Константин Александрович Аверьянов

Загадка завещания Ивана Калиты

Присоединение Галича, Углича и Белоозера к Московскому княжеству в XIV в.

Новейшие исследования по истории России

Предисловие

Суть проблемы

История формирования единого Русского государства всегда была одним из главных предметов внимания отечественных историков. Тем не менее необходимо признать, что целый ряд важных сторон процесса централизации страны все еще остается своего рода белым пятном и требует своего изучения. Одним из подобных вопросов, породившим массу всевозможных догадок и предположений исследователей, на протяжении уже двух столетий является вопрос о так называемых «куплях» Ивана Калиты.

Суть его заключается в следующем. Составляя в 1389 г. свою вторую духовную грамоту (завещание), великий князь Дмитрий Иванович Донской сделал следующие распоряжения: «А сына своего благословляю, князя Юрья, своего деда куплею, Галичем, со всеми волостми, и с селы, и со всеми пошлинами, и с теми селы, которые тягли к Костроме, Микульское и Борисовъское. А сына своего, князя Андрея, благословляю куплею же деда своего, Белымозеромъ, со всеми волостми, и Вольским съ Шаготью, и Милолюбъскии езъ, и съ слободками, что были детии моих. А сына своего, князя Петра, благословляю куплею же своего деда, Оуглечим полем, и что к нему потягло, да Тошною и Сямою»[1].

В тексте завещания наше внимание привлекает троекратное указание на то, что данные города являлись для Дмитрия Донского «куплями» его деда, которым, как известно, являлся живший на полстолетия раньше великий князь Иван Данилович Калита. До наших дней сохранились его две духовные грамоты, дошедшие, что важно, в подлиннике. Но в них нет ни малейшего намека на то, что Калита владел упомянутыми его внуком городами[2]. Что же имел в виду Дмитрий Донской, когда называл Галич, Белоозеро и Углич «куплями своего деда»? Этот вопрос интересовал историков еще со времен Н.М. Карамзина.

Мнения историков

Стремясь хоть как-то объяснить отмеченное выше противоречие, Н.М. Карамзин предположил, что Калита приобрел указанные города незадолго до своей кончины, и тем самым они просто не попали в составленное несколькими годами раньше завещание московского князя[3]. Однако здесь его подстерегала другая трудность: до нас дошли духовные грамоты сыновей Калиты — Семена Гордого и Ивана Красного, но и в них опять-таки нет ни одного слова про Галич, Углич и Белоозеро[4].

Для объяснения этого парадокса Н.М. Карамзин нашел довольно остроумный выход. По его мнению, эти города вплоть до эпохи Дмитрия Донского «не были еще совершенно присоединены к Московскому княжению»[5]. Как известно, в XIV в. московские князья одновременно занимали два княжеских стола — собственно московский, являвшийся для них родовым владением, и великокняжеский во Владимире, право на который они получали по ханскому ярлыку. По мнению историографа, Калита приобретением этих трех городов расширял не собственно московские владения, а великокняжеские пределы: «сии уделы до времен Донского считались великокняжескими, а не московскими: потому не упоминается об них в завещаниях сыновей Калитиных»[6]. Действительно, хотя и Иван Калита, и его сыновья являлись великими князьями Владимирскими, в их завещаниях никогда не определялись судьбы великого княжения, распоряжение которым зависело исключительно от воли хана, а лишь упоминались отдельные княжеские села на его территории. И только внук Калиты, через несколько лет после знаменитой Куликовской битвы, ознаменовавшей начало заката ордынского влияния, смог включить в текст своего завещания 1389 г. многозначительную фразу: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великим княженьем»[7]. Именно сразу после нее идет процитированный выше нами текст о Галиче, Белоозере и Угличе. Тем самым Дмитрий Донской ясно показывал, что теперь не хан, а московский князь имеет полное право распоряжаться как всем великим княжением, так и отдельными его частями.

Однако эта внешне очень логичная и стройная схема, казалось бы полностью объяснявшая отсутствие упоминаний об этих трех городах в завещаниях Калиты и его сыновей, имела один небольшой изъян, на который указал С.М. Соловьев: «Карамзин делает предположение, что эти прикупы принадлежали не к Москве, но к великому княжению Владимирскому. Но как мог Калита прикупать к великому княжению, которое вовсе не принадлежало в собственность его роду и по смерти его могло перейти к князю Тверскому или Нижегородскому? Это значило бы обогащать других князей на свой счет». Он же обратил внимание и на другое обстоятельство — на протяжении почти всего XIV в. русские летописи продолжают по-прежнему упоминать самостоятельных галичских и белозерских князей, что поневоле создается впечатление, что никаких покупок их стольных городов Калита не совершал. На взгляд историка, «дело объясняется тем, что Калита купил эти города у князей, но оставил еще им некоторые права владетельных, подчиненных, однако, князю Московскому, а при Дмитрии Донском они были лишены этих прав»[8].

Мнение С.М. Соловьева поддержал В.О. Ключевский: «Покупая села и деревни в чужих уделах, Иван Калита купил целых три удельных города с округами, — Белозерск, Галич и Углич, оставив, впрочем, эти уделы до времени за прежними князьями на каких-либо условиях зависимости». При этом он выделял их, наряду с удельными, в особую группу так называемых окупных князей, «у которых великий князь покупал их уделы, оставляя за ними пользование их бывшими вотчинами с известными служебными обязательствами»[9].

Б.Н. Чичерин попытался соединить точку зрения Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева: «Из духовной Дмитрия Ивановича мы узнаем, что дед его купил целые княжества — Галич, Углич, Белоозеро, но местные князья оставались пока в своих владениях, неизвестно на каких правах, и только при внуке Калиты земли эти присоединены были к Москве. Поэтому, вероятно, о них и не говорится в прежних духовных»[10].

Более радикально решал эту проблему В.И. Сергеевич. Касаясь предположения С.М. Соловьева, что московский князь, приобретя эти земли, оставил за прежними владельцами некоторые права, он писал: «Вещь возможная, что Калита оставил свои купли за князьями-продавцами, обязав их службой себе и детям»[11]. И тут же он приводит аналогичный пример, встречающийся во второй духовной грамоте Калиты, когда купленное в Ростове село князь отдает некоему Борису Воркову под условием службы себе и детям[12]. Но тут возникает неустранимое препятствие — если Калита в своем завещании, «в котором не забыт даже прикупленный кусок золота», упоминает отдельное купленное село, то как же он смог забыть целых три княжества?[13]

Пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение этому противоречию, В.И. Сергеевич предпринял в целом верный ход — необходимо проследить историю этих княжеств на протяжении полувека, прошедшего от смерти Калиты до составления завещания его внука. Это было сделано им применительно к Галичу. И здесь обнаружились интересные подробности. Под 1363 г. Никоновская летопись сообщает о том, что Дмитрий Донской согнал Дмитрия Галицкого с его княжения[14]. Спустя несколько лет, в начале 70-х гг. XIV в., была составлена договорная грамота между Дмитрием Донским и его двоюродным братом Владимиром Андреевичем Серпуховским. И хотя она дошла до нас в очень дефектном состоянии, все же из ее текста можно выяснить, что в момент ее составления Галич находился в уделе Владимира Серпуховского[15]. Затем, если судить по завещанию 1389 г. самого Дмитрия, Галич снова оказался в руках московского князя[16]. Таким образом, можно предположить, что этот город был приобретен Дмитрием Донским в промежуток между началом 70-х гг. XIV в. и 1389 г.

Анализируя эти известия, В.И. Сергеевич пришел к выводу, что язык официальных актов (а именно таковым является духовная грамота Дмитрия) не отражает действительных способов приобретения собственности и может объясняться «желанием замаскировать такие действия, которые князья и сами не могли считать вполне правыми». По мысли историка, здесь «может быть, не обошлось без некоторого насилия и, пожалуй, клятвопреступления». Действительно, по имеющимся источникам может сложиться впечатление, что сначала Дмитрий силой отнимает Галич у местного князя, затем отдает его в удел своему кузену, за которым признает наследственные права на него, а потом снова отбирает в свою пользу. Объявляя Галич «куплей» своего деда, Дмитрий Донской тем самым в официальном документе маскировал истинные способы его приобретения[17].

Следующим обратился к этой проблеме А.Е. Пресняков, посвятивший целый параграф своей монографии вопросу, по выражению историка, о «пресловутых куплях» Калиты[18]. По недостатку данных, он не смог решить этой проблемы. Он лишь обратил внимание на внутреннее членение духовной грамоты 1389 г. Дмитрия Донского — за первой ее частью, где исчерпано определение уделов пяти сыновей Дмитрия в их московской вотчине, следует особая часть, посвященная территории великого княжения. Для нас важны новые методологические подходы, которые он предложил для исследования вопроса. Его необходимо было изучать не в рамках «традиционного представления, что деятельность Ивана Калиты направлена на "мозаическое собирание земель", что территория Московского государства — "плод полуторавековых скопидомных усилий московских князей по собиранию чужих земель", если выражаться словами В.О. Ключевского». По мнению А.Е. Преснякова, «не землю собирали московские князья, а власть; не территорию своей московской вотчины расширяли, а строили великое княжение, постепенно и упорно превращая его в свое "государство"»[19]. Он указал, что с землей были связаны не только частновладельческие, но и определенные княжеские права[20].

Идеи А.Е. Преснякова оказались весьма плодотворными. Уже в 1923 г. С.Ф. Платонов в своей работе «Прошлое русского Севера», ссылаясь на материалы И.И. Срезневского для словаря древнерусского языка, указал на многозначность слова «купля», означавшего не только покупку, торговлю, но и место торга, а также договор и, наконец, совокупление, соединение. Поэтому этим термином можно было обозначить как приобретение каких-либо вещей путем торга за деньги или иные ценности, так и форму добровольного присоединения удельного владетеля с его земельными владениями к Москве. Иногда эти присоединения были «даже не завоеванием после открытой и честной борьбы, а простым захватом по праву силы». К ним С.Ф. Платонов относил «купли» на Галиче и Белоозере. Очень важным являлось наблюдение, что указанные три княжества отнюдь не были единственными «куплями» московских князей. Они продолжали использовать этот способ присоединения и в XV в. В их последующих завещаниях мелькает масса «прикупов» и «купель», самыми известными из которых являлись приобретенные окончательно в XV в. Ярославль и Ростов[21].

Довольно любопытную версию объяснения «купель» Калиты дал череповецкий историк-краевед Г.И. Виноградов. Пытаясь объяснить, почему в завещаниях как самого Калиты, так и его сыновей нет ни единого слова о Белоозере, он предположил, как одну из возможных, гипотезу о «предварительной сделке», или, «как говорят, на запродажу»[22].

М.К. Любавский постарался развить эти мысли. Вслед за B.И. Сергеевичем он попытался проследить исторические судьбы Галича, Белоозера и Углича до их присоединения к Москве и выдвинул гипотезу, что «Калита выручил князей Углицкого, Галицкого и Белозерского, внеся за них ордынские недоимки, но за то названные князья должны были поступиться в его пользу своей самостоятельностью, низойти до положение служебных князей, держащих свои отчины по милости князя Московского, под условием службы ему. Так как при этом ни Калита, ни его преемники до Донского не брали княжеств в свое непосредственное владение и управление, то эти княжества и не фигурируют в числе волостей, отказываемых по духовным грамотам московских князей». Как бы полемизируя с В.И. Сергеевичем, напоминавшим, что Калита не забыл внести в свое завещание даже прикупленный кусок золота, он выдвинул предположение, что «фактическое владение Калиты было гораздо больше того комплекса городов, волостей и сел, который обозначен в его духовных грамотах. Духовные грамоты Калиты не имели в виду распределения между женой и детьми всего, чем он владел, а лишь того, что в данный момент он мог считать общим фамильным достоянием своей семьи»[23]. И действительно, он сразу же нашел подтверждение своим словам. Так, вторая духовная грамота сына Дмитрия Донского — Василия I упоминает «прадеда своего (то есть Калиты. — К. А.) примыслъ в Бежицьскомъ Верхе Кистьму», которая так же, как Галич, Углич и Белоозеро, не упоминается в завещании Калиты[24].

А.Н. Насонов, так же как и А.Е. Пресняков, попытался посмотреть на проблему с точки зрения формуляра духовной грамоты Дмитрия Донского. По его мнению, она явственно различает, с одной стороны, собственно великое княжение, к которому относит Кострому и Переславль, а с другой, Галич, Углич и Белоозеро, о которых говорит только, что они «купли деда» Донского. Тем самым отвергается предположение, что указанные города были присоединены к великому княжению. К тому же мы видим в Галиче и Белоозере по-прежнему местных князей. В целом же, пройдя мимо гипотезы М.К. Любавского, он склонялся к выводам В.И. Сергеевича, указав, что именно с середины XIV в., с началом ордынских смут Москва начинает подчинять силой русских князей[25].

Подводя в 30-х гг. XX в. итоги изучения вопроса о «куплях Ивана Калиты», Е.Ф. Шмурло в своем историографическом обзоре должен был констатировать, что со времен Н.М. Карамзина историки так и не смогли решить эту загадку[26]. Все это свидетельствовало о необходимости искать новые подходы к решению проблемы.

Их попытался найти А.И. Копанев. Критикуя взгляды В.И. Сергеевича и А.Н. Насонова, он писал о том, что выражение «купля деда» относительно Галича в завещании Дмитрия Донского вряд ли можно трактовать как своеобразную маскировку насильственного сгона им со своего княжения местного князя в 1363 г. Это не находит своего подтверждения в источниках. В 1362–1363 гг. великий князь согнал с княжения еще одного мелкого князя — Ивана Стародубского и присоединил его удел к своим владениям. Судьба Стародуба, таким образом, была одинакова с судьбой Галича, однако Стародуб не упомянут среди «купель деда», то есть здесь великокняжеская власть почему-то не прибегла к столь удобной, казалось бы мотивировке свершившегося факта[27].

Заслугой А.И. Копанева стало то, что он впервые перевел из теоретической плоскости в практическую вопрос о том, владел ли в действительности Калита своими «куплями», или же они стали собственностью московских князей лишь при Дмитрии Донском. Для этого он привлек данные генеалогии, в частности родословное предание Аничковых. Оно дошло до нас как приписка XVII в. к Никоновской летописи (в списке Оболенского). Судя по нему, к Ивану Калите из Большой Орды выехал царевич Берка, которого митрополит Петр крестил с именем Аникий. «…Князь велики Иванъ Даниловичь Калита даша ему вотчинъ и поместей множество и пожалова ево Белымъозеромъ подъ Микулою Воронцовымъ и сверхъ ему Микулы пожаловалъ гостиную пошлину». Разбирая этот источник, А.И. Копанев, хотя и обнаружил в нем ряд несоответствий с хронологией, в целом нашел его заслуживающим доверия, особенно в тех деталях, которые не имело смысла придумывать, в частности о добавке гостиной пошлины при получении кормления на Белоозере. На взгляд исследователя, этот источник важен тем, что показывает наличие фактического владения московских князей на Белоозере уже в достаточно ранний период[28].

Но каким же образом московские князья закрепились на Белоозере? Изучая родословные росписи и предания, А.И. Копанев выяснил, что современник Калиты белозерский князь Федор Романович был женат на его дочери Федосье. По мнению историка, этим браком Калита подчинял белозерского князя. «Брал ли Федор Романович при заключении брака какие-либо обязательства на себя, — не известно. Но ясно одно, брак великокняжеской дочери с князем слабого удела означал еще большее подчинение последнего. Удел был подчинен Москве, судьба его была предрешена»[29]. Весьма, знаменательным оказывается для него, что подобные родственные связи можно проследить в связи с другой «куплей» Калиты. Угличский стол после смерти в 1320 г. бездетного углицкого князя оказался выморочным и перешел к ростовскому князю Константину Васильевичу, женившемуся в 1328 г. на другой дочери Калиты — Марии. «Родственные отношения и в данном случае выражали лишь подчиненное положение ростовского князя. Это очевидно из того, что в Ростов Калита посылает своего наместника боярина Василия Кочеву, который был там полновластным хозяином. История с ростовским князем интересна еще и тем, что она напоминает нам Белоозеро — ведь на Белоозере сидел также зять Ивана Калиты, князь Федор Романович, когда Калита жалует Белоозером своего приближенного. Приведенные факты свидетельствуют, что купли Ивана Калиты были важным этапом в процессе возвышения Москвы», — заключает ученый[30].

Но что же тогда в этом случае обозначает слово «купля»? Ответа на этот вопрос А.И. Копанев дать не смог.

Он лишь осторожно высказался по поводу того, что в завещании Дмитрия Донского «за "куплями" в каждом из трех случаев мыслился определенный успех политики Ивана Калиты, который давал право внуку указать на купли как на основание своих политических действий»[31].

Практически одновременно с А.И. Копаневым по этому вопросу выступил Л.В. Черепнин. Соглашаясь с М.К. Любавским, что завещание Калиты фиксирует далеко не все его владения, он выдвинул довольно остроумное предположение. Как известно, сохранились две духовные грамоты Ивана Калиты. Они практически повторяют друг друга, за исключением того, что вторая, кроме перечисления собственно московских владений, дает также описание княжеских сел на территории великого княжения. К тому же к ней, по мнению историка, была привешена ордынская печать. Он предположил, что обе грамоты являются вариантами одного и того же княжеского завещания, которое утверждалось ханом в Орде. Задобрив ордынских вельмож подарками, исправным и своевременным поступлением дани, Калита добился того, что хан утвердил более обширный второй вариант грамоты. «Возможно предположить, — писал он, — что существовал какой-то третий проект духовной Ивана Даниловича Калиты, в котором говорилось о его "куплях" на территории Галича, Белоозера, Углича». Очевидно, именно его имел в виду Дмитрий Донской, говоря о «куплях деда». По мнению Л.В. Черепнина, третий вариант духовной грамоты не был утвержден в Орде, поскольку с какими-то претензиями выступили местные князья[32]. При этом, в подтверждение своей версии, историк сослался на один летописный эпизод. Под 1339 г. Первая Новгородская летопись сообщает, что «думою Калиты» хан Узбек вызвал в Орду русских князей. Когда туда отправился Василий Давыдович Ярославский, Иван Калита почему-то пытался «переимать» его по дороге[33]. Смысл этого поступка оставался непонятным. Но если учесть, что по свидетельству Тверской летописи вместе с Василием Ярославским отправился и Роман Белозерский[34], то, по мнению Л.В. Черепнина, все становится ясным. Калита утверждал свое завещание в 1339 г. Предвидя споры в Орде относительно своих сделок по белозерским владениям, московский князь устроил по дороге засаду своему противнику. Но это у него не получилось, и в итоге третий вариант завещания так и не был утвержден[35].

Это предположение было практически сразу же отвергнуто А.И. Копаневым, указавшим, что в завещании Дмитрия Донского речь идет не о покупке отдельных сел на территории Белоозера, Галича и Углича, как думал Л.В. Черепнин, а о «купле» целых княжений[36]. Впрочем, позднее и сам Л.В. Черепнин более не настаивал на своей версии, осторожно предположив вариант, когда земли покупались у вотчинников «с оставлением приобретенной недвижимости в наследственном владении последних». Возможно, что-то подобное было и в случае с этими тремя городами. «Галич, Белоозеро и Углич могли перейти (на основе сделки великого князя с местными князьями) к Калите, как верховному собственнику, однако галичский, белозерский и угличский князья сохранили какие-то права владения и управления этими землями на началах подчинения великокняжеской власти. Наряду с местными князьями в названных городах могли появиться и великокняжеские наместники»[37].

Идеи А.И. Копанева относительно «купли» Белоозера поддержал вологодский историк Т.И. Осьминский. По его мнению, «уже Иван Калита, опекун малолетнего белозерского князя Федора Романовича, женил его на своей дочери Феодосии и сделал вассалом Москвы. По некоторым сведениям, он держал здесь даже своих наместников. Его внук, Дмитрий Донской, еще более усилил эту зависимость, а после Куликовской битвы, в которой пали белозерский князь Федор Романович и его сын Иван, он присоединил Белоозеро к Москве»[38].

Вновь вопрос о «куплях» Ивана Калиты был поднят в 1974 г. профессором Парижского университета В.А. Водовым, внимательно рассмотревшим в специальной статье версии предшественников. Развивая мысль С.Ф. Платонова о том, что термин «купля» многозначен, он решил выяснить, в каких значениях он употребляется в актовых источниках конца XIV–XV в. В результате их изучения он пришел к выводу, что: 1) в соединении с определением этот термин всегда обозначает лишь конкретную недвижимость, приобретенную путем покупки; 2) величина подобной собственности достаточно мала и не превосходит размеры волости; 3) слово «купля» не применяется без особых оговорок при указании владений, приобретенных предками лица, от чьего имени составляется документ. Поэтому упоминание Галичского, Белозерского и Угличского княжеств в завещании 1389 г. Дмитрия Донского представляется ему исключением из правил. Такие большие территории никогда не назывались «куплями», а кроме того, на «купли» деда не делались столь глухие ссылки. При этом, правда, В.А. Водов не учитывал того, что акты этого времени сохранились в основном в составе монастырских архивов и содержат по преимуществу сведения о сделках частных лиц с монастырями. Размеры их владений были заведомо небольшими.

Как указал еще С.Ф. Платонов, одно из значений слова «купля» — договор или союз. Но, по мнению В.А. Водова, в этом значении термин «купля» встречается только в источниках неактового характера. (В скобках заметим, что тем самым под сомнение ставится мнение А.И. Копанева.)

В.А. Водов попытался исследовать этот вопрос и с юридической точки зрения, изучая формуляр княжеских завещаний. На его взгляд, расположение известия о «куплях» в тексте завещания 1389 г. является уникальным. Во-первых, эти города указаны не среди собственно московских владений, а после статьи о наследовании Владимирского великого княжения, выступая как часть последнего, во-вторых, «купли деда» упоминаются после всех других территорий, то есть там, где обычно перечисляются приобретения самого завещателя.

Рассмотрел он и политическое положение указанных трех княжеств в середине и во второй половине XIV в., в частности как оно освещается в летописях, а конкретно в официальном московском летописании. Московский летописный свод 1479 г., отразивший официальную точку зрения Москвы, молчит по поводу насильственных действий Дмитрия Донского в отношении Галича, Белоозера и Углича, хотя по другим «немосковским» известиям нам известно, что в 1363 г. Дмитрий согнал галичского князя с его стола. Отсюда он делает логический вывод, что присоединение этих княжеств явилось делом рук Дмитрия Донского, а встречающееся в его завещании выражение «купля деда» является не чем иным, как маскировкой действительного способа их приобретения. Основной причиной подобной формулировки, по В.А. Водову, явилась необходимость сделать менее спорными права московской династии на присоединенные княжества, отнеся их к числу наследственных владений. Тем самым он присоединился к точке зрения В.И. Сергеевича и А.Н. Насонова[39].

В том же году к вопросу о «куплях» Калиты в связи с историей Галичского княжества обратился В.А. Кучкин. Как бы полемизируя с В.А. Водовым, он поставил вопрос — принадлежал ли Галич московским князьям до Дмитрия Донского, или же приобретение этого княжества было делом рук последнего. Однозначный ответ дает надпись на так называемом Галицком Евангелии XIV в. Писец, закончив переписывать книгу, сделал в ее конце приписку: «В лето 6865 (1357) индикта 10-е, кроуга солнечного 6-е, месяца февраля 22 на память святого отца Офонасья написано бысть святое еуангелье въ граде в Галиче при княженьи великого князя Ивана Ивановича, роукою грешного Фофана. Оже буду не исправил в коемь месте, исправя, бога деля чтите, а не кленете»[40]. Это указание на то, что в Галиче княжил еще отец Дмитрия Донского — великий князь Иван Иванович Красный, полностью разбивало трактовку, что этот город был присоединен только при Дмитрии Донском, а термин «курля» в его завещании явился лишь маскировкой насильственного захвата.

Но почему же Иван Красный, реально княживший в Галиче, не указал его в своей духовной грамоте? Опираясь на упомянутую выше договорную грамоту начала 70-х гг. XIV в. между Дмитрием Донским и Владимиром Андреевичем Серпуховским, В.А. Кучкин попытался доказать, что вплоть до этого времени Галич имел определенную территориальную обособленность, не входя в состав московских и великокняжеских владений. Об этом должна была свидетельствовать фраза из этого договора: «А рубежь Галичю и Дмитрову как был при нашемь деде при великом князи] при Иване (Калите. — К. А.) и при наших отцехъ при великих князех…»[41]. Если это так, то Галич был присоединен к Москве еще при Калите, но каким-то особым способом. Идя вслед за М.К. Любавским, В.А. Кучкин предположил, что это связано с политикой Орды на Руси. Но если его предшественник полагал, что Калита вносил за мелких князей ордынские недоимки, заставляя поступаться частью своих прав, то В.А. Кучкин пошел еще дальше. Сам термин «купля» подсказывает, что речь идет о какой-то покупке. По его мнению, в XIV в. русские князья получали княжества по ханским ярлыкам, которые можно было купить. И действительно, в Рогожском летописце под 1392 г. он нашел вроде бы подтверждающее известие. На взгляд историка, именно подобным образом Москвой был приобретен Нижний Новгород. По словам летописи, сын Дмитрия Донского Василий I «поиде въ Орду къ царю къ Токтамышу и нача просити Новагорода Нижняго… Безбожный же татарове взяша и сребро многое и дары великии, и взя Нижнии Новъград златом и сребром, а не правдою»[42].

Тем самым, подразумевая под «куплей» покупку Калитой ханского ярлыка на мелкие княжества, историк объяснял существование Галича как самостоятельной территориальной единицы и почему Калита и его сыновья не включали этот город в свои завещания. На его взгляд, аналогичная ситуация с покупкой ярлыков имела место в Угличе и на Белоозере, которые подобным образом также перешли под власть Калиты. В отношении Белоозера он ссылался на воспрепятствование Калитой поездке в Орду белозерского князя в 1339 г. Возможно, это делалось, на его взгляд, потому, что последний ехал к хану хлопотать о ярлыке на свою вотчину[43]. Позднее он даже попытался определить время возможной покупки Галича Иваном Калитой. По его мнению, это событие следует приурочить к 1336 г. Годом раньше умер князь Федор Галицкий, а в 1336 г. Иван Калита ходил в Орду, откуда зимой 1336/37 г. вернулся «съ пожалованиемъ въ свою отчину»[44], «Не заключалось ли это "пожалование" в получении им ярлыка на Галич? — задал вопрос исследователь»[45].

Одновременно с В.А. Кучкиным по этому вопросу выступил и С.М. Каштанов. Полемизируя с В.А. Водовым, считавшим, что термин «купля» не превосходит размерами волости, он привел примеры того, что под этим термином понимались и гораздо большие территории. Так, последний ярославский князь Александр Федорович «прода Ярославль»[46]. В княжеских договорных грамотах XV в. в качестве «купли» фигурируют, например, Романов городок и Венев[47].

Как бы в противовес В.А. Кучкину он выдвинул свою гипотезу, обратив внимание на то, что в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского употребляются следующие выражения: «своего деда куплею, Галичем, со всеми волостми…», «куплею же деда своего, Белымозеромъ, со всеми волостми…», «куплею же своего деда, Оуглечим полем, и что к нему потягло»[48]. Встречающийся здесь термин «волость» помимо своего основного значения в смысле территориальной единицы, в XIV в. имел несколько других значений, одно из которых означало городские доходы. Именно в этом смысле он упоминается в одном месте завещания Калиты: «А из городьскихъ волостми даю княгини своей осмничее. А тамгою и иными волостми городьскими поделятся сынове мои»[49]. По мнению С.М. Каштанова, первоначально Калита приобрел не все три княжества целиком, а только указанные стольные города. При этом слово «купля», скорее всего, выражало право посылки данщиков и таможенников в центр «купленного» княжества и равнялось взятию на откуп основных сборов в главных городах княжеств за определенное вознаграждение князьям — владетелям. Отсюда непрочность пребывания Галича, Белоозера и Углича в руках Калиты и его сыновей, отсутствие у них права передачи этих земель по наследству. И только при Дмитрии Донском вся остальная территория княжеств была окончательно присоединена к Москве, а редактор его второй духовной грамоты использовал слово «волость» не в узком значении городских доходов, а в более широком, территориальном смысле[50].

Идеи В.А. Кучкина и С.М. Каштанова попытался объединить Н.С. Борисов. По его мнению, «скорее всего, Иван Данилович купил в Орде ярлыки, дававшие ему право на пожизненное управление этими областями», ибо местные князья «не в состоянии были своевременно и в полной мере платить положенную дань в ханскую казну. Московский князь взял на себя их долги и платежные обязательства, а за это получил право верховной власти над огромными лесными территориями»[51]. Понятно, что получение только права сбора дани с указанных княжеств не предполагало создания прочной территориальной власти и включения этих земель непосредственно в состав Московского княжества. Тем самым становится понятным — почему еще через много лет после эпохи Калиты упоминаются, к примеру, самостоятельные белозерские князья, и снимается вопрос, почему эти земли не включались в духовные грамоты московских князей Семена Гордого и Ивана Красного[52].

Развивая эти мысли, Ю.В. Кривошеев предложил посмотреть на проблему «купель» в плоскости даннических отношений с Ордой. Сразу после монгольского нашествия ханы Золотой Орды сделали упор на сбор дани с русских земель собственными силами. При этом он отдавался на откуп мусульманским купцам, которые, вероятно, сразу вносили в ханскую казну заранее оговоренную сумму, а затем при помощи татарских отрядов собирали ее с покоренных земель, не забывая при этом о своей выгоде. Многочисленные злоупотребления и поборы вызывали восстания, и ханы были вынуждены поручить сбор дани русским князьям. Очевидно, что это право получили в первую очередь князья, занимавшие стол Великого княжения Владимирского. Заинтересованные в том, чтобы, по возможности, выплачивать дань за счет соседей, они, так же как и их предшественники, осуществляли сбор дани по системе откупов. Именно в этом ключе следует рассматривать широко известный рассказ о действиях москвичей в Ростовской земле, содержащийся в Житии Сергия Радонежского. В 1328 г. там «наста насилование, сиречь княжение великое досталося князю великому Ивану Даниловичю, купно же и досталося княжение Ростовьское к Москве. Увы, увы и тогда граду Ростову, паче же и князем ихъ, яко отъася от нихъ власть, и княжение, и имение, и честь, и слава, и вся прочаа потягну къ Москве». И далее автор Жития описывает все насилия москвичей[53].

Несомненно, что ростовский эпизод был связан со сбором ордынской дани. Но князья собирали дань не только в Ростове, но и в других мелких княжествах, таких как Белоозеро, Галич и Углич. Таким образом, под «куплями» Калиты следует понимать не покупку собственно территории княжеств, как административно-политических единиц Руси, а передачу права сбора дани, что широко практиковалось. При этом утрата политических прав местных князей была относительной. «Эти земли сохраняли возможность самостоятельного внутреннего развития, но были подчинены Москве в военно- и внешнеполитическом значении: соответственно в походах московских князей выставлялась местная рать, и сношения с Ордой осуществлялись "через" Москву. Отсюда действительно имела место "непрочность", неопределенность их статуса, что связано с временностью, эфемерностью этих "владений"»[54].

Пожалуй, последним на этот счет выступил А.А. Горский. Высказав сомнение, что под «куплями» Ивана Калиты следует понимать покупку ярлыков на них в Орде, он предположил, что в данном случае следует вести речь о покупке у местных князей какой-то части их суверенных прав на свои владения»[55].

Подводя итог высказанным в литературе суждениям по вопросу о «куплях» Ивана Калиты, можно лишь констатировать то, что проблема эта до сих пор не решена. Несмотря на то что по данному поводу было высказано немало интересных соображений и взглядов, они остаются всего лишь логическими построениями, выстроенными с той или иной степенью стройности. В каждой из составленных подобным образом конструкций можно найти внешне неприметный изъян, который опровергается имеющимися источниками. В результате этого все логическое построение теряет свою устойчивость и оказывается не более чем игрой ума, ничего общего не имеющего с исторической действительностью. Особенно хорошо это видно, когда оцениваешь размеры существующей в распоряжении историка источниковой базы. Раскрыв указатель к первым восьми томам «Полного собрания русских летописей», видим, что за весь XIV в. имеется всего лишь девять известий по истории Белоозера и, соответственно, шесть — Галича и четыре — Углича[56]. В этих условиях исследователи, строя различные гипотезы, вынуждены оперировать лишь очень ограниченным набором одних и тех же фактов. Выявление всего лишь одного нового известия моментально ломает прежние, казавшиеся непоколебимыми версии и заставляет искать новые объяснения этой загадки.

Постановка задач для дальнейшего исследования

Признание того факта, что скудость имеющихся летописных известий по истории указанных трех городов в XIV в. не позволяет решить проблему «купель Калиты» только на их материале, вовсе не означает того, что данный вопрос не имеет решения.

Исследователь русского Средневековья в чем-то сродни палеонтологу. Подобно тому как тот воссоздает облик доисторических ящеров по небольшим фрагментам окаменевших частей скелета, так историк реконструирует прошлое по отдельным свидетельствам уцелевших исторических источников. Сходство между двумя представителями ученых специальностей только усилится, если мы обратим внимание на удручающее состояние источниковой базы, имеющейся в распоряжении историка, изучающего XIV в. Разрозненные фрагменты летописания в составе более поздних летописных сводов, небольшое количество актов, несколько литературных памятников — вот, собственно, и все то, что сохранилось от этого времени после многочисленных пожаров и вражеских нашествий. Так же как и палеонтолог реконструирует внешний облик доисторических животных по их окаменевшим отдельным, весьма незначительным останкам, так и историк должен воссоздавать ушедшее время по небольшим кусочкам от когда-то существовавшего корпуса источников.

Между тем палеонтологи уже давно выработали свой метод исследования. Создатель современной палеонтологии Жорж Кювье обратил внимание на обстоятельство чрезвычайной важности, которое тем не менее до него оставалось незамеченным: для существования каждого животного необходимо, чтобы развитие каждого его органа находилось в известном соотношении с развитием других его органов. Для наглядности поясним это положение на конкретном случае. Например, для существования наземного хищного зверя необходимо, чтобы он мог добывать себе добычу, то есть прежде всего имел органы, необходимые для схватывания и растерзания добычи, то есть сильные, острые когти и соответственным образом измененные зубы, затем органы движения, пригодные для быстрого передвижения. Так как форма и длина конечностей определяется формой и длиной костей, сообразно этому должна быть развита и мускулатура. Далее, кишечный тракт должен быть приспособлен для переваривания мяса, употребляемого в пищу, — поэтому кишечник хищника не должен быть длинен и занимать много места. Весь зверь не может быть толстым и массивным, а должен быть легким и стройным и т. д. Таким образом, нанизывая одно на другое эти соображения, «как звенья непрерывной цепи, и вместе с тем развивая их, как следствия из первоначальной посылки, палеонтолог может воссоздать весь облик зверя, имея в своем распоряжении всего лишь один его орган. Так, зная только зубы, можно сказать, чем и как питалось животное, это, в свою очередь, дает возможность составить себе представление о его конечностях и т. п. Таким образом, метод исследования, предложенный Ж. Кювье, дает возможность на основании знакомства с одной частью судить о целом организме[57].

Аналогичный метод должен использовать и историк. Можно предположить, что наряду с загадочными «куплями» Калиты в это же время существовали и другие «купли», сведений о которых сохранилось больше, нежели по истории Галича, Белоозера и Углича, а это, в свою очередь, даст возможность выяснить, что следует понимать под этим термином. Полученные подобным способом результаты можно будет соотнести с интересующими нас городами. Тем самым у нас в руках оказывается та путеводная нить, с помощью которой можно будет разгадать ту проблему, над которой задумывались поколения историков.

В правильности данного метода исследования легко убедиться, обратившись к духовным и договорным грамотам московских князей XIV–XV вв., из которых выясняется, что Галич, Углич и Белоозеро были не единственными приобретениями подобного рода для представителей московского княжеского дома. Различного рода «купли» широко встречаются в их грамотах. Так, во второй духовной грамоте 1339 г. Ивана Калиты названо «село Павловское, бабы нашее купля…»[58]. В завещании 1353 г. Семена Гордого среди сел, передаваемых его жене, встречается «в Перьяславле купля моя село Самаровьское…»[59]. Духовная грамота 1389 г. Дмитрия Донского упоминает «княгини моее купля Лохно…»[60]. Подобный перечень легко расширить и по известиям этих грамот в XV в. Размеры этих приобретений различны — иногда это лишь отдельные села или волости[61]. Но помимо таких мелких приобретений духовные и договорные грамоты знают и более крупные «купли», охватывающие значительные территории. Это — Мещера[62], Романов городок[63], Венев[64]. Летописи добавляют к ним Ростов[65] и Ярославль[66]. Относительно некоторых из этих приобретений источники упоминают не только имя «покупателя», как в случае с Галичем, Угличем и Белоозером, но и «продавца». К примеру, в духовной грамоте Василия Темного читаем: «А что ее купля городок Романов… что собе купила оу князя оу Семена и оу князя оу Василья оу Шохонских, ино то се и есть, в то ся дети мои оу нее не въступают»[67].

Тем самым терпит крах версия В.И. Сергеевича и А.Н. Насонова, что термином «купля» можно было скрыть «действительные способы» приобретения этих владений. «Купля» Борисоглебской половины Ростова летописью датируется 1474 г., то есть всего за несколько лет до полной ликвидации ордынской зависимости. Следовательно, теряет смысл объяснение М.К. Любавским и В.А. Кучкиным «купли» как своего рода закладной операции за своевременную уплату ордынской дани или покупку ханского ярлыка. Важным представляется и то наблюдение, что «куплей» могли именоваться приобретения не только князей, но и бояр. Так, в завещании 1451 г. великая княгиня Софья Витовтовна упоминает свой московский двор, который она «променила есмь была Ивану Старкову на его куплю, на Степановьскии дворъ Дмитриевича и его детей, Григориевъ и Федоровъ, на Подоле…»[68].

В литературе, еще со времен Н.М. Карамзина, было отмечено, что в завещании 1389 г. Дмитрий Донской впервые называет Владимирское великое княжение «своею отчиною»[69]. Но являлись ли для него такой же «отчиною» Галич, Углич и Белоозеро? Формально на этот вопрос можно ответить только положительно: из текста завещания видим, что московский князь свободно распоряжается этими владениями, а из процитированных выше наблюдений историков известно, что по крайней мере двумя из этих городов — Белоозером и Галичем — владели еще его дед Иван Калита и отец Иван Красный. Однако Дмитрий Донской называет эти свои владения не «отчиной», а «куплей». Объясняется это тем, что, по данным все тех же духовных и договорных грамот, в XV–XVI вв. существовала тонкая юридическая грань между двумя, на первый взгляд, равнозначными понятиями. Практика этого времени не смешивает понятий «вотчина» и «купля» и выделяет последнюю в особый вид владения, когда говорит о «вотчинах и куплях» князей и бояр[70]. Отсюда логически вытекает и дальнейший путь исследования — для того чтобы понять, что Дмитрий Донской вкладывал в понятие «купли своего деда», необходимо выяснить — чем в юридическом плане отличалась вотчина от купли. Поняв эту особенность последней, мы легко поймем — каким образом Калита приобрел эти три владения и почему ни он, ни его дети не указывали их в своих завещаниях. Для этого нам нужно обратиться к истории других подобных приобретений московских князей, которые по размерам сопоставимы с интересующими нас «куплями» Ивана Калиты. В первую очередь речь должна пойти о «купле» Дмитрия Донского — Мещере, хотя бы в силу того, что по времени упоминание о ней крайне близко к интересующему нас его завещанию 1389 г.

Глава 1

Мещера

Князья Мещерские

К 1381 г.[71] (или, по другой датировке, к 1382 г.[72]) относится договорная грамота великого князя Московского Дмитрия Донского и великого князя Рязанского Олега Ивановича. Одна из ее статей гласит: «А что купля князя великого Мещера, как было при Александре Уковиче, то князю великому Дмитрию, а князю великому Олгу не вступатися по тот розъездъ»[73].

Каким образом Мещера вошла в состав московских владений и у кого «купил» ее Дмитрий Донской? Историки обратили внимание, что в числе родов русской знати известен род князей Мещерских, чья родовая фамилия указывает на происхождение из этого края. Согласно их родовому преданию, попавшему в «Государев родословец» 1555 г., их предки когда-то начали войну с Большой Ордой, но были вынуждены откочевать по Волге к северу. В 6606 г. (по счету лет от Сотворения мира) один из них, князь Ширинский Бахмет, Усейнов сын, пришел в Мещеру, взял ее войной и «засел» здесь. В Мещере у него родился сын Беклемиш, крестившийся с именем Михаил и построивший в Андреевом городке храм Преображения. У Михаила Беклемиша были сын Федор и внук Юрий, последний из которых пришел на помощь к Дмитрию Донскому во время Куликовской битвы со своим полком. В сражении на Дону Юрий был убит, а род продолжил его сын Александр Юрьевич, который «остался после отца своего молод с матерью», как уточняет один из частных родословцев. В свою очередь, у Александра Юрьевича был сын Константин, от сыновей которого пошли две главные ветви рода[74].

Насколько достоверным может считаться родословное предание князей Мещерских? Исследователями дата родословцев, содержащаяся в Бархатной книге, — 6606 г., или, по нашему счету, 1098 г., была сразу же отвергнута, ибо в конце XI в. Орды еще просто не существовало. Когда же это могло произойти? Судя по родословцам, основной поток татарских выходцев на Русь пришелся на время княжения Дмитрия Донского — эпоху «великой замятии» в Золотой Орде и начала ее распада на отдельные ханства. И действительно, первым по времени источником, где встречаются мещерские князья, является московско-рязанский договор 1381 г., где упоминается Александр Укович. Имя его, правда, отсутствует в родословии. Но подобное в родословцах встречается довольно часто, и поэтому Н.М. Карамзин, признав недостоверными первые поколения в родословной росписи князей Мещерских, предложил считать их родоначальником князя Александра Уковича. Более того, он отождествил его с известным нам лишь по родословцам Александром Юрьевичем, сыном убитого на Дону в 1380 г. Юрия[75]. Оба они жили в эпоху Дмитрия Донского, носили одинаковые имена, а отчество могло быть искажено позднейшим переписчиком родословия князей Мещерских в XVI в. Логическим продолжением этого предположения стал вывод историка, что Мещера была куплена Дмитрием Донским «у тамошнего крещеного князя, именем Александра Уковича»[76]. Авторитет Н.М. Карамзина был настолько велик, что последующие генеалоги стали считать князя Александра Юрьевича Мещерского «Уковичем»[77].

Но в середине XIX в. версия Н.М. Карамзина была подвергнута сомнению. П.В. Долгоруков обратил внимание, что Никоновская летопись и «Сказание о Мамаевом побоище» среди участников Куликовского боя 1380 г. упоминают в описании смотра русского войска на Девичьем поле под Коломной князя Юрия Мещерского, входившего в полк князя Владимира Андреевича Серпуховского[78]. Тем самым, по его мнению, документально подтверждалось свидетельство родословца об участии князя Юрия Федоровича в походе на Дон и то, что он реально существовал, а следовательно, и предыдущие поколения рода князей Мещерских не являются плодом фантазии.

Отсчитывая по известному генеалогическому правилу по 30 лет на деятельность каждого поколения, П.В. Долгоруков пришел к выводу, что основатель фамилии Бахмет мог действовать в 90-х гг. XIII в., а в родословцы в дату захвата им Мещеры вкралась ошибка, и вместо 6606 следует читать 6806 г., то есть 1298 г. И хотя дата эта не покоилась на каком-либо известии источников, а была выведена чисто механическим путем, она прочно утвердилась в последующей генеалогической литературе[79]. Именно на 90-е гг. XIII в. приходится период, когда Орда фактически распалась на две части — орду Ногая на западе и Волжскую Орду на востоке. В середине 90-х гг. XIII в. эта борьба закончилась поражением Ногая, многие из его сторонников вынуждены были бежать, и нет ничего удивительного, что в этот период ордынских смут в Мещере мог очутиться родоначальник князей Мещерских. Отчасти это подтверждает и их родословная, называя центром их владений Андреев городок, располагавшийся, как выяснил П.Н. Черменский, поблизости от современной Елатьмы[80]. Название городка явно образовано от имени его основателя. Поскольку в первых коленах князей Мещерских нет ни одного лица с этим именем, с большой долей вероятности основание городка следует связать с именем великого князя Андрея Александровича, жившего именно в конце XIII в. и к которому мог выехать Бахмет[81].

В литературе, правда, были высказаны сомнения в том, что Бахмет, Усейнов сын, действительно «выехал» в Мещеру, а не был местным уроженцем. Как уже говорилось выше, впервые родословие князей Мещерских было записано при Иване IV, когда в числе немногих родов они попали в «Государев родословец». Грозный покоритель Казани производил свой род от мифического Пруса, брата римского кесаря Августа, а вслед за ним окружавшая его знать старалась показать себя приехавшей из чужих стран и происходящей от очень знатных и знаменитых родоначальников. Нет ничего невозможного в том, что князья Мещерские в XVI в., увлекшись этим модным направлением того времени и не желая сознаться в своем природном мещерском происхождении, могли выдумать легенду о завоевании Мещеры князьями Ширинскими, однофамильцы которых в Крыму в то время пользовались исключительной честью. Поэтому П.Н. Петров, хотя, вслед за П.В. Долгоруковым, и относил начало их рода к концу XIII в., видел все же в их родоначальнике местного уроженца, а не выходца из Орды[82]. Впрочем, версия о туземном происхождении князей Мещерских так и не получила своего продолжения, ибо вскоре в научный оборот был введен ряд источников, в том числе и письмо Магмет-Гирея Василию III 1517 г. «А Ширины, — писал крымский хан, — опричь меня здумали, что им вперед Мещера воевати за то, что нынеча на Мещере наш недруг, а из старины тот юрт наш»[83].

Тем самым предположение Н.М. Карамзина 6 недостоверности первых поколений князей Мещерских было опровергнуто. Вскоре появились колебания и в том, что Дмитрий Донской «купил» Мещеру у Александра Уковича. Историограф, читая фразу из договора 1381 г.: «А что купля князя великого Мещера, как было при Александре Уковиче»[84], полагал этот текст в том смысле, что Мещера была куплена московским князем непосредственно у него.

Споры о времени «купли» Мещеры

Поводом к сомнению послужило то, что исследователи обратили внимание на последующие московско-рязанские договоры XV в. Д.И. Иловайский выяснил, что в первом из них — докончании 1402 г. между Василием I и рязанским князем Федором Ольговичем — говорится: «А порубежье Мещерьским землям, как было при великом князе Иване Ярославиче и при кнези Александре Уковиче»[85]. Аналогичная фраза имеется и в последующих московско-рязанских соглашениях[86]. Таким образом, имя Александра Уковича постоянно сопоставляется с именем рязанского князя Ивана Ярославича, действовавшего в 1300–1327 гг.[87], и, следовательно, они были современниками. Поэтому Д.И. Иловайский сделал вывод, что Александр Укович жил в первой половине XIV в., нo никак не при Дмитрии Донском[88]. Отсюда вытекало, что сделка по приобретению Мещеры, контрагентами которой выступают Дмитрий Донской и Александр Укович, становится просто невозможной. Д.И. Иловайский, по-прежнему полагая, что Мещера была «куплена» Дмитрием Донским (а об этом недвусмысленно говорит грамота 1381 г.), все же предпочитал не высказываться о времени «купли» и о том, у кого она была приобретена. Этой же позиции вслед за ним придерживались С.М. Соловьев и М.К. Любавский[89].

И хотя эти исследователи ничего не говорили о времени «купли» Мещеры, тем не менее они подразумевали, что эта сделка состоялась по времени, близком к упоминанию о ней в грамоте 1381 г. Именно с 80-х гг. XIV в. Мещера начинает упоминаться летописями и другими источниками как московское владение. Об этом говорят и приводившееся нами выше известие Никоновской летописи об участии князя Юрия Мещерского в Куликовской битве, и показание новгородского летописца, который сообщает под 1386 г. о походе Дмитрия Донского на Новгород «съ всими князи русскими», собравшего многочисленные рати, среди которых видим и мещерскую[90].

Вопрос — у кого Дмитрий Донской «купил» Мещеру — так и оставался нерешенным. После работ Д.И. Иловайского выяснилось лишь то, что «продавцом» Мещеры Александр Укович не мог быть, поскольку являлся современником рязанского князя Ивана Ярославича. Но здесь возникало одно противоречие, на которое обратил внимание М.И. Смирнов. Действительно, в московско-рязанских грамотах XV в. Александр Укович постоянно сопоставляется с Иваном Ярославичем, жившим в первой четверти XIV в., но, с другой стороны, его имя не менее тесным образом связано с фигурой Дмитрия Донского, чья деятельность падает уже на вторую половину XIV в.

Попытавшись разрешить эту проблему, М.И. Смирнов обратил внимание на выражение грамоты 1381 г.: «как было при Александре Уковиче». Оно могло означать только одно — к 1381 г. его уже не было в живых. Отсюда естественным образом он сделал вывод об ошибочности версии Н.М. Карамзина о том, что Александр Укович и князь Александр Юрьевич — одно и то же лицо, ибо последний, наследовав Мещерский удел по смерти отца, павшего на Куликовом поле, был, несомненно, жив в 1381 г.[91] Продолжая считать, что «продавцом» Мещеры был Александр Укович, он предположил, что эта сделка была совершена гораздо раньше 1381 г. — «в самые первые годы княжения Дмитрия Донского и заключена она в его малолетство московскими боярами»[92]. Действовавший в первой четверти XIV в. Александр Укович вполне мог дожить до начала 60-х гг. XIV в.

Но эта внешне логичная схема имела небольшой изъян — оставалось непонятным, почему в летописях и других источниках Мещера начинает упоминаться лишь с 80-х гг. XIV в., а не двумя десятилетиями раньше. Ответ на это постарался дать П.Н. Черменский, изучавший историческую географию этого края. Он обратил внимание на то, что в разные исторические эпохи под «Мещерой» понималась различная территория. Ныне Мещерой именуют низменную равнину в пределах Московской, Рязанской и Владимирской областей, между Клязьмой на севере, Москвой-рекой на юго-западе, Окой — на юге и Судогдой и Колпой — на востоке[93]. Однако в более раннее время край имел совершенно иные границы. В XVI–XVII вв. под понятием «Мещерских городов» обычно понимались уезды Темникова, Кадома, Касимова, Елатьмы и Шацка[94]. Иногда в это понятие включались Арзамас, Алатырь и Курмыш[95]. Вместе с тем наряду с подобным широким определением «Мещерских городов» существовало и более узкое определение Мещеры — в виде самостоятельного Мещерского уезда. Он занимал треугольник в изгибе Оки в районе нынешних Касимова и Елатьмы. Ока ограничивала Мещеру с юга. С запада территория Мещерского уезда граничила по реке Гусь с рязанскими землями, а с севера — с Муромом, граница с которым шла от реки Гусь через реку Ксекжа на реку Унжа в нижнем ее течении и оканчивалась у Оки немного севернее Елатьмы[96]. Как видим, границы Мещеры, в разное время были различны.

Поэтому П.Н. Черменский предположил, что в фразе московско-рязанского соглашения 1381 г. «А что купля князя великого Мещера, как было при Александре Уковиче, то князю великому Дмитрию, а князю великому Олгу не вступатися по тот розъездъ» речь идет не о времени «купли» Мещеры, а о том, что московский князь приобрел не весь этот край, а лишь его часть (скорее всего, территорию, которую в XVI в. занимал Мещерский уезд) в тех границах, которые были установлены ранее при рязанском князе Иване Ярославиче и Александре Уковиче во время размежевания их владений. То, что в 20-х гг. XIV в. Иван Ярославич проводил размежевание своих границ с соседями, подтверждается все той же московско-рязанской грамотой 1381 г.: «А Володимерское порубежье по тому, как то было при вашем деде, при великом князе при Иване Даниловиче, и при вашем дяде, при великомъ князе при Семене, и при твоемъ отци, при великомъ князе при Иване»[97]. Московско-рязанское докончание 1402 г. уточняет, что с рязанской стороны этот рубеж был впервые установлен «при великом князе Иване Ярославиче»[98].

Московско-рязанская грамота 1381 г. впервые определяла границу между двумя княжествами на всем ее протяжении. Собственно московско-рязанская граница начиналась выше Коломны и пролегала по Оке. Затем она шла по реке Цне, левому притоку Оки. Приблизительно от среднего течения Цны начинался рубеж между Рязанью и Владимиром, который вел к озеру Великому и далее к верховью рек Нарма и Курша через главную группу озер Мещерской низменности. От реки Курша проходил рубеж Рязани с Мещерой, который шел к реке Гусь, а по ней к Оке[99].

При таком понимании текста грамоты 1381 г., по мнению П.Н. Черменского, окончательно разрывается всякая связь Дмитрия Донского с Александром Уковичем, и говорить о том, что московский князь приобрел эти земли именно у него, нельзя. Но у кого же тогда Дмитрий Донской приобрел Мещеру? На взгляд историка, «"купля" Мещеры московским князем могла состояться у князя Юрия Мещерского», современника Дмитрия Донского, участвовавшего в качестве его воеводы в Куликовской битве[100]. Понятно, что эта сделка могла состояться в период, весьма близкий к составлению грамоты 1381 г., и тем самым вполне удовлетворительно объяснялось — почему именно с 80-х гг. XIV в. Мещера начинает упоминаться в числе московских владений.

Как видим, различных, зачастую противоречащих друг другу версий по поводу ответа на вопрос — у кого Дмитрий Донской «купил» Мещеру? — было выдвинуто немало[101]. Тем не менее мы не можем согласиться ни с одной из них. Виной тому — еще одна грамота этого времени, мимо которой удивительным образом прошли практически все исследователи истории Мещерского края.

Приобретение Мещеры Дмитрием Донским

Речь идет о московско-серпуховском докончании 1401–1402 гг., заключенном между великим князем Василием I и серпуховским князем Владимиром Андреевичем. В нем Владимир Андреевич, признавая «старшинство» двоюродного племянника, обязался «блюсти» под ним все его владения: «Москвы и Коломны с волостми, и всего твоего великого княженья, да Волока и Ржевы с волостми, и Новагорода Нижнего с волостми, и что к нему потягло, и Мурома с волостми, и что к нему потягло, и Мещеры с волостми, и что к ней потягло, и в та места татарьская и в мордовьская, как было, господине, за твоим отцомъ, за великим князем, и за твоим дедом, за великим князем Дмитрием Костянтиновичем, и за тобою, за великим князем»[102]. В данной фразе перед нами выстраивается последовательная цепочка владельцев Мещеры на протяжении почти всей второй половины XIV в., из которой явствует, что непосредственно перед Дмитрием Донским владельцем этого края был не кто иной, как князь Дмитрий Константинович Суздальский. Именно у него, надо полагать, и была «куплена» Мещера. Поскольку суздальский князь скончался в 1383 г.[103], а из московско-рязанского докончания 1381 г. мы знаем, что уже к началу 80-х гг. XIV в. этот край стал московским владением, со всей очевидностью вытекает, что Мещеру Дмитрий Донской «купил» именно у Дмитрия. Константиновича Суздальского. При этом Дмитрию досталась не вся Мещера, а лишь та ее часть, которой в первой половине XIV в. когда-то владел Александр Укович[104].

Но по имеющимся в распоряжении исследователя источникам создается довольно странная картина, аналогичная случаю с «куплями Калиты» — из летописей нам известно, что Дмитрий Донской владеет Мещерой, однако почему-то «забывает» включить ее в свое завещание:, его духовная грамота 1389 г. ни слова не говорит о ней[105], подобно тому как завещания его отца и деда ничего не сообщают о принадлежности им Галича, Углича и Белоозера. Складывается парадоксальное впечатление — московский князь реально владеет этим краем и в то же время не имеет права распоряжаться им.

Объяснить этот парадокс можно только единственным способом: предположив, что Мещера принадлежала не самому Дмитрию Донскому, а его жене. Как известно, московский великий князь был женат с 1366 г. на Евдокии, дочери князя Дмитрия Константиновича Суздальского[106]. Именно это обстоятельство и подчеркивает договорная грамота 1401–1402 гг., когда указывает, что Мещера первоначально принадлежала Дмитрию Константиновичу Суздальскому, деду Василия I[107].

Известно, что на Руси за женами их мужья обычно получали приданое, в том числе и земельные владения, являвшиеся в ту пору главным источником доходов. Каков же был юридический статус земель, полученных в приданое? Судя по сохранившимся позднейшим актам, передача приданого оформлялась особой рядной записью, представлявшей собой точный инвентарь земель и другого передаваемого имущества и которая служила, в случае надобности, основанием для возвращения приданого[108]. Во время существования брака приданое, юридически являвшееся собственностью жены, фактически состояло в общем распоряжении супругов. По прекращении брака смертью одной из сторон, в случае если имелись общие дети, оно переходило другому супругу, а затем их детям. Если же брак был бездетным, то за смертью жены приданое переходило не родственникам мужа, а возвращалось в род жены — братьям, а за отсутствием таковых — ближайшим ее родичам. Аналогичная ситуация имела место и при расторжении брака, с той разницей, что приданое оставалось в собственности жены и с ним она могла выйти замуж второй раз. Эти правила действовали на Руси очень долго — до начала XVIII в. они решались на базе существовавшего законодательства, а после его изменения продолжали действовать чуть ли не до начала XX в. — на основе кассационной судебной практики[109].

Составляла ли Мещера приданое Евдокии Дмитриевны Суздальской, когда она выходила в 1366 г. замуж за Дмитрия, будущего Донского? Проверить это предположение позволяет один источник.

В литературе обычно считается, что все без исключения имущество княгини указывалось в духовной грамоте ее мужа. Действительно, в завещании Дмитрия Донского 1389 г. подробно перечисляется, чем владеет княгиня. Но так ли это было на самом деле? Сохранилось свидетельство, что жена Дмитрия Донского Евдокия пожертвовала во Владимирский Рождественский монастырь ряд владений, среди которых было и село Баскаково[110]. Однако в духовной грамоте ее мужа упоминание о нем отсутствует. Это можно объяснить тем, что село, находясь в ближайших окрестностях Суздаля[111], досталось Евдокии в качестве приданого от ее отца. Таким образом, видим, что приданое жены юридически представляло ее собственность и поэтому (при условии, что она переживет супруга) не должно было упоминаться в завещании ее мужа.

Отсюда вытекает и основной вывод данной главы — Мещера, именуемая московско-рязанским договором 1381 г. как «купля» Дмитрия Донского, представляла собой земли, полученные московским князем за его супругой Евдокией от тестя князя Дмитрия Константиновича Суздальского. Брак был заключен в 1366 г., и, следовательно, этим годом мы должны датировать приобретение этого края Дмитрием Донским. Поскольку приданое юридически являлось собственностью княгини, Дмитрий Донской, фактически владевший Мещерой, не имел права показать ее в своем завещании.

Нам необходимо упомянуть лишь еще об одном аспекте присоединения Мещеры к Москве. После смерти Дмитрия Донского ею фактически стал владеть сын Евдокии Василий I. В конце октября 1392 г. он возвратился из Орды. От Тохтамыша он привез ярлык на Нижний Новгород и Городец, «тако же Мещеру и Торусу»[112]. Тем самым ханская власть хоть и запоздало, но все же окончательно признала переход этого края под власть Москвы.

Вопрос о «тьмах» и статусе Мещеры

Выяснив, что Мещера досталась Дмитрию Донскому в 1366 г. от князя Дмитрия Константиновича Суздальского в качестве приданого за его дочерью Евдокией, мы должны прояснить еще одно обстоятельство — почему лишь только с начала 80-х гг. XIV в. в источниках появляются первые свидетельства о том, что этим краем действительно распоряжался московский князь и почему их не встречается в предшествующих — 60–70-х гг. XIV в. Это необходимо и для того, чтобы понять — каков был статус этого края и местных мещерских князей в первые годы московского владычества — были ли они владетельными или просто служилыми князьями? Выяснение этого, в общем-то частного, вопроса позволяет затронуть одну из важнейших проблем отечественной истории — организацию системы ордынской власти на Руси.

Считается, что вскоре после монголо-татарского нашествия завоеватели для организации правильного и регулярного сбора дани разделили Северо-Восточную Русь на полтора десятка областей, называвшихся «тьмами», границы которых, возможно, совпадали с территориями отдельных княжеств, во главе которых находились специальные агенты Орды — баскаки, ответственные за сбор и поступление дани в ханскую казну. Утверждение это основано на ряде источников.

Под 1359 г. русские летописи сообщают, что в Орде был убит хан Бердибек. Его преемник Кульпа царствовал лишь около полугода и был также убит Наврусом, занявшим ханский престол. «В те же въ бранныя времена», по выражению летописца, в Орде среди прочих князей, явившихся для представления новому хану, пришлось быть и князю Андрею Константиновичу Суздальскому[113].

Рогожский летописец при описании этих событий помещает уникальное известие, раскрывающее подробности пребывания суздальского князя в Орде: «По Коулпе царствова Навроус, къ немоу же первое прииде князя великого сынъ Ивана Ивановича Дмитреи и вси князи Русьстии и виде царь князя Дмитрея Ивановича оуна соуща и млада возрастомъ и наела на князя Андрея Костьнянтиновича, дая емоу княжение великое, 15 темь, он же не яся, но состоупися брату своему меньшему князю Дмитрею, а самъ поите на Роусь»[114].

Что означает встречающееся здесь выражение «темь» или «тьма»? В тогдашнем языке оно обозначало число 10 000. Именно в этом значении оно употребляется летописцем, когда под 1371 г. он рассказывает, что Дмитрий Донской привел «съ собою из Орды княжа Михайлова сына Тферскаго князя Ивана, окупив его у татаръ в долгу, дасть на нем 10 000 рублевъ серебра, еже есть тма»[115]. Но это слово имело и другое значение: в областях Ирана, Самарканда, Бухары термином «туман», «Тюмень» обозначали мелкие территориальные единицы. Очевидно, именно в этом значении («область, округ») мы встречаем этот термин в ярлыке крымского хана Менгли-Гирея 1506–1507 гг. великому князю Литовскому Сигизмунду. И хотя этот источник относится лишь к началу XVI в., в своем основном ядре он восходит к более ранней эпохе. Речь в нем идет о русских землях, вошедших в состав Великого княжества Литовского при Витовте и Казимире. Задним числом Менгли-Гирей соглашается признать право владения этими землями за Сигизмундом, с тем чтобы он взамен давал известное количество «поминков» в Крым. Читаем: «Дали потомуж: Киевскую тму, со всими входы и данми, и зъ землями и зъ водами; Володимерскую тму, со всими входы и данми, и зъ землями и зъ водами; Великого Луцка тму, со всими входы и данми, и зъ землями и зъ водами; Смоленскую тму, со всими входы и зъ данми, и зъ землями и зъ водами; Подолскую тму, со всими входы и зъ данми, и зъ землями и водами…» и т. д.[116]

Свидетельство этого источника привело А.Н. Насонова и других исследователей к выводу, что термин «тьма» мог употребляться не только в смысле «область, округ», но и в специальном значении податного округа[117]. Действительно, в XIII–XIV вв. на Руси знали счет населения в «тьмах». Связано это было с тем, что вскоре после татаро-монгольского нашествия завоеватели произвели на Руси перепись всего населения, для определения размеров дани, которая должна была идти в Орду. Под 1257 г. русские летописи помещают известие об этой переписи: «Того же лета бысть число, приидоша числьницы и изочтоша всю землю Суждалскую и Рязянскую и Моуромскую, и поставиша десятникы, сотникы, тысущникы, темникы, толико не чтоша поповъ и диаконовъ и чернцевъ». Спустя два года это же мероприятие было проведено в Новгороде: «Тое же зимы приидоша числьнуцы ис татар чести Новагорода Великаго… и изочтоша Новъгородъ»[118]. Но результаты этой переписи не совсем удовлетворили татарскую администрацию — слишком много было уклонившихся от нее, и поэтому в 1273 г. была проведена повторная перепись: «бысть число второе из Орды от царя»[119].

Но что следует понимать под фразой «княжение великое, 15 темь»? В поисках ответа на этот вопрос А.Н. Насонов обратил внимание на одно известие из «Хронографа редакции 1512 г.», который под 1399 г. сообщает: «Князь велики Витовтъ Литовьский сдумавше съ царемъ Тактамышемъ поити на царя Темирь Котлуя. Витовтъ рече: "я тебе посажю на Орде и на Сараи и на Болгарехъ и на Азтарахани и на Озове и на Заятцькой Орде, а ты мене посади на Московьскомъ великомъ княжении и на всей семенатьцати темъ и на Новеграде Великомъ и на Пъскове, а Тферь и Рязань моа и есть, а Немци и самъ возму"»[120]. Встречающееся в нем выражение «17 темъ» очень близко к цифре «15 темь» Рогожского летописца и так же связывает его с территорией Великого княжения Владимирского. Неудивительно, что, основываясь на этих источниках, А.Н. Насонов предположил, что «не исключена, таким образом возможность, что слова "княжение великое 15 темь" свидетельствуют о количестве плательщиков (или семейств) в пределах "великого княжения Владимирского" (то есть о 150 тыс. плательщиках), хотя возможно и другое объяснение: ничего нет невероятного в том, что территория великого княжения Владимирского делилась на 15 "туманов" или небольших областей, размеры которых определялись в соответствии с величиной взимавшейся дани»[121].

Последующая историография в целом согласилась с мнением А.Н. Насонова, что «темь» или «тьма» — «это единица административно-податного деления в русских пределах, установленная ордынцами»[122], а великое княжение Владимирское в XIV в. было поделено татарами на 15 округов — «тем» (таких, как Владимир, Суздаль и т. д.) И, хотя в целом это объяснение выражения «княжение великое, 15 темь» выглядело достаточно убедительно, выдвинувший его А.Н. Насонов все же испытывал определенные сомнения по его правильности, главным из которых было то, что «в источниках мы не нашли пока никаких следов существования "тем" как мелких территориальных единиц на русском Северо-Востоке»[123].

Между тем хотя лишь один раз, но термин «тьма» все же встречается в духовных и договорных грамотах XIV–XV вв. — в докончании 1445 г. князя Дмитрия Шемяки с суздальскими князьями: «А въ прадедину нашю, и в дедину, и въ отчину, в Суздаль, в Новгород (имеется в виду Нижний Новгород. — К. А.), в Городець, и въ Вятку, и во всю пятетем Новъгородскую, тобе, господину нашему, князю Дмитрию Юриевичю, и твоему сыну, князю Ивану, не въступатися ничим»[124].

Что же подразумевается в грамоте под выражением «всю пятетем Новъгородскую»? В переводе на современный язык его следует читать как «все пять тем новгородских». Поскольку грамотой это выражение перечисляется в одном ряду с Суздалем, Нижним Новгородом, Городцом и Вяткой, следует предположить, что оно обозначало определенную географическую область, такую же, как вышеперечисленные, и сравнимую с ними по своим размерам. Указание же грамоты, что эта область являлась новгородской (в данном случае речь идет конечно же не о Великом Новгороде, а о Нижнем) заставляет искать ее в пределах Нижегородского княжества.

Определенные указания на это дает известие Рогожского летописца под 1364 г.: «Бысть моръ силен велик на люди в Новегороде въ Нижнем и на уезде, и на Сару, и на Киши, и по странамъ, и по волостемъ»[125]. Некоторое недоумение в этом сообщении вызывают слова «и по странамъ, и по волостемъ».

Русские летописи, полные сообщений о различного рода эпидемиях, при характеристике их размеров и произведенных опустошениях иногда используют выражение «страны», но употребляют его исключительно в значениях «государство», «княжество». В этом легко убедиться, читая рассказ того же Рогожского летописца о продолжении этой эпидемии, начавшейся в 1364 г.: «А преже того былъ моръ в Новегороде въ Нижнемъ, а пришелъ съ низу, от Бездежа в Новъгородъ в Нижнии, а отътоле на Коломну, а съ Коломны на другое лето в Переяславль, а отъ Переяславля на другое лето на Москву. Тако въ всехъ странахъ и градехъ и въ всехъ пределехъ ихъ былъ моръ великыи, страшный»[126].

В приведенном же нами предшествующем отрывке речь идет исключительно о территории Нижегородского княжества, где, понятное дело, не могло быть других «государств»[127]. Притом эти «государства» должны были быть совершенно крошечными, поскольку, судя по контексту известия, понятия «страны» и «волости» однопорядковые, означающие мелкую территориальную единицу. Тем не менее летописец сознательно употребляет в сообщении не одно из этих слов, а одновременно два. Отсюда мы можем предположить, что в Нижегородском княжестве наряду с волостями существовали и иные мелкие территориально-административные единицы, отличные от них.

Ясность в этом вопросе наступает только тогда, когда мы вспомним о том, что именно термином «темь» или «тьма» можно было обозначить небольшую территориальную округу. Очевидно, упоминаемые в этом известии Сара и Кишь являлись не чем иным, как «тьмами». Однако слово «тьма» в тогдашнем языке имело и другое, числовое значение (10 тысяч), и поэтому летописец в своем известии предпочел дать не сам термин, а его русский перевод.

Итак, в пределах Нижегородского княжества, по соседству с Нижним Новгородом находились две территориально-административные единицы — Сара и Кишь, — возможно носившие название «тьма». Но окончательно в этом можно убедиться лишь тогда, когда найдем остальные три. Они, вероятно, лежали поблизости от первых двух, и поэтому нам необходимо обратиться к другим известиям летописца, где упоминаются и другие административно-территориальные единицы этого района[128]. Под 1375 г имеется сообщение, что «пришедше татарове из Мамаевы орды и взяша Кишь и огнем пожгоша и боярина убиша Парфениа Федоровича и Запиание все пограбиша»[129]. Еще одно упоминание этих мест содержится в описании отступления татар после их набега на Нижний Новгород в 1408 г.: «И поидоша отъ Новагорода воюючи У яды и Березово поле, тако поидоша обаполъ и по лесомъ ищучи людей… и оттоле поидоша къ Суре, начаша Суру воевати, Кормышъ пожгоша и Сару Великую пожгоша…»[130].

Все упомянутые в этих известиях пять пунктов — Сара, Кишь, Запьяние, Уяды и Курмыш, за исключением Березова поля, которое находилось непосредственно у Нижнего Новгорода, компактно располагались вдоль нижнего течения реки Суры, ее левых притоков Пьяны и Кишь. Во второй половине XIV — первой половине XV в. они входили в Нижегородское княжество и образовывали на его восточной окраине единую область с центром в Курмыше[131]. Судя по грамоте 1445 г., она именовалась как «пять тем нижегородских».

И хотя эта область входила в состав Нижегородского княжества, она делилась не на волости, а на «тьмы». Это объясняется тем, что преобладающим элементом здешнего населения были не русские, а мордва и татары. Об этом свидетельствует летописный рассказ о нижегородском «госте» Тарасии Петрове, купившем в этих местах приблизительно в 60–70-х гг. XIV в. себе «вотчину… шесть сел». у местного, вероятно мордовского, князя Муранчика[132]. Селились здесь и татары, приходившие из Орды. Так, под 1361 г. Рогожский летописец сообщает: «А Секиз бии Запиание все пограбил и, обрывся рвомъ, ту седе»[133].

В литературе приобретение этих земель суздальско-нижегородскими князьями обычно относят к 60–70-м гг. XIV в.[134] Суздальские князья, присоединив эту территорию, не спешили вводить здесь прямое русское управление с привычным для нас делением на волости, а оставили для местного мордовского и татарского населения известную автономию и прежнюю систему административно-территориального устройства, состоящую из «тем». Таким образом, под термином «тьма» следует понимать мелкую административно-территориальную единицу, аналогичную волости, на землях, населенных по преимуществу нерусским населением, и сохранявшую определенную самостоятельность во внутреннем управлении.

Появление этих новых административно-территориальных единиц в пределах Русской земли объяснялось тем, что уже с достаточно раннего времени в Орде начинаются смуты и междоусобицы. Ожесточенная грызня за ханский престол выбрасывала за пределы Большой Орды царевичей и вельмож, потерпевших поражение в этой борьбе. Вместе с ними, спасаясь от мести победителей, бежали десятки и сотни их сторонников. Вся эта масса оседала на малозаселенных местах между русскими княжествами, Литвой и Великой степью, создавая ту широкую буферную зону между Русью и Ордой, которую уже в XV в. назовут «украиной»[135]. Русские и литовские князья охотно принимали выходцев из Орды, предоставляя им свободные земли, справедливо полагая, что могут использовать их в качестве заслона против татарских набегов[136].

До поры до времени эти выходцы из Орды сохраняли достаточно широкую автономию в делах внутреннего управления, привычный уклад жизни и, прежних правителей, а зависимость от русских князей, судя по всему, выражалась лишь в эпизодической посылке военных отрядов против их врагов. В то же время они продолжали сохранять и определенные связи с Ордой, порой участвуя во внутриордынских спорах и противоречиях. Занимая широкую «буферную» зону между Ордой и Русью, которая тянулась вдоль всей кромки русских земель, в своей политике они балансировали между этими двумя государственными образованиями, готовые в любой подходящий момент склониться на сторону сильнейшего. Поэтому зависимость этих территорий от русских княжеств то ослабевала, то усиливалась, в соответствии с «текущим моментом»[137].

Для нас в этом вопросе важно другое. Мы установили — где располагались пять нижегородских «тем». Вероятнее всего, их вхождение в состав Суздальского княжения следует приурочить к 1360 г., когда суздальский князь Дмитрий Константинович вместо отказавшегося своего старшего брата Андрея получил великое княжение и 15 тем. Однако известие Рогожского летописца под 1359 г говорит о 15 «тьмах». Но где же находились остальные 10 «тем», полученные суздальскими князьями в 1360 г.? Очевидно, они располагались в районе Мещеры и тех «мест татарских и мордовских», лежавших на правобережье Оки, в бассейне рек Мокши и Цны, которые также, судя по известию грамоты 1401–1402 гг., когда-то принадлежали суздальским князьям[138]. Таким образом, приобретение ими Мещеры следует также датировать этим же временем. В 1366 г. этот край достается Дмитрию Донскому и по-прежнему сохраняет широкую автономию, фактически являясь лишь номинально зависимой от московского князя территорией. И только после сражения 1378 г. на реке Воже, показавшего силу московских ратей, мещерские князья начинают регулярно принимать участие в походах Дмитрия Донского — на Куликово поле в 1380 г. и на Новгород в 1386 г.

Завершая рассмотрение этой темы, мы не можем не коснуться и вопроса о баскаках. Мы только что выяснили, что под «тьмой» следует понимать небольшую административно-территориальную единицу с преимущественно нерусским населением. Все они располагались в широкой полосе пограничья русских земель с Ордой. Кто же возглавлял «тьмы»?

А.Н. Насонов, рисуя картину ордынской власти на Руси, создает стройную схему ее организации из баскаческих отрядов во главе с владимирским баскаком, называвшимся «великим», которому были подчинены другие баскаки, державшие баскачества разных княжений. Все это, по мнению ученого, было направлено для решения лишь одной задачи — удерживать в повиновении покоренное население[139]. В этой связи логичными представляются его выводы о том, что Великое княжение Владимирское было разделено на 15 областей — «тем». Пытаясь подтвердить свою версию, он сумел обнаружить по «Спискам населенных мест Российской империи» в ряде губерний Центральной России поселения с названиями: Баскаки, Баскаково, Баскачи и т. п. По его мнению, происхождение части этих названий связано с местопребыванием или деятельностью баскаческих отрядов или баскаков[140].

Однако он не учел того обстоятельства, что более половины населенных пунктов Центральной России получили свои названия от имен, прозвищ, фамилий своих первых владельцев или первопоселенцев[141]. Между тем на Руси, по данным дворянских родословных книг, известно несколько родов Баскаковых. Первый из них официально считался происходящим от Михаила Козьмича Баскакова, упоминающегося в 1597 г., и был внесен в VI часть дворянской родословной книги Калужской и Ярославской губерний. Другой род вел начало от Нефеда Захаровича Баскакова, верстанного поместьем в 1650 г., и был записан в VI часть родословной книги Костромской и Ярославской губерний. Третий род, также внесенный в VI часть родословной книги Костромской губернии, происходил от Григория Гавриловича Баскакова, скончавшегося в 1600 г. и имевшего трех сыновей: Михаила, Ивана и Парамона, от которых пошли отдельные ветви. Четвертый род был внесен в VI часть родословной книги Смоленской губернии и вел начало от Венедикта Федоровича Баскакова. Известен еще старый дворянский род Баскаковых по Тамбовской губернии, восходящий к концу XVI в., но Герольдией в древнем дворянстве он утвержден не был. Четыре позднейших рода Баскаковых были записаны по Московской губернии (II, III и VI части родословной книги), два — по Владимирской (II и III части родословной книги), один по Нижегородской[142]. И хотя представителям этой фамилии удалось проследить родословие отдельных ее ветвей лишь до рубежа XVI–XVII вв., несомненно, что она существовала и раньше. Поэтому говорить о том, что указанные А.Н. Насоновым селения происходят от когда-то стоявших в этих местах баскаческих отрядов, было бы весьма неосторожно.

Просматривая немногочисленные упоминания русских летописей о баскаках, мы должны обратить внимание только на одну сторону их деятельности, точнее, на те географические районы, где они действовали. И здесь нас подстерегают неожиданности, на которые историки не обращали внимания.

Под 1331 г. летописи рассказывают о том, что новоизбранный новгородский владыка Василий отправился для своего посвящения на Волынь, где находился тогда митрополит Феогност. На обратном пути, уже под Черниговом, его настиг «князь Федоръ Киевьскыи со баскакомъ въ пятидесят человекъ розбоемъ»[143]. Широко известен летописный рассказ о баскаке Ахмате, активно действовавшем в 1280-х гг. в районе Курска и создавшем там свои слободы[144]. Упоминаются баскаки в грамотах русских митрополитов, адресованных населению территории, примыкавшей к Червленому Яру (возле Хопра и Дона), чья принадлежность была спорной между Рязанской и Сарайской епископиями[145], а также, судя по московско-рязанскому докончанию 1381 г., в Туле[146]. Согласно Житию Пафнутия Боровского, дед святителя Мартин был баскаком в Боровске[147].

Складывается довольно любопытная картина: ареал деятельности баскаков оказывается связанным с той же самой широкой «буферной» полосой русско-ордынского пограничья, где источниками фиксируются мелкие территориальные единицы «тьмы».

Некоторым диссонансом в этом смысле может показаться известие 1269 г., когда князь Святослав Ярославич «прииде… в Новъгород, бяше же с ними баскакъ великии Володимерьскии именем Армаганъ, и хоте ити на город на неметцкии Колыванъ, и уведаша немци, прислаша послы своя с челобитьемъ, глаголюще: "челом бьем, господине, на всей твоей воли, а Неровы всее отступаемся". И тако взя миръ с немци»[148]. Но это противоречие снимается, когда мы узнаем, что свои войска князь Святослав собирал по приказу своего отца великого князя Владимирского Ярослава Ярославича в «Низовской земле». Выше, говоря о центре владений князей Мещерских Андрееве городке, мы связывали его основание с именем великого князя Андрея Александровича. Очевидно, где-то по соседству, на границе «Низовской земли» в несколько более раннюю эпоху располагались и владения баскака Амрагана (Армагана). Поскольку он зависел от великого князя Владимирского, вполне объяснимо его упоминание летописцем как «баскака великого владимирского»[149].

Наконец, под 1305 г. Лаврентьевская летопись сообщает о смерти баскака Кутлубуги, который был связан с Ростовской землей[150]. Как будет показано в следующей главе, на рубеже XIII–XIV вв. ростовским князьям принадлежали огромные лесные пространства русского пограничья, лежавшие по реке Ветлуге, где компактно проживало нерусское население. Правда, следует отметить, что здешние мелкие территориально-административные единицы не носили названия «тьма», а именовались «дорога». По документам XVII в. на реке Ветлуге, наряду с чисто русскими волостями, известны «Лапшангская» и «Вятская» дороги[151].

Это обстоятельство заставляет вспомнить, что в XIV в. термин «баскак» заменяется в русских источниках словом «даруга» (или «дорога» в русифицированной форме). Не останавливаясь на выяснении причин этого явления, отметим высказанное в литературе мнение, что тюркский термин «баскак» однозначно соответствует монгольскому «даруга»[152]. Каковы были функции «даруги»? А.Н. Насонов, продолжая строить свою схему ордынского владычества на Руси, утверждал, что они занимались тем же, что и баскаки, — сбором дани, только с той разницей, что «теперь князья отдельных княжеств имели дело каждый со своим "дорогой", то есть московский князь с "дорогой московским", тверской с "дорогой тверским" и т. п. Так, под 1432 г. в Симеоновской летописи упомянут "московский дорога" Минь-Булат, а под 1471 г. — "князь Темирь, дорога рязанской" Отсюда следует предположить, что существовали "дорога тверской" и "нижегородско-суздальский" и, может быть, другие»[153]. Но при ближайшем знакомстве — с какими географическими регионами была связана деятельность «даруг» — становится ясным, что эти предположения остаются не более чем игрой ума.

Под 1376 г. летописец сообщает о походе воевод Дмитрия Донского и его тестя князя Дмитрия Константиновича Суздальского «ратью на безбожныя Болгары». Несмотря на то что осажденные «из града громъ пущаху», а другие выезжали на верблюдах, «полошающе кони русский», победа была за русскими: «Князи же болгарьскии Осанъ и Махматъ салтанъ и добиста челомъ князю великому и тьстю его князю Дмитрею Костянтиновичю а дарагу и таможника посадиша князя великого в Болгарех и отъидоша прочь»[154]. Еще раз термин «даруга» встречается в летописи под 1438 г. при описании переговоров перед Белевским боем, когда татарский царь Махмут послал к русским воеводам «зятя своего Ельбердеа да дараг, князей Усейна Сараева да Усень Хозю». Как видим, речь снова идет о пограничных территориях русско-ордынского порубежья[155].

К этой же территории относится и упоминание Симеоновской летописью «рязанского дороги» Темиря под 1471 г.[156] Он, очевидно, управлял теми «тьмами» в Рязанской земле, свидетельство о существовании которых находим в ярлыке крымского хана Менгли-Гирея литовскому великому князю Сигизмунду[157]. Что же касается «московского дороги» Минь-Булата, у которого в 1432 г. находились великий князь Василий Темный и его дядя князь Юрий Галицкий, то, вспомнив об известии «Хронографа редакции 1512 г.», сообщающего под 1399 г. о Московском великом княжении и 17 «тьмах»[158], выясняем, что его владения, вероятнее всего, лежали в районе Тулы, которая московско-рязанским договором 1381 г. именуется как «место» московского князя. Наконец, московско-рязанское докончание 1483 г. упоминает даруг касимовского царевича[159]. Таким образом, становится понятным, что речь идет все о тех же русско-ордынских пограничных землях.

Отсюда вытекает и наш основной вывод: эти земли русско-ордынского пограничья, широкой полосой протянувшиеся вдоль всей кромки русских княжеств, представляли собой территории с редким русско-татарским населением, преобладающим элементом которого были выходцы из Золотой Орды. Административно они состояли примерно из полутора десятков мелких образований, носивших названия «тьмы» и управлявшихся главами этих образований, носивших приблизительно до середины XIV в. название баскаков, а позднее — даруг. Разница в количестве «тем» (15, по сообщению летописи под 1359 г., и 17, по известию 1399 г.) объясняется тем, что первое из них не учитывало двух «тем» — Боровской, где баскаком сидел дед Пафнутия Боровского (Боровск впервые упомянут в духовной грамоте 1358 г. великого князя Ивана Красного), и Тульской, упоминаемой в московско-рязанском докончании 1381 г.[160] Чуть меньшее количество «тем» приходилось на литовско-татарское пограничье.

В своем внутреннем управлении они пользовались достаточно широкой автономией, объяснявшейся тем, что в зависимости от политической ситуации они могли то признавать верховенство русских князей, то склоняться на сторону Орды. В этом плане довольно показательна статья все того же московско-рязанского договора 1381 г. о Туле: «А что место князя великого Дмитрия Ивановича на Рязанской стороне, Тула, Как было при царице при Таидуле, и коли ее баскаци ведали, в то ся князю великому Олгу не вступати, и князю великому Дмитрию». На первый взгляд, возникает совершенно парадоксальная ситуация: Тула принадлежит Дмитрию Донскому, но последний не имеет права сюда «вступати». Ее можно объяснить только автономностью этой территории на начало 80-х гг. XIV в.

Одним из таких образований и был Мещерский край, владельцы которого вплоть до второй половины ХV в. сохраняли свою автономию, маневрируя между Москвой, Ордой и Литвой. Но описание дальнейшей судьбы Мещеры уже выходит за рамки этой работы.

Глава 2

Галич

Вопрос о времени перехода Галича под власть Москвы

Выяснив все обстоятельства, связанные с «куплей» Мещеры, мы должны снова обратиться к истории тех княжеств, которые Калита называет «куплями своего деда». Первым в этом перечне стоит Галич. Его Дмитрий Донской отдавал своему сыну Юрию: «А сына своего благословляю, князя Юрья, своего деда куплею, Галичем, со всеми волостми, и с селы, и со всеми пошлинами, и с теми селы, которые тягли к Костроме, Микульское и Борисовъское»[161].

С какого времени Галич стал московским владением? В поисках ответа на этот вопрос историки обратились к духовным и договорным грамотам московских князей. В них Галич впервые упоминается в докончании 1372 г. великого князя Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского[162]. Этот документ дошел до нас в очень плохом состоянии — правый и левый его края оборваны, и осталась лишь средняя часть. Тем не менее, несмотря на дефекты источника, в нем все же можно прочитать обрывок фразы: «…господине, дал въ оуделъ Галичь, Дмитровъ с волостьми и съ… и твоим детемъ под моими детьми, и до живота»,[163] из которой можно понять, что к 1372 г. Галич входил в удел князя Владимира Андреевича Серпуховского, а следовательно, был утерян местными галичскими князьями до этой даты.

Но переход Галича под власть Москвы, несомненно, произошел еще раньше. В.А. Кучкин обратил внимание на запись в так называемом Галицком Евангелии 1357 г. Переписчик Евангелия, закончив свой труд, в соответствии с тогдашней традицией проставил на книге свои «выходные данные» — «В лето 6865 индикта 10-е, кроуга солнечного 6-е, месяца февраля 22 на память святаго отца Офонасья написано бысть святое еуангелье въ граде в Галиче при княженьи великого князя Ивана Ивановича роукою грешного Фофана. Оже буду не исправил в коемь месте, исправя бога деля чтите, а не кленете»[164]. Из этой записи историк сделал вывод, что в 1357 г. самостоятельного Галичского княжества не существовало, а на галичском столе сидел великий князь Иван Иванович Красный, отец Дмитрия Донского[165].

Идя вглубь XIV в., В.А. Кучкин обратил внимание на одно место все той же договорной грамоты 1372 г.: «А рубежь Галичю и Дми… при Иване и при наших отцехъ при великих князехъ…»[166]. Многоточием отмечены утраченные места. Исследователь предположил, что процитированная фраза представляет собой шаблонную формулу. Пропуск в ее середине может быть реконструирован на основании подобных же формул других княжеских договорных грамот XIV в. В целом, по его мнению, фраза должна читаться так: «А рубежь Галичю и Дмитрову как былъ при нашемь деде при великом князи, при Иване и при наших отцехъ при великих князехъ…» Поскольку в реконструированном тексте читается имя Ивана Калиты, приходившегося дедом как Дмитрию Донскому, так и Владимиру Андреевичу, время утраты галичскими князьями своего стольного города В.А. Кучкин отнес ко временам Калиты[167]. Подобная трактовка фразы очень хорошо согласовывалась с показанием духовной грамоты 1389 г. Дмитрия Донского, что Галич был «куплей» его деда.

Но данная реконструкция утерянной части фразы может быть оспорена. Виной тому — ее сохранившаяся часть, где читаем: «при наших отцехъ при великих князехъ»[168]. Отец Дмитрия — Иван Иванович Красный действительно являлся великим князем, чего нельзя сказать об отце Владимира — Андрее Ивановиче, занимавшем лишь довольно незначительный стол Серпуховского удела. Это обстоятельство заставляет нас отказаться от предложенного варианта реконструкции фразы из договора 1372 г. Чтобы дать свой вариант ее реконструкции, необходимо внимательнее посмотреть на историю Галичского княжества накануне его перехода под власть Москвы. Для этого прежде всего необходимо обратиться к родословной галичских князей.

Родословие галичских князей

Родословцы рисуют первые поколения галичских князей следующим образом. У великого князя Ярослава Всеволодовича был сын Константин, «дал ему отец Галич». У Константина был сын Давыд, внук Федор, правнук Иван и праправнук Дмитрий. «И того Дмитрея Галицкого згонил з Галича князь великий Дмитрей Донской». От сыновей правнука Дмитрия — Бориса Васильевича произошли фамилии Березиных, Осининых и Ивиных[169]. (Другие родословцы пропускают Федора Давыдовича и считают, что последний самостоятельный князь Дмитрий приходился Константину Галичскому правнуком, а не праправнуком. Но эта версия ошибочна, ибо нарушается родословный счет по поколениям)[170].

Известные генеалоги XIX в. П.В. Долгоруков и П.Н. Петров не подвергали сомнению показания родословцев и в соответствии с их данными рисовали генеалогическое древо галичских князей[171]. Сомнения появились позже, когда выяснилось, что родословие потомков князя Константина Ярославича в действительности было иным, чем показывают родословцы.

С.М. Соловьев обратил внимание на то, что летописью князь Давыд Константинович называется князем Галичским и Дмитровским[172]. Таким образом оказалось, что в состав Галичского княжения кроме Галича входил и Дмитров. Вслед за тем выяснилось, что в летописях под 1310 г. имеется известие о рождении у князя Василия Константиновича Галичского сына Федора. Их имена в родословцах отсутствовали. По некотором размышлении историк признал Василия Константиновича братом галичского князя Давыда, скончавшегося в 1280 г., тем более что ряд летописей прямо называл Василия Константиновича внуком Ярослава Всеволодовича, от которого, собственно, и произошли все галичские князья[173]. После смерти Василия Константиновича единое Галичско-Дмитровское княжество разделилось, ибо, как отметил историк, «под 1333 г говорится о смерти князя Бориса Дмитровского, а под 1334 г. — о смерти Федора Галицкого»[174]. По мнению С.М. Соловьева, скончавшимся галичским князем мог быть только Федор Васильевич, о рождении которого летопись сообщает под 1310 г., а дмитровский князь Борис — сыном Давыда.

А.В. Экземплярский, пытаясь примирить показания родословцев, свидетельства летописей и наблюдения С.М. Соловьева, механически свел их воедино. В итоге некоторые из галичских князей оказались у него не более чем плодом фантазии. Осознавал это и сам автор схемы. Так, последнего самостоятельного галичского князя Дмитрия все опубликованные к тому времени летописи именуют только по имени, и лишь Никоновская летопись дает его отчество — Борисович[175]. И все же, следуя за родословцами, он считал его Ивановичем. Относительно князя Василия Константиновича в летописях также имелось расхождение — одни признавали его галичским князем, другие считали ростовским. Однако А.В. Экземплярский, вслед за С.М. Соловьевым, полагал его принадлежащим к галичскому княжескому дому[176].

Позже С.Б. Веселовский проследил судьбы галичских князей уже после утраты ими Галичского княжества. В частности, он установил, что и здесь в родословцах встречаются неточности. Выяснилось, что у Дмитрия Галичского, которого Дмитрий Донской «согнал» в 1363 г. из Галича, был один сын Василий и четыре внука: Борис, Василий, Иван и Федор, служившие московским князьям, уже не пользуясь княжеским званием. В свою очередь, у Бориса Васильевича были три сына: Дмитрий Береза, Семен Осина и Иван Ива, от которых произошли Березины, Ивины и Осинины, представители которых в XVI в. измельчали и затерялись в основной массе служилых людей[177].

Позднее вопросы генеалогии галичских князей подробно разобрал В.А. Кучкин. По его мнению, «галичский» князь Василий Константинович, у которого в 1310 г. родился сын Федор, не имеет отношения к галичскому княжескому дому, а происходит из ростовских князей. Основанием этому послужило то, что данное известие попало в другие летописи из Ростовского летописца, в котором указания на то, что речь идет о семье именно галичского князя, нет. Что касается последнего самостоятельного галичского князя Дмитрия, вопрос с его отчеством Борисович (читавшимся лишь в поздней Никоновской летописи) или Иванович (в других) разрешился с публикацией раннего Рогожского летописца, где читается Борисович[178]. Стало очевидным, что Дмитрий, вопреки показаниям позднейших родословцев, был сыном Бориса Дмитровского, а не Ивана Галичского.

Эти наблюдения позволили ему уточнить генеалогию галичских князей. Предложенная им схема родословия представляется следующим образом: у князя Галичского Константина Ярославича (ум. 1255) был сын Давыд (ум. 1280), владевший кроме Галича и Дмитровом. Между его сыновьями приблизительно на рубеже XIII–XIV вв. был произведен раздел княжества. Борису Давыдовичу (ум. 1334) достался Дмитров, а его брату Федору Давыдовичу (ум. 1335) — Галич. Тем самым род галичских князей разделился на две ветви — назовем их условно «галичской» и «дмитровской». У Федора Давыдовича был сын Иван Федорович, на дочери которого в 1345 г. женился князь Андрей Иванович Серпуховской, младший сын Ивана Калиты. У представителя «дмитровской» ветви рода Бориса Давыдовича был сын Дмитрий Борисович, который в начале 60-х гг. XIV в. попытался было захватить галичский стол, но был изгнан великим князем Дмитрием Донским[179].

В целом, подводя итоги изучения генеалогии галичских князей, можно согласиться с предложенной В.А. Кучкиным схемой родословия их первых колен. Вместе с тем ряд вопросов их генеалогии им выяснен не был. В частности, им не были отождествлены «Василий Галичьский», «Феодор и Михаил Галичьские», упоминаемые в синодике Успенского собора[180]. Но в первую очередь это касается проблемы так называемых «мифических» галичских князей. Обратиться к данному вопросу нас заставляет то обстоятельство, что рассказ о «мифических» галичских князьях содержится в одной из местных галичских летописей — так называемом «Летописце Воскресенского Солигаличского монастыря», содержащем целую массу подробностей по истории этого края за период с 1332 по 1374 г. — именно ту эпоху, которая в общерусских летописях так бедна известиями о Галиче и которая представляет наибольший интерес для целей нашего исследования.

Проблема «мифических» галичских князей

Впервые на нее обратил внимание еще Н.М. Карамзин. В одном из примечаний к IV тому «Истории государства Российского» он писал: «У меня есть так называемый Летописец Воскресенского монастыря, что у Соли, в коем находятся следующие обстоятельства…». И далее он передает рассказ о современнике Калиты князе Семене Ивановиче, которому достались в удел Кострома с Галичем, его сыновьях Федоре и Андрее, последний из которых женился на дочери ветлужского князя Никиты Ивановича Байбороды, и внуке Андрее Федоровиче. Деятельности князя Федора Семеновича летописец приписывал основание в 1335 г. Воскресенского монастыря, вокруг которого позднее вырос Солигалич. Оценивая данный источник, Н.М. Карамзин был категоричен: «Это новая сказка. Князьями Галича были, после Константина Ярославича, сын его Давид, внук Иван, правнук Димитрий, изгнанный оттуда Димитрием Донским; ни Семена, ни Феодора, ни Андрея, ни ветлужских, ни хлыновских князей не бывало»[181].

О чем же рассказывается в «Летописце Воскресенского монастыря»? Кратко охарактеризуем текст его древнейшей части.

Под 6840 (1332) г. он сообщает: «Приехали из Орды вси князи рустии, и досталось в удел князю Семену Ивановичу Кострома да Галич, и князь жил год и преставился, и остались два сына, князь Федор и князь Андрей. И князю Федору Семеновичу досталось Галич, а князю Андрею Кострома. И князь Андрей женился у ветлуского ис Хлынова города у князя Никиты Ивановича Байбороды. И меж собою братья враждовали, князь Андрей с Федором, к киевскому и московскому ездили миритися, и помирилися со князем Никитою Ивановичем и братом с Андреем, и московский велми жаловал князя Федора Семеновича. И в то время пришел печерской игумен своими ученики, именем Даниил, а был он во Святой Горе и во Еросалиме, и во мнозех святых местех. И князь Федор Семенович ходил к Даниилу игумену, и благословился у него, и просил у него ученик в свою отчину, старца на игуменство. Игумен Даниил, видев веру и желание его, и благословил его, и дал ему ученика своего, именем Афанасия, постриженника Печерского монастыря, а с ним два старца, именем Романа да Тихона. И князь Федор Семенович к митрополиту ходил, Афонасия на игуменство прошал. И митрополит благословил…» Далее сообщается, что князь Федор Семенович устроил в Галиче монастырь Святого Спаса, где Афанасий игуменствовал три года.

Под 6843 (1335) г. рассказывается о знамении князю Федору Семеновичу. После окончания пасхальной службы князь пошел в свои палаты и уже было расстался с игуменом, как вдруг «внезапу свет явился велик, сияющь на западной стране, аки заря, и прислоняшеся от небеси к земле». Князь удивился и спросил игумена, что сие означает. «И бысть ему глас с небеси: "О княже, дерзай, — бог ведый желание твое"». В четверг на все той же Пасхальной неделе, «в пяты час дни», когда князь шел к храму, знамение снова повторилось: «и гром бысть велми страшен, и огнен столб от небеси на той же стране». После совета с игуменом и приближенными князь Федор решил отправиться в ту сторону, где был виден таинственный свет. Край тот представлял собой «великий лес», жилья практически не встречалось, кроме редких поселений чуди. Лишь за Чудским (Чухломским) озером князю удалось встретить выходца из Твери Гавриила «Давыдова сына», который бежал сюда, в эту глушь, 17 лет назад, спасаясь от притеснений тверского князя. На вопрос Федора Семеновича — видел ли он таинственный свет, Гавриил ответил, что живет от того места за четыре «поприща». В итоге путники добрались до незнакомой реки, которая, как выяснилось позже, оказалась притоком Волги — рекой Костромой. Здесь князь решил построить монастырь. Закладка обители произошла в праздник Вознесения, который пришелся на день Святого Иова (6 мая). Возведение самого храма завершилось уже к Ильину дню (20 июля). Так возник Воскресенский монастырь, первым игуменом которого стал все тот же Афанасий. «И окрест монастыря того давал князь села своя любимая и волости, и в ыных вотчинах, и удел покупал. Дал князь Федор Семенович Чюдскова озера две трети, да Галицкаго; озера четверть, и во всех реках рыбная ловлями грамоты подавал тарханные. И братии множество всем изобилствова».

Затем под 6849 (1341) г. в «Летописце» идет рассказ о болезни и смерти князя Федора Семеновича, его захоронении во Владимире «во храме у Пресвятыя Богородицы», о том, что именно было завещано им монастырю, и как его сын князь Андрей Федорович, оставшийся после отца в 12-летнем возрасте, выполнил волю родителя. Далее под 6858 (1350) г. говорится о рождении у князя Андрея Федоровича сына Ивана Андреевича. Затем рассказывается об истории вражды князя Андрея Федоровича с его дядей Андреем Семеновичем Костромским и Никитой Ивановичем Байбородой, которая привела к тому, что в 6880 (1372) г. князь Никита Иванович «с ногайскими людми и воеводами и с луговою черемисою» напали обитель, убили иноков, до конца защищавших монастырь. «И от того времени запусте монастырь Воскресенской. И не попусти Бог князю Никите, прииде на его землю болезнь коркотная и изомроша вси, и погибе град Хлынов, и после того времени много кровопролития было»[182]. Таково основное содержание интересующей нас части памятника, рассказывающей о событиях XIV в.

Решительно отвергнутый Н.М. Карамзиным источник тем не менее время от времени вновь всплывал в поле зрения историков, в первую очередь писавших об истории Солигалича. В ряде изданий XIX в. приводился пересказ содержавшихся в нем известий начиная с легендарных событий XIV в. вплоть до XVII в.[183] Во всех этих работах применительно к вопросу о достоверности «Летописца» прослеживаются две основные тенденции — от полного доверия к изложенным в нем фактам, без всякой их критической проверки, до признания этого источника «позднейшей подделкой под летописные сказания», содержащего исключительно баснословные сказания.

Первые публикации самого источника увидели свет лишь в начале XX в.[184] Но поскольку в них не было дано критической оценки содержания памятника, вся последующая. историография развивалась по прежнему пути: в одних работах просто фиксировалось существование этого источника, в других (преимущественно краеведческого плана) показания «Летописца Воскресенского монастыря» признавались абсолютно достоверными и основание Солигалича (с теми или иными оговорками) приурочивалось к 1335 г.[185]

Проблему достоверности «Летописца» попытался решить А.А. Преображенский[186]. На основании трех списков памятника он выяснил, что его повествование за XIV–XVII вв. состоит из трех хронологических пластов, между которыми существуют четкие границы. Первый из них охватывает 1332–1375 гг. (создание монастыря), второй рассказывает о событиях 1429–1461 гг., и прежде всего о феодальной войне второй четверти XV в., третий повествует об обретении «нетленных мощей» иноков во время земляных работ на территории Воскресенского монастыря в 1663 г. Какова степень достоверности каждого из этих хронологических пластов? Применительно к событиям XVII в. А.А. Преображенский признает их достоверность, относительно второго раздела памятника историк считает, что его факты «в достаточной мере достоверны» — ряд известий о событиях XV в. находит свое подтверждение в других летописях[187].

Что же касается наиболее интересного для нас рассказа о событиях XIV в., то, по мнению А.А. Преображенского, «наряду с явно сказочными рассуждениями насчет "явления князю Федору Семеновичу" огненного столба[188] с громом и взывающего с небес голоса, что якобы возвещало о божественном указании князю учредить монастырь, эта часть текста содержит и другие данные. Они таковы, что позволяют предполагать стоящие за ними исторические реалии. К такого рода сведениям можно отнести рассказ о постепенном заселении края, где на "великом лесе" жила чудь. Столь же вероятно повествование о приходе в те пустынные края людей, скрывавшихся от княжеских междоусобиц. Однако бесспорно, что главные герои летописи галичские князья Федор Семенович и Андрей Федорович — лица вымышленные». При этом историк обратил внимание на то, что «во времена, описываемые летописью, в соседнем Ростовском княжестве правил князь Андрей Федорович (1331–1409). Деятельность этого князя чем-то напоминает поведение его мифического тезки — галичского князя Андрея Федоровича в изображении монастырского летописца. Не произошло ли здесь своеобразной "пересадки" истории ростовских князей на галичскую почву?»[189].

Выясняя время возникновения монастыря, историк усомнился в дате его основания (1335 г.), поскольку она встречается лишь в самом «Летописце» и не подкреплена другими источниками, но вместе с тем должен был признать существование обители уже в XIV в., по крайней мере начиная с эпохи Дмитрия Донского. На это указывает материал обыска, проведенного в 1580-х гг. на посаде Солигалича и по окрестным селениям. Опрошенные тогда люди подтвердили, что «слухъ у нихъ и ведомо есть, что государь князь Дмитрей Ивановичь Донской то селцо Балыново и починокъ Бракотинъ къ тому монастырю въ вотчину далъ, и грамота у нихъ жаловалная на ту ихъ вотчину была»[190]. Вместе с тем, по мнению историка, окончательно решить вопрос о достоверности этого" памятника могла бы находка новых списков «Летописи Воскресенского Солигаличского монастыря»[191].

Эту задачу выполнила С.А. Семячко, сумевшая обнаружить пятнадцать списков памятника, самые ранние из которых относятся ко второй четверти — середине XVII в.[192] Она установила, что древнейшая часть «Летописца» создавалась единовременно, много позже описываемых в ней событий. Время возникновения памятника она относила предположительно к первой половине XVII в., возможно, даже вскоре после разгрома Воскресенского монастыря в 1613 г. в период Смутного времени[193]. Поэтому неудивительно, что в нем встречаются ошибки, особенно в хронологии. Наиболее показательная из них содержится в статье под 6843 (1335) г. В ней сообщается, что первое «знамение» было князю Федору Семеновичу на Пасху — «Бысть явление против Велика дни», а закладка храма состоялась «на Вознесение в день на память святаго и праведнаго Иова». Вознесение Господне празднуется в сороковой день по Пасхе, а память Иова — 6 мая (все даты по старому стилю). Несложно подсчитать: если Вознесение в описываемый год приходилось на 6 мая, то Пасха праздновалась 28 марта. Но, пользуясь пасхальными таблицами, легко установить, что в 6843 г. Пасха отмечалась 16 апреля, а Вознесение — 25 мая. Ближайшая дата, при которой Пасха приходилась на 28 марта, а Вознесение — на 6 мая, падает на 1339 г.[194]

Из этих наблюдений становится понятным и отношение исследовательницы к вопросу о достоверности древнейшей части «Летописца» — его следует рассматривать не как историческое сочинение, а прежде всего как чисто литературное произведение, представляющее собой типичную повесть об основании монастыря. Вывод исследовательницы неутешителен — в нем «мы найдем практически все мотивы традиционных летописных рассказов: поездка русских князей в Орду (интересно, что это "вси князи рустии"), получение уделов, смерть князя, раздел его наследства сыновьями, женитьба князя, междукняжеские распри. Но все это отражение не реальных событий, а представлений автора более позднего времени о событиях, которые могли происходить в XIV в. И представления эти не столько исторические, сколько эпические. Так, Андрей и Федор едут мириться к киевскому и московскому князьям, и очевидно, что перед нами не исторический Киев XIV в., а эпическое представление о стольном граде Киеве, каковым он уже в описываемое время не является»[195]. Признавая вымышленный характер древнейшей части «Летописца», она оставила открытым лишь один вопрос: «Что дало толчок фантазии автора, — были ли то события, происходившие в каком-то другом месте, или в тексте нашли отражение отголоски монастырского фольклора, или нечто иное»[196].

Итак, после подробного рассмотрения различных списков «Летописца» видим, что в историографии сложилось достаточно категоричное мнение — древнейшая его часть представляет собой не более чем баснословную легенду. Однако тщательный анализ источников показывает, что в действительности дело обстоит иначе — в этой части «Летописца» действуют реальные персонажи, жившие хотя и не в середине XIV в., но в близкую к ней эпоху — время княжений Дмитрия Донского и его сына Василия I.

Первым из «мифических» галичских князей назван князь Семен Иванович. Упоминается ли он в других источниках XIV в.? Да.

Во многих летописных сводах помещено «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича», но только так называемый Список Дубровского IV Новгородской летописи дает уникальное известие о тех боярах, которых перед смертью призвал Дмитрий Донской и которым тот поручил «блюсти» своих княгиню и детей: «избравъ оть благороднейшихъ отъ бояръ своихъ первыхъ своея полаты, иже бяше ему достоинии и вернеиша паче всехъ: Дмитрия Михаиловича, Тимофея Васильевича, Ивана Родионовича, Дмитрия Костянтиновича, Семена Ивановича, Ивана Феодоровича, Никиту Феодоровича, Феодора Андреевича, Ивана Федоровича Квашнина, тако рече бояромъ своим: "се, ведаю васъ известнеиша паче всехъ человекъ и се предаю вамъ княгиню свою и дети своя, и будите имъ въ тверде разуме, в мое место, яко же имъ азъ самъ былъ"»[197]. Насколько верен этот список бояр Дмитрия Донского? Сохранилось его завещание 1389 г., из которого явствует, что свидетелями этого документа были следующие бояре: Дмитрий Михайлович, Тимофей Васильевич, Иван Родионович, Семен Васильевич, Иван Федорович, Александр Андреевич, Федор Андреевич, Федор Андреевич, Иван Федорович, Иван Андреевич[198]. Сопоставим оба источника.

Как видим, хотя перечни бояр и совпадают, но лишь частично. Это вполне объяснимо, и никакого противоречия здесь нет, поскольку летопись здесь не говорит о свидетельствовании боярами духовной грамоты своего князя.

С.Б. Веселовский, используя различные частные разряды и местнические записи, попытался определить — лица из каких родов упоминаются в этих двух источниках. Последуем за ним.

1-й и 10-й — несомненно, Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, знаменитый воевода засадного полка во время Куликовской битвы[199]. Летописью он упоминается также как воевода в походе против Олега Рязанского в 1371 г., на волжских болгар в 1376 г., на Литву в 1379 г.[200])

2-й и 11-й — Тимофей Васильевич Вельяминов. В 1378 г. он был воеводой в сражении на реке Воже[201] В 1380 г. стоял на Лопасне для охраны тыла армии, вышедшей против татар[202].

3-й и 12-й — Иван Родионович Квашня, родоначальник Квашниных, умерший в 1390 г. «Сказанием о Мамаевом побоище» он упоминается среди воевод на Куликовом поле[203].

6-й и 14-й — Иван Федорович Воронцов, племянник Тимофея Васильевича Вельяминова.

8-й и 16-й — Федор Андреевич Свибло. Летописью он упоминается в качестве воеводы в походе на Мордовскую землю в 1377 г. В 1380 г. был оставлен в Москве для охраны столицы, а в 1384 г. ездил в Новгород за «черным бором» — данью Орде[204].

9-й и 18-й — Иван Федорович Собака, сын Федора Константиновича Фоминского.

Ряд лиц упоминается только в духовной грамоте 1389 г.

13-й — Семен Васильевич, брат Тимофея Волуя Окатьевича, убитого на Куликовом поле.

15-й — Александр Андреевич Остей, брат Федора Андреевича Свибло. В 1385 г. он был наместником в Коломне, где был захвачен в плен князем Олегом Рязанским[205].

17-й — Федор Андреевич Кошка, сын Андрея Кобылы

19-й — Иван Андреевич Хромой, брат Федора Свибло и Александра Остея.

В летописном «списке вернейших бояр» видим новые лица: Дмитрия Константиновича (4-й), Семена Ивановича (5-й) и Никиту Федоровича (7-й). С.Б. Веселовский затруднялся с отождествлением этих лиц: «Дмитрий Константинович среди боярских родов был один: это — Д.К. Заяц-Добрынский, младшие братья которого при великом князе Василии Дмитриевиче и великом князе Василии Васильевиче были боярами. Но это сомнительно, как потому, что на боярство Д. Зайца пока не найдено нигде указаний, так и потому, что для его боярства, если оно было, это как будто рано. Если высказывать предположения, то вероятнее, что в данном случае произошла ошибочная перестановка имени и отчества, и, очевидно, можно видеть в этом боярине Константина Дмитриевича Шею Зернова… Семен Иванович, это, несомненно, ошибка, и следует Семен Васильевич (№ 13 нашего списка. — К. А.), т. к. Семена Ивановича за это время нет ни в одном роде… Никита Федорович. С таким именем есть одно лицо — Н.Ф. Туриков-Всеволож, но он жил много позже (при великом князе Василии Темном), и на боярство его тоже нет указаний в источниках»[206].

Но согласиться с тем, что в летописном списке могла произойти или перестановка имени и отчества, или описка сразу в двух случаях подряд, вряд ли возможно. Поэтому необходим комплексный анализ известий об этих лицах.

Первым в числе этих лиц, присутствовавших при смерти Дмитрия Донского, но не свидетельствовавших его завещания, значится Дмитрий Константинович. Единственной возможной фигурой с этим именем и отчеством оказывается князь Дмитрий Константинович Ноготь Суздальский, младший дядя жены Дмитрия Донского, родоначальник князей Ногтевых. Летописью он упоминается лишь дважды — как участник похода суздальских князей в 1367 г. против ордынского князя Булат-Темира и похода Дмитрия Донского на Тверь в 1375 г.[207] Поскольку сын Дмитрия Ногтя Юрий уже не имел удела[208], можно предположить, что к 1389 г. Дмитрий уже перешел на московскую службу и находился в полувассальной зависимости от великого князя. Летопись не упоминает о его смерти, но, так как Дмитрий Ноготь был младшим из сыновей суздальского князя Константина, В.А. Кучкин полагает, что он вполне мог дожить до конца XIV — начала XV в. Его старший брат, также Дмитрий Константинович (тесть Дмитрия Донского,) умер в 1383 г., другой брат Борис скончался в 1394 г.[209]

То, что Дмитрий Константинович упоминается «списком» без княжеского титула, не должно смущать нас. В XIV в. князья, переходя на службу в Москву, зачастую именовались без своего титула. Яркий пример этому — знаменитый воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский. Московским летописным сводом конца XV в. под 1371, 1376 и 1379 гг. он упоминается с княжеским титулом[210], хотя в то же время в перемирной грамоте с Ольгердом 1371 г. и завещании Дмитрия Донского 1389 г. он назван без него[211]. И только с начала XV в. потомки Рюрика и Гедимина сохраняют свой титул.

Упоминаемого «Списком вернейших бояр» Семена Ивановича нельзя признать Семеном Васильевичем духовной грамоты 1389 г. хотя!бы потому, что имя Семена Ивановича известно по другим источникам. Киприановская редакция «Сказания о Мамаевом побоище» при описании начала Куликовского боя среди воевод полка правой руки называет среди прочих и князя Семена Ивановича[212]. Поскольку в это время среди боярских родов действительно нет ни одного Семена Ивановича (носивший эти имя и отчество Семен Иванович Добрынский погиб в 1375 г. при штурме Твери[213]), упоминаемого «Сказанием о Мамаевом побоище» и летописным списком, Семена Ивановича следует отождествить с князем Семеном Ивановичем «Летописца Воскресенского монастыря». То, что это был именно галичский князь, подтверждается двумя фактами: 1) рать из Галича принимала участие в Куликовской битве, в описании которой называется князь Семен Иванович[214], и 2) благодаря тому что ранее В.А. Кучкиным было выяснено действительное родословие первых колен галичских князей, его следует признать сыном князя Ивана Федоровича Галичского, на дочери которого в 1345 г. женился князь Андрей Иванович Серпуховской. То, что Семен Иванович в 1380 г. упоминается с княжеским титулом, а через девять лет — без него, объясняется тем, что он, так же как и князь Дмитрий Константинович Ноготь, утрачивает княжеский титул на московской службе.

Итак, первый из «мифических» галичских князей оказывается реальным историческим лицом, жившим во времена Дмитрия Донского. Встречаются ли в русских летописях и другие «персонажи» из «Летописца»? Да.

Последним из упоминаемых летописным «Списком вернейших бояр» Дмитрия Донского, но не отождествленных нами лиц оказывается Никита Федорович. Согласиться с осторожным предположением С.Б. Веселовского, что это мог быть Никита Федорович Туриков из рода Всеволожских, убитый на Белевском бою 1438 г.[215], нельзя. Выясняя, встречается ли имя Никиты Федоровича, современника и боярина Дмитрия Донского, в летописях, мы обнаруживаем московского боярина Никиту, упоминаемого под 1368 г. Под этой датой псковский летописец за писал: «Приехаше посолъ с Низу от великого князя Дмитрея Никита, так наречаемый, и бывъ въ Юрьеве много днии, не оучини ничтоже на добро ни мало, и приеха во Псковъ»[216].

Определяя происхождение Никиты Федоровича и зная, что и Дмитрий Ноготь и Семен Галичский имели княжеский титул, мы должны предположить, что и он, возможно, принадлежал к одной из ветвей потомства Рюрика.

К какой? Для ответа на этот вопрос необходимо определить, сыном какого Федора мог быть Никита. Задача существенно облегчается тем, что в свое время В.А. Кучкиным, правда для других целей, была рассмотрена по нисходящей линии генеалогия русских князей с именем Федор, живших в конце XIII — первой половине XIV в., то есть в тот период, когда должен был жить отец Никиты Федоровича[217]. Искомым лицом оказывается князь Федор Васильевич Ростовский, о котором летописец сообщает, что он женился в 1326 г. и умер в 1331 г.[218] Из родословцев нам известно, что Федор разделил со своим братом Константином Ростов на две половины: «Князь Федор да князь Костянтин град Ростов поделиша, и досталася Устретинская сторона князю Федору, а Костянтину досталася другая половина города Ростова — Борисоглебская сторона»[219].

Но ограничивались ли владения Федора только Сретенской стороной Ростова? Вряд ли. В.А. Кучкиным было установлено, что брату Федора Константину Васильевичу помимо другой (Борисоглебской) стороны Ростова принадлежал Устюг и волости по Ваге и Северной Двине[220]. Поскольку Устюг являлся старинным владением ростовских князей начиная еще с XIII в.[221], становится ясным, что свои северные владения князь Константин Васильевич должен был получить по наследству от отца князя Василия Константиновича Ростовского. Если это так, то, зная о принципе равного раздела наследства в это время, логично предположить, что не менее обширные пространства на лесных окраинах Северо-Восточной Руси должен был получить и другой сын князя Василия Константиновича Ростовского Федор. Где же они располагались?

Некоторый свет на это проливает известие под 1310 г о рождении князя Федора Васильевича. Под этим годом летописец сообщает: «Родися князю Василию Костянтиновичю сынъ Феодоръ»[222]. Но целый ряд других летописей помещает это же известие в несколько измененном виде: «Родися Василью Костянтиновичю Галичкому сынъ Феодоръ»[223]. Выше, говоря о родословии галичских князей, мы уже отмечали данный факт и то, что С.М. Соловьев на основании этих свидетельств считал Василия Константиновича и его сына Федора галичскими князьями. Однако, и об этом также было сказано, В.А. Кучкин выяснил, что в этом известии речь идет о соответствующих ростовских князьях. По его мнению, «существование галицкого князя Василия Константиновича и его сына Федора — плод генеалогической ошибки сводчиков XV в. На самом деле I были только князь Василий Константинович Ростовский и его сын Федор»[224]. В принципе соглашаясь с ним, что речь здесь идет действительно о ростовских князьях, мы все же должны «реабилитировать» средневековых летописцев и показать, что никакой «генеалогической ошибки» не было.

Для этого мы должны обратиться к проблеме исторической географии Галичского края XIV в. Сведения о территории Галичского княжества за XIV в., содержащиеся в летописях, крайне скудны. К тому же, как указывал В.А. Кучкин, все они относятся ко времени, когда Галич стал московским владением. Под 1381 г. помещено известие об аресте митрополита Пимена, самовольно добившегося митрополичьей кафедры, и ссылке его в Чухлому: «ведоша его… въ Галичь и посадиша его на Чюхлому»[225]. Оно дает основание полагать, что в административном отношении в XIV в. Чухлома была подчинена Галичу и входила в состав Галичского княжества. Судя по названию, к Галичу относилась и Соль Галицкая (Солигалич)[226].

Собственно, этим и ограничиваются все наши сведения о географии этих мест в XIV в. Ввиду такой скудости данных мы должны обратиться к источникам достаточно позднего времени — описаниям Галичского уезда XVII в., которые дают более полную информацию. Привлечение этого источника оказывается целесообразным, поскольку, по наблюдениям Ю.В. Готье, Галичский уезд развился из прежнего удела XIV–XV вв.[227], границы его менялись слабо, и поэтому, используя ретроспективный метод, мы можем составить более полное представление о территории этого края в предшествующее время.

Судя по сохранившимся писцовым и переписным книгам, Галичский уезд делился на собственно Галичский уезд, представлявший собой пригородные станы вокруг Галича, и шесть пригородов, территории вокруг которых назывались «осадами» — Солигалицкую (или Усольскую) осаду, Чухломскую осаду, Парфеньевскую осаду, Унженскую осаду, Судайскую осаду, Кологривскую осаду, а также Ветлужские черные станы[228].

Привлечение этих материалов позволяет сделать несколько выводов, важнейшим из которых представляется то, что московские князья, владевшие Галичем в XIV — первой половине XV в., судя по их духовным и договорным грамотам, а еще раньше предшествовавшие им в XIV в. галичские князья распоряжались далеко не всей территорией Галичского княжества[229]. Им, очевидно, не принадлежали земли по Ветлуге и в других восточных районах Галичского княжества. Судя по всему, именно эти владения и составляли собственность ростовских князей, которым на рубеже XIII–XIV вв. удалось внедриться на территорию Галичского княжества. Если это так, то становится понятным уточнение летописцев о том, что князь Василий Константинович Ростовский и его сын Федор — «галичские князья». Происходя из ростовского княжеского дома, князь Василий Константинович имел гораздо большие владения на востоке Галичского княжества, нежели в своем Ростове, и поэтому неудивительно, что для летописцев он является в первую очередь именно галичским князем. Очевидно, именно их имел в виду составитель синодика Успенского собора, когда говорил о Василии и Федоре Галичских. Упоминаемый в нем вместе е Федором Михаил, судя по всему, был братом Федора, возможно рано умершим[230].

Наше предположение о том, что восточная часть территории Галичского княжества принадлежала представителям ростовского княжеского дома, подтверждается еще одним наблюдением. В XVII в. при проведении писцовых описаний Галичский уезд описывался тремя самостоятельными группами писцов. Судя по дошедшим до нас материалам писцовых и переписных книг, в 20-х гг XVII в. Галичский уезд описывался тремя группами писцов: 1) Никитой Ивановичем Ласкиревым и подьячими Семеном Осокиным, Жданом Романовым; 2) Никитой Ивановичем Беклемишевым и подьячим Феоктистом Тихомировым; 3) князем Никифором Мещерским, Никитой Беклемишевым и подьячим Феоктистом Тихомировым. Переписные книги 1640-х гг. по Галичу были составлены: 1) Никитой Ивановичем Беклемишевым и подьячим Артемием Рагозиным; 2) Андреем Васильевичем Сониным и подьячим Борисом Протопоповым; 3) Тимофеем Исаевичем Линевым и подьячим Акимом Ларионовым. Ту же картину видим и при проведении валового описания 70-х п XVII в. которое осуществляли в Галиче: 1) Андрей Афанасьевич Козловский и подьячий Иван Боголюбов; 2) Семен Иванович Писарев и тот же подьячий Иван Боголюбов; 3) Михаил Яковлевич Коробьин и подьячий Василий Лукин[231].

Подобная разбивка уезда на три части далеко не случайна и отражает следы прежнего порядка, еще эпохи уделов, то есть XIV–XV вв., когда каждая часть Галичского княжества описывалась особым писцом каждого князя[232]. Ниже мы будем говорить о двух галичских половинах, принадлежавших собственно галичским князьям, но, поскольку в XVII в. Галичский уезд описывался тремя группами писцов, мы можем предположить, что третья часть уезда, а ранее Галичского княжества когда-то принадлежала именно ростовским князьям.

Какова же была внутренняя структура Галичского княжества? Поскольку Галич, как и Москва, также делился на «трети», то мы можем, на основе хорошо изученного московского материала, полагать, что сам стольный город Галичского княжества с пригородными станами находился в совместном владении всех трех князей (включая и ростовских совладельцев), в то время как пригороды были поделены между князьями-совладельцами и каждая из этих частей представляла единоличную собственность одного из князей. Отсюда вполне понятно, что летописец не случайно именует «галичским» князя Василия Константиновича Ростовского, имевшего серьезные интересы в Галичском княжестве. Владения в Галиче сохранял и его внук Никита Федорович. То, что последний не попал в родословцы, также вполне объяснимо — ниже будет показано, что, хотя он и имел сыновей, все они погибли в междоусобной борьбе начала XV в. и позднее, в период составления родословцев, не осталось никого из его потомков, кто мог бы внести в них роспись этой ветви ростовских князей.

Идентифицировав трех лиц, упоминаемых «летописным списком вернейших бояр Дмитрия Донского» — князя Дмитрия Константиновича Ногтя Суздальского, князя Семена Ивановича Галичского и князя Никиту Федоровича Ростовского, можно легко объяснить, почему дошедшая до нас духовная грамота 1389 г. Дмитрия Донского не отмечает их в числе бояр — «послухов». Являясь на тот момент полувассальными «вольными слугами» московского великого князя, к тому же обладавшими своими суверенными уделами в других княжествах, по своему статусу они стояли выше московских бояр и формально даже не имели права наряду с ними свидетельствовать последнюю волю московского князя[233].

Итак, мы выяснили, что князь Никита Федорович Ростовский владел третьей частью Галичского княжества. Его владения располагались по реке Ветлуге, и по ней он должен был именоваться Ветлужским. Но именно здесь, на той же Ветлуге, в том же XIV в., судя по «Летописцу Воскресенского монастыря», находились владения другого Никиты — «мифического» ветлужского князя.

Совпадение имен у двух ветлужских князей в одном и том же XIV в. вряд ли можно признать случайным, и поэтому именно в князе Никите Федоровиче Ростовском мы и предлагаем видеть «мифического» ветлужского князя Никиту Ивановича Байбороду, упоминаемого «Летописцем». Составитель «Летописца», писавший много позже событий XIV в., несомненно, был знаком с другими историческими источниками и летописными сводами, с которыми пытался соотнести свой исходный материал, послуживший основой для «Летописца». В нем он нашел упоминание о князе Никите Ветлужском. Пытаясь уточнить его отчество, он, очевидно, обратился к частным разрядам и различным местническим спискам бояр, где, действительно, среди бояр великого князя Василия I нашел упоминание о занимавшем одно из первых мест при московском дворе Никите Ивановиче. Именно его он и отождествил с Никитой Ветлужским. Но только в XX в.

С.Б. Веселовский выяснил, что речь в этих записях идет о совершенно ином персонаже — Никите Ивановиче Воронцове, сыне того самого Ивана Федоровича Воронцова который был свидетелем завещания 1389 г. Дмитрия Донского. Он же уточнил по упоминаниям в актах и примерные даты жизни Никиты Ивановича Воронцова, который был жив еще в 40-х гг. XV в.[234]

Определив, что Никита Иванович Байборода в действительности должен отождествляться с Никитой Федоровичем Ростовским, мы легко согласуем показания «Летописца» о том, что ветлужский князь должен быть современником князя Семена Ивановича Галичского, поскольку на его дочери женился сын последнего.

Судя по «Летописцу», у князя Семена Ивановича было два сына — Андрей и Федор. Упоминаются ли они другими источниками? Да.

Многие русские летописи. рассказывают, что в 1397 г. великий князь Василий Дмитриевич послал своих бояр на Двину и в Заволочье сказать тамошним поселенцам, чтобы они «задались» за великого князя, который будет «боронить» их от Новгорода. После неудачных переговоров новгородского владыки Иоанна с великим князем новгородцы начали военные действия. Весной 1398 г. новгородские воеводы с ополчением пошли на Двину к городку Орлецу. На дороге их встретил владычный волостель с Вели (приток реки Ваги), от которого они узнали, что великокняжеский боярин Андрей в самый день Пасхи напал с двинянами на Вель, волость Святой Софии, повоевал ее и взял поголовный («на головах») окуп[235]. Зная, что уже отец Андрея потерял на московской службе княжеский титул, мы предлагаем видеть в нем именно Андрея Семеновича.

Что же касается другого сына Семена Ивановича — Федора Семеновича, то упоминание о нем в качестве «послуха» мы находим в двух актах первой половины XV в. Это две данные Троице-Сергиеву монастырю — вдовы князя Петра Дмитриевича (сына Дмитрия Донского) Евфросиньи Полиевктовны на село Новое с деревнями в Вышгородском стану Дмитровского уезда и вдовы князя Афанасия Ивановича Шехонского Аграфены и ее детей на небольшой монастырей Святого Николы на реке Шексне. Обе грамоты датируются 1432–1445 гг., по времени игуменства в Троице-Сергиевом монастыре упоминаемого в них Зиновия[236]. Не противоречит известным нам фактам и свидетельство «Летописца» о захоронении князя Федору Семеновича во Владимире «у Богородицы»[237].

Встречается в летописях имя и «игумена Даниила» Судя по всему, им являлся Даниил, епископ Звенигородский и Смоленский, получивший этот сан незадолго до смерти митрополита Алексея (1378 г.) и скончавшийся в Москве в 1397 г.[238]

Дальнейшее знакомство с текстом древнейшей части «Летописца» показывает, что в ней содержатся и другие реалии, относящиеся к последней четверти XIV — первой четверти XV в.

Таково, к примеру, известие о вражде сыновей князя Семена Ивановича: «Князь Андрей с Федором к киевскому и московскому ездили миритися, и помирилися…» Н.М. Карамзин, а вслед за ним и С.А. Семячко считали, что речь идет о «Киевском и Московском князе», как это указывается в поздних списках «Летописца». Но в ранних списках слова «князь» нет. Речь, по всей видимости, должна идти о митрополите киевском и московском, — под этим определением, возможно, скрывалась личность Пимена, находившегося в 1381–1382 гг. в ссылке в галичских пределах на Чухломе[239]. При этом участие духовного иерарха в примирении князей нельзя считать каким-то необычным делом — подобные примеры хорошо известны в это время.

Итак, анализ уже первой статьи «Летописца Воскресенского монастыря» показывает, что упомянутые в ней Лица — князья Семен Иванович Галичский, его сыновья Федор и Андрей, Никита Ветлужский, игумен Даниил вполне могут быть соотнесены с реальными людьми, действовавшими на рубеже XIV–XV вв. Тем самым мы должны признать, что рассказ «Летописца» не является «плодом фантазии автора», как полагала С.А. Семячко, а отражают реально происходившие события. Поэтому нам необходимо, хотя бы приблизительно, реконструировать действительную хронологию основных отображенных в древнейшей части памятника событий.

«Летописец» начинается с того, что «приехали из Орды вси князи рустии, и досталось в удел князю Семену Ивановичу Кострома да Галич, и князь жил год и преставился». Конечно, говорить о том, что князю Семену достались «в удел» в конце XIV в. Кострома и Галич, не приходится. Но что же имел в виду автор этого известия, когда говорил об «уделе» князя Семена? Для этого мы должны вновь возвратиться к фрагменту из «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича», помещенному в Списке Дубровского IV Новгородской летописи. В нем рассказывается, что перед кончиной Дмитрий Донской потребовал от своих «вернейших» бояр, среди которых был и князь Семен Иванович Галичский, заботиться о княгине: «и се предаю вамъ княгиню свою…»[240].

В чем же выражалась эта забота? Из духовной грамоты Дмитрия 1389 г. видим, что его вдова Евдокия из уделов своих сыновей получала в пожизненное владение ряд волостей. В частности, ей достались «оу князя оу Василья… ис Костромы Иледам с Комелою, а оу князя оу Юрья из Галича Соль»[241]. Понятно, что княгиня должна была управлять выделенными ей волостями. Разумеется, управление ими она осуществляла не лично сама, а через специально назначенных наместников, одним из которых, очевидно, и был князь Семен Иванович Галичский, управлявший ее галичскими и костромскими волостями. При этом его статус, как «вольного слуги», был выше, чем у обычных княжеских наместников, и он мало зависел от того князя, в уделе которого находились эти волости. Об этом, в частности, свидетельствует все та же духовная грамота 1389 г. московского великого князя: «А хто моих бояръ имет служити моей княгине, техъ бояръ, дети мои, блюдите с одиного»[242]. Видимо, этот особый статус Семена Ивановича Галичского и имел в виду автор «Летописца», когда говорил об «уделе» князя Семена.

Под 1392 г. русские летописи сообщают о поездке в Орду сына Дмитрия Донского, великого князя Василия Дмитриевича. Кхану он отправился 16 июля[243], а обратно на Русь вернулся в октябре того же года[244]. Летом предшествовавшего 1391 г. хан Тохтамыш потерпел поражение от Тимура, остро нуждался в деньгах и с целью их сбора вызывал в Орду и других русских князей. В частности, сохранилось известие летописца о возвращении из Орды в 1391 г. князя Бориса Константиновича Нижегородского (из рода суздальских князей)[245]. Отсюда становится понятным, что, говоря о возвращении из Орды «всех» русских князей, автор «Летописца», очевидно, имел в виду осень 1392 г., когда от хана вернулся великий князь Василий Дмитриевич. Поскольку после этого князь Семен Иванович Галичский прожил еще год, его кончину следует отнести к 1393 г.

После его смерти галичскими волостями великой княгини Евдокии стал управлять его сын Федор, а костромскими — брат последнего Андрей Семенович.

Далее в «Летописце» рассказывается о посещении князем Федором Семеновичем «игумена Даниила». Поскольку, как мы выяснили, им был Даниил, епископ Звенигородский и Смоленский, это событие могло произойти только до его кончины в 1397 г.

Попытаемся теперь определить время основания Воскресенского монастыря в Солигаличе. Это событие не могло произойти ранее 1393 г., когда умер князь Семен Иванович Галичский, поскольку в «Летописце» об основании монастыря говорится уже после смерти Семена его сыном Федором. Определенное указание на точную дату основания дает сам памятник, когда сообщает, что закладка храма состоялась в праздник Вознесения, пришедшийся на день памяти святого Иова Многострадального (6 мая), а следовательно, Пасха в этот год должна была праздноваться 28 марта. Обратившись к пасхальным таблицам, видим, что подобное сочетание дней за XIV–XV вв. случилось всего семь раз: в 1339, 1350, 1361, 1372, 1434, 1445 и 1456 гг.[246] Но ни одна из этих дат нас не удовлетворяет по ряду причин. В чем же тут дело? Обратившись к тексту «Летописца», видим, что он сообщает о завершении строительства храма к Ильину дню (20 июля). Очевидно, в исходном тексте памятника сообщалось о том, что закладка церкви состоялась в праздник Вознесения, а уже на следующий день, пришедшийся на память Иова (6 мая) закипела работа по его возведению. Позднейший составитель «Летописца» не разобрался в этом и приурочил эти два этапа (собственно закладку и начало строительства) к одному и тому же дню. При таком понимании текста, снова обратившись к пасхальным таблицам, мы можем выяснить, что подобное соотношение дней за 200 лет (с 1300 по 1500 г.) имело место всего пять раз: в 1345, 1407, 1418, 1429 и 1440 гг. Наиболее вероятным из них представляется 1407 г.[247] Именно его и следует признать датой основания Воскресенского монастыря.

Далее «Летописец» повествует об истории вражды князя Андрея Федоровича Галичского с его дядей Андреем Семеновичем Костромским и Никитой Ветлужским. Зная внутриполитическую обстановку в Северо-Восточной Руси того времени, легко понять и истоки этого конфликта. С начала XV в. обостряются противоречия между великим князем Василием I и его дядей князем Юрием Дмитриевичем, претендовавшим на великокняжеский стол. Все это в итоге привело к длительной феодальной войне второй четверти XV в.

Не останавливаясь на этих, неоднократно описанных событиях, укажем лишь, что до поры до времени противники внешне сохраняли мир: князь Юрий Дмитриевич вполне резонно опасался маячившей за своим братом фигуры грозного великого князя Литовского Витовта, приходившегося тестем Василию I. Но среди прочих сторонников обоих лагерей, не обремененных дипломатической осторожностью, настроения были более напряженными. Между тем галичские князья оказались по разные стороны линии противостояния. Сын Федора Андрей служил князю Юрию Дмитриевичу, а его дядя князь Андрей Семенович — великому князю Василию I. Понятно, что в этих условиях, чувствуя превосходство сил своего господина, князь Андрей Семенович не смог избежать соблазна силой захватить вотчины своего племянника. Вот как повествует об этом «Летописец»: «Посла князь Андрей (Федорович. — К. А.) послы на Ветлугу х князю Никите Ивановичу да х Костроме к дяде своему Андрею Семеновичу, чтоб его вотчины отдали. И князь Никита Иванович да князь Андрей посла его пограбили, а ему приказали: не ведати тебе вотчины до века. И князь Андрей Федорович ходил с великою силою на те вотчины, выжгли промеж ими».

В нашу задачу не входит описание и установление точной хронологии всех перипетий этой борьбы. Укажем лишь на то, что, по данным «Летописца», на стороне Андрея Семеновича и Никиты Ветлужского выступили «племянники» последнего — суздальские князья Данило Борисович, Юрий Васильевич, Михаил Дмитриевич, а также татары и черемисы. Борьба шла с переменным успехом — в ней пали сыновья Никиты Гавриил и Юрий, сын Андрея Семеновича Дмитрий, а сама она сопровождалась разорением целого ряда мест: князь Андрей Федорович «на Костроме грады пожег», а в отместку его противники разграбили Воскресенский монастырь в Солигаличе, после чего он на длительный срок запустевает[248].

Находит ли отражение эта междоусобная борьба в других, нежели солигаличский «Летописец», источниках? Да. Среди суздальских князей этого времени действительно известны князья Данило Борисович и Юрий Васильевич. Московский летописный свод конца XV в. 3 июля 1410 г. датирует известие о набеге «изгоном» одного из отрядов князя Данилы Борисовича вместе с татарами на Владимир и учиненных там грабежах[249]. После сообщения «Летописца» о сожжении князем Андреем Федоровичем городов «на Костроме» вполне очевидной становится причина укрепления в 1410 и 1416 гг. Василием I Плеса и Костромы[250].

Описание борьбы, в которой принимали участие галичские князья и Никита Ветлужский, а вместе с тем и вся древнейшая часть «Летописца», заканчивается известием о «море»: «И попусти Бог князю Никите: прииде на его землю болезнь коркотная и изомроша вси, и погибе град Хлынов». И действительно, под 1420 г. московский летописный свод конца XV в. отмечает это событие, помещая о нем целую статью: «О мору и о гладе. В лето 6928 Бысть моръ силенъ на Костроме и вь Ярославле, в Галиче на Плесе, в Ростове, почен от Успенья богородици (15 августа.  — К. А.). И тако вымроша, яко и жита бе жати некому, а снегъ паде на Никитинъ день (15 сентября. — К. А.) и иде три дни и три нощи, паде его на 4 пяди и потом соиде и потом мало кто, что ежа, и бысть глад по мору»[251].

Таким образом, в «Летописце» нашли свое отражение реальные лица и события, укладывающиеся в хронологические рамки между 1392 и 1420 гг. Но почему же все они отнесены памятником к эпохе до 1372 г. (или 1375 г., по другим спискам)?

Виной тому стало то, что составитель «Летописца» не смог справиться с одной исторической проблемой, которая, к слову сказать, была решена только во второй половине XX в. Она заключается в вопросе — где находился центр владений князя Никиты Ветлужского? «Летописец» на этот счет неоднократно указывает, что его стольным городом являлся Хлынов.

Но здесь возникает серьезное противоречие, с которым, несомненно, должен был столкнуться составитель памятника. Известно, что Хлыновом вплоть до 1780 г. называлась Вятка (ныне Киров), расположенная на одноименной реке. Считается, что история Вятки уходит своими корнями в XIV в., и в литературе основание города обычно связывают с одним летописным известием, помещенным под 1374 г. Под этой датой в ряде летописей рассказывается о походе ушкуйников, ограбивших поволжские земли. С награбленной добычей они «преидоша за Волгу, и суды вся пожгоша, а сами поидоша къ Вятке на конехъ по суху и, идуще, множество селъ и властей по Ветлузе пограбиша»[252].

Мы уже видели, что древнейшая часть «Летописца» заканчивается известием о гибели ветлужского князя: "И не попусти Бог Никите, прииде на его землю болезнь коркотная и изомроша вси, и погибе град Хлынов, и после того времени много кровопролития было». Сопоставив его с сообщением о походе ушкуйников по реке Ветлуге в 1374 г., составитель «Летописца», очевидно, понял его таким образом, что старый город Хлынов, располагавшийся на Ветлуге, был уничтожен в 1374 г., а после этой даты возникает уже новый одноименный город, на этот раз на Вятке. Тем самым он пришел к выводу, что все содержание древнейшей части памятника должно относиться ко времени до 1374 г.

Попытался он определить и время, начиная с которого идут известия «Летописца». Обнаружив в летописях под 1332 г. известие о выезде из Орды Ивана Калиты[253], он сопоставил его с начальной фразой памятника: «приехали из Орды вси князи рустии» и отнес ее именно к этому году. Далее, в соответствии с этими двумя предположениями, он по своему разумению разбил содержание «Летописца» на отдельные погодные статьи.

Искусственность подобной хронологии видна по анализу уже первых двух статей «Летописца». Под 1332 г. сообщается о получении князем Семеном Ивановичем удела, после чего он прожил еще один год. Далее говорится об основании монастыря в Галиче его сыном князем Федором Семеновичем, первый настоятель которого Афанасий игуменствовал в нем три года. Не замечая явной арифметической ошибки, составитель «Летописца» датирует рассказ о знамении князю Федору 1335 г., то есть на третий год игуменства Афанасия, забыв о том, что с момента получения его отцом удела должно было пройти как минимум четыре года. Отсюда вполне закономерно вытекает и другая ошибка в хронологии в следующей статье «Летописца», помеченной им под 1335 г., которую составитель памятника просто не заметил — в этот год праздник Вознесения приходился не на 6 мая, как говорит источник, а на 25 мая. Понятно, что в этих условиях говорить о какой либо достоверности дат «Летописца» просто не приходится.

Признав, что древнейшая часть «Летописца» повествует о событиях рубежа XIV–XV вв., мы вновь сталкиваемся все с той же проблемой, что и составитель памятника: главным городом князя Никиты Ветлужского называется Хлынов, соотносимый с древней Вяткой, известной с 1374 г. Начиная с этого времени в летописях о ней постоянно встречаются упоминания, в которых нет ни малейшего намека на то, что в ней княжил ветлужский князь[254].

Однако никакого противоречия здесь нет. Его в 1971 г. удачно объяснил вятский историк А.В. Эммаусский. «Ошибка заключалась в том, — писал он, — что все историки считали, что главный город Вятской земли с самого своего возникновения назывался Хлыновом, а слово "Вятка" трактовали как синоним Вятской земли».

В доказательство своих утверждений, обратившись к «Списку русских городов дальних и ближних» конца XIV в., он отметил, что в перечне «залесских» городов после Нижнего Новгорода и Курмыша на Суре стоит Вятка, но нет никакого Хлынова[255]. Этот источник, по мнению ученого, «убеждает нас, что первый город, поставленный на реке Вятке, первоначально носил название этой реки». Он упоминается и в договорной грамоте 1428 г. Василия II с Юрием Галицким[256], и в послании митрополита Ионы 1452 г. на Вятку[257]. И только после 1452 г. в документах появляется другое наименование — Хлынов. В Воскресенской, Львовской и Софийской первой летописях, в Устюжском летописном своде под 1457 г. помещено известие о походе московских войск на Вятку «со многими силами». Войска долго стояли под городом Хлыновом, но не взяли его и ушли обратно, так как вятчане подкупили одного из московских воевод Григория Перхушкова и он им «норовил»[258]. Отсюда А.В. Эммаусский сделал вывод: «Город Вятка получил другое название Хлынов в промежуток времени между 1452 и 1457 гг. Но для этого переименования был необходим какой-то повод. К сожалению, об этом поводе мы ничего не знаем и можем только высказывать догадки, исходя из исторической обстановки того времени»[259].

Итак, название вятского Хлынова встречается в источниках только с середины XV в. Очевидно, что упоминаемый в «Летописце» Хлынов не имеет ничего общего с вятским одноименным городом и находился в совершенно другом месте. Где? Исходя из неоднократных указаний «Летописца,» мы можем достаточно уверенно говорить о том, что город Хлынов, являвшийся столицей удела князя Никиты Ветлужского, в XIV — начале XV в. располагался на реке Ветлуге. Археологически его следует связать с одним из городищ, расположенных на этой реке, близ современного города Ветлуга Нижегородской области[260].

Но каким образом название Хлынов появилось на Вятке? Очевидно, что ожесточенная междоусобная борьба галичских князей в начале XV в. и опустошительный мор 1420 г. привели к тому, что население Ветлужского удела практически полностью покидает родные места и обосновывается севернее — на реке Вятке, по соседству с одноименным городом. Некоторые указания на это видим в докончании 1428 г. великого князя Василия Темного и князя Юрия Дмитриевича Галицкого, где упоминается Вятка «и съ слободами и со всеми месты»[261], и в духовной грамоте князя Юрия Дмитриевича, в которой Вятка названа уже «з городы и волостми»[262]. Одним из этих новых городков Вятской земли, вероятно, и стал Хлынов, уже второй по счету, выстроенный переселенцами с Ветлуги по соседству с более древней Вяткой. Позднее эти два рядом расположенных поселения, очевидно, слились в единое целое, и летописями с 1457 г. здесь фиксируется только один Хлынов (современный Киров).

Другой поток переселенцев с Ветлуги направился в противоположную сторону. Где могли осесть беженцы, спасавшиеся от голода? Разумеется, в таком большом мегаполисе того времени, каким уже тогда являлась Москва, где легче всего было найти пропитание, работу и кров (подобно. тому как другая часть беженцев осела на окраина) Вятки, главного центра Вятской земли). Вятские историю XIX в. обратили внимание на то, что в Москве издавна известно урочище Хлыново, располагавшееся у Никитских ворот Белого города. Летописью оно впервые упоминается под 1514 г., когда «князь великий Василей другую церковь камену заложил Благовещение Святей Богородици за Неглинною на Старом Хлынове». Спустя два года она была освящена[263].

Первоначально возникновение московского Хлынова возводили к рубежу XV–XVI вв., считая, что оно было основано выходцами из Вятки, «переведенными» сюда Иваном III после окончательного присоединения Вятской земли в 1489 г., аналогично тому, как в это же время в Москве оказались выходцы из Новгорода и Пскова: С этим не согласился А.С. Верещагин. В своей статье «Хлынов старше или Хлыново?» он обратив внимание на одну запись в митрополичьей копийной книге. Она рассказывает об истории села Большое Кудрине, располагавшегося в районе Пресни в Москве и принадлежавшего в начале XV в. князю Владимиру Андреевичу Серпуховскому. После смерти последнего его вдова княгиня Елена Ольгердовна «дала то село Кудрино и со всеми деревнями (среди которых видим Выпряжково. — К. А.) и с сел ищи по реку по Ходыню, да по Беседы, да по тверскую дорогу, да по Липы, да по Сущовскую межю, да по Хлыново, да по городцкое поле… Фотею митрополиту всеа Русии»[264]. Поскольку Хлыново упоминается уже в начале XV в., то, по мнению А.С. Верещагина, оно никак не могло быть основано переселенцами из Вятки при Иване III[265].

По нашему предположению, Хлыново было основано переселенцами из Хлынова на Ветлуге, бежавшими в Москву после мора 1420 г. Но как быть с тем фактом, что князь Владимир Андреевич умер еще до этого события, в 1410 г.[266]? Вопрос этот проясняется тем, что сохранилась сама духовная грамота князя Владимира Андреевича начала XV в. В ней нет ни слова о Кудрине, зато упоминается Выпряжково на Студенце (ныне ручей Студенец, заключенный в трубу, по-прежнему протекает в районе Пресни), которое, очевидно, и было центром этой громадной вотчины в начале XV в. Его князь Владимир Андреевич завещал своему сыну князю Семену[267]. Последний скончался осенью 1426 г., не оставив детей[268], следовательно, передача Кудрина его матерью княгиней Еленой Ольгердовной митрополиту Фотию не могла состояться ранее этой даты. Понятно, что и упоминание соседнего с Кудрином села Хлынова относится к тому же времени, то есть уже после мора 1420 г. Тем самым процесс оседания выходцев из ветлужского Хлынова в Москве хронологически сближается с аналогичным процессом оседания другой части переселенцев на Вятке[269].

Главным же выводом после проведенного нами анализа известий, содержащихся в древнейшей части «Летописца Воскресенского монастыря» в Солигаличе, является то, что вряд ли можно согласиться с мнением С.А. Семячко, полагавшей, что перед нами не историческое сочинение, а чисто литературное произведение: в ней нашли свое отражение реальные события и лица, которые известны и по другим источникам. Изложенные в ней факты мы можем датировать временем между 1392 и 1420 гг.

Приобретение Галича московскими князьями

Каким способом и когда Галич стал московским владением? В поисках ответа на этот вопрос историки странным образом прошли мимо одного интересного и достаточно четкого свидетельства. П.В. Долгоруков, составляя генеалогию Березиных, отметил, что их родословие и других происходящих от галичских князей дворянских фамилий было извлечено им из выписки, сделанной П.Ф. Карабановым из так называемого «Хворостининского родословца». Увлечением П.Ф. Карабанова было собирание древностей и запись множества семейных преданий, имеющих большую ценность тем, что они сообщают такие подробности, которые не известны нам ни из каких других источников, и вместе с тем разъясняют некоторые неясности, черпаемые нами из других источников[270]. И действительно, в «Хворостининском родословце» мы находим любопытнейшие подробности: «Князь Федор Давыдович продал половину Галича великому князю Иоанну Даниловичу Калите, но владел другою половиною, равно как и сын его князь Иван Федорович. Сын сего последнего; князь Дмитрий Иванович, согнан был с удела великим князем Дмитрием Донским, присоединившим весь Галич к своему великому княжению»[271].

Что следует понимать под выражением «продал половину Галича»? Из предыдущей главы мы выяснили, что Дмитрий Донской «купил» Мещеру у своего тестя князя Дмитрия Константиновича Суздальского, а сама «купля» оказывается не чем иным, как приданым жены. Предположив, что в случае с Галичем была совершена аналогичная сделка, мы можем утверждать, что Иван Калита подобным образом «купил» половину Галича у своего тестя князя Федора Давыдовича Галичского и это приобретение является приданым его жены.

В завещании Ивана Калиты действительно упоминается его жена, которой вместе «с меншими детми» он отдает ряд волостей[272]. Но по имени она здесь не названа. Впервые имя второй супруги Калиты фиксируется в духовной грамоте 1358 г. сына Калиты великого князя Ивана Ивановича Красного, где упоминается некая княгиня Ульяна, которая «по отца моего, князя великого, по грамоте по душевной ведаеть волости, и осмничье, и села до своего живота»[273]. Н.М. Карамзин полагал, что речь здесь идет о супруге младшего сына Калиты Андрея[274]. На это ему резонно возражал С.М. Соловьев: из летописи известно, что Андрей женился уже после смерти отца, и Калита просто физически не мог распоряжаться делами невестки, которой еще не было. Он же выяснил, что речь должна идти о второй жене Калиты Ульяне, которая приходилась мачехой Семену Гордому и Ивану Красному[275].

Когда скончалась Ульяна? В завещании Ивана Красного относительно принадлежавших ей волостей предусматривалось, что после ее смерти они должны быть разделены между сыновьями Ивана Красного — Дмитрием (будущим Донским), Иваном, их двоюродным братом Владимиром Андреевичем Серпуховским и вдовой Ивана Красного Александрой[276]. Такой раздел действительно состоялся, но был произведен лишь между Дмитрием Донским и Владимиром Андреевичем Серпуховским, поскольку младший брат Дмитрия и его мать скончались в одном и том же 1364 г.[277] Сама же княгиня Ульяна умерла в промежутке между 1366 и 1372 гг., о чем свидетельствуют московско-серпуховские докончания этого времени — в первом из них об Ульяне еще говорится как о живой[278], а во втором уже зафиксирован раздел ее бывших владений[279]. Примечательно, что именно в последнем из них — договоре 1372 г. — впервые в качестве московского владения упоминается Галич.

До сих пор историками не было высказано мнений о возможном происхождении второй жены Ивана Калиты. Предположив, что Ульяна являлась дочерью галичскою князя Федора Давыдовича, и зная, что она пережила своего мужа, нам становится понятным — почему «половина Галича», которая досталась Калите вместе с ее рукою, не упоминается в завещаниях его сыновей Семена Гордого и Ивана Красного — она юридически составляла собственность вдовы Калиты, представляя ее приданое, хотя фактически этим владением могли распоряжаться московские князья, о чем, в частности, свидетельствует приведенная нами выше запись на Галицком Евангелии 1357 г. о том, что в Галиче княжил Иван Красный[280].

Но Иван Калита распоряжался далеко не всей территорией Галичского княжения. Судя по показаниям Хворостининского родословца, другой «половиной» княжества продолжали владеть местные галичские князья — Федор Давыдович (ум. 1335), а затем его сын Иван Федорович. Кроме того, как мы выяснили выше, землями на востоке Галичского княжества, по реке Ветлуге, владели князья из ростовского княжеского дома.

То, что Калита владел лишь частью Галичского княжества, косвенно подтверждают свидетельства летописных сводов 1493 и 1495 гг. В них указывается, что в 1389 г. Дмитрий Донской передал своему сыну Юрию «город Галичь… а преже было Галичское княжение великое»[281]. Известно, что галичские князья никогда не носили титул великих князей Владимирских, и поэтому Галичское княжество никогда не называлось «великим». Но почему же оно так определено в записях, сохранившихся в летописных сводах конца XV в.? В.А. Кучкин, столкнувшись с аналогичный случаем применительно к Белозерскому княжеству (о нем мы будем говорить в следующей главе), справедливо считал, что ответ может быть только один. Термин «княжение великое» по отношению к Галичу здесь означает не все княжество в целом, а лишь владения старшего, «великого» по отношению к местным удельным князьям, собственно галичского князя[282]. Действительно, князья-совладельцы должны были проводить единую согласованную политику в пределах княжества — решать вопросы совместного судоустройства, налогообложения, сбора таможенных доходов, выплаты ордынской дани, держать в порядке городские укрепления и «осадные дворы» и т. п. Вполне понятно, что один из князей должен был координировать действия своих совладельцев, выступая по отношению к ним на территории княжества в качестве старшего, «великого» князя. Очевидно, что на территории Галича применительно к владениям своей дочери Ульяны эти функции выполнял князь Федор Давыдович, являвшийся по отношению к Ульяне «великим» князем, а после его смерти сын последнего князь Иван Федорович.

Но проникновение московских князей на территорию Галичского княжества не ограничилось одним лишь браком Калиты. Под 1345 г. «Рогожский летописец» помещает известие о браке младшего сына Ивана Калиты Андрея, который «женися оу князя Ивана оу Федоровича, поя княгиню Марию»[283]. Определяя, кем был упомянутый в этом сообщении Иван Федорович, В.А. Кучкин выяснил, что князь Андрей Иванович Серпуховской женился на дочери князя Ивана Федоровича Галичского[284]. Выше мы видели, что Калита вместе с рукой Ульяны получил «половину» Галича. Очевидно, определенные земельные владения в Галичском княжестве должен был получить и князь Андрей Иванович.

В этой связи мы должны вновь обратиться к цитированному нами в начале данной главы месту из договорной грамоты 1372 г. между Дмитрием Донским и князем Владимиром Андреевичем Серпуховским: «А рубежь Галичу и Дми… при Иване и при наших отцехъ при великих князехъ…»[285]. Реконструкцию В.А. Кучкина, считавшего, что фраза должна читаться: «А рубежь Галичю и Дмитрову как былъ прц нашемь деде при великом князи при Иване (Калите. — К. А.) и при наших отцехъ при великих князехъ…» — следует отвергнуть, ибо, как уже отмечалось выше, отец князя Владимира Андреевича Серпуховского не являлся великим князем. На наш взгляд, фраза должна быть реконструирована следующим образом: «А рубежь Галичю и Дмитрову как былъ при великом князи при Иване (Галичском. —  К. А.) и при наших отцехъ при великих князехъ…» При таком понимании текста все встает на свои места. В 1372 г. Дмитрий Донской и его двоюродный брат договариваются соблюдать уже утвердившееся положение дел внутри Галичского княжества в тех рамках, которые сложились при князе Иване Федоровиче Галичском и его князьях-совладельцах из московского княжеского дома.

Каким же было распределение владений внутри Галичского княжества? Судя по показаниям «Хворостининского родословца», одной «половиной» Галича владела вдова Калиты Ульяна, второй «половиной» распоряжались собственно галичские князья. После брака князя Андрея с дочерью князя Ивана Федоровича часть второй «половины» Галича должна была достаться серпуховскому князю. По аналогии с подобным московским материалом можно предположить, что раздел второй «половины» Галича мог быть произведен по «годам» — последовательно один год ею мог управлять галичский князь, следующий — князь Андрей[286].

Но подобный раздел второй «половины» Галича (назовем ее условно «великокняжеской», поскольку с ней были связаны функции старшего из галичских князей-совладельцев) если и существовал, то очень непродолжительное время. «Половина» Галича по своей доходности не шла ни в какое сравнение с московскими «третями» делить по большому счету было нечего, и к тому же «смесное» владение с галичским князем могло вызывать ненужные трения. Поэтому московские князья предпочли осуществить взаимовыгодную сделку — князю Ивану Федоровичу Галичскому был выделен более богатый Дмитров, а князю Андрею Ивановичу досталась целиком вся вторая «великокняжеская половина» Галича, и поэтому в договоре 1372 г. находим припоминание о нем как «великом князе».

То, что князь Иван Федорович получил Дмитров, подтверждается довольно любопытным источником, остававшимся до сих пор вне поля зрения историков, занимающихся XIV в. В московском Новоспасском монастыре на сводах паперти соборной церкви Преображения Господня до сих пор сохранилось написанное в XVII в. масляными красками «Родословное древо российских государей». Оно начинается с первых русских князей и заканчивается сыновьями Ивана IV — Федором и царевичем Дмитрием. Родословие представлено в виде дерева (а в Средневековье именно так изображались генеалогические таблицы), которое своими ветвями покрывает свод. Среди ветвей находятся круги, в которых изображены великие и удельные князья и цари. Все портреты написаны одним стилем, и лица различаются более возрастом, чем индивидуальными чертами. Изображенные здесь персонажи были взяты, очевидно, из монастырского синодика. По склонам свода, с правой стороны, среди прочих изображены: Иоанн Дмитровский, Феодор Каргопольский, Василий Михайлович, Петр Дмитриевич[287].

Указанные лица были связаны тесными узами родства и свойства с московскими великими князьями. Петр Дмитриевич — это один из сыновей Дмитрия Донского, сидевший на уделе в Дмитрове. Василий Михайлович — кашинский князь, внук Семена Гордого от его дочери Василисы, вышедшей замуж за кашинского князя Михаила. О князе Феодоре Каргопольском мы будем подробно говорить в следующей главе нашего исследования. Что же касается Иоанна Дмитровского, то им мог быть только князь Иван Федорович Галичский, на дочери которого женился князь Андрей, младший сын Калиты.

Очевидно, именно перемещением князя Ивана Федоровича на стол в Дмитрове попытался воспользоваться в начале 60-л гг. XIV в. князь Дмитрий Борисович из «дмитровской» ветви рода, когда постарался получить ярлы на Галич. Но его попытка оказалась безуспешной. (По дробнее о князьях из «дмитровской» ветви рода мы будем говорить чуть ниже, в разделе о Дмитрове.)

У местных галичских князей если и остались владения на территории Галича, то, очевидно, лишь в форме отдельных сел. Вместе с «великокняжеской» половиной Галич; князю Андрею Ивановичу досталась и роль старшего князя внутри Галича, и поэтому неудивительно, что в грамоте 1372 г. он упоминается как «великий князь» применительно к территории Галичского княжества.

Князь Андрей Иванович Серпуховской скончался в 1353 г. У него остался сын Владимир Андреевич, родившийся на сороковой день после кончины отца[288]. Понятно что звание «великого галичского князя» перешло к его дяде — великому князю Владимирскому Ивану Ивановичу Красному. Очевидно, именно этот факт и имел в виду переписчик Галицкого Евангелия, когда записал, что книга была составлена в 1357 г. «въ граде в Галиче при княженьи великого князя Ивана Ивановича».

Совместное владение московского и серпуховского князей в Галиче продолжалось до начала 1389 г. К этому времени относится запись московского летописца о том, что «розмирье бысть великому князю Дмитрею Ивановичю с князем Володимером Андреевичемъ, и поимани быша бо яре старейшин княжи Володимеровы и розведени вси раз но по городомъ и седеша вси в нятьи у приставовъ»[289], В характерной для себя манере летописец ничего не говорит об истоках вражды между прежде верными союзниками, которые вместе пролили немало крови на Куликовом поле и в других походах. Конфликт между двоюродными братьями продолжался до 25 марта 1389 г., когда «на Благовещенье князь великии Дмитреи Иванович взя миръ и прощение и любовь съ княземъ Володимеромъ Андреевичем»[290]. Сохранилась составленная по этому поводу договорная грамота между Дмитрием Донским и князем Владимиром Андреевичем. Но из ее текста также совершенно неясно, чем было вызвано это розмирье[291].

Между тем причина столь острой вражды выясняется при знакомстве с описью Посольского приказа 1626 г., в которой содержится краткая характеристика данной грамоты: «Грамота докончалная великого князя Дмитрея Ивановича з братом ево, со князем Володимером Ондреевичем, писана на листу, у ней были 3 печати, испорчены. При Пимине митрополите всеа Русии, а в котором году, того не написано, ветха, истлела вся,  исклеена харатьею, а на харатье подписано: со князем Володимером докончалная тое зимы, коли князь великий отнел за себя Галичъ до Дмитров от брата»[292].

Отсюда становится понятным, что вражда разгорелась из-за того, что Дмитрий Донской, видимо предчувствуя близкую кончину и не имея достаточно земель для наделения своих сыновей, не нашел лучшего, чем отнять у своего двоюродного брата Дмитров и «половину» Галича. Действовал московский князь быстро и решительно, и серпуховскому князю не оставалось ничего иного, как хотя бы внешне примириться со своим двоюродным братом. Но примирение это было чистой формальностью: Владимир Андреевич так и не смог согласиться с тем, что у него без всякой компенсации были изъяты достаточно значительные владения.

Между тем дальнейшие события разворачивались достаточно бурно: 19 мая 1389 г. скончался Дмитрий Донской[293], 15 августа во Владимире торжественно вокняжился его сын Василий Дмитриевич. Сразу же после известия об этом событии летописец записал: «Того же лета князю великому Василью бысть розмирье съ княземъ Володимеромъ Андреевичемъ, и поиде князь Володимеръ съ сыномъ своим княземъ Иваномъ и с бояры старейшими въ свои град Серпоховъ и оттуду в Торжекъ, и тамо пребысть неколико время в Теребеньском, донде же умиришася»[294]. Как видим, по сравнению с началом года князь Владимир Андреевич действовал более основательно и его двоюродному племяннику великому князю Василию I не оставалось ничего иного, как в самом начале следующего 1390 г. согласиться на компромисс: «По крещении смирися князь великии Василеи съ князем Володимеромъ Андреевичемъ». Но цена этого соглашения была довольно высокой. Владимир Андреевич соглашался примириться с потерей своих галичских и дмитровских владений только на условиях равнозначной замены. Поэтому Василий I был вынужден уступить: «И дасть ему кь его отчине Волокъ да Ржеву»[295]. Галич же, согласно завещанию Дмитрия Донского, оставался в руках второго сына Дмитрия Юрия.

Вопрос о Дмитрове

Поскольку галичские князья конца XIII–XIV в. одновременно занимали и княжеский стол в подмосковном Дмитрове, а последний галичский князь Дмитрий Борисович, предпринявший в начале 60-х гг. XIV в. попытку захватить Галич, принадлежал к «дмитровской» ветви рода, становится ясным, что историю присоединения Галича к Москве необходимо рассматривать в самой тесной связи с аналогичным процессом вхождения Дмитрова в состав Московского княжества.

В литературе имеются различные точки зрения по поводу того, когда и, самое главное, каким образом Дмитров стал московским владением.

Относительно присоединения Дмитрова к Москве С.М. Соловьев лишь отметил, что «летописи не говорят, каким образом был примышлен Дмитров; мы знаем только, что этот город вместе с Галичем находился во владении потомков Константина Ярославича. Галич был куплен Калитою, но князь его окончательно изгнан из своей волости Димитрием Донским; вероятно, в то же время приобретен был и Дмитров»[296].

Автор «Исторического очерка города Дмитрова» также полагал, что город достался Дмитрию Донскому от последнего удельного князя Дмитрия, которого московский великий князь «согнал с удела» в начале 60-х гг. XIV в. Правда, он не исключал возможности и того, что Дмитров вместе с Галичем был куплен еще Иваном Калитой у кого-то из наследников князя Константина Ярославича[297]. И.Ф. Токмаков считал, что эта покупка если и имела место, то только в 1360-х гг. при Дмитрии Донском, который, впрочем, мог завладеть этим городом и другим способом[298]. А.В. Экземплярский затруднялся в решении этого вопроса. Он лишь указал на тесную связь Дмитрова с Галичем и полагал, что разрешить эту проблему можно лишь после выяснения другого вопроса — о так называемых «отъездных» волостях, к числу которых можно было бы отнести и Дмитров, «тянувший» к Галичу[299].

А.Е. Пресняков отметил, что «судьбы Дмитрова тесно связаны с историей Галича, но слабо отразились в наших источниках; летописные своды дают о Дмитрове лишь случайные упоминания». По мнению ученого, говорить о самостоятельном Дмитровском княжении в первой половине XIV в. не приходится: «По-видимому, Дмитров только однажды имел особого князя Бориса Давыдовича, который в Никоновской летописи назван в известии о его кончине под 1334 г. князем Дмитровским, в отличие от его галицкого брата Федора, умершего в 1335 г.[300] Если это и так, то все-таки у нас нет оснований представлять себе Дмитров стольным городом особого княжества; такое значение за ним не закрепилось, и он остается галицкой волостью». В подтверждение этой связи он приводит докончание 1372 г. Дмитрия Донского и князя Владимира Андреевича Серпуховского, указывающее на тесную связь Дмитрова с Галичем[301], и то, что даже в XV в. сын Дмитрия Донского князь Юрий Дмитриевич, владевший Галичем, сохранял притязания на Дмитров. Что же касается времени присоединения Дмитрова к Москве, то А.Е. Пресняков полагал, что «в московские руки он должен был попасть после того, как Дмитрий Донской согнал с Галича последнего Галицкого князя»[302].

М.Н. Тихомиров полагал, что вхождение этого города в состав Московскрго княжества произошло ранее эпохи Дмитрия Донского. Он отметил, что вблизи Дмитрова на реке Яхроме стояло не сохранившееся до наших дней село Гавшино. Его название он сближал с Гавшиным двором в Москве, упоминаемым в ряде летописных сводов под 1368 г.[303] Кремлевский Гавшин двор был назван так по уменьшительному имени своего владельца, Гавриила Андреевича, сына московского боярина Андрея Ивановича Кобылы. Наличие села московского боярина в Дмитрове уже в 60-х гг. XIV в. может свидетельствовать о принадлежности города в этот период московским князьям. Таким образом, Дмитров, вероятно, стал московским владением уже в предшествующее время.

Но период этот крайне скуден источниками. В своей работе, посвященной истории Дмитрова, М.Н. Тихомиров с глубочайшим сожалением писал, что «первая половина XIV в. — самое глухое время в истории Дмитрова». По его мнению, «географическое положение Дмитрова ставило его в центре трех соперничавших княжеств — Переславля, Твери и Москвы, и кругом него развертывается ряд событий». Далее, анализируя летописные упоминания города в последней четверти XIII — самом начале XIV в., он приходит к осторожному выводу, что Дмитров, будучи тесно связанным с Переславлем, мог отойти московским князьям вместе с последним в самом начале XIV в., хотя и признавал, что «летопись мимоходом упоминает об одном дмитровском князе, умершем в Орде в середине XIV в.»[304].

Вопрос о времени присоединения Дмитрова к Москве затронул и А.Н. Насонов. Поскольку этот город самым тесным образом был связан с Галичем, являвшимся «куплей» Калиты, ряд историков, как мы видели выше, не исключал того, что им же был «куплен» и Дмитров. Но ученый отверг саму эту возможность, указав, что Дмитров не назван в числе «куплей деда», хотя и упомянут в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского[305]. Отверг он и датировку присоединения города к Москве временем до эпохи Дмитрия Донского. Указав на неясность причин гибели дмитровского князя в Орде в 1334 г.: «Не известно, чем была вызвана смерть дмитровского князя Бориса. "Выиде князь великии Иванъ [Калита] изо Орды, — читаем в «Рогожском летописце» под 1334 г., — а князь Борись Дмитровскыи въ Орде мертвъ"»[306], он все же считал, что город «не остался без князя после 1334 г. (и, во всяком случае, к московскому князю не перешел); там, можно думать, был посажен выехавший из Литвы князь Иван Друцкий (в 1339 г. он ходил вместе с татарами и войсками других князей Северо-Востока на Смоленск); в духовной грамоте Семена Ивановича, по крайней мере, мы читаем, что Семен купил "село въ Дмитрове… оу Ивана у Дрюцьского"»[307].

Свою точку зрения на эту проблему высказал В.А. Кучкин. Он обратил внимание на летописную статью 1368 г., которая, повествуя о первом походе литовского великого князя Ольгерда на Москву, наряду с московской и коломенской упоминает и дмитровскую рать. Все они были в распоряжении Дмитрия Донского[308], а следовательно, к 1368 г. Дмитров был уже в руках Москвы. Этот вывод подтверждается и тем, что в 1372 г. враждовавший с Дмитрием Донским тверской князь Михаил Александрович взял штурмом и сжег Дмитров[309]. В то же время в духовной грамоте великого князя Ивана Ивановича Красного 1359 г. Дмитров еще не упоминается в составе московских владений[310]. Отсюда В.А. Кучкин делает вывод, что присоединение Дмитрова к Москве произошло между 1359 и 1368 гг. Именно на этот промежуток падает известная нам попытка посажения дмитровского князя в Галиче в 1360 г. Она оказалась неудачной. Князь Дмитрий Борисович из «дмитровской» ветви галичских князей был выгнан москвичами, его супруга взята победителями, а сам он отъехал в Нижний Новгород к князю Дмитрию Константиновичу Суздальскому, «скорбяще о княжениахъ своихъ», по выражению летописца[311]. Таким образом, датой присоединения Дмитрова к Москве, по В.А. Кучкину, оказывается 1360 г.: «Очевидно, что московский великий князь, за которого по причине его малолетства действовали его бояре, лишившись в первой половине 1360 г. владимирского стола и оказавшись обладателем весьма скромных по размерам территорий в собственно Московском княжестве, компенсировал это захватом соседнего с Москвой небольшого Дмитровского княжества. Захват совершился, видимо, без особых потрясений. Дмитровские князья были слабы, а в самом Дмитровском княжестве уже ряд лет существовали владения князей московского дома и распространялось их влияние»[312].

Однако, несмотря на внешнюю логичность и кажущуюся проработанность аргументов, в гипотезе В.А. Кучкина о присоединении Дмитрова к Московскому княжеству в 1360 г. есть определенные изъяны. Московские владения в Дмитрове существовали уже до этой даты, о чем недвусмысленно говорит завещание 1353 г. Семена Гордого[313]. Если же вспомнить, что одним из постоянно повторяющихся условий междукняжеских соглашений на протяжении всего XIV в. являлся запрет князьям и их боярам приобретать села в чужих уделах[314] и требование «блюсти» их территориальную целостность, становится понятным, что объяснить наличие в Дмитрове сел как самого московского князя, так и его бояр «слабостью» дмитровских князей становится просто невозможным. Не выяснил В.А. Кучкин и другого обстоятельства — почему в 1372 г. Дмитров оказывается не в собственности Дмитрия Донского, как можно было бы предположить, а в руках его двоюродного брата князя Владимира Андреевича Серпуховского.

Как видим, исследователи не пришли к единому взгляду на время и способ присоединения Дмитрова к Москве. Это нашло свое отражение и в краеведческой литературе. Так, И.В. Кишкин в сборнике хронологических известий о Дмитрове под 1302 г. сообщает, что «по завещанию князя Переяславского и Дмитровского Ивана Дмитриевича княжество, а вместе с ним и Дмитров отошли к Москве», а на следующей странице, под 1363 г. пишет, что «великий князь Дмитрий Иванович (Донской) купил Дмитров и присоединил его к Москве»[315].

Пытаясь выяснить действительное время присоединения Дмитрова к Москве, мы должны обратиться к интересному наблюдению В.А. Кучкина о записи писца, содержащейся на «Псковском паремейнике» 1313 г.: «…кончаны быша книгы си месяца майя въ 17 день… при архиепископе Давыде Новгородьскомь, при великомь князи Михаиле, при князи Борисоу при Пльсковьскомь, том же лете въшел въ Пльсков…»[316]. Он установил, что речь здесь идет о князе Борисе Давыдовиче из «дмитровской» ветви рода, который в 1313 г. сидел в качестве наместника великого князя Михаила Ярославича Тверского. Это говорит о том, что уже в начале XIV в. представители дмитровской ветви рода, в лице князя Бориса Давыдовича, находились на положении «слуг» у тверских великих князей[317]. Если это так, то мы можем утверждать, что в начале XIV в. Дмитров являлся тверским владением.

Наше предположение подтверждает тверской летописец. Под 1317 г. он сообщает о приходе на Русь московского князя Юрия Даниловича, вернувшегося из Орды с ярлыком на великое княжение от хана Узбека и татарским послом Кавгадыем. Михаил Тверской, еще не зная о планах Юрия и полномочиях Кавгадыя, собрал союзных ему князей и выступил навстречу Юрию к Костроме. Здесь князья расположились на противоположных берегах Волги и начали переговоры, в которых активное участие принял и татарский посол.

Тем не менее дипломатические усилия сторон не увенчались успехом. Спустя некоторое время Михаил прекратил споры и ушел обратно в Тверь, где начал готовиться к войне, спешно начав постройку новых городских укреплений. Юрий, между тем, еще несколько недель стоял под Костромой, вербуя новых сторонников и собирая силы для предстоящей схватки.

Лишь осенью 1317 г. он двинулся из Костромы на Тверь. Летописец дает описание его маршрута. Путь Юрия лежал «съ Костромы къ Ростову, а отъ Ростова к Переяславлю и много зла творяху христианомъ; а ис Переяславля въ Дмитровъ, а изъ Дмитрова въ Клинъ»[318]. Вместе с Юрием двигались и татары Кавгадыя. Там, где проходили ордынские «послы», обычно оставались пепелища. Не был исключением и данный поход, о чем говорит ремарка летописца о «многом зле христианомъ». Понятно, что в Данных условиях Юрий старался вести свое войско по территории противника. Одним из первых городов на пути татар и московской рати стал Переславль.

Комментируя известие летописца о маршруте Юрия В.А. Кучкин выяснил, что Переславль-Залесский в это время управлялся Михаилом Тверским[319], что же касается Клина, то он был тверским владением. Путь московской рати, таким образом, лежал по землям, принадлежавшим тверским князьям. Очевидно, тверским был и Дмитров, поскольку его жители также испытали «много зла». Такого, естественно, не произошло бы, будь Дмитров владением не тверского, а другого самостоятельного князя[320].

Следующее известие, связанное с Дмитровом, относится к 1334 г. Под этой датой Рогожский летописец, в целом относящийся не слишком доброжелательно к Москве, поместил весьма краткое, но многозначительное известие о смерти дмитровского князя Бориса, позволяющее думать, что его кончина наступила не без «помощи» со стороны Ивана Калиты: «Выиде князь великии Иванъ (Калита. — К. А.) изо Орды, а князь Борисъ Дмитровскыи въ Орде мертвъ»[321]. А.Н. Насонову были непонятны причины гибели дмитровского князя в Орде[322]. Они проясняются, если знать, что он сначала служил князю Михаилу Ярославичу Тверскому, а затем его сыну Александру. Находившийся в изгнании в Пскове после тверского восстания, 1327 г. и последовавшего затем разгрома Твери татарами с помощью Москвы, Александр Михайлович всячески пытался противодействовать Ивану Калите, в том числе и при ханской ставке. Очевидно, таким его агентом в Орде и являлся дмитровский князь. Это не могло не вызвать неудовольствия Калиты, и в итоге Борис Давыдович Дмитровский поплатился жизнью за слишком тесные связи со своим сюзереном.

Из того факта, что духовная грамота 1353 г. Семена Гордого упоминает принадлежащее московскому князю «село в Дмитрове», можно полагать, что к этой дате Дмитров уже стал собственностью Москвы[323]. Это, очевидно, произошло в промежуток между 1334 и 1353 гг. Каким Же образом это произошло?

Как уже говорилось выше, летописи молчат о присоединении Дмитрова к Москве. Это можно объяснить тем, что город вошел в состав московских владений мирным путем, а не в результате военных действий.

Вместе с тем, как отмечал В.А. Кучкин, Дмитров не упоминается в завещаниях московских великих князей Семена Гордого и Ивана Красного. Подобную кажущуюся «несостыковку» источников можно объяснить очень просто — так же как Мещера и Галич, Дмитров достался московским князьям в качестве приданого.

Действительно, под 1347 г. летописи помещают известие о женитьбе московского великого князя Семена Гордого на дочери тверского князя Александра Михайловича Марии: «Тое же весны оженися князь великии Семенъ Ивановичь, приведоша ему со Тфери княжу дчерь Александрову Михаиловича Марию, а ездил по нее Андреи Кобыла да Алексей Босоволковъ»[324]. Очевидно, тверские князья отдали за ней в качестве приданого Дмитров. Поскольку он являлся личной собственностью Марии, в случае возможного развода с московским князем (а перед этим браком Семен Гордый уже дважды разводился) Дмитров оставался бы в ее владении. Тем самым становится понятным, почему он не назван в духовных грамотах как Семена Гордого, так и его брата Ивана Красного.

В своем завещании Семен Гордый выделял своей жене, помимо ее собственных владений, доставшихся ей в качестве приданого, еще целый ряд волостей и сел, лежавших на территории Московского княжения[325]. Духовная грамота Ивана Красного 1358 г. дает их перечень и предусматривает, что московские волости и села, находившиеся в руках Марьи, принадлежат ей пожизненно — «до ее живота… а по ее животе те волости и села сыну моему, князю Дмитрью»[326]. Вдова Семена Гордого Марья скончалась в 1399 г.[327], но уже задолго до ее кончины принадлежавшие ей волости перешли к Дмитрию Донскому (они упоминаются в его завещании 1389 г.)[328]. Объясняется это тем, что Марья еще до своей смерти постриглась в монахини под именем Фетинья и вследствие этого должна была отказаться от принадлежавшей ей недвижимости. Несомненно, что помимо выделенных ей мужем московских волостей она вынуждена была отказаться и от принадлежавшего ей в качестве приданого Дмитрова. Он достался князю Владимиру Андреевичу Серпуховскому, поскольку в своем завещании Семен Гордый «приказывал» свою жену «своей братье, князю Ивану и князю Андрею»[329]. О том, что раздел владений Марьи был произведен между их сыновьями: Дмитрием Донским и князем Владимиром Андреевичем Серпуховским, свидетельствует то, что в духовной грамоте князя Владимира Серпуховского начала XV в. упоминается «княгини великие Марьинъ дворъ»[330].

Подобный раздел конечно же в определенной мере нарушал тогдашние правила. Выше мы говорили о том, что по обычаю если брак был бездетным, то за смертью (или пострижением) жены ее приданое должно было переходить не родственникам мужа, а возвращаться в род жены. Правда, в данном случае москвичи могли оспорить это правило — у Марьи и Семена Гордого все же были общие дети, которые, однако, скончались еще при жизни Марьи во время эпидемии чумы 1353 г. И в этом не было вины супруги московского великого князя. Но, вероятно, тверские князья настаивали на безусловном возвращении Дмитрова в их род. При этом претензии на этот город выдвигали и представители дмитровской ветви галичских князей.

Ближайшими сородичами дмитровских князей являлись князья Галичские, как было показано выше, уже со времен Калиты находившиеся на положении «вольных слуг» при московском дворе. Очевидно, именно претензиями дмитровских князей на свой бывший стольный город и объясняется то, что князь Владимир Андреевич Серпуховской был вынужден посадить в Дмитрове на правах «слуги» своего деда князя Ивана Федоровича Галичского, имевшего по родовому счету не меньше прав на Дмитров, чем тверские князья. Именно его портрет с надписью «Иоанн Дмитровский» изображен в написанном в XVII в. и сохранившемся до сих пор «Родословном древе российских государей», находящемся на сводах паперти соборной церкви Преображения Господня в московском Новоспасском монастыре.

Тем не менее прежние владельцы Дмитрова пытались и позднее оспорить право владения этим городом у московских князей. В начале 60-х гг. XIV в. воспользоваться малолетством Дмитрия Донского и Владимира Андреевича Серпуховского постарался было сын погибшего в Орде в 1334 г. дмитровского князя Дмитрий Борисович. Но поскольку к этому времени Дмитров в результате обмена владениями оказался у его сородича князя Ивана Федоровича Галичского, Дмитрию Борисовичу не оставалось ничего иного, как предъявить претензии на Галич. Однако попытка захвата Галича у него не удалась, и он был выгнан оттуда в 1363 г. московской ратью[331].

Следующую попытку оспорить у Москвы владение Дмитровом предприняли тверские князья, не смирившиеся с тем, что москвичи так и не вернули обратно Дмитров, отданный ими в приданое за супругой Семена Гордого. Видимо, вскоре после кончины князя Ивана Федоровича Галичского (в московско-серпуховском докончании 1372 г. о нем говорится как уже об умершем) представители Твери вновь потребовали возврата спорного города. Именно в этом контексте следует рассматривать попытку тверского князя Михаила Александровича в 1372 г. захватить данный город. Однако она не удалась, и в отместку тверской князь сжег Дмитров[332].

За серпуховскими князьями Дмитров оставался вплоть до начала 1389 г.[333] Вслед за этим он был отнят Дмитрием Донским у князя Владимира Андреевича Серпуховского и по завещанию Дмитрия 1389 г. был отдан его сыну Петру.

Глава 3

Белоозеро

Вопрос о времени приобретения Белоозера московскими князьями

Судя по завещанию 1389 г., Дмитрий Донской своему сыну Андрею отдавал Белоозеро: «А сына своего, князя Андрея, благословляю куплею же деда своего, Белымозеромъ, со всеми волостми, и Вольским съ Шаготью, и Милолюбъскии езъ, и съ слободками, что были детии моих»[334].

Каким образом Белоозеро стало московским владением? Очевидно, это произошло в результате сделки с одним из местных белозерских князей. Но с кем именно?

Определенную пишу для размышлений ученым дало родословие белозерских вотчинников Монастыревых, на которое впервые обратил внимание С.Б. Веселовский, занимавшийся историей землевладения служилого сословия XIV–XVI вв. В нем сообщалось, что родоначальник Монастыревых Александр Монастырь, живший в XIV в., происходил из смоленских князей, а владения на Белоозере получил от своей бабки Настасьи, которая, в свою очередь, купила их для него у своей сестры Федоры, бывшей замужем за князем Федором Белозерским. Последняя являлась сестрой великого князя Семена Гордого[335]

Позднее родословное предание Монастыревых подробно было проанализировано А.И. Копаневым. Он выяснив что супруга князя Федора Романовича Белозерского Феодора (или Феодосия, очевидно, это имя было изменено послe пострижения) являлась дочерью московского великого князя Ивана Калиты. Она же упоминается и в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского: «А что ми дала княгини Федосья Суду на Белеозере, да Колашну, и Слободку, и что благословила княгиню мою Городком до Волочкомъ, та места ведает княгиня Федосья до своего жывота, а по ее жывоте то княгини моей»[336]. Упоминанием завещании московского князя дочери Ивана Калиты, в сочетании с указанием той же духовной грамоты, что Белоозеро являлось «куплей» Ивана Калиты, заставило ученого предположить, что приобретение Москвой владений на Белоозере было самым тесным образом Связано с браком белозерского князя и дочери Калиты. По мнению А.И. Копанева, брак Феодосии с князем Федором Романовичем фактически означал подчинение слабого Белозерского княжества Москве.

Пытаясь выяснить время заключения этого брака, А.И. Копанев обратил внимание на события 1339 г., когда Калите удалось с помощью Орды разбить враждебную ему коалицию князей, среди которых упоминался и «Романчук Белозерский», как называет его летописец. По мысли исследователя, одержав победу, Калита попытался закрепить ее. Данной цели как нельзя лучше соответствовало заключение брачного союза дочери великого князя с молодым княжичем еще недавно враждебного Калите княжества. Разумеется, историк осознавал, что предложенный им в качестве возможной даты заключения этого брачного союза 1339 г. является лишь предположением. Но о том, что данный брак был заключен еще при жизни Калиты (а умер московский князь в 1340 г.), говорило родословное предание Аничковых. Согласно ему, их родоначальник царевич Большой Орды Берка выехал на Русь при Калите. Крестившись с именем Аникий, он получил на новой родине многочисленные владения: «И государь князь велики Иванъ Даниловичь Калита даша ему вотчинъ и поместей множество и пожалова ево Белымъ озеромъ подъ Микулою Воронцовымъ и сверхъ ему Микулы пожаловалъ гостиную пошлину»[337]. Таким образом, Калита действительно распоряжался землями на Белоозере. Очевидно, этот «реальный успех московской политики» и был назван полвека спустя «куплей» Ивана Калиты, — заключает свои рассуждения ученый[338].

Однако в своих построениях А.И. Копанев не учел од. ной детали — Феодосия действительно являлась дочерью Ивана Калиты, правда, от его второго брака с Ульяной[339]. Он был заключен в последние годы его жизни, и, следовательно, на момент смерти отца она была слишком молода для замужества. Отсюда вытекает то, что брак Федора Романовича Белозерского с дочерью Калиты следует датировать временем уже после кончины московского князя, и, таким образом, он не имеет ничего общего с «куплей» Калитой Белозерского княжества.

В.Л. Янин, определяя возможное время «купли» Белоозера московскими князьями, предположил, что эта сделка могла быть совершена только у Романа Михайловича Белозерского, родившегося до 1293 г. (его отец умер в указанном году) и упоминаемого летописью в 1339 г. Брат Романа Федор Михайлович в последний раз упомянут летописью под 1314 г., то есть задолго до вокняжения в Москве Ивана Калиты. Вместе с тем, отметил В.Л. Янин, данной сделкой суверенные права белозерских князей не были ликвидированы[340]. Если мы проанализируем последующие летописные свидетельства о Белоозере XIV в., то увидим, что в промежуток между 1339 г. и вплоть до конца 70-х гг. XIV в. Белозерское княжество оставалось независимым или почти независимым. Под 1363 г. летописец сообщает о попытке князя Дмитрия Константиновича Суздальского вторично сесть на великокняжеский стол во Владимире. Суздальскому князю удалось просидеть на нем всего лишь несколько дней, пока он не был согнан с пего московской ратью Дмитрия Донского. Для нас в этом известии интересно то, что вместе с князем Дмитрием Константиновичем был «князь Иван Белозерец, пришел бо бе из Муратовы Орды с тритьцатию татаринов»[341] конец, в 1375 г. сын Романа Михайловича князь Федор Белозерский во главе своего войска участвует в походе русских князей под руководством Дмитрия Донского на Тверь[342]. А еще через пять лет Федор Белозерский вместе с сыном Иваном вновь «сел в стремя» по призыву Дмитрия. В битве на Куликовом поле оба белозерских князя погибли[343].

Таким образом выяснилось, что, несмотря на то что, поданным духовной грамоты 1389 г. Дмитрия Донского, его дед Иван Калита «купил» Белоозеро, вплоть до конца 1370-х гг. оно оставалось фактически самостоятельным. Данное противоречие попытался разрешить В.А. Кучкин. По его мнению, под «куплей» Белоозера следует понимать получение Калитой ханского ярлыка на Белозерское княжение. На его взгляд, ярлык мог быть получен московским князем между 1328 и 1339 гг.[344] Но здесь обнаружились новые трудности. Под 1339 г. князь Роман Белозерский упоминается как суверенный князь, более того — ведущий самостоятельную политику в отношении Орды[345], и поэтому говорить о том, что на его княжение Иваном Калитой был куплен ханский ярлык, было бы весьма неосмотрительно. Приведенные выше показания летописей заставили В.А. Кучкина сделать оговорку, что распространение власти Ивана Калиты на Белозерское княжение носило временный характер. По его мнению, «в 1337 или 1338 гг., когда хан Узбек простил возглавившего в 1327 г. восстание против ордынского засилья тверского князя Александра Михайловича и передал ему Тверское княжество, что явно шло вразрез с политическими планами Ивана Калиты, монголо-татары и Белозерское княжество вернули старому вотчичу — князю Роману Михайловичу. Во всяком случае, судя по прозвищу этого князя и его самостоятельным сношениям с Ордой, к 1339 г. Белоозером правил уже он». На взгляд историка, Белозерское княжество оставалось самостоятельным до 1380 г., когда «пресечение старшей линии белозерских князей, родственные связи Федора Романовича с московским великокняжеским домом… способствовали переходу Белоозера в руки великого князя Дмитрия Ивановича Московского»[346].

Но признать верным это довольно искусственное объяснение В.А. Кучкина все же нельзя. Виной тому — очередная маленькая «неувязка». Еще можно согласиться с тем, что после того, как на Куликовом поле погибли князь Федор Романович и его сын Иван, их удел, оставшийся наследников, мог перейти к вдове Федора Романовича, уже от нее, по женской линии наследования, к ближайшему ее родственнику Дмитрию Донскому. Однако московские князья владели частью Белоозера задолго до гибели своих свойственников в 1380 г.

Под 1378 г., еще до пресечения этой ветви белозерских князей на Куликовом поле, летописец сообщает, что на озеро Лаче был сослан некий поп, действовавший в интересах сына последнего московского тысяцкого Ивана Васильевича Вельяминова и захваченный перед сражением с татарами на реке Воже[347]. Заточать своих политических противников на Руси всегда было принято в своих собственных владениях, причем, как правило, не на вновь присоединенных, а на более старых. Отсюда вытекает вполне естественный вывод, что Белоозеро к 1378 г. уже являлось достаточно старым владением московских князей и, несомненно, было присоединено к Москве не при Дмитрии Донском, а значительно раньше.

Родословие белозерских князей

Чтобы разобраться в вопросе о времени и способах приобретения Белоозера Москвой, а самое главное, у кого Калита «купил» это княжество, прежде всего необходимо обратиться к генеалогии белозерских князей.

Свою родословную они вели от князя Глеба Васильковича Белозерского, брата Бориса Васильковича Ростовского. Родословцы сообщают, что сыновьями у Глебе были бездетный Демьян и Михаил. «В лето 6785 (1277) князь Михайло Глебович женился у князя Федора Ростиславича Ярославского». От этого брака произошли два сына: Федор Белозерский и Роман. Далее видим разночтения. Известно, что один из сыновей Михаила Глебовича, судя по родословцам, был бездетен. Часть из них показывает бездетным Романа и ведет дальнейшее родословие от Федора Михайловича[348], другие, наоборот, считают бездетным Федора, а всех последующих белозерских князей производят от Романа[349]. Отечественные генеалоги, столкнувшись с этим. противоречием, склонились на сторону второго варианта, поскольку обнаружили, что в числе погибших на Куликовом поле летописью упоминается Федор Романович, сын Романа Михайловича[350]. В следующем поколении у Федора Романовича был сын Иван. «И князя Федора и съ сыномъ со княземъ Иваномъ убили на Дону в Мамаев приходъ и отъ тово родъ не пошолъ». Продолжателем белозерских князей стал князь Василий Сугорский, брат Федора Романовича. От его детей впоследствии произошли различные ветви белозерских князей: Белосельские, Андогские, Вадбольские, Шелешпанские, Кемские, Сугорские, Карголомские, Ухтомские.

Ермолинская, Львовская и Типографская летописи дают краткое родословие белозерских князей в следующем виде: у Василька Ростовского был сын Глеб Василькович, внук Михаил Глебович, правнук Федор Михайлович, у которого, в свою очередь, были сын Василий Федорович Сугорский и внук Юрий Васильевич Белосельский[351].

Отмеченные выше разногласия родословцев показывают, что все они относятся к достаточно далекому времени от эпохи первых поколений белозерских князей и свидетельствуют о том, как представители различных ветвей их потомства старались найти единое родственное «согласие». В этой связи вполне закономерен вопрос — насколько верны показания родословцев и соответствуют ли они действительности?

Важную роль в выяснении этого вопроса играет так называемый Ростовский соборный синодик, опубликованный С.В. Коневым. Особая ценность его заключается в том, что он составлен по семейным записям, и указывает не только имена, но и отчества своих персонажей. Среди прочих поминаний он содержит уникальный помяник белозерских удельных князей. Имена большинства белозерских князей, названных в нем, известны только по этому тексту.

При этом, как отметил С.В. Конев, происхождение Василия Сугорского, родоначальника всех последующих ответвлений белозерских князей, оказывается совершенно иным, чем во всех принятых научных исторических публикациях. По версии синодика, он — сын Федора Михайловича, а не его младшего брата Романа, и, следовательно, продолжатель старшей ветви белозерских князей, а не младшей, как считалось генеалогами. Отметив это обстоятельство, С.В. Конев полагал, что введение в научный оборот этого источника приведет к тому, что «многие историко-географические опусы, посвященные Белозерью, могут быстро устареть для науки»[352].

Ввиду важности этого синодика для изучения родословия белозерских князей приведем посвященную им часть памятника полностью, обозначив для удобства цифрами упоминаемых в нем лиц: «Благоверным князем (1) Михаилу Глебовичю, (2) Феодору Михаиловичю, (3) Василию Феодоровичю, (4) Юрию Василиевичю, (5) Роману Михаиловичю, (6) Семену Василиевичю, (7) Юрию Ивановичи), Белозерьскимъ вечная память. Князю (8) Андрею Юрьевичю Шелешпаньскому вечная память. Князю (9) Василию Ивановичю, князю (10) Андрею Юрьевичю Андожскому, князю (11) Василию Дмитреевичю, князю (12) Владимиру Андреевичю, князю (13) Юрию Васильевичю, князю (14) Ивану Белозерским вечная память». И далее, среди поминания убитых в 1380 г. на Дону, видим: «Князю (15) Феодору Романовичю Белозерьскому и сыну его князю (16) Ивану… (17) Семену Михаиловичю…»[353].

Известен также и другой синодик белозерских князей, хранящийся в Череповецком музее, который в свое время использовал А.И. Копанев: «А се Белозерские князи: благоверного князя (1) Михаила, (2) Романа, (3) Федора» (4) Василья, (5) Иоанна, (6) Феодора, (7) Георгия, (8) Андрея, (9) Георгия, (10) Афанасия, (11) Семена, (12) Анрея, княгини Анны, Феодосии, Марии Голендуки, Варвары, Олены»[354].

На основе этих двух источников попытаемся реконструировать родословие белозерских князей. Для этого обозначим буквой Ч — Череповецкий синодик, а буквой Р — Ростовский синодик.

Первым в обоих синодиках назван Михаил Глебович Ч1, Р1). Затем в Ч упомянуты оба его сына — Роман Михайлович (Ч2, Р5) и Федор Михайлович (Ч3, Р2), за вторыми следуют сыновья Федора Михайловича — Василий Федорович Сугорский (Ч4, РЗ) и Иван Федорович Ч5; в Р он в этом месте пропущен), а также сын Романа Михайловича — Федор Романович (Ч6, Р15: здесь он помещен в списке погибших на Куликовом поле вместе со своим сыном Иваном — Р16). Вслед за этим Ч помещает сына Василия Федоровича — Юрия Васильевича (Ч7, Р4) и сына последнего — Андрея Юрьевича Шелешпанкого (Ч8, Р8). Затем следуют сын Ивана Федоровича — Юрий Иванович (Ч9, Р7) и братья Юрия Васильевича Сугорского — Афанасий Васильевич (Ч10; в Р он пропущен) и Семен Васильевич (Ч11, Р6). Завершает мужские имена Ч сын Юрия Ивановича — Андрей Юрьевич Моложский (Ч12, Р10). Далее в Р следует сын Ивана Федоровича — Василий Иванович (Р9). Относительно Василия Дмитриевича (Р11) мы затрудняемся сказать что либо определенное, так как не встречаем в синодиках имя го отца Дмитрия. Что же касается Владимира Андреевича (Р12), он может являться как сыном Андрея Юрьевича Андожского, так и Андрея Юрьевича Шелешпанского мы более склоняемся ко второму варианту). Юрий Васильевич (Р11) — это сын Василия Ивановича. И наконец, Р заканчивается именем Ивана Белозерского (Р14) — под ним следует разуметь пропущенного в своем месте Ивана Федоровича. Составитель Р, обнаружив этот пропуск, просто вписал его имя в конце поминания белозерских князей. Таким образом, генеалогия первых поколений потомков Михаила Глебовича, выстроенная на показании синодиков, представляется нам в следующем виде:

Примечание: Не включен Василий Дмитриевич (P11)

Данная таблица проясняет многое в родословии белозерских князей. Так, в частности, А.В. Экземплярский, а за ним и другие историки полагали, что известие 1363 г. об Иване Белозерском, пришедшем из Орды к князю Дмитрию Константиновичу Суздальскому, во второй раз занявшему Владимир, относится к князю Ивану Федоровичу Белозерскому, погибшему на Куликовом поле в 1380 г.[355] Правда, при этом они не замечали нестыковок — получалось, что Иван Федорович в летописях упоминался раньше своего отца Федора Романовича, имя которого впервые упоминается летописцем лишь в 1375 г. Все встает на свои места, если известие 1363 г. мы соотнесем с другим Иваном Федоровичем (№ 5 нашей родословной).

Второе уточнение относится к древнейшим актам Кирилло-Белозерского монастыря, сопоставленным еще при жизни основателя обители Кирилла Белозерского и датируемым 1397–1408 гг. В них в качестве наместника сына Дмитрия Донского князя Андрея Дмитриевича упоминается князь Юрий Васильевич Белозерский[356]. В одном из подобных актов встречается фраза: «Доложа тиуна княжь Юрьева Ивановича…»[357]. Не зная, кем был упомянутый здесь князь Юрий Иванович, и поскольку сама грамота дошла лишь в позднейшем списке, ее издатели предположили, что в данном случае произошла описка и текст фразы следует читать: «Доложа тиуна княж Юрьева Ивана Львова», как это мы видим в двух предыдущих актах[358]. Но ошибки здесь нет, и указание грамоты на князя Юрия Ивановича следует соотнести с упоминаемым синодиками князем Юрием Ивановичем (№ 10 нашей родословной).

Князья Копорские

Изучение составленного по синодикам родословия белозерских князей ставит перед исследователем еще один вопрос — насколько полно это родословие и все ли белозерские князья XIV — начала XV в. включены в него? Ответ на него должен быть дан отрицательный.

В.Л. Янин, изучая систему кормлений в новгородских пригородах (они давались за службу князьям, в обязанность которых вменялась оборона границ), обратил внимание на известие летописца под 1393 г.: «Прииха князь Костянтин Белозерскыи в Новъгород, и прияша его»[359]. С этого времени имя князя Константина Ивановича Белозерского начинает мелькать в новгородских летописях. Под тем же 1393 г. рассказывается, что «новгородцы, охвочая рать, выехаша на княжи волости воевать, а с ними два князя, Роман Литовскыи, Костянтин Ивановичь Белозерскыи, и воеводы новгородцкиа»[360]. В 1394 г. «ходишь новгородци съ своими князи, съ княземъ Романомъ и съ княземь Костянтиномъ, къ Лскову ратью»[361]. В 1395 г. «приходиша немци свея к новому городку к Яме, и поихаша прочь, и князь Костянтин с городцаны иных изби, а инии убежаша»[362]. В 1396 г. «пришедше немци в Корельн скую землю и повоеваша 2 погоста: Кюрьескыи и Кюлюласкыи, и церковь сожгоша; и князь Костянтин с Корелою гнася по них и язык изима и приела в Новъгород»[363] Впоследствии князь Константин Иванович перешел во Псков, где упоминается под 1408 г.[364]

Кем был упомянутый князь Константин Иванович Белозерский? Вслед за А.В. Экземплярским В.Л. Янин считает его сыном погибшего на Куликовом поле князя Ивана Федоровича[365]. Но согласиться с этим утверждением нельзя. Родословцы называют князя Ивана Федоровича бездетным и, более того, особо подчеркивают, что «от тово род не пошел». Поэтому единственно возможным отцом князя Константина Ивановича Белозерского следует признать другого Ивана Федоровича (№ 5 нашей росписи).

Крайне важным для нас представляется другое наблюдение В.Л. Янина. Выясняется, что белозерские князья традиционно служили Новгороду, получая за это половину города Копорье, отчего в ряде источников именуются князьями Копорскими. Позднее один из них — Олисей Константинович, по предположению В.Л. Янина, сын Константина Ивановича Белозерского, стал новгородским тысяцким в первой четверти XV в.[366], а под 1435 г. упоминается и сын Олисея Константиновича Антип[367].

Встречаются ли в летописях и другие копорские князья? Под 1394 г. псковские летописи сообщают: «Того же лета, месяца августа в 1 день, приидоша новогородцы ко Пскову ратью в силе велице, и стоаша у Пскова 8 дней, и побегрша прочь нощью посрамлени, милостью святыа Троица; тогда и князя Копореиского убиша Ивана, под Олгиною горою, И иных бояр много на Выбуте избиша, а иных изымаша…»[368].

Кем был князь Иван Копорский, убитый в 1394 г. под Псковом? В.Л. Янин осторожно указывает, что согласно показаниям родословцев у Романа Юрьевича Белозерского имелся сын Иван[369]. Но подобная идентификация невозможна, ибо указанный князь Иван Романович должен был жить в XV в. и не мог быть убит в 1394 г. Можно предположить, что это был сын князя Константина Ивановича Копорского князь Иван Константинович, так же как и отец, носивший прозвище князь Копорский.

Поход новгородцев на Псков нашел, естественно, свое отражение и на страницах новгородских летописей: «Того же лета ходиша новгородци ко Пьскову ратью и стояша под городом неделю; и в то время учинися бои в заизде новгородцам с пьсковици, и убиша ту князя Ивана Копореискаго и Василья Федоровича, а иных паде с обе стороны бог весть; и отъидоша новгородци от города…»[370]. Как видим, новгородская летопись, помимо князя Ивана Копорского, упоминает еще и его современника Василия Федоровича — лицо, очевидно, достаточно значительное, если летописец счел нужным упомянуть о его гибели. Его идентификация облегчается составленным нами по синодикам родословием белозерских князей. Им, видимо, был князь Василий Федорович Сугорский (№ 4 нашей росписи). Тем самым подтверждаются показания родословцев, называющих его Федоровичем, а не Романовичем, как полагали позднейшие генеалоги.

Самое же раннее свидетельство о копорских князьях содержится в летописях под 1386 г. в рассказе о походе на Новгород Дмитрия Донского: «И тогда поставиша новогородци острог, по спу хоромы, а князь Патрекей Наримантович да князь Роман Юрьевич, и с копорьскими князи бяше в городе»[371].

Сведения летописей подтверждаются и данными сфрагистики. Так, в 1969 г. на Городище под Новгородом был найден обломок свинцовой печати, на одной из сторон которой имеется поясное изображение святого Василия Кесарийского в окружении двустрочной надписи: «[Печа]те великого [князя Василия] Дмитриевича]…», а на обороте шестистрочная надпись: «Печ[ать] Кост[янти]на Ива[новича] и Ва[силья Д]мит[рие]вич[а]». По предположению В.Л. Янина, эта булла принадлежала князю Константин Ивановичу Белозерскому, современнику великого и нов городского князя Василия Дмитриевича[372]. Сохранилась также печать его сына Олисея Константиновича[373]. Возможно предположить, что сыном Константина Ивановича был новгородский тысяцкий Онанья Константинович, деятель конца XIV — начала XV в., две печати которого дошли до нас[374], а сыном Олисея Константиновича был Федор Олисеевич, действовавший в 1430–1440-х гг. в должностях новгородских тысяцкого и посадника, от которого сохранились две буллы[375]. Наконец, в 1986 г. при раскопках в Пскове была обнаружена печать некоего Афанасия Константиновича. Его имя встречено впервые и в других источниках не фигурирует. Зная, что в 1408 г. князь Константин Иванович Белозерский действовал в Пскове, можно осторожно предположить, что Афанасий Константинович был его сыном[376].

Итак, мы видим, что в последней четверти XIV в. потомки князя Ивана Федоровича Белозерского активно оседают в Новгороде и именуются здесь князьями Копорскими по половине города Копорья, которым владели в качестве слуг Великого Новгорода. В Ростовском синодике белозерских князей князья Копорские отсутствуют. Это объясняется тем, что к моменту составления синодика в XV в. эта ветвь белозерских князей по сути уже выделилась в особый род и, более того, как мы уже видели, даже получила самостоятельную родовую фамилию.

Нo связано ли начало службы белозерских князей в Новгороде со временами Дмитрия Донского или же относится к более ранней эпохе? Каким образом они оказались в Новгороде? Отвечая на этот вопрос, В.Л. Янин обратил внимание на одну из грамот Великого Новгорода, адресованную великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому и датируемую 1305–1307 гг. В ней Новгородцы жаловались на недостойное поведение князей, служивших в Пскове и Кореле, и требовали их официального отзыва. Из этого документа выясняется, что «город стольный Пльсков» был дан еще предшественником Михаила на великом княжении великим князем Андреем и новгородцами некоему князю Федору Михайловичу[377]. По предположению историка, появление последнего в Пскове могло состояться не ранее кончины псковского князя Довмонта в 1299 г. К какому княжескому роду принадлежал Федор Михайлович? По мнению В.Л. Янина, псковский кормленщик идентифицируется с белозерским князем Федором Михайловичем, упоминаемым летописью в начале XIV в.[378] Таким образом, данные наблюдения В.Л. Янина позволяют отнести появление белозерских князей на службе в Новгороде к самому началу XIV в. Однако он не выяснил причину того, почему они появились здесь.

Как известно, князь Глеб Василькович, родоначальник белозерских князей, происходил из ростовского княжеского дома. После смерти своего старшего брата Бориса в 1277 г. он стал ростовским князем[379]. Владельческая история Белоозера в этот период довольно туманна. Можно предположить, что, перебравшись в Ростов, Глеб Василькович отдал Белозерский удел своему сыну Михаилу Глебовичу. Но закрепиться тому на отцовском столе не удалось. Глеб Василькович, прокняжив в Ростове чуть более года, скончался 13 декабря 1278 г.[380] Cразу же после его кончины в Ростове начались раздоры. Дело дошло до того, что немногим более двух месяцев после смерти Глеба ростовский епископ Игнатий, очевидно по наущению сына Бориса Ростовского князя Дмитрия Борисовича, осуществил неслыханное дотоле дело: «Неправо творяще, не по правиломъ осудилъ бо бе своего князя Глеба, уже по смерти за 9 недель, и изрину князя изъ соборныа церкве въ полунощи, и повеле его погрести у святого Спаса въ Княгинине манастыре». Этот первый, но, к сожалению, далеко не последний в отечественной истории пример мщения своим уже покойным, политическим противникам был настолько вопиющим, что им пришлось специально заниматься митрополиту Кириллу сразу после его приезда в Северо-Восточную Русь из Киева[381].

Результатом этой ссоры между внуками Василька Ростовского явилось то, что в 1279 г. старший сын Бориса Ростовского Дмитрий отнял у Михаила Глебовича Бело, озеро: «князь Дмитреи Борисовичь отъимал волости у князя Михаила Глебовичи съ грехомъ и съ неправдою абы ему Бог пробавилъ»[382]. В итоге Михаил Глебович навсегда оказался лишенным отцовского удела. Под 1286 г. Устюжская летопись сообщает о разделе Ростовского княжества между Дмитрием Борисовичем и его младшим братом Константином: «И паде жеребей болшему князю! Дмитрею Углеч Поле да Белоозеро, а меншему брату князю Констянътину Ростов да Устюг»[383]. Правда, Никоновская летопись, сообщив о разделе Ростова и Углича между ростовскими князьями, тут же добавляет: «А брат их изъ двуродныхъ князь Михайло Глебовичь, внук Василковъ, сяде на Белеозере»[384]. А.В. Экземплярский, комментируя это известие, спрашивает: «Но и в этом случае является вопрос, где же до этого времени Михаил Глебович был?»[385]. Кроме этого указания Никоновской летописи у нас нет ни единого свидетельства о том, что Михаил Глебович княжил на Белоозере. Возможно предположить, что за этим уточнением Никоновской летописи стоит стремление ее позднейшего составителя как-то объяснить то, что в XIV в. мы снова видим потомков Глеба Васильковича на белозерском столе. Что же касается самого Михаила, то он скончался в 1293 г. в Орде и был похоронен не в своем отчинном городе, а в Ростове[386].

А.В. Экземплярский оставлял открытым вопрос — где находился в последней четверти XIII в. лишенный своих родовых владений князь Михаил Глебович? Между тем все та же Никоновская летопись позволяет ответить на него. Под 1293 г. она дает перечень русских князей, отправившихся в Орду с жалобой на великого князя Дмитрия Александровича. Приведем его полностью: «Въ лето 6801. Идоша во Орду ко царю князи русьстии жаловатися на великого князя Дмитрея Александровичя Владимерекаго, внука Ярославля, правнука Всеволожа: братъ его меншой князь Андрей Александровичь Городецкий, князь Дмитрий Борисовичь Ростовский, да братъ его князь Констянтинъ Борисовичь Углечский, да из двуродныхъ братъ ихъ князь Михайло Глебовичь Городецкий, да тесть князя Михаила Глебовичи Белозерскаго князь Феодоръ Ростиславичь Ярославский и Смоленский, да князь Иванъ Дмитреевичь Ростовскаго, да епископъ Тарасий Ростовский»[387]. В данном отрывке обращает на себя внимание определение «Городецкий» применительно к Михаилу Глебовичу. То, что речь идет именно о сыне Глеба Белозерского, подтверждается указанием летописца, что он приходился двоюродным братом ростовским князьям. Но выше мы видели, что городецким князем именуется и. Андрей Александрович, вскоре получивший великое княжение. Судя по летописям, он княжил в Городце вплоть до своей кончины в 1304 г.[388] То, что князю Михаилу Глебовичу дается определение «Городецкий», можно объяснить лишь тем, что к тому времени он служил великому князю Андрею Александровичу и был наместником в его стольном городе Городце. В скобках заметим, что определение «Городецкий» применительно к Михаилу Глебовичу нельзя считать опиской летописца — тот же перечень князей имелся в не дошедшем до нас варианте Никоновской летописи, который использовал В.Н. Татищев[389].

В этой связи крайне любопытными представляются находки в 1980-х гг. двух идентичных печатей. На их лицевой стороне помещено изображение святого Андрея в полный рост, с крестом в правой руке, а на оборотной — изображение княжеской тамги. Одна из них была найдена на месте древнерусского Белоозера (в 15 км к востоку от современного Белозерска), а другая — пятью годами позже — в Городце на Волге[390]. Эти две находки могут свидетельствовать о том, что в 1286 г. Михаилу Глебовичу, возможно, все же удалось возвратить какую-то часть своих владений на Белоозере, как об этом говорит Никоновская летопись. Но после того, как он перешел на службу к великому князю Андрею Александровичу и получил от него Городец, прежние его владения на Белоозере должны были стать собственностью Андрея, а бывший их владелец распоряжался лишь остатками своих суверенные прав.

Отчасти это подтверждается тем, что после смерти Михаила Глебовича в 1293 г. его сын Федор-Михайлову продолжал служить Андрею Александровичу. Как отмечал В.А. Кучкин, у нас нет сведений о пребывании на Белоозере Федора[391]. Но, как говорилось выше, по наблюдениям В.Л. Янина, Федор Михайлович на рубеже XIII–XIV вв, оказывается великокняжеским наместником во Пскове, посаженным «из руки» Андрея Александровича.

Итак, мы видим, что Михаил Глебович и его сын Федор, лишившись в результате политической борьбы последней четверти XIII в. своих родовых вотчин, вынуждены были искать новых мест приложения своей службы и оказались у великого князя Андрея Александровича.

По данным Ростовского соборного синодика, Иван Федорович, первый из князей Копорских, являлся сыном Федора Михайловича Белозерского, сидевшего, как мы видели, в начале XIV в. в Пскове. Из грамоты Великого Новгорода 1305–1307 гг., адресованной великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому, мы узнаем, что новгородцы жаловались на недостойное поведение князя Федора Михайловича в Пскове и требовали его официального отзыва[392]. Несомненно, это требование горожан было удовлетворено. Но в связи с этим встает вполне закономерный вопрос — кто же сменил Федора Михайловича на псковском столе? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к уже упоминавшейся нами записи писца об окончании работы над книгой в Псковском Апостоле. Судя по ней, переписка этой книги была закончена около 1310 г. «при архиепископе новгородьскомь Давыде, при великомь князи новгородьскомь Михаиле, а пльскомь Иване Федоровици, а посадниче Борисе…». Кто же был наместником великого князя Михаила Тверского в 1310 г. во Пскове? Им, судя по всему, являлся как раз сын Федора Михайловича Белозерского князь Иван Федорович ставший впоследствии родоначальником князей Копорских[393].

Его имя и позднее связано со Псковом. Под 1343 г. псковские летописи сообщают, что «псковичи со изборяны подъемше всю свою область и поехаша воевати земли немецькия о князи Иване и о князи Остафии и о посаднице Володцы, и воеваша около Медвежин голове пять дней и пять нощей, не слазя с конь, где то не бывали ни отцы, ни деди»[394]. Очевидно, что упоминающимся здесь князем Иваном был все тот же Иван Федорович, сын Федора Михайловича[395].

Таким образом, у нас выстраивается схема родословия князей Копорских. Они происходили от белозерского князя Михаила Глебовича, лишившегося в конце XIII в. своих родовых владений. Его сын Федор Михайлович, внук Иван Федорович и правнук Константин Иванович на протяжении более чем столетия вынуждены были находиться на службе в Новгороде и Пскове.

Белозерские князья «Сказания о Мамаевом побоище»

Мы видим, что Ростовский соборный синодик называет далеко не всех князей белозерского княжеского дома. Пропущенной оказывается ветвь князей Копорских, которая к моменту составления синодика отделилась от главной ветви белозерских князей и по сути представляла собой уже отдельный самостоятельный род.

После того как мы выяснили родословие этой ветви рода, необходимо снова задать все тот же вопрос — все ли белозерские князья XIV в., включая и Копорскую ветвь, выявлены нами? Ответ на него может быть только отрицательным.

Думать так нас заставляют несколько мест из Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище». В рассказе о Куликовской битве 1380 г. они передают следующие подробности, узнав об угрозе нашествия Мамая, на помощь к Дмитрию Донскому в Москву пришли белозерские князья: «И приидоша князи белозерстии, крепцы суще и мужествени на брань, съ воинствы своими: князь Федоръ Семеновичъ, князь Семенъ Михайловичь, князь Андрей Кемский, князь Глебъ Каргопольский и Цыдонский; приидоша же и Андомскиа князи…»[396]. По пути к Коломне рати Дмитрия Донского пошли тремя путями, при этом белозерские князья пошли «Болвановскою дорогою съ воиньствы ихъ», а во время смотра полков на Девичьем поле под Коломной Дмитрий Донской распорядился включить их в великокняжеский полк[397]. Далее рассказывается о том, что после завершения битвы князь Владимир Андреевич Серпуховской послал искать раненого великого князя Дмитрия Ивановича. На этот призыв откликнулись многие из оставшихся в живых русских ратников: «И разсыпашася вси всюду и начаша искати». Но поиски сначала оказались неудачными: «Инии наидоша князя Феодора Семеновича Белозерьскаго, чающе его великимъ княземъ, понеже приличенъ ему беаше»[398]. И только двоим воинам, отклонившимся в сторону от основного места поисков, в итоге удалось обнаружить лежащего без сознания Дмитрия. Едва оправившись от ран, он вместе с князем Владимиром Андреевичем отправился объезжать поле сражения, прощаясь с убитыми боевыми товарищами: «И наеха место, идеже лежаху вкупе восмь князей белозерскихъ убиеныхъ, бе же сии мужествени и крепки зело, яко нарочитые и славнии удалци, и яко едина ради умре, и со множьствомъ бояръ ихъ»[399]. Далее перечисляются имена наиболее знатных или проявивших особую отвагу из числа погибших: «Ихъ же имена суть сиа: князь Феодоръ Романовичъ Белозерьский и сынъ его князь Иванъ, князь Феодоръ Семеновичь…»[400].

В.Н. Татищев, добросовестно пересказав летопись, внес только незначительные уточнения. Полагая, что в текст летописца могли вкрасться небольшие неточности и описки, он лишь исправил определение Глеба как князя «каргопольского и цыдонского» на «каргопольского и кубенского»[401].

Н.М. Карамзин, описывая Куликовскую битву, заметил, что большинство из упомянутых «Сказанием о Мамаевом побоище» белозерских князей не встречается в уже опубликованном к тому времени их родословии, помещенном в «Бархатной книге». Все это привело историографа к оценке «Сказания о Мамаевом побоище» как источника в высшей степени недостоверного и во многом баснословного: «Не говоря о сказочном слоге, заметим явную ложь… Там сказано, что… в Донском сражении убито восемь или даже пятнадцать князей Белозерских, но… князь Федор Романович Белозерский, убитый на Дону вместе с сыном, не имел иных родственников, кроме брата, именем Василия, коего сыновья сделались, уже гораздо после, родоначальниками князей Андомских, Кемских, Белосельских и других». И далее, приводя пересказ Никоновской летописи о том, что «явились мужественные князья Белозерские с полками своими, князь Федор Симеонович, князь Симеон Михайлович, князь Андрей Кемский, князь Глеб Каргопольский (Карголомский?) и Цыдонский (?), князья Андомские», он делает вывод, что «князья Кемские, Андомские… принадлежат к новейшим временам»[402].

С.М. Соловьев в целом поддержал точку зрения Н.М. Карамзина на «Сказание о Мамаевом побоище» как на источник крайне недостоверный. По его мнению, значение Куликовской битвы было настолько велико, «что одним сказанием не могли ограничиться. О подобных событиях обыкновенно обращается в народе много разных подробностей, верных и неверных: подробности верные с течением времени, переходя из уст в уста, искажаются, перемешиваются имена лиц, порядок событий; но так как важность события не уменьшается, то является потребность собрать все эти подробности и составить из них новое украшенное оказание; при переписывании его вносятся новые подробности. Это второго рода сказание отличается от первого преимущественно большими подробностями, вероятными, подозрительными, явно неверными»[403].

Этот взгляд, подкрепленный авторитетом Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева, привел к тому, что практически Все дальнейшие исследователи, касаясь вопроса о генеалогии белозерских князей, полагали, что упомянутые «Сказанием о Мамаевом побоище» лица из этого рода являются фигурами недостоверными. Единственное исключение из этого было сделано лишь для князя Федора Романовича и его сына Ивана, погибших на Куликовом поле. За яд говорило и прямое указание родословцев, что «князя Федора и съ сыномъ со княземъ Иваномъ убили на Дону в Мамаев приходъ».

Пожалуй, лишь один Д.И. Иловайский пытался противостоять этой тенденции. Анализируя текст «Сказания», он обратил внимание на то, что в эпизоде прихода белозерских князей в Москву первым упоминается Федор Семенович, а за ним Семен Михайлович. Очевидно, это были родственники, скорее всего отец и сын. Поэтому он пред, положил, что упомянутый сказанием князь Федор Семенович Белозерский мог являться племянником убитого в 1380 г. Федора Романовича, то есть внуком Михаила Глебовича[404]. Но родословцам эти князья не были известны, и поэтому его мнение, не подкрепленное источниками, не было поддержано другими исследователями.

Так, А.В. Экземплярский, специально разбирая генеалогию белозерских князей, полностью поддержал точку зрения Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева, отметив, что рассказ Никоновской летописи о Куликовской битве «заключает в себе много нелепостей, как, например, участие в этом походе каких-то баснословных князей Цыдонских и Каргопольских»[405].

Впервые вопрос о степени достоверности упомянутых в «Сказании» белозерских князей был поставлен Л.А. Дмитриевым. По его мнению, в том, что в «Сказании» названы князья Кемские, Андомские, Каргопольские, упоминается о смерти восьми белозерских князей, есть все основания видеть отражение реальных фактов, по иным источникам нам неизвестным, а не ошибки или выдумки автора «Сказания» Все эти уделы — Кемский, Каргопольский (на взгляд Л.А. Дмитриева, искаженное название Карголомского), Андомский — образуются в составе Белозерского княжения в годы с конца XIV — начала XV в. и уже в том же XV в. все они прекращают свое существование. Это были настолько мелкие, незначительные и кратковременно существовавшие уделы, что упоминание их как самостоятельных единиц в «Сказании» говорит о том, что оно было написано в начале XV в., когда эти уделы еще имели какое-то значение[406]. При этом он, очевидно, опирался на мнение П.Н. Петрова, полагавшего, что основатели мелких белозерских уделов — сыновья Василия Сугорского, являясь двоюродными братьями погибшего в 1380 г. Ивана Федоровича, по времени жили в эпоху Куликовской битвы[407].

Попытку выяснить время возникновения этих уделов предпринял Ю.К. Бегунов. Остановившись на эпизоде сбора войска в Москве, где упоминаются белозерские князья Федор Семенович, Семен Михайлович, Андрей Кемский, Глеб Каргопольский и Андомские князья, он предположил, что первым из них назван князь Федор Романович, который вместе с сыном Иваном, как известно по родословцам, действительно участвовал и пал в Куликовской битве. То, что он именуется Федором Семеновичем, по мнению исследователя, является ошибкой «Сказания».

Относительно следующего из названных в этом эпизоде лиц, князя Семена Михайловича, встретилось, правда, небольшое затруднение. Выяснилось, что его имя упоминают синодики в числе убитых от Мамая[408]. Как известно, синодики являются достаточно достоверным источником, поскольку представляют собой поминальный список, составителю которого вряд ли был какой-то смысл вносить в свой список выдуманных лиц. По предположению Ю.К. Бегунова, здесь мы имеем дело с ошибкой, допущенной еще в конце XIV в. В русских летописях упоминается некий князь Семен Михайлович, убитый в битве с татарами на реке Пьяне в 1377 г.[409] В поминальные списки павших на Куликовом поле имя этого князя могло попасть ошибочно: точно так же в списки погибших в 1380 г. попадает имя московского боярина Дмитрия Монастырева, в действительности павшего в битве с татарами на реке Воже в 1378 г.[410]

Что касается Андрея Кемского, то такого имени родословцы не знают, а в 1380 г. Кемского удела еще не существовало — он образовался не ранее 30-х гг. XV в. Следующим назван Глеб Каргопольский. Но по мнению Ю.К. Бегунова, в данном случае здесь описка, так как в Каргополе своих князей не было, а следует читать — Карголомский. Такой удел в Белозерском княжестве действительно был, но в 1380 г. его еще не было. О существовании Карголомского удела известно лишь с первой четверти XV в. В «Сказании» названы и Андомские (или Андожские) князья. Их удела в 1380 г. также не имелось, поскольку он возникает лишь в 20–30-х гг. XV в.

Таким образом, Ю.К. Бегунов делает вывод, что проверка имен, названных в «Сказании», приводит к убеждению, что этот памятник мог возникнуть не ранее середины XV в., поскольку в нем названы кемские, карголомские, андомские князья, которых в эпоху, современную Куликовской битве, еще не существовало. Тем самым, по его мнению, опровергается утверждение Л.А. Дмитриева, что эти уделы уже появились «в конце XIV — начале XV в. На взгляд Ю.К. Бегунова, то, что эти князья упомянуты памятником, может свидетельствовать лишь о том, что его автор являлся выходцем из Белоозера[411]. Некоторые уточнения в позицию Ю.К. Бегунова внес В.А. Кучкин, использовавший дополнительный актовый материал XIV–XV вв. из монастырских актов белозерских монастырей и опубликованные позднее родословцы. По его мнению, Кемский и Карголомский уделы сформировались все же в конце XIV в., что же касается Андожского княжества, то оно образовалось около 20-х гг. XV в. Поэтому, несмотря на некоторое удревнение истории мелких белозерских уделов, В.А. Кучкин, как и большинство других исследователей, по-прежнему считал, что сведения «Сказания» о белозерских князьях являются неверными. Ошибочны, по его мнению, и конкретные их имена[412].

В.С. Мингалев обратил внимание на то, что имена белозерских князей встречаются не только в «Сказании о Мамаевом побоище», но и в более ранней «Задонщине», где названы «князи белозерстии Федор Семеновичи, Семен Михайловичь»[413]. Но он не стал рассматривать данный факт в плане проблемы достоверности «Сказания». По его мнению, это говорит лишь о том, что «в "Сказании" заметно выделяются белозерские мотивы повествования, местный белозерский патриотизм его создателя, что выдает белозерское происхождение памятника… Здесь, в Кирилло-Белозерском монастыре в 1470–1480 гг., рукою Ефросина был сделан известный в науке список "Задонщины", близкий к которому вариант был использован автором "Сказания"»[414]. Но тем самым осталось невыясненным крайне важное обстоятельство — почему прекрасно знакомый с белозерскими реалиями составитель этого памятника так упорно упоминал неизвестных нам по родословцам белозерских князей?

Л.А. Демин, занимавшийся историей древнего Белоозера, попытался отыскать компромисс между двумя взаимоисключающими утверждениями: о том, что в основе «Сказания» лежат все же достоверные факты, неизвестные нам по другим источникам, и тем, что целый ряд известий «Сказания» является не более чем выдумкой, сочиненной много десятилетий спустя после событий 1380 г., в угоду тому или иному заказчику.

Исходя из мысли, что в основе «Сказания» лежит достоверное летописное повествование, он полагал, что сведения его вполне достоверны, соответствуют летописным или дополняют их. Вместе с тем в нем можно найти и исторические искажения. Они появились за счет того, что позднейший составитель, переписывая текст и встретив в нем незнакомые ему определения, исправил их по своему разумению. Так, вместо определения «князь Каргаломский» он поместил «князь Каргопольский», поскольку в XVI в. Каргополь являлся одним из крупнейших городов Русского Севера. Встречающиеся в одной из редакций «Сказания» князья Ваньдомские» получились в результате неверного прочтения «князья Андожские и Вадбальские», которые действительно владели небольшими уделами на территории Белоозера. Вместе с тем, соглашаясь, что эти уделы возникли уже после сражения с Мамаем, он предлагал свое выяснение того, как они появились в тексте.

По его мнению, белозерский полк, как и другие княжеские полки того времени, состоял из княжеской дружины то есть воинов-профессионалов, и ополчения, которое набиралось по волостям. Эти отдельные волостные отряды, например кемский, вадбольский и др., составляли подразделения в составе белозерского полка во главе либо с членами семьи Глебовичей, либо другими близкими к князю лицами, например старшими дружинниками, волостными управляющими и т. п. «Упоминание в летописном источнике о каких-то неведомых нам князьях Кемском, Каргопольском, и Ваньдомских или Андомских отражает, по-видимому, деление белозерского войска на более мелкие волостные подразделения, возглавляемые своими военачальниками. Их летописец мог ошибочно называть "князьями"»[415].

Итак, в литературе были высказаны диаметрально противоположные точки зрения по поводу реальности белозерских князей, упоминаемых в «Сказании о Мамаевом побоище». В более широком плане эти разногласия можно свести к проблеме достоверности исторического источника, в какой степени могут быть признаны соответствующими действительности конкретные факты, о которых сообщает «Сказание»[416]?

Вопрос о достоверности «Сказания о Мамаевом побоище»

Все это заставляет нас сделать достаточно большое отступление в сторону от главной темы данной главы и обратиться к вопросу о достоверности «Сказания о Мамаевом побоище». Разумеется, при этом мы осознаем, что эта проблема требует отдельного самостоятельного исследования, в котором были бы рассмотрены все, без исключения, ошибки и неточности, отмеченные исследователями в этом памятнике. Однако недостаток места, а главное, то, что это увело бы нас далеко в сторону, побуждает ограничиться здесь всего лишь одним, хотя и весьма показательным, аспектом этой темы — насколько достоверен в «Сказании» один из центральных эпизодов повествования — встреча великого князя Дмитрия Донского накануне битвы с Сергием Радонежским. На этом примере мы постараемся решить принципиальный вопрос — можно ли верить «Сказанию», или же оно представляет собой лишь собрание полуфантастических рассказов, не имеющих ничего общего с реальностью?

Различные сказания и повести о Куликовской битве создавались на протяжении длительного времени — начиная с конца XIV в. вплоть до XVII столетия. При этом возникает внешне кажущаяся парадоксальной картина — чем дальше по времени от самой битвы создавался рассказ, тем больше в нем появлялось подробностей и деталей. Первые очень краткие рассказы о сражении превращаются в многостраничные повествования, обрастающие все новыми и новыми подробностями.

Все это характерно и для рассказа о свидании накануне битвы Сергия Радонежского и Дмитрия Донского. Известие о нем отсутствует в наиболее ранних летописных сводах и появляется лишь в «Сказании о Мамаевом побоище», возникшем много позже описываемых событий. Оно сообщает, что Дмитрий Донской, готовясь к отражению нашествия, приказал своим полкам собираться в Коломну «на Успение святыа богородица», то есть к 15 августа. К нему пришли рати из разных княжеств. Взяв с собой двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского и «вся князи русские», он отправился в Троицкий монастырь «на поклонъ къ отцу своему, преподобному старцу Сергию, благословенна получити от святыа тоа обители». Это произошло в воскресенье 18 августа, в День святых Флора и Лавра. Отстояв службу, Дмитрий хотел было ехать, но Сергий попросил его задержаться и, пока готовили освящение воды, пригласил великого князя к столу. После трапезы игумен торжественно благословил великого князя и «все христолюбивое его въинство». В беседе наедине Сергий уверил Дмитрия, что тот обязательно вернется с победой, и повелел присоединиться к княжеской дружине двум инокам обители, знаменитым впоследствии Пересвету и Ослябе, на которых возложил монашескую схиму. Возвратившись в Москву, великий князь вместе с Владимиром Андреевичем Серпуховским пришел к митрополиту Киприану и поведал о том, что троицкий игумен предсказал ему победу. Митрополит повелел князьям хранить до поры в тайне сказанное Сергием. Спустя несколько дней, в четверг 27 августа русские рати выступили в поход из Москвы[417].

Начиная с В.Н. Татищева, рассказ о свидании Сергия Радонежского и Дмитрия Донского прочно вошел в литературу, посвященную Куликовской битве[418]. Н.М. Карамзин писал: «Димитрий выехал из обители с новою и еще сильнейшею надеждою на помощь небесную»[419]. Ту же мысль повторил С.М. Соловьев[420]. Еще более образно по этому поводу в 1892 г. высказался В.О. Ключевский, в речи, посвященной 500-летней годовщине со дня кончины Сергия: «Глаз исторического знания уже не в состоянии разглядеть хода этой подготовки великих борцов 1380 года, знаем только, что преподобный Сергий благословил — на этот подвиг главного вождя русского ополчения, сказав: "Иди на безбожников смело, без колебания, и победишь"»[421].

Но уже в XIX в. факт посещения Дмитрием Донским Троицкого монастыря стал предметом сомнений. Толчком к этой резкой перемене взглядов стал вопрос: можно ли доверять сведениям поздней Никоновской летописи и «Сказания», описывающих подробности свидания Сергия Радонежского и Дмитрия, или же историку следует опираться только на данные более ранних летописей, где рассказ о нем отсутствует? В более широком плане он сводился к проблеме достоверности поздних летописных сводов по сравнению с более ранними.

Н.И. Костомаров считал, что «Сказание о Мамаевом побоище» «заключает множество явных выдумок, анахронизмов… вообще в своем составе никак не может считаться достоверным источником»[422]. Еще более резко по этому поводу высказывался А.С. Орлов. Он полагал, что повествование в «Сказании» носит явные следы целенаправленной обработки в целях возвеличивания роли церкви, что привело к введению «нового персонажа — предсказателя и чудотворца радонежского игумена Сергия»[423]. М.Н. Тихомиров относил этот рассказ к разделу «повествований легендарного характера». Ссылаясь на более ранние и поэтому заслуживающие большего доверия летописи, он выдвинул предположение, что «поездка Дмитрия к Сергию Радонежскому и разговор с ним о Мамае произошли до похода татар, когда только предполагалось, что они нападут на Русь»[424]. Аналогичной точки зрения придерживался Л.В. Черепнин: «Сильно разукрашен и эпизод с посещением великим князем Дмитрием Ивановичем Сергия Радонежского, хотя отрицать возможность такого визита и нет оснований. Внесение этого эпизода… вероятно, вызвано желанием приподнять роль Троице-Сергиева монастыря как церковного центра. Гораздо ближе к истине простой и лаконичный рассказ Ермолинской и Львовской летописей, согласно которому Дмитрий Иванович, уже подходя к Дону, получил "грамоту" от Сергия Радонежского с повелением "битися с татары"»[425].

В 1985 г. вопрос о достоверности поездки Дмитрия Донского к Сергию Радонежскому затронул В.Л. Егоров. Предметом его интереса стали фигуры двух иноков Троицкого монастыря — братьев Пересвета и Осляби, отправившихся по приказу Сергия с великим князем на берега Дона. Как отмечалось литературоведами, в «Сказании о Мамаевом побоище» фигуры монахов-воинов занимают очень значительное место и вырастают до символа, олицетворяющего вклад духовенства в победу над угнетателями Руси. Но при всем этом Пересвет и Ослябя являлись реальными персонажами, жившими и действовавшими во второй половине XIV в. Происходя из брянских бояр, они были людьми, искушенными в ратном деле, которых лично знал великий князь. Если Учесть, что собранное Дмитрием Донским войско по своим размерам превышало все предыдущие русские ополчения, становится понятной острая нужда великого князя в опытных военачальниках «полки умеюща рядити». Подобные люди все были наперечет, понятно, что Дмитрий должен был в этих условиях вызвать Пересвета и Ослябю из Троицкого монастыря. Чтобы на кинуть монастырь, его иноки должны были получить разрешение игумена, то есть Сергия Радонежского.

Но нужно ли было великому князю для этого самому ездить в Троицкий монастырь? По мнению В.Л. Егорова совершенно необязательно. Свою мысль он поясняет тем что при переработке памятникам XVI в. его редактору использовали реальный эпизод отправки из Троицкого монастыря на Куликово поле двух иноков, для того чтобы выдвинуть на авансцену личность самого Сергия — настоятеля монастыря, давшего согласие на их участие в сражении. Аргументирует это он тем, что Пространная летописная повесть, более ранняя по времени, чем «Сказание», не знает о визите великого князя в Троицу, не зато в ней имеется известие, что, когда войско стояло уже на Дону, Сергий прислал Дмитрию грамоту и благословение, «веля ему битися с тотары»[426]. Если бы ранее велит кий князь получил личное напутствие Сергия, такой поступок не имел бы смысла.

Отметил В.Л. Егоров и неувязки в хронологии. Как уже говорилось, сбор русской рати был назначен в Коломне 15 августа. Между тем поездка Дмитрия к Троице датируется 18 августа. По его мнению, фантастично уже то, что высшее военное руководство бросило на произвол судьбы подготовку похода и сбор войска в самый ответственный момент. Но самым главным доводом в пользу утверждения о легендарности поездки Дмитрия 18 августа является еще одно наблюдение. Пространная летописная повесть сообщает, что русское войско во главе с Дмитрием вышло из Коломны 20 августа. О том, когда ополчение прибыло в этот пограничный город Московского княжества, источник умалчивает. Но в нем говорится о посещении до этого великим князем коломенского Успенского собора, где князя и «вся воя, его» благословил епископ Герасим[427]. По другим известиям мы знаем, что на здешнем Девичьем поле накануне выхода Дмитрия из Коломны, то есть 19 августа, проходил смотр войск. Отсюда становится понятным, что Дмитрий 18 августа практически одновременно находился сразу в двух местах, расстояние между которыми преодолеть существовавшими в XIV в. способами передвижения было просто невозможно[428].

Доводы В.Л. Егорова о легендарном характере свидания Дмитрия и Сергия Радонежского в Троице развил двумя годами позже В.А. Кучкин. Согласившись с тем, что крайне непонятным является то, что, назначив сбор войск в Коломне на 15 августа, Дмитрий не только не послал рати к Оке против Мамая, но и, наоборот, увел их из столицы в противоположном направлении, на север к Троице, он привел и новые доводы в пользу утверждения о недостоверности этого события.

Прежде всего, отметил он, упоминаемого в рассказе митрополита Киприана в 1380 г. ни в Москве, ни вообще в Северо-Восточной Руси не было. В это время он пребывал в Киеве. Поставлен был им под сомнение и факт посылки Сергием Радонежским инока Пересвета. Действительно, он упомянут в летописном перечне убитых, но без добавления слова «чернец», что являлось обязательным для духовного лица. — Поскольку Пересвет, судя по всему, был человеком светским, говорить о его связи с Троицким монастырем не приходится. Наконец, свидание не могло состояться в 1380 г., поскольку 18 августа в нем приходилось не на воскресенье, как утверждает «Сказание», а на субботу. Однако если В.Л. Егоров полностью отрицал сам факт свидания, то, в отличие от него, В.А. Кучкин попытался поставить вопрос по-иному — происходило ли в действительности свидание, и если да, то когда?

Обратившись непосредственно к Житию самого Сергия, В.А. Кучкин в наиболее ранней из сохранившихся полных редакций Жития, относящейся к 30-м гг. XV в., выяснил, что описание встречи князя и игумена содержится в статье, носящей название «О побежении татаръ и иже на Дубенке о монастыри», которая имеет характер неясного припоминания о том, что к Сергию «некогда же прииде князь велики». Далее говорится, что Дмитрий сообщает игумену о приближении Мамая к Руси. В ответ Сергий призывает великого князя идти в поход против татар и предрекает ему победу. В свою очередь, Дмитрий обещает в случае успеха поставить церковь в честь Успения Богородицы. После победы над татарами Дмитрий и Сергий по обету основывают монастырь на реке Дубенке[429]. Таково краткое содержание этого эпизода, но лишь в позднейших редакциях Жития он связывается с битвой на Дону.

Из летописей нам известно, что Успенский монастырь на реке Дубенке был действительно основан. Но это известие относится к 1 декабря 1379 г., то есть за девять с лишним месяцев до сражения на Дону[430]. Отсюда В.А. Кучкин делает вывод, что если свидание Сергия Радонежского с Дмитрием и состоялось, то оно произошло до 1 декабря 1379 г., когда был освящен Успенский монастырь на Дубенке, то есть гораздо раньше Куликовской битвы. Определяя возможное его время, он связал эту встречу с кануном сражения с татарами на реке Воже 11–12 августа 1378 г. Битва эта, как известно, происходила в канун праздника Успения Богородицы (15 августа), окончилась победой русских полков, и понятно, что созданная по обету церковь должна была быть посвящена именно ему. Отсюда он сделал вывод, что свидание игумена Троицкого монастыря с великим князем состоялось накануне не Куликовской битвы, а сражения на реке Воже[431]. Позднее он попытался определить вероятное время этой встречи — в 20-х числах июня — начале июля 1378 г., тогда, когда примерно за полтора месяца до сражения в Москве стало известно о движении татар на Русь[432].

Впрочем, эта версия вскоре была оспорена. В 1990 г. Н.С. Борисов отметил в ней серьезный изъян, обратив внимание на опубликованную еще в середине XIX в. статью М.В. Толстого об Успенском Дубенском монастыре. Суть ее сводилась к тому, что Никоновская летопись, источник очень близкий к «Сказанию», дважды упоминает Дубенский монастырь — под 1379 г. и в тексте Жития Сергия, помещенного под 1392 г. В обоих случаях говоря об основании обители. Но есть и существенная различия. В известии 1379 г. сообщается, что игуменом нового монастыря был назначен Леонтий, а судя по тексту Сказания — Савва, оба из учеников Сергия Радонежско[433]. Анализируя эти известия, М.В. Толстой пришел к выводу, что речь идет о двух совершенно разных монастырях Дубенском Стромынском (в 30 верстах на юго-восток от лавры) и Дубенском Шавыкинском, «на острову» в 10 верстах к северо-западу от лавры). Первый из них был основан до Куликовской битвы, второй — после, выполнение обета, данного великим князем. Эти обители объединяло лишь то, что главные храмы в обоих монастырях были в честь Успения-Богородицы, да одинаковое, распространенное, название двух речушек. Второй Шавыкинский монастырь находился в лесной глуши и позднее запустел. Но следы его сохранились еще в середине XIX в., и именно их обнаружил В. Толстой[434].

Попытался Н.С. Борисов опровергнуть и другие аргументы В.А. Кучкина и В.Л. Егорова. Как яркий пример «ненадежности» отнесения свидания великого князя с Сергием именно к 1380 г. обычно относят упоминание в нем фигуры митрополита Киприана, отсутствовавшего в то время в Северо-Восточной Руси. Действительно, ли поздняя Никоновская летопись датирует приезд Киприана в Москву 3 мая 1380 г., то целый ряд ранних летописных сводов, включая реконструированную М.Д. Приимковым Троицкую летопись, относят это событие к 1381 г., то есть после Куликовской битвы. Однако в 1987 г. Ф.М. Шабульдо, на наш взгляд, достаточно убедительно показал, что Киприан все же летом 1380 г. находился в Москве[435].

Упоминание в летописном перечне погибших имени Александра Пересвета без добавления слова «чернец» это объясняется тем, что летописец, вероятно человек церковный, счел неуместным поместить указание на духовный сан монаха среди убитых воевод. Посылка же Сергием Радонежским грамоты на Дон вовсе не отрицает факта поездки великого князя к Троице, хотя бы потому, что эта поездка предшествовала отправке грамоты.

18 августа 1380 г. действительно приходилось не на воскресенье, а на субботу. Но, по мнению Н.С. Борисова, Дмитрий едва ли ездил в Троицкий монастырь «одним днем». Более естественно предположить, что он прибыл к Троице в субботу 18 августа, переночевал и на другой день, в воскресенье, отстояв обедню, отправился назад. При этом в подтверждение того, что свидание состоялось именно в середине августа, он специально обратил внимание на то, что перед отъездом из обители Пересвета и Осляби на подмогу великому князю Сергий Радонежский возложил на них схиму. Схимой именуется монашеское одеяние, в которое облачались монахи, принявшие схиму — высшую монастырскую степень, знаменующую полное отречение от мирской жизни. Принятие схимы сопровождалось наречением нового имени. Обычно оно давалось по имени того святого, память которого праздновалась церковью в день совершения обряда или в один из соседних дней. «Вблизи» 18 августа можно найти и Андрея — это имя получил Ослябя (19 августа — святой воин-мученик Андрей Стратилат) и Александра, которое взял Пересвет; (12 августа — епископ-мученик Александр Команский), Да и сами имена инокам-воинам Сергий, вероятно, дал со смыслом. По-гречески Александр — «защитник», Андрей — «мужественный».

Но не все доводы Н.С. Борисова убедительны. По его расчетам, Дмитрий покинул Троицу 19 августа. За 7–8 часов непрерывной скачки он мог достигнуть лишь Москвы. Пространная летописная повесть сообщает, что русская рать 20 августа вышла из Коломны. Достичь ее в этот день Дмитрий никак не мог, и Н.С. Борисов в своей работе предположил, не приводя никаких аргументов, что русская рать действительно 20 августа двинулась на врага, но только не из Коломны, а из Москвы[436]. Очевидно, историк и сам чувствовал слабость своей позиции по этому пункту.

Поэтому В.А. Кучкин продолжал настаивать на своей прежней позиции и выдвинул в ее защиту ряд новых доводов, самым существенным из которых явилось то, что Дубенский Шавыкинский монастырь, поставленный в честь Куликовской битвы, был посвящен Успению Богородицы — празднику, незадолго до которого произошло сражение на реке Воже. Разгром Мамая приходился на другой церковный праздник — Рождества Богородицы (8 сентября). В селах, возникавших на Куликовом поле, ставились церкви в честь не Успения, а Рождества Богородицы, напоминавшие о победе 1380 г. Поэтому монастырь в честь победы над Мамаем должен был иметь другое посвящение[437].

Подобная разноголосица среди историков, не могущих решить вопрос — когда же все-таки состоялось свидание Сергия Радонежского с Дмитрием Донским? — открывает свет различным «новым» теориям. В качестве примера сошлемся на статью нижегородского автора Н.Д. Бурланкова, в которой он предпринял попытку доказать, что произведения Куликовского цикла описывают не битву на Дону, а относятся к сражению на реке Воже[438]. Отсюда один шаг до «сочинений» А.Т. Фоменко с соавторами, переписывающих не только русскую, но и всемирную историю, в которых целая глава посвящена Куликовской битве и где «доказывается», что она происходила чуть ли не под стенами Москвы[439].

У каждого исторического события есть три основные координаты — время, место, участники. Следует пригнать, что самым слабым звеном для Куликовской битвы является именно хронология. В этом легко убедиться, если сравнить, как датируют основные вехи похода Дмитрия на Дон разные произведения Куликовского цикла.

«Задонщина» и Краткая летописная повесть, содержащаяся в Рогожском летописце, знают лишь одну точную дату — день самой битвы — субботу 8 сентября «на Рожество святыя Богородицы»[440]. Пространная летописная совесть, содержащаяся в IV Новгородской летописи, сообщает, что русская рать вышла из Коломны 20 августа.

Переправа через Оку состоялась «за неделю до Семен дни», приходящегося на 1 сентября, и происходила «день неделный», то есть воскресенье. Сам Дмитрий перебрался со «своим двором» через реку в понедельник Легко установить, что это были 26 и 27 августа[441].

Количество дат, имеющихся в «Сказании о Мамасвоц побоище», больше. Различные редакции «Сказания» (Основная, Киприановская, Распространенная) фиксируют следующие события. Рассылка призыва Дмитрия к всеобщему ополчению. Грамота с ним была написана в Москве 5 августа. В воскресенье 18 августа, «на Флора и Лавра» состоялась поездка Дмитрия к Троице. Выход рати из Москвы датируется четвергом 27 августа, «на память святого отца Пимина Отходника». В Коломну Дмитрий пришел в субботу. На следующий день, то есть в воскресенье, в Коломне состоялся смотр войск на Девичьем поле. Переправа через Оку происходила в воскресенье, а сам Дмитрий переправился в понедельник. Здесь возможны два варианта — или 6–7 сентября, если Дмитрий дошел левым берегом Оки до устья Лопасни (но тогда не остается времени на переход от Оки к Дону), или же переправа совершалась непосредственно у Коломны, в день выхода из города, то есть 30 августа. Битва произошла в пятницу 8 сентября[442]. Имеются и разночтения. Так, Киприановская редакция помечает приход войск в Коломну субботой 28 августа (на память Моисея Мурина). Взяв еще один источник — так называемый Печатный вариант Основной редакции, увидим совершенно иные даты: Сергия Радонежского Дмитрий посетил 18 августа, из Москвы он вышел в четверг 21 августа, на Коломну пришел в среду 28 августа и вышел из нее в четверг 29 августа. Битва состоялась в воскресенье 8 сентября[443]. Как видим, даты различных редакций «Сказания» разнятся между собой.

Составив небольшую табличку в виде календаря на август и начало сентября 1380 г. и сопоставив только что приведенные даты, мы придем к выводу, что ни один из указанных дней недели не совпадает с реальным днем, на который падало то или иное число.

Все это по идее должно свидетельствовать о несоответствии реальности всех дат, приведенных «Сказанием» и еще одним доводом в пользу того, что оно является абсолютно ненадежным источником и доверять ему нельзя. Но сделать столь категоричный вывод нам мешает одно обстоятельство. Можно еще понять, с какой целью и по каким причинам составители «Сказания» включали в него тот или иной эпизод. Но остается совершенно непонятным, зачем им нужно было «фальсифицировать» даже не сами даты, а только дни недели, на которые они приходились. Какой смысл был в том, чтобы приурочивать дату битвы вместо субботы на пятницу или воскресенье?

Л.В. Черепнин честно признавался, что не может дать разумное объяснение отмеченному нами выше факту[444]. Спустя полвека найти разгадку попытались филологи. В 1998 г. вышла статья В.Н. Рудакова, в которой он сделал попытку отказаться от представлений о реальности большинства описываемых в «Сказании» событий и предположил наличие в памятнике некоторых более глубоких сакральных смыслов. В частности, он обратил внимание на символичность числа 8 для русского православия, в его связи с датой Куликовской битвы 8 сентября, совпадающей с праздником Рождества Богородицы. Выступление осадного полка, решившего исход битвы, «Сказание» относит к 8-му часу по тогдашнему счету. Но тогда на Руси, по мнению В.Н. Рудакова, в походе, на ходу не умели точно определять время[445]. Поэтому, по его мнению, эта цифра не отражает реального времени вступления в бой русских резервов, а является аллегорическим отражением идеи божественного предзнаменования и заступничества «небесных сил». Именно 8-й час должен был стать счастливым для русских ратников[446]. Эти идеи чуть позже развил Р.А. Симонов. Он обнаружил, что 8 сентября 1380 г. приходилось на субботу, однако в «Сказании» указана пятница. «Может быть, — задает он вопрос, — пятница обусловливала "счастливость" 8-го часа?» Очевидно, автор «Сказания» должен был руководствоваться каким-то древнерусским произведением о «счастливых» часах. Подобные сочинения известны: одним из них является текст «Часы на седмь дни: добры и средни и злы», сохранившийся в списке XV в.[447] Из него следует, что 8-й час был «добрым» в пятницу, субботу и воскресенье, но только в пятницу был «добрым» и 7-й час. Если учесть, чтоб «Сказании» бой начался до 8-го часа, то ни суббота, ни воскресенье для него не подходили, поэтому оставалась именно пятница[448]. Но все эти построения остаются не более чем гимнастикой для ума, если вспомнить, что другая редакция «Сказания» приурочивает битву к воскресенью.

В чем же здесь дело? Самым разумным объяснением отмеченного противоречия может быть только то, что неправильная «привязка» основных этапов похода московской рати к той или иной дате содержалась уже в тех первоначальных источниках, которыми пользовались редакторы «Сказания», составляя в XVI в. сводный текст памятника. В его тексте мы находим следы того, что редакторы «Сказания» уже столкнулись с этой проблемой и пытались хоть как-то решить ее.

Об этом говорит тот факт, что Основная и Распространенная редакции «Сказания» датируют выход рати Дмитрия из Москвы четвергом 27 августа. В Коломну войско прибыло в субботу. Если 27«августа (выход из Москвы, приходилось на четверг, то надо полагать, что в Коломну рать должна была прибыть 29 августа. Но в тексте этих редакций имеется указание, что появление Дмитрия в Коломне пришлось на день памяти «святого отца Моисея Мурина»[449]. По святцам, этот праздник приходится на 28 августа, то есть на следующий день после выхода рати из Москвы. Это хорошо знал составитель Киприановской редакции «Сказания» и поэтому обозначил датой прибытия в Коломну именно этот день. Но преодолеть расстояние в сотню верст между Москвой и Коломной войску всего за одни сутки в XIV. в. не было никакой возможности, и поэтому составители Основной и Распространенной редакций «Сказания», хорошо зная путь между этими двумя городами, полагали, что он был пройден как минимум за полных два дня. Составитель Киприановской редакции, не зная, как Дмитрию удалось добраться до Коломны всего за день, просто не стал указывать время отбытия Дмитрия из Москвы[450].

Но, предположив, что «неправильные» даты появились уже в первоначальных материалах, послуживших основой для «Сказания», мы должны выяснить вопрос — каким образом это произошло и действительно ли эти «неправильные» датировки не соответствуют реальности?

Нет сомнений в том, что летом 1380 г. все русские княжеские дворы с замиранием сердца следили за приготовлениями Москвы и Орды к предстоящей схватке и чем она закончится. В этот судьбоносный для всей Руси момент резко активизируется деятельность разведки. Подтверждение этому мы находим в тексте все того же «Сказания». Великий князь Дмитрий отправляет посольство Захария Тютчева и помимо этого несколько «сторож» для проведывания замыслов Мамая. Московской стороне удалось выяснить, что соединение сил Мамая со своими союзниками Ягайло и Олегом Рязанским планировалось на берегах Оки 1 сентября 1380 г. Необходимо было предупредить соединение сил врага, и, согласно Пространной летописной повести, уже 27 августа Дмитрий переправился через Оку и появился на рязанском берегу реки.

Но разведка имелась не только у москвичей. Активные разведывательные мероприятия проводила и Рязань. Однако рязанская сторона не сумела правильно использовать полученную информацию. Получив сведения о выходе Дмитрия из Коломны и его движении в сторону Серпухова, рязанские бояре, очевидно, посчитали, что москвичи со своими союзниками будут обороняться на рубеже Оки. Но, не доходя до Серпухова, Дмитрий резке повернул на юг и в районе устья Лопасни переправился через Оку. Рязанский князь Олег, узнав, что Дмитрий (огромной армией москвичей и своих союзников внезапна появился уже на рязанском берегу Оки, у самой границу его владений, схватился за голову и начал упрекать своих бояр в том, что они проглядели врага. Бояре, потупив голову, молча стояли перед своим князем, но затем признались, что получили известия о выходе рати Дмитрия за 15 дней до этого. Киприановская редакция «Сказания» сообщает подробности этого совещания: «И глагола ему бояре его и велможи его: "Мы убо, господине, слышахом о сем за 15 дней и устыдехомся тебе поведати. Глаголют убо в вотчине его мниха некоего, именем Сергиа… и тот мних вооружи его и повеле ему поити против Мамаа"»[451]. Более ранняя Основная редакция «Сказания» уточняет важную деталь — источник этой информации: «Нам, княже, поведали от Москвы за 15 днии…» (выделено нами. — К. А.)[452].

Когда состоялось это совещание в Рязани? Источники по этому поводу молчат. Однако не будет большой ошибкой, если приурочить его к 1 сентября или очень близкой к этому числу дате. Выяснение времени военного совета у Олега Рязанского для нас интересно лишь одним обстоятельством — когда в Рязани узнали о поездке Дмитрия Донского к Сергию Радонежскому? Воспользовавшись нашим календарем, отсчитываем от 1 сентября 15 дней назад. Искомой датой оказывается 18 августа именно тот день, который указан «Сказанием» как дата поездки Дмитрия в Троицу. Но из того факта, что именно 18 августа в Рязани узнали о свидании великого князя с Сергием Радонежским, со всей очевидностью вытекает и другой факт — в этот день Дмитрия просто не мог быть в Троице, а следовательно, сама поездка состоялась раньше.

Когда? У нас имеется свидетельство, что визит Дмитрия в Троицу состоялся в воскресенье. Предположив, что рязанский информатор в своем донесении указал только день недели, приходим к выводу, что данное событие следует датировать воскресеньем 12 августа. То, что это событие состоялось именно в этот день, подтверждается и тем, что святцы в этот день содержат имя Александр, которое взял Пересвет при принятии схимы. В Рязани известие о нем получили 18 августа. Очевидно, именно этой датой было помечено донесение о поездке в Троицу. Позднейший летописец, составлявший рассказ о Куликовской битве, который позднее лег в основу «Сказания», не учел этого момента и датировал поездку Дмитрия 18 августа — тем днем, в который сообщение поступило в Рязань.

Но данное предположение останется всего-навсего гипотезой, если мы не сумеем подобным образом объяснить другие «нестыковки» дат в «Сказании». Выход войск Дмитрия из Москвы Печатный вариант Основной редакции датирует четвергом 21 августа[453]. Отыскивая по календарю ближайший четверг перед этой датой, получаем 16 августа, то есть следующий день после праздника Успения Богородицы, на который был назначен сбор ополчения. Основная и Распространенная редакции «Сказания» это событие датируют также четвергом, но уже 27 августа[454] (Киприановская редакция молчит по этому поводу). Но и здесь нет никакого противоречия. Именно в этот день великий князь переправился через Оку и появился у рязанских пределов. Прибытие Дмитрия в Коломну практически все редакции относят к субботе[455] (по нашему расчету, 18 августа), лишь Печатный вариант — к среде (очевидно, 22 августа). Это можно объяснить тем, что, судя по имеющимся данным «Сказания», не все части ополчения смогли вовремя прийти в Коломну. Приход именно этих отрядов мог зафиксировать рязанский информатор в Коломне. Из текста «Сказания» нам известно, что перед входом в Коломну Дмитрия встретили воеводы на реке Северке (суббота 18 августа), на следующий день (19 августа происходил смотр войск на Девичьем поле, а в понедельник великий князь приказал «всем людем сниматися» С этим полностью согласуются известие Пространной летописной повести о выходе ополчения из этого города 20 августа, а также рассказ Распространенной редакции «Сказания» о том, что новгородцы, посланные в помощь Дмитрию, не застали уже Дмитрия в Москве, а их вестники, направившиеся вслед за ушедшим Дмитрием, догнали того в Коломне только в воскресенье перед заутреней[456]. Датировка же самой битвы пятницей и воскресеньем показывает, что об исходе сражения рязанский князь узнал только 14–16 сентября.

Выяснение действительной хронологии похода Дмитрия на Дон подводит черту под сомнениями в реальности событий, описанных в «Сказании». Важным представляется вывод о том, что при его составлении широко использовались материалы, основанные на донесениях рязанской разведки. Позднейшие редакторы не поняли того, что в них указывались даты получения информации, и, не проверив по календарю, напрямую соотнесли их с описываемыми в них событиями. То, что эти материалы имели рязанское происхождение, доказывает и то, что различные редакции «Сказания» возникают именно на рубеже XV–XVI вв. и тесно связаны с Никоновской летописью, созданной в 1526–1530 гг.[457] Составители первого действительно общерусского летописного свода, столкнувшись с весьма отрывочным описанием похода 1380 г., в московских летописях, не могли не заинтересоваться более полными рязанскими материалами, которые стали доступны им только после того, как Рязань на рубеже XV–XVI вв. потеряла свою независимость — сначала де-факто, а затем и де-юре.

Определив дату свидания Дмитрия Донского с Сергием Радонежским в Троицком монастыре — 12 августа 1380 г., — мы отбрасываем все имеющиеся сомнения а том, что эта поездка состоялась именно накануне Куликовской битвы. Снимаются все вопросы — как мог великий князь «бросить» собравшееся войско на произвол судьбы и отправиться в Троицу в тот момент, когда надо было выступать против Мамая. Решается и «проблема» одновременного присутствия Дмитрия сразу в двух местах — великий князь после визита имел достаточно времени, чтобы доехать до Москвы и выступить из нее 16 августа. Свидание Дмитрия с Сергием волей случая происходило ровно через два года после битвы на Воже, и вполне понятно, что великий старец, увидев в этом Божественное провидение, основывает после Куликовской битвы новый монастырь не в честь самого сражения, пришедшегося на праздник Рождества Богородицы, а отмечает ее Успение, в канун которого произошла столь судьбоносная встреча.

Князья Каргопольские

Убедившись в том, что рассказ «Сказания» о свидании Дмитрия Донского с Сергием Радонежским не является позднейшей выдумкой, а отражает историческую реальность, мы с большей долей вероятности должны признать и факт существования в эпоху Куликовской битвы тех белозерских князей, которые упомянуты в памятнике. Очевидно, следует полагать, что это были представители еще одной, третьей ветви белозерских князей. Она не была записана в Ростовский синодик белозерских князей, видимо, потому, что к моменту его составления выделилась фактически в отдельный род со своим родовым прозванием.

Каким образом эта ветвь попала сначала в «Задонщину», а затем в «Сказание о Мамаевом побоище»? В этой связи следует обратить внимание на ряд наблюдений исследователей относительно авторства «Сказания». Еще в 1983 г. Н.А. Мещерский предположил, что «автором — Сказания", по всей вероятности, был какой-либо церковник, хорошо знавший устав православного богослужения, в памяти которого живы были все события современности»[458]. Вскоре эту мысль развил Р.Г. Скрынников, отметивший, что, «скорее всего, "Сказание" было составлено в стенах Троице-Сергиева монастыря учениками и преемниками Сергия» в XV в. При этом позднее оно подверг лось литературной обработке и приобрело свою окончательную форму вне стен монастыря. Эта версия хорошо согласуется с гипотезой Б.М. Клосса, предположившего в 1997 г., что автором «Сказания» являлся Митрофан, сначала постриженник Троице-Сергиева монастыря, затем архимандрит московского Андроникова монастыря, а позже епископ Коломенский (1507–1518). При этом, но Б.М. Клоссу, время создания памятника, вероятнее всего, приходится на 1513–1518 гг., когда Митрофан возглавлял епископскую кафедру[459].

Для нас здесь интересно то, что именно с Троице-Сергиевым монастырем были связаны многие из потомков белозерских князей, участвовавших в Куликовской битве. Так, в Троицком пергаменном синодике значатся: князья Андрей, Иона, Софроний Андомские, Давыд Кемский[460]. Во вкладной книге обители были записаны роды князей Карголомских и Кемских[461]. Все это может свидетельствовать о том, что белозерские князья, упомянутые в «Сказании», — реально существовавшие лица.

Можно ли попытаться восстановить родословие этой ветви белозерских князей? При почти полном отсутствии источников задача кажется неразрешимой, но тем не менее определенные зацепки у исследователя есть. Одной из них стала упомянутая нами выше находка в 1969 г. на Городище под Новгородом обломка свинцовой печати, на одной стороне которой имеется изображение святого Василия Кесарийского в окружении двустрочной надписи: «[Печа]те великого [князя Василия] Дмитриевича]», а на другой — шестистрочная надпись: «Печ[ать] Кост[янти]на Ивановича] и Ва[силья Д]мит[рие]вич[а]». В.Л. Янин, описавший эту печать, справедливо полагал, что на лицевой стороне буллы упоминается сын Дмитрия Донского — великий князь Василий Дмитриевич, а на оборотной — князь Константин Иванович Копорский[462]. С этим выводом исследователя следует всецело согласиться.

Однако при анализе данной печати В.Л. Янин прошел мимо одного любопытного вопроса, ответ на который в то время получен быть не мог: сколько лиц упомянуто на печати? Дело заключается в том, что на оборотной стороне буллы, кроме имени Константина Ивановича Копорского, снова видим имя Василия Дмитриевича. Был ли это Василий I? Вряд ли. Во-первых, имя Василия I с определением «великий князь» уже имеется на лицевой стороне печати, а во-вторых, даже если предположить, что он упомянут также и на оборотной стороне буллы, то его имя должно было бы стоять перед именем Константина Ивановича. Таким образом, судя по всему, здесь имеются имена трех лиц — на лицевой стороне: великого князя Василия I Дмитриевича, а на оборотной: князя Константина Ивановича Копорского и равного ему по статусу некоего Василия Дмитриевича.

Данная загадка смогла быть разрешена только после публикации С.В. Коневым в 1995 г. Ростовского соборного синодика, содержащего поминание белозерских князей. В нем мы действительно находим имя князя Василия Дмитриевича[463]. Он, несомненно, принадлежал к роду белозерских князей, но в составленное нами на основе синодика их родословие не вошел, поскольку в нем отсутствует его отец.

Определяя родословие загадочного Василия Дмитриевича из рода белозерских князей, вполне логично предположить, что он самым тесным образом был связан с Новгородом, поскольку именно здесь обнаружили печать с его именем. Но в новгородских летописях о нем нет никаких упоминаний. Все же у нас остается надежда, что такие же тесные контакты с этим городом имел его отец Дмитрий и Уж его имя встретится на страницах новгородского летописания.

Действительно, пролистывая новгородскую летопись, обнаруживаем имя его отца. Под 1311 г. она сообщает:

В лето 6819. Ходиша новгородци войною на Немецьскую землю за море на Емь съ княземь Дмитриемь Романовичемъ…»[464]. Из этого известия становится понятным, что деда Василия Дмитриевича звали Роман. Двумя десятилетиями раньше он также упоминается новгородским летописцем, под 1293 г. сообщающим: «Того же говенья пос великыи князь Андреи князя Романа Глебовича… в ма новгородцовъ к городу свейскому…»[465].

Судя по своему отчеству, Роман Глебович был не к иным, как сыном родоначальника белозерских князей Глеба Васильковича. За это говорит и хронологический расчет времени жизни этих лиц. Таким образом выясняется, что в конце XIII — первой половине XIV в. службой с Новгродом была связана еще одна ветвь белозерских князей Роман Глебович, его сын Дмитрий Романович и внук Василий Дмитриевич.

В литературе, однако, достаточно давно и прочно утвердилось мнение, что упомянутые новгородской летописи князья Роман Глебович и его сын Дмитрий Романович хо и были отцом и сыном, но не являлись белозерскими князьями, а принадлежали к смоленскому княжескому док Роман Глебович считается князем Брянским и Смоленским, сыном Глеба Ростиславича, а его сын Дмитрий Романович отождествляется с одноименным брянским князем[466]. Эта точка зрения была высказана еще в 1895 исследователем Смоленской земли П.В. Голубовским и тех пор никем не оспаривалась[467].

Между тем здесь была допущена ошибка, основанная на том, что в условиях скудости летописных известий исследователь отождествил живших в одно и то же время Рома Глебовича и Дмитрия Романовича Белозерских с носившими те же имена и отчества Романом Глебовичем и Дмитрии Романовичем Смоленскими. В этом легко убедиться, если проследить летописные известия, связанные с последним

Под 1285 г. говорится о походе князя Романа Брянск го «ратью» к Смоленску[468], а под 1300 г. находим известие о том, что в бою под Дорогобужем ранили князя Романа Глебовича, брата князя Александра Глебовича Смоленского[469]. Относительно Дмитрия Романовича летописец в 1334 г. сообщает, что князь Дмитрий Брянский с татарской ратью пришел к Смоленску на князя Ивана Александровича[470], а под 1341 г. говорит о женитьбе московского князя Ивана Красного на дочери Дмитрия Брянского[471].

Положение князей, перешедших на службу к великим князьям, всегда было ниже статуса князей владетельных. Выше, говоря о белозерских князьях на службе в Новгороде, мы выяснили, что они были вынуждены пойти на этот шаг, будучи лишенными в результате политических интриг своих родовых владений. Между тем, судя по приведенным известиям, указанные князья на протяжении нескольких десятилетий самым активным образом были связаны с жизнью Смоленской земли, владели здесь своими уделами и не имели никакого отношения к Новгороду.

Смешение» двух пар полных тезок из белозерского и смоленского княжеских домов произошло впервые в Никоновской летописи, являющейся первым действительно общерусским сводом. Если же мы возьмем более ранние летописи, то увидим, что они никогда не смешивают эти две пары князей. Новгородский летописец прекрасно осведомлен о деятельности белозерских князей в Новгороде, но ему ничего не известно о деятельности их смоленских тезок, и наоборот, другие летописцы, знающие о деяниях смоленских князей, ничего не говорят о действиях белозерских князей в Новгороде. Если бы речь шла об одних и тех же лицах, новгородские и другие летописцы безусловно бы зафиксировали все эпизоды их жизни, как связанные с Новгородом, так и со Смоленской землей. Но этого мы не наблюдаем. Отсюда вытекает наш основной вывод: князья Роман Глебович и его сын Дмитрий Романович, чьи имена встречаются в новгородской летописи, не имеют ничего общего с одноименными им брянскими князьями.

Решив эту проблему, мы должны ответить еще на один вопрос — действительно ли Роман Глебович и Дмитрий Романович, упоминаемые новгородской летописью под 1293 и 1311 гг., принадлежали к белозерским князьям? С одной стороны, за это говорит схожая судьба этой линии с главной ветвью белозерских князей — так же как и последние, лишившись в конце XIII в. родовых владений, они вынуждены были служить сначала великому князю Андрею Александровичу, а затем Михаилу Тверскому. С другой стороны, их имена не вошли в Ростовский соборный синодик, нет их и в дошедших до нас родословцах.

Выше, говоря о генеалогии первых колен белозерских князей, мы отметили, что П.В. Долгоруков приписывав родоначальнику белозерских князей Глебу Васильевичу кроме известных по родословцам Демьяна и Михаила, еще двоих сыновей: Василия и Романа Глебовичей[472]. А.В. Экземплярский, не обнаружив известий о них в летописи сомневался в их существовании[473]. После того как мы выяснили, что упоминаемый новгородской летописью под 1293 г. Роман Глебович не имеет ничего общего с Романом Глебовичем Брянским, выясняется, что прав все же был П.В. Долгоруков, использовавший в своей работе выписки из не дошедших до нас родословцев, и то, что Роман Глебович был сыном Глеба Васильковича.

Другим сыном родоначальника белозерских князей П.В. Долгоруков называет Василия Глебовича. Реальность его существования позволяет подтвердить находка в последней четверти XX в. печати, на одной стороне которой имеется конное изображение святого Георгия, а на другой — надпись о принадлежности: «Печать княжа Васильева». Место находки буллы, к сожалению, осталось неизвестным, но сам принцип оформления печати тождествен тому, который применен при оформлении булл великокняжеских наместников в Новгороде, что позволило В.Л. Янину отнести данную печать к периоду новгородского княжения великого князя Юрия Даниловича Московского (1318–1322). Правда, сам В.Л. Янин полагал, что эта печать могла принадлежать князю Василию Сугорскому[474]. Однако ранее мы выяснили, что князь Василий Федорович Сугорский жил во второй половине XIV в., был убит в 1394 г. и поэтому не мог иметь ничего общего с владельцем печати-выпущенной в первой четверти XIV в. С учетом этого выясняется, что владельцем данной буллы вполне мог быть   Василий Глебович, живший в конце XIII — первой четверти XIV в.

Находка печати Василия Глебовича дает основания полагать, что он самым тесным образом был связан с Новгородом и, очевидно, должен был получить в кормление от новгородских властей определенные владения. Где они располагались?

Выше, говоря о белозерских князьях на службе в Новгороде, мы отметили тот факт, что во второй половине XIV в. они имели владения в Копорье, отчего впоследствии эта ветвь их рода стала называться князьями Копорскими. Но с какого времени Копорье стало отдаваться новгородскими властями в держание князьям? Задавая аналогичный вопрос, В.Л. Янин обратил внимание на известие новгородской летописи под 1333 г. о том, что приехавшему служить в Новгород сыну великого литовского князя Гедимина Наримонту (в крещении Глебу) новгородцы дали несколько городов, включая и половину города Копорья[475]. Но при этом другая половина Копорья оставалась вне сферы власти Наримонта, она имела иной статус, и в ней, очевидно, должны были сидеть особые князья, находившиеся на новгородской службе.

Кто же владел этой половиной Копорья в начале XIV в.? Некоторые указания новгородской летописи позволяют думать, что этим городом в указанное время владел именно Василий Глебович. Под 1338 г. новгородский летописец сообщает о набеге немцев на Копорье. Он не принес им успеха: «Вышедши копорьяне с Федоромъ Васильевичемъ и биша я; и убиша ту Михея Копорьянена, мужа добра, а под Федоромъ конь раниша, нь самому не бысть пакости, выихале бо бяху в мале». Кем был упомянутый здесь Федор Васильевич? Судя по всему, в этом известии речь идет именно о владельце второй половины Копорья. На эту мысль наводит продолжение данного летописного сообщения о том, что в это время «князь же Наримантъ бяше в Литве, и много посылаше по него, и не поеха, нь и «сына своего выведе изъ Орехового, именемъ Александра, токмо наместьникъ своих остави»[476]. в этих условиях сопротивление врагу должен был возглавь именно владелец второй половины Копорья Федор Васильевич. Зная его отчество, а также о том, что в этот период служба носила наследственный характер, можно предположить, что он был сыном Василия Глебовича который к тому времени уже умер. Таким образом, выясняется, что, как и во второй половине XIV в., в начале этого столетия половиной Копорья владели все те же Белозерские князья. Начало же их службы в этом городе мы относим к концу XIII в. и связываем его с событиями этого периода, когда в результате внутриполитической борьбы сыновья князя Глеба Васильковича лишились своих родовых владений на Белоозере и должны были искать место приложения своей деятельности за пределами Белозерского княжества. Любопытно в этой связи известие новгородской летописи о том, что в 1297 г. «поставили новгородци городъ Копорью»[477]. Очевидно, что возобновление копорских укреплений было связано с тем, что часть города была дана в держание сначала князю Василию Глебовичу. Затем это владение перешло к его сыну Федору Васильевичу.

Разбирая известие 1338 г. о набеге немцев на Копорье следует обратить внимание на упоминаемый в нем факт участия в обороне города наряду с Федором Васильевичем некоего «Михея Копорьянина». Данная ситуация напоминает аналогичную, сложившуюся в бою под Псковом в 1394 когда в сражении были убиты князья Иван Константинович Копорский и Василий Федорович Сугорский. Это дает основания полагать, что в XIV в. половиной Копорья владел, одновременно не один, а два представителя рода белозерских князей. Отсюда мы делаем предположение, что упоминаемый при описании событий 1338 г. «Михей Копорьянин» мог быть родным братом Федора Васильевич Собственно, полным именем Михея было Михаил, поскольку первоначально в летописном тексте было написан «Михаила», но буквы «а» и «л» оказались стертыми и он превратился в Михея[478].

С учетом сказанного родословие первых колен этой ветви белозерских князей мы можем представить следующим образом в виде небольшой таблички:

Выяснив это обстоятельство, необходимо вновь вернуться к перечню белозерских князей, упоминаемых в «Сказании о Мамаевом побоище». Среди них видим следующих лиц: Федора Семеновича, Семена Михайловича, Андрея Кемского, Глеба Каргопольского и Цыдонского, не названных по именам андомских князей.

Вопрос их «привязки» к основному родословию белозерских князей легче всего решается относительно последних. Анализируя составленное на основе Ростовского соборного синодика их родословное древо, видим, что в нем упоминается князь Андрей Андожский, живший приблизительно в первой четверти XV в. Его отцом и дядей были соответственно Юрий и Василий Ивановичи, сыновья уже неоднократно упоминавшегося нами князя Ивана Федоровича Копорского. Поскольку внук последнего упоминается с определением «Андожский», с большой долей вероятности можно отнести это определение и к Юрию и Василию Ивановичам. Пр хронологическому расчету поколений они жили как раз в эпоху Куликовской битвы, и, очевидно, именно они упоминаются «Сказанием» как не названные но именам князья Андомские. Тем самым возникновение Андомского удела Белозерского княжества необходимо датировать именно этим временем. Тем самым снимаются возражения Ю.К. Бегунова и В.А. Кучкина, относивших образование этого белозерского удела к 20-м гг. XV в.[479]

Относительно Кемского удела отметим, что в литера, туре было высказано суждение, что и он возникает не ранее XV в., хотя позднее в него В.А. Кучкиным было внесено уточнение, что он мог возникнуть и в конце XIV в. Однако окончательно решить этот вопрос можно лишь при анализе всей совокупности источников, описывающих события 1380 г.[480]

В свое время Л.А. Дмитриев отмечал, что до нашего времени дошло очень много списков «Сказания о Мамаевом побоище». Все они могут быть сгруппированы в отдельные редакции. Текст памятника, наиболее близкий к первоначальному авторскому тексту произведения, читается в Основной редакции, которая сохранилась в нескольких десятках списков. Основная редакция, в свою очередь, разбивается на несколько вариантов. Именно один из таких вариантов, отличающихся тем, — что в целом ряде случаев он сокращает текст «Сказания» за счет выпуска религиозно-риторических сравнений, отступлений автора, молитв великого князя, и был опубликован Л.А. Дмитриевым. Этот вариант был назван исследователем по одному из списков условно вариантом Михайловского, а всего для издания им было привлечено три списка этой группы[481].

К сожалению, для позднейших исследований и публикаций текста «Сказания» он не привлекался, хотя содержит довольно любопытные уточнения и, в частности, дает отчество князя Андрея Кемского. Прибытие белозерских князей к Дмитрию Донскому этот вариант описывает следующим образом: «И приидоша к Москве белоозерские князи: Феодор Семенович, да князь Семен, да князь Андрей Иванович Киевский, да князь Глеб Каргапольский с вои своими вельми учрежено — доспехи на них и шеломы яко вода колышет морскими волнами. По числу же с ними приидоша белозерские и каргопольския силы 30 000»[482].

Комментируя этот отрывок, Л.А. Дмитриев полагал, что надо читать не «киевский», а «кемский», как это указано в других вариантах Основной редакции «Сказания», а здесь перед нами явная описка[483]. Зная отчество Андрея Кемского и обратившись к составленному на основе Ростовского соборного синодика родословию белозерских князей, легко определить, что единственно возможным его отцом мог быть только князь Иван Федорович Копорский, а сам Андрей Иванович, по хронологическому расчету, жил в эпоху Куликовской битвы.

Владелец Кемского удела не упомянут в Ростовском синодике. Но выше мы видели, что в нем также не упомянут и Константин Иванович Копорский, несомненный сын Ивана Федоровича. Другое возражение Л.А. Дмитриева связано с тем, что возникновение Кемского удела родословцы обычно соотносят с Семеном Васильевичем Кемским[484], чье имя фигурирует в Ростовском синодике. Но никакого противоречия здесь нет. Судя по «Сказанию», на Куликовом поле погиб целый ряд белозерских князей, среди которых, очевидно, был и Андрей Кемский. В этой ситуации его удел оказывался выморочным и чуть позже мог достаться его двоюродному брату Семену Васильевичу, который и стал родоначальником всех последующих князей Кемских.

Загадочным остается происхождение упомянутого «Сказанием» первым из белозерских князей — князя Федора Семеновича. Ранее мы говорили о догадке Д.И. Иловайского, обратившего внимание на то, что следующим после Федора Семеновича «Сказание» называет Семена Михайловича. Это обстоятельство позволило ему предположить, что в данном случае мы имеем дело с родственниками — отцом и сыном. Правда, историку не был известен Ростовский синодик, и, основываясь лишь на родословцах, он сделал неправильный вывод, что Федор Семенович был племянником убитого в 1380 г. князя Федора Романовича Белозерского[485].

Тем не менее, несмотря на явную ошибку, общий ход рассуждений историка следует признать верным. Подобно тому как в битве с Мамаем участвовали отец и сын Федор Романович и Иван Федорович, в ней также могли принимать участие отец и сын Семен Михайлович и Федор Семенович. За это говорит сходство имен и отчеств.

Но являлся ли Семен Михайлович участником Куликовской битвы? Под 1377 г. русские летописи помещают статью «О побоище иже на Пьяне». Из нее становится известным, что летом этого года суздальский князь Дмитрий Константинович узнал о намечающемся походе татарского царевича Арапши на Нижний Новгород и послал с известием об этом гонца к своему зятю великому князю Дмитрию Ивановичу. Московский князь поспешил на помощь к тестю и пришел к Нижнему Новгороду «в силе велице», по выражению летописца. Но татар нигде не было, и, не получая никаких известий о приближении врага, Дмитрий Иванович, немного постояв в Нижнем, возвратился в Москву. Тем не менее все же было решено отправить в пограничье передовой отряд. Московский князь отрядил в него свои полки, «а князь Дмитреи Костянтинович посла сына своего князя Ивана, да князя Семена Михаиловича, а с ними рати свои». Предстоящий поход казался воеводам легкой экскурсией. Летописец дает яркую картину беззаботности, царившей в русском войске: «Они же оплошишася и в небрежении хожаху, доспехы своя въскладаше на телегы, а иные в сумы, а у иных и сулицы еще не насажены беху, а щиты и копья не приготовлены, а ездеху и порты съ плеч спускавши, а мед пьяху до пьяна и ловы деюще потеху себе творяху». Татары воспользовались практически полным отсутствием русской разведки и внезапно напали на воевод около реки Пьяны. В бою был убит князь Семен Михайлович, а сын суздальского князя Иван утонул в реке, когда во время бегства в полном вооружении попытался преодолеть водную преграду[486].

Из этого рассказа летописца видим, что князь Семен Михайлович погиб в 1377 г. и, соответственно, никоим образом не мог тремя годами позже принимать участие в Куликовской битве. Но каким же образом его имя всплывает в «Сказании о Мамаевом побоище»?

Мы уже говорили о том, что это произведение создаваясь не по горячим следам событий 1380 г., а много позже. При этом его составитель пользовался различными источниками, послужившими основой для его повествования. Одним из таких источников являлись списки погибших. Указание на это находим в Пространной летописной повести. После краткого перечисления погибших автор повести замечает: «…и инии мнози, их же имена же суть писана въ книгах сих. Сии же писана быша князи токмо, и воеводы, и нарочитых и старейших боляръ имена, а прочьих боляръ и слугъ оставих имена и не писах ихъ множества ради именъ, яко число превосходить ми: мнози бо на той брани побьени быша»[487].

Известно, что списки погибших содержались в синодиках, одним из которых являлся синодик московского Успенского собора. Именно в нем, очевидно, и была допущена в конце XIV в. ошибка: имя Семена Михайловича, в реальности погибшего в битве с татарами на реке Пьяне в 1377 г., оказалось в перечне убитых от Мамая[488]. При этом данная неточность не была единственной: точно так же в список погибших в 1380 г. попало имя Дмитрия Монастырева, в действительности павшего в битве на реке Воже в 1378 г.[489] Поэтому составитель «Сказания», обнаружив в синодике имя князя Семена Михайловича и твердо зная, что он был отцом князя Федора Семеновича, поместил его сразу же после сына в эпизоде прихода белозерских князей в Москву.

Некоторое сомнение в том, что Семен Михайлович действительно принадлежал к роду белозерских князей, может возникнуть при анализе летописного известия 1377 г.[490], из которого явствует, что он служил суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. Однако мы знаем, что Семен Михайлович был не единственным из белозерских князей, кто во второй половине XIV в. служил представителям суздальского княжеского дома. Ранее мы уже упоминали эпизод 1363 г., когда Дмитрий Константинович Суздальский задумал силой оспорить у Москвы великокняжеский титул и захватил Владимир. Но попытка эта не удалась, и Дмитрий Константинович ровно через неделю вынужден был с позором ретироваться. Вместе с суздальским князем летописец называет и князя Ивана Белозерца, который «пришелъ бо бе из Мурутовы орды с 30-ю татариновъ»[491]. Им был, как мы выяснили, князь Иван Федорович Белозерский (позднее Копорский).

Таким образом, у нас выстраивается следующая цепочка из трех поколений данной ветви белозерских князей: Федор Семенович (уб. 1380), его отец Семен Михайлович (уб. 1377) и дед Михаил. Определяя, кто из белозерских князей, носивших имя Михаил, мог быть дедом Федора Семеновича, мы сразу же должны исключить Михаила Глебовича Белозерского. Этот князь, скончавшийся в 1293 г., едва ли мог иметь сына, убитого в 1378 г., и внука, павшего в сражении против Мамая. Искомую кандидатуру следует искать поколением ниже. Единственно возможным оказывается Михаил (Михей) Васильевич, погибший в бою против немцев под Копорьем в 1338 г.[492]

Михаил (Михей) и его брат Федор в первой половине XIV в., как мы помним, держали половину Копорья. Но во второй половине XIV в. их здесь сменяют представители другой ветви рода — Иван Федорович и его сын Константин. Где же в это время находились потомки Михаила Васильевича?

Ответить на этот вопрос позволяет одно место из второй духовной грамоты великого князя Василия I, составленной в 1417 г. В ней он отдает следующее распоряжение: «Да свои же примыслъ даю ей (своей жене княгине Софье Витовтовне. — К. А.) на Белеозере слободка, што была княжа Васильева Семеновича»[493]. Кем был упоминаемый здесь князь Василий Семенович? Очевидно, белозерским князем, поскольку его владения находились в этом районе. Определяя его происхождение, видим, что в: белозерском княжеском доме нам известны два князя Семена. Но первый из них, князь Семен Васильевич Кемский, живший на рубеже XIV–XV вв., никак не мог быть отцом уже скончавшегося к 1417 г. князя Василия Семеновича. Поэтому единственно возможной фигурой отца последнего мог быть только князь Семен Михайлович, погибший в 1377 г. Таким образом, выясняется, что Василий Семенович являлся еще одним внуком Михаила (Михея) Васильевича и владел землями на Белоозере. Все это позволяет говорить о том, что во второй половине XIV в. этой ветви белозерских князей удалось возвратить себе родовые владения на Белоозере. Где же они находились?

В предыдущей главе мы обращали внимание на изображение «Родословного древа российских государей», написанное на сводах паперти соборной церкви Преображения Господня в московском Новоспасском монастыре. Среди лиц, изображенных в нем, имеется портрет некоего князя «Феодора Каргопольского». Определяя, кем мог быть этот князь, укажем, что среди белозерских князей XIV в. известны три Федора: Федор Михайлович, Федор Романович и Федор Семенович. Фигура первого из них, жившего в первой четверти XIV в., должна быть исключена, поскольку портрет «Феодора Каргопольского» помещен между изображениями «Иоанна Дмитровского» (им был, как мы выяснили, князь Иван Федорович Галичский) и «Василия Михайловича» (которым являлся князь Василий Михайлович Кашинский). Они жили во второй половине XIV в., а следовательно, и «Феодор Каргопольский» должен был действовать в это же время[494]. Из числа возможных лиц должен быть исключен и князь Федор Романович Белозерский. Он хотя и жил в указанное время, но в источниках упоминается с определением «Белозерский». Таким образом, единственно возможным лицом, с которым можно отождествить князя «Феодора Каргопольского», остается князь Федор Семенович.

Данная идентификация подтверждается выяснением родственных связей последнего из упомянутых «Сказанием» белозерских князей — князя Глеба Каргопольского и Цыдонского. Исследователей смущало определение «каргопольский» применительно к этому князю. В литературе считается, что Каргополь никогда не входил в состав Белозерского княжества. Но история этого северного города представляет собой своеобразное белое пятно в отечественной историографии. О времени его основания пика источников не сохранилось. Первым, кто пытался вы нить этот вопрос, был известный поэт XVIII в. Г.Р Державин, когда в бытность свою правителем Олонецкого наместничества объезжал вверенную ему территорию. Ему удалось обнаружить в местных архивах какие-то неясные следы местного летописания. В своей «Поденной записке учиненной во время обозрения губернии…» 1785 г он писал: «Начало построения города сего древность от нас скрыла, что же оный из числа старинных городов доказывает сие найденная в монастырских бумагах рукопись коей показуется, что жители сих мест… нападали на белозерские селения… все на ходу пожигали и опустошали, сие дотоле продолжалось, доколе князь Вячеслав, собрав войска, отразил нападение чуди и, победив, гнал оную, до берегов Белого моря. На обратном пути… нашед он удобное для отдохновения… назвал князь оное каргиным полем и учредил на оном свой стол… россияне сделали поле том острог, знаки коего и доныне видны»[495]. Следы этой рукописи прослеживались еще в 1863 г. Но позднее она исчезла, будучи проданной на распродаже имущества ее владельца[496].

В литературе Каргополь относят к числу древнейших поселений на севере России, хотя прямых указаний на время его основания в летописях нет. Считается, что первое достоверное известие о нем в общерусских сводах встречается под 1447 г., когда сюда во время феодальной войны бежали князь Дмитрий Шемяка и князь Иван Можайский захватившие с собой мать Василия Темного — великую княгиню Софью Витовтовну[497]. Древность Каргополя подтверждают и археологические разведки, в результате которых здесь были обнаружены слои XIV–XV вв.[498] Вместе тем остается неясной его государственная принадлежность. На исторических картах территория Каргополя и его округа обычно помечается как новгородская. Хотя, справедливое ради, следует отметить, что в литературе все же осторожно было высказано мнение о том, что «предполагается, что первоначально Каргополь зависел от Белозерского княжества, затем в XIV–XV вв. перешел под власть Новгорода[499]. Но оно не получило поддержки.

Поэтому Л.А. Дмитриев, зная из родословцев о существовании Карголомского удела Белозерского княжества, предлагал читать в определении титула князя Глеба вместо «каргопольский» — «Карголомский»[500]. Но согласиться с этим нельзя, хотя бы потому, что опубликованный исследователем текст «Сказания» по варианту Михайловского прямо указывает на принадлежность Каргополя к Белозерскому княжеству, когда сообщает, что вместе с белозерскими князьями к Дмитрию Донскому «приидоша белозерские и каргопольския силы»[501]. Более того, в начале данной главы мы упомянули известие о том, что в 1378 г. на озеро Лаче был сослан некий поп, действовавший в интересах сына последнего московского тысяцкого Ивана Васильевича Вельяминова и захваченный перед сражением с татарами на реке Воже[502]. Устюжский летописный свод уточняет, что узник был сослан именно в Каргополь[503].

Эти свидетельства источников позволяют говорить о том, что в XIV в. Каргополь входил в состав Белозерского княжества и определение Глеба князем Каргопольским соответствует действительности. К сожалению, источники не указывают его отчества. Но, судя по времени жизни, а также тому, что он носил тот же титул князя Каргопольского, что и Федор Семенович, князя Глеба можно признать его братом и, соответственно, сыном князя Семена Михайловича.

«Сказание» именует Глеба князем «Каргопольским и Цыдонским». Но выше мы видели, что позднейшие переписчики памятника в определениях князей допускали описки. Вероятно, определение «цыдонский» является одной из них. В.А. Кучкин выяснил, что в ряде списков «Сказания» оно фиксируется как «ундонский»[504]. Это позволяет выяснить, что Глеб был удельным князем Каргопольским, а центр его владений располагался в сохранившемся до сих пор старинном Ундозерском погосте к западу от Каргополя (в современном Вытегорском районе Вологодской области, в 60 км от Вытегры). По соседству располагала владения андомских[505] и кемских князей, последние из которых получили прозвание по реке Кема, вытекающей из Кемского озера и впадающей в Белое озеро.

Выявление еще одной ветви белозерского княжеского дома — князей Каргопольских позволяет нам составить полное родословие белозерских князей XIV в., которое представляется нам в следующем виде:

Приобретение Белоозера московскими князьями

Прежде чем решить вопрос о времени и способе приобретения Белоозера московскими князьями, мы должны выяснить — какой статус имело Белозерское княжество во времена Ивана Калиты?

Мы видели, что в последней четверти XIII в. сыновья Глеба Васильковича Белозерского теряют свои родовые владения и переходят на службу у великого князя Андрея Александровича в Новгороде и Пскове. Между тем в литературе существует мнение, что в начале XIV в. самостоятельность Белозерского княжества была восстановлена. Это утверждение основано на летописном известии под 1339 г. о князе Романе Михайловиче. По мнению В.А. Кучкина, упоминаемое летописцем прозвище князя Белозерский, а также сам факт его поездки в Орду позволяет говорить о том, что перед нами вполне суверенный правитель, который вел самостоятельную политику по отношению к Орде[506]. На взгляд историка, возобновление Белозерского княжества в XIV в. связано с тем, что князь Федор Михайлович женился в 1302 г. в Орде[507], подкрепив свои отчинные права с ордынской помощью[508].

Но так ли это было на самом деле, как полагает В.А. Кучкин? Мы видели, что и сын, и внук Федора Михайловича по-прежнему оставались лишенными своих белозерских владений, и поэтому связывать с его фигурой восстановление самостоятельного существования Белозерского княжества было бы весьма неосмотрительно. Для того чтобы решить вопрос — каким образом это произошло, мы должны возвратиться к событиям начала XIV в.

Великий князь Андрей Александрович скончался в июле 1304 г. и был похоронен в своем стольном городе Городце. Ряд летописей, говоря о кончине Андрея, сообщает важное дополнение: «А бояре его ехаша во Тверь»[509]. Очевидно, среди них был и Федор Михайлович Белозерский. Думать так позволяет известие о его втором браке на дочери Дмитрия Жидимирича в 1314 г.[510] А.В. Экземплярский, указывая на отчество тестя белозерского князя и не зная, кем он был, осторожно предположил, что он, возможно, был новгородским боярином[511]. Однако имя Дмитрия Жидимирича встречается в источниках. Он принадлежал к роду тверских бояр XIV в. Бибиковых[512]. Их родословие сообщает: «Приехал во Тверь к великому князю Михаилу Тверскому из Синие Орды татарин служити, а имя ему Жидимер, а сказывается он, что был сродичь Синия Орды царем, а Жидимера сын Дмитрий…»[513]. Таким образом выясняется, что в начале XIV в. князь Федор Михайлович Белозерский был самым тесным образом связан с Тверью.

Следующее по времени известие о белозерских князьях встречается под 1339 г., когда упоминается брат Федора — Роман Михайлович Белозерский. В этом году он ездил в Орду с князьями Александром Михайловичем Тверским и Василием Давыдовичем Ярославским. Рогожский летописец поместил лишь краткое сообщение об этой поездке: «Тако же пошли въ Орду князь Василеи Давыдович Ярославский, князь Романчюкъ Белозерскыи»[514]. Но другие летописи добавляют любопытные подробности.

Весной 1339 г. в Орду прибыл московский великий князь Иван Калита, где от хана Узбека, по выражению летописца, «честь велию приимшу». Подобное радушие татар, судя по всему, объяснялось огромными суммами серебра, которое Калита раздавал в Орде. Очевидно, «думою» Калиты хан приказал послать за тверским князем, а также Василием Ярославским «и по иныхъ князей». Получив ханский вызов и зная, что в Орде находился его злейший противник, Александр Михайлович Тверской не спешил ехать к хану, а послал вместо себя сына Федора, чтобы тот узнал о положении дел. Известия от него пришли самые неутешительные: следуя наущениям Калиты, Узбек затаил гнев на тверского князя. Между тем выбор у Александра Михайловича был невелик — или ехать в Орду на верную смерть, или снова бежать из родного города, но при этом подвергнуть Тверь опасности татарского нашествия.

Тем временем Калита успел возвратиться на Русь, и только тогда Александр Михайлович решился ехать, очевидно надеясь на то, что в отсутствие московского князя сумеет оправдаться. Вместе с ним отправились Василий Ярославский и Роман Белозерский. А.И. Копанев видел в спутниках тверского князя участников антимосковской коалиции. Поводом для такого утверждения послужило то, что Калита, узнав о поездке ярославского князя, распорядился послать отряд из 500 человек, чтобы перехватить Василия. Но последний сумел отбиться и прибыл в Орду. Гуда же приехал и тверской князь. В ханской ставке его уже ожидали. Почти два месяца он пробыл в Орде, а 28 октября с сыном был казнен[515].

После 1339 г., то есть поездки к хану, никаких упоминаний о Романе Михайловиче нет. Это дало основание исследователям полагать, что и белозерский князь мог поплатиться жизнью, как поплатились Александр Михайлович Тверской и его сын Федор. «Не погиб ли он вместе с тверским князем?» — спрашивал А.И. Копанев[516]. Зная, что брат Романа — Федор Михайлович вторым браком был женат на представительнице тверского боярского рода,

предположение о близости Романа к тверскому князю может выглядеть довольно убедительно, как и последующий логический вывод А.И. Копанева о том, что московский князь, одержав победу над своими врагами, постарался закрепить ее браком своей дочери с молодым княжичем еще недавно враждебного княжества. И действительно, мы видим, что сын Романа Федор был женат на дочери Калиты.

Правда, позднейшие историки отметили, что недостаток исторических свидетельств не дает оснований для каких-либо категорических утверждений о возможной гибели Романа в Орде. Поскольку ездивший с ним Василий Ярославский прожил после этой поездки еще несколько лет (он был двоюродным братом Романа по женской линии), можно полагать, что Роман Михайлович все же избежал участи тверских князей. Впрочем, не исключена вероятность и того, что Роман Белозерский был настолько малозаметной фигурой, что просто мог не привлечь внимания летописца[517].

Но в действительности дело обстоит иначе. В предисловии мы говорили, что при скудости имеющейся источниковой базы всего лишь один новый факт может перечеркнуть все казавшиеся логически оправданными прежние умозаключения. Именно это мы видим и в случае поездки белозерского князя в Орду в 1339 г.

В 1970–1980-х гг. в Новгороде было найдено несколько печатей, содержащих на одной стороне конное изображение святого Георгия, а на другой надпись о своей принадлежности: «Печать Романова Михайловича». По весьма обоснованному предположению В.Л. Янина, ее следует связать с князем Романом Михайловичем Белозерским, который при великом князе Юрии Даниловиче Московском был связан службой с Новгородом[518].

Тем самым выясняется, что Роман Михайлович Белозерский по своим служебным интересам теснейшим образом контактировал не с Тверью, как можно было бы думать, а с ее злейшей соперницей Москвой. Более того, эта связь белозерских князей с Москвой возникла еще до того, как Калита получил великое княжение в 1328 г. во времена старшего брата Калиты Юрия, а следовательно, вхождение Белоозера в сферу московского влияния следует относить к промежутку между 1314 г., когда Федор Михайлович Белозерский женился вторым браком на дочери тверского боярина, и 1325 г., в котором Юрий Московский погиб в Орде. Очевидно, эту датировку можно сузить. Видимо, после гибели в Орде осенью 1318 г. тверского князя Михаила часть белозерских князей, среди которых был и Роман Михайлович, переходят на службу к новому великому князю, которым стал Юрий Данилович Московский.

Этот вывод подтверждается другой находкой, сделанной приблизительно в то же время. Выше мы говорили о находке печати, на одной стороне которой имеется аналогичное конное изображение святого Георгия, а на другой надпись: «Печать княжа Васильева». Принцип оформления буллы позволил В.Л. Янину отнести данную печать к периоду новгородского княжения великого князя Юрия Даниловича Московского (1318–1322)[519]. Оказалось, что она принадлежала родному дяде Романа Михайловича — князю Василию Глебовичу.

После выяснения данных обстоятельств становятся более понятными некоторые детали поездки тверского князя в Орду в 1339 г. Вероятно, выждав, когда Калита возвратится из Орды, Александр Михайлович пригласил ехать с собой к хану Василия Ярославского, женатого на дочери Калиты Евдокии, и его сородича Романа Белозерского, служившего московскому князю. Брат последнего, как мы помним, занимал достаточно видное место при тверском дворе. Именно на их заступничество, вероятно, и надеялся тверской князь. Разумеется, это не могло понравиться Калите, и он отправил ратников перехватить по дороге своего ярославского зятя и ехавшего с ним Романа Михайловича. Возможно, Калита опасался того, что, зная изнутри о различных, иногда нелицеприятных сторонах жизни московского двора, князья ненароком могли сообщить хану довольно любопытные подробности о его московском любимце. Но Александру Михайловичу так и не удалось противопоставить московскому серебру в Орде достойной замены. Вмешательство же приехавших с ним двух князей лишь отложило неизбежную развязку: Александр Михайлович был казнен не сразу по своем прибытии к хану, лишь после долгих споров в Орде.

При анализе известия о поездке белозерского князя Орду в 1339 г. и факта его службы московским князьям еще в первой половине 20-х гг. XIV в. при Юрии Даниловиче для нас представляется важным другой вывод: «куплю» Белоозера, очевидно, следует отнести к тому времени, когда белозерские князья переходят на московскую службу, то есть к промежутку между 1318 и 1322 гг.

Всякая сделка (а «купля» Белоозера таковой именно являлась) предусматривает как минимум две стороны продавца и покупателя. Кто из белозерских князей мог «продать» Белоозеро? В.Л. Янин, поставив этот вопрос, по сути выбирал всего лишь из двух известных по родословцам белозерских князей, живших в первой трети XIV в. Ему надо было найти современника Калиты. Поскольку Федор в последний раз упомянут летописью под 1314 г., то есть задолго до вокняжения в Москве Ивана Калиты, оставалась возможной лишь фигура его брата Романа Михайловича, как раз являвшегося современником московского князя[520]. Отодвинув же время «купли» Белоозера на более раннее время — к 1318–1325 гг., мы нарушаем логичность выводов В.Л. Янина.

Напомним, что в предыдущих двух главах мы выяснили что под «куплей» Мещеры и Галича следует понимать передачу тестем своему зятю приданого. Все это должно было сопровождаться заключением брака московского князя с представительницей белозерского княжеского дома. Попытаемся определить, кто же из известных нам белозерских князей, живших в первой трети XIV в., мог стать тестем московского князя? Роман Михайлович Белозерский родился до 1293 г., его отец умер в указанном году. Следует полагать, что его рождение произошло незадолго до этой даты, поскольку его сын Федор Романович участвует в Куликовской битве 1380 г. Понятно, что к первой половине 20-х гг. XIV в. у него не могло быть достаточно взрослой дочери, которую можно было бы выдать замуж. Относительно его брата Федора мы знаем о двух браках последнего в 1302 и 1314 гг. От первого брака к указанному нами времени у Федора Михайловича вполне могла иметься взрослая дочь.

Но кто же в данном случае «купил» Белоозеро? До сих пор, говоря о приобретении Галича, Белоозера и Углича, мы подразумевали под «покупателем» Ивана Калиту. Но применительно к Белоозеру он быть им не может. Первым браком московский князь был женат на Елене. Время заключения этого союза не известно, но произошло это конечно же раньше 1318 г., поскольку двумя годами ранее у Калиты родился Семен, будущий Гордый[521].

Здесь мы вступаем в определенное противоречие с указанием духовной грамоты 1389 г. Дмитрия Донского, в которой он называет Белоозеро «куплею же деда своего»[522]. Но никакого разногласия здесь нет — Дмитрий Донской нигде в своем завещании не говорит именно о Калите, а упоминает лишь «деда своего». Под этим определением мог пониматься как сам Калита, так и его братья. Для Дмитрия все они были дедами. Таким образом, нам следует искать одного из братьев Калиты, который во время великого княжения Юрия Даниловича Московского в 1318–1322 гг. женился на дочери одного из белозерских князей.

Кандидатура самого Юрия в данном случае также исключается: нам известно, что он был женат дважды — с 1297 г. на неизвестной по имени ростовской княжне, а затем сестре хана Узбека Кончаке (в крещении Агафьи), погибшей в 1318 г. в Твери. Из числа возможных отпадает и фигура их брата Александра Даниловича, умершего в 1308 г. Таким образом, из известных по летописям сыновей Даниила Александровича Московского остаются лишь братья Калиты — Борис (ум. 1320) и Афанасий (ум. 1322) Даниловичи[523]. Один из них действительно мог в промежуток времени между 1318 и 1322 гг. жениться на белозерской княжне и в качестве приданого за ней получить земли на Белоозере. Однако ситуация затрудняется тем, что летописи не дают известий о браках Бориса и Афанасия Даниловичей и мы точно не знаем, были ли они женаты.

Тем не менее у нас все же есть возможность выяснить имя белозерской княжны. Обратившись к уже знакомому нам Череповецкому синодику белозерских князей, видим, что после перечисления мужских имен в нем далее следует список из пяти женских, начинающийся именами «княгини Анны, Феодосьи». А.И. Копанев установил, что упомянутая второй Феодосия есть не кто иная, как жена Федора Романовича Белозерского, погибшего на Куликовом поле в 1380 г., и младшая дочь Ивана Калиты. Но кем была названная первой «княгиня Анна»? Поскольку ее имя названо впереди Феодосии, следует полагать, что по времени она жила раньше последней. Можно осторожно предположить, что ею была как раз та самая белозерская княжна, которая между 1318 и 1322 гг. вышла замуж за одного из московских князей.

Данное предположение получает серьезное подтверждение в тот момент, когда мы находим имя Анны в духовных и договорных грамотах московских князей XIV в. Впервые она упоминается в договорной грамоте 1348 г. Семена Гордого с братьями: «Или что мя благословила которыми волостьми тетка моя, княгини Анна, Заячковым…»[524]. Второй раз ее имя встречается в завещании Семена Гордого 1353 г., где читаем: «…Заячков, что мя благословила тетка моя, княгини Анна, и Гордошевичи…»[525].

Н.М. Карамзин и С.М. Соловьев, отмечая сам факт наличия у Семена Гордого «тетки Анны», не решались прокомментировать это место из его духовной грамоты)[526]. Лишь только М.Д. Хмыровым было высказано предположение, что Анна являлась женой брата Калиты князя Афанасия Даниловича.

Сведений о последнем сохранилось немного. В 10-х гг. XIV в. он являлся наместником своего старшего брата Юрия в Великом Новгороде. Здесь он упоминается начиная с 1316 г.: «Той же зимы, пред великим заговенисмь» приеха князь Юрьи в Новъгород на стол с братомь Афанасьемь; и ради быша новгородци своему хотению… Поиде князь великыи Юрьи из Новагорода, позван в Орду от цесаря, марта 15, в суботу Лазореву, оставив в Новегороде брата своего Афанасья…» В отсутствие Юрия начался военный конфликт новгородцев с великим князем Михаилом Тверским, вылившийся в Новоторжское разорение. Борьбу новгородцев с Михаилом возглавил Афанасий Данилович. В 1318 г. «уби цесарь в Орде князя Тферьского. Михаила, а великое княжение дасть Юрью… и приела князь Юрьи в Новгород брата Афанасья». Правление его здесь продолжалось до 1322 г., когда «преставися князь Афанасии, брат Юрьев, постригъся в черньци, и положишь и у святого Спаса на Городищи»[527]. Данные летописей о пребывании Афанасия в Новгороде подтверждаются материалами сфрагистики — здесь были обнаружены печати, на одной из сторон которых — изображение святого Георгия на коне, а на другой — надпись: «Афанасия князя печять»[528].

М.Д. Хмыров обратил внимание на известия новгородских летописей. Под 6835 (1326) г. Первая Новгородская летопись сообщала: «Того же лета постави церковь святой Богородицы Рожество архиепископ Моисии, в Десятине»[529]. Но при более детальном изучении материалов новгородского летописания выясняется, что владыка не являлся храмоздателем, а лишь освятил храм. Вторая Новгородская летопись годом раньше, под 6834 (1325) г. помещает известие о смерти прежнего новгородского архиепископа Давыда и поставлении Моисея. Далее под этим годом были записаны и другие события, так или иначе связанные с деятельностью нового владыки, взятые без разбора из последующих лет. Наше внимание привлекает первое из подобных известий: «Того лета постави княгиня Анна святую Богородицу на Торгу»[530]. Это указание и позволило М.Д. Хмырову соотнести княгиню Анну, поставившую храм в Новгороде, с женой правившего здесь князя Афанасия Даниловича[531]. Очевидно, после смерти супруга она по-прежнему оставалась в Новгороде, занимаясь делами благочестия, и в память о покойном муже поставила церковь.

Являясь женой брата Калиты, Анна, соответственно, приходилась и теткой Семену Гордому.

Мнение М.Д. Хмырова достаточно прочно утвердилось в литературе[532], но позднее было подвергнуто критике со стороны В.А. Кучкина, посвятившего особую статью выяснению вопроса о происхождении тетки Семена Гордого. Историка смутило известие Четвертой Новгородской летописи, сообщающей под 1327 г., что не названная по имени «княгиня Святославля» поставила «церковь святоую Богородицу» в Рождественском монастыре на Десятине[533]. Данным определением, на взгляд В.А. Кучкина, исключается всякая возможность того, что эта княгиня была вдовой князя Афанасия Даниловича. Пытаясь выяснить, кем являлась упомянутая летописью «княгиня Святославля», он предположил, что речь должна идти о вдове великого князя Тверского Святослава Ярославича, которую, возможно, также звали Анной[534].

Но если новгородская княгиня Анна не имеет отношения к московскому княжескому дому, то кем тогда была тетка Семена Гордого Анна? По мнению В.А. Кучкина, в ней следует видеть «не упоминаемую источниками дочь первого московского князя Даниила Александровича, родную сестру Ивана Калиты, бывшую замужем за одним из рязанских князей»[535].

Однако утверждение это не выдерживает критики. Предположение, что «княгиня Святославля» могла быть вдовой тверского князя Святослава Ярославича, крайне маловероятно по хронологическим соображениям. Известно, что Святослав Ярославич княжил в Твери в начале последней четверти XIII в. Летопись не сохранила известия о его кончине, но уже в середине 80-х гг. XIII в. на тверском столе сидит его брат и преемник князь Михаил Ярославич[536]. Реальность того, что его вдова (о существовании которой нет никаких данных ни в летописях, ни в родословцах) могла через четыре с лишним десятилетия после смерти мужа поставить церковь, оказывается чрезвычайно ничтожной.

В.А. Кучкин, анализируя состав волостей, которые упоминаются в духовных и договорных грамотах московских князей в одном контексте с княгиней Анной, приходит к выводу, что речь должна идти о рязанских владениях. Возможно, это и так, но в XIV в. эти земли входили в состав Можайского княжества. Это хорошо видно на примере волости Гордошевичи. По завещанию 1389 г. Дмитрий Донской отдавал своему сыну Андрею, помимо Белоозера, и Можайск «с отъездными волостми». «А се полости отъездные: Верея, Рудь, Гордошевичи…» — читаем в документе[537]. В этой связи важно одно место из «Истории» В.Н. Татищева, использовавшего не дошедший до нас список Никоновской летописи. Под 1322 г., говоря о смерти Афанасия Даниловича, он делает важное для нас уточнение: «Того ж лета преставися князь Афонасей Данилович Можайский в Великом Новеграде»[538]. Таким образом, тетка Семена Гордого Анна являлась, как справедливо полагал М.Д. Хмыров, женой князя Афанасия Даниловича.

Нам остается лишь объяснить непонятное на первый взгляд известие Четвертой Новгородской летописи, что храм в Новгороде поставила некая «княгиня Святославля». Очевидно, брак с Афанасием был для Анны не первым, а первоначально она была замужем за князем, носившим имя Святослав. Определяя, кто из русских князей, носивших это имя, мог быть первым мужем Анны, среди владельцев Можайского удела мы действительно находим Святослава. Речь идет о князе Можайском и Брянском Святославе Глебовиче, сыне Глеба Ростиславича Смоленского. В 1310 г. он был убит своим племянником Василием Александровичем[539]. От первого брака Анна имела дочь, носившую то же имя и вышедшую впоследствии за князя Александра Михайловича Тверского[540]. С учетом сказанного становится понятным, почему новгородский летописец именовал ее не вдовой князя Афанасия, а назвал «княгиней Святославлей» — по ее первому браку, от которого она имела дочь. Отсюда вытекает и то, что ее второй брак являлся достаточно недолгим и был заключен сравнительно незадолго до смерти Афанасия Даниловича. Очевидно, вместе с рукой невесты Афанасий получил и определенные земельные владения на Белоозере, которые его внук Дмитрий Донской в 1389 г. назовет «куплями деда своего».

Но тот факт, что Анна в первом браке была замужем за князем Святославом Глебовичем (ум. 1310) и имела от него дочь, делает невозможным предположение, что она являлась дочерью князя Федора Михайловича Белозерского, первый брак которого был заключен, как мы помним, в 1302 г. Но вместе с тем данное утверждение приводит нас к довольно категоричному выводу, что ни Федор Михайлович, ни его брат Роман не мог быть отцом Анны, жены Афанасия Даниловича.

Дочерью какого из белозерских князей являлась Анна? Очевидно, им был один из князей каргопольской ветви белозерского княжеского дома. Думать так нас заставляют два наблюдения. Касаясь в предыдущей главе «Родословного древа российских государей», нарисованного на сводах паперти соборной церкви московского Новоспасского монастыря, мы установили, что изображенные на нем Иоанн Дмитровский, Василий Михайлович и Петр Дмитриевич были связаны родственными связями с московским княжеским домом. (Петр Дмитриевич — сын Дмитрия Донского, сидевший на уделе в Дмитрове. Василий Михайлович — кашинский князь, внук Семена Гордого от его дочери Василисы. Иоанн Дмитровский — князь Иван Федорович Галичский, на дочери которого женился князь Андрей, младший сын Калиты.) Очевидно, и Феодор Каргопольский, который отождествляется с князем Федором Семеновичем, также находился в родственных отношениях с московскими князьями.

Зная родословие каргопольской ветви белозерских князей, можно установить, что отцом Анны, вышедшей замуж за князя Афанасия Даниловича, был не кто иной, как прадед Федора Семеновича — князь Василий Глебович. Отсюда, становится понятным, с чем был связан его переход в первой четверти XIV в. на московскую службу вместе с племянником Романом Михайловичем. С рукой Анны Афанасий Данилович получил в приданое и владения в Каргополе. Тем самым объясняется показание Устюжской летописи о том, что в Каргополь был сослан поп, действовавший в интересах сына последнего московского тысяцкого Ивана Васильевича Вельяминова и захваченный перед сражением с татарами на реке Воже в 1378 г.[541] Как мы уже говорили, политических противников обычно ссылали не на вновь присоединенные территории, а на земли, которые принадлежали князьям достаточно давно. Именно таковым и был Каргополь, который ко временам Дмитрия Донского был московским владением уже несколько десятилетий.

География московских владений на Белоозере

Нам остается рассмотреть вопрос о географии московских владений на Белоозере. Духовная грамота Дмитрия Донского 1389 г. указывала, что Белоозеро отходило его сыну Андрею «со всеми волостми»[542]. Тем не менее, как выяснил В.А. Кучкин, московский князь распоряжался далеко не всеми землями Белозерского княжества. Частью из них по-прежнему владели потомки белозерских князей. Об этом прямо говорится в летописных сводах 1493 и 1495 гг., в которых указывается, что князю Андрею его отцом были даны «на Белеозере два города со всеми пошлинами, а неколи бысть Белозерское княжение великое»[543].

В этом известии наше внимание привлекает запись о «Белозерском княжении великом». Как известно, белозерские князья никогда не являлись великими князьями Владимирскими и поэтому не могли именоваться этим титулом. Но почему же так определяет Белозерское княжение летописец конца XV в.? Так же как и в случае с Галичем, термин «княжение великое» по отношению к Белоозеру означает не все княжество в целом, а лишь владения старшего «великого» князя по отношению к местным удельным князьям[544]. Очевидно, московские князья к 1389 г. приобрели ту часть Белоозера, с которой был связан статус главного удела Белозерской земли. Местные, собственно белозерские князья, по-прежнему сидевшие в своих родовых владениях, вынуждены были подчиняться московскому князю, подобно тому как они подчинялись своему старшему copoдичу. При этом любопытно отметить, что таким образом они подчинялись не только Дмитрию Донскому, но и его сыну Андрею, который в целом ряде источников в первой трети XV в., так же как и отец, именуется «великим князем»[545]. Вместе с тем они даже в XV в. все еще сохраняли в своих владениях остатки княжеских прав, заключавшиеся в праве суда и сбора дани в своих землях[546].

Из летописных сводов 1493 и 1495 гг. видим, что Дмитрий Донской владел не всей территорией Белоозера, а лишь двумя белозерскими городками. По мнению В.А. Кучкина, данная запись летописца, хотя и противоречит показанию духовной грамоты Дмитрия, в которой говорится о передаче Белоозера «со всеми волостми», заслуживает доверия, ибо ее автор знал, что в конце XIV в. существовали не один, а два белозерских городка[547].

Обратившись к «Списку русских городов» конца XIV в., видим, что в нем упоминаются «на Белеозере два городка». В летописях XIV–XV вв. их названия не встречаются — летописцы этого времени предпочитали говорить о двух безымянных «городках на Белоозере» — старом и новом. В частности, под 1398 г. при описании событий московское новгородской войны за Подвинье ряд летописей помещает известие, что новгородцы «старый городок Белозерьскыи пожгоша, а из нового городка вышедши князи Белозерьскии и воеводы князя великого», которые дали новгородцам окуй в 60 рублей, с тем чтобы они ушли прочь[548].

Где же они располагались? По мнению М.Н. Тихомирова, «одним из них является город Белозеро (на месте современного города Белозерска. — К. А.), другим надо признать городок Усть-Шехонский ("а: Усть Шоксны") при выходе реки Шексны из Белого озера, часто упоминаемый в духовных и договорных грамотах московских князей одновременно с Белозером. В XIX в. здесь находился Крохинский посад, а ранее Усть-Шехонский монастырь, по преданию построенный в XIII в.»[549].

Еще с XIX в. в историографии сложилось мнение, что перенос старого Белоозера (на месте нынешней деревни Крохино) на новое место (там, где располагается Белозерск) был связан с эпидемиями 1352 и 1363–1364 гг.[550] Производившая на месте старого Белоозера многолетние (с 1949 по 1965 г.) археологические раскопки Л.А. Голубева описывала последние этапы существования города следующим образом. Вторая половина XIV в. стала временем упадка Белоозера. Страшные эпидемии чумы и неоднократные нападения новгородцев опустошили город. Часть оставшегося в живых населения в конце XIV в. переселилась на новое место, где в это время возникает современный Белозерск. Старый город запустел, а в начале XV в. полностью прекратил свое существование[551]. Примерно тех же взглядов придерживался и В.А. Кучкин, полагавший, что перенос города был связан с моровым поветрием 1352 г., когда все население старого города вымерло. Сосуществование двух белозерских городков, на его взгляд, продолжалось вплоть до 1398 г.[552]

Но данная локализация может быть оспорена. Еще в 1951 г. Л.А. Голубева указала, что раскопки на старом Белоозере так и не выявили каких-либо остатков укреплений[553]. Если это так, то говорить о том, что оно представляло собой город, не приходится. Между тем летописные известия говорят именно о двух белозерских городках. Возникал парадокс — или ошиблись археологи, либо на Белоозере существовал другой, неизвестный нам город. Последнее представить было невозможно, и поэтому еще в 1959 г. А.М. Сахаров посчитал, что «Л.А. Голубева не привела никаких существенных доказательств, отвергающих подлинность летописных известий о наличии укреплений в Белоозере»[554]. Но лишь позднее выяснилось, кто же был все-таки прав в этой полемике. Это было сделано С.Д. Захаровым. Обратившись к итогам работ Белозерской экспедиции 1949–1965 гг., он заметил, что в ходе раскопок было выявлено чрезвычайно малое количество Материалов XIV в. Привлечение новых археологических методов определения дат, появившихся лишь в последнее время, позволило ему пересмотреть датировку основных этапов развития города. Оказалось, что расцвет старого Белоозера необходимо относить ко второй половине XII — началу XIII в., то есть к домонгольскому периоду. Во второй половине XIII в. город начинает приходить в упадок — прослеживается значительное сокращение застроенной площади. Размеры поселения XIV в. не идут ни в какое сравнение с территорией, которую город занимал во второй половине XII в. Проанализировав летописные известия о эпидемиях 1352 и 1363–1364 гг.[555], он пришел к выводу, что их данные не позволяют связывать моровые поветрия и перенос города.

Подтверждение своим наблюдениям С.Д. Захаров нашел в правой грамоте, датируемой 1490–1492 гг. и составленной по судебному делу о принадлежности деревне Крохинская, стоявшей на месте старого Белоозера, между Ферапонтовым монастырем и Белозерском. В текст грамоты включены еще три документа, подтверждавшие права монастыря на это владение[556]. В ходе разбирательства сторонами были заслушаны свидетели из числа «старожильцев». Из их показаний выяснилось, что при князе Андрее Дмитриевиче (1389–1432) деревня Крохинская принадлежала сыну боярскому Гавриле Лаптеву, который жил даже не в самой деревне Крохинская, а в соседнем селе Великом. Он умер бездетным, и его владения, как выморочные, князь Андрей Дмитриевич взял «за собя». Далее была прослежена владельческая судьба имения и выяснилось, что в Ферапонтов монастырь деревня Крохинская была дана сыном князя Андрея Иваном Андреевичем в 1434/35 г. Все это позволило исследователю утверждать, что, по данным археологии, старое Белоозеро XIV в. должно быть названо скорее рядовым поселением, нежели городом[557].

Тем не менее «Список городов русских» и летописные своды 1493 и 1495 гг. прямо говорят о наличии на Белоозере двух городков, хотя и не раскрывают их названий. Это сделала позднейшая Устюжская летопись, сообщающая под 1389 г., что Дмитрий Донской «третьему сыну своему князю Андрею дасть город Можаеск, а на Белеозере два города: Каргалом да Каргополь, а преже того было Белозерское княжение»[558]. Местонахождение Каргополя известно. Где же находился Карголом? А.И. Копанев выяснил, что к востоку от современного Белозерска по актам XV–XVI вв. известна волость Карголома[559]. Очевидно, где-то в этом районе, на южном берегу озера Белого, и лежал город Карголом, давший название одноименной волости. Имя его упоминается составителем Никоновской летописи, помещающим под 1487 г. известие о том, что «князь великий Иванъ Васильевичь всеа Русии царя Махметъ-Аминя изъ своей руки посадилъ на царство въ Казани, а коромолныхъ князей и улановъ смертию казнилъ и иныхъ коромолниковъ; а царя Алегама съ царицею послалъ князь великий въ заточение на Вологду, а матерь его и братию его и сестры послалъ князь великий въ заточение на Белоозеро в Карголомъ»[560].

Гораздо больший интерес для нас представляет другое известие Никоновской летописи, помещенное под следующим, 1488 г.: «Того же лета повелениемъ великого князя Ивана Васильевича поставиша градъ новъ на Белоозере въ Карголоме, а от старого города за 10 верстъ»[561]. Аналогичное сообщение имеется в Софийской первой летописи[562]. Софийская вторая летопись о том же событии говорит: «Того же лета городъ Белоозеро заложили»[563]. Таким образом, оказывается, что современный Белозерск (так называться он стал лишь при Екатерине II с 1777 г., а до этого именовался Белоозеро) получил статус города только в 1488 г. с закладкой укреплений. До этого данную роль играл располагавшийся в 10 верстах от него Карголом.

Это известие позволяет говорить, что перенос центра Белозерского княжества в современный Белозерск относится лишь к концу XV в. и объяснялся тем, что прежние укрепления Карголома были уничтожены во время московско-новгородской войны 1398 г.

Замечание летописца в известии 1488 г. о том, что Карголом был «старым городом», позволяет соотнести его с сожженным новгородцами «старым» городком. Другим — «новым городком» являлся Каргополь. Это предположение подтверждается тем, что известие 1398 г. застает здесь не только местных князей, но и великокняжеских воевод, а именно с Каргополем, как мы видели выше, летописец связывает первые следы московского влияния в этом крае.

С учетом сказанного ранее мы можем говорить о том что центром Белозерского княжества в домонгольский период являлось Старое Белоозеро. Но затем, судя по археологическим данным, оно приходит в упадок. Вероятно, это было связано с политической борьбой конца XIII в. и утратой белозёрскими князьями своего самостоятельного статуса. Позднее роль центра края начинает играть Карголом. Это подтверждается тем, что именно здесь сформировалась территория, которой местный княжеский род владел сообща[564]. Ее границы позднее определил С.З. Чернов, выяснивший размеры области, подсудной белозерским наместникам[565].

Начало проникновения московских князей на Белоозеро относится к первой четверти XIV в., когда брат Калиты князь Афанасий Данилович, женившись на дочери князя Василия Глебовича Анне, вместе с ее рукой в качестве приданого получил земли в Каргополе. Этот брак также привел к тому, что тесть Афанасия Даниловича — Василий Глебович и его племянник Роман Михайлович начинают служить московским князьям.

Жена Афанасия Даниловича пережила своего мужа, скончавшегося в 1322 г., и после его смерти по-прежнему значилась номинальной владелицей каргопольских земель, хотя фактически ими распоряжались московские князья в лице Ивана Калиты и его старшего сына Семена Гордого. К сожалению, у нас нет сведений, когда она умерла. Можно лишь полагать, что она скончалась после смерти Ивана Калиты, но до 1348 г., поскольку в составленном в этом году договоре Семена Гордого с братьями о ней говорится как об умершей[566]. Детей у Анны от брака с Афанасием, очевидно, не было, и, по тогдашним правилам, ее приданое после кончины должно было возвратиться в род белозерских князей. Судя по составленному нами родословию каргопольской ветви белозерских князей, первым в очереди на получение выморочного удела Анны стоял ее племянник князь Семен Михайлович (братья Анны Федор и Михаил, как мы выяснили, упоминаются лишь в 1338 г., причем последний в этом году был убит).

По меткому замечанию Ф. Энгельса, «для рыцаря или барона, как и для самого владетельного князя, женитьба — политический акт, случай для увеличения своего могущества при помощи новых союзов; решающую роль должны играть интересы дома…»[567]. Не являлись исключением из этого правила московские князья. Обязанные возвратить выморочный удел Анны в род белозерских князей, они, судя по всему, предпочли отдать его не ближайшему по очереди — племяннику Анны князю Семену Михайловичу, а более далекому, но зато верному — сыну служившего Москве Романа Михайловича — князю Федору Романовичу. Юридически это было оформлено в виде брака сводной сестры Семена Гордого Феодосии с Федором Романовичем, заключенного, возможно, еще при жизни Анны. Последний вместе с невестой в качестве приданого получал те земли, которые московские князья и так должны были отдать в белозерский княжеский дом. При этом москвичи продолжали сохранять фактический контроль над этими владениями, поскольку Федор Романович, получивший их «из руки» Семена Гордого, если и распоряжался ими, то, судя по всему, лишь сохраняя остатки прежних суверенных прав.

Несомненно, что первый претендент из рода белозерских князей в очереди на выморочное имущество Анны князь Семен Михайлович был крайне раздосадован подобной операцией, и, очевидно, именно этим обстоятельством объясняется то, что он в итоге оказался на службе у суздальских князей, которые в середине XIV в. пытались оспаривать великокняжеский стол у Москвы.

Князь Федор Романович Белозерский погиб вместе с сыном Иваном на Куликовом поле. С их смертью эта ветвь белозерских князей пресекалась в мужском колене, а единственной ее представительницей оставалась вдова Федора Романовича Феодосия. В ее руках сосредоточились владения двоякого рода: в Каргополе, которые являлись ее приданым и представляли ее личную собственность, и владения мужа в Карголоме, составлявшие часть родового достояния всего клана белозерских князей. Проследим их дальнейшую судьбу.

Русское земельное законодательство вплоть до XVIII в. четко разделяло два вида земельных владений: родовые и благоприобретенные. Если последними их владелец мог распоряжаться свободно, то относительно родовых существовали известные ограничения, направленные на сохранение их в роду. Поэтому из владений в Карголоме Феодосии в качестве «прожитка» досталась лишь их часть. Впоследствии они достались московским князьям. Их перечень содержит духовная грамота 1389 г. Дмитрия Донского: «А что ми дала княгини Федосья Суду на Белеозере, да Колашну, и Слободку, и что благословила княгиню мою Городком до Волочкомъ, та места ведает княгиня Федосья до своего жывота, а по ее жывоте то княгини моей»[568]. Что же касается каргопольских владений, то они представляли собой приданое Феодосии. Поскольку ее муж и сын погибли, владения Феодосии оказывались выморочными и после ее смерти должны были отойти «в ее род», то есть к все тем же московским князьям. Судя по тому, что из сообщения летописца о московско-новгородской войне 1398 г. в Каргополе оказываются воеводы великого князя, эти земли достались старшему сыну Дмитрия Донского — Василию I. Именно с этого времени расходятся исторические судьбы Каргополя, ставшего владением великокняжеской ветви московского княжеского дома и затем образовавшего самостоятельный Каргопольский уезд, и Белоозера, доставшегося, в лице князя Андрея Дмитриевича, можайской линии московских князей.

Выяснение способа приобретения московскими князьями владений на Белоозере позволяет затронуть еще один любопытный историко-географический вопрос. Речь идете так называемых «Печорских актах» — грамоте 1294–1304 гг. великого князя Андрея Александровича о порядке обеспечения великокняжеских ватаг в их походах на море[569], грамоте 1328–1339 гг. великого князя Ивана Даниловича Калиты о пожаловании печорским сокольникам Жиле с товарищами льготных прав[570]; грамоте 1329 г. великого князя Ивана Даниловича Калиты и Великого Новгорода о поручении Печорской стороны в ведение Михаила с ватагой для морского промысла[571]; грамоте 1363–1389 гг. великого князя Дмитрия Ивановича Донского о пожаловании Андрея фрязина Печорою в кормление[572]. К этим актам примыкает свидетельство «Предисловия летописца княжения Тферскаго», в котором его автор, перечисляя владения тверского князя Александра Михайловича, сообщает, что тот владел «землею Рускою… даже до моря Печерскаго»[573].

Из них выясняется, что Печорой с конца XIII в. по вторую половину XIV в. последовательно владели великие князья — сначала Андрей Александрович Городецкий, затем Александр Михайлович Тверской, которого сменил Иван Калита, а позднее владельцем Печоры стал Дмитрий Донской. Хотя эти акты вошли в научный оборот достаточно давно, в литературе до сих пор не было высказано мнения по поводу того, каким образом данным князьям досталась Печора.

Между тем выше нами было показано, что на рубеже XIII–XIV вв. белозерские князья переходят на службу к великому князю Андрею Александровичу, затем служат Михаилу Тверскому, а позднее — московским князьям. Судя по всему, печорские владения были связаны с Каргополем — именно сюда с Печоры шел громадный поток пушнины, который здесь обрабатывался и далее направлялся в различные места. Любопытно, что вплоть до XIX в. основным промыслом в Каргополе являлась выделка беличьих мехов — еще в 70-х гг. XIX в. тут выделывалось До 2 млн. шкурок белок. Упоминание в указанных грамотах Новгорода говорит о том, что в XIII–XIV вв. Каргополь представлял собой «сместное» владение Новгорода и указанных князей, подобно тому как тот же статус имели Вологда, Волок и другие подобные земли[574].

Глава 4

Углич

Вопрос о времени присоединения Углича к Москве

Духовная грамота 1389 г. Дмитрия Донского после;и среди «купель своего деда» упоминает Углич, который б выделен четвертому сыну московского князя Петру[575].

Данные об этом городе за XIV в. крайне скудны и относятся к тому времени, когда он уже являлся московским владением. Под 1386 г. сообщается об участии угличской рати в походе Дмитрия Донского на Новгород[576]. Шестью года раньше угличане принимали участие в Куликовской битве. Но больший интерес для нас представляют два летописных известия начала 70-х гг. XIV в., из которых явствует, что претензии на Углич в это время предъявляла Тверь[577]. Одно из них под 1371 г. сообщает, что тверской князь Михаил Александрович, боровшийся с Дмитрием Донским сжег Углич. Как справедливо отметил В.А. Кучкин, данное обстоятельство позволяет говорить о распространении власти Москвы на этот город[578]. Новую попытку отобрать Углич у Дмитрия тверской князь предпринял в 1375 г.[579] но после поражения в последовавшей затем московско-тверской войне был вынужден окончательно отказаться своих претензий на Углич. Собственно этими четырьмя известиями и исчерпываются все сведения общерусских летописей об Угличе за XIV в.

Когда же этот город перешел под власть Москвы? Некоторый свет на историю Углича в интересующий нас период могли бы пролить местные летописи. Но с ними дело обстоит не так просто.

А.Н. Насонов, обнаруживший в Ермолинской летописи чисто угличские известия, полагал, что в Угличе, как и в других крупных русских городах, также велось самостоятельное летописание[580]. Действительно, угличский историк XIX в. Ф.Х. Киссель сообщал о наличии в его распоряжении до пяти местных летописей и различных списков с них, которые восходят древностью до времен убийства царевича Дмитрия, то есть до конца XVI в.[581] Н.Д. Русинов, изучавший угличское летописание, полагал, что местная летопись была составлена в начале XVI в. при сыне Ивана III Дмитрии, княжившем в Угличе, который дал поручение монаху Переславского Троицкого монастыря Даниилу составить угличскую летопись. Мы не знаем, сохранилась ли она впоследствии. Во всяком случае, следующим этапом угличского летописания стал местный летописец, составленный вскоре после Смутного времени. Уже в XVIII в. этот источник подвергся коренной переработке. Результаты этой работы дошли до нас в целом ряде списков XVIII–XIX вв., которые распадаются на два вида — так называемые Супоневскую и Серебренниковскую летописи[582]. Первая из них — Супоневская[583] — представляет из себя компилятивный труд автора XVIII в., использовавшего данные каких-то общерусских летописей, жития местных святых и «Повесть о разорении града Углича» в Смутное время. Но применительно к задачам нашего исследования она мало что может дать, поскольку, говоря об истории Углича с древнейших времен, она, как и общерусские летописи, молчит о судьбах города в XIV в.

Несколько более древняя, но относящаяся все к тому же XVIII в. Серебренниковская летопись была составлена жителем Углича Григорием Дмитриевичем Серебренниковым. Хотя в ней излагаются те же сведения, что и в Супоневской, но относительно подробнее и детальнее, за счет того, что было использовано больше источников, поименованных в ней: жития Даниила Переславского и угличских святых, местные «старособранные летописания», летописец московский времен Федора Ивановича», «землемеро-писцовые книги» и т. д. В отличие от Супоневской летописи Серебренниковская содержит данные о князьях, правивших Угличем в XIV в.[584] Но относиться к этому источнику надо очень осторожно, поскольку он считается буквально напичканным фактическими и хронологическими ошибками. По сути, он представляет собой не летопись в привычном нам понимании этого термина, а произведение историографической мысли XVIII в.[585] Тем не менее, несмотря на ошибки в хронологии, из нее все же можно извлечь определенные сведения по истории Углича за XIV в.

Под 1343 г. Серебренниковская летопись сообщает, что после смерти великого князя Андрея Александровича, владевшего Угличем, московский великий князь Семен Гордый «на Углеческое княжение в то же лето посаждает сродника своего из княжескаго рода, из невластодержавных и менших князей, — именем Константин, по реклу Улемца», который княжил здесь 12 лет[586]. Это достаточно редкое прозвище носил князь Константин Федорович Улемец, сын князя Федора Ростиславича Ярославского и Смоленского, умершего в 1299 г. Никаких сведений о нем в летописи не сохранилось. Кроме того, что он был вместе с отцом и братом Давыдом впоследствии канонизирован, мы не знаем — где он княжил, был ли женат и имел ли детей.

После него великим князем Иваном Красным (последний, по летописцу, ошибочно назван сыном Семена Гордого, хотя в действительности был его братом) в 1356 г. на угличский стол был посажен следующий князь, также по имени Константин, который княжил здесь вплоть до своей кончины в 1385 г. «Сей Константин, — добавляет летописец, — бысть от местных княжений владетель прежде черноземских людей»[587]. Таким образом, видим, что и местные угличские летописи, относящие начало московского влияния в Угличе к 40-м гг. XIV в., также ничего не говорят о том, каким способом, а главное — когда этот город был присоединен к Москве.

Некоторый свет на это проливает наблюдение Л.И. Ивиной, отметившей, что неподалеку от города, на месте нынешнего села Прилуки на левом берегу Волги, в XIV в. возникает Рождественский монастырь. Об истории обители за целый век ее существования известен лишь один факт — в 30-х гг. XIV в. в ее стенах принял иночество Павел Обнорский, уроженец Москвы, ставший позднее учеником Сергия Радонежского[588]. Данный факт, хотя и весьма косвенно, все же подтверждает сообщение духовной грамоты 1389 г. Дмитрия Донского о том, что начало московского проникновения в Углич действительно следует относить ко временам Ивана Калиты.

Таким же образом Углич попал под власть Москвы? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны решить эту проблему — являлся ли в XIV в. Углич самостоятельным городом, имевшим собственных князей, или же частью другого княжества? Для этого мы должны обратиться к «Списку русских городов дальних и ближних».

О принципах составления «Списка русских городов»

В целом ряде русских летописей (I и IV Новгородской, Воскресенской, Уваровской и др.[589]) встречается список, начинающийся словами: «А се имена всем градом рускым дальним и ближним», получивший в историографии название «Списка русских городов дальних и ближних». Он представляет собой перечень из более чем 350 городов, разбитых на восемь групп: болгарские, польские, киевские, валашские, литовские, смоленские, рязанские, залесские. Впервые его детально рассмотрел М.Н. Тихомиров. Датировав этот источник 1387–1392 гг., историк полагал, что он мог происходить из новгородских торговых кругов, по своим контактам тесно связанных с различными городами в русских землях и Великом княжестве Литовском. Основанием для этого вывода послужило то, что наиболее ранний из дошедших до нас вариантов «Списка» содержи именно в новгородской летописи[590].

Однако это мнение не нашло поддержки среди историков. Б.А. Рыбаков, обнаружив, что целая группа упомянутых в «Списке» городов именуется как «залесские», полагал, что автора этого источника следует искать «где-то на Киевщине или на Волыни, для которого и Москва и Новгород всегда были Залесской землей»[591] Л.В. Черепнин, возражая им обоим, высказал предположение, что автором «Списка» мог быть один из гостей-сурожан, хорошо знакомых по своим торговым делам с географией русских и литовских земель[592]. Действительно, купцы из крымского города Сурожа (ныне Судак) вели огромную, по размаху, торговлю между Крымом, Русью, Литвой и Ордой отлично знали все торговые пути Восточной Европы, забираясь в самые глухие ее уголки.

Таким образом, видим, что в литературе сразу по выходе статьи М.Н. Тихомирова было высказано несколько предположений об авторстве и целях создания «Списка». Но ни одну из этих версий нельзя признать убедительной. Решить задачу, кто же являлся автором «Списка» и с какой целью он был составлен, можно лишь только тогда, когда будут выяснены принципы, которыми руководствовался его составитель при перечислении городов.

Это осознавал уже М.Н. Тихомиров. Признавая, что нам «неизвестен сам принцип, по которому города помещены в "Списке", он все же высказал предположение, что основой документа могли послужить дорожники и различного рода "хождения". Возможно также, что были использованы не дошедшие до нас чертежи, подобно тому как более поздняя "Книга Большому Чертежу" являлась своего рода пояснением к карте»[593]. Против этого решительно возражал Б.А. Рыбаков: «Общим является… беспорядочное описание городов: в списке рядом стоят города, отстоящие друг от друга на многие сотни километров; переход от одного района к другому бывает совершенно неожиданным. Очевидно, географический порядок не был особенно важен для составителей; мы должны отбросить предположение о том, что эти списки могли быть дорожниками, так как города здесь не следуют друг за другом в порядке каких бы то ни было путей»[594].

Другой вопрос, который задавали исследователи, заключался в том, какой смысл был в составлении столь подробного «Списка русских городов», располагавшихся не только на территории собственно русских княжеств, но и Литвы, Польши, Молдавии и даже Болгарии. Е.П. Наумов, датировав этот документ 1394–1396 гг., обратил внимание на то, что именно на этот период приходятся попытки раздробить единую русскую митрополию. Поэтому он предположил, что инициатором создания такого свода сведений о русских городах мог стать митрополит Киприан, претендовавший на расширение сферы церковного влияния киевской (а к тому времени фактически уже московской) митрополии[595]. С этим предположением можно было бы согласиться, если бы не одно обстоятельство — несмотря на то что в «Списке» перечислены более 350 городов XIV в., включая и самые мелкие, назвать его исчерпывающим нельзя — в нем напрочь отсутствуют города Тверского княжения, одного из главных русских княжеств этого времени.

А.В. Подосинов, так же как и Б.А. Рыбаков, обратил внимание на то, что целая группа городов именуется «Залесскими». При этом он выяснил, что термин «залесский» в сохранившихся источниках до XIV в. встречается всего лишь один раз — в уставной грамоте смоленского князя Ростислава Мстиславича 1136 г.[596] Вместе с тем, отыскивая принцип, на котором был построен «Список», он не согласился с Б.А. Рыбаковым, что в построении текста документа нет никакой системы. Обнаружив, что в центре документа помещен раздел о смоленских городах, он считал, что перечисление городов все же имеет определенный порядок — оно идет от городов, наиболее удаленных от Смоленска к расположенным ближе к нему. Поэтому он предположил, что «Список» был составлен жителем Смоленска. Таким образом, составитель «Списка», находившийся в Смоленске, описывал русские города как бы по направлению к себе[597]. Но следует признать, что данная версия является не более чем игрой ума. В частности, А.А. Юшко отметила, что среди смоленских городов, перечисленных в «Списке», обнаруживается значительное число пропусков. Кроме того, по ее мнению, необъяснимым для смолянина является факт помещения Козельска и Оболенска как среди городов смоленских, так и среди литовских[598].

Важным шагом в решении данного вопроса стали выводы В.Л. Янина, указавшего, что различные варианты «Списка» хотя и незначительно, но все же отличаются между собой: на протяжении XIV — первой половины XV в. происходила определенная корректировка данных этого документа. В течение этого времени границы между Литвой и Русью менялись, что отразилось в отнесении тех или иных городов к различным их группам. Все это позволило историку датировать создание «Списка» временем между 1375 и 1381 гг.[599]

Интересные наблюдения сделал В.А. Кучкин. Он выяснил, что, помимо тверских, в «Список» не попал и ряд других городов, которые уже существовали в XIV в., — Углич (на это уже обращал внимание М.Н. Тихомиров[600], Устюжна, Чухлома, Шерна[601]. Этот перечень городов, существовавших в XIV в., но не вошедших в «Список», можно расширить. Таков, к примеру, подмосковный Перемышль на реке Моче (к западу от нынешнего Подольска), впервые упоминаемый летописью в 1370 г.[602] и который по идее должен был бы фиксироваться «Списком», даже с учетом разногласий историков по поводу времени составления этого источника. Более того, обратившись к духовным и договорным грамотам московских князей XIV в., видим, что в них упоминаются и другие городки, располагавшиеся в их владениях: Радонеж, Вышгород на Яхроме, Тушков, Хатунь, Кашира. Часть из них могла возникнуть лишь в самом конце XIV в., как, например, Кашира, но большинство из них все же существовало и моменту составления перечня. Таким образом, можно прийти к выводу, что «Список» содержит названия далеко не всех русских городов, имевшихся в последней четверти XIV в.

О.И. Хоруженко отметил многослойность «Списка» и сделал вывод о его последовательном редактировании[603]. В частности, в позднейшие списки памятника (уже в начале XVII в.) были внесены тверские города, отсутствующие в более ранних.

Что же служило для составителя «Списка» критерием для помещения в свой перечень того или иного русского города? Здесь перед исследователями встает задача выяснить — что же следует понимать под самим понятием «город». Следует учитывать, что на протяжении столетий это понятие изменялось, наполнялось новым содержанием. Исследователями русского Средневековья при определении этого термина подчеркивалась необходимость выяснения наличия у того или иного населенного пункта укреплений, торгово-промышленного населения, его административного значения и т. п. факторов, которые позволили бы отнести конкретное селение к разряду городов. Но при этом необходимо осознавать тот простой факт, что подобная классификация представляет, по сути, лишь попытку упорядочения наших знаний о прошедшем времени, является плодом мысли современного историка, а у людей Средневековья имелись свои критерии для определения понятия «город».

Историками было давно подмечено особое внимание автора «Списка» к городским укреплениям, выделение из числа прочих каменных крепостей (к примеру, при названии Москвы сделана помета «камен», отмечающая наличие каменного кремля, построенного в 1367–1368 гг.). Но, как показали исследования А.А. Юшко, наличие укреплений характерно как для входящих в состав «Списка» городов, так и для не включенных в него.

Укреплениями мог располагать и город в привычном для нас понимании этого термина, и небольшой укрепленный феодальный замок, не имевший никакого другого значения (торгового, ремесленного), кроме как военного. Поэтому другим критерием могло бы стать наличие у поселения торгово-ремесленного населения, жившего на посадах. Но археологические раскопки показали, что наличие или отсутствие посада характерно как для включенных, так и не включенных в «Список» городов.

Что же касается административной роли русских городов, выясняется, что в эту эпоху практически каждый из них (как вошедший, так и не вошедший в перечень) имел определенное административное значение. К примеру, включенные в «Список» Дмитров, Звенигород, Можайск были административными центрами, равно как не упомянутые перечнем Радонеж, Перемышль, Шерна-городок[604]. Все это заставляет искать иные объяснения тех принципов, на основании которых тот или иной пункт был включен а «Список».

Прежде всего, обращает на себя внимание обилие перечисленных в нем городов. При этом целый ряд из них упоминается только в «Списке» и не встречается в летописях. Все это позволяет думать, что в распоряжении составителя перечня имелся некий исходный документ, в котором перечислялись эти города, а сам «Список» является лишь выдержкой из этого источника.

Очевидно также, что непонятный для нас хаотический принцип перечисления в нем городов имел свой вполне определенный смысл, и понятно, что тот исходный документ, копией которого является «Список», должен был быть составлен с определенной целью.

Судя по всему, он преследовал задачи фискального обложения. Думать так позволяет тот общеизвестный факт, что в указанное время княжества Северо-Восточной Руси должны были платить дань в Орду. Очевидно также что ордынский «выход» носил регулярный характер и требовал составления определенных росписей, где указывались бы раскладки сумм, которые должен был платить каждый из князей. Действительно, если мы наложим данные «Списка» на политико-административную карту того времени, то увидим, что основным критерием перечисления городов является их принадлежность к тому или иному княжеству или уделу. После перечисления владений одного князя начинается описание городов другого. Применительно к территории собственно Московского княжества сначала идет описание владении великого князя Дмитрия Ивановича Донского, а затем его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховской и т. д.

Таким образом, можно предположить, что основой для «Списка» послужил перечень русских городов, которые были обязаны платить дань Орде, из которого были исключены указания раскладки сумм.

О существовании подобных документов, носивших название «дефтери», но не дошедших до нашего времени, известно из договорных грамот московских князей XV в. В них постоянно встречается условие о том, что удельный князь не должен был «знать» Орды и платить ордынскую дань только через великого князя: «А Орда знати и ведати мне, великому князю. А тобе Орды не знати. А имати ми выход оу тобя по старым дефтерем, по крестному целованью. А коли яз, князь велики, выхода в Орду не дам, и мне и у тобя не взяти»[605].

Дефтери, определявшие суммы ордынского «выхода», хранились в великокняжеской казне. Об их важности свидетельствует тот факт, что в перемирной грамоте 1447 г. между Василием Темным с Иваном Андреевичем Можайским и Михаилом Андреевичем Белозерским особая статья предусматривала возвращение захваченных во время феодальной войны документов в великокняжескую казну: «А что есмя поймали во князя великого казне грамоты докончалные, и ярлыки, и дефтери, и иные какие грамоты, и нам те грамоты все отдати по целованию»[606].

Впервые термин «дефтери» в составе духовных и договорных грамот московских князей зафиксирован в докончании Василия Темного с галичскими князьями Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным 1434 г.: «А оу вас ми имати въ выход по старымъ девтеремъ, по крестъному целованию»[607].

В связи с этим встает вопрос — насколько далеко шла «старина» дефтерей? Из договорной грамоты 1428 г. Василия Темного с князем Юрием Дмитриевичем Галицким видим, что раскладка сбора дани с владений удельных князей московского дома была установлена во времена Дмитрия Донского: «А дань и ямъ давати мне съ своее отчины изъ Галича с волостьми по давному, какъ еси давалъ отцу моему, великому князю»[608]. Действительно, в духовной грамоте Дмитрия Донского 1389 г. мы видим раскладку сумм ордынской дани, которую выплачивала вдова Дмитрия Евдокия с тех своих волостей, которые находились в уделах ее сыновей. Так, с Коломны Василий I должен был платить в Орду 342 руб. В счет этой суммы княгиня давала ему с коломенской волости Песочны 47 руб., с Канева 22 руб. Со звенигородского удела Юрия сумма ордынского выхода составляла 272 руб. С принадлежавших княгине четырех звенигородских волостей Евдокия должна была отдавать 113 руб. и т. д.[609] Подобные раскладки сумм ордынского выхода видим и в докончании Дмитрия Донского с Владимиром Андреевичем Серпуховским 1389 г.: «А ординьская тягость, так же и проторъ, дати мне брату своему старейшему и отцю, и сыну моему, князю Василию, съ своего оудела и со княгинина оудела Оульянина, съ твоее трети, в пять тысячь руб. триста рублевъ и дватцать руб. А прибудет ли, оубудет ли, ино по розочту»[610]. Эти же суммы, следовавшие с удела Владимира Андреевича Серпуховского, фигурируют в договорных грамотах серпуховского князя с Василием I 1390 и 1401/02 гг., духовной грамоте Владимира Андреевича начала XV в.[611] Из двух последних документов узнаем, что помимо ордынского выхода в 5 или 7 тысяч рублей, следовавших с Московского княжества, отдельно собиралась дань и с других великих княжеств, в частности Нижегородского, с которого шло полторы тысячи рублей: «новогородцскои выход, в полторы тысячи рублев»[612].

Когда же были установлены эти размеры платежей в Орду? Судя по тому, что в первом московско-серпуховском соглашении 1366 г. упоминаются еще прежние размеры ордынской дани: «А ординьская тягость и проторъ дати ти мне, брату своему старейшему, съ своего оудела по давнимъ сверткомъ»[613], можно полагать, что это произошло в промежуток между 1366 и 1389 гг.

Русские летописи сообщают, что на исходе 1374 г. состоялся княжеский съезд «великъ в Переяславли», продолжавшийся до марта следующего года. И хотя летописец говорит, что «отъвсюду съехашася князи и бояре»[614], в этот город приехали далеко не все русские князья. Как выяснил В.А. Кучкин, отсутствовали представители тверского княжеского дома, находившиеся в тот момент в крайне враждебных отношениях с Москвой. Несомненно, что данный съезд стал важной политической вехой в истории Северо-Восточной Руси. Правда, оценить всю значимость этого события мешает то обстоятельство, что летописец ни слова не говорит о повестке заседаний этого съезда, а фиксирует лишь рождение во время съезда у Дмитрия Донского сына Юрия. По предположению В.А. Кучкина, главным вопросом в Переславле была проблема отношений с Ордой, которые все более обострялись[615]. Тремя годами раньше московский князь, боровшийся с Михаилом Александровичем Тверским, пытавшимся с помощью Орды получить стол великого Владимирского княжения, вынужден был пообещать Мамаю «великы посулы»[616].

Однако летом 1374 п московский князь, по-видимому, отказался от реализации тех денежных «великих посулов», которые он обещал Мамаю в 1371 г. Рогожский летописец под 1374 г. поместил сообщение, что «князю великому Дмитрию Московьскому бышеть розмирие съ тотары и съ Мамаемъ»[617]. Очевидно, на Переславском съезде 1374 г. обсуждались размеры платежей ордынского выхода с русских княжеств. Можно предположить, что именно тогда и была составлена роспись сумм дани, причитавшихся к уплате с каждого из князей. Поскольку тверские князья в Переславле не присутствовали, в него не вошла раскладка дани с тверских городов. Именно этот источник и послужил основой для летописного «Списка русских городов дальних и ближних», в котором были изъяты конкретные суммы платежей в Орду и так же, как и в исходном документе, отсутствует перечисление городов Тверского княжества. Таким образом, составление исходного документа, послужившего основой «Списка», можно датировать 1374–1375 гг., то есть приурочив его к проведению Переславского съезда русских князей в самом конце 1374 г. и первые месяцы 1375 г.

Тот факт, что этот документ, определявший размеры ордынского «выхода» и который стал основой для «Списка», был составлен именно при Дмитрии Донском, подтверждается другими источниками. Пространная летописная повесть о Куликовской битве рассказывает о том, что летом 1380 г., еще до похода на Русь, «нача Мамай слати къ князю Дмитрию выхода просити, како было при Чанибеке цари, а не по своему докончанию. Христолюбивый же князь, не хотя кровопролитья, и хоте ему выход дати по крестьяньской силе и по своему докончанию, како с ним докончалъ. Он же не въсхоте…»[618].

Невыясненным остается для нас вопрос — почему кроме собственно русских городов в «Список» были включены и другие, находившиеся за пределами Северо-Восточной Руси, — литовские, болгарские и т. д.? В первой главе нашего исследования было показано, что подобные платежи шли татарским ханам также и с захваченных Великим княжеством Литовским других русских земель. Вместе с тем возникает определенное недоумение — «Список» перечисляет и собственно литовские города; такие как Вильно, с которых дань в Орду никогда не собиралась. Ответ на это дает упоминавшийся нами в первой главе ярлык 1506–1507 гг. крымского хана Менгли-Гирея литовскому великому князю Сигизмунду, в котором читаем: «Ино первые цари, дяды наши, и царь отецъ нашъ пожаловалъ которыми ярлыки, а потомъ и мы которымъ ярлыкомъ пожаловали, милуючи, Жикгимонта брата нашого, въ Литовской земли столецъ ему дали есмо»[619]. Из этого документа вытекает, что литовские государи признавали над собой верховенство хана. Но зависимость эта была чисто формальной, которую Литва пыталась использовать в своих планах. В том же ярлыке читаем: «Ино мы, повышая брата нашого… Псковъ и Великий Новгородъ пожаловали дали есмо, и Резань и Переясловль въ головахъ, люди, тмы, городы и села, и дани и выходы, и зъ землями и зъ водами и съ потоками, к Литовскому столцу придали есмо»[620]. Понятно, что говорить в начале XVI в. о «пожаловании» крымским ханом своего литовского данника Новгородом, уже присоединенным к Москве, Псковом и Рязанью, до юридической ликвидации самостоятельности которых оставались считаные годы и которыми фактически распоряжалась все та же Москва, можно было только на бумаге. Тем самым становится понятным — почему в «Список» была включена территория Литвы.

Что же касается записанных в перечень городов дунайской Болгарии, то известно, что после окончания походов Батыя сюда вторглись возвращавшиеся из Венгрии и Далмации татарские войска. Занятая внутренней борьбой Болгария не смогла организовать отпор татарам и была вынуждена платить хану дань. Впрочем, зависимость Болгарии от татар в первые годы после нашествия носила временный характер, поскольку страна в этот период подвергается различным нашествиям со стороны как византийских, так и венгерских войск. Но уже с 70-х гг. XIII в. татарские набеги на болгарские земли становятся обычным явлением. После опустошительного татарского нашествия 1285 г. болгарский царь Георгий Тертерий был вынужден признать зависимость от Ногая, которому в заложники послал сына. И на этот раз господство татар в Болгарии носило временный характер — сын Тертерия Федор-Святослав в начале XIV в. смог освободиться от власти татар и на протяжении почти всей первой четверти XIV в. правил самостоятельно. И хотя утверждение Федора-Святослава на болгарском престоле положило конец татарскому игу в Болгарии, оно не могло приостановить процесса феодального дробления страны.

В середине XIV в. страна фактически распадается на три отдельных царства. Черноморское побережье от устья Дуная до Варны еще с начала XIV в. составляло вполне независимое владение. Тырновский царь Иван-Александр (1331–1371) еще при своей жизни около 1363 г. сам Раздробил свои владения на две части, выделив старшему сыну Ивану Страцимиру область Видина, а другого сына, Ивана Шишмана, сделал своим соправителем[621]. Разумеется, в подобных условиях не могла возобновиться зависимость отдельных болгарских царств от татар, тем более что некоторые из болгарских феодалов сами старались установить непосредственные отношения с Ордой. Именно на этом последнем этапе полусамостоятельного существования болгарских царств застает их «Список».

Таким образом, видим, что «Список» является своего рода экстрактом, выжимкой из некоего документа, составленного около 1375 г. и определявшего размеры и порядок уплаты ордынской дани. До поры до времени, судя по договорным грамотам московских князей, данный документ являлся действующим. Но к середине XV в. из-за изменения политической обстановки (фактический распад Золотой Орды на отдельные ханства) он утратил силу.

Именно к этому времени (30-м — началу 50-х гг. XV в.) и относится составление «Списка»[622]. Из исходного документа, послужившего основой для его создания, как неактуальные, были убраны суммы ордынского выхода. При этом сведения о политической принадлежности отдельных городов составителем «Списка» не редактировались, а остались по состоянию на 1374–1375 гг.[623]

И хотя этот вывод представляется чрезвычайно важным, поскольку позволяет определить размеры территории, обязанной платить дань татарам, для целей нашего исследования главным является то, что в «Списке» не упоминается Углич, хотя известно, что этот город существовал еще в домонгольскую эпоху. Этот факт, а также выяснение принципа, на основе которого в «Список» включались города, позволяет говорить о том, что в XIV в. Углич не был самостоятельным городом, а являлся лишь частью другого княжества. Какого? Для выяснения этого вопроса мы должны обратиться к истории Углича в XIII–XIV вв.

Угличские князья XIII–XIV вв.

Угличские князья вели свое происхождение от старшего сына великого князя Всеволода Большое Гнездо Константина, которому отец в 1207 г. отдал Ростов «и инехъ 5 городовъ да ему къ Ростову»[624]. Летописец не называет поименно эти пять городов, и среди историков существовали разногласия по поводу того, какие именно города подразумевались в этом сообщении. Окончательно этот вопрос был решен при выяснении размеров территории, которую в конце XIV в. занимала Ростовская епархия. Поскольку церковное деление является всегда более архаичным, нежели современное ему административное, оказалось, что территория, подведомственная ростовскому архиепископу в конце XIV в., полностью совпадает с территорией Ростовского удела князя Константина Всеволодовича начала XIII в. Считается, что в нее, помимо Ростова, входили Белоозеро, Устюг, Ярославль, Молога и Углич[625].

В современной историографии родословие угличских князей представляется следующим образом. Младший сын Константина Всеволодовича Владимир (в крещении Дмитрий) получил Углич и стал первым собственно угличским князем. Он скончался в 1249 г.[626], оставив двух сыновей — Андрея (ум. 1261)[627] и Романа (ум. 1285)[628], которые последовательно были угличскими князьями. Князь Роман Владимирович, позднее канонизированный, потомства не оставил, Углич стал выморочным владением и перешел к ближайшим его родичам — князьям Ростовским, которыми в это время являлись Дмитрий и Константин Борисовичи. В конце XIII в. на угличском столе сел сын Константина Борисовича Ростовского Александр. Известие о его вокняжении летописец поместил под 1293 г.: «Седе… (Александръ Костянтиновичь на Оуглече поле»[629].

Эта схема перехода угличского стола во второй половине XIII в. от одного князя к другому довольно прочно утвердилась в литературе[630]. Тем не менее в отношении ее исследователи все же испытывали определенные сомнения. Виной тому — проблема так называемых «лишних» угличских князей. В этом легко убедиться, если познакомиться с местными угличскими летописями, которые использовал в своем очерке об Угличе Ф.Х. Киссель[631].

Укажем на то, что угличским именуется среди прочих великий князь Андрей Александрович. Впрочем, исследователи всегда критически относились к указанному труду, полагая, что учитель провинциальной гимназии, не являвшийся профессиональным историком, вряд ли мог в своей работе дать что-либо ценное, кроме баснословных преданий и легенд, не имеющих ничего общего с реальностью.

Но та же проблема встает и после знакомства с общерусскими летописями, в частности с Никоновской. Под 1255 г. она помещает следующее известие: «По велице дни светлыя недели, преставися князь Констянтинъ Углечский, сын Ярославль, внукъ Всеволожъ, правнукъ Юрья Долгорукаго, праправнукъ Владимера Маномаха, преправнукъ Всеволожъ, пращуръ Ярославль, прапращуръ великого Владимера, и понесоша тело его въ Володимеръ. И срете его братъ его князь Александръ Ярославичь съ отцемъ своимъ митрополитомъ Кириломъ, и со всемъ священнымъ съборомъ, и со всеми боары своими и со множествомъ народа; и положиша его въ церкви пречистыя Богородици въ Володимери»[632]. Кем был указанный князь Константин Угличский? Приведенная летописцем подробная генеалогическая справка и указание, что он являлся братом Александра Невского, не оставляют и тени сомнения о том, что речь идет о знакомом уже нам князе Константине Ярославиче Галичском, основателе династии галичских князей. Это подтверждает сообщение Тверской летописи под 1254 г.: «Преставися Константинъ Ярославичь Галицкий, и положенъ въ церкви святыа Богородица»[633]. Но почему же галичский князь Константин именуется угличским? Пытаясь ответить на этот вопрос, А.В. Экземплярский осторожно предположил, что, возможно, одновременно существовали другой князь с этими же именем и отчеством. Основанием для подобного утверждения ему послужила все та же Тверская летопись, где под 1255 г. говорится: «Преставися Константинь Ярославичь»[634]. По мнению историка, Никоновская летопись смешала этих двух лиц. Но изучать дальше этот вопрос он не стал[635].

Спустя два десятилетия, под 1278 г. Никоновская летопись поместила известие: «Того же лета преставися благоверный князь Андрей Ярославич и жена его Устиниа»[636]. На полях против этого известия имелась помета: «Андрей Ярославич углиц.». Н.М. Карамзин, читая это сообщение и опираясь на известные ему родословцы, писал: «Сей Андрей назван Ярославичем в Никоновской летописи: но он был сын Владимира Константиновича Угличьского, брата Василькова»[637]. Правда, при этом, как отметил А.В. Экземплярский, историограф забывает, что князь Андрей Владимирович скончался в 1261 г. и, «таким образом, Андрей Ярославич и жена его Устинья, умершие в 1278 г., остаются сами по себе, а Андрей Владимирович — сам по себе». Задав вопрос, кем являлся этот Андрей Ярославич, — исследователь отметил, что в это время нам известен только один Андрей Ярославич, сын Ярослава Всеволодовича. Но по той же Никоновской летописи он скончался гораздо раньше — в 1264 г.[638] Этот вопрос также остался открытым.

В главе о Белоозере мы уже обращали внимание на известие новгородского летописца о походе новгородцев с князем Дмитрием Романовичем в 1311 г. на землю племени емь в современной Южной Финляндии[639]. Нами было выяснено, что он принадлежал к роду белозерских князей. Однако Н.С. Борисов обратил внимание на то, что в «Записках» Екатерины И, которая использовала не дошедшие до нас летописи, Дмитрий Романович именуется «угличским»[640]. Историк предположил, что в данном случае его отцом должен был являться князь Роман Владимирович Угличский, умерший в 1285 г. Но он, как известно, был бездетным, и, таким образом, этот вопрос также не был решен[641].

Исследователям эти летописные известия были знакомы давно, но они проходили мимо них, полагая, что поздней Никоновской летописи, составленной спустя более Нем 200 лет после событий XIII в., доверять особо не следует, а нужно опираться только на ранние летописные своды. Но и в ранних летописях, к примеру Лаврентьевской, мы также находим «лишних» угличских князей. Так, под 1288 г. она сообщает: «Седе Андрей Александрович на Ярославле, а Олександр Федоровичь на Оуглече поле». Спустя шесть лет, под 1294 г. она говорит о кончине последнего[642].

Таким образом, видим, что приблизительно за полвека у нас наряду с шестью «достоверными» угличскими князьями оказывается такое же количество «лишних». В данной работе мы не ставим перед собой задачи найти решение этой проблемы. Это должно стать предметом особого исследования. Укажем лишь на то, что в качестве возможного пути выяснения данного противоречия может стать предположение, что до того, как в последней четверти XIII в. Углич стал собственностью ростовских князей, он являлся частью одного из других русских княжеств. Некоторые указания источников позволяют думать, что таким центром, к которому «тянул» Углич, могла быть Вологда. Об этом, в частности, говорит то, что Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. вместе с Угличем благословляет своего сына Петра двумя вологодскими волостями — Тошною и Сямою[643].

С конца XIII в. название Углича почти на 80 лет исчезает из русских летописей. А как раз именно на этот период и приходится «купля» Углича. Отсутствие четких указаний источников на то, каким образом был присоединен Углич, породило среди исследователей различные догадки. В частности, историки пытались выяснить — кто из угличских и ростовских князей мог «продать» Углич.

Местный угличский историк XIX в. Ф.Х. Киссель, обнаружив у Н.М. Карамзина запись о том, что в 1375 г. в походе Дмитрия Донского на Тверь участвовал среди прочих русских князей и Александр Константинович Ростовский[644], отождествил его с одноименным князем, княжившим в Угличе с конца XIII в. Попытался он даже выяснить вопрос: сколько денег взял угличский князь 33 свое княжество? У В.Н. Татищева, использовавшею не дошедшие до нас летописи, он нашел любопытные подробности о продаже местными князьями в 1474 г. половины Ростова: «Тоя же зимы князи ростовские, князь Володимер Андреевич со всеми детьми и братаничи, продали отчины своей половину города Ростова со всем, и взяша за него два села великого князя да денег 5000 Рублев»[645]. Отсюда он сделал вывод: «Как Углич всегда стоит половины Ростова, то можно наверно заключить, что Угличское княжество было продано за пять или более тысяч рублей»[646].

Правда, довольно скоро ошибка Ф.Х. Кисселя была обнаружена. Угличский князь Александр Константинович, родившийся в 1286 г.[647], просто физически не мог дожить до времен Дмитрия Донского. В походе 1375 г. на Тверь принимал участие другой Александр Константинович, сын князя Константина Васильевича Ростовского[648].

П.Н. Петров, обратившись к местной угличской летописи, выяснил, что в середине XIV в. она упоминает некоего князя Константина, правившего здесь уже на правах московского наместника. Считая так же, как и Ф.Х. Киссель, что Углич был «продан» Александром Константиновичем, П.Н. Петров высказал догадку, что Калита прислал править Угличем своего брата Константина Даниловича[649]. Логику ученого можно понять. В предыдущей главе было показано, что старший сын Даниила Московского Юрий, получив Новгород, не стал там княжить сам, а посадил в качестве наместника своего брата Афанасия. Обнаружив в угличской летописи имя некоего князя Константина, П.Н. Петров предположил, что речь идет о неизвестном по другим источникам брате Калиты. Но если сведения об Афанасии Даниловиче все же встречаются в летописях, то существование Константина Даниловича ничем не подтверждается, и поэтому его следует признать не более чем выдумкой.

Угличский князь Александр Константинович, которого Ф.Х. Киссель и П.Н. Пеуров считали последним самостоятельным владельцем Углича, упоминается в летописях всего три раза: в них говорится о его рождении в 1286 г., вокняжении в Угличе в 1293 г. и его женитьбе в 1302 г.[650] А.В. Экземплярский, занимаясь генеалогией угличских и ростовских князей, обнаружил в летописи под 1320 г известие о смерти князя Юрия Александровича Ростовского[651]. Судя по отчеству, он был сыном Александра Константиновича. Поскольку его отец женился в 1302 г к моменту смерти в 1320 г. Юрий Александрович был очень юн — ему было только лет семнадцать-восемнадцать и едва ли он был даже женат[652]. Очевидно, он-то и был последним угличским князем из ростовского княжеского дома. Поскольку Юрий, судя по всему, умер бездетным, Углич, по мнению А.В. Экземплярского, становился выморочным и должен был перейти к другим князьям из ростовского княжеского дома. «Но так как мы ниоткуда не видим, чтобы он был после 1320 г. за князьями ростовскими, то — спрашивается — кто же владел им? Вопрос этот так и должен пока остаться вопросом», — заключал свои рассуждения ученый[653].

Ответ на него попытался дать К. Ярославский. По его мнению, после смерти князя Юрия Александровича Углич перешел во владение ростовских князей Федора (ум. 1331) и Константина (ум. 1365) Васильевичей. Поскольку из Жития Сергия Радонежского известно, что в первой половине 30-х гг. XIV в. в Ростове распоряжался уже Иван Калита, а из местной угличской летописи было известно, что первым наместником в Угличе был некий князь Константин, К. Ярославский предположил, что ростовские князья «Андрей Федорович (ум. 1409) и Константин Васильевич с согласия великого князя Ивана Красного послали в Углич наместника князя Константина»[654]. Но данное предположение является не более чем гипотезой.

Приведенный выше перечень угличских князей XIII–XIV вв. важен для нас тем, что начиная с последней четверти XIII в. мы видим на угличском столе князей ростовского дома, а сам Углич являлся лишь частью Ростовского княжества. Поэтому для выяснения вопроса — когда и каким образом Углич был «куплен» московскими князьями-прежде необходимо решить другой вопрос — когда в Ростове появляются первые московские владения? Для этого мы должны обратиться к истории непосредственно самого Ростова.

Ростов и московские князья

История Ростовского княжества ХІV–ХV вв. и его вхождение в состав московских владений уже давно являются предметом внимания нескольких поколений историков. В частности, одним из последних дань этой тематике отдал В.А. Кучкин, посвятивший этому вопросу специальную статью и раздел в своей монографии[655]. Тем не менее, несмотря на основательность проработки этой темы, многое для нас в вопросе — когда и каким образом появились первые владения московских князей в Ростове? — остается неясным и представляет собой своеобразное белое пятно. Главной причиной этого является характер Источниковой базы, в первую очередь летописных известий. Поражает зачастую их крайний лаконизм — многие сообщения летописца представляют собой не развернутый рассказ о том или ином событии, а скорее выглядят, если так можно выразиться, записями-конспектами, своего рода «опорными точками», по которым хорошо знавшие реалии своего времени современники могли легко восстановить весь ход событий. Но помимо этого, имеется и другая трудность — даже таких крайне лаконичных известий очень мало. Достаточно сказать, что в русских летописях за весь XIV в. относительно Ростова имеется всего лишь пятьдесят известий, значительная часть которых говорит о смене церковных иерархов. Если к этому добавить десяток известий о Ростове в духовных и договорных грамотах московских князей, актах феодального землевладения да позднейшие родословные росписи князей, представляющие собой сухой перечень почти исключительно одних мужских имен, то, собственно, этим и исчерпывается тот круг источников, которым мы можем оперировать, говоря о Ростовском княжестве XIV–XV вв.

Если вкратце суммировать наши знания о Ростове этого времени, картина представляется. следующим образом. На рубеже 20–30-х гг. XIV в. Ростовское княжество было поделено между двумя сыновьями князя Василия Константиновича Ростовского. Старшему из них Федору Васильевичу досталась Сретенская половина Ростова, а младшему Константину — Борисоглебская, и с той поры «род князей Ростовских пошол надвое»[656]. Известно, что полтора столетия спустя Борисоглебская половина была продана московскому великому князю Ивану III правнуками ее первоначального владельца Константина — князем Владимиром Андреевичем и Иваном Ивановичем Долгим. Под 1474 г. летописи сообщают: «Тое же зимы продаша великому князю Ивану Васильевичю князи Ростовьские свою отчину, половину Ростова со всем, князь Володимер Андреевичь и брат его князь Иван Ивановичь и с всеми своими детми и з братаничи; князь же великий, купив у них, дасть матери своей ту половину, великой княгине Марьи»[657]. Что же касается Сретенской половины Ростова, то считается, что она стала владением московских князей значительно раньше. В середине XX в. А.Н. Насонову удалось найти летописец, в котором после известия о продаже части Ростова в 1474 г. пояснялось, что «первая же половина Ростова к Москве соединися при великом князе Иване Даниловиче»[658], то есть при Иване Калите. В.А. Кучкин предположил, что это произошло около 1332 г. и связано с событиями, последовавшими за смертью в 1331 г первого владельца Сретенской половины князя Федора Васильевича. Из «Жития Сергия Радонежского» многим известен эпизод, повествующий о переселении родителей будущего святого из Ростова в московские пределы. Этот литературный памятник прямо указывает на появление московских владений в Ростове во время княжения Ивана Калиты, которому «купно же достася и княжение Ростовское к Москве»[659]. Об этом же свидетельствует и прямое указание духовной грамоты 1339 г. самого Калиты, где фиксируется наличие его владений в Ростове: «А что есмь купил село в Ростове Богородичское»[660].

Однако тщательный анализ всей совокупности имеющихся летописных известий заставляет предположить, что первые московские владения в Ростовском княжестве появились не при Иване Калите, а еще раньше — при его старшем брате князе Юрии Даниловиче.

В частности, обращают на себя внимание неоднократные упоминания о пребывании Юрия в Ростове. Так, под 1315 г. летопись сообщает: «Поиде великий князь Юрий Даниловичь из Новагорода с новогородци, позван в Орду от царя, а в Новегороде остави брата своего князя Афонасия; и прииде в Ростов, а оттоле поиде в Орду месяца марта в 15, в суботу Лазареву»[661]. Аналогичное известие летописец помещает пятью годами позже, под 1320 г.: «Приеха из Орды великый князь Юрие Даниловичь в Ростов, а оттоле иде к Новугороду»[662].

Предыдущие исследователи не обращали внимания на эти известия, полагая, что ничего необычного в них нет, поскольку Ростов для Юрия, судя по всему, являлся лишь транзитным пунктом на пути из Орды в Новгород и обратно.

Однако привлечение еще одного летописного известия ставит под сомнение это возможное утверждение. 10–20-е гг. XIV в. ознаменовались для Руси острым соперничеством тверских и московских князей за великокняжеский стол. Эти события были неоднократно описаны. Не останавливаясь на всех перипетиях этой борьбы, осветим лишь ее отдельные эпизоды.

Юрий Московский, уехав в Орду весной 1315 г., пробыл там два года. За это время он сумел приобрести влияние на молодого хана Узбека и, более того, женился на его сестре Кончаке, принявшей при крещении имя Агафия. Получив от своего шурина ярлык на великое княжение, Юрий, знавший, что предстоит тяжелая борьба с Михаилом Тверским, появился на Руси с сильным татарским отрядом… Однако удача отвернулась от Юрия. 22 декабря 1317 г. в 40 верстах от Твери при селе Бортеневе произошел бой между князьями, Юрий был разбит, бежал, а тверичи захватили массу пленных, среди которых была и сестра хана. Кончака была отвезена в Тверь, где вскоре умерла при неясных обстоятельствах. Летописцы по-разному передают подробности ее смерти. Некоторые из них прямо говорят, что она была «зелием уморена бысть», другие подчеркивают, что «княгиню Юриеву не убиша», третьи просто передают ходившие слухи. Как бы то ни было, победа Михаила в конечном счете обернулась для него поражением. Он был вынужден заключить с Юрием мир, а затем по приказу хана должен был отправиться в Орду на суд со своим противником. Понимая, чем в Орде ему грозит смерть сестры хана, Михаил всячески оттягивал свою поездку туда, послав вместо себя 12-летнего сына Константина, очевидно как заложника. Лишь в августе 1318 г. он отправился к хану, к которому прибыл в начале сентября. Узбек приказал его судить, Михаил оправдывался, его судили вторично, но в итоге 22 ноября 1318 г., ровно через 11 месяцев после злосчастной битвы, он был казнен по приказу хана. Юрий взял труп своего врага, привез его в Москву, и лишь летом 1319 г. после долгих переговоров и унижений со стороны тверичей останки их князя были отданы им и, почти через год после его гибели, 6 сентября 1319 г. захоронены в тверской церкви Святого Спаса, а Юрий получил тело Кончаки.

Во всей этой истории для нас наиболее интересным представляется вопрос — где же нашла свой последний приют Кончака? Летописцы по-разному говорят о времени ее погребения — по одним известиям выходит, что она была захоронена сразу после смерти, по другим — ее тело Юрий получил в обмен на труп Михаила Тверского. Поскольку стольным городом Юрия являлась Москва, логично было бы предположить, что Кончака была захоронена в ней. Но в действительности она была погребена в Ростове. «Везоша ея со Твери в Ростов, и положиша юв церкви святыа Богородицы в Ростове», — отметил летописец[663].

«И отчего тело Кончаки отвезли в Ростов?» — задавал недоуменный вопрос историк Тверского княжества В.С. Борзаковский[664]. Ответ на него может быть лишь один — в Ростове находились владения самого князя Юрия Даниловича, и именно в них он был волен похоронить свою супругу.

Но каким образом Юрию достались земли в Ростове? Во время описываемых событий Юрию Даниловичу было уже около 40 лет, и Кончака была его второй женой. Первой же супругой московского князя была неизвестная нам по имени княжна из ростовского дома. Об этом сохранилось свидетельство летописца под 1297 г.: «Женися князь Юрьи Даниловичь в Ростове»[665].

Встречающееся в русских летописях выражение «жениться в Ростове, Твери, Рязани и т. п.» означало не что иное, как жениться на дочери князя Ростовского, Тверского, Рязанского и т. д. По весьма обоснованному предположению А.В. Экземплярского, тестем Юрия мог быть только ростовский князь Константин Борисович, дед Федора и Константина Васильевичей, поделивших Ростов на две половины. В конце XIII в. источники просто не знают другого ростовского князя (все равно — из живых или умерших), на дочери которого мог бы жениться Юрий[666].

Таким образом, очевидно, именно подобным образом — в качестве приданого Юрий получил владения в Ростовском княжестве. Сделав это предположение, мы можем правильно объяснить и несколько других летописных известий о Ростове этого времени, остававшихся до сих пор не совсем ясными для нас.

Вторая половина 10-х гг. XIV в. стала для Ростова, пожалуй, самым тяжелым временем в этом столетии. С пугающей периодичностью, чуть ли не каждые два года, его грабили татары. Под 1315 г. IV Новгородская летопись сообщает: «Той же осени прииде из Орды князь Михайло (Тверской. — К. А.), ас ним послове, Таитемир, Иархожа, Индый; сии же в Ростове быша и много зла содеяша». Под 1316 г. oнa же помещает известие: «Прииде из Орды князь Василей Костянтиновичь (Ростовский. — К. А.), ас ним послы Сабанчий, Казанчий, и много зла сътвориша в Ростове»[667]. А.В. Экземплярский высказывал по этому поводу недоумение — что же заставило ростовского князя приводить в свою отчину татар, чьими стараниями она была разорена?[668] Под 1318 г, видим аналогичное сообщение: «Приеха Конча (татарский посол. — К. А.) на Русь и уби 100 и 20 человек на Костроме, а Ростов взя, и церковь святую Богородицю пограби, и вси церкви и монастыри и села, и люди плени»[669]. Наконец, под 1320 г. читаем там же: «Приеха из татар Юрьи в Ростов… Тогда быша злии татарове в Ростове, и събравшеся людие, изгониша их из города»[670]. Не будет преувеличением сказать, что в этот период Ростов был самым разоряемым татарами городом на Руси — четыре погрома за неполных шесть лет.

Подобное «внимание» татар к Ростову объясняется очень просто, если вспомнить, что это был период резкого обострения московско-тверской борьбы, в пылу которой стороны не гнушались призывать на помощь татар, а именно в Ростове находились владения московского князя. Становится понятным и приглашение татар князем Василием Константиновичем Ростовским — они грабили не его собственные владения, а ту часть княжества, что принадлежала мужу его сестры. То, что разорялись земли именно князя Юрия Даниловича, подтверждает и то, что в 1318 г. ограблена была именно церковь Святой Богородицы — та, в которой Юрий позже захоронит Кончаку.

Все это позволяет с уверенностью говорить, что московские владения появляются в Ростове уже с конца XIII в. Они представляли собой не что иное, как земли, полученные князем Юрием в приданое за своей женой, дочерью князя Константина Борисовича Ростовского. Очевидно, вместе с ними Юрий получил и Углич.

Но здесь возникает один недоуменный вопрос — как согласовать этот вывод с показаниями духовной грамоты 1389 г. Дмитрия Донского, относящими время приобретения владений в Угличе и Ростове московскими князьями к несколько более поздней эпохе Ивана Калиты, брата Юрия Даниловича?

Действительно, завещание 1389 г. Дмитрия Донского называет Углич «куплею же деда своего»[671]. Но никакого разногласия здесь нет — Дмитрий Донской нигде в своем завещании не говорит именно о Калите, а упоминает лишь «деда своего». Под этим определением мог пониматься как сам Калита, так и его братья. Для Дмитрия все они были дедами. Таким образом, под это определение мог подходить не только Иван Калита, как полагали исследователи, но и его родной брат Юрий.

С другой стороны, нам необходимо объяснить показания источников о том, что «первая же половина Ростова к Москве соединися при великом князе Иване Даниловиче», хотя мы видели, что московские владения появляются в Ростове уже при князе Юрии Даниловиче[672].

Выше, касаясь летописных известий об Угличе в 70-х гг. XIV в., мы обратили внимание на то, что в это время на него предъявляют претензии тверские князья. Чтобы понять, с чем это было связано, мы должны проследить дальнейшую судьбу ростовских владений князя Юрия Даниловича. Вернувшись в 1319 г. в Москву триумфатором — с телом своего поверженного противника и пленниками — захваченными в Орде тверскими боярами и сыном убитого князя Михаила Тверского Константином Михайловичем, которому исполнилось уже 13 лет, Юрий, казалось, мог торжествовать — он снова получил великокняжеский ярлык. Но трезвый рассудок подсказывал необходимость мириться с Тверью, которая еще никоим образом не была сломлена и жаждала отмщения за гибель своего князя. (К слову, это и произошло несколькими годами позже — 21 ноября 1325 г. Юрий был убит в Орде сыном Михаила Дмитрием, как раз накануне того дня, в который погиб его отец.) Важную роль в примирении Юрия с Тверью сыграл ростовский епископ Прохор. Под 1319 г. Тверская летопись сообщает о приезде в Тверь Прохора и князя Ярослава Стародубского, которое «зовуще князя Александра Старшего сына Михаила Тверского. — К. А.) к князю Юрию в любовь». Под их личные гарантии Александр приехал во Владимир к московскому князю, заключил мир, а затем взял тело своего отца. Одновременно Юрию были отданы останки Кончаки[673].

Наиболее удобным способом сгладить отношения с Тверью было бы породниться с тверскими князьями. Родословцы детей у Юрия не упоминают, однако из летописных свидетельств выясняется, что от первого брака с ростовской княжной у него была дочь Софья[674]. Но здесь московского князя подстерегали трудности — вряд ли кто из тверских князей мечтал породниться с убийцей их отца. Однако Юрий особо и не настаивал — под рукой у него была готовая кандидатура — юный княжич Константин Михайлович, сын убитого Михаила, который долгое время после гибели отца находился при Юрии, сначала в Орде, а затем в Москве. Под 1320 г. Тверская летопись поместила известие о женитьбе княжича, которому едва миновало 14 лет: «Оженися князь Константин Михайловичь у великого князя у Юриа Софиею; венчан бысть на Костроме, в святом Федоре»[675]. В этом контексте становится понятным известие о пребывании князя Юрия в Ростове именно в этом году[676] — московскому князю необходимо было посетить свои ростовские владения, чтобы оформить их передачу зятю. То, что Юрий отдавал зятю земли, полученные им самим в приданое, не было случайностью. Князья предпочитали не трогать свои родовые владения, поскольку их отчуждение было связано с целым рядом условностей, над ними висело право родового выкупа, а следовательно, и право контроля за их движением со стороны родичей.

Какова же была последующая участь ростовских и угличских владений, переданных Юрием своему зятю Константину Михайловичу Тверскому? Очевидно, его браке Софьей был неудачным и вскоре распался. Думать так нам позволяет то обстоятельство, что Константин Михайлович, скончавшийся в 1345 г., был женат дважды второй раз на известной только по имени Евдокии, от которой имел двоих детей: Семена и Еремея, князей Дорогобужских[677]. От Софьи же, судя по всему, у него детей не было.

О дальнейшей судьбе Софьи у нас есть всего лишь одно известие, из которого явствует, что она постриглась в монахини. Под 1358 г. Никоновская летопись сообщает о смерти у князя Михаила Александровича Тверского старшего сына — княжича Александра: «Преставися сынъ князь Александръ у бабы у своея, у великиа княгини Софьи, въ Софьине манастыре»[678]. Упомянутая здесь Софья не могла быть родной бабкой умершего княжича, поскольку его дед — погибший в Орде в 1399 г. Александр Михайлович Тверской был женат на Анастасии[679]. Однако Софья Юрьевна, жена Константина Михайловича Тверского, являвшегося родным братом Александра Михайловича, действительно приходилась хотя и не родной, но все же бабкой умершему княжичу. О том, что в известии 1358 г. упоминается именно жена Константина Михайловича, говорит и ее именование «великой княгиней»[680].

Что же сталось с владениями Софьи, полученными ею от отца в качестве приданого? По тогдашним правилам, поскольку брак Софьи оказался неудачным, а главное, бездетным, они оставались за нею, с тем чтобы она могла с ними вторично выйти замуж. Но после того как Софья постриглась в монахини, отданное за ней приданое должно было отойти обратно ее отцу или другим родичам, первым из которых в очереди стоял брат Юрия — Иван Калита.

К сожалению, мы не знаем, когда был расторгнут брак Софьи с Константином Михайловичем Тверским и когда она приняла монашеский сан. Судя по всему, это произошло уже в 1320-х гг., а если быть точнее, то в промежуток между 1325 г. (гибелью Юрия в Орде от руки Дмитрия Михайловича Тверского) и 1328 г. Об этом свидетельствует указание обнаруженного А.Н. Насоновым летописца, в котором пояснялось, что «первая же половина Ростова к Москве соединися при великом князе Иване Даниловиче»[681]. Другое летописное известие сообщает под 1328 г. о браке князя Константина Васильевича Ростовского с дочерью Ивана Калиты Марье: «Женися князь Костянтин Васильевич Ростовъскы у великово князя Ивана Даниловича»[682]. Зять Калиты, женившись на его дочери, несомненно, должен был получить за ней приданое. Судя по всему, Константину Васильевичу Ростовскому достались земли в Угличе. Таким образом, как бы завершился «круговорот» земель, отданных князем Константином Борисовичем Ростовским Юрию Московскому в приданое за своей дочерью, затем переданных Юрием в приданое своему зятю князю Константину Михайловичу Тверскому, возвратившихся к брату Юрия Ивану Калите и, наконец, вновь отданных последним в приданое за своей дочерью Марьей внуку первоначального владельца — Константину Васильевичу Ростовскому.

Но при этом московские князья постарались сохранить фактический контроль над этими владениями. Князь Константин Васильевич, судя по всему, распоряжался Угличем не на правах полного владельца, а лишь в качестве наместника московского князя. Очевидно, именно его имеет в виду местная угличская летопись, сообщающая о том, что в середине XIV в. в Угличе наместниками московских князей последовательно являлись два князя по имени Константин. Относительно первого из них летописец сообщает, что он имел прозвище Улемец[683], и, как мы выяснили выше, был сыном князя Федора Ростиславича Ярославского и Смоленского. Вторым же из них, вероятно, и был Константин Васильевич Ростовский. О том, что фактически он находился на положении «слуги» у московских великих князей, косвенно говорит один довольно примечательный факт, отмеченный летописцем. В 1349 г. волынский князь Любарт Гедиминович, задумав жениться на дочери Константина Васильевича Ростовского и Марии, испрашивал на то разрешения не у ее отца, как можно было бы думать, а у ее дяди — Семена Гордого, старшего сына Калиты[684].

Наш вывод о том, что Углич достался московским князьям в результате брака князя Юрия Даниловича с ростовской княжной, можно подтвердить, если выяснить историю еще одной «купли» Ивана Калиты. В своей второй духовной грамоте, составленной в 1417 г., московский князь Василий Дмитриевич среди прочего отдает своей княгине «прадеда своего примыслъ в Бежицьском Верее Кистьму да села Онтоновьские, да в Ростове Василевское»[685]. Прадедом Василия I, как известно, был Иван Калита. Каким образом это владение досталось московским князьям?

Очевидно, дочери князя Юрия Даниловича Софье после ее пострижения в монахини все же была оставлена в качестве «прожитка» небольшая часть ее приданого. Ее составили волость Кистьма и несколько сел.

Выяснив это обстоятельство, мы можем уточнить и время кончины Софьи. Она, судя по всему, последовала приблизительно в 1371 г. После смерти Софьи встал вопрос — кто будет наследовать ее владения? На них мог претендовать Дмитрий Донской, как внук Юрия Даниловича, который отдал эти земли в приданое за своей дочерью, а с другой стороны — князья Дорогобужские, потомки Константина Михайловича Тверского от второго брака. Шансы добиться разрешения этого вопроса в свою пользу у двух сторон были примерно одинаковыми, поскольку Софья всем им приходилась родственницей не по прямой, а лишь по боковой линии. Поэтому вполне понятно, что в условиях, когда у противников не было убедительных аргументов правового характера, не замедлили развернуться военные действия.

Московский князь Дмитрий Иванович попытался захватить Бежецкий Верх, на что сразу же последовал ответ со стороны Твери. Рогожский летописец под 1372 г. помещает известие: «А князь великии Михаило Александровичь, пославъ братанича своего князя Дмитрея Еремеевича (он приходился внуком Константина Михайловича Тверского. — К. А.) и воеводъ своихъ ратию и взял Кистьму. И воеводъ кистемьскыхъ, Ивановых детии Шенуровыхъ Андреа и Давида и Бориса, изнимавъ, приведоша въ Тферь къ великому князю Михаилу»[686].

К сожалению, летописи молчат о дальнейшей судьбе Кистьмы в XIV в. Но, судя по тому, что эта волость в духовных грамотах московских князей впервые упоминается лишь во втором завещании Василия I и отсутствует в его первой духовной грамоте, составленной до кончины вдовы Дмитрия Донского Евдокии, следует полагать, что она в итоге досталась в 1370-х гг. последней, а уже от нее перешла к ее сыну Василию Дмитриевичу.

Очевидно, что в контексте борьбы за бывшее приданое Софьи Юрьевны следует рассматривать и попытку тверского князя Михаила Александровича захватить в 1371 и 1375 гг. Углич[687]. Но московско-тверская война 1375 г как известно, закончилась поражением Твери, и вследствие этого тверские князья вынуждены были окончательно отказаться от своих претензий на Углич.

Заключение

Нам остается подвести основные итоги нашего исследования. В предыдущих главах данной работы было показано, что Галич, Белоозеро и Углич, которые Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. именует «куплями своего деда», являлись не чем иным, как землями, полученными в приданое московскими князьями. Говоря о Галиче, мы имеем дело с приданым, доставшимся Ивану Калите вместе с рукой его второй супруги Ульяны, дочери галичского князя Федора Давыдовича. В случае с Белоозером речь идет о приданом, полученном братом Калиты — князем Афанасием Даниловичем, который женился на Анне, дочери князя Василия Глебовича Белозерского. Углич стал владением московских князей в результате брака князя Юрия Даниловича Московского с неизвестной нам по имени княжной из ростовского княжеского дома, дочерью князя Константина Борисовича Ростовского.

Ошибкой предшествующих историков было то, что исследователи, читая в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского три выражения «своего деда», полагали, что речь в них идет об одном и том же лице — князе Иване Даниловиче Калите. Между тем Дмитрий Донской, говоря о Галиче, Белоозере и Угличе, каждый раз имел в виду разных лиц — братьев Ивана, Афанасия и Юрия, которые Действительно являлись по отношению к нему дедами. Таким образом, приобретение этих владений московскими князьями мы можем отнести к первой трети XIV в.

Тот факт, что данные земли не упоминаются в духовных грамотах как самого Ивана Калиты, так и его сыновей Семена Гордого и Ивана Красного, объясняется их особым статусом. Хотя московские князья фактически владели этими землями (о чем говорят прямые и косвенные свидетельства источников), указывать их в своих завещаниях они не имели права: формально земли, доставшиеся им в результате браков, представляли владения их супруг, с которыми они могли бы вновь выйти замуж. Только после кончины последних они становились не только де-факто, но и де-юре полным владением князей московского дома. Этот специальный статус земель, отдававшихся в приданое, закреплялся особыми рядными договорами, заключавшимися между родственниками невесты и женихом. К сожалению, грамот, по которым московские князья получили Галич, Белоозеро и Углич, до нас не дошло. Это можно объяснить как естественной утратой документов, так и их целенаправленным уничтожением[688].

Между тем в нашем распоряжении имеются позднейшие рядные грамоты XVI–XVII вв., данные которых позволяют судить о содержании аналогичных документов предшествующего времени. Судя по ним, тесть или родственники невесты при заключении брака давали зятю: «святость» (в виде икон и образов), различное движимое и недвижимое имущество, холопов и крепостных людей.

Первые из дошедших подобных грамот сохранились начиная с середины XVI в. Такова, к примеру, рядная грамота 1542 г. составленная от имени княгини Марии Ивановны Согорской (урожденной Кемской): «Се язъ, княини Марья, княжъ Иванова дочь Кемского, княж Костянтинова жена Ахметековича Согорского, даю дочерь свою княиню Соломаниду княжъ Андреевскую жену Юрьевича Пронского, за князя за Данила Васильевича Хованскаго. Благословляю зятя своего князя Данила Васильевича: образъ Спасовъ — обложенъ со вкладками, пелена жемчюгомъ сажена съ дробницами, да образъ Рожество Пречистые — обложенъ три гривны серебряны, да серга жемчюжная, пелена жемчюгомъ сажена, да икона воротная серебряная с мощами. Да даю зятю своему, князю Даний Васильевичю, въ приданые — вотчину государя своего князя Костянтина Ахметековича, в Согорзе, въ Пошохонскомъ уезде, по отца его духовной по Ахметекове: село Тутаново, а въ немъ церковь Илья Пророкъ, а къ селу деревень: дер. Телешево, дер. Воронково, дер. Дуброва, дер. Демидково, дер. Климово, дер. Прибытково, дер. Дубовица, дер. Ванино, дер. Клементьево, дер. Матиево, дер. Серково, дер. Шылово, дер. Липовка Медведева, дер. Олексийковъ Починокъ, дер. Кишкино, дер. Денисово, дер. Огорокъ, дер. Семенцово, дер. Жилково, дер. Завражье Занино, дер. Игнатцово, дер. Шишкино, дер. Завражье Пашуково, дер. Юдино, да починокъ пустошь Рыжунина. Да по отца своего духовной грамоте, далъ князь Костянтинъ изъ своей половины матере своей княгине Марье десять деревень, до ее живота: дер. Росолово, дер. Погорелово, дер. Брагино, дер. Слугинское, дер. Беляевъ Починокъ, дер. Попково, дер. Митрошово, дер. Семенцово, дер. Сырнево, дер. Терпичево, а после матери моей живота и та десять деревень зятю же моему, князю Данилу Васильевичу; да десять головъ людей служнихъ и делавыхъ; да пятьдесятъ рублевъ денегъ: за платье, и за саженье, и за манисто, за серги и за запястье. — А на то послуси: князь Петръ княжъ Александровъ сынъ Ухтомского, да отецъ нашь душевной игуменъ Макарей Семеновской, да попъ Терентей Троецкой Софоновъ сынъ, да попъ Григорей Олексиевъ сынъ Ильинской. А рядную писалъ мой человекъ Сухой, лета 7050». На обороте грамоты имеются собственноручные подписи: «Къ сей рядной изъ, князь Петръ княжъ Александровъ сынъ, послухъ и руку приложилъ. А по сей рядной язъ, игуменъ Макарей, руку свою приложилъ, отецъ ихъ душевной. Къ сей рядной азъ, попъ Тереньтей, послухъ руку свою приложилъ. К сей рядной попъ Григорей руку свою приложилъ»[689].

Но рядные грамоты, оформлявшие имущественные взаимоотношения между новыми родственниками, не являлись единственным документом, составлявшимся во время сватовства. Как правило, им предшествовали «сговорные записи» представление о содержании которых дает сговорная грамота 1549 г. Тишины Сульменева о женитьбе на Елене Ржевской: «Се язъ, Тишина Костянтиновъ сынъ Сулменева: жениться мне у Замятии, да у Василия у Михайловыхъ детей Ржевского, а поняти мне ихъ сестра Олена Михайлова жъ дочь Ржевского, за неделю до заговенья Филипова, лета 7050-осмаго. А не женюсь язъ, Тишина, на тотъ срокъ у Замятии да у Василья, ино на мне, на Тишине, взять Замятие да Василью, по сей записи, сто рублевъ денег — А на то послуси: Дмитрей Ивановъ сынъ Маршалкова, да Костянтинъ Федоровъ сынъ Засецкого, да Федоръ Ивановъ сынъ. Лыковъ, да Замятия Костянтиновъ сынъ Сулменева. А запись писалъ Васюкъ Федоровъ сынъ Засецкого, лета 7057». На обороте собственноручные подписи свидетелей: «Послухъ Федоръ руку приложилъ. Послухъ Костя руку приложилъ. Послухъ Замятия руку приложилъ»[690].

Впрочем, нередко сговорная и рядная записи объединялись в одном документе. Такова, к примеру, рядная (сговорная) запись 1612 г. о женитьбе крестьянина Прилуцкого монастыря Марка Иванова сына Скоровского на Епистимии Окинфиевой, содержащая как перечень передаваемого жениху имущества, так и обязательство последнего жениться. Из пометы на этой грамоте: «А записи писалъ по противнемъ Иванко Дмитреевъ» выясняется, что подобные документы составлялись в двух экземплярах — один предназначался жениху, другой оставался у родственников невесты[691].

Наконец, окончательно процесс сватовства и женитьбы оформлялся так называемой «венечной памятью». Такова одна из них, датируемая 1630 г.: «По благословению великого государя святейшаго патриарха Филарета Никитича Московского и всеа Русии указу, и по грамоте Нижнего Новагорода отъ Архангилского протопопа Иосифа, да отъ поповъскихъ старостъ: от Троецкого попа Богдана, да села Офонасьева от Успенского попа Ивана, въ село Лекеево Николскому попу Мартемьяну. Женится отрокъ Романъ Ивановъ, поймаетъ девку Устинью Андрееву дочь. И ты бъ про нихъ обыскалъ, чтобъ ни въ роду, ни в племяни, ни въ кумовстве, ни въ сватовстве. А обыскавъ бы еси венчалъ. Лета 7138 году генваря въ 10 день. Къ сему знамени Архангилской протопопъ Иосифъ печать свою приложилъ»[692].

Подобные документы были в ходу и в гораздо более позднее время, дожив в крестьянской среде вплоть до эпохи НЭПа начала 20-х гг. XX в. Таковы, к примеру, несколько решений сельского схода подмосковной деревни Ступино по утверждению «семейных контрактов».

Вот первое из них: «26 апреля 1918 г. мы, нижеподписавшиеся Жилевского волостного совета граждане д. Ступиной, быв сего числа на общем собрании в присутствии председателя сельского совета Алексея Ильичева, где обсуждались вопросы нашего селения, куда и явилась наша односельная гражданка вдова Парасковья Евфимиевна Абрамова с зятем своим Николаем Ивановичем Аббакумовым из д. Сайгатово Туровской волости, который и проживает с семейством у ней, Абрамовой, и заявила, что она вдова престарелых лет, наследников у нее нет, кроме единственной дочери Ольги Ивановны Аббакумовой, и что она все свое полное хозяйство, как движимое, так и недвижимое передает зятю своему Николаю Ивановичу Аббакумову с правом принятия его в дом и причисления к гражданам д. Ступиной, с правом пользования правом голоса наравне с прочими гражданами. По выслушании заявления общее собрание приняло просьбу Абрамовой во внимание и постановило принять Николая Ивановича Аббакумова в граждане д. Ступиной с правом пользования имуществом Парасковьи Абрамовой во все полное ее обеспечение, причем он должен покоить, кормить и поить Абрамову до самой ее смерти, и настоящий приговор передаем в Жилевский волсовет, в чем и подписуемся». Следуют подписи крестьян. Подписал председатель сельсовета А. Ильичев. «13 мая для передачи Абрамовой получил» (подпись неразборчива).

Аналогичное «домашнее условие» было утверждено сельским сходом 10 февраля 1922 г.: «Я, нижеподписавшийся гражданин д. Ступиной, Смагин Дмитрий Никифорович, даю сию расписку гражданке той же деревни Афимье Степановне Чуткиной в том, что я, Смагин, вхожу к ней, Чуткиной, во двор в зятья, на ее родную дочь Наталью Алексеевну, на условиях следующих: я, Смагин, обязуюсь выдать в замужество 2 Чуткиных дочерей Ольгу Алексеевну и Марию Алексеевну. В крайнем случае невыхождения в замужество Ольги и Марии я обязуюсь их спокоить, то есть обеих опекать, и также я, Смагин, обязуюсь исправлять все домашние расходы и так же по смерти Афимьи Чуткиной не считаюсь хозяином дома, а после смерти Чуткиной я должен остаться полным домохозяином, то есть наследником как домом, так и всем имуществом. Условие это я, Смагин, должен исполнять в точности. Условие сие сделано в согласии Афимьи Чуткиной и ее зятем Дмитрием Никифоровичем Смагиным. В чем и подписуемся: Ефимья Чуткина и Смагин Дмитрий»[693].

Тот факт, что подобные грамоты и соглашения дожили до начала XX в., а в виде брачных контрактов возрождаются и в наши дни, говорит о чрезвычайной устойчивости подобных документов и достаточно древнем их происхождении. Тем не менее естественным представляется вопрос — когда же возникает этот вид соглашений — в XVI–XVII вв., от которого дошли первые сохранившиеся рядные записи, или же в более раннее время?

Дошедшая до нас уникальная рядная грамота псковичей Тешаты и Якима, датируемая XIII в., позволяет говорить о том, что согласие сторон на брак стало фиксироваться по крайней мере начиная уже с этого времени: «Се порядися Тешата с Якымомь про складьство, про первое и про задьнее. И на девце Якым серебро взял, а мониста Тешатина у Якымовы жены свободна Тешяте взяти. И рощет учинила промежи себе. А боле не надобе Якыму Тешятя, ни Тешяте Якым. А на томь послуси: Давыд поп, Дорожка, Домослав Векошкые, Боян, Кузма Лоиковичь, Жидило Жихновичь, Иван Смолнянин. А кто сии ряд переступить, Якым ли, Тешята ли, тот даст 100 грив[ен] серебра. А псал Довмонтов писець»[694]. Как выяснили исследователи, перед нами — договор о взаимных расчетах в связи с женитьбой Якима на дочери Тешаты. Тешата, судя по этим расчетам, вдова, приданое за дочерью дает серебром, а взамен берет удочери (впоследствии жены Якима) свое монисто[695].

Из анализа вышеприведенных источников видим, что брачный ряд (сговор) был важным элементом установления супружеского союза на Руси уже с достаточно давнего времени. По этим документам зять получал от своих новых родственников различное имущество и земельные владения в виде приданого. Но почему же Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. именует приобретения своих дедов не приданым, чем, собственно, являлись приобретения его дедов в Галиче, Белоозере и Угличе, а «куплями»?

Из анализа различных источников выясняется, что термин «приданое» начинает встречаться в них лишь приблизительно с середины XV в. Так, из духовной грамоты Есипа Дмитриева сына Окинфова 1459 г. узнаем, что часть своих холопов он получил в приданое: «Да что ми дали в приданые паропка, да девочку…»[696]. В 1458/59 г. игумен Троицкого Калязина монастыря Макарий менялся землями со своим слугой Кузьмой Игнатьевым. Составленная по этому поводу грамота предусматривала: «И с теми деревнями Кузме и его детем у Троицы у игумена з братьею служить, а мимо манастыря техъ деревень не продать, ни променить, ни в приданые не отдать, и в закупе не заложить, и по душе не отдать»[697]. В написанной около 1480-х гг. деловой (раздельной) грамоте старца Троице-Сергиева монастыря Феогноста читаем: «Се яз, старец Фегнаст Сергеева монастыря, розделил есмь землю своим детем: дал есмь своей дщери Ульяне в приданыи Ворохобино…»[698]. Процитируем отрывок из правой грамоты по земельному спору в волости Воре (около 1490–1495 гг.): «И судья спросил Якова: отвечай, чья то земля, на которой стоим? И Яков так рек: Та, господине, земля Болдинская… А дала ми, господине, ту землю в приданые теща моя, Офимья, да шюрья мои, Ондреи да Михаило. А пашю яз, господине, ту землю тритцать лет да два»[699]. В законодательстве термин «приданое» появляется лишь в конце XV в. В Судебнике 1497 г. находим упоминание о «приданом холопе»[700].

И хотя термин «приданое» впервые фиксируется в источниках лишь с XV в., это не означает того, что до этого времени понятие передаваемого жениху имущества отсутствовало. Выше мы видели, что рядные грамоты существовали уже в XIII в. Отсюда можно сделать вывод, что, очевидно, в более раннее время вместо термина «приданое» использовался другой — вероятно — «купля».

В этой связи следует напомнить замечание С.Ф. Платонова, указавшего на многозначность слова «купля»[701]. Обратившись к словарям древнерусского языка, мы найдем подтверждение этому наблюдению. «Словарь древнего славянского языка» 1899 г. для слова «купля» дает значения: торговля, товар, торговые дела, условие, договор, совокупление. «Словарь» И.И. Срезневского под этим словом понимает: «товар, торговлю, торговые дела, покупку, условие, договор, совокупление». «Словарь русского языка XI–XVII вв.» дает пять значений этого слова: 1) купля-продажа, ведение торговых дел, 2) то, что является предметом купли-продажи, товар, 3) приобретение, покупка (о недвижимой собственности), 4) договор о купле-продаже; условие, контракт, 5) деятельность, занятие вообще. Наконец, «Словарь древнерусского языка XI–XIV вв.» относит к термину «купля» шесть значений: 1) действие по глаголу «купить», 2) предмет купли, покупка, 3) торговая сделка, торговля, 4) товар, 5) дело, деятельность, занятие, 6) условие, договоренность[702].

Самым важным для нас в этих определениях является то, что словари И.И. Срезневского и русского языка ХІ–XVII вв. в значении «условие, договор» дают выражение «брачная купля». Из этого мы можем сделать весьма интересный для нас вывод, что в древнерусском языке слово «купля» могло использоваться в значении «брачный контракт (договор)». Крайне любопытным представляется то, что подтверждение данному наблюдению можно найти в духовной грамоте Ивана Калиты.

Открыв ее, читаем: «А что мои люди куплении в великомъ свертце, а тыми ся поделить сынове мои»[703]. Кем были упомянутые здесь «купленные люди»? Предположений на этот счет можно высказать много[704]. Но в итоге все они сведутся лишь к одному варианту, если мы укажем, что данная фраза помещена в том отрывке завещания, в котором говорится о судьбе имущества первой супруги Калиты Елены. После фразы о «купленных людях» речь идет о золотых украшениях Елены, которые московский князь отдает своей дочери от первого брака. Выше, говоря о рядных грамотах XVI–XVII вв., мы отмечали, что в них, помимо земельных владений, собственно вещей и нарядов невесты, нередко перечисляются холопы и крепостные люди[705]. Именно их и имеет в виду Иван Калита, когда говорит о «купленных людях». Несомненно, речь идет о тех холопах, которых Елена получила в приданое от своего отца. Примечательно, что в их разделе принимают участие только сыновья Калиты от первого брака, но никак не вторая супруга с «меншими детми». Очевидно и то, что названный в этой фразе «великий сверток», где упомянуты эти люди, является не чем иным, как «брачной куплей» — рядной грамотой или свадебным контрактом, заключенным Калитой с родственниками своей первой супруги.

Итак, мы выяснили, что под термином «купля» завещания 1389 г. Дмитрия Донского следует понимать полученные в приданое земли и другое имущество. Но почему же оно именовалось в XIV в. термином «купля»? Для выяснения этого вопроса необходимо обратиться к сохранившимся до наших дней трем духовным грамотам сына Дмитрия Донского Василия I. Говоря о владениях его жены великой княгини Софьи Витовтовны, они дают интересную подробность, из которой выясняется, что Софья Витовтовна самостоятельно купила ряд подмосковных сел, которые являются ее полной собственностью и которыми она вольна распоряжаться, как захочет. «А што ее примыслъ, в томъ волна, по душе ли дасть, сыну ли дастъ»[706], — читаем в первой духовной грамоте. «А што покупила на Москве и што ее примыслъ, то ее и есть... А што ее прикупъ и примыслъ, а то ее и есть»[707], — уточняет второе завещание. «А что ее прикупъ и примыслъ, а то ее и есть… А что покупила села на Москве и что ее примыслъ, а то ее и есть»[708], — говорит третья грамота.

Здесь резонно задать вопрос — на какие деньги княгиня совершала данные покупки? Поскольку ими не могли быть средства ее мужа Василия I, остается возможным лишь единственный вариант — Софья Витовтовна приобрела эти села на деньги, полученные ею в приданое от своего отца. Вкладывая свои средства в покупку подмосковных сел, она стремилась обратить деньги в приносящую постоянный доход недвижимость. Очевидно, эти приобретения можно было назвать «прикупом» или «куплей».

При этом следует полагать, что Софья Витовтовна не была единственной из женщин своего времени, кто стремился выгодно вложить свои средства, с тем чтобы обеспечить свою будущую жизнь в случае возможных осложнений во время супружества (развод, смерть мужа и т. п.). В этой связи необходимо напомнить важное наблюдение Н.Л. Пушкаревой, отметившей, что если в русских документах содержится немало примеров получения в качестве приданого недвижимой собственности, то западные современницы древнерусских женщин получали приданое чаще всего в виде денег и движимости[709]. Подобная практика существовала в более раннее время и на Руси. В частности, говоря о рядной грамоте Тешаты с Якимом, мы отметили факт, что последний получил приданое за своей женой не в виде недвижимости, а серебром, то есть деньгами. От XII в. до нас дошло одно из граффити Софии Киевской, где княгиня Всеволожая упомянута как покупатель «земли Бояновой», за которую она заплатила «семьсот гривен собольих»[710]. И хотя в своем комментарии к этому источнику Н.Л. Пушкарева полагает, что указанную финансовую операцию княгиня проводила, уже будучи вдовой, на исходе жизни[711], у нас есть все основания думать, что данную недвижимость она купила на средства, доставшиеся ей в качестве приданого, с тем чтобы обратить их в землю, от которой можно было получать ежегодную ренту.

Установившееся с XIII в. татаро-монгольское иго и тот факт, что ежегодно из русских княжеств в Орду уходили огромные суммы денег, привели к тому, что на Руси начал испытываться серьезный недостаток серебра. Результатом этого стало то, что в качестве приданого за женщинами стали давать не деньги, а недвижимость. Следствием этой перемены стало и то, что приблизительно с XV в. в источниках термин «купля» начинает заменяться выражением «приданое», которое дожило до наших дней.

Вместе с тем возможно и несколько другое объяснение происхождения термина «купля» применительно к имущественно-брачным отношениям. Спорным по сей день является вопрос, существовала ли в древнейшей Руси «купля жен», известная как брачный обряд многим славянским народам и описанная арабскими авторами. Начиная с крещения Руси и присвоения церковью монопольного права утверждения брака мы наблюдаем постепенный процесс складывания норм семейного законодательства. Он шел двумя путями: с одной стороны, через узаконение решений церковной власти, опиравшейся в своих действиях на византийское брачное право, а с другой — через трансформацию древних обрядов в правовой обычай и постепенное их приближение к новым нормам семейно-брачных правил[712]. В этой связи можно предположить, что трансформировавшиеся подобным способом связанные с брачными обрядами отношения еще долгое время сохраняли прежнее название «купля» и лишь только в XV в. заменяются новым термином «приданое». Но проблема эта представляет собой отдельный предмет исследования и выходит за рамки данной работы.

Мы же должны задать другой вопрос — является ли верным наше объяснение «купель Ивана Калиты» и не представляет ли оно собой лишь очередную версию истолкования этого сложного вопроса, которая может быть легко оспорена находкой новых, не замеченных нами доводов и аргументов? Определенный повод думать так заставляет высказанное в литературе суждение, что «в период после нашествия монголов княжества Северо-Восточной Руси щ разу не переходили от одной линии Рюриковичей к другой в качестве приданого за невестой. Единственный случай получения княжества через брак с представительницей местного княжеского дома (вокняжение в Ярославле смоленского князя Федора Ростиславича Черного во второй половине XIII в.) был вызван смертью всех мужчин из семьи невесты»[713]. Но столь категоричное утверждение вряд ли верно. Мы видели, что помимо Галича, Белоозера и Углича подобным образом, в качестве приданого за женой Семена Гордого Марией Александровной, московским князьям достался Дмитров.

Приведем еще один пример. 9 июня 1483 г. между великим князем Иваном III и великим рязанским князем Иваном Васильевичем было заключено докончание, затрагивавшее весь круг тогдашних московско-рязанских отношений. Грамота дошла до нас в подлиннике, причем в двух экземплярах («протвенях»), предназначавшихся для московской и рязанской сторон, с указанием точной даты и места («писана на Москве») составления, и была заверена личной подписью митрополита Геронтия. К грамотам были привешены три черновосковые печати, удостоверявшие их подлинность[714].

В данном источнике наше внимание привлекает одно место, которое можно условно обозначить как сюжет о рязанской «купле» Василия Темного. Приведем его полностью: «А что купля отца нашего, великого князя Василья Васильевича, за рекою за Окою, Тешилов, и Венев, и Растовець, и иная места, и тем нашим землям съ с твоею землею рубеж от Оки, с усть Смедвы, въверхъ по Смедве до усть Песоченки, а Песоченкою до верховья Песоченского, а от верховья Песоченки через лес прямо к Осетру, к усть Кудесне, а Кудесною въверх до верховьа, а от верховиа Кудесны прямо к верхъ Табалом, а по Таболом на низ в Дон. И что перешло за тот рубеж тое купли отца нашего, великого князя Васильевы, на твою сторону, и нам, великим князем, в то не въступатися, ни подъискивати, ни нашим детем под твоими детми никоторою хитростью. А что перешло твоей земли, великого князя, рязанские за тот рубеж на нашу сторону, и в то ее тебе у нас не вступати, не подъскивати под нами, под великими князми, ни под нашими детми, ни твоим детем никоторою хитростью.

А что за Доном твое, великого князя Ивано[ва], Романцево с уездом и что к нему потягло, и нам, великим князем, в то не взступатися. А тебе не въступатися в нашу отчину, въ Елеч и во все Елецская места. А Меча нам ведати вопче»[715].

Несмотря на то что литература о рязанской «купле» Василия Темного весьма немногочисленна, исследователями было выдвинуто предположение, каким способом она была осуществлена. В.П. Загоровский обратил внимание на то, что земли «купли» не упоминаются в духовной грамоте Василия Темного, которая датируется промежутком между 3 мая 1461 г. (поставлением на кафедру упоминаемого в ней митрополита Феодосия) и 27 марта 1462 г. (смертью Василия Темного)[716].

По его мнению, великий князь приобрел данные земли именно в этот промежуток, уже после составления завещания. Тем самым объяснялось, почему они не вошли в духовную грамоту. Правда, неясным оставалось, почему рязанская «купля» не вошла в приписную грамоту к духовной Василия Темного, куда им был включен ряд владений, не попавших по тем или иным причинам в основное завещание.

На взгляд В.П. Загоровского, «купля» явилась своеобразной расплатой за воспитание в Москве рязанского князя Василия Ивановича (1448–1483). Вторая половина XV в. стала для Рязани временем заката. Хотя Рязанское княжество формально еще оставалось независимым, фактически оно прочно вошла в сферу московского влияния. Весной 1456 г. рязанский князь Иван Федорович скончался, перед смертью оставив своего восьмилетнего сына Василия и дочь Феодосию на попечение московского князя.

Василий Темный взял детей в Москву, а в Переславль-Рязанский и другие рязанские города направил своих наместников. Несколько лет рязанский княжич прожил в Москве, а в 1464 г. был отпущен Иваном III на рязанский стол. Но и после этого Рязань осталась под московским влиянием. Зимой того же года Василий Иванович женился на младшей любимой сестре Ивана III Анне, с которой прожил вплоть до своей кончины в январе 1483 г. Подобное объяснение хорошо согласовывалось с тем, что московско-рязанское докончание, регулировавшее статус этих земель, было составлено именно в 1483 г., после смерти рязанского князя[717].

А.В. Лаврентьев полагал, что приобретение этих земель Москвой следует датировать временем между 1456 г. (началом опекунства Василия Темного над Василием Ивановичем) и 1462 г. (смерть Василия Темного)[718]. Позднее он предположил, что причиной «купли» Василия Темного явился «перевод финансовых обязательств Рязани начала XV в. в земельные» (имеется в виду выкуп из литовского плена Родослава Ольговича, на которое, по его мнению, пришлось брать в долг у Москвы)[719].

Последним по данному вопросу высказался А.В. Дедук, посвятивший специальную статью по исторической географии мест, вошедших в рязанскую «куплю» Василия Темного[720]. Все упомянутые в грамоте 1483 г. объекты лежали на правобережье Оки. Первым среди них упоминается Тешилов, который локализуется на территории современного Серпуховского района Московской области, около нынешнего села Тешилова, при впадении в Оку ручья Холхли. Округу Тешилова можно определить по упоминанию Тешиловского стана в составе Каширского уезда XVI–XVIII вв. Он располагался в бассейне реки Скнига. Венев соотносится с современным одноименным городом Тульской области. Правда, следует отметить, что в XIV–XV вв. он располагался в нескольких километрах от современного, на Гурьевском городище, и лишь позднее был перенесен на теперешнее место. Растовец локализуется благодаря упоминанию Растовского стана Катирского уезда в XVI–XVIII вв. Его западная граница проходила по реке Беспуте, восточная — по реке Смедве, а на юго-востоке доходила до реки Осетра. При этом Д.В. Дедук обращает внимание, что, по данным XVI–XVII вв., в составе соседнего Тульского уезда существовал стан Растовец. Это позволило ему предположить, что растовец XV в. занимал территорию, которая была впоследствии поделена между двумя уездами[721].

Далее идет описание границы между московскими и рязанскими владениями, которая локализуется на современной карте по рекам Смедва, Песоченка, Осетр, Кудесна, Мокрая Табола и ее притоку Сухая Табола, где достигает реки Дон. В целом она совпадает с позднейшими уездными границами XVII–XVIII вв.

Сразу за описанием границы идут упоминания Романцева, Ельца и Мечи. Локализация Мечи (ныне Красивой Мечи), правого притока Дона, и Ельца, города в Липецкой области на реке Быстрая Сосна, правом притоке Дона, не вызывает сомнений. Относительно местоположения Романцева в литературе было выдвинуто несколько версий. А.В. Дедук предлагает связать его с упоминаемым в источниках XVI–XVII вв. Романцевским лесом на правобережье Дона[722].

На наш взгляд, четкий пограничный рубеж заканчивался при впадении Табола в Дон. Южнее располагались полупустые земли с редкими сгустками населения, провести четкую границу между которыми не представлялось возможным. При этом «Романцево с уездом» закреплялось в качестве рязанского владения, а территория бывшего Елецкого княжества, разоренного в первой четверти XV в., входила в сферу московского влияния. Земли между ними по Красивой Мече провозглашались зоной московско-рязанского совладения.

Очевидно, можно предположить, что рязанская «купля» Василия Темного (подобно более ранним «куплям Ивана Калиты») стала результатом брачных связей московских и рязанских князей. Но эту возможность А.В. Дедук ввергает, «так как во второй половине XV в. не известно браков между московским и рязанским великокняжескими домами, при которых могла перейти передача приданого от Рязани к Москве»[723].

Но так ли это на самом деле? Наша задача облегчается тем, что А.В. Дедук проследил владельческую историю земель, вошедших в «куплю» Василия Темного, начиная с эпохи домонгольской Руси. Тешилов и Венев упоминаются в числе рязанских городов в «Списке русских городов дальних и ближних» XIV в. Второе упоминание связано е выездом из Орды в середине XIV в. мурзы Солохмира, крестившегося под именем Ивана Мирославича и ставшего основателем ряда дворянских фамилий: Апраксиных, Вердеревских, Базаровых, Шишкиных и др. При выезде он был пожалован рязанским князем Олегом Ивановичем вотчинами, среди которых видим Венев и Растовец[724]. Таким образом, можно уверенно говорить, что интересующие нас земли во второй половине XIV в. принадлежали рязанскому князю Олегу Ивановичу.

Из летописных сообщений известно, что в 1401 г. старший сын князя Владимира Андреевича Серпуховского Иван Владимирович женился на Василисе, дочери князя Федора Ольговича Рязанского и, соответственно, внучке Олега Рязанского. Также известно, что серпуховской князь скончался 7 октября 1422 г. От брака с Василисой у Ивана Владимировича известна только одна дочь Мария, которая вышла замуж за ростовского князя Александра Федоровича и была еще жива в 1438 г.[725]

Вполне возможно предположить, что вместе с рукой невесты Иван Владимирович получил в качестве приданого и некоторые земли от ее отца. Зафиксировав это предположение, следует задать другой вопрос — какова была дальнейшая судьба этих владений?

Князь Владимир Андреевич Серпуховской, составляя в начале XV в. свою духовную грамоту, подробно описал все возможные варианты передачи его наследства потомкам. Читаем: «А по грехом, отъимет бог сына которого из сынов моих, а останется его жена, а не пойдет замуж, и сноха моя и своими детми сидит в мужа своего уделе до своего жывота, а дань дает ко казне великого князя по уроку, что в сеи грамоте писано. А розмыслит бог о сносе моей, и тот удел сыну ее, а моему внуку. А не будет сына, а останется дчи, и дети мои все брата своего дчерь выдадут замуж, а брата своего уделом поделятся вси равно»[726].

Известно, что в завещании князя Владимира Андреевича Серпуховского упоминаются пять его сыновей: Иван, Семен, Ярослав, Андрей и Василий. Судьба их была достаточно трагичной. Старший, Иван, как мы видели, скончался осенью 1422 г., Семен, Ярослав, Андрей, Василий умерли во время моровой язвы 1426 г.[727] С их кончиной единственным представителем мужского поколения в роду серпуховских князей остался внук Владимира Андреевича Василий Ярославич. По смыслу завещания своего деда именно он стал владельцем Серпуховского удела и именно к нему должны были перейти земли, полученные его дядей Иваном Владимировичем в приданое от рязанского князя Федора Ольговича.

Но помимо сына Василия, у князя Ярослава были еще две дочери: Мария и Елена. Мария в 1433 г. была выдана замуж за великого князя Василия Темного и стала матерью его детей, одним из которых был будущий великий князь Иван III. Именно с браком Марии Ярославны и Василия Темного следует связывать получение в качестве приданого московским князем земель на правобережье Оки. С учетом этого становится вполне объяснимым отсутствие упоминания рязанской «купли» в духовной грамоте Василия Темного: поскольку эти земли формально принадлежали его жене, он не мог указывать их в своем завещании.

Разгадка тайны рязанской «купли» Василия Темного позволяет пролить свет и на другой загадочный вопрос, мучающий уже несколько поколений историков. Как известно, князь Василий Ярославич в самые трагические моменты феодальной войны второй четверти XV в. являлся едва ли не единственным верным союзником Василия Темного. Но великий князь недолго помнил былые заслуги Василия Ярославича. В июле 1456 г. он был схвачен в Москве и заточен в Угличе. Сыну Василия удалось бежать в Литву. Летописи не объясняют вины Василий Ярославича, и только Степенная книга неопределенно замечает: «за некую вину». Исследователи обычно объясняют подобные действия Василия Темного тем, что он после победы в феодальной войне, когда ему уже не угрожали претенденты на великокняжеский стол, начал тяготиться тем, что чувствовал себя много обязанным своему шурину, и захотел отделаться от этой нравственной тяготы.

Однако причина размолвки между бывшими союзниками, судя по всему, лежала в совершенно прозаической плоскости: по смыслу процитированной выше статьи завещания Владимира Андреевича Серпуховского полученные Москвой на правобережье Оки земли должны были в конечном счете отойти их бывшему владельцу, которым являлся не кто иной, как Василий Ярославич. Вполне вероятно, что неосторожно сказанное слово, а может быть, и чужие наветы в итоге привели к трагической развязке.

Также объяснимой становится и дата составления московско-рязанского докончания 1483 г. Как известно, зимой 1462 г., незадолго до кончины Василия Темного, в Литве между сыном Василия Ярославича Иваном и другим московским беглецом, князем Иваном Андреевичем Можайским, было заключено соглашение, по которому они обязались содействовать освобождению Василия Ярославича[728]. Но заговор был раскрыт, и узника перевели еще дальше — в Вологду, где он скончался «в железех», уже при сыне Василия Темного Иване III, в 1483 г. Претендовать на земли правобережья Оки уже было некому.

Что касается их формальной владелицы, то Мария Ярославна скончалась в 1484 г. Но перед этим в 1482 г. она приняла монашеский постриг под именем Марфа. Поскольку принятие пострига подразумевает отречение от всего мирского, включая отказ и от имущества, великому князю Ивану III не оставалось ничего иного, как юридически оформить вхождение этой территории в состав Московского княжества. Сделано это было в 1483 г. в виде докончания между Иваном III и великим рязанским князем Иваном Васильевичем. Подобная форма соглашения была выбрана не случайно: Иван Васильевич Рязанский был праправнуком Олега Рязанского, владевшего этими землями в конце XIV в., и едва ли не единственным человеком, который в условиях тогдашней практики выкупа родовых земель мог хоть как-то претендовать на них.

Следует также заметить, что переход земель из одного княжеского дома в другой в виде приданого не являлся чем-то необычным. Количество аналогичных случаев можно увеличить. У князя Ярослава Владимировича, кроме Марии, была еще одна дочь, Елена, вышедшая замуж за князя Михаила Андреевича Верейского, который вместе с ее рукой получил Малоярославец. У другого сына Владимира Андреевича Серпуховского, Андрея, была дочь Анастасия, выданная за звенигородского князя Василия Юрьевича Косого. Вероятно, с ее рукой последний получил волость Суходол. Посредством брака от князей Деевых к князьям Заозерским отошла Кубена[729].

Вместе с тем мы должны задать другой вопрос — почему в завещании 1389 г. Дмитрия Донского Галич, Белоозеро и Углич названы «куплями», тогда как применительно к упоминаемому в нем Дмитрову это определение отсутствует? В предисловии к данной работе мы касались наблюдения С.М. Каштанова, обратившего внимание на то, что в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского употребляются следующие выражения: «своего деда куплею, Галичем, со всеми волостми…», «куплею же деда своего, Белымозеромъ, со всеми волостми…», «куплею же своего деда, Оуглечим полем, и что к нему потягло»[730]. Было также отмечено, что упомянутое в данном контексте слово «волость» кроме основного своего значения: «мелкая территориально-административная единица» имеет и другое: «городские доходы». Выше, говоря о Галиче и Белоозере, мы выяснили, что Дмитрий Донской владел далеко не всей территорией этих княжеств. Восточной частью Галичского княжества владели ветлужские князья, ветвь ростовского княжеского дома. В Белоозере сохраняли свои владения и остатки суверенных княжеских прав члены младшей ветви белозерских князей. Что касается Углича, в XIV в. он представлял собой часть Ростовскою княжества. Однако московским князьям в указанных княжествах удалось получить статус местных «великих князей», благодаря которому им должны были подчиняться их удельные совладельцы. Именно этот статус имеют в виду составители летописных сводов 1493 и 1495 гг., когда говорят о Белозерском и Галичском «великих княжениях»[731]. С учетом этого можно частично согласиться с наблюдением В.И. Сергеевича, пришедшего к выводу, что язык официальных актов, каковым является завещание Дмитрия Донского, не совсем верно отражает реальное положение дел. Московский великий князь, приобретя в этих владениях довольно существенную часть княжеских прав, указывая в своем завещании, что данные города являются «куплями», тем самым определял на территории данных княжений свою решающую роль в вопросах совместного судоустройства, налогообложения, сбора таможенных доходов, выплаты ордынской дани, содержания в порядке городских укреплений и «осадных дворов» и т. п. Что же касается Дмитрова, то после того, как в результате московско-тверской войны 1375 г. тверские князья вынуждены были окончательно отказаться от претензий на него, этот город стал полностью московским владением и указание на объем владельческих прав в нем московских князей представлялось излишним. Поэтому он не назван в духовной грамоте 1389 г. Дмитрия Донского в качестве «купли».

Однако самый главный довод в пользу нашего объяснения вопроса о «куплях Ивана Калиты» содержат все те же летописи. Ермолинская летопись, летописные своды 1497 и 1518 гг., рассказывая о предсмертных распоряжениях Дмитрия Донского, содержат любопытную деталь: «И приказа сыну своему Василию стареишиньство и великое княжение; а князю Юрию даст Звенигород и Галич со всем, иже преже то было опришнее княжение; а князю Андрею — Можаеск да Белоозеро, так же было княжение опришнее; а князю Петру даст Дмитров»[732]. В данном известии привлекает внимание дважды употребленное по отношению к Галичу и Белоозеру выражение «опришнее княжение». Термином «опришнина» в XIV в., как известно, назывались владения, выделявшиеся в полную собственность княгиням-вдовам. Тем самым летописец подчеркивал, что эти владения достались московским князьям за их супругами и сохраняли свой особый статус земель, полученных в приданое, еще долгое время.

Карты

Карты к книге выполнены С.Н. Темушевым, доцентом кафедры истории России Белорусского государственного университета.

Иллюстрации

Князь Иван Калита. Фреска Архангельского собора Московского Кремля

Московский Кремль при Иване Калите. Художник А.М. Васнецов

Духовная грамота (завещание) великого князя Дмитрия Донского. 1389 г.

Вислая печать завещания Дмитрия Донского

Печать завещания Ивана Калиты

Иван Калита. Портрет из «Царского титулярника». 1672 г.

Калита — денежная сумка, кошель

Печать Ивана Калиты. Прорисовка

Кончина Ивана Калиты. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Собор Спаса на Бору в Московском Кремле, построенный при Иване Калите. Снесен в 1933 г.

Вид торцов надгробий Ивана Калиты, его сына Семена Гордого, князя Георгия Васильевича (брата Ивана Грозного) в Архангельском соборе Московского Кремля. Фотография 1905 г.

Духовная грамота (завещание) Ивана Калиты. 1339 г.

Петр, митрополит Киевский и всея Руси. Икона XV в.

Сон Ивана Калиты. Поездка Ивана Калиты и боярина Протасия. Клеймо иконы «Митрополит Петр с житием». XV в.

Милосердие Ивана Калиты. Художник Б. А. Чориков.

Скульптурный портрет Ивана Калиты на памятнике «Тысячелетий России» в Новгороде

Успенский собор, построенный при великом князе Иване I Даниловиче Калите. Художник В.М. Васнецов

Иван Калита. Фрагмент росписи Парадных сеней Государственного исторического музея. Работа мастеров артели Ф.Г. Торопова. 1883 г.

Великий князь Иван Данилович возвращается из Орды и просит дань у новгородцев. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Иван Калита. Фрагмент миниатюры из синодника Новоиерусалимского монастыря. 1676–1682 гг.

Освящение Успенского собора Московского Кремля. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Митрополит Феогност благословляет великого князя Ивана Даниловича на основание монастыря. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Восстание в Твери против татар в 1327 г. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Поставление Петра в митрополиты Киевские и всея Руси. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Медаль в честь Ивана Калиты

Строительство Успенского собора в Московском Кремле. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Nachsatz

Новейшие исследования по истории России

К.А. Аверьянов

Загадка завещания Ивана Калиты

История присоединения Галича, Углича и Белоозера к Московскому княжеству в XIV в.

Книга посвящена одному из самых интересных и загадочных вопросов русской истории XIV в., породившему немало споров среди историков, — проблеме так называемых «купель Ивана Калиты», в результате которых к Московскому княжеству были присоединены несколько обширных северных земель с центрами в Галиче, Угличе и Белоозере. Именно эти города великий князь Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. именует «куплями деда своего». Подробно анализируются взгляды предшествующих исследователей на суть вопроса, детально рассматриваются указания летописных, актовых и иных первоисточников по этой теме.

Примечания

1

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 12. С. 34 (далее: ДДГ). Выделено нами.

2

ДДГ № 1(а, б). С. 7–11.

3

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV М., 1992. С. 146.

4

ДДГ № 3, 4.

5

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. V. М., 1993. С. 61.

6

Там же. Т. IV. С. 146.

7

ДДГ № 12. С. 34.

8

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. Т. 3–4. М., 1988. С. 332. Примеч. 417.

9

Ключевский В.О. Сочинения. Т. II. М., 1987 С. 16, 41.

10

Чичерин Б.Н. Опыты по истории русского права. М., 1858. С. 241.

11

Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 1. Территория и население. М., 2007 С. 135.

12

ДДГ № 1. С. 10. «А что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за нимь, не имет ли служити детем моим, село отоимут».

13

Сергеевич В.И. Указ. соч. Т. 1. С. 135.

14

Полное собрание русских летописей. Т. XI. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 2 (далее: ПСРЛ).

15

ДДГ № 7 С. 23.

16

Там же. № 12. С. 34.

17

Сергеевич В.И. Указ. соч. Т. 1. С. 136–137 Примеч. 1.

18

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. М., 1998. С. 112–114.

19

Там же. С. 112.

20

Там же. С. 374–375. Примеч. 52.

21

Платонов С.Ф. Собрание сочинений по русской истории. [Т. 2. М., 1994]. С. 338–341.

22

Виноградов Г.И. История Череповецкого края. Белозерск, 1925. С. 12.

23

Любавский М.К. Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929. С. 54.

24

ДДГ № 21. С. 58.

25

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. 2-е изд. СПб., 2006. С. 299. Примеч. 3.

26

Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Возникновение и образование Русского государства (862–1462). СПб., 1998. С. 451–453.

27

Копанев А.И. О «куплях» Ивана Калиты // Исторические записки. Т. 20. М., 1946. С. 25. Позднее эта статья с некоторыми дополнениями вошла в его книгу: Он же. История землевладения Белозерского края XV–XVI вв. М.; Л., 1951. С. 23.

28

ПСРЛ. Т. XIII. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 301; Копанев А.И. История… С. 37 Примеч. 2.

29

Копанев А.И. История… С. 36–37.

30

Там же. С. 37. Примеч. 2; С. 38. Примеч. 1.

31

Там же. С. 24, 38. Примеч. 2.

32

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. СПб., 2014. С. 26.

33

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 349–350.

34

Там же. Т. XV Рогожский летописец. Тверской сборник. М., 2000. Стб. 422 (второй пагинации).

35

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы. С. 26–27.

36

Копанев А.И. История… С. 24.

37

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 511.

38

Осьминский Т.И. Материалы по истории местного края. Вологда, 1951. С. 22; Осьминский Т.И., Озеринин Н.В., Брусенскцй И.И. Очерки по истории края (Вологодская область). Вологда, 1960. С. 51.

39

Vodoff W. A propos des «achats» (kupli) d’lvan I-er de Moscou // Journal des savants. Paris, 1974. № 2 (avril-juin). P. 95–127.

40

Cтолярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000. № 276. С. 286–288. Выделено нами.

41

ДДГ № 7 С. 23. В квадратные скобки заключен реконструированный В.А. Кучкиным текст.

42

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 162 (первой пагинации).

43

Кучкин В.А. Из истории генеалогических и политических связей московского княжеского дома в XIV в. // Исторические записки. Т. 94. М., 1974. С. 376–378. Позднее эта статья с дополнениями вошла в его монографию. См.: Он же. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 252–256.

44

ПСРЛ. Т. XV Стб. 47 (первой пагинации).

45

Кучкин В.А. Формирование… С. 256. Примеч. 131.

46

ПСРЛ. Т. XXIV. Типографская летопись. М., 2000. С. 229.

47

ДДГ № 61. С. 195; № 70. С. 233, № 76. С. 285.

48

Там же. № 12. С. 34. Выделено нами.

49

Там же. № 1. С. 8, 10.

50

Каштанов С.М. Еще раз о «куплях» Ивана Калиты // Вопросы истории. 1976. № 7 С. 190–191.

51

Борисов Н.С. Иван Калита. М., 1995. С. 165.

52

Впрочем, позднее он несколько пересмотрел свои взгляды. По его мнению, «московские правители широко использовали еще один мирный способ овладения соседними землями — покупку. И сам Иван, и его бояре приобретали на началах частной сделки села, деревни и целые волости. Опираясь на эти островки московских владений, они продолжали внедряться в чужие территории». Но откуда Калита брал деньги для своих приобретений? Одни историки полагали, что он утаивал часть ордынской дани, другие считали, что он резко увеличил торговлю хлебом, третьи указывали на освоение им богатых пушниной областей Русского Севера. Но на взгляд Н.С. Борисова, наличие больших свободных денежных сумм в руках Калиты объяснялось в первую очередь тем, что «московский князь твердой рукой навел относительный порядок в том беспределе анархии, воровства и местного произвола, который царил на Руси» (Борисов Н.С. Политика московских князей. Конец XIII — первая половина XIV в. М. 1999. С. 237).

53

Цит. по: Клосс Б.М. Избранные труды. Т. I. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 303–304.

54

Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. Исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв. 3-е изд. СПб., 2015. С. 216.

55

Горский А.А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004. С. 238–240.

56

Указатель к первым восьми томам Полного собрания русских летописей. Отд. 2. Указатель географический. СПб., 1908. С. 23, 69, 489.

57

См.: Мензбир М. Кювье // Энциклопедический словарь русского библиографического института Гранат. 11-е стереотипное изд. Т. 26 (Кровообращение — Лемуан). М., [1933]. С. 313–314.

58

ДДГ. № 1. С. 10. Здесь и далее выделено нами.

59

Там же. № 3. С. 14.

60

Там же. № 12. С. 35.

61

Пожалуй, самое небольшое владение, именуемое «куплей» напоминаемое духовными и договорными грамотами, встречается в докончании 1473 г. Ивана III с углицким князем Андреем Васиьевичем, в котором читаем: «А что мати наша, великая княгини, дала тобе в нашей отчине, в великом княженье, в Ростове, куплю свою, колодязь солонои у Соли у Ростовъские, и тот колодязь твои и есть» (ДДГ № 70. С. 248). Выделено нами.

62

ДДГ № 10. С. 29.

63

Там же. № 61. С. 195.

64

Там же. № 76. С. 285.

65

ПСРЛ. Т. XXIV С. 194. См. также: Т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 180.

66

Там же. Т. XXIV. С. 229.

67

ДДГ № 61. С. 195–196.

68

Там же. № 57. С. 177.

69

Там же. № 12. С. 34.

70

См.: Там же. № 52. С. 156; № 84. С. 341; № 85. С. 342 и др.

71

Зимин А.А. О хронологии духовных и договорных грамот великиx и удельных князей XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. Вып. 6. М., 1958. С. 286–287; Кучкин В.А. Договорные грамоты московских князей XIV в. Внешнеполитические договоры. М., 2003. С. 223–70.

72

Черепнин Л.B. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. 2014. С. 83–86.

73

ДДГ № 10. С. 29. Выделено нами. Отметим, что в последних московско-рязанских грамотах XV в. имя Александра а упоминается с княжеским титулом, в отличие от грамоты где он назван без титула.

74

Родословная книга князей и дворян российских (Бархатная книга)… Ч. II. М. 1787 С. 239–240; Временник Московскою Общества истории и древностей российских. Кн. X. М., 1851 С. 73; Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977 С. 168; Смирнов М.И. К родословной князей Мещерских. М., 1907 С. 6–7.

75

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. V М., 1993. С. 146, 337.

76

Там же. С. 46.

77

Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Ч. II. СПб., 1887 С. 29; Бобринский А.Л. Дворянские роды, внесенные в Общий гербовник Всероссийской империи Ч. I. СПб., 1890. С. 213.

78

ПСРЛ. Т. XI. М., 2000. С. 54; Сказания и помести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 34, 58, 89 (Печатный вариант Основной редакции «Сказания о Мамаевом побоище» знает его как «мещерский воевода князь Юрья». Там же. С. 113).

79

Долгорукое П.В. Российский родословный сборник. Кн. IV. СПб., 1841. С. 17; Он же. Российская родословная книга. Ч. II. СПб., 1855. С. 23; Руммель В.В., Голубцов В.В. Указ. соч. Ч II С. 29.

80

Черменский П.Н. Из истории феодализма на Мещере и в Мордве // Археографический ежегодник за 1963 г. М., 1964 С. 4–5.

81

Правда, на основании того, что этот городок упоминается в крымских посольских книгах начала XVI в., П.Н. Черменский предположил, что Андреев городок «был построен братом Василия Темного, Андреем Младшим, для казанского царевича Муртозы. Это могло Иметь место в 1471 г., когда великий князь, отправляясь в поход против новгородцев, оставил в Москве вместо себя брата Андрея вместе с царевичем Муртозою» (Черменский П.Н. Из истории… С. 5). Далее историк в подтверждение своих слов ссылается на летопись: «И дал ему (то есть Муртозе. — К. А.) князь великы городок новой на Оце со многими волостьми» (ПСРЛ. Т. XXV Московский летописный свод конца XV в. М., 2004. С. 301). Но предположение это неверно. Не останавливаясь на частностях: Андрей Меньшой был не братом, а сыном Василия Темного (Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. I. СПб., 1889. С. 147, 187), а указанная цитата из летописи датирует выезд Муртозы 31 декабря 1473 г., укажем на главное — Новый городок на Оке находился совершенно в другом районе — при впадении р. Протвы в Оку, где и был зафиксирован «Списком русских городов дальних и ближних» XIV в. (Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 125–126).

82

Петров П.Н. История родов русского дворянства. Кн. I. М., 1991. С. 382–384.

83

Сборник Русского исторического общества. Т. 95. СПб., 1895. С. 377.

84

ДДГ № 10. С. 29.

85

Там же. № 19. С. 54.

86

Там же. № 33. С. 85; № 47 С. 144; № 76. С. 285, 289.

87

О князе Иване Ярославиче Рязанском см.: Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. II. СПб., 1891. С. 578–579.

88

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М., 2009. С. 157.

89

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II (Т. 3–4). М., 1988. С. 282; Любавский М.К. Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929. С. 90.

90

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. С. 345; Т. VI. Вып. 1. Софийская первая летопись старшего извода. М., 2000. Стб. 486.

91

Смирнов М.И. О князьях Мещерских XIII–XIV вв. Рязань, 1904. С. 21.

92

Там же. С. 13, 15.

93

Большая советская энциклопедия. 2-е изд. Т. 27. М., 1954. С. 402.

94

Черменский П.Н. Материалы по исторической географии Мещеры // Археографический ежегодник за 1960 г. М., 1962. С. 43–56.

95

Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. III. СПб., 1866. С. 28.

96

Черменский П.Н. Материалы. С. 44. См. также: Дубинская Л.Г. Мещерский край во второй половине XVII в. // Вопросы истории хозяйства и населения России XVII в. М., 1974. С. 176–190; Она же. Поместное и вотчинное землевладение Мещерского края во второй половине XVII в. // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII в в. М., 1975. С. 120–134.

97

ДДГ № 10. С. 29.

98

Там же. № 19. С. 53.

99

Черменский П.Н. Материалы… С. 44.

100

Он же. Из истории… С. 4.

101

Ради полноты картины упомянем еще об одной версии по поводу «купли» Мещеры. А.М. Орлов считает, что «проникновение русских в Мещеру относится к концу XIV — началу XV вв. когда Мещера Тамерланом передается русским князьям, начинается распродажа мещерских земель. Купив земли мещерских князей, московские государи направляют сюда своих наместников и служилых людей» (Орлов А.М. Мещера, мещеряки, мишаре. Казань, 1992. С. 11). Путаница исторических фактов здесь настолько очевидна, что не требует даже рассмотрения.

102

ДДГ № 16. С. 44. Выделено нами.

103

ПСРЛ. Т. XV. Рогожский летописец. Тверской сборник. М., 2000. Стб. 148–149 (первой пагинации).

104

Ссылка московско-серпуховского договора 1401–1402 гг. на прежнего владельца земель — князя Дмитрия Константиновича Суздальского не может относиться ко всем названным в ней владениям Василия I, поскольку здесь упомянуты Москва и Коломна — родовые владения московских князей, которыми суздальские князья никогда не владели. Следовательно, эта отсылка относится лишь к какой-то части перечисленных земель. Известно, что из этого перечня владений собственностью князя Дмитрия Константиновича являлся Нижний Новгород, который в начале 90-х гг. XIV в. перешел от суздальских князей к Василию I. Но тогда его упоминание должно было бы находиться не в середине, а в конце данного списка владений. К тому же после смерти князя Дмитрия Константиновича следующим владельцем Нижнего Новгорода на протяжении почти десяти лет являлся его брат Борис, чье имя должно было также быть упомянуто. Отсюда мы делаем вывод, что ссылка грамоты на прежнего владельца князя Дмитрия Константиновича должна относиться к тому комплексу земель, который упомянут последним в перечне. Речь идет о землях Мещеры, вместе с татарскими и мордовскими землями. Ниже мы будем говорить об особом статусе Мещеры, которая представляла собой своеобразный буфер на границе русских и ордынских владений. Проникновение русских князей в этот район во второй половине XIV в. приводило к тому, что вместе с московской экспансией здесь шло также расширение и рязанских владений. Об этом свидетельствует статья договора Василия I и великого князя Федора Ольговича Рязанского: «А что будет отець наш, князь великы Дмитреи Иванович, оттаимал татарьская места и мордовска места, а ци переменит богъ татаръ, и та места мне, князю великому Василью Дмитреевичю. А что будет отнял отець твои, князь великы Олегъ Иванович, татарьския места и моръдовския, а та тобе и есть» (ДДГ. № 19. С. 54). В этих условиях московско-серпуховское докончание 1401–1402 гг. должно было зафиксировать, что к Мещере также относились и «та места татарьская и в мордовьская, как было, господине, за твоим отцомъ, за великим князем, и за твоим дедом, за великим князем Дмитрием Костянтиновичем, и за тобою, за великим князем».

105

ДДГ № 12.

106

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 83 (первой пагинации).

107

ДДГ № 16. С. 44.

108

Рядные или сговорные грамоты XVI–XVII вв. были введены в научный оборот еще в XIX в. См.: Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1839. С. 418–424, № 392–401; Акты, вносящиеся до юридического быта древней России / Под ред. Н.В. Калачова. Т. III. СПб., 1884. С. 287–304, 305–318, № 334, 336–337.

109

Подробнее о заключении и расторжении брака, правах женщин на владение и распоряжение имуществом см.: Пушкарева И.М. Женщины Древней Руси и Московского царства X–XVII вв. СПб., 2017 С. 81–94, 123–154.

110

Вкладная книга монастыря сообщает: «Благоверная княгиня Евдокия, во инокинях Евфросиния, супруга благоверного великого князя Димитрия Ивановича Донского, дала в дом Преч. Богородицы и чудотв. в. кн. Александру, село Арбузово, з деревнями, с пожнями и с водами, и с глушицею, с росохотцом, и язовище Кляземское и со всем, да село Баскаково, с хлебом и з животиною» (Вкладная книга Владимирского Рождественского монастыря. Б. м., б. г. [Отд. отт.: Археологическое общество. Известия. Т. 4. Вып. 4. СПб., 1863.] С. 7; Ср.: Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. III. М., 1964. № 92а. С. 128 [далее: АСЭИ]).

111

Кучкин В.А. Формирование… С. 201, 224 (карта).

112

ПСРЛ. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV в. М., 2004. С. 219.

113

Там же. Т. X. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 230–231. А.Н. Насонов по татарским источникам выяснил, что Наврус сменил Кульпу приблизительно в январе — феврале 1360 г. и вскоре после этого русские князья приехали в Орду для представления новому хану (Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. 2-е изд. СПб., 2006. С. 313. Примеч. 2).

114

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 68 (первой пагинации). Выделено нами.

115

Там же. Т. XXV. С. 187.

116

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 2 (1506–1544). СПб., 1848. № 6; Ср.: Там же. № 200.

117

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 293–294.

118

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 32 (первой пагинации).

119

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 243.

120

Там же. Т. XXII. Ч. 1. СПб., 1911. С. 423. Выделено нами.

121

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 294.

122

См.: Тарасов А. О тьмах и Мещерском юрте // Рязанский следопыт. 1995. № 4. С. 18.

123

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 294. Примеч. 5.

124

ДДГ № 40. С. 119. О датировке грамоты см.: Кучкин В.А., Флоря Б.Н. О докончании Дмитрия Шемяки с нижегородско-суздальскими князьями // Актовое источниковедение. М., 1979. С. 191–217.

125

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 76 (первой пагинации). Выделено нами.

126

Там же. Стб. 77 (первой пагинации).

127

В.А. Кучкин полагал, что речь здесь идет о местностях («странах») и административных единицах («волостехъ») Нижегородского княжества (Кучкин В.А. Формирование… С. 227).

128

Сара и Кишь локализуются к юго-востоку от Нижнего Новгорода и располагались в районе р. Суры (Сары) и ее притока Кишь. О локализации этих пунктов см.: Кучкин В.А. Формирование… С. 227–228.

129

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 109 (первой пагинации). Здесь и далее выделено нами.

130

Там же. Т. XV. Стб. 484 (второй пагинации).

131

Центром данной области с 1372 г. стал Курмыш: «Того же лета князь Борисъ Костянтинович постави себе город на реце на Суре и нарече его именем Курмышь» (ПСРЛ. Т. XXV С. 187).

132

Насонов А.Н. Материалы и исследования по истории русского летописания // Проблемы источниковедения. Вып. VI. М., 1958. С. 246–247; Ср.: Кучкин В.А. Формирование… С. 216–217.

133

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 71 (первой пагинации). В нем можно видеть царевича Большой Орды Серкиза, выехавшего, поданным родословцев, на Русь именно в это время. Позднее от него произошел род Старковых.

134

Кучкин В.А. Формирование… С. 217.

135

Особенностью исторической географии Золотой Орды было то, что окружавшие ее народы довольно длительное время старались селиться как можно дальше от районов расселения монголов. Опасное соседство, чреватое постоянной угрозой полного хозяйственного разорения, вызвало появление широкой буферной зоны пограничья вдоль всей границы Орды (подробнее см.: Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. 2-е изд. М., 2008. С. 31).

136

Вопросам изучения положения служилых татар на землях Великого княжества Литовского, правда в основном в аспекте генеалогии и геральдики, посвящены работы С.В. Думина: Думин С.В. Служилые татары в Великом княжестве Литовском в конце XIV — начале XVI в. (формирование группы) // Наш Радавод. Кн. 3. Ч. 3. Гродно, 1991. С. 439–448; Он же. Татарские царевичи в Великом княжестве Литовском // Acta baltico-slavica. 20. Wroclaw, 1991. С. 7–49; Он же. Татарские царевичи в Великом княжестве Литовском (XV–XVI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987 М., 1989. С. 107–113; Он же. Геральдика литовско-татарского дворянства XVI–XX вв. // Гербовед. 1996. № 2 (10). С. 14–29; Он же. Краткий гербовник татарской шляхты Великого княжества Литовского // Гербовед. 1996. № 3 (11). С. 6–44.

137

О том, что под термином «тьма» следует понимать именно небольшую территорию, свидетельствует и упоминание в Любецком синодике жившего на рубеже XIII–XIV вв. князя Олега Романовича Брянского, «оставившего дванадесять темъ людей» (Зотов Р.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 26, 82–86). Если мы еще можем согласиться с тем, что во всем Великом княжении Владимирском в XIV в. было 150 тысяч плательщиков татарской дани (предположив, что татарские переписи охватывали именно семьи, а не отдельных лиц), то вряд ли в далеко не самом крупном Брянском княжестве их насчитывалось 120 тысяч. Даже если учесть, что князь Олег Романович был не только брянским, но и черниговским князем, эта цифра слишком велика и для Черниговского княжества, являвшегося пограничным с Ордой и наиболее сильно страдавшего от постоянных татарских набегов. Упоминание «12 тем» в Любецком синодике вместе с именем князя Олега Романовича Брянского может быть объяснено иным образом. Выше мы отмечали, что к Северо-Восточной Руси тянуло 15–17 «тем». С Юго-Западной Русью было связано 12 подобных образований. Их перечень находится в упоминавшемся нами ярлыке 1506–1507 гг. крымского хана Менгли-Гирея литовскому великому князю Сигизмунду, где названы следующие «тьмы»: Киевская, Владимирская (Владимира-Волынского), Великого Луцка, Смоленская, Подольская, Каменецкая, Браславская, Сокальская, Черниговская, Курская, «Сараева сына Еголтаева» — всего 11 «тем». Кроме того, здесь упоминается Тула, где также сидели татары (Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. 2. № 6).

138

См.: Егоров В.Л. Указ. соч. С. 53–54.

139

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 229–230. См. также: Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М. 1998. С. 166–167; Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973. С. 26; Маслова С.А. Институты ордынской власти над Русью (баскаки, даруги, послы): Автореф. дис. канд. ист. наук. М., 2015.

140

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 228–229.

141

См.: Веселовский С.Б. Топонимика на службе у истории // Исторические записки. Т. 17 М., 1945. С. 24–52.

142

Сведения о Баскаковых разбросаны по различным изданиям. Укажем важнейшие: Родословная книга князей и дворян российских и выезжих, содержащая в себе Родословную книгу, собранную и сочиненную в Розряде при царе Федоре Алексеевиче и по временам дополняемую, и которая известна под названием Бархатной книги… Ч. 2. М., 1787 С. 284; Долгоруков П.В. Российская родословная книга. Ч. IV СПб., 1857 С. 263; Бобринский А.А. Дворянские роды, внесенные в общий гербовник Всероссийской империи. Ч. 1. СПб., 1890. С. 654–655; Энциклопедический словарь. Издатели: Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. 5. СПб., 1891. С. 144; Антонов А.В. Родословные росписи конца XVII в. М., 1996. С. 83; Трегубов М.И. Алфавитный список дворянских родов Владимирской губернии, с указанием важнейших документов, находящихся в делах о дворянстве разных фамилий Архива Владимирского Дворянского Депутатского Собрания / Под ред. и с предисл. А.В. Селиванова. Владимир, 1905. (Владимирская ученая архивная комиссия. Труды. Кн. 8. При. 1. 4). С. 15–16; Булычов Н. Калужская губерния. Список дворян, внесенных в дворянскую родословную книгу по 1-е октября 1908 г. и перечень лиц, занимавших должности по выборам дворянства с 1785 г. Калуга, 1908. С. 183; Алфавитный указатель дворянских родов Костромской губернии, внесенных в родословную книгу, разделенную на шесть частей, с 1790 года по 1899 год. Кострома. 1900. С. 4, 35; Московское дворянство. Алфавитный список дворянских родов с кратким указанием важнейших документов, находящихся в родословных делах Архива Московского Дворянского Депутатского собрания. М., 1910. С. 28–29; Московское дворянство. Родословная книга дворянства Московской губернии. Т. 1. Дворянство жалованное и выслуженное. А — И / Под ред. Савелова Л.М. М., 1914. С. 97; Ребровский Н.Д. Список дворянским родам, внесенным в дворянскую родословную книгу Нижегородской губернии и утвержденным в дворянском достоинстве. Нижний Новгород, 1902. С. 24; Савелов Л.М. Родословные записи Леонида Михайловича Савелова (Опыт родословного словаря русского древнего дворянства). Вып. 1. М., 1906. Вып. 1. С. 130–131; Список дворянских родов, внесенных в родословные дворянские книги Смоленской губернии. Составлен в 1897 г. Смоленск, 1897 С. 58; Энциклопедический лексикон. Изд. А. Плюшара. Т. 5. (Бар — Бин). СПб., 1836. С. 33; Ельнанинов И.Н. Материалы для генеалогии ярославского дворянства. Т. 2. Ярославль, 1913. С. 10–16. Герб Баскаковых помещен в «Общем Гербовнике» (Ч. XII. С. 48).

143

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 344.

144

Там же. Т. X. С. 162; Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 176–178.

145

АСЭИ. Т. III. М., 1964. № 312. С. 341–343; № 313. С. 343–345.

146

ДДГ № 10. С. 29.

147

О «Житии» см.: Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. Исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв. 3-е изд. СПб., 2015. С. 194 и след.

148

ПСРЛ. Т. XXV С. 148.

149

Судя по всему, центром владений «баскака великого владимирского» мог быть лежавший на границе русских владений Муром. Во всяком случае, летописи не называют с середины XIII в. на протяжении почти столетия ни одного из муромских князей (см.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 616–618).

150

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 528.

151

Холмогоровы В.И., Г.И. Материалы для истории Костромской епархии. Вып. 1. Галичская десятина с пригороды Солигаличем, Судаем, Унжею, Кологривом, Парфеньевым и Чухломою жилых данных церквей. 1628–1710 и 1722–1746 гг. Кострома, 1895. С. 219, 221, 225, 257, 265, 271; Вып. 2. Солигаличская и Унженская десятины жилых данных церквей. 1680–1710 и 1722–1746 гг. Кострома, 1900. С. 71, 72, 81, 103, 104, 112.

152

См.: Кривошеев Ю.В. Указ. соч. С. 211. Примеч. 235; Федоров-Давыдов Г.А. Указ. соч. С. 30–31.

153

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 299.

154

ПСРЛ. Т. XXV С. 192. Здесь и далее выделено нами.

155

Там же. С. 260.

156

Там же. Т. XVIII. Симеоновская летопись. М., 2007 С. 224.

157

Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. II. № 6. С. 5.

158

ПСРЛ. Т. XXII. Ч. 1. С. 423.

159

ДДГ № 76. С. 284, 288.

160

Там же. № 4. С. 15, 18, № 10. С. 29.

161

ДДГ № 12. С. 34. Села Микульское и Борисовское находились близ галицко-костромского рубежа и фиксируются переписной книгой 1678 г. Костромского уезда в Шачебольском стану (Кучкин В.А. Формирование… С. 242–243).

162

ДДГ № 7 А.В. Экземплярский датировал эту грамоту промежутком между 1359 и 1363 гг. (Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. II. СПб., 1891. С. 219–221). Л.В. Черепнин относил ее ко времени около 1374–1375 гг. (Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. СПб., 2014. С. 55–57). А.А. Зимин считал, что она была составлена в промежуток между 10 апреля и 15 июня 1371 г. (Зимин А.А. О хронологии духовных и договорных грамот великих и удельных князей XIV–XV вв. // Проблемы ис: точниковедения. Вып. 6. М., 1958. С. 283–285). В.А. Кучкин полагал, что она была составлена в 1372 г. (Кучкин В.А. Формирование… С. 253–254).

163

ДДГ № 7 С. 23. Многоточием отмечены лакуны.

164

Столярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000. № 276. С. 286–288.

165

Кучкин В.А. Формирование… С. 252.

166

ДДГ № 7. С. 23.

167

Кучкин В.А. Формирование… С. 254–255.

168

ДДГ № 7 С. 23.

169

Родословная книга князей и дворян (Бархатная книга)… Ч. II. М., 1787 С. 231; Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977 С. 166–167.

170

Временник Московского общества истории и древностей российских. Кн. X. М., 1851. С. 73–74. Этой родословной росписи галичских князей придерживался Н.М. Карамзин (Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV. М., 1992. С. 300. Примеч. 327).

171

Долгоруков П.В. Российская родословная книга. Ч. IV, 1857 С. 6; Петров П.Н. История родов русского дворянства. Кн. I. М., 1991. С. 258.

172

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. (Т. 3–4). М., 1988. С. 192; ПСРЛ. Т. XVIII. Симеоновская ись. М., 2007 С. 77.

173

Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. II. С. 219.

174

Там же. Кн. II. С. 227 В действительности Борис Дмитровский умер не в 1333 г., а в 1334 г., а Федор Галицкий — соответственно в 1335 г. (см.: ПСРЛ. Т. XV. Рогожский летописец. М., 2000. Стб. 47 [первой пагинации]). Ошибка произошла из-за обычной для этого времени ошибки в переписи летописных дат из-за разных стилей календаря. Известный генеалог В.В. Руммель в статье о Галиче, помещенной в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, считал, что «Константину наследовал в Галиче его сын Давид, Давиду — его брат Дмитрий, последнему — Федор Давидович (ум. 1335)» (Энциклопедический словарь. Издатели: Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. 14. 1892. С. 923).

175

ПСРЛ. Т. X. Летописный сборник, именуемый Патриаршей Никоновской летописью. М., 2000. С. 232.

176

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья. Т. II. 7–219.

177

Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. СПб., 2014. С. 508–512.

178

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 69 (первой пагинации).

179

Кучкин В.А. Из истории генеалогических и политических и московского княжеского дома в XIV в. // Исторические ки. Т. 94. М., 1974. С. 365–384; Он же. Формирование… 6, 239–256.

180

Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, по истории, географии и генеалогии российские касающихся. 2-е изд. М., 1788. С. 449.

181

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. IV. С. 300–301. Примеч. 327.

182

Изложено по: Дунаев Б.И. Воскресенский летописец и его изложение за 18-й и 19-й вв. солигаличским служилым человеком Ф.И. Нащокиным. М., 1914 (отд. отт.) С. 10–13; с приложением более ранних списков «Летописца»: Семячко С.А. Из комментария к тексту «Летописца Воскресенского Солигалицкого монастыря» (к характеристике вымышленной летописи) // Отдела древнерусской литературы. Т. XLVIII. СПб., 1993.; Она же. К вопросу об использовании письменных и устных источников при создании повестей об основании монастыре и монастырских летописцев («Повесть о Тверском Отроче монастыре», «Летописец Воскресенского Солигалицкого монастыря») // Книжные центры Древней Руси. XVII век. Разные аспекты исследования. СПб., 1994. С. 254–255.

183

Некоторые сведения, относящиеся к истории города Солигалича, собранные из сохраняющихся в Солигаличе записок, преданий и других источников // Москвитянин. 1842. № 3, С. 259–263; Исторические сведения о некоторых городах Костромской губернии // Журнал Министерства внутренних дел. 1848. Ч. 22. С. 7–13; Диев М. Солигалич // Костромские губернские ведомости. 1859. № 10. Часть неофициальная. С. 97–98; Памятная книжка Костромской губернии на 1862 г Кострома, 1862. С. 334–341; Беляев И. Статистическое описание соборов и церквей Костромской епархии. СПб., 1863. С. 270; Миловидов Н. Очерк истории Костромы с древнейших времен до царствования Михаила Федоровича. Кострома, 1886. С. 151–157; Сырцов И.Я. Древние памятники самозащиты и благочестия граждан г. Солигалича // Костромские епархиальные ведомости. 1899. № 14. Часть неофициальная. С. 408–409 (есть отд. отт.: Кострома, 1899); Экземплярский А.В. Великие и удельные князья. Т. II. С. 269. Примеч. 725; Бычков А.Ф. Описание церковнославянских и русских рукописных сборников имп. Публичной библиотеки. Ч. 1. СПб., 1882. С. 215–216; Зверинский В.В. Материал для историко-топографического исследования о православных монастырях в Российской империи. Т. III. СПб., 1897. С. 48.

184

Апушкин В. Рукописный сборник первой четверти XIX в. Ф.И. Нащокина // Костромская старина. Вып. 5. Кострома, 1901. С. 488–497; Дунаев Б.И. Воскресенский летописец и его продолжение за 18-й и 19-й вв. солигаличским служилым человеком Ф.И. Нащокиным // Древности. Труды Археографической комиссии имп. Московского археологического общества. Т. III. М., 1913. С. 295–306 (есть отд. отт.: М., 1914); Титов А.А. Летописец Воскресенского монастыря, что у Соли Галичской // Труды IV областного историко-археологического съезда в гор. Костроме, в июне 1909 г. Кострома, 1914. С. 39–48.

185

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 333. Примеч. 9; Сахаров А.М. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. М., 1959. С. 61. Примеч. 46; Ивина Л.И. Внутреннее освоение земель России в XVI в.: историко-географическое исследование по материалам монастырей. Л., 1985. С. 119; Будовниц И.У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV–XVI вв. (по «житиям святых»). М., 1966. С. 67; Ардентов И.Н., Белоруссов Л.М., Иванова В.Н., Чистяков В.А. Солигалич. Кострома, 1960. С. 17–19; Тиц А.А. На земле древнего Галича (Галич, Чухлома, Солигалич). М., 1971. С. 11, 52, 84–86; Белоруссов Л.М. Из истории солеварения в Солигаличе // Костромской историко-архитектурный музей-заповедник. Краеведческие записки. Вып. 1. Ярославль, 1973. С. 27; Пржиалковский А.Г. Солигалич. Ярославль, 1986. С. 3–4; Кудряшов Е.В. Солигалич. Л., 1987 С. 3; Фигуровский Н.А. Откуда пошла Соль Галичская // Губернский дом. Историко-краеведческий культурно-просветительский научно-популярный журнал (Кострома). 1995. № 4. С. 23–28.

186

Преображенский А.А. Летопись Воскресенского монастыря, что у Соли Галичской (историографические и источниковедческие заметки) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 232–243. Здесь же дан подробный обзор предшествующей историографии и публикаций памятника.

187

Там же. С. 236–237.

188

Очевидно, здесь мы имеем дело с полярным сиянием, явлением редким, но вполне вероятным, поскольку почти вся Европейская Россия попадает в зону, где его можно наблюдать. На широте Галича полярное сияние начинается появлением яркой световой дуги, из которой временами выбрасываются яркие снопы света, в виде отдельных лучей или целых пучков лучей. Эти лучи нередко имеют значительную длину и достигают зенита, иногда даже переходя через него (Лeпep Р. Полярные сияния // Энциклопедический словарь. Издатели: Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. 48. СПб., 1898. С. 475–479). Подобные явления отмечены русскими летописями. Так, под 1431 г. московский летописец записал: «Того же лета явишася на небеси 3 столпы огнены» (ПСРЛ. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV в. М., 2004. С. 248).

189

Там же. С. 236.

190

Акты собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук. Т. II. СПб., 1836. № 85. С. 178; Преображенский А.А. Указ. соч. С. 238.

191

Преображенский А.А. Указ. соч. С. 243.

192

Семячко С.А. Из комментария… С. 284–285; Она же. К вопросу… С. 254–257.

193

Она же. К вопросу… С. 258. Примеч. 47.

194

Она же. Из комментария… С. 285, 289.

195

Она же. Там же. С. 287.

196

Она же. К вопросу… С. 257–258.

197

ПСРЛ. Т. IV Ч. 1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. С. 488. Выделено нами.

198

ДДГ № 12. С. 36–37.

199

ПСРЛ. Т. XI. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 61.

200

Там же. Т. XXV С. 187, 192, 200.

201

Там же. Т. XVI. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки. М., 2000. Стб. 106.

202

Там же. Т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 36.

203

Там же. Т. XI. С. 54, 122; Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 34, 58.

204

ПСРЛ. Т. XI. С. 29, 54, 85.

205

Там же. Т. XVIII. С. 135.

206

Веселовский С.Б. Исследования по истории класса. С. 603–606.

207

ПСРЛ. Т. XI. С. 9, 22.

208

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья. Т II. С. 423.

209

Кучкин В.А. «Данная» черницы Марины // Исторические записки. Т. 108. М., 1982. С. 308.

210

ПСРЛ. Т. XXV. С. 187, 192, 200.

211

ДДГ. № 6. С. 22; № 12. С. 36.

212

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 63; ПСРЛ. Т. XI. С. 59.

213

«Тогды убиша под городом Тферью Семена Ивановичя Добрынскаго» (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 116).

214

Основная редакция «Сказания о Мамаевом побоище» среди погибших на Куликовом поле упоминает «20 бояринов галитцскых» (Сказания и повести о Куликовской битве. С. 48).

215

ПСРЛ. Т. XXV. С. 260.

216

Там же. Т. V. Вып. 1. Псковские летописи. М., 2003. С. 23; Т. V Вып. 2. Псковские летописи. М., 2000. С. 27, 103–104.

217

Кучкин В.А. Из истории… Т. 94. М., 1974. С. 366 и след.

218

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 530, 531 (Продолжение Суздальской летописи по Академическому списку).

219

Родословие ростовских князей см.: Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977. С. 13–16, 96–100; Временник Московского общества истории и древностей российских. Кн. Х. М., 1851. С. 37–40, 140–143, 228–231; ПСРЛ. Т. XXIV Типографская летопись. М., 2000. С. 228.

220

Кучкин В.А. Формирование… С. 275–279.

221

ПСРЛ. Т. XXV С. 116; Кучкин В.А. Формирование… С. 89.

222

ПСРЛ. Т. I. Стб. 529 (Продолжение Суздальской летописи по Академическому списку).

223

Там же. Т. IV Ч. 1. С. 253.

224

Кучкин В.А. Из истории… С. 367–368.

225

ПСРЛ. Т. XXIII. Ермолинская летопись. М., 2004. С. 23; Т. XXVIII. Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. (Уваровская летопись). М.; Л., 1963. С. 81, 243.

226

Кучкин В.А. Формирование… С. 242.

227

Готье Ю.В. Замосковный край в XVII в. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси. М., 1906. С. 199.

228

Готье Ю.В. Указ. соч. С. 341–344. Важным источником ддя исторической географии края являются «Материалы», собранные в архивах В. и Г. Холмогоровыми (Холмогоровы В.И., Г.И. Материалы для истории Костромской епархии. Вып. 1. Галичская десятина с пригороды Солигаличем, Судаем, Унжею, Кологривом, Парфеньевым и Чухломою жилых данных церквей. 1628–1710 и 1722–1746 гг. Кострома, 1895; Вып. 2. Солигаличская и Унженская десятины жилых данных церквей. 1680–1710 и 1722–1746 гг. Кострома, 1900).

229

Сравнивая, как упоминается Галич в духовных и договорных грамотах первой половины XV в., видим, что сын Дмитрия Донского князь Юрий Дмитриевич владел далеко не всей территорией Галичского княжения. Судя по докончанию 1428 г. великого князя Василия Темного и князя Юрия Дмитриевича, последний владел «Галичемъ с волостьми» (ДДГ № 24. С. 64, 66). Согласно завещанию князя Юрия Дмитриевича 1433 г., он «благословлял» своего сына Дмитрия Меньшого (Красного) «городом Галичем, и с станы городскими, и со всеми волостми, и с Солью с варницами, и с серебром, что на людех, опричь церковных варниць» (ДДГ № 29. С. 74). Лишь только после завершения феодальной войны второй четверти XV в. и окончательной ликвидации Галицкого удела в 1450 г. видим изменение формулировок, показывающих, что вся талибская территория вошла в состав московских владений: «Галич со всем» (договор начала 1450-х годов Василия Темного и князя Василия Ярославича. ДДГ. № 56. С. 169, 172); «Галич с волостьми, и с путми, и з селы, и с Солью, и со всеми пошлинами» (духовная грамота 1461/62 г. Василия Темного. ДДГ № 61. С. 194).

230

Древняя российская вивлиофика… Ч. VI. С. 449.

231

Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. Кн. I. СПб., 1869. С. 38–44, 258 (Описание книг писцовых, переписных, дозорных, перечневых, платежных и межевых); Кн. II. СПб., 1872. С. 6 (Дополнительная опись книг писцовых, переписных, дозорных, перечневых, платежных и межевых). См. также: Готье Ю.В. Указ. соч. С. 46.

232

В качестве аналогичного примера приведем тот факт, что по духовным и договорным грамотам Москва также делилась на «трети» между наследниками Калиты. Несмотря на то что с начала XVI в. все московские «трети» сосредотачиваются в руках великого князя, следы прежнего порядка сохраняются вплоть до 20-х гг. XVII в., когда Московский уезд также описывался тремя самостоятельными группами писцов.

233

Одной из самых неразработанных проблем отечественной медиевистики является вопрос о так называемых «слугах вольных». Это выражение употребляется междукняжескими докончаниями XIV в. в трафаретной статье соглашений о том, что «бояром и слугам волным воля» (ДДГ № 2. С. 12, 13; № 5. С. 20; № 9. С. 27). Несмотря на то что для бояр и «слуг вольных» декларируются в принципе одни и те же права, юридическая практика этого времени четко разграничивает термины «боярин» и. «слуга вольный». Это свидетельствует о том, что перед нами два хотя и близких, но все же разных по статусу понятия. Позднейшие источники позволяют нам все же уловить разницу между этими двумя терминами. К.Н. Бестужев-Рюмин в своем очерке о Борисе Годунове указал, что последний после отражения хана в 1591 г. получил звание слуги, о котором в посольском наказе в Польшу говорилось, что «то имя чеснее всех бояр», а также отметил, что патриарх Иов называл его правителем (Русский биографический словарь. Т. 3 (Бетанкур — Бякстер). СПб., 1908. С. 239 [репринт: М., 1995]). Эти два свидетельства конца XVI в. позволяют предположить, что в более раннее время термин «слуга» был несколько выше понятия «боярин» и мог применяться к тем лицам, которые, как и бояре, служили великим московским князьям, но, в отличие от представителей старомосковского боярства, все еще продолжали сохранять остатки суверенных пряв в своих прежних уделах. Речь, таким образом, судя по всему, идет об измельчавших потомках Рюрика, которые были вынуждены перебираться на службу к своим более удачливым сородичам, при этом зачастую утрачивая титул. Позднее термин «слуга вольный» заменяется понятием «служилый князь» (поскольку с XV в. при переходе на московскую службу титул сохранялся) и лишь в конце XVI в. на короткий срок возрождается специально для царского шурина Годунова, не имевшего княжеского титула, чтобы подчеркнуть исключительность его положения. Предположив, что упомянутые «летописным списком вернейших бояр» лица являлись именно «слугами вольными», легко объяснить отсутствие их свидетельств на завещании 1389 г. Дмитрия Донского.

234

О Никите Ивановиче Воронцове см.: Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 266 и др.

235

ПСРЛ. Т. XI. С. 170. Первая Новгородская и Никоновская летописи Андрея именуют Албердовым (ПСРЛ. Т. XI. С. 168; Т. III. Первая Новгородская летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 389). Очевидно, это прозвище. Но откуда оно взято, остается неясным. В литературе также не было высказано никаких точек зрения относительно его происхождения.

236

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. I. М., 1952. № 100, 103.

237

Владимирский соборный храм был местом родового захоронения потомков великого князя Всеволода Большое Гнездо. Здесь среди прочих князей были погребены великий князь Ярослав Всеволодович и его сын Константин Ярославич, ставший родоначальником галичских князей. Вполне допустимо, что и его далекий потомок князь Федор Семенович также был захоронен в родовой усыпальнице. Правда, до настоящего времени его могила не сохранилась. Объясняется это тем, что с течением времени внутренность храма наполнилась захоронениями настолько, «что гробницы находились и в стенах, в особых комарах (нишах), и возле стен, подле гробниц, находящихся в комарах, и даже в некоторых местах одна гробница стояла на другой. В таком положении гробницы стояли до той поры (уже много позднейшей), когда, из желания сделать более простора в соборе, некоторые гробницы опустили под пол храма, а некоторые и совсем упразднили, переложив находившиеся в них останки в сохраненные гробницы; затем, еще позднее, и оставленные гробницы в комарах заложены были кирпичом. Только в придельных алтарях оставались видны некоторые гробницы» (Порфирий, архимандрит. Древние гробницы во Владимирском кафедральном Успенском соборе и Успенском Княгинином девическом монастыре и погребенные в них князья, княгини и святители. 2-е изд. Владимир, 1903. С. 3–4).

238

ПСРЛ. Т. XI. С. 33, 94, 95, 116, 117, 122, 126, 166; Cp: Т. XIV М., 2000. С. 46 (второй пагинации). «Летописец» не случайно именует его игуменом. «Русский биографический словарь» дает о нем следующие сведения: «В епископа он хиротонисан около 1375 г., но в 1382 г. уехал из Смоленска в Москву и там остался; великий князь Дмитрий Донской дал ему в епаршеское владение город Звенигород, и Даниил именовался "владыкою звенигородским" Скончался в Чудове монастыре в марте 1397 г.» (Русский биографический словарь. Т. 6 (Дабелов — Дядьковский). СПб., 1905. С. 92 [репринт: М., 1996]). То, что после Даниила неизвестно более звенигородских епископов, показывает, что сан этот был всего лишь почетным званием, данным в знак уважения. Реально же никакой епископской кафедры в Звенигороде в описываемое нами время не существовало. Тот факт, что Даниил скончался в кремлевском Чудовом монастыре, заставляет предположить, что в действительности он исполнял там обязанности игумена. Судя по всему, он занимал эту должность между Елисеем Чечеткой, упоминаемым около 1380 г., и Исаакием, известным в 1397 г. (Строев М.П. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877 С. 162; имеется репринтное издание этой книги: Кельн — Вена, 1990). Очевидно, в 80–90-х гг. XIV в. Даниил играл роль митрополичьего викария на случай хиротоний епископов, а также церковных служб в столице во время длительных отлучек митрополита из Москвы. В конце 70-х — начале 80-х гг. эту роль выполнял коломенский епископ Герасим (см.: Мазуров А.Б. Когда была основана Коломенская епархия? // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1996. № 4. С. 52–53).

239

Как известно, в 80-х гг. XIV в. на Руси было два митрополита: Киприан и Пимен. Любопытно было бы проследить, как они именовались в документах того времени. Интересно и замечание «Летописца», что «московский велми жаловал князя Федора Семеновича». Очевидно, князь Федор, имевший реальную власть в Галиче, не преминул как-то облегчить судьбу высокопоставленного ссыльного, за что тот был впоследствии ему благодарен. Видимо, через Пимена князь Федор познакомился и с Даниилом, у которого просил монахов для устройства обители в Галиче. О тесных связях Пимена с Даниилом говорит хотя бы тот факт, что последний среди немногих лиц провожал Пимена в его последнее путешествие в Царьград вплоть до Дона, несмотря на определенное недовольство Дмитрия Донского самим фактом отъезда Пимена (ПСРЛ. Т. XI. С. 95).

240

ПСРЛ. Т. IV Ч. 1. С. 488.

241

ДДГ № 12. С. 34.

242

Там же. № 12. С. 36.

243

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 132; Т. XXV С. 219.

244

Там же. Т. XV Стб. 164 (первой пагинации); Т. XVIII. С. 142.

245

Там же. Т. XV Стб. 160 (первой пагинации); Т. XVIII. С. 141.

246

Степанов Н.В. Календарно-хронологический справочник // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1917 Кн. 1 (260). Таблица 11.

247

Любопытно, что под тем же 1407 г. летописец поместил известие о закладке вдовой Дмитрия Донского незадолго до ее смерти Вознесенского монастыря в Московском Кремле: «Тое же весны княгини великая Еудокыя Дмитреева заложи на Москве церковь камену святаго Възнесения внутри города». Здесь она была и похоронена 7 июня (ПСРЛ. Т. XXV С. 236). Судя по названию обители, ее закладка пришлась на праздник Вознесения — именно на тот день, когда, по нашим расчетам, в Солигаличе, которым распоряжалась Евдокия, также закладывали церковь. Было ли это совпадение случайным или все же имело определенный смысл?

248

Пересказ этих событий по Списку Публичной библиотеки содержится в статье А.С. Верещагина «Один ли был город Хлынов?» (Верещагин А.С. К истории древнего Хлынова. Вятка, 1904. С. 81–83).

249

ПСРЛ. Т. XXV. С. 240.

250

Под 1410 г.: «Того же лета князь великы Василеи повеле рубити град Плесо» и под 1416 г.: «Того же лета градъ Кострома заложенъ бысть» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 240, 243).

251

ПСРЛ. Т. XXV С. 244.

252

Там же. Т. XI. С. 20; Т. XXV С. 189; Эммаусский А.В. Вятская земля в период образования Русского государства. Киров, 1949. С. 17; Луппов П.Н. История города Вятки. Киров, 1958. С. 59; История города Кирова. 1374–1974. Краткий очерк. Киров, 1974. С. 13.

253

ПСРЛ. Т. XXV С. 170.

254

Эту задачу с привлечением материалов «Летописца Воскресенского монастыря» попытался решить еще в начале XX в. вятский историк А.С. Верещагин в статье «Один ли был город Хлынов?». Но, в принципе признавая возможность существований двух одноименных городов Хлыновых — на Вятке и на Ветлуге, он не пошел дальше простого пересказа и признания «более чем сомнительным» всех показаний солигаличского «Летописца» (Верещагин А.С. К истории древнего Хлынова. С. 80–91).

255

Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 124.

256

ДДГ № 24. С. 64, 66.

257

Акты исторические. Т. I. СПб., 1841. № 261. С. 490–492.

258

ПСРЛ. Т. XXXVII. Устюжские и, вологодские летописи XVI–XVIII вв. Л., 1982. С. 45 (Устюжская летопись).

259

Эммаусский А.В. К вопросу о времени основания города Вятки (Кирова): Уч. пособие. Киров, 1971. С. 21, 29–31.

260

Cм.: Бадер О.Н. Городища Ветлуги и Унжи // Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 22. М., 1951. С. 110–158.

261

ДДГ. № 24. С. 64, 66.

262

Там же. № 29. С. 74.

263

Тихомиров М.Н. Из «Владимирского летописца» // Исторические записки. Т. 15. М., 1945. С. 294, 296; Фехнер М.В. Москва и ее ближайшие окрестности в XV и начале XVI в. // Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 12. М., Л., 1949. С. 114, 120.

264

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв. ЧА. М., 1951. С. 49–50.

265

Верещагин А.С. К истории древнего Хлынова. С. 1–79.

266

ПСРЛ. Т. XI. С. 214 (здесь же под 1410 г. говорится о передаче Кудрина митрополиту Фотию).

267

ДДГ № 17. С. 46.

268

ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Софийская вторая летопись. М., 2001. Стб. 52.

269

Небольшая часть беженцев из Хлынова, возможно, осела в Твери. Некоторые указания на это находим в тверской писцовой книге 1628 г. письма Потапа Нарбекова, где упоминается «На Хлынове храм Воскресения Христова, да в приделе Илья пророк» (Церкви и монастыри в г. Твери в 1677 г., по переписи Михаила Никитича Чирикова, да подьячего Ивана Андреева. Тверь, 1889. С. 9). Позднее деревянный храм был заменен каменным и стал именоваться по приделу церковью Ильи Пророка (Малыгин П.Л. Некоторые итоги и проблемы изучения средневековых древностей территории Тверской области // Тверской археологический сборник. [Вып.1]. Тверь, 1994. С. 125).

270

Cм.: Русский биографический словарь. Т. 8 (Ибак — Ключарев). СПб., 1897. С. 483 [Репринт: М., 1994].

271

Долгоруков П.В. Российская родословная книга. Ч. 4. СПб., 1857 С. 6.

272

ДДГ № 1. С. 8, 9.

273

Там же. № 4. С. 15, 18.

274

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. IV С. 173.

275

Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. II (тт. 3–4). С. 337 Примеч. 468; С. 654. Примеч. 169; См. также: Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. I. СПб., 1889. С. 79–80. Примеч. 208.

276

ДДГ № 4. С. 15, 18.

277

ПСРЛ. Т. XXV С. 182.

278

ДДГ № 5. С. 20.

279

Там же. № 7. С. 23.

280

Cтолярова Л.В. Свод записей… № 276. С. 286–288.

281

ПСРЛ. Т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV в. М., 2007 С. 256, 335.

282

См.: Кучкин В.А. Формирование… С. 308.

283

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 56 (первой пагинации).

284

Кучкин В.А. Из истории… С. 365–384. Здесь мы должны исправить одну ошибку историка. Говоря о князе Иване Федоровиче Галичском, В.А. Кучкин обратил внимание на запись писца об окончании работы над книгой в Псковском Апостоле, который был закончен около 1310 г. «при архиепископе новгородьскомь Давыде, при великомь князи новгородьскомь Михаиле, а пльскомь Иване Федоровици, а посадниче Борисе…» (Столярова Л.В. Свод записей… № 167 С. 186–188). В.А. Кучкин полагает, что речь здесь идет о галичском князе Иване Федоровиче, который, по его мнению, должен был сидеть наместником великого князя Михаила Тверского в 1310 г. во Пскове. Но единственное летописное упоминание о Иване Федоровиче Галичском, как мы видели, относится лишь к 1345 г. — слишком велик хронологический разрыв в 35 лет между двумя известиями, да к тому же в это время еще должен был активно действовать его отец Федор Давыдович, скончавшийся лишь в 1335 г., а сам Иван Федорович был слишком юным. Следовательно, надо искать другое лицо, которое можно отождествить с псковским князем Иваном Федоровичем, Упоминаемым под 1310 г. Им, судя по всему, был князь Иван Федорович Белозерский, сын Федора Михайловича Белозерского, седевшего во Пскове в начале XIV в. Об этом подробнее будет говориться в следующей главе данной работы.

285

ДДГ № 7 С. 23. Многоточием отмечена лакуна в источнике.

286

Ср.: Семенченко Г.В. Управление Москвой в XIV–XV вв. // Исторические записки. Т. 105. М., 1980. С. 203–204; Тихомиров М.Н. Средневековая Москва в XIV–XV вв. М., 1997 С. 222–224. Здесь мы не учитываем того, что определенное участие в управлении Галичем должны были принимать и ростовские князья, владевшие восточной частью Галичского княжества, и в действительности система управления Галичем была более сложной.

287

И.С. [Снегирев И.М.] Родословные древо государей российских, изображенное на своде паперти соборной церкви Новоспасского ставропигиального монастыря. М., 1837 С. 434–435 (отд. отт. Из Журнала Министерства внутренних дел).

288

ПСРЛ. Т. XXV С. 179.

289

Там же. С. 214.

290

Там же.

291

ДДГ № 11.

292

ДДГ С. 461; Опись архива Посольского приказа 1626 г. Ч. I. М., 1977 С. 35; Опись архива Посольского приказа 1673 г. Ч. I. М., 1990. С. 40–41. Выделено нами.

293

ПСРЛ. Т. XXV. С. 217.

294

Там же. С. 218.

295

Там же. С. 218. См. также: ДДГ. № 13.

296

Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. II. Т. 3–4. С. 448.

297

Исторический очерк города Дмитрова в связи с историею его соборного храма и монастырей его области до XVIII столетия (отт.: Чтения в обществе любителей духовного просвещения. 1878. № 4). С. 4.

298

Токмаков И.Ф. Историко-статистическое и археологическое описание города Дмитрова (Московской губернии) с уездом и святынями. Ч. I. М., 1893. С. 6.

299

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья. Т II. С. 338–339.

300

ПСРЛ. Т. X. С. 206–207.

301

ДДГ № 7. С. 23.

302

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. М., 1998. С. 388. Примеч. 56.

303

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 107; Села и деревни Дмитровского края в XV–XVI вв. // Тихомиров М.Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1973. С. 227.

304

Город Дмитров от основания города до половины XIX в. // Тихомиров М.Н. Российское государство XV–XVII вв. С. 174–175.

305

ДДГ № 12. С. 34.

306

ПСРЛ. Т. XV Стб. 47 (первой пагинации).

307

ДДГ № 3. С. 14; Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 300.

308

ПСРЛ. Т. XV Стб. 89 (первой пагинации).

309

Там же. Стб. 99.

310

ДДГ № 4.

311

ПСРЛ. Т. XI. С. 2 (под 1363 г.).

312

Кучкин В.А. Формирование… С. 246–247.

313

ДДГ № 3. С. 14 («село в Дмитрове, что есмь купил оу Ивана у Дрюцьского»).

314

Там же. № 2. С. 12; № 5. С. 20; № 7 С. 24, № 11. С. 32 и др.

315

Кишкин И.В. Дмитровский хронограф. М., 1992. С. 7, 8.

316

Столярова Л.В. Свод записей… № 196. С. 209–213.

317

Кучкин В.А. Из истории генеалогических и политических связей. С. 380–381; Он же. Формирование… С. 243–244. Правда, при этом, исходя из своей ошибочной концепции постепенного «расширения территории Владимирского великого княжения», он делает довольно странный вывод о том, что дмитровские князья являлись служилыми князьями не персонально великого князя Михаила Ярославича Тверского, занимавшего великокняжеский стол до 1318 г., а некоего абстрактного «великого князя Владимирского» (независимо от того, кто конкретно сидел на столе во Владимире — тверской, московский или суздальский князь). Это противоречит всему характеру феодальной службы, основанной прежде всего на личных связях вассала и сюзерена.

318

ПСРЛ. Т. XV Стб. 37 (первой пагинации), 409 (второй пагинации); Насонов А.Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII в. // Археографический ежегодник за 1957 г. М., 1958. С. 34.

319

Кучкин В.А. Формирование… С. 136.

320

О маршруте Юрия см.: Борисов Н.С. Политика московских князей. Конец XIII — первая половина XIV в. М., 1999. С. 154–156.

321

ПСРЛ. Т. XV Стб. 47 (первой пагинации).

322

Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 299–300. Примеч. 3.

323

ДДГ № 3. С. 12. Это село было куплено Семеном Гордым У князя Ивана Друцкого. На основании этого факта А.Н. Насонов полагал, что этот князь стал владельцем Дмитрова после гибели князя Бориса в Орде (Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 300). Князь Иван Друцкий происходил из мелкого одноименного княжества в Полоцкой земле. В русских летописях он упоминается всего лишь один раз, когда участвовал в походе на Смоленск зимой 1339/40 г. многих русских князей, возглавляемых послом хана Узбека Товлубием и Иваном Калитой. (Подробнее о Друцких князьях XIV в. см.: Горский А.А. Русские земли в XIII–XIV вв. Пути политического развития. М., 1996. С. 54.) Однако утверждать, что он стал владельцем Дмитрова, на одном лишь этом известии было бы неосмотрительно.

324

ПСРЛ. Т. XV Стб. 57 (первой пагинации).

325

ДДГ № 3. С. 13–14.

326

Там же. № 4. С. 15, 17.

327

ПСРЛ. Т. XXV С. 228.

328

ДДГ № 12.

329

Там же. № 3. С. 13.

330

Там же. № 17 С. 50.

331

ПСРЛ. Т. XI. С. 2.

332

Там же. Т. XV. Стб. 99 (первой пагинации).

333

18 января 1389 г. датируется известие летописца «родися князю Володимеру сынъ Ярославъ въ Дмитрове, а въ крещеньи бысть имя его Афонасеи» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 214).

334

ДДГ № 12. С. 34. Волость Вольское лежала по Шекене, при впадении в нее Согожи и Ухры. Свое название она получила по небольшой р. Воле, левому притоку Шексны. Там располагался Вольский погост, фиксируемый описаниями Пошехонского уезда. Ныне эта территория затоплена водами Рыбинского водохранилища. Волость Шаготь получила название от реки Шаготьки, левого притока Ухры. До сих пор сохранилось село Шаготь Даниловского района Ярославской области. Милолюбский ез находился на территории позднейшей волости Милобудье на Шексне (Кучкин В.А. Формирование… С. 306).

335

О землевладении Монастыревых в Белозерском уезде см.: Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. Т. I. М.; Л., 1947 С. 178–187. Их родословное предание опубликовано: Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. СПб., 2014. С. 455–482.

336

ДДГ № 12. С. 35.

337

ПСРЛ. Т. XIII. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 301.

338

Копанев А.И. История землевладения Белозерского края XV–XVI вв. М.; Л., 1951. С. 25–38.

339

То, что Феодосия являлась дочерью Калиты от его второю брака с Ульяной, выяснил еще С.М. Соловьев на основании анализа духовной грамоты Ивана Красного (ДДГ № 4. С. 16, 19; Соловьев С.М. Указ. соч. Т. II. Кн. 3–4. М., 1988. С. 449).

340

Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина (историко-генеалогическое исследование). М., 1981. С. 224; Он же. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII–XV вв. М., 1998. С. 97.

341

ПСРЛ. Т. XI. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 2.

342

Там же. Т. XV Рогожский летописец. Тверской сборник. М., 2000. Стб. 111 (первой пагинации).

343

Там же. Стб. 140 (первой пагинации).

344

Кучкин В.А. Формирование… С. 304.

345

Об этом свидетельствует его поездка в Орду [ПСРЛ. Т. XV. Стб. 52 (первой пагинации)]. См: также сводку летописных известий о Белоозере этого времени: Русские летописи о белозерских князьях и крае (до XV в.) // Белозерье. Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1998. С. 47–73.

346

Кучкин В.А. Формирование… С. 305–306.

347

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 135–136 (первой пагинации).

348

Временник Московского Общества истории и древностей российских. Кн. X. М., 1851. С. 36, 41, 143, 231. Опубликовано также: Белозерье. Вып. 2. С. 74–76.

349

Родословная книга князей и дворян (Бархатная книга)… Ч. II. М., 1787 С. 162–163; Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977 С. 159–160.

350

Долгоруков П.В. Российская родословная книга. Ч. I. СПб., 1854. С. 217–219 (Переиздано: Белозерье. Вып. 2. С. 77–79); Петров П.Н. История родов русского дворянства. Кн. I. М., 1991. С. 207–208; Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. II. СПб., 1891. С. 154–167; Савелов Л.М. Родословные записи (опыт родословного словаря русского древнего дворянства). Вып. 1. М., 1906. С. 263; Ельчанинов И.Н. Материалы для генеалогии ярославского дворянства. Вып. 2. Ярославль, 1913. С. 223–226. Отметим самые существенные разногласия среди специалистов по русской генеалогии относительно родословия белозерских князей. А.В. Экземплярский указывал, что некоторые родословцы дают князю Федору Михайловичу сына Федора, внука Ивана и правнука Константина (Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 162. Прим. 484). П.В. Долгоруков, в свою очередь, приписывал Глебу Васильковичу, кроме известных по родословцам Демьяна и Михаила, еще двоих сыновей: Василия и Романа Глебовичей, относительно которых А.В. Экземплярский говорил о сомнительности их существования (Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 157). Что касается упоминаемого летописями в самом конце XIV в. князя Константина Белозерского, П.В. Долгоруков не мог определить правильного его отчества: Иванович или Васильевич, и поэтому дал по сыну Константину соответственно Василию Романовичу Сугорскому и погибшему в 1380 г. Ивану Федоровичу Белозерскому (№ 15 и 16 его росписи).

351

ПСРЛ. Т. XX. Ч. I. Львовская летопись. СПб., 1910. С. 12; Т. XXIII. Ермолинская летопись. М., 2004. С. 167; Т. XXIV Типографская летопись. М., 2000. С. 227–228.

352

Конев С.В. Синодикология. Ч. II. Ростовский соборный синодик// Историческая генеалогия. 1995. № 6. С. 97.

353

Там же. С. 102–103.

354

Копанев А.И. История землевладения Белозерского края. С. 35. Он же попытался раскрыть имена Череповецкого синодика, но эта попытка не может быть признана удачной. Во-первых, он приписал погибшему на Куликовом поле князю Федору Романовичу, кроме известного по родословцам Ивана, еще двоих сыновей, что явно противоречит показанию тех же родословцев, что от Федора «род не пошел», а во-вторых, смог идентифицировать лишь семь из двенадцати мужских имен синодика.

355

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 164.

356

АСЭИ. Т. II. М., 1958. № 2, 3.

357

Там же. № 6.

358

Там же. № 4, 5.

359

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 386.

360

Там же. Т. IV Ч. 1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. С. 373.

361

Там же. С. 374.

362

Там же. Т. III. С. 387.

363

Там же.

364

Там же. Т. V. Вып. 1. Псковские летописи. М., 2003. С. 32; Т. V. Вып. 2. Псковские летописи. М., 2000. С. 34, 116.

365

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 166–167; Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина; Он же. Новгород и Литва. С. 93, 96–97.

366

Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 214, 226; Он же. Новгород и Литва. С. 56. Олисей Константинович упоминается в летописных списках новгородских тысяцких: «Елисей Костянтинович, князь Копорейскыи» (ПСРЛ. Т. III. С. 473; Т. IV Ч. 1. С. 626; Т. XXIII. С. 165) и одной из грамот Великого Новгорода в Ригу, датируемой 1413–1420 гг. (Янин B.Л. Две неизданные новгородские грамоты XV в. // Археографический ежегодник за 1959 г. М., 1960. С. 337).

367

«Приехаша послы из Новагорода Антип Алексеев сын копорского князя от владыцы Великого Новагорода и Пскова Еоуфимия и от всего Великого Новагорода» (ПСРЛ. Т. V Вып. 1. С. 43).

368

Там же. Т. V. Вып. 1. С. 25; Т. V Вып. 2. С. 30.

369

Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 225–226; Он же. Новгород и Литва. С. 98.

370

ПСРЛ. Т. III. С. 386.

371

Там же. Т. XXV Московский летописный свод конца XV в. М., 2004. С. 212; Ср.: Т. IV Ч. 1. С. 345; Т. XXVI. Вологодско-Пермская летопись. М., 2006. С. 154; Т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV в. М., 2007 С. 82.

372

Янин В.Л. Актовые печати древней Руси. Т. II. М., 1970. С. 236–237, 240. № 447а.

373

Там же. С. 103, 129, 203. № 602.

374

Там же. С. 103, 119, 202–203, 217. № 601, 690.

375

Там же. С. 96, 103, 143, 199, 204. № 591, 608.

376

Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. Т. III. Печати, зарегистрированные в 1970–1996 гг. М., 1998. С. 101, 207–208. № 673 а.

377

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 8. С. 18 (далее: ГВНП).

378

Янин В.Л. Новгород и Литва. С. 90. Федор Михайлович Белозерский упоминается летописцем по поводу двух своих браков: в 1302 г. — с дочерью некоего Вельбласмыша в Орде, а в 1314 г. — с дочерью Дмитрия Жидимирича (ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 528, 529).

379

ПСРЛ. Т. XVIII. Симеоновская летопись. М., 2007 С. 75, 76.

380

Там же. С. 76.

381

Там же. С. 77.

382

Там же.

383

Там же. Т. ХХХVII. Устюжские и вологодские летописи XVI–XVIII вв. Л., 1982. С. 31, 71, 111, 130.

384

Там же. Т. X. Летописный сборник, именуемый Патриархи или Никоновской летописью. М., 2000. С. 166.

385

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 26. Примеч. 106.

386

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 527.

387

Там же. Т. X. С. 168–169. Выделено нами.

388

Там же. С. 175.

389

Татищев В.Н. История российская. Т. V М.; Л., 1965 С. 65.

390

Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 150. № 294а.

391

Кучкин В.А. Формирование… С. 120.

392

ГВНП. № 8. С. 18.

393

Столярова Л.В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М. 2000. № 167 С. 186–188. Ею же было выдвинуто предположение, что псковский князь Иван Федорович, возможно, был сыном упоминаемого в этом городе в начале XIV в. князя Федора Михайловича.

394

ПСРЛ. Т. V Вып. 1. С. 20; Т. V. Вып. 2. С. 25, 97.

395

Определяя даты жизни князя Ивана Федоровича, мы должны исходить из того, что его отец Федор Михайлович был женат дважды — его браки заключались в 1302 и 1314 гг. Поскольку первое известие о Иване Федоровиче относится к 1310 г., выясняется, что он происходил от первого брака отца. Понятно, что, будучи младенцем, он являлся псковским наместником чисто номинальным. Тем не менее, по тогдашний правилам, для занятия этого поста княжич должен был пройти обряд «постригов» (сажания на коня) — своеобразной инициации, который проводился обычно в возрасте трех лет. (Так, великий князь Ярослав Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо, родился 8 февраля 1191 г., а 27 апреля 1194 г. над ним был совершен обряд постригов — см.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. I. СПб., 1889. С. 7.) Таким образом, Иван Федорович родился в промежуток между 1303 и 1307 гг. Следующие упоминания о нем, как мы видели, относятся уже к 1343 и 1363 гг. Решение жителей пограничного города, ведшего постоянную борьбу с ливонским рыцарством, пригласить к себе на княжение с санкции великого князя Михаила Ярославича Тверского малолетнего княжича, на первый взгляд может показаться довольно странным, ибо Пскову в это время был нужен не политический символ, а деятельный правитель. Между тем данный поступок псковичей может быть объяснен весьма прозаически. В начале XIV в. в Пскове активно действует псковский посадник Борис, который не смог, очевидно «ужиться» с князем Федором Михайловичем Белозерским. Вероятно, именно его стараниями и появилась на свет упоминавшаяся выше жалоба новгородцев на Федора Михайловича. Великий князь Михаил Ярославич Тверской оказался в довольно сложном положении. Чтобы не обидеть ни одну из сторон конфликта, он в виде компромисса предложил возвести на псковский стол малолетнего сына Федора Михайловича. После смерти посадника Бориса летом 1312 г. (ПСРЛ. Т. V Вып. 2. С. 22) ситуация коренным образом изменилась, и уже через несколько месяцев, судя по записи на псковское паремейнике, Михаил Тверской должен был назначить в Псков взрослого наместника — служившего ему князя Бориса Дмитровского, который сел на псковском столе в промежуток между 1 марта и 17 мая 1313 г. (Столярова Л.В. Указ. соч. № 196. С. 209–213; Кучкин В.А. Формирование… С. 243–244).

396

ПСРЛ. Т. XI. С. 52.

397

Там же. С. 54.

398

Там же. С. 62.

399

Там же. С. 64.

400

Там же. С. 65.

401

Татищев В.Н. Собр. соч. Т. V и VI. М., 1996. С. 142, 287.

402

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. V М., 1993. С. 241–243. Примеч. 65.

403

Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. II. Т. 3–4. С. 617.

404

Иловайский Д.И. Куликовская победа Дмитрия Ивановича Донского. М., 1880. С. 19, 44.

405

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 110. Примеч. 326; С. 162. Примеч. 484; С. 163. Примеч. 487.

406

Дмитриев Л.А. О датировке «Сказания о Мамаевом побоище» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. X. М.; Л. 1954. С. 197–198.

407

Петров П.Н. Указ. соч. Кн. I. С. 207.

408

Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российских касающихся. 2-е изд. Т. VI. М., 1788. С. 450–451.

409

ПСРЛ. Т. XXV С. 193.

410

Там же. С. 200.

411

Бегунов Ю.К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище» // Слово о полку Игореве и памятники Куликовского цикла. К вопросу о времени написания «Слова». М.; Л., 1966. С. 493–495, 505–506.

412

Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 205–206.

413

Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 10; Мингалев В.С. Летописная повесть — источник «Сказания о Мамаевом побоище» // Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 24 (Вопросы источниковедения истории СССР). М., 1966. С. 69.

414

Мингалев В.С. «Сказание о Мамаевом побоище» и его источники: Автореф. дис. канд. наук. М.; Вильнюс, 1971. С. 14.

415

Демин Л.М. Древнее Белоозеро. М., 1993. С. 62–66.

416

См.: Лурье Я.С. О путях доказательства при анализе источников (на материале древнерусских памятников) // Вопросы истории. 1985. № 5. С. 61–68.

417

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 30–31, 56–57, 82–83, 108–109.

418

Татищев В.Н. Собр. соч. Т. V и VI. С. 142–143.

419

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. V С. 39–40.

420

Cоловьев С.М. Указ. соч. Кн. II. Т. 3–4. С. 275–276.

421

Ключевский В.О. Благодатный воспитатель русского народного духа // Возбранный России воеводой. М., 1994. С. 65.

422

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 1. М., 1995. С. 181. Примеч. 1.

423

Орлов А.С., Пропп В.Я. Героическая тема в русском фольклоре. М., 2015. С. 86.

424

Тихомиров М.Н. Куликовская битва 1380 г. // Повести о Куликовской битве. М., 1959. С. 346–347.

425

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 606.

426

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 19.

427

Там же. С. 18.

428

Егоров В.Л. Пересвет и Ослябя // Вопросы истории. 1985. No. 9. С. 177–183.

429

Изложение этого эпизода в Житии Сергия см.: Клосс Б.М. Избранные труды. Т. I. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 369–370.

430

ПСРЛ. Т. XV Стб. 137–138 (первой пагинации).

431

Кучкин В.А. О роли Сергия Радонежского в подготовке Куликовской битвы // Вопросы научного атеизма. Вып. 37 М., 1988. С. 100–116; Он же. Свидание перед походом на Дон или на Вожу? // Наука и религия. 1987 № 7 С. 50–53.

432

Кучкин В.А. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. № 10. С. 87.

433

ПСРЛ. Т. XI. С. 44–45, 144–145.

434

Толстой М.В. Несколько слов об Успенском Дубенском монастыре // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1860. Кн. 1. Раздел 1. С. 45–50. На рубеже 1990-х гг. С.З. Чернов провел раскопки на месте этой обители: Чернов С.З. Успенский Дубенский Шавыкин монастырь в свете археологических данных // Культура средневековой Москвы XIV–XVII вв. М., 1995. С. 123–182.

435

Шабульдо Ф.М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987. С. 122–127. Этот вопрос был рассмотрен нами более детально: Аверьянов К.А. Где был митрополит Киприан в 1380 году? // Вопросы истории. 2008. № 2. С. 150–154. См. также попытку возражений В.А. Кучкина: Кучкин В.А. Был ли митрополит Киприан в 1380 г. в Москве? // Анфологион: власть, общество, культура в славянском мире в Средние века. К 70-летию Бориса Николаевича Флори. М. 2008. С. 258–275.

436

Борисов Н.С. И свеча бы не угасла… М., 1990. С. 224–230.

437

Кучкин В.А. Сергий Радонежский. С. 86–87.

438

Бурланков Н.Д. Куликовская битва или битва на Воже? // Российский исторический журнал (Балашов). 1998. № 4. С. 41–48.

439

Носовский Г.В., Фоменко А.Т. Новая хронология и концепция древней истории Руси, Англии и Рима. Т. 1. М., 1995. С. 245–282.

440

Cказания и повести о Куликовской битве. С. 11, 14.

441

Там же. С. 18, 20.

442

Там же. С. 31, 34, 41, 57, 58, 81–83, 85, 89, 96.

443

Там же. С. 108, 109, 112, 119.

444

Черепнин Л.В. Образование… С. 605.

445

Подобное утверждение не выдерживает критики. Уже в XIV в. на Руси довольно точно измеряли время в часах. Так, под 1386 г. псковская летопись сообщает о пожаре: «Погоре весь Псков… а загорелося майя в 8, в 6 час дни, а до 9-го часа весь град погоре» (ПСРЛ. Т. V Вып. 2. С. 29). Время определяли обычно по длине отбрасываемой человеком солнечной тени, измеряемой в стопах. Это довольно легко можно было сделать и в походных условиях. При этом использовался не привычный для нас астрономический час, а так называемый «косой», то есть переменный час, когда светлое время суток делилось на 12 часов. В зависимости от времени года он мог иметь различную продолжительность. Об этом свидетельствует, в частности, опубликованный Я.Н. Щаповым псковский календарь-месяцеслов, в котором, помимо прочих календарных данных, на каждый месяц даются сведения о длине отбрасываемой солнечной тени, измеряемой в стопах на каждый из 11 часов дня (от 28 стоп утром и вечером в феврале до 1,5 стопы около полудня в июне). И хотя в опубликованном им календаре таблицы длины солнечной тени соответствуют более южным широтам (Константинополя и Иерусалима), они могли использоваться и на Руси, с поправкой на известный коэффициент (Щапов Я.Н. Календарь в псковских рукописях XV–XVI вв. // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XXXVII. Л., 1983. С. 157–183; Латышев И.Н., Свирлова А.К., Симонов Р.А. Анализ астрономических данных псковского календаря XIV в. // Там же. С. 184–187).

446

Рудаков В.Н. «Духъ южны» и «осьмый час» в «Сказании о Мамаевом побоище» // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 9. М., 1998. С. 135–157.

447

Тихонравов Н.С. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. М., 1863. С. 382–384.

448

Симонов Р.А. «Ведовские» мотивы «Сказания о Мамаевом побоище» в свете исторической психологии // История городов Московского края. Тезисы докладов II региональной конференции по истории Московской области, посвященной 70-летию Московского педагогического университета. М., 2000. С. 11–14.

449

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 34.

450

Там же. С. 57.

451

Там же. С. 59.

452

Там же. С. 35.

453

Там же. С. 109.

454

Там же. С. 31, 83.

455

Там же. С. 34, 57, 85.

456

Там же. С. 88.

457

О времени создания Никоновской летописи см.: Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. М., 1980. С. 49–51.

458

Мещерский Н.А. Из наблюдений над текстом «Сказания о Мамаевом побоище» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XXXVII. Л., 1983. С. 410.

459

Скрынников Р.Г. Где и когда было составлено «Сказание о Мамаевом побоище»? // Исследования подревней и новой литературе. Л., 1987 С. 205–210; Клосс Б.М. Об авторе и времени создания «Сказания о Мамаевом побоище» // In memoriam: Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997 С. 253–262.

460

Там же. С. 260.

461

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987 С. 42, 66.

462

Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 268. Примеч. 98; Он же. Актовые печати Древней Руси. Т. II. С. 236–237, 240 № 447а. Впрочем, позднее В.Л. Янин изменил свои взгляды. По его мнению, на оборотной стороне печати вместо союза «и» и первого слога имени «Ва[силий]» следует читать: «Ива[на]». «При ее первоначальной публикации, — писал историк, — было высказано предположение, что одним из этих лиц был служилый новгородский князь Константин Иванович Белозерский, упоминаемый в этом качестве в 1393–1396 гг. Отсутствие титула в надписи печати говорит о том, что такая атрибуция вряд ли справедлива» (Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 76). Основываясь на этом, А.В. Кузьмин попытался отождествить указанных на печати лиц с московскими боярами начала XV в., которые могли быть наместниками в Новгороде: Константином Ивановичем Добрынским и Иваном Дмитриевичем Зерновым (Кузьмин А.В. Московские наместники Новгорода Великого в конце XIV — начале XV в. (заметки по древнерусской генеалогии и сфрагистике) // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Материалы научной конференции. Ч. 2. Новгород, 1999. С. 161–163). Однако у нас нет никаких сведений источников о том, что указанные бояре были связаны с Новгородом и могли являться здесь великокняжескими наместниками. Нельзя согласиться и с интерпретацией печати, отрицающей то, что здесь помещено имя князя Константина Ивановича Белозерского, на основании того, что на ней не указан княжеский титул. В предыдущей главе мы отмечали, что князья, переходя на московскую службу в XIV в., как правило, утрачивали титул. Аналогичное явление было характерно в это время и для белозерских князей на новгородской службе. Оно прослеживается на материалах сфрагистики. Ниже мы будем говорить о печати с надписью: «Печать Романова Михайловича». В.Л. Янин, справедливо связывает ее с именем князя Романа Михайловича Белозерского (Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 227–228; Он же. Новгород и Литва. С. 98–99; Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 73–74). Однако княжеский титул здесь не указан. Поэтому верной Представляется не вторая, а первая интерпретация В.Л. Яниным Печати с именем князя Константина Ивановича Белозерского (Копорского). Очевидно, утрата белозерскими князьями княжеского титула на новгородской службе связана с их постепенным превращением в «слуг вольных». В этой связи любопытным представляется одно место из московско-тверского договора 1375 г в котором упоминаются «бояре и слуги Новагорода Великого» (ДДГ № 9. С. 27), из которого явствует, что «слуги вольные» служили не только князьям, но и Великому Новгороду. Не идет ли здесь речь именно о белозерских князьях?

463

Конев С.В. Указ. соч. С. 102.

464

ПСРЛ. Т. III. С. 93, 333.

465

Там же. С. 327–328.

466

Там же. См. указатель. С. 610, 633.

467

Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV столетия. М., 2011. С. 176–177, 421. В современной историографии тот же взгляд был высказан Д.Н. Александровым (Александров Д.Н. Смоленская земля в XIII–XIV вв. М., 1998. С. 67–68).

468

ПСРЛ. Т. X. С. 166.

469

Там же. С. 173.

470

Там же. С. 206.

471

Там же. С. 213.

472

Долгоруков П.В. Указ. соч. Ч. I. С. 217.

473

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 157.

474

Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 73–74, 173. № 436и.

475

ПСРЛ. Т. III. С. 346.

476

Там же. С. 349.

477

Там же. С. 328.

478

Там же. С; 349. Примеч. 11.

479

Бегунов Ю.К. Указ. соч. С. 493–495; Памятники Куликовского цикла. С. 205–206.

480

Памятники Куликовского цикла. С. 205–206.

481

Русские повести XV–XVI вв. Л., 1958. С. 357.

482

Там же. С. 21. Выделено нами.

483

Там же. С. 359.

484

Там же.

485

Иловайский Д.И. Указ. соч. С. 19, 44.

486

ПСРЛ. Т. XXV С. 193.

487

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 22.

488

Древняя российская вивлиофика. 2-е изд. Т. VI. С. 450–451.

489

ПСРЛ. Т. XXV. С. 200.

490

Там же. С. 193.

491

Там же. С. 182.

492

Там же. Т. III. С. 349.

493

ДДГ № 21. С. 58.

494

И.С. [Снегирев H.M.] Родословное древо государей российских, изображенное на своде паперти соборной церкви Новоспасского ставропигиального монастыря. М., 1837 С. 434–435 (отд. отт. из Журнала Министерства внутренних дел).

495

Цит. по: Гемп К.П. Каргополь. Архангельск, 1968. С. 17–18.

496

Докучаев-Басков Ф.К. Каргополь. 1146–1996. Архангельск, 1996. С. 5.

497

ПСРЛ. Т. XXVIII. Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. (Уваровская летопись). М.; Л. 1963. С. 109, 277 См. также: Семенов-Тян-Шанский П.П. Географическо-статистический словарь Российской империи. Т. 2. СПб., 1865. С. 509.

498

Суворов А.В. Археологические исследования сезона 1995 г. на соборной площади города Каргополя // Каргополь. Историческое и культурное наследие. Сб. трудов. Каргополь, 1996. С. 40–49; Едовин Л.Г. Средневековые коллекции Каргополья // Исторический город и сохранение традиционной культуры. М.; Каргополь, 1999. С. 121.

499

Гунн Г.П. Каргополье — Онега. 2-е изд. М., 1989. С. 16.

500

Русские повести XV–XVI вв. С. 359. Любопытно отметить, что каргопольский краевед начала XX в. П. Пятунин полагал обратное — по его мнению, в XIV в. Каргополь был известен под именем Карголома и составлял удел князей Карголомских (Пятунин П. Каргопольщина в прошлом и настоящем. Географические, исторические и этнографические очерки. Каргополь, 1924. С. 20).

501

Русские повести XV–XVI вв. С. 21. Выделено нами.

502

ПСРЛ. Т. XV Стб. 135–136 (первой пагинации).

503

Там же. Т. XXXVII. Устюжские и вологодские летописи XVI–XVIII вв. Л., 1982. С. 76 («посла его князь великии в заточенье на Лачь озеро в Каргополе, а мех з зелием сожгоша»).

504

Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. См. указатель имен.

505

В литературе путают князей Андомских и Андожских. Удел первых, как было показано выше, существовал в XIV в. Свое прозвание они получили по реке Андоме, впадающей в Онежское озеро. Центр их владений располагался в существующем и поныне Андомском погосте, в 30 км от Вытегры. Вместе с тем на Белоозере известна река Андога, левый приток Суды, вытекающая из Андозера. По ней столетием позже получили фамилию князья Андожские. Они составляли особую ветвь белозерских князей. Судя по родословцам, их родоначальником был князь Михаил Андреевич, пять сыновей которого жили при Иване III.

506

Кучкин В.А. Формирование… С. 305.

507

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 528.

508

Кучкин В.А. Формирование… С. 120.

509

ПСРЛ. Т. XXV С. 393.

510

Там же. Т. I. Стб. 529.

511

Экземплярский Л.В. Указ. соч. Т. II. С. 161.

512

Кузьмин А.В. Генеалогия ростовских князей XIII — середины XIV в. // История и культура Ростовской земли. 1999. Ростов, 2000. С. 115–116.

513

Временник Московского общества истории и древностей российских. Кн. X. С. 202.

514

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 52 (первой пагинации).

515

Там же. Т. X. С. 208–211.

516

Копанев А.И. Указ. соч. С. 25.

517

Демин Л.М. Древнее Белоозеро. М., 1993. С. 56.

518

О крайне прочной связи князя Романа Михайловича с Москвой может свидетельствовать и то, что оборотная сторона ею печати с изображением скачущего всадника с копьем была оттиснута той же матрицей, что и печать князя Афанасия Даниловича, бывшего наместником своего брата Юрия в Новгороде (Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 227–228; Он же. Новгород и Литва. С. 98–99; Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 73–74, 173–174; № 436к, 441а).

519

Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 73–74, 173. № 436и.

520

Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 224; Он же. Новгород и Литва. С. 97.

521

О времени рождения Семена Гордого см.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. I. С. 80. Примеч. 209.

522

ДДГ № 12. С. 34.

523

См.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. I. С. 69; Т II. С. 635–637.

524

ДДГ № 2. С. 12.

525

Там же. № 3. С. 13.

526

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т І. М., 1992. С. 321. Примеч. 365; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. II. Т. 3–4. С. 446.

527

ПСРЛ. Т. III. С. 94–96, 335–339, 457.

528

Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Указ. соч. Т. III. С. 75–76.

529

ПСРЛ. Т. III. С. 98.

530

Там же. Т. III. Новгородские летописи. СПб., 1841. С. 131. Примеч. В. Сравнивая показания двух новгородских летописей, следует отметить разницу в определении местоположения церкви Богородицы: первая из них дает указание: «в Десятине», вторая: «на Торгу». И хотя в Новгороде существовали две разные церкви во имя Богородицы — одна из них действительно располагалась на Торгу, а другая — в Десятинном монастыре, речь в этих летописях в известии под 1325/26 г. идет об одном и том же храме в Десятинном монастыре. В этом легко убедиться, если посмотреть известия новгородских летописей о церкви Богородицы на Торгу. Последняя возникла гораздо раньше — в XII в. Под 1133 г. Первая Новгородская летопись сообщает: «И церкви сърубиша 2 деревяне на Търговищи: святую Богородицю и святого Георгия, при князе Всеволоде» (ПСРЛ. Т. III. М., 2000. С. 23, 207). Спустя три года, в 1136 г., церковь Богородицы на Торгу была выстроена в камне: «В то же лето заложи в Новегороде князь Всеволод со архиепископомъ Нифонтомъ церковь камену святыа Богородица на торговищи» (Там же. С. 23, 208). Таким образом, княгиня Анна никак не могла заложить церковь, построенную несколькими десятилетиями раньше. То, что Вторая новгородская летопись помещает церковь Богородицы на Торгу, объясняется тем, что ее список, составленный на рубеже XVI–XVII вв., дошел до нас в весьма неисправном виде — его переписчик исказил первоначальный текст множеством ошибок, что было отмечено уже первыми издателями этого памятника. В нашем случае переписчик просто соотнес заложенный Анной храм с более знакомой ему церковью Богородицы на Торгу. Тем не менее здесь для нас важно то, что, несмотря на обилие искажений, в основе памятника лежит текст, который дает массу новых любопытных подробностей и деталей по сравнению с Первой новгородской летописью (в данном примере — уточнение, что церковь Богородицы создавалась на средства Анны), которые мы Игнорировать не имеем права.

531

Хмыров М.Д. Алфавитно-справочный перечень удельных князей русских и членов царствующего дома Романовых. Ч. I. СПб., 1871. № 377.

532

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. I. С. 84. Примеч. 213; Т. II. С. 637 Примеч. 2044.

533

ПСРЛ. Т. IV Ч. 1.С. 260.

534

Кучкин В.А. Княгиня Анна — тетка Симеона Гордого // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.) М., 1993. С. 5–6.

535

Там же. С. 9. Недавно С.Н. Абуков предположил, что Анна была дочерью князя Даниила Московского и могла быть женой рязанского князя Ивана Коротопола, после смерти которого бездетная княгиня отказала свои владения Семену Гордому (Абуков С.Н. К вопросу о происхождении тетки Семена Гордого княгини Анны // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «История. Международные отношения». 2017 Т. 17 Вып. 1. С. 5–11).

536

См.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 455–457.

537

ДДГ № 12. С. 34.

538

Татищев В.Н. Собр. соч. Т. V и VI. С. 80.

539

ПСРЛ. Т. X. С. 177.

540

Муравьева Л.Л. Летописание Северо-Восточной Руси XIII–XV вв. М., 1983. С. 253. Факт родства Анны с Александром Михайловичем Тверским, по нашему предположению происходившей из белозерского княжеского дома, хорошо объясняет то обстоятельство, что последний, отправляясь в 1339 г. в Орду, пригласил с собой князя Романа Михайловича Белозерского. Находясь через Анну в родстве одновременно с московскими и тверскими князьями, тот мог выступить посредником между Александром и Иваном Калитой.

541

ПСРЛ. Т. XXXVII. С. 76.

542

ДДГ. № 12. С. 34.

543

ПСРЛ. Т. XXVII. С. 256–257, 335.

544

Кучкин В.А. Формирование… С. 308.

545

Лурье Я.С. Вопрос о великокняжеском титуле в начале феодальной войны XV в. // Россия на путях централизации. М., 1982. С. 147–152.

546

АСЭИ. Т. II. № 114. С. 71; № 210. С. 136; № 225. С. 147; Т. III. М., 1964. № 475. С. 459.

547

Кучкин В.А. Формирование… С. 308.

548

ПСРЛ. Т. III. С. 392.

549

Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 128.

550

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 152; Копанев А.И. История землевладения. С. 14; Сахаров А.М. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. М., 1959. С. 79–81.

551

Голубева Л.А. Весь и славяне на Белом озере. X–XIII вв. М., 1973. С. 58, 196.

552

Кучкин В.А. Города Северо-Восточной Руси в XIII–XV вв. (число и политико-географическое размещение) // История СССР. 1990. № 6. С. 77.

553

Голубева Л.А. Древнее Белоозеро // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. 41. М., 1951. С. 40.

554

Сахаров A.M. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. С. 80.

555

ПСРЛ. Т. X. С. 224; Т. XI. С. 3.

556

АСЭИ. Т. II. С. 311–314.

557

Захаров С.Д. Письменные и археологические данные о Белоозере XIV в. // Тверской археологический сборник. [Вып. 1.] Тверь, 1994. С. 164–168; Он же. Новые данные о Белоозере XIV в. // Белозерье. Историко-литературный альманах. Вып. 1. Вологда, 1994. С. 16–23.

558

ПСРЛ. Т. XXXVII. С. 37.

559

Копанев А.И. Указ. соч. С. 7 Примеч. 1.

560

ПСРЛ. Т. XII. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 219.

561

Там же.

562

Там же. Т. VI. Софийские летописи. СПб., 1853. С. 37.

563

Там же. Т. VI. Вып. 2. Софийская вторая летопись. М., 2001. Стб. 325.

564

Кучкин В.А. Формирование… С. 314, также приложенная карта.

565

Чернов С.З. Из истории Киснемы последней четверти XIV — начала XV в. // Кириллов. Краеведческий альманах. Вып. II. Вологда, 1997. С. 9–26.

566

«Или что мя благословила которыми волостьми тетка моя княгини Анна» (ДДГ № 2. С. 12).

567

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. М., 1961. С. 80–81.

568

ДДГ № 12. С. 35.

569

АСЭИ. Т. III. № 1; ГВНП. № 83; О датировке см.: Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 151–152.

570

АСЭИ. Т. III. № 2; ГВНП. № 84; См.: Янин В.Л. Новгородские акты. С. 164–165.

571

АСЭИ. Т. III. № 3; ГВНП. № 85; См.: Янин В.Л. Новгородские акты. С. 163.

572

АСЭИ. Т. III. № 4; ГВНП. № 87; См.: Янин В.Л. Новгородские акты. С. 172.

573

ПСРЛ. Т. XV. М., 2000. Стб. 465.

574

О совместном владении Каргополем властями Новгорода и белозерскими князьями может свидетельствовать помещенное в Псковских летописях известие о том, что русские князья, посланные ханом Узбеком захватить скрывшегося от него князя Александра Тверского, «подъяша… всю область Новогородцкую от Белаозера и от Заволочия» (ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. С. 16; Т. V Вып. 2. С. 91). Неизвестный пскович, живший в начале второй четверти XIV в., включил Белоозеро, как и Заволочье, в состав новгородских владений. Очевидно, он имел в виду, что ряд пограничных новгородско-белозерских владений имели статус «сместного» владения. Но при этом нельзя думать, как В.А. Кучкин, о том, что это указание свидетельствует о захвате новгородцами части территории Белозерского княжества (Кучкин В.А. Формирование… С. 304–305).

575

ДДГ 1950. № 12. С. 34.

576

ПСРЛ. Т. IV 4.1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. С. 345.

577

Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 13, 48, 102.

578

ПСРЛ. Т. XV Рогожский летописец. Тверской сборник. М., 2000. Стб. 96; Кучкин В.А. Формирование… С. 283.

579

ПСРЛ. Т. IV. С. 70.

580

Насонов А.Н. История… С. 328–334, 389.

581

Киссель Ф.Х. История города Углича. Ярославль, 1844. С. 258 (имеется также репринтное переиздание этой работы: Углич, 1994).

582

Русинов Н.Д. К истории угличского летописания // Ученые записки Горьковского государственного университета. Серия историко-филологическая. Вып. 72. Т. 2. Горький, 1964. С. 719–741.

583

Супоневская летопись была опубликована дважды на рубеже XIX–XX вв.: Титов А.А. Угличская летопись. М., 1890 (отд. отт.: Труды Ярославской губернской ученой архивной комиссии. Кн. 1. Вып. 1. М., 1890. С. 15–142); Угличский летописец. Углич, 1911.

584

Угличский летописец. Ярославль, 1996. Еще в XIX в. часть местных угличских летописей была скуплена у угличан любителями старины, такими как историк М.П. Погодин, и вывезена из Углича (Русинов Н.Д. Собрание памятников древнерусской письменности Угличского государственного архива Ярославской области // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. X. М., Л., 1954. С. 497–499). Так, другой, несколько более полный список Серебренниковской летописи хранится в отделе рукописей Российской государственной библиотеки (ф. 178 (Музейное собрание) № 934). Часть архива Серебренниковых была приобретена в 50-х гг. XX в. М.Н. Тихомировым и передана им в Новосибирскую библиотеку (Кощеев В.Б. Архив Серебренниковых в собрании М.Н. Тихомирова // Книга в Сибири XVII — начала XVIII в. Новосибирск, 1980. С. 172–185). Подробности о собирательской деятельности Серебренниковых см.: «Угощайте меня как можно более Угличем…» (историк М.П. Погодин и угличский купец-собиратель И.П. Серебренников) // Ярославская старина. 2000. Вып. 5. С. 67–77 (публикация Я.Е. Смирнова).

585

Севастьянова А.А., Смирнов Я.Е. Угличский летописец — памятник городового летописания последней трети XVIII в. // Источниковедческие и историографические вопросы отечественной истории XVI–XVIII вв. Ярославль, 1992. С. 140–148.

586

Угличский летописец. Ярославль, 1996. С. 37.

587

Там же. С. 38.

588

Ивина Л.И. Внутреннее освоение земель России в XVI в. Л., 1985. С. 36. Выделено нами.

589

ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 475–477; Т. IV. Ч. I. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. С. 623–624; Т. VII. Летопись по Вокресенскому списку. М., 2001. С. 240–241; Т. XXIII. Ермолинская летопись. М., 2004. Прил. 1. С. 163–164.

590

Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 83–137, 357–361.

591

Рыбаков Б.А. Древние русы // Советская археология. 1953. № 17 С. 32; Он же. Русские карты Московии XV — начала XVI в. М., 1974. С. 14.

592

Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 439–444.

593

Тихомиров М.Н. Русское летописание. С. 89–90.

594

Рыбаков Б.А. Русские карты. С. 13.

595

Наумов Е.П. К истории летописного «Списка русских городов дальних и ближних» // Летописи и хроники. 1973. М., 1974. С. 150–163.

596

Грамота издана: Древнерусские княжеские уставы XI–V вв. М., 1976. С. 140–146.

597

Подосинов А.В. О принципах построения и месте создания Списка русских городов дальних и ближних» // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 40–48.

598

Юшко А.А. Московская земля IX–XIV вв. М., 1991. с. 142. Примеч. 167.

599

Янин В.Л. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII–XV вв. М., 1998. С. 61–70.

600

Тихомиров М.Н. Указ. соч. С. 89.

601

Кучкин В.А. Города Северо-Восточной Руси в XIII–XV вв. (число и политико-географическое размещение) // История СССР. 1990. № 6. С. 72–85.

602

ПСРЛ. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV в. М., 2004. С. 186.

603

Хоруженко О.И. Литовские города бассейна Оки в «Списке русских городов дальних и ближних» // Ministri Historiae. Pagabiniai istorijos mokslai Lietuvos Didziosios Kunigaikstystes tyrimuose. Moksliniij rinkinys, skirtas dr. Edmondo Antano Rimsos 65-mecio sukak£iai. [Vilnius], 2013. C. 109–124.

604

Юшко А.А. Указ. соч. С. 61–135.

605

ДДГ. № 67 С. 218.

606

Там же. № 46. С. 141.

607

Там же. № 34. С. 88. Выделено нами.

608

Там же. № 24. С. 64.

609

Там же. № 12. С. 35–36.

610

Там же. № 11. С. 31.

611

Там же. № 13. С. 38; № 16. С. 44; № 17. С. 49.

612

Там же. № 17 С. 49.

613

Там же. № 5. С. 20.

614

ПСРЛ. Т. XV Стб. 108 (первой пагинации); Т. XVIII. Симеоновская летопись. М., 2007 С. 115.

615

Кучкин В.А. Сподвижник Дмитрия Донского // Вопросы истории. 1979. № 8. С. 111.

616

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 96 (первой пагинации).

617

Там же. Стб. 106 (первой пагинации).

618

Сказания и повести о Куликовской битве. С. 18; ПСРЛ. Т. XVI. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки. М., 2000. Стб. 110.

619

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные Археографической комиссией. Т. 2 (1506–1544). СПб., 1848. № 6. С. 5.

620

Там же.

621

История Болгарии. Т. I. М., 1954. С. 143–149.

622

В.А. Кучкин датирует составление «Списка» рубежом 1448–1449 гг. (Кучкин В.А. Датировка списка «А се имена градом всем рускым дал ним и ближним» // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 3 (61). С. 70–72).

623

Детальный разбор историографии см.: Дедук А.В. «Список русских городов дальних и ближних»: история изучения // Русский книжник. 2014. М., 2015. С. 129–141.

624

ПСРЛ. Т. I. М., 1997 Стб. 434.

625

См.: Кучкин В.А. Формирование… С. 98–100, 264.

626

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1998. Стб. 472.

627

Там же. Т. XXV С. 144.

628

Там же. С. 156. По Лаврентьевской летописи Роман скончался в 1283 г. (ПСРЛ. Т. I. Стб. 526).

629

Там же. Т. I. Стб. 527

630

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т/II. СПб., 1891. С. 125–132; Кучкин В.А. Формирование… С. 120–121, 282–283.

631

Киссель Ф.Х. Указ. соч.

632

ПСРЛ. Т. X. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 140. Аналогично у В.Н. Татищева: «По Велице дни светлыя недели преставися князь Константин углецкий, сын Ярославль, внук Всеволож, и понесоша тело его в Володимер. И стрете его брат его князь Александр Ярославич с митрополитом Кирилом, и со всем священным собором, и со всеми бояры своими со множеством народа, и положиша его в церкви пречистыя Богородицы владимирския» (Татищев В.Н. Собр. соч. Т. V и VI. М., 1996. С. 41). Выделено нами.

633

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 398 (второй пагинации). Выделено нами.

634

Там же. Стб. 400 (второй пагинации).

635

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 208. Примеч. 594.

636

ПСРЛ. Т. X. С. 156; См. также: Татищев В.Н. Указ. соч. Т. V и VI. С. 54.

637

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV. М., 1992. С. 252. Примеч. 182.

638

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 128. Примеч. 374.

639

ПСРЛ. Т. III. С. 93, 333–334.

640

Cочинения императрицы Екатерины II. Т. 11. Труды исторические. СПб., 1906. С. 61.

641

Борисов Н.С. Политика московских князей. Конец XIII — первая половина XIV в. М., 1999. С. 133. Примеч. 161.

642

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 526.

643

ДДГ № 12. С. 34. Волость Тошна лежала по реке Тошне, правому притоку реки Вологды, близ одноименного города. Волость Сяма располагалась на западном берегу Кубенского озера Вм.: Макаров Н.А. Археология севернорусской деревни X–XIII вв. Т. 1. М., 2007 С. 36–43; Грязнов А.Л. Расположение и границы северных владений ярославских князей // Эпоха князя Владимира и развитие российской государственности. Материалы всероссийской научно-практической конференции. 26 июня 2015 г., г. Ярославль. Ярославль, 2016. С. 189 (карта).

644

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. V М., 1993. С. 25.

645

Татищев В.Н. Указ. соч. Т. V и VI. С. 44 (второй пагинации).

646

Киссель Ф.Х. Указ. соч. С. 97–99.

647

ПСРЛ. Т. I. Стб. 526.

648

Там же. Т. XXV С. 190.

649

Петров П.Н. История родов русского дворянства. Кн. I. М., 1991. С. 248.

650

ПСРЛ. Т. I. Стб. 526–528.

651

Там же. Стб. 530.

652

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 37 Примеч. 132.

653

Там же. С. 133.

654

Ярославский К. Князья Угличские. Ярославль, 1892. С. 6–7.

655

Кучкин В.А. Земельные приобретения московских князей в Ростовском княжестве в XIV в. // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 185–192; Он же. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 264–282. Раздел монографии представляет собой слегка переработанный текст статьи.

656

ПСРЛ. Т. XXIV. Пг., 1921. С. 228.

657

Там же. Т. XXIV. Типографская летопись. М., 2000. С. 194. См. также: ПСРЛ. Т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 180.

658

Насонов А.Н. Летописные памятники хранилищ Москвы (новые материалы) // Проблемы источниковедения. Вып. 4. М., 1955. С. 259.

659

ПСРЛ. Т. XI. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000. С. 128; См.: Кучкин В.А. Земельные приобретения. С. 188–189.

660

ДДГ. С. 10.

661

ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Софийская первая летопись старшего извода. М., 2000. Стб. 372; См. также: Т. IV Ч. 1. С. 256; Т. VII. С. 186.

662

Там же. Т. V. Стб. 396; См. также: Т. IV. Ч. 1. С. 258.

663

Там же. Т. VII. С. 188.

664

Борзаковский В.С. История Тверского княжества. Тверь, 1994. С. 328. Примеч. 473.

665

ПСРЛ. Т. VII. С. 181.

666

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 34. Примеч. 127.

667

ПСРЛ. Т. IV Ч. 1. С. 256, 257.

668

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 35.

669

ПСРЛ. Т. IV Ч. 1. С. 257.

670

Там же. С. 258.

671

ДДГ № 12. С. 34.

672

Насонов А.Н. Летописные памятники. С. 259.

673

ПСРЛ. Т. XV Стб. 412 (второй пагинации); См. также: ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 395–396. Ростовский владыка Прохор и в дальнейшем, вплоть до своей кончины 7 сентября 1328 г. был тесно связан с Москвой. Весной 1326 г. он присутствовал на отпевании Юрия, а 14 августа 1327 г. освящал каменный Успенский собор в Московском Кремле (ПСРЛ. Т. XXV. С. 167–169).

674

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. I. СПб., 1889. С. 67 (Примем. 176), 69.

675

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 413–414 (второй пагинации). Неудивительно, что венчание происходило в Костроме. Вряд ли бы Юрий смог появиться на родине князя Михаила в Твери всего через два года после его гибели.

676

Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 258.

677

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 478.

678

ПСРЛ. Т. X. С. 230; См.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. II. С. 641.

679

Экземплярский А.В. Указ, соч. Т. II. С. 476.

680

C.Н. Абуков предположил, что Софьей, упомянутой в известии 1358 г., была вдова Михаила Ярославича Тверского Анна (в монашестве Софья), более известная как святая Анна Кашинская (Абуков С.Н. Брак Константина Михайловича и Софьи Юрьевны и его место в политических отношениях Москвы и Твери в XIV в. // Самарский научный вестник. 2016. № 2(15). С. 93). Но Анна Кашинская была не бабкой (о чем прямо говорит летописец) скончавшегося в 1358 г. княжича Александра, а его прабабкой.

681

Насонов А.Н. Летописные памятники. С. 259.

682

ПСРЛ. Т. XXV С. 169.

683

Угличский летописец. Ярославль, 1996. С. 37, 38.

684

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 59 (первой пагинации).

685

ДДГ С. 58. Волость Кистьма локализуется по небольшой реке Кисьма, правому притоку Улеймы, впадающей в реку Юхоть. «Села Онтоновьские» находились там, где сейчас находится село Антоновское, в 12 км к востоку от Молоково, районного центра Тверской области. Село Василевское отождествляется с нынешним селом Василево (точнее, находящимся неподалеку Васильевским погостом) Угличского района Тверской области, расположенным между Ростовом и Угличем. В XVII в. оно числилось в Верхоусецком стане Ростовского уезда.

686

ПСРЛ. Т. XV. Стб. 98 (первой пагинации).

687

ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 301; Т. XV Вып. 1. Стб. 96.

688

Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. СПб., 2014. С. 270–278.

689

Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. № 392. С. 418.

690

Там же. № 393. С. 418–419.

691

Там же. № 395. С. 419–420.

692

Там же. № 403. С. 425.

693

Цит. по: Тонин А. Исторические сведения о деревне и городе Ступино (картины жизни, хроника событий и строительства). М., 2000. С. 49–50.

694

Памятники русского права. Вып. 2. М., 1953. С. 278.

695

Пушкарева Н.Л. Женщины Древней Руси. М., 1989. С. 115.

696

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. III. М., 1964. № 100.

697

Там же. Т. I. М., 1952. № 133.

698

Там же. № 543.

699

Там же. № 557

700

Памятники русского права. Вып. 3. М., 1955. С. 357 Ст. 66.

701

Платонов С.Ф. Собрание сочинений по русской истории. [Т. 2. М., 1994]. С. 338–341.

702

Словарь древнего славянского языка, составленный по Остромирову Евангелию, Ф. Миклошичу, А.Х. Востокову, Я.И. Бередникову и И.С. Кочетову. СПб., 1899. С. 352; Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 1.4. 2. М., 1989. Стб. 1370–1371; Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 8. М., 1981 С. 129; Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.) Т. IV М., 1991. С. 334–335.

703

ДДГ № 1. С. 8, 10.

704

См. точку зрения Л.В. Черепнина: Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 218–221.

705

См.: Акты, относящиеся до юридического быта древней России / Под ред. Н.В. Калачова. Т. III. СПб., 1884. Стб. 291, 295, 299 и др.

706

ДДГ № 20. С. 56.

707

Там же. № 21. С. 58.

708

Там же. № 22. С. 60, 61.

709

Пушкарева Н.Л. Указ. соч. С. 127.

710

Высоцкий С.А. Древнерусские надписи Софии Киевской XI–XIV вв. Вып. 1. Киев, 1966. С. 64. № 25.

711

Пушкарева Н.Л. Указ. соч. С. 235. Примеч. 47.

712

Там же. С. 71.

713

Бочкарев В.В. О границах Можайского княжества в конце XIII–XIV в. (опыт сравнительного анализа княжеских духовных грамот) // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2000. № 3. С. 89.

714

ДДГ № 76. С. 283–290.

715

Там же. С. 285, 288–289.

716

Там же. № 61. С. 193–199.

717

Загоровский В.П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Русского централизованного государства в XVI в. Воронеж, 1991. С. 25, 27; См. также: Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 2. СПб., 1891. С. 599–601.

718

Лаврентьев А.В. К истории Верхнего Дона в XIV–XVI вв. // Изучение историко-культурного и природного наследия Куликова поля. М.; Тула, 1999. С. 55–57.

719

Он же. После Куликовской битвы. Очерки истории Окско-Донского региона в последней четверти XIV — первой четверти XVI в. М., 2011. С. 131.

720

Дедук А.В. «Рязанская» купля Василия Темного: границы и территория, судьба в составе Московского княжества во второй половине XV — начале XVI в. // Studia historica Europae Orientalis. Исследования по истории Восточной Европы. Научный сборник. Вып. 5. Минск, 2012. С. 142–169.

721

От себя добавим, что подобное соседство одноименных мелких административных единиц не является чем-то уникальным. Так, в составе Волоцкого уезда известны Льняников и Рахов станы, одноименные соседним станам Рузского уезда. Подобная ситуация, очевидно, возникла после раздела прежде единого Волоцкого княжества на Волоцкий и Рузский уделы между сыновьями волоцкого князя Бориса Васильевича в конце XV в.

722

Дедук А.В. «Рязанская» купля. С. 144–151. О Романцеве см. также: Он же. Договорная грамота рязанского великого князя Ивана Васильевича и рязанского князя Федора Васильевича 1496 г.: историко-географический комментарий // Studia historica Europae Orientalis. Исследования по истории Восточной Европы: Научный сборник. Вып. 7 Минск, 2014. С. 172–177.

723

Дедук А.В. «Рязанская» купля. С. 143.

724

Там же. С. 144–147.

725

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. 2. С. 305–306.

726

ДДГ № 17. С. 49.

727

Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. 2. С. 306–311.

728

ДДГ № 62. С. 199–201.

729

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. И. СПб., 1891. С. 89, 116, 307.

730

ДДГ № 12. С. 34. Выделено нами.

731

ПСРЛ. Т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV в. М., 2007 С. 256–257, 335.

732

Там же. Т. XXIII. Ермолинская летопись. М., 2004. С. 131, Т. XXVIII. Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г (Уваровская летопись). М.; Л., 1963. С. 85, 249. Выделено нами.

Content

Константин Александрович Аверьянов
Загадка завещания Ивана Калиты
Присоединение Галича, Углича и Белоозера к Московскому княжеству в XIV в.
Новейшие исследования по истории России

Предисловие

Суть проблемы

Мнения историков

Постановка задач для дальнейшего исследования

Глава 1 Мещера

Князья Мещерские

Споры о времени «купли» Мещеры

Приобретение Мещеры Дмитрием Донским

Вопрос о «тьмах» и статусе Мещеры

Глава 2 Галич

Вопрос о времени перехода Галича под власть Москвы

Родословие галичских князей

Проблема «мифических» галичских князей

Приобретение Галича московскими князьями

Вопрос о Дмитрове

Глава 3 Белоозеро

Вопрос о времени приобретения Белоозера московскими князьями

Родословие белозерских князей

Князья Копорские

Белозерские князья «Сказания о Мамаевом побоище»

Вопрос о достоверности «Сказания о Мамаевом побоище»

Князья Каргопольские

Приобретение Белоозера московскими князьями

География московских владений на Белоозере

Глава 4 Углич

Вопрос о времени присоединения Углича к Москве

О принципах составления «Списка русских городов»

Угличские князья XIII–XIV вв.

Ростов и московские князья

Заключение

Карты

Иллюстрации

Nachsatz

Примечания