Смакотин Станислав Викторович

Немой пророк

— Мне можно выйти на перрон? — глядя на узнаваемые черты Ленинградского, а ныне Николаевского вокзала, я буквально прилипаю к окну. — Ваше высокопревосходительство?

Гляди-ка ты, вокзал совсем такой же – и башенка с часами, и само здание! Красота, ей-богу! На площадке обычная московская толчея, разве, мода за последние лет сто, чуток, скажем, шагнула куда-то. Вперёд не вперёд, но шагнула. Страусиных перьев на шляпках действительно, в моём времени не сыскать (разве, в небюджетном стрип-баре), но вот борзую шпану, шарящую по карманам… Я с интересом провожаю взглядом вихрастого пацана в косоворотке. Задержавшись на короткое мгновение у толстой дамы с коробками, тот делает у её ридикюля незаметное движение… Незаметное движение… В следующий миг сверкают лишь удаляющиеся босые пятки – есть! Вот же, гопота! М-да, нравы ничуть не изменились.

— Зачем вам? — Витте недовольно подходит к окну, опуская створку. В вагон, вместе с потоком свежего воздуха, врывается нарастающий вой сирены о предполагаемом ядерном ударе. За неимением в этом времени стратегических боеголовок с их носителями, как, собственно, и глобальной системы оповещения, я предполагаю, что до толстой дамы начало-таки доходить: только что её банально обокрали. Витте немедленно захлопывает окно, прекращая страшный звук.

— Ваше высокопревосходительство!.. — буквально взмаливаюсь я. — Я у вас тут зачахну в поезде! Две недели безвылазно – от Владивостока до Москвы! А ещё до Санкт-Петербурга ехать! А вот эти ребята… — я указываю на двух потупившихся жандармов у входа, — Прошу прощения, у отхожего места меня караулят! Подслушивая, что и как я там делаю! Так ведь, парни?

Болик и Лёлик молча пожимают плечами – мол, что приказано, то и выполняем. Беда не наша.

— Хорошо, господин Смирнов, четверть часа в вашем распоряжении, пока паровоз заправляют… — неохотно сжаливается тот. — С перрона ни на шаг! Охрана, разумеется, при вас!

Дважды повторять не требуется – лихо разведя плечами жандармов (так и хочется высунуть язык, сказав им «бе-бе-бе»), я уже топаю по коридору осточертевшего пульмановского вагона. А ещё через пару секунд, оттолкнув жандарма у двери, прыгаю в московскую пыль девятьсот пятого. И плевать, что за спиной бухаются две туши: впервые за десять тысяч вёрст я снова стою на твёрдой земле!

Не успеваю я приземлиться, как меня едва не сшибает с ног здоровенный верзила, тыча бородой в лицо:

— Хосподин поручик, извольте! Лучший московский извозчик к вашему распоряжению!

От бороды, несмотря на утро, прёт чесноком и водкой, причём последним – с явным преимуществом. Подчинившись естественному рефлексу и отвернувшись, я немедленно упираюсь в коллегу чемпиона извозчиков:

— Ты, Аниска, лучший? Поди проспись сперва! Господин военный, извольте к нам, к нам пожаловать! Багаж, багаж давайте!

— Не слухайте их, господин офицерь!.. Я, я увезу!!!

А конкуренция у них тут… Не хуже, чем у таксистов в Домодедово! Продравшись сквозь окруживших меня рыцарей кибитки и удачи, я оказываюсь у очередного препятствия. Ей-ей, настоящий квест: огромный выносной стол, ломящийся от яств, охраняет здоровенная бабища в рязанском платке. Когда наши взгляды встречаются я сразу понимаю, что просто так от неё не уйти – не на ту, что называется, нарвался.

— Разносольчиков, господин офицер? Водочки? — сразу открывает та огонь тяжёлым калибром, даже без пристрелки. Как, допустим, какой-нибудь японский броненосец по одинокому русскому крейсеру.

— Э-э-э-э-э… Мне ниче…

— Поняла, сей момент заверну! — Бабища перегораживает собой дальнейший путь напрочь. Руки её с бешеной скоростью начинают собирать снедь со стола. — Икорки чёрной, паюсной, огурчиков с хлебушком высший сорт, осетринки свежайшей балычок… И «Белоголовки», да двойной очистки, ведь такому-то офицеру – грех без водочки!

Не успеваю я вторично открыть рот, как в моих руках оказывается увесистый, а главное, напрочь бесполезный свёрток. Учитывая совершенно бесплатную еду из вагона-ресторана.

— Три с полтиной! — деловито сообщает та, буравя меня невинным взглядом агнца.

Я, конечно, не знаток местных цен (Москва, как-никак!), но… Краем глаза замечаю, как у жандарма Болика начинает отваливаться челюсть. Тоже не местный, видимо!

— Держи, сдачи не надо! — пятирублёвка мгновенно исчезает в многочисленных складках платья.

— Хорошо откушать! — нагло кланяется та.

Чувствуя себя полным идиотом, я спешу прорваться, наконец, в освободившийся промежуток. Дорога свободна!

Кляня себя, на чём свет стоит, я начинаю гордо выхаживать по перрону, стараясь не оглядываться на сопровождение. Ещё бы, так попасть – вроде, и сам жил в девяностые, и что такое «лохотрон» отлично помню! У этих перцев сзади наверняка колики уже от смеха, животы понадрывали… Не выдержав позора, я злобно вручаю свёрток лыбящемуся Лёлику – на мол, неси. Ничего не знаю!

Пройдя вдоль поезда и несколько раз козырнув в ответ встречным солдатам (погоны и форму мне вернули по настоянию Мищенко), я вальяжно возвращаюсь было обратно, как суета возле вагона Витте привлекает внимание… Ба, да это же та самая ограбленная дама! Рёв хоть и поутих, но сигнал явно сработал – поблизости уже вырос усатый полицейский и несколько зевак – молодой мужчина в котелке, несколько гимназистов, пара сочувствующих женщин. Заинтересовавшись, я подхожу ближе.

— …Огромный такой мальчишка! Будь он проклят со всеми своими пращурами!!! — выкатив глаза в служителя закона, дама добавляет пару звучных фраз на немецком. В переводе, скажем мягко, не нуждающихся.

— Мальчишка или огромный? — устало уточняет замотанный полицейский.

— Майн Готт! Огромный! Мальчишка!!! Доннерветтер, простите…

В открытое окно видна борода Сергея Юльевича – тот со скукой взирает на происходящее… Но окно открыл – тоже истомился, бедолага! Заметив меня, тот достаёт часы, щёлкая пальцем по корпусу. Знаю, знаю… Иду!..

Всё происходит неожиданно быстро. Молодой парень в котелке уверенно поднимает коробку, зажатую под мышкой. Что-то с силой дёрнув и сделав пару шагов к вагону, ловко забрасывает её в открытое окно. Где удивлённый Сергей Юльевич от неожиданности делает движение, чтобы поймать предмет.

Время останавливается. Возле поезда с возмущенным жестом замерла дама, в глазах пылает негодование вперемешку с немецкими ругательствами. Слушающий её вокзальный полицейский с красными глазами похож на статую – та ещё работа. Наверняка, и кража эта – не первая в его смену… Центральный вокзал Москвы, как никак! И даже молодой мужчина в котелке – тоже, замер, в прыжке. В убегающем от вагона Сергея Юльевича Витте, отчаянном прыжке.

Смешно, но за эту остановившуюся секунду я успеваю достать из памяти весьма многое, давно забытое. Откуда ни возьмись, перед глазами вырастает питерская брусчатка, по которой стучит карета в сопровождении нескольких жандармов – это вам не нынешние бронированные кортежи, цари в то время были куда как более скромны! И точно такой же молодой человек в костюме, бросающий коробку… А за ним ещё один – в ноги подошедшего к раненным казакам монарха…

А сейчас время снова пойдёт своим чередом, и тогда…

В моментально наступившей тишине я чувствую, как страшная сила отбрасывает тело назад, к зданию вокзала. Вместе с облаком дыма и осколков, вырвавшихся из места, что только что было окном вагона специального литерного поезда.

Вот, сейчас-то точно, всё? Прошёл без царапины всю Цусиму, миновал сопки Маньчжурии в тылах японцев, оставаясь целым и невредимым… И?.. Три метра от эпицентра взрыва, не больше… Всё?!..

Тишина проходит также внезапно, как и наступила, разражаясь вихрем звуков, врывающихся в сознание: женский визг, крики, жалобный стон, топот, брань… Звон в ушах от новой контузии. Это просто меня оглушило, не впервой…

Отплёвываясь и кашляя, я сажусь, ощупывая тело – жутко ноет спина, но я на неё грохнулся, так что ничего сверхъестественного. Рядом кто-то стонет – это Болик, он всё время ходил справа. Лежит лицом вниз, из-под кителя вытекает красная лужа – похоже, плохо дело… Лёлика нигде не видно – но по земле, смешавшись с кровью, рассыпана снедь из моего свёртка.

Возле поезда на перроне грязно-красное месиво – как раз там стояла дама с полицейским, гимназисты с женщинами находились ещё ближе… Борт вагона частично отсутствует, из рваной дыры в металле валит дым…

— Сто-о-о-о-ой! — стараясь подняться на ватные ноги, изо всех кричу я. — Стой! — ору я, как кажется, в полный голос. Но по факту, в реальности, забитые пылью лёгкие исторгают лишь жалкий, едва слышный, писк. — Держите!.. — указываю я туда, где с земли на четвереньки подымается тёмная фигурка. Правда, уже без котелка – снесло взрывной волной…

Ноги подкашиваются, и я беспомощно валюсь навзничь. Тот же, наоборот, сумел подняться, пытается идти! Уйдёт, скроется в толпе, сюда уже бегут люди, много людей!

До него с десяток шагов – непослушная рука дёргает защёлку кобуры, раз, ещё раз… Есть! Давай же, ну?

Тёмная фигурка припадает на ногу, отчаянно хромая к набегающим людям. Хромает торопливо и спешно, а я, матерясь сквозь зубы, через слёзы и жжение в глазах, пытаюсь совместить с ней трясущуюся мушку нагана. А когда цель и мушка совпадают, и я готов стрелять, кто-то с разбегу налетает на фигурку, плашмя валя её на землю, как шар кеглю для боулинга. Я опускаю револьвер и обессиленно валюсь на спину – тут можно быть спокойным, теперь не уйдёт. От него – точно, не уйдёт, знаю по японским тылам и вообще, по опыту. От генерала Мищенко в принципе уйти невозможно – это полнейшая утопия, террорист без котелка.

— Выпейте ещё, господин Смирнов, полегчает. — Мищенко придвигает ко мне до краёв наполненный стакан. Других генерал не признаёт, причём, как и такого полезного, казалось бы, изобретения, как закуска.

В купе вагона курьерского поезда Москва-Санкт-Петербург накурено так, что можно, к примеру, устроить распродажу никотина в каком-нибудь Бологом. Распилив воздух на бруски, для облегчения транспортировки на перрон… Вытянув из пачки очередную папиросу, я выпускаю облако дыма, ещё более уплотняя предполагаемый товар и опрокидываю горячую жидкость внутрь. Сказать, что стало легче – подло обмануть, но и хуже, вроде, не сделалось. Водка на то и водка, недаром у неё столько поклонников…

Мне снова, в который уже раз повезло – ну, не берут попаданца из двадцать первого века ни снаряды с шимозой, ни японские пули. Ни даже, как выясняется, бомбы эсеров, или кем там был этот террорист… Народоволец какой-нибудь или ещё какой борец за идею – суть совсем не в его принадлежности. Дело заключается в том, что… Цепочка лиц в который раз пробегает перед глазами: Матавкин-Данчич-Линевич-Рожественский… Все они были в курсе, кто я и откуда. Теперь Витте. Остаётся… Остаётся…

— Готов поспорить, господин Смирнов, я знаю о кошках, скребущих в вашей душе! — Я вздрагиваю, но головы не поднимаю. — И признаться, что мои помыслы заключаются сейчас в чём-то другом – значит, соврать вам. Я такой же человек из плоти и крови. Кстати, господин Смирнов, всё собирался у вас спросить… Кем являлся этот господин, по фамилии Шавг…

— …улидзе?

— Именно. Придумавший то незамысловатое устройство?

Я пожимаю плечами.

— Простым партизаном на войне. Больше ничего о нём не знаю.

— Но его имя помните, так? И не только вы один?

— Помню.

— А если бы и забыли, то какая разница, господин Смирнов? Не правда ли, важен вклад человека в дело? А вовсе не имя!

Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядами. К чему он клонит? Разумеется, первым не выдерживаю я – ну не могу я смотреть в глаза человеку, да ещё такому, который скоро умрёт. Не прожив отмерянных судьбой как минимум лет пятнадцати просто потому, что тут, в прошлом, появился некто Смирнов.

Мищенко тяжело подымается, делая несколько шагов по купе. Слышно дыхание с присвистом, тяжёлый вздох… Наконец, останавливается напротив, поправляя саблю.

— Что бы то ни было, господин Смирнов, и сколько бы мне не отпустил Господь, я сильно постараюсь провести остаток дней с пользой. Чего и вам, поверьте опыту немолодого человека, желаю. Теперь давайте ближе к делу, у нас может оставаться мало времени! У меня! — поправляется он, сдвигая со стола стаканы, и от этой поправки я снова вздрагиваю.

— Итак! — садится он напротив. — Сергея Юльевича более нет. Раз! Представить вас его императорскому величеству завтра, кроме меня, некому. Тем не менее, я постараюсь сделать всё от меня зависящее, дабы его величество отнёсся к вам серьёзно и со всей благосклонностью. Учитывая, что телеграмму о вас он получил и ждёт.

Достав из кармана патроны, Мищенко ставит один слева, ударяя им о стол.

— Теперь два, господин Смирнов. И это «два» будет существенно важней предыдущего. Что вы собираетесь сказать завтра его величеству? Подумайте, прежде чем ответить!

Вопрос хоть и не застаёт меня врасплох, но ответа на него нет. И если вчера ещё я надеялся на цепь случайных совпадений (мало ли, шевельнул прошлое, всё изменилось – все мы смертны, в конце концов?), то с гибелью Витте ситуация окончательно прояснилась. А что я могу сказать товарищу царю? Кроме того, что я из будущего и тогда нате вам, господин император, получите вместе с этим знанием почётные похороны совсем вскорости! Буду молчать, как рыба? Зачем тогда я сдался Николаю? У него таких молчальников полон дворец – вся гвардия охраны наверняка пикнуть не смеет, когда он мимо ходит. Не знаю, нет ответа!

— Не знаете?

— Не знаю! — снова пожимаю плечами я.

Генерал со стуком ставит второй патрон на стол. Но на этот раз, справа.

— Его величество, как говорили мне сведущие люди, весьма склонен к мистицизму, господин Смирнов. Особенно после рождения наследника, и не без влияния… — он замолкает.

— Её величества Александры Фёдоровны?

Мищенко ничего не отвечает, но здесь говорить и не требуется. Больной ребёнок, несчастная мать, медицина того времени бессильна… Распутин возник как раз на этой почве, кстати. Но вот лавры второго Распутина при дворе, как бы это сказать помягче, мне не… А больше вариантов нет, ага? Я умоляюще смотрю на генерала. По глазам того понимая, что – нет. Плохо!

— Господин Смирнов, прошу понять меня правильно, — Павел Иванович пристально смотрит на меня. — Иных вариантов, кроме как представить вас их величествам неким пророком… Гм, человеком с даром видения будущего, я не вижу. Причём, меня совсем не интересует, о чём именно вы сможете сообщить государю. Здесь я вам исключительно доверяю и полагаюсь на вас всецело, вы себя отлично зарекомендовали на войне. Как человек, при всём прочем умеющий сцеживать исключительно нужную информацию. Но я вынужден взять с вас слово чести, господин Смирнов… Что никогда, и ни при каких обстоятельствах вы не повернёте ваше страшное оружие, а это именно оружие, господин Смирнов, что бы вы ни говорили, против членов царствующего дома! И всегда, слышите, господин Смирнов? Всегда будете действовать на благо Романовых. Поскольку иного блага для России – нет.

Колёса вагона под ногами бодро отсчитывают вёрсты до Питера – сколько их осталось? Триста, четыреста? За окном мелькают какие-то ни о чём не говорящие деревеньки, лесной массив… Судя по красочному рекламному проспекту на стене, наш особый курьерский поезд, ведомый «сверхсильнымъ паровозомъ "С"» обещает доставить нарисованное счастливое семейство из упитанного папаши, мамы, бульдога и двух карапузов в матросках, аж за «10 часовъ 50 минутъ». Неплохо, кстати, для того времени…

И бульдог, и карапузы, и рекламный проспект… И даже сам состав со сверхсильным паровозом, вместе с железнодорожным полотном, как и земля, что лежит под ним, принадлежат, по большому счёту, одному-единственному человеку в государстве. И наши войска на Востоке империи, гибнущие в эту самую минуту в бессмысленной, плохо организованной войне… И следующая бойня, лет через девять – ещё более бессмысленная и плохо организованная… Кровавая, как и само прозвище начавшего её человека – Николай Кровавый»l. И нынешняя революция вместе с будущей, самой страшной – тоже его рук дело, как ни крути… И дать слово чести, что я никогда не смогу действовать против него? Я назвал бы его не Кровавым вовсе, пусть крови он пролил и предостаточно. Учитывая только перечисленное, назвал бы я его Николаем Бессмысленным. И плевать на любые человеческие качества – будь он хоть сто раз отличным парнем и семьянином! Государем он был – никаким.

Мищенко почти умоляюще смотрит на меня, и сердце опускается – старый вояка, до мозга костей преданный Романовым. Сколько вас таких, готовых жизнь за него положить, он легко предаст росчерком пера совсем скоро, в семнадцатом? Когда отречётся от всех вас?

Но и отказать Павлу Ивановичу я не в силах – просит не кто-то, просит сам Мищенко. Легендарный генерал, из-за меня сейчас одной ногой стоящий в могиле.

— Павел Иванович, давайте так… — мои руки, кажется, живут своей жизнью – сейчас вот, к примеру, трут виски. — Я обещаю вам, что Романовы не узнают от меня, кто я на самом деле и откуда. Как и даю слово, что служить буду исключительно интересам нашей и вашей родины – России.

В течение минутной паузы мы смотрим друг на друга, и на сей раз глаз я упорно не отвожу. Будет так, как сказал, Павел Иванович. Прости попаданца.

— Хорошо, господин Смирнов, — Мищенко первым прерывает молчание. — Давайте сменим тему. Что вы можете сказать об этом?

Поднявшись, он достаёт из саквояжа несколько мятых листов. Чуть помедлив, кладёт их передо мной на стол. Я беру один:

— Что это, ваше превосходительство?

— Листовки были во множестве разбросаны по перрону, недалеко от места взрыва. Я прихватил несколько.

Продираясь сквозь «яти» и «еры», я начинаю читать:

Свободу, свободу, свободу! Петербургский совет рабочих и призывает ко всеобщей политической стачке! Долой самодержавие, да здравствует свобода и равенство!

Далее другая листовка, где крупным шрифтом идёт текст об объединении двух народных революционных партий. В частности, «Российской социал-демократической рабочей партии» и «Партии социалистов-революционеров» в один блок. Во имя светлых идей, братства и равенства во всём мире. Точка.

Мать моя женщина!.. Чего?!..

Признаться, я мало что помню о революции пятого года – так, на уровне баррикад в октябре – декабре, Манифеста об избирательном праве и созыва первой Государственной Думы. Но, чёрт возьми… Даже на уровне тех, скромных знаний я понимаю, что эсеры с их боевой организацией, Азефом и Савинковым, и РСДРП, сиречь Ленин с Троцким – две совершенно разные, по программе и деятельности, партии! Пусть обе и революционные – но ни фига они не объединялись ни в какой комитет! Как помню и тот факт, что основные события приходились на октябрь месяц, пресловутый «Совет рабочих депутатов», кстати, образовался в Питере как раз осенью. Заседая в Технологическом институте, если не изменяет память…

Так какого лешего я держу в руках эту листовку сейчас, в середине августа?!.. Я-то, наивный, полагал, что наступление на русско-японском фронте, как и непроигрыш на море наоборот, должны нивелировать те события? А никак не вырастить революционную гидру, под зычным названием «совместный комитет»! Призывающий к свержению самодержавия – об этом, если что, в пятом году речь вообще широко не стояла? Так, на уровне разговоров! Это что же я такое породил своим попаданием, пресловутый «эффект бабочки», что ли? Пожалуй, нет – звучит уж больно скромно. Бабочка – существо лёгкое, невесомое…

В моём воображении немедленно возникает картинка: безмятежное голубое небо, светит ласковое солнышко над бескрайней Россией-матушкой. Ну, как безмятежное – с тучками кой-где, но всё в порядке, в общем. Плечистые мужики косят пшеницу, румяные, кровь с молоком девки в вышиванках вяжут из неё упругие снопы, мелодично распевая «Во поле берёзоньку»… Красота! Внезапно, небо темнеет, слышен громовой раскат… Что это? А это, граждане, вовсе не гром! Заполняя собой высотную синеву, наверху появляется летящее слоновье стадо с воинственно поднятыми хоботами. Грузные туши, размахивая разноцветными крыльями, зависают над в ужасе разбегающимися крестьянами, и – ну тяжело пулять… Вниз… Фантазия, подогретая алкоголем, разыгрывается у меня настолько, что у пары самых главных слонов я отчётливо различаю узнаваемые лица, черты которых поразительно напоминают Ленина с Троцким… Да уж. Эффект слонов с дерьмом, пожалуй, в самый раз! Бабочками тут и не пахнет.

Реакция не остаётся незамеченной.

— Чему-то удивлены, господин Смирнов?

— Ваше превосходительство, этого просто не должно быть! Во всяком случае, сейчас! И почему в газетах, которые мне давали, я ничего такого не читал?

— Прессу вам доставлял лично Сергей Юльевич, помнится? — Мищенко усмехается.

— Он.

Генерал не спеша закуривает, выпуская в потолок густое облако дыма. Возможно, виноваты плотная атмосфера с алкоголем, а быть может, игра теней… Но в призрачных контурах я явственно различаю усики с бородкой. Идентифицировать принадлежность не удаётся – Ленин с Троцким носили примерно одинаковые. Однако, явно кто-то из них!

— Покойный полагал, что не следует раньше времени посвящать вас в некоторые… События в стране. Он и подбирал для вас соответствующие газеты. Прямо скажу, вопреки моему мнению, но я, — генерал пожимает плечами, — человек военный. Полагаю, его высокопревосходительство мог иметь на ваш счёт определённые планы?

Дымные усы, парящие в воздухе, раздвигаются в презрительной усмешке. Словно говоря: «А у нас тоже имеются планы. Мировой пролетариат не дремлет, между прочим, и мы…»

В этот момент Мищенко со стуком открывает окно, и угрожающую революционную растительность выдувает из купе потоком свежего воздуха. М-да. Уж.

Поезд мягко тормозит у очередной станции, слух улавливает протяжный паровозный гудок. В окно видна деревенская церквушка, уходящие вдаль рублёные избы с дымовыми трубами, засаженные чем-то поля. Крестьянская подвода с лошадкой в яблоках неторопливо движется по дороге вдоль полотна, в телеге расслабленно сидит мужик, не обращая никакого внимания на прибывающий состав…

Внутри меня закипает ярость, кулаки непроизвольно сжимаются. «Определённые планы», опять… Насколько же мне всё это надоело, кто б знал! Чувствовать себя передаваемым товаром в передающих руках! Все, все без исключения имеют на меня эти самые «определённые планы»: звёзды на погонах, карьеры, награды… Выигранные сражения, интриги при дворе, состояния! И ты, Павел Иванович, чего греха таить? Пусть и не в целях личной наживы, в отличие от других, тебе-то как раз Родина важна, но… Да тот крестьянин на подводе за окном в сто раз свободней, чем я! Даже проститутка в борделе может сказать «хватит, надоело!», откупиться и уйти восвояси, послав «мамку» на три буквы. У меня же откупиться и уйти – не получится. Да и послать-то некого, и совесть не позволит…

И лишь одному человеку в этом времени не нужно от меня ни-че-го. Кроме присутствия рядом… Как это банально и как одновременно много! Пальцы непроизвольно тянутся к медальону с портретом Елены Алексеевны.

— Рассказывайте, господин Смирнов! Что вас так удивило в листовках? — Мищенко дружески кладёт руку на моё плечо. — Очень подробно, по возможности, у нас мало времени. Слушаю!

Это в двадцать первом веке можно пересесть на электричку, и добраться до города Пушкина менее, чем за час. Наверное, во всяком случае, я ни разу этим маршрутом не пользовался, да и в Питере-то бывал один раз, и довольно давно. Либо, сесть на автобус, какую-нибудь гастарбайтерскую газель, такси взять, наконец – да мало ли? В начале же века двадцатого – вариантов немного, и отправиться в Царское Село можно исключительно с другого вокзала, так называемого Царскосельского. Да и то, сделать это лишь днём. А поскольку прибываем мы близко к полуночи, Мищенко решает заночевать в гостиничных номерах у вокзала.

Петербург девятьсот пятого сразу производит на меня гнетущее, жутковатое впечатление. И дело отнюдь не в погоде северной столицы – в конце концов, Владивосток тоже, не курорт. Да и вырос я в Томске, а Сибирью даже в двадцать первом веке вообще принято иностранцев стращать. Дело в другом. Первое, что я слышу в открытое окно при въезде в город, это непрекращающийся, протяжный, напоминающий рёв огромного одинокого животного, заводской гудок. И в ноющем звуке мне чудится такая адская тоска, такая безысходность, что пропадает желание жить. Как минимум, пока ревёт этот монстр.

Не успеваем мы сойти с поезда у Николаевского вокзала (копию своего московского брата), как немедленно оказываемся в почти полной темноте. Перрон освещён только окнами поезда, да светлым небом – несмотря на август, белые ночи ещё в силе. Ну, белые вечера.

— Что у них тут? — недовольно морщится генерал. — Электричества нет?

— Рабочие бастуют, вторые сутки город без света… — услужливо включается в разговор полный мужчина в сюртуке, выгружающий из вагона огромный чемодан. Подойдя вплотную и быстро оглянувшись, он понижает голос до полушёпота: – В городе весьма-весьма неспокойно, господа офицеры! На Литейном, судачат, прошли стычки с полицией, есть убитые! Заводы стоят… Я сам еду с дачи, семью отсюда забрать…

Он говорит что-то ещё и ещё, пытаясь не отставать и мелко семеня за нами – наверняка считает, что с офицерами идти безопасней. А я перевариваю услышанное: август пятого года, Питер… Этого же не было в августе в пятом году, потому что быть не могло! Мы же не в семнадцатом, ей-богу? Эдак, можно и до «Авроры» доиграться на Неве? Целёхонька, кстати, хоть и воюет в Японском море с супостатом. Эх, надо было Рожественскому идейку подкинуть, попилить на металлолом красавицу, да продать подороже. Теперь-то поздно, опоздал я!

Привокзальная площадь немноголюдна: при свете сумерек вдали видны лишь коляски извозчиков, к которым немедленно, будто в игре «царь горы», ринулась прибывшая публика. Нет, я всё понимаю – сам не раз наблюдал давку в московском метро в час пик, но…

Сметая на своём пути любые преграды, торопясь занять заветное место в коляске, расталкивая плечами дам и отталкивая детей, вперёд вырываются, естественно, приматы мужского пола. Из гущи толпы доносится: «Лили, скорей сюда, давайте чемоданы! Быстрей, быстрей же!!!..» и «…я тебе, стервецу, голову оторву! Мой извозчик!.. Мой, тебе говорю!!!..» Робкая стайка женщин и детей, страшась начавшегося безумия, безнадёжно теряется в хвосте бьющихся за место под солнцем. И это, простите, пассажиры «элитного» поезда? Господи, что же тогда творится с «неэлитными»? Сразу начинают убивать друг дружку?!.. Благородное дворянство, где ты?!..

Зазевавшись на столпотворение, я безнадёжно протормаживаю. И вот уже меня, подхваченного человеческим водоворотом, влечёт в центр извозчичьего хаоса. Попытавшись было развернуться и отыскать взглядом своего генерала, я безнадёжно подчиняюсь безумной стихии – куда там! Бесполезно! Чувствуя, как меня сдавливает со всех сторон, я прилагаю серьёзные усилия, чтобы не упасть! Смешно будет – прошёл Цусиму и Маньчжурию, а был затоптан в Питере! Да ещё и пассажирами, торопящимися к извозчикам!..

— Извозчии-и-и-и-ик!

— Занимай, занимай!

— На Забалканский мне, вполтора плачу!!!

— На Васильевский, вдвое!..

— Мама, мама!!!.. — раздаётся где-то рядом. — Ма-а-а-ама! Ма-а-а-а… — голосок сдавленно смолкает.

— Ребё-о-о-оночка раздавят! Ой-ой-ой…

Беда, ребёнка тут ещё, в самой гуще, не хватало! Растопчут же?!..

С силой пихнув какой-то пиджак и оттолкнув чью-то рвущуюся вперёд, мощную бычью спину, получив откуда-то удар локтем по рёбрам, я нагибаюсь в поисках ребёнка. Где-ты, ну?.. Лес движущихся ног способен сплющить кого и что угодно. Куда там ребёнок – я сам едва не падаю!!! Но вот мелькает краешек светлого платьица, и сделав невероятное усилие, я буквально выдёргиваю к себе хрупкую девочку лет семи. Не забыв ощутимо ткнуть плечом буром напирающему сюртуку под дых. «Куда-ж ты лезешь, мудак?.. Раздавишь человечка!!!». Кажется, я говорю это вслух – да и плевать!

— Ты чья такая? — заслонив девчонку спиной от людского потока, интересуюсь я у заплаканного личика.

— Ма-а-а-мина! — размазывая слёзы по щекам, всё же находится она.

— А где мама? — спрашиваю я, едва удерживаясь на ногах и оглядываясь в поисках упомянутой.

— Здесь мама! — неожиданно басит позади мужской голос.

И чья-то рука резко разворачивает меня к себе.

Признаться, я не люблю грубость. И не важно – в пятом я годе, или шестнадцатом. Две тысячи, в смысле. Особенно надо сказать не люблю, когда в этот миг прижимаю к себе едва не затоптанного толпой ребёнка. Поскольку, развернув меня, рука разворачивает вместе со мной и девочку. И потому действую, не раздумывая. Как сделал бы в своём времени, да где угодно:

Перехватив руку за локоть, в захват, я с силой её заламываю – точь-в-точь, как учили в детстве, в спортшколе. Да так, чтобы кости у хулигана хрустнули! Спасибо тренеру Василичу – давал нам азы самбо, всё на уровне рефлексов сохранилось!

Громкий стон с треском рвущегося пиджака говорят сами за себя – хулиган оказался явно не готов к подобному развитию событий! А вот, будешь знать, как беспредельничать… А кто это у нас, кстати? Ага, тот сюртук, которому вмазал, когда ребёнка из-под его ног доставал! Ну, тогда вдвойне поделом!

Удерживать в захвате стонущего скандалиста одной рукой, а в другой держать ребёнка весьма проблематично. И потому я, набрав в лёгкие воздуха, изо всех сил гаркаю во всю мощь:

— Чей ребёнок, граждане?!!!..

— Доченька, милая!..

— Мама!!!

Возникшая сбоку дама немедленно выхватывает у меня свою кровинку. Злобно покосившись и что-то пролопотав, мигом исчезает в начинающей редеть толпе. Так, одна проблема решена! Остаётся всего-ничего: отпустить распоясавшегося дебила и найти Мищенко. Дебил, к слову, судя по звукам, кроет меня на чём свет стоит, но теперь можно отпускать. Будет уроком… Ослабив хватку, я позволяю тому вырваться.

— Вы!!! — на меня устремляется взгляд ненавидящих глаз с раскрасневшегося от натуги лица в щегольских рыжих усиках. — Вы мне ответите!..

Котелок беспредельщика съехал набок, рукав сюртука держится на честном слове и двух нитках – хорошо я его приложил, нечего сказать! Но грабли больше не распускает, видно, урок усвоил. И чо дальше-то?! Что делать-то станешь? Я ж тебя уделаю на раз-два, только сунься? Всё же, нахожу в себе силы выговорить относительно интеллигентно, соответственно времени на дворе:

— Я вам, товарищ, уже ответил. Вопросы е?..

— Князь Оболенский. Михаил Владимирович. С кем имею честь? — тот церемонно делает шаг назад. Благо, народ схлынул и есть куда. Лицо сюртука, кажется, вот-вот взорвётся от ненависти. Ну, тоже понимаю – провести в такой позе с полминуты, да ещё на глазах публики… Я б со стыда сгорел! Но опять же – сам виноват, грубить нефиг!

Вот это поворот! Целый князь! Не падайте духо-о-о-о-ом… Корнет… Оболенский! Поручик Голицын, налейте вина… Ни фига себе! Вот время было – кому руку ни заломай, всё легендарная фамилия!

— Поручик по адмиралтейству Смирнов. Вячеслав Викторович! — несколько ошеломлённо представляюсь я, разглядывая героя завывательного хита Малинина.

Вокруг нас уже образовалась порядочная кучка зевак. Остальные, не успевшие захватить и отстоять извозчика, понемногу присоединяются, увеличивая аудиторию.

— Поручик… Сдаётся мне, вы понимаете, что мамочка крайне дурно вас воспитала? Мужицкие манеры и сукно на ваших плечах – несовместимы. Я про ваш мундир, дражайший! Хотя, откуда вам это понять?

Стервец явно работает на публику. И не зря, надо сказать – вокруг слышны первые смешки. Вот, что за напасть – всегда теряюсь в таких ситуациях!!!

— Снова нарываетесь? — тихо отвечаю я, сжимая кулаки.

— А что, по-серьёзному трусите? Поручик, вы не в деревне, забудьте её, здесь столица! — насмешливо и нарочито громко смеётся он, надвигаясь на меня. — Кулаками махать езжайте-ка в свою Сызрань!

И тут Сызрань… Никогда не понимал, что несчастный город такого сделал, чтобы употреблять его как бескультурное нарицательное! Ну, город, ну, на Волге… Додумывать времени нет: кровь бросается мне в лицо, и плохо понимая, что делаю, я кладу руку на кобуру. Публика вокруг мгновенно расступается, стихнув.

— Тише, тише… Господин поручик, не здесь и не сейчас! — всё так же насмешливо, но уже тише произносит Оболенский. — Куда к вам прислать доверенных лиц? Адрес?

— Адрес?..

— Ну да, да, поручик, адрес! То место, где вы обитаете, дражайший! Представили себе? Улица, дом… Забыли? Или, хотите решить дело чести через офицерское собрание?

Я замираю в полном ступоре. Поскольку где мы остановимся, я не помню! А зачем ему адрес-то? Что за вопрос? И только сейчас до меня начинает доходить: так он же, чёрт возьми, меня вызывает! Дуэль, что ли?!..

Видя моё замешательство, князь состряпывает участливое лицо:

— Несчастный флот!

Вокруг вновь слышатся смешки. Вдохновлённый реакцией публики, тот продолжает, картинно жестикулируя:

— …О сколько бед тебе досталось, когда в тебе такие…

Закончить про наличие бед во флоте тот не успевает, поскольку за спиной раздаётся знакомый голос:

— Господин поручик не будет с вами драться, господин Оболенский… И попрошу вас прекратить балаган. Господин поручик, идёмте!

При виде генеральского мундира гопота, носящая княжеский титул, затыкается. Лишь насмешка в глазах говорит лучше любых слов. Насмешка, так хорошо знакомая любому мужчине: ты просрал, лузер, а я на коне. Самец я, йо-хоу!!! А посему – вали отсюда, чмо.

Почти механически я разворачиваюсь, оставляя за спиной довольного князя и не менее довольную публику. Следуя за генеральским мундиром и с каждым шагом удаляясь от места унижения, я почему-то вспоминаю детство. Вот так же точно мама, наверное, забирала меня со двора, уводя от хулиганов! Забирала и вела домой, под крыло – слёзы вытереть да сопли убрать. Наверное, так и надо – я ведь важная персона, знаток будущего… А Мищенко, стало быть, мама?!..

Взрыв хохота за спиной заставляет меня сжать кулаки. Кажется, я различаю даже пару произнесённых вполголоса слов: это «гувернантка» и «мальчик». Кровь бросается в лицо и я останавливаюсь.

- «Гранд Европа»! — развернувшись на каблуках, мигом вспоминаю я название гостиницы. — «Гранд Европа», слыхали?..

Плевать на всё, будет тебе дуэль! Хочешь – давай!

— Господин поручик хотел сказать, «Гранд отель Европа»! — выйдя из-за моей спины, становится рядом генерал.

— С кем имею честь? — Оболенский подходит ближе.

— Генерал-адъютант его величества Мищенко. Павел Иванович.

Фамилия производит впечатление мгновенно. Смешки вокруг сразу прекращаются, и в наступившей тишине генерал отчётливо чеканит:

— И не позднее шести утра, господин Оболенский! Мы с господином поручиком ожидаем ваших секундантов.

В номере гостиницы, освещённом, за отсутствием электричества свечами в изысканном канделябре, углы теряются в кромешной тьме. Многое, наверное, могут рассказать эти углы – «Гранд отель Европа» весьма популярное место! Тут наверняка останавливался Достоевский, возможно, кстати, работая над своими «Бесами». Не исключено, обдумывая тот или иной поворот сюжета, даже выхаживал из угла в угол в этой самой комнате, представляя в своих фантазиях несчастную Рассеюшку… Хотя, чего там фантазировать – достаточно свернуть с Невского и пройти пару кварталов, вглубь города. А быть может, сюда приезжал и Гоголь, так же меряя шагами пространство. И кто знает, его «Мёртвые души» – не здесь ли зародились? Возможно, что и так. Но сейчас по этому номеру из угла в угол нервно вышагиваю я, под укоряющим взглядом генерала Мищенко.

Всё решилось достаточно быстро – уже спустя час после заселения к нам в дверь постучался секундант Оболенского, гвардейский поручик. А спустя два убывший с ним генерал явился обратно, хмуро, поставив чемоданчик с дуэльными пистолетами у шкафа и усевшись в кресло. Коротко пояснив, что оружие куплено, место условлено. И что завтрашним утром мне действительно предстоит стреляться с князем Оболенским. Задирой и местным питерским дуэлянтом – вот, угораздило же, ей-богу? Это ещё полбеды. Как выяснилось со слов Павла Ивановича, князь Оболенский является адъютантом не абы кого, а, собственно, дяди царствующего императора. Того самого Александра Михайловича или Сандро, что допрашивал меня во Владике! Вот и не верь после этого в совпадения. Странная штука, моя судьба здесь – даже случайные встречи оказываются словно кем-то спланированными. Вопрос – кем…

Сделав очередной круг и остановившись у портрета Багратиона, я нарушаю тягостное молчание:

— Павел Иванович, может, всё-таки послушаете? Давайте я всё же расскажу, пока есть время?

— Нет.

— Почему?

— Потому что, господин Смирнов, всего вы мне всё равно рассказать не успеете, а я – всё равно не запомню. Да и сами представьте, что я скажу его величеству в случае вашей смерти? Сопровождал, мол, человека с пророческим даром, а его пристрелили по дороге, на дуэли? Думаете, что говорите вообще?! — недовольно теребит седой ус генерал.

Я останавливаюсь, будто вкопанный. Неприятная догадка шилом пронзает мозг:

— То есть, если завтра я буду убит?..

— Не завтра, господин Смирнов, а уже сегодня. На часах четверть второго, секундант князя Оболенского прибудет в шесть.

— Ну, сегодня, то вы-то что?..

— Что, что… Вынужден буду пустить себе пулю в лоб, а вы что думали?

Да, да, помню… Ты ведь так и погиб в восемнадцатом, Павел Иванович. Когда к тебе вломились большевики и потребовали снять погоны… Слово «честь» для тебя не пустой звук, отнюдь! Интересно только, это понятие для тебя, к примеру, и Оболенского – одно и то же? С Багратионом вот, что укоряюще смотрит на меня с картины, даже не сомневаюсь. А с тем, тоже типа «князем»?

Я обессиленно бухаюсь в кресло, стараясь привести в порядок мысли. Итак, мне необходимо в Царское Село, к его величеству Николаю Второму. Необходимо край как, ибо если я не доберусь – всё моё пребывание в прошлом окажется пустым пшиком. Но вмешались непредвиденные обстоятельства, и утром у меня дуэль на пистолетах с князем Оболенским. О том, что я услышал от Мищенко по поводу моей несдержанности я предпочту не распространяться. Но – вызов есть вызов, и если я согласился, иного пути нет. Иначе – позор.

Но – ближе к делу! Оболенский со слов Мищенко опытный дуэлянт и отличный стрелок, чего не скажешь обо мне. Единственным утешением может служить тот факт, что фехтовальщик он ещё более отличный, и предпочитает всё-таки драться на саблях. Слабое утешение, мягко говоря, с моим-то опытом стрельбы из пистолета… Последний раз я это делал в Маньчжурии по казакам-предателям, и неплохо, надо сказать! Но вот до этого – на стрельбище лет двенадцать, если не тринадцать назад, учась на военной кафедре. Но тут уж… Как это будет выглядеть, интересно? «Господа, к барьеру»? У нас, кстати, будет дуэль именно с барьерами. В моём дилетантском представлении «барьер» всегда рисовался некой деревянной перегородкой, причём, у каждого стрелка он был свой. И вот из-за этой-то перегородки, укрываясь от пуль противника, и должны были палить друг в дружку стрелки, вплоть до первого удачного попадания. Но по факту, как оказалось, дело обстоит совсем иначе – барьер лишь условная точка, от которой стреляешь в противника. С двадцати, кстати, шагов – прям, как у Пушкина…

Сравнение ни к месту заставляет сердце уйти в пятки – я видел, как умирают в этом времени. С примитивной анестезией, без шанса на выздоровление… Насмотрелся на «Суворове» после сражения! И что пришлось пережить перед смертью великому поэту, вообще без обезболивающих – отлично себе представляю! Медицина, кстати, далеко вперёд не ушла с того времени, всё у неё ещё впереди. И если я останусь жив, то очень позабочусь перед Николаем, чтобы хоть антибиотики появились… Опять, если жив!!! Да что ты будешь делать!!!

Соскочив с кресла, я снова начинаю мерять шагами пространство. Вышагивая из осточертевших уже углов обратно, в осточертевшие углы. Мимо портрета Багратиона и задумчивого Мищенко, ни на чём другом взгляд просто не фокусируется!

Пока мы добирались до гостиницы, генерал провёл мне краткий ликбез по правилам поединков, и наш с Оболенским будет выглядеть так: пистолеты специально для нас приобретутся капсюльные, однозарядные – их покупка дело секундантов князя. На однозарядных, кстати, настоял генерал – подозреваю, неспроста. Надеется на осечку или промах Оболенского? Уверен, что да. Стрельба начнётся по команде распорядителя, с двадцати шагов – у каждого по одному выстрелу. Присутствовать будут: доктор и секунданты. Порядок первого выстрела определяется монеткой… Всё!

И вот тут, в эту самую минуту, едва ли не впервые за всё время пребывания тут, в прошлом, в мою душу начинает вползать худшее, что может случиться в подобной ситуации. Сердце начинает сжиматься от липкого, холодного, захватывающего медленно, но верно всё тело, страха скорого небытия. Я не думал о смерти, когда стоял на мостике броненосца под огнём японских орудий – тогда окружающее воспринималось мною, как крутой блокбастер и было скорее интересно. Не вспоминал о ней и позже, в рейде по японским тылам – вокруг была действующая армия, а я её составляющей, боевой единицей. И плечи товарищей рядом придавали уверенности, что всё закончится хорошо. Я не успел даже вспомнить о близкой и такой возможной гибели, когда террорист вчера бросал бомбу в вагон Витте – осознание пришло позже, когда всё уже обошлось… Да и что это за осознание – я остался жив и без единой царапины, а это уже значит, что всё хорошо. Но сейчас, ожидая скорого рассвета… Зная, что утром в тебя специально будет целиться человек с целью тебя убить… Это непросто!..

— Хотите совета, господин Смирнов? — слышу я за спиной усталый голос.

Я останавливаюсь в очередном тёмном углу. Сейчас наверняка начнёт говорить, что всё обойдётся, или, наоборот – впадёт в фатализм, чему быть мол, тому не миновать…. Морали-то мне Мищенко уже все отчитал, по поводу безответственности и все дела. Ну, допустим! Всё равно выбора нет, придётся слушать – сам ведь и виноват! Надо было уйти там, на вокзале вслед за Мищенко, а не дёргаться, как пацан…

— Давайте! — не оборачиваюсь я.

Слышно, как генерал потягивается до хруста в суставах, затем неторопливо подымается с кресла. И когда я уже готов не выдержать и вновь продолжить изучать углы, до меня доносится укоризненное:

— Ложитесь-ка спать, господин Смирнов! Ну, умрёте утром – велика ль беда? Рано или поздно с каждым случится, никто не вечен. К тому же, мне с вами, как ни крути, а вдвоём всё одно – веселее будет…

С этими словами Мищенко проходит мимо остолбеневшего меня, исчезая в темноте спальни. Откуда слышится недовольное бурчание:

— …А то я на ваши терзания гляжу – в глазах рябит… Ночь за окном, а спозаранку секунданты разбудить изволят. Спать, господин Смирнов, слыхали мой совет? Тушите свечи и не мешайте уже вашей ходьбой! Ей-богу, не поручик, а институтка какая… И что у вас там за будущее такое, где все настолько нежные?!..

Раздаётся возня, ещё пара неразборчивых фраз, и через минуту ушей моих достигает едва нарождающийся, но с каждым вдохом набирающий силу беззаботный, молодецкий храп. А как храпит генерал-адъютант – врагу спать в радиусе версты не пожелаешь! Короче, если не отключился раньше или не труп – беда… Постояв ещё немного и перекрестившись на портрет Багратиона, я в растрёпанных чувствах бухаюсь на кожаный диван. День был тяжёлым и трудным, а потому… От гигантского зевка едва не сводит челюсти. Потому… Перед глазами, кружась в вальсе, проносятся Троцкий с Лениным. Подмахивает им, дирижируя автоматом Калашникова, рыжий детина, до боли напоминающий князя Оболенского. Только почему-то в папахе со звездой и японском мундире. Что за?.. Сон накрывает меня, и я проваливаюсь в тартарары…

— …Господин Смирнов! Господин Смирнов, подымайтесь! — твёрдая рука бесцеремонно теребит моё плечо. — Вставайте уже, ну? Секунданты ожидают, выезжать пора!

Если до последних слов у меня оставалась призрачная надежда, что грубые толчки – продолжение кошмарного сна, то при слове «секунданты» – утро обдаёт изнутри студёным, ледяным холодом. Отчаянно цепляясь за остатки ускользающего, безнадёжно таящего дымкой сновидения, разум с трудом включается в реальность – будущая дуэль вовсе не сон. Раз секунданты уже ждут, это значит, что всё готово. Готово к тому, что некто Оболенский ждёт момента, чтобы в тебя, Слава, в упор стрелять. И самое жуткое в такой ситуации, что я самолично, своими ногами, руками и всеми совершаемыми действиями буду делать всё, к этому мигу меня приближающее. Сейчас я умоюсь и поправлю перед зеркалом мундир, ровно одев фуражку. Затем покину гостиницу и заберусь в коляску, где меня ожидают друзья моего будущего убийцы. Разумеется, поздоровавшись с ними и даже представившись – поручик по адмиралтейству Смирнов, господа… Хотя, какой я, к чёрту, поручик?.. Говоря по сердцу, я ведь даже на дуэли не имею права драться с Оболенским? Не дворянин ведь я, не положено?..

Шокированный пробуждением разум на миг цепляется за призрачную надежду: а может, так и поступить? Я, мол, не дворянин и прикидываюсь? Не имею права с вами драться, князь, и всё само собой как-то утрясётся? Дуэли не будет! Позор? Так и что?! Жизнь важнее?..

Я открываю глаза. И первое, что вижу рядом, напротив – это строгое лицо Павла Ивановича. А уже в следующую секунду вспышка надежды бесследно угасает, даже не успев толком загореться. Потому что дуэль – состоится, и ничего не утрясётся. Как и не рассосётся – ничто. И никакой соблазн избавиться от жгущего душу страха – не сработает. Существуют в жизни моральные обязательства, с которыми невозможно бороться, как бы не хотелось приказать телу жить…

Вздохнув, я подымаюсь с дивана, застёгивая рубашку. Воротничок – поправить, ремень – на последнюю дырку…

— Побрейтесь, у вас пять минут! — Генерал скептически оглядывает меня сверху до низу.

А когда я уже в ванной пытаюсь торопливо справиться с выскальзывающим помазком, то замираю от звука знакомого голоса:

— Вы полагаете, я не боялся, когда дрался впервые?! Да я уснуть не мог всю ночь, вы ещё молодцом держитесь… С Богом, Смирнов!

Резко повернувшись, я не вижу за спиной никого, а шум воды заглушает все остальные звуки. Лишь полотенце на двери тихонько раскачивается. Раскачивается так, будто дверь только что бережно прикрыли.

— Вот мы и прибыли, господа! — соскакивает с подножки молодцеватый штабс-капитан, второй секундант. — Ваше высокопревосходительство, господин поручик, прошу!

Сунув извозчику крупную ассигнацию, офицер негромко инструктирует возницу, указывая обратно. Не уезжай, мол, далеко, братец, что-то в этом роде… Пригодишься скоро! Симпатичный, кстати, парень этот капитан – всю дорогу вёл себя предельно дружелюбно по отношению ко мне. Напрягаясь, конечно, от генеральского присутствия в коляске, но… Мне нравятся такие люди – легки в общении и обаятельны, мгновенно вызывают непринуждённую симпатию. Попытавшись спросить, где я служил и служу и услыхав про «Суворов» с Маньчжурией, вмиг неподдельно зауважал, это хорошо видно по изменившимся интонациям. Чем-то неуловимо напоминает мне, кстати, Матавкина этот капитан Ясинский… Штабс-капитан. Эх, Аполлоний, Аполлоний…

На небольшой поляне нас уже ждут: с краю, под деревьями расположились трое. Оболенский, делая вид, что не замечает нас, подчёркнуто непринуждённо общается с гвардейским поручиком – тек самым, с которым Мищенко ездил ночью за пистолетами. Несмотря на тёплую погоду, одет гвардеец в тёплую осеннюю шинель. До меня доносится раскатистый хохот, от которого становится не по себе. Ясно, что играет на публику, конечно, но… Но для того, чтобы перед дуэлью работать на аудиторию, да так естественно, тоже нужны внутренние силы, и немалые. Я вот, к примеру, сейчас не смогу так ржать. Хоть кол на голове теши. А кто третий? Пожилой угрюмый мужчина с чемоданчиком стоит в сторонке, сверля нас недобрым взглядом. Ага, это, наверное, доктор? Не хотел бы я оказаться на операционном столе у такого доктора, кстати – напоминает Франкенштейна из какого-то фильма…

Дождавшись отъезда извозчика, мы втроём приближаемся к остальным участникам. Медленным, неторопливым шагом – но как же быстро, чёрт возьми, мы идём! Бежим, кажется мне, стремительно несёмся!

Оболенский, наконец, изволили нас заметить – смех прекратился, на лице подчёркнутая серьёзность. Церемонный поклон от нас – первым слегка кивает Мищенко, теперь надо мне? Что-ж, я тоже кивну, хорошо! Все трое слегка кланяются в ответ. Ох уж эта вежливость, побрал бы её чёрт! Опять, чёрт… Второй раз за последние несколько секунд вспоминаю! Дурная примета? И ещё Ясинский похож на Аполлония… Да что ж такое-то! Стоп, взять себя в руки. Держаться! Ему, Оболенскому, тоже должно быть страшно! Должно быть, как ни крути! Не сумасшедший же он, ведь только они – не боятся?

— Господа, имею честь лично представить генерал-адъютанта его императорского величества Павла Ивановича Мищенко, все мы слышали о ваших рейдах, ваше высокопревосходительство! — церемонно нарушает тишину Ясинский, уважительно вытянувшись.

Мищенко поочерёдно пожимает руки всей троице. Оболенский подчёркнуто серьёзен, старается держаться независимо. Даже пытается изобразить на лице подобие уважения.

— Его высокопревосходительство является единственным секундантом господина Смирнова, поручика по адмиралтейству! Господин же Смирнов, — уважительно продолжает штабс-капитан. — Как мне удалось выяснить по дороге сюда, участник недавнего Корейского сражения, в экипаже флагманского броненосца «Князь Суворов», господа…

Я не смотрю на Оболенского. Но боковым зрением замечаю, как и без того понурое лицо князя меняет выражение.

— …А также, господа, участник последнего рейда на Мукден вместе с его высокопревосходительством. О котором все мы, конечно же, читали в газетах! — скромно завершает тот свою речь.

На Оболенского я всё так же не смотрю, зато наблюдаю лицо второго офицера, что в шинели – поручика гвардии. В минуту назад подчёркнуто-холодном взгляде того сейчас читается неподдельное уважение. Или, мне так просто кажется? Эх, сказать бы тебе для острастки, к КОМУ я сегодня должен ехать, да КТО меня ожидает в Царском Селе… Подозреваю, ожидает в весьма растрёпанных чувствах, но… Но так нельзя – наверное? Тайна и все дела?..

Справа слышится громкое покашливание, и знакомый голос уверенно сообщает то, о чём я сейчас думаю. Вот, Пал Ваныч, я б тебя обнял, уловил же ты ситуацию, просто красавчик!

— Господа, мы с поручиком просим прощения за столь ранний час для назначенной дуэли… Дело в том, что господина Смирнова сегодня ожидает лично его императорское величество. Потому не станем медлить и давайте уже приступим!

Я перевожу взгляд на собственно, лицо князя. Странно, но упоминание императора, кажется, не производит на него должного впечатления. Почему?

Казалось бы, так опростоволоситься: мало того, не ожидал увидеть на вокзале легендарного генерала, так ещё и вызванный тобой, казавшийся штабным писарем поручичек вдруг оказывается боевым офицером, прошедшим все недавние значимые сражения? Поди, ещё и стрелять умеющим прилично, ага, князь?.. Во всяком случае, судя по представленному резюме? У тебя же должна душа в пятки сейчас уйти, но почему не уходит-то? Я чего-то не знаю в этом времени? Нормально, то есть, стреляться с человеком, которого сегодня ждёт император?

Капитан Ясинский неожиданно делает шаг вперёд, встав между мной и Оболенским. Дружески взглянув на меня и повернувшись к моему противнику, произносит громко:

— Господа!.. Я буду искренен сейчас, прошу со всей ответственностью… Пользуясь старинным обычаем поединков, я прошу подать друг другу руки и примириться. Ну же, господа? Ссора между достойными людьми бессмысленна, кровопролитие – убийственно! Князь, прошу же вас?..

Оболенский медлит. Наконец, коротко поклонившись, медленно протягивает мне ладонь:

— Господин поручик, — растягивая каждое слово, выдавливает из себя он. — Коль был неправ, прошу не держать обид… Примиримся?

На поляне воцаряется мёртвая тишина – слышно лишь, как в ветвях липы где-то сверху недовольно чирикает какая-то птаха. Взгляды всех присутствующих устремлены на меня и на протянутую руку князя. А я…

Что со мной, эй? Пять минут назад мечтающий где-то в фантазиях, в глубине души даже не смеющий рассчитывать на такой расклад… Промучившийся всю ночь, приготовившийся к смерти и так страшившийся этой дуэли, я медлю?!..

Неожиданно в голове мелькает эпизод из далёкой юности. Первая любовь, двенадцать лет… Я впервые провожаю свою первую девушку, с которой вчера первый раз поцеловался, к ней домой по вечерним, осенним переулкам. Несмотря на дождь мы радостно смеёмся и строим даже какие-то планы – вот вырастем, поженимся, представь?.. Ты меня любишь? Конечно, да! На всю оставшуюся жизнь, клянусь! А ты? Ещё бы!

Район у неё не самый благополучный, но влюблённым ведь всё можно, так? Оказывается, нет, не всё… Я понимаю это, когда у её дома мы натыкаемся на несколько тёмных кожанок, мерцающих угольками сигарет. От внезапного удара из глаз снопом сыпятся искры, а дальше они превращаются в постоянный, взрывающийся в голове с тупой периодичностью, фейерверк. Кто-то говорил о «пацанских понятиях», не позволяющим типа трогать типа идущего с девчонкой? Ха!!! Отчаянная попытка дать сдачи и вмазать куда-то в темноту заканчивается для влюблённого рыцаря совсем плохо: меня долго пинают уже лежачего, на земле, прямо на её глазах. А на следующий день, когда о случившемся прознали «старшеки» и всё-таки была «стрела» (ибо совсем беспредел, какие-то понятия всё же существовали), мне и предложили помириться. Вот так, просто, те же, кто меня бил. И мне пришлось подать руку в ответ, потому что «блатным» я не был и отлично понимал, что сдачи пятнадцатилетним дать не смогу – уроют при встрече окончательно. Как-то, так… Девяностые, мать их перемать…

Почему я сейчас, в далёком прошлом, стоя на дуэли я вспоминаю именно тот эпизод, с ещё не родившимися ублюдками? Не знаю, ведь в жизни после случались намного более показательные случаи. Встречалась позже и золотая молодёжь, дети богатых и преуспевающих родителей… Просто люди у власти, решившие, что им всё дозволено… Но в памяти напрочь запечатлелся именно тот, первый эпизод, из детства. Который и проносится в голове вихрем. И, демонстративно отведя руки за спину, я твёрдо отвечаю Оболенскому:

— Нет. Будем стреляться.

Вздох проносится среди присутствующих. Офицеры с доктором молча расступаются, Ясинский быстро уходит куда-то в сторону, князь молча делает шаг назад. Я стараюсь не смотреть на Мищенко, а когда мы всё же встречаемся взглядами, то…

Генерал подмигнул, мне не показалось? Че-го?!..

Время вдруг убыстряется до невозможности. Вот запыхавшийся штабс-капитан уже открывает ящик с пистолетами:

— Выбирайте, господин поручик!

Безразлично тыкаю в ближайшую реликвию. Успев отметить про себя, что именно такими, наверняка, стрелялись Пушкин и Лермонтов… Всё равно! Оружие немедленно извлекается и вручается мне. Прохладная лакированная ручка непривычно ложится в ладонь – как неудобно… Специально так придумано?..

— Князь?..

— Взял.

— Господа секунданты, необходимо зарядить, прошу вас… Определяем очерёдность, господа. Что выбираете, господин поручик?

— Решка.

Монетка, сверкая на утреннем солнце, падает у моего сапога. Прокатившись немного на ребре замирает на мгновение, и ложится плашмя.

— Вы второй, господин поручик.

Плевать.

— Господа, стрельба с двадцати шагов!.. Условные барьеры – дощечки на тропинке! Солнце хоть и сбоку, но всё же… Ещё монетку?.. Сейчас! Что выбираете, господин поручик?..

— Решка.

— Ваша позиция со стороны деревьев, господин поручик. Князь, вы стреляете с поляны. Расходимся, господа! На счёт три начинайте сходиться! Господин доктор?

— У меня всё готово!

— Ваше высокопревосходительство? Желаете вести дуэль как старший в чине среди секундантов?

— Передаю это право вам, господин штабс-капитан.

— Принято.

Словно во сне я отхожу к дереву, сжимая в руке пистолет. Развернувшись у могучего ствола молча наблюдаю, как Оболенский уходит на середину поляны. Наконец, его фигура останавливается. Офицеры и врач удаляются чуть в сторону, становясь сбоку тропинки.

— Итак, господа! Приготовились!.. — доносится голос Ясинского.

Наступает тишина.

— Один!

Я, наконец, подымаю пистолет, разглядывая красивый узор на рукояти. Недешёвый, похоже! Князь не поскупился на оружие! Или, заплатил Мищенко? Чёрт его знает, всё равно! Шестигранный ствол, кстати… Интересно, какой калибр у этой зверюги? Отдача наверняка убойная!

— Два!..

Прицельной мушки нет, придётся целиться на глазок. В общем, палить, как Бог на душу положит. Может, оно и к лучшему?

— Три! Сближайтесь, господа!

Жалко-то как… Капитан реально переживает, видно. Как лицо его светилось, когда пытался нас примирить! Добрая душа, да и гвардеец, похоже, парень неплохой – один князь у вас полудурошный… Гопота питерская, понимаешь. Но надо идти, похоже? Тело, вперёд же, ну?!.. Пшло!!!

Ватные ноги делают первый шаг. Это только первый самый трудный, после пойдёт легче! Второй, третий!!!..

Дощечка, лежащая поперёк тропинки становится ближе с каждым сделанным шагом. Фигура напротив тоже приближается, я могу уже рассмотреть каждую пуговицу на княжеском сюртуке! Это до него шагов сорок, а что же будет на двадцати?! Совсем ведь близко?

В полной тишине я дохожу до своей деревяшки и останавливаюсь. Князь немного опаздывает, но вот и он уже стоит у своей… Итак?

Рука его медленно, очень медленно подымается. Сейчас, сию секунду его пистолет посмотрит мне прямо в лицо, и тогда…

Я крепко зажмуриваюсь до боли в зрачках. Говорят, на пороге смерти перед глазами проносится вся жизнь? Но у меня ведь ничего не проносится, мне просто очень страшно? Значит, я не умру?!.. Раз, два…

Резкий свист нарушает тишину. Этот звук я не спутаю ни с чем – свистеть так может только его высокопревосходительство, и только в одном случае – если рядом…

— Господин Оболенский, ещё движение, и получите пулю в лоб! — слышу я спокойный голос Мищенко. — Медленно, князь, очень медленно опустите пистолет и бросьте на землю! Господа, никому не двигаться! Дёрнитесь – схлопочете пулю.

Я открываю глаза. На поляне почти ничего не изменилось – всё так же чуть поодаль замерли капитан с поручиком, доктор с чемоданчиком стоит в сторонке… Только мой единственный секундант вышел немного вперёд, встав почти между нами. В руке у генерала револьвер, смотрящий дулом аккурат в лоб князя Оболенского. Что такое?!

Шелест травы позади меня. Обернувшись, я вижу, как из леса вышли трое офицеров, держащих в руках револьверы. Я чего-то не понимаю? Что здесь происходит вообще?!

Удивлённо повернув голову обратно, к поляне я хочу крикнуть, чтобы Мищенко отошёл и дал нам продолжить наконец, разобраться! Приказал тем, кто за моей спиной уйти прочь! Спасать таким образом меня – да что я в конце концов, ребёнок? Это же дуэль? Так нельзя?!

Время останавливается, начиная течь медленно-медленно! Будто в покадровом воспроизведении я вижу, как гвардии поручик делает резкое движение рукой, к кобуре. И в ту же секунду как подкошенный падает, покатившись по траве подобно мячику. Грохот выстрела, сшибившего его с ног, звучит рядом с моим ухом – стрелял один из тех, кто позади. Ясинский с доктором не двигаются, князь всё ещё держит пистолет в руке, не бросая. Я замираю не дыша. Потому что понять, что происходит – не в состоянии.

— Князь? — слышен голос Мищенко. — Бросьте немедленно либо стреляйтесь! Ну же?!

На лице Оболенского отражается внутренняя борьба. Наконец, пальцы его руки разжимаются, и пистолет падает в траву.

Сделав несколько шагов, Мищенко поднимает оружие, осматривая его и чему-то усмехаясь. Затем, подойдя ко мне, протягивает руку:

— Дайте-ка сюда ваш, господин Смирнов?

Я безропотно отдаю ему пистолет. Вышедшая из леса троица тем временем молча окружает оставшихся на поляне, не убирая оружия. Кто-то нагибается над подстреленным гвардейцем…

Я даже не успеваю ничего подумать и тем более среагировать. Быстро приставив мой пистолет к своему лбу, генерал жмёт на курок. Негромкий щелчок.

Обернувшись и подняв вторую руку, Мищенко громко спрашивает:

— Что-ж, теперь сомнений не остаётся. Так ведь, князь? Не хотите то же самое проделать из вашего оружия? Ведь замок на нём в порядке?

Оболенский подавленно молчит, не шевелясь.

Грохот выстрела разносится над поляной.

— Подобное шулерство, господа, вызовет немало вопросов у дворянского собрания. На вашем месте, князь, я бы всё-таки застрелился – славная некогда фамилия опозорена навеки… Что там с подстреленным?

— Отходит, ваше высокопревосходительство! Не жилец…

— Ну-с, господа, степень вины каждого из вас установит подробное следствие, надеюсь. Господа офицеры, прошу лично убедиться в подвохе! — с этими словами он бросает оба пистолета в траву. — А также обыскать тело поручика – уверен, за поясом, под шинелью у него найдёте точно такие же. Когда тот окончательно отойдёт в мир иной, разумеется… — с этими словами генерал берёт меня под руку, понижая голос:

— А нам с вами, господин Смирнов, необходимо торопиться! Поезд в Царское Село отходит ровно в девять. Господа, лошади за лесом, я правильно понимаю? Идёмте уже скорей – чего встали, как истукан? Апостол Пётр, господин Смирнов, встретится нам с вами, видимо, не сегодня – хотя кто знает? Я сам уже ничему не удивляюсь, находясь рядом с вами…

И генерал уверенно увлекает всё ещё ничего не понимающего меня за собой. В голове моей, помимо полной каши, бултыхается лишь одна мысль: «Хорошо всё-таки жить! И какое всё-таки тёплое тут, в пятом году, утреннее солнце!»

Глядя из окна купе на мелькающие палисадники, в глубине которых притаились будто игрушечные, раскрашенные домики (дорога в Царское Село мало чем отличается от потёмкинских деревень, по ней же ездит потомок Екатерины), я с трудом перевариваю полученную информацию.

Оказывается, Мищенко ещё на вокзале заподозрил, что дело нечисто, и что вызывающее поведение адъютанта дяди Николая Второго – явно неспроста. Но шума подымать не стал, решив самолично разобраться в подозрениях. Приобретение вместе с секундантом Оболенского дуэльных пистолетов и условия дуэли – всё происходило в обычном порядке, и генерал готов был уже остановить поединок, наплевав на тонкости кодекса и нюансы (Россия дороже!), но решил всё-таки повременить, дождавшись развязки. Для чего и смотался ночью в казармы Преображенского полка, без шума условившись с тремя бывшими сослуживцами. Всё шло своим чередом и было разыграно, как по нотам – мы прибыли на условленное место дуэли, и князь даже предложил мне помириться. Впрочем, со слов Мищенко, сделал он это настолько вальяжно, что у меня не должно было оставаться выбора. Что я, в итоге, и сделал, решив стреляться.

На этом месте рассказа, кстати, я глубоко задумался. В общем-то, в моём времени сама по себе протянутая рука служит жестом примирения, и я вполне мог бы её пожать, не опозорившись, даже на тех условиях. Ну, накосячил кто-то, после передумал и руку подал – мир, дружба и все дела? Грубовато, конечно, но так бывает – осознал, типа. А в пятом году, оказывается, всё по-другому? Здесь огромное значение имеет, КАК это проделано. Тонкости марлезонского балета, пропади они пропадом, не разбираюсь я в них! Ну, да ближе к делу.

Пистолеты согласно жребию выпали наши – те, что находились у Мищенко – генерал лично зарядил их и проверил. И вот тут-то он и увидел то, чего не заметил, поглощённый прощанием с белым светом, я. Когда проверять оружие взял штабс-капитан Ясинский, что так мило общался со мной по дороге, тот, делая вид, что проверяет заряды, на пару секунд отвернулся к поручику. Всего-то и делов, ничего вроде не произошло, но… Но после этого генерал готов был поклясться, что случилась подмена. Учитывая свободно распахнутую шинель поручика и несколько быстрых движений, не укрывшихся от наблюдательных глаз. Впрочем, на случай беспочвенности подозрений у Мищенко, как обычно, была заготовлена своя, обратная дорога. Таков уж он, этот человек.

И когда я спросил его:

— А если бы оказалось, что вы ошиблись? И оба пистолета оказались бы с рабочими ударными замками?

То, задумчиво затянувшись папиросой, он поглядел на меня снисходительно. Выпустив в потолок несколько дымных колец, просто ответил:

— Тогда я застрелился бы из вашего пистолета, господин Смирнов. В чём проблема?..

Рассматривая мелькающие за окном телеграфные столбы, с каждой минутой приближаясь к Царскому Селу, я удручённо размышляю, что некая железная рука, прочно и мёртвой хваткой вцепившись мне в горло, сжимает свои тиски всё прочней. Сегодняшняя попытка убить меня «по правилам» не увенчалась успехом – убийцы остановлены и будут преданы офицерскому суду чести. Кроме одного, у которого суд будет иным… Но это сегодня, а что случится завтра, послезавтра? Уже без каких-либо правил? Когда у тебя во врагах находится дядя императора, Александр Михайлович? В том, что подобные совпадения неслучайны, я не сомневаюсь. Как не сомневается и Мищенко, что молча покуривая, сидит напротив в мрачных думах. Беда…

Два шага вперёд, разворот, два назад. Повернуться на каблуках, и, стараясь сохранять независимый вид, обратно. «Топ… Топ…» – гулко отдаются мои шаги под сводами Александровского дворца. «Топп… Топп…» – вторит им эхо из дальнего конца огромного, увешанного картинами пустого зала. Где кроме меня и двух гвардейцев у кабинета (эти не в счёт, замерли, как охрана мавзолея), нет больше никого.

А неплохо тут, есть, что называется, где развернуться… — поглядывая на роскошное убранство, стараюсь я занять чем-то голову.

Вот там, к примеру, холодильник можно было бы поставить. Большой такой, двухъярусный! И барную стойку рядом, чтоб не бегать лишний раз. Между мраморным камином в углу, и картиной с воинственным мужиком на лошади! А что? Я на месте государя бы так и сделал! Вот, к примеру: зима, заработался в кабинете, холодно, опять же… — покосившись на вылупившего глаза гвардейца у двери, я продолжаю фантазировать: — …Выходишь, такой, с рабочего места – понятно, голодный и замёрзший. Быстренько р-р-аз к камину, руки погрел у огня и к барной стойке. Холодильник открыл, намешал вискаря со льдом (что там пили русские цари?), и глядишь на бравую картину! Наслаждаешься воинственным мужиком на лошади…

Я приглядываюсь получше. Или, на коне мужик? Да, на коне! И духовная пища, и тепло, и, как говорится, хо-ро…

Допредставлять столь заманчивую идиллию я не успеваю. Высоченная дверь неожиданно открывается, и торжественный голос Павла Ивановича возвещает: «Господин Смирнов, прошу!.. Государь ожидает!!!».

Приехали. Ну, попаданец-мистик-инженер, который ни фига не поручик, но поручик, без роду без племени в этом несовершенном времени, настал твой черёд. Позвали – иди, большой человек хотят видеть!

Сняв фуражку и протопав мимо расступившихся гвардейцев, я уверенно… Ну, почти уверенно прохожу в самую главную комнату империи.

Пока мы с Павлом Ивановичем, высадившись на кукольном вокзальчике, пешком добирались до Александровского дворца, выяснилось одно небольшое недоразумение. Ну, относительно небольшое – оказывается, поручик Смирнов, а в миру попаданец из будущего, существует в этом времени напрочь без документов. И если на эскадре, на фронте, во Владивостоке с поездом Витте факт бомжа в этом мире полностью прокатывал, ибо покровительствующие мне персоны пользовались в тех местах безграничной властью, то в Царском Селе… Ах, да, писулька Рожественского о том, что «владелец сего и бла-бла» – затерялась где-то в закромах владивостокских казематов. Так и не вернули, сатрапы! Вот и верь после этого большим чиновникам. Спёрли!

— Ваше высокопревосходительство, господин поручик… — вынырнув откуда-то из-за угла, преградил нам путь неприметный мужчина в котелке. — Прошу прощения, но предъявите ваши служебные документы!

Господин выглядел уверенно, под сюртуком у того просвечивала нехарактерная выпуклость в форме пистолета, и вообще всем своим видом показывал, что имеет полное право. К тому же, неподалёку скромно тусовалась ещё пара таких же, в моём времени именуемых «сотрудниками».

И тут, собственно говоря, сей факт и выяснился. Ладно, я… А что, Павел Иванович, ты так на меня глядишь? Тебе ли не знать, что Смирнов без документов?!..

И пришлось Павлу Ивановичу не солоно хлебавши (у Мищенко-то с удостоверением оказалось всё в порядке) топать в Александровский дворец одному. А мне – в дежурку охранки неподалёку. Руки, слава Богу, не заламывали, но вот профессиональный допрос с пристрастием учинили. Расколоть бы меня не раскололи, думаю, я наглухо закрылся в молчанку, но вот рукава сюртуков уже закатывать начали. Естественно, ни ссылки на отсутствующую конституцию за отсутствием таковой, ни должного телефонного звонка (разве, Елене Алексеевне во Владик?). Ни тебе «прав человека» – ребята явно шутить не привыкли. И не появись крайне вовремя в отделении дворцовой полиции запыхавшийся флигель-адьютант, посланный лично государем, то…

С трудом отбив меня от дерзких парней и отконвоировав во дворец, дежурный и оставил незадачливого визитёра в зале, возле царского кабинета. С хаосом в голове и фантазиями о вискаре в двухъярусном холодильнике. Что отлично вписался бы между картиной и камином… И, естественно, после таких вот событий вся моя подготовка к предстоящему разговору сошла на нет.

Скромно преодолев распахнутую дверь, я попадаю в просторный кабинет с мебелью из красного дерева. Над столом, заваленным бумагами – огромный портрет Александра Третьего. Именно тот, в полный рост и в парадном мундире, столь привычный в моём времени. Уверенное, волевое лицо, властная, независимая поза… Молва гласит, что яблоко от яблони падает недалеко, но вот именно сейчас, в этом самом месте я с лёгкостью опроверг бы это утверждение. Причём, на раз-два.

Я опускаю глаза чуть ниже и встречаюсь взглядом с ним. В лицо мне пристально смотрит пара внимательных, совсем неглупых глаз человека лет тридцати пяти, почти моего ровесника. Аккуратная причёска с пробором, ухоженная борода. Повстречайся мы где-нибудь на улице, этот человек наверняка вызвал бы симпатию – столь интеллигентная внешность весьма располагает к её обладателю! И, что ещё более наверняка, скрывающаяся под нею личность вполне умеет ею пользоваться. Иначе и быть не может, все мы отлично знаем собственные козыри!

Много я слыхал о тебе, читал не меньше. Вместе со всей страной даже наблюдал по телеку преданных, упёртых фанатичек твоей персоны. Как видал и тех, кого трясти начинало от одного твоего имени… Разные мнения встречались, но вот котов с кошками… Которых ты регулярно отстреливал на прогулках – не прощу! Вот, не прощу – и всё. Хорошие, безобидные животные. У самого дома мурка осталась…

Что-ж, надо представиться, как положено? Мищенко вон, такие глаза страшные делает, что сейчас дыру во мне прожжёт! Ну, надо, так надо… Легенда, разработанная нами с генералом о контуженном и потерявшем память поручике, надеюсь, в силе – тот должен был отрапортовать именно так. Получившим после травмы дар предвидения. Поскольку телеграмму в Петербург покойный Витте давал именно о человеке, знающем будущее! Ручаясь, кстати, головой – вот, доручался… Байка полностью на мази, конечно, и при паре вопросов рассыплется, как карточный домик, но… Деваться некуда!

Я набираю полную грудь воздуха, вытягивая руки по швам, и начинаю:

— Ваше императорское велич…

И пока я произношу эти первые слова, рапортуя о себе, то понимаю, что легенда не прокатила. Видно по человеку, не ошибёшься! Не прокатила, как пить дать!!! И что делать? Павел Иванович, эй?!

— …Поручик по адмиралтейству Вячеслав Смирнов! — позорно сбиваясь, завершаю я.

Пауза. Наконец, напряжённое молчание нарушает негромкий голос. От звука и интонаций которого мне становится не по себе.

— Господин… Поручик! Павел Иванович рассказал мне о вас и прискорбной трагедии: вы лишились памяти после контузии… Весьма и искренне вам сочувствую! Но я надеюсь, что по спискам вашей воинской части вам помогли вернуть хоть толику вашего прошлого? — он поворачивается к Мищенко, потом, снова ко мне. — Из какой губернии вы родом? Где получили образование, офицерский чин? У вас имеется семья?

В кабинете наступает тишина. Долгая и тягучая.

Что называется, мягко стелет, да… Провалилась легенда, царь мне не верит! И самое главное, легенда-то – ему во благо, эй? Нет, это мы-то тоже с Мищенко не идиоты, обсуждали, естественно, и на все эти вопросы я тебе отвечу, но… Но копни ты чуть глубже – конец нам. Если, ещё не конец… Эх, Павел Иванович, Павел Иванович, вот, не знаток ты дворцовой жизни, человек военный и прямой! Застрелиться можешь, поставив честь на кон – сегодня утром самолично наблюдал. Только, если уж врать государю, то… Делать это надо не тебе, настоящему русскому офицеру. Не тебе…

На Мищенко жалко смотреть – всегда подтянутый, с ироничным выражением на лице, в эту минуту даже кончики его усов, кажется, опустились вниз. Поскольку вешать лапшу на уши его величеству – явно, выше его сил. Оно и понятно, Павел Иванович, в человеке перед тобой весь смысл твоей по-настоящему благородной жизни: присяга, убеждения, служба… Эх, чёрт возьми, мне не привыкать! Рожественский, Линевич… Ну, сейчас Николай Второй – невелика беда! Пора брать ситуацию в свои, ушлые руки!

— Ваше императорское величество!.. — нарушаю я затянувшуюся тишину. — Разрешите несколько слов!

Молчаливый кивок.

Терять мне нечего, и внутренне я расслабляюсь. Что он может мне сделать? Даже при самом худшем раскладе – арест, а мне ли не привыкать? В этом времени я только и делаю, что арестовываюсь. В той, или иной степени комфортности, разве что: от сырых казематов Владивостокской крепости до мягкого купе поезда Витте. Да и само моё присутствие тут, в девятьсот пятом – самый страшный арест, если уж быть откровенным. Без права освобождения и передачек… Так что слушай всю правду о себе, кошачий убивец! Слушай и внимай.

— Вы и вся ваша семья, ваше величество… — я смотрю в его глаза, стараясь не моргать. — Включая цесаревича Алексея, больного гемофилией (при этих словах он вздрагивает) закончите свои дни в Екатеринбурге, в подвале дома, именуемого Ипатьевским, в восемнадцатом году. Те, кто придут вас расстреливать, не пощадят ни юных великих княжон, ни вашу супругу, ни сына. Не пощадят они также прислугу и даже вашего врача Боткина, ваше величество. А если желаете подробности, вот они: раненых, ещё живых девушек, ваших дочерей, те люди будут докалывать штыками. Без всякой жалости. Останки ваши они попытаются растворить в кислоте и сжечь, чтобы не осталось следов. Перед тем, как скинут их в одну из шахт за городом.

Если бы в эту минуту с портрета над столом, оправляя мундир, сошёл бы, к примеру, сам Александр Третий… Спросив громогласно: «Ну, как вы тут без меня? Соскучились, эгегей?..», эффект был бы и того меньший. Кажется, перестал ходить даже маятник огромных напольных часов с амурами, в углу. И в этой страшной, удушливой, отдающей могильным холодом воцарившейся тишине, слышны лишь едва уловимые звуки фортепиано: «Пам, парарарам пам-парарам…». Кто-то за стеной грустно наигрывает полонез Огинского. Возможно, одна из тех девочек, которой предстоит пройти будущий круг ада.

Павел Иванович превратился в соляной столб. На человека, стоящего рядом, и вовсе страшно взглянуть. Я всё понимаю и готов даже простить тебе котов в этот миг, Николай Александрович. Потому что хоть раз услышать в жизни подобное – это уже, крест. Жить с которым спокойно – едва ли по силам. Но… Такова уж твоя судьба. Терпи!

Первым приходит в себя хозяин кабинета. Опомнившись, Николай изумлённо оглядывается, начиная с силой тереть виски, словно страдает от мигрени…

— Господин генерал-адъютант, прошу меня простить… Вы не могли бы…

Мищенко мужик догадливый и всё понимает. Вежливо козырнув и щёлкнув каблуками, генерал проходит к двери мимо меня. Успев по пути грозно нахмуриться – но я и сам не дурак, Пал Ваныч. Всё будет в наилучшем виде, не переживай!

Когда дверь захлопывается, Николай в задумчивости подходит к окну, повернувшись ко мне лицом. Ха! Знакомый приём, не удивишь: твои эмоции скрыты, зато лицо собеседника – освещено, как на ладони. Кстати… Мне ведь двигаться не запрещается по кабинету? Нет?!..

Наверняка нарушив все нормы этикета, я словно невзначай тоже делаю несколько шагов. Оказываясь таким образом у соседнего окна. Теперь мы с императором на равных – глазеем друг на друга каждый возле своего источника освещения. Что скажешь? Впрочем, тому сейчас явно не до психологических трюков, по вполне понятным причинам. Скорее, он подошёл к окну просто по привычке.

— Господин?..

— Смирнов, ваше величество!

— Да, господин Смирнов! Признаться, я не поверил бы ни единому вашему слову, не произнеси вы… — Он, кстати, даже не пытается скрыть внутреннего смятения. Минуту назад спокойное, уверенное лицо сейчас пошло багровыми пятнами, лихо гуляют желваки под натянувшейся кожей. — Не упомяни вы два обстоятельства, господин Смирнов. Допустим, о недуге сына при дворе известно достаточно давно, как бы мы ни скрывали, и вы могли как-то… Знать. Но второе упоминание…

Я напрягаюсь. Ну, про царевича-то я сказал сознательно, не отнять. Надо же лавры Распутина поддерживать? Провидец, опять же, куда без таких трюков? Но вот что же я такого умного ляпнул ещё? Загадка! Ответ на которую приходит совсем неожиданно:

— Кандидатуру господина Боткина в качестве будущего лейб-медика при дворе я обсуждал лишь с её величеством. За что могу исключительно ручаться!

Попал! Сам того не желая, попал! Так, Слава, теперь надо «кувать» железо, или что там с ним ещё делают, пока оно горячо! Иначе уйдёт царь, как пить дать, уйдёт! Лови потом Николая, а тут опять же – момент подходящий, все дела… Судьбы России, не абы что! Времени не будет!

Мельком взглянув на портрет колоритного батюшки (в глазах отца явно ничего хорошего – но ничего, мы это поправим!), я вытягиваюсь в струну:

— Ваше величество, прошу внимательно выслушать меня сейчас! Очень прошу! Также прошу отнестись к моим словам с максимальным вниманием!

Кивок.

— Ваше величество, умоляю никогда и ни при каких обстоятельствах не задавать мне вопроса – кто я, и откуда! Это очень, крайне важно, и в первую очередь – для вас!..

Холодный взгляд в ответ.

Ну, держи тогда начистоту. Вскрываю карты. Ва-банк, так ва-банк!

— Ваше величество! Адмирал Рожественский, генерал Линевич, Сергей Юльевич Витте… Все эти люди умерли или погибли, узнав о моём происхождении. К моему глубочайшему сожалению, секретом владеют ещё два… Три человека, и все они – обречены. Это Александр Михайлович, ваш дядя, и я очень надеюсь, что он не успел вам ничего рассказать! И ваш бывший наместник на Дальнем Востоке, господин Алексеев.

— Кто же третий? — глухо спрашивает он. — Вы ведь упомянули о трёх людях?

— Его высокопревосходительство, генерал-адъютант вашего императорского величества Павел Иванович Мищенко, — через силу отвечаю я. — Ожидающий за дверью итога нашего разговора.

Романов отступает на шаг, потрясённый.

— А он знает, что… Что якобы, как вы говорите, обречён?

— Да!..

На лице Николая за несколько секунд сменяется череда эмоций – от недоверия до какого-то праведного, священного ужаса от стоящего перед ним. Наблюдать подобное вдвойне удивительно, учитывая инфантильную манеру поведения царя… Но мне сейчас не до его рефлексий: напряжение последних недель, копившееся внутри в ожидании встречи с ним, неожиданно прорывается безудержным потоком слов. Сбиваясь и путаясь в деталях, я тараторю, как оглашённый, и меня уже не остановить:

— Ваше величество… Я действительно знаю будущее, можете считать, что у меня есть дар предвидения! Я могу многое дать нашей с вами стране, при наличии на то вашей монаршей воли! Организуйте мне встречу хоть с тем же доктором Боткиным – я расскажу ему принцип изготовления лекарства, способного заживлять самые страшные раны! Дайте мне толковых оружейников, я смогу описать им конструкцию винтовки, аналогов которой нет ни у кого в мире! Я смогу хоть сейчас назвать полиции имена тех, благодаря кому по всей стране происходит террор…

— Что вы говорили о восемнадцатом годе, господин Смирнов? — неожиданно перебивает меня он. — И о страшной гибели моей семьи?

Словесный поток иссяк так же внезапно, как и начался. И передо мной сейчас не император всея Руси, князь Финляндский и ещё с десяток титулов… Напротив стоит несчастный, раздавленный горем отец, наверняка пропустивший всё сказанное мимо ушей. Восемнадцатый год, расстрел – вот, что его волнует… Это можно понять, это – по-людски.

Человек в скромном полувоенном мундире подходит вплотную – я слышу даже его неровное дыхание. Император ниже меня почти на полголовы, я смотрю на него чуть сверху. Наверное, я должен испытать в этот миг некий священный трепет, пиетет, что ли? Как-никак, дышит мне в лицо владелец одной шестой суши, а на данный момент, пожалуй, сильнейшей мировой державы, без преувеличения? Ничего подобного! То ли я пообтёрся тут, в прошлом, то ли… Нет у меня никакого священного трепета, хоть убейте. Есть здоровая такая злость за отечество, и конкретно – на этого человека, что ниже меня на полголовы. Владеющего империей, что ему не по плечу. За державу обидно, ей-богу!

Неожиданно позади раздаётся скрип открываемой двери. А в следующую секунду внутри у меня всё опускается. Потому что слышен легкий топот, и ангельской чистоты голосок громко произносит:

— Папа, папа! А мы с Татьяной разбили графин в детской! Вот!

Лицо Николая моментально меняется. Отскочив от меня, как от змеи, тот спешит за мою спину, откуда раздался голос.

Раз, два… Что происходит со мной?

Медленно, очень медленно я оборачиваюсь. Потому что боюсь? Потому что боюсь, именно так…

Белое платьице, кудрявые волосы… Девочка лет десяти с огромными глазами и ленточками в волосах вбежала кабинет через другую дверь. Но почему, чёрт возьми, при виде именно этой девочки я начинаю испытывать тот священный трепет, которого так не хватает с её отцом? И тело само, без приказа вытягивается в струну? Потому что это Ольга, великая княжна Романова, старшая из четырёх княжон. Настоящая принцесса и красавица благороднейших кровей, о руке которой через несколько лет будут мечтать завиднейшие женихи со всего мира… Чистейшая девушка, надеющаяся встретить свою любовь и безжалостно доколотая штыками вместе с сёстрами несколькими мразями в окровавленном подвале… Та самая, настоящая принцесса! Как из диснеевской сказки.

И, словно передо мной сейчас самый-самый старший по званию, главнее верховного главнокомандующего и всех императоров планеты вместе взятых, я хватаю со стола фуражку, нахлобучивая на голову. В нарушение всех мыслимых норм этикета. После чего звонко щёлкаю каблуками, вытягиваясь в струну и отдаю ей честь.

Девочка останавливается в недоумении. Переводя удивлённые глаза с подбежавшего отца на меня, и обратно. Неловкая ситуация разрешается сама собой: внезапно принцесса улыбается, и, гордо выпрямившись, совсем неожиданно делает лёгкий реверанс в ответ. Подбежавший к ней смущённый отец кивает в мою сторону:

— Господин Смирнов, поручик по адмиралтейству.

Я вновь щёлкаю каблуками, прижимая ладонь к козырьку.

— Её высочество, великая княжна Ольга… Моя дочь, господин поручик, — с трудом выдавливает из себя Николай. И, обняв ребёнка за плечи, ласково разворачивает к двери. До меня доносится:

— Ваше высочество, я просил вас не отвлекать во время работы… Что там произошло с графином? Никто не поранился?

Провожая глазами отца с дочерью я уже отлично знаю для себя одно: есть ещё в этой стране те, кому надо служить. И пусть это не Николай Второй, мягкотелый и слабовольный царь. Есть ещё такие вот принцессы с небесно-голубыми глазами и их брат, юный наследник. Достойные гораздо лучшей участи. Впрочем, быть может, не я один так считаю?..

И когда закрыв дверь ко мне возвращается всё ещё смущённый отец, я начинаю разговор первым:

— Ваше величество, восемнадцатого года и всего, что я рассказал, можно и необходимо избежать! Если вы, ваше величество, будете мне верить и выполните то, о чём я вас просил! Не станете спрашивать меня – кто я, и откуда.

Николай, внимательно слушая, подходит к столу и берёт какую-то бумагу. Чуть помедлив, протягивает её мне.

— Можете уже снять фуражку, господин поручик… Её высочество вышли.

Ах ты ж… Я ведь перед императором! Сорвав головной убор, я беру лист. Возможно, мне показалось, но в голосе слышны явные нотки неудовольствия. Плевать, я показал, что хотел! Служить Романовым буду, но – только детям! А раз случилось так, что ты их отец, то и тебе – придётся.

Телеграмма. Слов в ней немного, но ключевые я вычленяю сразу. Их два: «Скончался» и «Алексеев». Сегодняшней ночью в поезде близ Екатеринбурга.

— Мне приходится вам верить, господин Смирнов. Садитесь! — указывает Николай на стул.

— Ваше величество!

— Да?

— Прошу вас ещё об одном одолжении!

— О каком же?

— Мы не будем вести диалог, ваше величество. Ибо велика вероятность, что я проговорюсь. Я буду рассказывать лишь те факты, что считаю необходимыми. Но прошу вас поверить, что играю я исключительно на вашей стороне и на стороне России. Можете спросить об этом у генерала Мищенко, он подтвердит.

— Обязательно спрошу. Садитесь и рассказывайте, что считаете нужным. Господин Смирнов!

12 августа, пятница

Завтракала тётя Маруся и Руднев (деж.). Погулял один. Погода была скучная, холодная и дождливая. После обеда имел доклады Трепова и Дедюлина, в Петербурге неспокойно. Уговорил повременить с крайними мерами. Читал много. Назначена новая дежурная фрейлина.

от автора: в 1905 году Дмитрий Фёдорович Трепов – генерал-губернатор Санкт-Петербурга, Владимир Александрович Дедюлин – градоначальник Санкт-Петербурга

13 августа, суббота

Совершенно осенний день. Утром имел четыре доклада. Обедал у мама. В Петербурге бастуют рабочие электростанций, город без света. Занимался до 22 час.

14 августа, воскресенье

Завтракал с Тотлебен (деж.). До глубины души потрясён известием о гибели от рук бомбиста Сергея Юльевича Витте. Отменил все встречи. Волна покушений захлестнула страну, это прискорбно и ужасно! После обеда всё-таки имел доклад Герасимова о ситуации в Петербурге. Настаивает на крайних мерах. Гулял и убил двух ворон. Погода скверная, без солнца.

от автора: в 1905 году Александр Васильевич Герасимов – начальник Санкт-Петербургского охранного отделения

15 августа, понедельник

Завтракали: С. Долгорукий (деж.). Играл в теннис час с четвертью. Потрясён внезапной смертью Е. Алексеева. Имел встречу с генерал-адъютантом П. Мищенко и поручиком С. Не знаю, что и думать. Потрясён до глубины души! Поручик С. странный, вызывающий ужас человек: груб, неотёсан, с замашками унтера и совсем не знаком с этикетом. В то же время рассказал мне много странного и необычного. Имел с ним двухчасовой разговор и склонен доверять его словам. Назначил поручика С. флигель-адъютантом по особым поручениям со специальными полномочиями. Вижу в этой встрече Перст Судьбы. Спаси нас всех Господь!

16 августа, вторник

Завтракали: Руднев (деж.), кнг. Голицына, П. Мищенко, новый флигель-адъютант С… Забавный эпизод: господин С. умудрился расколоть супницу из Охотничьего сервиза, облив кнг. Голицыну. Смеялся после – долго. Гулял один в парке и много думал о предстоящих реформах. Грядут большие изменения. Вызвал из Саратова П. И. Столыпина и собираю на 17-е Комитет министров. Ужинал у Мама, занимался до позднего вечера.

Задумчиво затягиваясь папиросным дымом, я наблюдаю развод караульных у парадных дверей Александровского дворца. К двум полосатым будкам, торжественно маршируя и чеканя шаг, медленно подходит смена. Лица парней выдержаны и строги – ещё бы, первый пост страны, охрана самих императорских величеств! Если бы не гусарские мундиры с эполетами и не сабли вместо винтовок, я решил бы, что нахожусь у Вечного Огня в наше время. Шаг, ещё один… Внезапно гусар слева неловко спотыкается, подворачивая ногу, и едва не летит кубарем! Вот же, растяпа! Разводящий, покосившись одними глазами, делает такое страшное лицо, что у несчастного сейчас должна сабля обвиснуть со страху! Как опорочившая своим обладателем Отечество и долг перед Родиной… Сабля не обвисает, и тройка продолжает важно вышагивать дальше.

Нет, это не Президентский полк – рост не тот, да и парни какие-то хлипкие. То ли дело бугаи на посту номер один, у Кремля! При одном взгляде на тех, особенно ещё былых, мавзолеевских, женщины со всего мира начинали краснеть во всех местах, как тот флаг кумачовый… А всё почему? А потому что те склады мышц и тестостерона со всего Союза выбирали. Тщательно, как международный бренд, на экспорт! Чтобы любая капиталистическая гадина понимала, так сказать, всю мощь великой державы!

— На краа-а… ул!.. — доносится до меня.

Топ, топ…

На караул, да… Сделав последнюю затяжку, я щелчком отправляю окурок в ближайшую клумбу. Что счёл бы безусловным варварством и даже самолично ткнул бы мордой такого «стрелка», учитывая ухоженность клумбы и её красоту, но… Но не сейчас, сейчас мне совсем не до эстетики!

Многое я рассказал императору, пожалуй, даже слишком. Он был далеко не первым, с кем я делился для себя историческими, а для него ещё не наступившими, будущими событиями. Матавкин, Рожественский, Линевич, Мищенко… С каждым из них я сдерживал себя, фильтруя и тщательно выверяя свои слова. Но Николай Второй стал первым и единственным, перед кем я не стал сдерживаться, говоря практически всё, что считал нужным. Поскольку впервые за всё время пребывания здесь, в одна тысяча девятьсот пятом году, передо мной находился главный и основной виновник такого непростого будущего моей многострадальной, великой и одновременно несчастной страны.

С первыми же словами рассказа окна комнаты, как мне показалось, заволокло чёрной, траурной пеленой. Миллионы погибших солдат в окровавленных шинелях, сотни тысяч измождённых крестьян, умерших с голоду… Тысячи и тысячи безвинно убитых в кровавых бойнях революций и гражданской войны людей вдруг вышли из будущего, незримо встав за моей спиной. Неведомым образом оказавшись в пространстве этого небольшого, но способного вместить все их души кабинета. С укором взирая в карие глаза человека, чьими бездумными росчерками пера отправятся они на тот свет. Молчаливо внимая каждому моему слову и даже, как мне казалось, нашёптывая события, которые я упускал из виду… И временами мне мерещилось, что сидящий напротив меня такой обычный с виду человек тоже ощущает присутствие этих людей. Ощущает каждой клеткой своего тела, и оттого в глазах его мелькает настоящий, неподдельный, ни с чем не сравнимый ужас…

Когда я закончил говорить и замолчал, кусая пересохшие губы, то человек этот долго ещё оставался на месте, не имея сил пошевелиться. Так же, как я, кусая высохшие губы и теребя тонкими аристократическими пальцами красивое золотое перо из настольного письменного прибора. Возможно, то самое, что поставит когда-нибудь немало судьбоносных подписей под изящной рукой своего хозяина.

Я не питал иллюзий по отношению к слушателю. Сколько я повидал чиновников, больших и малых за свою жизнь – неплохих, возможно даже добрых, человечных, искренне переживающих чужую боль людей… Переживающих, но ничем не могущих помочь – всегда существуют важные государственные интересы, они значительно важнее частностей. А человеческие судьбы… Ну что они такое по сравнению с целой державой? Нечто далёкое и абстрактное, всегда не вовремя… Только постоянно забывают эти большие и малые чиновники, что обладатели этих судеб, когда наступит их время, могут без стука войти в их такой ухоженный и чистый кабинет. Оставляя на паркете кровавые следы грубыми, подбитыми гвоздями, подошвами сапог…

И потому, когда этот человек подавленно спросил меня, что ему следует делать… Спросил меня, простого обыкновенного Славу, без роду без племени – он, вершитель судеб сотен миллионов… Я просто оказался не готов к вопросу. Потому что планировал рассказать о Столыпине, об оружии, антибиотиках… Но что следует делать тебе, Николай в будущем Кровавый?..

— Людьми заняться, ваше величество!.. — просто выкрикнул я ему первое, что пришло на ум. — Простыми людьми вашей страны! Сделать то, чего никто и никогда не делал на вашем месте, и не будет делать почти никогда! Изучите статистику детской смертности в губерниях – в вашем государстве умирает каждый третий ребёнок!!! Читать не умеет – больше половины населения!!! Да у вас крестьяне практически крепостные, в деревнях бедность и мор! Граждане бесправны, а на дворе двадцатый век! Вы готовите выборный манифест, я знаю – но что это будет за манифест? Представительство граждан в будущей думе разве будет полноценным? Избирательное право – всеобщим?!..

В запальчивости я забылся, перед кем нахожусь, перейдя на крик. Но странно – вместо того, чтобы остановить меня, он молча и внимательно слушал.

— …Вы посмотрите на развитые державы – Америка, Англия, Франция… Разве там правит монархия? Везде – парламенты! Вы вцепились в ваш трон и не понимаете даже, что одному человеку в современном мире его уже не удержать… Да, не спорю, вы останетесь в истории практически последним полноправным монархом Европы, ваше величество… Но при этом – спуститесь в подвал Ипатьевского дома вместе с вашей семьёй! В Екатеринбурге, в восемнадцатом, я говорил вам!.. Реформировать необходимо империю, а у вас – полумеры… Сейчас в Петербурге те, кто убил вчера Витте, объединились в один блок под громкими лозунгами: земля крестьянам, заводы – рабочим… Блок, созданный с одной-единственной целью – свергнуть царизм, ваше величество! И попомните мои слова – убийство Витте далеко не последнее… Происходят же эти покушения благодаря тем, кто должен вас охранять – то есть, охранному, чёрт его возьми, отделению! Да у вас всё прогнило в государстве, ваше величество!!! Тронь чуть посильней – и оно рассыплется в прах!!!..

Я замолчал. И эхо последнего слова, как мне показалось, долго ещё витало под высоким потолком, насмешливо каркая оттуда: «…прах… крах-х-х… кар-р-р-р-х…»

В наступившей тишине я пристально смотрел на него. Смотрел не как на монарха, а как на жалкого, никчёмного человечка. Молодого ещё недотёпу, решившего, что он избранный и всё может. Нет избранных людей в этом мире, был лишь один – две тысячи лет назад. Ну, или почти тысячу девятьсот лет, да и того – распяли…

Николай медленно встал из-за стола. Я тоже поднялся – сидеть в присутствии императора как-то не комильфо, я ж всё-таки типа офицер. Заложив руки за спину, царствующая особа сделала несколько шагов туда-обратно по кабинету, задумчиво поглядывая на столь зарвавшегося подданного.

«Сейчас вызовет охрану, прикажет арестовать и сошлёт куда-нибудь в Сибирь! Сибирь она вообще – прибежище всех диссидентов того времени! А мне что? А там Томск родной, так что съезжу, погляжу… С роднёй своей познакомлюсь, опять же – я ведь коренной томич по линии отца… В хозяйстве им подсоблю, Елена Алексеевна, возможно, приедет – женюсь, детишек организуем… Глядишь, дела наладим – эмигрируем в какую-нибудь Аргентину, под южное солнышко. Буду на пляже лежать, потягивать мохито и плевать я хотел на таких монархов, до которых не достучаться никоим обр…»

Поток моих фантазий о юге и спокойствии неожиданно перебил неожиданно властный голос. Неожиданно заинтересованный и с совсем неожиданным вопросом:

— Господин Смирнов! Вы упомянули об охранном отделении? У вас имеются факты, судя по вашей эмоциональной речи? Господин Герасимов, его глава, сейчас находится во дворце, и я даже могу его немедленно сюда вызвать! Если вам будет что сказать, разумеется? Мне и самому, сказать по-сердцу, не нравятся…

Он говорил что-то ещё и ещё. О том, что ведомство Герасимова – оно особое, глава его скрытен и не всегда подотчётен даже ему… Говорил много и подробно, и странно откровенно для первого знакомства – ибо кто я такой, на самом деле… Говорил, а я всё это время думал, что тем самым Николай отгораживается от главного. Поскольку смысл всей моей речи заключался вовсе не в реформе охранного отделения, пусть оно и надо, конечно… Огромная будущая кровь – вот в чём была суть, от которой монарх отгораживался такими вот мелочами. И в этом весь русский царь. Николай Второй по прозвищу Кровавый. А по сути – Бессмысленный.

Когда он, наконец, закончил, я не стал долго раздумывать:

— Ваше величество, приглашение господина Герасимова будет иметь смысл в одном-единственном случае.

— В каком же?

— Немедленно его арестовать и назначить вместо него нового человека. Для полного реформирования охранного отделения в Санкт-Петербурге.

Он удивлённо посмотрел на меня, разведя руками:

— Вы же понимаете, господин Смирнов, что это невозможно! Необходимы конкретные факты, и здесь я не могу действовать без мнения министра внутренних дел, градоначальника Санкт-Петербурга и…

Не став дослушивать, я щёлкнул каблуками, взяв со стола фуражку:

— Разрешите идти, ваше величество?

«Аргентина, юг… Куча детишек вокруг меня и полное спокойствие. И обязательно звуки рояля по вечерам. Из-под нежных пальцев Елены Алексеевны, она не может не уметь играть!..»

И, не дожидаясь ответа, я бодро направился к двери. Шаг, ещё один…

— Господин Смирнов?

Ещё шаг.

— Господин Смирнов!..

Я, наконец, остановился. Не оборачиваясь, сконцентрировавшись взглядом на изящной дверной ручке в полуметре, стоит только протянуть руку и выйти за порог, спросил тихо:

— Ваше величество, вы хотите, чтобы ваши дети жили?..

Молчание за спиной. Наконец, такое же тихое в ответ:

— Да.

— Тогда действуйте так, как говорю вам я. Или не обижайтесь – я просто исчезну, будто меня и не было!

«А по вечерам в Аргентине можно наблюдать чудный закат, я уверен! Устроюсь поудобней где-нибудь в гамаке или шезлонге, закурю сигару, и под звуки рояля…»

Едва слышный вздох позади.

— Диктуйте, господин Смирнов. Я записываю.

Караульные у парадных ворот Александровского дворца давно замерли, выкатив глаза в никуда. Будто видят там, в пространстве что-то конкретно важное, что могут наблюдать только они, караульные. И оттого на их лицах и застыла удивлённая маска – нам, простым смертным, не понять, важным секретом владеют лишь они, караульные. Разводящий давно утопал в караулку, забрав с собой отстоявшую смену…

Позади слышны чьи-то шаги. Дошли до меня и встали. Кто сейчас за моей спиной? Какой-нибудь из агентов Герасимова, решил проверить документы? Если что, теперь я новый флигель-адъютант его величества, так что фиг тебе, агент Герасимова… Да и Герасимова-то больше нет – отстранил его царь час назад, бе-бе-бе! Во всяком случае, должен был…

— Господин Смирнов?..

— Да?..

Я оборачиваюсь. Передо мной аккуратно причёсанный молодцеватый офицер в форме жандарма и лихими усиками. На плечах подполковничьи погоны. Кто таков?..

— Полковник Спиридович, Александр Иванович, — протягивает руку тот. — Новый начальник Санкт-Петербургского охранного отделения.

Поймав мой удивлённый взгляд, тот улыбается:

— Его величество повысил меня в звании и произвёл в новую должность четверть часа как, и погоны я ещё не поменял. Не успел!

— Смирнов, Вячеслав Викторович! — пожимаю я крепкую ладонь. — Флигель-адъютант его величества.

Полковник-подполковник явно не тормоз, и сразу берёт быка за рога. Да так, что я едва успеваю опомниться:

— Господин Смирнов! Не стану лукавить: Государь поручил мне тесно, очень тесно общаться в первую очередь почему-то с вами, прислушиваясь исключительно к вашему мнению. Что я и делаю немедля. Итак?..

Возникает неловкая пауза. В течение которой мы стоим, вылупившись друг на дружку, как бараны на новые ворота. Спиридович, судя по виду, явно ждёт от меня чего-то сакрального – государь же знает, что делает? Ну, а я – я просто вылупился и тоже чего-то жду от Спиридовича. Чё пришёл-то, в конце концов?!..

Молчание разрешается довольно неожиданно. Добродушно улыбнувшись во все свои тридцать два зуба, Александр Иванович сообщает то, о чём я как раз думаю. Ну, приблизительно:

— И сказал Господь Моисею: я вот как приду к тебе в густом облаке! И буду говорить, дабы слышал народ израилев…

Обоюдный хохот расставляет всё на места, снимая неловкость и разряжая ситуацию. Вот, что за человек? С юмором у нового начальника, похоже, всё путём.

Спиридович ведёт себя молотком и дальше, не задавая лишних вопросов. Лишь коротко сообщает, что немедленно убывает в столицу принимать дела. И приглашает меня, флигель-адъютанта его величества господина Смирнова в любое удобное мне время на Гороховую два. Где, насколько я ориентируюсь в прошлом, и расположен кабинет местного КГБ. Точка.

— А Герасимов? — спрашиваю я, едва успев опомниться.

— А что Герасимов? Взят под арест. Пока – домашний! — мигом став серьёзным, уточняет он.

— Если я прибуду завтра, я смогу с ним… Переговорить?

Внимательно оглядев меня, тот согласно кивает:

— Сможете. Только для этого не надо ехать в город, господин Смирнов. Служебная квартира Александра Васильевича расположена здесь, в Царском Селе, где он и должен пребывать под стражей… Согласно приказу его величества. Хотите его допросить, я правильно понял?

— Хочу поговорить, — ухожу я от слова «допрос». Ненавижу полицейскую терминологию. Прям, с самого детства.

— Можете сделать это хоть сейчас. Адрес уточните у дежурного офицера… Мне пора бежать – был рад знакомству! — снова улыбается Спиридович, крепко пожимая мою руку. Оставляя меня одного на площади близ парадного входа в Александровский дворец. В раздумьях и, как бы это выразиться поэтичней, полном смятении чувств. Поскольку становиться советником царской охранки с полномочиями допрашивать кого угодно… Включая бывшего её шефа… Я не планировал ничуть. Не успело сколько там пройти с момента разговора с императором? Двух часов?..

Однако оказывается, что удивляться мне ещё рано. Прям, совсем.

— А, господин новоявленный флигель-адъютант? — дружески хлопают меня по плечу со спины. — Ну, как дела? Поздравляю с назначением, кстати!

Мищенко неслышно подошёл сзади и доволен, судя по лицу, как тот сыр в масле. Не давая мне ничего ответить, генерал продолжает наступать:

— А что, господин Смирнов? Отправите, я уверен, весточку невесте? — дружески толкает меня в бок Мищенко. — С курьерским поездом?

Я вспыхиваю до корней волос. Потому что Мищенко угодил в самую точку! Специальный курьерский во Владик, за моей мобилой, а точнее, за её чехлом – сейфом Рожественского, должен уйти по назначению сегодня, с особым государевым посыльным. И естественно, пользуясь случаем, я хотел бы передать с ним весточку одному, скажем так, близкому человеку… Поскольку на почту надежды – никакой, будет доставлять вечность! Но откуда он знает о поезде?

— Павел Иванович! Я не готов отвечать на этот вопрос!.. — оглянувшись на явно заинтересовавшийся таким поворотом событий караул, бормочу я. Однако, я явно не на того напал. От Мищенко ещё никто просто так не уходил:

— Пригласите на свадьбу эм-м-м… Генералом? Только, чур, не свадебным? — воздев глаза к небу, едва сдерживается тот.

— Павел Иванович!

— Могу побыть и шафером, если молодые не будут против? — не отставая, продолжает доставать меня довольный собой генерал-адъютант. — А что? Я венец подержать – завсегда готов! Лишь прикажите!

И не стыдно? Смеяться над чистыми чувствами? Тьфу! Покосившись в сторону караула я с горечью осознаю, что ребятам наступила настоящая лафа, особенно тому, что стоит ближе. Второму повезло явно меньше, но обладай человеческие уши способностью мгновенно расти… В пропорциях гусарской головы обнаружился бы явный дисбаланс. Совсем нехарактерный для столь ответственного поста под номером один!

— Откуда знаю – не удивляйтесь… — становится серьёзным генерал. — Привезти сюда сейф покойного адмирала Рожественского государь поручил мне. И опыт старого вояки, не сочтите за дерзость, подсказывает, что одним сейфом дело не ограничится, и привезу я вам, господин Смирнов, кой-кого ещё…

— Павел Ив…

— Ладно, ладно… Не горячитесь. Теперь о насущном! — с лица генерала окончательно слетает тень улыбки. — И наделали же вы шороху во дворце, господин Смирнов – всё Царское Село гудит, аки растревоженный улей! Признавайтесь – что вы такого сказали государю?

— А что такое?

— А вы будто не знаете?

— Ну…

— Созван Комитет министров – раз! — загибает Мищенко первый палец. — Это завтра.

— Та-а-а-к? — делаю я заинтересованный вид.

— В срочном порядке из Саратова вызван господин Столыпин – два! — загибает он второй. — Уже сегодня!

— Ого?!.. — притворно удивляюсь я.

— Да… — Мищенко, наконец, сурово оглядывает ближайшего к нам гусара. Глаза парня, вопреки всяческим уставам, давно уже просверлили в нас дырки. Впрочем, участливый генеральский взор тут же возвращает служивые буркалы на место, то есть, куда им и положено – в никуда. Неодобрительно покачав головой, Павел Иванович продолжает:

— …Судя по дворцовым слухам, а за пару часов тут я их наслушался столько, сколько за всю жизнь не пришлось… Петра Аркадьевича прочат на должность премьер-министра? В новом правительстве, ведь так, господин Смирнов?

— Ну-у-у-у…

— Учитывая арест и отставку господина Герасимова, как и слух о новой реформе, касаемой избирательного права… Я теряюсь в догадках, господин Смирнов – не вы ли тому причиной?

Эх, Пал Ваныч, Пал Ваныч… Всего-то ты и не знаешь даже – одних дворцовых сплетен здесь маловато будет. Всё только начинается, пожалуй. Не знаешь ты о том, к примеру, что из Михайловской артиллерийской академии сюда в срочном порядке вызваны оружейные спецы, с которыми я встречаюсь завтрашним вечером. Как приглашён из Медико-хирургической академии сам Павлов – да-да, тот самый Павлов, которого собака! С ним встречаюсь послезавтра… И пусть ещё не существует в природе «Руссо-Балта», а есть всего лишь кустари, латающие что-то в виде самодвижущихся колясок, но… Но и у меня в планах пока не организация завода «Феррари». А только отрывочные знания простого автолюбителя из будущего. На уровне матов и коленвала, естественно, но авось что-то и объясню здешним механам. Всё только начинается, Павел Иванович, всё только начинается!

— Павел Иванович, можно просьбу?

— Давайте!

— Павел Иванович, я хотел просить его величество передать во Владивосток одно письмо… Ну, вместе с поездом и посыльным… И раз уж вы являетесь тем самым особым посыльным… — позорно замолкаю я. — Вы когда отправляетесь?

Достав часы из кармана, генерал хмурится:

— Уже должен быть в пути!

— Полчаса у меня есть?

— Двадцать минут! — коротко отрезает Мищенко. Увлекая меня, к полнейшему разочарованию караульных, по крыльцу парадного входа.

— Я уложусь! Где тут можно найти бумагу и чернила, Павел Иванович?!!!..

Во дворце царит суета. Не знаю, привычная она здесь, или нет, но утром всё было иначе. То ли действительно, я наделал тут шороху своим появлением, то ли всё обстоит, как обычно… Целая армия лакеев в пышных ливреях, шталмейстеров, военных и ещё Бог знает кого снуёт туда-сюда, имитируя видимость бурной деятельности. Причём, если проследить за каждым в отдельности, вне общего хаоса, можно легко заметить, что никто особо ничем не занят.

Прислонившись к подоконнику и сделав вид, что изучаю картины на стенах, я для надёжности эксперимента вычленяю из толпы одного толстого лакея с устройством, отдалённо напоминающим швабру и ведром. Потоптавшись в углу и шоркнув пару раз паркет для вида, объект с важным видом шествует мимо меня к лестнице, где бесцеремонно борзо повторяет процедуру. Поглядев украдкой по сторонам и поняв, что «хвоста» нет, толстяк-лакей убывает в прежний угол, шоркнуть шваброй уже шоркнутый им минуту назад паркет. Ничуть не смущаясь, причём. Эх, сюда бы нашего завхоза Ударцева из моих «Горэлектросетей»… Тот бы их махом научил родину уважать! Дал бы по тряпке в руки и обложил бы парой ласковых. А чуть что не так – той же тряпкой, только ссаной – на улицу, на мороз… Россия, ёлки палки! Как она есть, родимая.

Впрочем, а сам-то чего? Лучше? Уже полчаса как я собираюсь пройти пару кварталов и навестить служебную квартиру господина Герасимова, где моими стараниями тот томится под домашним арестом. Собираюсь, да не могу – ноги не идут. Это на страницах книг легко, наверное, наблюдать, как уверенный в себе крутой персонаж меняет будущее направо и налево, отбрасывая людей, будто шашки в «Чапаеве». Захотел – снял человека с должности, захотел – тут же его «допросил», или, как я предпочитаю выражаться, «поговорил» с ним, без зазрения какой бы то ни было совести… А ведь у человека карьера была, семья, дети… Да и достаточно ли у меня было оснований так давить на Николая, чтобы этого Герасимова убирать? Что я, собственно, о нём, а точнее о царской охранке того времени, знаю?..

Проводив в очередной раз глазами наглого лакея (на сей раз тот, очевидно решил поменять воду в изящном ведёрке, для чего скрылся в уборной под лестницей), я, миновав гвардейцев и пару господ в гражданском, выхожу из Александровского дворца, направляясь прямиком к Бульварной улице.

Итак: охранка. Ведомство – аналог нашего ФСБ, только в сильно упрощённом варианте. Проще говоря, исключительно политический сыск. Спецслужба, раскинувшая обширнейшую агентурную сеть в целях слежки и профилактики так называемых «оппозиционных» движений в тогдашней России. Я не назову себя знатоком этого ведомства, но прочитанного о тех ребятах и их «деятельности» в этом времени вполне хватает, чтобы Герасимова было за что арестовывать. Ещё бы – только два имени, которые на слуху, уже говорят о многом: Азеф и Савинков. И если о втором известно меньше, то первый, Евно Азеф, личность легендарная в самом плохом смысле этого слова. Член боевого крыла эсеров и одновременно стукач той самой охранки, ублюдок и предатель без каких-либо моральных принципов. Умудрялся одновременно как организовывать теракты, так и закладывать их исполнителей. Убийство Плеве, гибель одного из Романовых, великого князя и московского генерал-губернатора – вот только самые громкие его деяния! Кстати, гибель Витте – готов спорить, тоже без него не обошлась!..

Погрузившись в свои мысли и не замечая ничего вокруг, я выхожу за пределы парка Александровского дворца, немедленно натыкаясь на бородатый казачий патруль. Патруль, надо сказать, наряжен весьма экстравагантно по нынешним меркам: на парнях алые мундиры и меховые, несмотря на август месяц, шапки. Ей-ей, королевские гвардейцы, но только в русском, конкретном варианте! Интересно, а головные уборы тоже – из медведей? Явно не из кролика, впрочем! Залюбовавшись на столь модных казаков, я едва не упускаю из виду двух граждан в сюртуках. Остановился я – и они встали, тут же развернув газету и приступив к бурному обсуждению. Подавив неприятное чувство внутри (мало ли – царский объект, их тут как тараканов на кухне во времена перестройки, кто жил тогда – поймёт), я вновь погружаюсь в размышления, топая к месту назначения.

…Герасимов не может не знать, что этот тип даёт как нашим, так и вашим. Иначе какой он тогда глава спецслужбы?!..

Неприятная мысль шилом пронзает мой мозг.

Что характерно, кстати, в этом мире и этом времени об Азефе, как предателе вообще мало кто знает, дорогой ты мой попаданец. Пожалуй, только сам Герасимов и я. Только тот – по роду своей спорной деятельности, а я – по факту своего какого-никакого, но знания истории. И что делать? Бежать завтра к Спиридовичу и выкладывать всё начистоту? Мол, есть такой суперсекретный агент Азеф в твоём новом ведомстве и давай его привлечём типа? Ха! Ну, допустим, Спиридович меня послушает – его государь обязал. Приедем мы к тому же Герасимову и спросим такие: «Давай, мол, Герасимов, выдавай нам Азефа!..» А Герасимов репу почешет и заявит – не знаю совсем ничего, ребятушки! И концы в воду. А я очень сомневаюсь, что в этом времени из бывшего главы охранки станут что-то вышибать: во-первых, здесь не ментовка девяностых и всё благородно. Во-вторых же, не та Герасимов фигура, чтобы к нему что-то такое применяли, слишком уж он много знает. Я больше, чем уверен – выпустят из-под ареста через месяц-другой, и растворится бывший глава охранки на просторах необъятной. Поскольку владеет товарисч ну очень серьёзной информацией, по-другому и быть не может… А Азеф тем временем прикончит ещё нескольких министров, и хорошо если не членов царствующей семьи… Учитывая, что теперь он работает вместе с Троцким и Лениным, судя по прокламациям на вокзале… Как пить дать, поскольку эта милая компания теперь вместе, она ни перед чем не остановится, уж мне-то объяснять не надо! А это значит… Значит…

Я останавливаюсь напротив дома с табличкой: Бульварная улица, д. 5. Вот я и пришёл – служебная квартира Герасимова находится здесь.

…А это значит, Слава, что именно тебе придётся надавить на человека, который сам по роду деятельности привык всех давить. Всеми правдами и неправдами вытащив у него явку, или как там у них это называется, предателя Азефа. Приехали!

Придя к этой нехитрой мысли путём сложных логических размышлений, я столбом замираю у парадного. Ровно для того, очевидно, чтобы заметить краем глаза, как две фигуры в сюртуках тоже остановились на углу дома. Та-а-а-а-ак… Становится совсем интересно! За мной снова следят? Кто на этот раз?

Один раз меня уже хотели своровать в Мукдене, и я отлично помню тот случай. Кстати, что это было – я до сих пор не знаю: Линевич, Царствие Небесное ему, от ответа на мои вопросы уклонялся, а Мищенко не в курсе дела, лишь пожимал плечами… Хорошо, если это обычные шпики из бывшего ведомства Герасимова! Но в последнее время, после подлости на утренней дуэли, что-то у меня нервы расшалились… Лучше перестраховаться! Эх, Мищенко бы сюда – да убыл час назад во Владик!!!.. Как всегда – не вовремя!!!

Невероятным усилием воли остановив правую руку, поползшую к кобуре, я со скрипом открываю массивную дверь, оказываясь в подъезде. Пока глаза привыкают к полумраку я замечаю, что консьержа здесь не предусмотрено – дом хоть и элитный, но как-то так, жильцы, видно, сами по себе… Быстро вынув наган я замираю у стены, стараясь не дышать.

Откуда-то сверху доносятся звуки скрипки: смычок под умелой рукой выводит что-то столь жалобное и заунывное, что напрочь перестаёт хотеться жить. Тут и без депрессивной музыки, мягко говоря, происходят события, а ещё этот музыкант… Чтоб его!..

В томительном ожидании проходят несколько секунд, кажущихся мне вечностью. Наконец я слышу, как кто-то подходит к двери с той стороны. Вот раздаются тихие голоса, кто-то берётся за ручку двери, чуть медлит…

Слившись со стеной, я поднимаю револьвер на уровень человеческой головы, положив на курок большой палец. Где-то в глубине души фигея над собой: ещё два месяца назад, в моей обычной жизни, подобное было бы абсолютно невозможно! Здорово же пообтёрся я тут, в прошлом!!!..

В прохладное помещение врывается тёплый воздух и луч света, который тут же загораживает тень. В голове проносится сцена из какого-то фильма: точно так же кто-то заходит со свету, и некоторое время ничего не увидит в полутьме, как я минуту назад! Значит, у меня будет пара секунд… Но их-то двое, а я – один!

Дверь закрывается. Нет, вошёл один, второй остался на улице!!! Та-а-а-а-а-к…

И очень-очень медленно, как мне кажется, я прислоняю ствол нагана к виску вошедшего:

— Стоять!

«Сюртук» замирает от неожиданности – явно не ожидал такой встречи! Человек этот ниже меня и лица в полумраке не разглядеть, но приземистая коренастая фигура наглядно предупреждает, что в рукопашной с таким лучше не сталкиваться. Люди подобной конструкции имеют обыкновение крепко стоять на ногах и напрочь игнорировать попытки борцовского захвата. Этакие пожарные бочонки, наполненные водой – что называется, не сдвинуть с места… А если он, к тому же, из из охранки – то явно чего-то такого ещё и умеет, подлец такой… И потому я на всякий случай делаю шаг назад:

— Чего надо?..

Молчание в такой ситуации влечёт за собой непредсказуемые последствия. И человек под дулом револьвера слава Богу, это осознаёт:

— Вас охраняем, господин флигель-адъютант! — напряжённым голосом, но спокойно отвечает он.

— Меня?

— Вас.

— Кто таков?!

Человек секунду мнётся, но настойчивое шевеление револьверным стволом производит эффект. После глубокого вздоха я слышу:

— Отдельного корпуса жандармов обер-офицер. Андропов моя фамилия…

— Кто-о-о??!..

— Андропов?.. — повторяет он удивлённо.

— А на улице кто остался, тот не Семичастный? — я, наконец, опускаю наган. Держать бедолагу под прицелом действительно, больше не имеет смысла.

— Н-нет… — Андропов немного расслабляется. — Петрушко.

Вот, всегда так! Ждёшь схватки с коварным противником, адреналин в крови бурлит, лопаясь пузырями… А на поверку выходит, что всего-то и делов, что за тобой следовал в целях охраны товарищ Андропов (бывают же в природе совпадения, не перестаю удивляться?). Правда, без Семичастного и с Петрушко, но тоже вполне себе.

Воображение тут же рисует красочную картинку, как преодолевая бурю, дождь, снег и холод, за мной по пятам неотступно следуют два кремлёвских старца… Вот развевающиеся от ветра седины одного закрывают морщинистый лик, но, скинув волосы дряхлой рукой, тот кричит зычным голосом другому:

«Юрий Владимирыч, не уйдёт же он, подлец?!..»

«Не уйдёт, Ефимыч… От нас ещё никто не уходил!!!.. Мы его, стервеца, и в пятом, и хоть в каком годе достанем!!!.. Дай только отдышусь чуток…»

— Ну, я тогда пойду, господин Смирнов?.. — прерывает не к месту разыгравшийся поток бурной фантазии обер-офицер Андропов. — В случае чего мы у парадного будем ожидать…

— Идите, чо уж там… — милостиво отпускаю я бедолагу. — Хотя, стойте… Кто приказал меня охранять-то?

Коренастый бочонок уважительно склоняет голову:

— Насколько я знаю, господин Смирнов, приказ о вашей круглосуточной охране спущен сегодня непосредственно от его императорского величества.

О, как… Ещё и круглосуточной. Прикольно! Впрочем, я бы скорей удивился, если бы этого не произошло… Так, а я что я могу из этого извлечь? Мне вот сейчас край как надо с Герасимовым пообщаться, к примеру. Но я совсем не уверен, что охрана Герасимова (он хоть и домашний арестант, но караулить-то его должны?) меня вот так просто к нему пустит. Скажут, нет, мол, и все дела. Идея рождается мгновенно:

— Слушайте, господин Андропов! Пойдёмте-ка, подниметесь со мной, а? Идёмте-идёмте, мне, кажется, надо на второй этаж… — топаю я по лестнице, увлекая за собой несчастного жандарма. — Объясните вашим коллегам, в случае чего, кто я и что. О-кей?..

Всё произошло ровно так, как я и ожидал:

После моего стука, из-за двери квартиры номер три выглянула бородатая наружность. Которая, о чём-то пошептавшись с Андроповым и оглядев меня с ног до головы, указала рукой внутрь – проходите, мол, милости просим. Что я немедля и сделал. Ну, а план разговора с бывшим главой местного КГБ… Ну, когда я составлял подробные планы? И уж тем более, им следовал? Правильно – ни-ког-да. Звуки скрипки, кстати, столь томительно щекотавшие мою душу, раздавались аккурат отсюда. И немедленно смолкли, кстати, когда я постучался. Уж не сам ли господин Герасимов страдал смычком над своим новым, весьма незавидным положением? Проверим!

Несмотря на моё трёхмесячное пребывание тут, в прошлом, мне ни разу ещё не приходилось посещать чей-либо дом. Хоть чуток пожить в простом, обустроенном человеческом жилье. Каюты броненосца, съёмная квартира… Разнообразные железнодорожные вагоны всех мастей, воинские казармы, звёздное небо Маньчжурии с шинелью под задницей, походная палатка… Даже гостиничные номера и, что немаловажно, тюремная одиночка – где я только не побывал за это время! Но – ни разу не приходилось останавливаться в обычном, домашнем уюте. И потому, проходя в сопровождении бородатого сотрудника по обжитой квартире, я с удивлением рассматриваю мелочи, от которых успел давно уже отвыкнуть: какие-то фиалки в вазах на зашторенных окнах, в беспорядке расставленные на столе чашки… Да что там – даже обыкновенная настенная вешалка с висящей одеждой, увенчанная рогатой бычьей головой, кажется мне верхом домашнего очага! Как и смазливая девка-кухарка, шмыгнувшая при моём появлении на кухню. И пусть здесь не принято разуваться и мои ботинки приминают мягкий ковровый ворс, но… Но в груди откуда ни возьмись начинает призывно ныть. Поскольку в каждой мелочи сквозит неуловимое: здесь живут, и живут – у себя дома! Я тоже так хочу, ёлки-палки!!! Замотался я совсем, в этом смутном времени… Но дом мой – он совсем не тут, к сожалению…

Остановившись у очередной двери, бородатый «сюртук» легонько стучит в неё костяшками:

— Что?!.. — хрипло доносится из кабинета.

— Господин Герасимов? К вам флигель-адъютант его императорского величества господин Смирнов!

Дверь неожиданно-резко распахивается, обнаруживая за собой статного вида господина с лихо закрученными усиками и стрижкой под «ёжика». Смерив меня внимательным взглядом (пожалуй, даже чересчур внимательным), тот делает приглашающий жест:

— Прошу, Вячеслав Викторович. Входите!

И пока я, следуя приглашению, «вхожу», то успеваю подумать, что по имени-отчеству меня, кажется, не представляли… А он-то, оказывается, знает?..

Приходилось кому-то общаться с человеком, которого твоими стараниями только что заключили под домашний арест, сняв с должности? Нет? Вот и мне – нет. И поэтому я в растерянности останавливаюсь в центре кабинета. Не зная, мягко говоря, с чего начать. Впрочем, ситуацию «спасает» сам хозяин. Да так «спасает», что…

— Ну-с, господин липовый «поручик по адмиралтейству»? Человек без роду и племени, странным, весьма странным образом умеющий втираться в доверие к высоко стоящим персонам… Чем я, скромный отставник вашими стараниями, обязан вашему визиту?

Тяжёлый, холодный взгляд Герасимова упирается в меня, приковывая ноги к полу. От неожиданности меня бросает в жар, и я теряю дар речи. Вот это поворот! И это его я четверть часа назад собирался «нагибать» в мыслях?.. Да уж, кажется, мой визит совсем не вовремя!

Герасимов между тем, и не думает останавливаться, рубя с плеча:

— Господин Смирнов, меня всё время волновал вопрос относительно вас: везде и всем вы представляетесь уроженцем Томской губернии, я уж не говорю про офицерские погоны… Однако, господин Смирнов, каковы подробности вашей родословной? Поскольку ни в губернских метрических книгах Томска, ни в списках выпускников Морского кадетского корпуса вы не числитесь?..

Герасимов наступает на меня, и мне ничего не остаётся, как отходить спиной к окну. Змеиный, гипнотизирующий взгляд его напрочь парализует мою волю. Этот человек, надо сказать, совсем недаром был шефом тайной полиции!.. Вот уж, действительно, удав перед кроликом!

— …Как не числитесь, господин Смирнов, нигде. Вы были подняты на борт броненосца «Князь Суворов», господин Смирнов, в открытом море близ берегов Аннама второго мая сего года – и это первое документальное упоминание о вас, сохранённое вахтенным журналом. Так кто же вы и откуда явились, господин Смирнов?!.. — заканчивает Герасимов речь риторическим вопросом, насмешливо сложив руки на груди и остановившись в полуметре от меня.

Моя пятая точка упёрлась в подоконник и отступать больше некуда – разве, сигать со второго этажа? Аккурат на Андропова с Петрушко, то-то подивятся парни? Впрочем, паркур в пятом году пока не входит в мои планы (здесь и слова-то такого нет). Герасимов, похоже, знает обо мне всё. Вопрос только, знает ли он про меня и будущее, явно ведь не все карты выложил? Если знает – я разговариваю с покойником.

Неожиданно меня осеняет:

Если, допустим, нет, не знает… На этом же можно сыграть?.. Насколько глубоко шарили его агенты? Сейчас и проверим! Раз ты всё про меня знаешь, и я сыграю в открытую! Держись тогда!!!

Я кидаю быстрый взгляд на убранство комнаты: письменный, заваленный бумагами стол, та самая скрипка на изысканном трюмо… Гигантский шкаф с аккуратно, по цветам отсортированными фолиантами… А вкупе с молодухой-кухаркой и заботливо расставленными по окнам фиалками, всё это ясно говорит об одном: чел, стоящий напротив, явно не собирается покидать этот мир. Ему в нём, в этом мире, хорошо и комфортно. А раз комфортно, то и…

— Вице-адмирал Рожественский, господин Герасимов!.. — делаю я полшага вперёд. Едва не соприкоснувшись носами с офигевшим от такой дерзости хозяином кабинета. И, демонстративно подняв руку, загибаю на ней большой палец.

— Что?!.. — непонимающе переводит он взгляд на мою ладонь.

— Генерал-адъютант Линевич!.. — не обращая внимания, ступаю я ещё на четверть шага. Загибая указательный.

— …?..

— Его высокопревосходительство, Сергей Юльевич Витте… Вчера, господин Герасимов! — наступать дальше некуда, и я останавливаюсь в сантиметре от фрака противника. Бывший наместник его величества Алексеев – сегодня. Знаете ли вы, что связывает всех этих людей?

Мы напряжённо стоим, дыша друг другу в лицо. Успев про себя отметить, что бывший шеф тайной полиции ближайшее время пил отнюдь не кефир и закусывал, кажется, чесноком, я заканчиваю начатое:

— Все эти господа, господин Герасимов, знали ответ на ваш вопрос! Вы же отлично знаете, наверняка, что как минимум с троими из них, исключая Алексеева, я тесно сотрудничал. Алексеев же – также, знал. Хотите пополнить их список, я вам на вопрос – тоже отвечу. Итак?..

Второй раз за день я подымаю эту страшную тему… Наверное, я должен чувствовать себя неким злым демоном, несущим смерть? Это ведь не игры – человеческие жизни! В моих, причём, руках… Куда же дальше лезть, если сегодня я примерно подобное говорил самому императору? А тут какой-то начальник охранки, причём, в отставке… Но мне похоже уже всё равно! Сказывается безумная психологическая усталость от происходящего. И, стоя напротив очередного человека, я банально ожидаю. Жду вполне предсказуемой реакции. Дальнейшее происходит, пожалуй, даже как-то буднично и предсказуемо:

Минуту назад могучий, уверенный в себе человек, гневно обличающий меня в грехах, вдруг скукоживается за пару мгновений, начиная с силой тереть виски. И вот мы уже не дышим друг дружке в лица, а Герасимов отступает сперва на полшага, затем ещё на шаг. А я, казалось бы, раздавленный обвинениями и неумолимыми фактами уже не жмусь к окну, а вполне вальяжно стою, почти расслабившись. Так и есть, этот парень явно очень хочет жить, я не ошибся! Но что-то больно он быстро поверил, странно… Не моя беда, эффект достигнут! А раз хочет жить, то… То сейчас я его и добью. И пусть выглядит это отнюдь не комильфо, но мне нужна информация. И я бью в лоб, не давая ему опомниться:

— Александр Васильевич… — присаживаюсь я на подоконник. — Лично мне лично от вас – нужно немногое. Я просто хочу знать, где можно найти предателя и двойного агента Евно Азефа. Которого вы, Александр Васильевич, взрастили.

Эффект от произнесённого подобен раскату грома, раздавшемуся прямо здесь, в кабинете. Дёрнувшись, как от укуса змеи, Герасимов вскидывает на меня ошеломлённый, даже какой-то дикий, взгляд.

Да, да, а ты что хотел… Я тоже, многое знаю! Не ты один такой крутой. Кстати, что-то довольно быстро поменялись роли… Сказать, что я этому удивлён? Ну-у-у-у-у… Да!

— Но откуда вы…

— Не важно. Пишите адрес, и я уйду!

Бывший шеф охранки замирает, имея вид человека, находящегося в полном ступоре. Бессмысленно переводя взгляд то на меня, то почему-то на потолок, кусает пересохшие губы. Наконец, словно в полусне, подходит к письменному столу и вынимает перо из чернильницы. Неужели вот так – просто? И это – такой-то зубр?!.. Сдаст мне Азефа? Не верю! Но… Чем-то я его сильно, похоже, зацепил… Плевать, мне нужен только адрес и катись он к чертям!

Через минуту Герасимов поднимается и вручает мне свёрнутый вполовину лист.

— Прочтёте, когда выйдете из дома, господин Смирнов. Не сомневайтесь, адрес там присутствует… Просто, поверьте. А теперь – уходите прочь! Более ни слова.

С отрешённым видом Герасимов прислоняется к секретеру, механически накручивая ус.

Ну, лады… Но если адреса там не окажется – я же вернусь?..

Хмурый бородатый агент, дежурящий за дверью, молча провожает меня до выхода из квартиры. Я долго копошусь у порога, не в силах отыскать фуражку на вешалке – подставка вся завалена разнообразными котелками и шляпами. Видно, хозяин дома тот ещё модник, любит одеваться. И когда я, отыскав, наконец, искомое уже нажимаю ручку двери, стремясь покинуть это место… В этот миг в дальнем конце этого дома и раздаётся звук, который я до конца своих дней уже не спутаю ни с петардой, ни с хлопушкой… По длинному коридору, минуя комнаты с тюлевыми занавесками и фиалками, до меня доносится сухой хлопок револьверного выстрела.

Смертным воем завизжала на кухне девка, бородач, едва не сшибив меня с ног, пулей бросается на звук… Но я уже знаю, что произошло. И даже догадываюсь, почему…

Выйдя из полутёмной квартиры и подойдя к окну, я дрожащими руками разворачиваю лист бумаги, вчитываясь в ровный, каллиграфический почерк:

Ул. Разъезжая, домъ 38, кв.17.

И чуть ниже, отдельно, выведена приписка:

Ожидание страшней самой смерти, господинъ Смирновъ. Пришелецъ изъ будущего.

Люди, тени… Тени, люди. Всё прах. Последние несколько месяцев я нахожусь в окружении людей, которые давным-давно умерли. Более того, если рассуждать с помощью подобной логики, то я вообще практически единственный живой человек в мире. Потому что те, кто окружал меня в моём времени, даже ещё не родились. Разве, несколько старичков где-нибудь в Азии – живут, говорят, такие, слыхал. Да в Китае, по-моему, существует деревня, жителям которой перевалило за сто – но сути дела это не меняет. С долгожителями теми я не знаком, они со мной – тоже.

Когда я был совсем маленьким, то иногда мечтал остаться один на всей планете. Так, чтобы проснуться утром, а вокруг никого: папы, мамы, прохожих на улицах… Вот было бы веселье, думал я – хочешь, заходи в любой магазин, бери там, что душе угодно! В школу идти не надо, спать можно хоть до обеда… Гуляй, не хочу! После, когда чуточку подрос и до детского разумения начали доходить некоторые практические нюансы (одному – скучно, продукты в гастрономе имеют свойство портиться, опять же – электричество, чёрт его дери, кто будет давать?), мечты несколько трансформировались. И в неокрепшей юной голове начало рисоваться подобие некой общины из нескольких любимых друзей и обязательно девочки, которая нравилась – соседки по парте по имени Оля. Оставшись одни на всём свете, мы должны были добывать еду с оружием в руках (каким образом и из кого – в мечтах не уточнялось, но это мелочи), жить полноценной жизнью в отсутствие вечно мешающих взрослых и этой самой жизни радоваться. Я так и видел себя брутальным пацаном с калашом (непременно!) наперевес, возвращающимся с охоты к жарко пылающему костру. Где та самая Оля в окружении нескольких везунчиков из моих фантазий вручала бы мне тарелку макарон с кетчупом – любимое блюдо детства… Естественно, главарём этой общины являлся бы я (мои же фантазии), и отужинав в окружении любимой женщины и вассалов, мы должны были сесть в самолёт и (разумеется, под моим управлением в кресле пилота) лететь куда-нибудь на море. Отдыхать, так сказать, коллективно и весело. Наверняка, многие дети грезят о чём-то таком – подобное одиночество кажется интересным приключением и драйвом, где всё решается как-то само собой, как в кино… Пока ты маленький. Только вот, произойди подобное на самом деле… Как это приблизительно произошло со мной…

Меня легонько трогают за плечо:

— Господин флигель-адъютант, прибыли. Гороховая два!

Выйдя из мрачных размышлений, я встряхиваюсь и, ловко ухватившись за поручень, выскакиваю из коляски на свет божий. Приехали! Пора и навестить новоявленного начальника питерской охранки, полковника Спиридовича. К тому же – сам, что называется, звал!

Оглядев выкрашенное в мышиный цвет массивное четырёхэтажное здание, я, в сопровождении двух ангелов-хранителей в штатском, быстро вышагиваю прямиком к массивным дверям. Возле которых усатый жандарм уже готовится спросить у меня удостоверение, видимо? А, плевать – те двое за спиной решат проблему, никуда не денутся. Мне теперь немало дозволено, и для меня открыты многие двери, эти уж – точно, во всяком случае. Особа я с некоторых пор блатная до чрезвычайности, и потому – подвинься-ка, жандарм!

Вчерашнее самоубийство Герасимова, как это ни странно, не отразилось на мне никак. Во всяком случае, лично меня эта смерть не коснулась – быть может потому, что я ни с кем почти не общался? Никто не вызвал на допросы, никому не было интересно – о чём именно говорил с Герасимовым человек, последний раз видевший его живым… Когда я, потрясённый случившимся, спустя четверть часа вышел на улицу с единственным желанием напиться и исчезнуть из этого мира хоть на время, меня и остановил голос одного из моих новых телохранителей. А точнее, того самого, бочкообразного. Которого я пугал давеча в подъезде:

— Господин флигель-адъютант?

— ?..

— Мне поручено проводить вас в вашу новую квартиру.

— Меня?!..

— Вас.

— А-а-а-а… — обернулся я назад. — Я что, могу быть свободен?

Агент охранки удивлённо посмотрел на меня и ответил вопросом на вопрос:

— Простите, господин флигель-адъютант, а кто вас сдерживает?

Действительно… Ну, раз так, то… Допрос там, протокол? Нет? Раз нет, то и нет.

— Провожайте тогда, чего уж… Раз поручено. Далеко?..

— В соседнем квартале.

Новое служебное жильё оказалось на загляденье: консьерж в подъезде, третий этаж, три комнаты с отдельным, что называется, санузлом… Да огромной двуспальной кроватью, на которую я завалился, не в силах далее стоять на ногах, прямиком в одежде. Оставив изучение меблированых комнат на очень большое потом. Слабо помню, как в голове вихрем крутанулись события того адского дня с дуэлью, императором и самоубийством, и… И мысль о том, что Мищенко уехал так не-вов… Ре-мя…

С раннего детства я привык, что утро неизбежно несёт какие-то дела. Был малышом – надо было в садик, стал постарше – школа, мать её. Совсем повзрослел – институт, и, как финал жизненного роста, работа… Ну, а в этом времени, так и вообще: то морское сражение, то вылазка на Мукден, то какая-нибудь дуэль, будь она неладна… О встрече с государем и всякой другой мелочёвке и говорить не стоит – рутина! В силу выработанной привычки я и проснулся ни свет ни заря. И ещё некоторое время, пока окончательно не включился мозг, размышлял: где это я, собственно, оказался на сей раз? Идентифицировав, наконец, место как новое (моё!) жилище и осознав, что меня никто не будит, на дуэль не зовёт и вообще – жить не мешает, я и решил воспользоваться приглашением Спиридовича, да посетить Петербург. Ибо, похоже, теперь я предоставлен самому себе? Мищенко никуда не торопит, уехал он, царь будить не спешит… Встреча с Павловым назначена на вечер – успею! Уж не знаю, где ночевали мои злополучные агенты-охранники, но… В общем, проблема с предполагаемой поездкой утряслась на удивление быстро. Мне стоило лишь обнаружить вчерашнего знакомого на скамейке напротив дома да сообщить тому о предполагаемых планах. После чего, попросив меня обождать с полчаса и оставив на попечение второго (этот оказался за углом, аккурат под моими окнами), Бочонок (прилипло же к нему – не отклеишь!) с удивительным проворством испарился. Явившись в положенный срок и сообщив, что разрешение на мою поездку мною (!) получено. От кого получено и как – загадка, но лишних вопросов я задавать не стал. Стоит ли говорить, что дальнейшее решилось само собой: мягкий вагон поезда и коляска с откидным верхом, ждущая нас на перроне по прибытии. И вот я, гордо прошествовав мимо почему-то вытянувшегося при виде меня жандарма, уже подымаюсь по широкой лестнице. В здании на Гороховой-два… Как же, однако, хорошо в любом мире быть вип-персоной. Мне нравится, ей-Богу!

— Вячеслав Викторович! — Спиридович, встав из-за стола, идёт мне навстречу. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, ваше высокоблагородие! — вытягиваюсь я.

— Бросьте, можно без чинов.

— Александр Иванович! — пожимаю я крепкую ладонь.

Обменявшись рукопожатием, вновь возникает неловкость. Прямо, как вчера! Тот явно не знает, что сказать. А я – с чего начать. Наконец, Спиридович нарушает затянувшуюся паузу:

— Я слышал, Вячеслав Викторович, вы присутствовали при последних минутах жизни Александра Васильевича? — внимательный колючий взгляд упирается мне чуть выше переносицы. Я знаю о таком приёме – очень неприятная штука. Вроде бы, человек смотрит тебе и в глаза, как кажется, но зрительного контакта не возникает. Создаётся впечатление, что разговариваешь со статуей… От былого вчерашнего радушия, кстати, вместе с улыбчивостью, не остаётся и следа. Собеседник по-деловому подтянут, сух и выдержан. Ещё бы… Бывший хозяин этого кабинета застрелился после разговора со мной. Вполне понимаю твою неприязнь, кстати! Разумеется, он уже давно в курсе событий вчерашнего вечера.

— Я зашёл к нему, как вы и порекомендовали. Необходимо было кое о чём поговорить…

— Не смею спрашивать о чём, Вячеслав Викторович. Но разговор, видимо, состоялся не из простых? Учитывая… — он замолкает, продолжая сверлить мой лоб взглядом.

— Так и было. А я к вам по делу, ваше… Александр Иванович!

— По какому же?

По какому – я знаю твёрдо. Однако, как ему об этом сказать… Вот, представьте себе, приходит кто-то в современную ФСБ, допустим. Ну, пусть даже по протекции и с блатом, как я. И заявляет такой: «Я хочу к вам в секретный архив попасть!..» И? Поднимут на смех, это в лучшем случае. Во всяком случае, должны… Хотя, если честно, я не знаю! Приходил кто-нибудь туда от президента с такими словами, или нет. Быть может, всё зависит от уровня блата? Я как бы тоже не от дяди Васи сюда, на Гороховую-два, прибыл… Эх, была не была, попробую! И я решаюсь:

— Могу я попасть в картотеку тайных сотрудников охранного отделения?

Старинный Питер – это вам не нынешний мегаполис. Причём, как бы я ни относился уважительно к прошлому, сравнение будет совсем не в его пользу – худо-бедно, в двадцать первом веке общество научилось ставить урны возле каждого магазина, упорядочило дорожное движение, ввело светофоры с парковками, наконец… Отучило, кстати (ну, почти), большинство моих современников бросать мусор, где душе приспичит… Впрочем, проблема засранности заключается даже не в обрывках газет и рассыпанных повсюду окурках… Меся подошвами липкий слой грязи, на девяносто девять процентов состоящий из конского навоза с мочой, я упорно продираюсь сквозь разношёрстную толпу на Невском, проклиная своё желание прогуляться по древнему, сызмальства любимому мною городу. Навстречу и по пути, едва не сшибая и обгоняя бедолагу меня, куда-то спешат студенты, военные, гражданские в котелках и без, дамы в шляпах самых безумных фасонов, мастеровые и чёрт ещё ногу сломит разбирать, кто – в этом безумии криков и стука копыт по булыжникам мне хочется исчезнуть, оказавшись где угодно. Только не в Питере образца девятьсот пятого года. Да хоть на «Суворове» перед боем, ей-Богу!..

Идиот! Хотел насладиться питерскими красотами, старый-де город, большевиками не покоцанный… — я едва успеваю отскочить от проезжей части, услыхав за спиной устрашающий грохот. В следующее мгновение, заехав колесом на поребрик (в Питере же уложен именно «поребрик», это во всех остальных, непросвещённых городах – бордюр!), мимо на полном ходу пролетает извозчичья провозка.

— Пастрнись!!!.. — доносится до меня оттуда. Не поздновато ли предупредил, не?..

«Пастрнившись» же, я с наскоку врезаюсь в полную пожилую даму с ридикюлем, уткнувшись, что называется, «грудь в грудь». И, если последняя, кажется, весьма не против подобного поворота (молодой, не из последних видно офицерик, шарман-шарман!), то мне от вида её колышущихся дряблых прелестей становится совсем дурно. Мать, что называется, мать!!!..

Вообще – с дорожным движением здесь творится самый натуральных швах. Каких-либо правил, регламентирующих передвижение «гужевых» повозок, как я понимаю, не существует в принципе. Каждый извозчик катит, куда глаза глядят, разбрызгивая по сторонам вонючую жижу с мостовой, а единственным «правилом» служит тот самый окрик «пастранись»… Зато – каждый кучер наряжен в ливрею, а головы этих рыцарей кибитки и кнута венчают разной степени изношенности цилиндры. Удивительно!

— Владимирский проспект, господин флигель-адъютант! Нам туда! — осторожно касается моего плеча рука одного из сопровождающих. С момента отъезда из Царского Села парни не отходят от меня ни на шаг, следуя по пятам. За исключением, разве, посещения архива – туда их попросту не пустили, уровень, что называется, не тот.

Свернув с Невского, я, наконец, вздыхаю полной грудью. Народу стало значительно меньше, извозчики на тротуар не заезжают… Полная дама с ридикюлем в догонку, кажется, не бежит – и на том спасибо! В общем – жизнь, что называется, понемногу налаживается. И, предавшись, наконец, созерцанию старинного города во всей своей красе, я погружаюсь в невесёлые размышления. Топая по направлению к доходному дому, расположенному по адресу улица Разъезжая, домъ тридцать восемь. В квартиру под номером семнадцать. Пообщаться, так сказать, лично с самим Евно Азефом. Глупость? Не более, чем очередная, совершаемая мною здесь, в этом времени. А совершать их и не бояться последствий я, пожалуй, начинаю уже привыкать. Нет их, этих самых последствий, и лучше всего это утверждение доказывает тот факт, что я до сих пор жив. Хоть и наворотил уже, мягко говоря, с три короба…

Визит в архив охранки мало что мне дал, а говоря точнее – не дал совсем ничего. Кроме, разве, представления, что такой архив действительно существует и находится в подвале Гороховой два. Действительно, а чего я хотел? Спустившись в сопровождении Спиридовича в святая святых, миновав пост из двух серьёзного вида жандармов, я оказался в помещении со сводчатым потолком и уходящими в темноту рядами шкафов с обозначениями начальных букв. При одном взгляде на которые мне тут же, прямо в архиве, захотелось спать. Нет, сегодня я отлично отдохнул и даже выспался, но… Но лицезреть мне, человеку из двадцать первого века эту бесконечную бумажную картотеку, да ещё и пытаться разобраться в ней… Здесь только обучению работать с таким архивом необходимо посвятить как минимум несколько часов, да ещё и под присмотром опытного препода, чтобы объяснял, что к чему… Ситуацию мог бы, пожалуй, спасти услужливо вскочивший при виде нас старичок, местный архивариус, но… Но действительно, что я мог у него спросить? Нет ли тут у вас, случайно, уважаемый, дел на Сталина, Троцкого и Ленина в придачу? Да, чуть не забыл – и ещё Азефа прихватите, плиз, а я тут в уголочке сяду, ознакомлюсь подробно… Ах вот ещё, одна просьба – ксерокс же у вас там стоит, в соседнем кабинете, угу? А то что-то я его не наблюдаю в окрестностях… Или, на флешку всё мне скиньте, о-кей?

Под серьёзным взглядом Спиридовича и услужливым дедушки я, прогулявшись с независимым вдоль шкафов, всё же вытянул оказавшийся неожиданно длинным ящичек под верхней буквой «С», и более мелкими «см», но… Но, наткнувшись на картонки с фамилиями нескольких десятков Смирновых и чихнув от облака выпущенной пыли, решил-таки оставить эту гиблую затею. Во-первых, меня там явно нет – не осведомитель же я? А во-вторых, спорить готов, дела на наиболее серьёзных товарищей у них тут явно не лежат. Такие подшивки, если они вообще существуют, хранятся в несгораемых сейфах в кабинетах у серьёзных людей – типа Спиридовича в новой должности, допустим. А не тут, в общем архиве. Здесь так, мелкая сошка, наверняка… И потому, даже не начав знакомство с картотекой охранки, я решил тут же его завершить. Ну, неусидчивый я человек, как-нибудь, в другой раз, пожалуй… А поднявшись обратно в кабинет Спиридовича и прихлёбывая там любезно предложенный чай вприкуску, с какими-то вафлями, я и решил работать с тем, что знаю. Самостоятельно, так сказать. А точнее, взяв с собой сопровождающих товарищей, наудачу отправиться по адресу, оставленному мне перед самоубийством Герасимовым. В конце концов, не один же я пойду, а с двумя вооружёнными хлопцами. Авось, прикроют, в случае чего…

— Господин флигель-адъютант, почти пришли! — шепчет вкрадчивый голос за спиной. — Разъезжая тридцать восемь – во-о-о-он тот серый дом, в пять этажов.

Почти, значит, пришли, хм… Я в нерешительности останавливаюсь, мысленно почёсывая репу. Вот, дурацкое у меня свойство, ей-Богу, сперва делать что-то в своей жизни, а потом думать. Причём, работает эта жизненная карма железобетонно и всенепременнейше, что называется, безотказно. Из наиболее ярких, жизнеопределяющих примеров я всегда вспоминаю один самый-самый, из отрочества. Сидел я как-то летом, будучи совсем юнцом на скамеечке у подъезда, щёлкал, как говорится, семечки, ни о чём таком не думал. И действительно – о чём может размышлять молодой шалопай, неделю назад выпущенный из девятого класса? С аттестатом полным цифр, что так любит, как говорят, Бог? Правильно, суть жизни и человеческого разума сквозь призму философии Канта тут и мимо не проходила – максимум, где бы ещё семок раздобыть, да позажаристей. И, возможно, придумай я тогда какой-нибудь пусть и неудачный план по раздобытию семян подсолнухов, да покинь вверенную бездельем территорию минутой раньше, то и не пришлось бы мне мыкаться по всяким Цусимам да Мукденам, включая Питер пятого года… Но судьба в лице дворового кореша по кличке «Шмель» распорядилась иначе:

— Здоров, Славян!

— И тебе, Шмель, высоко жужжать! Куда прёшь? Есть семки, кстати?!..

— Не-е-е, семок нет… — Шмель изобразил загадочное и одновременно важное лицо, отчего раскосые татарские глаза его превратились в совсем узенькие щёлочки. Стоит упомянуть, кстати, что погоняло «Шмель» являлось производной от исконно славянского имени: Шамиль. — В технарь машиностроительный пошёл, документы подавать!

Услышанное произвело на меня впечатление, сравнимое с ударом грома над головой папуаса из Новой Гвинеи. Шутка ли – самостоятельно, да ещё в технарь! Круто-то как! Мне, подростку наполовину из СССР, а наполовину тогда ещё из некоего СНГ, подобное показалось верхом самостоятельности и взрослости. И действительно, у нас, детей девяностых, кому не очень повезло с достатком в семье (несомненному большинству, пожалуй) выбор зачастую был небогат: в наркоманы, в бандиты, на малолетку. И иногда всё перечисленное в одном-единственном коктейле, вперемешку. А кому и – в могилу…

— И чё там за специальности?.. — уже приняв решение, спросил на всякий случай я.

— Я на механика станков с че-пе-у пойду! — гордо ответил кореш.

— С че-пе-у-у-у?..

Загадочная аббревиатура поставила эффектную точку в моей голове, отметя последние сомнения. И уже на следующий день, забрав документы из школы и сдав их в Томский машиностроительный техникум, я стал абитуриентом по большому счёту рушащейся, как и вся промышленность некогда могучей страны, шараги. С никому не нужной специальностью по обслуживанию никому тогда не нужных станков – наследия другого государства. Родителей мой тогдашний демарш не взволновал ничуть – даром, что обитал у бабушки, да и предкам было совсем не до меня, они занимались извечным делом людей, проживших вместе полтора десятилетия, то есть – разводились.

Давно уже сгинул в наркоманском небытии друг детства Шмель, вколов в вену смертельный передоз, не существует в Томске и машиностроительного техникума, умершего вместе с последними остатками советской промышленности… А я, окончивший затем политехнический университет, так и являюсь технарём с инженерной специальностью. Во всяком случае, по диплому. Хоть мама и утверждала когда-то, что задатки у тебя, Славик, гуманитария – тебе бы, мол, романы писать, может, попробуешь? Мда, не сложилось…

Доходный дом по адресу Разъезжая тридцать восемь мрачно глядит на меня глазницами окон. Окон не самых чистых, давно не мытых – впрочем, чего я хотел от не самого богатого дома в не самом благополучном районе, да ещё и Питера? Я ведь дошёл почти до окраины, далее, судя по трубам – заводской массив. А серость… Здесь вообще всё серое кругом, начиная от неба над головой, заканчивая цветом лиц прохожих… Город такой, в этом его красота в том числе. Впрочем, идти-то я собираюсь в семнадцатую квартиру, или так и буду стоять торчком, привлекая внимание рабочего люда? Да и агенты мои, вон, землю копытами роют, тоже умаялись ходить за мной, как пить дать. Я-то хоть чаю у Спиридовича хлебнул, а парни, похоже, с утра маковой росинки во рту не видели?

Стоя на тротуаре через дорогу и считая окна в заветном доме справа налево и наоборот, я вдруг начинаю сомневаться в целесообразности затеянного предприятия:

«Действительно, подымаюсь я, значит, такой, к Азефу. Звоню в дверь, как полагается – кто там, разумеется, все дела… Как это, кто там?!.. Что за вопросы, уважаемый Евно (тоже, дал же Господь имечко, недаром говорят – шельму метит!), отвечаю. Это я, Слава Смирнов, прибыл, значит, из будущего и всё-всё про тебя знаю!..»

Посчитав окна туда и обратно, я задумчиво чешу затылок, сдвинув фуражку. Туда получилось тридцать четыре, а обратно – тридцать пять… Непорядок, или аномалия? Проверим! И я начинаю считать вновь.

«…Так вот, значит, всё я про тебя, Евно, знаю, говорю! Предатель ты и порядочная сволочь. Как так можно – на охранку работать, и революционером одновременно прикидываться?! Люди-то тебе верят, причём, люди идейные, ре-во-лю-ци-онэры? А Азеф мне такой (побледенев и менжуясь): пардон, мсье Смирнов, был не прав, исправлюсь! Осознаю, говорит, всю глубину падения. Да, и ещё не губите меня, плиз, с нынешних пор после встречи с вами я стопроцентный праведник, и отныне – ни-ни. Завязал! Полюбовались мы такие друг на дружку, я пальчиком ему пригрозил, и – домой, в Царское Село. А чё? Дело сделал, Россию спас. Самого Азефа, вон, перевоспитал…»

Пьяный ржач выводит меня из задумчивости. Мимо идут двое бухих в хлам очевидно рабочих, каких полно в любом времени – что в пятом годе, что лет через сто. Оглушительно схаркнув и смачно плюнув на мостовую, один обращается к другому:

— Ёгор (делая ударение на «ё»), солома же у нас имеется?.. Ну?.. Солома, Ёгор?..

Второй, не в силах ответить, бессмысленно кивает, вытанцовывая ногами сложные «па».

— Ну, и я грю… Грю же?.. В брюхе солома, зато шапки с заломом!!! Гы-гы-гы…

Неожиданно говорливый поворачивается ко мне, пьяно подмигивая:

— Даж, ваше благородие? С заломом?..

И, сразу отвернувшись, затягивает на всю улицу: «Быв-в-вали дни вес-с-сёлые… Гулял я… Молодец…»

Провожая взглядом удаляющуюся парочку, я, наконец, решаюсь.

В брюхе солома, зато шапка… С заломом! А что? И про меня в том числе. Кто я такой, без роду тут без племени? Однако ж… Рука механически поправляет фуражку. Решено – иду к Азефу. Куда кривая выведет – кто его знает, но куда-нибудь да выведет. Осталось только решить, что делать с моими агентами…

Подозвав жестом парней, я делаю строгое лицо:

— Мне надо по делам в этот дом, господа. Одному. Прошу ожидать здесь!

— Но господин флигель-адъютант, у нас приказ… — в глазах Бочонка читается упрёк.

— Полчаса! — отрезаю я безапелляционно. Действительно, а вдруг у меня свидание? Мало ли, что там у меня за дела? В конце концов, я взрослый человек, или нет?

— Назовите хоть квартиру, господин флигель-адъютант? Случись что с вами, с нас ведь спрос?..

Сдать явку самого Азефа? Ещё чего! Хотя, с другой стороны… Мне что, детей с Азефом крестить? Скажу номер квартиры, и чего? Опять же – страховка не помешает!

— Семнадцать, — коротко отвечаю я.

И, твёрдым шагом перейдя мостовую, уверенно открываю дверь парадного. Отметив про себя, что количество окон при последнем подсчёте сравнялось-таки. Теперь и справа, и слева получается тридцать пять, как и мне лет. Хороший знак? Сейчас и проверим.

Довольно просторный холл, всё чистенько. Ожидая попасть в подобие современного семейного общежития, я удивлённо осматриваюсь по сторонам: хоть место это позиционируется как жильё не для богатых и расположено почти на окраине, однако ж… Стены украшены лепниной с претензией на художественную, над головой высокий арочный потолок… Стена справа полностью увешана почтовыми ящиками с номерами, почти совсем как в моём времени. Под каждым размещена именная табличка владельца, и я быстро нахожу квартиру, под номером…

Обнаружив, в общем, что искал, я стою и фигею. В буквальном смысле этого слова. Потому что читать я ещё не разучился, а на меня чёрным по белому смотрит короткая надпись: Е. Азеф. Под нумером семнадцать. Что называется, для корреспонденции.

Ожидая от искомого жильца чего-то таинственного и законспирированного, вроде «Мистер Хэ» или «Иванов И. И.» на худой конец, я действительно глубоко удивлён. Потому что вот так просто, да фамилия самого известного провокатора Российской империи, да в парадном доходного дома? У всех на виду? Дела. И только через пару секунд ступора до меня доходит, наконец, что для своих современников он действительно – обыкновенный Евно Азеф. Ничем пока не примечательный чувак с обыкновенным… Ну, почти обыкновенным именем. И фамилия эта обретёт зловещие черты значительно позже, став нарицательным для потомков. Впрочем, удивляться нет времени – полчаса, данные моим агентам для ожидания уже тикают, и потому необходимо торопиться.

Куда тут? На второй этаж, очевидно? Ну, ок. Преодолев лестничный пролёт через две ступеньки, я сворачиваю в полутёмный коридор. В доме царит почти мёртвая тишина, только мои шаги отдаются гулким эхом. Да где-то вдалеке, кажется, выше, слышен одинокий детский плач.

«Тринадцать», «четырнадцать»… К эху шагов добавляются гулкие удары сердца. Почти непроизвольно правая рука тянется к кобуре, поворачивая застёжку. «Пятнадцать», «шестнадцать»… Кобура расстёгнута, а ноги… Ноги ну никак не хотят идти дальше.

«Вернуться? Ну его, этого провокатора! А чего, собственно, я так испужался? Сам ведь хотел? Пол Питера обошёл ради этой встречи!..»

Подойдя к квартире с цифрой «семнадцать» я замираю буквально на мгновение. Чтобы в следующее, наплевав на свои страхи и подняв круглую скобу, приделанную к голове чугунного льва, начать опускать её на чугунный же кругляк. Такие вот штуки заменяют электрические звонки в прошлом… Лишь в последний момент услыхав за дверью мужские голоса.

Скоба замирает в каких-то миллиметрах от должного последовать звука «бам-м-м-м-м!». Как замираю и я. А провокатор-то не один?..

— Пешком пойдёте? — спрашивает утробный голос.

— …На извозчике, Евгений Филиппович… — доносится в ответ, и я вздрагиваю. Второй голос, кажется, мне знакомым?

— Пройдитесь, погода великолепная! Успеем ещё насидеться, не находите?

Взрыв хохота за дверью и металлический скрежет замка заставляют меня оглянуться в поисках убежища. И… И дореволюционные строители – молодцы! Не только потому, что создавали красивую архитектуру, так не похожую на современную. Но и потому ещё, что строили внутри неё множество всяких колонн, изгибов коридоров и разнообразных закутков. В один из которых, буквально в последнюю секунду и ныряю я, слившись со стеной.

Слышен скрип открываемой двери и вновь наступает тишина.

— Что-то не так? — знакомый голос вновь режет ухо. Где я мог его слышать? Причём, в ближайшее время? Сегодня… Вчера?!..

— Чутьё у меня, Михаил Владимирович… — слышу я. — Ой, чутьё… В последние дни сон – хуже некуда…

Михаил Владимирович, я не ослышался?!.. Князь Оболенский?!.. Голос – и точно, его! Вчерашний подлец-дуэлянт, адъютант великого князя Александра Михайловича, того самого Сандро, что допрашивал меня во Владике?! Выходит собственной персоной из квартиры провокатора Азефа?!..

— Полно, Евгений Филиппович, это всё погода… Ненавижу этот серый город! Ну-с, как говорится, до скорого?

— До скорого!

Шаги князя удаляются, гулко звуча в пустом коридоре. И это очень хорошо. Потому что иначе можно было бы расслышать удары, издаваемые моим сердцем.

Наконец, дверь закрывается и слышно, как возятся с замком. Сейчас, или никогда! Если постучаться прямо сейчас – Азеф наверняка решит, что князь вернулся, что-то забыв! Не будет никаких «кто там?» и прочих паролей, если они имеются. Ну же?!

«Бам-м-м – бам-м-м-м…» – опускаю я чугунную скобу несколько раз.

Несколько секунд тишины кажутся мне вечностью.

— Что-то забыли? — дверь широко распахивается. И прежде чем отдуловатого вида человек успевает понять, что перед ним вовсе не князь и как-то среагировать, на него уже чёрным зрачком глядит револьверное дуло. Прямо в переносицу. Прочь любые условности, разговор будет предельно прост.

— Можно? — делая шаг вперёд интересуюсь я. Не давая опомниться вмиг ставшему белым, как мел, отступающему человеку, захлопываю ногой дверь и наощупь поворачиваю замок. — Я пройду?

И когда тот натыкается на трюмо, и идти ему дальше некуда… А металл ствола упирается прямиком между глаз, я начинаю говорить. Я никогда не держал в своих руках чужую человеческую жизнь вот так буквально. Спорное это наслаждение, надо сказать… Но произнося всё то, о чём думал по дороге сюда, в этот дом, глядя в бегающие глазки мрази, которую и человеком-то назвать сложно… Я ловлю себя на мысли, что палец на курке совсем не дрожит. И если Евно даст мне такую возможность пусть одним движением, хоть малым намёком на возможное сопротивление, то я… Я выстрелю без каких-либо угрызений совести. Более того, я даже желаю, чтобы он дёрнулся, мысленно молю его об этом! Давай же, дай мне один шанс, ну?! Дёрнись? Но Евно этого шанса мне не даёт, нет… Слишком умён он и хочет жить! Прижавшись затылком к зеркалу, он внимательно слушает мою сбивчивую речь, скосив глазки к сальной, с крупными порами переносице. Говорят, Бог метит шельму, и рассматривая вблизи одно из не самых удачных его творений я осознаю, что пословица не лишена смысла: некрасивое, близкое к уродливому, жирное лицо, торчащие над толстыми губами редкие волоски усиков… Даже рыхлая фигура с выпирающим животом и неряшливая одежда – всё кричит, вопит о том, что передо мной пресмыкающееся, обладающее одним лишь условным рефлексом – жаждой наживы! И как такому вот экспонату могли верить по-настоящему идейные, готовые жизнь отдать за убеждения, люди? Неужели не чуяли, не замечали? Всё ведь написано на нём, как на полотне, стоит только присмотреться внимательней!

— …Я знаю о тебе всё, подонок… — завершаю я. — А твоё личное дело… Папка с твоим личным делом будет отлично смотреться на товарищеском суде боевой организации эсеров. Хотя, какой ты им товарищ, гнида?.. — указательный палец всё сильней вжимается в металл курка. Ещё секунда, и я…

— Чего вы хотите? — его губы, наконец, разжимаются.

— Ты расскажешь мне всё, что знаешь, слышишь?! И если я поймаю тебя хоть на малейшем, уловил? Хоть на малом несоответствии… — я с силой прижимаю дуло к его лбу. — Мне тебя не жаль, Евно Азеф, помни об этом!

— Спр… Спрашивайте!

— Фамилия вышедшего отсюда пять минут назад?!

— Об… Оболенский! — от страха он начинает заикаться.

— Хорошо! Какое отношение Оболенский имеет к боевой организации эсеров? Ну?!.. — я хватаю того за ворот. — Говори!..

— Н-н-н… Никакого! Он… — Азеф спотыкается на полуслове.

— Что «он»? — с силой встряхиваю я стремящееся обвиснуть тело. Ещё обморока мне не хватало, клиент только-только созрел! — Что «он», или я стреляю? Раз… Два-а-а-а…

— Д-деньги. Он снабжает деньгами…

— Он лично?!..

— Г-говорит, что да, но… Д-думаю, не он сам… Ув-верен!..

— Кто платит?! Ну?!!!..

— Тот, чей он адъютант… — едва слышно выдыхает полумёртвый от ужаса провокатор.

Воистину чудны дела твои, Господи! Вспомнив бородатого человека, который был ошибочно принят мной во Владике за императора Николая и его взгляд с ленивой поволокой, я внутренне содрогаюсь. Нет, всё понятно – Романовы, монархия… Глупость, несущая за собой народную кровь, личные интересы, переходящие в кровопролитные войны… Но чтобы вот так, внаглую пилить сук, на котором сидишь, финансируя террор, ради амбиций и влияния?!.. Впрочем, о чём это я? Сейчас, к примеру, передо мной дрожит и кажется, уже обоссался со страху – отличный представитель такой породы людей. Разве, рангом пониже да внешне менее презентабелен. Но суть одна – таких сволочей хватает везде. И чем выше смотреть, тем влиятельнее сволочь… Этот – предаёт своих товарищей, революционеров. Тот – семью и страну.

Я с ненавистью отшвыриваю трясущегося подонка от себя. Потеряв равновесие, тот беспомощно валится в угол, увлекая за собой вешалку. Из-под груды наваленной на паркете одежды начинают раздаваться душераздирающие всхлипы и рыдания, но издающего их мне ничуть не жаль. Дело остаётся за малым – усадить мразь за стол и вручить перо с бумагой. Да тщательно, как можно более подробней и детально заставить его всё написать. Про Оболенского с Александром Романовым, про охранку и эсеров… Про прошлые и будущие «акции», как у них именуются, кажется, теракты… Заставить написать за жирной, издали видной подписью: «Евно Азеф», чтоб в металле было отлито, а после… Ну, не готов я ещё самолично казнить и убивать. Воевать – могу, а выстрелить в безоружного, пусть даже и подонка – нет уж, увольте. Пусть с ним охранка разбирается, благо, теперь есть, кому… Спиридовичу такой презент подброшу – второй день парень работает, а уже вскрыл вселенский, считай, заговор!..

Впрочем, пора прекращать ломать комедию, не то сейчас весь дом сбежится. Подойдя к вороху одежды, под которой уже несколько попритих хозяин квартиры, я ворошу ногой волосатое пальто:

— Подъём, Евно, хорош реветь! Пошли за стол, займёмся делом! Ну же, чего разлёгся?! Мужик ты, или…

Закончить я не успеваю. Что-то с силой ударяет меня в грудь, и только потом в сознание, оглушая, врывается сухой хлопок. Хлопок, который за время пребывания здесь, в прошлом, я не спутаю ни с чем и никогда – ибо наслушался их до конца своих дней. С лихвой и перебором. В сознание вместе с ударом врывается звук револьверного выстрела.

— Ах ты…

Чувствуя, как подкашиваются ноги я пытаюсь поднять правую, так не вовремя опущенную руку с наганом – а она, рука, совсем не слушается хозяина… Ну же, давай рука, стреляй туда, в этот ворох одежды! Мозг – дай приказ пальцам начать работать, как работали они всегда, с самого детства, убей этого гада, пока ещё можешь, ведь он только что тебя убил! Убил?.. Как странно звучит… Ведь я пока ещё живой, пусть и беспомощно валюсь на пол… Но… Бессильные пальцы предательски разжимаются, так и не подчинившись приказу нервного центра. И почти сразу, неожиданно, мне становится всё… Рав… Но.

Всё равно на стук, с которым я свалился на пол – что с того, что стук, я ведь почти не ощущаю боли!

Без разницы мне и на грохот рядом… Очевидно, это Азеф отодвигает вешалку, подымаясь на ноги? Молодец! Ну, что ж, ему так и надо поступать, он ведь не убит, как я?

Абсолютно наплевать на то, что должно произойти дальше. Сейчас он должен сделать контрольный выстрел, мне в голову. Я часто видел это в фильмах, много читал о таком: в новостях, в художественной литературе… Киллеры всегда делают «контрольный», после которого – всё. Странно, но мне совсем не страшно, хоть я много раз и представлял это на себе… Интересно, мир сразу схлопнется и тут же наступит ничто?

Меня не волнует даже громкий шум, внезапно ворвавшийся в помещение, шум, похожий на топот и вместе с ним чьи-то крики. Кто-то кричит, точно… Наверняка, это сбежались соседи? Ещё бы – стреляли же…

Хлопок. Ещё один. И ещё целых два подряд – один за другим. Зачем же столько контрольных, Азеф? Неужели ты не можешь попасть в голову неподвижно лежащего человека? Эх, ты, а ещё провокатор…

Чьи-то руки бережно подхватывают меня, разворачивая на спину.

— Господин флигель-адъютант!!! Господин флиг… Быстрей на улицу, Пашук!!! Доктора из-под земли достань, или головой ответишь!!!

Проворные руки бесцеремонно начинают рвать на мне китель, лишая его пуговиц. Я хочу сказать их хозяину, что не надо, можно ведь просто расстегнуть, но почему-то не получается. И последнее, что я чувствую – как что-то туго стягивает мне грудь, лишая возможности полноценно дышать. Эй, как же я без возд… И наступает тем-но-та.

17 августа, среда

Ночью пришла телеграмма, что Маньчжурская армия вышла, наконец, в прямую видимость крепости Порт-Артур. Японцы отступают. Всё утро провёл в дурмане после этого! Кажется, Господь вновь на нашей стороне!

Ездили в Красное Село на Егерский праздник, снялись группой с офицерами.

Собрался Комитет министров, после обеда заседали до позднего вечера.

P.S. Получил неприятное известие о ранении новоназначенного флигель-адъютанта С. неустановленным лицом в столице. Больного в беспамятстве доставили в Царское Село – глупость, надо было оставить в городе. Распорядился приставить Боткина и сделать всё возможное. Ужинал у мама, читал до позднего вечера.

20 августа, суббота

Утро было тихое, холодное и туманное. Ездил к обедне с тремя дочерьми.

Итак, реформа. С первого сентября начинает действовать Совет Министров, новое объединённое правительство. Возглавит сей орган, несмотря на активное нежелание, П. А. Столыпин. Новым манифестом провозгласил созыв нового органа – Государственной Думы, срок первого созыва установил не позднее второй половины октября. В Петербурге крайне неспокойно, рабочие бастуют.

P.S. Флигель-адъютант С. весьма плох – ранение тяжёлое. В себя пока не приходил. Однако Боткин утверждает, его жизнь вне опасности.

22 августа, понедельник

Свершилось! Порт-Артур вновь наш, японцы сброшены в море! Много пленных, Япония, по непроверенным слухам, сегодня запросит мира. Жду английского посла после обеда.

— Э-э-э-эй… Помогите!.. Э-э-эй!.. Тону!..

Бесполезно кричать. Ненавижу море! Теперь – точно ненавижу… Волны захлестывают, и держаться на поверхности все трудней. Я наглотался воды на всю свою будущую жизнь. Похоже, недолгую. Кто там говорил, что соленая вода держит тело на поверхности? Смело плюнуть в лицо и растереть ладошкой. Тянет ко дну…

Ничего не помню – как я здесь оказался? Почему я в море, хотя должен быть… Где я должен быть?! Море, откуда-то я уже это помню… Упал с корабля? Какого?!..

Пытаюсь лечь на спину и расслабиться: вроде бы так надо поступать для экономии сил?.. Где-то читал или видел в кино… Умирать все же очень не хочется!..

Сквозь плеск волн пробивается посторонний звук. Неужели корабль?!. Ура, я спасен! Сейчас главное не паниковать, дождаться подмоги! Моментально переворачиваюсь и пытаюсь оглядеться. Корабль!!!

Недалеко, примерно в километре от меня, возвышается серая громадина! Она движется как раз сюда, в мою сторону!

Я из последних сил машу руками и захлебываясь кричу:

— Тону-у-у-у!!! Спасите!!! Хелп!!! — неожиданно для себя самого перехожу я на английский.

Темная громадина приближается, видна вытянутая, выходящая далеко за корпус палуба и одинокая, короткая труба. Удивительно… Авианосец? Значит, американцы? Но откуда современный американский авианосец в пятом году? Или, не в пятом?!.. Плевать, хоть римская триера до нашей эры, только спасите меня! Волны накатывают одна за одной, то поднимая, то вновь опуская. От этих качелей уже неслабо мутит, если что. Сил почти не остается, но я собираю в кулак последние:

— Хелп, плиз!..

Громкий гудок. Заметили! Теперь только не захлебнуться, только дождаться помощи!

Огромный серый корпус увеличивается, нависая надо мной. Что же так медленно, вытащите же меня поскорей!!!

К шуму, издаваемому авианосцем, добавляется посторонний, нарастающий с каждой секундой, гул. Вертолёт! Вон он, совсем близко!!! Оттуда тянется трос с человеком, это спасатель! Ура!!!

Делая несколько отчаянных гребков, «на зубах» плыву в его сторону, приближаясь к своему избавлению. Гребок, ещё один… Я хватаю протянутую руку, намертво вцепляясь в неё всей пятернёй. Оторвать сейчас меня не сможет никто и ничто. Хоть сам Посейдон, мать его… Который меня чуть не утащил в свое царство, да фиг тебе теперь! У меня есть протянутая рука, и пошел ты, Посейдон. Я спасен!

— Держись, мля!.. — по-русски орёт мне голос, перекрикивая шум лопастей. На меня уверенно, не церемонясь, цепляют что-то вроде страховки альпиниста.

Я удивлённо подымаю голову. Не американцы? Русские?!.. Но… Повернувшись в сторону корабля, я оглядываю громадину. Это не «Адмирал Кузнецов», ничуть… Скорее, «Рональд Рейган», судя по размерам, хоть и какой-то странный… Да и вертолёт совсем не милевский… Что такое?

Последнее, что я вижу, когда трос начинают подтягивать вверх, это огромную, выполненную золотом надпись на кириллице, украшающую борт авианосца. Надпись «Адмирал Рожественский». И то ли от перегрева на солнышке, то ли от того, что наглотался солёной воды… То ли ещё от чего… Но мне становится плохо и я отключаюсь. Потому что никогда и ни при каких условиях ни в России, ни в Советском Союзе… Да хоть где. Не существовало и не могло существовать авианосца с таким именем.

Не хочется открывать глаза… Так спокойно и комфортно находиться внутри себя, отделённым от внешнего мира стеной из закрытых век. Тело расслаблено, нигде ничего не болит и не ломит – редкое ощущение, чем старше становишься, тем больше его ценишь… Впрочем, не так уж я и стар, мне всего лишь тридцать пять? Тридцать пять, но за эту треть века я успел нахвататься впечатлений на несколько жизней. Особенно, за последние три месяца, в прошлом… Три месяца в прошлом!!! Нет-нет-нет, только, не там… Господи, пощади, а? Давай я окажусь не в прошлом, а в нормальном, о-кей? Ну, там, где мобильная связь, чемпионаты мира по футболу раз в четыре года и аптека за углом? С антибиотиками, бактерицидным пластырем в целлофане? И чипсами с пивом по пятницам!!! Чего тебе, Господи, стоит, а?!..

Я осторожно пробую пошевелить указательным пальцем правой руки, не открывая глаз. Ну её, эту реальность, начнём с малого! Та-а-а-ак… Палец послушно подчиняется, сгибаясь, как ему и приказано. Приказано… В памяти всплывает мысль, связанная именно с приказом и неподчинением. Конечности… Точно!!! В голове вихрем проносятся последние зафиксированные события. Меня же убил Азеф! Подло, из-под вороха одежды. А потом я оказался в море, и меня подобрали, подобрали… Подобрали с авианосца, мать его, «Адмирал Рожественский»!!! Ни фига себе… Это что, я так на будущее повлиял? Нет там, случайно, хоть тральщика какого, носящего скромное название «Поручик Смирнов»? А что, я был бы не против… Это значит, что меня вернули в будущее? Обратно? Ур-а-а-а!!!

Осторожно открываю глаза. Темно, как в ж… Короче, темно. Как в жизни! Если я на корабле и авианосец – не плод воображения, это значит, должна быть качка? Но кажется, всё статично, да и тишина вокруг – гробовая?

— Эй, есть тут кто-нибудь?.. — мой голос звучит хрипло и странно. Будто принадлежит не мне. — Эй?..

Рывком я сажусь на кровати, и… И охнув, тут же валюсь обратно – неимоверная слабость во всём теле едва не позволяет даже сесть.

— П… Помогите!..

Я умер? Попал в чистилище и сейчас меня будут распределять, да? Или, что там делают, в чистилище? Не чистят же?! Признаться, я не силён в христианских нюансах и понятия не имею, что происходит с душой в обозначенном месте. Но в том, что ничего хорошего, особенно учитывая мою малоправедную жизнь – не сомневаюсь.

Хрип моего дыхания (уже лучше – потреблять кислород, а тем более хрипеть душа явно не должна) нарушает посторонний звук. Слышен скрип открываемой двери и помещение освещается слабым светом.

Вот, сейчас придёт злой чёрт, возьмёт меня за шкирку и утащит в… А свеча у него – дорогу освещать, мало ли – спуск крутой, споткнётся ещё! Но это не чёрт… И похоже, даже не чистилище – разве только, ангел? Потому что лёгкие, почти невесомые шаги приближаются вплотную, и нежная ладонь ложится на мой лоб.

— Вы очнулись?..

Где я мог слышать этот голос? Ну же, где? Мало какие голоса способны заставить моё сердце стучать, словно индейские тамтамы! Но этот – заставил! Нет, откуда? Не может быть! На авианосце «Адмирал Рожественский» – точно, не может быть её! Да и как она могла бы обернуться из Владика, если предположим, я всё ещё в пятом году, за несколько дней? Сколько я пролежал в отключке? День, два? Ну пусть – неделю!

— Вы – кто?.. — задаю я, наверное, самый идиотский вопрос в моём положении. Потому что всё уже понимаю.

Свеча поднимается выше и из темноты проступают знакомые, ой как знакомые черты девичьего лица: чуть вздёрнутый носик и два большущих, как у того смайлика в соцсетях, глаза. И ничего больше… Это она!!!

— Не узнаёте? — голосок вдруг грустнеет.

Ещё в детстве мама говорила, что язык мой – враг мой. Потому что я не придумываю ничего лучшего, чем сквозь слабость заявить в ответ:

— Э-э-э… Если вы не Валентина Терешкова и не Савицкая – то каким образом, не пойму?!.. Так быстро приехали?..

Уже в процессе понимая, что говорю чего-то не то. Ну откуда Елене Алексеевне Куропаткиной, девушке из начала двадцатого века знать о советских космонавтках, ей-богу? Кара следует незамедлительно:

— Пф-ф-ф… — свеча дёргается, едва не погаснув. — Знаете что, господин Смирнов!!! Могли бы и умолчать о ваших… Пассиях!

Гневный огонёк свечи, воспарив в высоту, начинает уверенно удаляться. Вместе с мимолётным видением той, которую… Которую, в общем, люблю – чего греха таить! И никаким космонавткам, пусть они и достойнейшие женщины, с этой девушкой не сравниться!

— Елена Алексеевна, это не то, что вы подумали!!!.. — вновь пытаюсь подняться я и обессиленно падаю со стоном. — Я правда, очень вам рад и даже не надеялся… Но как вы так быстро… Какое сегодня число?..

— Утром было четырнадцатое. — Огонёк замирает у выхода. — Но сейчас уже ночь, и потому…

— Августа?!

— Сентября, господин Смирнов! Через три дня будет месяц, как вас… — её строгий голос вдруг срывается. — Как вас едва не убили…

Четырнадцатое сентября, мама дорогая!!! Я почти месяц провёл в отключке!!!

— Где я?

— Вы – в Александровском дворце Царского Села! А я… Я уже десять дней ухаживаю за вами, господин ловелас! Быстро же вы, как я вижу… Ухаживаю по протекции Павла Ивановича и с разрешения их величеств, между прочим! Но это ни о чём, слышите? Ни о чём ещё не говорит! Так что имейте в виду, господин… Ой!.. Вам плохо?! Простите меня, слышите!!! Вам ведь нельзя волноваться…

Она подбегает ко мне и я чувствую, как что-то холодное касается лба, но ситуацию это не спасает – я позорно вырубаюсь. Четыре недели в бессознанке – мда… Случится же такое?

Кто может повелевать монархами? Господь Бог, скажут мне в ответ? А вот и нет! Точнее, да, наверняка, но в мире материальном царями, королями, президентами и даже римским Папой, готов спорить, управляют вовсе не люди в чёрном, как думает фанат теории заговора и одноимённого американского фильма. Управляют ими люди в белом, то есть – доктора. Именно доктор может приказать пациенту подготовиться, к примеру, к клизме, и человек, способный стереть нажатием кнопки пять материков с лица Земли покорно примет подобающую позу. А куда деваться? Врач прописал, так что – молчу, молчу… В моём клиническом случае всё оказалось хоть и проще (клизм при пробитии лёгкого не прописывают что в пятом, что в две тысячи двадцать пятом), но лечащий врач Боткин распорядился окружить меня полным покоем. Распоряжение, причём, распространилось на всех, включая царствующую семью. Да-да, это тот самый Евгений Сергеевич Боткин, интеллигентный бородач лет сорока с высоким лбом и безупречными манерами русского дворянина. Расстрелянный вместе с царской семьёй в Екатеринбурге спустя десяток с гаком лет. Навещать же меня, вплоть до особого распоряжения медицинского светила, имеет право лишь Елена Алексеевна – она остаётся дежурить в моей комнате по ночам. Да и то, исключительно потому, что прошла школу медицинских сестёр, или как там у них это называется… Сестёр милосердия при Красном кресте, кажется. Честно говоря, для меня, человека двадцать первого столетия подобное выглядит неуместно, что ли? В общем, первое время было порядком неловко – мало приятного, когда при любимой тобой девушке меняют повязку с сукровицей, но… Но девушки из высшего русского общества – на то они и девушки из этого общества, в общем. Действуя максимально тактично и ненавязчиво, Елена Алексеевна сумела свести к минимуму щекотливые моменты. К тому же, помимо неё за мной ухаживают две местных сиделки, так что всё нормально. Ну, почти.

В первый же день, как я пришёл в себя, я попытался-таки качнуть права и вытребовать к себе Спиридовича. Для сообщения, скажем, некоторых деталей касательно услышанного у Азефа, но… Но наткнулся на такую холодную стену непонимания и возмущенный взгляд Боткина, что решил не испытывать судьбу. Нет, так нет. Однако, по скудной информации, вытянутой, несмотря на запрет из Елены Алексеевны (женское сердце – оно такое, особенно, любящее), я знаю уже, что в государстве прошла масштабная правительственная реформа. Как знаю и то, что с Японией заключён мир на условиях Российской империи – ура, и ещё раз – ура!!! Порт-Артур, как и Квантунский полуостров возвращены к довоенным условиям, а Империя восходящего солнца нервно курит в сторонке, отсиживаясь на своих островах… Значит, случилось, сработало? И те люди, что погибли благодаря моему вмешательству – умерли не напрасно? Дай-то Бог! Но только вот… Только вот того иммунитета, что был у меня во время русско-японской войны, у меня, похоже, больше нет. Иначе я не валялся бы между жизнью и смертью целый месяц, а ведь во время всей, слышишь, Карл?! Всей русско-японской войны меня не зацепил даже малый осколок! Там, где в фарш крошило людей в двух шагах от меня, я отделывался лишь лёгкими контузиями. А теперь – один-единственный выстрел, и смертельное, по словам Боткина, ранение. Тот до сих пор диву даётся, как я выжил… Значит, моя миссия ещё не окончена? Я для чего-то нужен?

За окном брезжит рассвет. Сквозь тёмные шторы комнаты пробиваются первые лучи осеннего солнца – и я наблюдаю за переходом от ночи к дню с равнодушием философа. Ну, да – всё пыль, и солнце с империей, и будущее, которое не написано, как оказывается… И прошлое, которое я меняю. Тут, в комнате Александровского дворца царит почти гробовая тишина – их величества выделили мне комнату в самом тихом его крыле, на втором этаже, подальше от шумных коридоров. Но и на том спасибо – знал бы я, что в моей судьбе будет принимать участие не абы кто, а сам Николай Второй, дюже бы подивился, наверное! Слух улавливает тихие шаги за дверью – значит, наступает время процедур и утреннего посещения.

— Ну-с, господин Смирнов, я вижу, вы делаете серьёзные успехи? — доктор Боткин как всегда учтив и интеллигентен. — Температура отсутствует третий день, аппетит – сам завидую, глядя на вас! С сегодняшнего дня можете приступать к пешим прогулкам в парке. Разумеется, под присмотром… — он оборачивается к выходу и добродушно улыбается. Где-то там, за дверью, вердикта эскулапа ожидает Елена Алексеевна. — В общем, под присмотром сами знаете, кого!

Я покорно киваю – чего уж там, присмотр надо мной таков, что… Что муха не пролетит! За ту неделю, что я пришёл в себя, Елена Алексеевна не отходит от меня ни на шаг. Евгений Сергеевич, между тем, продолжает прохаживаться взад-вперёд по комнате, поглядывая на меня с любопытством:

— Признаться, в моей практике вы уникальный случай! После подобного ранения, да с такой кровопотерей… Как правило, шансы выжить после повреждения лёгкого и без того невелики, но вас, милейший, спасает Господь, не иначе! Кстати, мне никак не даёт покоя ваш шрам в подбрюшье…

Боткин подходит с явным стремлением сдёрнуть с выздоравливающего одеяло. Выздоравливающий же, однозначно не желая касаться данной темы, с упорством сумасшедшего натягивает его на себя. Удивлённо оглядев непокорного больного и пробормотав что-то вроде «ну да, ну да», врач задумчиво отходит в сторону. Впрочем, коснуться запретной темы будущего придётся в любом случае. Деваться некуда.

Вообще доктор Боткин – невероятный интеллигент и профессионал, это прослеживается в каждом его движении. Спокойный, уравновешенный, никогда не повышающий голоса и умеющий внимательно выслушать собеседника человек. Его бы в наше время да оборудования ему подбросить соответствующего, но… Я, кстати, уже целую неделю мучаюсь во время его визитов, собираясь рассказать о некоторых медицинских достижениях… Ну, хотя бы двадцатого века, что ли… Что смогу, во всяком случае. И возможно, сейчас тот самый момент:

— Евгений Сергеевич! — начинаю я. — Мне приходилось немало путешествовать, и… — я старательно подбираю слова.

— И?.. — выходит врач из задумчивости.

— И один из стариков в одной глухой сибирской деревне… По фамилии Вишневский, между прочим, поведал мне рецепт одной чудодейственной мази… — выпаливаю я, красный от стыда. Врать всё же так и не научился толком.

— Мази для чего? — немедленно реагирует Боткин.

— Мази от… Ну… От гноящихся ран! Он сообщил мне три компонента, но я уверенно помню лишь два: дёготь с касторовым маслом. А вот третий… Ксерок… Ксило… Не помню!!!

Я морщу лоб. Оказывается, не так-то это и просто, сообщать девайсы будущего предкам! Ну, что вот за хрень этот третий, последний компонент? Боткин мне, судя по недоумённому лицу, помогать явно не собирается. Не хочет, или не знает? Я с надеждой смотрю на Боткина, но лицо его остаётся непроницаемым. Вот же, блин…

— Не помню! — сдаюсь, наконец, я. — Евгений Сергеевич! Раз мне можно начинать гулять в парке и вообще, могу я, наконец, встретиться с господином Спиридовичем? Я у вас тут как в тюрьме, ей-богу!

— Можете. Более того, — он смотрит на часы, к обедне вас должен навестить государь, так что приготовьтесь, я ничего не имею против. Поскольку, голубчик, ваша жизнь теперь вне опасности… Да, за дверью ожидает господин генерал-адъютант его величества…

— Павел Иванович?!..

— Господин Мищенко.

— Так чего же мы ждём?!

— Куда вы, молод… Да стойте же!..

Но я ничего не слушаю. Вскочив с кровати почти в чём мать родила, подштанники не в счёт, я шлёпаю босиком к двери. Мищенко, родной ты мой… Ну, наконец-то! Как же мне тебя не хватало!

Наплевав на угрожающие вопли Боткина за спиной, я распахиваю дверь и позабыв о субординации немедленно падаю в крепкие, пахнущие табаком, объятия. Павел Иванович, дорогой… Твёрдый ком подкатывает к горлу, мешая что-то сказать. Сказать о том, к примеру, что меня тут едва не убили, и я месяц провёл в коме… Что как же меня задолбало это всё, и вообще – почему так долго-то? Я неделю уже в сознании, так какого лешего не пришёл раньше?! А?!..

— Гм… Господин флигель-адъютант, подштанники – не лучшая форма одежды, прошу заметить! — шепчет мне в ухо знакомый голос. — Учитывая, что на нас смотрит дама.

В запальчивости я даже не замечаю стоящую рядом и старательно отворачивающуюся Елену Алексеевну… Кажется, улыбающуюся. Какой позор! Мищенко тоже сияет, словно тульский пряник. И пока я мчусь за одеждой, красный от стыда, как рак, громкий голос Мищенко обрывает недовольное ворчание Боткина:

— Евгений Сергеевич, покорнейше прошу разрешить мне переговорить с вашим буйным пациентом с глазу на глаз! Дело срочное, отлагательств не терпит. Дадите час?

— Говорите, чего там… Разве господина Смирнова удержишь… — разводит руками Боткин. — Полчаса!

Пройдя рядом и исподтишка погрозив мне пальцем, тот оборачивается у самого выхода, делая угрожающее лицо:

— До моего возвращения на улицу ни ногой! Сперва замерим температуру, позавтракаете и вот тогда… Под моим личным присмотром… Павел Иванович?! — доктор строго подымает брови.

— Прослежу лично! — согласно кивает Мищенко.

— Под вашу ответственность!

Дверь закрывается.

— Павел Иванович, как же я рад… — я впопыхах натягиваю на себя новый, с иголочки мундир. Старый был чуть великоват, а этот аккурат в пору! Как в нём родился – похоже, мерки сняли, пока в коме отдыхал… Обнаружил его на плечиках, когда пришёл в себя. — Вас, кстати, можно поздравить! Война выиграна… — торопливо зашнуровываю я ботинки.

Заложив руки за спину, генерал делает несколько шагов по комнате, молча слушая меня. С интересом останавливается у столика с перевязочным материалом, трогая изогнутые ножницы и что-то бормоча себе в ус. Затем, резко развернувшись на каблуках, извлекает из планшетки свёрток. Всё так же молча протягивая его мне.

— Что это? — осторожно беру я шуршащую бумагу.

— Ваше? — усмехается он. — Доставил вместе с сейфом, лишь сегодня снял печать и с разрешения государя самолично сейф вскрыл.

Осторожно разворачивая пакет, я вдруг чувствую, как бешено начинает колотиться сердце. А перед глазами от волнения бегут красные круги – видно, не зря Боткин опасался, я всё ещё слишком слаб для таких потрясений! Не прошло и полугода, как я в последний раз держал его в руках, в каюте Рожественского на броненосце «Суворов»… Не прошло и полугода, а кажется, что минула целая жизнь! И вот он снова в моих руках – телефон из двадцать первого века тут, в одна тысяча девятьсот пятом году, во дворце государя всея Руси… Не верю!!!

Я осторожно вынимаю продолговатый чёрный корпус. Как же непривычно ложится в руку – действительно, будто целая жизнь прошла! Так, стоп! В последний раз заряда оставалось процентов тридцать, и по идее, если покойный адмирал после сражения не пытался дозвониться в Питер с победной реляцией (в чём сильно сомневаюсь), то… Хотя, вряд ли – четыре месяца, пусть даже был выключен, всё равно батарея сядет…

Мищенко с интересом наблюдает за моими манипуляциями, не вмешиваясь.

Дрожащей рукой я с силой вдавливаю кнопку, затаив дыхание… Раз, два… Ну же?!..

Чуда не происходит – аппарат не подаёт признаков жизни. Хотелось бы верить, что не сдох, а всего лишь разрядился! Вроде бы, на корабле мы с Матавкиным всё сделали правильно: я извлёк аккумулятор и протёр все внутренности корабельным запасом медицинского спирта… Значит, остаётся надеяться, что телефон просто разрядился от времени! И поэтому требуется, требуется…

— Ну, как успехи? Работает? — нарушает тишину Мищенко.

— Нет, Павел Иванович, пока нет… — я усиленно шевелю извилинами. Так, что там этому девайсу надо, кажется, пять вольт? Мини юэсби? Где я тут юэсби-то возьму, в пятом-то годе?!.. Поэтому, придётся заряжать сам аккумулятор. Не спалить бы… Электричество во дворце имеется, остаётся выяснить его стандарты да соорудить зарядник.

— Вышло из строя? Ну, оно? Как оно у вас называется? — кивает генерал на смартфон.

— Смартфон…

— Смарт… Что?

— Телефон, говоря проще…

— Ну! — Мищенко старательно не подаёт виду, пытаясь скрыть удивление. — Так что с этим смарт… Телефоном? Вышел из строя?

— Надеюсь, что нет… — сняв крышку, я бегло осматриваю аккумулятор и внутренности. Разводов соли на первый взгляд не видать, но это ещё ничего не значит – коррозия штука такая… Ладно, чего гадать – надо сделать зарядку да проверить. Единственный способ!

— Что же требуется для запуска? Этого… Смартфона? — генерал с трудом выговаривает новое слово, от чего я едва не прыскаю со смеху.

— Что требуется? — морщу я лоб. — Толковый инженер по электрической части да небольшая мастерская с оборудованием. Чтобы сделал то, что я скажу. Надеюсь, больше ничего!

— Будет сегодня же… — Мищенко извлекает из планшетки блокнот и ставит в нём пометку карандашом.

Ну и отлично!

Отложив девайс в сторону, я встаю на ноги и подхожу к зеркалу, поправляя по дороге воротничок. Придирчиво оглядев отражение, остаюсь больше довольным, чем нет: на меня смотрит похудевший, но вполне себе живой и даже слегка улыбающийся поручик по адмиралтейству. А раз так, то… Когда там визит ко мне государя? В обед? Государи меня ещё не навещали, ни в этом времени, ни в другом, а посему – надо подготовиться. К примеру – сходить в парк и подышать свежим воздухом в компании… В компании! Всё ещё будет, Слава, всё ещё будет! Сделаем мы тут и авианосец «Адмирал Рожественский», и даже буксир «Поручик Смирнов», если повезёт!

Едкая питерская грязь мгновенно налипает на начищенные в Царском Селе ботинки, не успеваю я спрыгнуть с подножки и сделать несколько шагов по перрону. В довершение всего встречающий офицер, похоже, где-то потерялся, и местное свинцовое небо не упускает возможности оросить холодным дождём незадачливого путешественника во времени. То есть, меня. Да уж, климат тут – отдельная история! И мне до сих пор не понятно: почему ссылали в России в Сибирь, а Петербург, к примеру, столица империи и вообще: Северная Венеция? Несправедливо и неправильно, считаю! В Томске во второй половине октября куда как теплее, помнится…

Кляня на чём свет стоит недотёпу встречающего, погоду и в конце концов себя самого (как ни крути, моя была идея посетить открытие первой Государственной Думы самолично – это ведь история, ёлы-палы, а я же любопытный – Зимний дворец, торжественный приём, все дела), я закуриваю папиросу и прижимаюсь к фонарю. Тут меньше капает. Уходить нельзя – встретить меня должны у последнего, пятого вагона, и посему придётся мокнуть. Российский, мать его, бардак. Впервые выбрался в город, спустя два месяца после ранения, и такая подстава!

Царскосельский вокзал – он особый. Нет здесь ни торговок с пирожками, ни бабок в рязанских платках, выгружающихся с гигантскими корзинами и кучей детишек из вагонов… Ни шума, ни суеты – как никак, первый вокзал страны, отсюда царская семья отправляется. Всё вокруг чинно и благородно: и минимум встречающей публики, состоящей в основном из военных и людей в строгих сюртуках, и максимум полиции, придирчиво оглядывающей прибывающих и отправляющихся. А сегодня, в связи с торжественными мероприятиями в городе, охрану усилили вдвое: видна группа в мундирах как в начале перрона, так и в конце. Но, просто наблюдают, документы не проверяют – в России начала двадцатого столетия такое вообще не принято, и не скажу, что это на пользу… Я хоть и сам не особый любитель «органов», но пользу они иногда приносят. Впрочем, и документы здесь так себе – подделать на раз-два. Разве, печать гербовая – так и что? Умельцев хватало во все времена…

Поплотней закутавшись в шинель, я тоскливо смотрю в сторону входа в здание. Офицер охранки, насколько понимаю, должен появиться именно оттуда. И как бы встретить флигель-адъютанта его величества, который, как бы, ради этого свалил от вездесущего Боткина если что, и загодя уведомил ещё вчера коллег из спецуры в Царском Селе о месте и времени прибытия, шьорт его дьери!!! Что за безалаберность такая?! Я тут, понимаешь, державу спасаю, смартфон им включил, чертежи Калаша передал (нашлись в скачанной литературе), двигатель внутреннего сгорания современный нарисовал (фигня, что от чуждой Родине «Тойоты Короллы», собственником которой являюсь в своём времени. Японцы войну продули, в конце концов? Продули! Пусть теперь и платят репарации!)… А предки что? Даже встретить толком не могут! Неблагодарные, вот что я им скажу!..

Паровоз даёт протяжный гудок, выпуская облако пара, и под медленно набирающее силу «чух-чух» поезд начинает отваливать. В депо, или куда он там… Царскосельский вокзал – конечная, ну, либо начальная, станция. Смотря откуда считать.

Поскольку стоять под фонарём в отсутствии уехавшего пятого вагона больше не имеет смысла, а ледяная вода нашла себе удобную дорожку прямиком мне за шиворот, я, выругавшись сквозь зубы, тоже решаю покинуть место дислокации. И добираться до Дворцовой площади самостоятельно, без помощи столь неблагодарных предков. Тоже мне, пращуры!

— Господин офицер, кофием побаловаться с пряничком? А может, чего покрепче? — подмигивает мне румяный мужик в косоворотке, когда я прохожу у вокзальной лавки. — Промокли!..

Промок. Но начало мероприятия в два часа, а стрелки вокзальных показывают без четверти час. Едва успеваю! Если ещё извозчика возьму, здесь с ними всегда беда!!!

У выхода в город тесно и царит полумрак, и пока я помогаю какой-то даме с коляской вытащить на улицу перевязанные коробки (очевидно, с гирями), за спиной раздаётся:

— Обождём, Михаил Владимирович? Дождь кончится же когда-нибудь!

Михаил Владимирович… Я замираю. Много я знаю тут Михаилов Владимировичей?!.. Нет, не может быть… Да их в Питере миллион! Таких совпадений просто не бывает!

— Он здесь никогда не кончится… Ненавижу этот серый город! Идёмте же!

Кулаки сжимаются даже не от знакомого голоса, а от фразы, слышанной мной у квартиры Азефа. На улице Бульварной, дом пять, перед ранением. «Ненавижу этот серый город…». Ах ты падаль! И снова – случайно встретились? Так не бывает!!!

Когда доктор Боткин, наконец, разрешил меня посещать, то одним из первых моих визитёров стал новый шеф царской охранки – Спиридович. К слову сказать, пришёл он вовсе не потому, что мы крепко сдружились и последний беспокоился о моём здоровье – причиной стали мои навязчивые требования встречи с последним. Шутка ли: провокатор Азеф сообщает мне, что великий князь, сам Александр Михайлович Романов снабжает деньгами революционеров!!! А на квартире Азефа я застаю его собственного адъютанта Оболенского, караул, предательство!!! Надо бить, звонить во все колокола, арестовывать и предавать суду, Россию спасать, в конце концов!!! Господи, как же я умудрился не растерять с годами свою наивность…

Выпалив Спиридовичу всё, что видел и слышал, я, наверное, действительно ожидал какой-то реакции. Это ведь не Россия двухтысячных, здесь есть дворянство, честь, благородство? Самопожертвование и Правда, наверняка, и плевать, кто плохой: чиновник высокого ранга или сам родственник самого государя. Государя, революцию против которого его же дядя и финансирует, к слову говоря! Усилиями этого «дяди», между прочим, племянничка расстреляют вместе с детьми и женой, так чего же ты медлишь, Спиридович? Шеф спецслужбы, само название которой говорит об охране первого лица, эй?!..

— Вам надо поправляться, господин Смирнов… — с каменным лицом встал Спиридович со стула. — Поправляться и беречь себя! Евно Азефа мы ищем, ориентировки разосланы по всей империи…

— А Оболенский?! А…

Наверное, я действительно выглядел в тот момент сумасшедшим. Во всяком случае, на какую-то секунду мне показалось, что я вижу в глазах Спиридовича страх. Но – лишь на одну секунду. Снова присев на стул, тот заговорил со мной спокойно и медленно, будто с ребёнком:

— Господин Смирнов! Скажите, вам приходилось когда-нибудь принимать участие в сафари на слонов?

— В чём?!..

— В сафари, господин Смирнов. На слонов. Бывали в Африке?

— Н-нет… Но при чём здесь…

— Мне приходилось. А знаете, что случается, если ранить слона и дать подранку уйти? — Спиридович гипнотизировал меня взглядом своих голубых, с длинными ресницами на веках, глаз. — Знаете, господин Смирнов?

Я молчал. Выждав пару мгновений, шеф царской охранки медленно взял с тумбочки фуражку и снова встал. Сделав несколько шагов в направлении двери всё-таки обернулся, тихо закончив:

— Если слон-подранок ушёл и вы его не добили, господин Смирнов… То запомните: когда бы вы ни появились опять в саванне, сколько бы времени ни прошло… Но если вы вновь окажетесь в его владениях – он вспомнит вас и обязательно нападёт. И ничто не остановит его мести, поверьте. А слоны, господин Смирнов – это весьма и весьма страшные и могучие создания, особенно в ярости… Некоторые считают царём зверей льва – так вот, я с ними не согласен. Выздоравливайте!

И Спиридович вышел. Оставив меня в глубоких раздумьях о мире животных. Так поразительно напоминающий иногда наш, человеческий мир…

Кстати, о слонах: проклятие знания кто я и откуда странным образом не коснулось пока всего двух людей: собственно, неприкасаемого, строящего козни императорского дяди Сандро Романова, преспокойно гуляющего по театрам здесь, в Петербурге и нового наместника его величества на Дальнем Востоке, заменившего покойного Алексеева – Павла Ивановича Мищенко. Да-да, именно он и стал новым наместником, к немалому удивлению петербургской знати – всё Царское Село неделю гудело об этой новости, как растревоженный улей. И… Таковы причуды судьбы-злодейки – именно того человека, в совете которого я так нуждаюсь и присутствия которого мне так сильно не хватало в трудные моменты, рядом со мною теперь нет… Как мне показалось, Мищенко тоже не особо обрадовался новому назначению, пусть он полностью его заслужил и целиком достоин. Но – воля монарха не обсуждается, а работы у Павла Ивановича теперь – невпроворот: это и репарации от потерпевшей поражение Японии, и восстановление полуразрушенного Порт-Артура с изрядно потрёпанным флотом и изношенной матчастью. Новые, изрядно расширившиеся границы империи, огромная Маньчжурская армия и все те миллионы мелких и крупных дел, с которыми предстоит столкнуться человеку на его должности. Человеку служивому до мозга костей и далёкому от больших интриг. Чуждому, скажу прямо, каких бы то ни было интриг в принципе… Две таких разных, в корне противоположных личности: Александр Романов и Павел Мищенко, этакие Инь и Янь, оба знают мою тайну и обоих провидение пока щадит – в отличие от многих других. Странно… Быть может, им ещё предстоит сыграть в судьбе империи какую-то важную роль? А раз моя, Славы Смирнова судьба так тесно переплетена с Российской, то и в ней, родимой? На этот вопрос у меня пока нет ответа…

Я не оборачиваюсь, таща коробки кудахтающей дамы к выходу с вокзала. В ухо мне звучит ярко выраженный немецкий прононс:

— Герр официр, аккуратней, прошу!!! Умоляю, там ценнейший хрусталь, баккара!!!.. — семенит вслед за мной то ли мадам, судя по хрусталю. То ли фрау, по акценту.

«Нет, я что тебе, грузчик? Вон они стоят, кстати, за гривенник хоть на Луну паровоз утащат!..» – внутренне чертыхаюсь я, всё же бережней перехватывая пудовую ношу и стараясь не светить назад профилем. Голоса же следуют прямиком за нами – только бы не узнал Оболенский! Не время! Узнает – стычки не миновать, я себя знаю. Если и не размажу подлеца по стенке, наплевать на ранение (кстати, как там поживает офицерский суд чести?!), то вмажу разок точно, как пить дать. А Мищенко рядом нет, чтобы нас растаскивать… Меня сейчас интересует другое: раз судьба даёт мне такие жирные подсказки, и я всего за три раза (!) посещения Питера трижды встречаю эту рыжую личность… Быть может, стоит не ломать дрова направо и налево, как ты умеешь, Слава? А прислушаться к прорухе Судьбе?

Идея, пусть и идиотская, возникает в голове мгновенно: «Раз Спиридович вместе со своей охранкой (даже встретить не могут) не желают давать ход этому делу, то я и сам с усам. Как минимум, интересно, кто сейчас рядом с ним?

— На извозчике, Михаил Владимирович? — звучит за спиной.

— Ха! — гогочет Оболенский. — Попробуйте-ка, возьмите!!! Вы когда тут бывали, уважаемый, в последний раз? Ах, да – вы же с марта…

Я настораживаюсь: «С марта? Уж не сам ли Ильич шагает вслед за мной, позади?». Метафора так себе, конечно. Учитывая октябрятское прошлое и памятник в центре Томска. Да много ещё разных ассоциаций, если что – хоть тот же центральный проспект в родном городе… Это уже не глючные фантазии, навеянные покраской броненосца, Слава. Это Питер, тут всё серьёзно: город, в котором революции делаются!!!

— С марта… — скромно подтверждает собеседник.

Народ медленно выползает на улицу в узкое горлышко одной-единственной двери, создавая давку. Собеседник князя, кажется, дышит мне прямо в затылок… Вот если это Ленин! Такой молодой и юный октябрь впереди? Да в затылок дышит?!.. Зюганов, кстати, до конца жизни бы голову не мыл, окажись на моём месте… И не стригся.

А не слишком-то Оболенский уважителен к собеседнику, похоже?

Любопытство так и подмывает оглянуться, но я отчаянно сдерживаюсь. Кстати, Ульянов картавил, помнится, а этот вроде – нет…

— Герр официр, майн готт, аккуратней, молю!!!.. — вдавливается моя барабанная перепонка в глубь черепа. — Баккара, не разбейте же!!!..

Вместе с дамой и коробками я вываливаюсь, наконец, в дождливый Питер. Вслед за мной выходят и эти двое. Но оглядываться пока рано, стоят рядом, за спиной!!! Уфф!!! Не разбил хрусталь, мать? Ну, куда тебе поставить контрабандные ценности?

— Кучер, кучер!!! — оглушительно каркает экономная дама, указывая пальцем в даль привокзальной площади. — Кучер там!!! Нести туда!!!

К слову, главные башни «Суворова» били, кажется, значительно тише. И, кстати, скромней!

— Лучше всё же извозчика, убедили! — гогочет Оболенский снисходительно. — Зонт не при вас? Сочувствую!!!

Парочка обходит нас с обеих сторон и устремляется к извозчикам. Оболенский с раскрытым зонтом и его спутник, оказавшийся худощавым брюнетом с высоченной кудрявой шевелюрой, скромно шагает рядом. С каким-то увесистым свёртком. Нет, это точно – не Ленин!!! Ильич был лыс и – сила, нас учили! Дал бы он с собой так…

Подхватив порядком осточертевшие коробки и стараясь сильно не отставать, я двигаю вслед странной парочке. Соблюдая дистанцию и слушая наставления новообретённой, судя по их смыслу, хозяйки:

— …Молодые люди у вас, в Россия, очень некультурны! Немецкий молодой герр вежлив и всегда помогает старшим! А вы, военный – чему вас только учат в ваша армия?!.. Осторожней с хрусталём, слышайт? Быстрей, кучер уйдёт!!! Шнель!!!

Ах ты… Ильза Кох, понимаешь, недоделанная! Та мегера в Бухенвальде часом, не твоя внучка будет?

Всё же прибавив шагу и стараясь не дать Оболенскому со спутником далеко оторваться, я не верю своим глазам:

«Нет, таких совпадений просто не бывает… Если это тот, о котором я думаю… Не какой-то там Ильич, а настоящий, матёрый творец революции! Идеолог, по сути, жестокий и беспощадный её фанатик. Не словами, как Ленин, а делами доказавший, что пролить реки крови для него – раз плюнуть ради благих, как он полагал, целей… Если это он, чего явно не может быть, то встреча эта – точно, не простое совпадение!.. Ну, обернись же, покажись анфас?..»

И мои мольбы не остаются без внимания. Свёрток, что несёт под мышкой худощавый брюнет вдруг выскальзывает, падая в уличную грязь. Охнув и отчаянно всплеснув руками, человек оборачивается, нагибаясь за ним…

Сверкает стеклом пенсне, и окончательные сомнения испаряются, как не бывало: в так похожем на студента какого-нибудь технического вуза пареньке я узнаю личность, сотни раз встречавшуюся мне на просторах интернета. В книгах домашней библиотеки. В множестве исторических и не очень телепрограмм. В генетической памяти несчастного народа, в конце концов, прошедшего через Большой террор. Человека, наверняка незаслуженно забытого в советское время и тщательно затёртого из всех «Кратких курсов» и Больших Советских энциклопедий. Но без непосредственного участия которого, положа руку на сердце, не состоялось бы ни советское государство, ни те самые энциклопедии с «Курсами». Российского Робеспьера революции семнадцатого, зарубленного не ножом гильотины, правда, но ледорубом такого же фанатика как он в сороковом году в Мексике – государстве, давшем ему убежище в эмиграции.

Передо мной сейчас подымает из грязной питерской жижи упавший пакет Лев Давыдович Бронштейн собственной персоной, известный больше под псевдонимом Троцкий.

На секунду мы даже встречаемся взглядами – наверняка моя застывшая фигура с разинутым от изумления ртом привлекла внимание будущего карающего меча революции (не железный Феликс, именно он, меч!). Но – мало ли в огромном Питере зевак в военных мундирах? И откуда неуверенному в себе молодому человеку, попадающему своим происхождением под черту оседлости знать, что мы, в общем-то, давние знакомцы? Скользнув по мне беглым взором, Троцкий подбирает пакет и семенит торопливыми шагами дальше, вслед за удаляющейся спиной Оболенского.

— Шнелль! Шнелль!!!.. — вырывают меня из оцепенения истошные крики немецкой фрау. — Что встал как истукан?!.. Неси, русский грубиян!!!..

Со слухом у меня всё в порядке и слово «швайне», которым напрочь оборзевшая дама (пусть и вполголоса) завершает окрик, я различаю весьма отчётливо. Нет, ну это уже совсем перебор… Не спорю, Германская империя в настоящий момент дружественна Российской, а после победы над Японией, так и вообще – общие интересы и всяческие лобызания, но…

Пальцы мои вдруг как-то сами собой разжимаются, и тяжеленные коробки с французским хрусталём, подчиняясь закону Ньютона, устремляются в полном соответствии с векторной суммой сил притяжения, сообщающим им одинаковое ускорение. То есть, на грязную мостовую. Кажется, я расслышал в уличном шуме жалобный звон разбитого драгоценного стекла.

И, ничего не объясняя соляному столбу, в который вмиг превратилась уроженка прусских земель (жирно будет, а я не мать Тереза, могу и сорваться), я торопливо спешу к стоянке извозчиков, стремясь не выпустить из поля зрения парочку.

План, пусть и путаный, с массой пробелов, но созревает мгновенно: плевать на открытие Думы и все дела – буду действовать сам! Раз империя не идёт навстречу, дядя императора преспокойно копает под племянника, а тому – пофиг, буду делать, как душа подскажет! К тому же, у меня в арсенале есть мощное, ой какое мощное, оружие…

Открытие первой Государственной Думы, кажущееся внешнее спокойствие в Питере – это обман, об этом я знаю как человек, близкий ко двору. Точнее, в нём последние два месяца обитающий. Несмотря на проводимые реформы, выборы и победу над Японией с выплатой репараций, тревожные новости регулярно приходят в Царское Село вместе с курьерами, везущими депеши, новостями о гибели очередного генерал-губернатора, волнениях на заводах и революционных прокламациях, появляющихся то тут, то там. Убит фон Медем в Москве, тяжело ранен едва вступивший на его должность Дурново… Массовая стачка на питерских заводах, знаменующая моё прибытие в Петербург хоть и прекратилась, однако, ходят упорные слухи о новой, на этот раз всеобщей забастовке рабочих в России. Тревога витает в напряжённом воздухе, обретая отчётливые черты в ежедневных совещаниях у императора, хмурых лицах министров, выходящих оттуда и слухах, витающих по коридорам Александровского дворца. И всё чаще в лексиконе его обитателей звучит ранее редкое, обращающееся лишь к Франции конца восемнадцатого века, слово «революция»… Складывается впечатление, что чья-то весьма ловкая и умная рука мутит воду в ступе, под названием Россия…

И вот передо мной Троцкий с Оболенским, как живые и на блюдечке, ей-Богу!!!

Я подлетаю к последнему стоящему извозчику – Троцкий с Оболенским уже сели и их удаляющаяся бричка темнеет в пелене дождя! Скорее!!! Долбаная немка, шьйорт её дери!!! Еще несколько секунд – и упущу!!!

— Свободен?!..

— Занят… — бородатый мужик в ливрее равнодушно пожимает плечами. — Вон, господа, раньше подошли! — указывает он на какое-то семейство, очевидно вернувшееся с дачи. Включающее двоих детей и кучу чемоданов. Папаша в сюртуке как раз неторопливо тащит один из них сюда, к коляске.

А-а-а-а… Уйдут!

— Десять рублей плачу!

— Но господин оф…

— Двадцать!

— Я…

— Пятьдесят!!! — выкрикиваю я заоблачную сумму.

Глаза того округляются (пятьдесят – это цена его лошади, да с лихвой), но жадность явно затуманивает разум. Посчитав, что можно срубить и больше, тот томно закатывает буркалы. Ах ты, сволочь… Жадность – оно плохо. И потому…

Револьвер в моей руке мигом приводит в чувство как извозчика, так и папашу семейства, открывшего было рот качнуть права. Что я делаю? А, сам не знаю… Но делать что-то надо. Раз все остальные не чешутся!

— Гони за той повозкой, гад… — тихо бормочу я, взводя курок и падая на сидушку. — Быстро и без фокусов!

И мы бодро трогаемся с места.

«Без фокусов»… Откуда память вытащила эту фразу? Из какого-нибудь голливудского боевика, не иначе? Точно, а скорее – наверняка. Мне стыдно за произошедшее? Да вот ни фига… Мне просто на всё уже пофиг. Ну, почти…

Промедли я ещё с полминуты, и мы бы просто упустили добычу – революционная коляска как раз свернула на перекрёстке. А затеряться в мегаполисе, где таких же колясок тысячи, совсем не проблема.

— Держись за ними, но близко не подъезжай, усёк, стервец? — откидываюсь я на жёсткую спинку и прячу револьвер в кобуру.

— Понял, ваше благородие… — отвечает спина. — Не убьёте?

— Как себя поведёшь. Справишься – получишь обещанное! Остановятся если – встанешь поодаль. Всё понял?

— Понял, ваше благородие!

Извозчичья спина заметно расслабляется, но мне на неё – тоже пофиг. Как и на многое давно уже стало в этом времени.

Устроившись поудобней, я задумываюсь под шум дождя, барабанящего по крыше пролётки.

«Как быстро я изменился. Казалось бы, прошло всего полгода, как я здесь, в этом времени. Но я, Слава Смирнов, полгода назад и помыслить не мог угнать под угрозой оружия извозчика! А если бы и посмел когда-нибудь, то рефлексировал бы до конца жизни, наверняка – как же, угрожал оружием, детишки рядом стояли, всё видели… Отца семейства при них, опять же, оттолкнул… Что со мной происходит? Я просто очерствел после ужасов, что видел на Цусиме? Похоже, что так. Хотя, «очерствел» – наверняка не тот термин, тут дело в другом. Более глобально изменился, что ли. Появилась несвойственная ранее самостоятельность в принятии решений и расстановка приоритетов. И… И очень просто, наверное, стало убить. После того боя в Маньчжурии, когда я стрелял, прячась за лошадиным трупом, а скачущие фигуры падали, будто в тире – стало совсем, просто… Вот, Азеф – я ведь готов был его убить, хоть и этого не сделал. Не успел просто…»

Коляска с парочкой сворачивает на переполненный Невский, мы вслед за ней. Движение здесь оживлённое, и чтобы не потерять её из виду, мой кучер пристраивается почти вплотную. Старается! Я вновь возвращаюсь к размышлениям.

«…Стало просто убить, да. Стало пофиг почти на всё. На всё, кроме… Кроме, пожалуй, двух людей в этом времени – генерала Мищенко, который сейчас наместник и далеко, и… И Елены Алексеевны!..»

При мысли о любимой женщине моё сердце сжимается, причиняя боль. Сказать, что у нас всё просто – нагло соврать. Ну, не везёт мне в жизни на простых женщин, любые отношения перерастают в драму с двумя действующими лицами и всегда определённым финалом – долгим и тяжёлым расставанием. Уж не знаю, то ли я не создан для семьи, то ли выбор мой падал всегда на тех, кто не создан для неё… Загадка! Однако, сейчас всё происходит совсем иначе, не как раньше и сказать, что я не влюбился по-настоящему – опять же, похоже, нагло соврать. Влюбился. По-настоящему и серьёзно!

Примчавшись ко мне сюда, в Питер, проведя множество бессонных ночей у моей кровати… Как не похожа она на тех, кого я встречал в двадцать первом веке! И недавнее назначение её придворной фрейлиной её императорского величества – вполне заслуженно, конечно. В последнее время мы редко видимся – дел у Елены Алексеевны прибавилось с лихвой. Заметил её не только я один, похоже… И давно уже не улыбаюсь на солдафонские шутки Мищенко о предстоящей свадьбе. Потому что не смешно. Совсем…

— Господин офицер, встали они! — голос извозчика выводит меня из размышлений, и я возвращаюсь в реальность. Что? Где я?!..

Дождь закончился, и из-под мрачных, свинцового отлива туч робко высунулось северное, холодное солнышко. Наша коляска стоит. Та, что впереди – тоже. Они куда-то приехали? Что это за район, интересно? Где-то недалеко от центра, судя по каналу рядом? Хотя этих каналов в Питере… Сам чёрт ногу сломит, как в Венеции! Проходит мгновение, и из коляски впереди выпрыгивает худощавый человек с кудрявой шевелюрой и свёртком под мышкой.

— Н-но, пшла, родимая!!! — доносится до меня и передний извозчик трогается.

Я даже не раздумываю. Сунув обалдевшему от счастья скряге пять мятых бумажек, соскакиваю в липкую жижу, немилосердно забрызгав парадные брюки мундира. Плевать!

Человек впереди явно торопится, как и я – не обращая внимания на лужи. Возможно, он подслеповат и просто их не замечает – неудивительно, он ведь на всех фотографиях в пенсне! Он вообще – странный с виду, этот человек: худощав, с резкими движениями и весь какой-то угловатый, нескладный. Наверное, будь у него в руках копьё и щит, а рядом тощий конь, его легко можно было бы перепутать с Дон Кихотом… Романтиком и сумасшедшим своей собственной революции.

— Лев Давыдович! — кричу я во весь голос, когда обе коляски скрываются вдалеке. — Лев Давыдович, постойте!!!

Фигурка удивлённо останавливается и оборачивается в ожидании. Дистанция между нами сокращается – вот осталось десять шагов, вот всего пять… Шаг, ещё один и вот мы стоим друг напротив друга. Лицом, так сказать, к лицу.

Меня встречает взгляд пары внимательных, умных глаз.

Да уж, не думал не гадал, собираясь в Зимний дворец свидеться на пути не абы с кем, а с самим Львом Троцким. Впрочем, случайности, как утверждал один герой мультяшного фильма, не случайны. Откуда это, кстати? Что-то про боевую Панду, кажется? Неважно!

Так, и что теперь будем делать, Слава? Плана, как обычно, никакого ведь нет, да? Значит, придётся импровизировать… Вот, если спросили бы меня какие-нибудь высшие существа: «А чего ты хотел бы в этой жизни для себя, Вячеслав? Так, чисто для себя – не для Родины с её судьбами, а вообще?». То я бы и ответил, им, наверное: «А хотел бы я, уважаемые высшие существа, научиться логически планировать собственные действия. И мысли!» Мда…

— Чем обязан?..

— Чем обязаны, Лев Давыдович? — я с трудом перевожу сбившееся дыхание. Ранение всё-таки даёт о себе знать – одышка не отпускает. — Лев Давыдович Бронштейн, я правильно понимаю? Он же Лев Троцкий, это уже партийная кличка? — стараюсь дышать ровно я, глядя в его глаза. — Соратник Владимира Ульянова, мечтающий о мировой революции?

В глазах того мелькает удивление. Не испуг, нет. Всего лишь удивление.

— Псевдоним, не кличка, — спокойно поправляет он. — И я Лев Бронштейн, да. Мы с вами разве знакомы? Вы ведь не из полиции, судя по мундиру? Так чем я обязан… Господину флигель-адъютанту его величества? — взгляд его скользит по рукаву с шевроном. — В чине поручика по адмиралтейству?

Он ждёт. А я… А я не знаю, что ответить. Сказать ему, чем обязана ему страна, утопленная в реках крови? Так он ещё ничего такого не сделал, пока юный Лев – молодой Дон Кихот-романтик, мечтающий о светлом будущем. Кто из нас не мечтал в молодости перевернуть мир, сделав его лучше? Не у каждого получилось, а вот он – сумел. Да ещё как, сумел…

И неожиданно для самого себя я говорю, сбиваясь:

— Лев Давыдович. Я даю вам честное слово, что я не из полиции и никак не связан с охранкой. Слово чести офицера, если вы ему верите. Вы мне верите?..

В его глазах мелькает удивление, но он ничего не отвечает, ожидая продолжения. И я продолжаю:

— Но, Лев Давыдович, вас я знаю, как вы уже заметили. Как знаю и Владимира Ульянова-Ленина, знаю Плеханова, Кржижановского, Мартова… — я наугад перечисляю пришедшие на ум фамилии из школьного учебника. — И Носкова!.. — почему-то вспоминаю я невесть откуда выскочившую из памяти колоритную фамилию. Был, кажется, такой деятель в рядах ленинцев.

— И чего же вы хотите от меня, господин незнакомый мне флигель-адъютант? — легонько прищурившись, прерывает поток изречения фамилий Троцкий. — Знание вами всех этих господ разве обязывает меня к разговору с вами?

Дерзит. Особенно это заметно по презрительному прищуру глаз за пенсне. С Оболенским он так себя не вёл, был робок и покорен.

— Нет, конечно, Лев Давыдович. Но я… Я всё же хотел бы попросить вас об одной услуге!

— Об услуге? В чём же заключается эта услуга, господин незнакомый мне флигель-адъютант? Его величества? — последнее слово он произносит с ударением и едва уловимой усмешкой.

Мы стоим друг напротив друга, глядя глаза в глаза. Он сильный, здесь к гадалке не ходи – взгляда не отводит, от неуверенности в общении с Оболенским нет и следа. Тот ему просто был зачем-то нужен, вот он и изображал этакого лошка. А здесь, один на один с неизвестным вооружённым офицером – в его взгляде нет и тени неуверенности, наоборот – он силён и спокоен. Мне знаком тип таких людей, это прирождённые бойцы. Либо, сумасшедшие…

— Я прошу вас, Лев Давыдович, об услуге… Я хотел бы выступить перед собранием вашей новой, объединённой партии. Сделав это перед максимальным количеством её членов и руководства. Если таковое собрание состоится в ближайшее время, прошу этому поспособствовать лично вас.

Сказать, что перед Троцким только что разорвалась бомба – не сказать ничего. Вот тут, что называется, я сумел удивить его по полной. Широко раскрытые глаза его, преодолев рамки пенсне увеличились до огромных, мягко говоря, размеров. Да что – он… Я и сам себе удивляюсь, если честно. Да так удивляюсь, что… И откуда во мне всё это берётся только, а?

— Вы?!..

— Я.

— Меня?! Поспособствовать?!

— Я. Вас.

Серый район серого, вечно холодного города, одетого в гранит. На одной из серых улиц которого стоят, и под робкими солнечными лучами беседуют двое ненавидящих друг друга людей. Первый ненавидит другого за будущие деяния, второй – ненавидит за прошлые. Прошлые деяния класса людей, к которому, как он думает, отношусь я. Но – стоят и даже разговаривают. Добро против зла и наоборот. Как странно устроен этот мир…

— Но… Зачем это вам, и самое главное – зачем нам? — приходит, наконец, в себя Троцкий. — Если ответите внятно, я обещаю подумать. Господин незнакомый мне флигель-адъютант!

Ах, да, я ведь даже не представился… Он уже три раза намекнул!

— Смирнов. Вячеслав Викторович, — я торопливо разворачиваю офицерское удостоверение. — Флигель-адъютант его императорского величества. Мне – вы правы, незачем. Поскольку рискую я всем, даже общаясь с вами сейчас здесь, на улице, Лев Давыдович. Но я всё же готов это сделать. А вам зачем… Мне хотелось бы провести лично с вами публичный диспут при максимальном количестве членов вашей партии. Согласны? Или, боитесь?

Я бью уверенно и в самую точку. Троцкий – непревзойдённый оратор, как и король словесных поединков. Да и гордец – тот ещё.

— Вы смеётесь надо мной, господин Смирнов? Вы сумасшедший, быть может? — он картинно отступает на шаг, смерив меня взглядом с головы до ног. Однако, в глазах читается если не замешательство, то что-то к нему близкое. Но я уже нашёл слабину и уверенно её использую.

— Можете считать, что я буду представлять на этом поединке всё так ненавистное вам лично: буржуазную Россию и тот класс, против которого вы боретесь, Лев Давыдович. Я приду один и, если потребуется, с завязанными глазами – мне ровным счётом всё равно, где вы собираетесь. Для меня главное – присутствие на собрании если не всей партии, то основной части её руководства. И если вы не примете вызова, Лев Давыдович… Я обещаю: о вашей трусости обязательно узнают ваши коллеги-однопартийцы!..

Чуть понизив голос и подойдя вплотную, я добавляю полушёпотом:

— Я из вас котлету сделаю в диспуте, господин Бронштейн. Будьте же мужчиной, не дрейфьте!

Эй, эй… Похоже, зацепил-то я его не на шутку, ага? Тю-тю-тю… Драться с тобой на улице вовсе не входит в мои планы, поостынь, Давыдыч! На нас уже и без того прохожие оборачиваются, спокуха, Лев!

Троцкий и впрямь выглядит как человек, готовый сию минуту броситься с кулаками на обидчика: по лицу пошли красные пятна, гуляющие под кожей желваки живут своей собственной, отдельной от головы, жизнью. Крепко сжатые кулаки с побелевшими костяшками эффектно завершают картину – хана мне, очевидно. Неплохо я его зацепил, ведь умею же, ей-ей, когда захочу!

Надо отдать ему должное: после секундной вспышки гнева тот довольно быстро берёт себя в руки. Лишь покрасневшее лицо выдаёт внутренние эмоции человека, которого сильно задели за живое.

— Хотите диспута со мной, господин флигель-адъютант? — угрожающе наклоняется он ко мне. — Я предоставлю вам такую возможность, решено!

Тон его голоса не предвещает ничего хорошего, но я встречал и не таких.

— Я устрою с вами дискуссию. Но… — на секунду Троцкий задумывается. — Раз вы меня вызвали, полагаю, на словесную дуэль, то я вправе выбирать оружие, не так ли? Господин поручик?

— Так, — киваю я. А он соображает! Но – выбирай что хочешь, Лев Давыдович. Приму любое твоё решение.

— В таком случае, господин Смирнов, я согласен. Оружием станет выбранная мной тема дуэли… — он задумывается на секунду. Внезапно, его осеняет: — Я выбираю темой «Самодержавие как прогнившее, отжившее себя явление!». Не сдрейфите, господин Смирнов? Будете мужчиной? — возвращает он мне встречную любезность, улыбаясь свысока.

Не сдрейфлю, не боись. Царизм так царизм. Идёт!

— Я согласен! Где и когда?

Троцкий задумывается.

— Диспут постараюсь организовать в самое ближайшее время – думаю, вы понимаете, единолично принять решение о подобном я не вправе и мне необходимо посоветоваться с товарищами… Надеюсь, сиё понятно?

Я киваю. Понятно, чего там! Конспирация и все дела.

— В таком случае ваш адрес, господин Смирнов. С вами свяжутся в ближайшее время. И про завязанные глаза, я надеюсь, вы не пошутили?

— Не пошутил, господин Бронштейн – завязывайте. Запомните или записать?

— Я запомню.

Диктуя адрес, я замечаю, как при упоминании Царского Села брови того подпрыгивают вверх. Эх, молод ты ещё, Давыдыч, не умеешь скрывать эмоций. Впрочем, дело наживное, ты быстро научишься, уж я-то знаю. А чего же ты хотел, дорогой? Я ведь флигель-адъютант, как-никак. Живу приближённо к царской особе.

В общем, у меня к нему, пожалуй, всё. Не подавая руки, я разворачиваюсь на каблуках и делаю было несколько шагов, но меня останавливает окрик.

— Господин Смирнов?

— Да? — оборачиваюсь я.

— А зачем всё-таки это надо вам? Вы ведь рискуете вашим положением, и не на шутку? — Троцкий всё так же стоит под жёлтым, потерявшим почти всю листву каштаном, задумчиво глядя мне вслед. Молодой романтик революции, мечтающий о светлых идеалах. На какую-то секунду мне даже становится его жаль – он ведь действительно, пока всего лишь мечтатель. Но – лишь на секунду. Робеспьер, Дантон… Троцкий, Ульянов, Мао, Пол Пот, Ким Чен Ир – список можно продолжать долго. Сколько вас таких, молодых романтиков мечтало о светлом будущем? Одиноко стоя под каким-нибудь каштаном, ёлкой, лиственницей, пальмой? Сколько? Не перечесть, но итог неизменно один.

И потому, прогнав ненужную жалость, я, заставив перепуганно шарахнуться в сторону какую-то проходящую мимо древнюю старушку в чепце и с клюкой, просто громко отвечаю ему правду:

— Наверное, я как и вы идеалист, Лев Давыдович! До скорой встречи!

А оправившаяся от испуга бабушка, тряся палкой, громко кричит мне в след:

— Чтоб тебя, ирода!!! Напужал ведь, стервец!!!..

И, ворча что-то себе под нос, сгорбленно идёт дальше. Как иду и я.

Питер – по-настоящему уникальный город. Вроде бы он большой, даже огромный, но странным образом всё в нём пересекается, оказываясь рядом – загадка, которую я объяснить себе не в состоянии. Протопав наугад несколько кварталов, глубоко погружённый в раздумья о произошедшей встрече, я неожиданно для себя оказываюсь на Арсенальной набережной. Разумеется, ни на какое открытие никакой Думы я не попал – холодное северное солнышко давно уже перевалило полуденную черту, начав склоняться к закату.

Остановившись у реки и закурив, я, придерживая фуражку от ветра, засматриваюсь на вид Литейного, а в этом времени именуемого Александровским, моста. Конструкция выглядит точно так же, как и спустя столетие: те же строгие пропорции, минимум изысков и максимум практичности. Созданный для дела, старый, видавший многое трудяга, он, конечно, прослужит ещё многие века при внимательном уходе за ним потомков. Переживёт революции, воздушные бомбёжки, блокаду и лихие девяностые, так и оставаясь надёжным, крепким и функциональным мостом…

Торопливо переложив в другую руку папиросу, я отдаю честь в ответ проходящим мимо юнкерам, вновь возвращаясь к созерцанию сооружения – что-то оно мне очень сильно напоминает, напоминает до боли… Функциональное, крепкое, практичное – что же? Созданное для людей… Наморщив лоб, я делаю последнюю затяжку, щелчком отстреливая папиросу. И пока окурок, увлекаемый ветром с Невы, описывает плавную дугу, я уже точно знаю для себя ответ. Таким, как этот прочный, не поддающийся временам Литейный мост, созданный без лишних изысков, построенный для перемещения людей, я хотел бы видеть своё, Славы Смирнова, государство. Крепким, функциональным и надёжным. И не важно, как оно называется – империя, федерация, республика… Плевать, кто им правит – царь, президент либо парламент – всё это вторично, по большому счёту. Важен его функционал и принадлежность – нести свою функцию для людей. Вчера, сейчас, спустя столетия! Точка.

Поправив фуражку и в последний раз взглянув на мост, я бодрым шагом направляюсь на соседнюю, Симбирскую улицу. Раз уж вынесла меня нелёгкая к Михайловской артиллерийской академии, а на открытие первой Думы я безнадёжно опоздал – пойду, проведаю переданные в храм военной науки милитаристские детища двадцатого века. Именуемые чертежами оружия, столь удачно оказавшимися в моём телефоне. Оружия двух непримиримых соперников, между прочим! А точнее, в скачанной где-то и когда-то электронной брошюрке «АК и М16 в сравнении». С чертежами, нанесёнными мною на «белки» (такой вид кальки) во время выздоровления и переданными молодому штабс-капитану по фамилии Фёдоров, специально прибывшему для этого из академии. Бедой стало то, что чертежи я изобразил максимально условно – никаких размеров, и тем более допусков, разумеется, в брошюре не было и в помине. Так, общий вид автомата в разобранном состоянии и обозначения. И если родной «Калаш» дался мне относительно просто, то с американцем пришлось здорово попотеть. Особенно учитывая, что чертить приходилось со смартфона, вглядываясь то в экран, то в чертёж… Та ещё задача, короче! Но – справился с горем пополам. Спас какой-никакой студенческий опыт работы за кульманом и суровая реальность: за последние сто лет в инженерной графике не изменилось почти ничего.

— Господин флигель-адъютант? — дежурный подпоручик, совсем ещё юнец, вытянувшись, выходит мне навстречу из караулки. — Чем могу служить?

Ларису Ивановну хачу… Я кур голландских в вертолёт грузил, а она мимо проходила! То-то глаза бы у мальчишки на лоб вылезли, произнеси я подобное!

— Э-э-э… Мне бы штабс-капитана Фёдорова?

— Сию минуту, господин флигель-адъютант… — парень ловким движением выдёргивает из будки реликтового вида журнал. Быстро проведя пальцем по последней странице, останавливает его на искомой фамилии: – У себя! Вас проводить? Нет? В таком случае до конца по главному коридору, затем вниз по лестнице и через два поворота в левый коридор, господин флигель-адъютант! Свернёте направо, во второе ответвление и там отыщете мастерскую. Господин штабс-капитан в ней! — довольно сообщает подпоручик остолбеневшему мне.

Всё же, честь флигель-адъютантского мундира и слепая вера в собственные силы не позволяют мне хорошенько послать безусого юмориста. Сказал, сам найду – деваться некуда! И, с мыслями хорошенько надрать уши шутнику при случае, я сворачиваю в указанный коридор.

— Господин флигель-адъютант, у мастерской ступенька! Будьте осторожней! — звучит мне вслед.

Буду… Давненько я не так попадал впросак. Но – делать нечего, надо идти!

Мои одинокие шаги гулко отдаются под высокими сводами одного из самых старых военных учебных заведений России. В академии пусто – видимо, занятий сегодня нет, и попаданца из будущего сопровождают лишь суровые взгляды каких-то старцев, преимущественно в военных мундирах, портретами которых щедро увешаны стены. Топ, топ, топ… Топ!..

Атмосфера храма науки, пусть и милитаристской почти такая же, как и в моём времени – огромные двери лекционных аудиторий с табличками, на стене висит расписание, тщательно выписанное от руки химическим карандашом… Остановившись на секунду у доски, напоминающей информационную по кафедре в моём времени, я читаю угрожающее объявление: «Слушателю 2-го курса г-ну А. Кузьмину-Белецкому немедленно явиться для экзаменования по фортификации! В случае неявки будет снижен годовой оклад жалования и поставлен вопрос об отчислении из академии!» Размашистая неразборчивая подпись под недвусмысленным посланием не внушает ничего хорошего – наверняка, сам декан сочинял!

Топ… Топ… Длинный коридор уходит, кажется, в бесконечность, теряясь где-то вдали. Как же здесь пусто и мрачно! Огромный плац, что виден за окнами – тоже, будто вымер, на нём ни единой живой души…

Неожиданно что-то происходит, и мёртвая тишина резко нарушается топотом сотен пар ног, обутых в начищенные до блеска сапоги: двери аудиторий распахиваются все одновременно, и молодцеватые, подтянутые юнкера, блистая военной выправкой выскакивают, оставляя за спиной скучную фортификацию, алгебру, высшую математику и даже историю военного искусства… Все молодцы, как на подбор – будущие офицеры, сливки общества, парни, не замечая ничего, устремляются к выходу во двор – прочь из душных, пыльных кабинетов! Едва не сшибив меня плечом, из двери с табличкой «кафедра фортификации» выскакивает слушатель Кузьмин-Белецкий с только-только появившейся молодой порослью под носом! Ему явно нелегко – тусовался, видно, всю ночь хрен знает где, но держится, не отстаёт от однокашников! Я почему-то точно знаю, что это тот самый разгильдяй!

Академия вновь пустеет, но отсюда хорошо видно, как её кровь, её слушатели умело выстраиваются на плацу в правильные, геометрически выверенные шеренги. Проходит не больше минуты, и строй уже замер, образовав ровный, без единой зазубрины четырёхугольник, в центре которого стоят несколько фигур.

Подойдя ближе к окну, я всматриваюсь сквозь пыльные стёкла. Вглядываюсь, и не могу поверить глазам: юнкера замерли по стойке «смирно», сжимая в руках… Нет, отсюда плохо видно! А точнее сказать, не видно совсем! Или глаза меня обманывают? В руках у них…

— Встать сми-и-и-и… рно! — доносится до меня. — Слушай на кра-а-а… ул!..

Четыре фаланги одновременно приходят в движение, и несколько сотен АК образца 1905 года взлетают, замирая на уровне груди парней в мундирах юнкеров царской армии. Не в силах оторвать глаз от завораживающего зрелища, я плотно прижимаюсь к оконному стеклу – красота-то какая! Да с такими ребятами и с таким оружием… С такой армией – никакая вражья гадина не страшна, всех уработают эти чудо-богатыри!!! Не зря, ох не зря я прошёл через Цусиму, оказавшись здесь! Значит, цель достигнута?!..

Блин!!!.. Потеряв точку опоры под ногой, я теряю равновесие, и, совершая бесполезные в свободном падении пассы руками, позорно растягиваюсь на вымощенном ромбовидной плиткой полу. Изрыгнув в процессе полёта такие словосочетания, после которых любой курсант этого престижного учебного заведения немедленно оказался бы на «губе», да суток на десять, не меньше… Та самая ступенька!!! Предупреждал ведь юморист-подпоручик, а я тут размечтался, как последний придурок!

Подняв голову, я осматриваюсь. Где это я оказался? Вдаль уходит коридор тускло освещённого подвального освещения, где лампочки ватт на 10 висят с интервалом, кажется, в морскую милю. Оказывается, пока я мечтал, я добрался до мастерских, судя по металлической стружке на полу? И жидкости, напоминающей мазут? Я оглядываюсь – и даже умудрился свернуть вправо, во второе ответвление? Чудны дела твои, Господи!

И пока, чертыхаясь, я пытаюсь-таки подняться и привести себя в человеческий вид, позади со скрипом открывается дверь.

— Э-э-э… Господин?.. — неуверенно произносит чей-то голос за спиной.

— Флигель-адъютант его величества Смирнов… — пытаясь счистить чёрную гадость с шинели, отвечаю я не оглядываясь. — Могу я встретиться с господином штабс-капитаном… — наконец, оборачиваюсь я. — Фёдоровым?..

Вглядевшись в лицо стоящего, я подаю тому руку:

— Узнали?

— Как же, господин Смирнов, конечно! Выздоровели и решили проведать, наконец? Ваши изобретения? Чаю? — радушно улыбается тот. Но, кажется, чересчур уж радушно. Так улыбаются обычно, когда гостю не слишком рады, но деваться особо некуда. — Рад, рад! А эта ступенька – сколько из-за неё, подлой, попадало… — тараторит он, всплёскивая руками. — Давно просим сравнять её, да всё никак не получается!!!.. Не ушиблись?

Стоящий в дверном проёме молодой офицер, которому я полтора месяца назад передал чертежи, произвёл на меня тогда, в Царском Селе, отличное впечатление: едва выхватив из моих рук кальку, тот пулей подлетел к окну и буквально приник к рисунку. Молча водя пальцем по не самым прямым линиям, капитан несколько минут бесшумно шевелил губами, не отрываясь от увиденного. Наконец, восхищённо прошептал:

— Это невероятно, господин Смирнов! Это в… Ваши изобретения? — от волнения начал заикаться он тогда. — Скорострельные винтовки и обе – такие разные, я никогда не встречал ничего похожего!!! Удивительные механизмы… А где же, простите, размеры?!..

— Над размерами придётся подумать как раз вам! Я рисовал по памяти. — нагло соврал ему тогда я. — А вы, господин Фёдоров, можете и даже должны доработать эти идеи!

Но поглощенный увиденным штабс-капитан уже меня не замечал:

— А вот это подача патрона… А это зачем… Неужели… Понял! Для отвода, видимо… Пороховых газов? А здесь… А там?!.. — без умолку тараторил он, задавая себе вопросы и почти сразу, чуть подумав, на них отвечая. — Какие удивительные проекции в изометрии… Красиво и гармонично!!!.. Оружие будущего, не иначе! А там… А тут…

В тот раз нас прервал доктор Боткин – грозно зайдя и пошевелив бровями, он заставил восхищенного капитана ретироваться. Бережно свернув рисунки, обалдевший Фёдоров выпалил мне тогда напоследок:

— Господин Смирнов, это изумительно! Я немедленно сяду, с вашего позволения, за чертежи этих уникальных конструкций! Вы… Вы разрешаете?.. Я могу доработать?.. Я…

Из-за двери, невежливо закрытой тогда Боткиным, долго ещё доносились восторженные возгласы.

И вот Владимир Григорьевич Фёдоров стоит передо мной. Но что-то, судя по виду, не очень, кажется, рад и весел… Что случилось? Куда испарился весь оптимизм?

Молодой капитан проводит меня в подобие кабинета – с первого взгляда заметно, что хозяин его без дела не сидит. В одной половине небольшого помещения стоит заваленный чертежами письменный стол, в другой расположился верстак с металлическими ящиками, на которых в беспорядке громоздится гора инструментов вперемешку с обрезками кусков металла, стружки и миллиона всех тех необходимых рукам мелочей, без которых настоящая мастерская – не мастерская. Огромная кувалда, прислонённая к стене, колоритно дополняет картину второй, рабочей половины кабинета. Интересно, что он ею делает? Такой ведь и рельс можно согнуть? Впополам с пары ударов?

Со стены, что над столом, гневно насупив брови, на рабочий хаос презрительно взирает Михайло Илларионович Кутузов. Единственным своим глазом. Разумеется, не лично – с портрета.

— …А я сейчас на Сестрорецком заводе всё больше пропадаю, господин Смирнов, да здесь служу, в академии… — без умолку тараторит Фёдоров, разгребая стол. — Так сказать, на два фронта. Прошу простить за беспорядок… Как ваше здоровье? Оправились от ранения? Ну и отлично! Рекомендую минеральные воды – говорят, сильно укрепляет…

Нет, это всё хорошо – Сестрорецкий завод, Кавказ и все дела – но я сюда пришёл вовсе не выслушивать советы о здоровье… Как поживают автоматы? Где опытные образцы и вообще – когда революционные винтовки будущего поступят на вооружение?! И поэтому, не став дослушивать поток ерунды, я перебиваю:

— Как поживают мои чертежи, Владимир Григорьевич? Доработали? Испытали уже надеюсь?

При этих словах штабс-капитан как-то съёживается, словно ему внезапно стало холодно. Руки начинают хаотично шарить по столу, будто хозяин их потерял там что-то важное. Так… Не понял?

— С вашими чертежами, Вячеслав Викторович, худо! — выдавливает, наконец, из себя хозяин беспокойных рук. — Совсем, худо…

И Фёдоров начинает рассказывать.

Новая конструкция настолько захватила молодого инженера, что чертежи, говоря современным языком, «для презентации» были созданы за пару недель. Трезво рассудив, что не следует выдумывать новый калибр, тот сделал обе винтовки под патрон семь-шестьдесят два, как у «Мосинки», только укороченный. Далее, по его словам, капитан настолько не сомневался в жизнеспособности идеи, что, не став дожидаться создания опытного образца, сразу же явился на комиссию Артиллерийского комитета. К слову, Артиллерийский комитет при главном артиллерийском управлении – орган, отвечающий за введение любых новых видов вооружения в царской армии. И вот тут, нежданно-негаданно начались проблемы. Едва представив доклад о новых автоматических винтовках, инженер внезапно столкнулся с самым серьёзным противодействием и жёсткой критикой разработок. Даже некий полковник Ростислав Августович, прости господи, Дурляхер, по словам Фёдорова – светлейшая голова и ясный ум, встал в непримиримую оппозицию к новаторскому оружию…

— Вы сейчас не шутите? — ошарашенно отодвигаю я предложенный чай. В голове моей никак не умещается мысль, что одни из самых совершенных образцов оружия двадцатого века кто-кто, а эксперты, могли не оценить. — Простите, а чем…

— Аргументировали? — горестно подсказывает собеседник.

— Да?..

— Будете смеяться, но главным достоинством обеих винтовок! — сокрушённо всплёскивает руками офицер.

— Их скорострельностью, что ли?!.. — окончательно обалдеваю я, переводя взгляд на портрет Кутузова. Как ни странно, но полководец, судя по выражению лица, явно тоже не на нашей с Фёдоровым стороне. Михайло Илларионович, ты-то – чего?..

— Именно скорострельностью, Вячеслав Викторович!

По словам Фёдорова, первый же заданный ему вопрос прозвучал именно о количестве расходуемых патронов. Конструктор же приблизительно определил его для Калаша – порядка 500 выстрелов в минуту, для М-16 – около шестисот, и восторженно назвал было цифру…

Меня осеняет догадка и я перебиваю:

— Где мы возьмём столько патронов? Это вам сказали, ведь так?

Молодой офицер угрюмо кивает. Повертев пальцами чайную ложечку и некоторое время помолчав, он продолжает:

— Все речи напоминали одна другую: современная концепция ведения боевых действий не предполагает расходования подобного количества боеприпасов… Каждому солдату по пулемёту – куда это годится? Приводили ещё в пример военную промышленность, тыловую составляющую, но… — он откладывает ложечку в сторону, звякнув о стол, — Я уже почти не слушал. Рекомендовали отложить бессмысленные с точки зрения комиссии проекты в сторону, сосредоточившись на создании новой пятизарядной винтовки…

Слушая рассказ Владимира Григорьевича Фёдорова, знаменитого в будущем русского оружейника, мне почему-то вспоминается одна статья. Статья, опубликованная в журнале «Наука и техника» за год так восемьдесят восьмой – восемьдесят девятый. Где научным языком рассказывалось, что на буржуйском, ленивом Западе получило распространение вредное и абсолютно никчёмное устройство типа «мышь». Автор материала, довольно подробно расписавший на двух страницах всю бесполезность примочки, подытожил текст таким вот нравоучением: «Учите команды DOS, товарищи. И всё получится!».

Спустя два часа я уныло сижу в вагоне вечернего поезда, уносящего меня в Царское Село. Воздух вокруг наполнен той осенней сыростью, после которой выпавший снег воспринимается как долгожданное спасение, с радостной мыслью: «ну наконец-то!»… Влага, кажется, поселилась везде: тонкой испариной на запотевшем окне, мелкими каплями на козырьке моей фуражки, тонкими ручейками, струящимися по полу – там, где её не впитал ворс ковра… Всё-таки вагон мягкий, другие по этому маршруту не ездят…

Вглядываясь в темноту за стеклом – в ней проступает отражение моего лица, я глубоко погружён в невесёлые размышления:

«Что я ещё могу сделать? Стучаться в кабинет военного министра? Генерала от инфантерии Редигера Александра Фёдоровича? Кричать, убеждать того в полной несостоятельности выводов «Артиллерийского комитета»? Допустим, министр меня примет – должность моя позволяет подать тому рапорт. И что я в нём напишу? Ошиблись, мол, твои эксперты, а я, флигель-адъютант липовый, без роду без племени, знаю лучше? Итог предсказуем: пошлёт если не в дурку, то куда подальше… Да и не стоит мне светиться никакими рапортами – здесь, в Российской империи я никто и звать меня – никак. Всё моё положение, должность и звание держатся исключительно на милости одного-единственного лица, имя которому – Николай Второй. И только благодаря ему мне не задают никаких вопросов ни о происхождении, ни об образовании и родословной… А если и задают (встречаются такие смельчаки), то мне достаточно загадочно ответить: «Не имею права рассказывать. Приказ его величества», и вопрос вроде бы как решён… Вроде бы, как… Знали бы такие вопрошающие, чем чреват для них мой рассказ о том – кто я, и откуда!..»

Паровоз даёт протяжный гудок, заставив меня встрепенуться. Ехать ещё не меньше часа, а пялиться в собственное отражение за окном – нет больше сил. В купе никого нет, и поэтому встав, я разминаю затёкшие плечи, делая примитивную гимнастику. Стараясь упражнениями заглушить ставшее уже привычным за последнее время нытьё в груди, на месте входа пули Азефа. Боткин утверждает, что со временем боль полностью утихнет – но, в общем, жить можно и так. Не сахарный, не растаю!

Открыв дверь, я выхожу в тамбур, разминая в руках твёрдую папиросу – курить можно и в купе, это не двадцать первый век, где вообще ничего нельзя, но я – дитя советского времени. Да и дышать после табачищем – совсем не хочется. Чиркнув спичкой и облокотившись о стенку, я прислушиваюсь размеренному к стуку колёс под полом. С раннего детства, находясь в поездах, мне нравилось сочинять незамысловатые стихи на ритм колёс. И сейчас мозг выдаёт непроизвольно: «Тук-тук-тук, тук-тук-тук, поезд мчится, милый друг… Поезд мчится в никуда… Здравствуй гибель, да-да-да…»…

Поперхнувшись от неожиданности дымом, я ошалело смотрю под ноги. Туда, где скрыты столь странно стучащие колёса. Какая ещё гибель?! Что это за стишки?!..

Людей в поезд садилось нехарактерно мало – я заметил на перроне пять-шесть одиноких фигур. Интересно, есть ещё кто-то кроме меня в вагоне? В другие вроде бы зашло несколько человек, но это не электричка, из вагона в вагон перейти нельзя, до подобного конструкторская мысль ещё не додумалась. Большинство потенциальных пассажиров сегодня на торжествах в Зимнем – во дворце по случаю открытия первой Думы даётся бал, который будет длиться до поздней ночи. Поэтому состав в Царское Село идёт почти пустым…

По спине вдруг пробегают мурашки и мне становится… Пока ещё не страшно, нет, но как-то зябко, что ли? Я поёживаюсь, гоня прочь неизвестно откуда пришедшие рифмы. Мало ли, навеяло одиночеством…

До ушей долетает посторонний звук. Мне не послышалось? На фоне ровного перестука колёс похоже, что нет… Словно кто-то кашлянул в одном из купе. Мало ли? Ну, едут ещё пассажиры, возможно… Что удивительного? Видимо у меня, похоже, сдают нервы… Что немудрено на фоне последних событий последних месяцев, но всё же…

Всё же, быстро потушив окурок, я с силой дёргаю ручку своего купе.

— Господин военный!!! Постойте!

От звука голоса я вздрагиваю, будто меня ударило током. Так. Я тут не один. Хоть какая-то определённость! Удивительно, да? Ехать на поезде в Царское Село с кем-то! Аномалия! Теперь надо сделать усилие и посмотреть, кто зовёт. Ну же, возьми себя в руки, тряпка!!! В дурку съедешь с подобными предчувствиями, а это не двадцать первый век со всеми «правами человека». В местных психушках, между прочим, такие эксперименты над больными ставят, что…

Оставив ладонь на дверной ручке, я медленно, очень медленно, стараясь не показывать неожиданно охватившего меня смятения, поворачиваю голову. С противоположного конца коридора ко мне идёт слегка полноватый мужчина, одетый в серое пальто, на голове чёрный котелок. Идёт не торопясь, расслабленно, окаймлённое стриженной бородкой лицо его даже излучает, как и положено, лёгкую улыбку. Так ведь принято в обществе – всегда чуть извинительно улыбаться, когда тебе что-то требуется от незнакомого человека?

Надо что-то ответить? Что ему надо, хотя бы? Давай же, иначе буду выглядеть совсем глупо – замер на месте, держусь за дверь. Молчу, как идиот – что обо мне подумают?

— Чем обязан? — мой голос кажется хриплым до неузнаваемости. К чему мозг выдал эти дурацкие стишки?!

Продолжая приближаться, тот расплывается в улыбке.

— Вижу, вы курите, господин военный, а у меня… — улыбка его становится совсем широкой, как у Чеширского кота… Да весь он, как вылитый кот!!! — У меня спички напрочь промокли, и поэтому…

Руки его перемещаются в такт ходьбе, но правая, на миг зависнув в воздухе, неожиданно тянется к карману.

Время останавливается. Мозг в режиме компьютера, лихорадочно перебирая и анализируя данные, спешно выбрасывает в сознание перфокарты решений, действуя на пределе возможностей: «господин военный» – что за обращение?! Одет добротно, как человек, вхожий в общество… В коридоре светло и до меня недалеко, погоны видно, пусть и не количество звёздочек, значит, надо сказать «господин офицер», а никак не «военный»! Здесь так говорят, сто раз слышал! Тянется к карману видимо, за портсигаром, сказал – промокли спички, но… Что тут не так?! Почему не сходится, ну?!.. Быстрей же!!!

В последнее мгновение я понимаю, что меня смущает. Успев прочесть очередную выброшенную мозгом перфокарту: проведя в Питере весь день, я тоже промок до нитки, включая спички, но я только что ими прикуривал – высохли давно! Потому что дождь кончился, когда я гнался в коляске за Троцким! Значит, часов семь назад!!!

Время перестаёт стоять на месте, убыстряясь вдруг до невозможности:

— Поэтому я решил, господин военный… — он останавливается метрах в трёх от меня.

Звук выстрела сливается с остальными – грохотом колёс, скрипом расшатавшихся деталей вагона… Падением моего тела и ударом от с силой захлопнутой двери – в последнюю секунду я успеваю дёрнуть ручку, буквально влетев в своё купе!

Грохнувшись на пол, я быстро перекатываюсь на спину, освобождая правый бок. Там кобура, пистолет и шесть спасительных патронов, но до них надо ещё добраться!!! Одновременно с нечеловеческим усилием я упираю ноги в дверь – кажется, они способны удержать сейчас целый паровоз с составом, начни Кот ломиться сюда! Всё-таки я очень, очень хочу ещё жить!!!.. Там, в каком-то метре есть замок, но до него не дотянуться – нет времени! Держать только ногами, слышишь – но-га-ми!!!.. Последняя мысль ужасом отдаётся в сознании: он же не попал? Я не ранен?! Кажется, нет!!!

Удар по двери с той стороны болью отдаётся в спине – но ноги справились, выдержали натиск! Дверь лишь чуток приоткрылась, но я с силой возвращаю её обратно – не сдюжил толстяк, мой упор сильней! Защёлка кобуры, наконец, поддаётся и ладонь нащупывает прохладную сталь. Вытянуть револьвер, взвести… Не успеваю!!!..

«Пах, пах, пах…» – три выстрела из коридора звучат ровно, один за другим. Я успеваю даже увидеть в дереве отверстия – от них летит щепа… Сверху раздаётся жалобный звон рассыпавшегося стекла и в купе вместе с шумом врывается вихрь холодного воздуха… От верной смерти меня спасает падение на пол – Чеширский кот явно посчитал, что я навалился плечом!!!

Поднять револьвер, взвести курок, нащупать спусковой крючок… Надавить со всех сил!!!

Первый хлопок почти оглушает – но я давлю указательным пальцем ещё и ещё… Почти не целясь, я посылаю четыре выстрела в сторону выщербленного участка двери, изо всех сил упираясь в неё ногами. Держать!!!

Проходит секунда, другая… Нельзя лежать!!!

Одним рывком я вскакиваю на ноги и мгновенно оказываюсь в другом углу, целясь в сторону выхода – стекло осыпалось полностью, ветер, завывая в ушах, рвёт с верёвки цветные занавески… Осталось два патрона!!! Два!!! Запасных нет – лежат в планшетке, а она – в квартире!!! На фига её таскать в Зимний!!!

Лишившаяся упора дверь распахивается от сквозняка настежь. Распахивается, открыв кусок пустого коридора – я ожидал, ох как ожидал увидеть за ней тело… Значит, не попал? Два патрона, всего два!!! А сколько осталось него?!

Страх куда-то пропал – точнее, он остался висеть общим фоном, но сейчас не до него – надо действовать! Если хочу выжить… Оставаться дальше здесь, в маленьком незащищённом помещении с парой мягких диванов – равноценно смерти. Замок на двери не спасёт – в конце концов, оружие тот может перезарядить и просто послать пули веером – одна да найдёт во мне дырочку! Давай же, действуй!!!

Совершив над собой волевое усилие, я медленно подхожу к выходу по сиденью дивана, держа перед собой револьвер – ноги утопают в мягком плюше по щиколотку, и приходится держаться за стену, сохраняя равновесие… Гуляющая туда-сюда дверь, щепки на ковре… Осторожно, очень медленно выглядываю наружу, стараясь не высунуть голову…

Кровь! Там, в коридоре – кровь на полу!!! Немало… Выходит, я попал? Та-а-а-к… Кровавая дорожка капель уводит влево – туда, где купе Кота! Преодолев желание высунуть башку на полную и посмотреть, я срываю с головы фуражку и осторожно (видел в каком-то кино) выдвигаю её краешек. Стремясь при малейшем постороннем звуке (хотя куда там, шум от ветра – как с парашютом прыгаешь!) её отдёрнуть… Ничего!

И тогда я осторожно, мысленно перекрестившись три раза, выглядываю в коридор.

Улыбчивый толстяк лежит лицом вниз – не хватило доползти пары метров – что он именно полз, хорошо заметно по смазанному красному следу… Методично покачиваясь в такт движению вагона, его тело не подаёт признаков жизни. Ни-ка-ких…

«Подойти?..»

«…Зачем?»

«Оказать первую помощь, вдруг ещё жив?..»

«…Дурак, что ли? Он только что в меня стрелял, убивать пришёл! Не упади я на пол – встречался бы с пращурами уже! Рот в рот ему дыхание ещё сделай!»

«Всё равно… Надо обыскать!!!»

«Уверен щас?..»

«Уверен…»

«Иди тогда, идиот!»

«Иду…»

— Эй! — держа на прицеле тело и медленно начиная приближаться, во весь голос кричу я. — Ты жив, гад?

Нет ответа. Обе его руки видны – вытянуты вперёд, оружия в них нет… Где же оно тогда? Стрелял же не из пальца?

Стараясь не наступать на кровавую дорожку, я в несколько шагов преодолеваю расстояние между нами. Осторожно, носком ботинка разворачиваю Кота лицом вверх… Встречаясь глазами с мертвецом – уже, кажется, всё. Агония а за ней смерть сделали своё дело, оставив лишь застывшую предсмертную гримасу на лице трупа… Минимум две моих пули попали в цель – одна вошла в шею – оттуда и вся кровь, другая чуть ниже, в район «солнышка»… А вот, собственно, и откуда стрелял – на уровне кармана пальто в драпе дыра с чёрными краями… Не вынимая руки, значит… Как в американском боевике…

Горло перехватывает спазм, коридор вдруг начинает идти волнами… Я хватаюсь за стену, стараясь не упасть – привычная история, в общем, бывало на корабле после сражения: когда не встречаешь кровь со смертью каждый день, начинает дурнеть от её вида. Сейчас пройдёт, знаю.

Вопрос в другом, и, сквозь накатывающие рвотные спазмы, разум всё же делает свою работу: «Что это, собственно, было?..»

Придерживаясь за стену, я сажусь на корточки, и стараясь не смотреть в лицо покойнику, начинаю обшаривать карманы. Тут пусто, здесь портсигар и спички, кстати… Сухие! В этом у него оружие и явно больше ничего нет… Остались внутренние? Всё же испачкавшись в крови – это, видимо, неизбежно, я отгибаю ворот и залажу во внутренний карман пальто. Рука нащупывает плотный бумажник. Так, ну и что там у тебя?

Несколько крупных купюр, мелочь в отдельном кармашке… А это?

Вытянув плотную картонку, я гляжу на самого себя – немного обалдевшего от оборудования, которым в меня прицеливался старичок-фотограф и с деланной улыбкой. То есть, на свою фотографию, естественно. А фотографировался я в этом времени всего один-единственный раз – будучи назначенным на должность флигель-адъютанта его императорского величества… В дворцовом императорском фотоателье.

— …И подошёл к стрелявшему… Ну, и к тому моменту он, собственно, был уже мёртв! Две пули – здесь и тут… — и, хоть примета гласит, что на себе показывать нельзя, я всё же тыкаю пальцем сперва в шею, а затем в центр груди. — Ваше величество!

В приёмном кабинете Александровского дворца царит тишина, если не считать размеренного тиканья маятника. Несмотря на относительно небольшие размеры помещения, сюда чудным образом уместилась масса предметов: главный стол хозяина, журнальный столик с книгами, вокруг которого расположены изящные полукресла, в дальнем же углу сверкает зелёным сукном бильярдный стол… Два огромных, уходящих в стратосферу шкафа хранят не менее гигантские фолианты за мутным стеклом. Стены плотно увешаны фотографиями в рамках и множеством картин. Причём, глядя на последние мне сразу становится очевидно, что коллекционер произведений искусства ценит отнюдь не репродукции. И некоторые из них, готов поклясться, я лично видел в Эрмитаже… Лет через сто с копейками.

Сидя за столом, Николай медленно перелистывает бумаги, задумчиво теребя бороду. И, хоть, по устоявшемуся мнению, последний царь был слабаком и мямлей, однако… Однако, по лицу его совершенно невозможно определить, что творится у него в голове. Не знаю, что там видели современники, я же наблюдаю перед собой отлично владеющего собой человека. Сосредоточенного и фиг пойми, что думающего. Как-то, так.

Оторвавшись от созерцания папки (отсюда не видно, но не моё ли в ней дело?), самодержец удостаивает меня пристальным, внимательным взглядом.

Ха, гляди сколько хочешь! Я и не такие (что правда), взгляды выдерживал.

— Где была ваша охрана, господин Смирнов? — нарушает, наконец, тишину Николай.

Нет, вы поглядите, а? Может, это мне стоит поинтересоваться: «Где была ВАША охрана меня, ваше величество?.. И какого ляда офицер царской, между прочим, охранки не встретил меня на вокзале?!..»

— Отсутствовала, ваше величество! — пожимаю я плечами.

— Отсутствовала?!.. Простите, как это… — лицо его делает попытку вытянуться. Ну-ну. Тебе ли не знать, какой бардак творится в твоей империи? Поприкидывайся мне здесь…

— Да просто отсутствовала, и всё! Местных шпиков сняли в город, по причине, видимо, торжеств и открытия Думы, а на вокзале меня элементарно не встретили. Хоть и должны были… Ваше величество!..

Николай окунает перо в чернильницу и некоторое время что-то пишет в солидном, под стать его положению, блокноте. Что именно, разумеется, мне не видно, однако фантазия мигом додумывает смысл:

«Указъ о защите флигель-адъютантовъ, обладающих даромъ предвидения.

Первое: Взять такого флигель-адъютанта.

Второе: Защитить такого флигель-адъютанта.

Третье: В случае нападения на флигель-адъютанта неизвестного бандита в поезде см. пункты?? 1 и 2. Точка.»

Да-да… Не удивлюсь, если по смыслу так оно и есть, кстати! Учитывая, что нападение на меня произошло два дня назад, а шевельнуться и вызвать меня государь изволили только сейчас. Понятно – государственные дела, головка наверняка бо-бо после пьянки в Зимнем, однако…

Николай откладывает блокнот и вновь задумчиво смотрит на меня. И что-то… Что-то мне не сегодня совсем нравится в его взглядах. За время моего пребывания в Царском Селе мы пересекались с десяток, наверное, раз – он даже навещал меня с императрицей, когда я начал выздоравливать, и всегда был приветлив! Интересовался здоровьем, самочувствием, делами, но вот сегодня… Сегодня всё сухо и крайне официально. Я что, впал в опалу, так это здесь называется? Попал в немилость? А в чём, собственно, причина? Мне ведь тоже имеется что сказать, я готовился к нынешнему разговору! И жду лишь удобного момента, чтобы высказаться!

— Я не заметил вас, господин Смирнов, на торжественном открытии. Следовали вы именно туда, не правда ли, пусть встречающий и запоздал?

Ну-ну. Так-то ты только и искал меня глазами на открытии Думы… Депутаты речи торжественные толкают, вся питерская знать собралась, а он такой лоб морщит: «А где же это мой флигель-адъютант потерялся?.. Смирнов который, светленький такой? Уж не случилось ли чего, не дай Боже?.. Хрен с ней, с Думой, главное ведь человеколюбие к подданным…» Если что, Н-два, я даже не твой подданный, к слову! И гражданство моё – Российская Федерация! Вот. Незамысловатые строки, немедленно пришедшие в голову: «Я достаю из широких штанин – орластый и весь такой красный…» я решаю опустить за отсутствием оного при себе. Однако момент истины, кажется, настал. Раз больше некому тебе сказать, скажу я.

— Да, ваше величество, я не присутствовал на открытии Думы. Потому что… — какую-то секунду я медлю с ответом. Затем, вдохнув побольше воздуха, всё-таки начинаю говорить: – Ваше величество, я пытался рассказать об этих фактах господину Спиридовичу, однако не добился ничего! Позвольте мне лично рассказать вам о моих подозр… О фактах, которыми я владею!

В глазах монарха загораются искорки:

— Фактах, господин Смирнов? — Николай Второй откладывает в сторону перо, подпирая подбородок рукой. И, кажется, впервые за эту встречу на лице его мелькает человеческое выражение. Только, к сожалению для меня, вовсе не выражение заинтересованности… Скорее, неудовольствие от незапланированной траты времени. Кажется, я всё-таки нарушил ленивый распорядок дня этого человека? Должна была состояться рутинная встреча – не мог же он не вызвать к себе своего довольно близкого, пусть и странного подчинённого, в которого стреляли два дня назад? Не мог. Ну, вызвал, ну опросил, между делом. Что-то написал в блокноте – не требуется даже сочувствия, странный подданный ведь жив, не пострадал? А тут какие-то «факты», «подозрения»… Зачем ему, Николаю, всё это нужно, действительно?

Человек же, сидящий за столом, глядя на совсем не по-военному стоящего перед ним посетителя в парадном мундире, раздражённо думал, перебирая бумаги:

«Господин этот – не от мира сего человек, от которого вообще следовало бы держаться подальше… Наговорил мне невесть чего два месяца назад, бредил о неких реках крови, ужасах, ей-богу? Сыну, долгожданному наследнику, страдающему недугом – помочь даже не пытается, хоть и ведёт себя а-ля мистик. То ли дело на днях представленный старец, этот тобольский Распутин? Алексею немедленно полегчало и возродилось подобие надежды… Вместо того господин Смирнов нарисовал чертежи чудного, ни на что не похожего и бесполезного оружия, изобразил какой-то удивительный двигатель… Не оправдывает надежд этот невесть откуда взявшийся господин, вот и в деле у него – минимум информации! Непонятно, кто он и откуда – дворянин ли, или из мужиков? Носит военный мундир, однако: кто произвёл в звание, когда? Где? Первое упоминание – возник в море близ Аннама, подобран с воды на броненосец «Князь Суворов», неоднократно, судя по донесениям агента при адмирале, общался с покойным Рожественским перед решающей баталией… Кто знает, не благодаря ли этому ловкому господину морское сражение вышло столь неудачно для нас? Планировался ведь полный, повсеместный разгром Японской флотилии? На деле же вышла – позорная, унизительная ничья. Затем господин сей участвовал в сухопутных боевых действиях, хаживал с Мищенко в рейд по вражеским тылам… И опять же – неоднократно был замечен у покойного Линевича, даже столовался, обитая в его поезде! Не отсюда ли столь затянувшаяся виктория? Странные и кажущиеся всё более подозрительными запреты мне спрашивать о происхождении этого господина – видано ли подобное? Да, рекомендовал его, и рекомендовал настоятельно Мищенко, преданный и верный служака – так и что с того? Едва удивительный мсье Смирнов оказался здесь, в Царском Селе, как чуть было не погиб от пули давнишнего агента Охранки, сам агент исчез… Непонятное оборудование и странные документы в сейфе – отдельный вопрос, о том в папке подшита специальная справка… Позавчера – вновь удивительная история с нападением на оного в поезде… И восклицает сейчас о неких «новых фактах»? Пожалуй, это переходит всяческие границы! Но вообще, не лишено смысла… От этого господина стоило бы избавиться… Он опасен, да и ведёт себя весьма странно. Весьма, мон шер ами, странно… Как и говор его, зачастую переходит на непривычные, коробящие слух, обороты… Засланный казачок? Шпион?»

Николай вопросительно смотрит на меня. Взглядом, наверное, продавца пива в ларьке: пришёл к нему в киоск мужик под вечер, купил свои три литра бодяги с дешёвыми сухариками – вроде бы и отвали уже, позади ждёт длинная очередь? Опять же – время до двадцати трёх уже поджимает, осталось десять минут, дай другим бедолагам отовариться? Так нет же, мужичку вдруг захотелось проявить гражданскую сознательность: гордо сжимая трясущимися руками целлофановый пакет, покупатель неожиданно начинает требовать товарную накладную с датой розлива напитка… Имеет, вроде бы, право, но…

— Да, ваше величество, я расскажу о фактах… Оказавшись в Петербурге, мне довелось познакомиться с неким господином Оболенским, адъютантом Александра Михайловича Романова, вашего дяди… — начинаю я рассказ.

Николай делает недовольный жест рукой, холодно перебивая меня:

— Господина великого князя Александра Михайловича Романова, флигель-адъютант, не забывайтесь. Вы не на посиделках в пивнушке!

— Простите, ваше величество… — в груди вдруг начинает неприятно щемить. Пытаясь подобрать нужные слова, чтобы объяснить этому лощёному, холёному, воспитанному в неге и достатке человеку, что трон под ним расшатывает его же дядя, я внезапно уясняю для себя, что всё напрасно. Что хозяину кабинета номер один в империи вовсе не хочется знать ничего ни о революции, ни о интригах под его носом… А важно ему – чтобы всё было спокойно и привычно! Как вчера, позавчера, год и десятилетие назад. Охота, рыбалка, близкие люди поблизости, посещение мамА на ужин и дворцовой часовни по воскресеньям… И, желательно, поменьше назойливых посетителей, вроде меня. Ларёк разливных напитков закрывается в двадцать три ноль-ноль, а потом – семья.

И всё же, стиснув зубы, я делаю последнюю попытку:

— …Простите ещё раз, виноват. Но господин Евно Азеф, едва не отправивший меня на тот свет, ваше величество, лично рассказал мне одну интересную вещь!

Глаза продавца пива остаются всё такими же стеклянными:

— Какую же?

Набрав в грудь воздуха, я вкратце пересказываю разговор с Азефом. Сбивчиво, боясь, что меня перебьют и не забывая назвать полный титул дяди Сандро, говорю о позавчерашней встрече с Оболенским в компании Троцкого…

Продавец пива выслушал речь мужичка с каменным, непроницаемым лицом.

— У вас всё?

Стрелки часов в ларьке показывают двадцать три часа. Пора закрываться…

Что ещё можно сделать? Всё, щёлкнув каблуками уйти восвояси? Почему-то я чётко понимаю, что развернись я сейчас – встречи с Николаем больше не будет, эта – последняя. Видеть и слушать меня тут больше не хотят, и начинать разговор о будущих реках крови с Ипатьевским домом – не прокатит, пройденный этап… Я безнадёжно окидываю взглядом кабинет, в поисках подсказки – что я не сделал, что упустил? Как ещё можно повлиять на продавца пива в ларьке?!.. Который несколько секунд демонстративно, даже не скрываясь, смотрит на часы?! Вариантов немного, и один из них… Один из них…

Я медлю – нельзя говорить, дал обещание Мищенко!

— Я не мистик и даже не провидец, ваше величество. Более того – я совсем не знаю, как помочь наследнику престола. Насколько я понимаю, лекарства от гемофилии медицина не найдёт даже в двадцать первом… — на этом месте я запинаюсь, но всё же продолжаю: – Двадцать первом веке. И знаете, ваше величество… Я ведь даже не ваш подданный, хоть и являюсь гражданином России! Но вы, несмотря на данное мной обещание генералу Мишенко, лишаете меня выбора…

Лицо человека напротив вдруг оживает, или мне показалось? Да нет, вроде не показалось – точно, он усмехнулся! Это ещё с чего? Я не успеваю удивиться, потому что в следующую секунду меня оглушают произнесённые им слова:

— Сказать мне о том, господин Смирнов, что вы якобы прибыли из будущего? Вы этим хотите меня удивить?

Бомба. Пробив черепичную крышу, пролетев сквозь чердак и третий этаж Александровского дворца, разрушив потолочные перекрытия, сброшенная с подвески крыла американского B-52 авиабомба взорвалась прямиком у носок моих ботинок. Во всяком случае, именно так прозвучала для меня сейчас эта фраза. И даже золотые амурчики на письменном приборе императора, кажется, вздрогнули от услышанного, опустив в изумлении луки: «Он – знает?!.. Но ведь он же тогда скоро… Скоро…»

Улыбка на лице Николая не сулит ничего хорошего. Во всяком случае тому, кому она адресована – а окромя меня в кабинете нет никого. Медленно, будто нехотя отодвинув в сторону бумаги, русский император подымается с кресла, опёршись руками о столешницу.

— Я не сторонник неприятных бесед, мсье Смирнов, однако, вы меня вынудили, — его голос звучит спокойно и размеренно. — Хотите узнать, какое впечатление я сложил о вас за период нашего знакомства?

Вот, что можно ответить на столь кардинально поставленный вопрос? «Не хочу?» Нет, ну мне интересно же! Поэтому, разумеется, я киваю. Стараясь унять дрожь в коленках.

— Прекрасно! — буравит меня глазами он. — В таком случае, слушайте же: я полагаю, вы являетесь весьма ловким, умелым мистификатором и крайне скользкой личностью…

— Ваше велич… — не выдерживаю я.

— Я ещё не закончил, мсье Смирнов!.. — рука его делает гневный жест, едва не опустившись кулаком на кипу документов. — Полагаю, вы можете являться не столько скользким мистификатором, сколько более серьёзной и неприятной личностью для… — секунду он медлит, но окончание всё же договаривает: — Для моего государства! Особенно, мсье Смирнов, на фоне ухудшающихся с каждым днём отношений с Британией… Вижу, вы побелели сейчас? Я угадал, не так ли? Как вы очутились в открытом море у берегов Аннама, что находится под французским протекторатом? С какой целью проникли на Тихоокеанскую эскадру?

Так вот почему он перешёл на «мсье»… Выходит, я англо-французский шпион, к этому клонится? Вопреки весьма обнадёживающей обстановочке (действительно, слышать подобное от первого лица государства – дорогого стоит!), во мне начинает закипать этакий психологически здоровый, праведный гнев.

«Ах ты, пакость Кровавая… Жеребец Кшесинской недоделанный! Я тебе, понимаешь, Цусиму вытянул – раз… Порт-Артур возвернул – два! Победу над Японией, о которой ты и мечтать не мог – три!!! Спасти тебя, мямлю такого, от расстрела в подвале шкурой своей пытаюсь – пять? Или, четыре? Да хрен с ним, я ещё десяток наберу!!! А каждая человеческая жизнь на бронегробах, доползших до Владика – это, что?!.. А реформы?!.. А…»

В эту самую секунду я готов броситься на него и начать бить. Бить нещадно, как разбираются, например, с квартирным вором, застигнутым на месте преступления… Особенно жестоки в таких случаях, к слову, дачники – готовишь свой урожай, поливаешь, пропалываешь, и… Я их вполне понимаю, если что! В эту самую секунду – как никто другой!!!

Понимает это по моему лицу и Николай. Побледнев и быстро отступив на шаг, он пытается дотянуться до стоящего на ажурной подставке колокольчика. Нет, подожди!!! Я ещё не всё сказал!!!

В мгновение ока я сокращаю дистанцию со столом, быстро смахнув с него колокольчик. С тихим жалобным звоном тот катится по ковру куда-то в угол – за дверью не должны услышать!

Гад, в шпионы меня записал?!.. В предатели?!!!

Николай с белым, как мел лицом, прижался спиной к стене, глаза устремлены на меня и полны ужаса!

Я останавливаюсь в последнее мгновение, перегнувшись через столешницу – расстояния вполне хватает, чтобы крепко схватить того за ворот кителя, кисти рук крепко сжались в кулаки… В голове, перекрывая разум, бешено пульсирует прочитанная когда-то фраза: «Если нападаешь на короля, тебе остаётся лишь убить его!.. Лишь убить его, слышишь?!..»

В полной тишине, мы несколько секунд смотрим друг на друга, тяжело дыша. И обладай взгляды способностью нагревать предметы, от человека напротив не осталось бы и пепла – так сильно я ненавижу Российского царя в эту минуту! Меня?!.. В шпионы?!!! Убить, разорвать готов!!!

Наверняка, многих видывали стены этого кабинета: просящих, карьеристов, интриганов, лизоблюдов… Восхищённых милостью побыть тут хоть минутку и даже, возможно, в тайне ненавидящих хозяина подлинников картин вокруг. Но вряд ли хоть кто-то, когда-то позволял себе подобное тому, что совершаю сейчас здесь я. Отступать теперь некуда, позади – бездна.

И тогда, наплевав на нормы этикета и элементарную вежливость, забыв, где нахожусь и кто передо мной, я начинаю яростно говорить вполголоса, обращаясь к нему на «ты». Чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди:

— Ты ведь убил себя, слышишь? Зачем ты, дурак, полез в мою биографию?! Я ведь сказал тебе тогда русским, слышишь?! Русским языком сказал: не узнавай!!! Я ведь тебе и о Витте, и о Рожественском, и о Линевиче – всё сообщил!!! Ещё ведь были люди, которых ты даже не знаешь, представления не имеешь – они тоже, слышишь? Тоже – погибли!!! Ты узнай: живы те агенты, которые тебе принесли эту папку?! Живы, ну?!!

Я закашливаюсь, переводя дыхание. Всё насмарку, всё!!! Зачем, ну зачем ты полез, идиот?!..

Остекленевшим взором Николай молча смотрит на меня, не отводя взгляда.

— …Ты знаешь, что только двое, слышишь?! Двое живы!!! Мищенко да дядя твой, который под тебя роет!!! И я уверен: смерть обоих – вопрос времени!!! Ближайшего, понимаешь, времени!!! Теперь и твоя… А ты в курсе, что дядя твой, «господин великий князь Александр Михайлович Романов», так ведь правильно титуловать?! Во Владивостоке, в июне трон твой делил?! В моём присутствии?!.. С покойными Алексеевым и Рожественским?! Его же рук дело эта папка, так?!.. — киваю я на стол.

Он ничего не отвечает, но по едва дёрнувшейся брови я понимаю, что угодил в самую точку… Действительно: ну откуда у наёмного убийцы в поезде могла оказаться фотография, негатив или что там у них которой хранится лишь в дворцовом, местном фотоателье?! Чё-ж я раньше-то не допёр, всё ведь так просто?..

Николаю стоит только громко закричать, позвать на помощь – и оба гвардейца за дверью, бравые парни мигом вломятся, легко скрутив меня в бараний рог… Но почему-то, прислонившись спиной к стене, он продолжает угрюмо молчать.

— Не веришь, что я из будущего, да?! Думаешь, шпион?!.. — мысль о гвардейцах заставляет меня перейти на полушёпот. — Хочешь, я прямо сейчас тебе, дурак, докажу, как ты ошибаешься?!.. Смотри же тогда, Николай Второй. Внимательно, смотри, теперь тебе терять нечего!

Произнося эти слова, я расстёгиваю правой рукой китель, нащупывая внутренний карман. Глаза Николая на секунду расширяются – наверняка он решил, что сейчас я выну спрятанный на груди нож! Борода дёргается было – вот-вот он закричит, позовёт, и пиши пропало! Но я всё же успеваю. Оно и без того, правда, всё пропало, но… Тут уж ничего не попишешь. В руке моей, отражая в матовом стекле обстановку кабинета императора и самодержца Всероссийского, Московского, Киевского, Владимирского… И один старенький церемониймейстер местный ведает, какого самодержца ещё… В руке моей плотно сжат смартфон производства Китайской Народной Республики, с нарисованной белым, ничего не говорящей русскому уху аббревиатурой из трёх букв. На, смотри! Я в принципе не доверяю сейфам, а громадному железному шкафу в своей квартире – тем более. И чем всегда таскать с собой здоровенные ключи, предпочитаю иметь при себе гаджет – места он занимает в разы меньше. Как и свой загранпаспорт, но сейчас телефон будет куда как убедительней… Заряжаю его дикого вида громоздкой зарядкой каждый вечер – аккумулятору почти хана… Но – на день в спящем режиме почти хватает.

Быстро проведя большим пальцем незамысловатую кривую по экрану, я перевожу аппарат в рабочий режим. Николай продолжает молчать, напряжённо наблюдая за моими действиями.

Гнев внезапно исчезает – сказалась, видимо, короткая заминка. Исчезает, уступая место странному безразличию и пофигистичной апатии: «А катись оно всё в жёлтые тюльпаны… Теперь мне скрывать от тебя нечего!..»

— Две секунды, ваше величество… — вновь перейдя на «вы», устало произношу я, парой нажатий переходя в папку с фотографиями.

Что бы тебе показать, чтоб так вот сразу пробить, мгновенно?! Ага, сейчас… Есть у меня пара снимков, с которыми не поспоришь… Одно мгновение… Раз, два… Ну, смотри, раз до такого дошло. Наслаждайся!!! Три.

— Что это? — впервые за всю мизансцену разлепляет сухие губы Николай Второй. — Что у вас в руках?

— Смарт… Долго объяснять, посмотрите на изображение!

— Какая-то… Картина?

— Это не картина, ваше императорское величество. Это Красная площадь Москвы образца две тысячи двенадцатого года, на цветной фотографии. Бывали ведь и не раз, конечно?..

Я увеличиваю изображение, поднося экран ближе к его лицу.

— …Вот стою я, узнаёте? В футб… В рубашке синего цвета. И стою я, ваше императорское величество, на фоне Спасской башни Кремля с красной звездой на макушке, и одной крайне интересной постройки.

— И… И что же это за постройка? Приблизьте, как вы делали, прошу вас… Там ведь что-то написано?

— Написано, — я ещё увеличиваю изображение. — Так видно?

Щурясь, Николай нагибается, почти прижавшись носом к экрану и читает по слогам:

— …Ле-нин. Ленин?!..

— Ленин, ваше императорское величество… — мрачно киваю я. — Ленин. А постройка эта – мавзолей из мрамора, где тот товарищ покоится вечным сном.

Эпохи, судьбы… Драмы: глобальные и не очень. Войны, первый полёт человека в космос, высадка на Луне… Государственное устройство, отмена с возвращением частной собственности и даже вторжение советских войск в Афганистан под руководством бровастого коллеги моего слушателя – в этот раз я рассказываю всё очень подробно, стараясь ничего не пропустить. Показываю фотографии из семейного альбома, свою «Короллу», любимое псо – где же ты теперь, родное? Увлёкшись сам, я неожиданно забываю, кому и зачем всё это говорю, и, сбиваясь и тараторя страстно доказываю задумчивому человеку напротив, что немецкая овчарка – лучшая из всех существующих пород, а не какая-то там корявая борзая, хоть ты тресни!

«…Её даже учить ничему не требуется, ваше величество!!! Всё заложено внутри – только открывать надо умело! Да мой Красс уже в десять месяцев знаете, что вытворял? Сумку из магазина нёс «рядом», вместо намордника… Настолько умный пёс, что…» – я осекаюсь на полуслове. Умная собака Красс, даже слишком. Была. И вспомнив его сейчас я понимаю, что очень по нему тоскую, но… Но хоть Николай и улыбается вежливо, не перебивая, говорить с ним о собаках в эту минуту – кощунственно и жестоко.

Закатившийся в угол колокольчик давно водружён на ажурную подставку, и нам приносят чай с какой-то выпечкой по звонку хозяина кабинета. Пока лакей с каменным лицом неслышно расставляет приборы, мы напряжённо молчим, думая каждый о своём. Едва закрывается дверь, тишину нарушает Николай:

— Сколько?..

Уточнений не требуется – я отлично понимаю, о чём он.

— От десяти дней до… — я мрачно пожимаю плечами. — Дольше всех жив Павел Иванович Мищенко – около полугода. Я рассказал ему в Маньчжурии, во время рейда, затем ваш дядя. Господа Витте, Алексеев, Линевич… Матавкин, Данчич, два последних человека – офицеры «Суворова», около двух недель. Рожественский – приблизительно два месяца… Я не вижу, хоть постоянно и думаю об этом, ваше величество, никакой взаимосвязи между временем, прошедшим с момента рассказа и смертью, хоть и пытаюсь, поверьте, её отследить. Господину Данчичу, например, я не говорил о будущем вообще ничего, он просто подобрал с пола случайно обронённую мной денежную купюру… Купюру оттуда. Матавкину и Рожественскому – только о Цусимском сражении… Каким оно должно было быть на самом деле.

— И каким же? — в глазах императора появляется интерес.

В нескольких словах, глядя на всё более округляющиеся глаза Николая, я объясняю, насколько глубоко тот заблуждался, самостоятельно рассчитывая на трёхцветный флаг в Токио.

— …Таким образом, ваше величество, во Владивосток должны были прорваться два миноносца и один лёгкий крейсер – «Алмаз».

— Не может…

— Может, ваше величество. Просто: поверьте. Могу легко доказать, в общем – тут, на смартфоне у меня имеется целая книга, написанная матросом с «Орла». Этот броненосец потом долго ещё ходил под японским флагом, называясь «Ивами»…

— Книга? Там?! — кивает он на телефон.

Хосподя!!!

— Текст книги – вот такой, примерно, — показываю я, тыкая наугад в первый попавшийся файл. И, в общем, зря это делаю, потому как на экране немедленно возникает череда движущихся поз Кама Сутры, в гифках. Непонятно где, когда и откуда скачанной. Ай-яй-яй, вот спалился-то?!

— Это книга о том сражении с японцами? — в его голосе слышится ирония.

— Можно сказать и так, ваше величество… — быстро выключаю я предательский смартфон. — Просто представьте, что вот этот лысый мужик – японская эскадра, и всё сразу встанет на свои места.

Минуту мы сидим молча. Я – внутренне матерясь на аппарат, Николай – в угрюмой задумчивости. Наконец, он подымает голову и следующим вопросом едва не ставит меня в полный тупик:

— И что же мне теперь делать? Посоветуйте?

На секунду мне становится безумно жаль его – он ведь неплохой, в общем. Большая семья, пятеро детей, жена любимая… Оказался просто не на своём месте, а так – всё ничего. Но – жалость приходит лишь на секунду: предупреждали его – сам не послушал. Посоветовать, говоришь? Хорошо, договорились.

Отодвинув чашку с чаем, к которому я так и не притронулся, я складываю руки на груди:

— Что делать, ваше величество? Вот вам моё мнение, если интересно: немедленно назначить регента и принять конституцию, ограничив монархию. За образец можете взять британский парламентаризм, у них там в демократии вековые традиции – не то ваши полумеры с полувыборами до добра точно не доведут, я вам это наглядно, надеюсь, объяснил?

Вопреки ожиданиям, Николай даже не дёргается, продолжая упорно смотреть в одну точку. И тогда я его добиваю окончательно:

— В качестве регента, на время осуществления парламентской реформы, рекомендую, очень рекомендую, ваше величество, устранить вашу семью от управления государством и рассмотреть кандидатуру Петра Аркадьевича Столыпина, недавно назначенного главой Кабинета министров. Это в случае, если вы… — я не договариваю, замолчав на полуслове. Нам обоим всё понятно.

Молчит, продолжая глядеть в пространство.

— Пока вы… — я вновь одёргиваю себя. — Пока вы монарх и верховный главнокомандующий, срочно отдайте приказ Артиллерийскому комитету в обязательном порядке одобрить чертежи автоматической винтовки, созданной господином Фёдоровым по моим эскизам. Поверьте мне, то оружие – лучшее из стрелкового, когда-либо созданного человеком даже на начало двадцать первого века!

Едва заметный кивок в ответ.

— Ну, а аппарат этот… — я извлекаю из кармана смартфон и кладу перед ним на стол. — Я с радостью передам в Академию наук. Пусть светлые умы – физики, химики, математики изучают технологии далёкого будущего. Уверен, при грамотном научном анализе этой штуки, Россия через какое-то время сможет сделать гигантский технологический рывок, который другим государствам и не снился!

Пока я произношу последние слова, торжественно глядя на телефон, с меня вдруг слетает весь пафос. Потому что я с неудовольствием вспоминаю о «Коме с утра». Как и ещё о нескольких, скажем так, весьма личных фотографиях с Анькой. Кажется, где-то ещё и видео домашнее было?!.. Ах я, растяпа такая!!!

Быстро схватив гаджет обратно, я немедленно поправляюсь, краснея:

— Я отдам его завтра!

Впрочем, Николаю, кажется, всё равно – о чём-то глубоко задумавшись, он продолжает медитировать, едва заметно шевеля губами. Эй, всё в порядке с тобой?

Встрепенувшись, наконец, царь окидывает меня странным взглядом.

— Значит, минимум дней десять у меня ещё имеется, говорите? Так ведь, господин Смирнов?

— Так, ваше величество…

— Всё, что вы сказали и показали, я услышал и увидел. А теперь, прошу прощения, позвольте мне некоторое время побыть одному… — он устало подымает обе руки, начав массировать пальцами виски. Словно в приступе сильнейшей головной боли.

Мне вдруг становится безумно стыдно за себя. «Дурак! Я ведь его убил, практически! А он ещё целых три часа меня слушал, даже улыбаясь иногда… Смартфон, Академия наук – господи, какой же я ещё идиот всё-таки! Недотёпа и кретин!»

Схватив со стула фуражку и вытянувшись, я щёлкаю каблуками и быстро направляюсь к выходу. И уже у самой двери меня окликает его голос:

— Господин Смирнов?

— Да, ваше величество? — останавливаюсь я.

Пауза в несколько секунд.

— Не совсем пока понимаю, зачем вас всё время пытаются убить… — задумчиво произносит Николай. — Можете идти, вы свободны.

Человеческие драмы, будущие войны, технический прогресс и весь научный потенциал целого человечества меркнут… Нет, не так: все эти понятия отдыхают, если речь идёт о женщине. Если же в дело вступает женщина любимая, то они просто вяло курят в сторонке, ни на что не рассчитывая.

Вот и я сейчас, прислонившись плечом к ветвистой берёзе в Александровском парке, тоже нервно курю уже третью папиросу подряд, оглядываясь по сторонам и переживая. И если кто-то подумает, что виной всему тяжёлый разговор с Николаем Романовым, закончившийся полчаса назад, он жестоко ошибётся: виной всему опоздание на ежедневную встречу. На мою любимую встречу, ждать которую начинаю с самого утра. Встречу с Еленой Алексеевной Куропаткиной.

Совсем неподалёку, за деревьями звучит детский смех, по озеру, оставляя за собой лёгкую рябь, скользит лебединая пара, склонив друг к дружке головы… А я, с тоской глядя на нашу любимую беседку, некультурно затаптываю окурок в опавшую листву: «Не дождалась – минут сорок уже прошло! И самое поганое, сегодня больше можем не встретиться: замотается во дворце… И день такой погожий на удивление – вроде бы осень, а будто лето. Погуляли бы отлично… И не позвонишь ведь, ну что за эпоха такая?!..».

Чертыхнувшись, я подавляю острое желание послать девушке эсемэску. Выцарапав, к примеру, кортиком на скамье беседки «Славян тута был». Или, «ВДВ – сила!». То-то порадовались бы историки, обнаружив последнее! С силой пнув ворох сухих листьев, я понуро, заложив руки за спину, отправляюсь восвояси.

До попадания сюда, в прошлое, я вообще полагал, что придворная фрейлина – это такая напыщенная тётка, следующая повсюду за госпожой и вечно бормочущая что-то вроде: «манифик» или «террибл»… В зависимости от ситуации. Однако, когда царственная чета приметила образованную красавицу с изящной внешностью, предложив Елене Алексеевне должность фрейлины, довольно быстро выяснилось, что дело обстоит куда серьёзней. Обязанности при императрице Александре Фёдоровне даже на первый взгляд не выглядят простыми: всегда находиться поблизости, присутствовать на всех утренних и вечерних приёмах, сопровождать в поездках, отвечать на письма с телеграммами, развлекать гостей светскими беседами… Быть в курсе любых дел двора, знать наизусть титулы, ранги и имена всех без исключения вхожих во дворец, помнить их дни рождения с важными датами и… И ещё миллион необходимых мелочей, позволяющих соответствовать высокой должности при царице Романовой. При этом (и это, пожалуй, самое важное) постоянно оставаясь улыбчивой, в бодром и отличном расположении духа. Во время короткого обеденного перерыва, не больше сорока минут мы и встречаемся здесь, у старой деревянной беседки близ озера, в четыре часа дня. Должны были и сегодня, но…

Мрачно шагая по аллее в сторону выхода из парка, я столь погружён в невесёлые мысли, что не замечаю ничего вокруг. И прихожу в себя, когда кто-то хлопает меня сзади по рукаву:

— Болеете, болеете!!! — кричит звонкий детский голос. — Догоняйте теперь, господин заражённый поручик!!! — раздаётся за спиной убегающий топот.

Удивлённо повернув голову, я вижу лишь стремглав удаляющуюся юбку с кружевной шляпкой.

— Господин поручик болен чумой, всем спрятаться!!!.. — отбежав на небольшое расстояние, девочка останавливается, оборачиваясь.

Сердце восхищённо замирает – это Татьяна Романова, вторая дочь Николая! Ещё одна настоящая, самая что ни на есть принцесса. Мы не знакомы, разумеется, но я неоднократно встречал её во дворце в сопровождении фрейлин. И каждый раз при виде юных княжон у меня в горле возникает ком… Как и сейчас, и ничего с собой поделать я не в силах. Всякий раз глядя на этих ангельских созданий, в мыслях возникает дьявольская чёртова бородка Ильича с потной лысиной. А в ушах начинают звучать выстрелы вперемежку с криками ужаса… И кулаки мои против воли сжимаются до хруста в пальцах…

— Господин поручик, вы больны, слышите? — раздаётся уже справа знакомый голос, на сей раз хоть и с весёлыми, но ироничными нотками. И из-за векового платана в десятке метров показывается знакомая фигурка. — Догоняйте же, ну?

Растерявшись окончательно, я замер посреди аллеи, будто истукан. Елене Алексеевне, как обычно, удалось застать меня врасплох. Прогулки с великими княжнами, кстати, тоже одна из обязанностей фрейлин, и как я не догадался, услышав детский смех?

— Господин поручик почему-то не бежит… — грустно произносит Татьяна. — Наверное, у него дела?

Так. Надо немедленно спасать ситуацию!!! Меня сама Принцесса осалила, давай же, тормоз позорный!!!

— Я-а-а-а?!.. Не бегу-у-у-у?!!!.. — вдруг низким голосом завываю я на всю округу, вспугнув с деревьев вороньё. — Да я сейчас всех вокру-у-у-уг чумо-о-о-ой перезаража-а-а-аю!!! — и, мигом изобразив «зомби» с вытянутыми вперёд руками, начинаю медленно ускоряясь, громко топать по аллее. Не забыв жутко закатить глаза.

Звонкий детский смех в ответ (мне ведь ничего не видно) заставляет расслабиться и ещё шибче задвигать руками вокруг. Смех ребёнка – лучшее признание, значит, я всё делаю верно!

— А-а-а-а-а, господин поручик сейчас поймает, убегайте!!! — весело вопит Татьяна.

— Бежим, бежим же!!! Он догоняет!!! — вторит ей такой близкий мне голос. — Заразит всех нас!!! Надо немедленно избавиться от господина поручика!!!

Несколько следующих минут я ношусь по осеннему лесу, в поисках постоянно умудряющихся ускользать от меня «жертв». К немалому неудовольствию двух охранников, вынужденных резво скакать вслед за нами. Пока, наконец, сжалившаяся и раскрасневшаяся от смеха принцесса позволяет зомби-неудачнику передать «голю» обратно. Когда же юная леди весело уносится к озеру, посмотреть лебедей, запыхавшаяся Елена Алексеевна шепчет:

— Её высочество проходили на уроке бубонную чуму в средневековой Франции! — пряча улыбку, она поправляет чуть съехавшую шляпу. — Новая игра: «Зарази всех»! — смеётся, наконец, самая лучшая девушка во всех временах.

— Правда? — как всегда по-идиотски, отвечаю я.

С Еленой Алексеевной, несмотря на давнее уже знакомство, я почему-то не могу общаться без дурацкой улыбки. Вот, хоть тресни! Чувствую глупую мимику, всё понимаю, но убрать с лица – не в силах! Вот и сейчас, подлая, расползается во весь рот! Что ты будешь с нею делать?!

— Правда. А вы сегодня не изволили прийти, я вижу, к беседке? — тут же меняет тему она. — Просто гуляете здесь? — найдя вдруг что-то интересное на вершине ближайшей ели, она демонстративно задирает голову, отвернувшись.

— Я… Я был у его величества?

— Правда?

— Правда.

И оба мы одновременно разражаемся весёлым смехом. Так открыто и легко смеяться вместе у меня ещё не получалось ни с одной девушкой в целом мире. Никогда!

Но… Что-то мешает мне в эту минуту окончательно расслабиться. Только что – не могу понять… Чума? «Господин поручик заражён чумой…», «Надо срочно избавиться от…» От господина поручика?!

Меня осеняет. Да осеняет так, что улыбка мигом сползает с лица. Потому что в голове связываются две, казалось бы, не имеющих отношения друг к другу, но произнесённые в течение одного часа, фразы.

«Не совсем пока понимаю, зачем вас всё время пытаются убить, господин Смирнов» – это слова Николая.

И: «Надо немедленно избавиться от господина поручика, он заражён чумой!!!» – смеялась пять минут назад Елена Алексеевна.

«Вот тебе и ответ на все вопросы, Слава, кто пытается тебя убить и почему. Я заражён смертельной чумой, точней, являюсь её переносчиком. И если не можешь справиться с самой болезнью, то есть послезнанием, то… То остаётся лишь устранить её причину! Потому как другого выхода – нет…»

Меня возвращает в действительность знакомый голос:

— Что-то не в порядке? — лицо Елены Алексеевны тоже становится серьёзным.

— Всё хорошо! — силюсь вновь улыбнуться я.

— Не лгите мне! — ласковая секунду назад кошка мгновенно превращается в тигрицу. Разъярённую и не знающую жалости: — Весь дворец только и судачит, что о происшествии в поезде второго дня… Какое право, слышите? Какое право вы, господин Смирнов, имели ни о чём мне не рассказать?! Вы лгун и лицемер, уяснили?!… — глаза её мечут молнии, способные прожечь дыру в титановом сплаве. Что уж говорить о моём сердце?

На протяжении следующей пары минут я, с тоской глядя в сторону играющей у озера, и явно не думающей возвращаться обратно принцессы, огребаюсь таких люлей, что весь Александровский парк начинает казаться мне спичечным коробком. По размеру.

И пока на мою голову со скорострельностью пулемёта Гатлинга сыплются гневные эпитеты вперемешку с упрёками, в мозгу вертится тоскливая мысль:

«…А теперь смертельным недугом заражён ещё и Николай Второй. Заражён несколько часов назад и вряд ли до конца осознал свою участь, но… Но когда до него окончательно дойдёт, что возможное лекарство заключается в смерти переносчика инфекции, то…»

Из раздумий меня выводят последние слова девушки. Заставив насторожиться:

— …Вечером сюда приезжает отец, слышите!!! Приезжает всего на один день! И как я вас представлю? Как человека, которого за последние два месяца два раза едва не пристрелили?!..

Стоп. Сегодня с Дальнего Востока прибывает генерал Куропаткин? Отец моей любви и все дела?!

— В общем-то, мы кажется, знакомы… — бормочу я, вспомнив подозрительный взгляд предка Елены Алексеевны во Владике. Подозрительный явно неспроста, между прочим!

— Вообще-то я собиралась представить вас, как… — щёки её неожиданно заливаются краской. А глаза, только что ненавидящие поручика-недотёпу, к его полному ужасу наполняются слезами. Резко отвернувшись, она замолкает.

Вот я профан!!! Профан и недотёпа, в очередной раз убеждаюсь!!! Причина проста: не родилась ещё на белом свете девушка, которая бы не знала о предстоящем предложении! И Елена Алексеевна вряд ли является исключением – всё она знает и чувствует, конечно! Естественно, она догадалась о моих намерениях давно – не зря же я потратил оставшиеся полдня в Питере, бегая по ювелирным лавкам и подбирая подходящее… Подходящее…

Руки мои в панике шарит по кителю: где же оно, чёрт побери?! Тут нет, там… Ага, вот! Нащупал!!! Что надо сделать дальше? Поклониться и вручить? Или, как-то по-другому? Ёлки-палки, как здесь это делается-то?!!!

Решение приходит само. Не самое удачное, судя по бегающей неподалёку княжне и давно наблюдающими за нашей парой охранниками – чем им ещё заняться-то? Скучно просто стоять! Но – какое уж есть! В панике бухнувшись сразу на оба колена, я торжественно, как мне кажется, рывком извлекаю из кармана коробочку:

— Э-э-э… Дорогая Елена Алексеевна, я тут, в общем, подумал, и… — позорно споткнувшись на полуслове, я замолкаю. — Пойдёмте вы со мной по жизни!!! — вдруг выпаливаю я неожиданно, во всю силу голосовых связок. Со страхом осознавая, что как обычно, ляпнул чего-то не то. Нет, только не сейчас!!!

— По… Куда?.. — поворачивается она ко мне. Округлившиеся от изумления глаза заставляют сердце уйти в пятки. — Куда пойдёмте, Вячеслав Викторович?!..

— По… В общем, это вам!!! — безнадёжно покраснев, протягиваю я бархатную коробочку. — Будьте моей женой!

— А я всё видела, а я всё видела!!! — громко кричит детский голос. — Господин поручик сделал Елене Алексеевне предложение и дарит кольцо!!! Госпожа фрейлина, а вы принимаете руку господина поручика? — топот ног быстро приближается.

Я крепко зажмуриваюсь. Секунда, растянутая в вечность, за ней другая… Девочка, судя по шороху листьев, останавливается совсем рядом.

Протянутая ладонь вдруг теряет в весе несколько грамм, оставшись пустой. А тихий голос над головой, от которого по спине пробегают мурашки, непривычно серьёзно произносит:

— Принимаю, ваше высочество.

И, спустя секунду, вновь заявляет с привычной иронией:

— Полагаю, господину поручику необходимо срочно подняться с колен! Поскольку встал он ими – в самую лужу!

— Как красиво… Госпожа фрейлина, я никогда не видела, как делают предложения, только читала! — Татьяна восхищённо смотрит на нас. — А когда у вас венчание? А можно я тоже приду? А где будет проходить бал? А вы папу с мамой пригласите?..

— Обязательно, ваше высочество! Если вы пообещаете, что будете ответственно относиться к занятиям! Вам предстоит важный урок у мсье Жильяра через четверть часа! — пытаясь скрыть улыбку, девушка строго хмурится.

— Я буду стараться, госпожа фрейлина… А можно я ещё взгляну на лебедей? Одним глазком?

— Пять минут, ваше высочество!

Девочка пулей уносится к озеру, едва не теряя по дороге шляпу.

Неловко поднявшись и пытаясь отчистить мокрые брюки, я почему-то совсем не радуюсь важности момента. Вспоминая слова, сказанные мне шефом охранки, Александром Спиридовичем:

«Знаете, что случается, если ранить слона и дать подранку уйти? Если слон-подранок ушёл и вы его не добили, то когда бы вы ни появились в саванне, сколько бы времени ни прошло – он обязательно на вас нападёт…».

— Сегодня прибывает отец, — Елена Алексеевна загадочно глядит на меня сверху вниз. — Завтра её величество на весь день отбывает в Санкт-Петербург, а у меня выходной день… И если вы тоже свободны, Вячеслав Викторович, то, быть может, мы все втроём… — она замолкает.

«…Обязательно нападёт… Слон… У кого там выходной?..» — продолжаю я отряхиваться. Подлая лужа оказалась скрыта листьями, и теперь на коленях зияют на редкость чёрные, грязные округлости.

— Вы меня слушаете вообще, господин Смирнов?!

— Конечно… У её величества завтра выходной, а вы отбываете в Питер… На весь день… Кстати, зачем вам? — прерываю я наконец увлекательное занятие, подняв голову. И тут же нагибаю её обратно, чтобы не схлопотать по макушке страшнейшим оружием в руках женщины – зонтиком.

Присев рядом, Елена Алексеевна уверенно убирает с брюк мои руки:

— Что вы там возитесь! Давайте, я сама! Так что вы мне на это ответите?

«Что ответить, что ответить… Поблагодарить за помощь?..»

— Э-э-э… Спасибо? — бормочу я. И, в общем, зря это делаю, так как наблюдаю перед собой разъярённую, поднимающуюся с корточек Фемиду. Почему именно Фемиду? А потому что нефиг ушами хлопать, получай теперь возмездие по полной. В следующее мгновение на меня обрушивается лавина, из которой я мгновенно уясняю для себя, что в луже оказались не только мои колени.

«Так… Надо срочно спасать ситуацию!!! Иначе мне не жить! Что бы такого предложить, давай же, рожай?

— Ваш пред… Папа, Алексей Николаевич, вы сказали, прибывает сегодня? Я хотел бы предложить вам совместную прогулку в Гатчину! — вырывается у меня. — …На автомобиле!

«Боже, что я говорю? Какой автомобиль… Откуда, где я тачку возьму?! Нам ноги уносить отсюда надо!!! Валить, пока цел!!!»

— На автомобиле? Вы?! — ресницы восхищённо хлопают.

«Так, значит, я попал! Давай, куй железо, пока горячо!»

— Да. Завтра. Там и объявим его превосходительству о… О нашей помолвке. И ещё, Елена Алексеевна… — я незаметно беру её за руку, сжимая ладонь. — Скажите откровенно… Если бы вдруг мне… Нам… Допустим, нам пришлось бы всё бросить всё и уехать отсюда… Срочно… Возможно, за границу! Вы бы уехали со мной?.. Только не спрашивайте, прошу вас, ни о чём… Это важно – уехали бы?!

Я серьёзно смотрю в её большие, как у того смайлика в соцсетях, глаза.

«Скажи мне «да», и ради тебя я горы сворочу, выверну их с корнем! Я искал тебя всю свою жизнь в разных временах, веках и даже тысячелетиях! Нашёл с трудом и держу теперь твою ладонь в своей… Скажи «да»!!!»

Изменив привычной иронии, Елена Алексеевна тоже смотрит серьёзно, как никогда. Ни тени улыбки и тем более насмешки в её взгляде. Совсем просто она отвечает мне:

— Я ведь ответила её высочеству, что принимаю вашу руку, Вячеслав Викторович… Для меня такие слова означают – навсегда.

Мгновение мы молчим. После чего девушка, резко обернувшись, звонко кричит:

— Ваше высочество, пора! Французский язык и мсье Жильяр вас ждут!

Попрощавшись с девушками и покинув парк, я едва не хватаюсь за голову от отчаяния:

«Машина… Где я её возьму?! Мне валить отсюда надо, причём, сломя голову!!! Куропаткин этот ещё, как не вовремя!!! Хоть и будущий тесть теперь, но… Но угораздило же его именно сегодня нарисоваться! Не мог поторчать ещё недельку на своём Дальнем Востоке!!!..»

Не разбирая дороги, я едва не врезаюсь в какого-то пузатого генерала, совсем забыв отдать честь. Обогнув возмущенное золотопогонное препятствие на полной скорости и не сбавляя шагу, я направляюсь прямиком к казармам Собственного императорского конвоя, расположенным недалеко от дворца. А конкретней – к царскому, императорскому всея Руси и бла-бла, гаражу.

«…Итак: взять машину, скататься с тестем в Гатчину… И завтра же брать в охапку Елену Алексеевну и бежать отсюда, куда подальше! Не дожидаясь очередной пули – охраны-то со мной, я погляжу, третий день нет? Никто ведь следом не ходит?» – я оборачиваюсь. Кроме возмущённого генерала, изрыгающего очевидно, проклятия в мой адрес и простенького мужичка в косоворотке, явно не похожего на агента, позади никого нет.

А почему, кстати, не сегодня-то?» — неприятная мысль едва меня не останавливает.

«Слово дал Елене Алексеевне, будь этот выпавший смартфон проклят… Слово не воробей, что она обо мне подумает? Да и отцу – надо представиться… Здесь так положено, не поймут!»

«Ок, а куда валить-то будешь?»

«Не знаю… К Мищенко, во Владик?..»

«Допустим. Однако, если всё равно собираешься валить, то зачем ждать до завтра?! Валить-то собираешься – тайком?!..»

«Я дал обещание своей женщине, по-другому – нельзя! И – да, с нею в любом случае придётся объясниться!»

«Ну, смотри тогда сам…»

От очередной неприятной мысли к горлу вдруг подкатывает ком, и сердце начинает больно щемить:

«Нет, Елену Алексеевну брать с собой нельзя… Ни при каких обстоятельствах! Бежать придётся одному – не хватало ещё беду навлечь на её голову! Я же заразен, за мной чума по пятам идёт! Что ни месяц – то покушение… К тому же, ломать ей судьбу… Пусть будет здесь, придворной фрейлиной, она должна меня дождаться! Да и как я себе это представляю? Придворная фрейлина, дочь Куропаткина – да её вся знать в лицо знает! На первой же станции найдут, если будут искать. Вдвоём нам просто не добраться до Владивостока, это абсолютно исключено. Мне же, если, конечно, повезёт – надо будет просто пересидеть небольшое время у Мищенко, пока здесь всё не уляжется… Вариантов, что именно «уляжется», всего два: либо меня найдут те, кто слишком много знает, либо… Либо судьба вскорости найдёт их. Точка.»

От следующей же, на сей раз страшной мысли, лоб мгновенно покрывается испариной:

«…Но если судьба найдёт их, то найдёт она и Мищенко, он – тоже знает!!! Пат… Точнее, мат… Но в любом случае, генерал пока жив! А больше мне обратиться в этом времени просто не к кому… Итак, решено: катаю завтра генерала Куропаткина с Еленой Алексеевной, и…»

Автомобили в гараже имеются – не считая царского «Делоне» целых четыре блестящих разноцветных «Мерса», для свиты. Мечты ретроманов двадцать первого века и недостижимой роскоши в пятом году, это как иметь личный вертолёт в моём времени. Два с кузовом «лимузин», один полуоткрытый, один «ландоле» (последний – нечто среднее внешне между извозчичьей повозкой и кабриолетом, верх откидывается только над задними сиденьями). Еще когда я валялся с ранением, приходя в себя после пули Азефа, я не раз наблюдал из окна этих кургузых монстров, чадящих копотью на милю вокруг и тарахтящих не хуже «Запорожца». Итак, машины есть, остаётся только взять одну из них завтра… Делов-то, всего ничего? Сделать красивые глазки и попросить императорскую тачку: «Знаете, у меня тут помолвка намечается, ну, вы поняли… Не будете ли любезны дать авто погонять? Мне перед тестем надо понтануться а потом – свалить отсюда… Что у вас тут, «Мерсы» и «Делоне» для босса? Я не гордый – мне «Мерина», пожалуйста!

Вот и сам гараж. Больше похожий, правда, на дворец – но и сделан ведь не для дяди Васи? Запыхавшись вконец, я останавливаюсь перед изящным зданием с пятью застеклёнными воротами и башенкой на крыше. Между прочим, с часами и настоящим шпилем, на котором есть флюгер… А где тут, интересно, вход?..

— Господин Смирнов? — вкрадчивый голос за спиной заставляет меня вздрогнуть всем телом.

Позади ведь никого не было? Не генерал же догнал? Он жирный, не поспел бы!!! Кто?!

— Да? — с усилием оборачиваюсь я. Ожидая звука выстрела.

Позади стоит тот невзрачный мужичок в косоворотке, что шёл следом… Похожий на мелкого счетовода ничего не значащей конторки где-нибудь на окраине Питера, в Царском Селе таких редко встретишь. И чего тебе? Откуда, кстати, знаешь, что я Смирнов?!

— Вы кто, уважаемый? — я удивлённо отстраняюсь, делая шаг назад.

Быстро обернувшись по сторонам, мужик шепчет:

— Вы просили о диспуте! Завтра в три на углу Невского и Фонтанки, у дверей аптеки Берггольца. Вас встретят и проводят в нужное место.

И, не успеваю я открыть рта, мужика и след простыл. Быстро свернув за угол, тот исчезает, будто и не было. Во всяком случае, когда я делаю несколько шагов и сворачиваю туда же, на улице никого нет… Чертовщина какая-то!

Оставшись в одиночестве, я со скрипом перевариваю новую информацию:

А вот всплыл и Троцкий, тебя тут только не хватало!!! В милой компании Куропаткина и Николая Второго с его дядей… Значит, завтра решил пообщаться? Гляди ты, как зацепило его, а? Но – слово держит, молоток! Только… — я тоскливо смотрю на ворота гаража. — …Только не вовремя ты, Лев Давыдович. На меня самого тут охота, пожалуй, скоро откроется. Так что – гуляй ты лесом со своими диспутами! Не хочу я больше никого убивать, катись оно, это время – в задний привод… Хрен вам, а не диспут! Завтра я просто исчезну – нафиг! Живите тут, как хотите! Хватит с меня смертей!»

С этой мыслью я, с силой дёрнув изящную, как и сам гараж его величества, дверную ручку, прохожу внутрь.

Лёжа на кровати у себя в квартире, мрачно пялясь в черноту занавешенного окна, я пытаюсь осмыслить события прошедшего дня и спрогнозировать день завтрашний. Вернее, уже сегодняшний – часы соседа за стеной только что пробили полночь, оповестив об этой радостной новости весь дом. Честно, не знаю, что там установлен за агрегат у этого старичка, но не удивлюсь, если тот умудрился протащить в квартиру копию Кремлёвских курантов. Или какого-нибудь Биг-Бена – гул ежечасно стоит такой, что постоянно задумываешься о наступлении апокалипсиса… Причём, если в час ночи единожды громыхнуло и вроде бы свободен – спи дальше, то по мере приближения рассвета коварные часы соседа, что естественно, прибавляют количество ударов в арифметической прогрессии. Я в принципе никогда не был жаворонком, однако после нескольких ночёвок в своей квартире начал бодро вскакивать в шесть! Не в силах справиться с психологической пыткой ожидания семи ударов.

Скинув с себя одеяло, предоставив разгорячённое тело прохладе осенней ночи и дежурно матернув соседа-эгоиста, я закрываю глаза.

С автомобилем всё решилось крайне удачно, я бы даже сказал, на удивление: не успели глаза мои со свету привыкнуть к полумраку гаража, как я обнаружил возле себя вытянувшегося поручика. Дежурного, очевидно, по автопарку. Адреналин в моей крови зашкаливал (терять всё равно уже нечего), в голове творился полный раздрай и, не мудрствуя лукаво, я не придумал ничего лучше, чем нагло заявить тому:

— Эм-м-м… Смирнов, флигель-адъютант его величества. Завтра нужна машина… По приказу его императорского величества! — торопливо добавил я, озираясь взглядом хищника на добычу. Обведя глазами всё помещение, я обнаружил там все пять четырёхколёсных экипажей. То, что надо!

«Нет, ну красавцы, хоть и древние как мамонтово «оно»… Лимузин, понятно, для шефа, а я… Я вон тот хочу, с бочкообразным передком!» – взгляд мой упал на самый крайний «мерс». «Куропаткину в самый раз будет – а что? Откидной верх, бибикалка золочёная сбоку примастрячена, ещё какая-то хрень над ней… Сверху висит. Решено – забиваю эту тачку! Если дадут, конечно… Что там дежурный по гаражу, эге-гей?..»

К моему изумлению, поручик, согласно кивнув, немедленно сделал радушный жест рукой. Как принято на Руси указывать на хлеб-соль, кушайте, мол:

— Дежурный по императорскому гаражу поручик Карташов! Какую именно приказали его величество?

— Вон тот синий «Мерседес»! С откидным верхом!

— Сорок лошадиных сил, — с видом умника кивнул поручик. — Развивает скорость до сорока миль! Четыре цилиндра и…

Поручик трындел ещё какие-то характеристики – ему явно было скучно торчать одному в гараже, но я не слушал. Ненавижу таких вот вечных «обсуждателей» автопрома в своём времени: «У этой моща такая, а у этой – такая…» Машина должна надёжно ездить. Точка. И говорить тут больше не о чем! Есть темы поважней.

Бегло оглядев блестящий даже в сумраке синий кузов, я назвал говорливому поручику адрес со временем и был таков. Расписавшись, правда, в журнале за завтрашнюю машину… Удивительно оказалось всё просто – вот что значит, имя монарха! Впрочем, приди я через сто лет с удостоверением советника президента в какую-нибудь нашу авиакомпанию… И затребуй вертолёт, к примеру – без шуток, на полном серьёзе… Дали бы в мгновение ока, уверен! Ничего не изменилось за столетие, моё время – всё та же царская Россия.

Потянувшись до хруста в суставах и набросив одеяло обратно – ночью тут очень сыро и холодно, я начинаю было погружаться в сладкую полудрёму, как вдруг:

«Бам-м-м-м-м-м-м… М-м-м-м… М-м-м… М-м… М!..»

Тело привычно дёргается, стремясь принять сидячее положение. Остатки едва занявшегося сна напрочь улетучиваются, растворяясь в темноте комнаты. Час ночи… Это соревнование «кто кого» с соседскими часами начинает уже порядком надоедать: не успел крепко уснуть за шестьдесят минут, пытайся сделать это следующие шестьдесят… Или – пиши пропало! А как тут уснёшь, если лежишь и только и гадаешь, сколько осталось?!..

Дождавшись, пока эхо от удара окончательно растворится в притихшем доме, я нащупываю на столе портсигар и вытягиваю папиросу. Прошлёпав босыми ногами к окну и чиркнув спичкой, горько затягиваюсь, глядя на одинокий газовый фонарь вдали.

А ведь сегодня у меня последняя ночь тут… В уютном, сытом мирке Царского Села. С немалым жалованием флигель-адъютанта – сто пятьдесят рублей в месяц, здесь это целое состояние! Это как менеджер среднего звена Газпрома в двадцать первом веке, во всяком случае, где-то близко. Плюс казённые харчи, казённое обмундирование… Да и вообще – за время пребывания в прошлом я привык не считать денег, потому что кто-то меня всё время бережно опекал. И даже умудрился накопить немалую сумму – около тысячи ассигнациями… Хотя по мне, если честно, проще кочегаром в теплоцентрали, чем в местных интригах… Знаешь, за что получаешь зарплату, по крайней мере и никто за тобой не носится с наганом…

Глубоко затянувшись, я выпускаю облако дыма в верхний левый угол окна, где в паутине должен сидеть ещё один житель моей квартиры, небольшой паучок. Я его не трогаю, он меня тоже, но пусть мирится с привычками хозяина, раз уж поселился.

Что принесёт новый день? Куропаткин уже в Царском Селе, прибыл. С Еленой Алексеевной мы перекинулись парой слов накоротке – я предупредил, что в девять подъеду к торцевому входу во дворец, пусть будут готовы… Огребся бы, конечно, от Николая за самоуправство с автомобилем, останься я здесь… Однако, на фоне остальных моих прегрешений это – несущественная мелочь. Во дворце всю вторую половину дня царят тишина и спокойствие, после нашего с царём разговора меня никто не трогал и не вызывал. Что, наверное, естественно, но… Но перед бурей ведь тоже – всегда штиль?..

Щелчком я отправляю окурок на улицу. Прочертив в ночи след подобно метеору, тот рассыпается на искры. Неприлично, неэтично, возмутительно, но… Но тут все так делают, и я уже привык!

Итак, завтра… Завтра я с Куропаткиным и Еленой Алексеевной еду на автомобиле в Гатчину, привожу их обратно, и…

И тут, ясно представив себе Елену Алексеевну, даже услышав звук её голоса в тишине, я окончательно понимаю, что никуда-то я отсюда не уеду! Потому что с ней – нельзя, а без неё – нельзя ещё больше. Просто, не смогу. Так как люблю.

Остаток ночи проходит ужасно: извертевшись вконец, я не знаю, где приютиться на огромной двуспальной кровати. Проваливаясь в полудрёму и выпадая обратно, в реальность, я вижу во сне то сюрреализм в образе огромных пауков, затаившихся в Александровском дворце – липкой белой паутиной переплетены огромные залы, все стены и коридоры… А когда я, в панике, бросаюсь к спасительному выходу, то немедленно запутываюсь в клейкой массе, чувствуя, как шершавые лапы неумолимо подтягивают меня обратно…

То вдруг оказываюсь посреди огромного поля с пожухлой, выцветшей травой. Под ногами видна теряющаяся в тумане старая дорожная колея, а рядом, в нескольких шагах стоит группа людей в военных мундирах. Их немного, но лиц не разглядеть – всё скрывает дымка…

Несмело подойдя к ближайшему, я робко касаюсь его плеча:

— Сударь, подскажите, где мы?..

Он поворачивает мертвенно-бледное лицо, и внезапно я узнаю в нём лейтенанта Данчича.

— Борис Арсеньевич?!.. — удивлённо восклицаю я. — Но вы же тогда погибли на «Суворове»! Я сам видел, мы вместе стояли на мостике… Как вы здесь?..

Ничего не отвечает лейтенант «Суворова», грустно глядя на меня. Лишь подняв руку, молча указывает на остальных.

— А вы… — трогаю я за рукав шинели следующую фигуру. Человек оборачивается, и становится видна седая адмиральская борода. — Зиновий Петрович?! Я же читал, вы скончались…

Молчит и он, сурово взирая на своего странного гостя, подобранного когда-то в морских волнах его эскадрой.

Внимательно всматриваясь в лица, я иду мимо застывших людей: вот наместник Алексеев вопреки привычке приосаниваться, стоит ссутулившись, как простой человек- странно, на нём надет адмиральский мундир, я встречал его только в генеральском? Линевич совсем рядом, словно только что двое этих офицеров вели беседу…

Не хватает двоих – графа Витте и ещё одного, на сей раз, очень близкого мне человека, я точно знаю, что он должен здесь быть! Он-то не станет молчать, друзья этого не умеют! А я ведь так сильно по нему соскучился! Где же он?!..

В панике, боясь не найти товарища, я хожу и хожу между ними, высматривая знакомую стройную фигуру… Наконец, я замечаю и её – вон он, стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди!

— Аполлоний!!! — радостно подбежав к нему, хлопаю я его по плечам. — Я знал, друг, знал, что ты жив! Ну скажи, признайся – где ты пропадал всё это время?! Я ведь и не верил, слышишь, что они тебя похоронили в море… Я никогда не верил, слышишь меня? Понимаешь?! Не ве-рил…

Матавкин ничего не отвечает, лишь грустно мне улыбаясь. Может, он обижается, что я ему «тыкаю», раньше ведь мы всегда общались на «вы»? Матавкин, да плевать на эти условности, мы же друзья?.. Знаешь, как мне тебя не хватало, знаешь?!..

Я ещё продолжаю что-то ему тараторить, а он, скрестив руки на груди, всё так же молчит… И в глубине души я уже догадался – почему. В чём причина безмолвия всех их… Наконец, останавливаюсь и я, прикусив язык – мёртвые тебе не ответят. Как бы нам, живым, этого не хотелось. Даже во сне…

Неожиданно Матавкин подымает руку, показывая куда-то в туман.

— Что там, Аполлоний? — хрипло шепчу я, силясь рассмотреть хоть что-нибудь.

Сделав несколько шагов в указанном направлении, я попадаю в серое марево. Рядом ещё кто-то есть, пусть контуры фигуры зыбки и неразборчивы, но я ничего не могу разобрать!

— Аполлоний!!! — кричу я во весь голос, оборачиваясь. — Мне не видно! Не молчи, намекни хоть одним жестом – кто там?!.. Кто следующий?!..

Но позади уже никого нет – всё поглотил плотный, белый туман…

Проснувшись от собственного крика, я долго не могу понять, что нахожусь в своей кровати. И только когда шесть ударов курантов за стеной рассказывают всему зданию о времени, немного прихожу в себя.

Обводя намыленные щёки опасным лезвием и бессмысленно пялясь в зеркало, на помятую физиономию, я не замечаю, как бритва оставляет несколько порезов. Мои мысли поглощены всё тем же жутким сном:

К чему они все пришли? Что-то хотели сказать? Куда показывал Матавкин и самое главное, на кого? На императора? Он следующий? Да, все они, наверняка, погибли благодаря мне. И уж точно из-за моего вмешательства в прошлое… Кроме, разве, Матавкина и Данчича – с «Суворова» должен был уцелеть исключительно штаб… Но почему Мищенко и великий князь по сию пору живы, а остальные – нет?!.. Что я такого делал, либо не делал во время встречи с теми людьми?.. Что? Не понимаю… И странно, но почему-то в том сне не было графа Витте…

Прислонившись плечом к двери подъезда, я всматриваюсь в конец улицы, окаймлённой жёлтыми тополями – именно оттуда, по моим расчётам, должен появиться синий автомобиль. Утро выдалось на удивление погожим – на небе нет ни единого облачка! Погода же, румяная юная девушка, решила вдруг не стесняться и распахнула осеннее пальто настежь, обнажив перед людьми тёплое упругое тело. И, несмотря на мрачные мысли в тяжёлой голове, я умудряюсь отдать должное её озорству – красавица, самая что ни на есть! Так держать!

Несмотря на половину девятого, Царское Село ещё дремлет, обозначая редкими звуками сонное, ленивое пробуждение: звякнула крышка бидона за углом, отдавшись эхом голоса молочницы, где-то в квартире дома тявкнула собака… Погрузившись внутрь себя, я не перестаю искать решение так давно мучающего меня вопроса:

Я уже где-то близко, ответ вертится в голове, только никак не могу его поймать… Данчич, Матавкин, Рожественский, Алексеев, Линевич, Витте… На другой стороне – Мищенко и Александр Романов… Допустим, исключим из этого списка Матавкина с Данчичем – они и без того должны были погибнуть на «Суворове». Остаются четыре государственных человека…

Слух различает нарастающий рокот вдали. Значит, где-то по Царскому Селу перемещается ведро немецких болтов с керосином… Надеюсь, что в синем кузове! Сменив позу, я продолжаю напряжённо размышлять.

Рассказывал я им разное! Всем четверым – почти ничего о будущем, максимум – останавливался на Первой мировой… Более того, с Алексеевым так вообще – разговаривал в присутствии Александра Романова, так почему он-то мёртв? Я Романову на ухо шепнул лишь о болезни наследника, так и что? Рожественскому и Линевичу – даже близко эту тему не поднимал…

В конце улицы показывается синяя точка, оставляя за собой шлейф копоти. А вот и моё такси! Бросив взгляд по сторонам – не видит ли кто, я отгибаю ворот, взглянув на телефон. Без четверти девять, чётко, как швейцарские часы!

— Господин флигель-адъютант? — различаю я сквозь тарахтение, и из окна показывается голова в фуражке. Через мгновение становится видно и её хозяина – штабс-капитана в парадном кителе. — Куда едем? Вы поедете один?

Капитан уже немолод, и в глазах читается лёгкое, едва скрываемое презрение: «Еще один выскочка, пороху не нюхавший… Притёрлись тут, в Царском Селе, а я вози их, куда прикажут, парадный мундир надевай… Ты, конечно, старше по должности и при дворе, но имей в виду, сопляк: плевать я на тебя хотел с Ростральной колонны… Господин «поручик по адмиралтейству!..»»

— Нет, не один… — бросаю я, справляясь с непривычной дверью и усаживаясь спереди. — С его превосходительством генерал-адъютантом Куропаткиным и госпожой придворной фрейлиной, его дочерью. Сейчас едем к Александровскому дворцу, где крыльцо с правого торца. Потом – в Гатчину. Бенз… Керосина хватит?

Фамилия пассажира явно производит впечатление на водилу:

— Хватит с запасом, господин флигель-адъютант! Трогаем?

— Поехали… — задумчиво бормочу я, даже не взглянув на действительно роскошный салон этого премиум «Мерседеса».

И пока машина набирает скорость, я сосредоточенно перебираю в памяти знакомые фамилии, переставляя их в разном порядке:

«Рожественский, Алексеев, Линевич, Витте… Витте, Линевич, Алексеев, Рожественский… Напротив них – Мищенко и Романов… В чём подвох?!..»

В грудь отдаётся вибрация, словно пришла эсемеска. На первых порах, когда я, не доверяя сейфу, начал таскать телефон при себе, у меня каждый раз ёкало сердце – а вдруг пришло сообщение из будущего? Оказался же я как-то здесь, так чем судьба не шутит?! Потом, однако, попривык – поскольку каждый раз это оказывалась батарея сдыхающего аккумулятора, как вот и сейчас, видимо…

Снова отогнув ворот, я украдкой бросаю взгляд на экран – так и есть, осталось десять процентов. Забыл вчера поставить на зарядку… Значит, скоро разрядится! Лучше сейчас выключить, впрочем. Отжав кнопку, я застёгиваю было пуговицы, как вдруг…

Телефон!!! Будь он проклят трижды, но всё дело в нём!!! И не только в нём, судя по всему…

Словно гром бьёт над головой, оглушая – от неожиданности я подскакиваю на сиденье, как ужаленный. Заставив шофёра удивлённо повернуть голову – но мне не до него. В мгновение ока до меня доходит:

Мой друг, Аполлоний Матавкин – некоторое время хранил телефон у себя в сейфе – мёртв.

Лейтенант Данчич, хоть и не видел смартфона, но держал у себя сторублёвку из будущего – мёртв!

Адмирал Рожественский, все мои вещи хранились в его личном сейфе – мёртв!..

Генерал Линевич, адмирал при мне показывал ему телефон с паспортом, в Морском собрании – мёртв!!..

Наместник Алексеев, вертел паспорт на моём судилище во Владике, видел сам – мёртв!!!

Не наблюдал я вещей из будущего в руках только двоих людей. Это Александр Михайлович Романов и Павел Иванович Мищенко!!! Первый то ли брезговал их касаться, то ли ещё что – но при мне точно не брал, хоть они и лежали в комнате, на столе. А Мищенко я просто рассказал о будущем, вещей он не видел – ни разу!

Убивает не само знание, что я прибыл из двадцать первого века, убивают предметы, которых здесь, в этом времени не должно находиться!!! Соприкосновение с ними несёт гибель, а не какие-то там слова!!!

В жутком списке не хватает только одной фамилии – графа Витте!!! К вещам моим он не прикасался и даже их не видел… Но, быть может, его гибель – обычная случайность?.. Очень похоже на то, слишком наглядная последовательность! Но о нём – подумаю после, таких совпадений просто не бывает!!!

Пульс бешено стучит в висках, кулаки сжимаются и разжимаются сами по себе, но я не обращаю внимания ни на них, ни на дорогу, ни даже на водилу, изумлённо поглядывающего в мою сторону:

…Раз дело в этом прóклятом телефоне, то тогда, тогда… В таком случае, Мищенко не обречён, как мы с ним полагали, он будет жить дальше! Ура! Надо найти способ срочно сообщить генералу… Наместнику!.. Павел Иванович, ей-богу, как камень с души!!!…

Машина, миновав одни из ворот, сворачивает к Александровскому дворцу. У бокового крыльца видны две фигуры – одна полноватая, в генеральском мундире, другая – стройная, с тонкой талией, в небесного цвета платье и изящной шляпе с вуалью… Красавица, каких больше нет! Заметили машину, повернулись в нашу сторону… Несмотря на всю значимость, важность момента, мне сейчас даже не до них!!! Мозг занят решением совсем других задач:

…В таком случае и дяде императора, люди которого так упорно за мной охотятся, ничто не угрожает! Он ведь не трогал – ни паспорта, ни телефона! По крайней мере, при мне… Но – раз Сандро до сих пор жив, значит, не касался в принципе! Надо срочно, немедленно ему об этом сообщить, чтоб узнал как можно скорей!.. Через того же Николая, и чем быстрее – тем лучше!..

«Мерседес» плавно тормозит у высокого поребрика. Штабс-капитан ожидающе поворачивается в мою сторону – конечно же, мне следует немедленно выйти, подойти к генералу, который эвон как подозрительно вылупился на голубую шайтан-машину, но я замер, не шевелясь:

…Сообщить Александру Михайловичу через императора… Срочно! А сам-то Николай обречён, я же ему вчера… Он ведь… Стоп! А царь разве брал в руки смартфон?!.. Ну-ка, ну-ка…

Перед глазами с ураганной скоростью проносятся события вчерашней встречи: его «наезд», «наезд» встречный, фотки, лакей, чай, предсказания… «Камасутра», будь она неладна… Так-так-так, вспоминай… Нет, аппарата он не касался!!! Единственный раз чуть было не притронулся, когда я его носом в фото Мавзолея тыкнул, но – не задел!!!…

С души внезапно слетает такого размера камень, что позавидовал бы сам Атлант!!! Не знаю, сколько там весил его небосвод, но я сейчас готов воспарить в небо от счастья!!!

…Значит, мне надо просто прорваться к императору, рассказать, что ему, и его дядюшке – жить ещё очень долго и счастливо! Всё в прошлом, они ничем не заражены! Пусть спокойно проводят свои реформы, таскаются по балетам, пьют «Массандру» и ни о чём не тужат! Они – не обречены!!!

Ликуя, я выхожу из своих мыслей, возвращаясь в действительность. А действительность, надо сказать, не ахти: будущий тесть, наливаясь краской, уже почти дошёл до стадии «Сеньора-Помидора» из Чиполлино, хоть иллюстрации с него рисуй, выйдет похоже… На Елену Алексеевну же – мне достаточно бросить лишь взгляд мельком, чтобы уяснить, что чьи-то дела очень плóхи. Проще говоря, хана мне! Потому что я всё ещё продолжаю сидеть в машине… Да родные ж вы мои, как я вас сейчас люблю!!! Не переживайте, я сейчас всё, всё поправлю!!! Ещё мгновение, смотрите:

В элегантнейшем прыжке, узрев который балерина Кшесинская наверняка бы грохнулась в обморок (разумеется, от зависти!), я кометой вылетаю из «Мерседеса», вытягиваясь в такую струну, как не вытягивался ещё ни перед кем. Громко щёлкнув каблуками, я вскидываю два пальца к виску:

— Ваше превосходительство, госпожа Куропаткина… Прошу простить меня за небольшую задержку, весьма виноват! Я…

Мозг немедленно включает режим форсажа: «Что придумать, что придумать, ну же?!!!.. Почему я так долго не выходил? Давай, тормоз, рожай!!! Надо спасать ситуацию!..»

— …Я…

На меня ожидающе смотрят две пары глаз. Одна просто – подозрительно, вторая… Лучше не говорить!

— Я, эм-м-м… Я повторял стих, который хотел вам рассказать, ваше превосходительство!!! — неожиданно для самого себя вырывается у меня. — И вам, госпожа Смирн… Куропаткина! — в полном отчаянии оговариваюсь я.

«Бог мой, ты идиот?!.. Какой такой стих?!!!.. — слышу я внутренний голос. — Какая Смирнова?!.. Рано ещё!!!..»

И если в глазах Куропаткина при «стихе» появляется заинтересованность, то другие не обманешь: там меня готовы сжечь заживо. На медленном огне!

— Ну, в таком случае, господин э-э-э… флигель-адъютант, давайте послушаем, что вы нам хотели рассказать? — милостиво протягивает мне руку генерал. — Мы все внимание?..

— Да, господин Смирнов, мы внимательно вас слушаем! — с интонацией, способной обратить в бегство медведя гризли (что он, дурак, попадать под такую раздачу?), произносит Елена Алексеевна.

А-а-а-а-а!!! Что же им прочитать? «Скажи-ка, дядя…» Совсем сбрендил?! Может, Есенина?.. И пока до меня доходит, что «Офицеры» Олега Газманова пришлись бы в самую точку, вот, прям идеально, подлый язык уже выдаёт:

Да. Теперь решено без возврата:

Я покинул родные поля!

Уж не будут листвою крылатой…

Надо мною звенеть тополя…

С. Есенин 1922

Я вовсе не знаток творчества замечательного поэта, нет… Просто слушал в своё время «Монгол Шуудан»… Но это мелочи. В процессе декламации великого, прям-таки к месту подобранного стихотворения глаза Елены Алексеевны начинают округляться. Что заметно, даже несмотря на вуаль. А когда мысленно проклинающий себя и всё на свете меломан доходит до кабака с чтением стихов проституткам, так и вовсе, кажется, вот-вот выпадут из орбит… Ко всему прочему я замечаю боковым зрением, как из заглушённого «мерса» заинтересованно высунулась башка штабс-капитана. Вслушиваясь, так сказать, в высокую поэзию… Даже редкие утренние прохожие откликнулись на зов – остановился и слушает молодой парень со свёртком под мышкой и неопределённого возраста дама. Один Куропаткин, следует отдать должное его званию и выдержке, стоически переносит происходящее. Как-никак, боевой генерал… Уважуха!

— На московских изогнутых улицах… Умереть знать судил мне Бог! — торжественно завершаю я, мужественно глядя на перо в шляпе Елены Алексеевны.

Сказать, что я готов провалиться сквозь землю, не сказать ничего, я готов распасться на атомы! Даже вороны притихли на деревьях, не говоря о прохожих – вокруг царит гробовое молчание. В течение которого я кошусь на ближайший тополь – вон торчит отличный сук, на нём можно шикарно повеситься! С комфортом! Ситуацию спасает будущий тесть. Всегда уважал таких мужиков:

— А что, господин Смирнов… Отличное стихотворение! Сами сочинили? — в глазах его появляются озорные искорки.

С души спадает второй огромный камень, и я облегчённо вздыхаю. И это за пять минут!!! А тесть-то у меня ничего, кажется? Всё ведь понял, старый лис, но выручает, как может? Сработаемся!!!

— Нет, ваше превосходительство, его написал один… Знакомый поэт!

— Несколько, правда, фривольных оборотов… — слегка горчит он пилюлю. — Но… Слог на высоте, да и смысл понятен. Да же, дочь? — едва заметно подмигивая мне, улыбается Куропаткин Елене Алексеевне.

— Да, папа! Смысл понятен и о нём мы ещё побеседуем… С господином любителем поэзии. Чуть позже. А теперь, мне кажется, мы для чего-то здесь собрались? Или я ошибаюсь?

Дотопав до «мерса» шагом приговорённого к смерти и распахнув дверь, я жестом приглашаю пассажиров в салон. Когда мимо проходит суженая, я ожидаемо ловлю из её глаз убийственный залп космических бластеров. Ну, тех, что на крейсерах империи из «Звёздных войн», самых мощных… Хана мне, как пить дать! Вторым усаживается генерал, успев ещё раз, пока не видит дочка, подмигнуть будущему зятю.

Захлопнув заднюю дверь, я дёргаю ручку передней.

— Трогаем, господин штабс-капитан…

И в эту самую секунду за спиной раздаётся топот, заставляя меня обернуться. Рядом с машиной молодой парень – тот самый, что остановился послушать стихи. Он совсем близко, но продолжает быстро идти, разворачивая на ходу свёрток…

Время останавливается, как это уже было однажды, совсем недавно. На Николаевском вокзале в Москве… Вагон, в окне которого виден скучающий Витте, молодой парень, разворачивающий свёрток… Возмущённая кражей дама и двое гимназистов, замершие в последний миг своей жизни, словно на фотографии…

— Сдохни, душегуб! — раздаётся в утренней тишине.

И генерал Куропаткин, совсем как Витте тогда, в вагоне, делает неловкое движение, пытаясь поймать брошенный в открытое окно свёрток.

В следующий миг тело моё, вместе с осколками вылетевших стёкол, отбрасывает назад мощнейшей взрывной волной…

— Можете выходить, господин Смирнов. Мы прибыли. Господин Смирнов, вы слышите меня? Мы прибыли, выходите!

Я не двигаюсь, продолжая молча сидеть. Наконец, сделав усилие, привожу в движение сперва одну руку, затем, другую. Пошарив вокруг, нащупываю, на что можно опереться и подымаюсь.

— Здесь ступенька, осторожней… Вот так, держитесь, вот моя ладонь, взяли? Теперь ещё одна, наступайте… Вот вы и на земле. Следуйте за мной, не отпускайте моей руки!

— Пшла, пшла!!! — сразу же кричит голос за спиной. Свист кнута, шлепок… Цокот подков по булыжникам вызывает скрип, шорох резины колёс по мостовой, и извозчичья коляска быстро удаляется.

Провожатый молча ведёт меня за собой. Скрип отпираемой калитки, плечо моё шоркает обо что-то…

— Одну минуту, господин Смирнов!

Мою руку отпускают, и человек, кряхтя, некоторое время возится с внутренним засовом – тот поддаётся с большим трудом, судя по звукам. Наконец, справившись, вновь подходит ко мне:

— Теперь можно без повязки, давайте я помогу! Снимите, пожалуйста, фуражку… Одну секунду…

Чернота перед глазами пропадает и снова можно видеть. Вокруг небольшой двор, окаймлённый высоким забором, рядом, под навесом насыпана большая куча крупного угля… Радом собачья конура: цепь, уходящая внутрь, заканчивается горящей в темноте парой глаз.

Мужчина средних лет в котелке и драповом пальто внимательно оглядывает мою внешность, задерживаясь на лице. Порывается что-то сказать, передумывает… Наконец, всё же произносит:

— Мне описывали вас совсем иначе… Это не моё дело, но всё же: выдался неудачный день? Вы уверены, что готовы?..

Не дождавшись ответа, тот пожимает плечами:

— Как знаете. Один вопрос: вы без оружия? — взгляд его придирчиво скользит по моей фигуре, останавливаясь на уровне груди. — Что там у вас? Курите, портсигар?

Впервые за всё время поездки я разлепляю сухие губы:

— Курю. Я без оружия.

— Верю. Верю, господин Смирнов, и даже вижу. Ну что ж, идёмте тогда! Вот сюда, пожалуйста, я пойду впереди, — кивнув в сторону лестницы, он начинает быстрым шагом по ней спускаться. — Внизу высокая ступенька, не упадите!

Отлично видно, что правый карман его пальто характерно оттопырен. Там либо наган, либо что-то более серьёзное.

Тёмный коридор старинного подвала с низкими сводами. Под ногами хлюпает вода, тут очень сыро и пахнет склепом. Несколько раз мне приходится пригнуть голову, чтобы не задеть потолок. Поворот, следом ещё один… Сквозь тишину подземелья прорывается отдалённый посторонний звук, за ним ещё один… Ещё несколько шагов и становится отчётливо слышен раскат хохота, как смеются удачной шутке. Очевидно, что с каждым пройденным метром мы приближаемся к помещению, где находится много людей. Наконец, преодолев ещё несколько поворотов, мы останавливаемся перед высокой дверью, сквозь которую пробиваются яркие полоски света.

— Мы пришли, господин Смирнов, — поворачивается ко мне проводник. — Вас ждут, как вы и просили!

Усмехнувшись, он дёргает скобу, жестом приглашая внутрь. Я делаю ещё два шага и дверь позади громко хлопает.

Яркий свет заставляет зажмуриться на секунду, в течение которой людской гомон стихает. Превращаясь в почти полную тишину. Дождавшись, когда глаза вновь смогут видеть после темноты, я спокойно оглядываюсь вокруг.

Сильно накурено. Дым осязаемо застыл в воздухе изгибающимися, серого цвета волнами. Довольно большое помещение с низким, в разводах и потёках, потолком. В таких, спустя столетие, будут очень любить устраивать собрания жильцов ТСЖ и кондоминимумы: скамьи, выстроенные в несколько рядов, небольшая трибуна для выступлений недовольных членов сообщества и их вороватого руководства… Заляпанный угольной пылью мокрый пол с прогнившими досками, грозящий провалиться в глубь земли. Только здесь, в этом подвале, скамьи заняты вовсе не разгневанными тётками, требующими у правления расходной сметы ремонта отопительной системы за текущий год…

Медленно обводя взглядом пространство, я вижу несколько десятков разнообразных лиц, глаза которых с любопытством взирают на вошедшего. Лиц самых разных – худых, полных, бритых, окаймлённых изящными бородками и наглухо утопающих в растительности. Серьёзных, глупых, угрюмых и даже интеллигентных – таких, какие встречаются у заслуженных профессоров в вузах. Среди присутствующих затесалось даже несколько женщин – их шляпы редкими островками выделяются на общем фоне мужских причёсок. Я знаю, чего ожидать от этого собрания, и потому абсолютно спокойно останавливаюсь на нескольких знакомых ликах, бросающихся в глаза.

Ленин. Нет, ещё пока Ульянов. Сидит в первом ряду, лихо закинув ногу на ногу. Совсем не напоминает того, точёного из мрамора, каким его ваяли советские художники. У этого человека – рыжая бородёнка с редкими усиками и потная лысина, с явными следами желания комплексующего хозяина сохранить остатки волос. Хорошо видна отчаянная попытка зачесать их с висков, чтоб лежали сверху – глядите, у меня всё не так плохо! На мгновение мы встречаемся взглядами – он смотрит нагло, дерзко и с вызовом. Поняв, что стал объектом моего внимания, кривит губы в презрительной усмешке, не отводя глаз.

А вон там, в последнем ряду, выделяется чёрная, как смоль, грузинская шевелюра. Из-за плотного табачного дыма мне не увидеть выражение лица её хозяина, заметны только густые чёрные усищи, уходящие в стороны острыми концами. Я тоже его знаю, великого учёного, друга всех детей и большого любителя «Киндзмараули» с «Герцеговиной Флор». Впрочем, пока ещё лихого горца Сосо, промышляющего разбоем на больших дорогах. Хорошо, что он здесь.

Вокруг сидит ещё масса людей из двух объединённых партий, многие из которых наверняка войдут в пантеон славы вождей, рангом помельче. Либо, наоборот – сгинут навсегда из учебников «Истории ВКП(б)». Или, как её принято было ещё называть, «Краткого курса». Но – они остаются неузнанными в силу своей молодости.

Кроме, разумеется, лидера сегодняшнего мероприятия. Сверкая линзами пенсне, слегка облокотившись плечом о стену, у трибуны в свободной позе расположился мой сегодняшний оппонент, молодой Лев Бронштейн. Уверенный взгляд которого не оставляет сомнений: находись вместо меня тут хоть сам Господь Бог, в которого он никогда не верил, он разнёс бы в пух и его. Поскольку в дискуссиях юный Лев – считается непобедимым.

— Товарищи, минуту внимания! — не меняя позы, Бронштейн картинно подымает руку. — Представляю вам господина, изъявившего желание состязаться со мной в публичном диспуте! Человек этот, некто царский флигель-адъютант господин Смирнов стоит здесь, перед вами, прошу его любить и жаловать! — опустив руку эффектным жестом, устремляет Троцкий ладонь в мою сторону.

Завершив представление, тот делает несколько шагов, подходя ближе. Прищурившись сквозь пенсне, Лев всматривается в моё лицо. После чего, снова обернувшись к залу, громко добавляет:

— Господин Смирнов обещал сделать из меня котлету, товарищи. Разумеется, словесно! Однако, как мы видим, подобное уже кто-то проделал с ним. И отнюдь не на словах!.. — картинно отступив, он простирает руки к моему лицу.

Раздаются смешки – работа на публику ему удаётся прекрасно. Он, видимо, действительно отличный оратор. Дождавшись, пока шум стихнет, Бронштейн с таинственной интонацией продолжает:

— Когда сей господин бросил мне вызов, я предложил ему на правах выбирающего оружие тему словесного поединка, под названием… — выдерживает он по всем канонам жанра паузу. — Под названием «Самодержавие – как прогнившее, отжившее себя явление»! И господин царский флигель-адъютант пообещал не сдрейфить! Предлагаю вам, товарищи, поддержать аплодисментами смелость господина Смирнова! Всё-таки, нечастый это случай, согласитесь, визиты к нам столь важных персон!..

Троцкий деланно производит несколько громких хлопков в ладоши. Зал нехотя отвечает тремя-четырьмя.

Снова отвернувшись от зрителей, Троцкий, возвысив голос, обращается ко мне:

— …Также, господин Смирнов, прошу иметь в виду: обширная статья о нашем диспуте будет опубликована в ближайших выпусках газет «Искра» и «За народ!». Вы согласны?

Подло. Об этом уговора не было, и произнеси он подобное ещё вчера, я ответил бы твёрдым «нет!», немедленно покинув аудиторию. Под свист и улюлюканье присутствующих «товарищей». Но сегодня всё по-другому, и я безразлично киваю в ответ. Это немного его огорошивает, но он быстро берёт себя в руки:

— Отлично, господин Смирнов! Итак… — он делает вид, что задумался. Наконец, словно найдя решение резко вскидывает голову, тряхнув высокой шевелюрой: – Итак, господин Смирнов! Пользуясь правами хозяина этого места, я предлагаю вам взять первое слово! Дабы никто не смог обвинить нас в ханжестве и лицемерии! Прошу, господин флигель-адъютант, слово вам! — широким жестом указывает Бронштейн на трибуну.

Он поступает подло второй раз, и это ясно мне даже в том состоянии, в котором я нахожусь. Всегда легче выступать вторым, когда есть время на подготовку и контраргументы. Однако, я пришёл сюда не вовсе не дискутировать о самодержавии. Иду!

В наступившей тишине я ровным шагом преодолеваю расстояние до трибуны, заняв место на возвышении. Положив ладони на деревянные края, ещё раз медленно обвожу взглядом притихшее собрание. Большевики, меньшевики, эсеры… Боевики и просто сочувствующие – Троцкий наверняка постарался собрать тут весь цвет обеих партий. Такое щекотание собственного самолюбия – уделать перед всеми вами не просто кого-то, а флигель-адъютанта самого ненавистного человека, часто ли выпадает подобный шанс?..

Вот они глядят на меня, все вместе, в совокупности составляющие голову чудовища из РСДРП и эсеров, порождённого моим попаданием в прошлое. Гидра с полусотней голов, готовая сожрать, перемолоть челюстями всё ради своей цели. Наверняка среди них есть и тот, что собрал ту бомбу… Или отдал приказ её бросить. Это моё детище, так и есть. И раз это так, то кто тебя породил, тот и убьёт.

Уверенно подняв голову, я крепко вцепляюсь пальцами левой руки в трибуну. Правая же, расстегнув пуговицу кителя, медленно, чтобы не испугать кого-то из боевиков, наверняка сидящих в зале, достаёт из внутреннего кармана продолговатый предмет тёмного цвета. Отжав большим пальцем кнопку, расположенную сбоку корпуса, я спокойно перевожу смартфон в рабочий режим и захожу в заранее составленную папку с фотографиями.

Ещё раз окинув взглядом застывшую от неожиданности публику, я безразлично думаю про себя:

«Теперь же, товарищи революционеры… Питомцы Александра Михайловича Романова, я буду вас карать. Мстить без пощады и жалости. Мстить, и не будет вам спасения!..»

Зажмурившись, с усилием подавив жалость, я поднимаю телефон над головой:

— Господа присутствующие. Прошу передать по рядам вот этот предмет. На нём имеются изображения, которые должны увидеть все. Все, без исключения. Начну с вас, Лев Давыдович… — сделав в гробовой тишине три шага, я вкладываю аппарат в его руку. — Смотрите сюда. Я из будущего и вот фотография оттуда. Из две тысячи четырнадцатого года.

Шаг, другой… Ноги послушно выполняют свою работу, подчиняясь приказам нервного центра. Ещё шаг, быстрее, быстрее!

Вскрикнув, в сторону испуганно шарахается, едва взглянув мне в лицо, какая-то дама с таксой – я её почти не вижу. Не более, чем красную пелену перед глазами. Руки и китель, измазанные кровью. Приближающееся парадное крыльцо Александровского дворца с увядшими клумбами. Гвардейцев у входа, покачивающихся, словно на волнах. Или, плывёт всё перед моими глазами?..

Один из гусар, опустив наперевес ружьё, бросается было навстречу, стремясь преградить мне путь. Зря…

Вложив в мышцы все имеющиеся силы, я коротким ударом отправляю того на землю… Выпавшая винтовка катится по брусчатке, издавая жалобный стук. Туда, в двери… На второй этаж… Преодолеть две лестницы, свернуть по коридору, пробежать Приёмный зал и дёрнуть дверь кабинета. Всё так просто! Убить, задушить голыми руками хозяина этого прóклятого места…

Шаг, ещё один…

Меня скручивают у самого входа. Профессионально и быстро, как мясник заворачивает вырезку в обёрточную бумагу. Появившись из ниоткуда, ребята в сюртуках ловко делают свою работу, положив окровавленного смутьяна на булыжники и заломив руки…

И в тот миг, когда мозг получает сигнал от болевого приёма, начав реагировать, включается боль другая, настоящая. Которую не снять уже ничем…

Серый потолок, серые стены. Стул, на котором я сижу. Руки за спиной, скованные наручниками… Жилистый, крепкий человек словно цепной пёс ходит рядом, туда-сюда, то и дело о чём-то спрашивая. О чём? Я не слушаю. Смешной он, этот мужик! Лет пятидесяти на вид, офицер, а не понимает, что я не слушаю… Устав ходить, он нагибается ко мне и громко что-то кричит. Изо всех сил, отчего вены на его висках вздуваются синим. Но я всё равно – не слышу и закрываю глаза…

Что-то касается губ. Стакан с водой? Нет, там не вода… Вкус горький, даже отвратительный, но я всё равно жадно глотаю. Жидкость течёт по подбородку и шее, попадая на сорочку и расстёгнутый китель.

— …сподин Смирнов!!! Вы слышите меня?.. — врывается в тишину разъярённый голос. — Вы способны говорить?!..

Я безразлично пожимаю плечами.

— …Вы были на месте подрыва?! Отвечайте скорей!!! — кричит он мне, надрываясь. — Бомбу бросили, ну?! Либо, взорвался сам автомобиль?!.. Господин Смирнов!!!

Бросили или взорвался… Какой он глупый, этот человек… Неужели не ясно, что мне теперь всё. Рав… но…

Человек внезапно перестаёт кричать, сев на корточки рядом. Глядя в упор, на этот раз медленно и спокойно произносит:

— Я вас понимаю, господин Смирнов. От ваших показаний зависят жизни людей. Ответьте просто: бросили, или сам?! Ну же, отвечайте!

— Бросили, — разлепляю я губы.

— Кто?! Кто бросил?!.. Внешность, приметы, рост, одежда – быстрей же!!!

Я коротко перечисляю всё, что могу вспомнить.

Тому хватает секунды, чтобы оказаться у стола. Сорвав трубку с аппарата, он изо всех сил орёт в неё:

— Всех… Слышишь, Василий?!!. Всех на оцепление основного участка… Поезд задержать на станции, из города никого не выпускать… Ищите мужчину в возрасте двадцати-двадцати пяти лет, шатена, один в серый пиджак и тёмные брюки, немного картавит…

С грохотом ударив по телефону, сотрудник охранки берёт что-то в руку. После, поворачиваясь ко мне, демонстрирует:

— Что это за документ, господин Смирнов?…

В руке мой загранпаспорт. И только сейчас до меня начинает доходить весь ужас происходящего. Потому что на моих глазах загублена очередная жизнь. Обыскивали меня несколько человек, значит, ещё и не одна.

С подступающими к горлу слезами в голове пульсирует мысль: «Сжечь… Уничтожить эти проклятые вещи! Чтобы никто больше и никогда…»

— …Зачем вы бежали во дворец, господин Смирнов? Зачем, а, главное, к кому? К государю императору? — жилистый изучает паспорт.

Я подымаю голову.

— Скажите его величеству – у меня есть для него важная информация.

Не обращая внимания на мои слова, тот продолжает листать страницы документа. Хмыкнув про себя, он поднимает корочки, разглядывая водяные знаки.

— Сообщите царю – я знаю, как его спасти. Передайте ему по инстанциям. Не передашь – всю оставшуюся жизнь жалеть будешь, — сквозь зубы рычу я.

— Посидите в покое пять минут, господин Смирнов, — он откладывает паспорт и берёт мятые купюры, начиная внимательно рассматривать их на свет.

За спиной хлопает дверь и жилистый вытягивается:

— Ваше превосходительство…

— Вольно.

Несколько быстрых шагов позади и Спиридович, грохнув стулом, садится напротив меня.

— Оставьте нас вдвоём, Виктор Евгеньевич.

— Но ваше превосходительство, здесь странные докум…

— Быстро!

— Есть!

Когда дверь закрывается, я успеваю опередить Спиридовича:

— Не прикасайтесь к вещам на столе, умрёте. Ни о чём не спрашивайте… Просто подымите телефонную трубку и соединитесь с приёмной его величества.

Читая отрицательный ответ в его глазах, я добавляю:

— Пусть ему передадут всего две фразы. Первая: Смирнов нашёл средство спасения.

— Средство спасения от чего, господин Смирнов?

— Просто передайте, он всё поймёт.

— А какова же вторая фраза?

— Смирнов просит об аудиенции прямо сейчас.

Во дворце шум и суета – с озабоченными лицами взад-вперёд носятся лакеи, группа военных у мраморной колонны о чём-то оживлённо перешёптывается, заложив ладони за лацканы кителей. Несколько дам на скамье, в углу пригнулись друг к дружке, оживлённо обсуждая последние новости… При появлении нашей группы всё разом стихает, уступая место напряжённой тишине. И только топот четырёх пар ног по дубовому паркету отдаётся под сводчатым потолком звучным эхом: «Топ, топ, топ, топ…»

Мои кисти скованны наручниками, двое парней по сторонам крепко держат под локти. Спиридович шагает впереди, сцепив руки за спиной, и все покорно расступаются перед этой странной, не виданной здешними стенами процессией. Процессией, оставляющей вслед за собой нарастающую звуковую волну, состоящую из одного единственного словосочетания: «бомбиста повели!..»

Наверное, разум должен возмутиться, запротестовать такой страшной клевете – потому что это ложь и всё совсем не так… Но я, увлекаемый сильными руками, продолжаю молча идти, глядя под ноги. Так как мне в этот момент – абсолютно всё равно.

— Ждать тут! — Спиридович, грозно нахмурившись моим провожатым, оправляет на себе сюртук. — Держать крепко, глядеть в оба!

С этими словами он дёргает ручку кабинета его величества. Мои локти словно стискиваются стальным прессом. Проходит несколько минут, которых я просто не замечаю – как будто время, изменив своё течение, стало идти по-иному. И подымаю голову только тогда, когда дверь открывается вновь.

— Заводите! — зычно командует глава охранки, делая шаг внутрь комнаты.

Тут ничего не изменилось со вчерашнего дня: те же шкафы, те же картины и фотографии… Даже чашки сервиза, кажется, стоят на тех же местах, где мы вчера их оставили. Изменилось только одно: ни здесь, во дворце, ни за его стенами больше никогда не будет раздаваться звонкий смех одной юной девушки. Единственной в мире обладающей глазами, будто у того смайлика, в соцсетях…

Хозяин кабинета находится за столом. На нём парадный белый китель с какой-то медалью и золотые эполеты. Он выглядит очень уставшим, этот человек – не спал всю ночь, лоб прорезан морщинами, под глазами же – залегли глубокие, тёмные мешки. Но вот смотрит он… Наверное, выражение его глаз можно сравнить со взглядом тонущего человека, который крепко ухватился за что-то в воде. Пока ещё не понимающего, за что именно – палка ли это, что пойдёт вместе с ним ко дну, либо бревно, способное помочь выкарабкаться.

— Ваше величество… — начинает Спиридович. — Я прошу прощения, но всё же категорически протестую: этот человек час назад пытался ворваться во дворец…

— Оставьте нас вдвоём, Александр Иванович, я приказываю, — устало говорит Николай.

— Наручники…

— Наручники снимите. Это тоже приказ, исполняйте.

Щелчок сзади освобождает мои руки.

— Ваше величество, мы караулим за дверью…

— Хорошо.

Когда закрывается дверь, император некоторое время молча меня оглядывает – китель со следами крови, разорванная сорочка… Наконец, он первым нарушает молчание:

— Я знаю, что случилось. Примите мои соболезнования и…

Я перебиваю его на полуслове:

— Я здесь не за словами утешения, ваше величество. Я принёс вам средство от вашей скорой смерти. Вы останетесь живы, если прямо здесь и сейчас выполните мои условия. В противном случае вас, полагаю, ожидает судьба господ, о которых мы говорили вчера. И вам останется только ждать.

— И каковы же ваши условия, господин Смирнов? — пристально смотрит он на меня.

Утопающий, кажется, осознал, что схватился за прочное, сухое бревно. Однако, пока не знает, что бревно горит жарким, обжигающим пламенем. Удержаться на нём – требует силы, воли и мужества. И плевать мне в эту минуту, что я вру. Точнее, говорю ему не всё:

— Мои условия таковы. Первое: прямо здесь и сейчас вы составляете и подписываете отречение от престола в пользу сына. Второе: здесь и сейчас вы составляете, и подписываете указ о конституционной реформе, которая должна пройти в течение полугода с момента подписания вами. И, третье… На время реформы вы назначаете регентом Петра Столыпина. Романовы должны уйти от непосредственного управления страной. Я всё сказал.

Сколько длится молчание, я не знаю – секунду, минуту, час… Вечность? Время с момента взрыва течёт совсем по-другому, и я коротаю его, глядя себе под ноги. Ничто другое меня больше не интересует. Тишину нарушает звук выдвигаемого ящика стола. Слышен шелест бумаги и спокойный голос императора заставляет меня поднять взгляд:

— Заявление ваше напоминает, уж простите меня за прямоту, грубейший шантаж, господин Смирнов. Недостойный помыслов, и тем более уст благородного, воспитанного человека. Поддаться на который было бы верхом слабости для любой, хоть сколь-нибудь уважающей себя личности. Уж не знаю, все ли у вас в будущем столь не отёсаны, либо вы, господин Смирнов, уникальный случай… — произнося эти слова, Николай читает какой-то текст, подперев рукой подбородок.

— Однако я верю в Провидение, и коль судьба выбрала именно вас для такого чуда, как перемещение в прошлое, а вы стоите здесь, передо мной, я готов продолжить с вами беседу.

Император переворачивает страницу, продолжая изучать строчки документа. Когда он дочитывает до конца, то погружается в себя, о чём-то глубоко задумавшись. Большие напольные часы глухо отбивают десять раз. И тут же, вторя им, столько же стукают миниатюрные с ангелочками, стоящие на столе хозяина кабинета. Выйдя, наконец, из размышлений, Николай, словно опомнившись, аккуратно складывает листы вместе, разглаживая края. После чего, чуть помедлив, кладёт их на край стола с моей стороны.

— Эту бумагу, господин Смирнов, я составил достаточно давно… — прижимая листы ладонью, будто страшась, что их подхватит сквозняк, он неотрывно смотрит мне в глаза. — Составил на следующий же день после нашей с вами первой беседы, что состоялась в месяце августе. Составил и убрал в стол… И знаете почему, господин Смирнов, я не проставил на ней ни даты, ни подписи?..

Осторожно, двумя пальцами взяв, он протягивает мне какой-то документ.

— Прочтите сперва, конечно… Берите, вам будет интересно!

Шагнув вперёд, я принимаю листы. Развернув, начинаю читать:

«Судьба России, благо народа, всё будущее нашего дорогого Отечества требуют проведения важных государственных реформ. В эти неспокойные времена в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения блага и, в согласии с Провидением и совестью, признаём Мы за благо отречься от Престола государства Российского и сложить с Себя Верховную власть. Передав её избранникам народа Российского, в чём заповедуем их править делами государственными в полном и нерушимом единении с совестью, благими намерениями и заповедями Божьими…»

Даже несмотря на внутреннее состояние, я изумлённо подымаю глаза:

— Это ведь текст отречения?!.. Вы отрекаетесь от престола?

— Читайте дальше, господин Смирнов… — устало произносит Николай Второй. — Читайте, после чего я объясню вам, почему не поставил ни даты, ни подписи.

Далее следует длинное положение об отмене четырёх выборных курий и утверждении всеобщих, с тайным голосованием, выборов… После чего огромный абзац о формировании правительства с помощью основных парламентских фракций…

Опустив листы, я перевожу взгляд на Николая:

— И почему, ваше величество, вы не поставили ни подписи, ни даты?

Грустно усмехнувшись чему-то про себя, император отвечает:

— Потому что, господин Смирнов, в такой огромной и малообразованной стране, где едва ли не каждую неделю от рук террористов гибнут губернаторы и генералы, как и сегодня здесь, в Царском Селе… Проведение в гигантской империи столь масштабных реформ без предварительной подготовки будет подобно взрыву вулкана… Вчера вы рассказывали мне о том хаосе, что произошёл после моего отречения в феврале семнадцатого года. Готовы ли вы предсказать, что подобного не случится, если я подпишу его сегодня? Завтра? Послезавтра?

Взяв обратно бумагу, Николай кладёт её перед собой, прижимая сверху пресс-папье.

— Проект Конституции, господин Смирнов, готовится уже два месяца, и на днях должен поступить на высочайшее моё утверждение. Петру Аркадьевичу, назначенному недавно премьер-министром, я дал полную свободу действий. Третьего дня он предоставил мне проект свода законов, касаемый собственничества земель крестьянами. Насколько я знаю, сейчас он работает над судебной, образовательной и военной реформами. Теперь что касается ваших угроз мне…

Встав из-за стола, Николай медленно подходит к окну, повернувшись спиной и сложив руки на груди.

— Многие, я знаю, считают меня мягким и легкомысленным. Однако, не забывайте – во мне течёт кровь отца, и предок мой, государь Николай Первый… — он не договаривает. — Откровенно говоря, господин Смирнов, стоит мне в данный момент лишь щёлкнуть пальцами, и с вами мы больше никогда не встретимся. Но я уже сказал о Провидении, и лишь поэтому вы до сих пор здесь, — развернувшись на каблуках, он подходит ко мне в упор.

— Сегодня, насколько я знаю, вы потеряли будущего тестя, и я вам весьма сочувствую и сопереживаю вместе с вами – я весьма ценил и уважал светлой памяти Алексея Николаевича… Царствие Божие этому замечательному человеку. Но это ни в коей мере не даёт вам права разговаривать с императором в таком тоне, господин Смирнов…

Последние слова я почти не слушаю – гнев пеленой заволакивает мне глаза. Еле сдерживая себя, я бормочу сквозь зубы:

— Вы забыли произнести имя ещё одного убитого сегодня человека… Вместе с генералом погибла Елена Алексеевна Куропаткина, фрейлина её величества… Моя невеста. Или, эти мелкие подробности не стоят упоминания в устах монархов?!.. — глаза мои горят огнём.

Отступив на шаг, Николай удивлённо вскидывает брови:

— А вам разве не сказали? Госпожа Куропаткина жива и находится в данный момент под присмотром господина Боткина: насколько я уяснил из доклада, у сударыни фрейлины её величества средней степени контузия и несколько лёгких ранений вскользь. От основной массы осколков её закрыло тело отца…

Пол под ногами начинает качаться, а мир вокруг вдруг покрывается мелкой рябью. Не в силах устоять на ногах я теряю равновесие и опускаюсь на пол. Быстрые шаги рядом, и к моим губам бережно прикасается стакан.

— Выпейте, быстрей!

Горло обжигает нечто очень крепкое и я закашливаюсь. Жадно сделав несколько глотков, хриплю:

— Вы мне сейчас не врёте?..

— Господин Смирнов! Вы снова забываетесь? Не вру… Вы сказали о средстве спасения… Каково же оно?

Но мне сейчас не до каких-то там императоров… Жива! Лена!!! Родная, милая моя!!! Да как же я-то, я-то не разглядел?.. Оставил тебя там?.. Не прощу себе никогда…

— …Сдохни, душегуб! — раздалось в утренней тишине.

И генерал Куропаткин, совсем как Витте тогда, в вагоне, сделал неловкое движение, пытаясь поймать брошенный в открытое окно свёрток…

В следующий миг тело моё, вместе с осколками вылетевших стёкол, отбрасывает назад мощнейшей взрывной волной…

Очнувшись на камнях, я инстинктивно попытался встать на четвереньки, удалось лишь со второго раза… Сел, обхватил руками голову, пытаясь осознать, что произошло… «Нет-нет-нет, такого просто не бывает… Это всего лишь кошмарный сон и сейчас я проснусь в своей кровати… В реальности не должно, не может такого случиться с моей… Главное, не смотреть туда, и всё сразу станет хорошо!..»

Раздался женский крик, за ним ещё один… Топот ног вдали…

Я заставил себя поднять голову.

На месте, где стоял «Мерседес» дымился остов когда-то блестящего, синего автомобиля… Автомобиля, в который минуту назад села моя женщина… Это не сон.

Вскочив, бросившись туда, где только что находилась пассажирская кабина, я с нечеловеческим усилием рвал и рвал на себя куски металла, бывшие когда-то задней дверью. Рвал, рыча сквозь зубы, боясь заглянуть в проёмы окон… Рвал и что-то кричал, дёргая не поддающийся металл. А когда всё же заглянул, увидел лишь грязно-красное месиво… Где редкими вкраплениями цвета неба, которые не успела ещё поглотить копоть с растекающейся кровью, выделялось праздничное, надетое по случаю помолвки и знакомства жениха с папой, кружевное платье…

Какой-то человек в форме подбежал сзади, схватив меня за руку:

— Сударь… Оставьте, там нет и не может быть живых…

Молча развернувшись и оттолкнув офицера, я, словно во сне, побрёл к парадному крыльцу Александровского дворца. Шаг, другой… Ноги послушно выполняли свою работу, подчиняясь приказам нервного центра. Ещё шаг, быстрее, быстрее!..

— Господин Смирнов, вы слышите меня? — кто-то вежливо трогает моё плечо. — Очнитесь!

Я сижу на полу кабинета, где стены увешаны многочисленными подлинниками картин, а в углу стоят бильярдный стол с журнальным столиком. Это царский кабинет, я помню… Надо мной нависло встревоженное лицо человека, что правит этой страной в этом времени… Страной, где Лена, пусть здесь так говорить не принято, и для всех она госпожа придворная фрейлина, осталась жива. Жива, потеряв отца… Для меня же она, отныне, просто девочка Лена. И я сделаю всё, любимая моя, чтобы за тебя отомстить!!!

— …Господин Смирнов! Вы меня слышите? Давайте, я налью вам ещё… Это самогонка, я и сам иногда, бывает…

— Да, ваше величество, налейте ещё! — я озираюсь по сторонам, словно оказался тут впервые. — Прошу вас!

Он подходит к столу, наполняя рюмку из бутылки с мутного цвета жидкостью.

— Вы в порядке?

— Да, ваше величество. Прошу позволить мне немедленно увидеть Елену Алексеевну Куропаткину! Сейчас же!!!

— Я готов немедленно и самолично проводить вас в палаты доктора Боткина, если вы скажете мне… — вручает он мне солидную рюмку.

— Да, конечно, — я подымаюсь с пола, придерживаясь за край стула и опрокидываю внутрь сразу всю огненную жидкость. Вытерев губы рукавом кителя, добавляю: — Ни вашему дяде, ни вашей семье, ни вам лично, ваше величество, не угрожает ровным счётом ни-че-го. Я за это ручаюсь!

Подозрительно взглянув сперва на меня, затем на бутыль, Николай удивлённо произносит:

— Но… Откуда у вас вдруг такая уверенность, мсье… Господин Смирнов? Вчера вы утверждали совсем иные вещи…

— Вчера я сам не знал, честно… Можно мне ещё? Пожалуйста?.. И я всё скажу!

Николай молча наполняет рюмку.

Одним глотком осушив третью порцию, я застёгиваю китель на все пуговицы. Несмотря на то, что почему-то вдруг становится жарко. Попытавшись вытянуться и поняв внезапно, что сделать это на покачивающемся полу довольно непросто, несмотря на морской опыт, я для подстраховки кладу мизинец на краешек спинки стула… Так, совсем чуток, наверное, почти не видно! Вот, теперь нормально, держусь. Итак, о чём мы там? А, о проклятии… Сейчас.

— Ваше величество, прикажите немедленно вернуть мне мой девайс!

— Вернуть что?! — изумлённо вылупляется Николай.

— А, точно… Ваше величество, прошу сейчас же, немедленно позвать господина Спиридовича из-за этой двери… — я тыкаю пальцем вправо. — И распорядитесь немедленно препр… Препроводить меня в дворцовое отделение охранки!.. Чтобы я самол… Самолично, в общем, забрал себе все мои вещи из будущего!

— ?..

— Ваше величество, убивает прикосновение к моим вещам из будущего, а вовсе не никакое знание!

Я чувствую, что говорить этого, наверное, нельзя. Следовало бы как-то вывернуться, придумать заклинание, таинственно взмахнуть руками, нашептать ерунду в стиле «сим-салявим», но… Но шибанувший в голову хмель и безумная радость делают своё дело. Языка уже на остановить, словно он действует самостоятельно:

— Вчера вы не трогали смартфон, ваше величество, и это вас спасло. Зато все остальные господа, кроме, разве, его высокопревосходительства графа Витте… Все они брали в руки мои предметы!

Николай слушает меня с крайне заинтересованным видом. Дождавшись, когда я закончу, достаёт из шкафа чистую рюмку и наполняет её самогонкой:

— А что же покойный граф, господин Смирнов? — сделав солидный глоток и даже не поморщившись, садится за стол он. — Чем вы объясните его гибель?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, ваше величество… Похоже на обычное совпадение. В истории из моего времени он точно не погибал от бомбы в этом году, готов ручаться. Но и, скорее всего, не возил в своём вагоне пришельца из будущего. Так что…

— Простое совпадение, хотите вы сказать?

— Получается, так…

Царь погружается в размышления. А я же стою, и кляну на чём свет стоит свою разговорчивость. Пятое чувство, да и не только оно – разум тоже, кричат, вопят внутри: «Идиот! За базаром почему не следил?! Ты, Славян, не что иное, как самый обыкновенный, языкастый болтун!!!.. А ещё в девяностых вырос, по «понятиям» каким-то жил, дворовым… Тьфу!.. И вот не нравится мне царь, ой, как не нравится… Сидит, думает о чём-то… Не напоминает он человека, который готов на радостях, так просто меня взять сейчас, да отпустить восвояси!»

Николай выходит из задумчивости:

— Выходит, господин Смирнов, этот ваш смарф…

— Смартфон?

— Смартфон. К нему можете прикасаться исключительно вы? Все остальные, взяв эту вещь в руки – умрут?

Возможно, мне кажется, но в его голосе звучит вовсе не праздное любопытство. Хмель, так не вовремя ударивший в голову, снимает как рукой. А по спине, перекрывая радостное чувство эйфории, начинают ползти первые, робкие мурашки. Верные предвестники не самых лучших поворотов моей судьбы.

— Да, ваше величество…

— При вас были ещё какие-то вещи, упоминали вы вчера?

— Были, ваше величество.

— Какие же?

— Деньги с загранпаспортом.

— Где все эти предметы находятся сейчас?

— В охранном отделении дворца, ваше величество.

Робкие мурашки на спине превратились в больших, уверенно топающих на войну с соседним племенем, муравьёв.

— И их кто-то трогал? Учитывая, что вас задержала охрана, вас должны были обыскать?

— Трогали, ваше величество. При мне трое агентов, один из которых офицер…

— И всех их ожидает скорая смерть?

— Очень не хотел бы этого, но наверняка – да…

Придя воевать с соседним муравейником, те, кто ползут по моей спине возмужали настолько, что больше уже напоминают крупных, когтистых грызунов. Так что у врагов их отсутствуют какие-либо шансы отстоять свободу – в принципе. Как, похоже, и у…

— Что ж, господин Смирнов, хорошо. Вещи вам вернут, точнее, вы самолично их пойдёте и возьмёте… — у Николая лицо человека, явно принявшего какое-то решение. — С госпожой фрейлиной, я думаю, если господин Боткин не будет против, тоже сможете увидеться, я разрешаю. Что же касается вашей дальнейшей судьбы… Полагаю, после встречи с госпожой Куропаткиной вам следует проследовать в свою квартиру и побыть некоторое время одному. Пока я не приму дальнейшее решение относительно вас. И, да, господин Смирнов. Во избежание некоторых, скажем так, нюансов… Вас, господин Смирнов, будут усиленно охранять, не пугайтесь.

Несчастные мураши на спине затоптаны ногами слонов, которые тех даже не заметили. Лишь один оставшийся в живых обороняющийся мужественно размахивает флагом из своей норки – это то чувство, что я всё-таки смогу встретиться со своей женщиной. Остальное же, к гадалке не ходи, является стопроцентным, вылитым домашним арестом. Однако, у меня имеется ещё одно важное дело! Надо выговорить себе его во что бы то ни стало!!! Здесь, сейчас, пока не поздно!!!

И пока Николай тянется за колокольчиком, я успеваю:

— Ваше величество, не звоните пока! У меня есть одна просьба!!!

— Какая же? — золотая игрушка вот-вот разразится звоном.

— Ваше величество, я хотел бы… Отпустите меня в Санкт-Петербург под честное слово одного, без охраны, сегодня. У меня есть там одно… Одно дело. Оно касается лично меня и членов моей будущей семьи. Не только их, но сегодня оно коснулось и их тоже.

Император пристально смотрит на меня с застывшей в воздухе рукой.

— Дело чести?

— Именно так, ваше величество. Я вернусь, обещаю, вечерним поездом. Здесь останется моя раненная невеста и я даю честное слово, что не обману. Если останусь жив – вернусь.

В его глазах мелькает догадка.

— Вы собираетесь… Мне следует отпустить вас в столицу с вашими вещами? Из будущего?

— Да, ваше величество, именно так.

— Но…

— Я умоляю вас! Одного, без слежки и охраны!!! Мне надо!

Он размышляет не больше секунды.

— Хорошо.

И колокольчик в его руке издаёт громкий, мелодичный звон.

Закончив обходить ряды и забрав телефон у последнего человека, я не сомневаюсь ни секунды: «Если я сам, внутри себя назвал это делом чести, необходимо идти до конца. Я должен сказать им всем, здесь и сейчас. Иначе это будет подло! Пусть знают! Если даже я…»

С тоской взглянув на запертую дверь в углу, я медленно иду вдоль стены к трибуне.

«…Если даже мне отсюда никогда не выйти. Что очень вероятно!»

— Господин э-э-э… флигель-пришелец! А как же заказанный диспут?.. — громко кричит кто-то из публики. В ответ раздаётся смех и хлопки.

— Просим флигель-пришельца на трибуну!

— Заграничное устройство? Где раздобыли?

— Товарищи, товарищи… Я понял: человек сдрейфил и решил таким образом избежать посмешища! Не получится! На трибуну!

— Мистификация!!! Такие самолёты попросту не взлетят!

— Цветная картинка!!!

— Будущая котлета!..

Слышен первый громкий свист. Впрочем, негодует лишь часть зрителей. Лица другой половины задумчивы, и когда я прохожу мимо них, эти люди провожают меня странными, если не сказать испуганными, взглядами. Как и вот эти двое, у стены, тоже молчат… Я ещё раз удивлённо оборачиваюсь, пытаясь понять, где видел эти лица – я обратил внимание на этих двоих, ещё когда проходил мимо с телефоном, давая им посмотреть фотку с самолётами… Густые седые бороды у обоих, как у Маркса, седые же усы… Напоминают стариков, только вот глаза этой парочки – вовсе не белёсые с прожилками желтизны, как у людей их возраста. И глаза эти странно, но мне знакомы. Где я мог видеть их? Где?!

Троцкий всё так же стоит у трибуны с задумчивым видом. Он как раз, в отличие от некоторых своих коллег не свистит и ведёт себя спокойно. Поверил? Куда же делась та праздная уверенность, что была в начале?

Когда я преодолеваю три ступеньки, он подходит в упор, загораживая дорогу и глядя на меня с ненавистью:

— Признайтесь, зачем вы это устроили? Я просто не понимаю! Вы ведь выставляете себя полным посмешищем? Вы собираетесь дискутировать, господин Смирнов?..

— Одну секунду, Лев Давыдович. Мне можно на трибуну?

— Прошу!..

— Спасибо!

Заняв место, я ещё раз оглядываю собравшихся. Задерживаясь глазами на странной парочке у стены… Парочке, имеющей странную, явно не похожую на натуральную растительность на головах. Напоминающую больше… Напоминающую… Накладную? Та-а-а-к… И где я мог видеть эти глаза, в таком случае?!..

Слышны крики:

— Товарищи, товарищи… Господин из будущего хочет нам что-то сказать!

— Пророчество!!!

— Послание!!!

— Оракул!!!

— Пророк! Да к тому же – немой! Тише, тише, товарищи, слушаем!!! Слушаем господина немого пророка!

Шум стихает.

— Господа! Или, как это принято в вашей среде, товарищи! — спокойно произношу я. — Я действительно пришёл к вам не вести дискуссию с господином… товарищем Троцким. Прошу меня за это простить, я вас обманул!..

По рядам идёт недовольный ропот и я подымаю руку:

— …Но я признаюсь вам в этом обмане самолично и без принуждения. Сам! Также, мне необходимо признаться ещё в одном деянии, что я сейчас и сделаю… Не имеет значения, господа, поверили вы мне, либо нет. Имеет значение лишь одно: вскоре вы все умрёте. Умрёте от имени всех тех жертв, чья кровь лежит и будет лежать неизмеримо больше на ваших руках. Умрёте, потому что сегодня к вам пришёл сюда я. В чём я вам самолично, находясь в здравом рассудке и признаюсь.

В зале воцаряется гробовая тишина. Такая, что урони я сейчас иголку, звук от её падения прогремел бы, подобно грому. После чего, пройдя мимо обомлевшего Троцкого, я подхожу к двери и дёргаю её за скобу – та оказывается незапертой.

— Проводите меня и завяжите глаза на выходе, — спокойно говорю я человеку за ней. — Я ухожу.

И пока мы идём по сырому подвалу, хлюпая жижей под ногами, я вспоминаю, где видел глаза той парочки. Глаза двух мужчин с накладными бородами и в париках я видел в совсем разных, казалось бы, никак не связанных собой местах. Однако, оба они объединены, потому и сидели вместе. Тот, что сидел ближе всего к стене – князь Оболенский, мой августовский дуэлянт, личный адъютант Сандро Романова. Рядом же с ним, в скромном пиджаке восседал не кто иной, как сам августейший великий князь Александр Михайлович Романов, собственной персоной. Дядя царствующего императора и мой давнишний, ещё со Владика, знакомец.

Кубики катятся по дубовому паркету, издавая негромкий стук. Глазам невозможно уловить мелькающие значения костей, и остаётся только ждать, пока те остановятся. Наконец, на мгновение задержавшись на ребре, первый принимает устойчивое положение, ложась на сторону. Выпала «единица». За вторым мне приходится лезть под кровать, и, пошарив рукой в пыли, я извлекаю и его, стараясь не нарушить расположения жребия. Здесь «двойка»… Значит, на три клетки…

Вернувшись к разложенной на турецком ковре карте, я передвигаю смешного деревянного человечка на три хода вперёд, останавливаясь на картинке, где нарисованная дама в нарядном платье принимает букет от кавалера во фраке и белых почему-то подштанниках. Ну, либо колготках, если судить по меркам двадцать первого века. Правда, вероятнее всего это вовсе никакие не колготки, разумеется, а гусарские, видимо лосины – но уж больно напоминают! Происходит же всё это милое действо на фоне старинной крепости с бойницами и острыми куполами на башнях. Чуть пригнувшись, я разбираю и название города, куда меня на занесло на сей раз – Псков. Задержав взгляд на красивой картинке и невесело вздохнув, я встряхиваю кубики, вновь отправляя их катиться по полу. Отмеряя мне количество ходов, которые я могу сделать в игре, под названием «Путешествие по России». Или, «гусек», как её принято здесь называть. Обычной настольной игре, которую приобрёл во время последнего посещения Питера. За неимением интернета и компьютера в этом времени – крайне полезная штука. Только вот покупая в заполненном счастливыми детьми магазине детских игрушек большую красочную коробку, я никак не мог представить, что буду перекатывать костяшки один в мрачной тишине своей квартиры. Без Елены Алексеевны. Без права выйти и элементарно пройтись по Царскому Селу в одиночестве. Снова находясь в положении пусть и домашнего, но арестанта. С перспективами будущего – мама не горюй какими, а говоря точнее: обычного наёмного убийцы, пусть и государственного масштаба.

Вздохнув, я уныло передвигаю человечка вперёд ещё на четыре клетки. И, миновав несколько красивых картинок, внезапно оказываюсь на чёрном поле с нарисованным черепом. Согласно правилам игры, теперь мне необходимо вернуться в точку отправления, то есть – в самое начало. Весь проделанный улыбающейся деревянной фигуркой путь оказался напрасным. Случайность? Или, закономерность?..

Оттолкнув опостылевшую карту, я подымаюсь на ноги и подхожу к окну. За ним – всё тот же, ставший уже привычным, серый осенний пейзаж Царского Села. Подышав на стекло, я старательно рисую пальцем сердечко со стрелой – совсем как в детстве, меня за такие художества частенько ругали родители. Самая фишка заключалась в том, что можно было подышать также на следующий день, и ещё когда-нибудь, и рисунок вновь проступал на прежнем месте. При условии, конечно, что мама не помыла окна. Только, боюсь, завтра дышать на это стекло станет уже некому, во всяком случае, я – вряд ли смогу. Потому что чёрное поле, на котором я оказался отнюдь не в игре, засасывает всё глубже и следующим утром мне предстоит дальняя дорога. А в отличие от красочной карты, кинуть кубики и начать всё сначала – я не могу. Неделя, что минула с момента убийства генерала Куропаткина, в очередной раз круто изменила мою жизнь. Настолько круто, что…

Николай Второй выполнил своё обещание – ни поездка в Санкт-Петербург на диспут с Троцким, ни само посещение революционного подполья не сопровождались агентами охранки. Кажется, я действительно всё это время находился без сопровождения – ни в поезде, ни в городе не было никого, кто хоть отдалённо напоминал бы агентов прославленной организации. Не считая, конечно, самих деятелей революции – однако, тут уж, как говорится… Какие уж они у нас есть, эти самые «деятели». Других не дано. Однако, стоило мне лишь ступить на перрон вокзала Царского Села, как меня немедленно обступило несколько теней:

— Господин Смирнов? — одна из теней сделала шаг, из темноты проступил силуэт серьёзного человека в гражданском.

— Да?..

— Мы проводим вас домой.

— Но…

— Прошу, проследуйте к себе домой, а мы вас проводим. Это всё, что я могу вам сообщить.

Я был готов к такому повороту, но всё же не сдержался:

— Я арестован?

— Нет, вы находитесь под охраной.

— Я смогу выйти из дома? Сам?

— Нет, господин Смирнов, вы будете находиться у себя дома, — серьёзный человек вежливо указал вперёд. — Идёмте же!

Две оставшиеся тени немедленно обступили меня справа и слева. Чётко и слаженно, ничего не скажешь… Сделав было несколько шагов в указанном направлении, я снова не выдержал:

— Один вопрос: сегодня утром во время взрыва была ранена одна…

— Могу лишь сказать вам, господин Смирнов, что здоровью госпожи фрейлины её величества ничего не угрожает. Это всё, что я могу вам сейчас сообщить и прошу понять: нам приказано не вступать с вами ни в какие в разговоры. Прошу, идёмте же!

Мне ничего не оставалось, кроме как выполнить пусть и вежливое, но весьма настоятельное требование. И, понуро шагая сквозь темноту осенней ночи в сопровождении конвоя, я раз за разом прокручивал перед глазами утреннюю картину: мертвенно-бледное лицо любимой женщины, лежащее на белоснежной подушке… Глухие слова Боткина «ранения не опасны, но я ввёл дозу снотворного, не стоит беспокоить» и изящную, с тонкими нежными пальцами правую руку, бессильно свесившуюся с кровати. Руку, на безымянном пальце которой блестело золотое помолвочное колечко с изумрудом…

Так начался для меня первый день домашнего ареста. Странного ареста, где заключённого не обыскивали, не отбирали ни шнурков, ни ремней… Ни смартфона и других личных вещей, разумеется… Но под дверями моей квартиры и под окнами во дворе неусыпно дежурили молчаливые люди в штатском.

Дыхнув в стекло и в последний раз взглянув на проявившееся сердечко, я достаю из комода небольшой, обитый кожей чемодан, ставлю его на пол и сажусь рядом, пытаясь собраться с мыслями. Что мне собрать, какие вещи? Их и нет у меня здесь почти, этих самых вещей, не успел накопить… Проведя рукой по гладкой поверхности, я щёлкаю замком и крышка, под действием пружины, бодро подскакивает вверх. Аккуратно обёрнутая газетами, на дне чемодана лежит старая подзорная труба. Единственная вещь, которая осталась в память о погибшем на «Суворове» друге. Я вожу её с собой, не разворачивая и не прикасаясь – в последний раз я пользовался ей, кажется, ещё на броненосце, во время сражения.

«Эх, Матавкин, Матавкин, знал бы ты, куда занесёт меня нелёгкая… Сильно подивился бы, поди, узнав, что сижу я под домашним арестом не абы где, а в Царском Селе. И не далее как завтра отбываю чёрт-те знает куда… А если бы я поделился с тобой, Аполлоний, собственными предположениями – зачем я туда уезжаю, то… Наверняка, ты по своей вечной привычке нахмурился бы, и укоризненно покачав головой, произнёс: «Нехорошо это, Вячеслав Викторович. Очень нехорошо…».

Осторожно сдвинув память о друге в угол чемодана, я начинаю размещать в нём весь нехитрый скарб человека, прожившего в этом времени полгода: сорочки, нижнее бельё, запасную фуражку, носки, лезвия для безопасной бритвы и две пары перчаток. Перед тем, как захлопнуть крышку, я кладу сверху перемотанную бечёвкой пачку ассигнаций – всё, что накопил тут, чуть больше тысячи. Вот, пожалуй, и всё – больше у меня здесь нет ни-че-го…

На третий день моего домашнего заточения в дверь сурово постучали. За время ареста я выявил для себя целую градацию дверных стуков: осторожно, но настойчиво – это принесли обед либо ужин, так стучит охрана. Робко и виновато – значит, пришла прачка (тоже, разумеется, под присмотром охраны). Молочница, у которой по утрам беру сметану трогает дверь нежно, словно вымя бурёнки. Этот же суровый, не терпящий возражений стук не был похож ни на один из перечисленных. И пока я шёл к двери, размышляя, кто бы мог за ней стоять, в голове родился образ этакого усатого сотрудника райвоенкомата. Невесть как перепутавшего время и место, но упорно добивающегося встречи именно со мной. Открываю я такой сейчас дверь, к примеру, а за ней товарищ майор собственной персоной. В камуфляже и с глазами навыкат:

— Гражданин призывник Смирнов?!..

— Э-э-э…

— Получите повестку и распишитесь!!!

— Но… Товарищ майор! Во-первых, мне тридцать четыре, а во-вторых: вы как тут вообще… Это ж пятый год?!.. Тысяча девятьсот, в смысле?!.. Прошлое ж?..

— Прошлое не прошлое, нам всё равно! А ты что думал, Смирнов, мы тебя здесь не достанем? От военкомата Ленинского района города Томска никто ещё не уходил, и тебе не скрыться! Попаданец он тут, понимаешь… Чтоб завтра был на комиссии!!!

И, махнув на прощание папкой с тиснёным парашютом, гордо пошёл бы восвояси. Растолкав плечами охреневших сотрудников царской охранки. Однако, за дверью оказался вовсе не майор вооружённых сил РФ.

— Господин Смирнов? — на меня глядел, вопреки обычному не улыбаясь, сам Спиридович собственной персоной. — Я пройду? Разрешите?

Сказать, что я обрадовался визиту этого человека – нагло соврать. И показная деликатность, к слову говоря, счастья от его созерцания не прибавила – действительно, когда меня охраняют подчинённые ему сотрудники, спрашивать разрешения на вход – как минимум, неприлично.

— У меня есть какой-то выбор? — отошёл я в сторону, пропуская гостя.

— По правде говоря, нет. Я закурю?..

— Курите…

Чиркнув спичкой и выпустив облако дыма, шеф царской охранки вальяжно прошёлся по коридору, заглядывая в комнаты. Остановился у входа в гостиную и, принюхавшись, улыбнулся:

— На обед приносили рагу из кролика? Вас балуют, господин Смирнов!

И сразу же, не дожидаясь ответа, добавил:

— А ведь я к вам по делу, господин Смирнов. По весьма важному, надо сказать, делу. Я присяду?

И снова не дожидаясь ответа, Спиридовича уселся на диван, закинув ногу на ногу.

Довольно часто в своей жизни я наблюдал перемены в окружающих людях, происходящие от того или иного статуса меня. Характерный пример – повысили меня в должности на работе, окружающие стали вдруг приветливы и любезны. И, наоборот: получил нагоняй от директора – улыбки как рукой сняло. Жизнь! Так вот и сейчас: взлетел я до флигель-адъютанта непонятно откуда, человек на моём диване мне улыбался и жал руку. Оказался я сегодня под арестом, и…

— Мне позволят увидеться с госпожой Куропаткиной? — сев напротив, нагло уставился я на него. — Вы ведь пришли рассказать о здоровье моей невесты, не так ли?

— Всё шутите… — улыбка вмиг слетела с его лица. — С госпожой Куропаткиной всё в порядке, смею вас заверить. Но пришёл я сюда вовсе не с этим, господин Смирнов, — в меня упёрся холодный, колючий взгляд государева человека, привыкшего давить.

— Зачем же тогда?

— Во-первых, сообщить вам, что его императорское величество второго дня освободил вас от должности флигель-адъютанта, господин Смирнов, — Спиридович пристально наблюдал за мной, оценивая реакцию.

И как бы я ни готовился внутренне к подобному, как бы ни настраивал себя, что отставка моей липовой должности после случившегося неизбежна, внутри неприятно заныло: «Это конец. Конец если и не всему, то хоть какой-то определённости… Отныне ты вновь просто Слава. Слава Смирнов с весьма туманными, мягко говоря, перспективами в этом смутном, чужом для тебя времени…»

Мне редко удавалось хорошо прятать свои эмоции в этой жизни – так уж я устроен. Вряд ли получилось скрыть их от непростого собеседника и сейчас. Спиридович, удовлетворившись, похоже, увиденным, немедленно продолжил:

— Действительно, посудите сами: прилюдно ударить гвардейца, рваться во дворец их величеств средь бела дня… Опустим даже, по каким причинам… За подобное, господин Смирнов, у нас… — на этом месте он сделал небольшую паузу, не отводя взгляда. — По головке не гладят.

Не гладят у нас по головке… У нас. У вас… — рой мыслей вихрем вертелся в голове. — Получается, он всё знает? Конечно, знает, он наверняка всё это время знал, что я из будущего – не мог человек в его должности об этом не знать! Папка у Николая на столе – сама, что ли, появилась? Но впервые, наверное, за всё проведённое тут время я ощущаю настоящую, реальную угрозу. Не просто от кого-то, а от главы могущественной спецслужбы! Который точно явился сюда не за жизнь трындеть!..

Выждав несколько секунд и не получив ответа, Спиридович поднялся с дивана и, заложив руки за спину, принялся монотонно расхаживать по комнате, то и дело останавливаясь возле меня, чтобы взглянуть в лицо:

— Но, господин Смирнов, его величество весьма милостив и прозорлив, и готов предоставить вам шанс искупить ваши проступки. Как вы заметили – живёте вы в своей квартире, столоваетесь с дворцовой кухни, носите мундир поручика, да и вообще, господин Смирнов, положа руку на сердце… — остановившись рядом, Спиридович встретился со мной взглядами. — Находитесь в весьма привилегированном положении для господина без… Без роду и племени. Согласны со мной?..

Я молчал.

— Вижу, что ответить вам нечего. Как я уже сообщил, более вы не флигель-адъютант и перспективы ваши весьма туманны… — удовлетворённо кивнул он, выдержав долгую паузу. — Были бы, если бы не милость его величества.

— И в чём же заключается милость его величества? — разлепил пересохшие губы я.

Остановившись, Спиридович внимательно посмотрел на меня, словно подивившись впервые произнесённым хоть каким-то словам с моей стороны. Затем снова сел на диван и достал из кармана позолоченный портсигар.

— Его величество жалует вас чином коллежского советника, господин Смирнов. И назначает в состав делегации, возглавляемой его высокопревосходительством графом Ламсдорфом, министром иностранных дел империи.

Несмотря на моё внутреннее состояние, я едва не подскочил на месте от услышанного: «Че-го?!.. Меня?! В дипломатический корпус?! Но на фига?!.. Зачем?!.. Я и языка-то кроме русского не знаю, так, два слова по-английски?.. И в дипломатии ни бум-бум, вся моя дипломатия – это наорать да отправить в энное место! И это в лучшем случае! И делегации, самое главное – куда?!..»

— К-куда?.. — не веря ушам, спросил я.

— Куда? — наслаждаясь произведённым эффектом, неторопливо прикурил папиросу Спиридович. — На Корейский полуостров, господин Смирнов. Отправитесь по железной дороге до Порт-Артура через три дня. Далее морем и насколько я знаю, на одном из кораблей Тихоокеанской эскадры.

— Н-но… Но зачем я там буду нужен?! Александр Иванович?!.. — впервые обращаюсь я к нему по имени отчеству. — Я же…

— Будете нужны. Возможно, а возможно, и нет, — туманно ответил Спиридович, выпустив к потолку густое облако дыма.

— Но почему именно в Корею?!.. И зачем там я?! — я совершенно не понимал, чего хотят от меня на этот раз.

Спиридович на мгновение задумался, что-то прикинул в голове и огляделся по сторонам:

— Где у вас тут пепельница, господин Смирнов? Не хотелось бы на пол… А, вижу. Почему именно в Корею, говорите? Корея после победы над Японией очень нужна России, это не является ни тайной, ни секретом. Как стратегический опорный пункт, если хотите. Переговоры же пойдут о выгодном использовании полуострова в интересах империи. Например, о строительстве угольной базы в порту Масан и аренде земли, подобно тому, как это произошло в небезызвестной вам Маньчжурии… Действительно, господин Смирнов – я не дипломат и не владею всеми подробностями… Но отправлюсь в Корею вместе с вами, так сказать, сопровождающим лицом. Поэтому, рекомендую начать собирать вещи! Которых, я полагаю, у вас здесь не так много…

С этими словами Спиридович поднялся, резким движением затушил окурок и легонько поклонился:

— Прошу простить – дела!

Когда он уже выходил из комнаты, я окликнул его:

— Александр Иванович!..

— Да, господин Смирнов? — остановился он.

— Я прошу о встрече с госпожой Куропаткиной! И если вы не предоставите мне такой возможности, как не предоставили вчера побывать на похоронах её отца…

— То что, господин Смирнов? — усмехнулся Спиридович. — Откажетесь? Я бы не советовал, поверьте… Впрочем… — чуть поразмыслив, добавил он. — Я думаю, что вы сможете встретиться. Я обещаю похлопотать. До встречи!

И дверь за ним громко хлопнула.

Глядя в одну точку, я пытался осмыслить новую реальность.

Итак, отныне я не флигель-адъютант, а коллежский советник, что согласно табели о рангах в общем-то и равно чину поручика… Соответственно, меня не так уж и понизили, но и не повысили. Не считая потери должности при дворе. Но тут уж… Нечего было руками махать да гвардейцев бить. Кто ж знал, что они такие хлипкие-то, эти самые гвардейцы? Но это – полбеды, нужны мне здесь эти самые должности, как мёртвому припарки… Карьера при дворе – это последнее, о чём я думаю. Причём, после гибели «Титаника» спустя несколько лет и избрания на второй срок, скажем, Теодора Рузвельта. Он как раз не так давно переизбрался, к слову…

Не в силах усидеть на месте я встал и, сделав несколько шагов, облокотился о подоконник. К полному неудовольствию местного паука в углу рамы. Попятившись и встряхнув лапками, тот воинственно уставился на непрошенного с его точки зрения гостя.

Следующий вопрос, и он-то как раз самый важный. Делегация в Корею… Зачем Николаю отправлять туда именно меня? Что, господин Ламсдорф самостоятельно не справится, без Славы Смирнова? Бред, конечно. Тогда – зачем? Чем я смогу помочь министру иностранных дел в переговорах об аренде земельных участков?

Я посмотрел на паучка.

…Чем, а, паук? Хоть ты-то знаешь?

Жильцу оконной рамы, впрочем, было пофигу. Свыкнувшись с моим присутствием, тот занялся привычной для членистоногих его вида деятельностью. А конкретней – начал подтягивать к себе живую ещё, изо всех сил трепыхавшуюся муху. Та, видимо, очутилась в паутине достаточно недавно, но с каждым рывком запутывалась в липкой сети всё сильней и сильней. Угодив в паутину лишь один раз, насекомые навсегда лишаются шансов оттуда вырваться… Оттуда вырваться… Как лишены, видимо, возможности вырваться люди, которые, которые…

И в тот самый момент, когда хищные лапы дотянулись, наконец, до жертвы, плотно обхватив обречённое создание, меня осенило:

…Люди, потрогавшие смартфон, как же я раньше не догадался!!! Не нужны Ламсдорфу никакие советчики, разумеется, он прекрасно справится и сам!!! Этот Ламсдорф и знать-то наверняка не будет, кто я такой и зачем я нужен. Конечно, раз со мной поедет Спиридович!!! Просто если вдруг корейская делегация, например, заартачится, или найдётся какой-нибудь слишком уж неудобный дипломат с их стороны… Если, конечно, просто дипломат, а не представитель императорской, допустим, династии… Который, к примеру, выдвинет слишком уж невыгодные для России условия… Что мешает в перерыве, к примеру, подвести к нему меня и во время представления, скажем, дать подержать в руки этот грёбаный смартфон!!! Смотрите, мол, какие у нас делают в империи штуки… С цветными фотографиями и даже Камасутрой в гифках! Отдать не можем, единственный пока экземпляр, но потрогать дадим! И всё, и проблема решена! Можно смело возвращаться к переговорам через пару месяцев, и это в худшем случае. Будет уже совсем другой человек. Так вот зачем я вам там нужен, ребята? Как мне сказал Спиридович? Может, будете нужны, а может, и нет?!.. То есть я – обычная пробирка с ядом, получается? И никаких следов?! А чего им самим-то этого не сделать, без меня?..

И пока я, не в силах поверить собственной догадке, опускался в кресло, ответ уже сформировался в голове сам собой:

А просто кроме тебя, чувак, никто не может трогать этих предметов и выжить. Ты единственный такой в этом мире. Вот и нашлось тебе настоящее, серьёзное применение. Коллежский советник Вячеслав Смирнов!

Обхватив руками голову, я долго ещё сидел в кресле, бессмысленно глядя на доедающего свою добычу паука.

Меряя шагами пространство квартиры, я то подхожу к окну, то выхожу в тёмный коридор, стуча ботинками по паркету и каждый раз обходя собранный, стоящий у двери чемодан – остановиться и убрать его с дороги сейчас не в моих силах.

Ненавижу собираться в дальнюю дорогу. Ночи там, в моём времени перед перелётами всегда были бессонными и нервными, с бесконечными хождениями то на кухню, то на балкон за очередной выкуренной сигаретой… Знаешь, что время идёт, что давно уже надо спать, пусть и немного, но всё же переключая эти сутки на следующие. Потому что на другой день этих нескольких часов сна будет ой как не хватать ошалевшему от бессонницы организму, поднятому в четыре утра, ибо все рейсы на Москву из Томска садистски вылетают ранним утром. Будут напряги с такси, регистрацией, соседями по креслу в самолёте, очередью за багажом и давкой с русским народным матом. Зассанным домодедовским сортиром и таксёрами в портаках, приветливо улыбающимися тебе в зале прибытия. Клянущимися за копейки доставить тебя в любую точку столицы, включая лесополосу где-нибудь в Подмосковье. Если ты, провинциальный лошок не согласишься уже в дороге, что это один километр пути стоит двести рубликов, а вовсе не вся поездка.

Впрочем, на сей раз не будет у меня ни домодедовских таксистов, ни авиалайнеров. Ни даже, вероятно, возможности вернуться в изначальную точку отправления, то есть – в Царское Село. В Петербург. В Россию, которую я узнал и увидел здесь. Хватит. Надоело!

Продолжая расхаживать туда-сюда, я мысленно возвращаюсь во вчерашний день. Вновь и вновь прокручивая в памяти короткий разговор с Еленой Алексеевной.

Спиридович ли сдержал своё слово, пообещав похлопотать за меня перед государем, либо сам Николай решил снизойти до монаршей милости – мне это, в общем-то, всё равно. Но вчерашним вечером в дверь моей квартиры уверенно постучали. На пороге стоял тот самый офицер, что провожал меня домой, когда я сошёл с поезда. Про себя ещё в прошлый раз я окрестил того Терминатором, уж больно смахивали он сам и манера его общения на легендарного Арни. Разве, тёмных очков и «ёжика» на голове не хватало, а так – запросто мог бы сниматься в дублях. Следующий диалог лишь подтвердил мои подозрения, что машины из будущего запросто могли закинуть своё детище на службу, например, русскому царю:

— Господин Смирнов, прошу собраться!

— Куда?

— Я провожу вас.

— Я в этом даже не сомневаюсь. Вопрос, куда?..

Помявшись мгновение (компьютеру ведь необходимо какое-то время на анализ и обработку непредвиденного запроса), офицер охранки сделал морду, которая и без того была не очень, кирпичом:

— Всё узнаете, господин Смирнов. Будьте любезны собраться через четверть часа!

— Прошу прощения, вам сложно ответить? Вы отведёте меня к госпоже Куропаткиной?..

На непроницаемом лице Терминатора нельзя было прочесть никаких эмоций. Довольно невежливо развернувшись, тот просто-напросто закрыл за собой дверь. Молча. Демонстративно взглянув перед этим на карманные часы. Это когда ты что-то из себя представляешь, с тобой обращаются вежливо и доброжелательно. Стоит лишь оступиться и потерять под ногами опору, то… Вздохнув, я отправился собираться.

Спустя двадцать минут процессия из пяти жандармов и меня перемещалась по улицам Царского Села по направлению к Александровскому дворцу. Впервые за несколько дней очутившись на свежем воздухе, я жадно дышал, подставляя лицо прохладному осеннему ветру. Мысленно радуясь каждой, даже самой малозначительной мелочи после опостылевшей до отвращения, изученной вдоль и поперёк тюремной квартиры:

Вот дворняга подняла ногу у афишной тумбы, воровато оглядываясь. Собаки всегда метят территорию либо с видом, что их вот-вот пристукнут на месте, либо в глубокой вселенской задумчивости – мол, отвалите все с вашей бренной ерундой, пока я тут демиургом работаю. Надоели! Пометив и понюхав сделанное, псина бодро поскакала восвояси, шугнувшись звука наших шагов. Когда мы проходим мимо тумбы, я читаю на подмоченной дождиком бумаге: Премьера: «Не всё коту масленица», Александровский театр, 4 ноября… Завтра! Эх, а я ни разу не побывал в местном театре. И, наверное, уже не доведётся, во всяком случае, в Петербурге – скорее всего. А так хорошо было бы сходить туда вдвоём с Еленой Алексеевной… Заказал бы ложу, взяли бы театральные бинокли, было бы всё, как у людей… Впрочем, у меня так не бывает никогда, так что пора забыть. И если сейчас меня ведут к Елене Алексеевне…

В этот момент мы оказались перед высокой решёткой дворцовой ограды, и я собрался было свернуть в центральные ворота, но голос Терминатора негромко сказал из-за спины:

— Не сюда, господин Смирнов, вам в парк.

Сердце сжалось. Потому что в парке, а не в кабинетах ставшего ненавистным мне дворца, меня мог ждать лишь один человек в этом мире. Значит, идём мы всё-таки на встречу к…

Одинокую женскую фигурку я заметил сразу, ещё издали. Всё в той же беседке у озера, где мы любили встречаться в обеденные часы. Встрепенувшись при нашем приближении, девушка в скромном пальто и шляпе с чёрной вуалью поднялась со скамьи и сделала навстречу шаг, ещё один…

Я резко обернулся:

— Наша встреча тоже будет проходить при вашем участии, господа? Или, я могу всё-таки побыть наедине со своей невестой? Хоть какое-то время?!..

— У вас в распоряжении полчаса, господин Смирнов. Мы будем неподалёку.

И, не меняя выражения лица, машина из будущего сделала жест рукой, увлекая за собой жандармов помельче. Прошуршав опавшей листвой под ногами, вся группа неторопливо отошла на десяток шагов, расположившись под ветвями платана.

Что можно сказать любимой, вчера похоронившей отца и самой не погибшей лишь потому, что тот закрыл её собой от осколков? Девушке, похороненной и оплакиваемой мною, вернувшейся с того света каким-то невероятным чудом? Сказать в положении арестанта, приведённого на короткое, часовое свидание под наблюдением надзирателей?!..

Поэтому я просто подошёл и молча обнял дрожащую как осиновый лист, такую хрупкую и родную мне девушку. Обнял со всей бережностью, отпущенной мне Богом. Обнял как самое дорогое, что ещё пока есть у меня на этом свете.

— Почему… Почему?.. — рыдая и продолжая дрожать, она прижалась ко мне всем телом. — Почему они привели вас сюда, как арестанта? Я пыталась спросить его величество на похоронах отца, но мне ведь ничего не говорят, слышите! Я знаю, что произошло после, мне рассказали… Но ведь это не повод! Не повод, слышите, сажать вас под арест как какого-нибудь… Лучше бы они искали убийц папы!

Она замолчала, продолжая всхлипывать. Крепко прижав её к себе, я тихо произнёс:

— Гибель Алексея Николаевича не осталась безнаказанной, Елена Алексеевна. Я даю вам честное слово, что убийцы уже понесли и ещё понесут заслуженное возмездие. Просто поверьте мне, и всё.

Перестав плакать, она вдруг резко выпрямилась, вглядываясь мне в лицо.

— Вы?.. Вы что-то сделали? Ответьте мне немедленно!!! Поэтому вы под домашним арестом?!..

Я молчал. Отстранившись и отступив на шаг назад, Елена Алексеевна понизила голос до тихого, но очень доходчивого:

— Послушайте же теперь меня, Вячеслав Викторович. Послушайте очень внимательно, как никогда! Три дня назад я лишилась отца, которого любила, как никого на свете… С той минуты у меня остались только вы и моё согласие стать госпожой Смирновой… Для меня это – навсегда! И если, господин Смирнов, на этом свете не станет и вас, то… — её голос, задрожав, сорвался. — Папа… Он никому не желал зла, я знаю… Он противился той должности и был очень рад, когда его сняли! Он… — зарыдав, она снова прижалась ко мне.

Что я мог ей сказать и тем более, сделать? Броситься на курящих в стороне охранников с кулаками и раскидать их? Перевернуть к чертям этот грёбаный дворец, сбросив его в тартарары вместе со всеми обитателями? Всю Российскую империю, весь мир, в конце концов?.. Найти отдельную планету, где мы сможем быть только вдвоём, и нам не будут мешать?.. Я не мог. Поэтому, вновь обняв всхлипывающую девушку, просто прошептал ей:

— Послушайте и вы меня, Елена Алексеевна. Послушайте и пожалуйста, только не перебивайте.

Затихнув, она кивнула. Я набрал побольше воздуха и зажмурился:

— Завтра я отбываю в Корею вместе с Ламсдорфом, министром иностранных дел. Отбываю в составе делегации, но меня не освободят, я буду всё так же находиться под охраной.

Я почувствовал, как она вздрогнула.

— Я не могу вам пока рассказать всего, но… Я выражусь проще: если даже я и вернусь оттуда, нам уже никогда не дадут жить спокойно. И скорее всего, я так и буду находиться под присмотром… Вон тех господ, — я почувствовал, как ком подкатывает к моему горлу. — Что бы я ни сделал. Та роль, что мне отводится… Я с ней никогда не справлюсь. В общем: здесь, в России, я обречён, Елена Алексеевна. Мы обречены.

Она молчала, вслушиваясь в каждое слово.

— Поэтому я принял решение бежать, когда окажусь за границей. Не знаю пока, как и где, но оставаться тут дальше – я не смогу. Для меня эта поездка – единственный шанс вырваться из страны. В Порт-Артуре, откуда мы будем отбывать, я наверняка встречусь с Мищенко, он тоже поедет в Корею, наместник на Дальнем Востоке не может туда не поехать! И если вы действительно хотите… Быть может… Я хотел предложить вам…

Дурацкий ком, плотно засевший в горле, разросся до неимоверных размеров. Голос внезапно захрипел, и не в силах продолжать, я замолчал.

— Бежать вместе с вами? — договорила за меня она.

Я молча кивнул, внутренне сжавшись, подобно пружине. В напряжённом ожидании ответа прошла секунда, за ней другая…

— Когда-то давным-давно, в пансионате, мы, воспитанницы, как нам и полагалось, грезили большой любовью, — сказала она. — Стоило лишь воспитательнице, погасив свечи, уйти из спальни, как разговоры о будущих возлюбленных могли продолжаться до утренней зари… Чем только не заняты молодые девицы в благородных пансионах, вы не поверите! Мысли об учёбе там – одни из последних, — улыбнувшись, она посмотрела на меня мокрыми от слёз глазами. — И вот однажды, кажется, случилось это в последнее Рождество перед выпуском. Мы, как полагается, гадали на суженого. Следовало войти одной в пустую комнату, сесть в темноте напротив зеркала и долго-долго смотреть на огонь свечи. Было очень, очень, страшно, но когда юных девиц останавливало подобное?..

Затаив дыхание, я слушал.

— Девушки выходили из кладовой одна за другой – кто-то с усмешкой, кто-то с разочарованием. Были и такие, кто утверждал, что увидел жениха, но почему-то я им не верила, наверняка всё выдумывали! И когда, наконец, пришла моя очередь и я села у зеркала… Загадав на того, с кем буду всю свою жизнь… — она замолчала.

— Вы кого-то-то увидели? — спросил, наконец, я.

Она молча кивнула.

— Кого же?

— Тогда, во Владивостоке, когда вы, разогнав пьяных матросов чиркнули спичкой… Даже огонь в зеркале от свечи освещал вас тогда именно так, как я видела вас в пансионе. Вплоть до погон и кителя! Подруги долго ещё не могли меня успокоить, прибежав на крик…

— Видение было таким страшным? — не смог я сдержать улыбки.

— Господин Смирнов! Посмотрела бы я на вас, окажись вы на моём месте… Ночь, темнота и совершенно незнакомый вы пялитесь на меня из зеркала! Не говоря уже о том, что девицы в пансионах гадают по ночам отнюдь не в вечерних платьях…

Взяв мою ладонь, Елена Алексеевна серьёзно посмотрела на меня:

— Вы спросили, готова ли я идти вместе с вами до конца?

Я кивнул.

— Да, господин Смирнов, и даже на край света. Я бывала за границей и у меня имеется заграничный паспорт… Но где мы тогда с вами встретимся?

— Я знаю одно место и даже бывал там. Во Вьетнаме… Точнее, в Аннаме французами основан великолепный курорт в высокогорье, именуемый Далатом. Кажется, расположен он на плато под названием Лангбанг… Он только строится, но поверьте: это место стоит того, чтобы там поселиться. И если у меня всё получится так, как я хочу, а другого выбора я не имею, то… То я буду ждать вас именно там. Из Франции туда ходят пассажирские пароходы, и если вы…

— Аннам? Вы уверены? Но почему не поехать в Европу?

— Вероятнее всего, меня будут искать. И искать очень усиленно… Да и вы, Елена Алексеевна, слишком видная девушка… Я обещаю всё рассказать вам там, даю слово!

— Господин Смирнов! — раздался голос за моей спиной. — Ваши полчаса истекли, прошу следовать за мной!

— Роспуск Думы, роспуск Думы! — голос мальчишки-газетчика перебивает вокзальный шум за окном. — Указ государя о назначении всеобщих тайных выборов! Отмена выборных курий, всеобщие выборы! Роспуск Думы, роспуск…

Я прислушиваюсь изо всех сил, но пацан уже ускакал далеко и больше ничего не разобрать. Сидящий напротив Спиридович, заметив моё внимание, раздвигает губы в белоснежной улыбке. Вот, всегда поражался этому типу: стоматология в зачаточном состоянии, а зубы – как у Марлона Брандо! И где он их отбеливает, учитывая, что ещё и курящий?!

— Это ведь ваших рук дело, господин Смирнов? Признавайтесь?

Полчаса назад мы прибыли на Николаевский вокзал Петербурга, где загрузились в один из вагонов правительственного поезда, идущего на восток. Министр Ламсдорф, как я понимаю, запаздывает и поэтому мы до сих пор стоим. Что-ж, он министр, ему можно.

— Что именно? — я делаю удивлённое лицо.

— Не делайте вид, что не понимаете, господин Смирнов! Все эти ваши беседы с его величеством, готовящиеся и предполагаемые реформы, нововведения…

Аккуратно свернув газету в четверть, он откладывает её в сторону.

— Мы с вами никогда не беседовали откровенно, господин Смирнов, но сейчас, думаю, время настало. Давайте начистоту: я знаю, кто вы и откуда. Но для вас сиё, как понимаю, тоже не секрет, вы господин достаточно догадливый.

Его пальцы начинают выбивать какой-то марш по столу, а сам он задумчиво смотрит на меня.

— Хотите знать, почему вы до сих пор живы, господин Смирнов? Погибнуть вы должны были ещё на дуэли с господином Оболенским, но там вас спасла внимательность его превосходительства Павла Ивановича Мищенко.

Если бы у меня могла отвалиться челюсть, она бы отвалилась в эту самую секунду. Откуда он… Стоп! Получается, и здесь не обошлось без охранки?! Но…

Видя моё замешательство, Спиридович удовлетворённо кивает.

— Я всего лишь государев человек, господин Смирнов, и посудите сами: допустить вас тогда к его величеству, имея за вашей спиной столько смертей… Было бы неразумно. Александр Васильевич Герасимов, светлая ему память, придерживался того же мнения. Но – вам, как я уже сказал, крупно повезло. И повезло не только в том, что Павел Иванович разгадал уловку с пистолетами. Примерно в то же время мы, наконец, выяснили, что гибель людей вокруг вас, на первый взгляд кажущаяся хаотичной, имеет весьма чёткую закономерность.

Мир вокруг сузился до купе вагона, перестав существовать. Я ошалело повторяю про себя его слова: «имеет закономерность…» Что он хочет сказать?! Неужели он раньше меня узнал, что убивает смартфон?! Не знание?!..

Спиридович между тем, стерев с лица улыбку, откидывается на спинку кресла, сложив руки на груди.

— Действительно, господин Смирнов, неужели вы считаете нас полными идиотами? Впервые вы обратили на себя внимание ещё во Владивостоке, практически сразу, как только ступили на берег. Аккуратно наведя о вас справки у команды «Суворова», мы заинтересовались вами ещё больше. Вещи ваши находились в сейфе Зиновия Петровича Рожественского, который любезно предоставил нашим агентам право внимательно с ними ознакомиться. Последовавшие вскоре смерти именно тех троих сотрудников, что имели с ними дело и полное здравие остальных и прояснили всю токсичность именно вещей, господин Смирнов. А не чего-либо иного. Последняя смерть моего коллеги случилась как раз во время вашего прибытия в Петербург, господин Смирнов. И именно потому было решено оставить вас в живых, допустив к его величеству. Учитывая, что все принадлежащие вам предметы находились во Владивостоке.

Встав с места, Спиридович подходит к окну и, отодвинув штору, некоторое время смотрит на перрон. Наконец, обернувшись, продолжает:

— Признаться, Александр Васильевич, светлая ему память, сильно недооценил вас. И его домашний арест после вашего разговора с государем явился для господина Герасимова настоящим ударом. Что и предопределило его последующую гибель. Как и мою сегодняшнюю, господин Смирнов, должность.

Слова Спиридовича долетали до меня, словно сквозь туман. Жить, совершать поступки, кажущиеся тебе правильными и честными, а в итоге оказаться чьей-то пешкой в большой, совсем неведомой тебе игре? Выходит, охранка вела меня с самого начала? Какие же ты ещё поведаешь мне секреты, Александр Иванович? Что ещё я сделал и свершил здесь потому, что этого хотелось вам?!.. Кстати… Он ведь сказал про смерть Герасимова «гибель», не «самоубийство»?..

— Далее вас зачем-то понесло к Евно Азефу, господин Смирнов. У которого не хватило духу сделать финальный выстрел, подлец банально струсил и убежал, испугавшись. Хотя после визита к нему вы не должны были вернуться в Царское Село, уж простите меня за откровенность. Спасло вас чудо по имени Евгений Сергеевич Боткин и расторопность наших агентов. Они просто были не в курсе происходящего и явились на звук выстрелов… — он разводит руками. — Бардак у нас случается, как и везде! Цетерис парибус, господин Смирнов, при прочих равных условиях! — откинувшись на спинку дивана, шеф охранки с довольным видом наблюдает за мной.

Меня даже не столь поражает услышанное, сколько то ледяное спокойствие, с которым Спиридович доносит эту информацию до моих ушей, ещё и выпендриваясь при этом латынью. «Мы должны были вас убить, в общем-то, но вмешались непредвиденные обстоятельства, и… Извините, несогласованность вышла!.. Бывает!..».

— Почему же вы не взяли меня с самого начала, во Владивостоке? — наконец, выдавливаю я из себя.

Спиридович разводит руками:

— Во-первых, у вас имелись могущественные покровители. Мы не всесильны, господин Смирнов, и когда на одной стороне находятся фавориты его величества… Покойные господа Рожественский и Линевич обладали весьма весомыми позициями, то… Вас просто не отдали бы. Во-вторых, насколько я понимаю, ваше присутствие сыграло больше на пользу, и мы просто отпустили вас в свободное плавание. На некоторое, господин Смирнов, время. Отпустили, пока его высокопревосходительство, покойный граф Витте не доставил вас в Москву… Кстати, его гибель, подозреваю, чистой воды совпадение. Ведь Сергей Юльевич, насколько я знаю, не имел возможности трогать этот ваш… Смартфон?

— Но как же тогда быть с его величеством? Ведь я показывал ему свой телефон, и он мог…

— Его величество был заранее предупреждён мной, потому и не прикоснулся к вашему аппарату. Кстати, если это действительно телефон, господин Смирнов, и в будущем с помощью таких вот приборов можно будет связываться на расстоянии, без проводов, то… Очень удобная, надо сказать, вещь! Жаль, не могу взять, ознакомиться поближе! — смеётся он во все свои тридцать два зуба.

Пространство купе вздрагивает, и за окном раздаётся протяжный паровозный гудок. Спиридович, сладко потянувшись, подымается с дивана и выглядывает в окно.

— Кажется, трогаем… Проговорил я тут с вами, господин Смирнов, и пропустил министра со свитой… Впрочем, дорога долгая, дело поправимое! — пощёлкивая пальцами, тот делает несколько шагов, начав насвистывать какую-то мелодию. Возможно, мне кажется, но как бы это не «Боже царя храни».

Я смотрю на этого довольного жизнью, уверенного человека, и внутри просыпается чувство отвращения. Как же теперь не похож ты на того обаятельного парня, когда тебя только назначили… Улыбался, крепко жал руку!.. В глаза заглядывал… А оно вон всё как обернулось, оказывается! Подстроенная исключительно для моей смерти дуэль, Азеф, который должен был меня… Меня…

Внезапно меня озаряет страшная догадка.

Стоп! Но тогда выходит, что и к революционером я попал не случайно?! Как выгодно было убрать всех одним махом!!! Спровоцировав орудие убийства гибелью, к примеру, к примеру… Его невесты?..

— Значит, и покушение на… — я не выдерживаю. — Это тоже – вы?!..

— Ну что вы, господин Смирнов… — где-то глубоко-глубоко в его глазах, как мне кажется, затаилась усмешка. — Мы государевы слуги! Скорее, это наша недоработка – а что делать?.. — разводит он руками. — В России едва ли не каждую неделю гибнет то губернатор, то крупный чиновник… Такое время, господин Смирнов, такое время!

Перед глазами возникает то роковое утро: олень я, прочитавший Есенина, генерал Куропаткин, подмигивающий мне в последние секунды своей жизни, возмущенная провокационной поэзией Елена Алексеевна… И тот парень со свёртком под мышкой, стоящий в стороне и словно чего-то ждущий. Ждущий… Ждущий момента, когда они окажутся в машине, а я – нет!!!..

Глаза заволакивает серой пеленой, в висках начинает стучать… Ах ты, падла… Плохо соображая, что делаю, я медленно подымаюсь с дивана, сжав кулаки…

Сквозь шум набирающего ход поезда раздаётся негромкий щелчок.

— Тише, тише, господин Смирнов! Без нервов! — в меня пристально смотрит чёрное дуло мгновенно извлечённого из кармана «Браунинга». — Ещё раз дёрнетесь, проведёте всю дорогу до Порт-Артура в наручниках! Это в лучшем случае, если не схлопочете пулю! Игры с вами закончились, если вы ещё не догадались, начинается серьёзная жизнь! Вам понятно, надеюсь? Ну же?!..

Проходит секунда, другая…

— Вам ясно?!

Я молча киваю.

— Сядьте же, где сидели!

Я сажусь.

— Отлично… — не убирая пистолета, тоже садится он садится напротив. — Признаться, лично у меня давно зудят руки по вам, и если бы не… — он не договаривает. — Поэтому, запомните, господин Смирнов: будете делать в поездке исключительно то, что говорю вам я и без каких-либо шуток. Проведёте путешествие без нервных срывов и истерик, получите возможность безбедной жизни и дальнейшего продвижения в чинах. В Царском Селе вас ожидает красавица-невеста, служба у вас будет не пыльной, так что… Живите и радуйтесь, всё зависит исключительно от вас! А теперь, господин Смирнов, прошу прощения, я обязан засвидетельствовать почтение господину министру… Да, едва не забыл… Поедете вы, для исключения, скажем так, некоторых нюансов, в отдельном, персональном купе. Поверьте, это для вашего же блага! Теперь слушайте меня внимательно: ваши предметы из будущего находятся там? — пальцем он указывает на стоящий в углу мой багаж.

Я молча киваю.

— Все?

— Да.

— Верю. В той, отдельной коробке, — он кивает на плод трудов меня с царскосельским электриком, шайтан-машину. — То, что вы именуете зарядным устройством?

— Так и есть… — я даже не удивляюсь его осведомлённости.

— Хорошо. Теперь встаньте, медленно подойдите к вещам, откройте ваш чемодан, извлеките предметы и спокойно, господин Смирнов, без лишних движений переложите их вот сюда, — достав из-под ног небольшую, обитую кожей сумку, он ставит её передо мной на стол. После чего, поднявшись, отходит к противоположной стене.

Несколько шагов на ватных ногах, и вот я уже согнулся над своим чемоданом, щёлкнув замками. Смартфон, находящийся поверх всего остального, привычно ложится в руку… Я замираю на мгновение. Что, если запустить им сейчас изо всех сил в этого гада? Так, чтобы гарантированно заехать в его морду?! Я ведь попаду, можно даже не сомневаться, расстояние плёвое! Интересно, в каких муках проведёт Спиридович свои последние дни? Зная, что смерть неизбежна?..

— Спокойней, господин Смирнов… Можете считать, что в данный момент я читаю ваши мысли! И потому – не советую делать ничего подобного! — доносится до меня насмешливый голос. — Будьте же благоразумны!

Я медлю ещё секунду. Затем, молча сгребя всё в бумажный кулёк, подымаюсь и кладу вещи в обитую кожей сумку.

— Закройте теперь… Вот так. Я всегда полагал, что вы человек неглупый! — с этими словами шеф охранки осторожно берёт в руки сумку и подходит к выходу.

Меня мучает один вопрос, и я не выдерживаю:

— Господин Спиридович! Можно спросить?

— Да? — оборачивается он.

— Господин Спиридович… Зачем же вы всё это мне сейчас рассказали?

— Зачем? — широко улыбнувшись, тот быстро заглядывает в зеркало возле двери и поправляет пробор в волосах. — Чтобы в дальнейшем вы не считали, господин Смирнов, нас… — на этом месте он делает выразительную паузу. — Глупее вас. У меня пока всё. Хорошей дороги!

И Спиридович два раза стучит кулаком в вагонную перегородку. За немедленно распахнувшейся дверью видны жандармские фуражки.

— Проводите господина Смирнова в его кам… Купе.

За стеной вагона слышен топот, шум голосов, нечленораздельные выкрики и лошадиное ржание. В совокупности все эти звуки сливаются для меня в единый, многоголосый рёв огромного чудища. Чудища, что обволокло собою весь мир, оставив для меня маленькое пространство размером с купе с небольшим, зарешёченным оконцем под самым потолком. На первый взгляд всё выглядит не так уж и плохо: в моём малюсеньком мирке имеется мягкий диван со столом, посланцы чудища с каменными лицами жандармов регулярно доставляют мне еду и выносят грязную посуду… Имеется какая-никакая, но пресса в виде местечковых газетёнок с пройденных станций и даже, «спасибо» Спиридовичу, православная Библия в изысканном переплёте, но… Но если кто-нибудь проводил в таком мирке три недели подряд… Практически безвылазно, наедине с самим собой, то… Тот меня поймёт. Однако, любым мучениям рано или поздно наступает конец, как наступил конец и этому железнодорожному путешествию. Сейчас поезд стоит на конечной станции, под названием Порт-Артур, а я в последний раз осматриваю ставший ненавистным мне мирок, проверяя, не забыл ли чего. Взгляд падает на газету «Русские ведомости», её Спиридович занёс мне вчера вечером. На первой полосе жирным шрифтом напечатан многообещающий заголовок: «Сэр Чарлз Гардинг отбыл для консультаций в туманный Альбион».

Сэр Чарлз Гардинг – английский дипломат, посол Великобритании в России. И под рядовым, казалось бы, заголовком скрываются весьма неприятные факты. Факт первый: власти Великобритании выражают недовольство продвижением России на Восток, и в частности, предстоящими в Корее переговорами на так сказать, высшем международном уровне. Автор статьи приводит сами за себя говорящие заголовки из английских, в свою очередь, периодических изданий. Где поезд с делегацией Ламсдорфа, в котором я сейчас пребываю, как только не склоняют. «Русскому медведю стало тесно в северной берлоге», «Что могут противопоставить варварам несчастные корейцы?». И, наконец, совсем уж неожиданное: «Когда русские, наконец, по-настоящему ответят за Гулльский инцидент?». Что называется, сюрприз-сюрприз, подняли, что называется, пожилую даму из склепа! Николай ещё в Питере, во время разговора со мной обмолвился о стремительно ухудшающихся отношениях с англичанкой, но настолько воинственная риторика… Хм…

Второй же факт заключается в пропорциональном ответе Российской империи – в Россию из Англии отозван наш посол, граф Бенкендорф. Для консультаций и бла-бла. Я понимаю ещё, находился бы я в своём времени, но тут, в одна тысяча девятьсот пятом…

Дверь купе открывается без стука, на пороге стоит улыбающийся Спиридович с небольшим чемоданом в руке.

— Ну-с, господин Смирнов, вот мы и прибыли! Вы собраны? Тогда прошу за мной! Идёмте же!

Мне почему-то кажется, что покинув вагон я тут же увижу огромную, окутанную дымом высоченную крепость. С закопчёнными от пороха фортами, овеянными легендами кровопролитных сражений героической обороны Порт-Артура. Сломанные орудия, неубранные трупы людей и лошадей и гордый, развивающийся надо всем этим русский флаг. Действительность же, как всегда, оказывается куда более прозаичной: прямо напротив расположилось приземистое здание из красного кирпича. Ветхий забор по краям, несколько запряжённых колясок на перроне грязь после недавно прошедшего дождя. Торжественности добавляет, разве, вытянувшийся у соседнего вагона почётный караул, оркестр да несколько офицеров с золотыми погонами – но, сиё торжество совсем не для нас, это встречают Ламсдорфа. Первым спрыгнув с подножки, Спиридович увлекает меня за собой, торопя:

— Давайте же, господин Смирнов, что вы замерли? Ну же, сходите!

Однако, я вовсе не тороплюсь. Потому что среди встречающих, в паре десятков метрах слева, вижу до боли знакомую фигуру. Фигуру в парадном генеральском мундире, как раз идущую вдоль строя и придирчиво его осматривающего. И лёгкую хромоту этого человека я не спутал бы никогда и ни с чьей, потому хромает так только Мищенко! И, наплевав на обалдевшего Спиридовича, я во всю силу своих лёгких, ору прямо с подножки:

— Павел Иванович! Павел Иванович, я здесь!!! Павел Иванович!!!..

В мою сторону оборачивается несколько фуражек. Кажется, Мищенко тоже услыхал! Его фигура остановилась, он даже повернул голову! Ну же, заметь, узнай меня!!!

— Куда вы?!.. — Спиридович с перекошенным лицом хватает меня за ворот, пытаясь стащить вниз. И в это самое мгновение раздаются громогласные звуки оркестра. «Боже, царя храни…» – разносятся по округе звуки тромбона, перемежаемые глухими ударами огромного барабана.

Тело не выдерживает намертво вцепившийся в него груз, весом под центнер. И я, не устояв на ногах, кубарем качусь с подножки вместе со Спиридовичем. Больно ударившись спиной о щебёнку.

— Вы за это ответите, слышите?!.. — мигом вскочив на ноги, буквально шипит мне жандарм. — Эй, помогите же, ну? — кричит он разинувшим рты конвоирам. — Подымите его!!! Всё же захотели в наручниках, господин Смирнов?!.. Сейчас я вам устрою…

Меня грубо хватают под мышки сильные руки выскочивших из вагона жандармов, и я мгновенно оказываюсь на ногах. Пытаюсь было оглянуться, но меня крепко держат, и не получается…

— Уводите, быстрей! — отряхивается Спиридович. — В коляску ко мне, вон ту, у забора!..

Внезапно что-то происходит. Глаз на затылке у меня нет, но по ослабшей хватке и вытянувшемуся лицу Спиридовича – что-то явно не входящее в его планы. Хоть бы повезло, ну же?!..

— Что здесь творится? — раздаётся позади спокойный голос. Знакомый до боли, заставивший меня возликовать внутри. — Господин Спиридович? Вы ли это? Здравствуйте! Руки, простите, не подаю – не держите зла! Постойте, а это ведь… Господин Смирнов?!..

— Я… — отвечаю я, не имея возможности обернуться. — Простите, Павел Иванович, вам руку бы и рад подать, да не могу!

Сделав движение плечами, я разворачиваюсь-таки лицом к генералу, но меня всё ещё не отпускают. Мищенко, как живой… И мундир парадный! Рядом с ним группа офицеров, удивлённо взирающая на происходящее, среди которых я узнаю Деникина.

На Спиридовича в этот момент по-настоящему жалко смотреть. Пожалуй, я бы ещё разок прокатился по Транссибу в подобных же обстоятельствах, чтобы повторно испытать такое же чувство внутреннего торжества над противником. Однако, тот всё же пытается сохранить лицо. Пусть оно и стало красным до невозможности.

— Здравствуйте, ваше превосходительство! Этот м-м-м… Господин… Господин Смирнов… Является членом делегации и должен отбыть завтра вместе с господином министром в Корею. Господин Смирнов находится под моей охраной. Теперь же прошу прощения, Павел Иванович, нам необходимо проследовать…

Я достаточно хорошо знаком с Мищенко – провёл рядом не день и не два. Даже водку вдвоём пил, что, как известно, людей в общем-то не отчуждает. И потому, наблюдая сейчас, как вверх поползла его правая бровь, искренне сочувствую Спиридовичу. Прямо таки, даже жаль мужика, пусть он и сволочь. После же глубокого вздоха Павла Ивановича я и вовсе начинаю поглядывать вокруг в поисках лопаты. Зачем, спросите, лопата? А как же могилу несчастному рыть, ведь не голыми руками?.. Понимают это, похоже, офицеры, подошедшие вместе с Павлом Ивановичем. Деникин, тот и вовсе – еле сдерживается, чтобы не заржать.

— Господин Спиридович… — как-то даже огорчённо произносит Мищенко. — Прошу простить за нескромный вопрос, а разве Вячеслав Викторович арестован?

— Нет, но он…

— Нет?

— Нет… — Спиридович отводит взгляд.

— Вы сказали, господин Смирнов должен отбыть завтра в Корею вместе с господином Ламсдорфом? С которым, между прочим, я до сих пор, благодаря вам, так и не поздоровался? Хоть и обязан по долгу службы? Должен отбыть завтра, не так ли?

— Да, господин Мищенко… — выдавливает из себя Спиридович.

— Замечательно. Завтра господин Смирнов будет в порту в назначенное время и я лично препровожу его на корабль. Итак… — Мищенко переводит строгий взгляд на всё ещё держащих меня под руки жандармов. — Господина Смирнова – отпустить!

Руки разжимаются.

Уже все офицеры, стоящие позади Мищенко, кажется, вот-вот прыснут от смеха.

— Честь как положено вышестоящему по званию – отдать! Это что за нарушение дисциплины у вас в корпусе, господа?.. Вы в мундирах, али как? Господин Спиридович, займитесь!

Обалдевшие жандармы вскидывают руки к фуражкам, таращась на генерала. На Спиридовича жалко смотреть.

— А теперь – здравствуйте же, Вячеслав Викторович! — он протягивает мне руку и мы обмениваемся крепчайшим рукопожатием. — Прошу простить, я должен засвидетельствовать почтение господину министру. Впрочем, побудете пока с господами офицерами. Господа: Вячеслав Викторович Смирнов, мой добрый друг. Господин Смирнов: тороплюсь, её-богу, нет времени! С Антоном Ивановичем вы знакомы, остальных он вам представит!

И генерал, развернувшись, быстро идёт к выстроенному парадному караулу. Где давно уже сошедший с поезда вместе со свитой министр Ламсдорф со свитой ожидает, собственно, его появления. Идёт, как обычно, своей прихрамывающей, но строгой и с выправкой походкой. Потому что таков уж он, царский наместник на Дальнем Востоке, генерал Павел Иванович Мищенко. Совсем не изменился!

Коляска лихо мчится по узким городским улочкам, едва не опрокидываясь на крутых поворотах, но казаку на козлах этого, видно, явно недостаточно. Выделывая в воздухе немыслимые кренделя длинным кнутом, тот то и дело щёлкает им, покрикивая: «Н-н-но, родимые! Давай-давай-давай, саврасушки! Пшли!!!..» И «саврасушки», надо сказать, не подводят – выжимая из своих ног всё возможное и невозможное. На встречных прохожих, испуганно жмущихся к стенам домов, вид нашей коляски, очевидно, производит впечатление пришествия всадника Апокалипсиса, никак не меньше.

Я кошусь на Деникина – тому, впрочем, всё равно. Развалившись на сиденье, тот только подмигивает: «что, мол, нравится?..».

Да, нравится. Нравится буквально всё: солёный ветер, бьющий в лицо, низкие, преимущественно, одноэтажные дома, проносящиеся мимо с огромной скоростью. Китайцы в остроконечных шляпах, разбегающиеся по сторонам, и даже нехилая возможность вылететь на мостовую после очередной кочки, если крепко не держаться за борта коляски… Нравится всё, потому что здесь, сейчас, пусть на какие-то сутки, но я – свободен! От ненавистного Спиридовича, охранки, от липкого и мерзкого чувства инструмента в чьих-то грязных и ловких руках. Ибо тут, на Дальнем Востоке – владения Павла Ивановича Мищенко. И я вдыхаю полной грудью такой знакомый воздух моря, не в силах им надышаться. Воздух, с которого я когда-то, кажется, очень-очень давно начал свой столь причудливый путь здесь, в одна тысяча девятьсот пятом году. Будучи вручённым попечению Деникина на ближайшие три часа, пока Мищенко обедает с министром, я попросил будущего белогвардейца доставить меня в порт. Господи, знала бы моя школьная учительница истории, с кем мне предстоит сводить знакомства в своей жизни? Знала бы – убила бы, поскольку Деникин для неё был воплощением вселенского зла, похлеще Гитлера. А за Николая Второго – так и вообще, кстати, колесовала бы заживо… Не знала эта напрочь коммунистическая бабка одного: Антон Иванович отличный мужик! Других рядом с Мищенко просто нет.

Несмотря на внешнюю аккуратность, в городе хорошо видны следы недавних боёв – то тут, то там вместо дома лежит груда кирпича, а в одном месте мы едва не опрокидываемся в снарядную воронку, зияющую прямо посреди дороги. Успев обрулить её лишь в последнюю секунду. Нашему водиле, умудряющемуся одновременно править вожжами и махать кнутом, впрочем, всё до лампочки – оставаясь невозмутимым, тот даже бровью не повёл.

Несколько лихих поворотов, пара виражей со свистом казака, и наша адская повозка сворачивает… Сворачивает…

К горлу вдруг, нежданно-негаданно, подкатывает здоровенный ком размером с яблоко… А в глазах пропадает резкость – что ты будешь делать!..

— Сто-о-о-о-ой!!! — кричу я во всё горло казаку. — Да стой же ты, окаянный! Остановись!!!

Казак удивлённо оборачивается, но послушно выполняет приказ. Я же, не дожидаясь, пока пролётка окончательно остановится, соскакиваю с подножки и, не обращая внимания на понимающе улыбающегося Деникина, быстро подбегаю к каменному ограждению набережной, навалившись на его шершавую поверхность. Наверное, со стороны я выгляжу чудиком и полным идиотом, но мне сейчас ровным счётом всё равно.

Меня интересует зрелище у берега. Зрелище, надо сказать, жуткое: совсем недалеко от этого места из воды торчат серые силуэты кораблей. Я помню их названия: это броненосцы «Ретвизан» с «Победой», крейсер «Паллада» и «Амур», минный транспорт. Затопленные при сдаче крепости корабли той ещё, Макаровской Тихоокеанской эскадры – японцы так и не успели их поднять. И наши, видно, тоже пока не тележатся. Зато дальше, у самого выхода из бухты стоят на якорях уже родные, которые готов обнять, как старых друзей! Жадным взглядом я обвожу знакомые силуэты, названий которых мне не надо читать, я узнаю каждый из тысячи им подобных: «Ослябя», «Александр, «Орёл», «Бородино»… «Аврора», «Алмаз», «Жемчуг»… Но где же виновник всех моих счастий и несчастий? Ты-то где, эй?!..

«Суворов» стоит чуть поодаль, как и положено флагману. Гордый двухтрубный красавец сверкает выкрашенными боками, борта выглядят так, будто корабль только-только сошёл с заводских стапелей! Во всяком случае отсюда, с расстояния нескольких сот метров броненосец смотрится словно идеальная модель под стеклом у педантичного коллекционера! Отремонтировали красавца, ну какие же молодцы, ей-богу!!! Ещё в питерских газетах я читал, что новоиспечённый контр-адмирал Бэр решил сохранить флагманом «Суворова», хоть и сам прошёл полмира командиром «Осляби». Моряки ведь суеверны, как никто! Знал бы Бэр, кто помог эскадре и ему в том числе выкарабкаться из той переделки… И что «примета» эта стоит сейчас на набережной и курит вместе с Деникиным… То-то удивился бы бородач!

— Воспоминания захлестнули? — облокачивается рядом со мной Деникин.

— Ещё какие, Антон Иванович… — я обвожу взглядом пространство бухты. Там, на сопках видны стены фортов знаменитой крепости, о героической обороне которой так много читал в детстве и юности. Именно отсюда, в то злосчастное мартовское утро выводил эскадру навстречу японцам адмирал Макаров, и где-то там, чуть дальше, покоится броненосец «Петропавловск», ставший его могилой… Слишком много несправедливости и боли для моей страны вместил в себя этот маленький участок суши! И утверждение, что Порт-Артур должен быть и навсегда оставаться русским – не полежит никакому сомнению. Наш он, и точка!

Жирная чайка, что-то гаркнув на своём языке, стрелой падает в море неподалёку. Скрывается на миг в пене, и вот уже победоносно взмывает вверх, сжимая в клюве охреневшую от такого поворота рыбу. Коллеги охотницы, заприметив везение конкурентки, устремляются было за ней – но куда там! Не отдаст! Сделав пару виражей в воздухе, пузатая птица улетает куда-то в сторону труб «Осляби». Кстати, с лёгким дымком, как и остальные корабли – следовательно, эскадра под парами?

— А я полагал, эскадра во Владивостоке? — выхожу я из раздумий.

— Месяц уже как пришла.

— Вся?

— Почти. Как и англичане тоже… Там! — Деникин с задумчивым видом кивает в сторону моря.

— Там?.. — я недоумённо перевожу взгляд на выход из бухты, где между двумя сопками видна линия горизонта.

— Ну да, там… В порту Вэйхай, что через залив, по слухам стоит до тридцати английских военных кораблей… Из которых едва ли не половина – броненосцы, — стрельнув окурком в набегающую волну, полковник мрачно сплёвывает.

Проводив взглядом исчезнувшую в море папиросу, я ошалело чешу затылок.

Вэйхай, Вэйхай… Что-то такое я слышал – название в последнее время было на слуху и нет-нет, да мелькало в столичных газетах. Кажется, это самая восточная британская колония, расположенная на территории Китая?..

Самое большое моё желание сейчас – шоркнуть ножкой, и, ковырнув в носу, скромно сказать: «Страна, а я ни при чём! Я ведь как лучше хотел, эй?!..» Потому как обоюдные отзывы послов, воинственная риторика в прессе, английский флот через пролив от Порт-Артура… Это что же такое я натворил тут, в прошлом? Старина Рожественский в моей временной ветке ладно, Цусиму хоть продул, и на том вроде всё устаканилось… А здесь, получается, Цусимы вроде как не было, Япония в заднице, зато самый боеспособный флот мира вблизи ошивается?!.. Что-то, как-то… Вовсе не хочется мне почему-то выходить завтра в море на крейсере. Может, другие варианты имеются и вообще? Интересно, Ламсдорф, которого я так ни разу и не видел за всё время вблизи – того же мнения?

Вспомнив, что я здесь делаю и зачем, я окончательно мрачнею: «Тоже мне, ощутил вкус свободы: Россия ему, Порт-Артур русский… Завтра ты выйдешь в море, и вместе со Спиридовичем пойдёшь на одном из этих кораблей в Корею. Северную, Южную – неважно, она тут вообще вся одна… А где-то далеко твоя любимая женщина, с которой нет вообще никакой связи, возможно, уже выехала в Европу! Ты же сам ей наплёл про Вьетнамский Далат? В который она должна будет приехать к тебе? А что ты предпринял для того, чтобы вырваться-то отсюда? Что? Да ровным счётом ни-че-го!!! То-то будет позорище, если тебя из Кореи доставят обратно, а она – там!!!

Я оборачиваюсь к Деникину:

— Антон Иванович, пожалуй, хватит с меня воспоминаний! Вы не могли бы отвезти меня в квартиру к Павлу Ивановичу? Ну, где он тут обитает?.. Я лучше дождусь, пока он отобедает, у него дома. Прошу вас!

Большие часы с гигантским маятником громко тикают, равномерно отсчитывая минуты. В своей прошлой жизни, до попадания сюда я мог по пальцам пересчитать, сколько вживую видел таких вот монстров. Ну, где-то в музее, возможно, ну в городской администрации, кажется… Зато здесь я могу составить для себя целую коллекцию встреч с большими маятниковыми и немаятниковыми часами. Неразделимых с собственными хозяевами: я видел их в каюте Рожественского, в поезде Линевича… Встречал в Морском собрании Владивостока и персональном вагоне Витте. Весь Александровский дворец был ими утыкан, можно сказать, и безусловно самые главные часы империи отбивали время в кабинете Николая Второго. Иногда мне вообще кажется, что большие часы – это как «Мерседесы» в двадцатом веке, у кого больше, тот и круче. Надо же чем-то меряться, за отсутствием массового автопрома… Стоят они и тут, в квартире царского наместника на Дальнем Востоке генерала Мищенко – большие и с амурчиками, всё как полагается. Мода?..

— Да уж… — генерал, нахмурившись, вертит седой ус. — Стоило лишь оставить вас в одиночестве, господин Смирнов, и жизнь вас понесла, как погляжу… Ну куда, куда же всё это годится? Вот уж не предполагал, что при встрече с вами услышу от вас подобный рассказ… Я рад, конечно, что меня не коснётся проклятие этого вашего…

— Смартфона? — договариваю за него я.

— Именно. Но… И что, вы всерьёз полагаете, всё это происходит с санкции его величества? Что на переговорах в Корее вы выступите обычным убийцей? Что за чушь! Я ещё готов поверить в интриги господина Спиридовича, ему положено по долгу службы, хоть бы и в целях укрепления авторитета при дворе, но… И не переубеждайте меня даже, не хочу слышать ничего подобного! — он в запальчивости грохает стаканом по столу, отчего налитая до краёв водка расплёскивается на стол.

Заметив потерю жидкости, тот немедленно добавляет упущенное из солидной бутыли, и одним махом опрокидывает стакан в горло. Даже не поморщившись. Закуски, кстати, генерал тоже не признаёт ни при каких условиях, потому на его половине стола – пусто. Снова грохнув стаканом, тот подымается со стула и устремляет на меня прожигающий насквозь взгляд:

— Невеста у него – красавица и умница, это раз! — он загибает указательный палец.

— Флигель-адъютантская должность имелась при дворе, о которой отпрыски всей знати с самого мальства мечтают, так и не получая её – два! — загибает он средний.

— Его величество к нему благоволил, я лично – лично вас представил, поручился головой, три!!! — безымянный палец ложится к собратьям.

— Бесценные, никому кроме вас неведомые знания о грядущем, в целом мире вы, господин Смирнов, один такой уникальный – четыре!!! Да вам жить не тужить советником при дворе его величества, вас ведь никто не трогал, никто вам не мешал! Вы как сыр в масле катались, и что теперь?! Умудриться промотать всё, что даровано вам провидением за какие-то два месяца, ну где это видано?!..

Продемонстрировав мне кулак со всеми пятью сжатыми пальцами, Павел Иванович вновь садится на стул, вставив в зубы папиросу. Когда к потолку подымается первый клуб дыма, он произносит уже спокойней:

— Я понимаю ещё в Темире, где я рос, сосед наш, Царствие ему Небесное, получил огромное наследство да спустил его в карты за три месяца… На скачках ещё… — мрачно добавляет Мищенко. — Так он, фамилию тот носил Загоруйко, вышел на берег Шурая, перекрестился да канул в воду с камнем на шее, только его и видали. А вы что? Коллежский советник господин Смирнов? И это после поручика в должности флигель-адъютанта?!.. Привозят вас, понимаете ли, в поезде как арестанта какого? Тьфу!!!

Он в негодовании бьёт кулаком по столу, отчего вся посуда подпрыгивает, жалобно звякнув. Жалобно – как раз в тон тому, что я сейчас чувствую.

— Вас какого чёрта понесло к революционерам? Ну, да, я читал служебные телеграммы… В Петербурге прямо падёж их какой-то – смерть за смертью… И кстати, вы ещё не слыхали о тяжкой болезни великого князя? Александра Михайловича Романова? Нет? Ну, так знайте – дядя Николая Второго в настоящий момент лежит при смерти. А дуэльный визави ваш, князь Оболенский уже отбыл к пращурам, читал сегодня в утренней телеграмме… — он замолкает, продолжая накручивать ус на палец.

Я сижу, как оплёванный. Пожалуй, впервые для меня настолько чётко сформулировали, кто я такой и почему. Действительно: промотать всё так бездарно – это надо было ещё постараться…

Мищенко же, о чём-то подумав, и не думает меня щадить:

— Пожалуй, я соглашусь с вами, господин Смирнов, убедили – без вмешательства его величества ваше нынешнее положение не обошлось, тут к гадалке не ходи. Держать близ себя столь опасного и непредсказуемого человека, несущего смерть по каким-то там своим соображениям – было бы верхом неразумия. Скажу вам даже более: на фоне того всеобщего мора в Петербурге, устроенного вами… Я диву даюсь, как вы до сих пор сами живы!

Нахмурившись, генерал сверлит меня огненным взором. Буравит глазами так, что душа моя, и без того трепыхающаяся где-то в районе «солнышка», окончательно уползает куда-то в район пяток. Раньше, кстати, никогда не понимал смысла этого выражения, теперь же – всё как на ладони…

Однако, вломив мне по самое «не хочу», Мищенко, похоже, удовлетворяется увиденным. Во всяком случае, тон его внезапно становится мягче:

— Единственное оправдание для вас, господин Смирнов, я усматриваю лишь в том, что все эти идиотские поступки вы совершали от чистого сердца. И именно потому я сейчас беседую с вами, господин коллежский советник. Выпейте! — до краёв наполняет он рюмку, придвигая её мне.

Механическим движением я опрокидываю в себя содержимое, даже не ощутив жжения во рту. Вода водой, разве, чуть горький привкус… Мрачно оценив мою реакцию, Мищенко немедленно наполняет рюмку вновь, ставя мне под нос.

— Ещё! — требовательно приказывает он.

На этот раз в голове что-то щёлкает, и рука непроизвольно тянется к огурцу, лежащему на моей половине стола.

— Вот, теперь намного лучше!

Поднявшись со стула, тот начинает методично расхаживать по комнате, заложив руки за спину. То и дело останавливаясь возле меня и бормоча что-то себе в усы. Всех слов не понять, я различаю лишь: «глупости» и «какого чёрта!..». Наконец, окончательно остановившись рядом, Павел Иванович хмуро произносит:

— Но кем буду я, господин Смирнов, если всё-таки не помогу вам?..

Сердце в груди, трепыхнувшись, подпрыгивает, не веря услышанному: «И это после всего сказанного?.. Че-го?!..»

Павел Иванович, между тем, продолжает хмуриться, не глядя в мою сторону:

— Вот, говорили мне доктора после ранения – необходимо посетить целебные воды, отдохнуть… Понёс же чёрт снова на русско-японскую, а там вы с вашими… Смарт… Как их там?..

— Фонами, Павел Иванович! — робкая улыбка растягивает мои губы.

— Именно… Итак… Завтра вы всё-таки отправитесь в Корею, господин Смирнов. Пойдёте вместе с господином Ламсдорфом и его делегацией на «Авроре», информация достоверная.

Внутри меня всё опускается: «Да как же так… Только дал надежду, и…»

Заметив реакцию, Мищенко продолжает:

— Да хватит вам уже, словно институтка какая… Вы лучше подумайте о тех предметах, что находятся у господина Спиридовича – быть может, прежде чем бежать, необходимо сперва уничтожить их? С собой брать не рекомендую – человек вы импульсивный, да и мало ли… И без того они натворили тут предостаточно… Бед. Уничтожить же их кроме вас, господин Смирнов, не сможет никто. Предварительно проверив их наличие, разумеется. Разве, какой-нибудь самоубийца?

— Но… Павел Иванович… Как же я их уничтожу, когда Спиридович с них глаз не спускает? Хранить будет наверняка у себя в каюте?

В моей голове немедленно рисуется картинка: палуба на полном ходу идущей в Корею «Авроры». Крики чаек, плеск волн о борта крейсера и я с развевающимися волосами. Стою, сжимая в руках шестиствольный ручной пулемёт, укрывшись за бронированной рубкой. Шестиствольный я подобрал у предпоследнего монстра, с которым долго разбирался на баке – кровавые ошмётки от поверженного чудища застилают буквально всё пространство вокруг. Но – рано расслабляться! Где-то там, в недрах корабля затаился финальный злодей, до которого так просто не добраться!!! И точно: не успеваю я об этом подумать, как откуда-то сверху раздаётся дикий рёв:

— Смирно-о-о-о-о-у-ув…

Чёрная тень застилает солнце, и гигантская туша Спиридовича, сотрясая палубу, приземляется в десятке метров от меня. Хищно выгнув шипастую спину, ощерившись в жуткой улыбке, тот шевелит желваками, поигрывая… Поигрывая… Ах ты, гад!!! Поигрывая в лапах той самой сумкой со смартфоном! Артефактом, до которого надо добраться, чтобы завершить игру! Заметив направление моего взгляда, глава охранки разражается оглушительным хохотом:

— Решил забрать?!!.. Попробуй-ка, если сможешь!!! Смирно-о-о-о-о-у-у-в…

И, перекинув сумку за спину, подобно рюкзаку, Спиридович издаёт громоподобный воинственный рык, топнув когтистой лапой изо всех своих спиридовичевых сил.

Конец игры как на ладони – вот он, надо только поднажать ещё чуть-чуть! Совсем немного!!! И я, плотно сжав пулемёт, уверенно надавливаю указательным пальцем на спусковой крючок.

— Та-та-та-та-та-та-та-та-та… — оглушительная очередь из разрывных пуль ложится аккурат в центр блестящей туши. Ровная линия, прочерченная в воздухе скорострельной бандурой, делающей тысячу выстрелов в минуту, оставляет на чешуе чудовища яркие вспышки от попаданий! Такая приблуда способна не то, что свалить какого-то там Спиридовича, она может распилить напополам сам крейсер! На же, козёл, на, получай свою порцию!!!

Но – не тут-то было… Слегка ошалевший от такого напора монстр быстро приходит в себя. И вот уже он, легко оттолкнувшись лапами от палубного настила, взмывает куда-то к трубам, скрываясь в чёрном дыму.

Плевать! Я немедленно поворачиваюсь вслед за ним, перенося огонь, срезая попутно половину рубки и фок-мачту. Когда отрезанные части корабля с ужасным скрежетом обрушиваются, из того, что называлось рубкой на мгновение показывается голова министра Ламсдорфа. Мгновенно оценив обстановку и испуганно охнув, тот исчезает восвояси. А откуда-то уже с юта раздаётся всё тот же громогласный, жуткий хохот чудовища: «Смирно-о-о-о-о-о-о-у-у-у-в…»… Нет, всё безнадёжно – слишком юркий!.. Пожалуй, без чита здесь не обойт…

— …Господин Смирнов, вы меня слышите вообще?.. — прорывается сквозь происходящее недовольный голос Мищенко. — Я к вам обращаюсь!

— Да, Павел Иванович? — возвращаюсь я в реальность. — Вещи мои вряд ли удастся просто так выкрасть… Слишком сложно!

Спиридович, в последний раз высунувшись откуда-то из-за палубных надстроек делает мне адью лапой и с довольным видом ныряет в пучину. Таща за собой заветную сумку…

— Вам – безусловно, господин Смирнов. Но… — Мищенко вновь начинает задумчиво накручивать ус на палец, верный признак усиленной работы его мысли. — Имеется у меня одна идея. Охрана господина Ламсдорфа, прибывшая из столицы весьма немногочисленна, а в связи с агрессивной риторикой британской короны в последние дни… Полагаю, лишний десяток казаков не помешают путешествию. В быту эти вояки неприхотливы, в бою сильны… Где бы ни оказались, пусть даже на крейсере, поставленную задачу выполнят, как положено! — Мищенко подмигивает мне, едва заметно улыбнувшись. — Разумеется, я об охране господина министра и сопровождающих его, слышите, господин Смирнов? Сопровождающих его лиц!

В бессчётный раз за вечер смерив меня придирчивым взглядом, генерал усаживается в кресло-качалку, впадая в глубокую задумчивость. Странно – этот человек всегда казался мне очень молодым, моложе всех своих подчинённых вместе взятых. Будь то хоть его коллеги по штабу, хоть какой-нибудь молодой, необстрелянный казачок, только-только оторванный от мамки. Однако сейчас, в эту минуту я вижу перед собой сгорбленного пожилого человека. На лице которого скупой свет настольной лампы лишь подчёркивает и без того выделяющиеся, глубокие морщины. Почти старик…

— Павел Иванович! — робко окликаю я.

— Чего вам? — погружённый в раздумья генерал откликается не сразу.

— Павел Иванович, а как же…

— Как же вы, господин Смирнов? Верней, ваш побег из страны? — огненный взор вот-вот прожжёт меня, кажется, насквозь.

Я молча киваю.

— Знаете вот что, господин Смирнов… Побег ваш – дело трусливое и слабое. Таково моё мнение, и тут – хоть четвертуйте меня, его я не изменю. И помогать вам в этом, значит, попирать всё то, ради чего я живу и служу! Впрочем, я и без того уже, с этим вашим смарт…

Я опускаю взгляд, не в силах дольше выдерживать этой пытки.

— Однако, господин Смирнов… В поступке вашем, насколько понимаю, замешаны теперь не только вы. А ещё одна особа, отца которой, светлая ему память, глубоко уважал и ценил. Да и сама Елена Алексеевна вызывает у меня лишь светлые, добрые чувства, — интонация в голосе Мищенко слегка смягчается. — Знавал её ещё девочкой малой, и раз уж она выбрала себе… Гм… Такой путь, то…

Поднявшись с кресла, он делает несколько шагов в задумчивости.

— То так тому и быть. Вызволят вас, когда прибудете в Масан. Постараются без особого шума, я проинструктирую… Далее – сами, порт торговый. Пароходы ходят в любую точку мира, наверняка и в Аннам. Но я бы советовал на первое время затаиться… Как минимум, пока не уйдёт «Аврора» или ещё лучше – уходить через другой порт. Сбережения хоть какие-то имеются? — с этими словами Мищенко подходит к массивному несгораемому шкафу в углу. — На первое время?

Вынув из кармана ключ, он отпирает дверь сейфа.

Сказать, что я готов обнять его в этот момент – не сказать ничего. Расцеловать готов, на руках носить!!! Но… Я и без того слишком много должен этому человеку.

— Павел Иванович, нет. Мы как-нибудь сами, спасибо! Не хватало ещё мне у вас…

— Дурак вы!!! — гневно отрезает генерал. — Думаете, это я вам?! Ошибаетесь, молодой человек!

Он останавливается в раздумьях.

— Отдадут вам это в Корее, — взвешивает он в руках массивный свёрток. — Потому как учитывая ваше нынешнее положение, господин то ли арестованный, то ли нет коллежский советник, иметь при себе полный золота кошелёк было бы крайне легкомысленно. И чтобы Елена Алексеевна, слышите меня? Не нуждалась там ни в чём! Будете беречь этот бриллиант, как зеницу ока! А теперь вы – на боковую, я – к министру да в казармы. На «Аврору» надо бы ещё заскочить, квартировать-то где казаков в пути?.. Довольствие, опять же… И всё сам, по-другому ведь не научили… Ох и организовали же вы мне хлопот, господин путешественник во времени… Жюля Верна на вас нет!.. Где денщик?! Василий, чтоб тебя, готовь лошадей!!!..

Ворчание Мищенко доносится уже из смежной комнаты. Вскоре хлопает дверь и я остаюсь один-одинёшенек. Лишь где-то в дальнем углу дома осторожно звенит посудой тётка-кухарка.

На пирсе, несмотря на раннее утро, кажется, не протолкнуться: фуражки, чепчики, дамские и мужские шляпы, бескозырки… Солдаты, офицеры, матросы, отдельно стоящая кучка местных аборигенов в национальных халатах – от всего этого цветового многообразия рябит в глазах. Ещё бы – не каждый день приходится провожать самого министра из столицы! Которого, кстати, ещё нет – мы с Павлом Ивановичем и его денщиком Василием оказываемся первыми. Местные пацаны, плотно оккупировавшие фонарные столбы, встречают наше трио восхищённым свистом:

— Сам йенерал Мищенко, гляди ты!!!..

— Да где?!.. Брешешь ты…

— Забьёмся?!..

— Да вон тот же, усатый!!! На рыжем!!!

— Дурень ты, Савка: не рыжий у него жеребец, а пегий! Это у белобрысого рыжий!

Белобрысый, к слову, это я.

— Не пегий и не рыжий вовсе… Гнедой у него!!! — включается в дискуссию очень толстый мальчик, невесть как очутившийся на столбе. И, кстати, оказывается прав: под Павлом Ивановичем жеребец именно гнедой масти. Я хоть и не эксперт в лошадях, но что-что, а после Маньчжурии хоть в этом начал соображать. Никогда не забуду свою первую кобылу Жанну… Подо мной, кстати, сейчас тоже гнедая. Отчего моей заднице, прости господи, не легче – навыки верховой езды я, кажется, подрастерял!

Спиридовича я замечаю сразу, как только мы оказываемся у пирса – все глаза, бедняга, смозолил в поисках меня… При виде нас тот пристально сощуривается, уже ни на миг не выпуская меня из виду. Сощуриваюсь и я, разглядывая, что за сумку тот бережно держит в руках. Сомнений никаких – ту самую. С которой упорхнул за трубы «Авроры» и все дела – с моим смартфоном. И, как только мы спешиваемся у набережной, тот немедленно оказывается рядом. Вид у него, надо сказать, несколько смущённый, но держится молодцом. Быстро, с видимым напрягом поздоровавшись с Павлом Ивановичем, тот поворачивается ко мне:

— Господин Смирнов?

— Я?..

— Прошу вас немедленно следовать за мной! Мы опаздываем!

— Но…

— Вы меня хорошо слышали?..

Тон его не оставляет никаких сомнений, что следовать надо здесь и сейчас, немедленно. Но… Я ещё не попрощался с Мищенко, мы только подъехали, к чему такая спешка? Сказали ведь тебе вчера – Смирнов не под арестом, куда гнать? Министра ещё нет, музыканты вон расслабляются, прочищая трубы… Катер стоит у причала, никуда не торопится… Я в замешательстве останавливаюсь, не зная, что делать.

— Александр Иванович, действительно, к чему такая спешка? — вмешивается вплотную подошедший Мищенко. — Ну постоим мы с господином поруч… Смирновым, послушаем оркестр. Отчалит, как положено вместе с делегацией на катере…

— Ваше превосходительство, — перебивает Спиридович, — при всём уважении, но шлюпка с крейсера «Жемчуг», что давно стоит под парами, отправляется сейчас. Господин Смирнов, идёмте! Нам туда! — и он, церемонно поклонившись, указывает вправо.

Я остолбенело перевожу взгляд то на Мищенко, то на гебешника. Какой ещё «Жемчуг»? Мы ведь идём в Корею на «Авроре», чёрт возьми? Ты с дуба рухнул, крыса сухопутная, два корабля друг от друга отличить не можешь?! Мищенко тоже глядит на Спиридовича в непонятках.

— Господин Спиридович? Вы ничего не спутали? — наконец, спрашивает он, грозно нахмурившись. — Насколько знаю я, делегация отправится на «Авроре», и я нынешней ночью разговаривал с господином Егорьевым, её командиром…

— Никак нет, ваше превосходительство, ничего, — холодно отвечает тот. — Во вчерашней телеграмме от его превосходительства Алексея Алексеевича Бирилёва, морского министра, говорится, что в сопровождение «Авроре» решено выделить ещё один крейсер. А поскольку эскадра стоит под парами и готовится к учениям, ваше превосходительство, наш выбор… — он выделяет слово «наш», делая короткую паузу… — Пал на «Жемчуг». Мне жаль, ваше превосходительство, что телеграмма прошла мимо вашей канцелярии и направлена была непосредственно господину Ламсдорфу! — торжествующе завершает он. — Посему, господин Смирнов, прошу вас пожаловать на шлюпку и затем на борт! Крейсер наш выходит первым, и прошу поторопиться! Идёмте же!

Для окружающих, наверное, этот короткий диалог выглядел, как обычное дело – ну, стоят два начальника, один побольше, другой поменьше, о чём-то спокойно беседуют в стороне. Наверняка о каких-то своих, больших делах – лица серьёзны, видимо, обсуждают детали поездки? Какой-то белобрысый тип рядом с ними в гражданском – писарь, быть может, либо секретарь… Мало ли их, таких клерков трётся рядом с шишками? Стоит себе, да слово боится вставить, то бледнеет вон, то краснеет, бедняга… Но – сам виноват, груздем назвался – терпи теперича! Для окружающих всё наверняка выглядит именно так. Для окружающих, но только не для нас троих. За это короткое время я успеваю уяснить для себя многое, самое главное из которого заключается в том, что интриган Спиридович вчистую переиграл всех, а точнее – меня с Павлом Ивановичем! Переиграл, даже не зная всех деталей игры, исключительно своим чутьём бывалой ищейки, искушённой в придворных интригах! Сумев за сутки подсуетиться, добыв второй крейсер даже в обход местного наместника Мищенко! Вот же, гад!!! Нет, недаром ты занимаешь свою должность, эх, недаром… То есть, выходит, теперь вся наша затея с казаками на борту, похищением сумки со смартфоном – идёт прахом?!..

Кулаки сжимаются в бессильной ярости. Ещё миг, и я…

— Ну, что же делать… — звучит спокойный голос Павла Ивановича. — «Жемчуг» так «Жемчуг», так оно, пожалуй, и вправду будет надёжней. — До свидания тогда вам, Вячеслав Викторович! Как там говорят на флоте, не забыли ещё? Семь футов под килем! — и, сделав шаг, протягивает мне руку, улыбнувшись. Впервые за долгое время назвав меня не по фамилии, а по имени-отчеству.

Спиридович, толпа вокруг, затянутое облаками утреннее небо, шум моря с криком чаек и даже корабли на рейде – всё вдруг куда-то исчезает, оставляя во всём мире только меня и этого немолодого, седого, едва заметно прихрамывающего генерала. Немолодого, но умудряющегося при этом оставаться моложе всех присутствующих вокруг. С белой, полностью седой головой, но каждый волос из той седины мог бы рассказать историю, место которой в летописи подвигов моей родины. Не интригана и не царедворца – более того, никогда не выпячивающего себя человека, который при этом всегда будет оставаться на первых ролях благодаря своей природной скромности и интеллигентности… Настоящего человека.

Со всем почтением, на которое только способен, я жму его крепкую ладонь. Жму, понимая, и не понимая даже, а твёрдо зная, что делаю это в последний раз…

— Берегите себя и не только!.. — различаю я в гомоне толпы едва уловимый шёпот. Или, быть может, мне только показалось?..

— Господин Смирнов, прошу же! — слышится позади голос и мир вновь расширяется до своих привычных пределов. Шум, прибой и мальчишеский свист с фонарей…

Спина Спиридовича и чьи-то плечи в толпе, край пирса… Лёгкий прыжок с каменных ступеней и давно забытое чувство покачивания на волнах. Я не обращаю внимания даже, как неуклюжий мой провожатый, пытаясь повторить мой манёвр, едва не валится в воду – то-то была бы хохма, кабы не вовремя подхвативший его матрос?..

Молодой мичман, не дожидаясь пока мы усядемся, немедленно командует:

— Вёсла разобрать, уключины вставить… Оттолкнуть нос!!! — и, сурово пронаблюдав, как матросик спереди оттолкнулся крюком, тут же торопит всю команду: – Отваливай!!! Вёсла на воду!!!..

Берег поворачивается, подчиняясь, и начинает быстро удаляться с каждым сделанным гребком. Кажется, какая-то девушка в светлом платье даже машет нам вслед! Машет, наивная, улыбаясь, совсем не подозревая даже, что кто-то на этой уходящей в море шлюпке может видеть её в последний раз! Впрочем, и она обращает на нас внимание совсем недолго – грянувшие звуки оркестра заставляют её отвлечься на прибытие, видимо, делегации министра…

— Раз, два-а-а-а-а… Раз – два-а-а-а-а… — командует парень с белым пушком под носом, стараясь сохранять важность и серьёзность момента – ещё бы, гости не абы откуда, а из столицы! А вон тот, в котелке, что едва не упал – говорят, и вовсе важная птица! Потому и старается мичман во всю силу своих юных лёгких: — …Раз – два-а-а-а… Раз – два-а-а-а…

Ком в горле не рассасывается даже, когда шлюпка проходит мимо затопленных в бухте броненосцев: почти не обращая внимания на надпись на борту «…твизан», я всё пытаюсь отыскать на удаляющемся берегу знакомую фуражку… Безуспешно – там их слишком много, и с такого расстояния уже не рассмотреть!

Обогнув «Ретвизан» по правому борту, шлюпка устремляется к дымящей у выхода из бухты эскадре. И только знакомые, с каждым мгновением приближающиеся силуэты заставляют меня переключиться. Сколько я вас не видел, дорогие? Полгода, год? Кажется, прошла целая вечность с момента, как сев в поезд Линевича я отправился безуспешно покорять столицу, и вот вы снова рядом… Мы поочерёдно проходим мимо «бородинцев» – красавцы свежевыкрашены, сияют гладкими бортами, словно и не были они в сражении всего лишь полгода назад… Словно и не лежат их останки там, в двадцать первом веке на дне морской пучины вместе со своими экипажами… И единственный из всех везунчик «Орёл» – вовсе не смотрится грудой искорёженного железа с вывороченными почти наизнанку бортами – напротив, грозен и могуч этот гордый броненосец… Интересно, баталёр Новиков всё ещё служит в его команде?..

— Воспоминания, господин Смирнов?.. — впервые нарушает молчание Спиридович. Делая это с привычной ему усмешкой.

Я ничего не отвечаю – просто не хочу. Усмехнувшись чему-то ещё раз, тот всё же оставляет меня в покое, с любопытством вертя головой по сторонам.

— Смотрите, чтобы больше без выкрутасов! — говорит он мне, когда шлюпка уже подходит к «Жемчугу». — Вы меня поняли?

— Раз-два-а-а-а…. Раз – два-а-а-а-а… Суши вёсла!!! Про-тянуться!!!.. — командует молодой мичман. Такой низкий издали, и такой высокий вблизи борт крейсера нависает надо мной, словно гигантская похоронная плита… Не знаю почему, но на ум приходит именно эта ассоциация.

И уже на сходнях я в последний, как почему-то мне кажется, раз оглядываюсь назад. Причала не видать – он скрыт за дымом от кораблей стоящей под парами Тихоокеанской эскадры.

Content

Смакотин Станислав Викторович
Немой пророк