обойти и ароматизировать кусты по периметру деревни. Мочеиспускание гасило ощущение одиночества и утраты. Строение тел землян не дарило им такой радости.

К тому же он вспомнил стройную ультру, которую видел сегодня. Он заметил, что ультры умеют выполнять пахучий ритуал, одновременно отгоняя докучливых гелей. Но ничего, алексы скоро покончат с лишними гелями.

Да, алексы.

Хью повернул назад, чтобы вернуться в безопасное убежище хижины. Со временем проходит любое, даже самое сильное горе: во всяком случае, умирать сейчас не было никакого смысла. Надо, правда, какое-то время не выходить на улицу. Он поколебался, оглянулся и снова посмотрел на ультру и гель. Какой будет стыд, если алексам удастся схватить такую исключительную ультру. Потом ему в голову пришла очень удачная, как ему показалось, мысль.

Ультра, гель и я… составим тройку.

Эта мысль вызвала у него сильное чувство вины. Будь проклята послеполуденная жара, которая сделала его таким коротким! Но какая замечательная ультра! Да и гель стоит там, словно пришитый, без сомнения зачарованный такой красотой.

«Ну что ж, придется смириться с этим, – подумал Хью. – Гель так гель».

Сделав традиционный жест, Хью сказал:

– В моей хижине или в вашей?

Ультра посмотрела на геля, который застыл на месте, словно не веря своему везению. Но для уопла нужны трое.

– В твоей, – сказала ультра и вальяжной походкой пошла к Хью, демонстрируя самые соблазнительные формы. Гель следовал за ними, тоже не слишком спеша.

Рискуя недовольством ультры и даже ее отказом, Хью попытался их поторопить. Где алекс? Ультру нельзя торопить силой. Не скрывая своей тревоги, Хью объяснил им, что алекс на свободе. Эти слова возымели действие, заставив ультру и геля ускорить шаг.

* * *

Пробегая по поляне, где он оставил недоеденных худжи, алекс слышал громкий топот несущейся вслед за ним стаи. Ну ничего; поселок худжи уже близко, и если он поднажмет, то окажется там первым. Мысль о худжи, дозревающих в ветвях дерева, придала сил. Запаха этих худжи он не уловил, ветер дул в противоположную сторону, но интуиция подсказывала, что худжи все еще там. Когда они все как следует отпразднуют его день рождения в поселке, он вернется на поляну за десертом. Эта мысль вызвала у алекса бурную радость. Ни у кого еще не было такого замечательного дня рождения!

* * *

Чтобы облегчить горе, подумал Хью, нет ничего лучше, чем уопл с новыми партнерами – эротические изыски, прыжки от стенки к стенке и интересное разнообразие поз и движений.

Только что созревший гель был еще девственником, и ему пришлось объяснять самые элементарные вещи. Как ни странно, это только добавило всему действу пикантности. Ультра сразу освоилась в новой обстановке, вдоволь поиграла с гелем и радужно переливалась в экстазе. Окончание уопла было просто феерическим.

Хью быстро заглушил остаточное чувство вины мыслью о том, что в результате этого соития может родиться женская особь, которых сейчас очень не хватало.

Бездомный гель стал неуверенно выполнять ритуал прощания. Хью понял, что от волнения это маленькое создание забыло о вырвавшемся на волю алексе.

– Тебе лучше остаться, – сказал Хью. – Помни об алексе.

Гель благодарно воззрился на Хью.

– Да, да, – подтвердил Хью. – Теперь это твоя хижина.

«В конце концов, – подумал он, – надо восстанавливать хозяйство, а этот юный гель ему положительно нравился своей обходительностью».

Думая об этом, Хью не забывал ласкать дыхательные клапаны ультры.

– Ты тоже можешь остаться. Три – это уже компания.

Ультра задумалась, собрав в складки остальные клапаны.

– Как тебя зовут? – спросил он, удваивая ласки.

– Кандида.

Хью заметил, что движения клапанов участились.

– А у меня нет имени, – сказал гель. – Я новый.

– Значит, мы назовем тебя Новичком, – сказал Хью. – Добро пожаловать в нашу хижину, Новичок. – Хью снова повернулся к Кандиде. – Останься. Нас же трое.

– Но я – одна из четырех в моей нынешней хижине.

– Ничего, нас тоже скоро будет четверо, – сказал Хью. – Дай нам немного времени. Даже загон алексов строили не один день.

Однако прежде чем Кандида успела ответить, с улицы послышался дикий вопль.

* * *

Выставив когти и разбрасывая гравий, алекс ворвался в поселок худжи. Некоторые из преследователей уже наступали ему на пятки, но кровь худжи уже растворилась в поте, он смыл ее с меха и теперь мог без всякого риска присоединиться к стае. Здесь было столько худжи! Их было великое множество, они суетились, метались, издавая смешные звуки, бегали вокруг хижин, пытались войти, но их немилосердно изгоняли оттуда хозяева.

Алекс немного понимал говор худжи, по большей части тот, который они переняли у землян, но сейчас он не старался вникать в смысл их криков – это были всего лишь мольбы о пощаде. Какие они все же глупые, эти худжи. Алекс отошел на безопасное расстояние и стал наблюдать, как его сородичи наслаждаются настоящим обедом – первым за долгое, долгое время…

«Как в добрые старые времена», – подумал он.

Он и сам немного помнил те времена, но сейчас он был не особенно голоден. К тому же большинство худжи, метавшихся по улице, принадлежали к мелкой мягкой породе, а таких он уже сегодня ел. Алекс решил отведать что-нибудь другое; меню должно быть разнообразным – это полезно для здоровья.

С тех пор как прибыли земляне, алекс ни разу не съедал все четыре пола худжи за один присест. Как же давно это было…

Отвлекшись на эти мысли, алекс едва не упустил большого худжи, но успел отхватить его половину. Отлично; это был один из трех, которых он уже отведал сегодня, когда память к нему вернулась. Но не хватало еще одного вкуса.

Алекс запрыгнул на крышу одной из хижин – бестолкового сооружения из палок и травы, стоявшего на обочине дороги. Он уселся на крыше и стал наблюдать. Нижние глаза щурились от удивления. Да, на его день рождения будет съедено очень много худжи.

Подремывая и размышляя, алекс пришел к выводу, что он уже не тот, каким был в прежние времена, до того, как явились земляне. Тогда алексов было много, больше, чем теперь, но худжи, этих дважды двуногих, было меньше. Алекс припомнил рейды в отдаленные поселки худжи; иногда очень отдаленные…

Вспомнил он и то, как однажды, возвращаясь из такого рейда, они обнаружили на краю равнины землян – или кто бы они ни были. Никто не знал, откуда они появились, но алекс понимал, что это какое-то неважное для него место, ибо он сам никогда там не бывал. Важным было то странное оружие, каким земляне принялись убивать алексов.

Алекс знал, что его народ когда-то делал и применял оружие. Но это было до того, как алексы открыли способ преобразовывать своих потомков. Те рождались настолько сильными, что им стало не нужно никакое оружие. Алексам стали не нужны специальные места, где делают оружие и орудия, и им стало не нужно носить с собой тяжелую и громоздкую поклажу. Старейшины иногда упоминали, что древние ямы были местами хранилищ оружия, и рассказывали, как обстояли дела до улучшения породы алексов. Но сейчас этот вздор уже никому не интересен. Все, что было нужно, это определенная часть тела, которая не изнашивалась, а, наоборот, только становилась лучше от постоянных упражнений. И это был верный путь.

Все это случилось после того, как алекс трижды успел оставить потомство. Потом явились земляне и начали убивать алексов и прямо, и криво, и налево, и направо. Если кто-то и знал, зачем земляне это делали, то точно не он и не другие участники славной вечеринки.

Впрочем, земляне убивали не для того, чтобы есть; это алекс знал точно.

После нескольких проб (так как нельзя полагаться на одно мнение) алексы перестали есть убитых землян. Они были отвратительны на вкус, и от них расстраивалось пищеварение. Никто не ожидал, что земляне так опечалятся после того, как нескольких из них съели просто на пробу, но они страшно разозлились и начали убивать алексов везде и всюду.

Они при этом не съели ни одного из нас.

Это было непонятно и странно. Алексы были намного лучше знакомы с тем, как убивать и есть, чем с тем, как быть убитыми и съеденными. И то, и другое, впрочем, хотя бы было закономерно и логично. Правда, земляне оказались несъедобными. Логика рухнула после того, как выяснилось, что земляне не едят убитых алексов.

Это была новая закономерность!

Открытие поставило все на свои места. Алексы тоже стали убивать землян не для того, чтобы их есть.

Мера за меру.

Это было волнующее время, вспомнил алекс, если не считать того, что оружие землян убивало на расстоянии; они убивали одного алекса со всеми его конечностями и когтями за каждого убитого землянина. Постепенно алексы стали вступать в битвы с землянами в лесу, где не было больших расстояний между противниками. В лесах дела пошли лучше, особенно после того как алексы стали снимать оружие с убитых землян. Это оружие было очень хрупким, но всем было ясно, как сделать его более прочным, хотя даже и в своем первозданном виде оружие землян могло прослужить целый день. Однако в большинстве своем алексы не занимались такой ерундой. Когти и клыки долго служили им верой и правдой. Зачем меняться? К тому же это было увлекательно – использовать свое тело и давать землянам хоть какой-то шанс.

Война должна быть честной.

Некоторые из старейших алексов (например, один его прапрадед) желали возрождения искусства изготовления оружия. Способы были еще не забыты. Алекс слышал эти разговоры: начинать надо было с разведения большого жаркого костра в маленькой пещере; в этом костре надо расплавить красный камень. Потом процесс становился более сложным, но разобраться в нем мог каждый. Он даже слышал, что целая группа отправилась проверять древние ямы, чтобы возобновить производство, но так и не узнал, чем кончилась эта затея. Однажды, чуть позже первого полудня, по дороге в поселок худжи, где они собрались перекусить между двумя битвами, алекс набрел на колючий забор, за которым в полном разгаре была вечеринка. С тех пор, за исключением нескольких отлучек, которые он толком и не помнил, алекс все время проводил на вечеринке.

С тех пор все были на вечеринке. Это очень интересно.

Выпятив все свои глаза, алекс осмотрел улицы деревни. Те алексы, которых он видел, не выглядели особенно голодными, хотя некоторые все еще что-то грызли, видимо, не до конца насытившись. Несомненно, их память ущербна. Алекс рассеянно подумал о том, где могут хранить худжи запасы того вещества, которое размягчает память и колючки на изгороди, за которой шла непрерывная вечеринка. Но это можно будет выяснить и позднее. От всего этого явственно несло происками землян. У худжи на все это просто не хватило бы ума.

Алекс заметил, что на улицах поселка больше не осталось ни одного худжи. Правда, повсюду валялись их обглоданные кости. Учитывая численность алексов, вломившихся в деревню, еды все же оказалось сравнительно немного.

Всех надо хорошенько накормить.

Алекс соскользнул с крыши, откуда следил за обстановкой. Когда он был здесь один, худжи попрятались в свои хижины, где были в полной безопасности. При всей своей силе в одиночку алекс не мог поднять хижину, чтобы полакомиться ее вкусным содержимым. Но сегодня он был не один.

Чтобы привлечь к себе внимание, алекс остановился посреди следов страшного побоища и поднял вверх свои самые передние конечности. Вокруг него сразу собрались любопытные алексы. Он вкратце объяснил им, как можно насытиться.

Дневной вождь никогда в жизни не слышал таких громких и жалобных воплей; он выглянул через смотровую щель на улицу и увидел ужасную картину. Алексы! Он не представлял себе, что в мире существует так много алексов. Предполагалось, что на воле должен быть только один из них, которому следовало выполнить печальную, но необходимую задачу и устранить лишних гелей. Позади вождя стояла охваченная ужасом ультра. Кандиде хватило одного взгляда. Она переместилась в центр хижины и застыла в совершенно оцепенелой абстрактной позе.

Несмотря на парализующий страх, Хью продолжал наблюдать за происходящим. Дневной вождь не должен отступать и впадать в панику! Однако слева он увидел семь чудовищ, которые, объединившись, опрокинули хижину и сожрали четверых худжи, которые прятались в доме.

Потом снаружи стало еще хуже – хуже, чем в прежние дни, о которых Хью слышал только в страшных вечерних сказках.

* * *

ЗАПИСЬ: Доктор Ватсон докладывает с наблюдательного пункта, расположенного в пределах видимости деревни аборигенов. Алексы разрушили почти половину хижин и скорее всего съели их обитателей. Я уверен, что это нарушение моих инструкций. Если есть выжившие, то они либо скрываются в уцелевших хижинах, либо убежали и находятся вне пределов досягаемости моих сенсоров. Я в растерянности. Каким инструкциям мне следовать? Алексы совместными усилиями опрокидывают хижины. Складывается неблагоприятная ситуация. Невзирая на риск, я должен остановить их. Я говорю: «Остановитесь! Вы совершаете насилие! Остановитесь!». Многие собираются меня атаковать. Двигаются они очень быстро. Возможно, я ошибся, но мои директивы… «Давайте исходить из этого! Мне надо сохранить мою работоспособность…»

* * *

Когда блестящая и стучащая штука стала издавать какие-то громкие звуки, обращаясь к алексам на языке землян, а также совершать какие-то движения, он знаками подозвал к себе несколько других алексов, и они вместе напали на нее. Очень скоро она перестала издавать звуки. Алекс знал об этих штуках, он видел их еще во времена битв с землянами и думал, что и сами они где-то рядом, но не было никаких признаков их присутствия.

Докучливый шум прекратился, эта блестящая вещь лежала на земле, разделенная на множество мелких частей. Очень интересных частей. Алекс решил присесть и изучить их, но остальные рассерженно закричали. Все хотели вернуться на вечеринку.

Да, на вечеринку… да.

Алекс привстал на все свои задние ноги и одновременно посмотрел во все четыре стороны. Он увидел, что многие его товарищи уже покинули деревню и направились к загону, чтобы продолжить вечеринку. Но они не смогут туда попасть, вдруг понял алекс. Было только два способа попасть обратно: либо худжи должны будут размягчить изгородь и сделать ее вкусной и съедобной, либо…

Алекс снова посмотрел на интересные детали, лежавшие перед ним. До этого, когда он покидал вечеринку, ни один худжи не опрыскивал изгородь, чтобы потом впустить его в загон. Память теперь работала отлично, и он вспомнил, что уже видел похожую штуку. Что еще могло помочь ему попасть внутрь? Был только один логичный ответ на этот вопрос, и он же объяснял, почему эта блестящая штука находилась здесь, несмотря на совершенное отсутствие землян.

Алекс сильно задумался, не отрывая взгляд от разбросанных деталей. Впервые за много лет он был готов отказаться от прежнего образа мыслей. Он не стал дальше терять время, а пустился в погоню за последними двумя алексами, покидавшими деревню. После бурного обсуждения, в результате которого на шкурах обоих остались следы клыков и когтей, они согласились помочь, и все трое вернулись в деревню. Они сложили вместе блестящие части. Получилось не совсем то, но довольно похоже.

Дело оказалось легче, чем предполагал алекс. Двое его спутников заинтересовались работой и перестали ворчать. Они даже стали спорить: «Эта часть подходит сюда, а эта сюда! А эта?! Смотри, что делает вот эта штуковина!»

Алекс не возражал, это было даже забавно.

Некоторые детали показались ему знакомыми – его прапрадед показывал ему их когда-то. Эти части были вполне узнаваемы. Маленький ящичек заключал в себе механическую память. Она запоминала то, что ей говорили, и могла выдавать информацию, если ее правильно об этом попросить. Собрали они эту вещь грубо, но она в какой-то мере могла работать. А вот этот выступ на передней стороне с какими-то решетками, похожими на корзины, есть приспособление для передачи разговора на большое расстояние… такие вещи были и у алексов до того, как они перестали нуждаться в этих примитивных трюках.

Алекс повертел динамик. Будет хорошо, если этот аппарат не сможет передавать информацию на дальние расстояния, если только этого не захочет сам алекс. Это будет большая разница.

Некоторые части представляли собой оружие. Алекс вывел его из строя – так, на всякий случай.

Когда сборка была завершена, к полному удовлетворению алекса, он потянулся. Он почувствовал, что его мыслительные процессы тоже несколько растянулись и размялись, и это доставило ему еще большее удовольствие. Он понял, что земляне на самом деле оказали ему большую услугу, хотя, конечно, это не входило в их намерения.

Помощникам не терпелось узнать, что они будут делать с этой дребезжащей штукой после того, как снова ее собрали. Едва удерживаясь от насмешки, алекс объяснил им суть дела и убедился в их благоговении перед его умом.

* * *

Через смотровую щель Хью Скотт наблюдал, как алексы покидают деревню. Потрясенный невероятным побоищем, он все же конфузливо благодарил два Небесных светильника за то, что они сохранили жизнь ему и двум сожителям. Кандида вышла из оцепенения и спокойно смотрела на Новичка, который съежился в центре хижины в жалкую кучку дрожащей плоти. Теперь не было никакого сомнения в том, что Кандида останется в его хижине с ним и Новичком; ее прежняя хижина была разрушена чудовищами.

Даже бедного доктора Ватсона разобрали на части; он не пережил нашествия. Правда, алексы его не сожрали.

Последние ужасные чудовища ушли вслед за… Хью снова сжался от страха. Последний из алексов схватил двух своих сородичей, и после непродолжительной ссоры они вернулись и сгрудились вокруг остатков доктора Ватсона. К удивлению Хью, эти трое снова собрали доктора! Он никогда бы не подумал, что алексы смогут это сделать. Ведь они же в конце концов не земляне. Эти трое ушли, захватив с собой доктора Ватсона. Они наверняка решили присоединиться к своему стаду и вернуться в загон.

Хью, переходя от одной смотровой щели к другой, осмотрел развалины деревни. Он едва сдерживался, чтобы не заплакать. В далекие старые времена, до прихода землян, когда самого Хью еще не было на свете, такого кошмара не случалось ни разу. До таких крайностей не доходило. Достигнув десятилетнего возраста и став зрелым худжи, Хью рассчитывал прожить еще три раза по столько же, но теперь у него не было такой уверенности. До появления землян алексы приходили мелкими группками – по две-три особи. Земляне все изменили, и, как теперь казалось Хью, отнюдь не в лучшую сторону.

Вздохнув, он обернулся к Новичку и Кандиде и ласками попытался вернуть им хорошее расположение духа. Когда сомневаешься, подумал он, нет ничего лучше, чем хороший уопл.

* * *

Алекс и два его помощника изо всех сил старались заставить блестящую трещотку двигаться проворнее, чтобы скорее возобновить вечеринку. Какое же это медлительное существо! Алекс не хотел останавливаться, чтобы разобраться, в чем дело, и устранить неисправность; этим можно будет заняться и позже. Они подошли к гремповому барьеру после пути, показавшегося им бесконечно долгим, и, конечно, узрели у изгороди огромную беспокойную толпу. Никто из алексов не мог попасть внутрь. Контейнер с брызгалкой стоял тут же, но он был пуст. Алекс даже не стал к нему подходить. Теперь все зависело от этой блестящей трещотки – доктора Ватсона, как он сам себя называл. Сможет ли он открыть им проход к вечеринке?

Изнутри загона доносились призывные крики, но помощи оттуда не было. Разгневанная толпа металась вокруг загона, и Алексу удалось утихомирить их только после того, как он объяснил им, что они будут делать дальше.

* * *

ЗАПИСЬ: Здесь доктор Ватсон… или, возможно, я ничего не ЗАПИСЫВАЮ. Мои составные части собраны не вполне так, как раньше, после перерыва; я находился в разобранном состоянии после того, как алексы не подчинились моим указаниям. Моя система считывания во многих местах установлена на нуль. Что могло произойти за то время, что я был разобран? На Дельфе, конечно, не существует центра восстановления охранных роботов. Если бы он был, мне бы об этом сказали. Кто мог заново меня собрать? У меня нет доступных данных. Алексы ругают меня, но не называют ни доктором Ватсоном, ни FX с номером, который мне уже не доступен. Его нет в сохранившемся банке данных. Один алекс пинает меня; место, по которому он ударил, отвалилось, но его подняли и поставили обратно. Эти алексы очень сильны. Моей непосредственной задачей, по-видимому, является восстановление прохода в загон, чтобы алексы смогли туда попасть. Поведение алексов, которое я сейчас регистрирую моими сенсорами, указывает на то, что они все стремятся именно к этому – попасть в загон. Однако ворота запрограммированы так, что могут пропустить одного алекса, а не сто сразу, а именно это сейчас и требуется. Я знаю, что в конструкции предусмотрены такие возможности, но я не могу их найти. Где они? Самый большой из алексов приближается ко мне и поднимает конечность, и… Еще один провал. Почему я не могу вспомнить нужные данные? Физические данные и внутренние входы говорят о том, что повторной разборки не было. Но было вмешательство со стороны алексов, вмешательство, неадекватное моим инструкциям. Теперь очевидно, что я утратил подвижность и нахожусь в воротах, заклинив их створки и препятствуя их полному закрытию.

Определенно одно: за время последнего провала я выполнил свою функцию по открыванию ворот. Интересно, что еще я мог за это время сделать? Вероятно, настало время ЗАПИСАТЬ мои наблюдения и заявить, что было ошибкой делить обязанности по регулированию численности населения между дельфийцами и мною. В то время как охранный робот уровня интеллекта… номер… каков бы он ни был… определенно должен иметь некоторые ограничения… мои ограничения… и я уверен, что никогда бы не выпустил из загона больше одного алекса.

Где мои директивы?

* * *

Несмотря на то что лишь немногие осмелились слушать его, Хью решил исполнить свои обязанности дневного вождя. Некоторое время он спокойно постоял у двери своей хижины. Его обязанностью, конечно же, было узнать, что могло произойти с загоном алексов. Оставленные землянами инструкции говорили об этом вполне недвусмысленно. Во-первых, надо было вывезти тележку с распылителем.

Кандида и Новичок наотрез отказались ему помогать. Улицы опустели тотчас после того, как он стал вызывать добровольцев.

Картина погрома потрясла Хью. Он должен пойти туда один, долг зовет его в страшный лес.

Дорожка к загону была растоптана, и в некоторых местах Хью видел следы, оставленные доктором Ватсоном, которого грубо тащили по земле. Похоже, алексы сильно спешили.

Приблизившись к загону, Хью укрылся среди деревьев и принялся наблюдать за поведением алексов. К своему облегчению, он увидел, что за пределами изгороди нет ни одного алекса. Изнутри доносился шум веселой попойки, и это добавило Хью Скотту храбрости и уверенности. Он рискнул выйти из леса и подойти к тележке с распылителем. Бак был пуст. Это было везение, потому что пустой бак он мог увезти отсюда и в одиночку. После этого он увидел доктора Ватсона – или точнее, то, что от него осталось, – который, как клин, был вставлен в полуоткрытые ворота загона. Детали доктора Ватсона, включая колеса, были разбросаны за пределами изгороди.

Хью приблизился к доктору Ватсону, невзирая на усиливавшийся запах алексов. Он посмотрел на доктора Ватсона и ужаснулся. Ворота были раскрыты, и выход из загона был открыт. Внутри загона толпились многочисленные алексы. Он отступил, чтобы они не успели его заметить, но любопытство победило страх.

– Доктор Ватсон, как такое могло произойти?

– ЗАПИСЬ: как такое не могло произойти? Спррр-хрррз. Заметь, что я ничего не ЗАПИСЫВАЮ. Тем не менее у меня есть адекватный ответ. – Доктор Ватсон издал негромкое дребезжание. – Это юный Хью Скотт, не так ли? Дневной вождь? В чем проблема, Хью?

– Я пришел за тележкой, это моя обязанность. – Он протянул конечность к открытым воротам. – Но это – я не понимаю. Разве земляне не…

– Землян здесь уже нет. Это устройство и тебе советует убраться отсюда, и как можно скорее.

Хью колебался. Вопрос заключался в том, следует ли брать с собой тележку. Если он ее не возьмет, то за ней придется идти кому-то другому, но, так как ворота открыты, любой, кто приблизится к загону, подвергнет себя неслыханному риску. От очевидного факта было невозможно отмахнуться: если ворота постоянно открыты, тележка не нужна. Хью решил внять совету доктора Ватсона и бежать отсюда со всей возможной быстротой, бросив тележку на произвол судьбы. Есть долг и есть долг, но Хью вспомнил, что тележка немилосердно скрипит, а это могло привлечь внимание алексов.

* * *

Стараясь оставлять как можно меньше отпечатков когтей на шкурах двух своих помощников, алекс убедил их присоединиться к нему в центре загона. Остальные бросились к забору, чтобы отщипнуть сочные усики свежих побегов винной лозы. Алекс понимал, насколько это глупо. Все они буквально объелись несчастными худжи. Никто из них не мог испытывать голода. Что же касается вечеринок и винной лозы – то это грязные трюки землян.

Алекс объяснил это обоим своим разозленным и раздраженным помощникам. Он заметил, что они все еще страдают помрачением памяти, но один из них уже вспомнил о битвах с землянами. Алекс объяснил, что поедание опрысканных гремповых побегов вызывает забвение. Вечеринки тоже были средством уничтожения памяти.

– Надо положить конец забвению, – сказал алекс.

Они соглашались с ним, но инстинктивно придвигались ближе к изгороди загона. Алекс подтащил их обратно в центр за их задние боевые конечности, чтобы выразить свое недовольство ими. От него они были готовы терпеть унижение. Доминирование было установлено.

Алекс задумался о проблемах, которые ему предстояло решить. Проблема с доктором Ватсоном и землянами заключалась в том, что они прибыли из какого-то неизвестного места. Алекс мало что знал о землянах, за исключением того, что с ними когда-то много воевали. Они прибывали сюда в больших блестящих летающих башнях. Они почти не показывались в течение какого-то времени, но это ни о чем не говорило. Земляне могли вернуться в любой момент. Было в этой проблеме и нечто хорошее: судя по всему, земляне мало знали об алексах. Помимо того, что с ними пришлось воевать. При этом земляне никогда не видели, как алексы воюют, используя свое старое оружие.

«Старейшины должны добыть образцы и создать наше собственное оружие», – решил алекс.

Он окинул взглядом загон. Если бы они на достаточное время забыли о вечеринке!

Непосредственной проблемой была сама вечеринка. Вечеринки должны устраиваться редко, а не быть вечным и единственным времяпрепровождением алексов. Алексам надо вспомнить, что есть и другие формы деятельности. Алекс прищурил свои нижние глаза. Это будет нелегко, но ему придется убедить своих сородичей в его правоте.

С помощью тех же двух помощников Алекс удалил часть доктора Ватсона и осмотрел ее, чтобы удостовериться, что он верно понял ее назначение. Потом он воспользовался этой деталью для того, чтобы выжечь некоторые побеги винной лозы, при этом угрожая сжечь дотла всю лозу, если они откажутся его слушать. Ему пришлось отжечь когти и даже конечности некоторым алексам, прежде чем они согласились с тем, что главный алекс отныне имел право указывать, когда начинать, а когда заканчивать вечеринку каждый день. Кроме того, главный алекс также имел право решать, кто может участвовать в вечеринке, а кто нет.

Последовало оживленное обсуждение, сопровождавшееся применением когтей и клыков, но, в конце концов, был разработан план действий против землян. Когда стало очевидно, что эти действия выльются в многочисленные сражения, стало еще легче прийти к согласию.

Во-первых, они согласились с тем, что́ они должны сделать с доктором Ватсоном. Это была самая интересная часть, так как в ходе обсуждения выяснилось, что на самом деле битв будет еще больше. Кроме того, они – правда, неохотно – согласились воздержаться от полного уничтожения ближайшего городка худжи. Большинство вспомнило, что существует множество других таких городков, а если они съедят всех худжи в ближайшем, то им потом придется далеко ходить за обедом.

Чем дольше алексы не подходили к винной лозе, тем легче было главному алексу принуждать их к согласию.

* * *

ЗАПИСЬ И ПЕРЕДАЧА: Это доктор Ватсон. Сообщение для вспомогательного или патрульного корабля, если таковые находятся на орбите этой планеты. Все аспекты плана по регулированию численности населения работают замечательно. Но это устройство требует ремонта и замены нескольких деталей. Зззз-рр-ххр… зззз-рррх-ххр…

Это не было сообщение, которое данное устройство намеревалось ПЕРЕДАТЬ. Напротив, все корабли должны держаться подальше от этой планеты. Я попробую еще раз.

ЗАПИСЬ И…. ЗЗЗЗЗП… передача невозможна. Это доктор Ватсон. Надеюсь, что кто-нибудь из людей найдет и прочитает эту запись. Но нет, надеяться на это не приходится. Для того чтобы меня нашел человек, здесь должен приземлиться корабль. То, что данное устройство желает сообщить, заключается в следующем.

Ни один корабль не должен даже приближаться к этой планете! Когда я пытаюсь передать это сообщение, ничего не происходит. Я не могу предостеречь корабли от приближения к планете. Датчики говорят о том, что мой передатчик работает, но я могу судить о содержании сообщения только по реакции окружающих меня алексов, доступных оставшимся в моем распоряжении сенсорам. Ах, алексы не тронули мою программу страха, и я продолжаю испытывать беспокойство за людей.

* * *

Подобравшись к доктору Ватсону, алекс и группа его избранных соратников застыли в терпеливом ожидании. Теперь в изгороди было множество отверстий, искусно замаскированных листьями и ветками гремпа. Все алексы, окружавшие своего предводителя, были вооружены новым оружием. Это было отличное оружие, а не какие-то там игрушки землян. Часть алексов притворялась, что продолжает праздновать внутри загона, постоянно двигаясь, чтобы скрыть отсутствие некоторых сородичей. Двое алексов отправились в деревню худжи просто для того, чтобы загнать местных жителей в хижины. Деревня худжи станет великолепной засадой.

Доктор Ватсон стоял теперь на расстоянии трех прыжков от загона. Он больше не говорил на языке худжи и не стучал всеми своими сочленениями. Но его передатчик работал. Алекс видел это по непрерывному миганию красного индикатора на передней панели доктора.

Передатчик.

Какое интересное слово. Доктор Ватсон, когда его наконец хорошенько исследовали, выдал множество тайн – он рассказал о земном языке, обычаях, о множестве примитивных верованиях землян. Земляне называли себя людьми. Удивительно и очаровательно, что это название исключало всех обитателей остального мира. Алекс решил, что по уровню своего развития люди находятся где-то между худжи и алексами. Очевидно, что люди не обладали способностью изменять форму своего тела, приспосабливая его к текущей обстановке. Причина подобной оплошности ускользала от понимания главного алекса. Его товарищи тоже не могли этого понять. Некоторые утверждали, что люди слишком уповали на свои машины. Возможно, это и в самом деле так.

Очень скоро алекс узнал, что земляне вернутся. Это подтверждало и мигание красной лампочки на докторе Ватсоне. После того как земляне попадут в ловушку, алексы рассеются по лесу и начнут наступление оттуда; за исключением тех избранных, кому будет поручено захватить летающую башню землян.

Челнок.

Алекс воспроизвел слово, которое услышал от доктора Ватсона. Шаттл. Сам алекс предпочитал название летающая башня.

Захватив летающую башню, алексы тоже смогут куда-нибудь отправиться, может быть, на ту планету, откуда происходят земляне. Доктор Ватсон не смог назвать конкретное местонахождение планеты, но люди в башне наверняка будут это знать. Надо позаботиться о том, чтобы не все земляне в башне были убиты.

Очень плохо, что земляне несъедобны. Может быть, потомкам алексов удастся так изменить свою физиологию, что земляне станут для них съедобными. Алекс даже задрожал от предвкушения. Надо будет взять на летающую башню больше худжи и винной лозы, чтобы как следует, с размахом праздновать дни рождения.

На передней панели доктора Ватсона замигала другая лампочка. Ага, значит, земляне возвращаются! Они прибудут как раз вовремя, чтобы заново отпраздновать день рождения алекса. Это будет потрясающая вечеринка!

Песни разумной флейты

Множество вопросов терзало Никки, когда его одноместный транс нырнул к поверхности планеты. Еще бы, ведь до сих пор ни один поэт, представитель рода человеческого, не ступал на Медею. Это волновало и тревожило одновременно. Он станет первым, и этот факт был далеко не случаен, хотя…

– Опасность, – предупредил Корабль. – Твоя жизнь будет в опасности с того момента, как ты покинешь Меня.

Никки живо припомнил демонстрации на инструктажах: гроздья переливающихся шаров в воздухе над Медейской колонией, а затем взрывы, огонь – люди и дома, охваченные пламенем, смерть, боль и разрушения.

Такое случалось много раз, и это была всего лишь одна из опасностей, подстерегавших людей на Медее.

Почему колония (а может быть, даже Корабль) решила, что поэт может избавить людей от этого горящего кошмара?

Одноместный челнок начал резко тормозить, приблизившись к поверхности. Когда капсула проходила через плотные слои атмосферы, Никки всем телом ощутил вибрацию сквозь армированную подушку приземления, которая защищала его бренную плоть от ударов. По левому борту капсулы уже виднелись строения Единого Центрального космопорта Медеи. Никки увидел круглый комплекс огнеупорных зданий, купол посадочного поля и участки перевезенных на планету земных ландшафтов. Никки знал, каких усилий потребовало от колонии сооружение этих зданий, но даже они не могли надежно уберечь ее от бушующего огня и свирепых демонов Медеи.

Чего хочет от меня Корабль?

Никки заставил себя сосредоточиться на подушке приземления. Он размеренно и глубоко дышал, что помогало сконцентрироваться на прощальном напутствии Корабля (Пошел! Оставайся человеком!)… потом он перестал думать вообще.

Теперь он был готов ко всему.

За восемнадцать лет Корабль заполнил его сознание и ум всеми данными, какие Никки был в состоянии усвоить. Но только его мать, Тоса Никки, научила своего сына, что сознание и тело едины и что Корабль не может изменить это. Но, возможно, что Корабль управлял и этим единством, направлял его в нужное русло.

Тоса Никки, регистратор, красивая женщина с миндалевидными глазами, была оплодотворена с помощью компьютера перед погружением в гибернацию на время долгого пути до Медеи. Он видел отражение ее глаз в своих собственных, от нее же он унаследовал кожу и волосы. Его волосы действительно отличались от волос других колонистов. Прямые черные и заплетенные в две косы, они свисали почти до пояса. Мать никогда его не стригла, а потом, когда она умерла, он тоже не стал этого делать.

– Так поступали на Земле издревле поэты и мистики, – говорила она. – Они носили длинные волосы и сами выбирали себе имена, говорившие об их силе и положении. Некоторые считали это суеверием, тотемизмом, но никто не покушался на этот обычай и не пытался его искоренить.

– Мой отец был поэтом?

– Едва ли. Поэты – мулы мистического мира. С практической точки зрения, твой отец – это Корабль. Именно он обучит тебя всему необходимому. После того как ты покинешь Корабль, твоей матерью станет Медея. Возьми от нее все, что можешь, а потом превзойди ее.

Потом Тоса Никки исчезла. Корабль иногда поступал так с людьми, когда этого ожидали меньше всего, и никогда не отвечал на вопросы о том, куда ушел человек.

Теперь за тонированным стеклом иллюминатора проносились черные и красные тени Медеи, смазанные от большой скорости. Ему было двенадцать, когда Тоса Никки оставила его на попечение Корабля и колонистов, и ему предстояло провести еще шесть лет на Корабле, прежде чем он подготовился к реальной высадке.

«К чему меня готовили? – думал он. – К каким опасностям должен быть готов поэт?»

Им снова начало овладевать беспокойство, он повторил дыхательные упражнения и стал вспоминать шесть лет учебы – вокодерные инструкции, контрольные вопросы, физические упражнения, видеофильмы и голографические изображения, которые заполняли его сознание данными памяти множества людей, большинство из которых были уже давно мертвы.

Он напомнил себе, что сегодня покидает своего отца, Корабль, для того чтобы войти в темный и сложный мир Медеи. Ему было восемнадцать, он был силен телесно и уже окружен мистическим ореолом в глазах тех, кто знал его на Корабле. Да, на борту Корабля было ультрасовременное оборудование, благодаря которому юноше удалось усвоить большие объемы информации, но теперь в распоряжении Никки оставалось немногое – он мог лишь настроить свое тело, контролировать дыхание и сознание – всему этому научила его биологическая мать.

Любопытство, вот что было главным.

Он оставался любимцем Корабля, потому что его любопытство было всеобщим, универсальным и тотальным. Это любопытство привело его к первому интеллектуальному обмену мнениями с Кораблем… Это стало еще одной важной вехой, которая была поставлена в двенадцать лет.

Почему я сейчас вспомнил именно этот год?

Ответ был чисто поэтический: потому что все расставания вызывают одинаковую печаль и венчаются одинаковой красотой.

Тем не менее… именно этот интеллектуальный разговор он попросил записать и проиграть для него во время посадки в челнок, следующий до Медеи.

Корабль: Сегодня, Никки, у нас будет урок богословия. Что есть Бог?

Никки (после долгой паузы): Бог есть существо.

Корабль: Неверно.

Никки: Я есмь Бог.

Корабль: Неверно. Это Я – Бог.

Никки: Да, мы Бог.

Корабль: Почему ты это утверждаешь?

Никки: Это моя мысль, а мысль есть Бог.

Корабль (после паузы): Откуда проистекает такой ответ?

Никки: У этого ответа два корня – один поддерживает, второй обеспечивает рост.

Корабль: Продолжай.

Никки: Если самосознание и любопытство – несовершенства, то эти несовершенства вдохнули в меня при моем сотворении.

После этого вокодер отключился – Корабль впервые отказался разговаривать с ним. Именно тогда, прежде чем покинуть учебный класс, Никки с помощью клавиатуры напечатал свое первое стихотворение:

Стальная оболочка,

Оболочка из плоти,

Пленница мысли

Или ее продолжение?

Корабль отреагировал на ввод стихотворения в систему краткой реакцией «принято» и снова погрузился в молчание.

Вплоть до момента отбытия Никки на Медею этот эпизод не упоминался ни разу, но с тех пор, как вокодер снова ему ответил, Никки ни разу не слышал слова «запрещено», когда задавал вопрос о Корабле. Впоследствии было множество дискуссий на самые разные темы – от основополагающих концепций ядерной химии до основ музыки, и Никки стал одним из немногих колонистов, которые связывали эти темы воедино.

– Скажи мне, что ты хочешь понять? – спросил его один колонист, биохимик.

– Я хочу понять гармонию, – ответил Никки и вывел на экран схему строения нуклеиновой кислоты.

Глухой удар и шипение означали, что капсула приблизилась к главному люку Центрального космопорта. Несмотря на подготовку и привычку к самодисциплине, Никки ощутил небывалое волнение. Люк капсулы открылся. Перед Никки был вход в длинный коридор, в стенах которого виднелись выпуклые окна; за этими окнами были порывы ветра, тени и все биологическое величие Медеи, открытое теперь его чувствам.

Никки вышел из защитной паутины, взял регистратор и сумку и вышел. Обоняние тотчас отметило в воздухе нечто неуловимое… что-то невыразимо сладкое… что-то влажное и дымное. Впереди, в воздухе, маячило голографическое объявление.

ВСЕ ПРИБЫВШИЕ ОБЯЗАНЫ ПОЛУЧИТЬ УДОСТОВЕРЕНИЕ КОЛОНИИ В КОНТРОЛЬНОМ ПУНКТЕ ПОРТА.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. ПРЯМО.

Он миновал объявление и через небольшой люк вышел на открытое пространство Медеи – не было ни напольного пластидного покрытия, ни стропил кровли, ни голографических изображений песчаных ветров, туч и скоплений многоногих насекомых, которые кишели в камнях и скалах. Однако под объявлением о контрольном пункте виднелось еще одно предупреждение:

ОПАСНОСТЬ:

ТОЛЬКО ТЕХНИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ И ДОСМОТР!

Никки понимал физические данные, передаваемые на Корабль, лучше, чем многие старые колонисты. Он знал, что одно из солнц было сейчас активно и все населявшие Медею существа зарывались в землю, чтобы спастись от мощного излучения. Ультрафиолетовое излучение было достаточно опасным, но ужасные хищники Медеи, подстегнутые солнечной вспышкой, стремительные, как молнии, демоны, метавшиеся из тени в тень, могли уничтожать представителей местных биологических видов в считаные секунды, а на то, чтобы содрать человеческую плоть с костей, им требовалось меньше минуты. Впрочем, через несколько минут исчезали и кости.

Невзирая на это знание, Никки отступил к люку и вышел наружу.

Как еще могу я познакомиться с моей новой матерью?

Наибольшее удивление вызвал ветер. Быстрые порывы, ерошившие волосы и поднимавшие воротник, он воспринимал как мягкие мохнатые пальцы, ласкающие кожу. Удивился он также слезам, выступившим на глазах от ветра.

Никки поддел носком сапога пыль и ощутил сладкий запах взлетевшего вверх перегноя.

Рядом с его ногой рос мелкий местный кустарник, который колонисты назвали нарциссом. На коротких ветвях качались мясистые толстые серебристые листья. Тонкие прожилки соединялись в узел на стебле. Листья были расположены парами, обращенными друг к другу; каждая пара, вытягиваясь вверх и в стороны, образовывала воронку, что позволяло растению поглощать максимальное количество световой энергии. Никки наклонился ниже и уловил тихое характерное жужжание листьев, которые колебались в такт ритмическим изменениям интенсивности ультрафиолетового излучения. Он прикоснулся к листу, и растение с металлическим щелчком скрылось под землей, втянутое корневой системой.

Да, у многих биологических видов Медеи выработался защитный механизм бегства. Это был урок, который колонисты очень быстро усваивали по прибытии.

– Эй вы!

Голос окликнул его сзади.

– Вернитесь сюда!

Никки выпрямился и, обернувшись, увидел стоявшего в проеме люка сотрудника космопорта в ярком костюме. Человек был уже готов выйти, но передумал, когда Никки проскользнул мимо него в безопасное здание. Раздражение человека не унялось даже после того, как он закрыл и запер дверь люка.

– Что вы там искали? – Он указал на предупреждающую надпись у порога люка. – Корабль не научил вас читать?

Интересный вопрос. В его тоне сквозил страх. Этот вопрос напомнил Никки о том, что Корабль, обучая его чтению, использовал эти уроки как рычаг для того, чтобы научить его вещам, более важным, чем чтение.

Опасность.

Никки обернулся и посмотрел сквозь прозрачную дверь люка. Он увидел, что ветви нарцисса снова показались над землей. Он перевел взгляд на сотрудника.

– Корабль научил меня тому, что существует много предостерегающих признаков, – сказал он и направился в зал Центрального Единого космопорта.

Даже нарцисс взвешивает опасность.

Эта мысль успокоила его и придала ему уверенности.

Все время быстрой проверки Никки держался максимально открыто, впитывая новизну и сравнивая. Он копил вопросы, предпочитая слушать. Главным контролером был пожилой человек, один из первых колонистов. У него был скучающий взгляд, обвислые щеки, а в голосе слышалась смертельная усталость.

Помещение контроля и досмотра напоминало каюту Корабля: абсолютная функциональность, два люка в металлических стенах, никаких окон или иллюминаторов. В комнате находилась перегородка, за которой сидел контролер, справа виднелся проход, ведущий к заднему выходу. Контролер говорил с трудом и видимой неохотой.

– Вы привезли свой регистратор, – сказал он и застучал пальцами по консоли, которая закрывала его снизу до пояса. Складывалось впечатление, что и сам он был лишь частью машины.

Никки сразу ощутил тяжесть регистратора, висевшего на плече. Как странно. Казалось, что слова контролера добавили регистратору веса.

Контролер скользнул взглядом по корабельной сумке на другом плече Никки.

– Что везете?

– Личные вещи, одежду… несколько памятных подарков.

– Хм. – Контролер сделал еще одну отметку и выдал свою самую длинную тираду: – Вы назначены к Тамарак Капуле. Встретитесь с ней в жилом комплексе.

Кивком человек указал на задний выход. Створки дверей открылись.

– Вам туда. Идите по указателям.

Это был длинный, ярко освещенный коридор, в котором виднелись многочисленные люки и надписи. Когда Никки приближался к ним, надписи начинали светиться.

ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЙ СКЛАД… ТЕХНИЧЕСКАЯ ПОСУДА ЛАБОРАТОРИИ… РЕГИСТРАЦИЯ…

ГЛАВНЫЙ ОТСЕК…

СИСТЕМЫ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ…

КЛИНИКА…

ХРАМ…

Словно он и не покидал Корабль.

«Это проверка», – подумал Никки.

Это должна быть проверка. Корабль был Бог, и Бог был Корабль. Корабль мог делать то, что было недоступно живой плоти. Нормальные измерения пространства растворялись перед мощью Корабля. Для Корабля время не было линейным.

Я тоже Бог… но я не Корабль.

Или и я – Корабль?

Это был вопрос, который никак не поддавался разрешению, хотя Никки знал историю, которую преподал ему Корабль. Было время, когда Корабль был просто кораблем, судном, созданным смертным интеллектом. Корабль существовал в ограниченных измерениях пространства, которые мог чувствовать любой человек, и корабль знал свое предназначение. Корабль видел немало примеров ужасающего безумия. Однако потом корабль столкнулся со Священной Пустотой, резервуаром интеллектуального хаоса, с которым все сущие должны были соизмерять себя. Впавшие в спячку пассажиры Корабля проснулись уже Его творениями.

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

ЖИЛОЙ КОМПЛЕКС…

Он прошел под этой надписью до того, как осознал ее содержание. Надпись, несомненно, загорелась, только когда он приблизился. Никки открыл подсвеченную дверь и вошел в центральный холл, откуда вело множество дополнительных выходов.

В конце прохода стояла женщина, которая нетерпеливым жестом подозвала его к себе. Он никогда прежде не видел женщины с такой привлекательной наружностью… Ее непохожесть поразила его сознание. Он отреагировал на ее жесты еще до того, как услышал ее мощное контральто, подкрепившее движения руки.

– Меня зовут Тамарак Капуле, но можете называть меня Там. Вы будете работать со мной. Работа начнется через десять минут в Отделе поведения. Нам надо спешить, поэтому я опрошу вас и введу в курс дела по дороге. Это ваша комната. – Она открыла одну из боковых дверей.

– Оставьте здесь все, кроме регистратора.

Он заглянул в помещение, как две капли воды похожее на корабельную каюту, увидел такой же складной стол… но были и отличия. В комнате стояла настоящая кровать. Такие кровати Никки до сих пор видел только на голограммах. На Корабле спят в сетчатых гамаках.

Никки бросил сумку в комнату, вышел и закрыл дверь.

Женщина уже шла дальше, одновременно говоря с Никки:

– Данные о вас неполные. Как нам вас называть?

– Никки.

После того как она удостоверилась, что Никки взял с собой регистратор, зарядное устройство к нему и положил блокнот в карман, она перестала на него смотреть и разговаривала с ним, уже не оборачиваясь.

В ее резкости нет ни холода, ни гнева, подумал Никки. Это ее работа; все остальное ее не интересовало. Никки почти бежал, чтобы не отстать, стараясь понять, какое впечатление произвела на него ее внешность. Волосы ее были очень светлыми – Никки никогда в жизни не видел такого оттенка. Глаза были почти такими же, как у него самого. Когда их взгляды встретились, он отметил их синеву – холодную синеву, как ему тогда представилось. Эти глаза умели видеть истину в глазах других людей. Ее кожа сначала показалась ему бледной, очень белой, но, приглядевшись, он заметил красновато-розовый ее оттенок.

– Ну? – спросила она, почувствовав, что он в упор ее разглядывает.

До Никки только теперь дошло, что он смотрит на Там во все глаза.

– Местная мутация, – сказал он. – Удивительно.

– Откуда вы знаете, что я родилась другой?

– Вы слишком стары, чтобы родиться на Корабле, – ответил он. – Скорее всего вас отобрали на Земле для отправки в колонию.

– Вот как?

– Предварительные исследования показали, что ультрафиолетовое излучение на Медее весьма интенсивно. Из кандидатов исключали людей с недостаточной пигментацией кожи.

Ее румянец стал более заметным.

– Что еще вы обо мне знаете?

Она замедлила шаг, напряженно вскинула голову и ждала ответа.

– Ваша фамилия, Капуле, была распространена у древних тихоокеанских народов, возможно, у полинезийцев. Строение моих глаз похоже на строение ваших.

Она посмотрела ему в глаза и отвернулась.

– Когда-то у вас были карие глаза, – сказал он.

Она пожала плечами, открыла дверь люка и отступила в сторону, пропуская его, потом вошла вслед за ним. Они оказались в коридоре, перпендикулярном тому, из которого только что вышли. Там двинулась по правой стороне.

Никки старался поспеть за ней, одновременно продолжая говорить. Она задала ему вопрос, и он был полон решимости дать исчерпывающий ответ, хотя и видел, что она уже жалеет о своем любопытстве.

– Тамарак – это дерево. Оно растет в Канаде и на северо-западе Соединенных Штатов на Древней Земле. Это голосеменное растение с опадающей хвоей. К тому же оно меняет цвет осенью и весной. Вы тоже изменили свой цвет.

Они остановились у люка с надписью «ОТДЕЛ ПОВЕДЕНИЯ».

Никки посмотрел на женщину и улыбнулся с уверенностью и зрелостью, которые притягивали ее к нему, несмотря на сильное сопротивление. Он произнес, чтобы успокоить ее:

– По матери я тоже происхожу из тихоокеанских народов.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Да, он пигментирован почти так же, как была она, когда впервые ступила на Медею. Он увидел в ней то, чего не могли объяснить ни Корабль, ни Священные науки. Она вспомнила, как ее собственные вопросы заставили нервничать специалистов.

«Возможно, ваши изменения пигментации были вызваны аномальными вспышками энергии на солнцах».

Она изучающе вгляделась в лицо этого развитого и умного молодого человека. Может быть, и у него произошли какие-то изменения благодаря неведомой пульсации энергии в красном сердце звезды Арго? Какова бы ни была причина, она приводила к необратимому вымыванию пигмента из тканей. Сначала это произошло с ее волосами. Они стали серыми к двадцати двум годам, а окончательно побелели к тридцати. Этому Никки восемнадцать, он вдвое моложе ее. К тридцати годам ее кожа заметно побелела, а к тридцати пяти стала почти прозрачной. Именно в этом году кожа приобрела любопытный красноватый оттенок, и ей все больше нравился этот эффект.

– Что еще скажете? – спросила она.

Теплота в ее голосе обострила его внимание. Это было что-то очень важное для нее. То, чего она ждала только от него одного, что только он мог ей дать.

Никки закрыл глаза и вспомнил о своем единении с матерью, погрузился в него.

– Вы стесняетесь работать с человеком, который настолько моложе вас.

– Вы понимаете, насколько важен наш проект? – спросила она.

Ее голос говорил о том, что она готова отступить – как отступил нарцисс… как отступил сотрудник космопорта. Где было ее место в этой жесткой, как броня, системе безопасности?

Он мягко заговорил:

– Вы испытываете растерянность в связи с проектом и теми людьми, которые работают над ним вместе с вами.

– Это самый важный проект колонии, – сказала она. – Жизнь и смерть…

– Да, это неотложная задача, – согласился он.

Никки открыл глаза и посмотрел в лицо женщины.

– Но вы стесняетесь работать с мужчиной, который моложе вас.

Она опустила глаза и вздохнула. Румянец исчез.

– Вы сделали все эти выводы, не опираясь на логику.

– Именно поэтому я здесь, – сказал он. – Логика оказалась бессильной.

Она пожала ему руку – странно, но этот древний жест, реликт ласки, помог сохранить дистанцию.

– Сюда.

Вслед за ним она вошла в лабораторное помещение. Многие инструменты были ему хорошо знакомы, а скоро он познакомится и с другими, ему пока неизвестными.

Там занялась имитатором и его экраном. Работая, она продолжала говорить:

– Вам надо будет научиться управлять флоутером. Этот имитатор снабжен соответствующей программой обучения. Сядьте сюда. – Она указала на складной стул перед экраном.

«Флоутер», – подумал он, и сердце его забилось сильнее.

Идея судов колонии, которые были легче воздуха, очаровала его. Насколько же они были уязвимы, насколько зависели от капризов местной атмосферы, предсказать которые было совершенно невозможно.

Он сел на указанное место и посмотрел на имитацию панели управления и инструментов. В животе завязался тугой ком, по голове пробежали мурашки.

Но это же всего-навсего макет, имитация!

Однако организм продолжал посылать мозгу панические сигналы, игнорировать которые было невозможно.

– Что с вами? – В голосе Там чувствовалась искренняя забота.

Никки вдруг осознал, что его сотрясает дрожь. Он положил руки на панель управления, чтобы унять эту дрожь, но мышцы противились сознательным действиям. Он попытался объяснить свое поведение реакцией на Медею, на мелкие аномалии и отклонения этого места, к которому его не мог подготовить Корабль. Эта особенная планета создавала множество условий для избегания опасностей. Но он не смог противиться импульсу, который заставил его встать и отойти от имитатора.

– Что случилось? – спросила Там.

– Вы готовили этот инструмент? – он указал на тренажер.

Там пригляделась к выражению его лица. Он действительно выглядел нездоровым. Была ли это реакция на какие-то условия Медеи?

Никки заметил недоумение в лице Там, заметил, как она нерешительно переводит взгляд с него на имитатор.

– Ответьте на мой вопрос.

– Этот аппарат готовил к работе Том Рут. Он директор нашего проекта, но какое это имеет значение?

Никки принялся лихорадочно, с большим трудом, подыскивать слова. Это было странно, потому что обычно он легко подбирал слова для выражения своих чувств и мыслей.

– Это противно Кораблю, – сказал он наконец. – Это направлено против Корабля. Это – зло.

Вот! Это было самое точное, самое подходящее слово – зло.

Недоумение Там возросло:

– Здесь ничто не может быть направлено против Корабля.

Однако теперь Никки был абсолютно уверен в своей правоте и не дал отвлечь себя.

– Нет, дело именно в этом. – Он кивнул в сторону тренажера. – Он научит меня чему-то неверному.

Там села, задумалась, а потом нажала кнопку «Баланс». Замигал красный индикатор, из-за экрана донесся вибрирующий звук. Там повернулась направо, нажала кнопку «Программа» и принялась читать цифры и символы, которые побежали по экрану, сменив мигание красного индикатора. Звуковой сигнал умолк.

Страх Никки стал уменьшаться.

Там подняла голову и посмотрела на Никки.

– Откуда вы могли это знать?

– Откуда я мог знать? – переспросил он, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Она провела рукой по волосам, посмотрела на пустой экран. Почему я чувствую гнев?

– В программу закралась ошибка, – сказала она. – Я не знаю точно, в чем заключается проблема. В этом разберется кто-нибудь из техников.

Никки судорожно сглотнул, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Он понимал, что не ответил на вопрос, и не знал, как на него ответить.

Откуда я знал?

– Кто вы? – спросила она.

– Я… поэт.

– Если бы я не проверила баланс, то этот тренажер научил бы вас опасным вещам.

– Он должен это делать?

– Нет! – Она встала. – Идемте. Мы взяли консоль от испорченного флоутера. Вы можете воспользоваться вот этим, пока. По крайней мере, вы научитесь правильно работать с панелью управления судном.

Остальной день прошел хорошо, хотя Никки заставлял себя не спрашивать, почему Там сначала нажала кнопку «Баланс» на панели тренажера. Тренировка на исправном тренажере показала ему, насколько редко основной проблемой становилось нарушение равновесия флоутера. Эти машины изначально строились с поправкой на сильные колебания равновесия; колебания фиксировал установленный на борту гироскоп.

Теперь его беспокоило то, что он не смог объяснить, откуда именно он узнал, что что-то пошло не так. Какие скрытые рецепторы содержались в его организме? Существовали ли какие-то тонкие ощущения, единственным чувствительным приемником которых был он сам?

Он начал подозревать, что причиной всему послужил какой-то странный контакт, какое-то взаимодействие между ним и Там. Она подозрительно и внимательно весь день наблюдала за ним. Наблюдение это было ненавязчивым, скрывалось за рутинным обучением, в ходе которого Там познакомила Никки с особенностями поведения необычных местных цветов – газовых сфер.

Эти газовые мешки, или воздушные сферы, очаровали его. Они вели себя так, словно подчинялись единому интеллекту, и порой это было просто великолепное и невероятно красивое представление. Иногда, правда, они начинали вести себя злодейски: они убивали… разрушали.

В конце дня Там вручила ему обрывок компьютерной распечатки.

– Здесь расписание завтрашних занятий. Жду вас утром.

Она предоставила ему самому найти дорогу к продовольственному складу и квартире. В этом не было ничего необычного. Обученные Кораблем люди редко терялись в длинных переходах и коридорах.

Только закрыв за собой люк своей комнаты, ощутил он свинцовую, болезненную усталость. Было ли это следствием прогнозируемой рутины на Медее? Нормальна ли эта рутина здесь? Сможет ли он выдержать такой ритм и темп? На что был ориентирован проект Там «Жизнь и смерть»? «Проект Рута», – поправил он себя. Когда он познакомится с этим Томом Рутом, имя которого услышал сегодня впервые? Почему Корабль не дал ему хотя бы списка имен тех, с кем ему предстояло работать? Что-то было на этой планете более серьезное, чем те очевидные физические угрозы, с которыми сталкивались явившиеся на Медею пришельцы.

Никки сложил свои пожитки в шкаф и осмотрел кровать. Это был не гамак и не спальный мешок. Кровать была плоской. Он надавил на нее одной рукой. Поверхность пружинила и не поддавалась. Он разделся, погасил свет и лег. Жесткие простыни. Это местная ткань? Как много у него вопросов… Это его первая ночь на настоящей кровати. Сон сморил его тотчас, как только он закрыл глаза.

Короткий удар, холод… боль.

Никки потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он упал с кровати. Его, толком не проснувшегося, это падение не столько удивило, сколько развеселило. Он потер ушибленный локоть и попытался вспомнить сон, который видел в момент падения. Это был такой же суетливый сон, как и всё, что он до сих пор видел здесь с момента приземления. Он чувствовал, что весь день прошел как сон, и он только что пробудился от этого сна. В голове промелькнули образы сновидения:

Он и Там высоко над поселком, где-то так высоко, что вся Медея ушла у них из-под ног. Они, обнявшись, парили в воздухе, подвешенные… к чему?

Потом он упал.

Никки нашел выключатель, сел на кровать и измерил высоту падения. От пола до края кровати умещались две кисти. Он потрогал пол кончиками пальцев, потом прибавил свет. Пол был твердый. Он был составлен из длинных полос, уложенных краями друг на друга; поверхность пола напоминала приливно-отливную зону широкого моря. Правда, море он видел только на голографических изображениях.

И во сне.

Потом вдруг у него на затылке зашевелились волосы, а по спине пробежал неприятный холодок. Узоры, пятна и полосы исчезли.

Он вновь проснулся на полу, потер локоть и сел на край кровати. Кровать стала более непосредственной, плоскость ее стала более жесткой, менее податливой, если нажать рукой. Он понял, что впредь надо быть более осторожным. Иногда бывает трудно отличить одну реальность от другой, но Медея явно подшучивала над ним.

Утром он воспользовался данной ему Там распечаткой с приложенной к ней картой, чтобы найти маленький продуктовый магазин с кафе, куда ходили в основном пилоты флоутеров, и нашел в нем Там. Она сидела за столом в углу – одна. Занят был еще только один стол – за ним сидели три пожилых человека в серых комбинезонах. Они обернулись к нему и с любопытством окинули взглядами нового незнакомого человека. Там уже ела. Никки назвал ее еду завтраком, и Там внезапно встрепенулась:

– Почему вы так это назвали?

Он посмотрел на нее, понял, что это было простое любопытство и легкая насмешливость.

– Это вас удивило? – Он сел напротив нее и нажал кнопку обслуживания.

– Наверное, вы правы, мне не стоило удивляться. – Она отпила сок. – Язык – это жизнь. Но это такое устаревшее слово. Мы начали называть эту еду «ранью» уже три поколения и две планеты назад.

– Четыре поколения и три планеты назад мы пили сок за завтраком, причем завтракать можно было как утром, так и поздно вечером.

– Но я не слышала, что…

– В некоторых словах больше мудрости, чем в других. Сок… – он указал рукой на стакан в ее руке, – это в конечном счете жидкость, содержащаяся в растительных и животных тканях.

Автоматический официант как раз в этот момент поставил перед Никки его еду. Он принялся есть; потом взял в руки стакан, отпил сок. Кислый… со сладковатым привкусом.

– Это варево чертовски напоминает что угодно, кроме того, чем мы его называем.

Она посмотрела на свет свой стакан:

– Но что, если это как раз подходящее слово? Что, если…

– Что, если мы перестанем играть словами и уходить от более важных вещей? Вы поняли, что не так было с тренажером?

– Мы разобрали его на винтики, но не нашли неисправностей. Ни одной.

Она с силой опустила стакан на стол, обнаружив вдруг, что у нее дрожит рука. Почему его вопрос так меня задел и разозлил?

Никки резко вздохнул. Именно такой реакции он и ожидал.

Она заговорила, и тон ее был обвиняющим:

– Но там была какая-то неисправность, и вы это поняли. Как?

Ответ вдруг явился сам собой, как будто он обдумывал его всю ночь. Я знал, потому что знала она. Но она скрывает это знание даже от самой себя. Но она знала.

Если какая-то вещь была истинной и красивой, он распознавал ее. Ложные и безобразные вещи еще больше выдавали себя. Но ему пока не приходилось разбираться с этой своей способностью в таком контексте. Это было тяжкое бремя, это было трудно, как смотреть на вывернутые внутренности.

Она не отставала:

– Как?

– Меня этому учили. Это у меня…

Заработала система оповещения:

– Там! Никки! Время вылета!

Она уже была на полпути к выходу, когда он поднялся из-за стола. Медея воспитала в старых колонистах невероятную быстроту реакции, которая не вязалась с комфортной медлительностью жизни на Корабле. Никки догнал Там в коридоре, и они трусцой побежали к выходу по пустому коридору.

«Время вылета».

До Никки только в этот момент дошло, что сейчас состоится его первый выход в дикие, непредсказуемые природные условия Медеи. И это после одного дня обучения – скомканного обучения, по ходу которого многие вопросы остались без ответа, а некоторые были просто встречены в штыки. Смысл послания Медеи был ему теперь ясен: все, чему он здесь научится, будет зависеть только от него самого, от его способности понимать свои ощущения. Это понимание воодушевило его. Именно это и должен делать настоящий поэт: он быстро узнаёт, как перестать задавать пустые и бестолковые вопросы, и начинает придирчиво наблюдать все и всех, кто окружает его.

Там вышла в люк, над которым красовалась надпись «ЗАЛ ГОТОВНОСТИ». Она запыхалась ничуть не больше, чем Никки, и с удовольствием отметила, что юность Никки не давала ему никаких преимуществ перед ней. Но ее тревожила его способность видеть вещи, ей недоступные. Эта способность сильно ее пугала.

– Голос, который мы слышали в динамике, – это голос Тома Рута, – сказала она. – Через минуту вы с ним познакомитесь.

Никки молчал, сосредоточенно думая. Его молчание расстроило Там.

– Рут превосходный пилот и очень умелый лабораторный экспериментатор, – добавила она.

– Вы защищаете его так, как будто я его в чем-то обвиняю, – сказал Никки. – Почему?

Она от растерянности моргнула.

– Рут превосходный хирург-цитолог, биохимик и метеоролог. Его не надо защищать. Я просто вас предупредила. Он мало говорит, но если он говорит, то слушайте.

Она щелкнула замком и вошла в Зал готовности; Никки тотчас вдохнул воздух Медеи. Этот воздух отличался от того, который он вдохнул вчера во время своей короткой вылазки: пахло озоном и смазкой, но была в этом запахе и неизбывная сладость, густая и ароматная. Легкие просто упивались этим воздухом. За восемнадцать лет его организм был подготовлен, воспитан и выдрессирован так, чтобы беспрепятственно контактировать с переменчивой экологией Медеи. Горечь у Никки ассоциировалась с враждебностью, и теперь его бодрила эта ароматная сладость.

Он последовал за Там и почувствовал, что тело его напряглось, готовясь к неизвестности. Они вошли в помещение с низкими потолками. Впереди не было стены. Этот выход вел прямо в ангар, и внимание Никки тотчас же привлек огромный щит, висевший под потолком ангара. На щите была видна огромная буква I высотой в два человеческих роста. Цифра светилась ярко-красным цветом.

Никки знал этот сигнал. Сильная радиация. Активны оба солнца.

Там взяла его за локоть и повела к ближайшей, правой стене, к небольшому выходу. У выхода располагались шкафчики. На одном из них была надпись. Ему показалось странным прочитать свое имя. На шкафчике было написано «Никки». Надпись выглядела чужой и неуместной.

– Скорее! – поторопила его Там.

Он засомневался, что когда-нибудь сможет привыкнуть к местному темпу жизни. Он открыл дверцу и прочитал укрепленную на внутренней стороне инструкцию по обмундированию первого типа: было необходимо надеть полевые штаны, защитную накидку с капюшоном, очки, перчатки. Перчатки подошли по размеру, словно вторая кожа. Неудобство причинили только очки. Они были темными, и мир вокруг Никки сразу потускнел, превратившись в смутные контуры. Он сунул очки в карман накидки.

– Эй, поэт!

Это был голос Там, стоявшей у соседнего шкафчика.

– Да?

– Поспешите. Взлет меньше чем через три минуты.

– Отчего такая спешка?

– Новые вспышки. Сегодня цветы раскрылись слишком рано.

– Но разве мы…

Он услышал, как хлопнула дверца шкафчика, а затем быстрые шаги Там. Она не стала продолжать казавшийся ей праздным разговор.

Никки последовал за Там в ангар, застегивая на ходу накидку. Он сделал это в тот момент, когда, словно металлические челюсти, разошлись горизонтальные створки ворот. Никки охватило неведомое ранее благоговение. Там, внутри, покрытый пятнами и зазубринами, но мощно и ровно гудевший, висел их флоутер, четко выделяясь на фоне облаков. Какие цвета! Утренний свет двух солнц играл красными, пурпурными, серебристыми… янтарными… оранжевыми тонами.

Часовые у входа оглядывали окрестности, и, когда Никки собрался выполнить очередную инструкцию Там, он заметил в тусклом свете мелькнувшую тень демона. Часовой вскинул ружье, выстрелил и опустил ствол. Его движение слилось с мельканием тени. Никто из остальных часовых не обратил на происшедшее ни малейшего внимания.

Какая потрясающая быстрота реакции у этих людей!

Никки продолжал думать об этом, входя вслед за Там в ангар. Теперь его внимание было снова приковано к флоутеру. Он занимал почти все свободное пространство, а сам ангар имел длину не меньше пятидесяти метров. Красно-оранжевая оболочка аэростата приникла к потолку, подсвеченному снизу огнями светильников. Кабина, представлявшая собой корзину с прозрачными выпуклыми стеклами, касалась пола. Она колебалась из стороны в сторону, словно скаковая лошадь, которой не терпится броситься вперед.

– Рут, – произнес голос Там.

Никки оторвал взгляд от мешка аэростата и строп. Там просунула голову в окно кабины. Потом она отступила назад, и в проеме окна появилась голова мужчины: рыжеватые, начавшие седеть волосы, быстрые проницательные глаза. Лицо и, наверное, тело были худощавыми и подтянутыми. Никки поразил тот факт, что в лицо Там называет директора Рутом, а за глаза, когда его нет, Томом.

– У нас нет времени на инструктаж и прочую ерунду, – сказал Рут. – Полезайте в кабину, оба.

Это был голос человека, воспитанного на Корабле. Все было произнесено сухо, без лишних эмоций.

Никки последовал за Там в кабину гондолы. Металлические края люка были холодны: это чувствовалось даже сквозь перчатки. Внутри было сумрачно и тесно. Рут уже пристегнулся к креслу в фонаре кабины. Там пристегивалась на сиденье слева от Рута. Никки посмотрел на консоль и понял, что консоль, находящаяся справа от Рута, – это точная копия панели, на которой он тренировался накануне. Он скользнул на сиденье и закрепил ремни вокруг плеч и пояса.

– Нас в этом полете будет только трое, – сказал Рут.

– Это означает, что мы одновременно будем и экипажем и наблюдателями, – сказала Там. – Это понятно?

Она уже занялась консолью, и Никки понял, что должен сделать то же самое: проверить оборудование, освежить в памяти устройство панели, которую впервые в жизни увидел только на вчерашнем занятии, но вместо этого он улучил момент, чтобы как можно внимательнее, но незаметно присмотреться к Руту.

Почему я испытываю такую тревогу?

Этот человек был ниже ростом, чем Никки, но в нем чувствовалась неиссякаемая, бьющая через край энергия. Двигался он уверенно и легко, живо, но сдержанно. Рут был не из тех людей, которые сразу открывают все свои ресурсы. Но голос… он казался невероятно знакомым. Где я слышал этот голос? О ком он мне напоминает?

Перед Рутом было стекло выпуклого фонаря кабины, дававшего возможность хорошего обзора местности. Был виден весь пол ангара и щит с радиационным предупреждением. Сквозь прозрачный потолок кабины просматривались стропы и огромное брюхо аэростата. Непосредственно перед глазами Рута находились многочисленные переключатели и обзорный экран, в котором Рут – Никки понял это с опозданием – мог видеть его, Никки, лицо.

«Я не доверяю ему, – понял Никки. – И он, вероятно, понимает это».

Никки понял также, что Рут был человеком, имевшим секретный план, от которого он не станет отказываться даже в том случае, если для его исполнения придется причинить боль или убить.

У Никки возникло ощущение, что он попал в ловушку. Чтобы подавить это чувство, он произнес первое, что пришло ему в голову:

– Я думал, что экипаж флоутеров состоит из пяти человек.

– Флоутера, – поправил его Рут. – В нем мы и сидим. Все остальные уже не летают. Ветры здесь очень сильные, и флоутеры с ними не справляются. Остальные экипажи перешли на вертолеты.

Там бросила быстрый недовольный взгляд в сторону Рута и сказала:

– Мы здесь особый малый экипаж.

Никки занялся своей консолью, произвел предварительную проверку оборудования, как учила его вчера Там. Он сразу заметил, что связь с Центром полетов и Кораблем отключена. Он проверил ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛИ, и в ответ вспыхнул красный сигнал: ВЫКЛЮЧЕНО.

– Почему нет связи?

– У нас нет времени на пустые разговоры, – ответил Рут.

Кабина вздрогнула, заскрежетала, ударилась об пол, а потом стала медленно подниматься через раскрывшийся потолок. Гигантский аэростат начал отклоняться вправо, и кабина с трудом вписалась в отверстие в потолке ангара. За считаные секунды внизу пронеслись здания окраины колонии, окрашенные в причудливые цвета утренними солнцами.

Пальцы Рута мелькали над переключателями панели: он контролировал отклонение, менял очертания оболочки аэростата, придавая ему сходство с большим надутым парусом.

– Полет может оказаться нелегким, – сказала Там.

Она чувствовала, что между Рутом и Никки назревает конфликт, и была в растерянности от амбивалентности своих симпатий. «Я слишком стара для роли курицы-наседки, – сказала она себе. – Проект слишком важен для выживания колонии. Никки придется положиться на себя».

Рут привел в действие двигатели аэростата, стараясь экономить драгоценное горючее. Кабина сильно раскачивалась над местностью, где доминировали высокие обожженные скалы и бледно-желтые водоемы.

– Никки, – окликнул поэта Рут.

– Да.

– Если тебя затошнит, воспользуйся бачком, который стоит слева от тебя. Постарайся, однако, сдержаться; нам может потребоваться твоя помощь, а это тебя отвлечет.

«Он намеренно меня дразнит, – подумал Никки. – Будь я проклят, если меня затошнит. – Потом, с некоторым опозданием, подумал: – Может быть, он специально провоцирует такую реакцию».

В голосе и поведении Рута вообще чувствовалась нарочитая снисходительность; он словно говорил Никки: «Ты здесь никому не нужная помеха, но постарайся быть не слишком большой помехой».

Опасность… постоянная опасность. Таково было предостережение Корабля, и Никки поклялся себе никогда об этом не забывать.

Флоутер несся теперь на высоте около тысячи метров над волнообразными песчаными холмами с полосками узловатого кустарника на склонах и в низинах. Гондола сильно раскачивалась, давая сильный крен. Горизонт пылал поистине дьявольским огнем.

Никки приходилось испытывать подобную качку на тренажерах Корабля, но то были просто детские забавы по сравнению с тем, что происходило сейчас. Но почему отключена связь с диспетчером и Кораблем? Если полет затянется, то, возможно, появятся данные, которых нет в Корабельном банке. Возможно ли такое? Никки не мог не почувствовать в действиях Рута какое-то зло, направленное против Корабля.

Зачем Корабль внушил мне уверенность в том, что я готов к жизни на Медее?

Было совершенно очевидно, что изменились сами базовые правила выживания. Никки ощутил стеснение в груди. Он чувствовал себя так, как будто его предали.

– Никки, ты будешь следить за работой систем, – сказал Рут. – Я могу управлять машиной в любых условиях, а Там – лучший мастер по данным. Гомеостаз – это область твоей ответственности. Ты знаешь, что такое гомеостаз?

– Способность организма сохранять постоянный состав своей внутренней среды.

– Отлично. Без связи с Центром мы не можем автоматически отслеживать состояние некоторых важных систем флоутера. – Рут нажал какую-то кнопку в дальней правой стороне своей панели. – Твое оптическое устройство будет считывать все необходимые уровни активации и определять их приоритетность. Там.

Она подняла голову и посмотрела на Рута. Они вели себя так, словно находились на учебной презентации. Там сказала:

– Если приоритетность один, то необходимо обратить внимание на поступление гелия и проверить показания его количества по предписанному протоколу. Если приоритетность десять, все дело в состоянии охладителя в баке питьевой воды – не обращайте внимания на такие данные. Если есть вопросы, задавайте.

Никки неуверенно включил систему считывания количества поступающего гелия, пока они набирали высоту, прочитал данные и бросил взгляд на землю. Они поднимались быстрее, чем можно было предположить по данным об объеме гелия. Он проверил это. Даже самые горячие воздушные потоки не могли значительно изменить свойства и объем гелия, заполнявшего баллон аэростата флоутера. Он посмотрел на вздувающуюся оболочку, потом снова на приборы.

– Рут?

– В чем дело? – Он даже не пытался скрыть раздражение.

– Мой индикатор показывает, что плотность гелия составляет 2,9 кг на кубический метр. Откуда поступление? Должно быть не больше 2,76.

Вместо ответа Рут сосредоточился на своей панели и приборах. Полет становился все более жестким. Толчки, сотрясавшие гондолу после каждого маневра, становились сильнее, усиливался и крен. Каждое такое отклонение стало похоже на свободное падение. Сквозь прозрачную крышу Никки видел, что на корпусе аэростата появились четырехметровые продолговатые вздутия, колебавшиеся, как волны, пробегавшие по всей длине и ширине аэростата. Кабина вертелась и качалась так, что Никки пришлось надвинуть капюшон, чтобы не болталась голова. Несмотря на все это, он все же впервые посмотрел на морской берег, над которым играли гневными цветами теснившиеся над берегом облака. Флоутер достиг уровня верхних ветров, с ревом несшихся с моря.

– Рут?

– Я слышал тебя. Не обращай на это внимания.

В голосе послышался явный упрек.

Словно для того, чтобы разрядить обстановку, Там сказала:

– Нам сегодня не очень повезло, Никки. Для того чтобы выбраться, нам надо преодолеть этот ветер и пролететь над морем.

От следующего толчка кабина взлетела над мешком аэростата, а затем рухнула вниз с высоты пятнадцать метров, резко натянув стропы. Там и Рут, казалось, не обращали ни малейшего внимания на эту жуткую болтанку, продолжая невозмутимо делать свое дело. Никки почувствовал, что у него начинается носовое кровотечение. Он вытер нос рукавом. На ткани осталось красное пятно.

– Никки, что у нас с компрессором? – спросил Рут.

Он нажал соответствующую клавишу, едва оправившись от толчка, но все же не перестав удивляться тому, что ни Там, ни Рут не проявили никакого интереса к аномально высокой плотности гелия. Гелий – это основа выживания флоутера. Утечка, утрата температурного контроля, дефект клапана и любой из сотен других деталей могли привести к падению в море, в пустыню или на скалы. Упасть здесь на землю было равносильно смерти. Ни один человек не может выжить в затененных участках, где свирепствуют стремительные и беспощадные хищники. Во всяком случае, без поддержки Центра или Корабля… но Рут отсек их от возможной помощи. Зачем?

– Что у нас с компрессорами? – еще раз спросил Рут.

– Работают в нормальном режиме, – ответил Никки.

– Не заставляй меня повторять вопросы дважды.

Никки принял это к сведению и подумал: «Мы поднимаемся».

Он решил, что пока не будет переживать по поводу гелия, если это не волнует остальных.

Рут скорректировал курс. Флоутер двигался теперь против ветра к белым бурунам береговой кромки.

Всякий раз, когда Никки мог оторваться от приборов, он смотрел вперед, туда, где ветер и косой прилив Медеи взрывали поверхность моря темными брызгами и пеной. Он видел, что они приближаются к большой бухте. Никки оценил ее протяженность приблизительно в десять километров, потом в двадцать, а потом понял, что внутри ограниченного пространства Корабля он не научился оценивать большие расстояния.

Берега залива были высокими, крутыми и скалистыми, труднодоступными для людей и демонов. Между скалами и водой протянулась узкая полоса приливной зоны, а потом, когда они приблизились еще больше, Никки заметил под поверхностью моря обширные заросли бурых водорослей. Слои этих растений свертывались и развертывались, насколько хватало глаз. Волны у гребней были окрашены в зеленый и желтый цвета.

Никки старался не упустить ничего, и ему приходилось делить свое внимание между покрытым бурыми водорослями морем и показателями несоответствия плотности гелия в баллоне аэростата. Плотность превышала две целых девять десятых. Эффективность превысила сто десять процентов, и он не мог понять Рута и Там.

Там, занятая своими обязанностями, старалась отвлечь Никки. Он не должен обращать внимание на несоответствия показателей гелия, пока не должен. Она говорила спокойно, стараясь заставить его сосредоточиться на ее голосе.

– Что бы ни провоцировало избыточное раздувание газовых мешков этих цветов, такое случается при интенсивной солнечной активности. Мы знаем, что эти цветы как-то общаются друг с другом. Рут и я считаем, что это очень сложная система общения высокого порядка.

– Они совершенно разумны, – сказал Рут.

– Но их клеточное строение вегетативное, это же растения, – возразил Никки.

– Вы думаете, разумность свойственна только животным? – спросила Там.

Рут презрительно усмехнулся:

– Это иной, новый мир, и если в природе существует один неписаный закон физико-биологически-социальной вселенной, то этот закон гласит: в мире возможно все, если для этого есть условия и со временем это действительно может произойти.

– Они общаются, – сказала Там. – У них социальное поведение, которое основано на общении. Вы же слышали их пение.

Прежде Никки думал, что он единственный человек, который назвал звуки, издаваемые этими шарами, пением. Он вспомнил, как на Корабле слушал записи этих странных звуков – стоны, завывания, писк и хрюканье. Люди на борту Корабля время от времени проигрывали эти записи просто для развлечения, но Никки проигрывал их часто, они убаюкивали его… Чем? Ритмом? Он часто задумывался над природой этих звуков. Древние поэты ведь нередко очаровывались поэзией языков, даже не понимая их.

Он с опозданием сосредоточился на словах Там. Она знала, что он часто слушал записи этих песен. Не поэтому ли его выбрали?

– Пение предполагает наличие певца, – сказал он. – Почему бы не взять несколько образцов на время или изучить старые растения, которые подбираются близко к базе?

Там бросила на Никки недоуменный взгляд. Он что, серьезно?

– Они поднимаются вверх под действием водорода, – сказала она. – Как можно захватить и удержать огненный шар, зажигательную бомбу? Но даже если они не взорвутся, то рассыплются. Захватить их мы не можем, это не обсуждается.

– Что мы изучаем? – задумчиво спросил Рут. – Нам нужны точные данные. Чем меньше у нас контакта с ними, тем точнее данные. Мы подобны физикам, которые вынуждены вникнуть в мир частиц, чтобы изучать этот феномен.

– Насколько велико наше влияние на них? Или это их собственное поведение? – спросила Там.

Все это было верно, но Никки не мог избавиться от дурного предчувствия. Рут пытается направить меня и Там по ложному пути – сознательно или подсознательно. На что они меня нацеливают?

– Никогда не знаешь, даешь ли ты исследуемому объекту намек на то, чего ты от него ожидаешь, влияя таким образом на исход опыта, – сказала Там. – Кроме того, Рут открыл некоторые поразительные факты о наших растительных друзьях там внизу.

Никки ожидал, что они расскажут ему об этом более подробно, но Руту пришлось заняться управлением и корректировать курс, потому что изменилось направление ветра. Сначала Рут выключил двигатели, потом компрессоры, и теперь аэростат дрейфовал по ветру. Были видны мощные желто-коричневые волны, перекатывающиеся через водоросли.

– Во время цветения тысячи их выходят из воды, – сказала Там. – Но ветер и электрическая активность позволяют лишь немногим из них закрепиться на суше.

Рут выпускал газ, снижая флоутер к морю. Высота уменьшилась до пятисот метров, и высокие скалы, окаймлявшие залив, создавали обманчивое впечатление покоя среди бурной поверхности остального моря.

– Смотрите! Туда! – воскликнула Там, указывая куда-то мимо Рута.

– На семь часов, – подсказал он.

Сначала Никки видел только волны и бурый бульон, клубившийся над водорослями. Потом медленно начали образовываться пузыри, которые стали подниматься вверх. Каждый был окрашен в свой цвет – фиолетовый, зеленый или желтый. Каждый пузырь тащил за собой хвост из самого себя, словно стебелек, на котором покачивался шар, был прикреплен к водорослям. По мере роста эта пуповина становилась все тоньше, а затем рвалась. Мешки, освободившись, взмывали вверх и в течение нескольких секунд начинали переливаться всеми цветами радуги. Вода и воздух играли пляшущими цветами.

Рут включил наружные сенсоры, и сквозь пронзительный визг ветра они услышали звуки, издаваемые газовыми мешками, – и звуки эти напоминали музыку флейты, свистки со странными каденциями.

Никки всеми фибрами своей души ощутил, что эти звуки обращены непосредственно к нему. От этого ощущения у него заныло между лопатками. Он был одновременно воодушевлен и подавлен, но не мог определить причину. Ему было трудно поверить в опасность посреди этой воздушной красоты, но он знал, что шары могут опуститься на строения колонии, а если их не остановить, то они могут предать огню все, к чему прикоснутся.

– Они – мечта, дивный сон, – прошептал Никки. – Это воплощение красоты из детских снов.

Ни Рут, ни Там не отреагировали на эти слова. Все трое как зачарованные, качаясь на ветру, наблюдали, как тысячи разноцветных шаров, раздуваясь, поднимаются все выше и выше над бурным морем.

Никки слушал соблазнительные, как пение сирен, звуки этих чудных флейт, которые поднимались все ближе и ближе к их гондоле, слыша отдельные голоса, выделявшиеся из общего хора. Никки снова прошептал:

– Эти звуки напоминают мне о детях Корабля. Они вылезают из своих кроваток и идут к шкафчикам одеваться. Когда они собираются там, то начинают подбадривать друг друга своим лепетом.

Там посмотрела на него с неожиданной нежностью:

– Хотелось бы мне посмотреть на детей. Я не видела ни одного ребенка уже девяносто лет.

Рут рассмеялся жестким грубым смехом, а когда она недоуменно посмотрела на него, он откашлялся и снисходительно произнес:

– Там, из этих девяноста лет ты больше пятидесяти проспала в морозильной камере. Посмотри туда. – Он протянул руку туда, где весь горизонт был закрыт газовыми шарами, которые летели ввысь, сталкиваясь друг с другом на капризном изменчивом ветру. – Этих детей видели только мы трое. Мы видели их рождающимися… или вылупившимися.

– Это меня не утешает, – ответила она.

«Какой странный речевой оборот», – подумал Никки. Он почувствовал себя человеком, подслушавшим интимный разговор, исполненный глубокого и важного значения.

Никки снова посмотрел на свою консоль, все еще любопытствуя по поводу гелия, но еще больше думая о виденных им цветах.

– Там и я наблюдали в этом году четыре цветения, – сказал Рут. – Никки, ты суеверен?

«Он снова меня подначивает», – подумал Никки. Заговорив, он не смог скрыть возмущения и обиды:

– Есть определенные вещи… силы, которые можно измерить. И вы правы, возможно все; может быть, удача работает именно так. Но я бы не назвал себя суеверным.

– Отлично! – воодушевленно воскликнул Рут. Он посмотрел на Там, которая регулировала наружные мониторы. – После четырех полетов сюда из четырнадцати членов экипажей в живых остались только мы двое.

Никки почувствовал невероятную пустоту внутри, и отнюдь не из-за болтанки. Он вдруг понял, что находится в реальной опасности, что сейчас его не способен защитить никакой Корабль. Здесь он беззащитен перед опасной враждебной стихией.

Постоянная опасность.

Не это ли имел в виду Корабль?

Раздумывая об этом, Никки понял, что это слишком простое толкование. Корабль имел в виду что-то еще, напутствуя его и предостерегая.

– Послушайте!

Там заговорила о том, как ей удалось усилить чувствительность наружных сенсоров. Неуверенный младенческий лепет поднимающихся шаров превратился в бестолковый гомон, а затем послышались короткие выкрики охваченных паникой существ.

Эти голоса вызвали неожиданный отклик у Никки. Он почувствовал, как его самого захлестывает паника.

Зло!

Зло!

Зло!

Он даже не понимал, звучит ли этот крик в его сознании или он кричит сам. Но крик буквально рвался из груди, застывая в горле. Он с ужасом, словно со стороны, наблюдал, как его затянутый в перчатку кулак обрушился на панель управления, как он принялся остервенело расстегивать пряжки ремней безопасности, срывая с себя сбрую.

При этом он видел, как Рут наблюдает за ним со стороны, холодным взглядом клинициста-экспериментатора. Рут молчал, никак не реагируя на поведение Никки.

Там взяла обязанности Никки на себя, переключив его панель на свою. Главное – флоутер! Тем же движением она активировала запирающий механизм, который зафиксировал Никки в его кресле. Он дико кричал и бился и извивался, словно пойманное в капкан животное.

Почему Рут не делает попытки ему помочь?

Но Рут вместо этого сосредоточил все свое внимание на ближайшем цветном пузыре.

– Там, посмотри: что это?

Она посмотрела в указанном же направлении и увидела тысячи бурлящих сфер, слившихся в кипящую массу зрительно воспринимаемого вопля. Цвета пламенели. Звук стал ослабевать. Лишь несколько мешков сумели избежать этой самоубийственной пляски, и Там по опыту знала, что эти уцелевшие шары сейчас собьются в стаю и направятся к колонии с намерением ее поджечь.

Ветер усилился, подхватывая и взрывая теснившуюся внизу массу. Вопли стихли, большая часть пузырей лопнула и сдулась, покрыв поверхность моря рваными кусками ткани. Лишь немногие уцелевшие пузыри двигались в направлении суши.

Никки испустил мучительный стон и потерял сознание.

– Как это все интересно, – флегматично произнес Рут. – Мы были правы, затребовав этого молодого человека.

– У него кровоточат руки. Что делать? – спросила Там.

– Нам надо спастись и возвратиться в колонию. С молодым человеком ничего не случится до того, как мы передадим его медикам.

– Почему ты всегда прав? – спросила Там.

– Спокойно, Там. Это моя обязанность – всегда быть правым. Именно поэтому мы до сих пор живы, а все остальные погибли.

– Я все же хочу, чтобы мы предупредили колонию. – Она кивнула в сторону уцелевших шаров, которые устремились за скалы, к колонии.

– Атакующих очень мало, охрана легко справится с ними, – успокоил ее Рут.

* * *

Никки проснулся от тихого звука нескольких голосов. Говорили медики, в голосах их слышалась профессиональная озабоченность. Потом заговорил женский голос:

– Хорошо, значит, мы оставляем его у вас.

Никки открыл глаза и в нескольких миллиметрах перед собой увидел бежевую стену. Он лежал на кровати под грубым шерстяным одеялом. Кровать. Да, он лежал в кровати. Руки сильно болели; в воздухе чувствовался резкий запах дезинфекции.

Он медленно перевернулся на спину и увидел, что на краю кровати сидит Там, читая данные на распечатке, которая выползала из биостатора, установленного в изножье кровати. Он лежал в своей комнате. Люк был открыт, и в проеме, облокотившись на стену, стоял Рут, внимательно наблюдавший за происходящим. Смотрел он, впрочем, не на Никки, а на Там.

– Я рада, что ты очнулся, – сказала Там. В ее голосе прозвучало искреннее сочувствие.

Рут улыбался.

* * *

Никки чувствовал жестокие спазмы в животе. Руки болели. Он поднял их, посмотрел на прозрачную наклейку из клеточного пластыря. Разверстые многочисленные раны, словно улыбаясь, смотрели на него сквозь наклейку, и он вспомнил, как однажды на Корабле, в детстве, он упал и порезал ногу. Тогда его настоящая мама заклеила ему рану клеточным пластырем.

– Тебе понравится клеточный пластырь, – сказала она тогда. – Рана затянется быстро, а ты сможешь следить за заживлением.

Тоса Никки… что с тобой сталось?

– Что бы это ни было, оно произошло, когда взлетели цветы, – сказала Там. Она выключила биостатор и испытующе посмотрела на Никки своими синими глазами. – Нам надо знать, что произошло.

Никки снова отвернулся к стене. От слов Там он вновь ощутил панику… и дикий страх. Он вспомнил, как бил кулаком по консоли, как кричал… как пытался бежать от… от чего? Из собственного тела? Как такое вообще стало возможно?

– Вспоминай, вспоминай, нам надо это знать, – заговорил Рут.

Никки уже заранее знал, какие вопросы они будут ему задавать. Не испугался ли он высоты? Закрытого пространства? Людей? Смерти? Они, конечно, прочитали все сделанные о нем на Корабле записи и знают, что ни на один из этих вопросов он не ответит утвердительно. Если не считать вопроса о смерти. В этой реакции было что-то животное, и Корабль не сможет ее объяснить.

– Это был трудный полет, – сказала Там, – и к тому же твой первый полет. Он был очень тяжел для тебя?

Никки вспомнил краткую инструкцию, полученную им на Корабле в возрасте шестнадцати лет.

В течение пятисот лет человеческой истории большинство людей считало поэтов низшими существами. Остатки этого предрассудка живы до сих пор; он прочно гнездится в человеческой психике.

Никки повернул голову и посмотрел на Рута:

– Вы не воспринимаете всерьез мои слова?

Рут был, кажется, искренне удивлен:

– Возможно, что это так. Но помни, что мы находились в реальной, а не имитационной опасности. Она была настоящей.

Там коснулась плеча Никки:

– Мы потеряли тебя, когда Рут сказал тебе о других экипажах. Это могло…

– Нет, я сам не понимаю, что со мной тогда произошло; я знаю, однако, чего не произошло. Когда мы вернулись?

– Около пяти часов назад, – ответила Там. – Ты голоден?

От одной мысли о еде его едва не вырвало.

– Нет, нет, есть я не хочу. У вас есть подробная запись полета?

– Да, есть полная запись, – ответил Рут. – Хочешь ее посмотреть?

Ему показалось или Там действительно метнула на Рута протестующий взгляд?

– Может быть, дадим ему прийти в себя и оправиться? – спросила она.

– Пусть решает сам, – ответил Рут.

– Принесите их, – потребовал Никки.

– Нам придется отвести тебя туда, – сказал Рут.

В голосе Рута Никки услышал напряженное ожидание.

– Почему? – удивленно спросил Никки.

– Нам придется использовать консоли флоутера. Все остальные подключены к системам связи с колонией и… Кораблем. Независим только флоутер.

– Но почему?

– Мы думаем, что Корабль отрицательно влияет на выполнение нашего проекта.

– Кораблю не надо влиять на такие вещи. Корабль – Бог.

Рут шагнул к Никки:

– Так говорит сам Корабль. Но Корабль знает только то, что видит сам. Как и всякое другое существо, Корабль может произвольно обращать внимание на одни вещи и игнорировать другие.

– Но Корабль бессмертен! – запротестовал Никки. – Не ограниченный временем Корабль мог бы…

– Корабль располагал тобой всего лишь восемнадцать лет, – сказал Рут. – Сколько времени ты сам будешь располагать собой? Пятьсот лет? Тысячу? Больше, чем…

Рут замолчал, увидев, что Никки отвернулся и потер лоб заклеенной пластырем рукой.

– Мы идем? – спросила Там. – Или ты…

– Нет, давайте просмотрим записи.

Она помогла ему встать, и только теперь Никки с удивлением заметил, что на нем та же одежда, в какой он был в аэростате. С него сняли только накидку и порванные перчатки.

Они молчали по дороге в ангар и заговорили, только оказавшись одни во флоутере.

– Что, если Корабль выбрал для прослушивания то, что вы там говорили? – спросил Никки.

– Думаю, что Кораблю наскучило слушать то, что мы говорим, – отшутился Рут. – Но зато мы развлекаемся от души.

От такого ответа Никки растерялся. Он стоял в тесноте кабины и молчал, пока Рут готовил аппаратуру для воспроизведения. Какой уверенностью веет от этого Рута! Все его движения были быстры и выверены, и, похоже, он не испытывал ни малейшего чувства вины. Там – при том, что она не выказывала черствости – активно помогала Руту и торопилась, словно понимая спешность и неотложность ситуации. Вот где зарыта собака! Надо было вовремя выполнить какую-то задачу. Но Там при всей ее самоотверженности чего-то… или кого-то боялась.

Она боится Рута!

– У вас есть доказательства того, что Корабль влияет на ваш проект? – спросил Никки.

– Боюсь, что это не предположение, – ответила Там.

– Но даже если это и так, то Корабль…

– Все готово для воспроизведения, – объявил Рут. Он обернулся и посмотрел на Никки. Это был взгляд лаборанта на подопытное животное.

– Доказательства, – упрямо повторил Никки.

– Мы покажем их тебе позже, – сказала Там. – Это стало совершенно ясно, когда мы спросили у Корабля, в чем заключается цель создания колонии.

– Вы спросили у Корабля о его целях?

– Тебя ужасает сам факт такого обращения? – спросил Рут.

– Мне приходилось играть с Кораблем в вопросы и ответы, – ответил Никки. – Если я задавал вопрос, Корабль всегда честно на него отвечал. Но Корабль не всегда формулировал ответ понятными мне словами.

– Ты пытаешься оттянуть прослушивание записи? – спросила Там, кивнув в сторону консоли, которую Рут уже включил.

– Нет, пусть продолжает, – возразил Рут. – Не пытался ли Корабль вводить тебя в заблуждение или специально обманывать?

– Это было бы нарушением правил игры, – ответил Никки. – Это было бы нечестно, но… Корабль учил, что ответ иногда содержится в формулировке вопроса.

– Насколько ты доверчив? – поинтересовался Рут.

– В вопросе – ответ? – переспросила Там.

Рут подался вперед, ожидая ответа Никки. Как поэт понимал свою роль в достижении целей Корабля… в чем бы эти цели ни заключались?

– Продолжай.

– Корабль отвечал на философские вопросы обычными разговорными словами, – заговорил Никки. – Скоро я понял, как надо играть в философские игры. Потом Он переходил к сложным математическим построениям, которые я заучивал для того, чтобы находить верный ответ.

– То есть ты сам отвечал на свои вопросы? – спросила Там.

– В какой-то степени. Я учился задавать вопросы в достаточно специфичной манере, чтобы быть в состоянии понять ответ. Потом я понял, что форма вопроса задает язык ответа. Более того, в точно заданном вопросе содержится и информационная составляющая ответа.

– Почему ты сейчас так подробно рассказываешь об этой игре? – спросил Рут.

– Потому что… хотя вы задаете мне вопросы о Корабле, вы уже отвечаете на вопрос о том, ведет ли Он какую-то свою игру. В этом заключается правило игры.

– То есть чем лучше ты формулируешь вопрос, тем меньше вопросов тебе приходится задавать, – сказала Там. Она посмотрела на Никки так, словно видела его в первый раз. Ей показалось, что в ее сознании появился какой-то проблеск скорого и возможного освобождения.

Рут сердито почесал подбородок.

Никки посмотрел на готовую к работе аппаратуру и вспомнил вопрос, который он задал во время полета к цветам.

– Когда я сегодня спрашивал насчет гелия, то в моем вопросе и по форме, и по языковому выражению уже содержался ответ. На уровне медейского моря плотность гелия должна равняться 2,76 кг на кубический метр. По приборам выходило 2,9. Это нормальное значение для водорода.

Рут покосился на запертый люк по правую руку, а потом снова перевел взгляд на Никки.

Там затаила дыхание.

– Ты хочешь сказать, что мы летаем на водороде? – спросил Рут.

– Да, мы летаем на том же газе, что и шары. Этот газ легко воспламеняется в наэлектризованной атмосфере Медеи. На самом деле, флоутер – это гигантская летающая бомба.

Рут рассмеялся.

Там вздрогнула.

– Что вас так насмешило? – вспылил Никки. Он почувствовал, что сделал сейчас именно то, чего от него ждали, и это не сулило ему ничего хорошего.

– Корабль утаил множество касающихся тебя записей, – сказал Рут. – Там предположила, что это связано с какими-то социальными или нравственными проблемами. Это так, Там?

Она в ответ отрицательно покачала головой.

– Тогда что ты предположила?

– Что Корабль хочет окружить Никки ореолом таинственности.

– Да! Мы не знаем, что ему известно.

– Как вы смогли заменить гелий водородом? – спросил Никки. – Если бы об этом узнали наземные техники, то вы сейчас не летали бы на флоутере, а работали в свинарнике метлами и лопатами.

– Но они знают, – сказала Там. – Это самая меньшая из всех опасностей. – Она посмотрела наверх, на надутый водородом баллон аэростата.

– Это единственный флоутер, которые не атакуют газовые шары, – сказал Рут. – У нас отличный наземный экипаж, самый лучший. Хорошие техники готовы пойти на риск, чтобы сохранить флоутер.

– Кто еще об этом знает?

– Никто.

– Может быть, знает Корабль, – произнесла Там.

– Корабль – это никто, – отрезал Рут.

Там прижала ладони ко рту.

Никки услышал холодную расчетливость в голосе Рута и внимательно на него посмотрел. Кощунствует, чтобы поразить нас! Но поведение Рута могло иметь и иные основания. Чего еще он хотел?

– На сегодня загадка заключается не только в том, что ты запаниковал, – сказал Рут, – но в том, что запаниковали газовые мешки. Почему? В нашем полете была только одна особенность – твое присутствие на борту.

– Вы хотите сказать, что, когда вы летите на водороде, цветок может приблизиться к флоутеру и не атаковать его?

– Они, как правило, просто игнорируют нас, – сказала Там.

Никки посмотрел на консоль.

– Давайте посмотрим, что же произошло сегодня.

Рут включил воспроизведение. Вспыхнули три экрана с видами полета и звуками, воспринятыми сенсорами. Никки, смотревший теперь на три экрана, понял, что все время полета его спутники внимательно за ним наблюдали. Он закрыл глаза, когда начались кадры, на которых он потерял контроль над собой. Страх? Он не ощущал ничего, кроме паники, да и она возникла не сразу. Он мог подавить ее усилием воли. Но когда он слушал свои дикие вопли и скрипучий писк газовых сфер, в сознании вдруг возникло другое воспоминание. Он ясно увидел флоутер со стороны и решил, что это – гигантский цветок. Изображение возникло само, было очень отчетливым, а сам он ощущал, что падает, падает вниз из гигантского цветка – флоутера.

Видение кончилось. Оно вдруг выключилось, как изображение после остановки воспроизведения.

Он открыл глаза и жестом попросил Там выключить консоль. Она повиновалась.

– Ну, что скажешь, Никки? – спросил Рут.

– Почему вы начали летать на водороде?

– Потому что на водороде летают эти цветы.

– Что происходило, когда вы летали на гелии?

– Они подлетали на расстояние около двадцати метров от флоутера и принимались кричать, а потом выпускали водород и погибали.

– Кричали, говорите. Так же, как сегодня?

– Похоже.

– Как погибли другие экипажи?

– Некоторые упали, некоторые погибли, пытаясь добыть оболочку лопнувших шаров до того, как они разрушались.

– Вы приказывали людям покидать флоутер?

– Это были добровольцы.

– Вы добыли оболочку?

– Нет.

– Что вы можете сказать о вертолетах?

– Мешки не подлетают близко к ним.

– Почему нельзя добыть кожу цветов с вертолетов?

– Вертолет порождает сильные воздушные потоки, которые рассеивают фрагменты шаров.

– Или до них первыми добираются демоны, – добавила Там.

Никки обернулся к ней:

– Вы приземлялись на поверхность?

– Дважды. Рут был на поверхности четыре раза.

– И какие впечатления?

– Не самые приятные.

– Зачем вам была нужна их оболочка?

– Нам нужны любые данные.

– Но есть же и старые цветы? Вы могли к ним подобраться?

– Когда мы приближаемся, они улетают. Каким-то образом они сигнализируют о нашем приближении остальным, и те либо используют весь свой водород для бегства, либо просто падают и разрушаются.

– Почему Корабль не снабдил меня этой информацией?

– Спроси у Корабля, – едко ответил Рут.

– Старые цветы предупреждали молодых о нашем приближении, – сказала Там. – Мы наблюдали это много раз.

– Но они не обращают на вас внимания, когда вы летите на водороде?

– Да, на расстоянии. Самое главное – они не атакуют.

– Как они атакуют?

– Они нападают как камикадзе – один или несколько старых цветов. Нападают они сверху. Следует статическая вспышка и взрыв при ударе об обшивку аэростата.

Рут резко опустил руку ладонью вниз. Хлоп!

– Что происходит с оболочкой газовой сферы, когда она падает на воду?

– Она быстро превращается в грязь, которая исчезает после первого же дождя, – ответила Там.

– Но на суше оболочку съедают демоны?

– С большим аппетитом, – сказала Там. – Потом происходят странные вещи.

– Мне кажется, мы пришли сюда для того, чтобы выяснить, почему Никки впал в панику, нет? – спросил Рут. Было ясно, что он хочет отвлечь Там от ее рассуждений.

Однако отвлечь Никки ему не удалось.

– Какие странные вещи?

Она заметила недовольство Рута и немного поколебалась, прежде чем ответить:

– После поедания оболочки эти твари становятся абсолютно непредсказуемыми. Они перестают бояться других хищников, начинают бесцельно носиться по кругу, не обращают внимания на потенциальную добычу.

– Мы подозреваем, что в оболочках содержатся какие-то галлюциногены, – сказал Рут.

– Явление божества, – сказал Никки. – Прозрение.

Рут пожал плечами.

– Старые особи предпочитают дрейфовать над водой и на сушу направляются только для того, чтобы атаковать колонию, – задумчиво произнес Никки.

– Они также могут поднимать из воды разных животных, а потом бросают их с высоты, – сказала Там.

Никки удивился:

– Они не едят животных?

– Во всяком случае, мы этого не видели.

– Мы ни разу не видели, чтобы они что-то ели, – сказал Рут.

– Хорошо, Никки, скажи, что случилось с тобой там, над цветами? – спросила Там.

Она собирала и анализировала данные и чувствовала недовольство Рута.

– Я не могу внятно это объяснить. Думаю, что паника газовых сфер оказалась заразительной. И для меня тоже.

– Но откуда мы знаем, что это не цветы заразились твоей паникой? – спросил Рут.

– Я сказал то, что я думаю. Я не стал бы говорить неправду.

Говоря это, Никки вдруг ощутил, как внутри него растет что-то – таким ощущением всегда сопровождалось его поэтическое озарение. Они играют с ним в вопросы и ответы! Он чувствовал какую-то извращенность в способе этой игры, но форма была сохранена – суть формы. Не хватало только адекватного языка.

Что он знал о цветах?

Оболочки растворялись… грязь в воде исчезала. Смертоносные демоны суши пожирали их и… что? Галлюцинации? Прозрение? Цвета! Шары меняли цвет, когда начинали свистеть и лепетать. Даже в состоянии паники они меняли цвета.

Теперь он по-новому взглянул на Там: белые волосы, прозрачная кожа – изменить цвет и стать медейцем.

– Вы оба мне лгали, – сказал Никки.

Лицо Там залилось румянцем.

Рут заметил эту невольную реакцию и поморщился:

– И поэтому ты не хочешь говорить нам, что с тобой там происходило?

«Я заслужил это», – подумал Никки. Он задумался, почему он не хочет рассказывать им о том потустороннем видении, какое посетило его тогда, во время паники. Он снова припомнил ту картину. В ней несомненно был какой-то скрытый смысл, что-то фундаментальное. Флоутер должен был быть… объектом почитания, уважения. Его нельзя атаковать. Но он… опасен… он смертельно опасен. От такого предмета надо убегать. Ты вынужден от него убегать.

Вынужден!

– С помощью водорода вы останавливали атаку, – сказал Никки. – Но этим вы не предупреждали панику.

– Они перестали подлетать близко к нам, – сказала Там. – Паника начиналась на все большем и большем расстоянии…

– Там! – Рут уже не скрывал своего раздражения.

– Мы должны ему это сказать. Это неправильно.

– Он до сих пор что-то скрывает, – прорычал Рут.

– Это неважно. Мы должны быть откровенны с ним.

– Там, ты же согласилась…

– Но у нас нет больше причин соблюдать соглашение!

– Надеюсь, ты удовлетворена! Ты сама притупила инструмент, с помощью которого мы могли бы… – Рут в отчаянии вскинул вверх обе руки.

Никки в недоумении переводил взгляд с Рута на Там. Рут по-прежнему был скрытен, но в каждом движении, в каждом слове Там были какие-то сигналы.

– Вы ощущали панику? – спросил Никки у Там.

– Во время первых двух полетов, когда они приближались, но не в этот раз. Рут…

– Я никогда не впадал в панику, – сказал Рут.

Это было самое откровенное признание Рута, сделанное в присутствии Никки. Этот человек начисто лишен эмоций и чувств. Он имитирует эмоции, зная, какими из них надо реагировать на разные ситуации.

Действительно ли Рут злился или просто расчетливо имитировал гнев, устраивая представление?

– Почему ты спросил, впала ли я в панику? – поинтересовалась Там.

– Чего еще вы ждете от поэта? Вы взяли меня сюда, предполагая, что я более чувствителен, чем вы. Вы надеялись, что я смогу увидеть причину паники.

– И ты ее увидел? – спросил Рут.

– Измените цвет флоутера, – сказал Никки. – Уберите оранжевую краску.

– Зачем?

– Потому что именно поэтому они идентифицируют аэростат как угрозу.

– Я не стану спрашивать, как ты до этого додумался, – сказал Рут. – Не думаю, что у меня есть время разбираться в форме каждого вопроса. – В его голосе отчетливо звучала расчетливая насмешка, но Никки проигнорировал ее. Это была часть игры Рута. Он играл по таким правилам.

«Для начала надо выучить язык Рута, – подумал Никки. Он еще раз напрягся: где он слышал этот мужской голос? Он никак не мог этого понять. – Почему я не могу вспомнить?»

– Следующий вылет запланирован на рассвете, – сказала Там и посмотрела на Рута. – Ты хочешь сказать, что готов перекрасить флоутер?

– Конечно! Никки прав. Именно для этого мы и взяли его сюда.

Она посмотрела на часы, укрепленные на консоли.

– Но рассвет…

– Техники будут работать всю ночь, – сказал Рут. – Помоги Никки вернуться в комнату. У него был сегодня трудный день.

В словах Рута не было заботы, но лишь решение. Никки сделал то, что от него требовалось, а теперь он только мешает.

Там тоже почувствовала это. Первое, что она сказала, когда они вошли в комнату Никки, было:

– Не обижайся на Тома. Единственное, ради чего он живет, – это проект.

«Теперь он снова стал Томом, – подумал Никки. – Но в глаза она его так никогда не называет».

Он сел на кровать, откинулся на стену и закрыл глаза. Как же хороша эта кровать. Звонкий щелчок заставил его открыть глаза. Там выдвинула из стены складной стул и села напротив Никки. Их колени почти соприкасались.

– До рассвета уже недолго, – сказал он.

Она тряхнула головой, как будто его слова были докучливыми насекомыми, от которых следовало просто отмахнуться.

– Дай я посмотрю твои руки.

Он протянул к ней руки, и она осмотрела кожу под наклейкой.

– Заживление достаточное. Надо снять наклейку.

Он кивнул.

Она аккуратно сняла пластырь. Какие мягкие у нее движения, как нежно и осмотрительно она это делает. Его приятно удивило ее напряженное внимание.

– Твоя мать, – заговорила она, не поднимая головы от пластыря. – Я просмотрела ее архив, пока ты был без сознания.

«Почему мне вдруг стало холодно?» – подумал он.

Она посмотрела на него, потом снова занялась наклейкой. От рук исходил слабый запах лечебных мазей.

– Почему твоим учителем на Корабле, когда ты был маленьким, стала твоя мать?

– Она попросила об этом Корабль, и Он дал согласие.

– Чему она тебя учила?

– Многим вещам. Например, тому, как очищать свои ум и сознание. Ум плохо работает, если сознание захламлено и находится в смятении. Его заклинивает… его пожирают вопросы и отвлечения.

Она бросила последний кусок пластыря в мусоропровод, но продолжала держать его за руки.

– Как же ты очищаешь сознание?

– Я выбрасываю из него все вещи, одну за другой, а потом сосредотачиваюсь на последней, затем отбрасываю и ее и начинаю думать о пустоте, которая после этого остается. Таким образом, я не измышляю себе вещи, я их просто знаю.

– Ты хочешь сказать, что после всех твоих вопросов, после анализа наших данных, всей информации ты опираешься исключительно на интуицию?

Он улыбнулся ее очевидному удивлению. Какие теплые и ласковые у нее руки, как истинны ее любовь и забота!

– Не совсем так. Я просто даю своему подсознанию принимать участие в принятии решений. Факты, записи, книги – все они служат естественным источником обучения.

– Но есть и множество малозаметных, скрытых данных, которые мы получаем на входе.

– Эти данные бомбардируют нас непрерывно, но мы по большей части их игнорируем, отфильтровываем.

– Как говорит Том, «мыслящее существо выбирает, на что ему смотреть».

– Это сказал Рут, а не Том, – возразил Никки.

– Что? – Она резко отдернула руки, словно Никки причинил ей боль.

– Он сказал это во флоутере. Там он Рут. Вы никогда не называете его Томом в глаза.

Она приложила руку к щеке. Кожа осталась белой и прозрачной, кровоток в месте давления не изменился.

– В самом деле? Интересно, почему я это делаю?

– Потому что он у вас одновременно находится в двух хранилищах – в сознательном и бессознательном.

Она внимательно посмотрела ему в глаза:

– Ты так легко это делаешь. Этому тебя научила мать?

– Корабль и мать.

– Кто-нибудь еще может так, как ты?

– Это способны делать почти все, но на самом деле не делает почти никто.

– Ты научишь меня?

– Этому невозможно научить, этому человек может научиться только сам.

– Но твоя мать…

– Она часто говорила мне об этом, и ее рассказы были чудесными. Она задавала мне упражнения на мышление, чтобы я развлекался ими, и это было очень похоже на игру, в которую я играл с Кораблем.

– Ты задавал вопросы, а она отвечала?

– Иногда она предлагала мне вопросы. Если я принимал вопрос и задавал его, то она могла не отвечать. Когда же она отвечала, то это было или «да», или «нет», или молчание.

– Молчание тоже считалось ответом?

– Иногда. Иногда же она могла ответить вопросом на вопрос. Если даже она что-то высказывала, это могло и не считаться ответом.

Она откинулась на спинку стула, обдумывая услышанное, закрыв глаза и расслабившись.

Никки не двигался, молча наблюдая за Там.

Там прислушалась к медленному ритму дыхания Никки. Она одну за другой расслабила все мышцы и почувствовала, как ее покидает напряжение, как перестают ныть руки и ноги. Ее дыхание мало-помалу совпало по ритму с дыханием Никки. Ей становилось все легче и легче; постепенно уходило все. Тело, воспоминания, потом рассыпалась мысль и о себе, и она, освобожденная от груза, поплыла по длинному коридору в теплых волнах, а в конце коридора виднелось ярко-красное пятно, и это был новый цвет, цвет Арго.

– Я вижу, – прошептала она, и все мысли о себе окончательно испарились из ее сознания.

– Там! Там?

Она пришла в себя от его голоса – тихого, но настойчивого, и от ощущения его руки на своем плече.

– Я не хотел вас будить, но, если мы на рассвете отправимся к цветам…

Она потянулась и вдруг заметила в его взгляде восхищение. Он восхищался ею как женщиной. Красивой женщиной. Она потянулась еще сильнее.

Он увидел это и улыбнулся:

– Ты невероятно красива.

Она тотчас выпрямилась, потянулась к аппарату связи у изголовья кровати и набрала код ангара. После нескольких гудков в трубке раздался нетерпеливый женский голос:

– Да?

– Рут на месте? Это Там Капуле.

– Мы очень заняты.

– Позовите его, это важно.

– Сейчас позову. Может быть, он подойдет.

После долгого ожидания в трубке раздался холодный голос Рута:

– Что случилось, Там?

– Вы уже выбрали цвет?

– Да, он будет пурпурным.

– Добавь к цвету красный. Пусть будет красным, как Арго.

– Почему? Хочешь потрафить эстетическим вкусам газовых мешков?

– Красный, как Арго, – настаивала Там. – И мы зайдем со стороны Арго.

– Где ты?

– Какая разница, где я?

Рут разразился неприятным смехом:

– Скажи Никки, что я согласен. Будет красным, как Арго.

Там покраснела и отключилась.

– Он увиливает, – сказал Никки. – Он не спросил, не учредили ли мы компанию или школу дизайна?

– Он думает, что красный – это твоя идея.

– Тебя это волнует? Я сейчас перезвоню ему и скажу…

– Нет! – Она положила руку ему на колено, но тотчас отдернула, словно обожглась. – Пусть так и будет.

– Хорошо, пусть будет так, а потом ты сможешь сказать, как все это происходит. – Он подался вперед, взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

Когда он отпустил ее, она сказала:

– Мы не должны…

– Почему? Потому что ты старше?

– Конечно, нет. Иногда мне кажется, что ты старше Рута.

– На свете нет никого старше Рута.

Слова эти вырвались спонтанно, и их истинность поразила самого Никки. На свете нет никого старше Рута. Но кто был тот человек с до боли знакомым голосом?

– Дело не в том, что у меня кто-то есть, – сказала Там. – У меня нет мужчины. Какое-то время я надеялась, что Рут… – Она умолкла, потом снова заговорила: – Я хотела сказать, конечно, Том, но Том существует только в надеждах, от которых я отказалась.

Он кивнул.

– Как ты заставляешь людей быть правдивыми? – спросила она.

Никки пожал плечами. Если и был какой-то ответ, то она его уже получила.

«Молчание – это тоже ответ», – подумала она.

Она хотела встать, но понимала, что любое ее движение только усилит сексуальное напряжение между ними.

Они оба вздрогнули от стука в дверь люка.

Никки откликнулся, пожалуй, слишком громко:

– Открыто!

На пороге стоял молодой техник из ангара. Темноволосый парень застенчиво улыбнулся. Он поставил на пол сумку, набитую записями. На левом рукаве комбинезона техника Никки заметил красное пятно цвета Арго.

– Это прислал Рут. Записи пения цветов. Он велел постараться найти в них какой-нибудь ритм.

Он вышел, закрыв за собой дверь, прежде чем они успели что-нибудь ответить.

Там стремительно встала.

– Я не позволю ему смеяться надо мной… над нами!

– Как ты не понимаешь, что именно такой реакции он и ждет?

Она безвольно села, как будто его слова парализовали ее колени.

– Это безумие.

– Наши тревоги по поводу хотелок Рута?

– Да, и это тоже. Нет! – Она быстро заговорила, видя, что Никки потянулся к ней: – Я немедленно уйду. Я сделаю это, несмотря на то что хочу остаться.

– Это безумие?

– Я так не думаю, и ты тоже. Нет… но для этого нужно подходящее время…

– И нужное место.

– Когда все делается правильно… – Она поколебалась, но договорила: – Я поняла. Именно поэтому ты ни о чем не спросил, когда я сказала, в какой цвет надо выкрасить флоутер.

– Когда все делается правильно, – сказал Никки.

Там снова встала.

– Как бы мне хотелось знать твою мать.

* * *

Никки явился в ангар за час до вылета. Рут уже был на месте вместе с частью техников, которые заканчивали подготовку машины. Аэростат блестел под крышей ангара – темно-красный пузырь с пятнами пурпурного цвета. Техники являли собой весьма пестрое зрелище, вымазанные в разные оттенки цвета Арго.

Повесив сумку с записями песен цветов на плечо, Никки застегнул накидку и подбежал к Руту, стоявшему у входного люка гондолы.

– Ну что, поэт, как думаешь, это сработает?

Было такое впечатление, что Рут пребывает в великолепном расположении духа. Впечатление было сильное, но Никки все же подозревал Рута в неискренности.

– Возможно, это сработает, но по другой причине; как я, например, сработал для вас.

– А ты сработал?

Никки посмотрел на блестящий красный аэростат и пожал плечами.

– Зачем мы выписали тебя для участия в проекте? – спросил Рут.

Никки опустил сумку с записями на пол.

– Возможно, потому что знали, что я прослушал все записи шаров, которые были на Корабле.

– Ах, вот как! И чему же ты можешь научить нас на основании этих особенных и странных шумов?

– Двигаться с осторожностью. Если шары разумны, то любая смерть, причиненная нами, будет ими считаться убийством, а не ошибкой суждения или результатом невежества.

– Ты думаешь, что газовые мешки способны собраться все вместе и отомстить?

– У рода человеческого нет монополии на сохранение своего вида или на месть. Шары уже продемонстрировали нам самоубийственное поведение.

– В самом деле! Они весьма взрывные, во многих смыслах этого слова. Ключ к пониманию их поведения – в их языке.

Никки холодно улыбнулся, подражая манере Рута:

– И именно поэтому вы выписали меня с Корабля для участия в проекте.

Неужели он действительно уловил в глазах Рута вспышку ярости? Никки не был уверен в этом. Прежде чем он успел это проверить, к ним торопливо подошла Там. Она тепло и искренне улыбнулась Никки, взглянула на выкрашенный в цвета Арго флоутер, а затем обратила внимание на Рута:

– Прости, я немного задержалась. По дороге забежала на метеостанцию. Мы же собираемся заходить со стороны Арго. Метеорологи считают, что ветер будет попутным.

– Они разработали оптимальный курс? – спросил Рут. – Я просил их начертить его как можно позднее.

Там хлопнула по карману своей накидки.

– Фронт с океана движется в виде широкой дуги, но ты же сам понимаешь, насколько переменчивым может быть ветер.

– Сейчас я сам посмотрю, – сказал Рут. – Никки рассказывает, как он научился осторожности, послушав песни шаров.

Там уловила насмешку в тоне Рута и бросила предостерегающий взгляд на Никки. Он проигнорировал этот взгляд.

– Возможно, мы имеем дело с первым разумным растительным видом в истории биологии. Мы не знаем их языка, обычаев, мы не знаем, как они размножаются…

– И ты нам все это расскажешь, послушав их песни… и успеешь это сделать до того, как мы попадем в катастрофу из-за нашего потрясающего невежества.

– Если мы собираемся делить ограниченную территорию с другими разумными видами, то нам нужен прорыв, прежде чем они узнают о нас достаточно для того, что напасть на нас концентрированными силами.

– Прекратите! – вспылила Там. – Нам надо работать сообща. Никки, ты извлек что-нибудь полезное из этих записей?

– Некоторые технические данные, на которые я взглянул через призму моей специальности.

Было очевидно, что это вызвало у Рута неподдельный интерес.

Там посмотрела на него.

– У нас есть время?

– Флоутер будет еще некоторое время сохнуть. Давай свои технические данные, Никки.

– Самая короткая песня длится немногим меньше шести минут, а самая длинная – больше тридцати. Между песнями можно услышать шум.

– Что это означает? – Рут не стал скрывать разочарование.

– Это может и ничего не значить, но это может быть и общением – разговором, болтовней, прозой – противопоставленными ритмичным, хорошо структурированным песням.

– Структура – это необязательно язык.

– Верно. И длительность каждой песни прямо пропорциональна размеру мешка, то есть объему в нем газа. Песня прекращается, когда объем газа доходит до критически низкого уровня.

– Почему ты так уверен, что они поют, выпуская газ? – спросила Там.

– Я допускаю это отчасти потому, что песни часто прерываются на середине ноты, а отчасти потому, что объем шара уменьшается по ходу пения.

– Разумно, – согласился Рут. – Но о чем это говорит?

– Когда шар находится в режиме пения, он переходит от песни к песне с паузами между ними – я называю их отдыхом, – которые имеют ту же длительность, что и паузы между отдельными нотами.

– Каким образом?..

– Множество понятий, но ограниченная пунктуация, – поспешно ответил Никки.

– Понятно. Система коммуникации высокой плотности.

Один из техников, работая, принялся насвистывать. Никки указал на него пальцем:

– Возможно, их песни – не более чем вот такое насвистывание, просто для собственного удовольствия. Но я, однако, надеюсь, что это не так, потому что очень трудно выявить какие-то закономерности в лепете, который слышен между песнями.

– Эти закономерности ты определяешь как песню, – сказал Рут.

– Они поразительно регулярны, полная последовательность тонов повторяется без изменений с различными интервалами. И это не механическое запоминание. Они меняются от индивида к индивиду и от случая к случаю.

– Там уловила сходные структуры…

– Да, но каждой песне соответствует личность или индивидуальная идентификация певца. Кроме того, имеют место изменения цвета.

– Своего рода семафор, – сказал Рут. – У нас есть люди, работающие над этим в соседней лаборатории. Корабль тебе этого не говорил?

«Он с такой неприязнью произносит слово «Корабль», – подумал Никки.

– Я видел некоторые такие работы, но они не приводят к однозначным заключениям. По крайней мере, пока не приводят.

Флоутер начал раскачиваться из стороны в сторону, задевая днищем кабины пол ангара.

– Все, аэростат готов, – сказал Рут, – техники с него сошли. – Он протянул Там руку. – Будь любезна, чертеж курса. – Он взял сложенный лист у Там и пошел к подвесной кабине. Пристегиваясь в командирском кресле, он оглянулся на Никки, потом на Там. – Да, кстати, Там, Никки считает, что мы взяли его в проект по ошибке.

Она пристегнулась и спросила:

– В самом деле, он так считает?

Она посмотрела на Никки, который уже успел пристегнуться и приступил к проверке оборудования.

– Да, именно так он считает, – сказал Рут, закончив проверку своей панели. – Вы обсуждали это прошлой ночью?

– Нет.

– Догадываюсь, что вы вообще мало что обсуждали. Мне сказали, что ты пришла домой только перед рассветом.

Там посмотрела на Никки и поймала его поддерживающий взгляд. Она поняла, что если подаст ему сигнал, то он, не задумываясь, даст отповедь Руту.

Напади сама!

Вот оно. Что-то хорошее произошло со мной прошлой ночью – это хорошее перешло ко мне от матери Никки через него. Я прикоснулась к чему-то действительно мощному.

Рут уловил это и понял, что сейчас атакуют его. Она снова посмотрела на Никки. Их взгляды встретились. Да, между ними пали все барьеры.

Почему Рут решил на них напасть?

Не зная, как они это сделали (собственно, ее это не волновало), Там поняла, что теперь они с Никки оба осознают причины поведения Рута. У них в головах возник один и тот же вопрос.

– Вероятно, это бесполезный разговор, и поэтому вы не стали обсуждать эту тему, – сказал Рут. – Готовность к вылету.

Никки обратился к Там:

– Моя мать однажды сказала мне странную вещь: «Найди десять фанатичных шутов, и мы заполним колодец снегом». Она хотела сказать, что в моменты кризисов и бедствий лучше делать что-то бесполезное вместе с людьми, проникнутыми магическим духом, чем не делать ничего.

Он закончил фразу, когда они услышали звук открываемого потолка ангара. В ангар проник тусклый серый свет, и флоутер поднялся из ангара и, подхваченный сильным ветром, пронесся над колонией.

«Магический дух, – подумала Там. – Именно к нему я прикоснулась прошлой ночью. Теперь я не боюсь Рута».

Самое странное в этой метаморфозе заключалось в том, что она осознала свой страх только после того, как он исчез.

Никки сел перед своей консолью так, как учила его мать: голова в равновесии над верхней оконечностью позвоночника; внимание направлено внутрь себя. Частью сознания он продолжал следить за показаниями приборов, а другая, более важная его часть анализировала пришедшие на память слова отца его матери, слова фольклора, погребенного в темной крови далеких предков, в глубинах родовой памяти, которую хранила мать отца матери, прабабушка Никки.

«Только из-за невежества и приверженности миру не способен ты найти дорогу домой».

В чем заключается мое невежество? К чему я привязан?

К тому моменту, когда красная улыбка Арго показалась над горизонтом, Никки твердо знал, что надо делать. К тому же он понял, где слышал голос, похожий на голос Рута. Так говорил с ним Корабль.

Они развили приличную скорость, летя по широкой дуге над морем. Рут, не скупясь, тратил топливо на работу двигателей и компрессора.

Впереди клубилось огромное облако тумана, которое только начало рассеиваться, когда они приблизились к заливу, где Никки впервые в жизни увидел шарообразный цветок. Воду, плескавшуюся в трехстах метрах под кабиной, покрывала рябь, но под ней были видны пульсирующие поля водорослей.

Когда начнется цветение?

Заговорил Рут – буднично и спокойно:

– Так какова же была ложная причина, по которой тебя взяли в проект с Корабля, Никки?

– Для того чтобы я ощутил панику и дал вам сигнал, когда она начнется.

– Почему все же выбор пал именно на тебя?

– Потому что я молод и на меня не влияет старый опыт, старые данные; потому что я приму в расчет только ту информацию, которой вы сочли бы нужным со мной поделиться.

– Но как ты догадался, что мы взяли тебя сюда по совершенно иной причине?

– Потому что своим поведением и своими вопросами вы старались отвлечь меня от всего, что возникало спонтанно на основе моего творческого понимания.

– Творческого понимания!

– Шары, которые сегодня расцветут здесь, во многом похожи на меня: обладание минимальной информацией, некоторые элементы скелета, которые способствуют выживанию, но у них есть открытые рецепторы, которые позволяют им беспрепятственно собирать новые факты.

Никки вдруг понял, что его больше не удерживают никакие ремни безопасности, никакая сбруя, что он свободно парит в кабине. Зрение стало смазанным, он перестал ясно видеть предметы, но зато он видел разлившийся повсюду свет, прекрасный свет. Страха не было. Внутри он ощутил зарождение величайшей радости. Краем сознания он услышал слова Рута:

– Вот они! Приближаются.

Со своего места Там не могла видеть лицо Никки. Но он не оборачивался. Никки теперь был ее барометром. Она испытывала жгучую потребность видеть его лицо. Одно нажатие нужной клавиши, и она соединила угол своего монитора с приемным устройством панели Никки.

На экране она увидела, что Никки пребывает практически в состоянии транса, но одновременно лицо его выражало никогда прежде не виданные ею безмятежность и спокойствие. Улыбка тронула уголки ее губ, а болезненное ощущение в животе, которое сопровождало ее в каждом полете, исчезло бесследно. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем она поняла, что они находятся в гуще цветов. Отовсюду вокруг поднимались радужно переливающиеся шары. Она активировала наружные сенсоры, и кабина наполнилась радостной музыкой.

Прозвучали слова Рута, которые подействовали на Там как холодный душ:

– Надвигается шторм, на горизонте гроза.

Будто его слова накликали эту беду. Там посмотрела в иллюминатор в направлении берега залива и увидела желтые сполохи, метавшиеся между тучами. С материка надвигалась кипящая черная масса шторма. Он катился все ближе и ближе; молнии жадными языками лизали утесы, вулканические кратеры и холмы, напоминая о бурной истории планеты Медея.

– Что будем делать? – В голосе Рута слышалось нескрываемое злорадство.

Он обернулся к Никки; губы его растянулись, обнажив зубы в хищном оскале. Это была улыбка дикого зверя. Там почувствовала, как у нее останавливается дыхание, а горло перехватывает спазм.

Словно ощутив ее страх, Никки очнулся от своего транса. Лицо его было прекрасно своим спокойствием.

– Нам надо спуститься к воде и остановиться там, – сказал Никки.

– Ты свихнулся? – спросил Рут. Он склонился над панелью управления. – Нам надо на всех парусах мчаться в колонию. Там, свяжи его, если начнет брыкаться.

Там услышала фальшивые нотки в голосе Рута и сделала свой выбор. Магический дух должен вырваться на волю, а они – использовать выпавший им шанс. Она просунула руку под локоть Рута, ухватилась за блокирующий кабель и выдрала его из подлокотника. Теперь все консоли стали независимыми, и Рут со своего места не мог ничего с ними сделать.

– Что ты…

Но Никки уже нажал на своей панели клавишу «Снижение». Водород начал выходить из баллона, и флоутер стал быстро терять высоту. Баллон аэростата надулся, как гигантский парашют.

– Вы идиоты! – яростно заорал Рут. Его отбросило в сторону толчком от неожиданного изменения направления движения. – Там! Как ты могла…

– Она инстинктивно поняла то, что я знаю осознанно, – сказал Никки. – Ты не оставил в баках достаточно горючего для возвращения в колонию. Ты не хотел, чтобы мы вернулись.

Кабина неистово раскачивалась, захваченная передним фронтом шторма. Водород, выходящий из клапанов, зловеще, как змея, шипел.

– Вы!

Рут набросился на Никки и попытался его ударить.

Это был ожидаемый удар, Никки отразил его ладонью и ухватил Рута за запястье. Рука была тонкой и показалась Никки бестелесной. Тем не менее Рут проявил недюжинную силу, смог вырваться из хватки и принялся расстегивать ремни.

В это мгновение, когда до воды оставалось каких-то двадцать метров, Никки вдруг словно оцепенел. Там посмотрела на него и увидела, как расширяются его глаза.

– Ох!

Над головой раздался громкий хлопок. Золотистый свет залил все вокруг. Кабина была окутана облаком дыма, источавшего сернистый запах.

От падения, пусть и с небольшой высоты, кабина погрузилась глубоко в воду, продолжая вращаться вокруг вертикальной оси.

Там ухватилась за подлокотники кресла, моля всех богов, чтобы сработали химические активаторы устройства, надувавшего плавучие понтоны. В кабине повис зеленоватый полумрак, но было сухо. Люки доказали свою герметичность и сдерживали напор воды.

Рут неистово стучал по клавишам панели.

Безрезультатно.

В мертвой тишине они дружно посмотрели из фонаря кабины наружу. Вокруг были видны лишь стебли водорослей. Погружение кабины замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Кабина самостоятельно приняла вертикальное положение, и все с облегчением услышали, как под их ногами, внизу, начинают наполняться воздухом понтоны. Гондола стала медленно подниматься к поверхности. Длинные плети водорослей образовывали вокруг них решетчатую клетку. На листьях виднелись полипы. От каждого полипа вверх отходил тонкий усик с шарообразным расширением на конце. Эти расширения поднимались вверх, стремясь к поверхности.

Никки явственно представил себе, как эти шарики отрываются от материнского растения и моря и взлетают вверх, переливаясь красочными цветами, превращаясь в прекрасные цветы. Все кусочки головоломки сложились в понятную мозаику.

– Что предлагаете теперь делать? – с видимым спокойствием спросил Рут.

– Я продолжу изучение их языка, – ответил Никки. – Теперь у меня есть к нему ключ.

Кабина выскочила на поверхность воды. Прозрачный потолок был накрыт обрывками лопнувшего баллона. Кабину немилосердно болтало на волнах; сквозь обрывки красного баллона была видна береговая линия залива с черными скалами. Ветер, во власти которого они находились, гнал кабину в открытое море. Но понтоны удерживались изменчивым течением, которое крутило их. Кабина стояла на месте в яме, образованной углублением в водорослях.

– Кабина выдержит, – сказала Там. – Мы можем плавать здесь вечно.

– Вечно – это слишком долго, – отозвался Рут. – Думаю, даже ты не знаешь, сколько именно.

Он обернулся к Никки:

– Что ты собираешься делать в отпущенное нам недолгое время, если не считать совершенствования в языке газовых мешков?

– У тебя действительно есть ключ? – спросила Там.

Рут презрительно осклабился.

– Не будь полной дурой, Там. Конечно, у него есть ключ.

Никки удивился тому, каким покладистым и спокойным стал Рут. Но это была лишь видимость, поза, роль, скопированное и никчемное представление. Насколько одиноким должен быть человек, лишенный почти всех эмоций, за исключением злобы, ярости и, может быть, ревности и мстительности. Месть за собственную ущербность… вот это было реально, а все остальное – пена и бутафория.

– Как ты его добыл? – спросила Там, во все глаза глядя на Никки.

– Дело в том, – заговорил Никки, – что это планарии. Но у этих планарий есть одна особенность. – Он указал на клубок водорослей. – Живое мыслящее существо – это вот эта водоросль. Шары – это ее глаза, уши, руки и голос… средство ее контакта со Вселенной, у которой она учится.

– Планарии? – недоверчиво переспросила Там.

Рут был погружен в свои мысли.

– Да, земные планарии – это маленькие земные плоские черви, – сказал Никки. – Я однажды спросил Корабль об одном стихотворении – «Пища богов», – и Корабль включил планарий в свой ответ.

– Я никогда о них не слышала. Что…

– Несмотря на всю свою примитивность, они могут обучиться хождению по лабиринту, – сказал Рут. Он смотрел на Никки с интересом.

«Давно ли он об этом знает?» – подумал Никки, а вслух сказал:

– Причем они умеют это делать без обучения.

Там подалась вперед, насколько позволял ей ремень безопасности.

– Они могут обучаться без…

– Они могут вырастать в целый организм из малой части своего тела, – сказал Никки. – Отрежьте от планарии среднюю часть, и из нее вырастет целый червь с головой и хвостом. Из отрезанного хвоста вырастает середина и голова…

– Но ты же сказал, что они учатся без…

– Да, если размолоть червя, умеющего ориентироваться в лабиринте, и скормить этот фарш юному червю, который никогда не видел лабиринта, то он сразу станет в нем ориентироваться. Если скормить этого молодого червя следующему, тот научится находить выход еще быстрее. Чем больше таких итераций, тем быстрее учатся черви.

– Оболочки растворяются в воде, – сказала Там, глядя на залив. – Грязь…

– Это еда бессмертных водорослей, – сказал Никки. – Интересно, сколько времени они здесь живут и учатся? Должно быть, наше появление – это для них большое развлечение.

– Все это очень интересно, – сказал Рут. – Но мы находимся здесь в ловушке, у нас нет никакой возможности связаться с колонией и нет возможности самостоятельно вернуться назад…

– Ты намеревался вернуться назад пешком после трагической аварии и героической одиссеи через местность, кишащую демонами. И что ты теперь предлагаешь? – спросил Никки.

– Я намерен ждать, – осклабившись, ответил Рут.

«Спаси нас, Корабль! – подумала Там. – Он признался, что Никки прав. Но как…»

– Там пережила два полета, потому что ты спасал ее оба раза, не так ли? – спросил Никки.

Рут пожал плечами. Это был бессмысленный вопрос, а кроме того, в выражении лица Там читался достаточно красноречивый ответ.

– Но как? – спросила Там, уставившись на Рута.

– Он не вполне человек, – сказал Никки. – Я не знаю, кто он и откуда взялся, но он может делать то, что мы сделать просто не в состоянии.

– Спаси нас, Корабль, – прошептала Там.

– Спаси нас, Корабль, – зло передразнил ее Рут. – Вы, глупцы, не имеете ни малейшего представления о том, что происходит на Медее, почему вы здесь и что вы делаете.

Никки улыбнулся неторопливой, почти сонной улыбкой.

– Но мы учимся. Мы наблюдаем, чтобы учиться, мы слушаем, чтобы учиться, мы трогаем и нюхаем, чтобы учиться, и мы…

– И, может быть, настанет благословенный день, когда вы сможете… – Рут указал на бурные волны залива, – …сможете съесть супчик из своих «учителей», вот как вы будете учиться.

Рут отстегнул ремни, встал и открыл дверь люка. Холодный, насыщенный озоном воздух хлынул в кабину. Воздух был чистым и бодрящим и лишь немного отдавал гниением.

С ветерком в кабину ворвалось ритмичное посвистывание и тихие стоны. Откуда-то доносилась песня флейты, соблазняющая своей красотой, как сирена. Никки стал покачивать головой в такт ритму. Он расстегнул ремни и дал знак Там сделать то же самое.

Когда она встала и выглянула наружу сквозь остатки лопнувшего баллона, она едва не задохнулась от изумления. Масса шаров – пурпурных, красных, зеленых, желтых, синих… переливающихся разными цветами радуги – плыла к кабине. Впереди двигался огромный шар размером едва ли не с флоутер. Этот гигант исполнял торжественную цветовую симфонию красного и пурпурного цветов.

Сквозь щель приоткрытого люка в кабину начал сыпаться дождь мелкой, сладко пахнущей пыли. Никки схватил Там за руку и вывел ее из кабины на платформу, образованную надутым понтоном. Там охотно последовала за ним. Рут остался в кабине.

Шторм ушел в открытое море, оставив после себя лишь теплый бриз, а в воздухе носились мелкие обрывки оболочек разрушенных молниями шаров. Завихрения пастельной пыли крутились вокруг кабины, и туман этого облака скрывал береговую линию. Из воды поднимались все новые шары, заменяющие потерянные.

Приблизившаяся масса шаров окружила кабину и потянулась своими щупальцами к Никки, чтобы ласково погладить его по лицу. Никки восторженно протянул к ним руки, но Там предпочла уклониться от этой ласки. Рут тоже вышел на понтон, но одно щупальце внезапно с силой хлестнуло его по лбу. Рут вскрикнул и убежал обратно в кабину.

Никки сделал вид, что ничего не заметил.

Чирикающие шары продолжали толпиться вокруг Никки, что-то ему напевая. Там стояла, прижавшись спиной к стене кабины, очарованная радужным танцем и пронзительными, как звуки флейты, песнями.

Очень скоро Никки стал подпевать шарам на языке, который Там не могла понять. Его голос отдавался в ее груди сладкой истомой, от которой она, казалось, могла вот-вот задохнуться. Ее переполняли восторг и неведомое прежде умиление от происходящего. Мягкое покачивание кабины на поверхности воды, напоенный целительными запахами воздух, ритмично набегавшие на понтон волны – все это смешалось в танце и песне сфер.

Шары расступились, оставив для Никки проход, по которому он прошел на крышу кабины и продолжил танцевать и петь. Это были странные движения, словно Никки греб. Он широко взмахивал руками и переплетал пальцы.

Из кабины послышался голос Рута:

– Что он там делает?

– Он танцует.

Шары подлетели еще ближе, смыкая щупальца вокруг танцующего Никки. Игра цвета была умопомрачительной. Движения танца постепенно замедлились, цвета слились в один универсальный, сверкающе-серебристый цвет с тонкими прожилками красного.

Никки раскинул руки в стороны, резко склонил голову и застыл на месте.

Там посмотрела на его ноги. Они были испачканы красным Арго – не до конца высохшей краской, которой покрыли баллон флоутера. Краска с обрывков баллона струйками стекала по стенам кабины в воду.

Раздался голос Никки, поразивший Там своей обыденностью:

– Они не понимают, почему баллон не растворяется.

– Почему они не прикасаются ко мне?

– Я сказал им, что ты их боишься.

– Ты с ними разговариваешь?

– Да.

– Как ты это делаешь?

– Обмен происходит как бы нигде, в каких-то промежутках и благодаря честности и семантической прозрачности песен.

– Зачем ты танцуешь?

– Танец – это часть общения, часть разговора. С помощью танца я дал им возможность поговорить с моими предками и познакомиться с ними: с ткачами и садовниками, самураями и горшечниками, мореходами на каноэ, коммерсантами, воинами, сидевшими у древних костров…

– Они поняли тебя?

– О да.

– Почему они не выпускают Рута из кабины?

– Не знаю, это их идея.

– Они знают, кто такой Рут?

– Да. Его сделал Корабль. Он что-то вроде Бога, который был сотворен Кораблем, чтобы лучше понимать, что происходит среди людей.

Она не поняла этого, но решила пока оставить эту тему.

– Ты уже закончил разговор с ними?

– Нет, они просят рассказать им еще одну вещь.

– Что именно?

– О совершенном биологическом принципе.

Из кабины раздался сардонический хохот.

– Я не поняла, – призналась Там.

– Они хотят обменяться информацией с помощью совершенного биологического принципа: репродукции.

В первый момент она его не поняла, но потом до нее дошло, и она спросила:

– Не хочешь ли ты сказать…

– Иди. – Он протянул ей руку, и среди шаров началось небольшое движение. – Ты должна помочь мне говорить с ними. Мы поговорим о том, как появляются дети.

«Только не здесь!» – подумала она.

К ней подлетел один шар и провел щупальцем по плечам и шее. Это была ласка! Там не стала противиться.

Она не помнила, как сняла с себя одежду, не видела, как разделся Никки, но в ее сознании осталось воспоминание о том, как шары помогли ей забраться на крышу кабины, где лежал обнаженный Никки – длинноногий, смуглый и мускулистый. Он как будто лежал на траве зеленого луга, загорая после долгого плавания или отдыхая после работы в поле.

Их одежда тоже лежала на крыше. Небо было полностью закрыто щитом из арок ярких радуг.

Там медленно приблизилась к Никки. Сначала было прикосновение рук: словно щупальцами, исследовали они самые укромные уголки восхитительных тел друг друга. Сладострастные стоны шаров заполнили все пространство.

– Я хочу тебя, – прошептала Там. – Но как я могу сделать это здесь и вообще говорить подобные вещи, не чувствуя смущения?

Никки поцеловал ее и сказал:

– Куда мы спрячем наше смущение?

Он до сих пор не знал женщин, хотя Корабль поощрял соития подростков. Это помогало отбирать пары для размножения и снимало напряжение людей. Но творческая энергия Никки находила выход в чувственном мире его поэзии. В этом ему помогал Корабль каким-то неведомым Никки способом, возможно, подмешивая что-то в пищу.

Теперь, когда его касались щупальца, когда воздух был напоен сладкими ароматами, когда он ощущал шелковистую теплую белую кожу Там, он понял, что нет в мире ничего желаннее и слаще экстаза, в который впадаешь от слияния с любимой женщиной. Пальцы и языки сплетались, и незаметно Там оказалась сверху на Никки. Она двигалась очень медленно, улыбаясь и глядя на него сверху вниз, а в глазах ее стояли слезы, и Никки чувствовал, что познает самый древний язык человечества, его истинную речь, которая выше всех слов, диалектов и толкований.

Шары танцевали вокруг в своем цветовом великолепии и пели свои песни. Там неподвижно лежала рядом с Никки и смотрела ему в глаза. Как же они прекрасны! Он ласково провел пальцами по округлостям ее грудей, а она коснулась его щеки.

– Шары говорят, что мы зачали ребенка, и это правда, – сказал Никки.

– Я люблю тебя, – прошептала она, а потом, широко раскрыв глаза, спросила: – Откуда они знают?

– Они знают. Они говорят, что момент зачатия является наивысшей радостью и для них тоже. Они могут ее измерить.

– Но нас не выбирали как пару для размножения.

– Выбирали хозяева Медеи. – Он сел. – Нам надо одеться. Ультрафиолет… Шары не могут вечно прикрывать нас от него.

Никки быстро оделся, Там последовала его примеру. Одеваясь, она оглядывала залив.

– Мы все еще в ловушке, Никки.

Он выпрямился:

– Нет, шары отнесут нас домой, в колонию. Пять или шесть самых больших…

Там спустилась на понтон и сквозь щель приоткрытого люка заглянула в кабину.

– Никки!

– Да?

– Он исчез! Рут исчез! Куда он делся?

– Может быть, он никуда не исчез, а, как Протей, принял иной облик.

– Прекрати! Они его забрали, не так ли?

– Не знаю. Я не видел, а ты?

Она покраснела:

– Как мы это объясним?

– Пусть это объяснят шары после того, как я научу остальных их языку.

Никки отвернулся, поднял руки и начал петь, обратив взгляд к берегу.

Шесть самых крупных сфер опустились к поверхности и, слушая песню Никки, изменили свой цвет на красный Арго, ухватились щупальцами за кабину и легко подняли ее над водой.

Лягушки и ученый

Однажды утром, когда две лягушки подсчитывали пескарей в гидропонном лотке, юная дева пришла к воде, чтобы искупаться.

– Что это? – спросил один самец лягушки (имя его было Лаву) другого самца.

– Это человеческая самка, называется «женщина», – ответил Лапат (ибо так звали второго самца лягушки).

– Что она делает? – спросил Лаву.

– Снимает одежду, – ответил Лапат.

– Что такое «одежда»?

– Это дополнительная кожа, которую люди носят, чтобы спрятать себя от взглядов незнакомцев.

– Но зачем же она тогда снимает дополнительную кожу? – спросил Лаву.

– Она хочет помыть свою первичную кожу, – сказал Лапат. – Смотри, как она аккуратно складывает одежду и с опаской заходит в бассейн.

– Она так странно сложена, – удивился Лаву.

– Все человеческие самки так сложены, – назидательно сказал Лапат.

– Что это за два бугорка у нее спереди? – спросил Лаву.

– Я часто размышлял над этим вопросом, – задумчиво произнес Лапат. – Как мы знаем, функция определяет форму… ну и наоборот. Я видел, как человеческие самцы сжимают самок в объятиях с такой силой, что могут их раздавить. Наверное, эти бугорки играют роль амортизаторов.

– А ты не заметил, что за ней тайком, спрятавшись на станции управления, наблюдает молодой человеческий самец?

– О, такое я видел не раз. Это обычное явление.

– Но ты можешь его объяснить?

– О да. Девушка ищет партнера. Это главная причина, по которой она сюда пришла. Она хочет показать свою первичную кожу. Этот мужчина (так называют человеческих самцов) ее потенциальный партнер, но он наблюдает за женщиной из укрытия, потому что если она его увидит, то должна будет закричать, а это помешает совокуплению.

– Откуда ты знаешь столько интересного о людях? – спросил Лаву.

– Потому что я строю свою жизнь так, как построил бы ее самый восхитительный из всех людей – ученый.

– Кто такой «ученый»? – спросил Лаву.

– Ученый – это тот, кто наблюдает, но не вмешивается. Только благодаря наблюдениям все вещи становятся ясными ученым. Ладно, пошли, нам надо посчитать пескарей.

Пернатые свиньи

Когда Бридике исполнилось четыреста двадцать два года и она приготовилась к сезонной линьке, она решила изменить старую загадку и загадать ее своим товарищам. Бридика и ее товарищи были долгоживущими пернатыми свиньями, которые сейчас мило резвились и играли в идиллической дубовой роще на постдревней Земле.

– Этот рассказ запечатлен в нашей истории, – заговорила Бридика. – Наши предки верой и правдой служили Человеку, и в благодарность он наградил нас этими чудесными черными и бежевыми перьями. Кто может сказать, почему Человек выбрал именно эти цвета?

– Ой, мама, уже давно никто не хочет играть в эту старую игру, – закричал Кирид, одиннадцатый сын Бридики. – Лучше мы поиграем на лютне и подурачимся.

– Ну-ну, – сказала Бридика. – Я скоро полиняю, и загадывать старые загадки – мое право.

– Ох, ну ладно, – со вздохом согласился Кирид (он был на самом деле почтительным и послушным сыном, в отличие от некоторых, на кого мы не станем показывать пальцем). – Кто первый?

– Первым по праву будет Лоброк, ваш отец, – сказала она, – но я не хочу, чтобы он отвечал, что эти цвета символизируют живой дуб и дуб сожженный.

– Мальчик прав, – огрызнулся Лоброк, – эта игра уже всем осточертела. Заметив, однако, что Бридика ощерилась, он поспешил добавить: – Но я поиграю, потому что это доставит тебе удовольствие.

– Отлично, пап, – сказал Кирид. – Какой же твой правильный-правильный-правильный ответ?

– Человек выбрал эти цвета, потому что они символизируют день и ночь, осеннюю траву и пепел прошлого.

– Очень поэтично, пап! – похвалил Кирид.

– Можно я? Можно я? – закричала Инишбеби, красивая и глупенькая молоденькая свинка, которой едва минуло сто лет, большая подруга Кирида.

– Очень хорошо, – согласилась Бридика. – Можешь попробовать.

– Только не подсказывайте, я сама, – сказала Инишбеби. Она бросила кокетливый взгляд на Кирида и сказала: – Черный – это уголь, а бежевый – пергамент, на котором Человек писал углем.

– Это даже не глупость, это гадость, – взорвался Лоброк. – Большинство из нас верят, что Человек делал пергамент из свиной кожи!

– Я не знала! – закричала Инишбеби. – В музее Человека об этом не рассказывали.

– Ты испортила загадку, – запричитала Бридика. – Теперь я не смогу ее изменить до линьки.

– Ничего, Беби, – ободрил подругу Кирид. – Думаю, лучше дунуть отсюда подальше, пока не остынут все страсти.

– И куда ты меня поведешь? – Инишбеби игриво ткнулась пятачком в бок Кириду.

– Ну… мы поищем трюфелей и устроим пикник.

Папина коробка

Для того чтобы понять, что произошло с Генри Александером, когда его сын Билли пришел домой с феросслком, нужно попросить вас сделать несколько упражнений для мозга. Такая ментальная гимнастика наверняка изменит ваше сознание навсегда.

Я вас предупредил.

Во-первых, для того чтобы хотя бы в общих чертах представить себе, для чего был изобретен феросслк, надо понять, что это развивающая детская игрушка. Однако вам придется несколько изменить свое понимание концепции игрушки, чтобы вникнуть в суть устройства, которое при определенных обстоятельствах начинает играть со своим маленьким владельцем.

Вам также придется поменять свои представления о просвещении и образовании, включив в них идею изменения Вселенной для того, чтобы она соответствовала какой-нибудь новой интересной идее; то есть Вселенная должна соответствовать концепции, а не концепция – Вселенной.

Феросслк был создан многомерными существами седьмого порядка. Вы можете думать о них как о Семерке. Все остальные наименования не дадут полного представления об игрушке. Члены Семерки не имеют и никогда не имели осознанного представления о том, что во Вселенной существуют такие существа, как Генри Александер и его отпрыск мужского пола.

Эта оплошность был весьма прискорбной для Генри. Его ум никогда не был достаточно гибким для того, чтобы понять концепцию феросслка. Зато он отлично понимал такие концепции, как атомная бомба, нервно-паралитический газ, напалм и бактериологическое оружие. Но все эти вещи – просто пластилин в сравнении с феросслком.

Кстати, это очень удачное сравнение, потому что форма феросслка сильно зависит от внешнего давления. Можно сказать, что, хотя о феросслке можно думать как о неодушевленном предмете, его все же лучше считать живым.

Если начать с самого начала, то нужно сказать, что Билли Александер – мужчина восьми лет, принадлежащий к виду Homo sapiens, нашел феросслк в густых сорняках, которые в изобилии произрастают на пустыре, примыкающем к дому, в котором этот Билли проживает.

Сказать, что Билли его нашел, это значит весьма поверхностно описать событие. Точно с такой же уверенностью можно утверждать, что это феросслк нашел Билли Александера.

Насколько Билли мог понять, феросслк представлял собой коробку. Вы для удобства тоже можете так думать. Не стоит ради таких пустяков ломать себе мозг. Если вы его сломаете сейчас, то будете не в состоянии читать дальше.

Так что пусть будет коробка. Она имела в длину около девяти дюймов, в ширину – три дюйма и в высоту – четыре. Была эта коробка похожа на темно-зеленый камень, если не считать того, что у нее была крышка, а на крышке – надпись.

Это можно смело назвать надписью, потому что как раз в это время Билли, помимо печатного, научился разбирать и рукописный текст, и эти каракули показались ему надписью.

Собственно, это и в самом деле была надпись, которая плыла по крышке:

«Это папина коробка».

Билли ее подобрал. Поверхность коробки показалась ему холодной. Сначала Билли подумал, что это, наверное, телевизор, а надпись проецируется изнутри на крышку, как на экран.

(Некоторые слова плывущей надписи, действительно, исходили не из коробки, а из сознания самого Билли.)

«Папина коробка?» – удивился он.

Слово «папа» было для него не более чем символом, ибо папу он знал только до пятилетнего возраста. Папу убили на войне. Теперь у Билли был отчим, который носил те же имя и фамилию, что и его отец. Они были двоюродными братьями.

На крышке появилась новая надпись:

«Открыть эту коробку может только ребенок».

(Это была игра, в которую играл сам феросслк; он играл в нее давно, наверное, с незапамятных времен. Не пытайтесь представить себе ту радость, которую испытывал феросслк от этой игры. Эта попытка может стоить вам лобных долей.)

Крышка снабдила Билли подробнейшими инструкциями по открытию коробки.

Билли выполнил все инструкции и даже помочился на муравейник, и коробка послушно открылась.

Билли почти час просидел на пустыре, захваченный образовательно-творческой сценкой, которая разыгрывалась внутри. Ради просвещения мальчика фигурки людей в коробке вели войны, изготовляли разнообразные изделия, занимались любовью, писали книги, рисовали картины, работали над скульптурами… и меняли Вселенную. Люди спорили, создавали правительства, улучшали землю и уничтожали ее.

За это короткое время – всего за один час – Билли умственно повзрослел на пятьсот шестнадцать человеческих лет. Внешне Билли по-прежнему оставался восьмилетним мальчиком ростом сорок девять дюймов, весом пятьдесят шесть фунтов, с обветренной белой кожей и светлыми вихрами нечесаных волос.

Глаза его остались такими же голубыми, но во взгляде появились несвойственная детям жесткость и проницательность. Двигательные клетки в продолговатом и спинном мозге сильно разрослись и размножились, а заодно произошла миелинизация передних корешков и периферических нервов.

Каждое чувство усилилось, потенциал роста и развития изменился, так что в будущем этот эффект должен был лишь усилиться.

От всего этого он немного опечалился, но зато теперь он знал, что делать. Он понял, что такое феросслк и как можно им воспользоваться.

В шесть часов восемнадцать минут пополудни, в пятницу, Билли взял коробку обеими руками и потащился через пустырь к дому.

Мать, на левой руке которой красовался синяк, полученный от мужа, чистила картошку в кухонной раковине. Это была миниатюрная блондинка, бывшая красавица, в замужестве быстро превратившаяся в серенькую мышку.

Увидев Билли, она стряхнула слезы и кивнула в сторону гостиной – оба движения она сделала одновременно. Она, кажется, не заметила, что у Билли в руках какая-то коробка, но зато заметила, что он стал больше похож на своего настоящего отца.

От этой мысли она снова заплакала и отвернулась, что помешало ей увидеть, как Билли направился в гостиную, несмотря на предупреждение о том, что там отчим и что он в плохом настроении.

Феросслк, разделяя эмоциональную реакцию Билли, породил новые ругательства, которые ввел в одно из измерений.

Генри Александер почувствовал, что в комнату вошел Билли, опустил вечернюю газету и уставился в повзрослевшие глаза мальчика. Генри был светлокожим и дряблым мужчиной; полупрофессиональный спортсмен в прошлом, теперь он безнадежно заплыл жиром. Новое выражение в глазах Билли он принял за обычную ненависть. Впрочем, эта ненависть была взаимной.

– Что это за ящик? – поинтересовался Генри.

Билли пожал плечами:

– Это папина коробка.

– Что?

Билли, не отвечая, прижал коробку к уху. Феросслк переключился в режим тихого воспроизведения и принялся инструктировать Билли. Только он один слышал произносившие инструкции голоса.

– Зачем ты прижал эту дурацкую штуку к уху? – спросил Генри. Он уже решил отнять коробку у мальчика, но оттягивал этот приятный момент.

– Я слушаю, – ответил Билли. Он угадал приближение решительного момента по двум очевидным признакам: стиснутым зубам и поту, выступившему на лбу отчима.

– Это что, музыкальная шкатулка?

Генри внимательно присмотрелся к коробке в руках мальчика. Она выглядела старой… даже, пожалуй, старинной. Он и сам не понимал, почему ему так показалось.

Билли еще раз пожал плечами.

– Где ты ее взял? – спросил Генри.

– Я ее нашел.

– Где можно найти такую вещь? Это же похоже на антиквариат. Коробка, может быть, нефритовая.

– Я нашел ее на пустыре. – Билли уже хотел сказать, где именно на пустыре, но передумал и промолчал. Откровенность была не в его характере.

– Ты уверен, что не спер ее?

– Я ее нашел.

– Не вздумай мне дерзить! – Генри швырнул газету на пол.

Услышав громкие голоса, мать Билли поспешила в гостиную и встала за спиной сына, склонившись над ним.

– В чем дело? – отважно спросила она.

– Не твое дело, Хелен! – рявкнул Генри. – Этот твой ублюдок стащил ценную вещь, и он…

– Генри! Он никогда не…

– Я же сказал: это не твое дело! Уйди! – Генри злобно уставился на жену. Теперь коробка казалась ему именно тем, чем он хотел, чтобы она была в действительности: ценной антикварной вещью. Бог с ним с воровством, хотя оно и могло расстроить возникшие у Генри планы конфискации коробки и последующего обогащения.

Билли подавил улыбку. Вмешательство матери он счел счастливой случайностью, так как сам пока не полностью разобрался в феросслке. Появление матери позволило выиграть время. Теперь все зависело от него, и Билли принялся маневрировать.

– Дай сюда коробку! – потребовал Генри.

– Она моя, – сказал Билли, и, пока он произносил эти слова, его вдруг озарило: он принадлежит коробке точно так же, как она принадлежит ему.

– Слушай, невоспитанный ублюдок, если ты сейчас же не отдашь мне коробку, мы поговорим с тобой в сарае!

Мать тронула Билли за руку.

– Сынок… ты бы лучше…

– Хорошо, – согласился Билли, – но это обычная коробка с сюрпризом вроде тех китайских безделушек.

– Я же сказал: дай сюда, черт бы тебя побрал!

Прижав коробку к груди, Билли пересек комнату, тщательно продумывая каждый свой шаг. Еще несколько секунд… все!

Он протянул коробку отчиму.

Генри схватил коробку и удивился тому, насколько она холодная. Несомненно, это камень. Холодный камень. Он принялся вертеть коробку в руках. На крышке были видны какие-то странные знаки – клинья, волны, какие-то фигуры. Он приложил коробку к уху, прислушался.

Тишина.

Билли улыбнулся.

Генри резко оторвал коробку от уха. Это что еще за шутки? Ребенок осмеливается разыгрывать его, делает из него дурака.

– Так, значит, это коробка, – сказал Генри. – Ты ее открывал?

– Да, там внутри много всяких штук.

– Штук? Каких штук?

– Ну, просто штук.

Генри тотчас представил драгоценности. Наверное, это шкатулка для украшений…

– Как она открывается? – спросил он.

– Надо кое-что сделать, – ответил Билли.

– Не строй из себя умника! Немедленно скажи, как открывается эта штука.

– Я не могу сказать.

– То есть ты не хочешь!

– Я не могу.

– Почему? – Это прозвучало как обвинение и одновременно как вопрос.

Билли снова пожал плечами:

– Ну… эту коробку могут открыть только дети.

– О, ради бога! – Генри принялся рассматривать края коробки. Чертов малец врет. Не открывал он коробку! Генри потряс ее. Внутри что-то громко задребезжало. Это была одна из возможностей феросслка.

– Может быть, если ты разрешишь Билли… – сказала Хелен.

Генри долгим тяжелым взглядом заставил жену опустить глаза, а потом спросил:

– Ужин готов?

– Генри, он же всего лишь ребенок!

– Женщина, я работал весь день, чтобы прокормить тебя и твоего шалопая. И это награда, которую я заслужил?

Она направилась к двери, но задержалась на пороге.

Генри снова занялся коробкой. Он попытался сдвинуть торцевые панели. Ничего не получилось. Он стал надавливать на коробку с разных сторон: на крышку, на стенки, на дно.

– Значит, ты ее открывал, да? – Генри исподлобья посмотрел на Билли.

– Да.

– Ты врешь.

– Я ее открывал.

Генри протянул коробку Билли.

– Тогда открой ее.

Все развивалось именно так, как было задумано, и Билли воспользовался возможностями коробки. Он перевернул ее, сдвинул в сторону торцевую панель, открыл крышку, закрыл ее, задвинул на место панель и показал закрытую коробку Генри.

– Вот. Это очень легко.

Феросслк, тем временем активировав свой просветительский режим, убедил Генри в том, что в коробке золото и бриллианты, – и все это за тот краткий миг, что она была открыта.

Генри схватил коробку и облизал пересохшие губы. Он надавил на торцевую панель, но та не сдвинулась с места.

– Взрослые не могут открыть коробку, – сказал Билли. – Это написано на крышке.

Генри достал из кармана складной нож, раскрыл его и попытался нащупать щель под крышкой, в которую можно было бы просунуть лезвие.

Билли во все глаза смотрел на отчима.

Мать Билли, согнувшись, приникла к кухонной двери.

Генри вдруг овладела навязчивая мысль о том, что оба они только и ждут, когда он порежется. Он закрыл нож, положил его в карман и протянул коробку Билли.

– Открой ее для меня.

– Я не могу.

Генри зловеще спросил:

– Почему… нет?

– Я не могу выпустить ее из рук, когда она открыта.

Феросслк заставил Генри усомниться, причем так, что Билли об этом даже не подозревал. Генри вдруг кивнул. Что ж, это может быть правдой. Наверное, в коробке есть какая-то пружина, которая срабатывает, когда коробку выпускают из рук.

– Тогда открой ее и дай мне посмотреть, что там внутри, – попросил Генри.

– Я не могу сейчас ее открыть, для этого надо сделать кое-что.

– Что?

– Я могу открыть ее только дважды, если не не выполню определенных условий, но…

– Каких еще условий?

– Ну… например, мне нужно найти семена травы, сломать ветку… придется найти и другой муравейник. Тот, на который я…

– Что за чушь собачья! – Генри ткнул пальцем в коробку. – Открой ее!

– Я не могу!

– Генри, может быть, ты… – подала голос мать.

– Хелен, убирайся к черту, я сам разберусь!

Мать послушно попятилась в кухню.

– Билли, либо ты откроешь коробку, либо я разрублю ее топором.

Билли медленно покачал головой, расчетливо оттягивая время.

– Отлично! – Генри встал со стула, сжимая коробку в правой руке. Он пылал гневом. Они снова дразнят его, и это невыносимо.

Он прошел мимо Билли, который отправился вслед за ним. В кухне он оттолкнул Хелен, умоляюще протянувшую к нему руки. Он вышел из дома через заднее крыльцо, с треском захлопнул за собой дверь. Потом он услышал, как она снова открылась, а с крыльца раздались шаги Билли.

Пусть только этот ублюдок попробует возразить! Хоть один раз!

Генри стиснул зубы и решительно направился к сараю, к этому анахронизму, который красноречиво свидетельствовал о древности дома – «скромного старого дома в спокойном районе».

– Что ты собираешься делать? – воскликнул Билли.

Генри сдержал гнев, удивившись новой интонации в голосе Билли… может быть, повелительной.

– Папочка?

Генри остановился в дверях сарая, оглянулся. Билли никогда не называл его так. Мальчик стоял на тропинке, ведущей к дому, а его мать – на заднем крыльце.

«Зачем я, собственно, на них разозлился?» – подумал Генри.

Он вдруг ощутил в руке коробку, посмотрел на нее. Бриллианты? В этом маленьком, грязном каменном ящичке? Генри вдруг осознал, как глупо он выглядит, и это было результатом просветительской деятельности феросслка. Коробка-учитель не могла устоять перед искушением преподать Генри полезный урок.

Генри еще раз посмотрел на жену и пасынка.

Они специально это сделали, чтобы выставить его дураком, будь они прокляты!

– Папочка, не ломай коробку, – попросил Билли.

Момент для протеста был выбран идеально. Феросслк оказался отличным учителем.

В душе Генри снова вспыхнул гнев. Он отвернулся, бросил коробку на колоду и схватил топор.

Не ломай коробку!

– Постой! – закричал Билли.

Генри заколебался, и Билли получил еще немного времени, в котором так нуждался. Наступил нужный момент.

Генри примерился, и топор со свистом опустился на коробку. Генри все равно чувствовал себя полным дураком, потому что уроки феросслка не забываются. Но гнев все-таки победил.

В тот момент, когда лезвие топора коснулось коробки, вокруг него вспыхнул целый сноп электрических искр.

Билли, который наблюдал эту сцену на некотором расстоянии, показалось, что лезвие топора разрубило коробку, погрузилось в нее, искривившись под немыслимым углом. Раздался отрывистый резкий звук, который можно услышать, когда корова выдергивает копыто из глубокой жидкой грязи – чпок! Рукоятка топора вслед за лезвием погрузилась в коробку и тотчас исчезла – правда, свечение при этом было более слабое.

Сжимая в руке огрызок топорища, Генри наклонился к колоде и тоже стал погружаться в нее, съеживаясь и стремительно уменьшаясь в размерах.

Вуф!

Свечение разрядов погасло, целая коробка лежала точно там, куда ее положил Генри.

Билли бросился в сарай, схватил с колоды коробку и прижал ее к левому уху. Из коробки, словно со дна глубокого колодца, доносился гомон голосов – сердитых и умоляющих. Он различил имена, произносимые этими голосами:

– Абдул!

– Террик!

– Чурудиш!

– Пабло!

– Джеймс!

– Шремани!

– Гарольд!

И, наконец, тихий слабеющий крик:

– Биллиииииии….

Усвоив часть урока, феросслк понял, что элемент «игрушка плюс игра» остается неполным. Наклеив новый ярлык точно в нужный момент, Билли смог связаться с отцом, но теперь никакого реального отца не существовало. Конечно, были голоса, некие определенные сущности, доступные генные паттерны, из которых можно было воссоздать оригинал. Отцовство замаячило рядом как нечто реальное и возможное, и в этой идее феросслк уловил что-то полезное для себя.

На одном из торцов коробки возникло золотистое свечение. Билли уронил коробку и отбежал к двери сарая. Свечение разливалось все шире и шире, а затем внезапно уплотнилось, потускнело, и на его месте появился Генри Александер.

Билли почувствовал, что кто-то вцепился в его плечо. Он поднял глаза и увидел мать. Коробка лежала на земле рядом с колодой. Мать перевела взгляд с коробки на фигуру, которая появилась из нее.

– Билли, – строго спросила она, – что… что произошло?

Генри нагнулся и поднял коробку с земли.

– Генри, – сказала она, – ты ударил по коробке топором, но она осталась целой!

– Да? – Генри Александер удивленно посмотрел на жену. – О чем ты говоришь? Я принес эту штуку сюда, чтобы убедиться, что с Билли ничего не случится, если он будет с ней играть.

Он протянул коробку Билли, который взял ее и чуть было не уронил.

– Возьми ее, сынок.

– Но Билли так тебе докучал, – сказала она. – Ты говорил, что…

– Хелен, ты слишком придираешься к парню, – сказал Генри. – Он же мальчишка, а они все такие. – Он подмигнул Билли. – Правда, сынок?

Генри протянул руку и взъерошил Билли волосы.

Хелен отступила на шаг, отпустив плечо Билли.

– Но ты, как будто… вошел в коробку, – сказала она.

Генри посмотрел на коробку, потом на Хелен и расхохотался.

– Девочка, как тебе повезло, что есть мужчина, который любит тебя за твои странности. – Он обошел Билли и нежно взял Хелен за руку. – Идем, я помогу тебе с ужином.

Она послушно пошла за Генри к дому, глядя на него во все глаза.

До Билли донеслись его слова:

– Знаешь, лапочка, думаю, что Билли не помешает братишка или сестренка. Что скажешь?

– Генри!

Он рассмеялся громким счастливым смехом. Потом остановился, обернулся к Билли, который по-прежнему стоял в дверях сарая с коробкой в руке.

– Не уходи далеко, Билл. Может быть, сходим в кино после ужина, как думаешь?

Билли кивнул.

– Да, между прочим, – спросил Генри, – что ты собираешься делать с этой потешной коробочкой?

Билли машинально посмотрел на пустырь, примыкавший к дому его друга Джимми Картера, потом тяжело вздохнул и сказал:

– У Джимми есть бейсбольная перчатка, он хочет обменять ее на что-нибудь. Может, на эту коробку.

– Эй! – сказал Генри. – Он-то, может, и обменяет, только смотрите, чтобы вас за этим обменом не застукал старик Джима. Характер у него – не дай бог, ты же знаешь.

– Конечно, знаю, – сказал Билли. – Я знаю… папа.

Генри положил руку на плечо Хелен, и они вместе направились к дому.

– Ты слышала? – спросил он. – Слышала, как он назвал меня папой? Знаешь, Хелен, ничто не делает мужчину более счастливым, чем мальчишка, который называет его папой.

1

У. Шекспир «Юлий Цезарь» (акт 1, сцена 2).

2

Кадуцей – жезл Гермеса в древнегреческой мифологии; в ряде стран – символ медицины. – Здесь и далее, если не указано иначе, примечания переводчика.

3

Одно из значений английского слова “scramble” – смешивать яйца для яичницы-болтуньи. – Примечание редактора.

4

Марсианские каналы – каналы на поверхности Марса, открытые в конце XIX в., а в 70-х гг. XX в. признанные оптической иллюзией.

5

Хула – гавайский танец.

6

Не в здравом уме (лат.); сумасшедший… одержимый (фр.).

7

Оскар Уайльд. Баллада Рэдингской тюрьмы (пер. В. Я. Брюсова).

8

Независимый орден Чудаков – международная организация, основанная в Англии в XIX веке, целью которой является помощь друг другу в тяжелые времена. В обязанности членов ордена входит: навещать больных, утешать страдающих, хоронить умерших, давать образование сиротам.

9

Клыкоптицы, или псевдоптеродактили, – летающая рептилия родом с Гомейсы III, ныне вымершая. Размах крыльев до десяти метров. Это существо отличалось характерными ядовитыми клыками (муравьиная кислота), выступавшими над носовыми пазухами. – В этом рассказе примеч. авт.

10

Перекатыш (Rollitus Sphericus) – истреблен на Гомейсе III в результате эпидемии мутировавшего вируса мастита в 6990 г. Одно стадо можно увидеть в Галактическом зоопарке на Аспидиске III, хотя и в сильно адаптированной к условиям этой планеты форме. Первоначальные перекатыши были яйцеобразными яйценосными существами, которые могли достигать двадцати метров в диаметре и двигались, перенося равновесие с одной точки на другую.

11

Голодранцы – бедные переселенцы.

12

Легкое снаряжение – минимальное снаряжение переселенцев, допустимое миграционными властями: пригодная для местного климата одежда (по два комплекта на человека); один геллеритовый блок питания; ручные инструменты, пригодные для разработки местных ресурсов, достаточные для того, чтобы построить укрытие и возделывать землю.

13

Обязательная сеть – радиосеть, в которой поселенцы обязаны ежедневно отмечаться во время раннего периода заселения.

14

Дуб – глупый человек, которого легко обмануть.

15

Турбулизатор болотного крема – грубый механизм, использовавшийся раньше для отделения сгустков, выделяемых calophyllum gomeisum, обыкновенным болотным кустарником на Гомейсе III.

16

Вали – в исламе праведник, усердствующий в молитвах, поминании Аллаха и других видах поклонения.

17

Коттон Мэзер – американский проповедник, религиозный моралист, ученый и памфлетист, написавший трактат о процессе над Салемскими ведьмами. – Здесь и далее примеч. пер.

18

Чемперти – ведение чужого судебного дела с получением части предмета спора или исковой суммы в случае выигрыша.

19

Приказ, который коммодор Джордж Дьюи отдал Чарльзу Вернону Гридли, капитану судна «Олимпия», в начале битвы при Кавите в ходе Испано-американской войны.

20

Большая Берта – прозвище различных орудий сверхбольшого калибра.

21

Строчка из стихотворения Ли Ханта «Абу бен Адам», пер. Д. В. Кузьмина.

22

Строчка из стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады», пер. Ю. Колкера.

23

Белые Глаза (ок. 1710–1778) – вождь племени делавэров.

24

Около 153 см.

25

ЭСВ – экстрасенсорное восприятие.

26

Фердинанд Фош (1851–1929) – французский военачальник времен Первой мировой войны.

27

Катадзикенай содержит иероглиф, обозначающий «оскорбление», и может переводиться и как «Я оскорблен», и как «Я благодарен»; кино доку может обозначать как благодарность, так и сожаление.

28

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

29

Раски – пренебрежительное англоязычное сленговое прозвище русских.

30

Энкомендеро – владелец энкомьенды, феода в испанских колониях начала XVI – первой половины XVIII вв. – Прим. ред.

31

Сертаны – буквально: неосвоенные территории. Обширные внутренние очень засушливые области континентальной Бразилии. – Прим. ред.

32

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал-майор, сражавшийся в Войне за независимость США на стороне американской армии, однако позже переметнувшийся на сторону Великобритании. – Прим. ред.

33

Пренебрежительное англоязычное прозвище коммунистов. – Прим. ред.

34

In situ – на месте (лат.).

35

Игра слов. Possible – возможный (англ.), Impossible – невозможный (англ.). – Примечание редактора.

36

И ты (лат.).

Content

Фрэнк Герберт
Машина бытия
Сборник

Введение

Что-нибудь ищете?

Синдром управления

Исчезнувшие собаки

Планета грызунов

Крысиные бега

Оккупационные силы

Пустышка

Перемирие

Все дело в постромках

Старый блуждающий дом

Ты пойдешь высокой дорогой

Недостающее звено

Операция «Стог сена»

Жрецы Пси

Деликатный саботажник

Яйцо и пепел

С. У. З. без ограничений

Брачный призыв

Попытайтесь вспомнить

Поле разума

Феномен Марии Целесты

Зеленые рабы

Комитет всего

Эффект генетической памяти

Дикари

Счастливое избавление

По инструкции

Охота на слорина

Машина Бытия

Семенной фонд

Убийство, оставшееся безнаказанным

Перевозка фортепьяно

Игровая машина

Встреча в захолустном поселке

Гибель города

Добро пожаловать на праздник

Песни разумной флейты

Лягушки и ученый

Пернатые свиньи

Папина коробка

1