Юрий Мухин

«Господа офицеры». Неизвестная история русской армии

Предисловие

Всю жизнь верховные правители России пытались усовершенствовать армию и даже добивались военных побед, но, как правило, ценой огромных человеческих потерь. Разумеется, трусость и неумение воевать — это всего лишь одна крайность, которой противопоставляются героизм и военное мастерство тех же русских дворян, русских офицеров и генералов, но военное дело таково, что даже один трус и предатель может вызвать поражение и потери огромного количества храбрых воинов. Казалось бы, нужно было выявлять и всячески наказывать кадровых военнослужащих, проявивших в войнах трусость, подлость или тупость.

Но во все времена у руководителей России была проблема — сильная армия была залогом мира, и поэтому не только армия, но и сами руководители считали неправильным, непатриотичным говорить о недостатках армии. Поэтому, какой бы позорной ни была война, но после неё все в России, в том числе и руководители России, говорили не о предателях, вызвавших неоправданные потери, а возводили в герои часто откровенно дутых полководцев, таких, скажем, как Кутузов, пытаясь не только настоящими, но и этими дутыми героями запугать будущего вероятного противника.

Мне кажется, что объяснить эту мысль полезнее на конкретном примере, я воспользуюсь эпизодом из своей художественной книги «210 мгновений эпохи „Отца народа“». Повторю, что это книга художественная, то есть я описал собственный вымысел, однако этот вымысел основан на том, чем руководствуются настоящие государственные деятели, а именно таким деятелем и был И.В. Сталин.

Поздним вечером 26 марта 1945 года Сталин и начальник Генштаба Красной Армии генерал А.И. Антонов сидели за длинным столом с картой Германии; возле Антонова и Сталина на карте лежали различные документы, а перед Антоновым ещё и три папки с документами для доклада Сталину — красная, синяя и зелёная. Сталин, несколько раз скептически усмехнувшись, подписывает последний прочитанный документ и Антонов кладёт его в зелёную папку.

— Итак. — Сталин встаёт, вновь склоняется над картой, берёт в руки линейку, карандаш и возвращается к вопросу, который они обсуждали уже больше часа. — Сколько Генштабу ещё нужно времени, чтобы в деталях проработать план Берлинской операции?

— Дня три, — Антонов понимал, что в данном случае нужно спешить.

— Вызывайте на 1 апреля Жукова и Конева в Москву, в Генштабе детально ознакомьте их с нашим планом, пусть выскажут вам своё мнение, потом они мне доложат планы операций в части действий своих фронтов, и я их планы утвержу. — Сталин положил на карту линейку, установил её положение и удобнее взял карандаш. — Линию разграничения фронтам Жукова и Конева я довожу только до городка Люббен. — Сталин красным карандашом провёл по линейке линию и в её конце обвёл этот город на карте полукругом. — Будем смотреть по ходу операции: если у Жукова не будет получаться операция в плановые сроки, развернём на Берлин и правофланговые армии Конева… Всё, вы свободны.

Антонов собрал бумаги и свернул карту, но потом нерешительно начал.

— Есть вопрос, который напрямую не касается Генштаба, но который мне хотелось бы прояснить, если это возможно.

— Пожалуйста.

— Мы сейчас обсудили план Берлинской операции, в ходе которой 1-й Украинский Конева и 2-й Белорусский Рокоссовского отсекут Берлин от помощи немецких армий извне. Но всё равно наиболее трудная задача ляжет на 1-й Белорусский фронт. Ему надо будет взять Берлин, но перед взятием потребуется уничтожить 9-ю немецкую армию, опирающуюся на хорошо подготовленные оборонительные позиции Зееловских высот. Не заставить 9-ю армию отступить, а задержать и уничтожить, — голосом подчеркнул Антонов сложность задачи, предстоящей 1-му Белорусскому фронту. — И только после этого начать штурм собственно Берлина.

— Да, — подтвердил Сталин, несколько удивлённый повторением того, что они только что обсудили, — обходить 9-ю армию немцев нельзя, иначе она отступит в Берлин и там её уничтожить будет чрезвычайно трудно. При таком развитии событий мы потеряем дополнительно десятки тысяч жизней при штурме собственно Берлина. Нам обязательно надо уничтожать 9-ю армию в поле — на Зееловских высотах.

— Поэтому я и считаю, что с точки зрения командования этой операцией для 1-го Белорусского фронта это очень сложная операция, — начал объяснять свою мысль Антонов, — и хотя разработаем и проработаем её мы — Ставка и Генштаб, — но эта операция потребует большого искусства и самоотверженности от того, кто будет командовать фронтом. Мы здесь, в Москве, не сумеем реагировать на все изменения обстановки под Берлином с достаточной быстротой.

Поэтому, простите, я позволю вмешаться не в своё дело и предложить вернуть в командование 1-м Белорусским фронтом Рокоссовского, — видя, что Сталин нахмурился и задумался, Антонов продолжил торопливо: — Видите ли, маршал Жуков почти всю войну провоевал не командующим войсками, а вашим генерал-адъютантом. А когда Жукову поручались самостоятельные задачи, он командовал очень неубедительно. Кроме того, его сибаритство, совершенно не солдатское стремление к жизненным удобствам на фронте…

— Я вас понял, товарищ Антонов, — Сталин раздражённо остановил Антонова, — не надо продолжать. Мне могут не сообщить об истинном положении на фронте, но о любовницах своих коллег наши генералы сообщают мне обязательно.

Сталин, разумеется, знал, что множество командующих советскими армиями и фронтами, удалившись от жён, завели себе любовниц, мало того, использовали государственные ресурсы для ублажения подруг, в частности, устраивая их на разных штабных должностях и бессовестно награждая. Сталину уже сообщили то, что, возможно, хотел сообщить Антонов, — что любовница Г. Жукова, сопровождавшая его в поездках на фронт в качестве военфельдшера и не перевязавшая за всю войну ни одного раненого, была награждена Жуковым орденами Красного Знамени, Красной Звезды и пятью медалями.

— Извините, — стушевался Антонов.

— Во-первых, не стоило извиняться, — успокоил Антонова Сталин, — вы обязаны высказать мне все свои сомнения по предстоящей операции. Однако должен сказать, что если бы даже у меня не было иных, более важных соображений, то я бы не согласился с вашим предложением и по причинам военного характера. Думаю, вы уже в мыслях весь в предстоящей Берлинской операции и перестали обращать внимание на то, что у нас ещё не закончена Восточно-Померанская операция, в которой задействован 2-й Белорусский фронт. И после окончания этой операции Рокоссовскому придётся перебросить войска фронта на 350 километров к Одеру. Перебросить в условиях разрушенных железных дорог и угнанного подвижного состава. Сколько Генштаб может выделить Рокоссовскому автомобилей? — неожиданно спросил Сталин.

— Около двух тысяч… — Антонов тем был и силён, что помнил всё.

— Две тысячи, — подтвердил Сталин. — Стало быть — ничего. И Рокоссовскому придётся перебрасывать армии фронта к Одеру в основном пешим порядком. А немцы затопили пойму Одера, Одер теперь около 7 километров шириной, и Рокоссовскому придётся эту преграду преодолеть в условиях противодействия сильного противника и не имея времени даже на разведку. Вы как-то недооцениваете задачи, стоящие перед Рокоссовским, товарищ Антонов, а это такие задачи, которые только Рокоссовский и сумеет решить.

Но в данном случае дело не только в этом… — Сталин помолчал. — Товарищ Антонов, я работал с четырьмя начальниками Генерального штаба и должен сказать, что для войны вы выдающийся генштабист. Вы способны пропустить через себя тысячи данных о противнике и предсказать его поведение с исключительной точностью. Начиная с 1943 года во всех наших операциях заложен ваш талант.

Антонов заметно растерялся и покраснел.

— Спасибо, товарищ Сталин…

— В данном случае не в вашей похвале дело, хотя, конечно, я мог бы высказать вам её и раньше, — Сталин прохаживался вдоль стола. — У меня вопрос: а почему вы не имеете звания Героя Советского Союза? Почему не просите это звание, как просят другие генералы?

Антонов совсем смутился:

— Товарищ Сталин, я не совершил ничего, что позволяло бы мне претендовать на это звание.

— А многие ли из тех генералов, кто это звание имеют, совершили то, что требует статут этого звания? Вот вы в зелёной папочке представили мне очередные несколько десятков представлений к наградам. Из этих нескольких десятков многие ли заслужили эти награды?

— Товарищ Сталин, но если я не соглашусь с этими представлениями фронтов и наркомата обороны, то они ни мне, ни вам не дадут работать жалобами и обидами.

— Это так, — усмехнулся Сталин. — Но я подписываю эти представления и из иных соображений.

Каждая награда на груди генерала — это свидетельство о выигранном им бое. Ведь никто не знает, как и за что этот генерал награду получил. Поэтому я считаю, что наши полководцы должны быть увешаны наградами, чтобы наши будущие враги смотрели на наших генералов… и боялись.

Видите ли, товарищ Антонов, вы думаете только о том, как взять Берлин. Это правильно. А я обязан думать и о том, как сделать так, чтобы Берлин никогда больше не приходилось брать. Ни нам, ни нашим потомкам. Поэтому, кроме военных, мне приходится руководствоваться и иными соображениями.

И Жуков с Коневым будут командовать войсками, берущими Берлин, не по военным соображениям… — Сталин сделал паузу, прикидывая, как сформулировать то, что он хотел сказать. — Вы читали произведение Гитлера «Моя борьба»?

— Да. Можно сказать, изучил, — подтвердил Антонов.

— Тогда вы должны помнить, что Гитлер обосновал нападение на нас тем, что русские — это недочеловеки, которые без их, немцев, руководства, пропадут. Это у немцев в крови. Да что немцы — этот расизм у всей Европы в крови. Все западные европейцы искренне считают русских за неких папуасов, — помолчал. — В Первую мировую войну немцы сдались, когда англичане и французы ещё не ступили на землю Германии. А сейчас дерутся. Мерзавцу Гитлеру уже давно пора у нас просить пощады, а он дерётся. Почему?

— Немцы боятся расплаты за содеянное?

— Нет. Они же понимают, что чем дольше будут сопротивляться, тем больше будет расплата. Уверен, если бы наши союзники не пытались перехитрить нас (а заодно и друг друга) и высадились во Франции ещё в позапрошлом 1943 году, то они уже могли бы подойти к Берлину. И вот им бы Гитлер сдался. Сдаться англичанам или американцам для немцев не зазорно, а русским они сдаться не могут. Для них невыносима мысль о том, что какие-то полуобезьяны-русские пришли и всю цивилизованную Европу победили. И немцы дерутся…

Так вот, нам для будущего очень важно, чтобы Европу победил не только русский солдат, но чтобы во главе русских солдат победили Европу русские генералы. Русские! Поскольку Гитлер и Европа считают этнических русских недочеловеками, то этнические русские и должны поставить последнюю точку в этой войне. Мы, русские, их европейский расизм должны заткнуть им в их европейскую глотку.

Я не могу поставить командовать 1-м Белорусским Тимошенко или Будённого, поскольку это герои ещё с Гражданской войны, а мне нужно показать Европе преемственность — показать, что у русских не только были, но есть и всегда будут генералы, которые, если потребуется… поставят Европу раком! А Рокоссовский поляк…

Повисла пауза, в которой Антонов почувствовал себя крайне неудобно, поскольку по матери тоже был поляк, но Сталин молчал не поэтому. Наконец вождь подытожил тоном, не предусматривающим возражения:

— Поэтому Берлин будут брать Жуков и Конев!

* * *

Итак, получается замкнутый круг — обстановка всё время вызывала необходимость иметь высокий авторитет военного сословия в России. А эта необходимость, в свою очередь, вызывала паралич критики непрофессионализма и подлости российских офицеров и генералов, а этот паралич, принося сомнительную пользу, оставлял военное сословие подлым, трусливым и не умеющим воевать, что в свою очередь вызывало огромные человеческие и материальные потери России в последующих войнах.

Отметим справедливости ради, что при царе критиковать разросшееся военное сословие, вернее, его основу — дворянство, было и небезопасно, поскольку все перевороты с убийством царей были как раз проведены этим военным сословием.

Однако сегодня у нас нет самой России — нет народного государства, даже такого, которое было при царях, посему сегодня именно тот момент истории, когда можно вскрыть этот паразитический гнойник на теле нашего народа, не нанося ущерба самому народу.

Ну что же, приступим к рассмотрению проблем военного сословия России, причём начну я достаточно издалека.

Глава 1

Рождение Руси и военного сословия

Арийцы

Эта глава о столь давних временах, что по своей сути является гипотезой, посему лучше принять её как разминку к теме. Итак.

На Руси первыми кадровыми военнослужащими следует считать варягов, но я решил начать вообще с версий образования нашего государства, поскольку это интересно. Кроме того, эта версия не займёт в книге много места, а я покажу совершенно новую трактовку рождения Руси, которая, кстати, не признана «официальной» наукой.

Как-то получил в подарок из Казани от историка Е.Н. Кутузова книгу «Индоевропейцы. Славяне. Русские». Таких книг не читал до этого лет 30, пожалуй, последней была «Память» Чивилихина. Не очень и хотел начинать, но увлёкся как отдыхом от других тем.

Написана книга, в принципе, хорошим языком, но она ну очень большая. В ней 600 страниц мелкого шрифта, а напечатай её нормальным шрифтом, было бы страниц 900. Причина толщины книги определена замыслом автора — он взялся обобщить всё, что известно по данному вопросу. Это можно было бы сделать и короче, но автор человек с юмором и не наивный — он понимает, как будет воспринята такая книга его высокопросвещёнными коллегами, о которых он заметил, что у нас серьёзные учёные потому и серьёзные, что никогда не делают серьёзных выводов. А Е.Н. Кутузов делает множество серьёзных выводов, причём собственных. Поэтому основной текст книги — это разбор чужих ошибок и доказательство своей правоты. Это, конечно, тоже интересно, но утомляет.

Кроме этого, мне тяжело было текст воспринимать, поскольку речь идёт о том, что трудно представить, — о народах, которых уже давно нет. Кроме того, боясь ещё больше расширить объём книги, автор почти никогда не описывает, как эти народы выглядели. Фактически воспринимаешь сотни названий народов и языков только как абстракцию — как голые слова. Книга давит информацией. Кстати, автор работает на стыке собственно истории и филологии, поэтому, обосновывая свои выводы, рассматривает, как мне кажется, происхождение до тысячи слов и названий, если не больше. Короче, если бы мне пришлось сдавать экзамен по этой части истории, я бы не сдал — слишком бы много пришлось заучивать наизусть.

Несмотря на это, в каждом отдельном случае предмет доказывания в книги достаточно прост — язык (слова) и обычные бытовые детали жизни людей. То есть вещи, доступные пониманию каждого человека со здравым смыслом. Конечно, автор мог и подгонять свои выводы, скрывая от нас неудобные ему факты, думаю, что он и делал это автоматически, но в целом всё, что он написал, достаточно логично и его версии действительно выглядят наиболее достоверными. Сам он называет их гипотезами. Действительно, истиной назвать историю трудно, если учесть, какими крупицами фактов оперируют историки при описании дописьменных времён и с каким количеством лжи им приходится сталкиваться при описании периодов, когда люди уже научились излагать ложь письменно. Я заметил в книге всего несколько моментов, которые я бы объяснил иначе, о нескольких из них напишу в конце.

Итак, кто же был нашей роднёй? Автор начинает, конечно, не от того долгопята, который стал человеком, но, в общем-то, достаточно издалека — со времён, когда в подлунном мире бродили племена и роды людей каменного века. Начинает с периода 6 тысяч лет назад, то есть с 4-го тысячелетия до нашей эры.

До этого, на востоке Малой Азии в районе Чатал-Гуюк — там, где сегодня Курдистан, — сложилась крупная общность людей каменного века, освоивших земледелие. Они уже 8 тысяч лет назад умели сеять просо, ячмень и пшеницу, умели ткать одежду, обжигать горшки и красиво расписывать их, лепить себе идолов и богов, строили из сырцового кирпича дома (с входом сверху), имели очаги, могли построить плот и выдолбить лодку, и всё это каменными орудиями труда. Поскольку население этого района первым освоило земледелие, то оно обеспечило себе преимущество по сравнению с особями, бродившими по земле и занимавшимися просто собирательством и охотой. И результатом этого стал демографический взрыв большой силы. Нашим тамошним предкам в Курдистане стало тесно.

Как я понимаю, историки не берутся сказать, каков был у этих людей словарный запас, но в любом случае ещё там, в Курдистане, они уже начали расселяться и образовывать диалекты своего общего языка, образовывать группы людей по языковому принципу. Расселение привело к превращению диалектов в самостоятельные языки: индоевропейский, семитохамитский, иберокавказский, уральский, тюркский, дравидийский, тунгусо-маньчжурский. Эти группы начали откалываться от общества и уходить на поиски лучшей доли.

«Семитохамиты заселили Ближний Восток и Северную Африку, дравиды — юг Ирана (Элам) и Индию, иберокавказцы заселили Малую Азию, Южную и, частично, Центральную Европу, часть Кавказа. Индоевропейцы продвинулись на Армянское нагорье, заняли западный берег Каспийского моря, вышли в низовья Волги. На Кавказе индоевропейцы чересполосно обитали с иберокавказцами. Уральцы заняли Среднюю Азию.

Степи на юге Восточной Европы были очень слабо заселены. Индоевропейцы первыми приручили лошадь и освоили верховую езду. Междуречье Волги и Яика стало районом активного коневодства древнейших индоевропейцев. Себя они называли арья, что значит „говорящие“».

Что меня удивило, так это то, что достаточно суровый район в междуречье Волги и реки Яик (ныне река Урал), Каспийским морем и горами Южного Урала оказался колыбелью арийцев — именно здесь они набирались силы и мощи, и именно отсюда их потоки раз за разом устремлялись во все концы света. А другой район, как ни удивительно, — Валдайская возвышенность — впоследствии оказался священным местом древних арийцев.

О культуре народов

Но я хочу начать с того, чего не нашёл у Кутузова или на чём он не акцентирует внимания, а я считаю это важным.

Кутузов пишет о расселении народов, да и написать по-другому нельзя. Но фактически речь идёт о расселении языка.

Это важно потому, что в быту мы под народом понимаем и людей определённого антропологического типа, скажем, белокурых блондинов или кучерявых брюнетов. Однако теперь у меня вопрос — о каком, по меньшей мере, исходном антропологическом типе наших предков-арийцев можно говорить, если шло перемешивание народов по мере их расселения? Ну вот, скажем, примерно за 2 тысячи лет до нашей эры вторую волну ариев (для краткости я буду так называть индоевропейцев) вытеснила третья волна, и они распространились по всей лесостепной части Сибири, дошли до Китая. Там стали известны как хунны, в конце концов на рубеже нашей эры были разбиты племенами, обитавшими на территории Китая. Остатки хуннов вернулись в тогда опустевшее междуречье Волги и Урала, за 200 лет окрепли, размножились и ударили по Европе и Азии, став известными как гунны. Да, гуннов считают тюркоязычными, но Кутузов полагает, что это не так или не совсем так, и доказывает это. Но как бы то ни было, как должен был выглядеть исконный ариец, который 2000 лет смешивался с исконным населением Азии? Но и остальные потоки арийцев непрерывно смешивались как с местными неведомыми нам племенами, так и с народами, вышедшими из Курдистана вместе с ними.

Ведь тут как: каждое племя понимает даже сегодня, что чем оно больше, тем сильнее, устойчивее. При столкновении ариев с местными племенами могло быть два окончания столкновения — мирное и военное. Если племена друг другу не мешали, то старались создать какой-то союз для совместных действий по самозащите, но для этого укрепляли связи, обмениваясь женщинами, — отдавая своих дочерей в жёны мужчинам другого племени. Если между племенами была война, то мужчин могли убить, но женщин брали себе в жёны, а детей воспитывали как своих будущих мужчин и женщин. Это здравый смысл. И это смешение крови.

Я это пишу потому, что вспомнил, как нацисты с помощью линейки и циркуля высчитывали, кто у нас ариец. Если бы они ещё высчитывали, кто пруссак или баварец, то это уже было бы смешно, но ариец??

Однако не всё так просто. Скажем, если два разноязычных племени смешались, то какой язык они выберут? В человеческом обществе что-либо утверждать со 100 % вероятностью трудно, но логика требует, чтобы это был язык на основе языка самого культурного из этих двух народов. (Под культурой я, конечно, имею в виду не песни и пляски.) Почему?

Дело в том, что люди того времени имели очень небольшой запас слов в силу того, что им больше и не требовалось. Ну, скажем, ты охотник-собиратель, зачем тебе слова для того, чтобы обозначать подробно то, что ты сразу ешь, не готовя? Сорвал ягоду малины, дикую грушу, или выдернул из земли дикий лук и сразу в рот. Одного слова хватит для обозначения всего того, что сразу ешь, без готовки. Или, к примеру, слова с корнем «рос», «рус» в арийском означали комплекс светлых цветов, скорее даже, как нечто светлое вообще. Это могло быть и небо, и гладь воды, и поляна в густом лесу, и цвет кожи. Нам, знающим как минимум с десяток цветов, это кажется непонятным, но зачем знать больше, если ты этим знанием не пользуешься? Другое дело, когда ты начал растения выращивать или научился приготовлять краски и красить, допустим, ткани. Тут уже надо выдумывать и слова для обозначения сельхозкультур и цветов красок вместе с сотнями и тысячами слов, описывающими технологию выращивания культур и крашения.

Соответственно, даже если культурный народ завоёван малокультурным, то перед завоевателями стоял выбор: или самим выдумывать слова в делах, которые ещё плохо понимаешь (как, скажем, это сегодня делают «культурные укры» и прочие суверенитетчики), либо перейти на язык культурного народа. Конечно, проще было перейти на язык культурного народа, что нашими предками и делалось, вне зависимости от того, кто кого завоевал. Скажем, историки до сих пор гадают, кто были по крови кельты — арийцы или местные племена, принявшие арийский язык после того, как они разбили и подчинили себе арийцев? Однако язык кельтов — арийский (индоевропейский).

И то, что именно индоевропейский язык занял лидирующее положение в Европе, говорит, что наши арийские предки в культурном отношении держали себя на достаточно высоком уровне. И в каменном веке, и в бронзовом, и в железном.

Итак, так что же с нашими предками?

Наши арийские прадеды

В 4-м тысячелетии до нашей эры они начали неспешное переселение в малозаселённые степи Причерноморья и за 1 600 лет дошли до Днепра и Дуная. Археологи определяют это по способу захоронения и по наличию возле трупов предметов определённого типа, скажем, керамики с определённым рисунком. Наши предки хоронили умерших в ямах, отсюда и научное название этих народов «ямники». Однако примерно в XXIV-м веке до нашей эры случилась какая-то катастрофа — они почти все и сразу исчезли. Почти, поскольку те, кто были нашими предками, всё же уцелели даже там, в Причерноморских степях.

Уцелели арийцы и в своей колыбели — в междуречье Волги и Яика. Кроме них уцелели и арийцы, жившие на Кавказе. Когда степь от Волги до Дуная обезлюдела, эти арийцы с Верхнего Терека в Северной Осетии вышли в степь и сначала быстро заселили междуречье Волги и Дона. Себя они называли асы — «змеи», поскольку змеи и ящеры были их божествами. От них и вся территория получила название Асия (Азия). Поскольку они хоронили своих умерших в нишах, вырытых в стенке могильной ямы (в катакомбе), то историки называют их «катакомбники».

Из Асии волны катакомбников хлынули на запад, сначала на соседние степные территории, и были катакомбники исключительно энергичны. Через 200 лет после выхода из Дарьяльского ущелья потомки кавказских выходцев появились уже в районе будущей Одессы. При этом они ассимилировали, изгоняли, истребляли наших уцелевших предков-ямников и в результате загнали их в лесную зону, где примерно на стыке границ современных России, Белоруссии, Украины наши предки обрели относительную безопасность.

А катакомбники энергично продвигались на юг, став предками древних греков, на запад, на севере они заселили Скандинавию. Чертовски были энергичные, но не о них речь.

Наши предки тоже были не лыком шиты, поднакопив сил и увеличившись численно, и примерно в XV веке до нашей эры они начали экспансию в трёх направлениях. На северном направлении наши предки заселили Белоруссию, часть Восточной Прибалтики, Псковскую область, достигли на севере реки Невы. На Западной Украине поглотили местное древнее население и продвигались далее на запад и создали мощную и яркую лужицкую культуру. Экспансия на восток была менее удачной. Тогда наши предки проникли в Подмосковье и на Среднее Поволжье, однако отношения с окружающим населением у них были враждебные и через несколько веков наших предков то ли истребили, то ли они слились с финским населением.

Это движение длилось тысячу лет, и на западе поселения наших предков обнаруживаются в Германии, Франции, Испании. На юге они перешли реку Дунай, и здесь из народов лужицкой культуры выделился народ, который нам особенно интересен, — венеды.

Венеды поселились на территории нынешней Австрии, построили себе столицу — Вену, но Рим их завоевал и сделал своей провинцией с названием Норик. Не все венеды согласились с римским владычеством, и часть их ушла в Альпы, перевалила их в сторону нынешней Чехии и здесь полтысячелетия существовала вольница, которая собирала недовольных своими властями со всей Европы. Сюда стекались и бунтовщики с самого Норика, и иллирийцы, и дезертиры римской армии, и кельты. Это и была прародина славян.

Она имела очень небольшую площадь: северная Австрия (земли севернее Дуная), горы южной Чехии (Шумава и Чешский Лес). Западная граница — верхнее течение реки Влтавы, восточная граница — река Морава.

Венеды имели свою письменность. Впоследствии этой письменностью праславяне и славяне пользовались много веков, называлась она глаголицей, а «словене» нужно перевести как «венеязычные» (как сегодня «русскоязычные»). Эта вольница подчёркивала свою многоэтничность даже в самоназвании.

Итак, в праславянский период — с первого по пятый века уже нашей эры — праславяне жили в своих горах, но отдельными племенами. Государственных структур, не то что царских, а даже типа союзов племён, они не знали. Поэтому современники называли их «споры» — «рассеянные». Тем не менее даже при такой тяге к суверенитету они как-то умели защитить себя пять веков, причём шёл медленный, малозаметный процесс ассимиляции праславянами кельтского народа бойев на территории нынешней Чехии, и граница праславянских поселений медленно сдвигалась на север.

Тем не менее скудные условия жизни не обеспечивали сохранения потомства, и рост населения был медленным. Однако терпение вознаградилось историей. На востоке была Венгрия (тогда Паннония), это был центр империи гуннов, а после смерти Аттилы в 453 г. его империя рухнула, гунны отошли в Причерноморье и Паннония сильно запустела. Чуть позже рухнула и Римская империя. Праславяне не упустили свой шанс и ринулись на плодородные опустевшие земли Венгрии, возросшая производительность труда на тучных землях резко повысила жизненный уровень, а это вызвало резкий рост народонаселения. К концу V века славян уже заметили как народ, а не как «споры», хотя у них по-прежнему не было никаких государственных образований.

Рождение славян

V век нашей эры — это и есть дата рождения славян, а до этого о них никто не слышал. (Кстати, об украх вообще никто никогда не слышал.) Я понимаю, что многим будет обидно от того, что мы самые молодые в Европе, Михайло Ломоносов за такое вообще мог табуреткой по голове огреть. А мне нравится, особенно то, что мы образовались от всего европейского сброда сразу.

Видимо, это понравилось и истории.

В 531 году из Египта на мир обрушилось страшнейшее бедствие — чума. Длилось оно почти 50 лет и закончилось только в 580 году. На многих территориях чума выкосила большую часть населения, остатки чумного населения бежали в другие земли. А вот славян эпидемия задела слабо, прирост населения у них продолжал быть высоким и, в результате, в VI–VII веках славяне ринулись во все стороны и заселили огромные, опустошенные чумой территории.

На прародине славян остались те, кто потом стал чехами. На юг ушли те, кто стал хорватами и сербами. В Восточную Европу славяне проникали двумя потоками. Один поток двигался из Польши, через Белоруссию, севернее Полесья. Другой поток шёл из Паннонии, через Карпаты, южнее Полесья. Потоки переселенцев сомкнулись на Верхнем Днепре. Одновременно шёл стремительный процесс образования славянских союзов племён. Расселение славян шло, главным образом, из Паннонии, поэтому в коллективной славянской памяти сохранилась Паннония как место расселения — как колыбель славянства. Но сохранилась и память даже о прародине — о римской провинции Норик.

Период России с VI по X век языческий, и хотя письменность уже была, но владели ею, судя по всему, только жрецы и велась она глаголицей. А у меня нет сомнения, что после Крещёния Руси церковь уничтожила всё, что смогла найти на глаголице, как относящееся к язычеству. Поэтому этот период крайне тёмный, и что происходило и как — историкам приходится только гадать.

Названия «русский» и «Россия» Кутузов объясняет так.

После падения гуннской державы в V веке в Поднепровье стал заметен бандитский народ росов, имеющий скифское происхождение. Этот народ был известен и тюркским летописцам, и византийским, впоследствии стал известен как росомоны, а грабили росомоны с судов и пешим строем. Пользуясь слабой начальной организованностью переселявшихся славян, росомоны, разумеется, совершали и на них грабительские походы, а потом обложили данью союз славян-полян, заселивших земли вокруг Киева. В современной терминологии — росы полян начали «крышевать». Вот по этой «крыше», скорее всего, и сами русские, и иностранцы и дали нашим, уже прямым, прадедам название «русские». А сами бандюки, будучи народом всё же примитивным, со временем быстро перешли на славянский язык, приняли верования славян и влились в состав уже окрепшей России, так как воины ей всегда были нужны для защиты, в первую очередь, от таких любителей поживиться, какими были сами росомоны.

Размышления после прочитанного

Что тут сказать? Меня гипотеза Кутузова о происхождении славян и русских удовлетворяет уровнем своей логичности ещё и потому, что детали его гипотезы легко подтверждаются личным опытом то тут, то там, даже без твоего желания.

К примеру. Собравшийся протославянский народ, хотя и брал за основу язык венедов, но в конечном итоге обязан был создавать свой собственный славянский язык, причём сначала этот язык обязан был быть примитивным. В нём должны были быть только слова для очень общих понятий, а разговаривающие при затруднениях должны были помогать себе пальцами. А уж потом количество слов увеличивалось, а начальное слово начинало обозначать что-то одно. Скажем, в арийском слово «рос» означало «светлый», теперь же у нас даже в быту есть слова чуть ли не для сотни цветов и оттенков, хотя и «рос» сохранилось в слове «розовый».

Выше я приводил гипотетический пример, что в примитивном языке фрукты и овощи могли обозначаться одним словом — как то, что можно есть сразу. И вот читаю в Интернете автора, описывающего Польшу, который удивляется, что в польском языке owoce это фрукты, а urodliwy это красивый.

Как-то в Италии мы с сербами заблудились потому, что они превратно поняли слово «направо». Выяснилось, что по-сербски это «прямо», а «направо» по-сербски «десно». Между прочим, и у нас в выражении «Наше дело правое…» «правое» — это прямое, и у нас ныне забытое нами название правой руки — «десница». Возможно, в протославянском языке «прямо» это было просто направление, а конкретно направление в те времена показывали пальцем или ориентировали по солнцу, а уж потом каждый из славянских народов по-своему усовершенствовал всё, связанное с понятиями направления. И получилось, что у нас название руки — от направления, а у сербов направление — от названия руки.

Можно далеко не ходить. Когда-то у славян понятие «место», как ограниченная площадь, включало в себя и такое место, как город, и такое, как поляна. Теперь же: в великороссийском наречии русского языка это слово осталось для общего понятия, а место, занятое домами и строениями, описывает слово «город». А в малороссийском наречии русского же языка словом «мiсто» описывается город (в старой грамматике написание этого слова было одинаковым — «мѣсто», но в русском наречии ѣ читалось, как «е», а в малороссийском, как i, т. е. как «и»). А «место» на малороссийском наречии это «мiсце». Кстати, и в польском «город» — «място».

Кутузов при разборе слов и понятий пользуется термином «смысловое поле» слова. Наверное, так более научно. Но для обычного человека, полагаю, яснее будет звучать термин «общее понятие», предающееся этим словом, а не «смысловое поле» слова. Как-то больше чувствуется, что в общее понятие входят «суженные понятия» слова. И я не увидел у Кутузова рассуждений о том, что при развитии языка слово, означающее общее понятие, часто начинает означать только одно из суженных понятий. Это очень важно для понимания того, что хотели сказать наши предки, употреблявшие общие понятия. Они говорят «овощ», и мы имеем в виду только овощи — лук или, скажем, капусту, хотя они на самом деле могли иметь в виду яблоко или малину.

О словах всё.

Я бы добавил к версиям Кутузова и версию о том, что, скорее всего, росомоны дали России не только имя, но и первого князя, а возможно, и династию князей. Исхожу из традиций, сохранявшихся на Руси и спустя полтысячи лет, скажем, из истории княжения Александра Невского в Новгороде, когда его с дружиной новгородцы то приглашали при военной опасности, то выгоняли.

Однако эта моя версия имеет кардинальное расхождение с норманнской теорией, по которой княжеская, а потом и царская династия на Руси произошла от скандинавских варягов. Мне, собственно, безразлично, от кого мы произошли, хоть от папуасов, тем более безразлично, от кого произошли первые русские князья. Но в свете фактов и идей, полученных от Кутузова, стало любопытно разобраться в этом вопросе.

Скифы и русские

Но прежде чем начать разговор о норманнах, хочу добавить и к Кутузову кое-что из собственного анализа приведённых им сведений, а также из сведений, привлечённых мною.

Кутузов руководствуется правильной мыслью, на которую не решаются «серьёзные» учёные: если нет прямых доказательств, пользоваться косвенными, стараясь, естественно, задействовать их как можно больше. Какие ещё косвенные доказательства тому, что племя росов-росомонов, растворившись в наших предках, дало им и имя «русские», и первых русских князей в Киеве?

Если к славянам-полянам подлил свою кровь иной народ, чтобы сделать из славян русских, то на русских это должно было как-то сказаться. Во-первых, в прямом биологическом смысле слова — мы биологически можем быть не такими, как иные славяне (которым скифы кровь не добавляли).

Потом, у нас могли остаться реликты скифских (росомонских) обычаев, которых нет у других народов. Наконец, тогда не было всяких кутюрье и модельеров, заставляющих менять моду каждый год, и у русских могла долго сохраняться мода росомонов, как наиболее крутых представителей молодого русского народа.

Сами росомоны явно произошли от скифов, поэтому сначала о скифах.

Этот народ около 8 столетий жил на землях, на которых потом поселились русские. Наиболее убедительное объяснение названия «скиф» — «сак-иф», степной змей. Это были потомки врагов наших древних предков «ямников» ещё в каменном веке — это были потомки «катакомбников». Но было и удивительное отличие росов от скифов, Кутузов приводит такие сведения: «Такие соображения сразу наводят на мысль, что искомые русы имеют отношение к народу, упоминаемому Захарием Ритором, дополненном „Псевдозахарием“, 555 г.: „…соседний с ними (амазонками) народ ‚hrwsʻ (рос или рус) — люди наделённые огромными членами тела: оружия нет у них, и кони не могут их носить из-за их размеров“». Насчет коней, это, конечно, гипербола, но, скорее всего, они своим ростом действительно сильно выделялись.

Кроме этого, у восточных народов сохранилось описание росов, согласно которому они имели внешний вид и одежду, идентичную той, что была у запорожских казаков тысячелетие спустя. Включая непомерные по объёму шаровары, которые, видимо, имели практическое значение — должны были ослаблять удар противника по ногам. Кутузов приводит это описание: «(Русы) носят широкие шаровары, на каждые из которых уходит сто локтей материи. Надевая такие шаровары, собирают их в сборку у колен, к которым затем и привязывают (Ибн-Русте). „Они шьют шаровары приблизительно из 100 гязов хлопка, которые надевают и заворачивают выше колена“ („Пределы мира“)».

Кроме этого, Кутузов разбирает этимологию слова «оселедець», которым и в наше время называли казацкий чуб на бритой голове. Кутузов оспаривает то, что это слово, которое в современном малороссийском наречии имеет значение «селёдка», связано с сельдью. Считает, что в Чёрном море сельдь не водилась, а до тех мест, где она водилась, запорожцы не доходили. Это не так, но весьма сомнительно, чтобы воины, которые столько трудов тратили на создание этой причёски, выбривая себе саблей голову, могли потом столь презрительно свой чуб назвать. Потом, этот чуб на основной массе брюнетов и шатенов был чёрным, кроме этого, непомерно длинным, запускаемым за ухо, то есть извилистым, посему на селёдку ну никак не походил. На змейку — да, но не на рыбу.

Кутузов предлагает гипотезу, что «оселедець» это сложное слово, состоящее из двух частей: «ос(ас) — „змей“, и лет — „белый“. Первоначально — ослетец (аслетец) — „Белый Змеёк“». Я не согласен с расшифровкой второй части слова — даже блондинов на Украине было мало, соответственно, змей белым быть не мог, разве что у седых стариков. Скорее, вторая половина этого слова происходит от славянского «летать», и символизировал такой чуб летающего змея — дракона.

И ещё. У не бреющихся полян не было необходимости выдумывать слово для отдельной части своего лицевого волосяного покрова, а ведь и запорожский тип усов очень напоминает двух змеек. Так не происходит ли наше «усы» от «асы» росомонов? Ведь, к примеру, у сербов, не носивших таких усов, усы — бркови (брови?), у чехов — knнr. Вот вид этих чуба, усов и их название в русском языке прямо указывают на скифское происхождение росомонов — на потомков «степных змей».

Но главное в этом то, что первые русские князья-язычники имели именно такую причёску и именно такие усы, а это установлено точно.

Византийский историк Лев Диакон оставил описание внешности внука Рюрика Святослава, которого он видел при встрече Святослава с императором Цимисхием: «Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с густыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны её свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он хмурым и суровым. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамлённым двумя жемчужинами».

Обратите внимание на то, что нам потребуется чуть дальше. Лев Диакон видел скандинавских варягов, поскольку они служили в гвардии византийского императора, но, как видите, у него даже намека нет на то, что Святослав хоть чем-то на варягов похож. И немудрено.

В годы юности смотрел фильм «Анна, королева Франции»: в одном из эпизодов Анну выкрадывают шведские варяги, и режиссёр сделал их точь-в-точь похожими на запорожских казаков. Я и по сей день думал, что варяги так и выглядели. Но в связи с этой работой начал искать какие-либо изображения варягов или викингов той эпохи и везде находил одно и то же — бородатые и заросшие волосами мужики. К примеру, на прекрасно сохранившейся византийской мозаике XI века воин из гвардии «варангов» на службе византийского императора — это вполне себе обросший бородой и волосами мужик в узких портках. То есть режиссёр фильма и костюмеры пошли по указанному норманнской теорией пути — раз наука утверждает, что русские князья были скандинавскими варягами, значит, и скандинавские варяги обязаны выглядеть как русские князья. На самом деле это было не так.

У норманнской теории есть ещё одна гипотеза, высказанная в своё время Чивилихиным, — польская. Да, польские магнаты в середине прошлого тысячелетия имели такие же вислые усы, как и запорожцы; по-польски, кстати, усы это wąsy. Так, может, это поляки дали нам князя? Но дело в том, что в Польше первый мало-мальски достоверный князь появился лет сто спустя после Рюрика. Да и по описаниям все польские князья были также заросшие бородами. И если польские магнаты и переняли моду на усы у запорожцев и малороссов, то волосы на голове поляки не выбривали.

Получается, что кутюрье росомонов был исключительно креативным, и ни у кого в Европе не хватило смелости эту моду повторить. Ну в самом деле, по стандарту запорожцев в шаровары должно вмещаться 40 гарбузов (тыкв). У какого европейского кутюрье на такое духу хватит? Да и для бритья головы и щёк фигурно, а не «свинским» способом — не с помощью пламени, а с помощью бритвы, — нужна хорошо затачиваемая сталь. По тем временам такой сталью мог быть булат, и на Руси он был (о чём ниже), но скандинавские варяги, к примеру, бились топорами и даже приличные мечи не могли изготавливать. Их, по данным историков, скандинавские варяги покупали во Франции.

Вот эта исключительная оригинальность внешнего вида первых русских князей до принятия ими христианства ещё раз косвенно подтверждает мою мысль о том, что свои «братки-росомоны» дали полянам и династию князей.

Ведь это логично: поляне своих бандюков пригласили отбивать их от других бандюков, желающих собирать с полян дань, а вожак росомонов стал, соответственно, князем полян. Естественно, что князь со всем своим племенем принял славянские язык и верование. Это подтверждает и то, что славяне считали его своим, близким, и, по сведениям восточных летописцев, славяне дружинами по 100–200 человек шли к русам служить. Конечно, они могли пойти и к бандитам, чтобы разжиться на грабежах вместе с ними, но дело в том, что летопись подчёркивает, что славяне шли к русам, «чтобы этой службой приобрести для себя безопасность».

Ещё весьма заинтересовавший меня момент. Кутузов приводит и сведения о том, что скифы ещё не совсем вышли из матриархата. Вот сведения об их богине Табити: «Её образ уходит в первоначальные индоевропейские представления об огне и жаре как создателях мира. Становится понятным, почему скифы ставят её на первое место, даже выше Папая (Зевса). Табити, по их понятиям, создатель, демиург мироздания, стало быть, все остальные боги произошли от неё. …Представление о подобной богине, хозяйке и демиурге всего мира могло сложиться только в классическом матриархальном обществе. Таковым было общество носителей катакомбной культуры. Поскольку катакомбниками были заняты огромные территории с самыми различными условиями обитания, упадок матриархата и переход к патриархальным отношениям происходил у них неравномерно. Вполне могли остаться территории, где матриархальные отношения консервировались, что и привело к появлению феномена амазонок. Судя по древнегреческой мифологии, столкновения древних греков с амазонками происходили в бронзовом веке. Амазонки носили имена сходные с греческими, например, царицу амазонок звали Ипполита (Белая Лошадь). Про остальных богов можно сказать гораздо меньше. Папай — скифский Зевс. Его имя трактуют как имя бога отцовского начала. Может быть и так».

Поляне слили кровь и обычаи с росомонами, со временем дав потомками малороссийский народ. Что в этом народе осталось от того древнего союза полян и руссов-росомонов?

У меня есть полное географическое описание народов России под редакцией Семёнова — Тян-Шанского, изданное в 1908 году, когда Украина ещё была не так сильно перемешана с остальными народами СССР. Вот данные по малороссам Киевской, Черниговской, Полтавской губерний.

«В чистом своём типе малороссы занимают одно из первых мест среди славян по своей рослости». Заметьте, не среди славян России, а вообще среди всех славян. Далее: «Относительно формы черепа у малороссов замечается значительно большее уклонение от строения его у древних славян, чем у великороссов. Сравнительно с последними, у малоросса более выражена брахикефалия, т. е. череп у них относительно шире и короче, что выражается и большим головным показателем (отношение наибольшей ширины к наибольшей длине черепа, принятой за 100): у малороссов он равен 82,5-85, а у великороссов только 80,8».

Мало этого.

«В малорусской семье женщина занимает весьма высокое положение. Всё домашнее хозяйство вверяется в её распоряжение, так как „без хозяина двор, без хозяйки хата плачет“. „Жиноцьке“ хозяйство, в которое хозяин не вмешивается, составляют: „дробина“ (мелкая птица), продукты огорода, конопля и лён, мука, крупа для харчей, молоко, сало. Превосходя энергией и практичностью своего мужа, нередко склонного к тому же к чарке, малороссиянка фактически является обыкновенно главой семьи. В случае семейных несогласий, в которых она очень редко представляет собой страдающее лицо, практикуется расходка, формальный же развод — явление незнакомое малороссийской жизни».

«Не менее интересен встречающийся местами обычай „понедилькования“, празднования понедельника, указывающей на остатки весьма правильной организации замужних женщин. В местностях, где этот обычай распространён, родители невесты на сговоре выговаривают ей право пользоваться свободой в понедельник. В большинстве случаев в этот день женщины работают для себя или шьют приданое дочерям; в некоторых же селениях компания замужних женщин проводит понедельник в корчме, пропивая имущество, принадлежащее лично им».

По устоявшимся обычаям, женщинам нельзя было работать в воскресенье ещё и потому, что у них будут дети рождаться калеками. А в понедельник, видишь ли, у них ещё и законный выходной. Ну и где ещё вы видели такой матриархат? А таких амазонок: «Бросается в глаза сравнительно высокий процент преступности женщин, что вполне объясняется отмеченными выше энергией и предприимчивостью малороссиянки по сравнению с её мужем»?

Подведём итоги: по целому ряду прямых и косвенных доказательств есть все основания полагать, что славянское племя полян ассимилировало в себя племя скифского происхождения, члены которого имели мощное сложение, бандитский нрав и пережитки матриархата. Это племя летописцам тех времён известно как росы, русы или росомоны. Это же племя дало славянам первую династию князей и имя — русские.

Но нынешняя «серьёзная» история с этим не согласна.

Кто были летописцы?

Опираясь на летопись «Повесть временных лет», «серьёзные историки» утверждают, что славянские племена, заселившие северные земли, выстрадали мысль, что «земля у нас обильная, порядка только нет». И решили найти себе импортного князя, чтобы тот навёл среди них порядок.

Кутузов прекрасно показал и доказал, что эта история с призванием Рюрика не только лжива, но и неправильно понимается, а её ложь, вполне возможно, и следует от неправильного понимания того, что летописцы хотели сказать.

Ну, скажем, согласно «Повести временных лет» новгородцы (вернее, будущие новгородцы, поскольку Новгорода тогда ещё не было), отбивши нападение варягов с Балтики, посылают гонцов за князем Рюриком и варягами «за море». Поскольку сегодня мы знаем, что ближайшее от них море — Балтийское, то и делается безусловный вывод, что они посылали гонцов к скандинавам или иным прибрежным балтийским народам.

Кутузов спрашивает, а кто сказал, что под словом «море» наши предки имели в виду то море, что имеем в виду мы? Напомню, что когда наши предки уже славянами вышли к реке Волхов, то то, что мы называем сегодня морем, они в последний раз видели пять тысяч лет назад, и было это море Каспийским. После этого они 5 тысяч лет передвигались исключительно сухим путём, вдали от любых морских побережий. С чего бы они придумывали слово для того, чего никогда не видели?

Для наших предков морем было обширное мокрое пространство, которое не обойдёшь. Да, это могло быть и море, но и крупное озеро, и обширное болотистое пространство. И в случае с приглашением Рюрика речь шла об озере Ильмень, и сейчас достаточно большом, а тогда оно было ещё больше. То есть находящиеся на северо-западной границе славянские племена, подвергшиеся нападению бандюков из Скандинавии, из Балтики, посылали гонцов не на север, в Скандинавию, а на юг, в Киев, к князю мощного славянского племени полян, которое уже называло себя русскими.

Логика просто кричит об этом.

Именно поляне, выйдя к границам степи, первыми столкнулись и с остатками очень агрессивных народов, и с нарождающимися агрессивными народами, такими как аланы, угры или хазары. И именно полянам должна была первым прийти в голову мысль об организации государства для своей самозащиты. Государства, оснащённого воинской силой — «кадровыми военными». А такой силой в те времена являлась дружина князя.

Речь идёт о событиях примерно 800–890 годов нашей эры. Из Википедии: «Впервые имя Рюрика упоминается в „Житии святого князя Владимира“, написанном предположительно около 1070 года монахом Иаковом Черноризцем: „самодержцю всея Рускыя земля Володимеру, вънуку же Иолъжину (княгини Ольги) а правнуку Рюрикову“. Самый ранний летописный свод из дошедших до нас, „Повесть временных лет“, был написан примерно на сорок лет позже, и там подробно излагалась история варяга Рюрика. Историкам не известны другие независимые источники по князю Рюрику». То есть первое упоминание об этих событиях появилось спустя 210–250 лет после самих событий, а о Рюрике и варягах-русь в мире известно только и исключительно из «Повести временных лет».

Понятно, что сами исторические события откладывались в коллективной памяти, откладывались и имена, и названия, посему летописцы легко могли их восстановить и спустя 250 лет путём расспросов стариков и выслушивания былин и легенд, но в «Повести…» указаныточные даты событий. А вот эти даты летописцы откуда узнали? Ведь даты людьми и сейчас легко забываются, а кто их помнил тогда, когда не было календарей, да и летоисчисление было уделом избранных? Значит, у летописцев «Повести…» были письменные первоисточники, как собственные, так и греческие, но, главное, — и языческие!

Но ведь славянские жрецы (волхвы) вели записи как минимум со времён, когда славяне покинули Венгрию, то есть с VI века, поскольку глаголица в это время уже существовала. Тогда почему киевские летописцы начали историю собственно России с 862 года и с пограничных окраин Руси, а не раньше и не с Киева, если они знали историю настолько точно, что могли указать даже год событий?

Значит, у летописцев были причины начать историю России с 862 года, и не раньше, и не с Киева. Вот и возникает вопрос — а кто были эти летописцы? Понятно, что это были монахи, а вот кто они были, как сегодня бы сказали, по национальности? (Насторожившихся прошу успокоиться — речь пойдёт не о евреях.)

Как ни странно, это практически известно. Дело в том, что, как выяснено историками русской церкви ещё в XIX веке, и «Повесть…», и остальные летописи на Руси до XV века писались христианами-арианцами, сторонниками христианского учения, не так толкующего Святую Троицу. И западной, и восточной церквями это учение довольно быстро было объявлено ересью, тем не менее оно прижилось у ряда германских народов, в том числе у готов. Давайте о готах.

Готы

Готы — германский народ, их прародина Скандинавия; в I–II веках нашей эры готы из Швеции по рекам пробрались на юг и достигли Чёрного моря и Дуная, и здесь стали головной болью всех, включая Римскую империю.

В 257 году их отряды врываются в Крым, грабят Боспорское царство, захватывают его флот и грабят берега Малой Азии, попутно уничтожив скифское царство с центром в Крыму. Весной 258 года днестровская флотилия готов грабит берега Босфора, в 262 году они грабят Фракию, в 267 году, выйдя уже из устья Дона, готский флот грабит окрестности Коринфа и Афин. В 269 году, столкнувшись с готами у города Ниш (ныне в Сербии), римская армия терпит поражение, и римский император отдаёт готам Дакию.

Короче, прекрасные были бандиты!

Готы ненадолго создали своё королевство на территории нынешней Украины, а в IV веке они принимают христианство именно арианского толка и изобретают алфавит из 27 букв для распространения библии на своём языке. Именно этот алфавит через пятьсот лет взяли за основу Кирилл и Мефодий для разработки кириллицы. И скорее всего, для переписывания церковных книг Кирилл и Мефодий приглашали тогдашних грамотных готов, поскольку впоследствии Мефодий обвинялся в арианской ереси, хотя он, конечно, не был в ней виноват. Просто готы крепко держались за свою веру, и переписчики-готы искажали церковные книги, переписываемые ими по заданию Кирилла и Мефодия.

Но это было потом, а в 375 году на готов нашлась управа — гунны уничтожают королевство готов на территории нынешней Украины, и готы переселяются на Балканы, где их славная история продолжается, но нам уже не интересна. Нам важно другое: к моменту прихода славянских племён на территорию нынешней Украины там сохранилось, по меньшей мере, два племени готов — грейтунги (степные готы) и тервинги (лесные готы). Эти готы и попали в ядро славян Древнерусского государства и тоже ассимилировались в нём. Поляне впитывали в себя все народы, как когда-то впитывали их протославяне на своей прародине, римской провинции Норик.

Опять возникает вопрос — я писал, что при слиянии народов побеждает язык более культурного народа, а нас как-то приучили к мысли, что мы, русские, «завсегда лаптем щи хлебали». Могли ли потомки германцев, да ещё и христиане, быть менее культурными, нежели наши предки-язычники? Могли ли они иметь в своём словаре меньше слов, нежели славяне-поляне? Но вот читаю у Кутузова цитату из персидской летописи 983 года, в которой летописец собрал от купцов сведения о русских городах VIII–IX веков, и натыкаюсь на строчку: «Там изготавливают очень ценные клинки и мечи, которые можно согнуть пополам и они снова распрямляются сами». Это совершенно точное описание булатной стали — исключительно сложной в изготовлении. Я бывший металлург и сначала не поверил в это, поэтому начал интересоваться, и оказалось, что и известнейший арабский учёный и знаток булата Аль-Бируни тоже об этом писал: «Русы выделывали свои мечи из шапуркана, а долы посредине их из нармохана, чтобы придать им прочность при ударе, предотвратить их хрупкость. Когда они познакомились с фарандом, то изобрели для долов плетенье из длинных проволок (изготовленных) из обеих разновидностей железа — шапуркана и женского. И стали получаться у них на сварных плетениях при погружении (в травитель) вещи удивительные и редкостные, такие, какие они желали и намеревались получить». Русский булат имел название «харалуг», и вот упоминание о нём в «Слове о полку Игореве»: «Яр туре Всеволод! Стоиши на борони, прыщеши на вои стрелами, гремлеши о шеломы мечи харалужными».

Но если подумать, то могло ли быть иначе? Ведь наши предки, когда они жили на территории нынешней Чехословакии, в тогдашнем мировом центре металлургии, ассимилировали кельтское племя бойев, а кельты научились делать булат ещё в III веке до нашей эры. Вот и получалось, что по уровню культуры наши языческие предки были на таком уровне, что без труда моги поглотить любой народ ассимиляцией. Поглотили они и готов.

Кстати, Кутузов, в числе прочего, разбирает и происхождение слова «боярин (болярин)» и приходит к достаточно обоснованному выводу, что это слово пришло в русский язык от готов и является словом-биномом двух языков — собственно готского и языка аланов, с которыми готы во времена своего государства были в союзе. Это русифицированное двойное звание начальника на аланском и готском языках — «бай-ярл».

Само собой, исключительные бандитские качества не могли не сделать и готов украшением дружины русского князя. А то, что готы были грамотны, мало того, их алфавит по написанию соответствовал написанию византийских текстов, а сами они знали и язык германской группы языков, приближал готов к князю ближе, чем остальных дружинников, поскольку готов можно было использовать для дипломатических целей.

Кутузов приводит пример, когда в русском посольстве, посланном в Византию в 839 году, было несколько человек, разговаривавших на языке, который был опознан, как скандинавский. А вот, к примеру, имена русского посольства в Византию, посланного в 911 году для заключения торгового договора: «Карл, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Стемид…» Карл — это явно немецкое имя, но этот Карл от имени князя Олега и Руси согласовал с императором Византии текст мирного и торгового договора и подписал его первым. Такое иностранцу не поручали, такое могли доверить только своему.

А может, и первый русский князь был гот?

А вот это вряд ли! Совершенно точно установлено, что князем начального русского государства был язычник, а готы были христианами, мало этого, упорными христианами арианской ереси. Кроме этого, как можно увидеть на мозаике Большого дворца в Константинополе, изображающей гота, в моде у готов были длинные ниспадающие волосы на голове и вполне себе кавалерийские усы, как у Будённого. То есть русские князья внешне не были похожи на готов.

Однако в данном случае я пишу не о князьях, а о том, что раз русские летописи до XV века написаны арианцами, то можно ли иметь сомнения в том, что Нестор и другие летописцы были монахами, происходившими от готов? По крайней мере, те из них, кто сочинял «Повесть временных лет»?

Вот это и основание задуматься, что же готы и христиане хотели от нас скрыть, начав историю государства Российского только с 862 года, да ещё и с далёких северо-западных пограничных окраин России, а не с Киева?

Варяги

Теперь о варягах. В переводе Лихачёва «Повести временных лет» нужное нам предложение звучит так: «Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти». Лихачёв то ли сознательно, то ли по глупости исказил перевод, но об этом позже, пока же о том, кто такие варяги.

Кутузов прекрасно показывает, что «варяг» — это ни в коем случае не национальность и не подданство, это род занятий, и это, кстати, хорошо видно и из приведённого предложения летописи. Кстати, на то, что это род занятий, хорошо указывает и само слово «варяг», которое Кутузов выводит из двух корней германского языка, образующих слова «товар» и «охотник» — war и jagd. То есть «варяг» — это охотник за товаром, «варягд», разбойник, если говорить прямо.

Однако Кутузов, на мой взгляд, не продолжил исследование значения этого слова в направлении того, как это слово понимали на Руси того времени.

Князь древности всегда был предводитель войска, в тогдашней России это войско называлось дружиной. И это войско по своему устройству было очень мало похоже на армию в нашем понимании этого слова. Это чаще всего была банда, но банда больше обыкновенной. Это была банда людей, связанных между собой не какими-то формальными уставами, а совсем иными отношениями. Обращу внимание, что в корне слова «дружина» лежит слово «друг», в малороссийском наречии «дружина» это жена, а в песне о Стеньке Разине его шайка откровенно ревнует атамана к персидской княжне: «Нас на бабу променял» — и Стенька тут же доказывает, что это не так. То есть князь не имел той власти, которую имеют нынешние военачальники, а дружина имела на князя такое же влияние, какое жена имеет на мужа даже при самом крепком патриархате.

В те времена, когда убить противника с большого расстояния было невозможно и в бою надо было видеть глаза врага, крепость войска, как ни что иное, определяли храбрость и дерзость каждого воина. Но такие человеческие экземпляры охотно шли и на предприятия, связанные с риском для жизни, — на разбой. Разбойничьих шаек по всему миру было тысячи и тысячи, пока мир не заполнился мало-мальски цивилизованными государствами. При этом и все нарождающиеся государства не только защищали от этих банд своих подданных, но многие века охотно принимали эти банды к себе на службу. Что уж говорить о князе нарождающегося государства «Русь», если даже мощнейшая Византийская империя постоянно имела в составе своей армии и банды тех же русов, и шведов, и англичан. Войска Мамая, шедшие к Куликовому полю полтысячелетия спустя, имели в своём составе банды генуэзцев.

В маленькой банде вся добыча доставалась атаману и бандитам, и в тогдашней государственной банде вся добыча доставалась князю и дружине. Но только государственная банда способна была на такие грабежи, которые мелким бандам недоступны. Поэтому рядовым бандитам служба князю была выгодна, вот только атаманам, входящих в княжескую дружину банд, приходилось смирять свою гордыню, что, впрочем, в России было не очень трудно, если учесть сказанное выше — то, какие отношения складывались между дружиной и князем.

Дружина использовалась князем и внутри княжества, и вне его. Вне своего государства князь с дружиной или отбивал набег другого князя, собравшегося пограбить государство этого князя, или сам шёл грабить чужое государство. Однако практически таким же грабежом занимались князь и его дружина внутри государства.

Дело в том, что на Руси ещё не было даже зачатков никакой податной (налоговой) системы (её начала вводить княгиня Ольга) и князь сам ездил и собирал со своих подданных полагающуюся ему дань; а как это делалось, описано, к примеру, в самой «Повести…»:

«В год 6453 (945). В тот год сказала дружина Игорю: „Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдём, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам“. И послушал их Игорь — пошёл к древлянам за данью и прибавил к прежней дани новую, и творили насилие над ними мужи его. Взяв дань, пошёл он в свой город. Когда же шёл он назад, — поразмыслив, сказал своей дружине: „Идите с данью домой, а я возвращусь и похожу ещё“. И отпустил дружину свою домой, а сам с малой частью дружины вернулся, желая большего богатства. Древляне же, услышав, что идёт снова, держали совет с князем своим Малом: „Если повадится волк к овцам, то вынесет всё стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьём его, то всех нас погубит“. И послали к нему, говоря: „Зачем идешь опять? Забрал уже всю дань“. И не послушал их Игорь; и древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружинников его, так как было их мало».

Обратите внимание на повод, вынудивший Игоря идти за данью, — недовольство дружины, дружина хотела грабежа.

И главное: а чем князь Игорь отличался от главаря шайки разбойников, а его дружина от бандитов? Тут надо понять, что ведь и обыкновенные разбойники, идя на грабёж, не очень стремились к реальному бою с жертвой грабежа, ведь в ходе такого боя и бандиты могут быть убиты. Поэтому и мелкие бандиты старались запугать ограбляемых и наложить на них дань. В «Повести…» эпизод о приглашении Рюрика на княжение начинается словами: «В лето 6370 изгнав варягов за море и не дав им дани…», — то есть банды из Скандинавии, напавшие на славянские племена, которые я для краткости называю новгородцами, в принципе не хотели кого-то убивать, им, как и Игорю, требовалась просто дань. Они охотились за товаром, а не за смертью.

Чем там занимался князь с дружиной вне государства, подданные не видели и пользы от этого никакой не ощущали. А вот чем князь занимается внутри государства, это все видели. И все видели, что ни по составу действующих лиц, ни по целям этих лиц князь с дружинойничем не отличается от нападающей на твоё селение разбойной банды. Войска князя, при использовании их вне государства, были тем, что сегодня называют Армией, а те же войска князя при использовании их внутри государства были тем, что сегодня называют внутренними войсками. Как называлась Армия князя, понятно — дружина. А как наши предки-славяне называли внутренние войска князя? Тоже дружина? Повременим отвечать на этот вопрос.

Свои «братки»

Сейчас и уже очень давно войска делятся на соединения, части, подразделения — на дивизии, полки, батальоны и т. д. С исчезновением понятия «дружина» в войсках русских князей тоже появилось деление на полки. А на какие части или подразделения делилась дружина? Ведь она целиком использовалась только во внешних войнах, а на сбор дани с князем выходила только часть дружины. Кстати, с князем Игорем погибла только небольшая часть его дружины, а основное количество воинов, разделённых на две части со своими атаманами, немедленно начавшими без князя враждовать, оставалось в Киеве. По какому принципу делилась дружина киевского князя на более мелкие части?

Если учесть, как это делалось в Византии и как это вообще делалось во всем мире, то можно не сомневаться, что и дружина русских князей делилась по принципу землячеств. То есть были в ней банды росомонов со своими атаманами, были банды готов со своими атаманами, были и банды собственно полян. Если на то время ассимилированные народы внутри содружества славян ещё различали друг друга по происхождению, то должно было быть только так. И, разумеется, отдельными были нанятые банды шведов и прочих иноземных наёмников (если они были). Надо всё же понимать, что тогда были времена, когда быть бандитом было так же почётно, как сегодня быть, скажем, депутатом Госдумы, и ещё почётнее. Таким образом, в понимании ситуации изнутри проторусского государства, варяг — это бандит, а варяги это банда, которая может действовать как на свой собственный страх и риск, так и в составе войск князя.

Отсюда и объяснение в «Повести…», что банда «русь» это такая же банда, как и банда англов и разных прочих шведов. Я писал, что Лихачёв исказил перевод, причём так, как и летописцы-готы не решились. Вы видите у него в переводе, наряду с реальными национальностями шведов, англичан и всех скандинавов (норманны), некую национальность «готландцы». Не было такой национальности, а на шведском острове Готланд никогда не жило отдельного от шведов (свеев) народа; кстати, даже во времена викингов жители Готланда занимались торговлей, а не разбоем. В действительности в «Повести…» написано: «Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си».

Вот зачем Лихачёв заменил готов на готландцев? Ведь и в начале летописи, в перечне народов Иафетова колена, готы опять упомянуты… как готы! И, кстати, там Лихачёв не догадался переделать их в готландцев. Ну, ладно.

Заметим, что на Балтике десятки поколений историков землю носом рыли, пытаясь найти хоть что-то похожее на шведское племя «русь» и на Рюрика. Ноль!

Или, если хотите, они нашли следующее, изложенное в переводе английской книги «Викинги: набеги с севера»:

«Согласно летописи XII века (а это всё та же «Повесть временных лет». — Ю.М.), примерно за 50 лет до того, как Ролло утвердился в Нормандии, погрязшие в междоусобицах славянские племена в 100 милях к юго-востоку от сегодняшнего Санкт-Петербурга уговорили вождя викингов Рюрика и его братьев Синеуса и Трувора прийти править ими и навести порядок. Братья согласились и основали три княжества.

Где-то после 862 года Синеус и Трувор умерли, и Рюрик властвовал надо всей обширной областью со своего трона в крепости на реке Волхов. Известная под названием Новгород, или Новый город, земля вокруг крепости Рюрика стала опорным пунктом так называемых русов (вероятно, искажённое название населения местности Родр, впоследствии Рослаген — гористого прибрежного района в Восточной Швеции). Начиная с Рюрика и вплоть до сына Ивана Грозного Фёдора, эти скандинавы правили самой крупной средневековой державой Европы — Россией».

Вас это устраивает? Нет, не в смысле того, что предки русских князей были скандинавами, это чепуха. А в смысле логики этих сведений. Ведь нам сообщают, что есть сегодня в Швеции местность Рослаген, по звучанию очень похожая на Русь. Ну, как бы похожая. Правда, эта местность раньше называлась Родр, но это ничего, сойдёт. Так в этой местности могли жить, а могли и не жить, некие русы, раз сегодня местность называется Рослаген.

И основываясь на этих «надёжных» предположениях, делается вывод, что эти предполагаемые русы, видишь ли, основали династию в России, о которой авторы этого научного труда узнали не из скандинавских хроник или хотя бы легенд, а из русской летописи. Слепить такую версию, это, конечно, мощный научный подвиг, поскольку натянуть корень «род» на корень «рус» это всё равно, что натянуть резиновый шарик на глобус.

Пишущая на темы о Рюрике историк Лидия Грот сообщает, что был и подходящий Рюрик, правда, звали его Рорик, но в Дании. О нём известно, что этот датский Рорик в 863 году кланяется в ноги королю западных франков Карлу Лысому и получает от него удел во Фрисландии. Впрочем, через 4 года Лысый его выгнал, и куда потом этот Рорик делся, неизвестно. Авторов норманнской версии не сильно смущает, как мог этот Рорик, как бы ставший князем Рюриком новгородцев в 862 году, уже в 863 наниматься к Лысому. Главное, что был такой Рорик!

Логика требует сделать вывод, что летописные варяги «русь» и «готы» — это варяги славянские, известные только внутри восточнославянского мира. Это наши собственные «братки» с районов, прилегающих к Киеву.

И Кутузову следовало бы акцентировать внимание на том, что «варяги» — это воинское подразделение дружины князя, что-то вроде современных «батальонов». Варяги-русь — это часть (подразделение) дружины киевского князя, варяги-готы — ещё одна часть той же дружины, по логике была ещё и часть «варяги-поляне (словене)», не исключены «варяги-свеи (шведы)».

Забегая вперёд, скажу, что когда Олег с малолетним Игорем, сыном умершего Рюрика, оставил без князя новгородские земли и переселился на княжение в Киев, то он «и остави врягам дань дати от Новгорода триста гривен на лето…». Что — опять шведам?? Нет, эту дань новгородцы обязаны были платить тем варягам, тому воинскому подразделению князя Олега, которое осталось в новгородских землях защищать русские границы как раз от этих шведов.

Так не ищут

Рассмотрим сначала версию, щадящую норманнскую теорию.

Итак, «Повесть…» сообщает, что новгородцы отбились от варягов, а этими варягами были скандинавы, поскольку пришли варяги со стороны Балтики.

Это новгородцам как-то сразу не понравилось: «И реша себе: князя поищем, иже бы владел нами и рядил ны по праву». Пока всё логично, ведь князь без дружины — это не князь, следовательно, уже не новгородцы сами будут отбиваться от скандинавских варягов, а князь с дружиной. Это хорошо! Кроме того, князь станет независимым арбитром в спорах новгородцев между собой — «рядил ны по праву». Тоже понятно.

Однако далее логика теряется: «И пошли за море к варягам, к руси». Подождите, а как это должно выглядеть, если это море не озеро Ильмень, а Балтийское? Я уж не говорю о том, что только что от этих заморских варягов едва отбились. Но, главное, если «поищем», то значит, пришли новгородцы к руси, предложили атаману построить всю банду, зажгли свечку и начали искать себе князя среди этих русских бандитов? Так, что ли? Но если они сразу шли к атаману руси, желая именно его, атамана, сделать князем, то почему «поищем»? А если хотели искать князя среди атаманов всех варяжских банд Балтики, то почему пошли сразу к руси? Наверно, в Скандинавии были и получше бандиты, раз о варягах-руси в скандинавских сагах и легендах никто никогда не слыхал.

Нет, так князя не ищут. Вот те же новгородцы после победы князя Александра над шведами на Неве выгнали его из города, но тут на горизонте замаячили ливонцы, и новгородцы побежали к отцу Александра, князю Ярославу Всеволодовичу, и начали просить у него сына на княжение в Новгороде. Ярослав, учитывая, что новгородцы уже выгоняли Александра, дал им в князья другого своего сына, Андрея. А ливонцы всё ближе. А новгородцы присмотрелись к Андрею и снова побежали к Ярославу Всеволодовичу: «Забери „взад“ Андрея, а дай Александра!» То есть князя выбирают не в банде и не в княжеской дружине. Князя выбирают у отца этих князей.

Так почему летописцы нарушили логику, утаив, у какого князя новгородцы просили Рюрика? Ответ один: потому, что летописцы хотели скрыть имя отца Рюрика, скрыть то, кем он был!

Понимаете, реальное событие обязано исходить из предшествующих событий и иметь продолжение в событиях будущего. Если этого нет, то тут что-то не так.

Понять новгородцев

Предшествовавшие события.

На новгородцев нападают банды с берегов Балтики, и новгородцы ищут от них княжескую защиту. Это логично. Но князь, помимо главной защиты — защиты от угона в рабство, всё же облагает подданных данью. Однако ведь и скандинавские бандиты хотели всего лишь обложить новгородцев данью, чего же новгородцы сопротивлялись? Какая им разница, кто у них князь и кто берёт дань? Ведь главное, чтобы защитил.

Так вот в этом-то и дело. В те времена Скандинавия ещё не вошла в свой расцвет открытий и завоеваний, и всё побережье Балтики было заселено отдельными, суверенными, мелкими бандами, находившимися только в самом начале государственного строительства. Какую из этих банд ни пригласи, а найдётся ещё десяток банд, которые всё равно будут приплывать, и тоже будут сдирать с тебя свою долю, и угонят тебя в рабство. Кушать-то им хочется! Логично ли было приглашать из-за Балтики князя, даже если он и атаман никому не известных на Балтике варягов «русь»? Абсолютная глупость!

Тут что ещё важно. По результатам работ современных шведских историков, в самой Скандинавии зачатки государственной организации появились только в XI веке, то есть через двести лет после того, как было организовано государство в России, а завершили шведы организацию своего государства только к концу XIII века. Ну и кому нужны были эти дикие люди в качестве князя?

Теперь, так сказать, полная версия летописи — версия того, зачем именно новгородцы искали князя. В переводе Лихачёва она звучит так:

«Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“».

Тут опять Лихачёв лихо перевёл: «Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет», — как: «порядка в ней нет». Что значит «порядка нет»? Полы не метены, посуда не мыта, постели не застелены? Уборщицу нанимали? Такой переводчик. Академик! Но черт с ним, суть в любом случае остаётся.

И она в том, что, в принципе, все эти словене, чудь и кривичи по отдельности не могли отбиться от шведских варягов, а объединиться тоже не могли, так как каждый считал, что это ему остальные должны, а не он им должен. А избрать из своих рядов кого-то, кто бы их судил и наряжал на службу, тоже не могли, потому что никто не верил, что избранный из их племён будет действительно справедлив и не будет действовать на пользу только своего племени или рода. Нужен был кто-то, кто не имел бы родственных связей ни с каким из племён, с одной стороны, и, главное, имел бы знания, как «наряжать» тяготами всех без обид для каждого, то есть имел бы опыт государственного управления. Но для этого, опять-таки, надо было обращаться не к балтийским бандитам, полным профанам в этом деле, а к царю, князю, хану или кагану — к тем, кто имел в своём распоряжении таких знающих людей. То есть логика опять ведёт нас к киевскому, уже русскому князю. Ведь только если новгородцы просили защиты у киевского князя, и тот дал им сына с варягами из своей дружины, то тогда всё понятно и всё логично.

Ещё: «И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля». Как видим, целью новгородцев было, всё же, привлечение войск («Взяли всю русь»). Попутно скажу, что у историков есть мнение (которое Кутузов обосновывает), что на самом деле князь был один — Рюрик, а Синеус и Трувор — это его прозвища.

Ещё момент. Пришедшее из Паннонии на северо-запад будущей России славянское племя кривичей довольно быстро объединилось с остатками живших там финно-угорских племён. Географически это объединение находилось в начале самого большого в мире потока товаров — в начале пути «из варяг в греки» (основная нитка которого шла по Днепру). А практически в конце этого пути (перед выходом в море) жило славянское же племя полян, точно так же заинтересованное в исправном прохождении товаров по Днепру. Ну, неужели славяне-кривичи, имея центр в Смоленске на Днепре, не имели никаких связей со славянами-полянами, с центром в Киеве на том же Днепре? Неужели в своих планах по обороне кривичи ну никак на них не рассчитывали, на полян?

И наконец. Почему новгородцы просили именно варягов-русь, а не варягов по выбору киевского князя? Так ведь князь, не подумавши, мог послать с сыном и варягов-готов, а новгородцам вот такие вооружённые сродственники тех, от кого они отбивались, как-то не нравились. Понять новгородцев можно? Можно. И, кстати, судя по всему, какое-то количество готов князь всё же тоже послал.

Хронология Нестора

Надо сказать, что у серьёзных историков, на мой взгляд, имеются проблемы с арифметикой. Иначе мне трудно понять, почему я никогда не встречал следующего анализа.

«Повесть временных лет» (перевод Лихачёва): «В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом. Вот почему с этой поры начнём и числа положим. „От Адама и до потопа 2242 года, а от потопа до Авраама 1000 и 82 года, а от Авраама до исхода Моисея 430 лет, а от исхода Моисея до Давида 600 и 1 год, а от Давида и от начала царствования Соломона до пленения Иерусалима 448 лет, а от пленения до Александра 318 лет, а от Александра до рождества Христова 333 года, а от Христова рождества до Константина 318 лет, от Константина же до Михаила сего 542 года“».

Сначала возьмём сумму последних двух чисел — 318 и 542, — они дадут год появления Руси в Византии, исчисленный после рождения Христова, — 860. Лихачёв эти числа складывать поленился, академик всё ж. Он просто взял и вычел из указанного в летописи года 6360 принятую у историков дату древнерусской эры от «сотворения мира» по мартовскому стилю — 5508. И получил год 852-й. Почему Лихачёв не вписал в перевод летописи год, который следует из самой летописи?

Соответственно, и Нестор в вопросе арифметики был не лыком шит.

В те годы летоисчисление от рождения Христа (показанное Лихачёвым в скобках) вообще никто не считал, на это летоисчисление Россия перешла только в 1700 году. Но если сложить все указанные в летописи числа годов, то получается, что Византия узнала о Руси в 6314 год от сотворения мира, а не в 6360! Ошибка? Нестор не сумел сложить четырёхзначные числа? Ой ли?

Далее летописцы считают уже княжение русских князей.

«А от первого года царствования Михаила до первого года княжения Олега, русского князя, 29 лет, а от первого года княжения Олега, с тех пор как он сел в Киеве, до первого года Игорева 31 год, а от первого года Игоря до первого года Святославова 33 года, а от первого года Святославова до первого года Ярополкова 28 лет; а княжил Ярополк 8 лет, а Владимир княжил 37 лет, а Ярослав княжил 40 лет. Таким образом, от смерти Святослава до смерти Ярослава 85 лет; от смерти же Ярослава до смерти Святополка 60 лет».

Олег «сел в Киеве» в 6390 (882 от Р.Х.) году (летописцы, по-видимому, год восхождения на престол и год смерти считают за один год, посему у них между 6360 и 6390 получается 29 лет разницы, в других случаях они тоже так считают). Но на самом деле от реальной суммы годов появления Руси в Византии (6314 год) до начала княжения Олега в Киеве, (6390 год) прошло 76 лет! Летописцы выбросили из истории России 46 лет, передвинув начало правления некоего византийского императора Михаила на более поздний срок. Почему?

Начиная с Олега, в Византии уже знали не просто о Руси, но и имена русских князей в Киеве, посему с Олега летописцам уже нужно было согласовывать годы правления русских князей (от сотворения мира) с документами Византии. В результате подделать хронологию в этом периоде было трудно. А до Олега византийцы знали только то, что появилось некое княжество Русь, откуда приходили отряды грабить окрестности Константинополя. Только в этом, безымянном периоде можно было выбросить несколько десятилетий из истории Руси. Напомню, что летопись писалась 250 лет спустя указанных событий, — ну, кто бы тогда разбирался, когда именно взошёл на престол император Византии «просто Михаил»? Да и как бы этот скептик смог разобраться?

Михаил I взошёл на престол в 811 году (от рождества Христова), Михаил II взошёл на престол в 820 году, Михаил III взошёл на престол в 848 году, а в 867 году его уже зарезали благодарные подданные. Следующий Михаил, Михаил IV, взошёл на престол уже в 1034 году. Летописцы дают нам Михаила без номера, о каком Михаиле речь идёт? Если о Михаиле III, то его восшествие на престол летописцы сдвинули на более позднее время всего на 12 лет (с 6348 на 6360 год), но ведь общую хронологию они сдвинули почти на полстолетия! Значит, старались подтасовать годы не для него, а для кого-то из первых Михаилов, тем более что обычно первое имя в ряду имён монархов называют без номера (год 6314 от сотворения мира — это 806 год от рождения Христа, если считать так, как считает Лихачёв).

Ничего не дают и промежуточные дистанции. Скажем, от рождения Христа до Константина летописцы считают 318 лет. Но Константин I Великий, принявший христианство, стал западным цезарем Римской империи в 306 году, западным августом Римской империи в 312 и, наконец, единоличным императором Римской империи — в 324 году. Если к этому году прибавить следующую дистанцию в 542 года, то получим год восхождения на престол Михаила без номера — 866. Но это не год восхождения на престол даже последнего в этом столетии Михаила III Пьяницы, а практически год, когда его, наконец, зарезали. Как видите, не только при счёте от сотворения мира, но и при счёте от рождества Христова, как шутят бухгалтеры, «сальдо с бульдой не сходятся».

По древнерусскому летоисчислению Христос родился в 5508 году (правда, иногда считают, что в 5500-м), но по сумме лет до рождения Христа, представленных в летописи, это 5454 год! Ну ничего не сходится!

У меня такое объяснение: летописцы, высчитав дату, с которой Византия узнала о Руси, и поняв, что им придётся объяснять, что происходило на Руси в течение полувека, просто нагло вписали нужный год, когда якобы Византия узнала о Руси, — 6360. И от этого года начали считать.

Хорошо, положим, Нестор как-то ошибся в арифметике (хотя если ошибаешься в написании и сложении 9 трёхзначных и четырёхзначных чисел, то зачем вообще браться за вычисления?). Но как тогда Нестора понять, если он пишет: «В год 6370 … И от тех варягов прозвалась Русская земля». Замечательно! Но двумя абзацами выше написано: «В год 6360 (852), …стала прозываться Русская земля». Так когда стала прозываться Русская земля русской — до Рюрика или после него, в 6360 или 6370 году?

И остаётся вопрос — а зачем монахи исказили хронологию?

У меня один ответ — чтобы:

— скрыть, что «приходила Русь на Царьград» и была известна византийцам как Русь ещё в самом начале IX века, а не во второй его половине;

— скрыть, что эта изначальная Русь уже была Киевской, а не Русь будущих Новгородских земель;

— скрыть имена первых русских князей.

Месть за князя

Вот и давайте рассмотрим события (в современном летоисчислении по Лихачёву), последовавшие за приездом Рюрика с варягами-русью на северо-западные окраины России.

862 год, Рюрик принял княжение в Новгородской земле.

864 год, княжеский престол в Киеве захватывают Дир и Аскольд; по мнению некоторых историков, включая и Кутузова, это тоже мог быть один человек — Дир Аскольд. Эта история из «Повести…» выглядит так: «И было у него (Рюрика) два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: „Чей это городок?“ Те же ответили: „Были три брата Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам“. Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землёю полян».

Это сообщение Нестора как-то «на голову не налезает», поскольку Нестор «со товарищи» что-то сильно тут нагрешили против логики.

Рюрик всего год как пришёл в новгородские земли, осаживаемые бандитами из Балтики, сам Новгород ещё не был построен, даже крепостишки-ставки Рюрика ещё не было, со шведскими бандитами он ещё не разобрался. И Рюрик посылает часть дружины за тридевять земель завоевывать Константинополь, столицу Византийской империи?! Круто! Если бы Нестор написал, что Аскольд со своими людьми дезертировали в Киев, то это было бы как-то логичнее.

Поселения на месте Киева существовали с третьего тысячелетия до нашей эры, скорее всего на этом месте и была столица готского государства, а до того, как утвердилось название Киев, византийцам этот город был уже хорошо известен как город Самбатас. Днепр — это уже основной путь «из варяг в греки», и получается, что варяг Аскольд (или Аскольд и Дир), отправляясь по Днепру на войну в Византию, не знал, что на этом пути стоит город самого большого славянского племени полян?!

Потом, если поляне действительно по 864 год платили дань Хазарскому каганату, мощному государству, к тому же союзнику Византийской империи, то что получается? Я понимаю, если бы варяги Аскольда ограбили какие-то хазарские владения, но вот так просто отобрать у хазар данников (которые, кстати, хазарам дань платили булатными мечами)? И поляне согласились сменить такого сюзерена, как хазарский каган, на каких-то двоих прощелыг?? Потом, если в городе не было представителя Хазарского каганата для сбора дани (о чём летопись забыла упомянуть), то тогда свой князь собирал дань для хазар, как впоследствии это делали русские князья для татар. А с ним что сделал Аскольд?

И что смешно — всего чуть выше, описывая основание Киева Кием, Нестор сообщает (выделено мною): «И были три брата: один по имени Кий, другой — Щек и третий — Хорив, а сестра их — Лыбедь. …И построили город в честь старшего своего брата, и назвали его Киев. …Кий княжил в роде своём, и когда ходил он к царю, то, говорят, что великих почестей удостоился от царя, к которому он приходил. …И после этих братьев стал род их держать княжение у полян». Нестор, так были князья у полян до Аскольда или нет?

Мы видим, что летописцы опять выкручиваются, как могут, чтобы не сообщить нам, что же всё-таки стало с киевским князем.

Далее.

866 год, Дир и Аскольд нападают на Византию.

878 год, рождение у Рюрика сына Игоря.

879 год, Рюрик умирает, оставив при Игоре регентом Олега.

882 год, Олег с малолетним Игорем и дружиной (уже не только из варягов-русь, но и чуди, словен, мери, веси и кривичей) плывёт в Киев, здесь прячет свою дружину, прикидывается богатым купцом, заманивает в ладью Дира Аскольда (или Дира с Аскольдом) и коварно его (их) убивает, предварив казнь словами: «Аз есмь Олег князь, а се есть Рюриков Игорь княжичь». После этого сажает Игоря на княжеский престол в Киеве, при полном согласии с этим полян, языческих жрецов и дружины убитого Аскольда, а сам правит Русью до своей смерти в 912 году.

Давайте взглянем на это описание подвига Олега со стороны Киева. Итак, из какой-то, не имеющей отношения к Киеву и полянам, Новгородчины едет в Киев какой-то «неизвестно кто», по имени Олег, прихватив с собою какого-то четырёхлетнего ублюдка от какого-то шведа. Коварно заманивает киевского князя в засаду и убивает его, а затем сажает своего ублюдка на престол, под видом законного киевского князя, и от его имени правит Киевом?? И мало того, что киевляне сочли поступок Олега похвальным и отнеслись к нему если не с одобрением, то с пониманием, так ещё Олега и почётным титулом «Вещий» наградили?

Если следовать норманнской теории, то какое отношение Рюрик и его сын имели к Киеву и полянам? Или у полян, их жрецов и княжеской дружины так и было принято? Чтобы любой прохожий убивал их князя и залазил на княжеский престол и во главу дружины? А как в таком случае вообще надо представлять себе княжеский престол в Киеве? Как пластиковый стульчик в кафе на трассе «Москва — Симферополь»? Кто подъехал, тот и сел?

То есть если принять версию того, что Рюрик это какой-то атаман бандитской шайки с Балтики, то последующие события ну никак не вяжутся с логикой. А вот если Рюрик был сыном законного киевского князя, имя которого и судьбу летописцы от нас утаили, то тогда всё логично. Тогда верный боярин киевского князя, Олег, убивает узурпатора княжеского престола, Аскольда, и сажает на престол законного внука этого князя — Игоря. Тогда и поляне, и жрецы, и дружина киевского князя с этим согласятся. Не так ли?

Оттолкнёмся ото лжи

Теперь вопрос. Заказчиками «Повести временных лет» могли быть либо русские князья, либо церковь, а скорее, и те, и другие.

Могли ли быть заинтересованными в таком сокращении своей истории русские князья?

Ни в меньшей мере! Не только в России, но и во всей Европе знатность рода, а следовательно, и претензии на любые должности в государстве, определялись древностью рода. И князья были заинтересованы, чтобы история их рода простиралась в глубину древности как можно дальше, им было не важно, кем были и что было с теми их далёкими предками, важно, чтобы они были известны и тогда. К примеру, по легенде, основатель династии польских князей и королей, Пяст, был всего лишь колёсным мастером, но в родословной монархов и такой годился, если увеличивал древность рода, — «какой ни есть, а все ж родня!».

Чтобы ответить на вопрос, а почему сами князья не помнили своей родословной, отвлекусь.

Когда я жил в Казахстане, то меня удивляла и где-то даже умиляла способность каждого казаха помнить семь поколений своих предков. Я считал это похвальной традицией и только впоследствии узнал, что это обязательное требование. (Мой знакомый «торе», то есть прямой потомок Чингисхана, помнил все 28 поколений своих предков, вплоть до старшего сына Чингисхана Джучи). Причём требовалось не просто помнить их имена, а знать, кто кем был и какие у него были родственники, то есть, по сути, помнить огромный объём информации. Оказалось, эти знания предков нужны для выяснения, кто кому и каким является родственником, но, возможно, главное, для выяснения знатности своего рода — сколько в роду было баев, мулл, батыров. Поскольку исключительно по знатности рода избирался глава родового клана. Это антигосударственно, но с точки зрения родового клана это разумно, поскольку исключает деление рода на партии — обеспечивает единство рода.

Так вот, как-то в компании стал свидетелем разговора двух казахов, обсуждавших какого-то отсутствовавшего казаха. И о нём говорили, что тому не повезло — у него рано умер отец, и он не знает своих предков. Действительно, информацию о своих предках может передать только отец, поскольку жён (особенно в те времена) к мужским делам не подпускали, да они и не особенно в них лезли.

А вот с отцами русских князей случилась накладка. Отец князя Игоря, Рюрик, умер, когда Игорю был 1 год. Конечно, князь Олег мог рассказать Игорю о его деде и прадеде, и, надо думать, рассказывал, но Игорь был убит, когда его сыну Святославу было 3 года. Сам Святослав был убит в 30 лет и вряд ли мог передать сыновьям даже то, что знал сам, ввиду их малолетства и своего постоянного нахождения в походах. Историю сохраняли жрецы, но введение христианства покончило с волхвами и их летописями задолго до того, как князья спохватились восстанавливать свою родословную.

Следовательно, Нестор и иные летописцы, восстанавливая историю династии Рюриковичей, поставили князя перед фактом: типа нет никаких иных сведений о твоих предках, князь, кроме Рюрика, и всё тут!

Была ли в таком сокращении русской истории заинтересована церковь? Безусловно!

Чтобы это понять, нужно понять, кем были те самые Дир и Аскольд, или Аскольд-Дир, или Дир-Аскольд, которые захватили власть в Киеве.

Кутузов не рассматривает вариантов заинтересованности летописцев, поэтому, по сути, отказывается от германского происхождения имен Дир и Аскольд. А я бы не стал этого делать, поскольку мне видится убедительной версия, выводящая имя Дир из скандинавского «dyr» или «djur» — «зверь». Варианты имён из других языков не ложатся так чётко в имя Дир, как это получается при наложении на них этих имён со скандинавского наречия германских языков. Что касается имени Аскольд, то тут тоже чётко прослеживается связь с именами древнеисландского языка (языка западноскандинавской подгруппы германских языков) Haskuldr или Hцskuldr. То есть это вполне мог быть один человек с именем Аскольд и прозвищем «Зверь». После него Олег получил прозвище «Вещий», так почему и Аскольд не мог иметь своё прозвище?

И главный штрих летописи, не замечаемый историками. Летописцев-христиан совершенно не интересует, где похоронен Рюрик, родоначальник династии, — ведь он язычник. Но зато: «И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь святого Николы». Церковь над язычником не поставят, следовательно, Аскольд был христианином. И, следовательно, он был гот!

И это мощнейшее доказательство, что никакие варяги, упомянутые в «Повести временных лет» в качестве главных действующих лиц, не были выходцами из Скандинавии, поскольку скандинавские варяги не были христианами! И главным богом у них был Один.

Одновременно из этого следует, что первоначально с Рюриком ушли на север и варяги-готы, но потом, когда в Новгородчине ситуация прояснилась, готы вернулись в Киев, а может, и попросту дезертировали. Но то, что в дружине у Рюрика были варяги-христиане, ещё раз исключает то, что это были варяги-скандинавы.

Возможно, Аскольд вернулся, чтобы учредить в Киеве христианство, и, возможно, свою кличку и получил за рьяность в этом деле. В любом случае среди христиан Аскольд, безусловно, пользовался огромным уважением, поскольку над простым христианином церковь не поставят. Много лет спустя половцы из черепа своего врага русского князя Святослава сделали чашу, а Олег, как видите, дал похоронить своего врага с почестями. Чувствуется, что ему не хотелось сориться с готами-христианами дружины Аскольда, которую ему ещё предстояло включить в свою дружину.

Тут следует сказать, что славяне на своей прародине, формируя новую нацию из самых разных народов, просто обязаны были стать веротерпимыми, чтобы не разорвать свой союз будущих славян религиозными дрязгами и войнами. Наши предки-язычники не имели дикой свирепости христиан и их нетерпимости к чужой вере. Поэтому если дружину возглавил христианин Аскольд и если это не затрагивало интересы народа, то наличие князя-христианина могло и не сильно беспокоить языческий народ. Тем более что народ и князь с дружиной существовали как бы отдельно, и кто там возглавляет дружину, народу было безразлично — лишь бы защищал. Но это, подчеркну, в случае, если действия князя не затрагивали интересы народа.

Логика ведёт к тому, что киевский князь (династия князей) до Аскольда был всё же язычником, подтверждают это нам и исследования происхождения названия города Киев (о котором ниже), да и Рюрик был язычником.

Ещё вопрос — как Аскольд мог убить князя-язычника при том, что даже при отсутствии Рюрика с варягами-русь дружина состояла ведь не только из готов, но и из язычников-полян? Как они допустили?

Всё это так, но следует всё же помнить, что это были грабители, бандиты. Им нужна была добыча, а не просто хлеб с маслом от тихого пребывания в Киеве и сбора пошлин с проплывающих мимо купцов. И если отец Рюрика был сторонником мирного решения проблем с соседями, то после отъезда части дружины с Рюриком (а в понимании дружины, варяги-русь поехали для грабежа новгородцев) дружина могла и завидовать варягам-руси, и быть сильно недовольна отцом Рюрика за то, что он не даёт и ей добыть грабежом парчовые портки, кумачовые пояса, посеребрённое оружие и золотые украшения.

И тут всё упирается в датировку событий, поскольку, как написано выше, сильно верить в хронологическую точность летописцев не приходится. Во всяком случае, если в год исчезновения киевского князя и начала княжения Аскольда поляне действительно освобождаются от уплаты дани хазарам, то, я полагаю, этого они добились в результате каких-то мирных или военных усилий прежнего князя, а не в результате того, что поляне вдруг решили сменить хазарского кагана на Аскольда. Следовательно, могло быть так, что отец Рюрика давно уже не давал дружине побаловаться крупным разбоем на богатых греческих берегах, а заставлял гибнуть в степях в борьбе с хазарами. Вот в таком случае дружина могла пойти за тем, кто обещал ей этот разбой, вне зависимости от того, христианином он был или язычником.

Таким образом, отталкиваясь от того, что летописцы (христиане-готы) скрывают имя киевского князя, бывшего на престоле до Аскольда, можно реконструировать события следующим образом.

Причина лжи

Итак, киевский князь, язычник-росомон (который, возможно, был и не первым в династии киевских князей) откликается на просьбы новгородцев и посылает к ним княжить своего сына Рюрика с варягами-росомонами (возможно, и частью готов). Соответственно, в оставшейся в Киеве дружине киевского князя возрастает вес и роль христианско-готского элемента (либо готы вернулись в Киев). И атаман варягов-готов в дружине киевского князя, Аскольд, убивает князя и его оставшихся в Киеве наследников, после чего сам становится князем, обещая дружине скорые грабежи. Народ эта смена князя пока никак не задевает, поэтому на убийство старого князя народ не реагирует (а может, и реагировал, да мы не знаем). А для той эпохи убийство властителя и занятие его места было скорее правилом, чем исключением.

Рюрик за тысячу километров от Киева по прямой ничего сделать не может. Более того, когда новгородцев прижимали варяги-шведы, то новгородцы всё что угодно готовы были отдать за свою защиту, но когда приехал князь и стало безопасно, то многим стало жалко платить князю дань. Поэтому Рюрик ещё долгие годы утверждался в своей роли князя на Новгородчине (к примеру, принадлежащий племени кривичей Смоленск к повиновению привёл уже Олег в 882 году по пути в Киев). И копил силы.

В 886 году Аскольд напал на Византию, что нанесло огромный ущерб именно полянам, поскольку от добычи аскольдовой дружины народ ничего не получил, да и дружина сама ничего не получила, поскольку дружину Аскольда византийцы разгромили. Но этот антигосударственный поступок разорвал мирный и торговый договора с Византией. Рюрик оказался даже в более выгодном положении, поскольку мог пускать товары «из варяг в греки» и по Волге, а вот поляне уже не могли продавать свои товары купцам, перевозящим их по Днепру в Византию — на тогдашний огромный рынок. Ухудшение материальных условий (а надо думать, что и прозвище «Зверь» Аскольд носил неспроста), скорее всего, и привело к тому, что и народ, и дружина стали слать гонцов в Новгород и намекать Рюрику, что примут его возвращение в Киев без возражений. Но у Рюрика не было сил, а когда они появились, то Рюрик умер.

И его друг или родственник, а может, просто человек государственного мышления, Олег, взял на себя миссию восстановления начала объединения северо-западных и юго-западных земель будущей России под единое государственное управление. Олег выполнил эту миссию казнью мятежника Аскольда, после чего продолжил объединение славян дальше как исполняющий обязанности киевского князя. В своё правление он подчинил Киеву древлян, освободил от дани хазарам и присоединил к Киеву северян и родимичей, затем присоединил уличей и тиверцев. Он же восстановил мирный и торговый договора с Византией.

Подведём черту. Если предложенная версия имеет смысл, то церкви было крайне невыгодно сообщать миру в «Повести временных лет», что христиане когда-то убили князя полян и боролись за разрыв России на части. А летописцам-готам было невыгодно бросать тень на граждан России готского происхождения. Но отдадим летописцам должное, они, по сути, всего лишь умолчали о том, откуда именно был пригашён Рюрик, и о роли Аскольда в Киеве, а всё остальное в норманнской версии придумали последующие историки, без оснований сузившие понятия «море» и «варяги» до нашего нынешнего понимания этих слов.

Хотя, если быть точным, то у меня сложилось впечатление, что и для Нестора слово «варяги» уже потеряло свой первоначальный (широкий) смысл. Аналогия. Полагаю, что 999 читателей из 1000 под словом «водочная бутылка» понимают только ёмкость с жидкостью разных форм и размеров и разной вместимости. Но всего лишь менее 100 лет назад понятие «водочная бутылка» включало в себя, помимо нынешнего понятия, ещё и меру объёма, такую же, как сегодня «литр». До революции эта мера объёма была равна 1/20 ведра и вмещала в себя ровно 1,5 фунта дистиллированной воды. Думаю, что так произошло и со словом «варяг».

Ведь со времени, когда княгиня Ольга начала делить Русь на административные округа и вводить начальные виды налогообложения (чем прекратила грабительские поездки дружины князя к своим подданным за данью), до времени, когда писалась «Повесть…», прошло более 170 лет. То есть во времена Нестора дружины князя в её разбойном виде уже никто не помнил, и эта часть понятия «варяг» была забыта.

Судя по летописи, Нестор сам не понимал, что он такое читает в первоисточниках и что вписывает в летопись. Складывается впечатление, что он вообще под «варягами» понимал не банду, а народ, тоже живущий на Балтике, но отдельный и от скандинавов, и от норманнов (а это тоже скандинавы), и от остальных народов. Вот он в начале «Повести…» сообщает сведения из библейской истории и перечисляет народы, произошедшие от Иафета: «В Иафетовой же части сидят русские, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, ливы. Ляхи же и пруссы, чудь сидят близ моря Варяжского. По этому морю сидят варяги: отсюда к востоку — до пределов Симовых, сидят по тому же морю и к западу — до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманны, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, корлязи, венецианцы, фряги и прочие, — они примыкают на западе к южным странам и соседят с племенем Хамовым». Как видите, варяги названы в числе народов Европы как отдельный народ, и даже больший, чем, к примеру, шведы и норманны, вместе взятые. А русские представлены в виде двух народов — «русские» и «русь». А куда было Нестору деваться, если он где-то прочёл или ему кто-то рассказал, что Рюрик привёл с собою к новгородцам варягов-русь?

Да, что касается точности, то «Повесть временных лет» это тот ещё источник. Но других в России нет.

Член городов русских

Думаю, что потомки древних укров уже будут недовольны Кутузовым за то, что он не обнаружил в истории мира их предков, но думаю, что они вообще обидятся на этого клятого москаля за то, что он полез исследовать вопрос о происхождении названия города Киев. Должен сказать, что и при исследовании этого вопроса Кутузов тоже слишком информативен, излагая свои доводы почти на 10 страницах мелким шрифтом, поэтому изложу доводы его же выводов по-своему.

Официальная легенда о названии Киева исходит всё к той же «Повести временных лет» и гласит, что Киев основан тремя братьями Кием, Щеком и Хоривом и сестрой их Лыбедью как столица славянского племени полян. Множество историков пыталось найти хоть какое-то подтверждение этой легенде, пока не пришло к выводу, что это чистый фольклор. То, что это выдумка, понимали и летописцы, посему они подстраховались и ещё одной, как бы ими же и отвергаемой версией о том, что Кий на самом деле был перевозчиком на Днепре, перевозившим народ к киевским холмам. Сразу же возникает вопрос: а зачем летописцы тратили на этого перевозчика пергамент, если это не так? Мало ли какие глупые версии могли быть в то время, и что — их все перечислять?

Между прочим, сознательные историки за этого перевозчика ухватились, и можно прочесть в статье о Киеве и такое: «Есть и другая гипотеза происхождения названия города. Киев так назван потому, что его первыми жителями были рабочие (кияне, кияны), которые обслуживали переправу через Днепр. Переправа представляла собой деревянный настил на столбах (киях), вбитых в дно». Вообще-то летопись говорит о перевозе — лодочной или паромной переправе, а не о мостках, которые на Днепре немыслимы. Да, «кий» это палица, однако она не предназначена для опор мостков — для вбивания в речное дно, поскольку для этого нужны брёвна или палицы, заострённые на конце, а кий это «совсем наоборот». Согласно современному словарю, кий — это «палица с утолщением на конце», то есть это такая дубинка с головкой.

Интересно, что летописец истории западных (полабских) славян Гельмгольд, живший в XI–XII веках, сообщал о России: «Даны называют Русь также Острогардом по той причине, что, будучи расположена на востоке, она изобилует всеми благами. Её называют также Хунигардом, потому что на этих местах сначала жили гунны… Главный город её Хуэ». Вот это «хуэ», видимо, как-то сидит в подсознании потомков древних укров, поскольку они уже во времена своей самостийности заменили старое, русское написание Киева по-английски, Kiev, на нынешнее — Kyiv.

К чему привели исследования Кутузова? Тогдашние наши предки были язычники и молились (приносили жертвы) идолам своих богов. Само собой, чаще и больше жертвовали тем богам, кто был полезнее в хозяйстве. А таким богом был Род — бог плодородия.

Один из отцов церкви пятого века Григорий Богослов так обличал славян: «Тем же богам требу кладут и творят и славяне: вилам, Мокоши-деве, Перуну, Хорсу — Роду и Рожанице…»

А для того, чтобы Род хорошо плодил, у него должен быть исправным инструмент плодородия. Вот идол Рода и имел не вид самого бога, а вид его инструмента плодородия в рабочем состоянии. Вид ну очень большого и длинного инструмента. В то время и этот инструмент, и палица с утолщением на конце назывались одним словом «кий». И на Замковой горе Киева находилось главное капище Рода и его идол, к идолу ходили и ездили поклоняться, как сейчас выяснилось, древние укры. А когда селения в округе этого капища образовали город, то и город со временем назвали в честь этого инструмента Рода — Киев город (на языке современных укров — Х…їв город). В ту эпоху, напомню, слова наших предков описывали больше понятий, чем эти же слова описывают у нас. Со временем слово «кий» сузило понятие только до дубинки, а инструмент плодородия стал называться несколько по-другому.

(Сегодня потомки древних укров ломают на Украине памятники советской эпохи и строят памятники своей самобытной культуре. Есть хорошая идея: построить в Киеве памятник тому, в честь кого назван Киев, — богу плодородия Роду. И заказать памятник Церетели, чтобы этот памятник было видно не только с Донецка, но и из Севастополя.)

В чём я не согласен с Кутузовым, так это в том, что летописцы, дескать, застеснялись этого слова и поэтому придумали эту легенду с тремя братьями, да ещё и подстраховались перевозчиком. Но летописцы же были христиане, а христиане празднуют обрезание Христа. А обрезают-то что? Тот самый кий. Не стеснялись монахи кия, просто новый духовный центр православия не мог называться в честь языческого бога — это было бы «политически неправильно». Ведь и римский император Константин, принявший христианство и перенёсший столицу Римской империи в Грецию, перенёс её не в Афины, названные в честь языческой богини, а в маленький городок, который Константин заново расстроил под столицу. Русским христианам такое было не под силу — им приходилось создавать духовный центр в Киеве, и надо было что-то делать с его названием. Вот Нестор и дал в летописи фольклор и сплетни — любые версии, лишь бы они не были связаны с язычеством. Чуму на все ваши дома!

Вообще-то я взялся обсуждать историческую версию Е.Н. Кутузова не потому, что ни с того ни с сего вдруг увлёкся древней историей в ущерб проблемам сегодняшнего дня. Но я считаю очень важным поднятый Кутузовым вопрос, который касается нас и сегодня.

Это вопрос о том, почему наши предки-славяне не вымерли во время Юстиниановой чумы в VI веке? Ведь они были сосредоточены на очень небольшой территории, окружённой со всех сторон морем бушующей чумы, и это море бушевало 50 лет, в течение которых к ним со всей Европы убегали и убегали люди, заражённые чумой. И ведь у наших предков ещё не было и зачатков государства, чтобы установить санитарные кордоны (в то время племена возглавляли даже не князья, а избранные народом вожди). А наши предки плодились и размножались так, как будто они вообще не умирали от чумы! И в короткий, по меркам истории, период заселили огромные, выкошенные чумой пространства! Да и в последующие приходы чумы в мир Россия, конечно, также страдала от неё, но ведь такого бедствия, как в Европе, у нас никогда не было. Почему?

Сам Кутузов дает такое объяснение (вкратце):

«Болезнь, именуемая СПИД, существовала всегда, просто люди раньше не догадывались о её существовании. Вылечить СПИД теоретически невозможно, так как он интегрируется с геномом человека. Смертность от СПИДа — 100 %. … СПИД не торопясь разрушает организм, с каждым поколением растёт число его носителей. Но, разрушая организм, СПИД уничтожает иммунную систему человека и тем самым открывает ворота в организм человека другим инфекциям, способным убить организм быстрее, чем СПИД. … И тогда приходят эпидемии со сверхкоротким инкубационным периодом, например чума или оспа. …

… Если принять изложенную теорию, то из неё следует вывод, что могут существовать человеческие коллективы, весьма уязвимые к эпидемиям, и коллективы, слабоподверженные им. Каким же образом возникают вторые? Для этого требуется несколько условий.

Коллектив должен быть изолирован (относительно) от других коллективов в течение нескольких веков. Желательно наличие у такого коллектива скудного и простого образа жизни. Иными словами, члены коллектива должны жить достаточно близко от грани голодной смерти, тоже в течение нескольких веков. Такое общество всегда отличается очень высокой рождаемостью и очень высокой смертностью. В основном детской смертностью, но и взрослой тоже. Выживают и оставляют потомство только биологически сильные особи, а слабые генотипы элиминируются. … В таких условиях за несколько веков формируется человеческий материал более высокого качества, нежели у цивилизованных или более комфортно живущих соседей. … Таков был набор условий, сопровождающих формирование праславянского общества: довольно изолированное существование между Дунаем и Богемским массивом, гористый рельеф ограничивал возможности землепользования, нельзя было использовать земли на берегу Дуная, население увеличивалось, а ресурсов не хватало. И такая ситуация продолжалась почти пять столетий».

Правда, сам Кутузов чувствует шаткость этой гипотезы и в примечании пишет: «Существуют учёные-медики, отрицающие существование СПИДа. Не берусь судить, кто прав в этом споре. Но если, в конце концов, окажется, что правы те, кто наличие СПИДа отрицает, изложенная теория всё равно будет „рабочей“, но в таком случае в неё надо будет внести коррективы».

Перед тем, как отказаться от этой теории, я хочу добавить в неё свои «пять копеек». Можно было бы вспомнить и то, что во времена ямной культуры в третьем тысячелетии до нашей эры случилось что-то похожее на эпидемию чумы и почти все ямники вымерли в очень короткое время. А наши предки выжили и тогда! То есть можно было бы говорить, что уже тогда они приобрели какой-то иммунитет. Но это всё же не так. Происходящие от нашей общих предков, наши близкие родственники по лужицкой культуре, балты, в Юстинианову чуму тоже вымерли почти полностью. Следовательно, речь не идёт о каком-то отборе славян по признаку иммунитета. Тогда что могло повлиять на их жизнестойкость?

В начале 90-х мой брат занимался промышленным выращиванием перепелов. И каждые 2–3 года он просил меня, при приезде на родину в отпуск, купить и привезти 500 яиц перепелов, пригодных для инкубации. Не требовались ни какие-то элитные яйца, ни яйца птицы новых пород, было одно условие — перепелиная ферма, на которой я куплю яйца, должна находиться как можно дальше от его фермы. Без такого прилива новой крови перепела начинали массово дохнуть.

При близкородственном скрещивании могут усилиться и достоинства живого организма, но обязательно начинают усиливаться его недостатки, которые в конечном итоге приводят к гибели всей популяции. Уже очень давно смотрел передачу «В мире животных» и услышал, что предельная численность популяции — 2000 особей. Если мы низведём популяцию какого-либо животного до этой численности, то потом уже не помогут никакие охранные меры — животные всё равно вымрут. Это, между прочим, определяет необходимость всё время выводить и выводить новые сорта пшеницы, поскольку она самоопыляемая и быстро вырождается.

Да, человек в своей селекционной работе проводит такие близкородственные скрещивания с целью усилить какие-то нужные человеку свойства живого. У животноводов такое скрещивание называются инбридингом, а у агрономов — инцухтом. К примеру, с целью увеличить резвость лошади жеребца могут скрещивать с его же дочерями и внучками. Но человек контролирует этот процесс, тут же забивая слабые организмы и не давая им оставить потомство.

В человеческом обществе такое невозможно. У людей при слиянии одной и той же крови слабости накапливаются и накапливаются, хотя, вероятно, могут развиться и какие-то сильные стороны. Но при подобных чуме катаклизмах сильные стороны уже не помогают, и человек гибнет.

Что интересно, люди это понимали чуть ли не с самой зари цивилизации. Близкородственное скрещивание запрещено практически у всех народов. Примитивные племена просили (и до сих пор просят) путешественников переспать с их женами, то есть уже эти племена понимали, как важно добавить свежую кровь. В старые времена при взятии городов штурмом победители насиловали женщин. Конечно, тут главную роль играла похоть, но не природа ли возбуждала эту похоть после страха боя, чтобы подлить побеждённым крови победителей и этим помочь побеждённым?

А теперь вспомним историю наших далёких предков. Когда с Кавказских гор спустились катакомбники, у которых божеством были змеи; эти катакомбники выбили остатки наших предков-ямников из степи на север, а сами пошли на запад через юг и центр Европейского континента. Катакомбники смешивались с племенами этой части Европы, а наши предки шли в Европу севером, смешиваясь с местным населением этих мест и с народами уральской ветви языков. Кельты и германцы между собою уже являются довольно дальними родственниками, но венеды по своей крови по отношению к обоим этим народам являлись предельно дальними!

Но ведь когда предки славян, не желавшие жить под властью Рима, сбежали в Альпы римской провинции Норик, они начали смешиваться с кельтами племени бойев, жившими в Чехии, — со своими наиболее дальними родственниками. Тут же происходило смешение и с соседями германцами, потом, уже в Паннонии, предки славян смешивались с остатками гуннов, затем уже в будущей России они смешались с угро-финскими племенами, поглотили остатки скифских племён, поглотили германские племена готов, смешивались с аланами, хазарами, печенегами, потом нам кровь подливали воины Чингисхана. Мы долгое время были народом с самой свежей кровью в Европе! И немудрено, что чума нас сторонилась.

Вот в этом, как я думаю, суть славянского феномена.

Ну, и с точки зрения того, что выше сказано, как оценить тех дегенератов с «очень чистой кровью», которые разорвали СССР и разнесли народ Советского Союза по «национальным» закуткам?

* * *

Какой вывод можно сделать из истории Руси?

Профессиональные, «кадровые» военные — родились из банды, члены которой в те времена могли быть какой угодно национальности, поскольку человеческие экземпляры, находящие своё самовыражение в кровавой драке, были и есть у любых народов. На Руси таких людей всех национальностей звали «варягами». Разумеется, глупо говорить, что у современных кадровых военных тех времён от варягов остались какие-то традиции, но как-то не выветрился и смысл их службы — в доходе. Причём варягу было безразлично, кого грабить — чужих или своих.

Вот и посмотрите на нынешних «профессионалов» хоть армии, хоть Росгвардии — для них ведь тоже понятие своего народа уже не существует, понятия «Родины» — уже нет. Лишь бы деньги платили, а убивать за деньги они готовы кого прикажут. Включая свой народ.

Глава 2

Дворянские корни

Из варяг в дворяне

Издревле население России, как и во всём мире, делилось на части по своим обязанностям и правам. В этом нет ничего удивительного, однако делилось оно не так, как это было у соседей на западе, и состав этих частей качественно был иным.

Русские — а это в большинстве своём были крестьяне — рассматривали как народ, как мир только себя и царя. Ну и купцов с попами тоже присоединяли к народу, поскольку не сильно они от народа отличались.

Дворяне — да, дворяне — тоже были «свои»… Но не совсем. Они, ведущие свои корни от варягов, от нанимаемых князем банд, в глазах народа были боевыми слугами царя, отца-государя, с помощью которых отец защищал своих детушек — народ. Поскольку дворяне шли на смерть за эту семью-отечество, то у них по отношению к семье были особые, довольно большие права, но всё-таки они не являлись полноценными членами семьи, к ним понятие «народ» не подходило. Повторю, надо помнить, что царю и дворянам предшествовали князь и его дружина, которая была сплошь набрана из воинов каких попало государств, в понимании русских — каких попало семей.

Кстати, за всю историю России дворяне (а за ними и остальная элита) понятием «народ» по отношению к себе не пользовались и на царя, как на отца, не смотрели. Это было даже закреплено в традициях с самого начала. Народ ещё в стародавние времена и до бесславной гибели монархии обращался к царю на «ты» (Отец наш) и вначале подписывался «сирота твой», а дворянин обращался на «вы» (Ваше Величество) и «холоп твой».

Дворянин в России служил России, защищал её. Для этого он должен был быть сыт и вооружён. Его крепостные (а на содержание одного воина требовался труд 10–30 крестьянских семей) давали ему эту возможность.

До царя Петра III дворянин имел землю и крепостных только до тех пор, пока служил он и служили его дети. Прекращалась служба — отбирались земля и крепостные (имение). Заметим, служба русского дворянина князю, как и служба человека своей семье, не имела сроков. Уйдя на службу в 15 лет, дворянин мог до глубокой старости просидеть в крепости на границе за тысячи километров от своего имения и так никогда и не увидеть своих крепостных. Тяжёлые условия, в которые попала Россия, требовали такой же тяжёлой службы ей. В царствование Петра I, на начало XVIII в., армия России составляла примерно 200 тыс. человек при 3–5 тыс. офицеров. Четверть этой армии, т. е. более 50 тыс. человек, были дворянами, остальные — рекруты из крестьян и других сословий. Пётр всех дворян заставлял служить, раз уж народ их кормит!. Их стезей была военная служба, извечная и непрерывная.

Примером может быть прославленный русский полководец А.В. Суворов. В 1748 году в возрасте 18 лет он явился к месту службы, в 1799 году Суворов ещё воюет в Италии с Наполеоном, а в 1800 умирает. За эти годы Суворов жил в своём имении один год — с 1784 по 1785.

Согласимся, что из всех сословий положение дворян в России до второй половины XVIII века было, пожалуй, худшим. Как ни тяжело было крестьянину, но он дома, у него есть жена, дети, праздники, нет постоянной опасности для жизни, у него есть пусть и призрачная, но надежда разбогатеть и жить лучше.

У дворянина была только служба. «Служба дни и ночи».

Но обратите внимание на то, что в первом периоде строительства российского государства дворянин обязывался служить России. Обязывался! И обязывался царём! Обязывался тем, что в противном случае у дворянина забирались средства к существованию — он обрекался царём на голод. Таким образом, заставлял дворянина быть храбрым и трудолюбивым царь.

Такое насилие над собой заставляло одну часть элиты добросовестно служить, а другая часть стремилась обмануть царя и службы избежать. Из поколения в поколение внутри глупой, ленивой и трусливой части российской элиты зрела главенствующая мысль, что умный тот, кто служит мало, а имеет много.

Сам бюрократ и чиновник, но из тех, кому отвратна была элита России, русский писатель М.Е. Салтыков-Щедрин, наблюдая устремления дворянской элиты России уже в XIX веке, констатировал: «Когда и какой бюрократ не был убеждён, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать? …Если я усну, и проснусь через сто лет, и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют!»

И это не в XIX веке взялось, ведь всем известно, как отчаянно пытался искоренить взяточничество тот же Пётр I, но ведь дело было не только во взяточничестве. В начале его царствования видный российский экономист петровских времён Иван Посошков более 300 лет назад — в 1701 году — сообщал царю положение дел со службой дворянства:

«Истинно, государь, я видал, что иной дворянин и зарядить пищали не умеет, а не то, что ему стрелить по цели хорошенько. И такие, государь, многочисленные полки к чему применить? Истинно, государь, ещё и страшно мне рещи, а инако нельзя применить, что не к скоту; и егда, бывало, убьют татаринов двух или трёх, то все смотрят на них, дивуютца и ставят себе то в удачу; а своих хотя человек сотню положили, то ни во что не вменяют.

Истинно, государь, слыхал я от достоверных и не от голых дворян, что попечения о том не имеют, чтоб неприятеля убить; о том лишь печётся, как бы домой быть; а о том ещё молятся и богу, чтоб и рану нажить лёгкую, чтоб не гораздо от неё поболеть, а от великого государя пожаловану б за неё быть; и на службе того и смотрят, чтоб где во время бою за кустом притулиться; а иные такие прокураты живут, что и целыми ротами притулятся в лес или в долу, да того и смотрят, как пойдут ратные люди с бою, и они такожде будто с бою в табор приедут.

А то я у многих дворян слыхал: „Дай де бог великому государю служить, и сабли из ножен не вынимать“. И по таким же словам и по всем их поступкам не воины они! Лучши им дома сидеть, а то нечего и славы чинить, что на службу ходить».

И Пётр I хотел, чтобы и в России дворяне служили как на Западе — что в этом удивительного?

Помощь Запада

Дело в том, что в России и на Западе элита была устроена по-разному.

В Западной Европе со времён Карла Великого до XIX века недвижимое имущество (дома и земли) наследовали только первенцы. Другие дети получали наследство лишь деньгами и движимым имуществом. Вспомните сказку француза Ш. Перро «Кот в сапогах». Старший сын получил мельницу (недвижимое имущество), средний — осла, а младший — кота (движимое имущество). С одной стороны, это исключало дробление родовых земель, а с другой, постоянно появлялись безземельные дворяне и крестьяне без средств к существованию. И это заставляло их служить, и не просто служить, а становиться профессионалами высочайшего класса.

А в России все сыновья всех сословий получали равную долю наследства, а всем дочерям родители давали приданое: на Руси существовал родовой принцип наследования — Лествичное право.

Казалось бы, при чём тут право наследования, если речь о том, что дворянина заставляют служить? Если и в России, и в Западной Европе заставляют служить, то какая разница?! Мало этого. В России царь заставлял служить угрозой голода, а в Западной Европе дворянина заставлял служить сам голод. Внешне — одно и то же!

Но дело в том, что царь, даже такой фанатичный, как Пётр I, не способен уследить за всеми — за тем, чтобы они служили добросовестно и храбро. А голод (вернее, спрос на рынке на честных чиновников и храбрых офицеров) — был способен! Спрос на рынке труда на честных чиновников и храбрых офицеров при избытке предложения контролировал элиту лучше всякого царя.

Не в состоянии добиться добросовестной службы от своих дворян Пётр, а за ним и остальные императоры России приглашали и приглашали к себе на службу иностранцев, причём в их числе преобладали специалисты из немецких княжеств. Иностранные инженеры, приезжавшие и переселявшиеся в Россию, развивали неизвестные доселе производства стали и металлов, производства стекла и керамики, бумаги и тканей. Они толчком выводили Россию на приличный мировой технологический уровень почти во всех сферах промышленной деятельности. Иностранные купцы и ремесленники не только заводили производство невиданных на Руси товаров, но и резко поднимали качество и разнообразие даже традиционной продукции. В тогдашней Росси иностранец — это пивовары и колбасники, часовщики и инструментальщики, сапожники и булочники. Петербург строили более трёхсот немецких архитекторов и инженеров. Мебельщики Гамбсы на протяжении целого столетия задавали тон в мебельном деле, немец Вестхоф ещё в 1721 г. основал первый в Петербурге сахарный завод, немецкий ремесленник Шредер основал фортепьянную фабрику и рояли фирмы «Шредер» своим качеством звучали во всём мире. Первая частная типография была построена и пущена в дело в Петербурге при Екатерине Гартунгом, одно из крупнейших и широко известных в России издательств создал немец Маркс. Наконец, с иностранных учёных начиналась Российская академия наук. Это и физики Ленц, Якоби, Бюльфингер и Крафт, математики Эйлер и Герман, астроном Струве.

Но главное, к чему стремился Пётр I, — это совершенство армии. Жаловалось русское дворянство на засилье немцев в армии, однако именно немцы вывели русскую армию на качественно новый и достаточно высокий уровень. Можно упрекать за участие в дворцовых интригах Миниха, сумевшего прослужить при семи российских царях, но этот талантливый военный инженер из Ольденбурга безусловно является выдающимся русским фельдмаршалом. Вообще наличие в русской армии немецкого начала в организации армии и тактике боя резко и положительно сказалось на количестве побед русского оружия, причём и побед над тогдашней немецкой армией. А количество немецких офицеров в русской армии порою удивляет.

Вот эпизод русско-турецкой войны 1768–1774 годов, оцените фамилии офицеров русской армии: «Тогда Вейсман решил двинуться в знакомые места — к Исакчи. 60 с лишним бывших неприятельских пушек он отправил к Тульче, выделив для прикрытия батальон гренадер подполковника Булдакова и более ста кавалеристов. С остальными же 23 октября отправился к Исакчи.

…Вейсман, готовясь к взятию крепости, решил помешать отступить противнику свободно и с небольшими потерями. Для этого он выслал гренадер Блюхера оседлать мачинскую дорогу. Часть кавалерии, возглавляемая непосредственно генералом Энгельгардтом, также перекрыла эту дорогу, а другая её часть во главе с майором Лалашем заняла лежащее рядом с дорогой дефиле.

Турки, видя, что дорога, по которой они намеревались отступить, занимается противником, решили этого не допустить и, выйдя из крепости, всей своей кавалерией приготовились напасть на Энгельгардта. Но тот их опередил, предприняв нападение первым. Противник был рассеян по ближайшим кустам, но вновь сгруппировался, обошёл Энгельгардта стороной и вышел на мачинскую дорогу, где был встречен в дефиле Лалашем. В это время подоспели и Энгельгардт с Блюхером, ударившие по неприятелю с тыла. Здесь турки потеряли более 300 человек убитыми и около 100 пленными.

Вейсман же тем временем подходил к Исакчи по бабадагской дороге под огнём батарей крепости — артиллерия стреляла по русской пехоте почти беспрерывно, надеясь её тем самым задержать и дать возможность отойти своим пехотинцам».

Между прочим, Вейсман — это практически одногодок А.В. Суворова, его соратник во всех походах русской армии и соперник в воинской славе, человек, которого называли «русский Ахилл», хотя на самом деле его звали Отто-Адольф Вейсман барон фон Вейсенштейн. Последний свой бой генерал-майор Вейсман провёл под Силистрией — он лично повёл 10 батальонов русской пехоты на турецкий укреплённый лагерь. «Янычар было в три с лишним раза больше, чем солдат в его каре, и они своей массой начали отжимать русских от лагеря, пишут очевидцы: „Один из турок, яростно рубившийся саблей и уже долгое время действовавший как щитом пистолетом, зажатым в левой руке, приблизился к русскому генералу. Отбив его шпагу и довернув противника кистевым нажимом, янычар в упор разрядил в него свой пистолет. Заряд пробил Вейсману левую руку и сердце. Последние его слова были: ‚Не говорите людям…ʻ

Но его опасения и надежды турок, издавших ликующий рёв, когда он упал, оказались напрасными. Два гренадера, держа на весу тело генерала, завёрнутое в плащ, мерно пошли вперёд.

…Суворов, узнав об этой смерти, прошептал:

— Вейсмана не стало, я остался один.

Так же думал и Румянцев; когда русские отошли за Дунай, на посту командующего армии у Гирсова Вейсмана заменил Суворов“».

Кстати, для Румянцева и для Суворова тогдашним примером полководца был король Пруссии Фридрих II.

К чести Петра I, он попытался поставить дворянство под контроль голодом, как на Западе, и ввести и в России аналог майоратного права — в 1714 году он издал «Указ о единонаследии», по которому отец обязан был завещать недвижимое имущество одному сыну (при отсутствии завещания наследовал старший сын), а движимое имущество отец мог распределить между детьми по своему усмотрению. Однако наследники Петра не смогли устоять перед давлением дворянства, и через 16 лет императрица Анна Иоанновна этот указ отменила, правда в 1736 году она распорядилась (со многими оговорками), что из нескольких братьев-дворян в семье одного можно оставить для ведения хозяйства; остальным определить службу в 25 лет, считая с 20, то есть до 45 лет. В этом возрасте дворян можно увольнять, если они действительно служили в армии, а не бог знает где ошивались. Впрочем, гласил указ императрицы: «А понеже ныне с турками война, то оставлять по вышеписанному только по окончании войн». Дворяне вздохнули свободнее, и на этом послаблении царям можно было бы и остановиться, продолжая властвовать над дворянами твёрдой рукой. Ведь пока дворянство обязывалось служить государству, властвующие в элите паразитические веяния не были главенствующими.

Однако на престоле России вскоре оказался идиот.

Узаконенная праздность

Будущий император Пётр III был сыном немецкого герцога и дочери Петра I — Анны Петровны, то есть внуком Петра Великого. Кстати, по отцовской линии он являлся внуком и самого сильного и страшного противника Петра I — шведского короля Карла XII. Славная кровь текла в его жилах, да вот толку от этого не было никакого.

В 1742 году российская императрица Елизавета Петровна (его родная тётка) объявила его, 14-летнего юношу, наследником российского престола. Последующие 18 лет жизни в России русского из него сделать не смогли, он, как был, так и остался немецким герцогом. Став в 1761 году императором, Пётр III стал умничать на «западный манер» как только мог и за год успел многое, но нас в данном случае должен интересовать только его указ о вольности дворянства.

Сначала Пётр III освободил монастырских крестьян от крепостной зависимости церкви. Фактически, он передал крестьян в крепость бюрократии, так как, в условиях того времени, эти освобождённые крестьяне (их стали называть «экономическими») отрабатывали ту же барщину, но только на землях, принадлежавших уже не церкви, а государству, и под присмотром не монастырской братии, но алчных, живущих одним днём чиновников. Тем не менее в умах остальных крепостных крестьян имя Петра III оказалось причастным к понятию «свобождение».

Наверное, и это Россия пережила бы без больших потрясений. Но Пётр III на западный манер освободил от службы дворян.

Да, на Западе дворяне не обязаны были служить, и служить их заставлял голод — это так. Но зачем теперь служить освобождённому от службы русскому дворянину, если у него есть возможность паразитировать на крепостных крестьянах? Причём, ввиду отсутствия майоратного права, у всего русского дворянства всегда будет хоть немного земли и крепостных, на шее которых можно было сидеть.

Пётр III сделал безделье символом российского дворянства.

К теме формирования воинского сословия это не имеет отношения, но ввиду глобальности последовавших событий об этом необходимо сказать. Ни Пётр III, ни сегодняшние умники не поняли, что если дворянин больше не обязан защищать государство, то есть — крестьян, то почему тогда крестьяне обязаны его содержать за счёт своего труда? По западным понятиям, в этом не было ничего необычного, но, по русским представлениям, он посадил на шею крестьян паразитов!! А всё ещё свободолюбивые русские, в отличие от людей Запада, паразитов на своей шее не терпели, и привить им подобную терпимость было непросто.

С русской точки зрения, следующим шагом царя-отца должно было стать освобождение крестьян от крепости у помещиков. Но… царь внезапно и очень подозрительно умер. И народ стал ждать освобождения от Екатерины II.

Ждал напрасно. Екатерину вознесли на престол вооружённые руки всё тех же дворян. Им (даже преданным России) дарованная вольность была выгодна. Императрица не могла отменить указ о вольности дворянства из-за опасения за собственную судьбу и не могла освободить крестьян и оставить без материальной поддержки военную силу Российской империи — дворян. Она оказалась в безвыходной ситуации, а может, и не спешила искать выход.

И вспыхнула гражданская война, силы народа возглавил казак Емельян Пугачёв, причём он возглавил народные силы под именем царя Петра III, якобы чудом спасшегося от смерти и скрывавшегося среди народа.

Странного в этом ничего не было. Петру III вообще везло на «посмертные деяния». Подсчитано, что в различных крестьянских бунтах он «восставал из мёртвых» до 40 раз. Но здесь обстоятельства были особые.

События развивались на окраине России, где царская власть и так была слаба, а вдобавок взбунтовались военные люди. Однако кто поверит неграмотному казаку, что он царь? Тот, кто знает, как настоящий русский царь должен поступить. Ведь Пётр III освободил монастырских крестьян, освободил дворян, но «не успел» освободить остальных крепостных крестьян от помещиков, следовательно, настоящий русский царь, вновь придя к власти, обязан это сделать.

И Емельян Пугачёв это сделал — он освободил от помещиков крестьян, и теперь уже мало кто из них сомневался, что Пугачёв настоящий царь и есть и что дворяне к выгоде своей хотели его убить. Ненависть крестьян вылилась на дворян, нового царя признали на огромных территориях, за год войны под знамена Пугачёва встало свыше 100 тысяч бойцов. Для сравнения: фельдмаршал Пётр Румянцев в это время воевал (уже за Дунаем) с турками и татарами и никогда не имел под своей командой более 40 тысяч человек.

Тогда Екатерина II срочно заключила преждевременный мир с Турцией, прервав дотоле успешную войну с ней, и двинула с турецких границ против Пугачёва армии во главе с такими прославленными полководцами, как Суворов и Румянцев.

В сентябре 1774 года Пугачёва предали казаки, и к весне 1775-го обезглавленная народная армия перестала оказывать сопротивление. Эта гражданская война закончилась победой паразитических идей российской элиты.

Должен сказать, что вначале они проявлялись не очень сильно, скажем, даже в XVIII веке — при уже помянутой императрице Екатерине II. Да и вообще — писать о русской армии и ничего не написать о Суворове просто невозможно, вот и я начну с него. А. Суворов

В мои годы уже не осталось книг о нём, весь текст которых был бы для меня внове. Поэтому я не прочёл, а только просмотрел работу В.С. Лопатина «Суворов и Потёмкин», отметив, во-первых, малоизвестный мне взгляд на персонажей той эпохи, скажем, на того же А.В. Суворова, во-вторых, универсальность требований к командирам — к кадровым военным — во все времена. Вот и решил на фактах этой сугубо исторической работы и сам написать работу на достаточно необычную и в то же время банальную тему — на тему недостатков начальников, причём не только военных, но и как таковых. Ведь эта тема актуальна и сегодня, не так ли?

Надо сказать, что в книге Лопатина очень много документов той поры, поскольку Лопатин написал эту книгу, чтобы смыть с Потёмкина грязь клеветы завистников той эпохи, а этих завистников у Потёмкина — этого выдающегося государственного деятеля России — было хоть пруд пруди. Свою цель Лопатин, безусловно, достиг, а я воспользуюсь нарытыми им фактами для своей цели.

Итак, в книге Лопатина схематически и без больших подробностей, но достаточно чётко описана «управленческая вертикаль», состоящая из высшего и очень своеобразного руководителя — императрицы Екатерины II, далее — из её подчинённого, выдающегося государственного деятеля России Г. Потёмкина, и далее — уже его подчинённого, выдающегося Воина (так точнее будет) России А. Суворова, который, в свою очередь, был начальником своих подчинённых. Екатерина, Потёмкин, Суворов — по-настоящему выдающиеся и очень необычные люди России, это так. Но ведь ни из одного из них не получится написать икону без изрядных затруднений, поскольку и эти люди были не без недостатков.

Начну с младшего в этой троице — с Суворова.

Поскольку с Александра Васильевича написано очень много лубочных сусальных картинок, то начну с его главного и, возможно, единственного недостатка — необычайно большого, даже болезненного и, я бы сказал, рафинированного славолюбия. Рафинированного потому, что Суворов был Воин с большой буквы, то есть не жил там, где отдают всякие почести, — в столицах и высшем свете, — а жил там, где идёт или готовится война. И поэтому потребность в своей славе потребностями в почестях не пачкал. Ему нужна была только слава! В чистом, рафинированном виде. Ему надо было, чтобы о нём все говорили, чтобы им все восхищались, как великим полководцем.

Ведь будущий генералиссимус Суворов очень медленно рос в должностях; к примеру, его сын стал уже генерал-лейтенантом (генерал-поручиком) в 25 лет. А сам Александр Васильевич Суворов к этому возрасту только получил первый офицерский чин поручика. Суворов начал командовать мало-мальски крупными воинскими силами и претендовать на славу уже в очень преклонные годы. Может, поэтому А.В. Суворов и жаждал чистой славы — славы как таковой.

А проблема со славой Суворова была в том, что императрица достаточно быстро исчерпала все прославляющие воина награды. (В те годы ещё прекрасно понимали, что такое ордена, поэтому по десять одних и тех же цацек на грудь не вешали.) Тем не менее, казалось бы, ну какие у Екатерины могли быть проблемы? Ведь универсальной и официальной при царях наградой были деньги и имения, — давай ему деньги и имения! Но Суворову (кстати, достаточно рачительному хозяину) деньги и имения были безразличны, ему было неважно, богат он или нет, ему, повторюсь, важно было, чтобы все считали его самым выдающимся в мире полководцем. А как это можно подтвердить или доказать деньгами? Никак!

Такой вот примечательный момент.

«Суворов разработал план укрепления границ, исходя из полученных при отъезде указаний, и немедленно приступил к его осуществлению. Однако присланные им сметы, требовавшие значительных ассигнований, не были утверждены. Отношения с Портой изменились в лучшую сторону, и с форсированным строительством крепостей можно было подождать». Что значит «приступил к осуществлению»? Это значит, Суворов, посланный строить укрепления, от своего имени заключил договора с подрядчиками на строительство крепостей. И как быть теперь с этими договорами, на которые Петербургом не отпущены деньги, а подрядчики уже понесли затраты? «Суворов действовал решительно. Он послал Хвостову доверенность на продажу своих деревень, чтобы выплатить неустойку подрядчикам».

Нет, думаю, Суворов был не прост и знал, что Екатерина его любит, но всё же — каков! Ведь могла и не прореагировать. Но, правда, как и ожидалось, императрица прореагировала и распорядилась «отпустить двести пятьдесят тысяч из банка Графу Суворову Рымникскому».

Поэтому проблема, как наградить Суворова, довольно быстро стала острой, поскольку желание славы у Суворова было маниакальным. Вот встревоженная императрица посылает на подавление пугачёвского восстания и Суворова, ещё не очень славного генерала, но подающего надежды и только что произведённого в генерал-поручики. Там уже с войсками Пугачёва тяжело, но реально воевали генерал-аншеф А. Бибиков, генерал-поручики П. Голицын и П. Мансуров, генерал-майоры В. Кар, Ф. Фрейман, К. Валленштерн, А. Корф, И. Деколонг и особенно отличившийся подполковник Михельсон. Наконец, императрица добавила к ним и генерал-аншефа П. Панина. Суворов так спешил, что выехал без вещей, о чём сообщил Потёмкину, а тот Екатерине. Та, разумеется, послала Суворову 6 тысяч рублей на «приодеться». Однако Суворов всё равно не успел — к его приезду на театр военных действий уже наступила агония Пугачёва. И Суворов рвётся в погоню за Пугачёвым, забрав у Михельсона кавалерию и этим опережая самого подполковника, но Пугачёва уже предали близкие ему казаки, связали самозванца и повезли сдавать императрице. И как раз наткнулись на Суворова. Так Суворов «пленил» Пугачёва. Естественно, что Суворова, в отличие от остальных участников подавления бунта, не наградили, возможно, считая, что 6 тысяч рублей на костюмчик и шпаги с бриллиантами будет достаточно. Но Суворов хотел за Пугачёва кавалерию ордена Андрея Первозванного и, бедный, несколько лет в письмах сетовал, что остался без награды за то, что Пугачёва пленил.

Вообще-то это славолюбие выглядит у Суворова болезненной манией, поскольку, скажем, от неудовлетворённости наградой за Измаил, Суворов начал интриговать против Потёмкина, перебежав в лагерь врагов Потёмкина — фаворита Екатерины Платона Зубова. Ведь Суворов всегда хвастался своей честностью, а тут фактически предал Потёмкина, своего давнишнего покровителя, который, по сути, и сделал из Суворова того, кем тот стал.

Как это объяснить? Я объясняю эту манию потребностью Суворова, как Воина, в предметном, овеществлённом выражении полезности своей службы.

Ведь будь Суворов корыстным бандитом, он бы находил удовлетворение от сражений в материальных плодах войны — в грабеже или денежных наградах. Но его это не интересовало. Будь он садистом, то находил бы удовлетворение от сражений в убийствах, но он не был садистом, мало этого, именно Суворову принадлежит вывод о том, что трусы жестокосердны. К примеру, разгромив восстание поляков (накануне ещё и предавших Россию в войне с Турцией), он отпустил по домам восставших, хотя и войска жаждали мести за то, что взбунтовавшиеся поляки в Варшаве вырезали несколько тысяч безоружных русских, да и Екатерина считала полезным их наказать.

Нет, Суворов был идеальным Воином и ничего, кроме славы, не желал! Но уж её желал так желал! Ко всем и к каждому пустяку ревновал.

Вообще-то принято считать Суворова выдающимся полководцем, и это так, но я бы считал его, прежде всего, самым выдающимся Воином в истории России, поскольку именно это свойство и сделало его самым выдающимся полководцем. Суворов жил сражениями, он жаждал их! Он не мог переносить мирную жизнь. Нет, он понимал, что войны ведутся для мира, но и в перерыве между войнами он искал себе военное дело — или крепости строить, или войска обучать, или экспедиции для нового военного похода готовить. Не балы и празднества, не подброшенные в воздух чепчики, а вот это было его!

Но главное — сражаться! Суворову по-своему повезло — век был очень неспокойный, насыщенный войнами, но ему и тех войн было мало. Он редко попадал в мирную жизнь (редко получал отпуска), но и в этих редких паузах Суворов маялся, не перенося такой жизни, и в письмах ныл, выпрашивая себе участие в каком-нибудь военном предприятии. Вот Суворову уже 54 года (по тем временам возраст уже очень немалый), в качестве отпуска или службы полегче его назначили командиром 6-й Владимирской дивизии, дислоцированной в тылу. А возле частей этой дивизии была, кстати, и его родовая усадьба, по которой у него после десятилетий отсутствия было множество дел. Казалось бы, служи и радуйся!

Но Суворов даже тут мается и забрасывает Потёмкина письмами: «Я был в Санкт-Петербурге пасть к Высочайшим стопам и был принят милосердно. Ныне еду в мои деревни, прикосновенные расположению шестой дивизии. Приятность сей праздности недолго меня утешить может. Высокая милость Вашей Светлости исторгнет меня из оной поданием случая по Высочайшей службе, где я могу окончить с честью мой живот». Он сам понимает, что уже немолод, и, как видите, у него ясно выраженная мечта — умереть не в родовой деревне, а на поле боя.

Он всегда завидовал тем, кто сражался.

Вот Суворов в славнейшей Кинбурнской баталии отбил мощнейшую турецкую атаку на Кинбурнскую косу, расположенную у входа в Днепровско-Бугский лиман, напротив тогдашней турецкой крепости Очаков. В письме Потёмкину Суворов хвалит Потёмкину не только русских, что естественно, но и турецких солдат (о которых в нашей отечественной истории не очень высокое мнение): «Какие же молодцы, Светлейший Князь, с такими я ещё не дрался; летят больше на холодное ружье…» В этом бою Суворов получил две раны, потерял много крови, но командование вверенными войсками не оставил. Потёмкин пишет о нём императрице: «Над всеми ими в Херсоне и тут Александр Васильевич Суворов. Надлежит сказать правду: вот человек, который служит и потом, и кровью. Я обрадуюсь случаю, где Бог подаст мне его рекомендовать. Каховский в Крыму — полезет на пушку с равною холодностью, как на диван, но нет в нём того активитета, как в первом. Не думайте, матушка, что Кинбурн крепость. Тут тесный и скверный замок с ретраншементом весьма лёгким, то и подумайте, каково трудно держаться тамо. Тем паче, что с лишком сто верст удалён от Херсона».

Однако через несколько дней в устье лимана вошёл турецкий флот, наши его ждали. Лиман мелок и по этой причине неудобен для больших парусных кораблей, которым нужны большие пространства для манёвра. И Потёмкин специально для войны в лимане приказал приостановить строительство парусных кораблей для Севастополя и втайне построить гребной флот (большие лодки с одной пушкой на каждой). Турки вошли и начали пристраиваться для нападения на осадившие Очаков наши войска. И ночью хорошо замаскированная Суворовым и незамеченная турецким адмиралом на оконечности косы батарея открыла по турецким кораблям в лимане огонь и потопила 7 кораблей (1500 человек экипажа, 120–130 орудий). Мало этого, турки, в темноте не поняв, кто и откуда по ним стреляет, потеряли ориентировку и начали беспорядочно маневрировать, от этого их корабли начали садиться на мели. Григорий Потёмкин тут же воспользовался случаем и послал громить ставшие неподвижными турецкие корабли лодками под командованием французского авантюриста, принца Нассау. Пять турецких линейных кораблей лодки принца сожгли и взорвали, один фрегат взяли на абордаж, турки отплыли под стены Очакова, но Нассау и тут их достал. Всего в этих боях было уничтожено 15 турецких кораблей (больше, чем на тот момент имел Черноморский флот в Севастополе). Победа была полная!

Да, но ведь это победа на море, а раненый Суворов сидел на берегу косы и как бы ничего не делал — у него только батарея стреляла. И он докладывает Потёмкину: «Я только зритель; жаль, что не был на абордаже; Принцу Нассау мне остаётся только ревновать. Отправляю пленных в Херсон». Ну, посмотрите на него! Суворову только что одержанной победы в Кинбурнской баталии и двух ран мало! Ему, 57-летнему, раненому победителю, ещё и на абордаж хотелось! Он (уже признанный герой сухопутных сражений) ещё и к славе моряков ревнует!

Надо подчеркнуть, что Суворов был выдающимся по культуре человеком, помнящим и использующим огромный по тем временам объём знаний; к примеру, из его писем видно, что он изучил практически все мало-мальски заметные битвы в истории человечества. Кроме того, в начале карьеры он долго служил на тыловых и штабных должностях, то есть знал военное дело во всех его нюансах, на всю глубину и со всех сторон.

Вот запомнившийся мне момент. Во «второй» турецкой войне союзником России была Австро-Венгерская империя, но она в ходе войны Россию предала — заключила с турками сепаратный мир. Русские войска, в том числе и корпус Суворова, действовавшие в отрыве от своих войск вместе с австрийцами, остались одни и могли быть подвергнуты ударам превосходящих сил турок. Встревоженная Екатерина шлёт гонца к Потёмкину с известием о выходе Австрии из войны, Потёмкин тут же шлёт гонца к Суворову, чтобы тот был начеку. А Суворов отвечает шефу, что он к этому готов, поскольку его собственная разведывательная агентура сообщила ему об этом предательстве ещё два дня назад. Как видите, Суворов прекрасно понимал роль разведки, судя по всему, она у него была поставлена на очень высоком уровне, поскольку нет сведений, что Суворова какой-то противник смог взять врасплох хотя бы на начальной стадии сражения.

Поэтому можно сказать, что вот грамотным был Суворов, поэтому и был великим полководцем. Академии, академии надо заканчивать! Не соглашусь! Суворов был великим Воином, и только поэтому стал грамотным, только поэтому стал великим полководцем.

Потёмкин и Екатерина в Суворове это, хоть и поздновато, но распознали и использовали. Вот строки из письма Потёмкина императрице после победы Суворова при Рымнике (выделено мною): «Он на выручку союзных обратился стремительно, поспел, помог и разбил. Дело всё ему принадлежит, как я и прежде доносил. Вот и письмо Кобурхово, и реляция. Не дайте, матушка, ему уныть, ободрите его и тем зделаете уразу генералам, кои служат вяло. Суворов один. Я, между неограниченными обязанностями Вам, считаю из первых отдавать справедливость каждому. Сей долг из приятнейших для меня. Сколько бы генералов, услыша о многочисленном неприятеле, пошли с оглядкою и медленно, как черепаха, то он летел орлом с горстию людей. Визирь и многочисленное войско было ему стремительным побеждением. Он у меня в запасе при случае пустить туда, где и Султан дрогнет!»

Да, Суворов был удивителен тем, что жаждал сражений. Другие жаждали тихой жизни, больших имений, денег, почестей, а он — сражений!

Ведь под Измаилом тогдашние известные генералы русской армии (да и выслугой они были старше Суворова) бросили Измаил осаживать, поскольку не имели надежд взять эту первоклассную крепость с гарнизоном, превосходящим по численности русские войска вокруг крепости. Расстреляв артиллерийские огнеприпасы, командовавшие русскими осадными войсками генералы Репнин, Гудович и дальний родственник Григория Потёмкина Павел Потёмкин начали отводить войска от крепости в тыл. И вот тогда фельдмаршал Григорий Потёмкин воспользовался «запасом» — отдал командование осадными войсками Суворову. Тот немедленно вернул все войска к крепости, 2 декабря сам прибыл под Измаил, а 11 декабря взял крепость штурмом. Не верили турки, что кто-то сможет на штурм Измаила решиться и взять его вот так — без длительного строительства батарей, траншей, подкопов.

А войска Суворова, через неделю подготовки и через два часа после начала штурма, уже стены крепости заняли! Как и не было сильнейшей крепости Европы и гарнизона, превосходящего осаждающих численностью.

Безусловно, полководческое искусство Суворова заключалось и в его знаниях и умении (он, к примеру, построил копии стен Измаила и сначала на них штурм отрепетировал), но от его знаний и умения не было бы толку, если бы он не был Воином — не стремился сражаться.

Строго говоря, он удивляет и как руководитель. К примеру, несколько раз в его письмах с просьбой атаковать противника встречаются заверения, что у него всё для этого есть. Вот для начальников это уж очень нетипично! А если ты потерпишь поражение, то чем оправдаешься, если у тебя всё было для победы? Ну как так можно безрассудно отрезать себе пути к оправданию? — скажет любой нормальный начальник. Но ведь Суворов этим заверением не только себе отрезал пути назад, он отрезал их и начальникам — он не давал начальнику отказать Суворову сражаться! Что тут скажешь — Воин!

Хорошо, скажут мне, для начальства он был хорош, а как для своих подчинённых? А почему он должен был быть плохим для таких подчинённых, как он сам? Кто будет жаловаться на начальника, если под его руководством побеждаешь?

Но если не отвечать вопросом на вопрос, то для подчинённого тот начальник хорош, за которым «служба не пропадает» — кто награждает добросовестных и умелых. Вот после Рымника Суворов просит у Потёмкина наград для своих подчинённых: «Светлейший Князь, Милостивый Государь! Дерзаю приступить к позволенному мне Вашею Светлостию. Действительно боюсь, чтоб не раздражить… другой список так же не мал, но, Милостивый Государь! где меньше войска, там больше храбрых. Последуйте Вашему блистательному великодушию». Заметьте, что это не просто дежурная просьба, а Суворов уже по второму разу просит наград для своих подчинённых.

Да. Было у Суворова то, что можно считать недостатком, — уж очень славолюбив был Суворов. Ну и что? Ну, создавало это некоторые трудности его начальникам в общении с ним, были трудности в общении с некоторыми коллегами, обходившими его в чинах, возможно, славолюбие как-то сказывалось на его подчинённых (хотя и непонятно как, поскольку по воспоминаниям служивших с ним Суворов был очень прост в жизни и общении с подчинёнными).

Но кому придёт в голову затенить этим недостатком то, что А.В. Суворов был лучшим Воином России?

Г. Потёмкин

Если теперь заняться командиром Суворова, Григорием Потёмкиным, то нужно понимать, что теоретически у Потёмкина недостатки, как и у всех людей, были, но вот выделить эти недостатки в чистом виде очень трудно, даже если брать в основу клевету на Потёмкина, в которой все недостатки, по идее, должны быть учтены.

Вот, скажем, давайте разберём сибаритство Потёмкина, его стремление к роскоши. Был такой недостаток? Ну, был. Но ведь надо понимать, что после того, как Потёмкин стал фаворитом Екатерины II, и до самой своей смерти Потёмкин был фактическим соправителем России, кем-то вроде тайного, теневого императора. В этой своей роли он подбирал на должности людей, и подбирал самых способных, отбраковывая тупых и ленивых, при этом создавая из тупых и ленивых партию своих противников. При наличии дворянства, особенно при наличии в государстве родовитой аристократии, претендующей на власть по праву своего рождения, при любом деятельном руководителе страны у этого руководителя будет оппозиция — будет лагерь противников. Такой лагерь противников был и у Потёмкина. И для ободрения своих сторонников ему требовалось показать им, что он, Потёмкин, очень силён. Очень! Что они попали в лагерь к очень сильному покровителю.

А по тем временам никто не понимал иного вида силы правителя, кроме его богатства.

В этом смысле мне вспоминаются когда-то читанные сетования революционера-народовольца, «ходившего в народ» и призывавшего уже освобождённых от крепостной зависимости крестьян к бунту. Так вот, по признанию этого революционера, довод о богатстве царя, о роскоши его дворцов даже на нищих русских крестьян никак не действовал и вызывал недоумение: «А как может быть иначе?? Ведь это царь, защитник народа! Защитник обязан быть силён, а сила в богатстве!» С точки зрения крестьян, помещики — бездельники и несправедливо живут в роскоши — это так. Но царя — не трожь!

Надо понять, что в те времена начальнику косить под скромного демократа было бесполезно — этого никто бы не понял и не оценил. И Потёмкин показом своего богатства, показом роскоши ободрял всех тех, кто был с ним, кто был предан ему и России.

Личные же стремления Потёмкина к деньгам или к славе, как у Суворова, были, скорее всего, не велики.

Вот он, уже тайный муж Екатерины II, за личное командование войсками в битвах турецкой войны в 1774 году стал кавалером ордена св. Андрея Первозванного. Это был хотя и высший ордена государства, но универсальный, дававшийся и за военные, и за гражданские заслуги, а членам императорской фамилии и просто по факту рождения. Но в следующем году, после заключения с турками мира, стали награждать всех участников войны уже за победу во всей войне. Потёмкин милостью Екатерины стал только графом, поэтому прямой воинский начальник Потёмкина фельдмаршал Румянцев по итогам войны представил Потёмкина, командовавшего войсками в минувшей войне и победителя при Селистрии, к награждению орденом Св. Георгия 1-й степени. То есть к награждению высшей степенью сугубо военного и по этой причине самого почётного ордена России.

Но эта высшая боевая награда тогда давалась только за выдающиеся победы в битвах, а не за заслуги вообще, и Потёмкин отказывается от Георгия 1-й степени, чтобы не дискредитировать этот орден — не брал он в 1775 году никаких крепостей, следовательно, такой награды не достоин. А такой поступок, согласитесь, показывает отсутствие у Потёмкина алчности к наградам, а это уже довольно редкое явление.

С другой стороны, если бы после Потёмкина ничего не осталось, кроме воспоминаний о том, как он сорил деньгами (как щук ловил, за амфорами нырял или журавлей в полёт провожал), то это одно. Но ведь Потёмкин оставил после себя огромный край, присоединённый к России. Да ведь и не это главное, поскольку в этом присоединении ценными были не земли (которые тоже были хороши), а окончание многовековых набегов татар на Россию. Главным было установление границ России не по «засечной линии», ненадёжной и требовавшей огромных затрат на своё содержание, а на удобных берегах Чёрного моря.

Потёмкин — это выдающаяся защита русского народа от увода в татарское и турецкое рабство.

Потёмкина упрекают, что он замахивался «на куски, которые не мог проглотить», то есть планировал больше, чем у России было ресурсов. Да, было такое, ну и что? Ведь за то, что он всё же сделал, хватило бы отлить памятники сотням человек.

Вот Австрия смалодушничала, предала и вышла из войны, отдав туркам всё, что успела завоевать с помощью России. Европа со всей силы давит на Екатерину, чтобы и Екатерина отдала туркам всё завоёванное, включая Крым. Женщина на троне паникует. Но с юга доносится требовательный мужской голос Потёмкина: «Булгакову в Варшаве говорить должно одним со мною языком: Ваши же пословицы, что надлежит двери быть или запертой или отворённой, ни да ни нет, не годятся никогда, ибо они предполагают робость, что видя враждующие нам ещё смелее пакостить будут, — пишет Потёмкин Екатерине в ноябре 1790 года. — Первое. Я Европы не знаю: Франция с ума сошла, Австрия трусит, а прочие нам враждуют. Завоевания зависят от нас, пока мы не отреклись… И что это, не сметь распоряжаться завоеваниями тогда, когда другие сулят наши владения: Лифляндию, Киев и Крым! Я Вам говорю дерзновенно и как должно обязанному Вам всем, что теперь следует действовать смело в политике. Иначе не усядутся враги наши, и мы не выберемся из грязи».

Потёмкин вооруженной рукой защищал Новороссию, Потёмкин же и строил Новороссию с невиданными по тем временам темпами. Через четыре года после закладки город Екатеринославль уже отличался «благолепием», Херсон ощетинился прекрасной крепостью и кипел работами на верфях, строя корабли Черноморского флота. Приглашались колонисты со всей Европы, запрещено было выдавать с Новороссии беглых крепостных. Строились фабрики, сажались леса, закладывались виноградники и заводилось шёлководство. Потом было подсчитано, что в среднем Потёмкин ежедневно писал свыше 20 деловых писем и приказов. А ведь надо было эти письма и приказы обдумать, принять по всем вопросам решения и потом обдумать, как эти решения внедрить в жизнь. Сибарит, говорите, был? Очень мало у России было таких сибаритов.

Узнав о смерти Потёмкина, Екатерина потеряла сознание, а потом написала (выделено мною): «Снова страшный удар разразился над моей головой. …Князь Потёмкин Таврический умер в Молдавии от болезни, продолжавшейся целый месяц. …Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца. Цели его всегда были направлены к великому. …Одним словом, он был государственный человек: умел дать хороший совет, умел его и выполнить. …По моему мнению, Князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать…»

Ну ладно, скажут мне, Екатерина его любила, а что толку было подчинённым от его суеты?

Начнём с тех подчинённых, до которых обычно никому нет дела, скажем, не было до них дела тому же фельдмаршалу Румянцеву. Ведь только Потёмкин одел русскую арию так, чтобы было удобно воевать, именно он убедил императрицу не слушать поклонников прусской школы среди русского генералитета: «В России же, когда вводилось регулярство, вошли офицеры иностранные с педантством тогдашнего времяни, а наши, не зная прямой цены вещам военного снаряда, почли всё священным и как будто таинственным. Им казалось, что регулярство состоит в косах, шляпах, клапанах, обшлагах, в ружейных приёмах и прочее. Занимая себя таковой дрянью, и до сего ещё времяни не знают хорошо самых важных вещей, как-то: маршированья, разных построениев и оборотов, а что касается до исправности ружья, тут полирование и лощение предпочтено доброте, а стрелять почти не умеют. Словом, одежда войск наших и амуниция таковы, что придумать ещё нельзя лучше к угнетению солдата, тем паче, что он, взят будучи из крестьян, в тридцать лет уже почти узнает узкие сапоги, множество подвязок, тесное нижнее платье и пропасть вещей, век сокращающих. Красота одежды военной состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением. Платье должно служить солдату одеждою, а не в тягость. Всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно плод роскоши, требует много времени и иждивения и слуг, чего у солдата быть не может».

Сегодня в российской армии, как невиданное достижение, заменили портянки носками. А что изменилось со времени Потёмкина, когда именно Потёмкин менял солдатские чулки на портянки? Только то, что Потёмкин знал цену этим солдатским носкам и объяснял Екатерине: «Просторные сапоги пред узкими и онучи или портянки пред чулками имеют ту выгоду, что в случае, когда ноги намокнут или вспотеют, можно в первом удобном времяни тотчас их скинуть, вытереть портянкою ноги и, обвертев их опять сухим уже оной концом, в скорости обуться и предохранить их тем самым от сырости и ознобу. В узких же сапогах и чулках то учинить никак не можно…» В носках нога трётся о носки, даже если носки целые, а прочная портянка туго охватывает ногу и о кожу обуви трётся сама портянка, а не нога.

Хорошим подчинённым с Потёмкиным служить было в удовольствие, чему примером был Суворов. Вот в вышеприведённой цитате письма от Потёмкина Екатерине есть строки: «Я, между неограниченными обязанностями Вам, считаю из первых отдавать справедливость каждому. Сей долг из приятнейших для меня». Ну ладно, скажут мне, заливает Потёмкин про то, что награждать подчинённых для него самый приятный долг.

Но ведь это действительно было так.

Был случай, когда в награждение Суворова вмешалось получение чинов по старшинству — положение, действовавшее, кстати, не только в России. По этому положению офицерам и генералам нельзя было дать следующий чин, если его не получили те, кто возведён в прежний чин раньше. Поэтому, несмотря ни на какое доверие Потёмкина и уже благожелательное к себе отношение Екатерины, Суворов звание генерал-аншефа не получил раньше, чем его получили все генерал-поручики, ставшие генерал-поручиками раньше Суворова. Но, оказывается, это положение старшинства при Екатерине действовало и на ордена. И не могла императрица наградить Суворова за Кинбурн, скажем, высшей степенью ордена Св. Георгия или высшим орденом империи (св. Андрея Первозванного) потому, что были генералы, получившие звание генерал-аншефа раньше Суворова и этих наград не имевшие. И императрица предлагает Потёмкину наградить Суворова деньгами.

Но «светлейший князь», поняв, что нужно Суворову, пишет императрице (выделено мною): «Всё описав, я ожидаю от правосудия Вашего наградить сего достойного и почтенного старика. Кто больше его заслужил отличность?! Я не хочу делать сравнения, дабы исчислением имян не унизить достоинство Св. Андрея: сколько таких, в коих нет ни веры, ни верности». («За веру и верность» — девиз ордена Андрея Первозванного.) Потёмкин продолжал: «И сколько таких, в коих ни службы, ни храбрости. Награждение орденом достойного — ордену честь. Я начинаю с себя — отдайте ему мои…» Убедил Потёмкин Екатерину, возможно, тем, что, как видите, предложил для награждения Суворова снять звезду и ленту ордена со своей груди. И 9 ноября 1787 года последовал ответ: «Я, видя из твоих писем подробно службу Александра Васильевича Суворова, решилась к нему послать за веру и верность Св. Андрея, который сей курьер к тебе и повезёт». (От злости и обиды, что Суворов уже награждён этим орденом, а они нет, некоторые генерал-аншефы подали в отставку.) А Потёмкин, по поводу награждения Суворова высшим орденом империи, написал Суворову три записки и все примерно вот такого содержания: «За Богом молитва, а за Государем служба не пропадает. Поздравляю Вас, мой друг сердешный, в числе Андреевских кавалеров. Хотел было я сам к тебе привезти орден, но много дел в других частях меня удержали. Я все зделал, что от меня зависело. Прошу для меня об употреблении всех возможных способов к сбережению людей… А теперь от избытка сердца с радостию поздравляю… Дай Боже тебе здоровья, а обо мне уже нельзя тебе не верить, что твой истинный друг Князь Потёмкин Таврический. Пиши, Бога ради, ко мне смело, что тебе надобно».

И надо понять искренность радости Потёмкина от награждения Суворова. Ведь это Потёмкин нашёл Суворова, Потёмкин Суворова оценил и продвинул, поэтому победа в Кинбурнской баталии это и лично Потёмкина победа. Кто из историков это понимает? Да что историки! Кто это понимает из числа того начальственного быдла, которое подлостью залазит в начальственные кресла?

Не думаю, что Потёмкин никогда не ошибался с подбором подчинённых — «чужая душа — потёмки». И назначение людей на должность — это такое дело, с которым ошибки случаются чаще всего. Тем не менее предвидения Потёмкина порою удивляют.

Одно время у него адъютантом по военно-морским делам был лейтенант флота Дмитрий Сенявин. Потом Сенявину доверили боевой корабль, и первым в истории России кавалером 4-й степени с бантом (за боевые заслуги) только учреждённого ордена Св. Владимира стал капитан-лейтенант Д. Сенявин. Однако в 1791 году контр-адмирал Ф. Ушаков приказал для комплектации новых судов с каждого корабля отослать несколько лучших матросов. Капитану второго ранга Сенявину лучших матросов стало жалко. Ну жалко! Послал не лучших. Но адмирал тоже знал, кто у него в эскадре «ху», рассердился и арестовал Сенявина за ослушание, решив понизить Сенявина в чине. Потёмкин начал просить Ушакова за Сенявина, и Ушаков не смог Потёмкину отказать. Тот поблагодарил Ушакова: «Фёдор Фёдорович. Ты хорошо поступил, простив Сенявина. Он будет со временем отличным адмиралом и даже, может быть, превзойдёт самого тебя». И как в воду глядел Потёмкин: превзошёл Сенявин Ушакова или не превзошёл — это вопрос к специалистам. Но вот то, что из Сенявина адмирал получился отличный, это у Сенявина не отнимешь.

И можно понять Суворова, восторженно написавшего в 1789 году о Потёмкине: «Он честный человек, он добрый человек, он великий человек! Щастье моё за него умереть!».

Ну и будет неправильно говорить о воинских начальниках того века и хоть немного не вспомнить об императрице этих начальников.

Екатерина II Великая

А теперь перейдём к очень непростому руководителю — к императрице Екатерине II.

Недостаток Екатерины II уже несколько столетий множество историков, писателей и кинематографистов смакует и смакует — формально получается, что императрица была, как это говорится в народе, «слаба на передок». Любовников, или, как их тогда почтительно звали, фаворитов, у неё было за двадцать, причём последний, Платон Зубов, стал любовником Екатерины, когда императрице было уже 67, а ему 22.

Что тут сказать? Я не специалист сексопатологии, характеристики в этом вопросе могу дать только простые, мужицкие, однако меня в сексуальной жизни Екатерины II смущают некоторые непонятные мне подробности. Во-первых, целый ряд фаворитов был для неё не просто рядом кобелей, а она их действительно любила, особенно в своей относительной молодости. Да и с тем же Григорием Орловым она прожила 12 лет, имела с ним сына и, продолжая его любить, прощала Григорию многочисленные измены. С Потёмкиным вообще отдельная история. Но, вот скажем, любовь её к Ланскому, который был моложе Екатерины на 29 лет. Когда Ланской умер, императрица настолько сильно переживала, что сама оказалась близка к смерти. Закрывшись в своих комнатах, она перестала выходить и встречаться с кем-либо и впала в такую глубокую депрессию, что соратники запаниковали и вызвали с юга Потёмкина, который несколько месяцев терпеливо проявлял чудеса изобретательности, чтобы расшевелить императрицу, вернуть ей интерес к жизни и этим заставить вернуться к государственным делам. Только через два месяца после смерти Ланского Екатерина впервые вышла из своих комнат к обедне в церковь, и лишь через полгода привлечённый Потёмкиным к лечению красивый адъютант Потёмкина Ермолов сумел обратить внимание Екатерины II на себя как на мужчину.

С этим делом как бы ещё понятно — если древние старички влюбляются в юных девочек, то почему бы и бабулькам не влюбляться в юных мальчиков? Может быть, и так может быть.

Однако мне совершенно непонятно то, что и фавориты тоже искренне любили Екатерину как любовницу, причём далеко не в молодом её возрасте. Да, были фавориты, которые стремились к деньгам, участвовали в интригах, но, к примеру, тот же Ланской ничего у Екатерины не просил и никакой политикой не занимался — он просто любил Екатерину, страдая от её измен. Или возьмите Завадовского, адъютанта Потёмкина, которого Потёмкин оставил Екатерине после себя в связи с необходимостью самому присутствовать в Новороссии. Екатерине было 47 лет, Заводовский был на 10 лет моложе, но когда они расстались, Завадовский, по словам современников, чрезвычайно эту разлуку переживал и ещё 10 лет не женился.

Изумляет и поведение фактических тайных мужей Екатерины II. Когда Екатерина после 12 лет совместной жизни с Григорием Орловым и множества его измен, в конце концов, охладела к этому мужу, то именно Орлов нашёл ей достойную замену себе — Григория Потёмкина. Дальше — больше. Потёмкин начал в свою очередь поставлять любовников этой своей тайной жене — все фавориты Екатерины после Потёмкина были из его свиты (кроме последнего — Платона Зубова).

Как это понять?

Как бы то ни было, но такое обилие фаворитов — часть из которых просто зарилась на деньги, часть лезла в государственные дела, — это, безусловно, было недостатком императрицы, поскольку казна государства и государственные должности не для таких целей предназначаются.

Однако, как я уже когда-то об этом писал, Екатерина была Женщиной с большой буквы (как Суворов был Воином с большой буквы). Сейчас такие Женщины большая редкость, а раньше их было больше.

Как это надо понимать — кто такая Женщина с большой буквы? Это та, возле которой мужчина чувствует себя Мужчиной. А для мужчины это чувство является высшим удовлетворением, в связи с чем Женщина может воодушевить Мужчину на любые, даже самые тяжёлые и опасные дела, и он будет счастлив тем, что Женщина именно ему эти дела поручила, и что он делает эти дела потому, что их захотела Женщина. Ведь собственно фавориты Екатерины (кроме двух Григориев — Орлова и Потёмкина) это всё же любовники и только. Но возле Екатерины встали и были счастливы ей служить и другие мужчины, не являвшиеся её любовниками и не претендовавшие на это, скажем, все остальные братья Орловы, Безбородко, Румянцев, Бецкой и многие другие. И это только Мужчины возле Екатерины у трона. А сколько было таких, как Суворов, изредка встречавшихся с Екатериной?

Меня особо впечатляет русский флот тех времён. Ведь начиная со второй половины XIX века по наше время на «подвиги» флота России (даже у своих берегов) без слёз взглянуть нельзя. А тогда! Алексей Орлов громит турок аж на Средиземном море, адмирал Чичагов громит шведов на Балтике, адмирал Ушаков громит турок на Чёрном море. Откуда что бралось, если матросами и офицерами большей частью всё ещё были не морские волки, а пехота, по необходимости посаженная на корабли и никогда до этого моря не видавшая? Да и адмирал Сенявин, сначала громивший французов на берегах Средиземного моря, а потом разгромивший турецкий флот в Эгейском море, тоже ведь был из Екатерининской эпохи.

Так уж случилось, что именно Екатерине пришлось вершить великие дела, но как ни сильна она была, как Женщина, но она всё же была не более, чем женщина. И этим она была слаба, и поэтому ей нужен был мужчина, за которого она могла бы спрятаться. Речь идёт не о её жизни, как таковой, — личных защитников у неё всегда было достаточно. Этой женщине нужно было спрятаться за мужчину при решении тяжёлых государственных вопросов — ей нужен был тот, кто принял бы на себя ответственность за поиск путей их решения и нашёл бы их. Григорий Орлов, её длительная настоящая любовь, был надёжным защитником её жизни, но на государственного деятеля он не тянул — не увлекали его государственные дела. А вот Григорий Потёмкин оказался тем, кто и нужен был, — он оказался способен руководить Россией и снимать с Екатерины головную боль тяжести государственных решений.

А теперь оцените, что на долю этой женщины выпало, как на руководителя государства.

У нас столетиями обывателю внушается, что турки очень слабый противник. Да, это правильная пропаганда, она нужна, чтобы не бояться этого противника, но это пропаганда. На самом же деле это не так. А по тем временам Османская империя была огромнейшим и мощнейшим государством, занимавшим чуть ли не все берега Средиземного моря, Аравийского полуострова, и территории на востоке вплоть до Каспийского моря. На западе границы Османской империи проходили у Вены. Уже на начало XVIII века численность населения Османской империи оценивалась в 30 миллионов человек, а у России, по переписи 1719 года, — всего 15,7 миллиона. Когда Екатерина вступила на царство, то численность населения России (в границах 1720 года по переписи 1763 года) была всего 21,4 миллиона человек.

До этого Османская империя без проблем справлялась с Россией — в 1711 году русская армия вод водительством Петра I потерпела поражение от турок на реке Прут, русско-турецкую войну, которую Россия вела в союзе с Австрией в 1735–1739 годах, Турция выиграла, лишив Австрию Сербии и Валахии, а России пришлось срыть крепость Азов.

И вот в царствование Екатерины в мире сложилась очень удачная обстановка — у всех тогдашних крупных стран Европы были нерешённые военные проблемы. Англия, с одной стороны, застряла в войне с новообразовавшимися США, с другой стороны, пользуясь этим случаем, Франция и Испания штурмовали Гибралтар, пытаясь отнять его у Англии и приобрести в своё владение.

Турция оставалась без союзников, зато к союзу с Россией удавалось привлечь Австрию. Автономный Крым бунтовал против своего хана — народ Крыма устал от распрей и неурядиц и был согласен войти в состав России, Грузия, натерпевшись от власти турок, в очередной раз просилась в состав империи. Ну как было упускать такой случай!

Однако как было женщине самой решиться на обострение отношений с грозной Османской империей, на обострение, неминуемо приводящее к войне?

Но у этой женщины уже был мужчина, который был не меньшим фанатиком Великой России, нежели сама императрица. У Екатерины II уже был Потёмкин, а на него в этом вопросе можно было положиться — за его широкой спиной (за его умом и волей) и женщина, которую угораздило стать императрицей, могла быть спокойной.

От Самойлова, участника тайного венчания Екатерины с Потёмкиным, сохранилась информация — когда читавший при венчании «Апостола» Самойлов дошёл до слов: «Да убоится жена мужа своего», Самойлов не решился их произнести и взглянул на императрицу. Та решительно кивнула головой: «Да убоится!» Она устала быть одинокой правительницей огромной империи, она хотела иметь того, кого она могла бы «убояться».

И этот штрих венчания Екатерины вряд ли легенда.

Екатерина многие годы подряд переписывалась с немецким публицистом бароном Фридрихом Гриммом. В 1785 году Екатерина написала Гримму (выделено мною. — Ю.М.): «Я глубоко убеждена, что у меня много истинных друзей. Самый могущественный, самый деятельный, самый проницательный — бесспорно фельдмаршал Князь Потемкин. …и надо отдать ему справедливость, что он умнее меня, и всё, что он делал, было глубоко обдумано».

Не менее интересна и оценка отношения Екатерины к Потёмкину его врагом — последним любовником Екатерины Платоном Зубовым, думавшим только о личном богатстве и сетовавшим, что он на месте фаворита только из-за Потёмкина не стал ещё вдвое богаче: «Хотя я победил его наполовину, но окончательно устранить с моего пути никак не мог. А устранить было необходимо, потому что императрица всегда сама шла навстречу его желаниям и просто боялась его, будто взыскательного супруга. Меня она только любила и часто указывала на Потёмкина, чтоб я брал с него пример». Когда Потёмкин умер, Екатерина горестно сообщала Гримму: «Теперь вся тяжесть правления лежит на мне».

Это отнюдь не значит, что Екатерина при Потёмкине манкировала своими обязанностями императрицы и сама не управляла, бросив Россию на Потёмкина. Нет, императрицей была она, а поскольку эта Женщина была и просто женщиной, то Потёмкину не всегда было с ней легко.

Лопатин сообщает, что сохранились сделанные уже во взрослые годы воспоминания Фёдора Секретарева — сына камердинера Потёмкина. Десятилетний Федя был невольным свидетелем спора Потёмкина с Екатериной: «Князь ударил рукой по столу и так хлопнул дверью, уходя из покоев, что задрожали стёкла. Императрица разрыдалась. Заметив испуганного Федю, улыбнулась ему сквозь слёзы и сказала: „Пойди посмотри, как он?“ И Федя идёт на половину Потёмкина, который сидит за столом в мрачном раздумье. Мальчику удаётся привлечь его внимание. „Это она тебя послала?“ — спрашивает Потёмкин. Простодушное детское отпирательство, слова Феди о том, что „она плачет, сокрушается, что надо бы пойти утешить её“, поначалу вызывают суровую реплику: „Пусть поревёт!“ Но вскоре князь смягчается и идёт мириться».

Интересно и то, чем эта конкретная ссора была вызвана.

Екатерина, сама немка, после того, как Пруссия начала пакостить России в тяжелейшей войне с Турцией, возненавидела пруссаков и шла с ними на обострение отношений, которое могло закончиться войной. Такое поведение немки на российском троне — это обычное дело для России, в истории которой много случаев, когда иностранцы или инородцы становились более русскими, чем сами русские. Так вот, в приведённом случае Потёмкин требовал от Екатерины, чтобы она написала королю Пруссии примирительное письмо и этим не дала спровоцировать Россию на войну с пруссаками. Екатерина, как видите, отказывалась, а Потёмкин вот так настаивал — до её слёз.

И 18 октября 1789 года Екатерина II устало пишет Потёмкину: «Постарайся, мой друг, зделать полезный мир с турками, тогда хлопоты многие исчезнут, и будем почтительны: после нынешней твоей кампании сего ожидать можем. …Александру Васильевичу Суворову посылаю орден, звезду, эполет и шпагу бриллиантовую, весьма богатую. Осыпав его алмазами, думаю, что казист будет. А что тунеядцев много, то правда. Я давно сего мнения. Что ты замучился, о том жалею: побереги своё здоровье, ты знаешь, что оно мне и Государству нужно… Христос с тобою. Будь здоров и щастлив… Мы пруссаков ласкаем, каково на сердце терпеть их грубости и ругательством наполненные слова и поступки, один Бог весть…»

И в другом письме: «Вся жизнь моя была посвящена поддержанию блеска России и потому не удивительно, что обиды и оскорбления, ей наносимые, я не могу терпеть молча и скрывать их…»

Вся жизнь её была посвящена блеску России…

И это можно оспорить?

Да, были у Екатерины II указанные выше недостатки. Но она приняла Россию с 21,4 миллионами человек населения, а перед смертью Екатерины II в 1796 году ревизия показала, что численность населения даже в старых границах 1720 года выросла до 29,2 миллиона человек, а вообще во всей империи Екатерины уже проживало 37,5 миллиона человек. То есть за 43 года, с 1719, население выросло на 27 %, а за 34 года правления Екатерины население России выросло на 75 % — почти удвоилось, и Россия стала самым большим по всем параметрам государством Европы. И такой Россия стала не только из-за присоединения к империи иных народов. Несмотря на непрерывные войны, число православных в империи выросло с 20,0 миллионов человек в 1762 году, до 30,9 миллиона в 1795. К концу правления императрицы даже в старых границах 1720 года число великороссов, малороссов и белорусов увеличилось практически вдвое:

— великороссов — с 11,1 миллиона до 20,1 миллиона;

— малороссов — с 2,0 до 4,7 миллионов, а с учётом освобождённых на присоединённых землях — до 8,2 миллиона;

— белорусов — с 0,38 до 0,66 миллиона.

Вот вам и немка, вот вам и «слаба на передок».

* * *

В итоге. Мы рассмотрели вертикаль власти типа вертикали «Путин — Медведев — Шойгу». Правда, если путино-медведевская вертикаль власти не имеет недостатков и народ её безумно любит, о чём свидетельствуют рейтинги и результаты голосования, то у Екатерининской вертикали недостатки явные. Действительно, трудно писать иконы со всех трёх рассмотренных руководителей — Екатерины II, Г. Потёмкина и А. Суворова — у каждого из них есть свои недостатки.

Тем не менее в те времена всем, кому, как и Екатерине, нужен был «блеск России», работать и жить с этими начальниками было хорошо. Ну, а тем, кому блеск России был безразличен, им эти начальники были бы плохи, даже если бы Суворов, Потёмкин и Екатерина II не имели никаких недостатков.

Но, к сожалению, введённый в русское дворянство Петром III дефект давал себя знать — в среднем дворянство, а вместе с ним и воинское сословие, становилось всё хуже и хуже. Да, были ещё и честные профессионалы, но их количество зависело от того, на что цари не имели влияния — от воспитания.

Человеческие и деловые качества не только военных, но и всех людей, зависят и от природы, и от воспитания. Одних природа и воспитание сделают умными и трудолюбивыми, другим воспитание не развивает ни ум, ни трудолюбие.

Первые стремятся реализовать свой ум и умения в материальном — они создают и производят полезные людям идеи, сооружения и вещи. В этом их смысл жизни, в этом их радость жизни. Их не надо заставлять пахать и сеять или служить — они будут это делать сами для того, чтобы получить радость от высокого урожая или личной победы в бою над противником.

Вторые, не имея для этого ни ума, ни трудолюбия, не способны найти радость в результатах своего труда и находят радость только в безделье и развлечениях. Будь такие существа в природе — они бы вымерли в пределах одного поколения, будь они в Западной Европе — они бы прозябали в нищете, прося подаяния. А в России они безбедно существовали, да ещё и числясь в составе элиты.

Читающие эту книгу, скорее всего, читали и роман «Война и мир» Льва Толстого. Вспомните, в этом толстенном романе есть хоть один герой, который бы пытался хоть что-то созидать? Что-либо построить, произвести или хотя бы сделать из вверенных ему солдат самых лучших солдат в мире? Нет! Пьер Безухов ни в чём ни пальцем не постучал, Андрей Болконский даже в бою ничего не делает. Кстати, как и Кутузов, победы которого я рассмотрю подробнее. И ведь это всё положительные герои романа!

Из защитников в интеллигенты

Пролистал «Мои воспоминания» А.А. Фета, того самого, который: «Я пришёл к тебе с приветом…», — искал в его мемуарах рассказы о его трудах на сельскохозяйственном поприще царской России, поскольку Фет во второй половине жизни был помещиком. Но на полутора тысячах просмотренных станиц его мемуаров интересуемого так и не нашёл. Впрочем, за исключением пары достойных обсуждения случаев вообще ничего не нашёл — сочинение крайне неинтересное, как, впрочем, не интересна и сама жизнь интеллигенции. А интеллигенция России изначально образовалась из тех, кто не хотел защищать Россию, но паразитировал на её народе.

Так вот, воспоминания Афанасия Фета на три четверти — это цитирование личных писем российской интеллигенции по бытовым вопросам — воспоминания ни о чём. И хотя уже редактор отмечает, что Фет и эти письма подделывал для своего мемуара, чтобы интереснее было, но я всё равно бросил их просматривать, и не из-за их подделки Фетом, а из-за их нудности.

Вообще-то я люблю читать о быте в прошлые времена, но Фет так исхитрился написать свой мемуар, что практически отсутствует фактическая сторона дела: нет ни цен, ни весов, ни размеров — ничего из того, по чему можно было бы образно представить себе вспоминаемое Фетом, а он вспоминает лет за 30 своей жизни. Сугубо общие описания! Скажем, понятное дело, что, описывая праздную жизнь, постоянно будешь описывать еду, поскольку в праздной жизни это самое значительное событие. Ну так Фет исхитрился и свои трапезы чаще всего описывать сугубо общими словами, посему в памяти остаётся, что интеллигенты кушали минимум четыре раза в день, причём обед и ужин были в пять блюд с обязательным супом, а вот что именно они ели, упоминается крайне редко. Но пару раз натыкался на сетования, что в той же Франции и пообедать по-человечески нельзя — порции маленькие, ветчина тоненькая и той один кусочек. А вот когда русский интеллигент на родине начинает жрать, то тут всего вволю!

Праздность — дело нудное, вот и воспоминания о праздности достаточно нудные. Просто российский интеллигент твёрдо знает, что гений обязан написать мемуары, вот и пишет их, но писать-то об убогой жизни интеллигента нечего, и нечего даже тогда, когда сама страна переживала поворотные события своей истории (а Афанасий Фет пережил и Крымскую войну 1853-56 годов, и освобождение крестьян в 1861 году, и Русско-турецкую войну 1877-78 годов).

А ведь Фет был гвардии штабс-ротмистром. Мало этого, Фет тоже участвовал в Крымской войне — его лейб-гвардии уланский полк стоял в Эстонии — в нынешней Палдиски — на защите побережья Балтики от постоянных набегов английского флота. Но и у этого русского офицера вообще ничего нет о войне — ни о тактике, ни о причинах поражения, ни о самих поражениях. За исключением одного незначащего эпизода, все три года войны — это рассказы, как и где Фет жил у прибалтийских крестьян и помещиков, как охотился на куропаток и тетеревов, как менял лошадей, как мок под дождём и куча ещё подробностей, ни имеющих никакого отношения к войне.

Вот, скажем, другом его был граф Лев Николаевич Толстой. Ну мог бы Фет что-то написать об участии в войне друга, правда, на тот момент — только будущего друга? На мой взгляд, обязан! Но вот Фет описывает своё первое знакомство с Толстым — как он пришёл к Ивану Тургеневу:

«На другой день, когда Захар отворил мне переднюю, я в углу заметил полусаблю с анненской лентой.

— Что это за полусабля? — спросил я, направляясь в дверь гостиной.

— Это полусабля графа Толстого, и они у нас в гостиной ночуют. А Иван Сергеевич в кабинете чай кушают.

— Вот всё время так, — говорил с усмешкой Тургенев. — Вернулся из Севастополя с батареи, остановился у меня и пустился во все тяжкие. Кутежи, цыгане и карты во всю ночь; а затем до двух часов спит как убитый. Старался удерживать его, но теперь махнул рукою».

И вот это у Фета всё об участии Толстого в обороне Севастополя — «кутежи, цыгане и карты».

Многие ли догадаются, что анненская лента на полусабле — это первая офицерская боевая награда, которая в военной среде за красный цвет ленты называлась «клюквой», — это кавалерство ордена Св. Анны 4-й степени? Маленькая награда, по сравнению с орденами Владимира и тем более Георгия, но, тем не менее, это боевая награда, и о том, за что твой друг её имел, можно было бы и написать.

Чем больше подобного рода воспоминаний читаешь, тем больше уверяешься, что в России меньше всего интересовались военным делом те, кто за это получал от царя деньги, — офицеры. И в результате именно офицеры и генералы были те, на кого царю и народу России меньше всего можно было положиться.

У Фета была половина немецкой крови, но, как видите, в окружении русского дворянства и интеллигентов эта кровь воинов испарилась без остатка. Правда, мне могут сказать, что Фет был с детства поэтом и поэтому жил поэзией, а не тем делом, за которое получал от царя жалование.

Знаете, по его воспоминаниям вообще не скажешь, что он был поэтом — из его писаний никак не следует, что его занимала эта самая поэзия. Нет, в тексте мемуаров Фет пару раз вспоминает, как он по пьяни сочинял четверостишья, но я не встретил даже того, что поэзия отнимала у него хоть сколько-нибудь времени, что его когда-то что-то осеняло, что его посещала Муза, что он записывал на клочках бумаги какие-то гениальные строки.

После воспоминаний Фета у меня окрепло впечатление, что писания разного рода рифмованных и нерифмованных текстов для российской интеллигенции было общепризнанным оправданием своей праздности. Причём оправданием был сам процесс писания, а не польза кому-то от этого писания. В понимании интеллигента: если что-то пишешь, то уже не тунеядец!

И по своей праздности от Фета ничем не отличались и его близкие друзья-литераторы, жизнь которых Фет описывает чуть ли не многословнее, нежели свою. Это И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой и В.П. Боткин. Последний — это мало известный нам литературный критик, старший сын купца, ленившийся продолжить дело отца, — один из довольно известных братьев Боткиных (в Москве есть больница имени одного из них). Фет был женат на сестре этих братьев.

Читая воспоминания Фета, просто удивляешься, как эти интеллигенты с ума не сошли от безделья, занимая время своей жизни совершенно пустыми делами. Скажем, Тургенев (как и все они) был охотник, но всё же охота подразумевает добычу пропитания, а в случае с этими вечно скучающими бездельниками это было просто убийство зверя и птицы.

Вот цитаты из писем Тургенева из Франции:

«1860 год. …Кстати о тетеревах, я надеялся, что получу от вас описание ваших первых охот в Полесье, а вы только ещё собираетесь… А во Франции Бог знает когда наступит время охоты! …Впрочем, что за охота! Вечные куропатки и зайцы! Что же касается до времени моего возвращения на родину, то я пока ничего определительного сказать не могу. На днях разрешится вопрос: придётся ли мне зиму провести в Париже, или вернусь я к вальдшнепам в Спасское».

«1865 год. …На днях я убил довольно оригинальное количество дичи: 1 дикого козла, 1 зайца, 1 дикую кошку, 1 сазана, 1 вальдшнепа и 1 куропатку. Дружески кланяюсь Марье Петровне и вас обнимаю. Преданный вам Ив. Тургенев».

«1866 год. …Кажется, я в нынешнем году в Россию не приеду и потому не увижу вас — разве вы соберётесь и к нам пожалуете. Мы с Виардо принаняли ещё охоту к той, которую до сих пор имели, и теперь можем угостить приятеля. Одних зайцев мы уколотим до 300-т».

«1866 год. …Я успел быть до болезни семь раз на охоте: в 1-й раз ухлопал 3 куроп. и 2 зайца; во 2-й раз — 6 куроп. и 5 зайц.; в 3-й — 8 кур. и 3 зайца; в 4-й — 11 кур., 5 зайцев и 1 перепела; в 5-й — 5 кур. и 1 перепела; в 6-й — 9 кур.; в 7-й — 14 кур., 4-х фазанов, 4 зайц. и 1 перепела = 81 штука. Это неогромно, но и недурно».

«1866 год. …Скажу вам, что я пока здоров и убил всего 162 штуки разной дичи: 103 куропатки, 46 зайцев, 9 фазанов и 4 перепела. Засим кланяюсь вашей жене и дружески жму вам руку».

«1869 год, из Баден-Бадена. …Охота идёт помаленьку; погода только часто мешает. На днях был удачный день: мы убили 3-х кабанов, 2-х лисиц, 4-х диких коз, 6 фазанов, 2-х вальдшнепов, 2-х куропаток и 58 зайцев. На мою долю пришлось: 1 дикая коза, 1 фазан, 1 куропатка и 7 зайцев».

И ведь в этих охотах Тургенева главное то, что он не «добывал» зверя и птицу, а именно «убивал» их.

Вот Фет с Тургеневым в очередной раз возвращаются с охоты: «Нельзя не вспомнить с удовольствием о наших обедах и отдыхах после утомительной ходьбы. С каким удовольствием садились мы за стол и лакомились наваристым супом из курицы, столь любимым Тургеневым, предпочитавшим ему только суп из потрохов». Блин! Но если ты любил суп из курицы, то зачем убивал столько дичи, не дав добыть её тому, кто её съел бы? Почему курей не выращивал??

Кстати, Фет — сын помещика, родившийся и живший в деревне, пишет о себе: «Смешно сказать, что, покинув на четырнадцатом году родительскую кровлю, я во всю жизнь не имел ни случая, ни охоты познакомиться хотя отчасти с подробностями сельского хозяйства». Охоты он не имел познакомиться с тем, за счёт чего жил! А почему? Сельское хозяйство что — менее интересно, нежели бессмысленное убийство дичи?

А Тургенев, как и Толстой, вообще по своему положению изначально был крупным помещиком и при этом никак и никогда не занимался собственным хозяйством. Вот его письмо Фету 31 марта 1867 года:

«В 11 1/2 лет я получил — 122,000 руб. сер.!

Из них капитальной суммы — 62,000 руб. сер.!!

Доходной суммы — 60,000 руб. сер.!!!

Что составляет в год — 5,500 руб. сер.!!!!

Я нахожу, что с имения в 5,500 десят., из коих 3,500 совершенно свободны, этот доход слишком мал!!!!

Так как притом имение в упадке, скота нигде нету, и брат получает до 20,000!!!!! — Дяде 76 лет!!!!!! — я решился взять другого управляющего!!!!

…Я сегодня уезжаю в Петербург (где останавливаюсь у Боткина), а в понедельник в Баден… Когда вас ждать? Поклонитесь от меня вашей жене, крепко жму вам руку. Ваш Ив. Тургенев».

Как видите, какое тут, к чёрту, сельское хозяйство, если интеллигента Тургенева Баден-Баден ждёт? И всей работы по хозяйству, по мысли Тургенева, не много — надо найти такого управляющего, чтобы ленивого Тургенева не обманывал!

Лев Толстой тоже был тот ещё сельский хозяин. Вот Фет передаёт рассказ о Льве Николаевиче Толстом его брата, Николая Николаевича:

«На расспросы наши о Льве Николаевиче граф с видимым наслаждением рассказывал о любимом брате: „Лёвочка, говорил он, усердно ищет сближения с сельским бытом и хозяйством, с которыми, как и все мы, до сих пор знаком поверхностно. Но уж не знаю, какое тут выйдет сближение: Лёвочка желает всё захватить разом, не упуская ничего, даже гимнастики. И вот у него под окном кабинета устроен бар. Конечно, если отбросить предрассудки, с которыми он так враждует, он прав: гимнастика хозяйству не помешает; но староста смотрит на дело несколько иначе: придешь, говорит, к барину за приказанием, а барин, зацепившись одною коленкой за жердь, висит в красной куртке головою вниз и раскачивается; волосы отвисли и мотаются, лицо кровью налилось, не то приказания слушать, не то на него дивиться“».

Висеть на турнике вверх ногами и давать распоряжения по хозяйству — это оригинально! Строго говоря, граф Лев Толстой, как следует и из иных эпизодов воспоминаний Фета, мужчина был с приличной придурью. Вот дам длинный эпизод с приглашением графа на охоту на медведя.

«Когда охотники, каждый с двумя заряженными ружьями, были расставлены вдоль поляны, проходившей по изборождённому в шахматном порядке просеками лесу, то им рекомендовали пошире стоптать вокруг себя глубокий снег, чтобы таким образом получить возможно большую свободу движений. Но Лев Николаевич, становясь на указанном месте, чуть не по пояс в снег, объявил отаптывание лишним, так как дело состояло в стрелянии в медведя, и не в ратоборство с ним. В таком соображении граф ограничился поставить своё заряженное ружьё к стволу дерева так, чтобы, выпустив своих два выстрела, бросить своё ружьё и, протянув руку, схватить моё. Поднятая Осташковым с берлоги громадная медведица не заставила себя долго ждать. …Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но, вероятно, промахнулся, так как в клубе дыма увидал перед собою набегающую массу, по которой выстрелил почти в упор и попал пулею в зев, где она завязла между зубами. Отпрянуть в сторону граф не мог, так как неотоптанный снег не давал ему простора, а схватить моё ружьё не успел, получивши в грудь сильный толчок, от которого навзничь повалился в снег. Медведица с разбега перескочила через него. …Но в ту же минуту он увидал над головою что-то тёмное. Это была медведица, которая, мгновенно вернувшись назад, старалась прокусить череп ранившему её охотнику. Лежащий навзничь, как связанный, в глубоком снегу Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление, стараясь по возможности втягивать голову в плечи и подставлять лохматую шапку под зев животного. Быть может вследствие таких инстинктивных приёмов, зверь, промахнувшись зубами раза с два, успел только дать одну значительную хватку, прорвав верхними зубами щеку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба. В эту минуту случившийся поблизости Осташков, с небольшой, всегда, хворостиной в руке, подбежал к медведице и, расставив руки, закричал своё обычное: „Куда ты?!“ — услыхав это восклицание, медведица бросилась прочь со всех ног, и её, как помнится, вновь обошли и добили на другой день».

Ну, что тут скажешь? Даже в условиях риска для жизни лень было Толстому снег утоптать, а мы требуем с него, чтобы он сельским хозяйством занимался.

Так что от таких владельцев земли невозможно узнать ничего путёвого о сельском хозяйстве того времени. У них одна была проблема — нанять в управляющие немца или швейцарца, чтобы те содрали с русских крестьян три шкуры и обеспечили этим землевладельцам кучерявую жизнь во Франции.

Правда, в воспоминаниях Фета есть и два момента, которые, спасибо Фету, заставили меня несколько иначе взглянуть на как бы донельзя понятные моменты истории.

Без использования талантов

В родовой усадьбе отца Фета был крестьянский 12-летний мальчик, обладавший исключительным зрением — «глазастый». Фет приводит три действительно удивительных примера, когда этот мальчик в реке или в лесу, просто пройдя примерно по тому маршруту, по которому шёл человек, потерявший мелкую вещь типа золотой запонки, очков или застёжки к портсигару, эту вещь находил в воде, в кустах, в траве. Крестьяне использовали мальчишку для поиска случайно утерянных вещей; вот от крестьян и помещики знали и использовали это свойство паренька.

И эта куча дворян, знавшая о таком свойстве некоторых людей, никак не видела в этом какой-либо иной пользы, кроме бытовой. А ведь это было исключительное свойство для армии — это талант для разведчика, или артиллерийского наблюдателя, или командира батареи — «стреляющего».

Время от времени пишу о разнице между мужчинами и женщинами, и привожу в пример рассказы Героя Советского Союза, лучшего аса Корейской войны, сбившего 23 американских самолёта, — в те годы командира 196-го истребительно-авиационного полка полковника Е.Г. Пепеляева. (В Корейской войне лучший американский ас капитан Макконел сбил 16 советских, китайских и корейских самолётов, а второй ас США капитан Джабара сбил 15, и его, кстати, тоже сбил Пепеляев.) Евгений Георгиевич так описывает причину успехов его полка.

«Был в полку лётчик капитан П. Гриб, который раньше всех обнаруживал противника, будь то один самолёт, пара или группа. Если во время полёта самолет капитана Гриба начинал „дергаться“ в строю, то есть выходить немного вперёд или немного отставать, — значит, капитан видит цель. Спрашиваешь:

— Где противник?

П. Гриб высоким, слегка приглушённым голосом отвечает:

— Справа (слева), выше (ниже), впереди группа (четвёрка) „Сейбров“.

Капитан Пётр Гриб был хорошим, добрым человеком. Участник Великой Отечественной войны, он честно тянул свою лямку, никогда не отказывался от боевых вылетов».

А увидев американцев первым, Пепеляев мог выбрать направление атаки и первым внезапно атаковать, нанеся американцам потери и вызвав у них панику. В книге о тактике истребительной авиации «в боевых примерах» из опыта Великой Отечественной войны прямо говорилось, что для успеха в бою в вылетающей на задание группе истребителей обязан быть как минимум один лётчик с хорошим зрением и минимум один забияка — лётчик, который не заробеет первым броситься на врага и этим увлечёт за собою остальных. (Иначе они заробеют от неизвестности исхода боя и не решатся его начать.) В Корейской войне в полку Пепеляева забиякой был сам Пепеляев, а лётчиком с очень острым зрением — П. Гриб.

Но почему армия ни тогда — во времена этого штаб-ротмистра Фета, — ни по сей день не выявляет среди призывников людей с таким зрением, чтобы использовать их максимально эффективно? Это вопрос. Почему ни на что, кроме роста и общего здоровья призывников, не обращается внимания? Почему таланты призывников оставались и остаются без использования?

Повторю, для обычного читателя это вопрос, скорее всего, сложный и непонятный, но я и начал с того, что, много написав о военном деле, я сам никогда не обращал внимания на то, что армия не стремится комплектовать себя с учётом талантов. Причём не только в СССР или России.

И второй момент, навеянный воспоминаниями Афанасия Фета. Этот пример уже попроще. Разъединение и ограбление свободой

Уже много веков в России в тех или иных районах в среднем каждые 6–7 лет случались неурожаи и длились они в среднем два года, в это время крестьяне тех областей, где были неурожаи, разумеется, страдали.

Но вот те случаи последствий неурожаев в России, когда число голодающих начало достигать 40 миллионов человек и сопровождалось массовыми смертями и которые историки называют «голодом», начались после отмены крепостного права и продолжались чуть ли не сто лет до самой коллективизации сельского хозяйства в ХХ веке. Скажем, в том же XIX веке страшнейший голод был в 1873, 1880, 1883 годах, но особенно сильным был голод 1891 года, когда умерло только русских около 2-х миллионов человек («инородцев» тогда не считали). Голод 1900–1903 годов снова охватил 40 миллионов, и снова умерло только взрослых около 3 миллионов, в 1911 году голодало 30 миллионов и умерло 2 миллиона взрослого населения.

А это, согласитесь, как-то дискредитирует сам факт освобождения крестьян в 1861 году, поскольку получается, что, будучи в крепостной зависимости, крестьяне были на самом деле гораздо более защищены, чем освобождённые.

И как это объяснить?

Ещё необсуждаемый штрих к вопросу об освобождении крестьян. Слёзные вопли о «русских крестьянах-рабах» и о необходимости их освобождения всегда неслись с Запада (ещё Наполеон нёс на своих знамёнах освобождение русских крестьян от крепостной зависимости) и сверху, в общем — от «культурного класса» России. Точно так же, как в конце 80-х — начале 90-х годов ХХ века от этих «культурных» неслись аналогичные вопли о «рыночных отношениях».

Смотрите, Россия и до освобождения крестьян славилась множеством бунтов. Крестьяне могли бунтовать из-за повышения подати, из-за взыскивания недоимки, из-за какой-нибудь «неправильной» иконы, против произвола власти или помещика (кстати, не в большую диковинку было и вырезать всю семью помещика-крепостника), но никогда не было крестьянских бунтов с требованием освободить крестьян от крепостной зависимости как от таковой. Как никогда не было требований от промышленности и сельского хозяйства СССР ввести в стране «рыночные отношения» и ликвидировать плановое народное хозяйство.

Вся гадость России всегда пёрла сверху и от интеллигенции — от праздных болтунов, от московско-петербургских «культурных» уродов.

Но вернёмся к голоду. Почему при крепостном праве в России не было случаев масштабного голода в том же XIX веке, хотя развитие производительных сил на селе (транспорта и сельхозмашин) стало выше после отмены крепостного права? Как объяснить, что в России голод стал сопровождать прогресс в сельском хозяйстве?

И Фет, совершенно не акцентируя на этом внимания, рассказывая о темах споров с Тургеневым во Франции, пишет: «Принимая в земледельческом государстве мерилом общего благосостояния зерновой хлеб, невозможно не сознаться, что до шестидесятых годов отсутствие у крестьянина двух — трёхлетнего запасного одонка, обеспечивающего, помимо сельского магазина, продовольствие семьи на случай неурожая, — было исключением; тогда как в настоящее время существование такого одонка представляет исключение». Вот за этот довод Фета в споре и «зацепился глаз».

(Одонок — это сложенная из снопов кладь хлеба с острым навершием, и тут нужно пояснить, что для длительного хранения хлеба — на год или более — его лучше всего хранить в колосе — в снопах, поэтому и одонок складывался необмолоченным хлебом в снопах. И раз у крестьянина одонки были, значит, крестьянин хлеб оставил для длительного хранения.)

И Фет в этой цитате утверждает, что до отмены крепостного права крестьяне имели страховой запас хлеба на случай засухи и прочих неурожаев в каждой семье. В каждой! И, если я правильно понял Фета, крестьяне имели этот запас на два-три года, да ещё имели и общий для всего села запас хлеба на случай того же неурожая, хранившийся в «сельском магазине» — общем складе, общем амбаре. (В некоторых областях предпочитали иметь не запас хлеба, который трудно хранить, а запас денег в обществе для покупки хлеба в случае неурожая.)

Так откуда при такой подстраховке быть голоду? Неурожаи были и до отмены крепостного права, но голода не было, поскольку в случае неурожая крестьяне использовали собственные и общественные страховые запасы хлеба.

А после отмены крепостного права всё это вдруг исчезло, и каждый неурожай начал вызывать голод. Вот тут и возникает вопрос: почему крестьяне перестали делать страховые запасы хлеба?

А из-за пакостных свойств русского народа (может, и другие народы не лучше, но не о них речь). В целом русский народ будет безропотно нести общественные тяготы, если их несут все одинаково. Все! И одинаково! И одновременно множество народу в отдельности будет искать, как от этих тягот уклониться, — как ухватить халявы и поживиться за счёт общества. Такие умники ещё и гордиться будут — вон они какие умные! А остальные — лохи! И остальным, само собой, обидно было быть лохами.

Я просто подтвержу это запомнившимся с юности опытом. В 1972 году был я на преддипломной практике в Челябинске на ЧМЗ. Практика была больше двух месяцев, и я, естественно, устроился работать на этот же завод. Из-за плохого зрения к печам меня не взяли, а поставили работать на шихтовый двор цеха № 6 шихтовщиком. В мою задачу входило разгрузить прибывающие платформы с ферросплавами, для чего нужно было зацепить стропами крана и снять с платформ короба с ферросплавами, поставить на платформы пустые короба и выполнять прочую похожую работу подкранового рабочего (стропальщика). Я был сдельщик, а операции по разгрузке платформы стоили довольно дёшево.

Была и более тяжёлая, хотя и хорошо оплачиваемая работа — загрузить флюсами и ферросплавами мульды — стальные короба метра 1,5 в длину и примерно 0,6Ч0,6 в сечении. Мульды специальная мульдозавалочная машина подавала в окно электросталеплавильной печи и там переворачивала. Загружать мульды надо было лопатой. С флюсами (известью, песком, флюоритом) проблем не было — они лёгкие и лопатой брались хорошо. Ферросилиций тоже лёгкий и тоже грузился без проблем. А вот с безуглеродистым феррохромом, металлическим хромом и ферромарганцем дело обстояло паршиво — куски этих ферросплавов очень тяжёлые, с острыми краями. В закромах с этими ферросплавами даже по стальному полу подсунуть лопату под эти куски было практически невозможно. Приходилось ковырять их лопатой по одному куску или, если они были более-менее крупными, вообще грузить руками. А если печи начинали плавить нержавеющую сталь, то подать на них за смену нужно было тонн 10–15 безуглеродистого феррохрома. Тогда к концу смены устаёшь страшно.

Но мне ещё в первый день, когда я только учился, показали эффективный приём. Короба, в которых завозили ферросплавы, состояли из двух шарнирно соединённых половин. Когда цепляешь за верхние серьги у шарниров и кран короб поднимает, то груз давит на днище короба и не даёт ему раскрыться, а когда цепляешь за нижние боковые серьги, то кран, выбирая стропы, сначала раскрывает короб, и содержимое остаётся на полу. Так вот, если был короб с феррохромом ещё не вываленный в закром, то нужно было составить вместе штук 6 мульд, поставить на них сверху короб и дать крановщику осторожно его открыть. Феррохром в образовавшуюся в коробе щель просыпался в мульды, а если остаток феррохрома ещё оставался в коробе, то стропы снова цеплялись за верхние серьги, кран тянул, короб снова закрывался и этими остатками феррохрома можно было загрузить очередную порцию мульд. Проблема, однако, была в том, что полные короба с феррохромом редко оставались неразгруженными в закром, поскольку железнодорожники не забирали платформы, если они не были уставлены пустыми коробами. Придёт платформа с 10–12 коробами, один используешь для облегчения себе работы, а остальные приходится разгружать в закром, чтобы отправить платформу.

И вот однажды приходит платформа с феррохромом, но я не стал его вываливать в закром, а обежал весь цех, собрал все пустые короба, однородный материал ссыпал из одного неполного короба в другой и т. п., выполнив кучу бесплатной работы, но загрузил платформу пустыми коробами и отправил её. А полные короба феррохрома выставил рядком, один разгрузил в мульды своей смены, а остальными любовался, предвкушая, как шихтовщики всех смен суток на 3–4 облегчат себе работу.

Прихожу на следующий день и вижу — все мои короба разгружены в закром, причём так, что феррохром вывалился в проход и теперь его брать из закрома чрезвычайно тяжело. А пустые короба стоят аккуратненьким рядком. То есть мой сменщик облегчил себе работу, разгрузив один короб в мульды, а остальные разгрузил, подлец, в закром — позарился, сволочь, на те копейки, которые стоила эта разгрузка! Мне было обидно до слёз, я бы тогда потерял веру в человечество, если бы уже не знал, что человечество — это штука достаточно сложная.

Поэтому для того чтобы понять, как это было со страховым запасом хлеба после отмены крепостного права, и к бабке ходить не надо. Просто один какой-то ушлый решал, что в случае голода соседи ему помогут, а он может свой страховой запас продать и на вырученные деньги купить бабам дополнительные юбки, а себе — водки. И моментально всё село обезумело — а мы что, дураки? Лохи?? И пошло-поехало! Все стали продавать страховые запасы, перестали пополнять хлеб в сельском магазине. Это было безумие, которое потом повторилось в «голодомор», когда украинские крестьяне и казачество массово вырезали волов — то, на чём они пахали. «Поднятую целину» перечитайте, если не верите.

А почему крестьяне не боялись голода? Так ведь «все»! «Все» для русского — это волшебное слово: если «все не боятся», то зачем самому бояться? И после отмены крепостного права крестьяне бесстрашно уничтожили собственные страховые запасы хлеба. И пошёл голод за голодом.

А как же помещики и прочая интеллигенция на селе? Они же видели уничтожение страховых запасов хлеба у крестьян, почему же не били в колокола?

А по тем условиям это уничтожение крестьянами страховых запасов было крайне выгодно помещикам, у которых ведь всё равно оставались запасы хлеба при любых неурожаях. Теперь ссужая этим хлебом оголодавших крестьян, помещик заставлял их за бесценок на себя работать (техника этого насилия над крестьянами хорошо описана Энгельгардтом в «Письмах из деревни»). А видя пример помещиков, подобные операции начали проводить и богатые бессовестные крестьяне, которые после отмены крепостного права появились, получив кличку «кулак». Заметьте, и при крепостном праве было множество рачительных, богатых крестьян, были крепостные-миллионеры, но не было такого понятия — «кулак», не было тех, кто эксплуатировал (заставлял работать на себя за бесценок) своих односельчан.

Итак, развивались техника и технология сельского хозяйства, а голодные годы в России шли своей чередой. И ведь понятное дело, что голод не прекращался потому, что он был выгоден тем же Тургеневу или Толстому — голод давал возможность их управляющим за бесценок нанимать крестьян, чтобы обеспечивать тому же Тургеневу тупое препровождение времени во Франции.

Но почему же при крепостном праве не было голода? А потому, что помещики заставляли крестьян иметь страховые запасы, заставляли крестьян быть богатыми, поскольку количеством сильных крестьян определялось богатство самого помещика, и помещику не было никакого резона видеть, как умирают его крестьяне от голода или мучаются от недоедания.

В соответствующем разделе книги Милова Л.В. «Великорусский пахарь» можно в обилии прочесть указания помещиков старостам типа: «Всем людям и крестьяном друк за другом прилежно смотреть, ежели кто не радея о себе станет в домашнем деле, в работе, в смотрении дому и скота своего ленитца, долго спать, лакомить, мотать, пьянствовать, отлучатца без ведома, с недобрыми людьми знатца, воровать, грабить и не проча себе хлеб, скот, одёжу и протчее своё, в чём ему самому нужда, тайно продавать… тот час ему самому говорить и унимать и прикащику с старостою сказать…», «а им тово плута жестоко высечь». «Есть ли ж паче чаяния, в случае недорода хлеба или в дороговизне, должен всякий прикащик у крестьян весь хлеб собственный их заарестовать и продавать запретить, дабы они в самую крайнюю нужду могли тем себя пропитать». Или вот помещик требует, чтобы по сравнению с тем, что его крепостные крестьяне вспашут и посеют ему, на себя бы эти крестьяне вспахали в два раза больше: «против того вдвое, не отговариваясь тем, что посеять нечем или не на чем пахать, понеже на то им определяется ссуда. И тако всеми мерами ленивцев принуждать и накрепко того за ними смотреть». Или вот фельдмаршал граф Румянцев даёт указания управляющему своих имений: «За нерачительными о себе крестьянами… накрепко смотреть, чтоб оные земель своих без посеву не покидали, или исполу посторонним не сеяли и в протчем дом свой не разоряли».

Каким бы ленивым ни был сам помещик, но даже от помещика-дурака здравый смысл требовал уберечь своих крепостных крестьян от голода. Да, на строгость и даже жесткость помещиков крестьяне всегда жаловались (как же жить без этих жалоб на начальство?), но этой же жестокости и радовались, поскольку эта жесткость помещика предназначалась ленивым и тем хитрованам, которые желали бы не быть «как все», в том числе и в деле создания страховых запасов хлеба. Помещик определял единство своих крестьян, и благодаря помещику-крепостнику крестьяне были гораздо более едины в борьбе и с природными трудностями, и с житейскими.

Шли годы, шли десятилетия, российская интеллигенция сбор средств в помощь голодающим сделала своим главным занятием, демонстрирующим её любовь к народу. Вот и Лев Толстой в 1891 году большую статью об этом написал, прямо повесть, — «О голоде», — в которой славил тех, кто помогал голодающим, кто открывал общественные столовые; лично подсчитал Лев Николаевич, сколько хлеба и картошки надо в среднем на одного голодающего, указал правительству, что нужно делать, — как же без этого? А описывал граф голод чуть ли не под Москвой, в Тульской губернии — там, где и его имение находилось. Вот только о страховых запасах хлеба, как у крестьян, так и в обществах, Толстой в этой статье промолчал! И, разумеется, промолчал «матёрый человечище» о том, что он лично, как помещик этой губернии, сделал для того, чтобы предотвратить голод как таковой. Хотя бы так предотвратить, как это делалось до отмены крепостного права.

Вот и получается (как это ни странно звучит), что освобождение крестьян образца 1861 разъединило их, а разъединив, сделало крестьян бессильным перед их ограблением. Можно сказать, что в 1861 году крестьян освободили, чтобы удобнее было безнаказанно грабить.

Никто не спорит с тем, что крепостное право в XIX веке себя отжило и паразитов-помещиков в любом случае надо было земли лишать (что потом и сделали большевики), но узнавать, как освобождать русских крестьян, нужно было не у Вольтера, не в досужей болтовне на французских курортах, а у самих крестьян.

Но русские крестьяне на отдых во Францию не ездили, петербургские салоны не посещали, посему свободолюбивая русская интеллигенция до чего смогла додуматься умишком своим хилым, до того и додумалась, и то от царя и требовала.

Ну а голод… Зато свобода!

В плане этой темы интересно, что когда большевики начали реализовывать свою грандиозную цель, благодаря которой они пришли и удержались у власти, — «Земля — крестьянам!», то не умничали, а приняли проект, разработанный социалистами-революционерами, а те тоже не умничали и опёрлись на 242 крестьянских наказа о том, как крестьяне видят справедливость в этом вопросе. И в этом вопросе у большевиков никаких проблем не было — они не оставили белым в земельном вопросе никаких шансов.

Но большевикам это впрок не пошло. Когда принимали решение о коллективизации, то её детали разработали умники из Москвы. В результате, и поэтому тоже, коллективизация прошла с большим скрипом.

Ну, а уродство перестройки противно и вспоминать.

Какой вывод надо сделать?

Если вы решили облагодетельствовать жизнь и работу людей, то уберите сначала с информационного поля всех этих московских интеллигентствующих засранцев, которые немедленно выскочат со своим дебильным профессорским умствованием, и узнайте, как улучшить жизнь и работу людей непосредственно у тех, кто живёт, и кто работает.

* * *

Итак, дворяне изначально были нужны, как защитники России, но став паразитами, быстро выродились в класс паразитов, называющих себя «интеллигентами». И вот эта интеллигенция, скрывая свой паразитизм, начала активно прославлять себя, причём прославляя и наиболее гадких своих представителей с тем, чтобы люди не распространили подлость этих мерзавцев на всё паразитическое сословие.

По той же причине подобное прославление было принято и в военной среде. Особенно в военной среде.

Давайте рассмотрим конкретный пример.

Глава 3

Прославление недостойных

Эта глава получится очень большой, но дело в том, что я покушаюсь на славу человека, имя которого «отлито в граните» величайших отечественных полководцев (в СССР был даже создан полководческий орден его имени), хотя современные ему москвичи его ненавидели и презирали. Мало этого, я покушаюсь не на его общечеловеческую мораль, а именно на полководческую немощность — на то, за что его как бы и ценят. Речь идёт о фельдмаршале Михаиле Кутузове.

Кратко об источниках информации

Прочёл воспоминания генерала Ермолова, в которых высказан определённый скепсис как относительно необходимости сдачи Москвы французам в 1812 году, так и относительно полководческой деятельности самого Кутузова. Скепсис Ермолова показался мне убедительным, почему я и имел неосторожность высказаться по этому поводу в дискуссии у себя на сайте.

А дальше, ввиду необходимости отвечать на вопросы, я начал знакомиться с этой темой и пришёл к выводу, что события той двухвековой давности войны тоже являются неплохой иллюстрацией как к вопросу о роли военного сословия России в войнах, так и к вопросу замены истории пропагандой.

Поскольку на эти размышления меня подвиг Ермолов, то ещё раз упомяну о том, как надо пользоваться мемуарами. Немцы, по-моему, говорят, что нигде так не врут, как на охоте и войне. Это действительно так. И тем не менее мемуары являются важным источником фактов. Просто нужно смотреть, что именно в мемуарах можно считать фактом.

Во-первых, как и в любом ином случае, необходимо образно представлять описываемые события — прожить их в уме. Тогда, как только появится ложь, у вас в уме картинка событий прервётся: вы не сможете себе её представить и засомневаетесь — а так ли всё было? В таком случае надо пытаться подтвердить или опровергнуть этот факт из других источников.

Во-вторых, надо смотреть на отношения самого мемуариста к описываемым им событиям — насколько они его прославляют или унижают, насколько он заинтересован именно в таком описании? Если он заинтересован, то надо искать и другие источники, поскольку это может быть и просто ложь, а чаще всего тенденциозное (далеко не полное) изложение факта.

К примеру, образцом нагло-хвастливой и настолько же глупой лжи являются мемуары Г. Жукова, их достаточно честная противоположность — мемуары К. Рокоссовского. Однако и у Рокоссовского есть моменты (один момент, по крайней мере, я знаю), когда в принципе честно изложенное событие, украшающее Рокоссовского, при наличии дополнительных сведений выглядит уже не так красиво. Скажем, да, Рокоссовский выбил немцев из данного города, однако ведь он хотел не просто выбить, а окружить их и уничтожить, а вот это у него не получилось. Наверное, не получился этот замысел у Рокоссовского по объективным причинам, но он всё же обязан был бы упомянуть об этом, а не просто промолчать, делая вид, что так и было задумано.

Вот по этим двум критериям и стоит оценивать мемуариста, но особенно по его нейтральности к описываемым фактам, по его личной незаинтересованности в их искажении. Воспоминания Ермолова

Теперь о мемуарах Ермолова. С учётом сказанного выше они вызывают доверие. Надо сказать, что Ермолов был человеком остроумным, легко изобретающим каламбурчики, мигом становившиеся известными в армии (и ставшие историческими анекдотами) и не прибавляющие ему симпатий у героев этих каламбуров. Не прибавляющие потому, что, как мне кажется, Ермолов был тот, о котором народ говорит: «Ради красного словца не пожалеет и отца».

К примеру, когда его высочайший шеф Аракчеев сделал ему, тогда подполковнику, замечание о худобе лошадей в его конно-артиллерийской роте, Ермолов (уже обиженный в чинах, о чём Аракчеев знал), надо думать, с невинным видом ответил согласием с начальником и посетовал, что судьба русского офицера часто зависит от скотов. Это остроумно, но, должен сказать, в отношении Аракчеева, беззаветно служившего даже не царю, а прямо России, это было несправедливо.

Или, скажем, вернувшись из штаба Барклая-де-Толли, в котором начальником канцелярии служил офицер по фамилии Безродный, Ермолов с грустью сообщил, что в штабе одни немцы, немцы, немцы и всего один русский, да и тот безродный. Это, конечно, смешно, но, по сути, и это было не так. Я тут наткнулся на список чинов штаба 1-й Западной армии, которой командовал Барклай-де-Толли: так вот, на июнь 1812 года начальником штаба у Барклая был генерал-лейтенант Лавров, генерал-квартирмейстером был генерал-майор Мухин, дежурным генералом был полковник Кикин, начальником артиллерии был генерал-майор Кутайсов и только начальником инженеров был генерал-лейтенант Трузсон.

Кстати, об этих каламбурах сам Ермолов в мемуарах не сообщает, видимо, к старости начал их стыдиться. Более того, сетуя на нерасположение к нему Аракчеева, ни словом не опорочил его (хотя и ни разу не похвалил), а у Барклая-де-Толли он был начальником штаба и с глубоким уважением пишет о нём, как о храбрейшем генерале и хорошем специалисте.

Ермолов много служил под командою князя Багратиона, пишет о нём с восхищением его талантом и мужеством, неоднократно указывает на его огромную роль в Армии. Кроме этого, с одной стороны, показывает, насколько Багратион мог пренебречь мнением о себе у начальства: «Приезжает дежурный генерал-майор Фок и с негодованием спрашивает князя Багратиона, отчего отступает он, не имевши приказания, тогда как армия не успела ещё расположиться в укреплениях? Неприятно было князю Багратиону подобное замечание от г. Фока, который только не в больших чинах известен был смелым офицером и далее нигде употреблён не был. Князь Багратион повёл его в самый пыл сражения, чтобы показать причину, понуждающую к отступлению и в глазах его приказал идти вперёд. Не прошло пяти минут, как генерал Фок получил тяжёлую рану, и мы преследованы до самых окопов».

С другой стороны, Ермолов не только упоминает в числе достоинств князя умение понравиться начальству, но и показывает, как тонко Багратион умел это делать:

«В продолжение пребывания армии в Ольмюце около Вишау происходили небольшие перестрелки. Князь Багратион, заметив, что неприятель мало имеет в городе пехоты, но более кавалерии, приказал шефу Мариупольского гусарского полка генерал-майору графу Витгенштейну расположиться при выездах из оного, так чтоб неприятель не мог уйти, а пехоте приказал атаковать город. Кавалерия неприятельская вырвалась с малою весьма потерею, и граф Витгенштейн не успел ничего сделать. Оставленную его пехоту, с небольшим сто человек, взял в плен находившийся в авангарде генерал-адъютант князь Долгорукий (Пётр Петрович). Дело представлено было гораздо в важнейшем виде, и князь Багратион, как ловкий человек, приписал успех князю Долгорукому, который, пользуясь большою доверенностию государя, мог быть ему надобным».

Кутузов тоже входил в число тех, кто «ласково» относился к Ермолову, и, строго говоря, у Ермолова не было никого основания порочить Кутузова, скажем, он пишет: «В Ольмюце нашёл я инспектора всей артиллерии графа Аракчеева, в том же могуществе при государе, с тем же ко мне неблагорасположением, не взирая на лестное свидетельство главнокомандующего на счёт мой». То есть Кутузов был высокого мнения о Ермолове ещё в 1805 году, когда Ермолов был всего лишь подполковником. В свою очередь, Ермолов восхищался тем, как Кутузов в Австрии уводил свою слабую армию от преследовавшего её Наполеона. Но у Ермолова возникают сомнения в действиях Кутузова в войне 1812 года, и эти сомнения так просто со счетов не сбросишь.

Ещё немного о мемуарах Ермолова. Он скромен и своих подвигов не восхваляет, и всегда пишет о них как бы о само собой разумеющихся. Вот его собственное описание его роли о битве под Прейсиш-Элау.

Пара слов об обстановке. В этой битве у командовавшего русскими войсками Беннигсена и так было меньше сил, чем у командующего французской армией Наполеона, кроме того, к началу битвы ещё не подошёл к левому флангу русской армии союзный корпус немецкого генерала Лестока. Наполеон, не давая Лестоку соединиться с русской армией, атаковал левый фланг Беннигсена, настал критический момент, потери были велики, уже был тяжело ранен участвовавший в битве Барклай-де-Толли, всё висело на волоске. А Ермолов об этом вспоминает так:

«Посланная туда 8-я дивизия отозвана к центру, где необходимо было умножение сил; резервы наши давно уже были в действии. Итак, мне приказано идти туда с двумя конными ротами. Дежурный генерал-лейтенант граф Толстой махнул рукою влево, и я должен был принять сие за направление. Я не знал, с каким намерением я туда отправляюсь, кого там найду, к кому поступаю под начальство. Присоединив ещё одну роту конной артиллерии, прибыл я на обширное поле на оконечности левого фланга, где слабые остатки войск едва держались против превосходного неприятеля, который подвинулся вправо, занял высоты батареями и одну мызу почти уже в тылу войск наших. Я зажёг сию последнюю и выгнал пехоту, которая вредила мне своими выстрелами. Против батарей начал я канонаду и сохранил место своей около двух часов. Тогда начал приближаться корпус генерала Лестока, в голове колонны шли два наши полка, Калужский и Выборгский, направляясь на оконечность неприятельского фланга. Против меня стали реже выстрелы, и я увидел большую часть орудий, обратившихся на генерала Лестока. Я подвигал на людях мою батарею всякий раз, как она покрывалась дымом, отослал назад передки орудий и всех лошадей, начиная с моей собственной, объявил людям, что об отступлении помышлять не должно. Я подошёл почти под выстрелы и всё внимание обращал на дорогу, лежащую у подошвы возвышения, по которой неприятель усиливался провести свою пехоту, ибо по причине глубокого снега нельзя было пройти стороною. Картечными выстрелами из тридцати орудий всякий раз обращал я его с большим уроном. Словом, до конца сражения не прошёл он мимо моей батареи, и уже поздно было искать обхода, ибо генерал Лесток, встретив умеренные силы, опрокинул их, обошёл высоту и батареи, которые неприятель, оставив во власти его, предался совершенному бегству, и мрачная ночь покрыла поле сражения. Главнокомандующий, желая видеть ближе действия генерала Лестока, был на левом фланге и удивлён был, нашедши от моих рот всех лошадей, все передки и ни одного орудия; узнавши о причине, был чрезвычайно доволен».

Вы в этом описании поймёте что-либо о роли Ермолова в этой битве? Да, он отрезал себе пути к отступлению, оправив лошадей в тыл с боевых позиций, но насколько его действия определили исход самой битвы? Да вроде, ничего особенного. А в энциклопедическом описании этой битвы написано: «Левый фланг Беннигсена медленно отступал к Кучиттену, оставляя в руках неприятеля опорные пункты своей обороны. Исправили положение меткий огонь 36 орудий на конной тяге под командованием Ермолова и 6000 человек из корпуса Лестока, которые прибыли на помощь войскам Остермана-Толстого. Вскоре на всём левом фланге французы были отбиты. На этом фактически битва при Прейсиш-Эйлау закончилась. До 21 часа продолжалась канонада с обеих сторон, но обессиленные и обескровленные войска больше не предпринимали новых атак». То есть Ермолов, благодаря своей инициативе и храбрости, сыграл ключевую роль в битве у Прейсиш-Эйлау и не мог не понимать этого. Но ведь из его воспоминаний это никак не следует!

Аналогичен его рассказ и о Бородинской битве, в которой его появление в решающий момент в ключевой точке боя тоже предотвратило разгром. В разгар битвы французы захватили ключевую позицию — батарею Раевского, а Ермолов в это время проезжал мимо, посланный Кутузовым для оценки обстановки на левом фланге. Поняв, что происходит, но не имея в своём распоряжении никаких сил, Ермолов подчинил себе всего один пехотный батальон и повёл его в атаку на французскую бригаду, захватившую батарею Раевского. Это был чистейшей воды акт отчаяния, поскольку и атаковать превосходящие силы французов надо было из невыгодного положения — снизу из лощины. Но спустившись в эту лощину, Ермолов нашёл там отсиживающимися три егерских полка! Ермолов и их подчинил себе, с ними атаковал и практически уничтожил французскую бригаду, отбив батарею. И нет бы ему написать о своих глубоких генеральских тактических замыслах, предшествовавших этому подвигу, а он пишет: «Внезапность происшествия не дала места размышлению; совершившееся предприятие не допускало возврата. Неожиданно была моя встреча с егерскими полками. Предприятие перестало быть безрассудною дерзостию, и моему счастию немало было завиствующих!»

Ермолов закончил доработкой свои «Записки» практически перед кончиной в 1861 году (опубликованы они были после его смерти). К этому времени не осталось в живых практически никого, кто бы мог опровергнуть написанное Ермоловым, казалось бы, Ермолов мог позволить себе что-то забыть и, к примеру, всю славу подвига боёв за батарею Раевского оставить себе. Но никого не забыл! «Три конноартиллерийские роты прибывшего со мною полковника Никитина много содействовали успеху. …Всюду, где есть опасность, находился главнокомандующий (1-й армией) военный министр (Барклай-де-Толли). Внимательно наблюдая за действиями, он видел положение моё, и, не ожидая требования помощи, прислал немедленно батарейную роту и два полка пехоты, так что под руками у меня было всё готово и всё в излишестве».

В своих «Записках» он предстаёт как своеобразный, не без, скажем так, странностей, но действительно герой-воин, которому на веку посчастливилось совершить такую массу военных подвигов, что ему не было необходимости что-то врать или как-то эти подвиги преувеличивать. А в целом мемуары Ермолова вызывают доверие вот этими качествами мемуариста — умён и честен!

Тем не менее и к сообщаемым Ермоловым фактам тоже не лишне присматриваться.

Генерал Беннигсен

Главным оппонентом Кутузова в вопросе оставлять Москву без боя или нет, стал генерал Беннигсен. И Беннигсен, пожалуй, один из главных потерпевших от той рекламы, которую создали Кутузову сначала высшая знать России, а потом и историки. Кроме этого, полагаю, что Беннигсена совершенно задвинули в тень ещё и по причине его немецкого происхождения. Вот немного подробностей об этом выдающемся русском полководце.

Беннигсен родом из Ганновера, вступил в ганноверскую армию в 14 лет, участвовал в Семилетней войне и к 28 годам был подполковником. Затем, с понижением в чине до майора, перешёл на русскую службу. Интересно, что через 15 лет после Беннигсена на русскую службы пытался поступить и Наполеон Бонапарт, но узнав, что принимают с понижением в чине, отказался. Беннигсен же к Бородинскому сражению уже 39 лет служил России, участвуя во всех её войнах.

Его упрекают в участии в убийстве Павла I и в том, что он, дескать, придворный интриган. Да, он участвовал в этом убийстве, но что это добавляет к его военной характеристике полевого генерала? Свидетельствует о его трусости?

Кстати, монархи очень не любят и не доверяют тем, кто участвовал в убийстве монарха, даже если эти люди убили предыдущего монарха, чтобы нынешний монарх взошёл на престол. Ведь если эти подданные убили одного, то могут убить и другого, не так ли? И участие в убийстве Павла I сильно повредило карьере Беннигсена в мирное время: Александр I, взошедший на престол после смерти Павла I, «в благодарность» отправил Беннигсена практически в ссылку в Вильно не на командную, а на военно-административную должность. И Беннигсен так никогда и не стал генерал-фельдмаршалом, хотя реальных заслуг перед Россией у него было поболее, чем у Кутузова.

Кстати, если говорить об интриганстве и о способностях втереться в доверие к монарху, то тут, пожалуй, сразу же приходит на ум именно Кутузов. Ведь именно Кутузов сумел возвыситься благодаря интригам при дворе, вернее, умению подольститься ко всем царям и заручиться поддержкой нужных вельмож при дворе. Именно Кутузов, в отличие от многих других генералов эпохи императрицы Екатерины II, скажем, того же Суворова, сумел удержаться в фаворе и при сумасброде Павле I — именно при нём Кутузов стал генералом от инфантерии. Его современник, генерал Маевский С.И., писал: «Никто лучше его не умел одного заставить говорить, а другого — чувствовать, и никто тоньше его не был в ласкательстве и провидении того, кого обмануть или обворожить принял он намерение…»

Возможно, и благодаря такому таланту даже позорнейшее поражение под Аустерлицем не стало для Кутузова фатальным — в 1812 году Александр I назначил главнокомандующим русской армией именно Кутузова, а не Багратиона или Беннигсена. Хотя, видимо, царь понимал превосходство Беннигсена перед Кутузовым, почему и назначил Беннигсена начальником Главного штаба при Кутузове. На царя сильно давили в пользу Кутузова, но об этом в конце.

Ведь на 1812 год Кутузов имел в войне с Наполеоном одно, очень позорное, поражение, а вот у Беннигсена был совершенно иной опыт войны с Бонапартом.

В кампанию 1806 года, командуя отдельным корпусом, Беннигсен нанёс первое поражение Наполеону под Пултуском. Правда, у историков к Беннигсену весьма особое отношение. Да что историки, сами Маркс с Энгельсом уверяют, что в бою под Пултуской Наполеона не было, а был только маршал Ланн. Но ведь это естественно — «города сдают солдаты, генералы их берут». Если бы французы победили, то и Маркс с Энгельсом записали бы эту победу Наполеону.

Ермолов был рядовым участником этого боя, ему, в принципе было совершенно всё равно, кто был во главе французов, но Ермолов наверняка расспрашивал пленных, чтобы узнать, кто именно ими командовал. Ермолов пишет:

«В тот же самый день, как при Голимине, произошло в Пултуске главное сражение. Наполеон, собрав все силы, за исключением бывшей кавалерии с принцем Мюратом, сблизился с генералом Беннигсеном, и сей, не имея возможности отступить, не подвергаясь крайней опасности, решился дождаться неприятеля. Наполеон употребил все усилия; войска, присутствием его ободрённые, действовали с возможною решительностию и бесстрашием. Уже ослабевали войска наши, ибо превосходство сил было на стороне неприятеля и победа очевидно склонялась в его пользу. Оттеснённые на некоторых пунктах, уже истощали они последние средства невыгодной обороны, но, по счастию, неприятель не мог противопоставить равного действия нашей артиллерии, ибо его за худыми дорогами оставалась назади, и сие одно не только могло продлить сражение, но в некоторых местах даже восстановить оное с большою для нас выгодою. Генерал Беннигсен непоколебим в твёрдости своей и самым отчаянным положением возбуждаемый, прибегнул к последним средствам, и резерву, состоявшему из двух пехотных полков, приказал ударить в штыки. Начальнику полков истолковано было, что от сего последнего усилия зависит спасение прочих войск, и полки бросились стремительно. Неприятель отступил, не устояв против штыков. Войска его, потеряв взаимную связь и не довольно будучи сильными остановить успехи в сем пункте, искали в скором удалении средства спасти от поражения разорванные части, и мгновенно часть лучшей позиции неприятеля была в руках наших. Клонившийся к самому вечеру день не допустил Наполеона поправить неудачу, ибо необходимо было некоторое время для приведения в порядок расстроенных войск, прежде нежели приступить к какому-либо предприятию. Итак, твёрдость генерала Беннигсена самое опасное положение обратила в победу совершенную. Отразить превосходные силы под личным Наполеона предводительством есть подвиг великий, но преодолеть и обратить в бегство есть слава, которую доселе никто не стяжал из его противников».

Беннигсен оставил записки о войне с Наполеоном в 1806–1807 году. Написал он их в 1810–1811 годах в виде писем своему сослуживцу, тем не менее война в Пруссии историками считается проигранной, а Беннигсен считается проигравшим генералом. И как Беннигсен в этих записках ни уверяет в своей объективности, но мы понимаем, что верить ему безусловно нельзя. Тем не менее сделаю несколько замечаний.

Если не знать, кто автор, то не поймёшь, что Беннигсен немец, настолько много у него гордости за русского солдата, высказанной вскользь, между прочим. К примеру: «Видно было, что наша пехота решилась в этот день оправдать мнение о её храбрости, которым она всегда пользовалась в Европе и которое могли некоторые неудачные дела предшествовавших кампаний поколебать только в глазах лиц, не знающих основательно русского солдата. … Неприятель, полагаясь на своё значительное численное превосходство, льстил себя надеждою, что наши войска не перейдут реку Алле без большого урона. Но когда он отважился на решительный удар, долженствовавший опрокинуть наши ряды, он сам был до того сильно отражён, что возымел ещё большее уважение к храбрости русского солдата, внушённой ему уже предшествовавшими сражениями. … Русская армия вела эту войну против страшного врага, который, заставив уже трепетать Европу, угрожал неприкосновенности нашей Империи и желал предписать сверху законы подобно тому, как он их предписал государствам юга. Русская армия рассеяла эти надежды Наполеона, сохранив вполне славу, честь и неприкосновенность русской Империи, тогда как в других войнах Наполеон только, так сказать, поражал армии неприятеля мимоходом, стремясь скорее занять столицу и овладеть государством».

Второе, Беннигсен говорит о своих ошибках, что для мемуариста чрезвычайная редкость! К примеру: «Дело под Фридландом началось с раннего утра. Оно разгоралось незаметно, без значительного пролития крови, против некоторых французских корпусов, мною выше поименованных. Честь нашей армии не дозволяла нам уступать им поле сражения. Добавлю к этому, что мы были притом в неведении о приближении всей французской армии.

Признаюсь охотно, по совести, что поступил бы лучше, избегнув совершенно этого столкновения. Это вполне от меня зависело, и я, конечно, остался бы верен моей решимости не вступать ни в какое серьёзное дело, разве что оно явилось бы необходимым для обеспечения дальнейшего движения нашей армии, если бы только ложные сообщения, которым подвержен всякий генерал, не ввели бы меня в заблуждение и если бы все показания пленных, схваченных в разное время и в различных местах, не свидетельствовали единогласно, что по ту сторону Фридланда находятся только корпуса маршалов Ланна и Удино и отряд Домбровского с иностранными полками, но что император Наполеон со всей армией двинулся по дороге к Кёнигсбергу». На самом деле разведка доложила точно, да только Наполеон имел свою разведку и как только узнал, что Беннигсен даёт бой у Фридланда, тут же повернул войска на Фридланд.

И, тем не менее, разумно брать у Беннигсена только то, что безусловно не может быть ложью, поскольку проверяется надёжными фактами.

Чем интересен Беннигсен? Он был генерал, способный презреть приказ начальника во имя победы. Под Пултуском он не имел права принимать бой, поскольку имел прямой приказ командующего отступить за Нарев. Но тогда не успели бы отойти оставшиеся русские войска. И он ведёт бой с Наполеоном, зная, что с ним будет, если он этот бой проиграет: «Положение, в котором я находился в день сражения, было для меня бесспорно тяжело и затруднительно. Я получил положительное приказание немедленно отступить в пределы наших границ; следовательно, я не должен был вступать в сражение. Какой же я подвергался личной ответственности, если бы имел несчастье претерпеть значительную неудачу? Печальные последствия поражения были бы поставлены мне в вину; основательные доводы, которые я мог бы привести в оправдание моего решения стойко ожидать неприятеля и остановить его хотя бы на один день, чтобы дать время нашим войскам, разбросанным по правому берегу Немана, достичь этой реки, — не послужили бы оправданием моего неповиновения, тем более, что могли мне доказать, что я имел ещё достаточно времени, чтобы перевести мои войска за Нарев по мостам, мною устроенным на этой реке. Но исход дня был в нашу пользу; меня настолько же одобрили, насколько в противоположном исходе меня порицали бы. Мой всемилостивейший монарх, чтобы выразить мне своё благоволение, удостоил пожаловать мне орден Св. Георгия 2-й степени, присоединив к этому ещё и подарок в 3.000 червонцев». Надо думать, что и царь не сомневался, кто именно командовал французами под Пултуском, раз Беннигсен был награждён орденом Св. Георгия II степени, ведь этой степенью за всю почти полуторастолетнюю историю ордена было награждено всего 125 человек.

Статистика боев Беннигсена с Наполеоном такова: если у Беннигсена были силы, примерно равные силам Наполеона, то Беннигсен либо выигрывал сражение, либо сводил его к ничьей, которая для активно действующего Наполеона была равносильна поражению. Один из моих комментаторов уверен, что в бою под Прейсиш-Эйлау Наполеон нанёс Беннигсену поражение. А в связи с чем так утверждать?

Прейсиш-Эйлау

На зиму 1807 года у Беннигсена главной задачей было защитить от французов Кёнигсберг и часть восточной Пруссии — единственную оставшуюся территорию прусского короля, союзника России. В январе 1807 года маршал Ней, командовавший силами французской армии на этом театре военных действий, пограбив округу и в связи с этим недовольный своими зимними квартирами, по своей инициативе двинулся вглубь восточной Пруссии по направлению к Кёнигсбергу. Главнокомандующий русской армией Беннигсен не мог оставить это без внимания — в Кёнигсберге находились главные склады союзнической армии. Поэтому русская армия немедленно снялась с зимних квартир, и Беннигсен начал маневрировать, стремясь атаковать французов по частям, но Ней, неся потери, всё же уклонялся от главного боя. В Варшаве Наполеон, узнав о том, что русская армия вышла в поле, вначале выразил сильное недовольство Неем, однако ввиду морозной погоды, сделавшей дороги проходимыми, Наполеон решает окружить и разгромить армию Беннигсена.

Наполеон стягивает к месту события войска Великой Армии и старается сделать это в глубокой тайне (даже об отъезде Наполеона в войска сообщили как об обычной инспекционной поездке). Однако у Беннигсена чётко действовали все виды разведки, о чём он неоднократно упоминает; к примеру, он вспоминает: «От тайных своих агентов я узнал, что один из корпусов французской армии по-прежнему занимает зимние квартиры в окрестностях Остероде. …Самые точные и самые достоверные известия получались нами из Варшавы, исправно два раза в неделю, из весьма хорошего источника…». Войсковая разведка тоже действовала прекрасно: казаки неоднократно перехватывали французских курьеров, и Беннигсен знал планы французов. Итак, вся русская армия начала концентрироваться для боя близ Янково. И именно здесь Наполеон задумал маневр, с целью окружить и уничтожить русские войска.

Однако манёвр Наполеона успехом не кончился — его удар пришёлся по пустому месту, — Беннигсен разгадал опасность, поменял планы и начал отводить войска на соединение с ещё не подошедшим корпусом союзных пруссаков под командой генерала Лестока. Французы преследовали, отбиваемые русским арьергардом, которым командовали князь Багратион и Барклай-де-Толли. (Нужно восхититься Багратионом — во всех операциях той войны он командовал арьергардом, если наша армия отступала, и авангардом, если наступала. Непрерывно в боях!)

Бои арьергарда были тяжёлыми, Ермолов пишет: «Артиллерия во весь день была в ужасном огне, и если бы перебитых лошадей не заменяли гусары отнятыми у неприятеля, я должен был бы потерять несколько орудий. Конную мою роту, как наиболее подвижную, употреблял я наиболее. Нельзя было обойтись без её содействия в лесу, и даже ночью она направляла свои выстрелы или на крик неприятеля или на звук его барабана. Войска были ею чрезвычайно довольны, и князь Багратион отозвался с особенною похвалою. Урон наш во весь день был весьма значителен и, по крайней мере, равен неприятельскому. Против нас дрался корпус маршала Даву».

Наконец у Прейсиш-Эйлау Беннигсен решил принять бой.

Может и не стоило бы об этом писать, но предшествовавшие битве события выглядели уж очень по-русски. Ермолов, находившийся в арьергарде, так описал отвод войск с боями к Эйлау 26 января: «До одиннадцати часов утра дрались мы с умеренною потерею, но по дороге нашедши разбросанные бочки с вином, которые идущие при армии маркитанты оставляли для облегчения своих повозок, спасая более дорогой товар, невозможно было удержать людей, которых усталость и довольно сильный холод наиболее располагали к вину, и в самое короткое время четыре из егерских полков до того сделались пьяны, что не было средств соблюсти ни малейшего порядка. Они останавливались толпами там, где не надобно было, шли вперёд, когда нужно отступить поспешнее. Неприятель, приметив замешательство, нападал решительнее, охватывал по возможности более пространства, и не было в лесу тропинки, на которой бы не появлялся; в защиту пьяных надлежало употреблять артиллерию, и движения сделались медленнее. Храбрые генералы граф Пален и граф Ламберт употребляли кавалерию, заменяя их; но невозможно было отвести их назад, и мы теряли их во множестве и убитыми и пленными. Приближаясь к местечку Прейсиш-Эйлау, арриергард вышел на открытые места, и ему показана позиция, которая заслоняла собою местечко, позади которого на обширной равнине армия наша устраивалась в боевой порядок». На следующий день похмелья и произошла одна из славнейших битв русской военной истории.

Я не буду её описывать, просто несколько общих чисел. 70 тысяч французов атаковали 58 тысяч русских войск и 9 тысяч пруссаков, всего 67 тысяч. То есть силы были примерно равными. Французы потеряли 30 тысяч и 5 знамён, союзные войска знамён не потеряли, но и их потери исчисляются огромным по тем временам числом — 22 тысячи человек убитых и раненых (хотя Беннигсен подтверждает 18 тысяч). Участник битвы, французский маршал Ней, оценив потери сторон, воскликнул: «Что за бойня, и без всякой пользы!» Но это он сильно преуменьшал итог.

Интересен тактический замысел Беннигсена. Под Прейсиш-Эйлау у русской армии хорош был только центр позиции — просторное поле, удобное для атак кавалерии, и высоты, удобные для расположения артиллерии. А фланги были слабоваты. Но это ведь Наполеон, он мог не ударить по сильному центру, а бить по флангам. Что делать? Перед этой позицией центра и был город Прейсиш-Эйлау, а битва продолжалась два дня — с обеда 26 по ночь 27 января 1807 года. Вечером 26-го, когда Наполеон ещё не подтянул все силы, Беннигсен отчаянно дерётся за город, а ночью его оставляет. Зачем? Он поясняет: «…легко себе представить, что бы могло постичь нас, если бы неприятель, вместо того чтобы упорствовать в намерении своём прорвать наш центр, удовольствовался бы только ложными демонстрациями на центр и направил против нашего левого крыла все свои силы, совершенно бесполезно потраченные им против нашего центра». То есть он заманивал Наполеона в центр! И получилось! «Три неприятельские колонны (маршала Ожеро, Даву и Сент-Илера), при которых находилась также императорская гвардия, снова подвигались против нашего центра», — вспоминает Беннигсен, но он, видимо, не знал, что и Наполеон всю битву простоял на кладбище Прейсиш-Эйлау, лично руководя войсками в центре русской позиции. Почему именно здесь?

Прорыв в центре давал возможность и русским, и французам разделить армию противника, развернуть вправо или влево войска и уничтожить какой-либо фланг противника полностью — одержать оглушительную победу. Весь вопрос был в том, силён ли центр у противника? Стоит ли наносить главный удар в центре? И тем, что Беннигсен как бы отчаянно дрался за Прейсиш-Эйлау, а потом бросил его, показало Наполеону, что у Беннигсена здесь недостаточно войск, следовательно, прорыв русской армии в центре был возможен. Наполеон «купился» на этот тактический обман, нанёс главный удар по центру и далее последовало:

«Генерал Дохтуров выслал им навстречу генерала Запольского с колонной из резерва. Она развернулась, и оба фронта очень близко подошли друг к другу, поддерживая беспрерывный огонь. Заметив, что неприятель остановился, генерал Запольский ударил в штыки, смял его и преследовал на значительное расстояние. Эта колонна французов потеряла очень много людей убитыми и ранеными. Кроме того, она лишилась орла и ста тридцати человек пленными. В то же самое время часть неприятельской колонны, поддержанная другою, подошла опять к первой линии нашего центра. Наши полки наиболее близкие к ней, храбро встретили их штыками и обратили в бегство. Несколько полков, находившихся в резерве позади центра, воспользовались этой минутой и уничтожили большую часть этой колонны».

Такое эффективное отражение атак получалось благодаря особому тактическому построению войск, Беннигсен эту тактику объясняет, но о ней ниже. Закончились атаки Наполеона тем, что «корпус маршала Ожеро был почти весь уничтожен в сражении при Прейсиш-Эйлау, при его атаке на центр нашей позиции, …уцелевшие от гибели 5.000 человек его корпуса были распределены на пополнение других корпусов, пострадавших также в этом деле, в особенности первого армейского корпуса или корпуса принца Понте-Корво».

Беннигсен в последовавшую после битвы ночь отвёл свою армию к Кёнигсбергу и там начал спешно приводить её в порядок. Но и французы ночью тоже отступили, бросив все тяжёлые материалы, однако потом первыми вернулись, что и дало Наполеону возможность объявить о своей победе. Однако через 10 дней Беннигсен, переформировавшись и дав отдохнуть войскам, снова двинул русскую армию навстречу французам. И вот тут уж Наполеон не выдержал — не стал принимать бой и окончательно сбежал.

Интересно, что Наполеон не нашёл ничего лучшего, чем, наврав о трофеях и смолчав о своих потерях, объяснить войскам причину отступления мыслью, что зимою, дескать, надо отдыхать. В своём приказе он писал: «Солдаты! Мы начали только немного отдыхать в наших зимних квартирах, как неприятель атаковал первый корпус и появился на нижней Висле. Мы двинулись против него и упорно его преследовали на расстояние восьмидесяти льё. Он укрылся за своими укреплениями и перешёл обратно Прегель. В сражениях при Бергфриде, Деппене, Хофе, в битве при Эйлау мы отняли у него 65 орудий, 16 знамён и лишили его убитыми, ранеными и взятыми в плен более сорока тысяч человек. Храбрые, павшие с нашей стороны на поле чести, почили славною смертью, смертью истинных солдат. Их семейства имеют всегда полное право на нашу о них заботливость и на наши благодеяния.

Расстроив все замыслы врага, мы приближаемся к Висле и вступаем в наши кантонир-квартиры. Осмелившийся нарушить наш отдых раскается. За Вислой, как и за Дунаем, среди зимней стужи, как и при начале весны, вы пребудете всегда французскими солдатами, и при том солдатами великой французской армии».

Ермолов вспоминает:

«Менее двух недель пробывши около Кёнигсберга, армия выступила вперёд. Авангард в команде генерал-майора Маркова в два перехода прибыл к Прейсиш-Эйлау. Его подкреплял с кавалериею генерал князь Голицын.

С любопытством осматривал я поле сражения.

Я ужаснулся, увидевши число тел на местах, где стояли наши линии, но я более нашёл их там, где были войска неприятеля, и особенно, где стеснялись его колонны, готовясь к нападению, не взирая, что в продолжение нескольких дней приказано было жителям местечка (как то они сами сказывали) тела французов отвозить в ближайшее озеро, ибо нельзя было зарывать в землю замёрзлую. Как артиллерийский офицер примечал я действие наших батарей и был доволен. В местечке не было целого дома; сожжён квартал, где, по словам жителей, сносились раненые, причём много их истреблено.

При нашем приближении к Прейсиш-Эйлау неприятель тотчас вышел. Поспешное его отступление свидетельствовали разбросанные во множестве обозы, снаряды и лазареты с ранеными и больными. Сильная оттепель сделала дороги непроходимыми, и как в подобных случаях терпит наиболее отступающий, то французы в городах и селениях оставили все свои лазареты. (Всего было собрано более 2 тысяч раненых французов.)

Прибывши в Ландсберг, нашли мы госпиталь офицерский, и, к удивлению их, они видели в нас гораздо большее о них попечение. Многие по нескольку дней были не перевязаны. Хозяин моей квартиры, знающий французский язык, сказывал, что он слышал французских офицеров, рассуждающих, в каком состоянии была армия их, когда после сражения в ту же ночь прошла она Ландсберг. Они говорили, что если бы не корпус маршала Бернадотта, не бывший в деле, который оставлен был в арриергарде, то некому было бы прикрыть отступление, ибо войска были в ужаснейшем беспорядке и число мародёров неимоверное».

Итак, Беннигсен не только оставил за собою место битвы, что является формальным подтверждением победы, но он и полностью решил задачу кампании — не дал Наполеону вывести Пруссию из числа союзников России. Мало этого, Наполеону был нанесён столь огромный урон, что он в 1807 году призвал в армию французов, призыв которых должен был бы быть только в 1808 году.

Надо сказать, что эта слава русского оружия как-то очень малоизвестна, кроме того, практически сразу же была предпринята попытка её изолгать, преуменьшить её результаты. Ермолов пишет: «Не избежал однако же главнокомандующий порицаний; и как не менее рассуждают те, кои не имеют понятия о вещах, то много было обвиняющих. …Генерал князь Багратион отправлен главнокомандующим в С.-Петербург с подробным объяснением о Прейсиш-Эйлавском сражении, которое по разным интригам представлено было государю в несправедливом виде. Слышно было, что генерал-лейтенант граф Толстой посредством брата, весьма приближенного государю, доводил до сведения вымыслы, вредные главнокомандующему. Мнение было однако же в пользу последнего, и с графом Толстым ни в каком отношении не сравнивали». Ермолов не пишет, что хотел Остерман-Толстой (граф Толстой), но запомним эту интригу.

Видимо, Багратион убедил Александра I, поскольку уже в то время эта битва заняла почётное место в ряду славных битв Русской Армии. И какое бы ни было отношение монарха к Беннигсену, но он наградил его за эту битву высшей наградой России — орденом Андрея Первозванного.

Между прочим, Ермолов высказал и явную обиду на Беннигсена. Во время боя у Прейсиш-Эйлау к Ермолову на батарею заглянул граф Кутайсов, которому Ермолов не подчинялся, но ловкий граф после сражения приписал все заслуги Ермолова себе. В результате вместо Св. Георгия 3-й степени, к которому Беннигсен представил Ермолова, Ермолов получил всего лишь орден Св. Владимира, а Св. Георгия получил Кутайсов. Ермолов пожаловался Беннигсену на несправедливость, Беннигсен пообещал её исправить, но либо ничего не сделал, либо у него ничего не получилось. Мало того, в воспоминаниях, множество раз отмечая Ермолова, он в данном случае приписывает подвиг Кутайсову.

Кстати, у ордена Св. Георгия было интересное дополнение — за особо выдающиеся победы в отдельных выдающихся сражениях все участвовавшие в бою офицеры награждались специально для этого учреждёнными золотыми крестами. За всю историю этой награды было всего пять случаев её учреждения: за взятие Очакова (1778 год), Измаила (1790 год) и Праги — пригорода Варшавы (1794 год) войсками под командованием генерал-аншефа А. Суворова; за взятие турецкой крепости Базарджик (1811 год) войсками под командованием генерал-лейтенанта С. Каменского и за «Победу при Прейсиш-Эйлау» войсками под командованием генерала от кавалерии Л. Беннигсена. Сам Беннигсен об этой награде с понятной гордостью пишет: «Его величество, по моему о том представлению, приказал пожаловать более 1200 офицерам особый знак отличия, состоявший из золотого креста, который носился в петлице, с изображением в нём года, числа и месяца знаменитых дней под Прейсиш-Эйлау. Этот крест всем, получившим оный, сокращал на три года установленный законом двадцатипятилетний срок беспорочной службы, для лиц военного звания — на получение ордена Св. Георгия 4-й степени. Кроме того, государь император приказал унтер-офицерам и рядовым всей действующей армии, находившимся в деле под Прейсиш-Эйлау, выдать в награду одну треть получаемого ими жалования».

Выигранные Кутузовым битвы никакими специальными наградами не отмечены.

В продолжение кампании весной 1807 года Беннигсен, действуя против начавших наступление превосходящих сил французов (123 тыс. французов против 105 тыс. русских), задумывает операцию по окружению корпуса французского маршала Нея у Гуттштадта. Из-за промедления командиров соединений, имевших задачу отрезать Нея, замысел не удался, тем не менее Ней, потеряв до 7 тыс. человек при 3 тыс. русских потерь, с большим трудом прорвался назад, оставив русским не только 3 тыс. пленных, но и свою коляску с личными вещами.

Почти сразу же последовал удар собственно Наполеона по армии Беннигсена под Гейльсбергом. Искусство Наполеона не помогло — потеряв почти 13 тысяч убитых, раненых и пленных, при 8 тысячах потерь у Беннигсена, Наполеон прекратил битву, оставив поле боя за русскими.

И, наконец, в июне 1807 года в сражении под Фридландом Наполеон, имея 80 тысяч солдат против 61 тысячи у Беннигсена, добивается убедительной победы: потеряв 12 тысяч французов, Наполеон нанёс русским войскам потери в 18 тысяч, кроме того захватил 80 из 120 бывших у Беннигсена орудий. После этого заключается мир, а Александр I отправляет Беннигсена в отставку по болезни.

Беннигсен в то время действительно болел: за две недели до своего последнего сражения с Наполеоном под Фридландом, в сражении под Гейльсбергом, Беннигсен потерял сознание из-за резких болей в желудке, и окончание битвы происходило под командованием князя Горчакова. (Ермолов высказывает мысль, что именно из-за выбытия из строя командующего не удалось нанести Наполеону решительное поражение.)

Но что в итоге? В итоге к войне 1812 года генерал от кавалерии Беннигсен имел опыт войны с Наполеоном со счётом: 2 победы при 2-х, в худшем случае, ничьих и 1 поражении.

А какой опыт сражений с Наполеоном был у генерала от инфантерии Кутузова?

Битва под Аустерлицем: официальная версия

В активе (пассиве?) Кутузова была только битва под Аустерлицем.

До этой работы её описание не вызывало у меня сомнения, тем более что основные сведения о ней заложены романом Льва Толстого «Война и мир». Типа сошлись в чистом поле армии Наполеона и Кутузова, Кутузов подтягивает ещё войска, а царь его торопит начинать битву, но Кутузов сообщает, что ещё не все подошли, однако царь ему: дескать, мы не на Марсовом поле, чтобы начинать, когда все соберутся. А Кутузов ему так мудро: потому и не начинаем, что не на Марсовом поле. А что ещё вспомнить после романа «Война и мир»?

Суммарно версию Л. Толстого можно изложить словами князя Андрея: «Сражение выиграет тот, кто твёрдо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, — и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там незачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. „Проиграли — ну так бежать!“ — мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, Бог знает что бы было». Короче, сошлись войска, и была битва, но мы проиграли её потому, что на чужбине драться не хотели.

Но вот читаю статью об Аустерлице в «Военной энциклопедии» (простите за длинную цитату), кстати, кратко изложенную и на сайте Министерства обороны России.

«Генеральное сражение в русско-австро-французской войне 1805 года состоялось 2 декабря (20 ноября по старому стилю) 1805 года возле Аустерлица (современный чешский город Славков-у-Брна) и вошло в современную историографию как битва трёх императоров, поскольку в ней лично принимали участие императоры Франции, России и Австрии — Наполеон I, Александр I и Франц II.

Накануне сражения русско-австрийская армия под командованием генерала Михаила Кутузова насчитывала 86 тысяч человек (в том числе 15 тысяч австрийцев), французская армия Наполеона I — 73 тысячи. Русско-австрийские войска занимали сильные позиции в районе Ольмюца (ныне город Оломоуц в Чехии) в ожидании подхода подкреплений. Александр I, игнорируя мнение Кутузова, принял план австрийского генерала Франца Вейротера, предусматривавший наступление на основе устаревшей стратегии без учёта манёвра противника и достаточных данных об обстановке.

Этим он фактически отстранил Михаила Кутузова от руководства войсками.

План Александра I, предложенный генералом Вейротером, предусматривал тремя колоннами нанести главный удар по правому флангу противника и продвигаться на север. Четвёртая колонна должна была наступать через Праценские высоты на Кобельниц, пятой колонне было поручено сковать противника, обеспечивая обходный манёвр главных сил. Наполеон, заранее осведомлённый разведкой о планах союзников, занял позицию за ручьями Гольдбах и Бозеницкий, планируя ударом по центру разобщить русско-австрийские войска, выйти во фланг и в тыл главной группировки союзников и уничтожить их порознь.

1 декабря союзная армия, совершив за четыре дня 60-километровый марш, заняла позиции на линии Коваловиц — Праценские высоты.

Сражение началось 2 декабря в 7 часов утра наступлением русско-австрийских войск. Обходящие колонны генерал-лейтенантов Дохтурова, Ланжерона и Пржибышевского, развёрнутые в две линии, под командованием генерала Буксгевдена атаковали правый фланг французской армии. Четвёртая колонна генералов Коловрата и Милорадовича выдвинулась на Праценские высоты. Пятая колонна генерала Лихтенштейна (австрийская конница) и авангард союзной армии под командованием генерал-лейтенанта Багратиона прикрыли правый фланг армии союзников. Резерв (русская гвардия) расположился за высотами.

Главные силы союзной армии, встретившись с нарастающим сопротивлением подходивших частей корпуса маршала Даву, заняли Тельниц, Сокольниц и Сокольницкий замок. Для их усиления Александр I приказал колонне Коловрата — Милорадовича оставить Праценские высоты и следовать к главным силам. Этим просчётом воспользовался Наполеон — в 9 часов корпус маршала Сульта атаковал Праценские высоты. Колонна Коловрата — Милорадовича, понеся потери, отступила.

Попытка русской гвардии и колонны Лихтенштейна остановить корпуса маршалов Бернадота и Мюрата также не имела успеха — к 11 часам Праценские высоты оказались у французов. Развернув на них 42 орудия, корпуса Сульта и Бернадота атаковали тыл и фланг обходящих колонн. Французские войска перешли в наступление.

Не выдержав натиска французов, русско-австрийские войска начали отход по всему фронту. Обходящие колонны, втянутые в бой, вынуждены были отступать. Они оказались в окружении и должны были пробиваться через вышедшие им в тыл французские войска по узкому проходу между озёрами Мониц и Зачан, неся тяжёлые потери.

К исходу дня союзные войска отошли за реку Литава и ручей Раусниц, потеряв 27 тысяч человек и 185 единиц техники. Потери французов составили свыше 12 тысяч человек.

Поражение было сокрушительным. Австрия была вынуждена заключить 7 января (26 декабря по старому стилю) в Пресбурге (ныне Братислава) тяжёлый для неё мирный договор с Францией. Россия отвела войска на свои территории. Таким образом, третья антифранцузская коалиция распалась.

Победа Наполеона в Аустерлицком сражении показала преимущества новой военной системы французской армии — тактики колонн в сочетании с рассыпным строем стрелков — над военной системой и линейной тактикой русско-австрийской армии. Важную роль сыграли в этом грубые просчёты в организации боевых действий со стороны союзной армии — слабая разведка, недооценка сил противника.

Умелое применение военной хитрости, сосредоточение сил на направлении главного удара (50 тысяч из 73 тысяч человек), удачный выбор момента атаки привели Наполеона к одной из ярких побед в его жизни».

Я писал в начале статьи о том, что, читая мемуары (да и всё, что читаешь), надо в уме представлять себе происходящее в описании. Так вот, читая эту статью в энциклопедии, представить происходящее невозможно.

К примеру. Этот самый авторитетный источник (остальные ещё хуже) сообщает, что Кутузов наступал на французов пятью колоннами общей численностью в 86 тысяч человек, то есть одна колонна была средней численностью в 17 тысяч человек! Но по тем временам это корпус, включающий в себя две дивизии по шесть полков в каждой! Как наступать колонной корпуса??

Поясню: колоннами (да и линиями) наступали, вернее, маневрировали на поле боя только и исключительно батальоны. То есть подразделения численностью от 400 до 1000 человек в зависимости от того, какой это батальон — егерский или мушкетёрский, гренадерский или гвардейский. Да и то, при непосредственном огневом или штыковом взаимодействии с противником, батальоны из колонн разворачивались в три шеренги боевых линий. Колонна корпуса в наступлении — это бред! Это представить невозможно. Корпус мог быть построен в колонну только для марша — для перехода к новому месту расположения или к полю боя.

Или как представить себе это: «Обходящие колонны генерал-лейтенантов Дохтурова, Ланжерона и Пржибышевского, развёрнутые в две линии…»? Как колонну (прямоугольник) представить в виде двух «развёрнутых» линий?

Или такое: «Для их усиления Александр I приказал колонне Коловрата — Милорадовича оставить Праценские высоты и следовать к главным силам. Этим просчётом воспользовался Наполеон — в 9 часов корпус маршала Сульта атаковал Праценские высоты. Колонна Коловрата — Милорадовича, понеся потери, отступила». Так «колонна Коловрата — Милорадовича» ушла с Праценских высот или всё же осталась там наступать? Если она ушла, то кому французы нанесли потери и кого заставили отступать? Если не ушла, то почему тогда невыполненная команда Александра I по уводу колонны Коловрат — Милорадовича ослабила русские войска и вызвала поражение?

Начал разбираться и, кажется, понял, что же там произошло.

Битва под Аустерлицем: реконструкция

Сначала об оперативной обстановке на этом театре боевых действий.

Россия с Австрией были главной силой третьей антинаполеоновской коалиции. Русские войска под командой Кутузова двинулись в Баварию для соединения с расположенной там австрийской армией под командованием эрцгерцога Фердинанда, но пока русские войска шли, Наполеон под Ульмом разгромил и пленил почти все силы этой австрийской армии. Кутузов попал в сложное положение и начал с арьергардными боями (Багратион) отходить на Вену, преследуемый французскими маршалами. По пути войска Кутузова (опять же под командованием Багратиона и Дохтурова) нанесли поражение войскам французского маршала Мюрата под Амштеттеном и Мортье под Дюренштейном. Однако пока Кутузов шёл к Вене, Наполеон взял её без боя.

Кутузов повернул на север и через Брюнн (ныне чешский город Брно), дошёл до города Ольмюц. Здесь уже были русский и австрийский императоры, сюда подходили остальные соединения русской армии: уже подошла армия Буксгевдена, вот-вот ожидалась русская гвардия под командованием великого князя Константина. Наполеон, по пятам Кутузова, тоже подвёл к Ольмюцу свои войска.

И вот тут и французы, и союзные войска попали в положение, когда у них было только одно решение, причём одно не потому, что оно лучшее, а потому, что оно вообще было одно.

Дело в том, что разбитая под Кульмом армия была у Австрии не единственная — в Италии у Австрии была армия эрцгерцога Карла. К тому же Карл разбил в Италии под Кальдиеро войска французского маршала Массены и теперь вёл армию из Италии на Вену. А Ольмюц, Брно (буду называть его по-современному), Вена и армия Карла находились практически на одной прямой (одном меридиане). Получилась ситуация, когда на одном конце прямой на севере союзные войска под командованием императоров и Кутузова, на другом конце австрийская армия Карла, между ними Наполеон.

Что делать Наполеону? Союзники уже собрали у Ольмюца силы, по численности превышающие войска в распоряжении Наполеона, мало этого, союзные войска опирались на первоклассную крепость Ольмюц, в Семилетнюю войну выдержавшую осаду самого Фридриха II. Атаковать союзные войска было очень рискованно. Ждать, пока Карл вернёт Австрии Вену и подойдёт к Ольмюцу? Оказаться зажатым между двух армий? Безумие! Наполеону оставалось одно — оторваться от Кутузова и как можно быстрее добраться до Вены и Карла. И сначала разбить его армию, а потом уж вернуться и заняться армией Кутузова. И Наполеон начал отвод войск на юг по дороге Ольмюц — Брно — Вена.

А что делать союзным войскам? Допустить, чтобы Наполеон ушёл один и разбил изолированного от них Карла? Но после этого Австрия немедленно заключит с Наполеоном мир, поскольку у нее больше не стало бы армий. И императоры принимают решение идти за Наполеоном.

Однако просто преследование Наполеона не решало главный вопрос — вопрос соединения с Карлом, — ведь Наполеон по-прежнему разделял Кутузова и Карла. Надо было как-то опередить его! Но была европейская зима, то есть в морозы грунт замерзал и делался проезжим, в оттепель становился непроходимым. Была оттепель, к примеру, и под Аустерлицем многие полки французской пехоты атаковали наши войска босиком, поскольку их обувь застряла в грязи в начале атаки. Наполеон шёл по дороге на Брно, за ним по этой же дороге шла союзная армия. И что толку в таком преследовании? Надо было забежать впереди Наполеона, но по грунтовым дорогам и просто по бездорожью это было непросто. Или надо было хотя бы сбить Наполеона с дороги на Брно, что было ещё сложнее.

Авангард Багратиона каждый день имел стычки с арьергардом Наполеона, но задержать главные силы французских войск, чтобы дать своим силам их обойти или хотя бы зайти Наполеону во фланг, не мог — Наполеон свою армию уводил и уводил, но тоже не мог оторваться от преследования! Так продолжалось 4 дня, пока не настал кульминационный момент.

До этого Наполеон не имел сил остановить преследование. Поскольку союзная армия по численности превосходила численность французских войск, то Наполеону для арьергарда, способного надолго задержать Кутузова, надо было выделить слишком много сил, и выделить их, по сути, на уничтожение. Однако впереди был город Брно с крепостью, контролирующей дорогу. Вот тут Наполеону можно было задержать союзную армию силами небольшого гарнизона крепости Брно.

Императоры Александр I и Франциск II и штаб союзных войск это понимали: понимали, что если они немедленно что-нибудь не предпримут, то Наполеон оторвётся от преследования и разделается с Карлом. Ответственность за судьбу своих стран заставляла императоров принимать решение, хотя на тот момент это были люди не очень умудрённые опытом: австрийскому императору было 37 лет, а русскому вообще 28.

План боя (диспозицию) составил австрийский генерал Вейротер, и, на мой взгляд, она была не только единственно возможной, но и по-своему блестящей. «План Вейротера был хорош, — говорил Наполеон, — если б моя армия стояла всё время не двигаясь, как верстовые столбы. Атакуй я на шесть часов позже — я был бы разбит». Наполеон не искренен и не говорит всего, просто нужно представить себе местность.

Дорога с Ольмюца на Брно шла на юг, но не прямо к Брно, а только до широты этого города, и уже на этой широте сворачивала на Брно участком километров в 20 с востока на запад. Проходила дорога через город вдоль крепости и только после этого сворачивала строго на юг — на Вену. То есть дороги Ольмюц — Брно и Брно — Вена в этом месте образовывали прямой угол. Практически перед последним переходом Наполеона до Брно, примерно за 15 км до города, союзные армии сошли с дороги влево — в этот угол — и расположились перед и в городке Аустерлиц на ночлег. Что получилось? Союзные войска отошли от дороги Ольмюц — Брно до 10 км и теперь получили возможность на следующий день, сделав рывок в 10–15 км параллельно дороге, а затем повернув к ней, выйти к находящейся на дороге армии Наполеона во фланг или даже в тыл, не дав Наполеону войти в Брно.

Надо сказать, что прямо об этом ни один историк не пишет — все придерживаются принятой в исторической науке «линии партии». Но это становится очевидно, когда читаешь про «обходные колонны» и смотришь на схемах, куда эти «обходные колонны» союзной армии должны были выйти. Но это были не атакующие колонны, а походные колонны войск на марше.

Мало этого, свернув к Аустерлицу вечером 1 декабря 1805 года, союзные войска проделали треть пути (по прямой — по гипотенузе) к дороге Брно — Вена! То есть если удар по Наполеону не имел бы желаемого успеха и не лишил Наполеона возможности прорваться к Брно, то союзные войска могли выйти на дорогу к Вене, минуя Брно. И при любом варианте боя с французами союзные войска становились впереди Наполеона на пути в Вену, после чего уже Наполеон обязан был бы преследовать их на пути объединения союзной армии Кутузова с австрийской армией эрцгерцога Карла.

Что примечательно — Наполеон либо знал, либо разгадал возможность такого развития событий. Обычно этот момент не указан на картах Аустерлицкого сражения, но на одной австрийской схеме показано, что на прямой возможного выхода союзных войск прямо к дороге на Вену стоит некое соединение французских войск. И это соединение могло иметь только одну задачу — задержать прямой выход союзной армии на дорогу Брно — Вена!

Если бы союзные войска и не находились в состоянии жизненной необходимости объединиться с Карлом, то и тогда план спрямить дорогу (замаскировав часть пути ночлегом) и выйти в тыл противнику вошёл бы в анналы военной истории. Но для того тяжёлого положения, в котором находились молодые императоры, это было блистательным и спасительным решением.

Однако для воплощения этого решения в жизнь требовалось исполнение хотя бы одного из двух обязательных условий: во-первых, Наполеон должен был продолжать отходить на Брно и, во-вторых, исполнением плана должен был заняться ответственный главнокомандующий.

Но ни одно из этих условий не было выполнено!

В войсках союзников был шпион Наполеона, и в этом нет сомнений. Это доказывается тем, что Наполеон подготовился не к обычному бою с идущим на него противником — не сжал войска в один кулак. Наполеон устроил засаду на походные колонны войск союзников, которые они должны были выстроить только назавтра! Но это невозможно было сделать, не имея точных разведданных — не имея точных маршрутов, по которым войска союзников будут пытаться обогнать французов, невозможно было выбрать места засад. Значит, кто-то передал Наполеону диспозицию генерала Вейротера!

И Наполеон сделал то, на что мог решиться или дурак, или военный гений. Он, оставив на дороге корпус Ланна для прикрытия от прорыва к Брно Багратиона, остальные свои войска растянул вдоль маршрутов предстоящего движения союзных войск. Он расположил свои войска, численностью 73 тысячи человек, на фронте от фланга до фланга более 15 километров! Для сравнения. Под Прейсиш-Эйлау 70 тысяч французов вели атаки на 67 тысяч русских и пруссаков на фронте 4,5 километра, под Бородино 150 тысяч французов атаковали русскую армию на фронте в 5 километров. При том уровне развития оружия меньшая плотность войск разделяла войска на части, которые противник легко мог отделить и уничтожить по отдельности.

Представьте, ну что было бы, если бы и у французов были австро-русские шпионы, доложившие союзникам о таком растягивании фронта Наполеоном? А что было бы, если бы у союзников был ответственный главнокомандующий, который бы разведкой и боевым охранением вскрыл бы, что у Наполеона дивизии не имеют локтевой и огневой связи? Наполеону наступил бы конец! Союзники имели достаточно войск, чтобы войти в незащищённые промежутки между дивизиями Наполеона, окружить и уничтожить их по отдельности!

Наполеон пошёл на огромный риск — но что тут скажешь? Наполеон!

Теперь о том, как происходило сражение в описании его участника Ермолова.

«Я с конноартиллерийскою ротою находился при кавалерийской дивизии генерал-адъютанта Уварова, которая пред некоторою частью армии составляла передовое войско.

…Темнота ночи остановила нас на вершине одного возвышения, в хорошем местоположении. Недалеко позади стала в бивуаках вся армия. Впереди нас изредка видны были неприятельские огни, которые, казалось, означали цепь передовой стражи. В армии был слух, и почти все верили, что неприятель уходит. Около полуночи у подошвы возвышения, на котором стояла наша дивизия, в одно мгновение загорелись огни, охватившие большое пространство. Мы увидели обширные бивуаки и движение великого числа людей, что наиболее утвердило многих во мнении, что неприятель не ищет даже скрывать своего отступления».

Вот это, надо думать, и было доложено Кутузову и императорам и укрепило их во мнении, что всё идёт по плану — Наполеон отступает на Брно! На самом деле огни были зажжены в честь приезда в войска Наполеона и его армия действительно пришла в движение, но не на Брно, а вправо от дороги — к местам засад вдоль маршрутов завтрашнего выдвижения союзных войск.

«Генерал-адъютант Уваров позван был в главную квартиру, откуда возвратился в скором времени. Немедля за ним прислан офицер с диспозициею на нескольких листах, наполненною трудными названиями селений, озёр, рек, долин и возвышений и так запутанною, что ни помнить, ни понимать не было никакой возможности. Списать не было позволено, ибо надобно было успеть прочитать многим из начальников и весьма мало было экземпляров. Я признаюсь, что, выслушав оную, столько же мало получил о ней понятия, как бы и совсем не подозревал о её существовании; одно то ясно было, что назавтра атакуем мы неприятеля»

Этой диспозиции в истории, судя по всему, не осталось, по крайней мере, я не встречал у историков её текста, кроме как якобы начала этой диспозиции в романе Л. Толстого. И этот рассказ о ней Ермолова очень важен, причём не тем, что он о её содержании вспомнил, а тем, чего не вспомнил. Так вот, Ермолов помнит, что речь шла об атаке, но в приказе об атаке обязана быть поставлена задача атаки — объект, занятый противником, который подлежит атаковать, уничтожив противника в этом объекте, — населённый пункт, высота, рубеж. Всякие там немецкие названия селений, через которые их проведёт адъютант (начальник штаба, колонновожатый) Ермолов мог и не помнить, но объекты, которые подлежали атаке, он обязан был помнить! Что именно должен был атаковать корпус Уварова? Что должны атаковать остальные корпуса? Это было бы в диспозиции обязательно, если бы атаке подвергался противник, находящийся рядом. Но войскам объекты атаки в диспозиции не были указаны, следовательно, Вейротер не мог их указать, поскольку сам ещё не знал, что именно и кто будет атаковать. Для этого надо было сначала дойти до противника, увидеть его и только потом поставить задачи войскам. Следовательно, если Ермолов не вспоминает, кого надо было атаковать, то диспозиция предусматривала только марш.

Я ещё вернусь к диспозиции Вейротера, а пока продолжу тем, что Наполеон во всех названиях селений диспозиции Вейротера, надо думать, разобрался досконально и очень точно устроил засады на пути следования армии союзников.

«Ещё до рассвета выступила армия, опасаясь, по-видимому, чтобы неприятель не успел уйти далеко». Это обычная ирония Ермолова, он довольно часто её использует, хотя она невоенному человеку, да ещё и современному, может быть и непонятна. Однако из неё следует, что колонны строились не для атаки французских позиций, а для преследования французов. В любом случае, рассвет был около 7-00, солнце начало всходить в 7-40. По Л. Толстому, войска начали строиться в 5 утра, к 8 часам головные колонны союзников уже могли уйти на 5–6 километров от места ночёвки под Аустерлицем, задние могли ещё и не начинать движения, но, безусловно, все войска уже были построены в походные колонны.

«С началом дня, когда полагали мы себя в довольном расстоянии от неприятеля и думали поправить нарушенный темнотою ночи порядок, мы увидели всю французскую армию в боевом порядке, и между нами не было двух вёрст расстояния.

…Совершенная готовность неприятеля доказывает, что он предуведомлен был о нашем предприятии, ибо не предпочитал за нужное открывать следования нашего, и даже до самой занимаемой им позиции не было ни одного пикета».

Это надо пояснить. Чтобы на войска не было внезапного нападения, они окружают себя пикетами — группами пехоты или кавалерии на таком расстоянии от войск, с которого можно предупредить своих о приближении противника. Но и противник, видя пикеты, догадывается о том, что где-то близко крупные силы неприятеля. Так вот, Наполеон, чтобы разведка и охранение союзных войск не вскрыли раньше времени засады французов, приказал вообще не высылать пикеты — оставил свои войска на ночь без охраны.

Итак, солнце встало, и марширующие колонны русских войск увидели справа от себя жерла наведённых на себя орудий, французские пехоту и кавалерию, развёрнутые в боевые порядки.

Ещё немного об иронии Ермолова, которая может быть не понятой. Он пишет: «Войска его оставались в бездействии, удивлённые странным явлением, ибо трудно предположить, чтобы могла армия в присутствии неприятеля, устроенного в боевой порядок, совершать подобное движение, не имея какого-нибудь хитрого замысла». Понимаете, в засаду запросто могут попасть несколько человек, отдельная рота или даже батальон, может даже полк, хотя уже полк обязан на марше иметь головную походную заставу и боковое охранение, тем не менее такие случаи можно себе представить. Но чтобы в засаду попалась целая армия?! Это невозможно!! Завести свою армию в засаду может только выдающийся полководец! Вот Ермолов и иронизирует насчёт «хитрого замысла».

Лживый характер

На самом деле французы не изумлялись, у них не было на это времени.

«Когда же перешли мы болотистый и топкий ручей, — вспоминает Ермолов, — и многие из колонн вдались в селения, лежащие между озёр по низменной долине, простирающейся до подошвы занимаемых неприятелем возвышенностей, когда обнаружились все наши силы и несоразмерные между колонн промежутки, — открылся ужасный с батарей огонь, и неприятель двинулся к нам навстречу, сохраняя всегда выгоду возвышенного положения. Некоторые из колонн наших в следовании их были атакованы во фланг и не имели времени развернуться. Другие хотя и устроили полки свои, но, лишены будучи содействия и помощи других войск или даже окруженные, не могли удержаться против превосходных сил, и в самое короткое время многие части армии нашей приведены были в ужаснейшее замешательство.

…Действия сделались частными, связи между войсками не существовало, и сблизиться не имели они возможности. Пространства между ними столько были велики, что гвардейский корпус под начальством его высочества цесаревича, назначенный составлять резерв, должен был при самом начале сражения вступить в первую линию и по необходимости столько занять места, что не мог он отделить ничего на составление второй линии. Левый фланг под командою генерала графа Буксгевдена, занимая ту самую высоту, где прежде находилась дивизия генерал-адъютанта Уварова, удерживался довольно долго и отступил с меньшею потерею людей; но батарейные 24 орудия, бывшие в долине, и часть пехоты у прикрытия их достались во власть неприятеля. Изломавшийся под передним орудием мост остановил прочие в следовании. Колонна, находившаяся в центре, генерала Милорадовича по долгом сопротивлении рассеяна; генерал-лейтенанта Пршибышевского, неосторожно проходя селение, окружена и, потерпев весьма большой урон, чрезвычайно много потеряла пленными, в числе коих попался и сам начальствующий колонною; генерал-лейтенанта графа Ланжерона, по неудобству места, недолго сопротивляясь, также много потеряла. Полки лейб-гвардии сделали несколько неудачных атак, но в них не было связи, и люди, не обвыкшие к войне, увлечены будучи храбростию и бесполезно истощив усилия, понесли большой урон. С отличною неустрашимостью действовали полки кавалергардский и конной гвардии, и часть сего последнего, врубившись в конницу, взяла одного орла, но общий испытав жребий, была опрокинута с потерею. Неприятель, одержав сии успехи, умножил войска свои против авангарда князя Багратиона, расположенного на конечности правого фланга, и против кавалерийских дивизий генерал-лейтенанта Эссена 2-го и генерал-адъютанта Уварова, которые до того сохранили места свои единственно по той причине, что неприятель обратил внимание в другую сторону, а их истребление определил впоследствии. Вся сия кавалерия состояла в команде австрийского генерала князя Лихтенштейна. Многие из полков врубались в неприятельские войска, но должны были уступать превосходным силам. При самом начале сражения генерал-майор барон Меллер-Закомельский с уланским полком его высочества цесаревича сделал блистательную атаку, опрокинул противостоящую кавалерию, рассеял часть ближайшей пехоты, но тяжёлая рана, пресекшая его успехи, оставила его во власти неприятеля у самых пушек, которым угрожала его храбрость, и полк рассеянный обратился. В кавалерии нашей, точно как и в других войсках, действия по большой части были частные, без всякого взаимного вспомоществования.

И так с одного крыла до другого войска наши по очереди, одни после других, были расстроены, опрокинуты и преследуемы. Потеря наша наиболее умножилась, когда войска стеснились у канала чрезвычайно топкого, на котором мало было мостов, а иначе, как по мосту, перейти чрез оный было невозможно. Здесь бегущая конница наша бросилась вброд и потопила много людей и лошадей, а я, оставленный полками, при коих я находился, остановил свою батарею, предполагая своим действием оной удержать преследующую нас конницу. Первые орудия, которые я мог освободить от подавляющей их собственной кавалерии, сделав несколько выстрелов, были взяты, люди переколоты, и я достался в плен. Дивизия генерал-адъютанта Уварова, столпившись у моста, имела время осмотреться, что она бежала от малого числа неприятеля и что главные его силы остановились на возвышении, не спускаясь в долину. Прогнавшие нас были обращены в бегство и истреблены, и мне чрез самое короткое время возвращена свобода, когда я уже был близко от французской линии. Присоединяясь к остаткам истреблённой моей роты, нашёл я дивизию в величайшем беспорядке у подошвы холма, на коем находился государь. Холм занят был лейб-гренадерским полком и одной ротою гвардейской артиллерии, которые участвовали в сражении и потому сохранили устройство. При государе почти никого не было из приближённых, на лице его изображалась величайшая горесть, глаза были наполнены слезами. Здесь можно было видеть части почти всей армии, и если премудрая диспозиция нас разделила, то бегство соединило многих. На месте сражения оставили мы более шестидесяти орудий, и армия отступила. …Но к счастию нашему время клонилось к вечеру, и неприятель далее болотистого канала нас не преследовал».

Отметим слёзы на глазах молодого царя, это нам пригодится, но обратим внимание, что историки числят в потерях союзных войск 185 орудий, а Ермолов говорит только о 60. Но это орудия, потерянные на поле боя или, если сказать правильнее, на поле избиения. В бою орудия отцепляются от передков и лошади, возящие орудия, отправляются в тыл, в безопасное место. И если противник внезапно нападает на орудия, как в случае с ротой самого Ермолова, то орудия без лошадей невозможно от противника увезти. Однако союзные войска были на марше, орудия были на передках — в орудия уже были впряжены лошади, — поэтому орудия можно было быстро увезти от французов, что и делали. Однако толку от этого было не много.

«Пред полуночью я получил приказание отойти, что должно было последовать гораздо прежде, но посланный офицер ко мне не доехал. В городке Аустерлице, давшем имя незабвенному сражению, нашёл я арриергард князя Багратиона, который не хотел верить, чтобы могли держать одного меня в шести верстах впереди, и не восхитился сим распоряжением генерал-адъютанта Уварова. Прошедши далее четыре версты, прибыл я к армии, но ещё не все в оной части собраны были и о некоторых не было даже известия; беспорядок дошёл до того, что в армии, казалось, полков не бывало: видны были разные толпы. Государь не знал, где был главнокомандующий генерал Кутузов, а сей беспокоился насчёт государя. …На рассвете стали собираться разбросанные войска, и около десяти часов утра появилась неприятельская кавалерия, наблюдавшая за нашим отступлением. В сей день, по причине совершенного изнурения лошадей, оставили мы на дороге не менее орудий, как и на месте сражения».

Да, прямо скажем, как-то не очень это описание согласуется с тем, что написано об Аустерлицком сражении историками. По их описанию это было пусть и неудачное, но как бы сражение. А по факту это был расстрел застигнутых на марше войск. И такое искажение уже и в те времена устраивало всех. С русско-австрийской стороны такая версия не так позорила не только императоров, но и участвующих в деле генералов и офицеров. И с точки зрения Наполеона выгодно было Аустерлиц представить именно так. Да, с точки зрения войны, засада — это тоже подвиг, но есть всё же разница между убийством противника из-за угла и на дуэли.

По итогам войны царь наградил Кутузова орденом Св. Владимира 1-й степени, однако помнил и свои слёзы, и через много лет, в письме сестре от 18 сентября 1812 у него прорвалось: «по воспоминанию, что произошло при Аустерлице из-за лживого характера Кутузова».

Давайте теперь попробуем понять, что именно мог иметь в виду Александр I под лживым характером Кутузова.

Все участники этого сражения, как и любого другого, вложили в него свой интеллект, свои идеи. Разумеется, огромное (но далеко не всегда определяющее) значение имеют плоды ума командующих. Плоды ума Наполеона на виду и понятны. Его уму противопоставляли результаты своего ума союзные генералы. Да, неудачно, но они пробовали это сделать. Австрийский генерал Вейротер вложил свой ум в план, императоры вложили свой ум в решение о его принятии. Но главнокомандующим был Кутузов. Где результаты его ума? Известно, что он был против и сражения, и против плана Вейротера. Это хорошо, но что предлагал сам Кутузов, ведь это его ОБЯЗАННОСТЬ?

Интересно, что это понимают даже современные историки, выдумывая за Кутузова такие бредовые предложения (типа увести войска в Россию), что Кутузов в гробу вертится. Но над тем, что именно предлагал делать Кутузов, ломал голову и Ермолов. Он рассказывает о различных соображениях, созревавших в головах участников событий, надо думать, уже после сражения, но о Кутузове пишет: «Армия наша получила повеление выступить вперёд. Генерал Кутузов был противного мнения, и рассуждения на сей предмет были различные». Рассуждения иных лиц были, но что именно Кутузов предлагал во исполнение своей обязанности главнокомандующего, осталось тайной.

Я эту тайну раскрою — он ничего не предлагал. И его мнение, «противное» против решения императора, это чистейшей воды интриганство. Если бы Кутузов что-то конкретное предлагал, но его решение не было принято императорами, Кутузов обязан был бы подать в отставку и освободить место иному генералу. Но Кутузов в отставку не подал, следовательно, согласился с тем, что предлагали другие. Но Кутузов, интригуя, принял все меры, чтобы их предложения обгадить. Зачем? Затем, что если бы дело кончилось удачей, то тогда он герой — ведь это он командовал! А в случае неудачи он мог заявить и заявлял, что «он ведь предупреждал!».

Кутузов органически боялся принимать собственные решения!

Напомню, что решение является плодом оценки обстановки и если человек не верит в свои способности обстановку оценить, то он и не способен принять решение — он боится, что оно будет неправильным и повлечёт неудачу. Это не страх за собственную жизнь (храбрость Кутузова отмечал и Суворов). Это неверие в свой ум, в свой профессионализм, это страх бюрократа, которому очень хочется занимать свою должность, но не хватает знаний (чаще всего из-за лени), характера и, как итог, уверенности в том, что он справится с задачами, которые ему полагается решать. Отсюда стремление бюрократа любое, мало-мальски ответственное решение не самому принимать, а получать его в готовом виде от начальства, чтобы в случае неудачи на начальство же (или совет) и свалить вину.

Кутузов в своей карьере до Аустерлица показал себя очень храбрым офицером, но он никогда не воевал самостоятельно, он всегда был под командой, чаще всего, Суворова. О Кутузове есть анекдот, в реальность которого приходится поверить. При штурме Измаила генерал-майор Кутузов с вверенной ему штурмующей колонной уже взошёл на крепостной вал, но тут ему надо было принять решение — врываться в крепость или отойти? Он лучше всех видел обстановку, поэтому ему и надо было решать, что делать. Но он посылает к Суворову гонца с донесением о невозможности удержаться на валу. Суворов ответил, что он уже послал донесение императрице о том, что Измаил взят. Теперь всё было в порядке, теперь Кутузов рванулся в крепость и получил за этот подвиг орден Св. Георгия 3-й степени. И чин генерал-поручика.

Однако не думаю, что царь назвал его лживым за бюрократическую трусость — за перекладывание решений на царя и Вейротера. Если бы Кутузов добросовестно исполнил свои обязанности главнокомандующего, то царь не мог бы иметь к нему претензий. Смотрите. Кутузов не подал в отставку, не дал заменить себя тем же, скажем, Багратионом, Кутузов согласился командовать войсками, то есть давать им команды во время боя. Поскольку в бою эти войска действовали на фронте не менее 4–5 километров (а в походе расстояния были ещё больше), то нужна была связь Кутузова с войсками, а в те времена связь без кавалеристов была невозможна. Но смотрите, что, по воспоминаниям Ермолова, происходило в союзных войсках утром в день Аустерлицкого сражения.

«Колонны пехоты, состоящие из большого числа полков, не имели при себе ни человека конницы, так что нечем было открыть, что происходит впереди, или узнать, что делают и где находятся ближайшие войска, назначенные к содействию. Генерал Милорадович на моих глазах выпросил по знакомству у одного шефа полка двадцать гусар для необходимых посылок». Как это понять? Как Кутузов собирался командовать, не получая донесений от войск?

Далее. В диспозиции Вейротер не указал противника, которого надлежало атаковать, в том числе и потому, что это было не его, начальника штаба, дело. В то время функции штабов были иные, да и начальники штабов так не назывались. Они назывались адъютантами или квартирмейстерами, и их задачей было довести войска до нужного места. Кстати, в XIX веке Академия генерального штаба России называлась Школой колонновожатых. А указать войскам того противника, которого нужно уничтожить, это дело командующего. Но для этого командовавший войсками Кутузов обязан был «держать руку на пульсе» — ежеминутно знать, где находится противник. А для этого он обязан был вести непрерывную разведку за противником всеми средствами. В том числе средствами боевого охранения колонн, боевыми разведдозорами. Но, как видите, Кутузов не только не знал, где находятся французы, он, лишив войска кавалерийского охранения, вообще не сделал даже элементарного для предупреждения внезапного нападения. Ермолов сообщает:

«К сему прибавить надобно, что ни одна из колонн не имела впереди себя авангарда. Общий авангард всей армии находился весьма мало впереди и на самой конечности правого фланга, так что собою не закрывал он ни одной колонны, и армия в движении своём совершенно была открыта. Дивизия генерал-адъютанта Уварова отведена была довольно далеко назад, чтобы потом перейти ближе к правому флангу, где вся почти кавалерия соединена была особенно». Правый фланг был назначен действовать прямо на Брно по дороге, и по отношению ко всей армии это был хвост её корпусных колонн.

Итак, пехота корпусов шла в темноту предрассветной ночи без авангарда, не охраняемая кавалерией и ничего впереди не видя, кроме дороги под ногами.

Как вы узнаете дальше, командование Кутузова и в 1812 году сопровождал исключительный бардак в области организации управления войсками, но под Аустерлицем Кутузов, судя по всему, был ещё и глубоко уверен, что французов поблизости нет, до места сражения ещё идти и идти, поэтому ему нечего понапрасну суетиться со связью и охранением. Ну, а солнышко взойдёт, так и без кавалерии будет всё видно. Ведь не самоубийцей же Кутузов был!

И получилось так. Молодой царь, не имея ни малейшего опыта командования, поручил Кутузову, как бы старому и опытному генералу, русскую армию, в ответ Кутузов важно надул щёки: «А как же, Ваше Величество, всё будет в лучшем виде!» А сам не сделал даже элементарного во исполнение своих обязанностей.

Откуда, скорее всего, и царская обида на Кутузова за Аустерлиц: «Лживый!»

Кутузов и Жуков

При обсуждении приведённых выше особенностей Аустерлицкой битвы получил вопрос: был ли Кутузов реальным главнокомандующим в момент битвы или он самоустранился? Как это он мог быть главнокомандующим и не командовать? В двух словах это не объяснишь.

Я понимаю, что этот вопрос читатели понимают плохо, поскольку или не имеют опыта работы с начальственными бюрократами, либо не пытаются понять, что ими движет, — не пытаются понять мотивы их действий. Пусть меня простят за занудность, но я повторю ещё раз и приведу в качестве разъясняющего примера аналогию.

Итак, работа любого человека состоит из трёх составляющих: оценка обстановки, принятие решения и собственно действие (для командира — приказ войскам). Так поступают абсолютно все и всегда. Скажем, вы пришли в магазин, смотрите на витрину — это оценка обстановки, при которой вы прикидываете нужность вам выставленных товаров, их цену, наличие денег и прочее, что может подвигнуть вас на покупку. За оценку обстановки вы не несёте ответственности — смотрите себе на товары сколько вам угодно. Ответственность наступает только за ваше решение: купить — не купить. Откажетесь — возможно, накажете себя тем, что упустите возможность купить нужную вещь или продукт по приемлемой цене. Примете решение купить — возможно, накажете себя ненужной вещью и бессмысленной тратой своего труда, выраженного в деньгах. Следующее действие — собственно покупка — уже не наказывается, это действие является следствием решения.

Итак, ответственность (наказание) это следствие неправильного решения, а неправильность решения зависит от вашей способности оценить обстановку и вашей способности искать правильные решения — от вашего ума и опыта.

Вернёмся к начальственным бюрократам.

Раз наказание наступает за неправильное решение, то глупый или малоопытный бюрократ всеми силами старается это решение сам не принимать! И чем он глупее, тем больше страшит его наказание за его решение — он понимает, что умное решение он не примет. Но он же обязан принимать решения и давать команды, раз залез в начальственное кресло!

И по мере укрепления бюрократической системы управления бюрократы инстинктивно и смотря друг на друга нашли выход из положения — научились сидеть в кресле начальника, но никаких ответственных решений не принимать. Способ довольно простой — надо, чтобы решение за тебя принял начальник. Идеально — прямой начальник, но сойдут суррогаты начальника — «закон», «инструкция», «приказ», «совет специалистов», «наука», «народный глас». И бюрократ будет до конца вертеться и крутиться, пока не вынудит начальника или его суррогат принять решение за себя.

Но этого маловато, поскольку бюрократ ведь обязан советовать начальнику, а начальник, даже приняв решение за бюрократа, потом может сказать: «Да ведь ты же был согласен и не предупредил меня, что это может так закончиться!» Поэтому мало того, что бюрократ не будет принимать своё решение, но он ещё и будет критиковать и критиковать любое принятое решение, добиваясь вида, как будто его вынудили принять и исполнять это решение помимо его воли и вопреки его советам.

Начальникам это может и надоесть, и начальники потребуют от бюрократа его собственное решение — ведь бюрократ в своей должности обязан принимать решения. Вот тогда-то бюрократ выдаст своё настолько же заведомо «хорошее» и «правильное» решение, насколько и заведомо неприемлемое или заведомо неисполнимое.

Если взять пример сегодняшнего дня и «борьбу умных патриотов» за «народное счастье», то они отвергают любое реальное решение, скажем, участвовать в митингах за честные выборы, но, не краснея, предлагают нелепости, скажем, бесконечно «поднимать самосознание народа», срочно организовать «пролетарскую революцию» или силой «захватить власть». Разве плохо силой захватить власть? Очень хорошо! А можно? Спрятавшись под юбкой у жены — можно. Советовать.

Но вернёмся к военным бюрократам. Итак, получив от начальника или его суррогата решение, бюрократы тупо, без добавления своего интеллекта к решению начальника, перебрасывают это решение войскам в виде своего приказа. И тогда, если решение окончится победой, то бюрократы герои — это они победили. Если решение закончится поражением, то дурак — начальник! Это ведь «он приказал», а я, мудрый бюрократ, «советовал не делать».

Вот аналог Кутузова из Великой Отечественной войны — Г.К. Жуков. Хорош тем, что и в старости не понимал, кем он был и что он делал, поэтому, в отличие от Кутузова, в мемуарах дает уйму примеров своего тупого бюрократизма.

К примеру, эпизод из периода битвы за Москву.

«В начале ноября у меня состоялся не совсем приятный разговор по телефону с Верховным.

— Как ведёт себя противник? — спросил И.В. Сталин.

— Заканчивает сосредоточение своих ударных группировок и, видимо, в скором времени перейдёт в наступление.

— Где вы ожидаете главный удар?

— Из района Волоколамска. Танковая группа Гудериана, видимо, ударит в обход Тулы на Каширу.

— Мы с Шапошниковым считаем, что нужно сорвать готовящиеся удары противника своими упреждающими контрударами. Один контрудар надо нанести в районе Волоколамска, другой — из района Серпухова во фланг 4-й армии немцев. Видимо, там собираются крупные силы, чтобы ударить на Москву».

То есть Сталин предлагал проявить инициативу, а именно — на отдельных участках фронта сосредоточить силы, превосходящие там силы немцев, и ударить по немцам, а не подставлять свои участки фронта для немецкой инициативы — под удары превосходящих на этих участках фронта сил немцев. Это аксиома войны. Настоящий полководец на месте Жукова тут же занялся бы поиском такого слабого участка фронта у немцев и разработкой плана нанесения удара.

Скажем, в это же время маршал Тимошенко сам, ведя ожесточенные оборонительные бои, соскребая резервы со второстепенных участков своих фронтов, без приказа Ставки и без её помощи готовил операцию по разгрому 1-й танковой армии немцев ударом по её флангу. Но Тимошенко был полководец, а Жуков вместо подготовки операции начинает «критиковать» решение Сталина.

«— Какими же силами, товарищ Верховный Главнокомандующий, мы будем наносить эти контрудары? Западный фронт свободных сил не имеет. У нас есть силы только для обороны».

Иными словами, Жуков предлагает Сталину не мешать инициативе немцев, скапливающих на отдельных участках фронта превосходящие силы, уничтожать обороняющиеся советские войска по очереди. И не трогать у Жукова резервы, чтобы Жуков, после очередного уничтожения части советских войск немцами и прорыва ими фронта, мог бросать навстречу немцам эти резервы — войска с марша, не успевшие провести разведку, подтянуть артиллерию, подготовить позиции. Чтобы немцы уничтожали и уничтожали эти советские войска, пока не захлебнутся в их крови.

Сталин с таким полководческим решением не согласился:

«— В районе Волоколамска используйте правофланговые соединения армии Рокоссовского, танковую дивизию и кавкорпус Доватора. В районе Серпухова используйте кавкорпус Белова, танковую дивизию Гетмана и часть сил 49-й армии».

Жуков, как видите, уже вынудил Сталина принять решение за Жукова — ведь это была обязанность Жукова найти у себя на фронте нужные силы, найти место контрудара и организовать войска для него. (Кстати, корпус Белова Сталин забрал у Тимошенко, которому тоже катастрофически не хватало сил для контрудара под Ростовом). И вместо своей полководческой работы Жуков продолжает критиковать «глупое» решение Сталина.

«— Считаю, что этого делать сейчас нельзя. Мы не можем бросать на контрудары, успех которых сомнителен, последние резервы фронта. Нам нечем будет тогда подкрепить оборону войск армий, когда противник перейдёт в наступление своими ударными группировками.

— Ваш фронт имеет шесть армий. Разве этого мало?

— Но ведь линия обороны войск Западного фронта сильно растянулась; с изгибами она достигла в настоящее время более 600 километров. У нас очень мало резервов в глубине, особенно в центре фронта».

Как видите, Жуков упорно критикует и критикует все решения, которые бы ему ни предложили, хотя уже привёл немцев к Москве и собирается немцам Москву сдать своим трусливым отказом от инициативных решений по их разгрому. Сталину надоедает изворачивающийся Жуков.

«— Вопрос о контрударах считайте решённым. План сообщите сегодня вечером, — недовольно отрезал И.В. Сталин.

Я вновь попытался доказать И.В. Сталину нецелесообразность контрударов, на которые пришлось бы израсходовать последние резервы. Но в телефонной трубке послышался отбой, и разговор был окончен».

Как видите, Жуков получил то, что и хотел, — решение на инициативный контрудар принял не он, а Сталин, а Жуков это решение «мудро раскритиковал». А далее, чтобы понять, что делал Кутузов под Аустерлицем, обратите внимание, что делал Жуков под Москвой. Но сначала его сентенция, которая показывает, что даже к глубокой старости он так и не стал полководцем.

«Тяжёлое впечатление осталось у меня от этого разговора с Верховным. Конечно, не потому, что он не посчитался с моим мнением, а потому, что Москва, которую бойцы поклялись защищать до последней капли крови, находилась в смертельной опасности, а нам безоговорочно приказывалось бросить на контрудары последние резервы. Израсходовав их, мы не смогли бы в дальнейшем укреплять слабые участки нашей обороны».

Как видите, Жуков и на пенсии плачет, что не смог войска, направленные на удар по немцам, подставить под удары немцев позже — когда немцы прорвутся. Не смог «израсходовать» их.

Ну, а вот собственно интеллектуальная работа Жукова как полководца.

«Часа через два штаб фронта дал приказ командующим 16-й и 49-й армиями и командирам соединений о проведении контрударов, о чём мы и доложили в Ставку».

То есть Жуков не поехал на места ударов, не оценил обстановку, не принял ни малейшего собственного решения — Жуков приказал штабу, и штаб тупо перебросил приказ Сталина войскам.

А может, так и надо? Может, это и есть умственная работа настоящего полководца?

Нет! Решение на бой требует от командира не в штабе в носу ковыряться, а тысячи новых решений того, как организовать этот бой, и тысячи решений по ходу боя.

И пока Жуков перебрасывал приказ Сталина в войска, под Ростовом заболевший ангиной Тимошенко в постели неустанно готовил операцию — изучал разведданные и данные о силе собственных войск и занимался теми вопросами, которые командующие армиями сами не могли решить. Скажем, в полосе намеченного удара было много речушек, могли быть минные поля немцев, поэтому Тимошенко собрал с других армий необходимое количество инженерных и сапёрных батальонов для разминирования и строительства мостов. Были морозы, раненые не могли в таких условиях долго оставаться без помощи, и Тимошенко со всех городов в тылах фронта собрал санитарные машины и дополнил их армейскими автомашинами, в результате наступление ждали автоколонны, готовые принять и вывезти раненых. Командующие его армиями для подобных решений не имели власти, это мог сделать только Тимошенко.

Ещё момент, для чего отвлекусь. Летом 1941 года Жукову была поставлена задача окружить и уничтожить немцев в Ельнинском выступе, и для этого Жукову дали более чем достаточное количество войск. Жуков задачу выполнить не смог, мало этого, он и не вытеснил немцев из выступа — немцы сами вывели свои дивизии из Ельнинского выступа, поскольку им нужны были эти войска для наступления на Киев. Сначала немцы вывели танковые дивизии, заменив их пехотными, а потом и пехотные. Но характерный момент, который начальник генштаба сухопутных войск Германии Гальдер отметил в своём дневнике: «…наши части сдали противнику дугу фронта у Ельни. Противник ещё долгое время, после того как наши части уже были выведены, вёл огонь по этим оставленным нами позициям и только тогда осторожно занял их пехотой. Скрытый отвод войск с этой дуги является неплохим достижением командования». То есть немцы уже вывели войска, а Жуков всё ещё молотил артиллерией по пустому месту. Чем не Кутузов под Аустерлицем?

А маршал Тимошенко воевал не так. В ночь перед атакой Тимошенко послал разведотряды посмотреть: не почувствовали ли чего немцы, не отвели ли за ночь свои войска, чтобы мы снаряды артподготовки выпустили по пустому месту? Точно! Немцы отошли на 8 км. Их догнали и уже тут накрыли артогнём. Мало этого, бои по уничтожению 1-й танковой армии немцев ещё шли, а Тимошенко заметил, что на северном крыле его направления 34-й немецкий пехотный корпус неосторожно отделился от основной группировки немецких войск. Тимошенко тут же ищет не задействованные силы, создаёт группировку, окружает и уничтожает и этот корпус.

А вот результат полководца Жукова.

«Однако эти контрудары, где главным образом действовала конница, не дали тех положительных результатов, которых ожидал Верховный. Враг был достаточно силён, а его наступательный пыл ещё не охладел. Только в районе Алексина нам удалось добиться значительных результатов: части 4-й армии противника здесь понесли большие потери и не смогли принять участия в общем наступлении на Москву».

И вот результат — Жукову дали огромные силы, забрали у Тимошенко и дали корпус Белова — немецкое проклятье 1941-42 годов, а что толку?

И спросите Жукова, кто виноват в очередном поражении вверенного ему фронта? Как кто? Конечно Сталин — это же он принял решение нанести не готовым к бою немцам удар, а мудрый полководец Жуков предупреждал его этого не делать!

Вот и ответьте на вопрос — был ли Жуков реальным командующим или самоустранился от этой работы?

Вот так вёл себя и «полководец» Кутузов под Аустерлицем, да и практически во всех битвах и кампаниях, в которых ему доверяли единолично командовать. Спросите Кутузова, кто виноват в поражении по Аустерлицем? Как кто?? Конечно царь! Это же царь послушал не мудрого Кутузова, а генерала Вейротера.

Последующая служба

После Аустерлица Александр I «задвигает» Кутузова в киевские губернаторы, но в 1808 году Кутузов назначен командиром корпуса в воюющую в Румынии армию, которой командовал генерал-фельдмаршал А. Прозоровский. Кутузов участвует в неудачном штурме крепости Браилов, причём Прозоровский обвиняет его в неудаче, а Кутузов, что уже не удивляет, объясняет, что виноват Прозоровский, который начал штурм вопреки мудрым предостережениям Кутузова.

Попробовал немного разобраться, что там было. Апологет полководца Кутузова А. Шишов в книге «Кутузов. Фельдмаршал Великой империи» сообщает такие подробности.

Браилов три дня бомбардировался осадной артиллерией, и Прозоровский поручил Кутузову взять её штурмом. Кутузов задумал хитрый план — взять крепость ночью тремя штурмующими колоннами. Этого показалось мало: «В начале штурма Кутузов решил предпринять военную хитрость: основную атаку сделать первой, а вторую ложной — демонстративной. Именно на неё должен был прийтись главный удар контратакующих турок». Вот эта хитрость такая большая, что я её понять так и не смог; возможно, это хитрость самого Шишова, пишущего слова, не понимая, что они значат. Если первая атака основная, то она обязана была закончиться взятием Браилова, но тогда зачем была нужна ещё и вторая атака — демонстративная? Короче, если это и не информация о Кутузове, то информация о тех, кто нахваливает его полководческие таланты.

Источник «Русская национальная философия» о штурме Браилова кратко сообщает так: «Браилов — осада и штурм Браилова корпусом под командованием генерала М.И. Кутузова (8 тыс. чел.) в апреле 1809 г. Крепость защищал 12-тысячный турецкий гарнизон (Русско-турецкая война, 1806–1812). После трёхдневного обстрела крепости командующий русскими войсками генерал-фельдмаршал А.А. Прозоровский отдал приказ штурмовать Браилов, несмотря на возражения Кутузова, считавшего штурм преждевременным. Войска пошли на приступ в ночь с 20 на 21 апреля без достаточной подготовки. С самого начала всё пошло не по плану, поскольку сигнальная ракета к штурму была выпущена по ошибке на 4 часа раньше срока. Кроме того, не было доведено до конца сооружение траншей к крепостному валу, не проводилась рекогносцировка маршрутов движения колонн. Штурм длился всю ночь. К утру русские, потеряв более половины войск (5 тыс. чел.), были вынуждены отступить. 7 мая Прозоровский снял осаду Браилова и прекратил активные действия».

Тоже, надо сказать, информация не для слабого ума. Чем Кутузову помешали траншеи, которые роются для осады, а не для штурма? Характерно и то, что ракета была пущена за 4 часа до начала, то есть в 19–00, когда ещё было светло. И войска пошли на ночной штурм днём? А где был Кутузов?

А вот из дневника участника штурма князя В. Вяземского, командовавшего колонной егерей при штурме Браилова. Колонна, которой командовал Вяземский, сбилась с пути в темноте, попала в ров и подверглась уничтожающему расстрелу со стороны осаждённых турок. В полку Вяземского было потеряно убитыми и ранеными почти две трети — около 900 солдат и офицеров. В итоге Кутузов нанёс русской армии невосполнимые потери — 5 тысяч человек из 8, имевшихся у него, и о Браилове в эту кампанию пришлось забыть.

Возникает вопрос, почему Кутузов, который, как видим, оказался не способным организовать штурм, решился на этот очень сложный для командования вид боя — решился штурмовать крепость ночью? Думаю, ответ в том, что Кутузов был участником штурма Измаила в 1790 году, а взявший Измаил Суворов начал штурм ночью и к рассвету русские войска уже были на стенах. Кутузов тупо попытался повторить Суворова, но оказалось, что он далеко не Суворов.

В любом случае под Браиловым мы видим повторение Аустерлица — такой же полный бардак в организации боя и командовании им, а в оправдание полководческой беспомощности рассуждения, что Кутузов, дескать, был против штурма.

Так или иначе, но царь счёл правым Прозоровского и отправил Кутузова… нет, не в его деревню без права ношения мундира, а губернатором в Вильно. Кутузов был непотопляемым полководцем.

И когда в 1809 году умирает командующий генерал-фельдмаршал Каменский и дела в Румынии идут неважно, то в марте 1811 Кутузова назначают главнокомандующим Дунайской армией, численность которой определяется сегодня в 45 тысяч человек. Здесь считается, что Кутузов разгромил 60-тысячную турецкую армию под Рущуком, но на самом деле он просто отбил атаку турецкой армии, а сам отступил за Дунай. В этом сражении в открытом поле потери русских войск были в 500 человек, а туркам записали 5000. Кутузов оставил Рущук, а сам перешёл на левый берег; преследуя его, турки тоже переправились частью сил. И вот затем следует исключительно красивая операция русской армии под Слободзеей.

Переправившиеся турки встали укреплённым лагерем близ Слободзеи, а основной их лагерь с запасами продовольствия и боеприпасов остался на правом берегу Дуная под Рущуком. Часто забывают, что совместно с армией Кутузова действовала и Дунайская военная флотилия, которая перерезала пути снабжения войск на левом берегу и обстреливала на нём турецкий лагерь. Однако в данном случае и Кутузов не оставался безучастным и направил 7,5 тысяч человек под командованием генерала Е. Маркова скрытно переправиться обратно на правый берег Дуная и внезапной атакой захватить турецкий лагерь у Рущука, разбив находящееся в нём и не ожидавшее нападения турецкое войско, как считается, в 20 тысяч человек. Марков это выполнил, однако учитывая, что сам отряд Маркова потерял во время атаки всего 9 убитых и 40 раненых, то как-то в большие тысячи разбитых турок не особо верится. Но в итоге, оставшись без подвоза боеприпасов и продовольствия, турецкие войска на левом берегу начали терпеть огромные лишения, что и привело к их сдаче в числе 12 тысяч в конце ноября.

Если вдуматься в произошедшее, то Кутузов, имея даже многократное превосходство в силах, не рискнул сам дать туркам бой и дождался их сдачи. В любом случае победа была полной, мало того, вызвавшей выгодные для России итоги.

Сосредотачивая к русским границам свои корпуса, Наполеон рассчитывал на союз с султаном, который Наполеон заключил весной 1812 года, рассчитывал, что Турция скуёт силы русских на юге. Но после сдачи своих сил у Слободзеи турки согласились на мир с Россией. Переговоры о мире в Бухаресте тоже вёл Кутузов, и 4 мая 1812 года он заключил мир, убедив турок принять очень выгодные для России условия — Бессарабия с частью Молдавии переходила к России. Но не только это было важно — накануне ожидаемой войны с Наполеоном освободилась Дунайская армия, которой впоследствии, в 1812 году, командовал адмирал Чичагов.

То есть заслуги Кутузова перед Россией в этих делах были несомненны, но надо оговорить, что к тому времени русские как-то привыкли бить турецких генералов и, надо полагать, Кутузов не боялся их так, как боялся Наполеона.

Стратегия войны 1812 года

Считается, что Кутузов заманил Наполеона в глубь России, но на самом деле Кутузов к этому плану вряд ли имеет хоть какое-то отношение.

Напомню, что стратегия — это замысел того, как выиграть всю войну. В начале 1812 г. военный министр России М. Барклай-де-Толли запросил у начальника своей разведки соображения по поводу того, как вести назревающую войну с Наполеоном. Тогдашний начальник ГРУ, который назывался экспедитором 1-го стола секретной экспедиции Военного министерства, подполковник П. Чуйкевич, 2 апреля 1812 г. такую записку подготовил. В её выводах он написал:

«§ 8. Род войны, который должно вести против Наполеона.

Оборонительная война есть мера необходимости для России. Главнейшее правило в войне такого роду состоит: предпринимать и делать совершенно противное тому, чего неприятель желает.

Наполеон, имея все способы к начатию и продолжению наступательной войны, ищет Генеральных баталий; нам должно избегать генеральных сражений до базиса наших продовольствий. Он часто предпринимает дела свои и движения на удачу и не жалеет людей; нам должно щадить их для важных случаев, соображать свои действия с осторожностию и останавливаться на верном.

Обыкновенный образ нынешней войны Наполеону известен совершенно и стоил всем народам весьма дорого.

Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он ещё не привык, и успехи свои основывать на свойственной ему нетерпеливости от продолжающейся войны, которая вовлечёт его в ошибки, коими должно без упущения времяни воспользоваться, и тогда оборонительную войну переменить в наступательную.

Уклонение от Генеральных сражений; партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, не допускания до фуражировки и решительность в продолжение войны: суть меры для Наполеона новыя, для французов утомительныя, и союзникам их нестерпимыя.

Быть может, что Россия в первую кампанию оставит Наполеону большое пространство земли; но дав одно Генеральное сражение со свежими и превосходными силами против его утомлённых и уменьшающихся по мере вступления внутрь наших владений, можно будет вознаградить с избытком всю потерю, особенно когда преследование будет быстрое и неутомительное, на что мы имеем перед ним важное преимущество в числе и доброте нашей конницы…»

Тут, в общем, разведка ошибалась, Наполеон имел как более численную кавалерию, так и лучше вооруженную за счёт стальных кирас и касок. Тем не менее продолжим соображения:

«Из всего вышесказаннаго выводятся следующия правила:

1-е. Уклоняться до удобного случая с главною силою от Генерального сражения.

2-е. Не упускать случая, коль скоро Наполеон отделит где-либо часть своих войск, сосредоточить против них превосходнейшее число своих и истребить сию часть прежде, нежели он подаст ей помощь.

3-е. Безпрестанно развлекать внимание неприятеля, посылая сильныя партии иррегулярных войск безпокоить его денно и нощно, в чём мы имеем неоспоримое и важное преимущество.

4-е. Иметь несколько отделённых летучих отрядов из лёгких войск по одной или по две тысячи человек, которые должны поручены быть в команду отважнейшим офицерам из регулярных войск. Дело их есть прорывать безпрестанно неприятельскую операционную линию и действовать на флангах и в тылу неприятеля истреблением того, что будет им по силе и возможности».

Раньше мне казалось, что написанное выше абсолютно понятно, но читая людей, занимающихся историей, пришёл к выводу, что из всего написанного подполковником Чуйкевичем понимаю только «заманить». Ну, заманили, ну и что? Пограбил враг и ушёл? А армия зачем нужна? Нет, речь идёт о том, чтобы растянуть коммуникации противника и сделать их уязвимыми, вынудить противника разделиться и уничтожить его по частям. То есть уничтожить его вооружённой силой, а не надеждой на то, что он сам подохнет, иначе зачем нужна армия??

Это был стратегический замысел, и, надо полагать, и царь, и Барклай-де-Толли о нём молчали. Я так думаю потому, что командующий 2-й Западной армией Багратион, жаждавший боя с Наполеоном, после сдачи французам Смоленска писал: «Скажите ради Бога, что наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное отечество отдаём сволочам? Чего трусить и кого бояться?» То есть, скорее всего, и Багратион не был в курсе дела о том, что замыслили царь и его военный министр.

Но недовольство отступающей и не дающей боя армией было всеобщим. Сестра царя, Екатерина, писала: «Недовольство дошло до высшей точки, и Вашу особу далеко не щадят… Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем Вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и Вашу личную честь».

Царь не был свободен в этом вопросе — он, по своему смыслу царя, обязан был сделать то, на чем настаивало общество, — обязан был показать, что он защитник, а армию содержал на шее России для защиты России, а не для бегства от противника. После Смоленска 1-я и 2-я западные армии объединились, нужно было давать бой, а для этого требовался главнокомандующий объединёнными армиями.

Кадры генералов

Обычно считается, что у любого начальника полно блестящих подчинённых, на самом деле хороший подчинённый это большое счастье. Царь стоял перед трудным выбором — кому вверить объединённые войска. Уверяют, что Наполеон оценивал генеральский корпус России накануне войны 1812 года так: «Генералов хороших у России нет, кроме одного Багратиона». Трудно сказать, насколько это было сказано искренне, а не с умыслом, но это было сказано.

С другой стороны, у Беннигсена в воспоминаниях есть такие примечательные строки: «Это происходило в Тильзите во время мирных переговоров. Однажды я проходил мимо занимаемого Наполеоном помещения. Он послал ко мне офицера для сообщения мне его желания, чтобы я пришёл к нему. Я имел честь быть введённым в его кабинет, в котором он находился один. После нескольких лестных для меня слов Наполеон сказал мне: „Итак, генерал, я был очевидцем ваших талантов и вашего благоразумия“, — и придавая, как я мог заметить, особенное значение этому последнему слову. Не упрекайте меня, читатель, в излишнем самолюбии, побуждающем меня повторять эти слова императора Наполеона. Могу ли я быть нечувствительным к столь лестному для меня отзыву такого великого человека!»

Считается, что цари были совершенно свободны в своём выборе — делали, что хотели, назначали на любые должности, кого хотели. Это не так, цари, как и любые ответственные начальники, обязаны были поступать так, как это примет организация, в данном случае Россия или военные России, в противном случае указ будет саботироваться.

Как и во всём мире, военная каста России помимо чинов руководствовалась временем производства в чин. Даже официально, при равных чинах, главным был тот, кто получил чин раньше, более того, если чин давался не в награду, то повышать в чинах надо было сначала тех, кто раньше получил предыдущий чин. Это могло быть причиной откровенного неповиновения: к примеру, когда в 1788 году князь Потёмкин заболел и поручил командование армией генерал-аншефу Каховскому, генерал-аншеф Каменский, ссылаясь на старшинство, не захотел повиноваться Каховскому, за что и был уволен из армии. Знал, что будет уволен, но старшинство есть старшинство!

Считается, что Барклая-де-Толли не любили из-за того, что он немец и окружал себя немцами. Думаю, что дело не в этом: Барклай был сыном уже русского бедного дворянина, правда, выходца из немецко-шотландских родов. В этом смысле он был не менее русским, чем Багратион, тоже бывший первым поколением принявшего российского гражданство грузинского князя. Но когда весной 1809 года царь произвёл генерал-лейтенанта Барклая-де-Толли в генералы от инфантерии, в России было 46 генерал-лейтенантов, более старших по времени производства в этот чин. Их возмущение было таковым, что некоторые, как водится, демонстративно подавали в отставку, а на Барклая обозлились, считая его выскочкой.

Ермолов сообщает: «Барклай-де-Толли, быстро достигнувши чина полного генерала, совсем неожиданно звания военного министра, и вскоре соединя с ним власть главнокомандующего 1-ю Западною армиею, возбудил во многих зависть, приобрёл недоброжелателей. Неловкий у двора, не расположил к себе людей, близких государю; холодностию в обращении не снискал приязни равных, ни приверженности подчинённых. Приступивши в скором времени к некоторым по управлению переменам, изобличая тем недостатки прежних распоряжений, он вызвал злобу сильного своего предместника, который поставлял на вид малейшие из его погрешностей». А «сильным предместником» Барклая был граф Аракчеев, имевший на царя огромное влияние и пользовавшийся особым царским доверием.

Кроме этого, надо сказать, что Багратиона произвели в чин генерала от инфантерии той же весной 1809 года, следовательно, и для него старшинство Барклая, пусть даже военного министра, было не очевидным. Кроме этого, Багратион был энергичным сторонником генерального сражения и по этой причине имел холодные отношения с Барклаем, который настойчиво проводил в жизнь принятый царём стратегический план заманивания Наполеона вглубь России и от генерального сражения уклонялся. Правда, повоевав в своё время и под командованием Кутузова, Багратион и о нём имел весьма плохое мнение, утверждая: «Этот гусь неприятеля в Москву приведёт».

Но на тот момент генерал-фельдмаршал, который мог бы помирить своим чином всех полных генералов, в России оставался один, да и тот ослепший, престарелый и вышедший по этой причине в отставку генерал-фельдмаршал И. Гудович.

Думаю, что лучшим главнокомандующим был бы всё же Беннигсен, имевший опыт побед над Наполеоном в труднейших боях. Но уж он — то был чистый немец, не принявший русского подданства и в 1818 году, испросив увольнение от должности, вернувшийся на родину в Ганновер. А вину за отступление русской армии возлагали не на царя, а как раз на немцев, даже Багратион. Кроме этого, Беннигсен имел старшинство производства в чине от 1799 года, а Кутузов от 1798.

И 17 августа 1812 года (за 9 дней до Бородинского сражения) Кутузов вступает в командование соединёнными армиями, а Беннигсен становится начальником штаба этих армий.

Осталось выбрать поле боя.

Немного о тактике того времени

Надо обсудить немного и вопросы тактики, иначе понять замысел Кутузова в Бородинской битве будет непросто.

В настоящее время тактикой считается искусство выиграть бой, но в исконном значении этого слова — это искусство использовать местность для победы. То есть использовать её для придания дополнительной силы своим войскам или, иными словами, для придания дополнительной поражающей силы имеющемуся у твоих войск оружию.

К тому времени артиллерия уже занимала определяющее значение в бою за счёт того, что могла поражать пехоту и кавалерию с расстояния, когда те своим оружием ещё ничего не могли ей сделать. Таким образом, идеальным полем боя в первую очередь была местность, на которой твоя артиллерия была бы особенно эффективна. Во вторую очередь, что, впрочем, требовалось и для артиллерии, прямо перед тобою должна быть местность с минимумом преград в виде рек, оврагов или лесов. Все эти препятствия были полезны только на флангах, чтобы фланги надёжнее защитить, но на самом поле боя они служили препятствием не только противнику, но и своим войскам, поскольку препятствовали контратакам на понёсшего потери противника — мешали его добить. Хотя, разумеется, в определённых случаях полководец мог использовать и препятствия с большим успехом, к примеру, как это сделал Кутузов под Слободзеей.

Русская полевая артиллерия стараниями графа Аракчеева к тому моменту была вооружена унифицированными в 1805 году орудиями: 6- и 12-фунтовыми пушками (примерно 90 и 120-мм калибра) и гаубицами, которые назывались единорогами, калибра четверть и полпуда (примерно 120 и 150-мм калибра). Пушки стреляли ядрами (сплошными чугунными шарами) и картечью (собранными в пакет чугунными пулями). Единороги стреляли гранатами (полыми чугунными шарами, в который засыпался порох и которые, долетев до противника, взрывались, давая до 15 осколков) и картечью, когда противник подходил к единорогам вплотную.

По противнику, который маневрировал на поле боя колоннами, огонь вёлся ядрами и гранатами; если колонны противника разворачивались в боевой порядок (в шеренги по 3 ряда) и приближались на расстояние менее 600 метров, то дальней картечью, если подходили ещё ближе — ближней. Ближняя картечь, в зависимости от калибра орудия, состояла из пуль диаметром от 20 до 30 мм, числом до 150, дальняя — из пуль от 30 до 50 мм, числом до 60.

Предельная дальность стрельбы орудий того времени была менее 3 км даже для пушек, но большая дальность была бессмысленна, поскольку реальная местность редко давала возможность увидеть противника на таком расстоянии, а приборы того времени не давали корректировать огонь на больших расстояниях. Практическая дальность стрельбы (то есть когда огонь орудий более-менее эффективен) была до 1200 метров для огня ядрами и гранатами, а картечью, как я уже написал, — ближе 600 метров. Опыт предписывал на дальности свыше 850 метров стрелять редко, чтобы иметь возможность тщательно прицелиться, на дальностях от 850 и до 600 метров стрелять быстро, ну, а если противник подходил на расстояние ближе 600 метров, то стрелять «стремительно». Обычная стрельба предусматривала темп один выстрел в минуту, «стремительная» — три, но с таким темпом стрелять можно было не более трёх минут, то есть сделать не более 9 выстрелов подряд (иначе сильно разогревался ствол орудия).

Но была и тонкость. Если ядро падало на колонну сверху, а граната перед колонной, то они, конечно, ущерб противнику наносили. Но особенно эффективен был огонь, когда ядра и гранаты падали перед колонной и рикошетировали, то есть отскакивали от земли и летели дальше низко над ней. Попадая в колонну (или даже в боевой порядок противника при стрельбе ему во фланг или наискосок), такие ядра и гранаты наносили противнику особо большой ущерб. Причём, поскольку граната при одинаковом калибре имела вес всего в 2/3 от ядра, то ядро было предпочтительней гранаты при стрельбе по скоплениям противника на дальних расстояниях — ядро и на таких расстояниях давало рикошет, в отличие от гранаты, которая на больших расстояниях падала отвесно, а осколков давала немного. Но, чтобы ядро срикошетировало, надо было, чтобы оно упало на землю под малым углом, поскольку при больших углах падения оно зарывалось в землю. Эти малые углы на ровной местности могут быть только на небольших дальностях, но когда местность наклонена к противнику, то углы падения ядер на землю уменьшаются, и дальность стрельбы рикошетом увеличивается, следовательно, резко возрастает и эффективность своей артиллерии. А у противника всё наоборот: если он внизу, то даже при небольших расстояниях, когда ядро ещё летит настильно, оно не даст рикошета, так как встретится с поверхностью склона под большим углом. Но для стрельбы рикошетом не годится просто горка или курган, тут нужна ровная местность, на километр-полтора понижающаяся к противнику. Но не более.

А дальше желательны препятствия — леса, идущие поперёк фронта противника овраги или реки. Зачем? Чтобы противник за пределами дальности твоего артиллерийского огня не мог развернуть и построить большие массы своих войск и этими массами ударить по твоим войскам. Соответственно, у себя в тылу нежелательны никакие препятствия, никакие овраги, чтобы они не мешали тебе выстроить массу своих войск и ударить её по противнику.

Однако и без этих тонкостей понятно, что занять возвышенности — это хорошо: с позиций у гребня возвышенности противник хорошо виден на больших расстояниях, видны его манёвры. А резервы своих войск и их манёвры легко спрятать за этим гребнем.

Кроме этого, построение фронта своих войск углом вперёд — к противнику, — было невыгодно. При прямом фронте артиллерия противника будет бить по развёрнутым в боевой порядок шеренгам и в самом удачном случае ядро выбьет из этих шеренг трёх солдат. Но когда фронт выдаётся к противнику, то его артиллерия с флангов имеет возможность стрелять вдоль шеренг наших войск и их потери намного возрастают. Выгодно было строить фронт углом назад, тогда своя артиллерия имела возможность стрелять по шеренгам противника наискосок. В русской военной терминологии той поры такой огонь назывался «косвенным», позже — «перекрёстным». Такой огонь ставил противника в положение, при котором как бы противник не развернулся, а всё равно будет подвержен огню в самом губительном его виде.

Продолжая обсуждать тактику в более широком смысле слова, затрону важнейший момент, казалось бы понятный и известный с древнейших времён, а за два века до Бородино удачно сформулированный французским маршалом дэ Эстамп дела Ферте: «Бог всегда на стороне больших батальонов».

Вот давайте гармонию этой мысли проверим алгеброй, вернее арифметикой.

Предположим, у нас 100 солдат-роботов с одной и другой стороны, они стоят строем друг против друга (как реально и было в тех войнах) и стреляют друг в друга. Предположим также, что вероятность попадания с обеих сторон одинакова и равна 10 %. Посмотрим теперь, каковы будут потери сторон после 5 залпов? После 1-го залпа в строю каждой стороны останется по 90 солдат, после 2-го — по 81, после 3-го — по 73, после 4-го — по 66, после 5-го — меньше 60. То есть потери будут около 41 солдата. А теперь представим, что одна из сторон имеет не 100, а 200 солдат. Тогда после 1-го залпа у этой стороны в строю останется 190 солдат, а у противника — 80. После 2-го — 182 и 61, после 3-го — 176 и 43, после 4-го — 172 и 26, после 5-го — 169 и 9. Потери «большого батальона» — 31 солдат, «малого» — 91 солдат. Не только слабые потеряли более чем в два раза больше, но и сильные потеряли существенно меньше, чем в случае сражения равными силами.

А если это будут не роботы, а люди? Тогда солдаты большого батальона будут уверены, что победят, это даст им спокойствие и уверенность при прицеливании, они будут более точны и будут наносить более чем 10 % потери, а солдаты «малых батальонов» отчаются, будут думать, как бы отступить, сбежать, их огонь будет неточен.

Следовательно, главным в искусстве тактики является создание численного перевеса в бою. Кредо Наполеона: «Военное искусство — это умение быть сильнее противника в нужном месте и в нужное время». Как это сделать с точки зрения тактики всего боя? Если твоя армия численно больше, то тогда понятно, но тогда и противник будет избегать боя. А за счёт чего создаётся численный перевес при равных силах? За счёт того, что в армии называется инициативой, — за счёт того, что это ты, а не противник, выбираешь место удара и численный состав ударных войск.

Наполеон был генералом ИНИЦИАТИВЫ. Инициатива была источником его побед.

В отличие от него, в русской армии господствовала оборонительная тактика. Да, были исключения даже в войне с французами, и тогда тоже добивались успеха, как, скажем, Милорадович под Кремсом в 1805 году или Беннигсен под Пултуске в 1806, но в основном русские войска ожидали французов на оборонительных позициях.

Удивительно, но к тому времени и для пехотных полков оборонительный пехотный огонь по уставу стал основным. На штыковую атаку смотрели, как на вредное исключение. Причина была, полагаю, в слабом обучении войск маневрированию. Дело в том, что по уставу тех времён боевой порядок пехотного батальона представлял из себя три шеренги, простирающиеся на длину до 300 метров. Эти шеренги во время боя должны были сохранять равнение, чтобы двигаться в указанном направлении и вести в этом направлении огонь. Шаг в строю был установлен не более 45–55 см (это при обычном шаге мужчины в 70 см) и тоже исключительно для того, чтобы не поломать строй. И штыкового удара, при котором батальон должен был рвануть вперёд, боялись потому, что он сломает строй и превратит батальон в неуправляемые разрозненные кучи солдат.

Тут надо оговориться. Линия в три шеренги пехоты была наиболее эффективной по использованию солдат: при таком построении максимальное их количество стреляло, и минимальное гибло от артиллерийского огня противника при сближении с ним. Так воевали несколько веков — полки и дивизии подходили к полю боя колоннами, но перед боем строились в несколько таких трёхшереножных линий. Но при всей эффективности пехоты сами линии были крайне неповоротливы на поле боя, и было практически невозможно выполнить войсками при таком построении какой-либо манёвр. И когда Фридрих II ввел «косую атаку» — атаку теми же линиями, но по флангу противника, — это в принципе ничего не меняло. Революцию в тактике сделал Наполеон.

Беннигсен рассказывает об этом так:

«Император Наполеон, этот великий полководец, очень хорошо рассчитал выгоду глубоких колонн для атаки перед системой тонких линий в три шеренги, от которой не хотели до сих пор отказаться. Он весьма легко опрокидывал и совершенно разбивал все армии, с которыми до настоящего времени вступал в сражение. При первом столкновении эти густые колонны, конечно, должны терять много людей от выстрелов неприятельской артиллерии, но коль скоро боевая линия прорвана этими массами, то ей нет более спасения». Обратите внимание, что до соприкосновения с линией противника атакующий колоннами несёт большие, несоразмерные с линейным построением потери, которые тем больше, чем больше артиллерийского огня его встречает. «Эти колонны подвигаются вперёд, не давая разорванным и рассеянным линиям время собраться и сомкнуться вновь. Ничто не может остановить наступления подобных колонн. Армия, раз уже порванная ими и не имеющая других масс, готовых удержать наступление этих сильных колонн, всегда будет совершенно разбита. По этой же системе тактики Наполеон, во всех своих предшествовавших войнах, разбивал до того сильно и окончательно все армии своих противников при первой с ними встрече, что для него было вполне достаточно одного сражения, чтобы принудить противника просить мира с величайшими пожертвованиями; этому можно привести очень много примеров».

Чтобы противодействовать такой атаке, Беннигсен применял следующую тактику (он и намёка не делает, что он пионер; надо думать, что то же делал и Суворов):

«Я заключаю, следовательно, из этого, что для успешного сопротивления атакам таких больших колонн не существует другого начала, как действовать также массами, как и французы, и всегда иметь под рукою наготове сильные резервы». Но какими массами? Беннигсен поясняет:

«Боевой порядок, мною устроенный, состоял в следующем. В первой линии каждый полк ставил свой третий батальон в резерв, на расстоянии ста шагов позади первых двух своих батальонов. Во второй линии каждый полк стоял в развёрнутых батальонных колоннах. Этим путём третьи батальоны первой линии, стоявшие в резерве, могли явиться на помощь этой линии весьма быстро, везде, где бы это оказалось необходимым, не прерывая линии.

Во всех сражениях я замечал преимущества этого боевого порядка перед обыкновенно принятой системой густых колонн, которую французская армия приняла для своих атак». Итак, встречал французов трёхшереножный строй — наиболее эффективный для ведения пехотой ружейного огня и наименее уязвимый для вражеской артиллерии. Но затем французов ждали батальоны в колоннах — они-то, легко маневрирующие, и обрушивались на колонны французов, прорывающих боевые линии русских войск.

Напомню, что происходило в центре битвы под Прейсиш-Эйлау, в которой Беннигсен русские войска так и выстроил: «Генерал Дохтуров выслал им навстречу генерала Запольского с колонной из резерва. Она развернулась, и оба фронта очень близко подошли друг к другу, поддерживая беспрерывный огонь. Заметив, что неприятель остановился, генерал Запольский ударил в штыки, смял его и преследовал на значительное расстояние. Эта колонна французов потеряла очень много людей убитыми и ранеными. Кроме того, она лишилась орла и ста тридцати человек пленными. В то же самое время часть неприятельской колонны, поддержанная другою, подошла опять к первой линии нашего центра. Наши полки, наиболее близкие к ней, храбро встретили их штыками и обратили в бегство. Несколько полков, находившихся в резерве позади центра, воспользовались этой минутой и уничтожили большую часть этой колонны».

И, как вы увидите дальше, под Бородино русская армия именно так, как считал нужным Беннигсен, и была построена.

Пожалуй, обзор тактических приёмов надо закончить общими сведениями о пехоте и кавалерии.

В общем, пехотинец того времени — это солдат, вооружённый ружьём со штыком. Калибр в 1808 году был стандартизирован и принят в 7 линий — 17,8 мм, вес пули — 25 грамм. Длина ружья — со штыком — 189 см, вес около 4,5 кг. Но на самом деле применялись ружья самых разнообразных калибров и видов. Ружьё заряжалось с дула, замок был кремнёвый, прицел постоянный, поэтому при стрельбе на предельную дальность в 200 метров нужно было целиться «в шляпу», при дальности в 150 метров — в пояс, начиная со 100 метров — в колени или ниже. При трёх шеренгах боевого порядка пехотного батальона в ряду было три солдата в затылок друг другу. Обычно они шли в двух шагах друг за другом, но в штыковой атаке задние прижимались к передним, чтобы помочь передним колоть.

Пехотинцы делились по качеству и специализации. Лучшие по храбрости и опыту солдаты у себя в полку переводились в гренадеры, а каждый полк должен был ежегодно дать на комплектование гвардейских частей по 6 гренадеров, причём командиры полков предупреждались, что речь идёт не о передаче в гвардию самых высоких солдат, а о самых лучших.

Молодые, «проворные» и ростом не более 160 см солдаты направлялись в егеря. Егеря были во всех полках и в каждом батальоне, и в бою, при определении командиром батальона противника, с которым будет бой, егеря выбегали из боевых порядков батальона вперёд и обстреливали этого противника, отступая к своему батальону, если противник наступал, или преследуя отступающего противника. Естественно, их обучали метко стрелять. Действовали егеря рассыпным строем, парами, на расстоянии 5 шагов от соседних пар, обычно в две шеренги. Взвод егерей в развёрнутом строю пехотного батальона был на левом фланге батальона. На правом фланге был взвод стрелков — самых метких солдат батальона. Эти тоже действовали, как и егеря. В батальоне было 8 взводов, остальные взвода были гренадерскими и просто пехотой, которая в пехотных батальонах называлась мушкетёрами, а в гренадерских — фузилёрами.

Гренадеры составляли и отдельные части и соединения — ударные войска. Были также и чисто егерские полки, задачей которых, помимо описанной, была защита лесов, в которых строй пехоты был невозможен, и вообще егеря действовали в труднодоступных местах, не позволявших пехоте действовать строем.

Мушкетёры, фузилёры и гренадеры часто стреляли (особенно залпом), практически не целясь — «в сторону противника». И хотя французы по стрелковой подготовке превосходили русскую армию, но, видимо, и у них целились только стрелки и егеря. Такая вот статистика. Под Бородино русская армия потеряла, скорее всего, 45 тысяч человек. Эти потери вызваны ружейным огнем, артиллерией и холодным оружием. Положим, что на ружейный огонь падает треть потерь, то есть 15 тысяч человек. Так вот, французы израсходовали в Бородинском сражении 1,5 миллиона патронов, то есть формальная эффективность ружейного огня даже у них была в пределах 1 % (на самом деле несколько больше, если учесть потерю патронов у убитых солдат). Кстати, французы в Бородинском сражении израсходовали и 60 тысяч артиллерийских снарядов. Тоже, надо сказать, эффективность артиллерии на первый взгляд не впечатляет, хотя в боях Второй мировой она была ещё меньше.

И немного о кавалерии. Это самый дорогой род войск, эффективность которого со временем неуклонно падала. Так-сяк кавалерия ещё могла бороться с кавалерией противника, но чем дальше, тем меньше она могла что-либо предпринять против пехоты.

Применительно к началу войны 1812 года и, собственно, к Бородинской битве, русская регулярная кавалерия (без казаков) оказалась даже численно в два раза меньше наполеоновской, кроме этого, французы были представлены кирасирами — всадниками, у которых тело защищено стальной кирасой, а голова — стальным шлемом. По этой причине казаки, к примеру, должны были атаковать кирасира вдвоём: один стремился дротиком (коротким копьём) сбить кирасиру шлем, а второй — саблей поразить его в обнажившуюся голову.

И совсем бесперспективной была атака кавалерии на готовую к атаке пехоту. Вообще, как ни в каком другом роде войск, успех кавалерийской атаки определялся командиром. Во-первых, кавалерийский командир должен был быть безусловно дерзким храбрецом, чтобы без приказа сверху решиться на атаку. Неудивительно, что прославленные в Великую Отечественную войну маршалы были как минимум командирами кавалерийских полков в Гражданскую войну, к примеру, Буденный, Тимошенко, Рокоссовский, Горбатов. Во-вторых, кавалерийские командиры должны были иметь такое свойство, как глазомер: в данном случае они должны были чувствовать, успеют ли их конники доскакать до пехоты ещё до того, как пехота подготовится к отражению атаки. Если успевали, то разгром пехоты был оглушительный (даже в Великую Отечественную войну), если не успевали — разгром кавалерии был оглушительный.

Приведу несколько примеров кавалерийских атак на пехоту войны 1812 года.

Первые два примера касаются Бородинской битвы.

Вот цитата из рапорта Барклая-де-Толли Кутузову о подробностях сражения под Бородино: «Во время сего происшествия (одной из атак французской кавалерии на батарею Раевского. — Ю.М.) неприятельская конница, кирасиры и уланы повели атаку на пехоту 4-го корпуса, но сия храбрая пехота встретила оную с удивительной твёрдостию, подпустила её на 60 шагов, а потом открыла такой деятельный огонь, что неприятель совершенно был опрокинут и в большом расстройстве искал спасение своё в бегстве.

При сем особенно отличились Перновский пехотный и 34-й егерский полки, коим в каждую роту назначил по 3 знака отличия».

А вот из воспоминаний командира батальона о том, как лейб-гвардии Измайловский и Литовский пехотные полки приняли на себя атаку французской тяжёлой кавалерии. Командир одного из батальонов В. Тимофеев приказал своим солдатам, перестроившимся в каре (прямоугольник из 4-х рот), не стрелять, а лишь «махать штыками» (лошади боялись сверкающего металла) и «колоть в морду тех лошадей, которых кирасиры принудили бы приблизиться к фронту». Французы сначала замешкались перед каре, но пехота не стала ждать: «Я, — вспоминал Тимофеев, — скомандовав „ура“, бросился с батальоном в штыки. Передние кирасиры были жертвою наших штыков, опрокинулись на свою колонну, смешали ещё более оную и обратились все в бегство. Тогда я приказал открыть по ним батальный огонь, и тем было довершено поражение». (Батальный огонь — это огонь пехотинцев без команды, когда каждый солдат стреляет, когда хорошо прицелится.)

А вот эпизод воспоминаний прославленного партизана, профессионального кавалериста Дениса Давыдова, и в этом эпизоде кавалерист Давыдов восхищается гвардией Наполеона, хотя на самом деле это восхищение кавалериста хорошо обученной пехотой.

Начало ноября 1812, войска Наполеона бегут из России, а партизаны потрошат их колонны.

«Сего числа, на рассвете, разъезды наши дали знать, что пехотные неприятельские колонны тянутся между Никулиным и Стеснами. Мы помчались к большой дороге и покрыли нашею ордою всё пространство от Аносова до Мерлина. Неприятель остановился, дабы дождаться хвоста колонны, бежавшего во всю прыть для сомкнутия. Заметив сие, граф Орлов-Денисов приказал нам атаковать их. Расстройство сей части колонны неприятельской способствовало нам почти беспрепятственно затоптать её и захватить в плен генералов Альмераса и Бюрта, до двухсот нижних чинов, четыре орудия и множество обоза». То есть прекрасный результат атаки на не подготовившуюся к атаке пехоту. Однако далее: «Наконец подошла старая гвардия, посреди коей находился сам Наполеон. Это было уже гораздо за полдень. Мы вскочили на коней и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидя шумные толпы наши, взял ружьё под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегали все усилия наши и остались невредимыми… Я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих всеми родами смерти угрожаемых воинов! Осенённые высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, в белых ремнях с красными султанами и эполетами, они казались как маков цвет среди снежного поля! Будь с нами несколько рот конной артиллерии и вся регулярная кавалерия, бог знает для чего при армии влачившаяся, то как передовая, так и следующие за нею в сей день колонны вряд ли отошли бы с столь малым уроном, каковой они в сей день потерпели.

Командуя одними казаками, мы жужжали вокруг сменявшихся колонн неприятельских, у коих отбивали отставшие обозы и орудия, иногда отрывали рассыпанные или растянутые по дороге взводы, но колонны оставались невредимыми.

Видя, что все наши азиатские атаки рушатся у сомкнутого строя европейского, я решился под вечер послать Чеченского полка вперёд, чтобы ломать мостики, находящиеся на пути к Красному, заваливать дорогу и стараться всяким образом преграждать шествие неприятеля; всеми же силами, окружая справа и слева и пересекая дорогу спереди, мы перестреливались со стрелками и составляли, так сказать, авангард французской армии.

Я, как теперь, вижу Орлова-Денисова, гарцующего у самой колонны на рыжем коне своём, окружённого моими ахтырскими гусарами и ординарцами лейб-гвардии казацкого полка. Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки бросались к самому фронту, — но всё было тщетно! Колонны валили одна за другою, отгоняя нас ружейными выстрелами, и смеялись над нашим вокруг них безуспешным рыцарством.

В течение дня сего мы ещё взяли одного генерала (Мартушевича), множество обозов и пленных до семисот человек; но гвардия с Наполеоном прошла посреди толпы казаков наших, как стопушечный корабль между рыбачьими лодками».

Я завёл разговор о кавалерии и привёл эти эпизоды, собственно, с одной целью — заставить задуматься над тем, почему Наполеон, прекрасный знаток военного дела, в Бородинском сражении посылал свою кавалерию атаковать русскую пехоту, готовую к бою. Ведь после этих атак «батарея Раевского» в наполеоновской армии получила название «кладбище французской кавалерии». Зачем он губил свой подвижный род войск в заведомо гибельных атаках? Полагаю, что это был жест отчаяния.

Но вернёмся к Кутузову и рассмотрим его, как тактика.

Выбор поля боя и расстановка сил

Итак, Кутузов принял армию и сразу же начал искать место будущего генерального сражения. Вообще-то место поля боя подобрали ещё до приезда Кутузова, в том числе и с точки зрения эффективности действия артиллерией, и даже начали строить укрепления, но Кутузову это поля боя не понравилось: «Князь Кутузов вознамерился дать сражение близ Колоцкого монастыря. Также производилось построение укреплений и также позиция оставлена. Она имела свои выгоды и не менее недостатков. Правый фланг, составляя важнейшие возвышения, господствовал местами на протяжении всей линии, но если бы невозможно было удержать его, отступление делалось затруднительным, тем более что в тылу лежала тесная и заселённая долина».

Как видите, Кутузов не руководствовался мыслью «сжечь за собою мосты», для него выгоды занятия «важнейших возвышений» меркли перед затруднениями отступления. И вот если эту мысль не проследить, то мы не поймём, какими критериями руководствовался Кутузов, выбрав для сражения местность за селом Бородино на Смоленской дороге.

В Интернете у одного из апологетов Кутузова прочёл: «Выбирая позицию, Кутузов — один из самых блестящих тактиков военной истории — главным образом выбирал её с точки зрения маневрирования и ведения прицельного огня артиллерией». Вывод поразителен уже тем, что даже этот источник сообщает, что половина артиллерии русской армии не была установлена на этих «прекрасных артиллерийских позициях» ни для «ведения прицельного огня», ни для какого иного, и находилась к началу боя в резерве, черт знает где от места событий.

Бородинское поле удивило даже артиллерийского офицера Л. Толстого, и удивило именно несуразностью этого выбора: «Факт тот — что прежние позиции были сильнее и что Бородинская позиция (та, на которой дано сражение) не только не сильна, но вовсе не есть почему-нибудь позиция более, чем всякое другое место в Российской империи, на которое, гадая, указать бы булавкой на карте».

Возникает вопрос: почему Кутузов не дал сражение на более сильной позиции? Ответа у историков нет. И напрашивается первая беспокоящая мысль о том, что у Кутузова были какие-то свои резоны, о которых история умалчивает.

Позиция русской армии по условной прямой с северо-востока на юго-запад пересекала новую Смоленскую дорогу на Москву, идущую с запада на восток. Длина фронта была примерно 10 км (по прямой) от деревни Маслово до деревни Шевардино. По полю предстоящего боя протекала река Колоча — правый рукав Москва-реки — и впадала в Москва-реку за правым флангом русских позиций. Правая половина фронта шла вдоль Колочи, имевшей очень крутой правый (русский) берег и низкий левый (французский) берег. Правда, и на левом берегу были возвышенности, однако они отстояли далеко от реки, образуя до воды низкий берег и болотистую пойму. Но далее, к левому флангу позиции русских войск, Колоча текла с запада, поэтому линия фронта на левом фланге от реки отклонялась, оставляя между берегом и позициями достаточно пространства для действий французских войск — до 2 км в районе левого фланга.

Поперёк русских позиций, из их тыла к реке Колоче, с расстояния примерно 5 (южный) и 8 (северный) километров шли два глубоких оврага, практически соединяющихся у реки, по дну оврагов к реке текли ручьи. Овраги были проходимы, но с точки зрения манёвра русских войск это было очень неудобно. Ермолов вспоминает: «Рано утром князь Кутузов осматривал армию. Не всюду могли проходить большие дрожки, в которых его возили». А пушки везде могли проходить?

Итак, правый фланг русской армии с севера был защищён Москва-рекой, с фронта крутым (метров 10–15) обрывом правого берега Колочи, слева (от левого фланга русской армии) правый фланг был отгорожен глубоким и длинным оврагом. Правый фланг фактически был крепостью, через которую и проходила новая Смоленская дорога. Скажем так: была прекрасная возможность пострелять по французам с высокого берега правого фланга и удобно отступать по этой дороге дальше на Москву и за Москву.

А левый фланг шёл через чистое поле, упираясь в очень условное препятствие — леса, скорее даже рощи. Поскольку эти рощи защищали фланг уж очень условно, то у деревни Шевардино 6 тысяч рабочих построили полевую земляную крепость — редут. Смысл Шевардинского редута многим историкам непонятен, поскольку он никак не защищал выхода французов в тыл левого фланга с юга, а сам редут, открытый со всех сторон, защитить было очень тяжело. Это было попыткой хоть как-то улучшить заведомо негодное для битвы поле боя.

Что ещё важно понимать: на юге, параллельно новой Смоленской дороге, из Ельни шла старая (Почтовая) Смоленская дорога, а километрах в 10 в тылу нашей армии старая дорога почти вплотную подходила к новой Смоленской дороге. То есть если бы Наполеону не нужно было разгромить русскую армию, а просто быстро дойти до Москвы, и если бы он пошёл по старой дороге, то он обошёл бы русскую армию, оказавшись у нее в тылу. И возможность каким-то соединениям французской армии (той же коннице) выйти в тыл Кутузову по этой дороге у французов сохранялась всё сражение, и они пытались это сделать.

Что вообще становится понятным после обозрения карты Бородинской битвы? Что не только Наполеон, но и никакой дурак не стал бы атаковать правый фланг русской армии. Ведь атаковать пришлось бы под русским огнём с высокого берега. Правый фланг был заведомо бездействующим, и было совершенно понятно, что все события обязаны были происходить на левом фланге.

Так оно и было. 24 августа подошёл французский авангард и ударил по Шевардинскому редуту, который мешал переправе и развёртыванию французской армии. Разгорелся ожесточённый бой, в ходе которого редут переходил из рук в руки и, в конце концов, остался в наших руках, но, ввиду его изначальной бесполезности, редут ночью оставили.

Правда, уже к этому времени стало понятно, что выходу французов через левый фланг в тыл противопоставить нечего, и фронт русских войск загнули на юг. У деревни Семёновское спешно строились полевые укрепления — флеши, названные впоследствии «Багратионовы», — это был центр левого фланга. Левой оконечностью фланга была стоящая на старой Смоленской дороге деревня Утица, а правой — высота с батареей, впоследствии названной «батареей Раевского». В этом месте фронт всей армии ломался, выдаваясь углом вперёд — заведомо убийственное для армии построение. А в тылу фланга оказался южный (Семёновский) овраг, мешавший быстро подать в передовую линию большую массу войск — опять убийственное построение.

Таким образом, позиция была исключительно мерзкой — такой, на которой местность никак не используется для повышения эффективности своего оружия, а конфигурация фронта даёт преимущество противнику, особенно в артиллерии. Опытный артиллерист Ермолов написал о получившейся на начало битвы позиции: «Но в то же время преломление линии, образуя исходящий угол, давало неприятелю выгоду продольных рикошетных выстрелов». И какую выгоду!

Барклай-де-Толли пишет в рапорте об этом сражении: «В сей позиции сии войска стояли под перекрёстным огнём неприятельской артиллерии; с правой стороны от той части, которая действовала против центра армии и вышеупомянутого кургана, и сия неприятельская артиллерия даже анфилировала (простреливала вдоль. — Ю.М.) нашу линию, с левой стороны от той части, которая овладела всею позицией 2-й армии; но дабы сделать преграду неприятельским успехам и удерживать остальные, нами ещё занимаемые места, не можно было избегнуть сего неудобства, ибо в противном случае мы должны были бы оставить вышеупомянутый курган, который был ключ всей нашей позиции, и сии храбрые войска под начальством генерала от инфантерии Милорадовича и генерал-лейтенанта Остермана выдержали сей страшный огонь с удивительным мужеством».

Раз уж так получилось, раз уж Кутузов, с точки зрения тактики, выбрал позицию исключительно бездарно, то что было делать? Нужно было усилить её огневую защиту — заполнить левый фланг войсками и артиллерий, чтобы артиллерийских стволов хватало не только для поражения пехоты, но и для сбития французских батарей.

Напомню, что французы атаковали колоннами, и эти колонны были исключительно уязвимы от огня артиллерии при подходе к нашим боевым линиям. Когда колонны прорвутся, то тогда войска перемешаются и артиллерии тяжело стрелять, но пока они идут — это идеальная цель! Вот цитата из рапорта командира 4-го кавалерийского корпуса генерал-майора Сиверса:

«Когда две передние флеши нашими войсками оставлены были, усмотрел я намерение неприятеля, в нескольких колоннах пехоты и кавалерии следующего, под прикрытием тиральеров (лёгкие войска, стрелки. — Ю.М.) обойти наш левый фланг, через что зайти в тыл всей нашей позиции и отрезать корпус генерал-лейтенанта Багговута. В ту минуту взяты мною от ближайшей батареи два батарейных орудия и три лёгких, и поставлена батарея гораздо впереди 2-й армии на пригорке возле самого лесу; действие картечных выстрелов по оным колоннам было столь разительно, что колонны были опрокинуты и неприятель уже не осмелился повторить атаку, но усмотрев вскоре батарею, старался сбить мною поставленную…». Всего пять орудий смели атаку нескольких колонн французов!

И вот теперь ответьте на вопрос: как Кутузов распределил силы между правым, заведомо бездействующим флангом, и левым, по которому назавтра ожидался удар основных сил Наполеона? Правильно: он на правый фланг поставил две трети сил и артиллерии, а на левый — одну треть! Почему?!

Правый фланг занимала 1-я армия Барклая-де-Толли, левый — 2-я армия Багратиона. У 1-й армии было и за ней закреплялось 420 орудий, за 2-й — 204. Кутузов заведомо обрекал пехотные корпуса 1-й армии (Богговута, Остермана-Толстого и Дохтурова) на бездействие в битве, а два корпуса Багратиона (Раевского и Бороздина) — на уничтожение.

Протестовали против такой диспозиции остальные генералы? Можно не сомневаться, что Багратион не молчал, но Ермолов этого не слышал, зато слышал, как протестовал начальник штаба Беннигсен.

«25-го августа армии в полном бездействии обозревали одна другую. В ночи взят у нас редут при селении Шевардино; из него видно левое наше крыло со всеми недостатками местности, недостроенными укреплениями, и не могло быть сомнения, что оно будет предметом атак, и уже в том направлении замечены генералом Беннигсеном главные силы неприятеля, хотя по превосходству повсюду было их достаточно. Исправляя должность начальника главного штаба всех действующих войск при князе Кутузове, он предложил, как меру предосторожности, сократить линию заблаговременно, оставя на правом крыле, в лесу и засеках, несколько егерских полков, два пехотных корпуса, бесполезно стоящие поблизости, передвинув к центру, дабы могли вспомоществовать 2-й армии; предложение не уважено!

…Генерал Беннигсен остановил его у возвышения, господствующего над окрестностию, на котором конечность крыла 2-й армии (правого) занимала только что начатое укрепление, вооружённое 12-ю батарейными и 6-ю лёгкими орудиями. Прикрытием служила пехотная дивизия корпуса генерала Раевского. Возвышение это называл генерал Беннигсен ключом позиции, объясняя необходимость употребить возможные средства удерживать его, ибо потеря его может быть причиною гибельных последствий. Князь Кутузов ограничился тем, что, не изменяя положение 1-й армии, приказал левое её крыло довольно далеко отклонить назад, отчего конечность избегала внезапных атак скрывающегося в лесу неприятеля и возможности быть обойдённою.

…Если бы по настоянию генерала Беннигсена II-й и VI-й корпуса прежде сражения поставлены были ближе и в непосредственное сношение со 2-ю армиею, при содействии их войска, их составляющие, не одни противостали бы непрестанно возобновляемым с чрезвычайными усилиями атакам неприятеля. Армия не подверглась бы ужасному раздроблению. Не так далеки были соображения Кутузова, и то доказали последствия».

Протест генералов Кутузов, по-видимому, не мог так просто игнорировать, и он 25-го, в день перед сражением, передаёт Багратиону из своего огромного резерва корпус Тучкова, но как передаёт! Формально корпус передавался 2-й армии, но Кутузов приказал этому корпусу стоять на старой Смоленской дороге за батареей и войсками, оборонявшими перед этим корпусом деревню Утицу. Кутузов поставил его в это место якобы для засады, но на кого он устраивал засаду в тылу своих войск? Рано утром в день битвы Беннигсен втайне от Кутузова, своей властью снял этот корпус «из засады» и перевёл на высоты у крайней оконечности левого фланга. Его за это ныне попрекают — нарушил хитроумные планы Кутузова! Какие? Какой противник мог беспечно проходить мимо выбранного Кутузовым места, чтобы целый пехотный корпус мог на него внезапно напасть?

Теперь об обязанности Кутузова проявить инициативу в битве, то есть самому ударить по французам. Ведь всё его командование битвой выглядит очень сомнительно именно с полководческой точки зрения. Ермолов пишет: «Недостаточны были средства наши, и князь Кутузов, пребывающий постоянно на батарее у селения Горки, не видя близко мест, где явно было, сколько сомнительно и опасно положение наше». Автор статьи в Википедии, оправдывая то, что Кутузов на правом фланге запер в бездействии главные силы армии, пишет: «По замыслу Кутузова, такая мощная группировка войск надёжно прикрывала московское направление и одновременно позволяла при необходимости наносить удары во фланг и тыл французских войск». А историк Тарле приводит и слова Кутузова: «Когда неприятель… употребит в дело последние резервы свои на левый фланг Багратиона, то я пущу ему скрытое войско во фланг и тыл». Во как!

Хотелось бы, чтобы это было так, поскольку позиция у Бородино уж больно напоминала ту позицию, в которой Кутузов одержал красивейшую победу над турками год назад, когда он ударом на другом берегу Дуная по турецкому тылу запер переправившихся через Дунай турок в их лагере и заставил сдаться. Здесь, у Бородино, ведь тоже была похожая ситуация, хотя Колоча, конечно, далеко не Дунай. Но главные силы (правый фланг) Наполеона оказались на правом берегу, а тылы (левый фланг) на левом.

И было исключительное место для осуществления такого удара по тылам Наполеона — деревня Бородино, расположенная на левом, французском берегу. К ней вёл мост через Колочу, эта позиция была ограждена двумя оврагами, в вершинах оврагов была господствующая над местностью высота (на которой французы потом поставили батареи для обстрела нашего берега). Этот плацдарм легко укреплялся, завести бы сюда 1–2 бездействовавших на правом фланге корпуса (тысяч 20–30 пехоты) и артиллерию из резерва, и Наполеон был бы поставлен в тяжелейшее положение и, скорее всего, не переправлялся бы на правый берег, пока не разрешил бы вопрос с этой проблемой. При этом его войска стали бы углом вперёд, подвергаясь перекрёстному огню артиллерии 2-й армии и артиллерии с этого плацдарма у Бородино. Кутузов это видел. Я так уверенно пишу потому, что он имитировал подготовку такого удара — он создал плацдарм вокруг Бородино. Но как!

Бородино защищали две пушки и гвардейский егерский полк. Во-первых, егеря не приспособлены для защиты таких объектов, потом это вообще не силы — в егерском полку было даже по штату менее 1400 строевых (в пехотном — более 1900). Кроме того, егеря, прекрасно отбив атаки французов 24-го августа, 26-го встретили врага так, что цензурных слов не хватает.

И грянула битва

Статья в Википедии сообщает: «В 5:30 утра 26 августа более 100 французских орудий начали артиллерийский обстрел позиций левого фланга. Одновременно с началом обстрела на центр русской позиции, село Бородино, под прикрытием утреннего тумана в отвлекающую атаку двинулась дивизия генерала Дельзона из корпуса вице-короля Италии Евгения Богарнэ. Село оборонял гвардейский Егерский полк под командованием полковника Бистрома. Около получаса егеря отбивались от 4-кратно превосходящего противника, однако под угрозой обхода с фланга вынуждены были отступить за реку Колочу. Вслед за ними переправился и 106-й линейный полк французов. Командующий 1-й Западной армией Барклай-де-Толли направил на помощь 1-й, 19-й и 40-й егерские полки, которые контратаковали французов, сбросили их в Колочу и сожгли мост через реку. В результате этого боя французский 106-й полк понёс тяжёлые потери».

А Ермолов исправляет в этой красивой версии: «В баталионе на аванпостах до того была велика беспечность, что многие нижние чины спали, снявши мундиры. Прочих баталионов в равной степени была неосторожность, но немного менее беспорядков». То есть гвардейские егеря проспали атаку и удрали на правый берег в подштанниках, после этого плацдарм закончился, не начавшись. Надо думать, к великой радости Кутузова, поскольку теперь было хорошее оправдание тому, почему он не мог проявить инициативу ударом по тылам Наполеона — не стало плацдарма.

Однако проявить инициативу всё же пришлось. Шло время, а левый фланг дрался и не сдавался, поводов дать команду удирать всей армии у Кутузова всё не было и не было, и было понятно, что невозможно будет найти объяснений для царя, почему вся кавалерия армии простояла без дела всю битву. И в полдень Кутузов направляет кавалерийский корпус Уварова (2500 всадников) и 8 полков казаков Платова на левый берег Колочи без определённых задач. Форсировать Колочу пришлось днём, на виду неприятельских разъездов и пикетов. Французская пехота и артиллерия, естественно, изготовились, и атаки нашей кавалерии, само собой, окончилась только её собственными потерями.

Интересно, что впоследствии историки восхвалили этот полководческий подвиг Кутузова и приписали ему то, что французы, дескать, на 2 часа прекратили атаки левого фланга. Но французы начали атаковать в 5 утра, им обед и отдых надо было дать? А что касается подвига передышки от французских атак, то сам Кутузов в то время этот заведомо обречённый на неудачу рейд кавалерии за свой подвиг выдать не догадался. Мало этого, Платов и Уваров, пожалуй, единственные из генералов, которые участвовали в боях Бородинской битвы, но не были представлены Кутузовым за это к наградам.

Немного отвлекусь на подробности. Уваров в рапорте о сражении на имя Барклая-де-Толли сообщает подробности атаки — то, что ему пришлось переходить Колочу на виду противника, а атаковать из оврага снизу вверх, что он взял было два орудия, но из-за этого же оврага не мог их перевезти и вынужден был бросить… А вот Платов написал короткий рапорт прямо на имя Кутузова (выделено мною): «В бывшем 26 числа прошлого августа месяца, при селе Бородине, генеральном с неприятелем сражении, находился я, по приказанию Вашей Светлости с казачьими полками на правом фланге, и каково происходило действие против неприятельского левого фланга, Вашей Светлости по личному присутствию вашему известно…» Это когда Кутузов, всё сражение просидевший в штабе, присутствовал при атаке казаков левого фланга французов? И далее Платов в рапорте просит наградить его генералов и полковников. Казаки народ наглый, что в определённых случаях является их достоинством. Но всё же тут какая-то наглость, основанная на уверенности, что Кутузов её проглотит. Что там происходило? Платов отказался посылать своих казаков на верную смерть, и это было согласовано с Кутузовым? Трудно сказать.

Теперь об артиллерии.

Линия фронта русских войск строилась так. По всей линии были выстроены батареи. Сегодня батареями называются подразделения артиллерии, а тогда артиллерия делилась на взводы, роты и бригады, а батареей называлась укреплённая огневая позиция для артиллерии, и эта позиция могла заниматься разным количеством орудий. Правый фланг (1-я Западная армия Барклая-де-Толли) был укреплён семью батареями, левый фланг (2-я Западная армия Багратиона) — двумя укреплениями (батареей Раевского и Багратионовыми флешами). Перед батареями в 50 метрах боевыми линиями выстраивались батальоны пехотного прикрытия, от этого прикрытия впереди высылалась цепь стрелков. Сразу за батареями был резерв этого прикрытия. Первая линия войск уже в батальонных колоннах выстраивалась позади батарей и в промежутках между ними, примерно в 100 метрах от линии батарей. Артиллерия этих войск стояла открыто в боевых порядках полков. Примерно в километре от первой линии находилась вторая линия войск, тоже со своей артиллерией. Уже эта линия своей артиллерией в отражении атак участвовать никак не могла из-за дальности своего расположения от противника. Примерно в 300 метрах за второй линией войск находились соединения и части резерва.

Таким образом, в войсках 1-й армии находилось 222 орудия, но из-за такого построения трудно сказать, сколько из них непосредственно участвовало в отражении французских атак. Известно только, что на 7 батареях находилось в общей сложности 69 орудий из 222.

В войсках 2-й армии находилось 106 орудий, из них на батарее Раевского 18 и на Багратионовых флешах 40 орудий, да у Семёновского ручья ещё 18 орудий. Как видите, из-за малости сил Багратион почти всю свою артиллерию поставил в батарейную линию. Таким образом, по плану Кутузова, весь удар практически всей армии Наполеона должны были принять на себя всего 106 орудий из 624 имевшихся в распоряжении Кутузова. Мало этого, на момент главного удара у Кутузова в резерве находилось 300 (по другим данным даже 390) орудий, причём то ли все они, то ли их большая часть, находились в достаточно глубоком тылу у деревни Псарёво, примерно в 5 км от Багратионовых флешей. Примечательно место сосредоточения резерва артиллерии было тем, что оно находилось на дороге, через 2 км заканчивающейся развилкой с новой Смоленской дорогой, то есть резерв артиллерии стоял в готовности к бегству.

И то, что французы сразу же не смяли 2-ю армию, скорее всего объясняется тем, что Беннигсен втайне от Кутузова утром перевёл 3-й корпус Тучкова «из засады» к левому флангу, а этот корпус, поставленный Кутузовым прикрывать предполагаемое отступление, имел 98 стволов артиллерии. (Сравните: вся вторая армия Багратиона имела 106 орудий, а 3-й корпус Тучкова — 98!) Конечно, строить батареи было уже поздно, но всё же какая-то часть орудий Тучкова приняла участие в отражении уже первых атак французов.

И ведь все понимали (и Кутузов тоже!), что Наполеон будет атаковать колоннами и что главное — нанести ему непоправимый урон своей артиллерией. Кутайсов накануне боя дал приказ артиллеристам: «Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем офицерам, что отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, что неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собою; пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесёт неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».

Артиллерийский окоп по фронту занимал 4 метра, орудия одно от другого располагали в 6 метрах по фронту (чтобы расчёты слышали команды офицеров), при такой плотности, на фронте 2-й армии можно было без труда в одну линию выставить все 624 орудия. Так почему Багратиону дали всего 106?!

Как понять такую расстановку артиллерии «блестящим тактиком» Кутузовым?

Да, конечно, потом артиллерию из резерва брали, но много ли от этого было толку? По правилам и уставам, наконец по здравому смыслу, артиллерия в обороне должна была стрелять только по пехоте и кавалерии противника, если те атаковали. Стрелять именно по ним потому, что именно пехота и кавалерия в такой момент наиболее угрожали нашим войскам. А если свои войска сами атаковали, то артиллерия обязана была стрелять по артиллерии противника, поскольку его артиллерия в данный момент наиболее угрожала нашим войскам.

А под Бородино получилось так. Из-за слабости артиллерийского прикрытия французы громили и захватывали позиции русских войск, русские войска откатывались, оставляя раненых и пушки. Тут подвозили нашу резервную артиллерию, она открывала огонь по французам, батальоны шли в контратаку, отбивали у французов позиции, но ведь потери уже было не вернуть! И такое использование артиллерии было при огромном её количестве в распоряжении Кутузова, ведь 96 орудий из числа резерва, в том числе гвардейская артиллерийская бригада, так и не сделали по французам ни единого выстрела.

Через 5 часов боя, когда уже выбыл из строя смертельно раненный командующий 2-й армией Багратион, Кутузов посылает начальника штаба 1-й армии Ермолова узнать, что происходит на Багратионовых флешах. Ермолов пишет: «…ожидал я встретить большие затруднения, и чтобы не появиться вполне бесполезным, предложил начальнику артиллерии 1-й армии графу Кутайсову назначить в распоряжение моё три конноартиллерийские роты с полковником Никитиным, известным отличной своей храбростию. Во весь карьер неслись роты из резерва, и Никитин уже при мне за приказанием». То есть Ермолов из резерва, приписанного к 1-й армии, взял с собою «на всякий случай» 36 орудий! Оцените это количество, исходя из того, что у Багратиона, ещё раз повторю, к началу боя их было всего 106 — на все случаи!

Ещё момент. Нужно отдать должное царю, Аракчееву и Барклаю-де-Толли, готовившим Россию к войне 1812 года, но ни в одном воспоминании нет даже упоминания о какой-либо нехватке боеприпасов в ходе всей той войны. Чего-чего, а боеприпасов хватало. Тогда как понять, что Багратионовы флеши французы захватили, когда у орудий этих укреплений кончились боеприпасы и они замолчали, мало этого, и батарею Раевского французы захватили потому, что её орудия замолчали из-за нехватки боеприпасов? Когда Ермолов её отбил, то, как он пишет в своём рапорте, нашёл на позициях переколотую прислугу орудий и всего два картечных снаряда на 18 орудий. Почему не завезли с запасом и не завозили туда артиллерийские заряды и снаряды во время боя?

Что в итоге?

В итоге получается, что Кутузов:

— выбрал поле боя, с тактической точки зрения не подходившее для нанесения поражения противнику, но очень удобное для отвода большей части армии;

— на направлении главного удара французов заведомо оставил слабые силы;

— половину артиллерии вывел в резерв, расположив резерв в месте, удобном для отступления;

— не предусмотрел ничего для активных действий против французов;

— на старой Смоленской дороге поставил мощный заслон с явной целью не дать французам помешать отступлению.

Как это объяснить?

У меня такая версия. Кутузов не верил в то, что сможет разгромить Наполеона такой армией, какой он её видел. Возможно, в его памяти свежи были воспоминания об Аустерлице, когда русские солдаты толпами бежали и сдавались в плен. Он не верил в свои способности победить Наполеона, считал, что если ввяжется с Наполеоном в настоящий бой, то вся армия будет разгромлена. А Кутузов был одержим мыслью «спасти армию» и этим оказать услугу Отечеству, возглавляемому неразумным царём, требующим дать Наполеону генеральное сражение.

Всё пошло не по плану

Но для отвода армии и дальнейшего отступления нужен был повод, таким поводом мог быть только разгром части армии. Вот Кутузов под этот разгром и подставил Багратиона, не дав тому нужного количества войск и артиллерии. Думаю, он полагал, что Наполеон в несколько часов сомнёт 2-ю армию, та, как и под Аустерлицем, побежит и начнёт сдаваться, тогда он начнёт выводить с правого фланга войска на новую Смоленскую дорогу, а Тучков на старой Смоленской дороге не даст французам опередить и остановить отводимые Кутузовым остатки армии. Кутузов при этом отводил бы две трети армии, а с учётом того, что какая-то часть 2-й армии могла и спастись, то и больше. Терял бы 100–150 стволов артиллерии, но основная её масса была бы цела.

Не исключаю, что может быть и какая-то иная версия, непротиворечиво объясняющая перечисленные выше факты, у меня такой версии нет. Моя версия — за победу французов над русскими под Бородино боролись два полководца — Наполеон и Кутузов. Но даже при этом французы не победили. Почему? Потому, что русская армия категорически не хотела терпеть поражение.

Русская армия стала качественно иной, хотя сама об этом пока и не знала. До сих пор был страх перед силой французов, но оставление русской армией своих сёл и городов, арьергардные бои и Смоленское сражение вызывали и вызывали сомнение — а надо ли французов уж так бояться? Эти сомнения требовали своего разрешения, и Бородино их разрешило.

Но сначала технические подробности.

Ещё до сражения события начали разворачиваться либо совершенно без Кутузова (перевод Беннигсеном корпуса Тучкова к Багратионовым флешам), либо так, что Кутузов просто вынужден был принимать решение на продолжение сражения, поскольку тот момент, после которого он мог бы дать приказ на отступление, так и не наступил. А командовать он был обязан.

2-я армия дралась самоотверженно, несла огромные потери, но не признавала себя побеждённой. Да, были моменты, когда её войска бежали, но солдаты не бросали оружия и бежали до рубежа, на котором их останавливали командиры и требовали построиться и открыть огонь. Генералы 2-й армии в гуще боя: смертельную рану получает командир третьего корпуса генерал-лейтенант Тучков 1-й, во время штыковой атаки гибнет его младший брат генерал-майор Тучков 4-й, наконец, смертельно ранен Багратион.

Но в данном случае интересно поведение генералов 1-й армии. Начальник штаба этой армии Ермолов по просьбе Кутузова едет узнать, что происходит у Багратионовых флешей, в это время командир корпуса 2-й армии Раевский снимает со своего участка фронта вторую линию войск и ведёт на помощь дивизиям, сражающимся на направлении главного удара французов. И тут французы на участке Раевского захватывают батарею. Какое дело до этого Ермолову, у которого своё задание? Но Ермолов тут же организует атаку с целью вернуть батарею 2-й армии. Вместе с ним и командующий артиллерией 1-й армии Кутайсов, а когда выяснилось, что сил удержать батарею маловато, оказалось, что и командующий 1-й армией Барклай-де-Толли тоже здесь, организуя сопротивление французам войск 2-й армии.

Вот обратите внимание на то, кто перевёл из шестого корпуса 1-й армии 24-ю пехотную дивизию Лихачёва на батарею Раевского: «Но прежде из ближайшего VI-го корпуса вызвал я командующего дивизиею генерал-майора Лихачёва, и он заступил моё место». Это, как видите, не Кутузов, это раненый Ермолов распорядился своей властью начальника штаба 1-й армии. И, скорее всего, даже доложить Кутузову не успел: «Картечь, поразившая насмерть унтер-офицера, прошед сквозь его рёбра, пробила воротник моей шинели, разодрала воротник сюртука, но шёлковый на шее платок смягчил удар контузии. Я упал, некоторое время был без чувств, шея была синего цвета, большая вокруг опухоль и сильно помятые на шее жилы. Меня снесли с возвышения, и отдых возвратил мне чувства». А Барклай, судя по его рапорту, тут же подтвердил своей властью приказ своего начальника штаба.

Повторяя утренний поступок Беннигсена, теперь уже Барклай-де-Толли самостоятельно снимает с позиций на правом фланге корпус Багговута, входивший в состав его 1-й армии, и посылает этот корпус на левый фланг 2-й армии, а затем и корпус Остермана, и передвигает на левый фланг корпус Дохтурова. И колонны этого корпуса пошли с правого на левый фланг, устилая свой путь телами бойцов, гибнущих от флангового огня французской артиллерии. В итоге, в ходе боя произошла именно та перегруппировка сил, что ещё до боя и предлагал сделать Беннигсен, но из-за Кутузова перегруппировка была проведена поздно и ценою огромных жертв.

Ермолов вспоминает: «На другой день после Бородинского сражения главнокомандующий Барклай-де-Толли, самым лестным для меня образом одобрив действия мои в сражении, бывши ближайшим свидетелем их и говоря о многих других обстоятельствах, сказал мне: „Вчера я искал смерти и не нашёл её“». Психологически это понятно: Барклая-де-Толли обвиняли в трусости и отступлении, а теперь он ещё и командует битвой при затаившемся в штабе Кутузове. А если битва будет проиграна? Как тогда Барклаю оправдаться?

Потери русских войск, повторю, оцениваются в 45 тысяч человек убитыми и ранеными. В это число верится, поскольку скрывать результат своей доблести русским не было смысла. Французы потери скрывают — а что им делать? Если уж потерпели поражение, то приходится хвалиться, что они русских всё же убили больше.

Если по генералам, выделяющимся своей свитой и передвигающимся по полю боя на лошадях, с обеих сторон мог специально вестись огонь, то ядра или картечь, летящие в колонны и боевые порядки войск, вряд ли разбирали, кто там офицер, а кто рядовой. А убитые в битве офицеры поимённо учтены обеими сторонами: в русской армии убито 1487 человек во французской — 1928 человек. Пропорциональной должна быть и потеря солдат.

Бородинская битва была самой жестокой и кровавой битвой той эпохи, и эта жестокость, полагаю, была определена французской армией. Уже лет 15 эта армия не терпела поражений, французы захватили практически всю континентальную Европу, солдаты Франции всё ещё были героями и на своей родине, и в своих глазах, ими под Бородино командовал сам Наполеон! Как они могли не победить, да ещё и каких-то русских?..

Турки бы уже утром сбежали с Бородинского поля, а французы шли на русский огонь, думая: «Ещё немного, ещё чуть-чуть, и русские сломаются и побегут, как они бежали под Аустерлицем!»

А русские не бежали!

В корпусе Уварова в Бородинской битве участвовал немец-доброволец Карл Клаузевиц. Не зная русского языка, он мог командовать только примером («Делай, как я!») и, по сути, дрался как рядовой кавалерист. Но прошли годы, и Клаузевиц стал общеизвестным военным теоретиком. Он и дал признак победы для той эпохи: «Победителем в сражении может назвать себя лишь тот, за кем осталось поле боя». Однако, несколько противореча себе и дезавуируя первый вывод, признал: «Сражение — это не столько сокрушение воинства врага, сколько сокрушение его мужества».

Мужества русской армии Наполеон сокрушить не смог.

Когда можно сказать, что армия побеждена? Когда она бежит, бросая оружие, а те, кто не могут убежать, сдаются в плен. Количество пленных и захваченных пушек — вот что было настоящим критерием победы. Адъютант Наполеона А. Коленкур сообщил: «Император много раз повторял, что он не может понять, каким образом редуты и позиции, которые были захвачены с такой отвагой и которые мы так упорно защищали, дали нам лишь небольшое число пленных. Он много раз спрашивал у офицеров, прибывших с донесениями, где пленные, которых должны были взять. Он посылал даже в соответствующие пункты удостовериться, не были ли взяты ещё другие пленные. Эти успехи без пленных, без трофеев не удовлетворяли его… Неприятель унёс подавляющее большинство своих раненых, и нам достались только те пленные, о которых я уже говорил, 12 орудий редута… и три или четыре других, взятых при первых атаках».

Под Аустерлицем французы взяли 12 тысяч пленных и 180 орудий, при Бородино около 1 тысячи пленных и 13 орудий. Русская армия тоже взяла 1 тысячу пленных и 15 французских орудий. У Наполеона был принцип: «Генерал, который будет сохранять свежие войска к следующему за сражением дню, будет почти всегда бит». У него ещё оставалось 18 тысяч человек старой гвардии, но Наполеон был слишком далеко от Франции, а перед ним была армия, которая не хотела быть побеждённой. Он не мог рисковать последним резервом, более того, вечером французы покинули все занятые ими за день русские позиции — подготовленные для защиты с запада, эти позиции не были хорошим рубежом для обороны от русского контрудара, если он последует. А Наполеон его не исключал. Ночью казачьи разъезды вновь заняли и батарею Раевского, и Багратионовы флеши.

Воля Наполеона под Бородино была видна, видны его тактические замыслы. Сначала он бьёт по центру левого фланга — по Багратионовым флешам, чтобы ворваться через Семёновский овраг в тыл 2-й армии, прижать оставшиеся её войска к Колоче и пленить их. Когда это не получается и русские закрепляются за Семёновским оврагом, то Наполеон меняет направление главного удара — теперь он бьёт по батарее Раевского, чтобы ворваться внутрь расположения русских войск и, прикрываясь оврагом, разделяющим русские армии, от контрударов со стороны 1-й армии, прижать войска 2-й армии к Семёновскому оврагу и пленить их.

А в чём замыслы Кутузова? Где его единое управление армией?

По версии Льва Толстого, задача командующего якобы подвести войска к месту битвы, а там как бог решит. Но ведь под Бородино не бог решал, а русские генералы. Беннигсен без Кутузова и бога меняет расположение войск, Барклай-де-Толли фактически командует битвой, Ермолов организует контратаку на батарею Раевского и т. п. и т. д.

В 100-летний юбилей были изданы рапорты 15 генералов, участвовавших в Бородинской битве. Из командиров корпусов и дивизий только начальник 1-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Уваров в рапорте о ходе сражения упомянул: «…самим главнокомандующим всех армий Светлейшим Князем лично послан перейти речку Колочу и атаковать неприятельский левый фланг с тем, чтобы хотя несколько оттянуть его силы…», — да Ермолов в донесении Барклаю: «…около полудня был я Его Светлостью послан на левый фланг осмотреть расположение артиллерии и усилить оную по обстоятельствам». Из остальных никто не вспомнил ни малейшего приказа или указания Кутузова, данного по ходу битвы. Никто не вспомнил, что он что-то согласовывал с Кутузовым, что-то у него просил.

Мне могут сказать, что Кутузов приказы на ведение сражения давал командующим армиями, а не через их головы. Ну как Кутузов давал команды через головы Барклая и Багратиона до битвы и после битвы, вы ещё увидите, но Дохтуров, принявший командование 2-й армией от смертельно раненного Багратиона, упомянул только о том, что он Кутузовым был назначен на эту должность. А командующий 1-й армией Барклай-де-Толли, в рапорте самому Кутузову, о Кутузове в ходе Бородинской битвы упомянул только при описании того, как Барклай после сражения 26-го готовил войска к сражению следующего дня: «…Генералу от инфантерии Милорадовичу поручил я перед рассветом снова занять курган, перед центром лежащий, несколькими баталионами и артиллериею. В полночь же получил я повеление Вашей Светлости к отступлению». Вот этот приказ на отступление, видимо, единственное вмешательство Кутузова в командование Бородинской битвой.

После Бородина уверенность Беннигсена, Барклая и того же Ермолова в том, что они своим умом способны Наполеона разгромить, возросла, слов нет. А возросла ли уверенность Кутузова в том, что он своим умом способен разгромить Наполеона? А с чего было взяться этой уверенности?

Бородинская битва была громадной победой русской армии над собой. Говоря образно, под Бородино русская армия напилась крови самой сильной армии Европы и поняла, что это, оказывается, сладко!

Воодушевление войск было столь велико, что Кутузов в очередной раз обманул армию и объявил, что завтра продолжит сражение. Ермолов вспоминает: «Начальники и подчинённые, вообще все, приняли объявление с восторгом! … Адъютант мой артиллерии поручик Граббе был послан с сим объявлением. В нескольких полках приглашаем он был сойти с лошади, офицеры целовали за радостную весть, нижние чины приняли её с удовольствием».

Однако, повторю, у Кутузова не было веры в то, что он способен победить Наполеона. Поэтому, объявив о намерении остаться и драться на Бородинском поле, Кутузов тут же, как вы уже поняли, приказал составить диспозицию на отступление, и ночью русские войска, выслав вперёд раненых и обозы, начали отходить на Москву.

Оставление Москвы

Точно так же, подойдя к Москве и пообещав: «Скорее пасть при стенах Москвы, нежели предать её в руки врагов», — Кутузов неутомимо искал, на кого бы переложить ответственность за сдачу Москвы без боя.

Генерал-губернатор Москвы граф Ростопчин пообещал: «Если без боя оставите Москву, то вслед за собою увидите её пылающую!» — сообщает Ермолов и делает свой комментарий к этому разговору: «Граф Ростопчин уехал, не получив решительного отзыва князя Кутузова. Ему по сердцу было предложение графа Ростопчина, но незадолго пред сим клялся он своими седыми волосами, что неприятелю нет другого пути к Москве, как чрез его тело. Он не остановился бы оставить Москву, если бы не ему могла быть присвоена первая мысль о том». Переложить на Ростопчина ответственность за сдачу французам Москвы Кутузов точно не мог.

Но мысль об оставлении Москвы владела и Барклаем-де-Толли. Военный министр осуществлял задуманную ещё до войны стратегию заманивания французов вглубь России, Барклай изначально готовил к этому и армию, и Россию. Скажем, к тому времени пехотные полки по штату имели три батальона, но даже в Бородинском бою их было всего по два потому, что один батальон каждого полка уже был в тылу и на его базе обучались уже призванные рекруты, предназначенные для резкого усиления численности армии. Барклай хотел иметь армию, намного превосходящую по силам французскую армию, и ему нужно было время.

Однако главнокомандующим был Кутузов и принимать решение надо было ему.

И Кутузов находит выход — любимый выход безответственного бюрократа — 1 сентября Кутузов созывает военный совет с явной целью возложить на совет ответственность за сдачу Москвы. Этот совет собрался в 8 часов вечера в подмосковной деревне Фили.

Соответственно, Кутузов провёл его крайне подло. По закону и здравому смыслу, на военном совете первыми должны высказываться «за» или «против» самые младшие по чину и должности. Если первыми выскажутся начальники, то как тогда младшие по чину смогут высказать своё мнение, если оно противоречит мнению начальника? Они ведь будут подрывать авторитет начальника. Но Кутузов взял и дал первое слово Барклаю-де-Толли, мало того что командующему 1-й Западной армией, в которую уже были влиты и остатки 2-й армии, но и военному министру России! То есть вообще самому старшему начальнику после себя.

Барклай сказал следующее: «…Потеря Москвы будет чувствительною для государя, но не будет внезапным для него происшествием, к окончанию войны его не наклонит и решительная воля его продолжать её с твёрдостию. Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны жестокой, разорительной; но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды отечества, и война, единое средство к спасению, может продолжаться с удобством. Успеют присоединиться в разных местах за Москвою приуготовляемые войска; туда же заблаговременно перемещены все рекрутские депо. В Казани учреждён вновь литейный завод; основан новый ружейный завод Киевский; в Туле оканчиваются ружья из остатков прежнего металла. Киевский арсенал вывезен; порох, изготовленный в заводах, переделан в артиллерийские снаряды и патроны и отправлен внутрь России». Ну и что теперь осталось говорить младшим по чину и должности (а таковыми тут были все, кроме Кутузова) после того, как военный министр предложил оставить Москву?

Тем не менее совет протекал не так, как предполагал Кутузов. После Барклая, наконец, дали слово самому младшему — Ермолову. Ермолов сообщает: «Не решился я, как офицер, не довольно ещё известный, страшась обвинения соотечественников, дать согласие на оставление Москвы и, не защищая мнения моего, вполне не основательного, предложил атаковать неприятеля. Девятьсот вёрст беспрерывного отступления не располагают его к ожиданию подобного со стороны нашей предприятия; что внезапность сия, при переходе войск его в оборонительное состояние, без сомнения произведёт между ними большое замешательство, которым его светлости как искусному полководцу предлежит воспользоваться, и что это может произвести большой оборот в наших делах».

Заметьте, что Ермолов не предлагал «дать Наполеону бой», он предлагал атаковать его! Ведь надо понять бой. Когда тебя атакуют, то волей-неволей кажется, что враг сильней тебя. Он же не дурак и раз прёт на тебя, значит, уверен, что он тебя убьёт, а не ты его. И обратный эффект такой же: раз командиры ведут в атаку, значит, уверены, что мы сильнее. Ермолов предлагал воспользоваться тем, что дух армии поднялся после Бородина, и предлагал усилить армию инициативой командующего. Только Ермолов не предполагал, какой ужас у «его светлости» вызовет идея командовать боем с Наполеоном, да ещё и по своей инициативе: «С неудовольствием князь Кутузов сказал мне, что такое мнение я даю потому, что не на мне лежит ответственность. Слишком поспешно изъявил он своё негодование, ибо не мог сомневаться, что многих мнения будут гораздо благоразумнейшие, на которые мог опираться».

То, что теперь уже и сам Кутузов показал совету своё мнение сдать Наполеону Москву, превратило совет в фарс. Тем не менее генералы продолжали высказываться. «Генерал-лейтенант Уваров дал одним словом согласие на отступление. Генерал-лейтенант Коновницын был мнения атаковать. Оно принадлежало ему как офицеру предприимчивому и неустрашимому, но не была испытана способность его обнимать обширные и многосложные соображения».

Остерман-Толстой высказался за оставление Москвы. «Генерал Дохтуров говорил, что хорошо бы идти навстречу неприятелю, но после потери в Бородинском сражении многих из частных начальников, на места которых поступившие другие, мало известные, будучи по необходимости исполнителями распоряжений, не представляют достаточного ручательства в успехе их, и потому предлагает отступать».

И подошла очередь Беннигсена.

«Генерал барон Беннигсен, известный знанием военного искусства, более всех современников испытанный в войне против Наполеона, дал мнение атаковать, подтверждающее изложенное мною. Уверенный, что он основал его на вернейших расчётах правдоподобия в успехе, или по крайней мере на возможности не быть подавленными в сопротивлении, много я был ободрен им, но конечно были удивлённые предложением. Генерал-лейтенант граф Остерман был согласен отступить, но, опровергая предложение действовать наступательно, спросил барона Беннигсена, может ли он удостоверить в успехе? С непоколебимою холодностию его, едва обратясь к нему, Беннигсен отвечал: „Если бы не подвергался сомнению предлагаемый суждению предмет, не было бы нужды сзывать совет, а ещё менее надобно было бы его мнение“».

Из замечания Ермолова о том, что Беннигсен ответил Остерману очень холодно, мы понимаем, что у них были не очень хорошие отношения, что стоит помнить, когда дойдём до сражения под Тарутино.

Потом приехал Раевский, его ввели в курс дела, и он проголосовал за сдачу Москвы. Итак, пять генералов высказались за сдачу Москвы французам и всего три — за атаку. Усилиями Кутузова счёт был хотя и минимальный, но всё же тот, что ему и требовался.

Однако есть и ещё одна версия того, как проходил совет. Из Журнала военных действий о военном совете в Филях 1 сентября 1812 г.:

«Члены, составлявшие оный, были следующие: фельдмаршал князь Кутузов, генералы: Барклай-де-Толли, Беннигсен и Дохтуров; генерал-лейтенанты: граф Остерман и Коновницын, генерал-майор и начальник главного штаба Ермолов и генерал-квартирмейстер полковник Толь.

Фельдмаршал, представя Военному совету положение армии, просил мнения каждого из членов на следующие вопросы: ожидать ли неприятеля в позиции и дать ему сражение или сдать оному столицу без сражения? На сие генерал Барклай-де-Толли отвечал, что в позиции, в которой армия расположена, сражения принять невозможно и что лучше отступить с армиею чрез Москву по дороге к Нижнему Новгороду, как к пункту главных наших сообщений между северными и южными губерниями.

Генерал Беннигсен, выбравший позицию пред Москвою, считал её непреоборимою и потому предлагал ожидать в оной неприятеля и дать сражение.

Генерал Дохторов был сего же мнения.

Генерал Коновницын, находя позицию пред Москвою невыгодною, предлагал итти на неприятеля и атаковать его там, где встретят, в чём также согласны были генералы Остерман и Ермолов; но сей последний присовокупил вопрос: известны ли нам дороги, по которым колонны должны двинуться на неприятеля?

Полковник Толь представил совершенную невозможность держаться армии в выбранной генералом Беннигсеном позиции, ибо с неминуемою потерею сражения, а вместе с сим и Москвы, армия подвергалась совершенному истреблению и потерянию всей артиллерии, и потому предлагал немедленно оставить позицию при Филях, сделать фланговый марш линиями влево и расположить армию правым флангом к деревне Воробьёвой, а левым между Новой и Старой Калугскими дорогами в направление между деревень Шатилово и Воронково; из сей же позиции, если обстоятельства потребуют, отступить по Старой Калугской дороге, поелику главные запасы съестные и военные ожидаются по сему направлению.

После сего фельдмаршал, обратись к членам, сказал, что с потерей Москвы не потеряна ещё Россия и что первою обязанностию поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю, и потому намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге.

Вследствие сего приказано было армии быть в готовности к выступлению…»

Итак, есть две версии того, что именно происходило в Филях. Какую версию принять за факт? Можно, конечно, ту, что тебе нравится, — ту, которая подтверждает твою версию. А можно попробовать выяснить, кто врёт или ошибается. Давайте попробуем это сделать.

Начнём с того, что версия Ермолова имеет авторство — это уже вызывает к ней доверие, — всё же автор отвечает за свои слова. Версия Журнала военных действий автора не имеет, хотя уверен, что автора несложно установить даже без почерковедческой экспертизы. Тем не менее…

Насколько обе эти версии соответствуют точно установленным фактам истории и логике?

Версия Ермолова соответствует им точно.

Возьмём донесение Кутузова царю, которое обязано было быть отправлено в тот же час по принятию решения в Филях: «…в таком крайне сомнительном положении, по совещанию с первенствующими нашими Генералами, из которых некоторые были противного мнения, должен я был решиться попустить неприятеля войти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества, как казенные, так и частные вывезены, и ни один почти житель в ней не остался». Как видите, из доклада Кутузова царю следует, что лишь «некоторые первенствующие генералы» были против оставления Москвы, как и пишет Ермолов, а по версии Журнала все генералы, кроме Барклая и самого Кутузова, были против.

Далее. Ермолов перечислил всех членов совета, и те, кого он перечислил, действительно были членами совета и «первенствующими нашими Генералами». Совещались люди, несущие ответственность за вверенные им войска, а именно: командующий главной армией (Кутузов) и начальник штаба главной армии (Беннигсен), командующий 1-й армией (Барклай-де-Толли) и начальник штаба 1-й армии (Ермолов), и командующие корпусов — Дохтуров, Остерман-Толстой, Коновницын, Раевский, Уваров. Молча присутствовал работник штаба главной армии (подчинённый Беннигсена) дежурный генерал полковник Кайсаров, как человек, который должен был лично написать текст приказа Кутузова по итогам совета. Но, подчеркну, мнения Кайсарова не спрашивали! Не той он должности — не отвечает за войска. Именно поэтому Ермолов о Кайсарове и не упоминает.

И Ермолов никак не упоминает о полковнике Толе, поскольку полковник Толь, любимец Кутузова, на тот момент был всего лишь генерал-квартирмейстером штаба 1-й армии. «Изначально в обязанности генерал-квартирмейстера входило изучение местности, организация расположения и передвижения войск и госпиталей, подготовка карт, возведение укреплений, обеспечение тыловой инфраструктуры. Позднее к ним прибавились обязанности по руководству разведкой, строительству мостов, ведению детальных записей о сражениях». Толь был подчинённым Ермолова и по смыслу своей должности никакого слова на совете иметь не мог — он ничем не командовал. (На тех же основаниях, что и Толь, можно записать в совещавшиеся и денщиков, подававших чай.) Поэтому присутствовал Толь на совете, как технический работник, или нет — это вопрос, но участвовать в совете он не мог, будь он самым «первенствующим Полковником». Тем более что полковник Кайсаров был старше его по должности, тоже сидел в избе в Филях, но в совете участия не принимал.

О версии Журнала военных действий можно сказать точно, что её автор на совете вообще не присутствовал и сделал эту запись, скорее всего, уже в Тарутине, если не позже.

Почему?

1. Автор не знает, кто был на совете: он не упомянул присутствовавших на совете Раевского и Уварова, но, как видите, почему-то членом совета у него стал полковник Толь. Между тем сам Раевский вспоминал о своём мнении на совете: «Я сказал, что… более всего нужно сберечь войска… и что моё мнение: оставить Москву без сражения, что я говорю как солдат». Если бы автор записи в Журнале присутствовал на совете, то забыть Раевского и Уварова он не мог. Они для автора безразличны: были они или не были, но для смысла записи их присутствие или отсутствие не имеет значения. И если автор не записал Раевского и Уварова то, значит, на совете автора не было и он не видел тех, кто там действительно был.

2. Автор либо не представляет, кто и о чём говорил на совете, либо умышленно искажает мнение присутствовавших. Скажем, из Барклая-де-Толли автор сознательно сделал идиота, предлагающего загнать армию на восток за более чем 400 км от Москвы — в Нижний Новгород. А Ермолову приписан совершенно бессмысленный квартирмейстерский вопрос: «известны ли нам дороги, по которым колонны должны двинуться на неприятеля?», — как будто Наполеон не шёл к Москве, а находился где-то в Индии.

Остерману приписано намерение атаковать Наполеона, но князь Волконский записал в дневник за 1 сентября 1812 года: «Вечеру приехал я в армию на Фили, узнал, что князь Кутузов приглашал некоторых генералов на совещание, что делать, ибо на Поклонной горе драться нельзя, а неприятель послал в обход на Москву. Барклай предложил первый, чтобы отступить всей армии по Рязанской дороге через Москву. Остерман неожиданно был того же мнения противу Беннигсена и многих». Об этом же мнении Остермана сообщает и Ермолов.

3. Автором записи в Журнале в члены совета введён полковник Толь, что было бы оскорбительно для остальных генералов.

4. Полковнику Толю автором придан статус полководца настолько высокой должности, что он выступает перед Кутузовым после всех остальных генералов.

5. Автором приписывается Толю решение перекрыть Калужские дороги, между тем оператор (квартирмейстер) штаба, поручик Липранди, в свой дневник за 4 сентября 1812 года записал (выделено мною. — Ю.М.):

«…Разговор шёл о настоящем нашем положении. Бологовской виделся с Коновницыным и говорил, что он полагает движение армии в полночь. Толки были различны: одни говорили, что мы отойдём только до Бронницы и что когда Наполеон перейдёт Москву-реку у Боровского перевоза, то ударим на него со всеми силами, чтобы прижать к реке. Другие — что будем идти до Рязани, но никто решительно ничего положительного не сказал.

В 4 часа обер-квартирмейстеры были потребованы. Когда мы собрались, то по обыкновению каждый начал писать с диктовки диспозицию: диктовал полковник Хоментовский, но едва он продиктовал: „в 11 часов вечера сего дня армия выступает левым флангом…“, — вошёл полковник Толь, спросил диспозицию, посмотрел, сколько продиктовано, взял из рук капитана Брозина перо и, сделав какую-то поправку, отдал диспозицию полковнику Хоментовскому, который и продолжал: „на Бронницу, отправив за три часа квартиргеров для принятия позиции, которым и собраться при резервной артиллерии. Тяжести…“, — с этим словом вошёл генерал Коновницын, приказал остановить дальнейшую диктовку. За ним вошёл Толь и взял из рук Хоментовского диспозицию, приказал ему отобрать от нас те, которые мы уже начали писать, а нам, не разъезжаясь, велел ожидать. Мы вышли все из сарая и легли за оным, обратив глаза на Москву, которая с каждой минутой представляла более и более живописную картину, ибо начинались сумерки и огонь с заревом более и более изображался на небосклоне. Через час нас вновь позвали, и Хоментовский начал: „В час ночи пополуночи 5 сентября 6-й и 5-й корпуса выступают левым флангом вверх по правому берегу Пахры через Жеребятово в Домодово. Колонна эта состоит под начальством генерала от инфантерии Дохтурова“, далее говорилось о других корпусах, долженствовавших следовать по тому же направлению. Мне и Брозину с квартиргерами наших корпусов приказано было идти в голове, не отделяясь вперёд. Приказывалось за час до выступления отправить с обоих корпусов 400 рабочих, с нужным числом фронтовых офицеров и двумя дивизионными квартирмистрами для исправления мостов и дороги, где это потребуется, упомянув, что отряд графа Орлова-Денисова будет прикрывать правый фланг, следуя параллельно армии по левому берегу р. Пахры. В продолжение диктовки этой длинной диспозиции Толь несколько раз, а Коновницын один раз входили в сарай, где мы писали, и беспрерывно что-то исправляли в диспозиции. Коновницын казался спокойным, но Толь бесновался и дерзко относился к Хоментовскому».

Итак, мало того, что Толь не предлагал перекрыть дороги на Калугу и даже не думал об этом. Толь, который после оставления Москвы стал генерал-квартирмейстером главной армии, оказывается, уговорил Кутузова отступать на Рязань и уже подписал у Кутузова соответствующий приказ, отдав его для копирования квартирмейстерам. И, главное, полковника Толя взбесило то, что Кутузов изменил своё мнение и принял решение перекрыть дороги на Калугу. Уж очень ему хотелось в Рязань.

Следует отметить, что высокопарных слов Кутузова о спасении армии:«…с потерей Москвы не потеряна ещё Россия и что первою обязанностию поставляет он сберечь армию», — Ермолов как-то не услышал или не запомнил. И надо думать, потому, что эти слова о сбережении звучали бы странно. Ведь под командованием Кутузова были далеко не все войска России. На юге была 3-я армия Тормасова, впоследствии соединённая с Дунайской армией Чичагова под его командованием, на севере корпус в 40 тысяч под командой Витгенштейна, в тылу вторые батальоны 1-й и 2-й Западных армий обучали рекрутов для пополнения. Ермолов вспомнил только, что: «Всем одинакового мнения служило руководством предложение военного министра, без всякого со стороны их объяснения причин, и конечно не могло быть места более основательному рассуждению. Разделяя его вполне, князь Кутузов приказал сделать диспозицию к отступлению. С приличным достоинством и важностию, выслушивая мнения генералов, не мог он скрыть удовольствия, что оставление Москвы было требованием, не дающим места его воле, хотя по наружности желал он казаться готовым принять сражение». И это воспоминание выглядит логично.

Таким образом, запись о совете в Филях в Журнале военных действий описывает не то, как проходил совет (поскольку, как мы видим, автора на совете не было), а то, какой великий полководец этот самый полковник Толь. И эта запись является не фактом о том, кто и что предлагал на совете, а фактом того, какой бардак творился в штабе Кутузова и насколько яростной была грызня между генералами.

Поэтому я не буду руководствоваться «средней версией», а положусь на сведения о совете, сообщенные Ермоловым.

Москву сдали.

Из дневника Д. Волконского: «Я о сем решении оставить Москву узнал у Беннигсена, где находился принц Виртемберской и Олденбурской. Все они были поражены сею поспешностию оставить Москву, не предупредя никого. Даже в арсенале ружей более 40 т. раздавали народу, от коева без сумнения французы отберут.

…4-го армия пошла далее отступать, устроя понтоны на Боровском перевозе, откуда верстах в 4-х остановилась в дер. Кулакове, и мы тут же стояли в квартерах. Около полуден началось сражение с авангардом нашим, которой отступил туда, где мы ночевали. Тут принуждены были сжечь барки, кои были нагружены комиссариацкими вещами, они замелели, множество пороха и свинцу потопили, а вещи сожгли. Тут потеряно, конечно, более 10-ти миллионов, потому что на всю армию холст, сукно и протчее было заготовлено. Потеря Москвы неищетна. Пушек много осталось, ружей, сабель и всего в арсенале. …Выходящие из Москвы говорят, что повсюду пожары, грабят домы, ломают погреба, пьют, не щадят церквей и образов, словом, всевозможные делаются насилия с женщинами, забирают силою людей на службу и убивают. Горестнее всего слышать, что свои мародёры и казаки вокруг армии грабят и убивают людей — у Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их в сношениях с неприятелем. Армия крайне беспорядочна во всех частях, и не токмо ослаблено повиновение во всех, но даже и дух храбрости приметно ослаб с потерею Москвы. Не менее Беннигсен делает планы стратегических движений».

Надо сказать, что бросили в Москве не только арсенал с запасом оружия, бросили казначейство с ассигнациями и медной монетой. Я, кстати, слышал и сам пользовался поговоркой «Хочет купить на рубль пятаков». По смыслу из неё следовало, что это кто-то хочет получить на дармовщину какую-то выгоду, но какую выгоду можно получить, если разменять рубль на 20 пятаков? Оказывается, всё не так просто, и поговорка восходит к временам занятия Москвы французами. Французским солдатам тащить медную монету было, конечно, очень тяжело, поскольку тогда рубль медью весил примерно килограмм. И они у приезжавших из пригородных деревень в Москву за солью крестьян меняли серебряный рубль (около 21 грамма весом) на упаковку медных пятаков в 25 рублей. Довольно выгодно было для крестьян, имевших серебро.

Французы грабили Москву старательно и подчистую — дома, жителей и, разумеется, брошенные святыни — церкви. Тогдашние московские краеведы собрали много воспоминаний очевидцев: «был не раз в Кремле и видел на гауптвахте, которая стояла тогда за Иваном Великим, устроенную французами кузницу: несколько человек на ней работали. Перед ними лежали груды крестов, риз, окладов с образов и разные вещи из драгоценных металлов. Их переливали в слитки или выжигали». Или: «в Успенском соборе вместо паникадила висели весы, на которых вешали выплавленное золото и серебро из награбленных церковных и других сокровищ; на иконостасе написаны были цифры: 325 пуд серебра и 18 пуд золота. Тут стояли плавильные горны и были устроены стойла для лошадей».

Между прочим, Москва не была сдана совсем уж без боя, москвичи этот бой дать пытались. Московский краевед Кондратьев писал в 1910-м году: «В 1812 году в день вступления французов в Москву, 2 сентября (ст.), передовой отряд их, бывший под начальством Неаполитанского короля Мюрата, подходя к Троицкому мосту, с удивлением заметил, что ворота заперты и стены вокруг них усеяны вооружёнными людьми, тогда как по словесному соглашению короля с генералом Милорадовичем военные действия прекращены на всё время выступления русских войск из столицы. Французы остановились, но в то же мгновение раздался залп из ружей, установленных против них. Тогда-то французы увидели, что имеют дело не с войсками, а с несчастными жителями, которые в ненависти к врагам хотели отразить наполеонову армию от Кремля». Этот факт подтверждает и французский очевидец: «Отряд французского авангарда, под командой генерала Себастиани, принадлежавший к корпусу короля неаполитанского, направился в Кремль. Проходя в ворота Кремля, выходящие к Никольской улице, генерал увидел около двух сот вооружённых граждан, которые собрались толпою в Кремле; он обратился к какому-то любопытному, находившемуся вместе с ним под воротами и сказал ему: „Вы говорите по французски. Подите и скажите этим людям, чтобы они положили оружия, — иначе я велю стрелять по ним“. Любопытный очень смутившись этим поручением (он очень мало знал по-русски), но побуждаемый чувством сострадания, которое его приглашали доказать на деле, отправился к русским с переговорами, чтобы предупредить слишком неравный бой. Несмотря на это французы, всё подвигаясь вперёд, были встречены несколькими ружейными выстрелами, на которые они ответили двумя пушечными; но благодаря переговорщику сражение остановилось на этом. Русские побросали ружья и мирно разошлись».

Немудрено, что Москва категорически отказывалась ставить Кутузову памятник и как-то увековечивать память о нём иным путём.

Но давайте тему, можно или нельзя было русской армии дать бой французам под самой Москвой, оставим на потом, а сейчас рассмотрим, что произошло с командованием русских войск после того, как его возглавил Кутузов.

Грызня внутри армии

Когда-то мне, начальнику цеха, поссорившемуся с парторгом цеха, директор объяснил, что существует правило, по которому в таких случаях (если вышестоящее начальство вовремя не успело принять меры и ссора разрослась) выгоняют с работы обоих. Почему обоих, почему начальство не разберётся и не выгонит только виноватого? Потому, что к такому моменту уже вся организация разделится на два лагеря сторонников поссорившихся, и эти сторонники начнут враждовать между собой.

Технически эта вражда заключалась в выдвижении на ключевые посты своих сторонников и дискредитации сторонников противной стороны. «На гражданке» дерущиеся стороны засыпают инстанции доносами, любые ошибки противной стороны выдают за преступления, противная сторона «подставляется», заслуги «своих» непомерно раздуваются. В армии точно так же, поскольку это следует из логики такой борьбы. И страшно то, что организация свои задачи отодвигает на второй план, а для её членов главным становится победа в этой междоусобной борьбе.

Если уволить только виновного и кого-то из поссорившихся начальников оставить, то получится, что один из лагерей победил. Сторонники победителя начнут «добивать» оставшихся сторонников уволенного, те будут сопротивляться, в результате ещё долгие годы вместо продуктивной работы в организации будут дрязги и дрязги. Поэтому и выгоняют обоих и ставят новых руководителей, у которых нет сторонников и которые мирят всех тем, что одинаково ровно и требовательно относятся к обеим ранее враждовавшим сторонам. Вот такая примерно теория вопроса.

Обе западные русские армии отводили вглубь России два равных по чину авторитета с диаметрально противоположным взглядом на то, как надо действовать: Барклай-де-Толли заманивал французов вглубь страны и уклонялся от так желаемого Наполеоном генерального сражения, а Багратион настаивал на том, чтобы такое сражение французам дать. Все 90 генералов армии и старшие офицеры волей-неволей разделились на два лагеря по этому вопросу. И это было принципиально.

Смотрите, предположим, сторонники Багратиона ввязывались в бой, рядом сторонник Барклая видел возможность, как помочь этот бой выиграть. Не будь разделения на сторонников отступления и боя, этот сторонник Барклая немедленно бы помог, но в данном случае, если он поможет и бой будет выигран, то тогда он со своим мнением, что нужно отступать, окажется трусом — почему же ты отступал раньше, если можно было победить?? Люди таковы, что найдут способ не помочь, лишь бы их правота восторжествовала. Вражда авторитетов армии по взглядам на ход кампании, отсутствие единого взгляда на цель кампании лишали армию единства, как такового.

Ермолов вспоминал о причине недостаточного успеха в бою под Гуттштадтом в 1807 году: «Причиною, что диспозиция не выполнена, был генерал-майор Сакен. Он не пришёл в назначенное время, отговариваясь далёким обходом и будто бы ожидал повелений. Но общий был слух, что имея неудовольствие на главнокомандующего, он нарочно сделал, чтобы лишить его успеха в предприятии. Многие чрезвычайно негодовали, что упущен благоприятнейший случай уничтожить целый неприятельский корпус». В разгар боя Сакен остановил свои колонны «на отдых», и, только через два часа узнав об этом, Беннигсен погнал Сакена вперёд, но было поздно — французы прорвались. То есть такие «подставы» в армии были не редкостью.

В 1812 году одновременно и Багратиона, и Барклая менять не было необходимости, поскольку командование армии реорганизовалось — приезжали главнокомандующий Кутузов и назначенный к нему начальником штаба Беннигсен. Мог Кутузов примирить стороны и пресечь все распри? Мог! Мог даже не Кутузов, а просто любой генерал, даже в малых чинах и малоизвестный, назначенный на этот пост. Но этот генерал должен был обладать определённым свойством.

Это исключительная самоотверженность — отказ от всего личного (славы, денег, почета) и полная самоотдача в служении цели, стоящей перед армией. (Цель армии на тот момент была в уничтожении наполеоновских захватчиков.) В своей самоотверженности обмануть подчинённых невозможно — никакая хитрость и никакая красивая болтовня не помогут, — самоотверженным надо быть. И когда ты такой, то автоматически будешь делать то, что заставит любых подчинённых подчиниться тебе беспрекословно, безусловно и с радостью.

Во-первых, ты всегда будешь подчинённых выслушивать: как их предложения по твоему решению — по тому, что тебе делать, так и критику своего решения. Почему? Любое решение несёт в себе риск: на вид прекрасное, может оказаться гибельным, на вид глупое, может оказаться победным. Подчинённые понимают, что это твоя обязанность — взять риск за принятое решение на себя, но ты их выслушал, и хотя и принял не то решение, что они предлагали, но это твоё право и, повторяю, твоя обязанность. А ты понимаешь их — они своими советами хотят, чтобы получилось как лучше, и с искренней благодарностью будешь эти советы принимать и обдумывать. И если предложение дельное, то легко откажешься от своего и примешь их решение. Но, повторю, принятие на себя риска за неудачный бой — это ОБЯЗАННОСТЬ полководца.

Вот посмотрите, сколько презрения к Кутузову в несколько витиеватых словах Беннигсена, сказанных на совете в Филях: «Если бы не подвергался сомнению предлагаемый суждению предмет, не было бы нужды сзывать совет, а ещё менее надобно было бы его мнение». Думаю, это мало кто понимал и понимает до сих пор — Кутузов публично отказался от своей обязанности принимать риск своего полководческого решения на себя, публично переложил его на подчинённых. И этим в глазах настоящего полководца опустил себя «ниже плинтуса». Да, Кутузов имел право собрать этих генералов и задать тот вопрос, который задал, это было бы обычное и понятное Беннигсену совещание. Но закончить его Кутузов обязан был словами: «Я всех выслушал, и Я принимаю решение вот такое!». Не они голосованием, а он ОДИН, и не решение большинства, а то решение, которое ОН и только ОН, полководец, считает правильным! И вообще молчать об этом совещании!

Ведь объявив о совете, Кутузов храбрейших генералов Барклая-де-Толли, Дохтурова, Уварова, Остермана и Раевского, не важно из каких соображений, но высказавших своё мнение по его же просьбе, превратил в трусов, не желающих защищать Москву, из-за которых, он, Кутузов, великий полководец, вынужден Москву оставить.

Сейчас же ведь так и говорят — Кутузов, дескать, оставил Москву не потому, что трусил и боялся Наполеона, а потому, что совет в Филях так решил!

И второе, что автоматически начал бы делать самоотверженный командующий, это всячески поднимать авторитет всех своих подчинённых. Человек, который имеет обязанность совершить дело с помощью организации и добросовестно старается эту обязанность исполнить, сразу начинает понимать, что исполняют его дело его непосредственные подчинённые, а хорошо они его могут исполнить только тогда, когда твоим непосредственным подчинённым безусловно верят их подчинённые. Самоотверженный начальник никогда не будет компрометировать своих непосредственных подчинённых (да и любых других). Даже если он их снимает с должности за неспособность исполнять обязанности. Он не будет участвовать ни в каких интригах, ни по подрыву чьего-либо авторитета, ни по утверждению собственного, у него не будет любимчиков, у него будет только один критерий оценки подчинённых — деловой.

Кутузов был прямой противоположностью того идеального начальника, которого я описал. Непомерное желание славы при осознании отсутствия прав на эту славу. Сознание того, что он не способен победить Наполеона, при непомерном желании быть главнокомандующим русских войск. И уверенность, что всего желаемого он может добиться своей хитростью, обманом.

Кутузову приписывают фразу, в подлинность которой можно поверить: «я не о том думаю, как бы разбить Наполеона, а о том, как его обмануть». Сарказм истории в том, что как раз Наполеона ему ни разу не удалось обмануть, Кутузов обманывал только своих, обманывал всех — от царя до своих подчинённых. Суворов, знавший Кутузова и видевший в нём человека очень хитрого, говорил: «Его и Рибас не обманет», — имея в виду испанца де Рибаса, бывшего во времена Суворова на русской службе и имевшего репутацию человека хитрого и изворотливого.

Кутузов ехал принимать армию не для победы над Наполеоном, а для победы над остальными полководцами армии в деле прославления себя, любимого. Естественно, что для этого ему надо было обзавестись преданными себе людьми и скомпрометировать остальных полководцев — Багратиона, Барклая-де-Толли и навязанного ему царём Беннигсена. Причём начал Кутузов этим заниматься ещё на подъезде к армии.

Барклай-де-Толли, недовольный нераспорядительностью атамана Платова и квартирмейстера Толя, уволил их из армии и отправил в тыл. Кутузов по дороге из Москвы привёз их обратно, вернув Платову его должность командующего казаками, а Толь быстро сделался его доверенным лицом и любимцем. Это был плевок в лицо Барклая-де-Толли. Причём Платов стал как бы человеком Кутузова, но как только речь зашла о репутации самого Кутузова, он немедленно сдал «своего человека». Обозначая удар во фланг Наполеону в Бородинской битве, Кутузов, как вы помните, послал 1-й кавалерийский корпус Уварова и казаков Платова на готовых к отражению этого наскока французов. Заведомо бессмысленная операция закончилась потерями своих войск, брать на себя ответственность за этот глупый рейд Кутузов не собирался и свалил всё на кавалеристов. Но если он в своём рапорте царю Уварова хоть как-то защищает, то на Платова бессовестно валит всю вину за неудачу: «Говоря о 1-ом кавалерийском корпусе, я имею долг присовокупить вашему императорскому величеству, что генерал-лейтенант Уваров по усердию своему к службе его величества, сколько ни желал в сражении 26 августа при Бородино что-либо важное предпринять с порученным ему корпусом, но не мог совершить того, как бы ему желалось, потому что казаки, кои вместе с кавалерийским корпусом должны были действовать и без коих не можно ему было приступить к делу, в сей день, так сказать, не действовали». В результате атаман Платов ни за Бородинскую битву, ни вообще за всю войну 1812 года не получил ни единой награды, а остальные четыре казачьих генерала не были награждены за Бородино.

Армия начала делиться. Власть Кутузова, дававшая ему право награждать и давать царю характеристики на генералов, волей-неволей заставляла генералов выслуживаться перед Кутузовым. Вы видели, как на совете в Филях Остерман-Толстой, которого никто за язык не тянул, полез компрометировать Беннигсена глупейшим вопросом только потому, что мнение Беннигсена расходилось с мнением Кутузова. Причём Кутузов занялся компрометацией своих конкурентов сразу же по прибытии в армию, ещё до Бородино.

Установился вопиющий бардак в штабах, и этот бардак продолжался весь период командования Кутузова. Ермолов пишет: «С прибытием к армиям князя Кутузова известны мне были неприятности, делаемые им Барклаю-де-Толли, который негодовал на беспорядок в делах, принявших необыкновенный ход. Сначала приказания князя отдавались начальникам главного штаба, мне и генерал-адъютанту графу Сен-При, чрез полковника Кайсарова, исправляющего при нём должность дежурного, чрез многих других, и даже чрез капитана Скобелева, нередко одни другим противоречащие, из которых происходили недоразумения, запутанности и неприятные объяснения. Случалось иногда, что приказания доставлялись непосредственно к корпусным и частным начальникам, которые, приступая к исполнению, извещали для доклада главнокомандующим, когда войска выступали из лагеря или возвращались. Приказания объявляемы были также генерал-квартирмейстером 2-й армии Толем, гвардии полковником князем Кудашевым» (князь Кудашев был зятем Кутузова).

Надо понять, что творил Кутузов. Его прямыми подчинёнными были Багратион и Барклай-де-Толли, и все приказы Кутузов обязан был направлять им, а уж они давали бы свои приказы своим подчинённым. Кутузов же, раздувая междоусобицу, игнорировал Багратиона и Барклая-де-Толли, посылая через своих любимцев приказания непосредственно подчинённым командующих армиями.

Один из тогдашних работников штаба Кутузова, следовательно, прямой подчинённый Беннигсена, Н. Дурново, записал в дневнике: «Наш главный штаб также в открытой войне с главным штабом фельдмаршала. Можно ли надеяться победить неприятеля, пока происходит междоусобная война?»

После оставления Москвы

Вообще, когда читаешь подробности командования «выдающегося полководца», остаётся чувство какой-то мелочной подлости. Вот пример.

Оставляя Москву, армия Кутузова прошла её с запада, а вышла на востоке — на Владимир. Барклай-де-Толли полагал такое направление более правильным и сосредоточение русских сил в районе Владимира более удобным, поскольку оно позволяло сохранять свободное сообщение с Петербургом. Затем несколько изменили направление — на Рязань.

Однако в связи с тем, что Москва была сожжена и Наполеон был не в состоянии в ней долго сидеть, Беннигсен задумался над вопросом: что Наполеон будет делать? И пришёл к выводу, что Наполеон уйдёт из России. Но как? Дорога, по которой он пришёл, была разорена, следовательно, Наполеон выберет другую дорогу для отхода — ту, на которой сможет прокормить свою орду. То есть Наполеон будет возвращаться южнее, и если он выйдет на Калугу, то может вполне благополучно вернуться из России вместе с награбленным. Отсюда следовало, что для обессиливания Наполеона необходимо заставить его вернуться той дорогой, по которой он пришёл, а для этого нужно не допустить его выход из Москвы на юго-запад. А для этого, в свою очередь, нужно переместить армию в район дороги на Калугу.

Но для этого нужно было вернуться назад, пройдя вокруг Москвы, в которой уже были французы. Наполеон легко мог ударом из Москвы перехватить войска и ударом во фланг разгромить русскую армию. Однако, рассуждал Беннигсен, Москва не сдалась, условий сдачи не оговорила, и по законам войны французы имеют право грабить её три дня. Следовательно, они этим и займутся, а Наполеон просто не сможет отвлечь армию от грабежа, и получается, что этот манёвр может быть удачным. План Беннигсена был принят, но это был план Беннигсена, а не Кутузова.

И сначала Кутузов делает то, что непонятно было Ермолову: «Смелое и решительное фланговое сие движение, по близости неприятеля небезопасное, совершено беспрепятственно, и армия в самое ненастное время, гнусными просёлочными дорогами была у города Подольска. Здесь без всякой надобности князь Кутузов пробыл двое суток, не переходя на Калужскую дорогу не от того, что уверен он не был, что неприятель не может предупредить его». Тогда отчего? Ермолов об этом промолчал. Не от того ли, что Кутузов ждал, чтобы Наполеон ударом из Москвы сорвал план Беннигсена?

Не получилось, пришлось Кутузову выйти к Тарутино без противодействия со стороны Наполеона. И вот тогда Кутузов стал уверять всех, что этот блестящий план придумал полковник Толь. Кто угодно, но не Беннигсен!

Ну, вот как объяснить то, что сам Кутузов приписывал эту идею Толю?

Беннигсен упорно искал способы нанести вред Наполеону, а Кутузов — уклониться от всякого столкновения с врагом: «По совершении армиею флангового движения, когда прибыла она в город Подольск, генерал барон Беннигсен предполагал расположиться у г. Боровска или в укреплённом при Малоярославце лагере. Нет сомнения, что сие беспокоило бы неприятеля и нам доставало выгоды, особенно когда его кавалерия истощалась от недостатка фуража, когда умножившиеся партизаны наши наносили ей вред и истребление. Не взирая на это, кажется не совсем бесполезно было уклониться от сего предложения, ибо неприятель пребывание наше у Тарутина сносил терпеливее, нежели у Малоярославца или паче у Боровска». Чтобы Беннигсен не надоедал, Кутузов принял меры: «После производства князя Кутузова генерал-фельдмаршалом за Бородинское сражение нашёл он нужным иметь при себе дежурного генерала с намерением, как угадывать легко, не допускать близкого участия в делах (по новому положению о действующих армиях) генерала барона Беннигсена, к которому отношения его были очень неприязненны, но звание, последним носимое, необходимо к нему приближало».

Однако первым не выдержал не Беннигсен, а Барклай-де-Толли: «22-го числа сентября военный министр генерал Барклай-де-Толли оставил армию и чрез Калугу отправился далее. Не стало терпения его: видел с досадою продолжающиеся беспорядки, негодовал за недоверчивое к нему расположение, невнимательность к его представлениям». К этому сообщению Ермолов сделал примечание: «Имевши много случаев узнать твёрдый характер его и чрезвычайное терпение, я с удивлением увидел слёзы на глазах его, которые он скрыть старался. Сильны должны быть огорчения!» Ещё бы, Барклай столько делал для Отечества и вынужден был покинуть армию из-за Кутузова!

А упорный немец Беннигсен продолжал жаждать боя с Наполеоном. И тут к укреплённому лагерю под Тарутино, в котором находилась русская армия, подошёл авангард Наполеона под командованием маршала Мюрата. Не в силах сам что-либо предпринять против всей русской армии, Мюрат сам укрепился невдалеке. «По сведениям, доставленным партизанами, видно было, что неприятельский авангард, состоящий в команде неаполитанского короля Мюрата, до самой Москвы не имел никаких войск в подкрепление и потому не мог вовремя иметь помощи», — сообщает Ермолов. С фронта и с правого фланга позиции Мюрата ограждали речки, но слева был только достаточно проходимый лес, и этот лес позволял незаметно зайти Мюрату в тыл. Беннигсен провёл тщательную разведку расположения французов, разработал план и тщательно подготовил операцию (даже задержав её на сутки), а поскольку предполагалось напасть на сонных французов, то выдвижение всех участвовавших войск должно было проходить строго по времени.

Хотя для этого боя выделили наряд войск армии в 36 тысяч человек, Кутузов отказался командовать боем, остался в тылу и войска в атаку повёл сам Беннигсен. Для того, кто знает, как ведут себя трусливые бюрократы, мотив поведения Кутузова как на ладони: если будет одержана победа, то Кутузов будет героем, одержавшим её, — ведь под его чутким руководством она одержана; если же будет неудача, то виноват будет Беннигсен — он же непосредственно командовал.

С фронта, по левому флангу французов должны были ударить два пехотных корпуса — Дохтурова и Милорадовича с большим количеством кавалерии в резерве. Операция начиналась ночью, под её покровом и скрытно, прикрываясь лесом на левом фланге Мюрата, глубоко в тыл французам должны были выйти кавалерийский корпус с казаками впереди, а за ними два пехотных корпуса — впереди корпус Багговута, а за ним корпус Остермана-Толстого. Эти корпуса, выйдя параллельно рубежу атаки, должны были повернуть налево, пройти через прикрывавший их от французов лес и одновременно со всеми должны были ударить по лагерю французов.

На рассвете казаки вышли к намеченному рубежу атаки и не могли ждать — если бы французы проснулись, атака казаков на выстроившуюся пехоту была бы бессмысленной. И казаки ударили по тылу французов точно по плану. Начали атаку и войска Дохтурова и Милорадовича, справа прошёл сквозь лес и атаковал французов Багговут, но практически сразу же был убит.

Интриги Кутузова против Беннигсена властвуют, судя по всему, в умах всех историков. Вот и историк, написавший статью в Википедию, сообщает, что в бою под Тарутином не удалось полностью разгромить Мюрата потому, что «Беннигсен, не склонный к импровизациям на поле боя, не решился действовать частью сил, отдал приказ отойти». Но кому Беннигсен дал приказ отойти, историк не сообщает, зато ниже тут же пишет, что из глубокого тыла «…Кутузов приказал остановить войска Милорадовича, хотя французы отступали, и можно ещё было отрезать отдельные части». Причём Кутузов дал этот приказ якобы «вследствие неудачи обходных колонн». А что это за неудачи были? Неудачи казаков? Но Ермолов, участник этого боя, сообщает: «Казаки с храбрым полковником Сысоевым бросились на пушки и взяли несколько орудий». Да, был убит Багговут, но его корпус атаковал и сражался. Остаётся ещё один корпус из состава обходных колонн, любимца Кутузова Остермана-Толстого. О нём Ермолов пишет: «IV-й корпус генерал-лейтенанта графа Остермана, по недостатку распорядительности с его стороны, не прибыл вовремя к своему назначению и в деле почти не участвовал». Багговут, которому идти было дальше, успел, а Остерман-Толстой не успел! Не хотел Остерман победы конкурента Кутузова! Это я подчёркиваю, чтобы показать, как бывает, когда в организации идут дрязги в высшем руководстве и организация делится на враждующие лагеря.

Ещё Ермолов пишет, что находившееся в резерве Кутузова «Огромное количество кавалерии нашей близко к центру и на левом крыле казалось более собранным для парада, красуясь стройностию более, нежели быстротою движения. Можно было не допустить неприятеля соединить рассеянную по частям его пехоту, обойти и стать на пути его отступлению, ибо между лагерем его и лесом было немалое пространство. Неприятелю дано время собрать войска, свезти с разных сторон артиллерию, дойти беспрепятственно до лесу и пролегающею чрез него дорогою отступить чрез селение Вороново».

Так при чём тут Беннигсен? Находившийся рядом с ним Н. Дурново, записал в дневнике за эти дни: «Лишь только наши войска выдвинулись вперёд, как мы увидели на нашем правом фланге Орлова-Денисова с его казаками. Они спустились с холма и ударили неприятеля во фланг. На нашем правом фланге и в центре победа была уже обеспечена. Иначе обстояло дело на левом фланге. Две французские колонны ударили нам во фланг. Генерал Беннигсен с большим трудом добрался туда. Французы имели стрелков в лесу, и их артиллерия обстреливала дорогу, по которой мы шли. Однако Беннигсен решился. Он получил сильную контузию в правую ногу ядром, которое убило лошадь аудитора Бестужева и вырвало ему кусок мяса из правой ноги. Вообще ядра свистели вокруг нас. …Несмотря на контузию, Беннигсен прибыл на наш левый фланг и выдвинул вперёд корпус графа Остермана, который находился на опушке леса. Он вынудил неприятеля отступить. С этого момента победа стала полной. Неприятель был разбит, и его преследовали по всем пунктам.

…Утром мы отправились к генералу Беннигсену. Он был в постели и сильно страдал от ран».

Подсчитали трофеи, по данным Ермолова: «Неприятель потерял 22 орудия, до 2000 пленных, весь обоз и экипажи Мюрата, короля неаполитанского». (Это при том, что до момента, когда Кутузов приказал прекратить бой, в нём из всей армии успело принять участие всего 5 тысяч пехоты и 7 тысяч кавалерии.)

И вот тут Кутузов, конечно, не оплошал, Ермолов сообщает: «…из слов его легко мог понять, в каком смысле готовился он сделать донесение государю. На другой день, не дожидая рапорта генерала Беннигсена, который по начертанному им плану предводил войска, назначенные к атаке, и начал сражение, не сказавши ему ничего, отправил донесение. С сего времени неприязнь между ними усилилась». Разумеется, Кутузов стал победителем при Тарутино и получил за этот бой шпагу с алмазами. Хотя, отдадим должное Александру I, царь и Беннигсена, в конце концов, наградил «Алмазными знаками» к ордену Святого Андрея Первозванного.

После победы под Тарутино Н. Дурново сделал в дневнике запись: «Неприятель оставил нас в покое. Он полагает, что мы имеем какой-либо замысел, тогда как фельдмаршал просто боится сделать малейшее движение: он сидит в Тарутино, как медведь в берлоге, и не хочет оттуда выйти».

Между тем бардак в штабе, переполненном клевретами Кутузова, усиливался. Старый знакомый Кутузова, храбрый генерал Коновницын, был назначен Кутузовым дежурным генералом, на этой должности Коновницын начал валить всю свою работу на Ермолова. Тот дважды подаёт рапорт с просьбой перевода его в армию, Кутузов отказывает, Ермолов сетует: «…итак, остался я принадлежать главной квартире, свидетелем чванства разных лиц, возникающей знатности, интриг, пронырства и происков».

Может, тут Ермолов и в чём-то врёт, поскольку всё же, отказываясь принимать решение по бумагам, по которым решение должен был принимать дежурный генерал Коновницын, он сам участвовал в штабных дрязгах. Но то, что в штабе Кутузова был полный бардак, хорошо видно из таких событий.

Бог знает для чего при армии влачившийся

Война шла на территории России, в распоряжении Кутузова уже было полно кавалерии и казаков, недалеко действовали партизаны Дорохова, Сеславина и Фигнера — казалось бы, какие были трудности для разведки? В чём была трудность знать каждый шаг Наполеона?

Немного географии. От Москвы на Калугу были две дороги — старая и новая. Тарутинский лагерь с русской армией находился на старой дороге, а новая дорога на этой параллели отстояла от лагеря примерно в 30 километрах западнее, а примерно в 20 километрах далее к югу (уже в тылу русской армии в Тарутино) соединялась со старой дорогой. Новая дорога проходила через село Фоминское (ныне Наро-Фоминск), городки Боровск и Малоярославец (в нём в те годы жило 1,5 тысяч жителей). Причём Малоярославец был по параллелям уже в 10 км южнее Тарутинского лагеря. То есть если бы Наполеон взял Малоярославец, то он уже обошёл бы Кутузова и вышел на прямую дорогу на Калугу. Малоярославец стоял на реке Луже, то есть на очень удобном рубеже, чтобы здесь остановить Наполеона, поскольку далее за Малоярославцем и до беззащитной Калуги никаких приличных рек не было — путь был, повторяю, прямым.

И вот Кутузов принимает решение провести частную операцию против небольших сил, отдалившихся от Москвы французов в районе села Фоминское, и посылает для её исполнения пехотный корпус Дохтурова. Впереди корпуса действуют партизаны, Ермолову приказано находиться при этом корпусе. К ночи подошли к самому Фоминскому, остановились заночевать, не разжигая костров, чтобы французы не заметили, и вдруг:

«Давно прошла полночь, и сближалось время двинуть войска. Не было известия от партизанов, которые должны были отыскать меня. Вскоре услышан топот лошадей по грязной равнине. На оклик часового отозвался Сеславин. Совсем неожиданны были доставленные им известия, изменившие план всех вообще действий нашей армии.

В четырёх верстах, не доходя села Фоминского, укрывшись в лесу близ дороги, Сеславин видел Наполеона с огромною его свитою, за ним его гвардию и другие многочисленные войска. Пропустивши их, схватил несколько пленных и расторопнейшего из них, гвардейского унтер-офицера, привёз с собою, который показал следующее: „Уже четыре дня, как мы оставили Москву. Маршал Мортье с его отрядом, по взорвании кремлевских стен, присоединился к армии. Тяжёлая артиллерия, кавалерия, потерявшая лошадей, и все излишние тяжести отправлены по Можайской дороге под прикрытием корпуса польских войск в команде генерала князя Понятовского. Завтра главная квартира императора в городе Боровске. Далее направление на Малоярославец“».

Четыре дня, как французы покинули Москву, а в штабе Кутузова об этом ни слуху ни духу! Чёрт возьми, а где разведка русской армии?! Ещё немного, и повторилось бы сражение при Аустерлице, когда Кутузов давал приказы войскам, не имея понятия, ни где французы, ни что они делают. Такое впечатление, что Кутузов до своей смерти так и не понял, зачем в армии существует разведка и как она должна действовать.

Узнав, что Наполеон движется на Калугу по новой дороге, а они чуть не попали волку в пасть, Дохтуров и Ермолов, отдадим должное, послав гонца к Кутузову, повернули корпус не назад, в Тарутино, а сразу на Малоярославец, чтобы попытаться задержать Наполеона на этом последнем оставшемся приличном рубеже обороны.

Положение спасли жители города Малоярославца во главе с гражданской администрацией, возглавляемой градоначальником, который имел разведку получше, чем у Кутузова. Поняв, что французы пройдут через город, по команде городничего жители города вначале разобрали мост через реку Лужу, а когда французы начали наводить понтонную переправу, то взорвали плотину, и хлынувшая вода смыла понтоны, после чего жители бросили свои дома и покинули город.

Это задержало французов, и Ермолов, используя подходившие полки корпуса Дохтурова, начал бои за город, не давая переправляться большим силам французов. Ермолов запросил помощи, был прислан корпус Раевского, но этого было мало, поскольку вся армия Наполеона подошла к Малоярославцу. Ермолов просит Кутузова привести всю армию:

«Испросивши позволение генерала Дохтурова, я поручил генерал-адъютанту графу Орлову-Денисову от имени моего донести фельдмаршалу во всей подробности о положении дел наших и о необходимости ускорить движение армии, или город впадёт во власть неприятеля. Армия стояла на реке Протве у села Спасского. Неприятным могло казаться объяснение моё фельдмаршалу, когда свидетелями были многие из генералов. Он отправил обратно графа Орлова-Денисова без всякого приказания. Не с большою благосклонностью принят был вторично посланный от меня (также многие из генералов находились при фельдмаршале), и с настойчивостию объяснённая потребность в скорейшем присутствии армии могла иметь вид некоторого замечания или упрёка. Он с негодованием плюнул так близко к стоявшему против него посланнику, что тот достал из кармана платок, и замечено, что лицо его имело более в том надобности». Интересный штришок к портрету полководца, окружённого некими генералами, о котором и которых поговорим в конце.

В конечном итоге Кутузов всё же подводит всю армию к Малоярославцу. Но к этому моменту французский авангард в 24 тысячи пехоты и артиллерии выбивает 12 тысяч русской пехоты и французы захватывают город. В результате:

«Призвавши меня, князь Кутузов сказал о намерении его отойти с армиею по направлению на Калугу. Стараясь убедить его остаться в позиции если не на весь день, по крайней мере несколько часов, я должен был войти в подробности и говорил, что с самого начала дня не умножена артиллерия на опушке города, ничто не обнаруживает приуготовлений к действиям наступательным. Не от Наполеона можно ожидать безрассудной решительности атаковать нашу армию в её выгодной позиции, имея в виду город, в малом числе тесные улицы, повсюду неудобные к речке спуски, пагубные в случае отступления, мосты под нашими выстрелами. Армия наша превосходила в силах, особенно после отправления на Можайск польской армии и тяжёлой артиллерии. Кавалерия наша свежая и в хорошем состоянии; у неприятеля большой в ней недостаток. Можно было подозревать, что город занят одним авангардом, ибо главные массы обозрены были за речкою Лужею». Однако никакие доводы не помогли: «Со всем тем армия на один переход отошла по Калужской дороге, где уже находился Кутузов 14-го числа октября при самом начале дня».

А Н. Дурново сделал в дневнике очередную запись: «Со стороны Малоярославца была слышна канонада. Это заставило генерала Беннигсена вскочить на лошадь и отправиться на место сражения. …У генерала Беннигсена, находившегося в окрестностях города, была ранена лошадь. Его адъютант поручик Корсаков получил пулю в правое плечо. У Панкратьева и Клетте были ранены лошади. В мою шинель попали две пули. Ночь положила конец сражению».

И Наполеон сам не выдержал потерь под Малоярославцем и отошёл, отказавшись от плана отступать из России по неразграбленным районам, и начал бегство по опустошённой Смоленской дороге.

Это была последняя геройская битва полководца Кутузова, о которой ему слали донесения в ходе боя, а не после него.

Характерна и манера командования Кутузова. Он и в Бородинской битве не видел поля боя, и во всех последовавших сражениях командовал из глубокого тыла. Но в таком случае генералы с поля боя обязаны были посылать ему письменные рапорты, а они подшивались в дело и хранились; следовательно, из этих рапортов можно было бы узреть и то, как Кутузов командовал, то есть рапорты, как официальные документы, могли бы его скомпрометировать. И вот что Кутузов требовал от Ермолова и, полагаю, от остальных: «Отправляйся теперь же к Милорадовичу, объяви на то моё повеление. Мне обо всём давай знать подробно. Впредь до особенного приказания оставайся у Милорадовича! Ты знаешь, голубчик, что в рапорте не всё можно писать и потому уведомляй меня просто записками!» Записка — не рапорт, к делу не подшивается, её можно при желании порвать или сжечь.

До чего предусмотрительным полководцем был Кутузов!

И вот в такой манере Кутузов и командовал армией — давал в обозе обеды, а войска, посланные вдогонку за Наполеоном, действовали по своему разумению, не имея никаких общих организующих начал, присущих армии, возглавляемой настоящим полководцем.

1 ноября Н. Дурново сделал запись: «Армия провела весь день в Лабково, чтобы передохнуть, поскольку люди очень устали. Мне кажется, что фельдмаршал нуждается в отдыхе и императору следовало бы уволить его в отпуск. Всё идёт хорошо. Платов взял 25 пушек и 800 пленных, а Витгенштейн — шесть тысяч. Мы одни остаёмся в полном бездействии. Это невыносимо. Беннигсен возмущён ленью Кутузова».

Тут заложен принципиальный вопрос, который я попробую пояснить аналогией. Вот вы наняли охрану, а в дом полезли бандиты. А ваша охрана сбежала, нагло заявляя, что её цель — сохранить саму себя, поскольку если будет охрана, то будет и что охранять, а охраны не будет, то и охранять будет нечего.

Почему наёмник Беннигсен возмущался? Если его, честного охранника, наняли охранять дом, то он обязан драться с грабителями, иначе он подонок, а не охранник. У Кутузова, как видите, был иной взгляд на этот вопрос.

Помните презрительную реплику партизана Давыдова, не имевшего сил перехватить гвардию Наполеона: «Будь с нами несколько рот конной артиллерии и вся регулярная кавалерия, бог знает для чего при армии влачившаяся…»

Непреодолимый ратоборец

Возникает вопрос: как Александр I, не любивший и не доверявший Кутузову, мог назначить его на эту должность и терпеть? На это существует ответ самого царя, он писал сестре, что «противился» назначению Кутузова, но вынужден был уступить напору общественного мнения и «остановить свой выбор на том, на кого указывал общий глас».

А что это был за общий глас? Явно это был не крестьянский голос, опроса общественного мнения тогда вообще не существовало. Так к кому вынужден был прислушиваться царь? Ответ один: к окружавшему его высшему дворянству. А где были представители этого дворянства во время войны, чтобы судить об искусстве того или иного полководца?

Вот маленький штришок из воспоминаний Ермолова. Они вместе с Беннигсеном прискакали к Кутузову, расположившемуся в городе Ельне, чтобы доложить, что Наполеон ушёл из Смоленска. «Выслушавши доклад мой, он предложил генералу Беннигсену завтракать с собою, и, положивши на тарелку котлету, с обыкновенною приветливостию подал мне её и вместе рюмку вина. С ними отправился я к окошку, ибо по тесноте негде было посадить меня». Оцените ситуацию: в столовой наверняка лучшего дома в Ельне не нашлось места для начальника штаба 1-й армии. Кто же там сидел, что Кутузов не соблаговолил согнать их, чтобы дать позавтракать вернувшимся с фронта четвёртому в действующих войсках (по занимаемой должности) генералу?

Там сидел «общий глас» — толпа сановной знати в званиях генералов, — тащившийся за армией с целью получения орденов и обозначения своего участия в войне. И называлась эта толпа «свитой Главнокомандующего». Пошлёт Кутузов такого свитского генерала раз в месяц: «Езжайте, голубчик, к Дохтурову, скажите, чтобы тот не медлил!» Вернётся этот герой из войск — Кутузов представляет его царю к ордену. И этот «общий глас», бесстрашно воюющий в штабе Кутузова до обеда с голодом, а после обеда со сном, в благодарность за такую службу писал в Петербург и своей многочисленной и сановной родне по всей России о том, какой выдающийся полководец князь Кутузов! И вся эта сановная толпа создавала Кутузову такую рекламу, которой не в силах был противостоять и царь.

Царь вращался и общался с людьми своего двора — с «высшим светом». А этот высший свет состоял не просто из дворян, он состоял из родовитых дворян — многочисленных потомков русских князей и бояр, предки которых когда-то в древние времена отличались на службе древним князьям. К описываемым событиям эти родовитые потомки были чистыми паразитами, лень и отсутствие способностей практически не поставляли из их среды выдающихся людей России (таковые были, но в процентах от всей родовитой знати их было мизерное количество). Монархия, основанная на родовитости самого монарха, да, могла приближать и возвышать любого человека, но монархия не могла себя окружать ими — двор монарха обязан был состоять из знати. И эта знать, не имея никаких способностей, получала чины, оправдать которые на поле боя не могла.

(Вот, казалось бы, к концу династии Романовых в армии уже был демократизм, тем не менее родовитая знать по статистике и на 1904 год продвигалась по службе (мирного времени), на три года опережая обычных дворян. Продвигалась благодаря протекции своей родни, окружавшей престол.)

В романе Л. Толстого описывается, с каким восторгом московская знать принимала Багратиона, в то же время Толстому (и московской знати) был абсолютно безразличен Барклай-де-Толли. А ведь они с Багратионом как бы равны: оба сыновья бедных дворян-иностранцев, принявших русское подданство, оба одинаково отличались в войнах; мало этого, царь скептически относился к Багратиону, полностью доверяя Барклаю.

Русская знать не любила немцев? А как она могла их не любить? Скажем, род Толстых гордился тем, что ведёт свою родословную от немца, поступившего на службу к Василию Тёмному. Этот немец был основателем рода не только Толстых, но и Дурново и князей Васильчиковых. Да что Толстые! А сам царь? Императорский дом ещё имел название «Романовы», а династия Романовых к тому времени уже была Гольштейн-Готторп-Романовской. Но даже без этого немецкого добавления основатель династии Михаил Романов был по женской линии потомком Ивана Грозного, а по мужской был потомком Андрея Кобылы, боярина московского князя Ивана Калиты. А этот Андрей Кобыла был выходцем из Пруссии.

Не в немцах дело, а в том, что князь Багратион был своим — он был потомком грузинских царей, он даже нищий и без чинов был бы своим в кругу московской знати — он сам был знатью, а Барклай-де-Толли был мелкопородным дворянином. Вот, к примеру, Кутузов приближает к себе Коновницына. Просто так? Нет, свой род Коновницыны ведут от того же Андрея Кобылы, что и Романовы, Коновницыны это родственники царя. А зятья Кутузова? Двое из рода Хитрово — потомки Эду-хана, выехавшего из Золотой орды и принявшего крещение. Ещё один зять — князь Кудашев, потомок татарского князя Кудаша, крестившегося и тоже ставшего боярином. Вопрос: а почему знать так легко брала дочерей Кутузова в жены? Так ведь и сам Голенищев-Кутузов был представителем родовитой знати, ведя свой род от немецкого рыцаря, поступившего на службу в дружину ещё Александра Невского!

Вот вдумайтесь в эпизод, когда Кутузов плюётся в гонца от Ермолова. Чем этот поступок мог быть вызван? А представьте себе обстановку. Сидят светлейший князь, кушают в окружении такого же родовитого генералитета своей свиты. Приезжает какой-то там Орлов-Денисов, род которого мало что из казаков, так и известен стал только в конце XVIII века. Приезжает этот казачишка с упрёком от Ермолова, какого-то мелкопородного дворянина. И этот казачок им, ведущим свои роды от бояр, окольничих и думских дьяков великих князей XIII века, говорит предерзостные слова! Как это терпеть?

Кроме того, как сбросить со счетов то, что эта знать убила отца Александра I? Тут хочешь не хочешь, но если ты не Пётр I — не согласен лично рубить головы этой знати, то трудно не прислушаться к «общему гласу».

И ещё об одном моменте. Родовитая знать была «общим гласом» для царя во всех вопросах. А ведь историки и литераторы того периода очень хотели получить от царя награду за свои труды. Ну, и как они должны были описывать войну 1812 года и роль в ней Кутузова и Беннигсена, чтобы понравиться «общему гласу»?

Кстати, Кутузов 16 ноября 1812 года все же выпер Беннигсена из армии, однако в 1813 году Беннигсен снова в строю. Он командует Польской армией (армией, воюющей в Польше), разбил маршала Сен-Сира около Дрездена, принимал участие в Лейпцигской битве, за которую стал графом, затем войсками своей армии последовательно обложил и взял Торгау, Виттенберг, Магдебург и Гамбург. Награждён орденом Св. Георгия 1-й степени. Фактически был награждён всеми высшими военными наградами России, отпущен в отставку в 1818 году в возрасте 73 лет, из которых прослужил России 45 лет.

Приходилось читать мнение, что Кутузов, дескать, великий дипломат, и он специально дал уйти Наполеону из России, чтобы, дескать, в Европе было некое равновесие государств. На самом деле то, что Наполеону дали уйти из России, привело ещё к двум годам войны, причём в Европе. Следствием стало обесценивание рубля, поскольку серебра в России традиционно не хватало, а на содержание армии численностью в 175 тысяч человек нужна была звонкая монета в больших количествах. Но это не главное, главное то, что в последовавшей войне 1813–1814 годов потери русских войск оцениваются не менее чем в 60 тысяч человек. Кстати, в битве под Лейпцигом погиб и зять Кутузова князь Кудашев. А с точки зрения дипломатии… Если бы Наполеон был пленён в России, то Россия была бы единственным государством, которое определяло бы условия мира в Европе со всеми вытекающими из этих условий выгодами для России.

Кроме этого, да, армия Наполеона должна была зимой идти по разорённой Смоленской дороге. Но ведь армия Кутузова двигалась за армией Наполеона по этой же дороге. Клаузевиц в своём труде «1812 год» сообщает: «Правда, русские генералы часто проявляли нерешительность в то самое мгновение, когда следовало захватить бегущих, но всё же заслуживает удивления энергия общего натиска при огромном масштабе фронта. В ноябре и декабре, после крайне тяжёлой, напряжённой кампании, среди снегов и льдов России, то по плохим просёлочным дорогам, то по совершенно опустошённой большой дороге, при крупнейших продовольственных затруднениях, преследовать бегущего неприятеля на расстоянии 120 миль в течение 50 дней представляет собой, пожалуй, нечто беспримерное; чтобы вкратце очертить огромный масштаб требовавшегося напряжения, достаточно будет указать на то, что главная русская армия, выступившая из Тарутина в числе 110 000 человек, дошла до Вильно в составе 40 000. Остальные 70 000 остались позади: умершие, раненые, больные или окончательно истощённые». Клаузевиц итожит: «Такое напряжение делает великую честь князю Кутузову». Очень сомнительную честь, надо сказать. Тогда и Наполеону можно оказать великую честь за то, что не стал сражаться под Малоярославцем и по разорённой местности увёл остатки армии. Перед провозглашением великой чести полководцу Клаузевицу следовало бы рассмотреть вопрос о бое или серии боёв, в ходе которых армия Наполеона была бы пленена, и десятки тысяч жизней русских и французских солдат, вместе с жизнями обывателей, были бы сохранены.

Мои наблюдения за жизнью и чтение различных воспоминаний показывают, что чем бездарнее полководец, тем больше у него претензий на то, что он великий стратег. Между тем напомню, что стратегия — это искусство выиграть войну, и это задача не генерала, а руководителя государства. Задача генерала выиграть бой, сражение, битву. Кутузова восхваляют как стратега ещё и потому, что восхвалить его как полководца, очень трудно. Но и восхваляют Кутузова как стратега очень сомнительно.

Повторю, что стратегией Барклая-де-Толли было заманить Наполеона поглубже в Россию, перерезать ему растянувшиеся коммуникации, разделить армию Наполеона на части и по частям уничтожить. Уничтожить! Бредовые идеи — заманить Наполеона и выпустить его голодного — это более поздние выдумки пропагандистов.

Итак. Согласно пропаганде, Кутузов, как стратег, заманил французов в Москву, а потом заставил их уйти по уже ими разорённой дороге назад, и тем «выиграл» войну. Но если в Бородинской битве, организованной и проведённой Кутузовым вызывающе бездарно, Кутузов потерял треть армии, то в следовании за Наполеоном по разорённой дороге Кутузов потерял две трети армии.

И при таком подходе к полководцам апологетам Кутузова надо в первую очередь восхвалять Наполеона, который как бы сумел заманить дурака Кутузова идти по Смоленской дороге, которую Наполеон уже второй раз разорил, и тем Наполеон якобы сумел добиться того, чего не сумел добиться в Бородинской битве, — уничтожил армию Кутузова почти полностью. И этим, скажем, спас Европу от русского нашествия и смог продержаться во главе Франции ещё два года, увеличив в продолжившейся войне потери русских ещё на 70 тысяч.

К чести Наполеона, он действительно был полководцем и сам озвучивать подобную чепуху не стал, оставив ее российским «стратегам» да Клаузевицу.

Ну, и закончу повествование о славном полководце Кутузове последней цитатой из Ермолова, касающейся окончания 1812 года, когда французы уже ушли из России, а главная квартира Кутузова была в Вильно: «Приехал государь, и в ознаменование признательности своей за великие услуги светлейшего князя Кутузова возложил на него орден Святого Георгия 1-го класса. Во множестве рассыпаны награды по его представлениям, не всегда беспристрастным, весьма часто без малейшего разбора. Вскоре составился двор и с ним неразлучные интриги; поле обширное, на котором известный хитростию Кутузов, всегда первенствующий, непреодолимый ратоборец!»

Брать на себя!

Так можно ли было отстоять Москву в 1812 году?

Судя по настроению армии — солдат и офицеров, — судя по настроению ядра генералов, только что выдержавших Бородинскую битву, отстоять можно было. Но с таким главнокомандующим, как Кутузов, этого делать не следовало. Ведь и главнокомандующий обязан вносить свою долю в победу — свой интеллект, свою волю. Кутузов этого не имел. К сожалению, не имел этого и царь.

Видимо, и Александра I навсегда перепугал Аустерлиц, и он начал бояться командовать войсками лично, всё надеясь найти кого-то, кто бы это сделал лучше его. Благо и окружавшая его знать тоже не верила в полководческие способности царя и тоже надеялась на генералов. Александру I не хватало ни ума, ни мужества Петра I.

Я писал, что генералы поверили бы в своего начальника в случае, если бы он был исключительно самоотверженным. А кому ещё быть более самоотверженным, нежели понимающему свою миссию царю? Под Полтавой Пётр I воодушевлял войска: «Воины! Вот пришёл час, который решит судьбу отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за Государство, Петру вручённое… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия». Но, боясь Карла XII и того, как бы не повторился нарвский конфуз, вводит в боевое построение войск отряды, которые в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. получат название заградительных. Сзади боевой линии своих войск он выстраивает линию солдат и казаков и даёт им приказ: «Я приказываю вам стрелять во всякого, кто бежать будет, и даже убить меня самого, если я буду столь малодушен, что стану ретироваться от неприятеля».

Пётр на месте Александра сам бы возглавил войска при Бородино (а скорее — при Колочском монастыре), как это он сделал под Полтавой. И если бы Александр имел ум и волю Петра и возглавил 1-ю и 2-ю Западные армии, он своим авторитетом пресёк бы все интриги между генералами, в присутствии царя их поведение стало бы совсем другим. Больше всех заинтересованный в победе, царь бы выслушивал всех, ища рациональное зерно в любом совете своих генералов. Но для этого царю надо было быть не красочной куклой на коне, не декорацией к батальной картине, а действительно самому вникать во все подробности и нюансы предстоящей битвы.

(Кстати, как выглядит кукла царя в роли главнокомандующего, Россия увидела, скорее всего, даже не в Александре I, а в Первую мировую войну, когда перепуганная знать заставила «святого» Николая II стать главнокомандующим.)

И если бы при Бородино разгромить Наполеона не удалось, то у стен Москвы Александр I сам бы принял решение защищать первопрестольную или сжечь её.

О национальной гордости интеллигентов-великороссов

А.С. Пушкин был интеллигент в наихудшем смысле этого слова, к тому же гуманитарий. От Пушкина трудно было ждать какой-либо реальной оценки Кутузова, а не той, которая была принята в обществе, в котором Пушкин вращался.

Сложнее сказать, из каких соображений ещё один интеллигент, но артиллерист, участвовавший в реальной войне, Лев Толстой, придал Кутузову полководческое величие. Возможно, из графской солидарности со своим родственником Остерманом-Толстым. Возможно, просто из интеллигентского желания быть оригинальным. Возможно, из патриотических соображений — из желания хоть как-то приподнять упавший после Крымской войны дух русского общества. А возможно, по всем соображениям сразу.

Как хотите, но я вижу явную «русскую» обиду в словах Толстого: «Мало того, что современники, увлекаемые страстями, говорили так, — потомство и история признали Наполеона grand, a Кутузова: иностранцы — хитрым, развратным, слабым придворным стариком; русские — чем-то неопределённым — какой-то куклой, полезной только по своему русскому имени…»

И Толстой оправдывает (пытается оправдать) Кутузова: «В 12-м и 13-м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. И в истории, написанной недавно по высочайшему повелению, сказано, что Кутузов был хитрый придворный лжец, боявшийся имени Наполеона и своими ошибками под Красным и под Березиной лишивший русские войска славы — полной победы над французами».

Речь идёт о труде боевого офицера, затем преподавателя истории Академии Генштаба, генерал-лейтенанта М.И. Богдановича «История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам». И, строго говоря, Толстому следовало бы не просто пренебрежительно отмахнуться от такого взгляда на Кутузова, но и задуматься, почему царь Александр II, человек высочайшей образованности и в военном отношении намного превосходивший Толстого, из той же горечи поражения в Крымской войне оказал помощь в издании истории, в которой отсутствуют панегирики Кутузову. Однако Толстой — интеллигент, а интеллигент, он на то и интеллигент, чтобы быть недовольным правительством.

Толстой так начал панегирик Кутузову: «Такова судьба не великих людей, не grand-homme, которых не признаёт русский ум, а судьба тех редких, всегда одиноких людей, которые, постигая волю провидения, подчиняют ей свою личную волю. Ненависть и презрение толпы наказывают этих людей за прозрение высших законов.

Для русских историков — странно и страшно сказать — Наполеон — это ничтожнейшее орудие истории — никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства, — Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный в истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, — Кутузов представляется им чем-то неопределённым и жалким, и, говоря о Кутузове и 12-м годе, им всегда как будто немножко стыдно.

А между тем трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно постоянно была бы направлена к одной и той же цели».

Сначала замечу, что сравнивать Наполеона и Кутузова просто так — это сравнивать божий дар с яичницей. Наполеон был император — глава империи, общий руководитель-единоначальник высшего уровня управления, и Кутузов по сравнению с ним это мелочь. И сравнивать их можно только по одному критерию — как полководцев, как специалистов, способных при численно равных силах выиграть бой друг у друга за счёт собственного интеллекта, но именно такого сравнения Толстой, само собой, и не делает.

Затем, уж что-что, а русского народа Толстой точно не знал и в романе вывел его в чёрт знает каком придурковато-благостном виде.

К примеру, Салтыков-Щедрин, описывая своё детство, рассказывает об одном помещике, своём родственнике, который был очень жаден. Жаден настолько, что по ночам регулярно ходил воровать овощи на огороды своих крепостных крестьян. Те его там ловили и… били морду. Что помещику, впрочем, плохо помогало. Но почувствуйте отношения между дворянами и крестьянами. Крепостные обязаны отработать барщину, но то, что их — это их, и, защищая свою собственность, в средствах они не стеснялись.

Когда этот помещик умер, его крепостная любовница украла все деньги и передала их своему, уже свободному, сыну. Сын помещика, вернувшись из армии, попытался заставить отцову пассию вернуть деньги. С каковой целью начал пороть женщину, но та скоро потеряла сознание. Её снесли в «холодную», а утром обнаружили, что она умерла.

Узнав об этом, крестьяне тут же пожаловались в судебные органы, и хотя судебно-медицинская экспертиза определила, что женщина умерла не от порки как таковой, что у неё не был поврежден ни один орган, тем не менее следствие длилось три года и когда дело дошло до Петербурга, там определили лишить сына помещика дворянского звания и сослать навечно в солдаты.

Рассуждая о крепостном праве, привычно вспоминают умалишённую Салтычиху, замучившую десятки своих крепостных девушек и сосланную за это в монастырь. Но ссылали не только в обитель, да и отнюдь не ссылкой подчас оканчивалось дело. Жена описанного выше сына помещика была очень жестока по отношению к своим крепостным и кончила тем, что её задушили подушками её же горничные.

Вот ещё пример. Историк Соловьёв приводит любопытный факт. Жестокосердная помещица обожала есть щи под крики своей кухарки, которую для этого во время обеда специально пороли. По-видимому, жалобы на мучительницу последствий не возымели, и случилось следующее: внезапно на помещицу напали разбойники, любимую собачку её застрелили, а хозяйке прикладом выбили все зубы. Обчистили — до нитки. Помещица созвала по соседям погоню за грабителями. Но хитрые разбойники оставили на дороге бочонок водки. Погоня, естественно, упёрлась в бочонок, как в непреодолимое препятствие, и, пока тот не опустел, никуда не двинулась. Разбойники скрылись. Соловьёв к этому случаю относится, по-видимому, как к курьёзу, но нам интересен столь радикальный способ удержания помещиков в рамках закона.

И наконец, у русского народа было понятие «пострадать за мир». Речь шла о ситуации, когда невозможно было привести в чувство помещика, тогда его крепостные бросали жребий, те, на кого он выпал, шли и убивали помещика со всею семьёй (чтобы дети потом крестьянам не мстили). Дом помещика сжигали, а сами шли и сдавались властям. Смертной казни не было, этим убийцам назначали пожизненную каторгу, семьи осуждённых царь посылал в Сибирь за казённый счет (браки заключаются на небесах, и не царю их расторгать), чтобы семьи жили недалеко от каторжанина. И вот эти осуждённые и были «пострадавшими за мир». Соответственно, мир (община) собирала деньги и посылала их в Сибирь пострадавшим за мир до их смерти.

И сильно эти русские люди похожи на толстовского Платона Каратаева, у которого «глубокое христианское чувство составляло суть души Платона, суть народной души. Оно помогало герою, проходя через испытания, не утрачивать веры в жизнь, основанной на бескорыстной и всепоглощающей любви к земному миру. Каратаев безропотно принимает всё, что ниспослано свыше»? Ага, а как же! Это Толстому хотелось, чтобы его крестьяне были такими — безропотно принимающими всё, что ниспослано.

Так что же за «народную» цель имел Кутузов, по мнению Толстого?

«Ещё труднее найти другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута, как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 1812 году… Действия его — все без малейшего отступления, все были направлены к одной и той же цели, выражающейся в трех действиях: 1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их и 3) изгнать из России, облегчая, насколько возможно, бедствия народа и войска».

Это Кутузов-то, давая французам разорить Смоленскую и Московскую земли, дав им сжечь и разграбить Москву, погубив две трети армии в бездейственном следовании за Наполеоном, облегчал «насколько возможно, бедствия народа и войска»?? Толстой резюмирует: «Трудно вообразить себе цель, более достойную и более совпадающую с волею всего народа». Трудно вообразить себе более глупый панегирик!

Из всей истории Кутузова видно, что он осознавал свою никчёмность именно как полководца и поэтому страшно боялся быть единоначальником в битвах — страшно боялся «1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их». Если Беннигсен под Пултуском принял бой даже вопреки приказу командующего отступить, то Кутузов отступал всегда, даже если ему запрещали это делать. Когда Кутузова назначали единоначальником, то он делал и шёл на всё, чтобы битвы избежать даже с турками, и избегал битв не потому, что жалел солдат (они ему были безразличны, что доказывается хотя бы тем, с какой лёгкостью он отдал на убой 2-ю армию под Бородино). Кутузов избегал битв потому, что при любом соотношении сил заранее считал себя побеждённым. Требовались героические усилия царя и обстоятельств, чтобы заставить Кутузова принять бой.

Следует ещё раз сказать и о национальной гордости, в данном случае, русских, которая как бы унижается при рассмотрении истории, а не пропаганды войны 1812 года. Подобный подход — раз русский, значит правый, — это подход даже не еврейский, а просто жидовский — дескать, мы богоизбранная (богоносная) нация, а все остальные — гои, животные. И какая разница, какой именно народ становится на эти гнилые позиции?

Нет, правильный подход к национальному вопросу заключается в понимании, что были периоды в истории человечества, когда мы, русские, были великим народом! Но и у других народов были такие периоды. Зачем им в этом отказывать и что нам даёт унижение других? Наша, русских, задача в том, чтобы опять стать великим народом, а не оставаться прадедов великих правнуками погаными.

К тому же война 1812 года, ее подвиги, ее поражения, не имеют отношения к национальной гордости русских. При чём к этой войне русские? Это же не Великая Отечественная, и даже не Первая мировая.

Был в то время народ, представленный в основной своей массе крестьянами, и был у народа царь. Для защиты народа от вражеского разорения царь нанимал воинов и нанимал их не по национальному признаку, а по боевым качествам. И цари были бы предателями народа, если бы руководствовались в этом вопросе национальностью. Платил царь нанятым воинам (дворянам), либо закрепляя за ними крестьян, либо просто деньгами. Эти воины со временем начали составлять костяк армии — её офицерство.

А солдат для царя нанимал сам народ, поскольку повинен был поставить царю в армию рекрутов. У народа была повинность — ставить ежегодно требуемое царём количество рекрутов. Этим рекрутам за поступление в армию солдатами крестьяне платили, и по тем временам платили много. В солдаты отбирали самых негодных мужчин — буйных, одиноких, с преступными наклонностями. Но именно такие дерзкие бандиты в армии и нужны. Если у себя в общине подходящего кандидата не было, искали в других общинах, на стороне. Поскольку желающих служить солдатами было меньше потребности, то отдавали в армию и насильно, но в любом случае крестьяне платили за сам факт отдачи в царскую службу (на службе солдат кормил и платил им царь). Точно так же формировалось и, так сказать, «народное ополчение» — солдат в ополчение народ сдавал по развёрстке, силой. Конечно, даже при таком подборе солдат, они сохраняли «русский дух», но историков и интеллигентов, за редчайшим исключением, эта, действительно русская, сторона дела никогда не интересовала.

Таким образом, царь, дворяне и солдаты были сами по себе — это профессионалы, нанятые народом на службу по своей защите. А народ податями и отработкой барщины расплачивался с этими наёмниками. Поэтому как там царь воюет и где, народа не касалось — это его царское дело, лишь бы враг народ не разорял.

Но когда французы начали разорять собственно крестьян и горожан, они (народ), конечно, начали сопротивляться, но сути это не меняло — то, что народ вынужден был сам заняться самообороной, внятно указывало, что царь негодный и профессионалы его тоже негодные. Царь и дворяне не выполняли своих обязательств перед народом. А то, что они гибли на полях сражений, то это их проблемы и риск — народ им за это платил. Между прочим, из воспоминаний участников той войны, скажем, Дениса Давыдова, хорошо видно, что дворяне страшно боялись восстания народа против царя и дворян именно за понесённое от французов разорение.

Поэтому глупо говорить, что вот это, дескать, русский-перерусский Кутузов, а вот то, фи, немец Беннигсен. По отношению к народу они были одинаковыми наемниками-профессионалами, правда по-разному оплачиваемыми. Поэтому говорить надо исключительно об их профессиональных достоинствах и недостатках, а не о том, кто именно они по национальности.

Да, совершенно по-другому встал вопрос отношения армии к народу, когда была введена всеобщая воинская повинность, после которой войны стали народными. После этого действительно стало возможным говорить о войнах с учётом русских национальных особенностей.

Но это уже, по сути, XX век.

* * *

А мы, напомню, рассматриваем прославление недостойных, и нам надо дать ответ — вот это прославление Кутузова, оправдание сдачи им Москвы, придание какого-то высшего смысла откровенно подлой и трусливой глупости об армии, как высшей ценности в государстве: «С потерей Москвы ещё не потеряна Россия, с потерею же армии Россия потеряна», — дало хоть что-то России в дальнейшем? Награждение Кутузова орденом Георгия I степени, а не разжалование в рядовые, помогло в будущем отстоять тот же Севастополь в 1855 или в 1942 годах?

Что даёт народу сохранение такого «авторитета» кадровых военнослужащих России?

Глава 4

Военное сословие в Первой мировой войне

Начальные люди в бою

Ещё раз повторю мысль о том, что введение в Красной Армии воинских званий нанесло огромный ущерб делу военной защиты интересов нашей Родины. Почему? Потому что военный человек обязан уметь уничтожить врага и хотеть уничтожать врага, и именно эти умение и хотение должны быть основанием его дохода и славы в обществе. А реально уже много веков в России военный человек обязан уметь получить очередное воинское звание (чин), а с ним основание дохода и славы. В результате, начинается война, людей с чинами (званиями) в русской армии полно, а воевать никто не умеет, и от этого неумения — и не собирается воевать.

Итак, повторюсь. На мой взгляд, в сегодняшнем массовом понимании офицеры — это некие люди, окончившие специальные военные учебные заведения, носящие форму и погоны и требующие величать себя по-иностранному: лейтенантом, капитаном, майором и т. д. Как правило, упускается из виду то, что офицерская служба — это служба в бою, и именно эту службу нужно уметь служить, и уж совсем не принимается во внимание то, что все эти воинские звания изначально обозначали тот вид работы, которую офицер обязан был в бою делать. Если мы, образно говоря, бой представим в виде свадьбы в ресторане, то слова «лейтенанты», «капитаны», «майоры» и т. д. будут обозначать то же самое, что слова «швейцары», «повара», «официанты», «посудомойки» и т. д. А теперь представим, что эти названия должностей в ресторане сделают персональным званием всех, связанных с ресторанным бизнесом, и в каком-нибудь кулинарном техникуме учащиеся при виде преподавателя кислых щей вскакивают со словами: «Здравия желаем, товарищ гвардии посудомойка!» Такое выглядело бы даже не столько смешно, сколько глупо, но у военных эта глупость считается большим достижением военной мысли. И люди, которые никогда не водили в бой батальоны, мало этого, и понятия не имеющие, как именно это делается, спокойно носят звания подполковников и уверены, что они действительно подполковники.

Давайте попробуем разобраться, откуда взялись в нашем языке слова, обозначающие воинские звания, и что за работу эти слова первоначально описывали.

Пожалуй, с момента возникновения военного дела искусство боя состояло из двух элементов: собственно действия оружием и манёвра на поле боя. Первое — это искусство воина, его индивидуальное мастерство. Второе — искусство командира. И, в принципе, командирское искусство сводится к расположению своих бойцов на поле боя так, чтобы как можно больше из них действовало оружием, а у противника наоборот — чтобы его бойцы как можно больше мешали друг другу действовать оружием или как можно больше из них находилось за пределами досягаемости их оружия. Цель командира — построить своих бойцов и сманеврировать ими так, чтобы в каждый момент боя твои сражающиеся бойцы имели численное преимущество над сражающимися бойцами противника, поскольку тогда в ходе боя они будут нести относительно малые потери, а противник — больше, что вынудит его убежать или сдаться.

Эти нехитрые принципы предопределили, что, во-первых, во все времена своих бойцов выстраивают в линию. Все другие построения (колонны, клинья) имеют задачу временную — нарушить боевые построения противника, допустим, прорваться к нему в тыл или поставить его боевые линии перпендикулярно своим. А после этого всё равно свои бойцы должны построить линию, чтобы не мешать друг другу действовать оружием. Для любого боевого командира во все времена самый страшный ночной кошмар — это когда твои бойцы сбились в кучу — когда оружием могут действовать только те, кто находится в первых рядах снаружи кучи, а те, кто внутри, бездействуют. К примеру: хотя русская армия славилась штыковым ударом, всегда училась ему, но на начало XIX века в боевых наставлениях штыковой удар категорически не рекомендовался именно из-за страха, что в ходе штыковой атаки сломается боевой строй, свои солдаты разобьются на кучи, и ими невозможно будет командовать как одним целым.

Итак, все армии мира для удобства командования в бою начали делить свои войска на части, начала делить их и Россия при введении в начале XVII века «полков нового строя». Такая часть войска числом до 2000 человек, выполняющая самостоятельный манёвр на поле боя, получила название, уже известное с X века — из более старых боевых строев русской армии, — полк. После этого, естественно, появилось и название должности командира этой части войска — полковник. И изначально слово «полковник» не имело никакого отношения к званиям, даже к таким, как «народный артист России», — это не более чем название работы в бою, это рабочая должность.

Итак, мы видим две боевые должности, которые, безусловно, необходимы в бою: атаман — лучший воин, который своим примером заставляет 100–200 воинов драться, как он сам, и полковник — командир, самостоятельно маневрирующий на поле боя с частью войск. Это две ключевые по своей самостоятельности командирские должности, и, по идее, их должно было бы быть достаточно, но вождение войск по полю боя представляло собой такую трудность, что этим командирам потребовалась масса помощников.

При Петре I полк состоял из 8 рот, в каждой из которых было: 144 фузилёра и пикинёра (каждый чётвертый солдат первой шеренги вооружался пикой), атаман — командир роты (капитан) и его 17–18 помощников. В бою рота строилась в четыре шеренги: первая шеренга не стреляла, держа пулю в стволе фузеи, и фузилёры первой шеренги предназначались для того, чтобы вместе с пикинёрами начать свою штыковую атаку или встретить штыковой удар противника; три остальные шеренги, сменяя друг друга, вели по противнику ружейный огонь из фузей из-за спин бойцов первой шеренги.

Но даже при четырёхшереножном построении полк был всё же громоздкой частью для маневрирования в полном составе, и к концу XVIII века его для многих видов боя (баталий) стали разделять на ещё более мелкие части — на подразделения. Появились офицеры, которые помогали полковнику командовать этими подразделениями, — подполковники. Они вместо полковника водили в баталии (бои) эти подразделения полка, которые, самой собой, были названы батальонами. И к концу XVIII века бой происходил примерно так.

Полк, подойдя в батальонных колоннах к полю боя, разворачивал каждый батальон в три шеренги лицом к противнику. В центре был тот, кто вёл и маневрировал батальоном, — подполковник. Слева от него в три шеренги выстраивалась одна рота и справа — вторая, т. е. вправо и влево от подполковника строй заканчивался метрах в 50. Если, начав движение, подполковник останется в шеренгах, то в батальоне никто не будет видеть своего командира уже через 5–6 рядов от него, и никто в следующих рядах не увидит, в каком направлении подполковник их ведёт. А ведь в том и проблема, чтобы строй батальона всё время находился перпендикулярно направлению движения подполковника — чтобы батальон всё время шёл за своим командиром, а строй батальона, напомню, — это три шеренги длиною в 100 метров.

Поэтому с началом боя подполковник, чтобы его видели все солдаты и офицеры батальона, выходил на 16 шагов перед фронтом батальона и вёл батальон на врага на такой дистанции. И всё равно, если подполковник менял направление незначительно, то с флангов было плохо видно, куда именно их ведёт командир. Поэтому для более точного указания направления движения батальон имел два знамени — два прапора. Они находились в центре строя один за другим. Как только подполковник выходил на своё боевое место, за ним выносили и первый прапор, и место этого знамени было в восьми шагах перед строем и в восьми шагах за спиною комбата. Второй прапор несли в первой шеренге. Каждого знаменосца прикрывали шесть гренадеров, а вынесенным вперёд прапором командовал офицер, задачей которого было держать свой прапор на заданной дистанции и так, чтобы он находился на прямой линии между комбатом и прапором, оставшимся в строю. Таким образом, два прапора и командир образовывали хорошо видимую линию направления движения. Теперь можно было уверенно держать строй батальона так, чтобы он всё время был перпендикулярным направлению движения комбата. Офицер, выполнявший работу с прапорами, сам находился у вынесенного вперёд прапора и назывался прапорщиком, его помощник у второго прапора (в строю) — подпрапорщик.

Ещё проблема. Подполковник смотрел на врага, ему недосуг было оборачиваться, чтобы смотреть, ровный ли строй батальона, не сломался ли он? Оценивая дистанцию до противника, комбат мог ускорить или замедлить шаг, и ему было недосуг смотреть, отстал ли от него строй батальона или наваливается на него. Подполковнику требовалось кому-то передать ответственность за движение строя — за его равнение и темп шагов. Эту ответственность в батальоне брал на себя офицер, который шёл на правом фланге строя вместе с барабанщиками и флейтистами. Он следил за направлением, указанным знамёнами, и, соответственно, заставлял заходить (делать более широкие шаги) правый фланг, либо требовал от правого фланга укорачивать шаги. На левом фланге батальона за равнением своего фланга по отношению к правому флангу следил сержант левофланговой роты. Ровный строй — это было очень важное дело!

По-моему, в фильме «Война и мир» я обратил внимание, что солдаты в боевом строю делают какие-то маленькие шажки. Я решил, что Бондарчук перемудрил для удобства кинооператора. Оказалось, что это очень точная подробность: чтобы резко не сломать прямую линию строя, солдат учили делать в бою шаги в 2/3 или 3/4 аршина. (Аршин — это и есть обычный шаг среднего человека (71 см), 2/3 или 3/4 аршина — это несколько меньше и несколько больше полуметра, т. е. солдат учили в бою семенить, чтобы не сломать строй слишком резко и успевать его выпрямлять.) И только любитель штыкового боя А.В. Суворов требовал: «Военный шаг — аршин, в захождении — полтора аршина».

Солдаты шагали под бой барабанов: чем чаще была их дробь, тем чаще они делали шаги. Поэтому барабанщики, флейтисты и оркестр батальона (если он был) шли возле этого офицера на правом фланге — он им задавал частоту барабанной дроби — темп марша. Должность этого офицера называлась «майор». В переводе с латыни — «старший», а в своей сути — «старший, куда пошлют». Но вообще-то майор всегда отвечал за движение батальона. Например, на марше (в том числе и на параде) он с адъютантом батальона возглавлял колонну батальона, за ним шли барабанщики, флейтисты и оркестр, а уж потом ехал на коне комбат. У многих, наверное, вызовет удивление, что адъютант командира батальона ехал впереди командира, поскольку мы привыкли, что адъютант — это некто вроде денщика. Сегодня это так и есть, но раньше это был начальник штаба. В Красной Армии ещё до 1945 года начальник штаба батальона назывался «адъютант старший батальона». (Мой отец, лейтенант запаса, призванный из запаса 23 июня 1941 года, начал войну адъютантом старшим 32-го отдельного штурмового батальона Приморской армии.) А начальники штабов обязаны были уметь читать карту и ориентироваться на местности, посему и Академия Генерального штаба русской армии сначала называлась «Школа колонновожатых». Поэтому совершенно естественно, что адъютант ехал впереди колонны вместе с майором: адъютант определял, куда идти, майор — с каким темпом. А подполковник спокойно ждал, когда начнётся бой и он потребуется, чтобы вести батальон в атаку. Кстати, поскольку строй полка в два-четыре раза длиннее строя батальона, то в полку были две должности майора: премьер-майор и секунд-майор, причём в штатах 1732 года второй майор входил в штат как «секунд-майор из капитанов», т. е. должность второго («секунд» — второй) майора исполнял командир левофланговой роты.

Я описал всех офицеров, которые помогали полковнику (подполковнику) маневрировать в бою полком (батальоном). Теперь спустимся в роту к атаману (капитану). Поскольку его роту в составе батальона или полка вёл подполковник или сам полковник, то капитан шёл в центре роты в первой или второй шеренге, а справа и слева от него шли по два взвода его роты. Во время манёвров батальона на поле боя у капитана особой работы не было, а вот его помощники работали вовсю. Заместителем капитана был поручик, но при Петре I он одно время назывался точнее — лейтенант, по-французски — заместитель. Убьют капитана, лейтенант возглавит роту. Но до открытия огня поручик всегда шёл сзади шеренг роты, тут же шли и остальные офицеры, кандидаты в офицеры и унтер-офицеры с понятной задачей «принуждать солдат идти вперёд» или удерживать их от бегства. Им в этом помогали писарь, каптенармус (отвечавший за вещевое довольствие), фурьер (отвечавший за пищевое и фуражное снабжение) и казначей — в бою все были при деле. У офицеров этого времени и личное оружие было своеобразным — протазан или эспонтон — копьё специальной конструкции. Им удобно было понуждать робких солдат оставаться в строю при виде противника и падающих ядер.

Однако с момента открытия батальоном огня офицеры уходили в первую или вторую шеренгу строя возглавлять уже собственно бой взводов, но главным в роте был, конечно, сам капитан, который своим мужеством воодушевлял солдат вести огонь и работать штыками. Сзади оставались следить за «отстающими» каптенармус и фурьер с казначеем.

Кстати, выйдя на рубежи открытия огня, командир батальона останавливался — это был сигнал того, что пора открывать ружейный огонь. К подполковнику сзади подходил сначала прапорщик со знаменем, а затем подполковника обгонял и сам строй батальона, открывавший огонь по противнику. После этого место подполковника и знамён было в нескольких шагах за строем в центре батальона, сюда же к подполковнику с правого фланга подходили майор, адъютант и барабанщики с оркестром. То есть командир и офицеры батальона тоже перестраивались так, чтобы непосредственную команду огнём и рубкой осуществляли капитаны и офицеры рот.

Я перечислил практически все те слова, которые сегодня называются «званиями»: полковник, подполковник, майор, капитан, лейтенант, прапорщик. И когда эти слова появились, ни одно из них не означало ничего похожего на «мастер спорта» или «заслуженный донор». Это были исключительно названия должностей в бою, а «офицер» — это общее название всего начальствующего состава в полку. У Петра Первого и барабанщик был офицер, поскольку непосредственно давал батальону команду на темп шагов.

С ростом численности армий на поле боя потребовалась должность, которая бы отвечала за манёвр многих полков, осуществляла бы общее руководство манёвром всей армии. Назвали эту должность от латинского слова generalis — «общий» — генерал. При большой армии у этих генералов на поле боя полков могло быть очень много и командовать ими по отдельности было трудно, тем более что поля боёв стали такими большими, что все свои войска и окинуть взором было невозможно. Генералам потребовались помощники — старшие на отдельных участках поля боя, возглавлявшие манёвр нескольких полков, и таких помощников стали называть «генерал-майоры» — старшие у генерала для отдельных частей армии — помощники генерала. Само собой генералу потребовался и заместитель, и, само собой, заместителя назвали «генерал-лейтенант». И если бы мы не умничали с иностранными словами, а употребляли русские слова «заместитель» и «помощник», то есть называли бы должности «помощник генерала» и «заместитель генерала», то у нас бы не вызывало недоумения, почему лейтенант младше майора, а генерал-лейтенант старше генерал-майора.

И наконец, на поле боя тот самый старший генерал, которому подчинялись все войска, назывался генерал-полковник — общий для всех полковник. Это всё. (Правда, были и фельдмаршалы, но это не должность, а, скорее, награда за выигрыш выдающихся сражений.)

Итак, в исконном понимании, армейские чины — это должности в бою, а в нашем теперешнем понимании — это нечто, за что дают больше денег из казны и почёта от общества. И уже в царской русской армии сам по себе чин был второй по значению наградой после царского благоволения, и шла эта награда впереди всех орденов. Орден — это побрякушка, которую всем давали, включая тыловых и попов, а чин — это деньги, а деньги есть деньги — это то, за чем русское офицерство в армию и шло. Давали тебе в награду чин полковника, и никого не интересовало — а ты полком командовать способен?

То, что офицеров готовят в училищах, а совершенствуют в академиях, так въелось нам в мозги, что старое петровское требование начинать службу солдатом кажется анахронизмом и вообще чуть ли не придурью императора. Какой же он офицер, если училища не окончил?! Правда, нужно отметить, что армия тут не сирота, у нас во всех сферах деятельности человек, не имеющий бумажки об образовании, за специалиста не считается — какой же он инженер, если институт не закончил? В результате у нас очень много людей, имеющих дипломы инженеров, а инженеров так мало, что становится очевидной чистая случайность их попадания в число выпускников вузов.

Почему Россия стала на столь нелепый путь подготовки офицеров, понятно: русские цари очень долго не могли дать общее образование многочисленному населению на огромной территории России. Возник соблазн собирать дворянских детей в специальные учебные заведения и давать им общее образование, поскольку малознающему человеку трудновато командовать другими людьми. Это понятно. Но в результате в России никак не рассматривалось, годится ли этот человек, чтобы быть атаманом, является ли он лучшим воином, а единственным критерием производства в офицеры была сдача им экзаменов каким-то преподавателям, не видевшим войны и боёв.

Маразм военного сословия к концу XIX века

Во второй главе я уже начал писать о военном сословии на примере дворян Л. Толстого, А. Фета и И. Тургенева, полагаю, что этого вполне достаточно; единственно, закончу оценку военного сословия того периода цитатой из книги «Русская грозовая туча» (1886 г.), написанной С.М. Степняком-Кравчинским, начинавшим самостоятельную жизнь службой офицером русской армии: «Состав русского офицерства сильно отличается от того, что мы привыкли связывать с представлениями о военной касте. Наш офицер — прямая противоположность чопорному прусскому юнкеру, идеалу современного солдафона, который кичится своим мундиром, относится к муштровке солдат с серьёзностью совершающего богослужение священника. В России армейские офицеры — непритязательные люди, совершенно лишённые чувства кастового превосходства. Они не испытывают ни преданности, ни ненависти к существующему строю. Они не питают особой привязанности к своей профессии. Они становятся офицерами, как могли бы стать чиновниками или врачами, потому что в юном возрасте родители отдали их в военную, а не в гражданскую школу. И они остаются на навязанном им поприще, ибо надо где-то служить, чтобы обеспечить себя средствами на жизнь, а военная карьера, в конце концов, не хуже любой другой. Они делают всё, чтобы спокойно прожить жизнь, отдавая по возможности меньше времени и труда своим военным обязанностям. Разумеется, они жаждут повышения в звании, но предпочитают ожидать производства в следующий чин в домашних туфлях и в халате. Они не читают профессиональной литературы, и если по долгу службы подписались на военные журналы, то журналы эти годами у них лежат неразрезанными.

Если наши военные вообще что-либо читают, то, скорее, периодическую литературу. Военный „ура-патриотизм“ совершенно чужд нашей офицерской среде. Если вы услышите, что офицер с энтузиазмом говорит о своей профессии или одержим страстью к муштре, то можно поручиться, что он болван. С такими офицерскими кадрами армия не способна предельно развивать свои агрессивные качества».

Революционер Кравчинский был офицером-артиллеристом царской армии очень недолго, но сохранил мировоззрение типичного русского офицера — при написании книги он вспомнил то, что ему сразу бросилось в глаза в училище и армии.

Кравчинский ведь искренне уверен, что офицер, который «с энтузиазмом говорит о своей профессии» является дураком, болваном. А ведь это так «по-нашему»! Русский офицер уверен, что получать деньги за то, что не желаешь и не собираешься делать, к чему душа не лежит, и служишь только потому, что иначе боишься не заработать на жизнь, — это честно. Кравчинскому даже в голову не приходит, что это крайняя степень подлости — ведь какому государству, какому народу нужна такая «неагрессивная» армия, кому нужна беззубая собака? Помню, в момент перестройки бывшие советские генералы даже комитет создали «Генералы за мир!». Тут нечего сказать — это по-русски!

Если для тебя военная карьера не лучше и не хуже любой другой, то ведь это бесчестно — выбирать военную! Займись той, в которой ты будешь работать, а не службу обозначать. Ведь с такими офицерами наша армия всегда «неагрессивна», поскольку офицеры трусливы и воевать не умеют, а от незнания военного дела воевать боятся ещё больше, поскольку знают, что любой мало-мальски серьёзный противник обязательно побьёт таких «профессионалов», как они. Ведь эти офицеры не дураки, и хотя бы подспудно, но понимают, что единственное, на что они способны, — это грабить казну родного государства, а в остальном это лучшие «борцуны за мир».

И посмотрите, с каким чванливым презрением Кравчинский, представитель типично русского офицерства, пишет о немецких офицерах — якобы «солдафонах», относящихся к службе, как к священнодействию. Между тем то, что делали немецкие офицеры, называется «честным отношением к тому, за что получаешь деньги». Они ведь получали свою зарплату за подготовку для Германии храбрых и умелых солдат, за поиск решений, как этих солдат эффективно использовать в боях возможной войны. А посему не «в домашних туфлях и в халате», а честно эту работу исполняли — на полигонах гоняли солдат до седьмого пота, а потом ещё столько же, потом возвращались домой и самостоятельно изучали по военному делу всё, что можно было изучить. Военное доктринёрство

В это время в России сформировалась основная теоретическая военная идея — основной принцип тактики. И из-за тупости военных кадров, из-за их лени этот принцип властвовал не только в Армии Российской империи, но и в Советской Армии, и даже долго после Второй мировой войны.

Надо сказать, что когда человек туп и ленив, то основным спасением для него является форма — совокупность правил, которые легко запомнить. Поэтому начнём с этого.

Формализм — это «соблюдение формы в ущерб содержанию».

Каждый человек знает, что важна не форма, а содержание, но в жизни глуповатые или просто ленивые люди очень часто запоминают формы (заучивают разного рода инструкции, уставы) и следуют им. И порою искренне уверены, что формы это и есть содержание. (К сожалению, это главенствующий способ мышления, вбитый в головы всё тем же современным образованием.) Практически тем же самым, что и формализм, является бюрократизм. Принятое в словарях определение бюрократизма — «пренебрежение к существу дела ради соблюдения формальностей». По смыслу к этим понятиям примыкает и доктринёрство — тупое следование, но уже не формальностям — не инструкциям, а некой «теории».

Когда-то генерал-лейтенант ещё той, русской императорской армии Е.И. Мартынов, окончивший в 1889 году Академию Генштаба, а в Русско-японскую войну командовавший полком, написал о видимых им результатах обучения в этой, тогда «Николаевской академии Генерального штаба»: «Вместо практических деятелей она воспитывает доктринёров, которые для военного дела несравненно опаснее круглых невежд».

И вот меня заинтересовало в данном случае то, что во время обучения Мартынова в Академии Генштаба ею командовал генерал-адъютант М.И. Драгомиров, считающийся наиболее выдающимся военным теоретиком России, то есть, по мнению Мартынова, именно Драгомиров воспитывал из российских офицеров тех, кто для военного дела «опаснее круглых невежд». Воспитал тех самых доктринёров, которые по результатам Первой мировой войны показали такое военное умение, что западные эксперты сделали вывод относительно силы российской армии, возглавляемой выпускниками Академии Генерального штаба, — при равной численности армия Российской империи была в пять раз слабее немецкой. Заметьте — не на 5 %, а в пять раз!

Числа навскидку: на 1914 год в российской армии мирного времени служило 1,423 млн человек, а в германской армии мирного времени — 0,761 млн, вместе с армией Австро-Венгрии — 1, 239 млн человек. После мобилизации численность русской армии — 5, 338 млн — опять-таки больше, чем армии Германии и Австро-Венгрии, вместе взятые. Так ведь к русской армии нужно добавить силы армий Британской и Французской империй, Италии и, в конце концов, США.

А немцы, тем не менее, отняли у Российской империи Прибалтику и Польшу.

Итак, Михаил Иванович Драгомиров.

Википедия перечисляет труды Драгомирова: «…наиболее известны: „Очерки Австро-прусской войны 1866 г.“, курсы тактики (1872), „Опыт руководства для подготовки частей к бою“ (1885–1886) и „Солдатская памятка“ (1890). Много статей Драгомирова печаталось в „Военном Сборнике“, „Русском Инвалиде“ и „Артиллерийском Журнале“», — и считает Драгомирова крупнейшим «военным теоретиком Российской империи 2-й половины XIX века». Но если вдуматься, то этого мало — так считать недостаточно!

На самом деле именно Драгомиров, по сути, разработал и вбил в умы остальных отечественных «военных теоретиков» основополагающий принцип тактики русской армии, поскольку все последующие теоретики учились и преподавали в этой же Академии Генштаба. То есть именно Драгомиров разработал тот принцип ведения боёв подразделениями русской армии, с которым русская армия воевала не только во 2-й половине позапрошлого века, а и в Русско-японскую, и в Первую мировую войну, и во всех войнах СССР. По крайней мере, именно такой тактике обучали меня на военной кафедре в начале 70-х прошлого века, именно эту тактику вы увидите на фотографиях и кинолентах с мест военных учений Советской Армии до самого её бесславного конца. И, наконец, предметным символом живучести этих принципов является штык на автомате Калашникова.

Так вот, очередной прочитанной мною книгой по военной тематике оказалась «Австро-прусская война. 1866 год» М.И. Драгомирова.

Что можно сказать в общем об этой книге?

В основе рассуждений Драгомирова лежит общеизвестная и понятная всем мысль, которую один из выдающихся военачальников той войны прусский принц Фридрих-Карл даже предъявил в своей инструкции войскам: «Великий полководец сказал, что успех кампании зависит на ѕ от нравственной и на ј от физической силы».

Драгомиров эту понятную мысль разделяет и обосновывает итогами описываемой им войны, разве что от себя, теоретика, вносит требование к офицерам — «знать теорию». И в заключение его книги эта мысль о моральной силе несколько многословно даётся в таком виде (выделено им):

«Заключаю очерк кампании тем, что не раз говорил, и не раз, вероятно, должен буду ещё сказать: усовершенствованное вооружение, хороший план, знание войсками техники дела значат, конечно, очень много, но значат не более, как нули, когда левее их стоит единица: они увеличивают количественное, но не качественное значение её; сами же по себе ничего не значат. Эта единица в военном деле, как во всём и всегда, человек. Там, где он энергичен, где он не находится под нравственным гнетом известного склада отношений или под умственным — известных теорий, — дело пойдёт хорошо; если техника и хорошее оружие есть — пойдёт притом и легко; если то и другое не вполне удовлетворительно — пойдёт труднее, с большими потерями, но всё же пойдёт.

Там же, где человек привык всего бояться, где его энергия притуплена, нравственная самостоятельность преследуется как нечто вредное, там он по необходимости будет бояться и неприятеля: не настолько, может быть, чтобы бегать от него при первой стычке, но настолько, чтобы носить вечно в себе язву нравственного убеждения в невозможности его победить.

При таком состоянии нравственной стороны никакое совершенство оружия и техники не поможет, ибо то и другое помогает преодолевать препятствия на пути к известной цели, но не учит задаваться этой последней решительно и безвозвратно. Последнему выучить нельзя: последнее даётся только выработкой личной энергии солдат и начальников; без неё усовершенствованное оружие будет более вредно, нежели полезно, ибо поведёт только к трате патронов, более быстрой и бестолковой, чем при прежнем оружии; совершенство в технике будет более вредно, нежели полезно, ибо она, уча преодолевать препятствия, в то же время показывает и всю их силу, т. е. людям нерешительным доставляет только благовидные предлоги к оправданию недостатка решимости».

В целом нет никаких возражений против мысли, что главное — это моральная сила, но если вы присмотритесь, то у Драгомирова такой фактор, как качество оружия у бойца, резко отделяется от моральной силы бойца, дескать, если боец морально силён, то он с любым оружием справится с противником. Кавказскую поговорку «У храбреца и щепка — кинжал» Драгомиров принимает, как истину в последней инстанции, ничуть не задумываясь, а будет ли храбрец храбрецом, если у него вместо кинжала будет щепка?

Описываемым в книге опытом Австро — прусской войны Драгомиров стремится обосновать выдернутую из контекста суворовскую мысль: «Пуля — дура, а штык молодец!» Мало этого, Драгомиров формирует эту мысль в доктрину, что главным оружием боя является штык, а пули — это дело десятое. Однако, во-первых, во времена Суворова стрелковое оружие всё ещё было столь несовершенным, что даже ружейный огонь на дальности свыше 60 шагов был пустой тратой пороха и свинца, а во-вторых, ведь сам Суворов отнюдь не считал штык главным оружием пехоты.

Это нам тот же Драгомиров, как бы от имени Суворова, вбил в головы эту мысль о главенстве штыка, а на самом деле эта мысль Суворова всего лишь эпизод в главке «Атака» суворовской «Науки побеждать». А вся эта главка учит:

«Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять. Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко. Пуля обмишулится, а штык не обмишулится. Пуля — дура, а штык — молодец! Коли один раз! Бросай басурмана со штыка! — мёртв на штыке, царапает саблей шею. Сабля на шею — отскокни шаг, ударь опять! Коли другого, коли третьего! Богатырь заколет полдюжины, а я видал и больше.

Береги пулю в дуле! Трое наскочат — первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун!

В атаке не задерживай! Для пальбы стреляй сильно в мишень. На человека пуль двадцать, купи свинца из экономии, немного стоит. Мы стреляем цельно. У нас пропадает тридцатая пуля, а в полевой и полковой артиллерии, разве меньше десятого заряду.

Фитиль на картечь! — Бросься на картечь! — Летит сверх головы. Пушки твои, люди твои! Вали на месте! Гони, коли! Остальным давай пощаду. Грех напрасно убивать, они такие же люди.

Умирай за Дом богородицы, за матушку, за пресветлейший дом! — Церковь бога молит. Кто остался жив, тому честь и слава!»

Как видите, у Суворова речь идёт не о том, что штык лучше или надёжней пули, а о том, что пулю в бою НЕЛЬЗЯ ТРАТИТЬ ДАРОМ! Слишком длительным был процесс заряжания огнестрельного оружия суворовского времени, и если войска не стояли на месте, а сближались, то, сблизившись с противником на дистанцию надёжного поражения противника пулей, после выстрела повторить заряжание уже не успевали. И волей-неволей единственным оружием оставался штык. Штык и у Суворова это не основное, а вынужденное оружие, ввиду неготовности основного. Заметьте, похвалив штык, Суворов не требует учиться штыковому бою, Суворов требует учиться метко стрелять, убеждая солдат для этих тренировок самим покупать свинец для пуль за счёт солдатских денег, сэкономленных на еде.

А у Драгомирова эта суворовская мысль превращается в доктрину, что без штыка победный бой вообще невозможен!

И он формулирует свою доктрину так:

«Огонь и штык не исключают, но дополняют друг друга; первый прокладывает дорогу второму, и воображать, что можно атаковать без подготовки огнём, так же ошибочно, как и воображать, будто одним огнём можно сбить противника с позиции».

Поразительно то, что, описывая бои той давней войны, Драгомиров постоянно описывает ситуации в боях, когда стороны только огнём сбивали с позиции противников, причём не только артиллерийским, но и огнём стрелкового оружия. Всё это Драгомиров видит, и, тем не менее, делает вывод, что без штыковой атаки победить невозможно! Доктрина не позволяет!

Между прочим, по мнению военного теоретика Драгомирова, «знать» военную теорию — это обязательно знать историю войн, и Драгомиров к этому обязательному требованию знать военную историю возвращается в книге раз пять. К примеру, попрекает австрийское военное образование за то, что «преподавание ведётся чисто догматически, на военную же историю не обращают почти никакого внимания».

А теперь посмотрим, насколько он сам знал военную историю даже собственного государства — Российской Империи. Ведь именно в военной истории России её армия за этот «штык-молодец» и за эту «пулю-дуру» расплачивалась и расплачивалась огромной кровью почти в каждой войне! Вот, к примеру, начало века, 1805 год, сражение при Кремсе. Участник сражения, Ф.Н. Глинка в изданных в 1808 году «Письмах русского офицера» вспоминал такие подробности: «Под Кремсом высланы были у нас в стрелки гренадеры высокого росту с длинными султанами, и французы дробные, малые, били их из-за камней, как хотели. Русский гренадер, сильный, рослый, могший итти со штыком на десятерых неприятелей, падал мёртв от пули, пущенной из-за куста бессильным французом».

А вот Крымская война, река Альма, сражение 8 сентября 1854 года: «Войска бывшего 6-го корпуса были настоящими войсками парадными, отличались выправкой, выбором людей, молодцеватостью и тонким знанием всей эволюции и мелочей устава. Грозная атака наших батальонов, эта стальная движущаяся масса храбрецов, чрез несколько шагов воображавшая исполнить свое назначение — всадить штык по самое дуло ружья, — каждый раз была неожиданно встречаема убийственным батальным огнём… Схватиться с неприятелем нашим солдатам не удавалось. Неудача повторявшихся несколько раз наступлений привела нас в состояние остервенения: солдаты массами, без команды, бросались вперёд и без толку гибли». От пуль английской пехоты.

Но судя по книге, для Драгомирова никакой такой истории не существует, и он всю свою книгу доказывает, что, к примеру, не имеет никакого значения тот факт, что пруссаки уже имели казнозарядные игольчатые винтовки. Винтовки, позволявшие пруссакам вести в 4 раза более частый огонь, нежели австрийцы с их винтовками дульного заряжания! Драгомиров упорно уверяет, что главное, чтобы солдат был храбрый, а чем он вооружён, большого значения не имеет! Главное, чтобы наши солдаты не боялись бежать в штыковую атаку навстречу выстрелам! Вот в чём дело! Пруссаки не боялись бежать навстречу выстрелам, поэтому и побеждали.

И артиллерия для Драгомирова тоже дело вспомогательное. К примеру, Драгомиров учит: «Говорят, что батарейные нарезные орудия могут разрушать даже бруствера: опять мирное воззрение, ибо в нём упущено из виду, что выигрыш времени на войне — самое важное, и что лучше взять бруствер штурмом, нежели уничтожать его подобным образом. Это выгоднее во всех отношениях: и скорее, да и меньше будет потерь в людях». Взять бруствер штурмом? Потерь будет меньше?? Ведь уже закончилась Гражданская война в США и от увлекающихся статистикой американцев уже было известно, что солдаты за бруствером несут потерь в три раза меньше, чем атакующие брустверы. А у Драгомирова от взятия брустверов без артиллерии потери уменьшаются…

Вот это и есть догматизм в его самом поганом виде.

И ещё интересный момент. Драгомиров поехал наблюдать Австро-прусскую войну после преподавания тактики в Академии Генштаба, то есть уже будучи «серьёзным» теоретиком. И по Драгомирову, само собой разумеется, если пруссаки выиграли войну, то, значит, именно пруссаки и являются самыми большими военными теоретиками, а австрийцы военной теорией пренебрегали. Как же иначе?

Но военная теория, как и любая другая теория, тем совершеннее, чем больше вопросов в ней проработано. А эти вопросы теории излагаются на бумаге, и чем больше исписанной бумаги, тем совершеннее теория. (Достаточно взглянуть на девятьсот страниц убористого шрифта книги Клаузевица «О войне», чтобы понять, о чём я говорю.) А вот эти проработанные военной теорией вопросы помещаются в распорядительные документы Армии — уставы, инструкции, приказы. Таким образом, чем лучшая в данной армии военная теория, тем толще в ней уставы, инструкции и приказы, и тем более свято к ним относятся.

И похвалив пруссаков за любовь к теории, одновременно поругав австрийцев за пренебрежение к теории, Драгомиров даёт некоторые подробности о размерах руководящих документов в обеих армиях и об отношении к ним офицеров.

Вот, к примеру, и прусский (принц Фридрих-Карл), и австрийский главнокомандующий армиями (фельдцейхмейстер (генерал от артиллерии) Людвиг Бенедек) накануне войны написали войскам инструкции, как воевать. И вот как эти инструкции охарактеризовал сам Драгомиров:

«Половина только инструкции Бенедека, теперь появившаяся, занимает 18 страниц мелкой убористой печати: и с подобными инструкциями обращаться к людям, которые не имеют охоты к чтению! Принц Фридрих-Карл написал инструкции, которые обе легко умещаются на трёх больших почтовых листах не очень убористого письма. Перед войной учить поздно, а нужно только намекнуть; если же приняться учить, то, пожалуй, не учившегося прежде собьёшь и с последнего толку.

Должно, впрочем, сказать, что стоит только прочесть инструкцию, дабы убедиться, что бенедековского в ней разве одна только подпись.

Есть в инструкции и дельные вещи, но они завалены таким множеством ненужных мелочей, что в массе последних невольно стушевываются. Это скорее диссертация, и притом не из лучших, чем инструкция для руководства войскам, объявляемая предводителем армии в такую торжественную минуту, как начало войны».

Так кто тут теоретик — австрийцы с их диссертациями или пруссаки с короткими указаниями?

Причём что касается обязательности следовать теориям (уставам и инструкциям), то Драгомиров именно у пруссаков отмечает полную свободу от этого, начиная от главнокомандующего, который в своих инструкциях чихнул на уставы прусской армии, кончая офицерами: «Особенно я мог это заметить в офицерах генерального штаба. Они совершенно свободны от немецкой страсти к систематизации, а следовательно, к теоретической односторонности воззрений на военное дело вообще».

Драгомиров попрекнул австрийских офицеров за то, что у них не было охоты читать теоретические работы. Хорошо. Но что нам австрийцы? И у меня вопрос — а в русской армии вот эту книгу Драгомирова кто-нибудь читал? У офицеров той российской армии была у кого-либо охота читать книги на темы военной теории? Ведь если опусы Драгомирова кто-то читал, то указал бы Драгомирову на бросающиеся в глаза ошибки, и Драгомиров исправил бы их в последующих изданиях.

Вот Драгомиров, возможно, чтобы в чистом виде показать, что незнание теории губит даже прекрасных честных офицеров, хвалит австрийских офицеров за их самоотверженность: «Страшная потеря офицеров показывает, что если они и не совсем ловко исполняли свои боевые обязанности, зато не задумывались перед возможностью честно лечь в бою. Для людей, которые были равнодушны к мысленной работе по своей специальности в мирное время, но для которых долг и честь не пустые слова, это единственный исход, который примиряет с ними за предшествующую ошибку. Они не последовали мудрому совету сочинителя инструкции, который располагал их не очень рисковать собою».

И всё бы было хорошо, но Драгомиров основывает этот вывод на соотношении потерь сторон в бою у Находа и приводит их: «Австрийцы потеряли …227 офицеров, 7145 нижних чинов, …пруссаки — 58 офицеров, 1280 рядовых». И не нашлось никого среди его тогдашних читателей, чтобы произвести простой расчёт: у австрийцев была потеря одного офицера на 32 рядовых, а пруссаки потеряли одного офицера на 22 рядовых. То есть это у пруссаков была «страшная потеря офицеров», если говорить об офицерской чести, а не просто о количестве убитых.

Драгомиров был не только певец штыка, — он всю свою жизнь был яростный противник скорострельности стрелкового оружия. Объяснение у него такое — чем более перепуган солдат, тем чаще он стреляет. И если дать перепуганным солдатам возможность быстро стрелять, то на такую армию патронов не напасёшься.

Откуда это Драгомиров взял, неизвестно, но убеждал он читателей именно в этом (выделено им): «Вопрос, поставленный подобным образом, носит ответ в самом себе: усовершенствованное оружие несколько усиливает человека, но оно не изменяет его натуры, и в руках неспокойного или способного ошалевать оно принесёт более вреда, чем пользы, ибо в то время, когда при прежнем оружии ошалевший человек выпускал десять патронов на ветер, при нынешнем он выпустит их 30, 40».

«Воображать, будто пруссаки стреляли часто — крайне ошибочно; они стреляли толково, т. е. учащали стрельбу по целям близким и большим, и вовсе не стреляли, если стрелять в этих обстоятельствах было нельзя: вот в чём была их сила. И что они стреляли не часто, доказательством служит то, что во всю кампанию они израсходовали средним счётом не более семи патронов на человека! Вот что значит спокойствие людей, достигаемое рациональным их воспитанием и образованием в мирное время! Австрийцы, по всей вероятности, выпустили гораздо больше патронов, т. е. стреляли скорее пруссаков, а сделали меньше. В чём же разгадка? Кажется, видеть не трудно тому, кто мало-мальски понимает дело».

Разумеется, что с точки зрения Драгомирова я совершенно не понимаю дела, поскольку не понимаю, какое за такое «рациональное воспитание» должно быть в мирное время, чтобы человек был спокоен в бою?! Драгомиров тоже о подробностях такого воспитания не говорит, и в итоге с его стороны это пресловутое «рациональное воспитание» не более, чем бла-бла-бла доктринёра. Вдумайтесь — ну почему трус в бою должен стрелять чаще? Наоборот, главная забота сержантов в реальных боях — заставить всех стрелять! Иначе трусы уткнутся носом в землю и стрелять вообще не будут, чтобы не провоцировать огонь противника по себе!

Вот из-за слабости поляков молниеносно окончилась война Германии с Польшей, послужившая началом Второй мировой войны. И 24 сентября 1939 года в Генштабе сухопутных войск Германии о состоянии немецкой пехоты докладывал генерал фон Бок, командовавший войсками группы армий «Север»: «…после подробных совещаний с командирами впечатление изменилось. Той пехоты, которая была в 1914 году, мы даже приблизительно не имеем. У солдат нет наступательного порыва и не хватает инициативы. Всё базируется на командном составе, а отсюда — потери в офицерах. Пулемёты на переднем крае молчат, так как пулемётчики боятся себя обнаружить». Где тут стремление робкого солдата усиленно стрелять?

И наконец, что больше даст спокойствие солдату — предвоенное бла-бла-бла офицеров про счастье погибнуть в бою за «Дом богородицы», или уверенность, что солдат вооружён лучшим оружием, нежели его противник?

И может, не стоило бы об этом говорить, но обращу внимание на ещё одну удивительную ошибку нашего «выдающегося теоретика». Ведь будучи страшным врагом скорострельности стрелкового оружия, мог теоретик Драгомиров немного больше об этом оружии узнать? Вот Драгомиров своими словами со своими комментариями описывает подробности инструкции прусского кронпринца Фридриха-Карла, данные им войскам: «Далее следуют чрезвычайно практические указания на то, что при стрельбе в бою должно обозначать не прицел и расстояние, а прицел и точку, и что чем ближе неприятель, тем ниже следует целить, так как с приближением неприятеля солдат будет стрелять торопливее и попадать выше». То есть Драгомиров совершенно искренне считал, что при приближении противника нужно командовать солдатам снизить точку прицеливания и давать эту команду потому, что солдаты (если будут целиться как обычно — «в пояс»), с перепугу начнут как-то поднимать винтовки вверх и поэтому будут стрелять поверх голов противника.

Интересующиеся военным делом уже поняли, что Драгомиров был совершенно «ни бум-бум» в элементарной теории стрельбы — он не знал, что при полёте пуля одновременно падает на землю, и чем больше времени она летит, тем это падение больше. Поэтому (при наличии на ружье только постоянного прицела или отсутствии времени прицел переустанавливать) чем ближе показался противник, тем ниже нужно целиться. Причём так, как требовал принц Фридрих-Карл, солдат учили стрелять во всех армиях мира, включая, само собой, русскую! Вот описание учебного процесса из пехотного устава русской Армии 1816 года:

«Особый раздел ротного учения отводился обучению цельной стрельбе. Для этого в батальоне изготавливалось несколько чёрных деревянных щитов (высотой в 2 3/4 аршина, шириной в 1 аршин), в центре и по верхнему краю которых проводились белые поперечные линии шириной в 4 вершка. С расстояния 40 и 80 саженей солдаты целились в центральную полосу, а со 120 саженей — в верхнюю».

А вот такое же описание соответствующей части из «Правил рассыпного строя» для обучения егерей:

«Правила прицеливания были следующие: в 400 шагах целились в штык ружья неприятеля (ружье на плече) или в голову всадника, в 350 шагах — в верхушку кивера пешего и в голову лошади конного, в 300 шагах — в грудь пешего и в шею лошади, в 150 шагах и менее — в „полчеловека“ пешего и в грудь лошади».

Для поступления в Академию Генштаба России требовалось отслужить цензовый срок в должности командира роты, то есть и Драгомиров, и слушатели, и преподаватели академии Генштаба, будучи ротными командирами, реально учили солдат своей роты стрелять именно так — чем ближе противник, тем ниже целиться. И получается, что ни Драгомиров, ни его тогдашние читатели не понимали, почему требуется с увеличением расстояния повышать точку прицеливания?! М-да! Теоретики!

Причиной поражения Австрии, бывшей формально гораздо более сильной, по сравнению с Пруссией, Драгомиров не без оснований считает то, что австрийские офицеры, в отличие от прусских, в мирное время не желали изучать военное дело. Но ведь офицеры русской армии в этом отношении были ещё хуже австрийских офицеров! А Драгомиров, похоже, считал это вполне нормальным.

Если убрать из книги Драгомирова эту дурацкую архаичную догму о том, что заканчивать бой нужно обязательно штыковым ударом, то в остальном у него вполне дельная оценка тактики, достоинств и ошибок сторон. Да и сам штыковой удар не является безусловной глупостью в любом случае, особенно в глазах генералов той эпохи. Тот же принц Фридрих-Карл инструктировал войска:

«В разговорах с солдатами им должно быть растолковано, что с тех пор, как свет стоит, ни одна большая победа не была выиграна боем на больших расстояниях. Необходимо схватиться с врагом, т. е. атаковать штыками, если набег стрелков недостаточен. Но тогда ни остановки, ни промедления, ни стрельбы. В большей части случаев выраженная атакой решимость схватиться в штыки до того действует на неприятеля, что он поворачивает кругом до свалки.

При рукопашном бое убивать только передних, а остальным приказывать бросать оружие и сдаваться. Это практичнее, чем убивать, так как можно забрать пятерых в то время, в которое убьёшь только одного.

Если неприятель решится нас атаковать в штыки, то, предупредив людей о нашем намерении, открыть дальнюю и частую стрельбу, а в последний момент, на расстоянии от 20 до 60 шагов, броситься вперёд».

Как видите, первое, у пруссаков бой должны выиграть стрелки. Если им это не удаётся полностью — тогда добить противника штыками! Второе, при атаке противника нужно частым непрерывным огнём скорострельных ружей остановить атаку противника или обессилить её, а затем с минимального расстояния броситься в штыки на практически уже убегающего врага. Как видите, вроде Фридрих-Карл писал то же, что и Драгомиров, да ведь не то! Штык у пруссаков был не главным — штык был помощник пули!

Как видите, уже в середине XIX века немцы сделали штык вспомогательным оружием, а после Первой мировой войны штык в немецкой армии стал декорацией — ко Второй мировой войне немцы вообще перестали учить солдат штыковому бою. Во Второй мировой войне немецкие солдаты атаковали не для того, чтобы вонзить штык в противника, а для того, чтобы выйти на позицию, с которой удобно противника застрелить или бросить в него гранату.

А у нас генералы с оставшейся от Драгомирова доктриной военного дела, «рационально воспитывали» солдат мыслью, что в случае войны этим солдатам придётся бежать на выстрелы противника, чтобы убить его штыком. Считалось, что от этой мысли наш солдат храбрее станет! Вот сентябрь 1939 года, проект приказа наркома обороны Ворошилова по итогам боёв на Халхин-Голе: «…Постоянным настойчивым обучением и тренировкой в искусстве владения штыком воспитать у бойцов и всего личного состава порыв и стремление во что бы то ни стало завершить бой уничтожением врага в умелой рукопашной схватке».

А я ещё в 70-х на занятиях по тактике пехоты с криком «ура!» бежал с автоматом наперевес на стреляющего по мне противника. Слава богу, условного.

Автомат Калашникова разных модификаций выпущен в количестве 70 миллионов единиц, в настоящее время считается, что им вооружён каждый пятый солдат мира, этот автомат в бою 60 лет — с 1956 года. И кто-нибудь слышал, чтобы хоть кто-то хоть когда-то в реальном бою за эти 60 лет убил противника штыком этого автомата? Так штык АК хоть отомкнуть можно и уменьшить себе ношу на 400 грамм, а вот штык к карабину Мосина 1944 года неотъёмный.

В СССР доктрине Драгомирова генералы никак не изменяли! Уже небо бороздила реактивная авиация, уже были взорваны атомные бомбы, а генералы СССР никак не видели бой без того, чтобы наш солдат не подбежал к противнику вплотную и не зарезал его штыковым ударом.

Почему так?

Мой ответ: потому, что у нас армию формируют и вооружают не те, кто собираются сами воевать и командовать армией в бою, а те, кто учат воевать, — военные теоретики.

Ну, ладно, давайте посмотрим на кадровый состав русской армии перед Первой мировой войной и в ходе той войны.

Каратели

Обопрусь на вспоминание белогвардейского офицера Ю.В. Макарова «Моя служба в Старой Гвардии. 1905–1917. Мирное время и война».

Поскольку речь идёт о воспоминаниях, то сначала несколько слов о самом авторе. Ю. Макаров (1886–1949), уроженец богатой помещичьей семьи, к 1917 году был штабс-капитаном лейб-гвардии Семёновского полка.

А в связи с тем, что я буду эти воспоминания густо цитировать, то напомню термины: немецкое слово Leibgarde произошло от немецкого Leib — «тело» и латинского Guardia — «защита, охрана». Те, кто в настоящее время называются сержанты и старшины, в царской армии назывались «унтер-офицеры», те, кто сегодня лейтенанты и капитаны (у царя — прапорщики, подпоручики, поручики, штабс-капитаны и капитаны), назывались «обер-офицеры». А те, кто сегодня майоры, подполковники и полковники (у царя — подполковники и полковники), назывались «штаб-офицеры».

В Гражданскую войну Макаров воевал на стороне белых и, видимо, отличился в борьбе с «большевистской заразой», посему эмигрировал в 1920 году в Болгарию, а затем, в 1929 году, — в Аргентину. Там примерно с 1936 года и, по меньшей мере, по 1945 год написал эту объёмную, в 500 страниц, книгу воспоминаний.

В годы Гражданской войны Макаров боролся с «быдлом» — с большевиками, но на момент окончания текста своих мемуаров он уже знал, что большевики построили настолько сильную Россию, что в результате они, белогвардейцы, борясь с большевиками, были врагами Великой России, а не её защитниками.

А Макарову явно не хотелось быть в этом качестве, то есть у этого мемуариста безусловно присутствовало желание как-то оправдать ту свою жизнь в царской слабой и уродливой России. Как-то приукрасить свою службу в лейб-гвардии Семёновском полку, который создан был Петром I, но который в начале XX века стал известен уже не этим, а бессмысленно жестокой расправой над восставшей Москвой в декабре 1905 года.

Нет, понятно, что в 1905 году восставшие стреляли по семёновцам, и нет ничего удивительного, что и семёновцы убивали восставших — чего уж тут сентиментальничать. Но речь идёт о бессмысленной жестокости, которая уже ничего не давала для скорейшего прекращения бунта. Даже Википедия сообщает:

«Военнослужащие полка производили незаконные обыски и расправы над жителями рабочих посёлков, служащими станций на линии Московско-Казанской железной дороги. Более 150-ти граждан были убиты без суда и следствия, в том числе на глазах у детей. Много людей было ранено. Некоторых стариков, помощников начальника станции Перово Сергея Орловского и Алексея Ларионова, встречавших военнослужащих с доверием, а также иных граждан, остановленных по пути, солдаты закололи штыками, офицеры раскраивали черепа саблями, трупы возвращались родным обезображенными до неузнаваемости (например, глазные впадины пробивались штыками до мозгов, лица представляли кровавую маску, вспарывались животы).

Командир полка Г. Мин издал приказ подчинённым: „Арестованных не иметь, пощады не давать“. Будучи в Люберцах под Москвой, Мин произнёс речь перед согнанными на площадь мужиками: „Если ораторы вернутся, убивайте их. Убивайте чем попало — топором, дубиной. Отвечать за это не будете. Если сами не сладите, известите семёновцев. Тогда мы опять сюда придём“».

Вот и вопрос: в чём был смысл этой жестокости семёновцев?

Царь Николай II был очень близок всем гвардейским полкам, достаточно часто с ними встречался, посему я не могу дать иных объяснений, кроме того, что семёновцы не просто подавляли бунт, а как-то хотели лично перед царём отличиться. Википедия сообщает:

«За свои действия в Москве Мин заслужил особую похвалу императора Николая II, в 1906 году был произведён в генерал-майоры с зачислением в Свиту, в апреле получил денежную премию „с присовокуплением царского поцелуя“».

А что касается солдат, то тут свидетельствует сам Макаров: «В 1906 году, в июне, весь наш полк был приглашён в Петергоф к царю на „garden party“. Приём должен был произойти на царской даче, в Александрии, в дивном парке с громадными старыми деревьями и удивительной красоты зелёными лужайками. …Придя в положенное место, мы остановились и вытянулись в две шеренги, по-ротно, офицеры на своих местах. Вышел царь. Он тоже был в белом кителе и без оружия, в нашей форме; форму было видно только по синему околышу белой летней фуражки. Он обошёл ряды и поздоровался. Потом скомандовали „Разойтись!“ и мы разделились. Нижние чины пошли дальше, где им были приготовлены столы с угощеньем, чай, сладкие булки, бутерброды и конфеты. Туда же пошёл и царь с командиром полка, обходить столы. А мы, офицеры, отправились в другую сторону, где под деревьями стоял огромный круглый чайный стол, покрытый до земли белоснежной скатертью, а на нём серебряный самовар, чашки, печенья и всякая снедь. За столом сидела царица в белом кружевном платье и принимала „гостей“».

А вот по какому поводу царь с царицей приняли 2000 солдат и 45 офицеров Семёновского полка, Макаров в мемуарах глухо молчит — молчит, что это был такой вид награды за расправу с бунтовщиками в Москве.

Макаров был принят в полк в мае 1905 года, а подавление революционного выступления в Москве было в декабре, то есть Макаров был активным участником подавления восстания, но в его мемуарах об этом ни слова! Вообще нет ни слова! К примеру, он сообщает, что полковник Мин был очень уважаем в полку, много и подробно описывает, как сам Макаров был принят в семье Мина — его женой и дочерью. Но лишь вскользь упоминает, что Мин был убит. А за что и кем Мин был убит — молчит!

Между тем Википедия более разговорчива: «Убит 13 августа 1906 года на глазах у жены и дочери четырьмя выстрелами в спину на перроне станции Новый Петергоф эсеркой Коноплянниковой. Был похоронен в Введенском соборе лейб-гвардии Семёновского полка. Коноплянникова повешена по приговору суда 29 августа 1906 г.».

Это молчание Макарова понятно. Ведь, как водится, Ю.В. Макаров посвятил мемуары «памяти русских воинов, отстаивавших родную землю на протяжении её тысячелетней истории». А подвиги семёновцев в Москве как-то не сильно вписываются в это «отстаивание», и поэтому естественно молчание Макарова о своих подвигах карателя и о своём собственном «подвиге».

Первый подвиг

А надо сказать, что, в отличие от фашистского переворота 1993 года, при царе участникам подавления революции нечего было стесняться — их жестокость призвана была предотвратить распространение революции и они в то время ничего не скрывали. Это фашистская сволочь в погонах, расстрелявшая в 1993 году Верховный Совет, получив деньги, тут же скрылась, а участвовавшие в подавления восстания получили статус «обстрелянных» офицеров и гордились этим.

Поэтому книга об их подвигах вышла практически сразу же — в 1906 году. Автор скрылся за, скорее всего, псевдонимом В. Владимиров, а назвал книгу «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской жел. дор.».

Я дам обширную цитату из неё, для удобства чтения не выделяя курсивом, но сначала «От автора»:

«Расследование на месте преступных действий карательного отряда лейб-гвардии Семёновского полка, призванного·в московские декабрьские дни подавить на Московско-Казанской железной дopoге забастовочное движение, производились мною по поручению редакции газеты „Русь“. Материал, добытый при опросе на месте целого ряда свидетелей, семей пострадавших и убитых, лиц, спасшихся от _смерти, был напечатан за январь, февраль и март на страницах газет „Р усь“ и „Молва“».

То есть текст книги был предварительно помещён в газетах, чтобы критики успели дать свои замечания, посему текст в книге практически документален. Его, безусловно, читали революционеры и, напомню, героиня-революционерка Коноплянникова пошла на смерть, чтобы пристрелить уже к тому времени генерала Мина. Пристрелить так, как офицеры лейб-гвардии Семёновского полка по приказу полковника Мина добивали раненых восставших.

Итак:

«…Важна для экспедиции была быстрота действий, которая порождала ужас, решительность и неуклонность военачальников, не останавливавшихся хотя бы на одну минуту раздумья перед совершением величайших преступлений.

И эта роль блестяще выполнена составом экспедиции из 18 офицеров под командой полковника Римана и отряда солдат. Было убито ими более 150 человек без суда и следствия, без права сказать своё последнее слово, без возможности знать за минуту до смерти, что будут убиты, без молитвы, без покаяния, без последнего „прости“ своим детям, жёнам, родным. Всё это было исполнено! И всё это вселило ужас, который кровавым призраком гнался вслед за уходящим поездом, где жестокие мстители праздновали свою кровавую победу под стоны умирающих, избитых, израненных людей, заглушаемые грохотом и лязганием несущегося поезда и звоном бокалов „весёлого пира“.

Перед отъездом карательной экспедиции из Москвы·15 декабря был получен начальником экспедиции полковником Риманом приказ от командующего полком флигель-адъютанта Мина, в котором были преподаны те руководящие начала, которые легли в основу карательных действий экспедиции и от которых военачальники мало в чём отступали в действительности.

Этот приказ в копии привожу дословно.

„Копия.

15 декабря 1905 г. № 349.

Дополнение к приказу

по лейб-гвардии Семёновскому полка.

Г. Москва

16 сего декабря назначается экспедиция по Казанской железной дороге на станции: Перово, Люберцы и Коломна.

Начальником отряда назначается полковник Риман.

Состав отряда

от лейб-гвардии Семёновского полка:

9 рота: капитан Швецов, подпоручики Альбертов 2-й и Макаров.

10 рота: капитан фон Сиверс 1-й, поручик Поливанов и подпоручик фон Фохт.

11 рота: штабс-капитан Назимов 2-й и подпоручики Шарнгорст и Романовский.

12 рота: капитан Зыков и подпоручик Шрамченко.

14 рота: капитан фон Тимрот 1-й, подпоручики фон Крузенштерн и фон Миних.

15 рота: капитан Майер, подпоручики Фалеев и Никаноров.

2 орудия — 2-й батареи л. — гв. 1-й артиллерийской бригады.

2 пулемёта 5-й туркестанской пулемётной роты.

Цель и назначение отряда — захватить станцию Перово, обыскать мастерские и строения по указанию станового пристава князя Вадбольского и жандармского подполковника Смирницкого.

Отыскать главарей Ухтомского, Котляренко, Татаринского, Иванова и других по указанию князя Вадбольского и жандармского подполковника Смирницкого. Уничтожить боевую дружину. Исполнив задачу, оставить на ст. Перово одну роту, поручив ей охрану станции и окрестного района.

Оказывать содействие правительственным железнодорожным агентам для восстановления движения. Затем следовать в Люберцы, где занять станцию, произвести обыски селения завода, в остальном действовать так же, как в Перово.

Общие указания: арестованных не иметь и действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведён выстрел, уничтожать огнём или артиллерией.

По возможности щадить и охранять всякие железнодорожные сооружения, необходимые и полезные для обслуживания железной дороги.

На станции ‚Сортировочнаяʻ оставить одну роту, назначение которой — не допускать движение поездов в Москву, заграждая путь шпалами, выбрасывая сигнал ‚остановкаʻ, и в случае неповиновения открывать огонь.

Иметь строгое наблюдение за телеграфными аппаратами.

Далее отряду двинуться на ст. Коломна, где произвести обыск и осмотр и остаться впредь до особого распоряжения.

Перевязочные пункты устроить: один пункт на ст. Перово (один врач и один фельдшер) и один пункт на ст. Люберцы (один врач и один фельдшер). О действиях отряда и о результатах начальнику отряда полковнику Риману представить мне подробное донесение.

Подлинное подписал: командующий полком,

флигель-адъютант полковник Мин.

Верно: полковой адъютант подпоручик фон Брюмер.

Приказ роздан в 9 час. вечера“.

Согласно этого приказа, руководствуясь общими указаниями „арестованных не иметь и действовать беспощадно“ полковник Риман в точности исполнил его и действительно никого не арестовывал; он или убивал людей сейчас же, немедленно, или отпускал их на свободу, причём даже старался не оставлять раненых, в случаях, если оказывались недобитые, — пристреливал их из револьвера. Хотя в этом приказе и значится устроить два перевязочных пункта — один на станции Перово и другой на станции Люберцы — но оба этих пункта не для раненых из обывателей.

Когда оказывались раненые из населения, оставшиеся в живых только по ошибке и недосмотру расстреливавших их, как это было в Перове, то их подбирали санитары, случайно находившиеся в санитарных поездах, пришедших с Дальнего Востока в перовские мастерские. Они уносили их к себе в санитарные вагоны, укладывали их там и лечили».

На этом закончу цитату из книги Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской жел. дор.».

Гвардейское братство

Как видите, подпоручик Макаров был в числе героев-карателей, поэтому немудрено, что после отречения царя от престола ему был один путь — в Белую армию, а потом в эмиграцию, причём в далёкую Аргентину, помалкивая о том, где именно он впервые был «обстрелян».

В итоге мы делаем вывод, что Макаров в мемуарах, безусловно, вычистил не только то негативное, что касалось его лично, но и всё, что возможно из того, что касалось самого строя Российской империи и организации её армии.

Ещё. Все служившие в лейб-гвардии Семёновском полку составляли некое братство на всю жизнь. Многие богатые офицеры служили ровно столько, сколько требуется, чтобы формально обозначить свою службу, скажем, в уплату за образование в юнкерском училище или Пажеском корпусе, и уходили из полка в запас в невысоких чинах. Тот же Макаров служил в полку года 3 и подпоручиком ушёл в Министерство иностранных дел. Однако и потом, на гражданке, семёновцы всячески помогали друг другу и, само собой, старались никак не компрометировать друг друга. Скажем, к моменту написания мемуаров Макаровым прошло уже 40 лет после описанных в мемуарах событий, а Макаров всё ещё называл инициалами некоторых семёновцев, чьи малоблаговидные поступки он описал.

Отсюда понятно, что уж если Макаров описывает в мемуарах негатив офицеров лейб-гвардии Семёновского полка, империи и армии, то, значит, ему деваться некуда — эта описанная им мерзость в его время была настолько общеизвестна, что даже ему невозможно было её скрыть или промолчать о ней, не скомпрометировав всё своё воспоминание.

И вот что характерно. По большому счёту, в это «отстаивание родной земли» гвардейцами царя плохо вписывается не только подавление революции 1905 года, но и участие Семёновского полка в последней своей войне — в Первой мировой, которую в России в то время тоже называли «Отечественной». Строго говоря, с точки зрения потерь личного состава в той войне вопросов нет — лейб-гвардии Семёновский полк за войну сменил три состава, потери нижних чинов и ротных офицеров были огромны. Обвинять их в плохом отстаивании родной земли невозможно — они своей смертью это доказали.

Но вот то, как они гибли и в каких боях, вызывает вопросы и параллели с тем, как гибли солдаты Красной Армии в Великой Отечественной войне.

Один почерк одного и того же кадрового офицерства, так сказать.

Поэтому, нарушая логику повествования, я начну комментировать вызвавшие интерес места мемуаров Макарова не с начала (с военно-учебных заведений и поступления в полк), а сразу с войны. Но предварю комментарии небольшой статистикой.

Макаров в собственно лейб-гвардии Семёновском полку в мирное время служил с весны 1905 по, скорее всего, 1907 или 1908 годы (точнее трудно сказать), затем он поступил в Институт восточных языков, после чего проходил службу на гражданке — в Министерстве иностранных дел. (Об этом он ничего не пишет вообще.) С началом войны (хотя и имел бронь) Макаров вернулся в полк (семёновец!) и воевал, причём на фронте был не очень долго, поскольку был дважды ранен. Таким образом, чисто календарно его воспоминания охватывают около 3 лет мирного времени и около 3 лет военного. Но (и это удивляет) в мемуарах всё, что касается Первой мировой войны, занимает всего 30 % текста, а 70 % занимает описание событий мирного времени. Согласитесь, что это странно, поскольку офицеры содержатся государством для войны, — война является тем местом, где офицеры отдают долги безбедной жизни мирного времени.

Участие в войне

Сам Макаров (когда речь идёт «вообще») о боях семёновцев пишет восторженно, как об их подвигах: «В составе Российской гвардии, с 20-го августа но 3-е сентября 1914 года (все даты по старому стилю) мы перевернули ход Галицийской битвы, дали Люблинские бои, обратили в бегство 1-ую Австро-Венгерскую армию, форсировали реку Сан у Кржешова и перешли австрийскую границу: чтобы 10–13 октября мы помогли спасти крепость Ивангород, которую готовились атаковать две венгерские дивизии и которая до нашего прихода располагала могучим гарнизоном из двух дружин ратников ополчения; чтобы 3–5 ноября под Краковым мы с соседями остановили наступление 45-й австрийской и 27-й венгерской дивизий, задержали их, перешли в контратаку, опрокинули и при преследовании взяли многие сотни пленных; чтобы 4-20 февраля 1915 года, в Праснышской операции, мы остановили немцев перед Наревым и не пустили их в Ломжу; и чтобы, наконец, летом 1915 года во время прорыва фельдмаршала Макензена, когда внезапно обнаружился сюрприз, что у русской артиллерии нет снарядов, наши измотанные люди, в течение многих недель, отступая ночью и дерясь днём, голыми руками пытались защищать Красностав, Владаву и Вильну».

Однако подробности этих геройских подвигов оставляют совсем иное впечатление.

Дело в том, что в рассказах Макарова о боях, рассказов о том, что можно было бы назвать «успешным боем», практически нет. Даже вот таких:

«Выписка из официального донесения. Кщенов. 24-го августа:

„…На гребне был убит младший офицер 2-ой роты подпоручик Лауниц. 1-ый и 2-ой батальоны несли большие потери, и дальнейшее продвижение казалось невозможным. Наши цепи, резко выделяясь на гребне, служили отличными мишенями противнику. Дальнейшее наступление в этих условиях грозило гибелью обоих батальонов, и только находчивость и боевой опыт командира 6-ой роты капитана Веселаго спасли наступавшие батальоны. Взамен приёма мирного времени — наступление широкими цепями прямо перед собой, — он вызвался провести батальоны не цепями, а цепочкой, т. е. роту за ротой в затылок друг другу по параллельной (справа) наступлению полка лощине в дер. Теклин. Манёвр этот удался блистательно, и батальоны почти без потерь вышли в район Касаржов Горный — Стружа, где и заночевали“.

В ноябре 14-го года Феодосий Веселаго получил Георгиевский крест за то, что, по словам официальной реляции: „2-го сентября во главе своей роты бросился на горящий мост и с боем, перейдя реку Сан, овладел переправой“».

В отдельной главе «Маленькие подвиги» Макаров многословно описывает бой 5 февраля 1915 года двух рот полка по обороне деревни под Варшавой. Многословно потому, что в том бою принимала участие и его рота под его командованием. По этому его рассказу, семёновцы отрыли окопы и целый день вели ружейный огонь по пытавшимся атаковать немцам, итог:

«Когда стемнело, нам привезли патронную двуколку и кухни. А ещё через 3 часа мы получили приказание уходить.

Всего за этот день 5-го февраля наша 12-ая рота потеряла шесть человек убитыми и пятнадцать ранеными, главным образом от артиллерийского огня. Немцы, нужно думать, потеряли много больше».

Остальные описания конкретики боёв гвардейцев — это, по сути, не бои, а уничтожение собственных русских солдат.

Вот бой семёновцев 11-го октября 14-го года под Ивангородом (Макарова ещё не было на фронте), о котором Макаров рассказывает со слов единственного оставшегося в живых участника этого боя подпоручика С. Дирина.

Полкам гвардейской дивизии (лейб-гвардии Семёновскому и Преображенскому) было приказано произвести ночную атаку на австрийские позиции. Третий батальон, в котором командиром 12-й роты как раз и был С. Дирин, атаковал в два эшелона — впереди 9-я и 10-я, за ними 11-я и 12-я.

Немного прервусь. В мирное время гвардейская рота была численностью около 100 человек, а в военное, после пополнения из запаса, — около 200. В роте было три офицера: командир роты — капитан, в крайнем случае штабс-капитан, и два младших офицера — поручики и подпоручики, а в военное время и прапорщики. Причём, описывая мирное время, Макаров ни разу не упомянул в полку о нехватке капитанов, мало этого, с войной в полк вернулись капитаны из запаса — тот же штабс-капитан Макаров. К описываемым событиям война шла всего чуть более двух месяцев, причём гвардия встретила её в Петербурге. Под Варшавой был чуть ли не первый бой гвардии. Вот и вопрос — почему 12-й ротой семёновцев командовал не капитан и даже не штабс-капитан, даже не поручик, а всего лишь подпоручик? Кроме Дирина в роте было не два младших офицера, как требуется по штату, а всего один подпоручик Степанов. Почему в роте не было полного штата офицеров? Куда с войной подевались те толпы офицеров-семёновцев, которых Макаров описывает в мирное время?

Как перед царём на параде маршировать, так в ротах капитанов полно, а как в бой вести, так подпоручики?

Вернёмся к описанию боя.

Разведку противника командиры семёновцев не проводили, и где противник находится, не выясняли. Начальство распорядилось: «Атака будет вестись прямо перед собой, до столкновения с противником», — то есть по аналогии с пресловутым современным армейским анекдотом — «от забора до обеда». В 21 час роты в темноте поднялись в атаку, наша артиллерия зажгла сараи в тылу противника, в результате пожар за спиной противника осветил противнику атакующих и ослепил гвардейцев. Оборонявшиеся венгры ружейным и пулемётным огнём перебили практически всех атакующих, даже в атакующей во втором эшелоне 12-й роте подпоручик Степанов был убит, сам подпоручик Дирин был ранен в плечо: «Когда на следующий день подсчитали потери обеих рот (10-й и 12-й), то убитыми и ранеными оказалось чуть ли не около 80 %».

В начале 1914 года к солдатам претензий не было: «Наутро офицеры, обходя поле боя, были поражены видом этих рядов солдат, лежавших головами вперёд и чуть что не равнявшихся, умирая… Значит ни у кого не было попытки уйти назад. А ведь ночью это так просто и так легко!»

Кстати, Преображенский полк вообще в атаку не пошёл, посему и непонятно, не была ли атака и семёновцев отменена командиром дивизии, а роты были посланы на убой исключительно из-за идиотизма полкового командира?

Интересно и то, что командование выдало этот военный маразм «батюшке-царю» и прессе за великую победу гвардии, поскольку, дескать, на другой день противник отошёл. Но тут уже и Макаров пишет крайне зло:

«Атака 11-го октября успехом не завершилась по той простой причине, что ни один из атаковавших до противника не дошёл. С позиции венгры действительно ушли, но на другой день после атаки. Отход их был предрешён до нашей атаки и вызван был неудачей соседней австрийской дивизии на Новоалександрийской переправе. Как могло выйти, чтобы из предполагавшейся бригады пошло в атаку две роты? И как, два дня ведя переговоры со штабом дивизии, не найти было времени сговориться с соседями Преображенцами, которым было „разрешено не атаковать“? Быть может, некого было послать? А что же делал штаб в 16 человек?»

Что делали штабы и командиры — об этом потом. А сейчас напомню, что и сам Макаров чуть выше с гордостью писал об этой атаке: «мы помогли спасти крепость Ивангород». Здорово помогли!

Ну и надо сказать о последнем бое самого Макарова. После полуторагодичного пребывания на излечении в тылу он в начале августа 1916 года принял 12-ю роту Семёновского полка, а полк в составе гвардейской дивизии входил в состав 8-й армии, которой командовал генерал Каледин. А уже 6 сентября 1916 года эта рота должна была атаковать немцев.

Это была повторная атака, поскольку накануне уже была одна атака измайловцев и егерей, о которой Макаров написал:

«Теперь, какая цель была этой атаки? Прорыв? Но прорывы подготовляли иначе, даже и у нас. Демонстрация? Но демонстрация подразумевает серьёзное действие на другом участке, откуда нужно, во что бы то ни стало и какой угодно ценой, отвлечь внимание противника… Сколько было известно, в это время ни на каком ближайшем участке фронта никакой серьёзной атаки произведено не было… Атаковало несколько дивизий, в частности 2 гвардейские, при помощи своей собственной артиллерии, и почему-то по 4 роты от полка… И разумеется, все были отброшены назад и с какими потерями!

В нарушение главного военного принципа били не кулаком, а растопыренными пальцами. Причины, почему всё это делалось так, а не иначе, конечно, были. Мы их тогда не знали. К сожалению, не знаю я их и теперь».

Ну, а замысел атаки полка семёновцев был таков.

На узком участке фронта по укреплённым позициям немцев сутки — с 6 утра 6 сентября до 4 утра следующего дня — работает русская артиллерия, затем на этот участок, одна за одной (в четыре эшелона), бросаются 4 роты из четырёх батальонов полка — 2-я, 8-я, 12-я и 15-я. Когда роты прорвут позиции немцев, то в прорыв планировалось ввести весь полк — остальные 12 рот.

И вот в 6 утра по немецким укреплённым позициям открыл огонь один тяжёлый дивизион и полковая батарея. Артиллерийский огонь был очень жиденький, и надежд на то, что позиции немцев будут разрушены, не было никакой. В середине дня штаб полка решил выяснить результаты работы артиллерии.

«Подготовка шла на полный ход. Немецкие окопы были под обстрелом уже 9 часов непрерывно. В это время в 1-ую линию по какому-то делу из штаба пришёл полковой адъютант Всеволод Зайцев. Стали мы вместе смотреть вперёд, и он по неосторожности высунул голову. Только что я хотел ему сказать, чтобы он этого не делал, как „бамм“ — траншейное орудие прямо в бруствер над нашими головами. Мы только успели нырнуть.

Это был плохой знак. При настоящей „подготовке“, после 9-ти часов пальбы, люди в обстреливаемых окопах, уже полуразвалившихся, те, кто ещё цел, должны по-настоящему переставать понимать, где правая и где левая сторона, где верх и где низ… А у них наблюдают за противником, как ни в чём не бывало, и наблюдают неплохо».

Мало этого, в ходе этой артподготовки сами немцы, обнаружив скопления русских войск, обрушивали на них внезапный артиллерийский огонь, настолько мощный, что батальон Гренадёрского полка, готовившийся наступать справа, сходу потерял 30 % состава и его вынуждены были заменить.

И вдруг:

«Начавшаяся в шесть часов утра и продолжавшаяся беспрерывно целый день наша артиллерийская подготовка, на фронте двух атаковавших дивизий, в 9 часов вечера 6-го сентября 1916-го года, за 7 часов до срока атаки, вдруг совершенно неожиданно прекратилась.

… Для нас, атакующих, всё это обозначало вот что:

Что теперь немцы твердо знают час атаки, конечно, на рассвете. Что все повреждения, хоть бы и самые маленькие, они за ночь починят… Что если нашим пушкарям случайно посчастливилось подбить два-три пулемёта, то на их места они поставят десять…

А самое главное, что те их войска, которые как-никак сидели под обстрелом 15 часов, просто будут отведены в тыл, а на их место из резерва поставят свеженькие, которые и встретят нас подобающим образом!

К чему же тогда вся эта, с позволения сказать, „подготовка“? Лучше было бы уже совсем без неё… Тогда у нас остался бы, по крайней мере, шанс внезапности…»

Ну, а в 4 утра подошло время атаки, и когда первая рота семёновцев (2-я) попыталась подняться в атаку, немцы открыли по наступающим бешеный ружейно-пулемётно-артиллерийский огонь. По рассказу Макарова, 2-я рота вышла из траншеи, но чуть дальше под немецким огнём залегла. А 8-я, которая должна была атаковать вслед за 2-й, практически и не пыталась атаковать — не выходила из окопов, Макаров (единственный в 12-й роте офицер) по ходам сообщения повёл свою роту к траншее, из которой и им полагалось атаковать после 8-й роты.

«Ещё через десятка два шагов начинают попадаться на дне лежащие люди. Сначала в один слой, потом в два слоя. Тут и убитые, и раненые, и просто бросившиеся от страха ничком на землю… Таких, пожалуй, больше всего. Идём по живым людям, как по мостовой. Топчем их без жалости. Подымается злоба. Скоро и по телам нельзя идти.

Шагов за 30 до выхода в 1-ую линию из людей затор. Сбились в кучу, как бараны. Ход забит окончательно. Что делать? Начинаем бешено вопить:

— Вперёд, сволочи! Вперёд, мерзавцы! Вперёд, так вашу та-так! Вперед!

Колотим задних прикладами, в шеи, в спины…

Ничего не помогает. Пробка из обезумевших, потерявших голову людей.

8-ая рота и до 1-ой линии не дошла».

Макаров выскочил на бруствер и пытался свистком повести за собой в атаку свою 12-ю роту. По его словам, рота вроде из траншеи поднялась, но младший унтер-офицер Комаров закричал: «Вашесбродие, не стойте так, бегите, убьют!», — после чего Макаров «повернулся и рысцой побежал к 1-ой линии», а там спрыгнул обратно в траншею, но был при этом ранен в бедро, после чего передал командование ротой фельдфебелю Ермолову, а сам выбыл из строя.

От начала Первой мировой войны прошло два года, один месяц и 7 дней, в это время немцы ожесточённо сражались на два фронта, причём главным для них был Западный фронт, на котором немцы бились с французами и англичанами. В это время продолжалась битва на Сомме, в которой французы и англичане имели некоторый успех, впервые применили танки, и немцы потеряли 650 тысяч человек.

Для сравнения: через два года, один месяц и 7 дней после начала Великой Отечественной войны, когда СССР сражался не просто с немцами, а практически со всей Западной Европой, а немцы с помощью практически всей Западной Европы воевали только с СССР, Красная Армия уже разгромила немцев под Сталинградом и уже сломала немецкой армии хребет в битве на Курской дуге. Через два года, один месяц и 7 дней после начала Великой Отечественной войны немцы в войне с русскими только отступали.

Ну, а в Первой мировой войне на Восточном фронте русские кадровые офицеры умели воевать только так, как описал Макаров.

Вы удивитесь, но этот последний бой штабс-капитана Макарова тоже был зачислен в победы императорской гвардии.

Дело в том, что левее лейб-гвардии Семёновского полка немцев атаковал лейб-гвардии Преображенский полк, а его позиции располагались возле лесочка, выдававшегося в сторону немцев. Вот по этому лесочку преображенцы догадались скрытно сблизиться с немцами и удачно их атаковать. А 12-ю роту семёновцев, оставшуюся без мудрого штабс-капитана Макарова и вообще без единого офицера, возглавил фельдфебель Ермолов, который «пользуясь маленьким мёртвым пространством, которое мы накануне днём изучили, что было сил помчался с ротой на Измайловский участок, где, по характеру криков и стрельбы, он понял, что происходит что-то для нас хорошее. Измайловцы, с нашей 12-ой ротой, под страшным огнём, сидели на завоёванном участке довольно долго».

И этот временный захват кусочка немецких позиций был засчитан за блестящую победу гвардейцев вообще, и победу 12йй роты семёновцев в частности, лежащего в госпитале Макарова похвалил командующий 8-й армией генерал Каледин.

И надо ли удивляться, что в Гражданскую войну всех этих «блестящих офицеров русской армии» били фельдфебели, вахмистры и прочие унтер-офицеры, а позор от побед крестьянина Махно над белыми генералами был настолько нестерпимым, что битые им белые генералы распустили слух, что Махно — это на самом деле переодетый полковник немецкого Генерального штаба Клейст, о чём я ещё буду писать.

Немного о службе и ранениях Макарова

Никакой хронологии своего участия в войне Макаров не даёт. Судя по всему, он в конце октября 1914 года прибыл в полк, который стоял под Варшавой в резерве, затем 5 февраля 1915 года под Ломжей Макаров отличился в описанном им эпизоде оборонительного боя, о котором я рассказал выше. О том, почему он все события в полку с этого времени по август 1916 года даёт только с рассказов сослуживцев, Макаров молчит. Однако при описании им очередного командира полка есть строки: «Помню, 7-го февраля, под Ломжей, везут нас троих на телеге: Тавилдарова с простреленными пальцами ноги, Моллериуса с пробитым плечом и меня с разбитым коленом. Едем мы в телеге, на соломе и хотя при толчках больно, но, по понятным причинам, настроение у нас скорее весёлое. Могло быть много хуже».

То есть Макаров находился в тылу с 7 февраля 2015 года, а затем он с сентября 1915 года по начало августа 1916 года командовал «командой» в запасном батальоне в Петербурге; то есть с февраля 2015 года находился в тылу полтора года. Сам он пишет так: «После годового пребывания на лечении в Петербурге, окончательно оправившись от последствий довольно тяжёлой операции, в 20-х числах июля 1916 года я в третий раз выехал в действующий полк».

В полк он прибыл в начале августа 1916 года, а через месяц, уже 7 сентября, Макаров убыл в тыл со сквозным пулевым ранением бедра. Кость и артерия не были задеты, и Макаров сам с помощью солдат по ходам сообщения допрыгал с передовой до тыла полка, а оттуда его на носилках доставили в лазарет.

Мой отец в августе 1943 года на Курской дуге при освобождении города Севск был тяжело ранен большим осколком тоже в бедро с разрывом артерии (была ли повреждена кость, к сожалению, не знаю). Отец сам наложил себе жгут поясным ремнём, затянув его стволом автомата, прежде чем потерял сознание. И менее чем через 4 месяца, 1 января 1944 года он уже принял 99-й отдельный строительный батальон в 69-й стрелковой дивизии 65-й армии Западного фронта.

Макаров же счёл необходимым сообщить читателям о принятом в гвардии отношении к ранениям: «Никакие прежние „подвиги“ во внимание не принимались. Считалось, что семёновский офицер, покуда полк дерётся на войне, морально обязан возвращаться в строй, хоть четыре, хоть пять раз… От этой обязанности его освобождали только смерть и увечье. В этом отношении солдатам было легче».

Однако Макаров, с полученным неизмеримо более лёгким ранением (по сравнению с ранением моего отца), в полк больше не вернулся и о дальнейшей истории полка сообщает, по обыкновению, со слов сослуживцев.

И согласно этим словам, бывший лейб-гвардии Семёновский полк, а в связи с отречением царя просто Семёновский полк закончил войну самым последним во всей Русской армии — 12 декабря 1917 года. Но без Макарова! А сам Макаров вернулся на службу уже в Белую армию, но, как я уже написал, об этой службе он и намёком не сообщает. А без него известно, что: «После Октябрьской революции лейб-гвардии Семёновский полк был переформирован в 3-й стрелковый, в 1919 отправлен воевать против Юденича, на сторону которого полк сразу же и перешёл. В сражениях против красных полк потерпел поражение, отступил в Эстонию, где и разоружился, несколько бесславно завершив свою трёхвековую историю».

Самые способные кадры

Что следует из описания Макаровым боевых качеств кадрового состава Русской императорской армии, по идее, лучшего по своим качествам, — гвардейского? Какое впечатление оставили у меня мемуары Макарова?

Впечатление такое, что если офицерский состав рот ещё и мог умереть на поле боя, то воевать всё это кадровое офицерство снизу доверху уж точно никак не умело. Причём тут хорошо описывает ситуацию поговорка «Рыба гниёт с головы», хотя в армии «голова», как правило, как раз и проходит все этапы службы офицером.

И раз я уже поставил свою работу «с ног на голову» — начал разбирать воспоминания Макарова с конца, то и продолжу так — начну разбор дефективности кадрового состава царской армии с генералов. Ведь по идее, генералами и становятся самые способные кадровые военные.

Так вот, «голова» — генералитет царской армии — была такой, что даже сверхлояльный к царскому офицерству Макаров редко находит для генералитета доброе слово с точки зрения их, как генералов. Да, Макаров об очень многих своих командирах и генералах говорит только хорошо, но это его «хорошо» относится, как правило, только к неким человеческим качествам — начальник добр, не злоблив, относится к подчинённым обер-офицерам ласково. Это, в понимании подавляющего числа подчинённых, хороший начальник. Вот таким типичным начальником царской гвардии был, к примеру, командир гвардейского корпуса до 1906 года:

«Генерал-адъютант князь Васильчиков, небольшого роста, крепкий старик, в лейб-гусарской форме, с красным лицом, толстыми губами и седой бородой, был одним из типичных представителей гвардейских начальников старой школы, т. е. времён до Японской войны. В роду кн. Васильчиковых он был, кажется, третий командир гвардейского корпуса. Считая, что служба в гвардии есть не только честь, но и удовольствие, он всегда всех хвалил и зря никого не беспокоил, служа но мудрому правилу великой Екатерины: „живи и жить давай другим“. По его мнению, начальство (высшее) было создано Богом отнюдь не для устрашения, но для поощрения и наград. Он полагал, что в мирное время гвардейский солдат должен смотреть смело и весело, стройно ходить церемониальным маршем и молодцом стоять на часах. А если, не дай Бог, случится война, то сражения будут решаться для кавалерии конной атакой, а для пехоты — штыковой. А так как он твёрдо знал, что всё это будет проделано не хуже, чем это делалось всегда, то за будущее вверенных ему войск кн. Васильчиков был совершенно спокоен. Об успехах скорострельной артиллерии он имел смутное понятие, а о пулемётах, как, впрочем, и все наши военные того времени, никакого.

По утрам командир корпуса ходил в штаб подписывать бумаги, а остальное своё время делил между Яхт-клубом и прогулками пешком по Невскому и Морской. По уставу ему становились во фронт не только встречные солдаты, но и офицеры его корпуса. Офицерам он любезно кланялся, а с солдатами неизменно здоровался. А когда их нарочито громкие ответы пугали проходивший тут же дамский пол, до которого старый гусар был большой охотник, это видимо, доставляло ему немалое удовольствие».

Были и достойные

Об остальных командирах гвардейского корпуса упомяну позже, а сейчас о просто достойных генералах. Макаров не глуп и понимает, что задача начальства — с помощью подчинённых офицеров выиграть бой у противника, и он уверяет, что и такой генерал у русской гвардии однажды был, правда, короткое время. Это был отличившийся в войне с Японией армейский (что редкость для гвардии) генерал П.А. Лечицкий. Он был командиром 1-й гвардейской пехотной дивизии, в которую входили лейб-гвардии Преображенский, Семёновский, Измайловский, Егерский полки и 1-я артиллерийская бригада. Макаров о нём пишет так:

«На смотровую, парадную часть Лечицкий мало обращал внимания. Как умный человек, он сразу понял, что у нас хромает чисто военная подготовка. На неё он и налегал.

В лагерях мы его видели почти каждый день. На всё, что было действительно важно, он обращал серьёзное внимание: на рассыпной строй с применением к местности, на маскировки, на окопные работы. Тут он, впрочем, всегда говорил, что всем этим премудростям быстрее всего учит пулемётная очередь противника.

При нём ввели у нас пулемёты. Пулемётная рота полковая из четырёх взводов, по два пулемёта в каждом, а всего восемь, при начальнике и четырёх младших офицерах.

…Всё хорошее скоротечно. Лечицкий оставался у нас всего два года. Осенью 1908 года его уже не было».

Описывает Макаров и достойного командира лейб-гвардии Семёновского полка — генерал-майора С.И. Соважа, который был назначен командиром полка осенью 1915 года.

Дело в том, что в тупых боях 1914–1915 годов гвардия потеряла 50 % своего состава и с ноября 1915 была выведена в резерв, в этот момент у семёновцев и сменили командира.

А до командования семёновцами Соваж (гвардеец и генштабист по своей службе в мирное время) уже воевал на фронте и лётчиком-наблюдателем, и командиром армейского полка, и за отличия был назначен командиром гвардейского. Он проявил исключительное рвение в попытке подготовить полк к войне (гвардейцы в это время находились в тылу в резерве, переезжая с фронта на фронт). Макаров рассказывает:

«В ротах начались курсы стрельбы, причём особенное внимание было обращено на тонкую стрельбу, будущие „снайперы“, хотя оптических прицелов нам тогда ещё не давали. Все пулемётчики прошли курс пулемётной стрельбы. Обращаться с пулемётом должны были уметь все офицеры и все унтер-офицеры. Для практики Соваж умудрился достать для полка несколько сот ручных гранат. Где только можно, он устраивал двухсторонние манёвры с длинными и довольно утомительными переходами. Учились наступать скрыто, „змейками“…

Несмотря на большую работу, которой он нагружал солдат и офицеров, сколько приходилось слышать, никто на Соважа не ворчал. Людям свойственно ворчать на монотонную, скучную, нудную работу. Соваж же молодой, живой человек и большой психолог, какую угодно работу умел делать занимательной и интересной. Скучать он не давал».

Но воевать под его командой полку не пришлось — при выдвижении к фронту Соваж упал с коня и размозжил себе голову.

Что касается остальных командиров полка, то Макаров о них пишет: «На командиров полка нам определённо не везло. Сами по себе все они были неплохие люди, почтенные люди, но или уже потерявшие ясность мысли старики, или смертельно больные старики, или люди к военной службе, да ещё на войне, абсолютно негодные».

И вопрос остаётся: если они были негодные, то какого чёрта они вообще были в армии? Не так ли?

Но об этом позже, а пока иллюстрации к теме «генералы».

«Генералы»

О командире гвардейского корпуса, состоявшего из двух гвардейских дивизий, князе Васильчикове уже написано выше. После него было такое же чудо:

«Командир корпуса Васильчиков ушёл в 1906 году и на место его был назначен Данилов, „герой“ японской войны, сразу же произведённый в генерал-лейтенанты и получивший генерал-адъютантские аксельбанты.

Он был коренной офицер л. — гв. Егерского полка и в молодости был известен приверженностью к Бахусу и неряшливостью в одежде. Говорили, впрочем, что на японской войне он, действительно, выказал если не воинские таланты, то большую личную храбрость. …Офицеры его звали „Данилкой“ и никакого почтения к нему не питали.

…Кроме смотров и парадов никакой военной деятельности Данилов у нас не проявлял. Единственным его нововведением был на церемониальном марше „скорый шаг“, 120 шагов в минуту, т. наз. „стрелковый“. Для маленьких стрелков, вроде итальянских „берсальери“, это может быть было отлично, но когда наша большая тяжёлая пехота, „гоплиты“, начинали семенить, то это было и неудобно, и некрасиво. Кажется, в 1912 году Данилов ушел, и в начале войны, уже в почтенном возрасте, ему дали что-то в командование, но насколько мы слышали, действовал он не очень удачно, т. к. уже в 15 году был отчислен и назначен на архиерейское место „коменданта Петропавловской крепости“. В наше время „архиерейским местом“ называлось такое, на котором можно было спокойно сидеть и ничего не делать».

Что генералы делали не на «архиерейских» местах, Макаров тоже рассказывает, и, по сути, не поймёшь, какие из этих «генералов» были хуже.

«После „Данилки“, командиром гвардейского корпуса был назначен генерал-адъютант Безобразов, коренной лейб-гусар и бывший командир Кавалергардского полка. Он и вывел корпус на войну. Безобразов был человек придворный, совершенно не военный и, как начальник, типичнейший „добрый барин“. Начальником штаба он себе взял бывшего военного агента, не то в Париже, не то в Вене, богатейшего Екатеринославского помещика графа Ностица».

Далее Макаров рассказывает, как Ностиц, увидав прибор для обучения стрельбы из винтовок, страшно удивился тому, что эдакая невидаль появилась в армии, хотя этот прибор «был введён на обучение Российской армии приблизительно в 1893 году, и что от Витебска и до Семипалатинска, от Архангельска и до Крыма, все купринские „ефрейторы Сероштаны“ прекрасно знают, что это такое.

…Безобразов командовал корпусом с 1912 по 1916 год, когда было образовано два гвардейских корпуса и первый, — наша первая и вторая дивизия, — получил в командование вел. кн. Павел Александрович, а второй — артиллерийский ген. Потоцкий. К этому времени оба корпуса были сведены в гвардейскую Особую армию, которую возглавил Безобразов…

Безобразов проводил июльскую операцию на Стоходе, кровавую и неудачную. Как бы то ни было, в первых числах августа 1916 г. Особая армия приказала долго жить, войска были переданы по соседству в 8-ую армию Каледина, а сам Безобразов в военном смысле канул в Лету».

Сколько это в числах, «кровавая и неудачная», Макаров, скорее всего не знал, но впоследствии историки выяснил, что в тупых атаках на реке Стоход, в попытках взять Ковель, гвардия потеряла 50 тысяч человек из прибывших к месту наступления 110 тысяч.

Макаров не пишет, что Безобразова гвардейцы любили и прозвище у него было «Воевода», но армейские коллеги о генералах гвардии были очень невысокого мнения. Генерал Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, которому и была подчинена гвардейская армия Безобразова, так их оценил:

«Прибывший на подкрепление моего правого фланга гвардейский отряд, великолепный по составу офицеров и солдат, очень самолюбивых и обладавших высоким боевым духом, терпел значительный урон без пользы для дела потому, что их высшие начальники не соответствовали своему назначению. Находясь долго в резерве, они отстали от своих армейских товарищей в технике управления войсками при современной боевой обстановке, и позиционная война, которая за это время выработала очень много своеобразных сноровок, им была неизвестна. Во время же самих боевых действий начать знакомиться со своим делом — поздно, тем более что противник был опытный. Сам командующий Особой армией генерал-адъютант Безобразов был человек честный, твёрдый, но ума ограниченного и невероятно упрямый. Его начальник штаба, граф Н.Н. Игнатьев, штабной службы совершенно не знал, о службе Генерального штаба понятия не имел… Командир 1-го гвардейского корпуса великий князь Павел Александрович был благороднейший человек, лично безусловно храбрый, но в военном деле решительно ничего не понимал; командир 2-го гвардейского корпуса Раух, человек умный и знающий, обладал одним громадным для воина недостатком: его нервы совсем не выносили выстрелов, и, находясь в опасности, он терял присутствие духа и лишался возможности распоряжаться».

Брусилов уверяет, что он неоднократно обращался к Алексееву с просьбой сменить негодных военачальников, однако командование гвардии находилось в личном ведении императора, а тот начал менять генералов только после Стохода, когда они уже положили гвардейцев в болота этой местности. Безусловно, и Брусилов виновен в этих тупых атаках и потерях гвардии, тем не менее его характеристика не сильно отличалась от мнения остальных очевидцев и участников этих боёв.

Что касается великого князя Павла Александровича, то хотя ему в описании Макарова повезло больше всех, но вывод не отличается от характеристики Брусилова:

«Младший сын Александра II, как всё старшее поколение Романовых, был очень высокого роста и в свои почти 60 лет был необыкновенно представителен и красив особенной благородной красотой.

… Как и следовало ожидать, в военном отношении П.А. был круглый ноль. Если его старший брат, Владимир Александрович, был „добрый барин No. 1“, то он, по справедливости, мог считаться номером 2-м.

…Внутренне же П.А., при значительной лени и пассивности характера, был не глуп и вполне порядочный человек».

Операция на реке Стоход была начата 19 июля с некоторого успеха, а закончилась 19 сентября, то есть 7 сентября Макаров был ранен под командованием этого порядочного барина именно в ходе этой операции всей гвардии, правда 1-й Гвардейский пехотный корпус, в составе которого и воевал лейб-гвардии Семёновский полк, наносил вспомогательный удар, имея задачу обеспечить переправу через Стоход.

«После П.А. и до конца „старой“ гвардии, нашим корпусом командовали, кажется, ещё два каких-то генерала, но это уже были гастролёры и писать о них не стоит».

Спустимся вниз по генеральским должностям.

«Дивизией нашей 1-ой гвардейской, за моё время (1905–1917) командовали шесть человек, из них, пожалуй, только двое могли считаться военными людьми в современном, для той войны, значении этого слова.

Когда я вышел в полк, начальником дивизии был ген. Озеров, бывший командир преображенцев, высокий, весьма представительный мужчина, с лоснящимся пробором. Звали его почему-то „помадная банка“, и был он даже не придворно-военный, а просто придворный человек», — ну и далее (кроме Лечицкого) все командиры описаны в таком роде.

Ещё ниже по должности стояли генералы — командиры бригад.

«В моё время каждая пехотная дивизия состояла из 4-х полков и двух бригад, по два полка в бригаде. Если у начальника дивизии было сравнительно немного работы, то командиры бригад уже вовсе ничего не делали, вися, так сказать, в воздухе. У них не было даже штабов. Хозяйственная жизнь полков их совершенно не касалась, вмешиваться в строевое обучение их не пускали полковые командиры. Таким образом, единственным их делом было являться на смотры и парады за десять минут до начальника дивизии и от времени до времени приезжать завтракать в офицерское собрание. И всё это в ожидании получения дивизии или отставки».

Теперь о командирах лейб-гвардии Семёновского полка, которые в гвардии тоже были генералы.

«Об убийстве Мина, в августе 1906 года, я узнал из газет, сидя в отпуску в деревне. Когда я вернулся, я узнал, что на другой же день, в виде особой милости полку, царь послал узнать, кого бы мы хотели себе в командиры. Ему ответили, что хотим генерала Шильдера.

В 1873 году он вышел в наш полк из Пажеского корпуса и на турецкой войне сражался в чине поручика. …К тому времени, когда его неожиданно вызвали в Петербург принимать наш полк, он уже несколько лет состоял директором Псковского кадетского корпуса, от роду имел 55 лет и из строя отсутствовал лет двадцать. Вот это-то последнее немаловажное обстоятельство, прося его себе в командиры, наши как раз и упустили. 20 лет большой срок. И те, которые всё ещё рассчитывали увидеть „орла“, увидели старую курицу. Главное зло было даже не годы. Его современник Лечицкий был не моложе. Главное зло был преждевременный старческий маразм, в который впал почтенный человек, не имевший мужества отказаться от должности, к которой он был явно неспособен. Командовал он нами всего год, но год этот был сплошной анекдот.

…Был он неплохой человек, джентльмен и всё такое, и в своё время служил добросовестно и с пользой, но в том физическом и умственном состоянии, в котором он тогда уже находился, годился он в лучшем случае заведовать каким-нибудь инвалидным домом, а то и прямо в чистую отставку. Всё же после Семёновского полка царь предложил ему принять… Министерство народного просвещения! От министерства Шильдер имел благоразумие отказаться и попросил Пажеский корпус и получил его. …Самое удивительное было то, что после Пажеского корпуса, где он безнадёжно провалился, Шильдеру дали в управление Александровский лицей (Пушкинский), в котором он директорствовал целых семь лет вплоть до самого его закрытия. Говорили потом, что за всю столетнюю историю этого учебного заведения, которое дало России Пушкина и Щедрина, по распущенности лицеистов и общему беспорядку время Шильдера было самое упадочное».

«Полковник наш рождён был хватом…»

О командирах полка Макаров написал выше: «На командиров полка нам определённо не везло», — и этим всё сказано. Однако о командирах семёновцев, с которыми Макарову пришлось воевать — выходце из немцев И.С. Эттере и выходце из французов П.Э. Тилло, — надо всё же написать.

«…за несколько месяцев до начала войны, которую, как водится у нас, никто не ждал, полк наш принял Иван Севастьянович Эттер. Высокий, с бородкой под царя, элегантный блондин, он принадлежал к самому большому Петербургскому свету — и по себе, и по жене.

…В небольшом кругу большого Петербургского света, где все друг друга знали с детства, искони было принято сохранять на всю жизнь за людьми их детские имена и прозвища. В литературе знаменит „Стива Облонский“. В моё время пожилая графиня Шувалова всю свою жизнь называлась „Бетси“. Высокий и грузный генерал-адъютант Безобразов носил кличку „бебэ“. Жердеобразный Врангель ходил под именем Пит Врангель. На том же основании Эттера называли „Ванечкой“. Из Пажеского корпуса, где Ванечка учился неважно — был ленив, — он вышел в полк, которым несколько лет командовал отец. …Он был скромный, воспитанный юноша, с прекрасными манерами и с хорошими средствами, что всегда ценилось в гвардии. Свободно говорил по-французски и по-английски. Даже на родном российском языке говорил с лёгким иностранным акцентом. И не с вульгарным немецким, с которым говорило немало русских немцев на военной службе, а с особенным великосветским, петербургско-английским.

…Когда 19-летний Ванечка вышел в Семёновский полк, было естественно, что его назначили служить в Его Величества роту, самую показную и парадную. Номинально он обучал молодых солдат. В действительности это делали „учителя“, бравые и расторопные унтер-офицеры.

…В положенный срок, т. е. четыре года, Ванечку произвели в поручики и он женился. Женился на очень симпатичной, очень доброй, очень богатой к очень знатной девице, графине Клейнмихель.

У Льва Толстого, который написал о войне и о военной жизни необычайные по красоте и правдивости страницы, но который военное сословие теоретически презирал, одна глава начинается объяснением, почему военная профессия так привлекательна. Объяснение — законная праздность. Объяснение это давно устарело. Но в 80-х годах прошлого столетия, когда Ванечка начинал службу в Семёновском полку, оно было ещё в полной силе.

…С производством в поручики служить стало ещё легче. От времени до времени караулы или дежурства по полку. Раза четыре в неделю в полк можно было не являться вовсе.

…На 11-й год службы Ванечка был произведён в капитаны. Это было не очень приятно, так как ротному командиру в роту, хотя бы на час, но полагалось являться каждый день. Были такие, которые и этого не делали, но границ общепринятого приличия Ванечка ни в чём и никогда не переступал. И вот, между 10–11 часами утра, к калитке 1-го батальона стал ежедневно подкатывать серый полурысак, и в санках офицер с бородкой и в николаевской шинели. В роте Ванечка принимал рапорт дежурного и здоровался. Дневальный почтительно снимал с него шинель, после чего он прямо проходил в канцелярию, где садился к столу и закуривал папиросу. Старый, умный и насквозь знавший Ванечку фельдфебель становился напротив и начинал докладывать. …После каждого доложенного случая фельдфебель поглаживал бороду и говорил: „Я полагал бы, Ваше Высокоблагородие, поступить так…“ И солидно излагал своё мнение. И как всегда решение это было самое разумное, и как всегда Ванечка с ним соглашался. За этим следовало: „Вот, Ваше Высокоблагородие, извольте подписать…“ И Ванечке подавались на подпись списки, ведомости, рапортички, требования… В мирное время в полках Российской армии любили канцелярщину. Все четвертушки бумаги Ванечка аккуратно подписывал, а стоявший рядом ротный писарь хлопал по ним ротной печатью. Дело шло как по маслу.

…После часа напряжённой работы в ротной канцелярии Ванечка вынимал из золотого портсигара вторую папиросу, потягивался и усталым голосом говорил:

— Ну, это все? Больше ничего нет?

— Никак нет, Ваше Высокоблагородие, пока нет больше ничего…

— Ну, так я поеду.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие, счастливо оставаться, Ваше Высокоблагородие…

…Внизу другой дневальный отстёгивал полость санок и помогал Ванечке удобно усесться. Бородатый кучер поворачивал голову и почтительно спрашивал:

— Домой прикажете?

— Домой, — бросал Ванечка и крепче закутывался в шинель. Рабочий день его был окончен.

…Читал Ванечка много и охотно на трёх языках. Ничего головоломного. Мемуары, биографии, романы. Все те книги этого сорта, которые в данное время „делали шум“ и о которых говорили в том кругу, где он бывал, Ванечка считал своей обязанностью прочесть.

…На 19-ый год службы Ванечка получил чин полковника и в командование 1-ый батальон.

…В 1906 году в Российской армии подуло свежим ветром. Переменилось высокое начальство. Наехали генералы с Дальнего Востока, герои Японской войны. Первую гвардейскую дивизию получил генерал Лечицкий.

Для командира 1-го батальона л. — гв. Семёновского полка полковника фон Эттера генерал Лечицкий был столь же чуждое и непонятное существо, как и семёновские солдаты, все эти Остапчуки, Ерёменки, Сидоренки и т. п. С той лишь неприятной разницей, что Ефименки стояли перед ним, полковником фон Эттером, смирно, а тут ему приходилось стоять смирно перед неизвестно откуда взявшимся маленьким генералом с седыми усами и с царскими вензелями на погонах. Как и следовало ожидать, у полковника фон Эттера с генералом Лечицким сродства душ не оказалось.

…Лечицкий к нему:

— Вы сами когда-нибудь стреляли с колена?

С высоты своего роста Эттер любезно-удивленно смотрит на маленького Лечицкого и со своим петербургско-английским акцентом цедит:

— Я, Ваше Прев-во, с колена… Никогда.

После этого короткого, но выразительного разговора отношения между генералом и полковником установились твёрдо и навсегда. Останься у нас Лечицкий дольше, аттестацию на командира полка он бы Эттеру не пропустил. К сожалению, через год Лечицкому дали повышение, а следующий начальник дивизии Мрозовский старший офицерский состав своих полков знал плохо.

…Когда в полку узнали о назначении нам командиром Эттера, некоторые старые его сослуживцы по 1-му батальону обрадовались, другие не очень. Как-никак, чтобы командовать полком в городе Санкт-Петербурге и в лагерях под Красным Селом, Ванечка имел свои достоинства. У него были прекрасные связи и импозантная внешность. Он был „свой“ и по-своему очень предан полку.

…И всё это было бы ничего, если бы с Ванечкой пришлось нам проходить церемониальным маршем на Марсовом поле или, в крайнем случае, атаковать Пулковскую обсерваторию…»

Но под Ванечкиной командой полк целый год участвовал в боях, и сняли генерала Эттера только «в конце июля 15-го года. Он оставил полк на отходе, когда всё более и более долгими ночными маршами мы старались оторваться от наседавших на нас немцев.

…Кто-то из военных авторитетов, чуть ли не сам Наполеон, сказал: „Лучше стадо баранов, предводимое львом, чем стадо львов, предводимое бараном“. С соблюдением всех пропорций можно сказать, что в 1914–1915 году наш полк представлял из себя вторую, менее выгодную комбинацию».

Правда, и остальные кадровые офицеры были те ещё львы, но тут Макаров ведёт сравнение с ними и, соответственно, с собой, и, надо думать, компетентно. Ну и последний командир полка, которого Макаров видел на фронте.

«…в июне 16-го года, у нас был новый, последний назначенный царём, командир, генерал-майор Павел Эдуардович Тилло. Это был ещё молодой, 45-летний мужчина, сухощавый, с квадратной бородкой, выше среднего роста.

…На русской службе вообще, а на военной в частности, служило множество потомков людей всевозможных национальностей. Надо полагать, что, как и Соваж, Тилло был происхождения французского. Но если Соваж получил от своих предков „острый галльский смысл“ и много французской живости, Тилло от своих не унаследовал ровно ничего. По характеру и по натуре это был типичнейший „хохол“, ленивый и невозмутимый. Самое излюбленное его времяпрепровождение было лежать на бурке у себя в палатке, в блиндаже или в землянке, смотря по тому, где ему быть полагалось, и курить. По стилю надлежало бы ему курить трубку, „люльку“, но он почему-то курил папиросы. Когда надоедало спать или просто лежать, он читал французские романы. Кутузов на войне тоже читал французские романы, но то был Кутузов. За своё постоянное лежанье пластом от офицеров он получил прозвание: „пластун“. Когда ему надоедало читать и „отдыхать лежа“, он занимался ловлей мышей в мышеловку и на стене в землянке отмечал крестиками количество жертв.

В делах службы Тилло держался старой гвардейской традиции: без приглашения к подчинённым не являться и зря не беспокоить ни людей, ни себя. Строевым обучением полка он совершенно не занимался. В противоположность Соважским временам, если что-нибудь в этом направлении и делалось, то делалось исключительно батальонными и ротными командирами по собственной инициативе.

В мой последний приезд на войну я командовал ротой около полутора месяца. И ни разу ни у себя, ни в соседних ротах я командира полка не видал. Не видал его и в окопах».

Главный военный вождь России

Рыба гниёт с головы.

По самому смыслу абсолютной монархии главным военным вождём являлся царь. К 1904 году население Российской империи составляло более 142 миллионов человек при наличии практически всех минеральных ресурсов в неограниченном количестве. К этому времени население Японии составляло 46 миллионов человек при практически полном отсутствии минеральных ресурсов. И к 1905 году Российская империя Николая II с треском и позорнейшим образом проиграла войну с Японией, причём трусость и неумение воевать продемонстрировали и флот, и армия.

А в 1856 году император Николай I проиграл войну (Крымскую) Османской, Британской, Французской, Австрийской империям, королевствам Пруссия и Сардиния и Шведско-Норвежской унии, то есть противникам многократно более сильным только численно. И действительно, есть вероятность, что Николай I, не выдержав позора, отравился. В любом случае, Николай I вёл аскетический и здоровый образ жизни, не курил, не употреблял крепких напитков, много ходил пешком, строго следовал распорядку дня. При такой жизни нужно было иметь веские причины умереть на 58-м году жизни.

Казалось бы, от такого неслыханного поражения и Николай II имел все основания отравиться или, по меньшей мере, забыть обо всём и лично заняться совершенствованием армии и флота. Ну, Николай II и занимался армией, но как!

Макаров, к тому времени лично участвовавший в манёврах войск, проводимых царём и дядей царя, Председателем Совета Государственной обороны России и одновременно главнокомандующим гвардией, великим князем Николаем Николаевичем, так описывает это совершенствование царской фамилией русского военного мастерства после поражения в Японской войне.

«Нужно заметить, что вообще гвардейские „малые манёвры“ в период до и сразу после японской войны были сплошной анекдот. Первые три, четыре дня войска занимались передвижениями, совершая переходы иногда довольно утомительные. Всё это была подготовка к последнему дню „генеральной атаки“, которая с двух сторон, в определённый час начиналась и велась всегда на определённый и заранее всем известный пункт — царские экипажи, около которых разбивалась царская палатка. В последнюю минуту вблизи этой палатки, стоя обыкновенно на пригорке, в самом центре сражения, с биноклем в руках, Государь Николай II мог любоваться, как с двух противоположных сторон на него идут густые цепи рослых гвардейцев, готовясь к финальной сшибке. Приблизительно за 100 шагов до экипажей, офицеры, размахивая шашками, с криком „ура“ увлекали свои войска в лаву и люди, смыкаясь с начальником, самоотверженно бросались вперёд. Очень увлекаться и набегать на царские экипажи со штыками наперевес, впрочем, тоже не рекомендовалось. В самый решительный момент, когда вот-вот произойдёт свалка, царь подавал знак. Стоявшие рядом с ним два лейб-трубача конвоя подымали свои серебряные рожки, и раздавались мелодичные звуки „отбоя“. Войска останавливались, как вкопанные, и манёвр, к общей радости, был кончен. Минут 20 занимал „разбор манёвра“, на который вызывались старшие начальники, а затем, никогда не позже 2-х часов дня, самое обеденное время, всё большое начальство, включая командиров полков, шло закусывать в царскую палатку. Для прочих г.г. офицеров около палатки, на траве, расстилались скатерти, на которых были расставлены тарелки с хлебом, ветчиной и холодным мясом и бутылки с пивом и вином. Чины питались из своих походных кухонь. В этот день холодным завтраком царь угощал больше 1.500 офицеров. Кстати сказать, разборами манёвров не всегда всё начальство оставалось довольно. Рассказывали, как раз один большой генерал был до глубины души возмущён тем, что по распоряжению какого-то рьяного генштабиста ему пришлось радикально изменить план наступления вверенных ему частей.

— Я каждый год, — сердился генерал, — вот уже 15 лет наступаю с северной стороны на Большие Рюмки (было такое село), а теперь какой-то молокосос велит мне делать чёрт знает что!»

Вот так примерно царь и его генералы, готовили армию к войне.

Теперь обсудим, как готовились сами офицеры.

Военное дело кадровым военным было не интересно

О чём бы автор ни писал, он всегда пишет о себе — это объективное свойство литературы, не относящейся к науке и технике. Действительно, по тому, как автор смотрит на те или иные явления, можно много сказать об авторе даже романа. И уж тем более, как на ладони становится виден мемуарист.

Что интересно в этих мемуарах Ю. Макарова и о чём я буду говорить — в мемуарах этого царского офицера начисто отсутствует даже малейший интерес к собственно военному делу — к победе над противником в возможной войне.

Начиная с детства и кадетского корпуса, в мемуарах нет и намёков на тот интерес к военному делу, которым отличалось детство ещё одного семёновца — будущего генералиссимуса А.В. Суворова. Нет и намёка на игру в солдатики или иную игру на военные темы. Все годы учёбы кадетом и юнкером ни у кого из описываемых Макаровым персонажей не было ни малейшего интереса к тому, как им надо будет воевать, если вдруг начнётся война. То же самое было и в лейб-гвардии Семёновском полку, и это весьма показательно, поскольку Макаров поступил в полк за несколько месяцев до того, как Российская империя позорно сдалась в Русско-японской войне.

Тут уместно сравнение с немецкой армией.

Через полтора десятка лет, в 1918 году, по итогам Первой мировой войны сдалась Германия, победители запретили ей иметь полноценную армию и Генеральный штаб. С 1920 года командующим 100-тысячными остатками немецкой армии был генерал фон Сект, и американский историк Д. Корум так пишет о том, чем под руководством этого генерала занялись немецкие офицеры, испытавшие горечь поражения в войне.

«Спустя неделю после официального роспуска генерального штаба и набора сотрудников в Войсковое управление фон Сект инициировал всеобъемлющую программу по сбору и анализу информации о событиях Первой мировой войны с целью разработки новой военной доктрины для Рейхсвера. В директиве, предназначенной вниманию Войскового управления, Управления вооружений, инспекций родов войск и всех основных ведомств Рейхсвера, а также отдельным офицерам, Сект обозначил программу создания 57 комитетов и подкомитетов из офицеров, с целью объединения исследований в области тактики, инструкций, вооружения и военной доктрины. Как написал Сект, „абсолютно необходимо собрать и широко осветить опыт войны, пока ещё свежи впечатления, полученные на поле битвы, и пока значительное количество имеющих боевой опыт офицеров занимает руководящие должности“. Офицеры, назначенные в состав комитетов, должны были написать „небольшие, сжатые исследования практического опыта недавней войны и рассмотреть следующие моменты: а) какие новые ситуации возникли в войне, которые не изучались перед войной? б) насколько эффективными оказались наши довоенные представления, столкнувшись с данными ситуациями? в) какие новые тенденции появились с использованием новых видов вооружений? г) какие новые проблемы, выдвинутые войной, ещё не нашли своего решения?“

Директива Секта сопровождалась списком из 57 различных аспектов войны, которые должны были быть изучены — от вопросов военного правосудия до вопросов морали боевых подразделений, применения огнемётов, форсирования рек и военной метеорологической службы».

Как видите, профессионалам поражение было обидно, и они пытались найти способы, как выиграть следующую войну. Профессионалам…

Как царь и будущий первый главнокомандующий русской армией в Первой мировой войне великий князь Николай Николаевич использовали в манёврах опыт поражения в войне, я чуть выше показал на примере манёвров гвардии. Но это начальство, однако и внутри кадрового офицерства русской армии не возникло ни малейшего желания хоть как-то совершенствовать армию и тактику боя по итогам проигранной войны. Ни малейшего желания даже думать об этом.

В Собрании лейб-гвардии Семёновского полка была библиотека с поступающими военными изданиями, но в мемуарах Макарова нет и слова о конкретном примере того, что эти издания им или другими офицерами хотя бы просматривались, не говоря уже о том, чтобы обсуждать даваемые в литературе материалы на военные темы. Ни слова о том, что офицерами обсуждалась тактика японцев, приведшая к победам, или тактика русской армии, вызвавшая поражение.

Ну, к примеру, описывая уже Первую мировую, Макаров пишет: «Ещё в японскую войну тактика под обстрелом была такая: как бы ни стреляли, сиди и ни с места. В Великую войну практика показала, что иногда нужно шевелиться. Часто немцы довольно интенсивно обстреливали узенькие, шагов в сто участки. Тогда, не иначе, конечно, как по приказанию офицеров, люди раздавались в обе стороны и этим избегали ненужных потерь».

А почему после японской войны вы не обсудили целесообразность «сидеть и ни с места»?

Японская война явила пулемёты, мало этого, Лечицкий и добился введения в состав полков пулемётных команд, а Макаров сообщает: «Лечицкий собирался ввести обязательное обучение пулемётному делу для всех офицеров в полку и большинства унтер-офицеров. Из проекта этого, увы, ничего не вышло. Пулемётному делу, каждый за свой страх, мы учились уже на войне». А почему??

Да и утверждение, что они учились пулемётному делу во время войны, тоже сомнительно.

И война учила плохо

Вот Макаров второй раз появляется на фронте. И сразу же:

«Июль 1916 года. Штаб Особой армии ЮЗФ.

Налетело 15 аэропланов. Сбросили до 50 бомб. И хотя потери были и в офицерском составе, и среди солдат, но в общем не превышали 20 человек. Материальная порча — совершенно незначительная. Железнодорожный путь целёхонек. И всё это при условии, что не только наши аэропланы не пытались им мешать, но по налётчикам не было дано ни одного выстрела.

Спускаясь так низко, что можно было видеть фигуры людей, немцы бомбардировали штаб армии с таким же удовольствием безнаказанности, как какую-нибудь польскую деревушку далеко за фронтом…»

Мало этого, немецкие самолёты отбомбились и по штабу корпуса, когда Макаров туда приехал, мало этого, и когда раненый Макаров следовал в лазарет, немецкий самолёт и тут по нему отбомбился.

Как так? Война идёт два года, но нет ни малейших попыток научиться борьбе с немецкой авиацией?? Чёрт возьми! Почему не стреляли хотя бы из пулемётов и винтовок? Ведь самолёты тогда летали со скоростью 100 км в час и были вполне доступны ружейному огню.

И вот испытавший все эти бомбёжки Макаров принимает в полку 12-ю роту и начинает её учить. Чему? Как вести огонь по воздушным целям? Отнюдь!

«В окопах и в резерве роты проводили по 4 дня. В резерве, начиная со второго дня, полагалось производить занятия не изнурительные, не более 2-х часов, только чтобы не разбалтывались.

Начали мы с гимнастики и бега, потом отдание чести, просто и становясь во фронт, явки, рапорты и т. д. Затем без ружей сомкнутое ротное учение и кончили церемониальным маршем».

Как видите, занятия не изнурительные и для войны очень-очень полезные.

Что тут сказать? Кадровый офицер и рад бы чему-то полезному научить солдат, а вынужден был учить только тому, что сам умел.

Ну, и что касается авиации, то уместно привести цитату приказа командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа от 17 сентября 1914 года — через полтора месяца после начала войны. В своё время он отличился при подавлении революции 1905 года и начал быстро расти в чинах, но его действия на посту командующего этой армией таковы, что даже администрация царя сочла их предательством, и уже в ноябре 1914 года Ренненкампфа убрали с этой должности. В любом случае на дату издания этого приказа вверенная ему армия уже вовсю удирала от немцев в Восточной Пруссии:

«В армию прибыли новые быстроходные аэропланы, по фигуре весьма похожие на немецкие, без всяких отличительных знаков. Принимая во внимание, что при таких условиях отличить наш аэроплан от немецкого невозможно, строжайше воспрещаю, под страхом немедленного расстрела, какую бы то ни было стрельбу по аэропланам. Всех виновных в стрельбе по аэропланам прикажу расстреливать на месте преступления, не обращая внимания на его звание; при невозможности же выяснить, кто первый открыл огонь, — расстрелять всю команду. Приказ этот прочесть и объявить буквально всем чинам. В целях собственного скрытия от взоров с неприятельских аэропланов следует при появлении аэроплана прижиматься к лесу, прятаться в дома, при движении — останавливаться, ложиться на землю; при необходимости ставить палатки — располагать таковые во дворах, в садах, в лесу; орудия, пулемёты, зарядные ящики, повозки маскировать, закрывая их сверху ветвями».

Невозможно отличить! Кадровый военный не способен отличить свою технику от техники противника!

То есть вместо того, чтобы нанести на русские самолёты хорошо видимые опознавательные знаки и раздать войскам альбомы с картинками своих и немецких самолётов, Ренненкампф вообще запретил по ним стрелять!

Но то было начало войны, а Макаров описывает ситуацию, когда она шла уже два года. Уже даже были сконструированы и начали выпускаться зенитные орудия, но войска, как видите, по-прежнему были не способны сопротивляться немецкой авиации — не предпринимали никаких мер к отражению её налётов и даже не учились этому.

Их служба

Последним начальником 1-й гвардейской дивизии царской армии был граф Н.Н. Игнатьев, а его кузен, А.А. Игнатьев в своей книге «50 лет в строю» отзывается о нём весьма презрительно, называя его «толстым Колей» и обвиняя в бессмысленной гибели гвардии под Стоходами. Защищая гвардейцев, Макаров, в свою очередь лягнул этого Игнатьева тем, что высмеял название его книги: «Недавно мне попалась в руки изданная в Советском Союзе книга графа А.А. Игнатьева „50 лет в строю“. При ближайшем рассмотрении оказалось, впрочем, что в строю им было прослужено 4 года, а 46 лет в штабах, в управлениях и за границей».

Строго говоря, сам Макаров «в строю» был ещё меньше времени, но нам интересно, в чём заключалась служба кадровых царских офицеров «в строю». Младшим офицерам рот ещё надо было если и не учить солдат, то время от времени присутствовать в ротах, когда унтер-офицеры учили солдат, да пару раз в год сходить в караул. Остальным офицерам и это было необязательно. Я выше уже давал цитаты, показывающие службу будущего командира полка Эттера, а вот Макаров, стыдливо не называя фамилию, описывает службу офицера, который и соблазнил его поступить в лейб-гвардии Семёновский полк.

«Капитан П — в был примечательная личность главным образом потому, что всю свою жизнь никогда ничего не делал и никогда не имел ни минуты свободного времени. Когда-то он кончил московское Александровское военное училище, но к тому времени, как я его узнал, ни московского, ни военного, кроме военной формы, у него не осталось ни одной чёрточки.

Расписание дня его было приблизительно такое. Вставал никогда не раньше 9-ти и около часа, в своей прекрасной белого дерева спальне, мылся, брился, причёсывался и наводил на себя красоту. Тут же в спальню ему подавался кофе. Иногда, часов в 11, он отправлялся в роту, на часок, но ещё чаще оставался дома, т. к. в нездоровом петербургском климате выходить по утрам из дому без крайней нужды не любил.

…П — в был не чужд и изящной литературе. Он на собственный счёт, „на правах рукописи“ напечатал книжку своих стихотворений. Издание было прелестное, на самой лучшей толстой матовой бумаге и с очень красивой кремовой обложкой. Содержание было много хуже. Всё больше о неразделённой любви, сентиментальная дребедень и небезукоризненной формы. Из пятиста напечатанных экземпляров около двухсот он роздал своим знакомым. Порядочная стопка всегда лежала в Собрании, наготове для раздачи. Молодые офицеры принимали и вежливо благодарили. Офицеры постарше говорили: „Ты хочешь мне подарить свои стихи? Но ты забыл, ты мне уже дал одну книжку и с очень милой надписью. Может быть, это твоя вторая? Ах, та же самая… Так у меня она уже есть, спасибо…“».

Даже если не принимать во внимание этого безделья (а не принимать его во внимание нельзя), то и тогда вся эта «служба» имела вид чего-то ненастоящего. Ведь если кадровые офицеры не стремились к ВОЕННОМУ совершенству — к тому, чтобы стать такими профессионалами, которые могут разгромить любого врага, — то зачем все эти их телодвижения, обозначавшие «службу в строю»?

Вся эта «служба в строю» превращалась в какую-то никчёмную игру, по сути, не нужную ни царю, ни самим играющимся.

Что их увлекало

Но если в книге гвардейского офицера ничего нет о военном деле, то о чём Макаров пишет почти на 500 страницах? Чем пытается удивить потомков?

В целом — о бытовых подробностях службы, которые сами по себе интересны, но которые трудно перечислить даже в общих чертах. К примеру, о денежном содержании и о стоимости жизни и службы — от цены на форму и эполеты до мельчайших подробностей экипировки — этом любимом деле генералитета русской армии во все времена.

«В 1908 году военный министр Сухомлинов, человек пустой и легкомысленный, убедил императора Николая II, которого убедить во всём, что не касалось ограничения самодержавия, было чрезвычайно легко, ввести в войска старые формы времён Александра II. Казалось бы, в то время имелось в нашей армии немало других нужд, которые следовало спешно удовлетворить, и много других вопросов, которые требовали скорого разрешения. Можно было бы, например, заняться увеличением числа тяжёлой артиллерии или пулемётов, но с этим решено было повременить. Было спешно приступлено к переодеванию всей армии, и сколько на этот маскарад было зря выброшено казённых денег — страшно подумать. У солдат хоть нижняя часть туловища осталась неприкосновенной. Офицерам же всю парадную форму пришлось переменить с ног до головы. На головы вместо барашковых шапок надели кивера с белыми султанами, которых единственное оправдание было то, что они были исторические. „Кто кивер чистил весь избитый…“ и „веют белые султаны как степной ковыль“… Но ведь историческими были в своё время и петровские треухи и павловская пудра и косы… Туловище одели в тесный, короткий двубортный мундир, с двумя рядами пуговиц. В парадных случаях на этот мундир нацеплялся красный лацкан. Старые мундиры всем пришлось выбросить, т. к. переделывать их на новые было невозможно. Пришлось выбросить и шаровары. При старой форме они носились очень широкие. При новой — это были почти рейтузы. Пришлось выбросить и сапоги».

Да, кадровый генералитет во все времена любил и обновлять гардероб, нынешние генералы Рашки тому пример, но особое внимание уделялось этому вопросу у царских офицеров. И у Макарова вы узнаете, что офицеры любили высокие воротники на кителях, а начальство требовало не выше двух пальцев, в результате богатенькие офицеры для службы имели кителя с низким воротником, а для дам — с высоким. И много подобных подробностей, скажем: «Забыл ещё сказать, что по военным канонам красная подкладка на мундире и на сюртуке должна была быть не шёлковая, а шерстяная, кашемировая. Это было очень неудобно, так как благодаря этой подкладке при ходьбе, особенно в шашке и в пальто, полы сюртука неукоснительно сбивались наперёд и их постоянно приходилось обдёргивать. Но ничего нельзя было поделать. Таково было неписаное правило. И когда раз из Москвы к нам приехали молодые офицеры с шёлковыми подкладками на сюртуках, им их велено было переменить».

Вообще, переодевание армии — «это наше всё». И в конце Первой мировой войны, на фоне дико убогих поражений на фронтах, царь решил переодеть армию, для чего начали шить миллионы комплектов формы и головных уборов (известные «будёновки»), которую потом использовала Красная Армия.

Есть, конечно, у Макарова и интересная информация, которую я раньше не встречал. К примеру, в составе 2-й гвардейской дивизии был лейб-гвардии Финляндский полк, в котором «все солдаты и офицеры были финны и где все разговоры велись по-фински. По-русски подавались только строевые команды. Царя они величали „высочеством“, так как для них он был „Великий князь финляндский“». Или, к примеру, совершенно непонятная мне традиция (не закон, а традиция в ранге закона!), по которой вышестоящий командир в гвардии не имел права являться в полк без приглашения. Лучшего за всю историю командира гвардейской дивизии, генерала Лечицкого, многие семёновцы не любили именно за это — выходец из армии, он никаких гвардейских традиций не знал и являлся в полк не по приглашению, а когда сам считал нужным.

Но в целом вы будете читать о том, как, когда и что Макаров ел.

Вот уж о чём вы узнаете досконально! Начиная от вида закусок и размера закусочного стола, кончая тем, что вино семёновцы заказывали бочками во Франции. Не военную литературу, а вино! Что смешно, даже описывая, скажем, своё хождение в караул, Макаров разницу караула в Зимнем дворце и Государственном банке видит не в каких-то особенностях караульной службы, а в том, что в Зимнем дворце офицеров караула кормили из царской кухни и давали из царского погреба по две бутылки вина в сутки на каждого офицера (солдатам привозили еду из ротных кухонь полка), а в Госбанке офицерам давали только чай.

Я сделал небольшую статистику мемуаров этого кадрового офицера Российской империи, благо современный компьютер позволяет данные для неё легко подсчитать. Так вот, в мемуарах этого «военного» понятие «винтовка» упоминается 50 раз, понятие «пулемёт» (во всех смыслах — от «пулемётного огня» до «пулемётной команды») — 46 раз, понятие «пушка» — 5 раз, понятие «снаряд» — 22 раза. А понятие «чай» упоминается 62 раза, «завтрак» — 75 раз, «обед» — 166 раз, понятие «ужин» — 39 раз. Причём описания приёма пищи даются, как вы выше должны были понять, с мельчайшими подробностями — даже с цветом рюмок для рейнвейна.

Именно то, как и что ели кадровые военные, счёл необходимым сообщить потомкам кадровый военный русской императорской армии. Ничего более интересного из той деятельности, за которую ему царь платил деньги, кадровому военному не вспомнилось.

Так «служить в строю» не сложно, это вам не в поле или на заводе работать. А в тяжёлой войне ещё и воевать вместо этих кадровых офицеров.

Осталось поговорить о стойкости и качества русской армии под командой таких кадров.

Стойкость кадровых офицеров

Мне могут сказать, что пусть русские офицеры царской армии и не интересовались военным делом, но зато они были стойкими и верными долгу! Да, Макаров об этой стойкости пишет, но как-то не сильно подтверждает её фактами, даже фактом собственной службы, из которого следует, что сам то он не очень стремился на фронт попасть и по времени был на фронте «всего ничего».

Тут нужно учесть следующее. Как я уже писал, стать гвардейцем — это значит войти в элиту и приблизиться к царю. И немного послужив в гвардии, потом можно было делать карьеру в других ведомствах с помощью уже сидящих там офицеров гвардии в запасе. Служить в гвардии стоило очень дорого, на жалование офицера служить было невозможно, но с точки зрения карьеры такая служба себя оправдывала.

Что интересно, движение по службе собственно в гвардии было очень медленным ввиду того, что применялось правило старшинства — нельзя было получить очередное звание или должность, дающее право на это звание, пока такое звание и должность не получат все, поступившие в полк до тебя.

Вот в цитатах выше можно было обратить внимание, как медленно рос по службе будущий командир семёновцев Эттер, хотя он начинал службу в полку под командованием своего отца и имел мощные связи в высшем свете. Да и по Макарову это видно.

Ротой командовали капитаны или штабс-капитаны, у них были помощники, должность которых называлась «младшие офицеры рот», — это поручики и подпоручики (в военное время и прапорщики). Макаров ушёл из полка в запас поручиком где-то году 1908 или 1909 и начал служить по части министерства иностранных дел, к 1914 году он в этом министерстве уже был надворным советником, что соответствовало 7 классу «Табели о рангах» и было равно чину подполковника в армии. Но при возврате из запаса в полк ему присвоили звание только штабс-капитана, которое он, похоже, сохранил до конца войны. Это чин всего 9 класса. Такое понижение означает, что в лейб-гвардии Семёновском полку было ещё полно офицеров, поступавших на службу раньше Макарова, которые не получили звания «капитан», а не получили его потому, что ещё не имели должности под это звание, — не командовали ротой.

Вот, к примеру, лучший офицер полка Феодосий Александрович Веселаго:

«Кончил он Пажеский корпус в 1898 году, и как только была объявлена японская война, подал рапорт о переводе в действующую армию. Пошёл он не в штаб, а в первый Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего войска, с которым и проделал всю войну, командуя первой сотней, сначала в чине подъесаула, а потом есаула».

Звание «есаул» соответствовало майору в нынешней армии, капитану в царской и штабс-капитану в царской гвардии.

«Верхнеудинский и Нерчинский казачьи полки составляли украшение отряда ген. Мищенко, одного из немногих генералов, который в ту войну, без всякого очковтирательства, стяжал себе хорошую боевую репутацию.

За японскую войну Веселаго заработал себе все боевые награды от „клюквы“ (орден Анны 4-й степени) до Владимира IV степени и по единодушному свидетельству всех наших, которые были с ним на войне, держал себя выше всякой похвалы. Когда кончилась война, Веселаго вернулся в наш полк в чине штабс-капитана и стал по списку на своё место. Иначе возвращаться в гвардию было нельзя. В 13-м году он поступил в Военную академию, и когда началась германская война, был на 2-м курсе. На войну он вышел командиром 6-ой роты и капитаном с пятилетним старшинством».

То есть ротой уже пять лет командовал капитан Веселаго, который уже 16 лет служил и, мало того, отвоевал войну. То есть перед капитаном Веселаго была ещё толпа капитанов, ставших капитанами раньше Веселаго, не имевшая должности подполковника и посему не повышавшаяся в звании.

Тогда вопрос. Если в полку было столько офицеров, что Макарову не давали звание «капитан», если офицеры, как и Макаров, с началом войны возвращались в полк из запаса, то почему на фронте ротами командовали подпоручики и роты не имели комплекта офицеров? Почему таких офицеров в тылу было полно? Ведь сам Макаров описывает их, к примеру: «…8-ая была худшая рота в полку. Лет 7 ею командовал, или, вернее, над ней „шефствовал“, капитан Семён Ив. Назимов, личность во многих отношениях анекдотическая. Человек богатый и с большими связями в чиновном и в придворном мире, приятель знаменитого очковтирателя генерала Воейкова и Нововременского журналиста Меньшикова, он занимался правой политикой, биржевой игрой, устройством делишек своей многочисленной родни, одним словом, всем, чем угодно, только не своим прямым офицерским делом. Он мог легко устроить человеку получение ордена, место с приличным складом или придворное звание… На войну Семён Назимов вышел полковником без определённых занятий и первое время болтался при полковом штабе. Вскоре он исчез, и мы о нём больше не слыхали. Надо думать, что он растворился в бесчисленной массе тыловых штаб-офицеров. На войне несчастная 8-ая рота, которая носила громкое имя „Суворовской“, т. к. когда-то в 8-ой роте фельдмаршал начал службу, переменила несколько командиров, один другого неудачнее, и среди других рот, в смысле боевой надёжности, пользовалась самой плохой репутацией».

Макаров свой полк, безусловно, хвалит за храбрость: «И всё-таки полк ни разу не бежал, в плен попадали только тяжело раненые, которых не было возможности вынести, отходили неизменно в порядке и воинского вида не теряли ни при каких обстоятельствах и ни при какой обстановке», — но при этом забывает эпизоды, им же и описанные. К примеру:

«С начала войны 6-ой ротой командовал Феодосий Веселаго, и младшими офицерами у него в это время были прапорщик барон Типольт и подпоручик Михаил Тухачевский, впоследствии маршал. Тухачевский был смелый юноша. В первый месяц войны, при преследовании австрийцев он отличился, забрав два пулемёта. Молодой человек был с большой амбицией. Тухачевский пожелал получить за это Георгиевское оружие, но так как он не мог доказать, что пулемёты были „действующие“, а главное, так как давать большие награды молокососам было против полковых порядков, был он представлен всего лишь к Владимиру. Близкие его товарищи рассказывали потом, что когда он узнал, что Георгиевского оружия не получит, от огорчения и злости будущий маршал расплакался».

В это верится, поскольку в 1920 году, когда вверенный Тухачевскому Западный фронт Красной армии поляки начали громить под Варшавой, Тухачевский, сидевший в Минске, вместо того, чтобы выехать к терпящим поражение вверенным ему войскам и попытаться их организованно отвести, заперся в своём вагоне и сутки никого не принимал.

Ну, а Макаров сообщает: «Веселаго схватил винтовку и довольно долго отбивался, но, наконец, упал, получив одну пулевую рану и две штыковых. С ним вместе бешено отбивались человек 30 его верных солдат. И все они полегли рядом со своим командиром. Человек 40 с прапорщиком Типольтом, раненым в руку, отстреливаясь, успели отбежать назад и присоединиться к полку. Человек 30 были забраны в плен и вместе с ними Тухачевский».

Как видите, мы имеем и безусловно отважных и преданных долгу офицеров, но имеем и трусов, сдающихся в плен при малейшей угрозе для жизни. Однако если говорить о кадровых офицерах, то разве дело только в гвардии?

21 августа 1915 года без боя сдалась крупнейшая русская крепость Новогеоргиевск — целый укрепрайон площадью более 200 квадратных километров, 33 мощных железобетонных форта с 1204 орудиями и более миллионом снарядов к ним. «Осада» Новогеоргиевска продолжалась всего 10 дней, начавших осаждать крепость немцев было в полтора раза меньше численности гарнизона, а артиллерийских орудий у немцев вообще было в 10 раз меньше, чем в крепости. Гарнизон мог выйти и перебить осаждающих, но 19 августа комендант крепости генерал от кавалерии Н. Бобырь удрал из крепости и сдался немцам. За ним сразу же сдались 23 генерала, 1200 офицеров и 85 тысяч солдат. Мало того, все укрепления, оружие и боеприпасы были переданы немцам в целости и сохранности. Из всего гарнизона крепости Новогеоргиевск только пять офицеров прорвались из крепости и вышли к русским войскам в районе Минска.

Для примера: в марте 1915 года, после полугодовой осады, полностью исчерпав запасы продовольствия, сдался австрийский гарнизон крепости Перемышль, причём перед сдачей австрийцы взорвали форты, орудия и остатки боекомплекта.

Да, и в Первую мировую не всё было однозначно, были и сражения, и бои, в которых русские войска показывали исключительную доблесть. Три штурма выдержала Осовецкая крепость, и хотя перед нею ставилась первоначальная задача задержать немцев всего на 48 часов, крепость, под командованием генерала Шульмана, а потом генерала Бржозовского, держалась год. Немцы вели по крепости мощнейший орудийный огонь, в том числе из 16-ти 200-мм, 16-ти 300-мм и 4-х 400-мм орудий (последние стреляли снарядами весом в 800 кг); по некоторым данным, немцы выпустили по крепости до 400 тысяч снарядов всех калибров, провели газовую атаку по гарнизону, не имевшему противогазов. И не смогли крепость взять, понеся тяжёлые потери, в том числе русские артиллеристы уничтожили и два немецких осадных 400-мм орудия. Гарнизон крепости отошёл по приказу, вытащив на себе из крепости все орудия, все оставшиеся боеприпасы и оружие и взорвав уцелевшие оборонительные сооружения.

И при всём этом эти подвиги части русских солдат и офицерства нивелировались тем, что офицеры и генералы не видели себя одним целым с солдатами и при возникновении тяжёлых ситуаций (в которых эти же офицеры и генералы, не умеющие воевать, и были виноваты) бросали командовать вверенными им войсками и пытались спастись сами.

Вот, скажем, известный в нашей истории генерал Л.Г. Корнилов весной 1915 года был начальником 48-й пехотной дивизии, в составе которой находились овеянные славой Румянцева и Суворова 189-й Измаильский, 190-й Очаковский, 191-й Ларго-Кагульский и 192-й Рымникский полки. Сначала Корнилов не выполнил приказ и завёл дивизию в окружение, затем послал два полка в атаку на пулемёты без какой-либо поддержки их артиллерией, затем, когда положение стало критическим, вместе со штабом удрал в горы, а там оголодал и спустился, сдавшись австрийскому разъезду. Его обезглавленная дивизия частью пробилась из окружения, частью сдалась

Мне не раз приходилось приводить в пример наблюдения противника — начальника оперативного отдела, а затем и начальника штаба Восточного фронта в Первой мировой войне генерала Гофмана, который писал о начальных сражениях (о Восточно-прусской операции) той войны:

«На этом сражение было закончено. Окружённые русские отряды не предприняли каких-либо серьёзных попыток прорваться на юг. Я считаю, что в случае окружения русскими германских войск последним всё-таки удалось бы прорваться. Ведь на всей линии Мушакен — Вилленберг на протяжении 50 километров мы имели в нашем распоряжении всего только около 29 батальонов. Для сравнения я хотел бы указать на единственный случай, когда русским удалось окружить германские войска — у Бржезан в Польше. Но там германское командование и германские войска поступили как раз наоборот, — генерал фон Лицман стал во главе окружённых войск и прорвался вместе с ними. Русские же бродили по кольцу окружения без всякого руководства, вразброд атаковали окружающие войска, но каждый раз вновь отступали перед огнём наших слабых отрядов и, в конце концов, тысячами сдавались в плен гораздо более слабым германским частям. Так, один батальон 43 полка взял в плен 17 000 человек. Утром 30-го генерал фон Шметтаз донёс, что его слабые силы у Вилленберга до сих пор взяли в плен 11 000 человек и не знают, куда их девать. Только гораздо позже, уже во время операций в Южной Польше, главное командование узнало, что всего было взято в плен 92 000 человек».

Почему «русские же бродили по кольцу окружения без всякого руководства»? Потому, что генерал Самсонов, командовавший этими войсками в Восточно-прусской операции, увидев тяжёлое положение своей 2-й армии в результате немецких ударов, сначала обезглавил армию, бросив ею командовать, а затем пытался выйти из окружения лично, но в конце концов застрелился. Были разбиты пять русских корпусов вверенной Самсонову 2-й армии, в боях были убиты 10 русских генералов, а 13 сдались в плен. И это ещё высокий показатель боевой стойкости русских генералов, поскольку по итогам всей Первой мировой войны были убиты, пропали без вести и умерли от ран 35 русских генералов, а в плен сдались 73. Немецкие генералы лично выводили вверенных им солдат из окружения, а русские генералы во множестве удирали от своих солдат и от своей обязанности командовать ими в тяжёлых боях, чем обезглавливали русские войска, помогая противнику добить их.

Мне пришло в голову выяснить: а сколько австрийских и немецких генералов было взято в плен русской армией?

В австро-венгерской армии за всю Первую мировую войну погибли в боях 9 генералов, причём два командира австро-венгерских дивизий застрелились из-за позора разгрома вверенных им дивизий. При сдаче оборонявшейся год и исчерпавшей все средства к сопротивлению австрийской крепости Перемышль в плен попало 9 генералов. То есть соотношение убитых и сдавшихся — 9 к 9.

И за всю Первую мировую войну в боях с русской армией были убиты или умерли от ран 17 немецких генералов и один немецкий генерал, захваченный казаками во время сна, впоследствии застрелился, чтобы не попасть в плен. Ни один немецкий генерал, командуя войсками, в плен не сдался! Соотношение 18 к 0.

Для характеристики боевой стойкости армии есть показатель — количество пленных в расчёте на кровавые потери, т. е. количество пленных, соотнесённое к числу убитых и раненых. По русской армии образца 1914 года даже по минимуму этот показатель таков: на 1000 убитых и раненых в плен сдавалось 190 офицеров и 440 солдата. На 10 убитых генералов в плен сдавался 21 генерал.

Мне уже приходилось приводить статистику, собранную американским историком Джеймсом Корумом, которому особо верится потому, что этот историк — американец. Поскольку, на мой взгляд, те же французы или англичане приведённых Корумом чисел постарались бы не заметить из патриотических соображений. А Корум их заметил и пишет:

«В течение Первой мировой войны с 1914 до 1918 год Германия мобилизовала одиннадцать миллионов и понесла потери в шесть миллионов человек. Союзники мобилизовали двадцать восемь миллионов мужчин только против одной Германии и понесли двенадцатимиллионные потери, не считая боевых действий против остальных центральных держав. Полковник Тревор Н. Дюпуи собрал эти и другие статистические данные той войны и разработал систему сравнения военной эффективности. Эффективность германской армии превосходила аналогичный показатель британской в среднем в 1,49 раза, французской — в 1,53 раза, русской — 5,4 раза».

Вдумайтесь в эти числа. В Первую мировую войну, чтобы победить в бою немецкую роту, необходимо было (с понятным избытком) англичан или французов две роты. Но русских — аж шесть рот! Шесть рот из армии «поручиков Голицыных»! На одну немецкую роту! Что обуславливало такую вопиющую слабость русской армии, я уже написал, — кадровый командный состав.

Военные специалисты Запада, разумеется, об этих исследованиях знали и если и не соглашались с Дюпуи в оценке французской или английской армий, то, безусловно, соглашались с оценкой русской армии. Теперь можно понять, почему военные специалисты Запада предрекали быстрый разгром СССР немецкими войсками в 1941 году?

Но это пренебрежение русской армией — это только одна сторона вопроса, а ведь есть и вторая — страх русского кадрового офицерства перед могуществом немцев.

И хотя Макаров окончил мемуары 5 мая 1945 года и с гордостью написал, что русская армия взяла Берлин, но одновременно он сообщил и о мнении тогдашнего, 1918-го года, царского кадрового офицерства о немецкой силе.

«То, что через 28 лет, ещё при жизни некоторых из этих офицеров, сыновья тех солдат, которых им приходилось успокаивать, уговаривать и упрашивать, возьмут Берлин, никому в голову придти не могло. Человека, который вздумал бы это предсказать, сочли бы за сумасшедшего. То, что тогда творилось кругом, было мрачно, безнадёжно и беспросветно. Ясно было одно, что бесчисленные кровавые жертвы принесены даром, что война проиграна, что армия разлагается, что в тылу в России бушует революция, что немцы сильнее, чем когда-либо, и что чем это всё кончится, одному Богу известно, вернее всего — полной победой Германии и разделом России».

Это мнение кадрового русского офицерства — «немцы сильнее, чем когда-либо» — было на конец Первой мировой войны, но ведь затем это офицерство поступило на службу в Красную Армию, внеся с собой всю свою лень, тупость, алчность, нежелание учиться и знать военное дело.

И, одновременно это офицерство несло с собой в Красную Армию животный страх перед силой немцев!

И именно этот страх толкнул на предательство даже не столько генерала Власова, сколько генерала Г. Жукова, оставившего без проверки распоряжение Генштаба о приведении войск западных округов в боевую готовность, генерала Павлова, сдавшего немцам Западный фронт, генерала Кирпоноса, сдавшего немцам Юго-Западный фронт, генерала Лукина, сдавшего немцам Западный фронт под Вязьмой и потом холуйствовавшего перед немцами. И бравших пример с этих генералов тысяч голов кадрового офицерства уже Красной армии, офицерства, которое в ходе Великой Отечественной войны бросало вверенных им солдат и удирало из боя.

Глава 5

Традиции кадрового офицерства

И паразиты хлынули в РККА

До начала Первой мировой войны у царя было 1263 генерала и около 45 тысяч офицеров, в основном потомственных дворян. После начала войны были призваны офицеры из запаса, плюс за войну училища и школы прапорщиков добавили ещё 173 тысячи офицеров. Потери (убитых, инвалидов и сдавшихся в плен) — 72 тысячи человек, к октябрю 1917 года численность офицеров и генералов России оценивается в 250 тысяч. Часть погибла в Гражданской войне, какое-то количество офицеров эмигрировало. А куда деваться остальным, не умеющим ничего делать, кроме как служить? Разумеется, они пошли служить в Красную Армию, составив там мощную мафию, поддерживающую друг друга и вводящую в обычай свои паразитические взгляды на службу не как на защиту государства, а как на непыльный источник бессовестных доходов.

Вот советский генерал А.Т. Стученко в своих мемуарах описывает кадровый состав кавалерийского училища, в котором он учился в первой половине 20-х годов. В то время инспектором (командующим) кавалерией Красной Армии был бывший генерал царской армии Сметанников, начальником училища — бывший полковник Соседов, преподаватель тактики — бывший генерал Ротштейн, заместитель начальника — барон фон Вольфенгаген, курсантами — два князя Потёмкиных, командиром эскадрона — бывший корнет Пац-Помарнацкий. О нём Стученко вспоминает так: «По манерам, щегольству, лоску — это классический представитель дворянства и старой гвардейской конницы. Ему лет 25–27. Высокий, стройный. Бакенбарды чуть не до подбородка. В руке неизменный стек. Сапоги „бутылкой“ сияют свежим глянцем. В зубах всегда папироса; он и разговаривает, не вынимая её изо рта. Нас этот аристократ вообще не замечает. Все распоряжения отдаёт только через вахмистра — старшину эскадрона».

А вот, к примеру, сообщение из Владимирской газеты «Призыв» за 3 июля 1922 года:

«Наши красные гусары, кавалеристы одного из кавполков, стоящих во Владимире, решили тряхнуть стариной, размахнуться во всю военную мощь, показать свою молодецкую удаль. И показали.

Группа лиц, возглавляющих кавполк, забралась в „кафе-питейную“, напилась вдребезги пьяная и устроила скандал. Поколотила официанта и содержателя кафе за предоставление счёта в 60 000 000 рублей за вино и закуски. Потребовала от пианиста гимна „Боже, царя храни“. Тот отказался. Тогда эта пьяная компания сама мастерски выполнила гимн, видно, не забылись старые мотивы. Но этим безобразия не кончились. Один из „господ“ военных вздумал въехать на лошади в кафе, и, когда присутствующий тут член Губисполкома попробовал его остановить, тот порвал у него мандат, оскорбив в лице члена весь Губисполком. Дебош закончился скачкой по улице III Интернационала».

И именно эта мафия царского офицерства и в Красной Армии выдвигала на высокие должности и представляла к наградам «своих» и тех молодых, кто был согласен стать членом мафии и кто обязывался сохранить её дух и мораль. Мерецков, который сам был старшим военным советником в Испании, на допросе в 1941 году рассказал о том, как делалась военная карьера Павлову (в 1941 году командующим войсками Белорусского военного округа). Делалась она И. Уборевичем, бывшим подпоручиком, окончившим при царе полный курс Константиновского артиллерийского училища: «…Уборевич меня информировал о том, что им подготовлена к отправке в Испанию танковая бригада и принято решение командование бригадой поручить Павлову. Уборевич при этом дал Павлову самую лестную характеристику, заявив, что в мою задачу входит позаботиться о том, чтобы в Испании Павлов приобрёл себе известность в расчёте на то, чтобы через 7–8 месяцев его можно было сделать, как выразился Уборевич, большим танковым начальником. В декабре 1936 г., по приезде Павлова в Испанию, я установил с ним дружеские отношения и принял все меры, чтобы создать ему боевой авторитет. Он был назначен генералом танковых войск Республиканской армии. Я постарался, чтобы он выделялся среди командиров и постоянно находился на ответственных участках фронта, где мог себя проявить с лучшей стороны…».

И действительно, попав в Испанию в конце 1936 года, капитан Павлов по представлению Мерецкова уже в июне 1937 года становится Героем Советского Союза, возвращается в Москву и к концу 1937 года его устраивают на должность начальника Автобронетанкового управления Красной Армии. Мерецков, возвратившись из Испании в том же году с двумя орденами, становится заместителем начальника Генштаба, командует Ленинградским ВО, а затем, в 1940 года, становится начальником Генштаба.

Эти «свои», пролезая «вверх», беспощадно топили «чужих». Ведь недаром, когда в 1937 году Павлов и Мерецков резко пошли вверх, а всего лишь унтер-офицеры при царе, Рокоссовский и Горбатов были арестованы по доносам своих коллег и вышли на свободу только тогда, когда Берия стал разбирать завалы ежовщины.

Заметьте, я уже не говорю о том, что генералы и офицеры в Красной Армии предавали народ СССР по политическим причинам или объясняли политическими мотивами своё предательство. Речь идёт только о поганом духе царского офицерства — о трусости и подлости (нечестности). Огромную ошибку сделали большевики, вернув в армию этот человеческий мусор, поскольку этот мусор вводил в армию разложение, а оно стоило СССР непомерно большого количества убитых на фронтах солдат — граждан СССР. Этот мусор, видящий в службе только источник обогащения, не умел воевать, боялся воевать и всегда был готов предать под любым соусом, а с началом войны сдаться в плен.

Какой-то «аналитег»

Для армии России проблема, которую я рассматриваю в этой работе, является важной уже несколько веков. Важна она и сегодня, но из-за идущего от генералитета мощнейшего давления на историков и аналитиков офицерство российской армии всегда как жена Цезаря — вне подозрений. Посему и работ на эту тему мало.

Мне энтузиазма в этой работе добавил некий «аналитик» Борис Ихлов, который на своём примере показал одну из причин, по которой эта главная проблема армии не находит должного освещения. Кстати, обзоры Бориса Ихлова я до сих пор просматриваю в ленте новостей и раньше иногда с ним даже соглашался, но вскоре обратил внимание, что Ихлов не способен отличить правду от выдумки и может принять за исторический факт, к примеру, достаточно примитивный художественный рассказ.

Вот и в сообщении, которое он сделал 26 февраля под заголовком «В балаган вас приглашаю…» и которое я рассмотрю из-за типичности сделанных в обзоре выводов, Ихлов сообщил читателям:

«Китайская делегация в ООН заблокировала резолюцию „Об осуждении сталинских репрессий и принятии мер по увековечению памяти их жертв“. Российская сторона при этом заняла нейтральную позицию и воздержалась от голосования.

Документ содержал тезис о том, что репрессии 1930-х должны получить однозначное осуждение со стороны стран, пострадавших от деятельности И.В. Сталина, и других государств мира. Представители Китая сначала агитировали другие страны голосовать против, а когда поняли, что не могут набрать необходимое число голосов для отклонения резолюции, воспользовались правом вето.

Подобные клеветнические и несправедливые резолюции не выйдут от имени ООН, пока делегация КНР занимает своё кресло. Возможно, невиновные и пострадали в те годы, но это всё совершенно неважно, учитывая, что была поставлена задача очистить страну от скверны и задача эта выполнялась, — сказал постпред Чжан Юн. — У нас в Китае есть поговорка: о лесорубе судят не по числу щепок, упавших к его ногам, а по числу сваленных деревьев. Сталин был хорошим лесорубом, который боролся с врагами советского трудового народа и достиг в этом больших успехов. Именно это главное, а не число отлетевших при этом щепок.

Разумеется, Вавилов и ещё порядка 40 тыс. видных ученых, Лангемак, Бабель, Мандельштам, Артем Весёлый, Тухачевский, Якир, Гамарник, Бухарин, Рыков и пр. — щепки. Чуть не стали щепками Королёв, Глушков, Ландау, Иваненко… По данным о смертностях — 5 млн щепок. Какой-то обоссанный Чжан Юн…

А вот что говорит маршал Советского Союза А.И. Ерёменко: Товарищ Сталин значительно повинен в истреблении военных кадров перед войной, что отразилось на боеспособности армии.

Генерал армии А.В. Горбатов: Считалось, что противник продвигается столь быстро из-за внезапности его нападения и потому, что Германия поставила себе на службу промышленность чуть ли не всей Европы. Конечно, это было так. Но меня до пота прошибли мои прежние опасения: как же мы будем воевать, лишившись стольких опытных командиров ещё до войны? Это, несомненно, была, по меньшей мере, одна из главных причин наших неудач, хотя о ней не говорили или представляли дело так, будто 1937–1938 годы, очистив армию от изменников, увеличили её мощь.

Маршал Советского Союза А.М. Василевский: Без тридцать седьмого года, возможно, не было бы вообще войны в сорок первом году. В том, что Гитлер решился начать войну в сорок первом году, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, который у нас произошёл.

Маршал Конев, дважды Герой Советского Союза: Не подлежит сомнению, что если бы тридцать седьмого — тридцать восьмого годов не было, и не только в армии, но и в партии, в стране, то мы к сорок первому году были бы несравненно сильней, чем были (К. Симонов. Беседы с Маршалом Советского Союза И.С. Коневым).

Иван Старинов, „главный диверсант“ РККА, объявленный личным врагом Гитлера: Репрессиями 1937-38 годов стране был нанесён сокрушительный удар, отразившийся на ходе войны… Репрессии привели к тому, что в Красной Армии многими подразделениями, частями и тем более соединениями и объединениями командовали, мягко говоря, неподготовленные люди (Записки диверсанта).

Во время обсуждения планируемого нападения на СССР часть генералов пытались убедить фюрера, что ввязываться в войну с русскими преждевременно. Ответ Гитлера был следующий: 80 % командных кадров Красной армии уничтожены. Красная армия обезглавлена, ослаблена как никогда, это главный фактор моего решения. Нужно воевать, пока кадры не выросли вновь.

По словам Кейтеля, Гитлер „постоянно исходил из того, что… Сталин уничтожил в 1937 г. весь первый эшелон высших военачальников, а способных умов среди пришедших на их место пока нет“.

Будущий фельдмаршал Ф. фон Бок: „С русской армией можно не считаться как с военной силой, ибо кровавые репрессии подорвали её дух, превратили в инертную машину“.

К аналогичным выводам пришёл начальник германского генштаба Гальдер, который, заслушав в мае 1941 года доклад военного атташе в СССР Кребса, записал в своём дневнике: „Русский офицерский корпус исключительно плох. Он производит жалкое впечатление. Гораздо хуже, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня“.

Среди ведущих деятелей Красной Армии были репрессированы именно те, которые отстаивали прогрессивные взгляды, выступали за скорейшее оснащение армии, авиации и флота новейшей боевой техникой.

С другой стороны, какая-то буржуазная шваль вдруг начинает верещать о репрессиях.

Но главное: как же так?? Это же Россия тоталитарная, а не Китай! К Китаю у мирового сообщества нет никаких претензий».

Уже с начала этого текста Ихлов, как аналитик, ещё сильнее упал в моих глазах. Ведь всего-то было полминуты дела набрать в поисковике: «Постоянный представитель КНР при ООН», — и, к примеру, прочесть: «13 февраля 2019. ООН, Синьхуа. — Ситуация в Ираке должна быть разрешена за счёт политических средств. Об этом заявил постоянный представитель КНР при ООН Ма Чжаосюй, выступая на заседании СБ ООН». То есть постоянным представителем КНР в ООН является Ма Чжаосюй, а не «обоссанный Чжан Юн», то есть всё это сообщение, которое с таким энтузиазмом обсасывает Ихлов, является очередным приколом. Нет, негоже «аналитегу», который не способен увидеть в информации дешёвый прикол — наглую ложь, называть кого-то «обоссанным». Негоже!

Теперь о приведённых Ихловым доводах, типичных для подобных «историков».

Что касается списка приведённых им фамилий «щепок», то Ихлов, судя по всему, ничего об этих жертвах не знает, кроме фамилий, — не знает никаких их реальных заслуг перед народом. Не знает, к примеру, что тот же Мандельштам сочинил хвалебную оду Сталину. Ну и при виде приведённого Ихловым числа «щепок» в 5 миллионов так и тянет спросить: а почему не «стопятьсот миллионов миллиардов»? Ведь Ихлов всё равно это число из носа выковырял, так уж ковырял бы на всю длину пальца.

Причём, что характерно, какие числа «жертв» ни выковыривай из носа, а ведь выходит, что не дорубили «щепок» при Сталине, — оставили в живых, к примеру, генерала Власова и «иже с ним» мерзавцев, не перестреляли таких врагов советского народа, как будущие перестройщики А.Н. Яковлев и Д. Волкогонов.

Историки с мокрыми штанами

Ну и негоже необоссанному историку опираться на брехню Роя Медведева и цитировать приведённых генералов по книжке этого антисоветчика, а не по более надёжным источникам, скажем, хотя бы по мемуарам самих генералов, как наших, так и немецких.

Ведь, к примеру, тот же Ф. Бок в своих дневниках не пишет ничего, подобного цитированному Медведевым, мало этого, во всех записях его дневника, начиная с начала 1941 года, нет ни единого пренебрежительного слова в отношении русского командования. Что касается Кребса, поошивавшегося в Москве на время отпуска военного атташе Германии, то тут я с Кребсом согласен — крайне дерьмовой была существенная часть кадрового офицерства Красной Армии. К несчастью, это факт. Но при всём при том и у меня возникает вопрос: а как Кребс мог из посольства Германии в Москве установить этот факт?

Видимо, этот вопрос возник и у Гальдера, поскольку начальник штаба сухопутных войск Германии Гальдер в своих дневниках не высказал ни малейшего согласия с Кребсом, и полностью цитата из дневника Гальдера за 5 мая 1941 года такова:

«Полковник Кребс возвратился из Москвы, где замещал Кестринга. По отношению к нему там была проявлена большая предупредительность. Россия сделает всё, чтобы избежать войны. Можно ожидать любой уступки, кроме отказа от территориальных претензий.

Русский офицерский корпус исключительно плох (производит жалкое впечатление), гораздо хуже, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня [впечатление Кребса]. Осуществляется перевооружение. Новый истребитель. Новый дальний бомбардировщик. Однако лётная подготовка и возможности недостаточные. Дальние бомбардировщики, кажется, сосредоточены вблизи западной границы».

Как видите, на самом деле Гальдер даже в своём шифрованном дневнике отгородился от Кребса оговоркой, что это мнение только Кребса. Мало этого, генерал Гальдер 23 июня 1941 года, на 2-й день войны в своём дневнике пишет: «На фронте группы армий „Центр“ всё идёт согласно плану. …Фон Бок с самого начала был против совместного наступления обеих танковых групп на Смоленск и хотел нацелить группу Гота севернее. В этом случае танковые группы Гота и Гудериана оказались бы разделёнными почти непроходимой полосой озёр и болот, что могло бы дать противнику возможность по отдельности разбить их обе. Эту опасность следует учитывать тем более, что именно русские впервые выдвинули идею массирования подвижных соединений (Будённый), а на основании отдельных донесений о перебросках русских войск в тыл можно предполагать, что противник пытается сосредоточить свои подвижные соединения в глубине обороны».

Как видите, немцы выдающимся полководцем СССР считали Будённого (вполне обоснованно), а не, к примеру, Тухачевского, предавшего СССР и даже передавшего немцам мобилизационный план Красной Армии.

Ну и давайте на эти стенания об «уничтожении лучших генералов РККА» посмотрим вот с какой стороны.

Гитлер перед войной тоже очистил армию, удалив из неё перед войной не менее видных генералов, скажем, убив генерала пехоты К. Шлейхера и генерал-майора Ф. Бредова, отправив в отставку генерал-фельдмаршала Бломберга и генерал-полковника Фрича, а вместе с ними ещё шестнадцать генералов, и ещё 44 генерала были понижены в должности. А поскольку немцы войну проиграли, то воевавшим и написавшим мемуары немецким генералам, вкупе со шпионами, казалось бы, в самый раз вопить, что Гитлер не одержал в 1941 году победу над СССР потому, что убрал из армии «лучших генералов». Не так ли?

Однако это в российской армии генералы славятся подлой дебильностью, а немецкие генералы (тоже часто сваливая вину на Гитлера за проигранную войну) никак не обвиняют Гитлера в том, что «он убрал лучших». Почему? А вы подумайте сами! Ведь тогда получится, что это воевавшие немецкие генералы худшие, причём их никчёмность доказывается тем, что эти немецкие генералы так и не смогли взять Москву ни в 1941 году, ни вообще. А вдруг Шлейхер и Бломберг с Фриче смогли бы? Кстати, никто из немецких генералов и не утверждал, что русские, де, перед войной убрали из армии лучших генералов, опять же — по той же причине: подобное утверждение обесценивает немецкие победы начала войны.

Но как эту, понятную умному человеку мысль, понять нашим «необоссанным» историкам?

Кстати, сведения о том, что Сталин «расстрелял лучших генералов», действительно идут от немцев, но не от генералов, а от Геббельса — это доводы листовок, которые в 1941 году сбрасывали на наши войска немецкие пропагандисты, чтобы деморализовать наших солдат. Вот, скажем, листовка в виде газеты «К свободе», на четвёртой полосе в рубрике «А знаете ли вы, что…», сообщается:

«С мая 1937 года по приказу Сталина НКВД было расстреляно:

3 маршала из 5,

3 командарма I ранга из 6,

10 командармов II ранга из 13,

57 комкоров из 57,

110 комдивов из 195,

220 комбригов из 406…

…во время голода 1933 года крестьянство потеряло 7 910 000 человек, умерших голодной смертью».

Геббельс даром хлеб не ел, единственно, Геббельс, как видите, не обвиняет в голодоморе большевиков, поскольку уж очень много оставалось очевидцев того, от чего был голод. Тем не менее используемые ныне числа расстрелянных генералов и умерших от голода украинцев высосал из пальца именно Геббельс, и именно эти числа воспроизводят сегодня на Украине те «историки», которые почему-то уверены, что они-то уж не «обоссанные».

Кадровые подлецы

Что касается антисталинского дерьма, которое по заданию Хрущёва лили на головы советских людей советские же генералы, то генеральская услужливость и угодливость полностью в традициях масс кадрового офицерства российской армии, мало этого, она подменяет генералам ум и совесть. Ведь получается, что если бы в 1941 году войсками командовали Тухачевский и Якир, то немцы бы и границы с СССР не перешли. А раз командовали трусливые дебилы — Конев с Ерёменко, — то немцы чуть-чуть Москву не взяли. Не так ли?

Однако, слава богу, не все советские генералы были такие.

Вот прочтите внимательно приведённое Ихловым высказывание, приписанное выдающемуся полевому генералу Красной Армии А.В. Горбатову. Где Горбатов в этом высказывании обвиняет Сталина? Горбатов сам был осуждён и даже год сидел в лагере на Колыме, но вот его рассказ о суде над собой из его книги «Годы и войны»:

«За столом сидели трое. У председателя, что сидел в середине, я заметил на рукаве чёрного мундира широкую золотую нашивку. „Капитан 1 ранга“, — подумал я. Радостное настроение меня не покидало, ибо я только того и хотел, чтобы в моём деле разобрался суд.

Суд длился четыре-пять минут. Были сверены моя фамилия, имя, отчество, год и место рождения. Потом председатель спросил:

— Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?

— Я не совершал преступлений, потому мне не в чем было и сознаваться, — ответил я.

— Почему же на тебя показывают десять человек, уже сознавшихся и осуждённых? — спросил председатель.

У меня было в тот момент настолько хорошее настроение, и я был так уверен, что меня освободят, что осмелился на вольность, в чём впоследствии горько раскаивался. Я сказал:

— Читал я книгу „Труженики моря“ Виктора Гюго. Там сказано: как-то раз в шестнадцатом веке на Британских островах схватили одиннадцать человек, заподозренных в связях с дьяволом. Десять из них признали свою вину, правда не без помощи пыток, а одиннадцатый не сознался. Тогда король Яков II приказал беднягу сварить живьём в котле: навар, мол, докажет, что и этот имел связь с дьяволом. По-видимому, — продолжал я, — десять товарищей, которые сознались и показали на меня, испытали то же, что и те десять англичан, но не захотели испытать то, что суждено было одиннадцатому.

Судьи, усмехнувшись, переглянулись между собой. Председатель спросил своих коллег: „Как, всё ясно?“ Те кивнули головой. Меня вывели в коридор. Прошло минуты две.

Меня снова ввели в зал и объявили приговор: пятнадцать лет заключения в тюрьме и лагере плюс пять лет поражения в правах…»

Разве это Сталин послал Горбатова на Колыму? И, кстати, разве это военный трибунал отправил его туда? Нет! Горбатова отправили на Колыму десять мерзавцев, причём не колхозников, а его коллег — офицеров и генералов, — оклеветавших его. Что должны были решить даже честные судьи, имевшие в деле показания о шпионской деятельности Горбатова от 10 его коллег? Отпустить Горбатова? Признать его невиновным?

Вдумайтесь: в русском менталитете доносительство даже правды считается подлостью. А здесь 10 офицеров не просто донесли — они оболгали Горбатова, и оболгали с единственной целью — самим спастись от тюрьмы или смерти. Вы спросите, как можно было самому спастись, оболгав невиновных?

И Горбатов об этом тоже рассказывает. Сначала о своих соседях по камере во время следствия — «невинных жертвах, щепках».

«Позднее я узнал, что все они в прошлом ответственные работники. Произвели они на меня впечатление культурных и серьёзных людей. Однако я пришёл в ужас, когда узнал, что все они уже подписали на допросах у следователей несусветную чепуху, признаваясь в мнимых преступлениях за себя и за других. Одни пошли на это после физического воздействия, а другие потому, что были запуганы рассказами о всяких ужасах.

Мне это было совершенно непонятно. Я говорил им: ведь ваши оговоры приносят несчастье не только вам и тем, на кого вы лжесвидетельствуете, но также их родственникам и знакомым. И наконец, говорил я, вы вводите в заблуждение следствие и Советскую власть. Ведь некоторые подписывались под клеветой даже на давно умершего Сергея Сергеевича Каменева!

Но мои доводы никого не убедили. Некоторые придерживались странной „теории“: чем больше посадят, тем лучше, потому что скорее поймут, что все это вреднейший для партии вздор».

А вот такой же «умник», встретившийся Горбатову уже после его осуждения:

«Моим соседом по нарам был в колымском лагере один крупный когда-то работник железнодорожного транспорта, даже хвалившийся тем, что оклеветал около трёхсот человек. Он повторял то, что мне уже случалось слышать в московской тюрьме: „Чем больше, тем лучше — скорее всё разъяснится“. Кроме того, в массовых арестах он видел какую-то „историческую закономерность“, приводил примеры из времён Ивана Грозного и Петра Первого… Хотя я не скрывал крайнего нерасположения к этому теоретизирующему клеветнику, тот почему-то всегда старался завести со мной разговор. Меня это сначала злило; потом я стал думать, что он ищет в разговорах успокоения своей совести. Но однажды, будучи выведенным из терпения, сказал ему:

— Ты и тебе подобные так сильно запутали клубок, что распутать его будет трудно. Однако распутают! Если бы я оказался на твоём месте, то давно бы повесился…

На следующее утро его нашли повесившимся. Несмотря на мою большую к нему неприязнь, я долго и болезненно переживал эту смерть».

Но это Горбатов описывает штатских, с которых, казалось бы, и взять нечего — бесчестные трусы.

Но ведь его самого оклеветали не штатские, а десять офицеров. Как и откуда взялись в армии эти люди, которые по своей профессии обязаны не бояться ни смерти, ни боли? Почему их в армии держали, повышали в звании и награждали?

Это вопрос! И вопрос не простой, поэтому продолжим поиск ответа на него в продолжении этой работы, а я хочу подытожить уже сказанное, поскольку уже написал много и о многом. Итак:

— чистка РККА перед войной была проведена некачественно, поскольку не только задела невиновных, но и оставила в кадрах РККА множество мерзавцев, которые в последовавшей войне и сбегали из боя, бросив вверенных им солдат, и без оснований сдавались в плен, и откровенно предавали, переходя на службу к врагам;

— РККА была переполнена подлецами, которые клеветали на своих невиновных коллег, ставя в безвыходное положение судебные органы.

Теоретики

Мне могут сказать, что пусть и аморальные, но офицеры и генералы, всё ж «профессионалы», и как без «профессионалов» воевать?? Вот теперь давайте о том «профессионализме», который царские генералы и офицеры принесли в наследницу царской армии — в Красную Армию.

Да, есть достаточно много историков, уверенных, что царское офицерство внесло в Красную Армию высокий профессионализм, под которым эти историки понимают умение побеждать в боях. Это глупость!

Болтать о своём военном мастерстве — да, быть некими «теоретиками» — да, но НЕУМЕНИЕ ВОЕВАТЬ — это и есть настоящая традиция царского офицерства. И эту традицию они тоже приволокли с собой в Красную Армию.

Вот давайте возьмём для примера войны, когда царское офицерство в Красной Армии было, так сказать, наименее разбавленным выходцами с низов на командные должности. Причём возьмём даже не итоги Гражданской войны и интервенции 1918–1920 годов, а Советско-польскую войну 1920 года, в которой Советская Россия потерпела разгромное, позорнейшее поражение. Дело в том, что Гражданская война — это всё же братоубийственная война, и по этой причине царские офицеры должны были бы её избегать. А вот война с поляками была войной с иностранной армией (интересно, что в ходе этой войны даже воевавшие в это время с «красными» в Крыму «белые» офицеры генерала Врангеля желали победы «красным»).

Начну с того, что в это время военными операциями Красной Армии руководили привлечённые наркомом (министром) по военным и морским делам Л. Троцким царские офицеры и генералы. Главнокомандующим РККА был бывший царский полковник, окончивший при царе академию Генштаба, С. Каменев, начальником Полевого штаба Красной Армии был окончивший при царе академию Генштаба, бывший царский генерал-майор П. Лебедев, а начальником оперативного управления Полевого штаба РККА был бывший царский полковник, окончивший при царе академию Генштаба Б. Шапошников. И фронтом, потерпевшим разгромное поражение от поляков, повлекшим и позорнейшее поражение во всей войне, командовал блестяще окончивший при царе Александровское военное училище, бывший подпоручик гвардии М. Тухачевский и окончивший по первому разряду академию Генштаба царской армии, при царе полковник Н. Шварц.

А противостояли им:

— командовавший польскими войсками революционер-социалист, не имевший никакого военного образования Ю. Пилсудский;

— по сути единственный профессионал, бывший бригадный генерал армии Австро-Венгрии С. Шептицкий;

— талантливый художник, революционер и по военному образованию на современном сленге «двухгодичник», в 1910 году прослуживший год в армии Австро-Венгрии, Э. Рыдз-Смиглы;

— бывший студент-мостостроитель, а потом революционер, В. Сикорский.

То есть толпа «профессионалов» из царской армии противостояла «пиджакам»-революционерам.

Мне уже приходилось писать, что в 1923 году стратег Тухачевский прочёл лекции на тему Советско — польской войны в академии РККА и издал эти лекции в том же году отдельной брошюрой под названием «Поход на Вислу». Брошюра вызвала возмущение среди командиров — участников той войны и, разумеется, большой интерес в Польше. Польские издатели попросили уже маршала Пилсудского прокомментировать эту работу Тухачевского. Пилсудский в 1924 году написал свой развёрнутый комментарий, который назвал просто «1920 год». Эта книга была переведена на русский и издана в СССР в 1926 году.

Сначала несколько слов о брошюре Тухачевского. Возможно, он пионер того, что стало в советской науке правилом, — плевать на истину; главное — собственная слава, деньги, общественное положение «учёного». Наглость, с какой Тухачевский ставит всё с ног на голову, сравнима только с наглостью так называемых «генетиков» после 1956 года, когда выяснилось, что никаких отдельных от организма вейсмановских и моргановских частичек «наследственного вещества» (генов) нет, и эти генетики стали бессовестнейшим образом называть «генами» участки хромосом. Но при этом продолжали именовать себя «учёными», а истинных учёных (того же выдающегося биолога Лысенко) заплевали и затоптали.

Думаю, что начал всю эту подлость в науке именно Тухачевский. В его брошюре нет ни малейших намёков на ошибки, приведшие к поражению — он запланировал и провёл всю операцию, по его словам, блестяще. Он так и заканчивает свой анализ и описание работы командующим Западным фронтом: «Так кончается эта блестящая наша операция, которая заставляла дрожать весь европейский капитал…» Ни больше и ни меньше!

Из-за удивительной наглости Тухачевского порой складывается впечатление, что он читал свои лекции, «не приходя в сознание». Вот пара цитат.

Он пишет: «Конечно, вступить в решительное сражение до Вислы было бы для нас гораздо приятней, но противник отходил и надо было готовиться к самому трудному, к самому тяжёлому и к самому опасному действию — к сражению с польскими силами, опирающимися на широкую, быструю и трудно проходимую Вислу». Вдумайтесь, поляки в несколько дней уничтожили вверенные Тухачевскому войска Красной Армии именно там, где Тухачевскому было бы «приятнее» уничтожить польские войска, — не доходя до Вислы. Чем же ты, дурак, хвастаешься? Почему сражаться с противником, у которого за спиной есть пространство для манёвра, легче, чем с противником, у которого манёвр ограничен широкой рекой?

Можно понять Пилсудского, который, хотя и написал в ответ на лекции Тухачевского работу по объёму в 4 раза большую, чем критикуемая брошюра, но извиняется перед читателями, что не способен разобрать всю «фальшь» Тухачевского, так как тогда книга возрастёт до неприемлемых объёмов. «Когда читаешь этот роман, который происходит в воображении г-на Тухачевского, — пишет Пилсудский, — …бросаешь книгу с известным неприятным чувством. Зачем столько кривлянья в большой исторической работе войны?»

Маршал

Теперь о книге Ю. Пилсудского. Она в некотором смысле мемуарна, а мемуарам надо верить очень осторожно, и Пилсудский в этом смысле если и исключение, то не очень большое.

О некоторых вещах он умалчивает по понятным и веским обстоятельствам — было ясно, что война Польши с СССР в 1920 году это не последняя война, и Пилсудский не высказывает своих взглядов на тему, с какого направления лучше всего атаковать Польшу. Он просто вскользь похвалил Тухачевского, что тот, дескать, правильно оценил местность для выбора направления главного удара, и об этом всё. Думаю, что по этой причине он выставляет в негативном свете и своего командующего Северным польским фронтом генерала Шептыцкого за то, что тот держал главные силы своего фронта не на северном, а на южном фланге (Шептыцкий ведь не знал, что Тухачевский идиот), но не поясняет мотивов, по которым Шептыцкий так поступал.

По некоторым вопросам Пилсудский молчит из-за весьма неблаговидных обстоятельств. Скажем, бросается в глаза, что он не упоминает о численности взятых у Красной Армии пленных. А ведь это не только должно быть его гордостью, но и веским аргументом в споре. К примеру, он многословно оспаривает утверждение Тухачевского о том, что накануне наступления на Варшаву «силы Западного фронта не превышали 40 000 штыков и сабель». Пилсудский посвящает подсчёту реальной численности войск избыточно много места, а ведь стоило только назвать цифру взятых под Варшавой пленных и спросить, откуда они взялись, если общая численность войск Западного фронта, по словам Тухачевского, была всего около 100 тыс. человек (40 % от которых — штыки и сабли).

Но Пилсудский, который обычно не упускает возможности поиздеваться над Тухачевским, в данном случае молчит. Почему? Потому что поляки не вернули из плена после заключения мира около 100 тыс. красноармейцев, которых просто убили в лагерях военнопленных, а Советскому Союзу заявили, что этих пленных у них не было. Вот Пилсудскому и приходится о пленных помалкивать, хотя он, как и полагается поляку, в других случаях не прочь прихвастнуть.

Скажем, он пишет: «Я спокойно лишь скажу, что всю двухлетнюю войну отмечал я не чем иным, как только победами. Всякий раз, когда дело войны я творил собственными руками, я одерживал победы, которые в истории этой войны являлись эпохами, ибо они всегда были стратегическими победами, а не достижением только тактического перевеса».

Давайте и мы спокойно и более подробно взглянем на одну из «побед» Пилсудского, тем более что она высвечивает ныне забытого героя той войны, открывшего новую эпоху в военном деле. Первая конная

Напомню. В апреле 1920 года Пилсудский, лично командуя Южным польским фронтом, атаковал на Украине две армии (12-ю и 14-ю) советского Юго-Западного фронта, которым командовали Егоров и Сталин, и взял Киев. В 12-й и 14-й армиях в то время было по 4–5 дивизий (в августе в 12-й армии было всего 3 дивизии). Против 12-й и 14-й армий Пилсудский в то время имел три польских армии (6-я, 2-я и 3-я) и две петлюровских.

Но в конце мая к польскому фронту подошла Первая конная армия и без проблем прорвала его южнее Киева, вышла в тыл противника и взяла Житомир. За считанные дни непрерывными победами она навела на поляков такой страх, что никакое полководческое искусство Пилсудского не помогало. К примеру, он лучшим своим командиром, судя по всему, считал генерала Рыдз-Смиглы. И вот Пилсудский даёт ему приказ оставить Киев и всеми силами ударить по коннице Будённого под Житомиром. Но Рыдз-Смиглы, как пишет Пилсудский, «отвёл свои войска вдоль линии Киев, Коростень, Сарны, т. е. вдоль Южного Полесья, как бы старательно избегая возможности столкновения с конницей Будённого». Таким незатейливым способом Пилсудский маскирует то, что Рыдз-Смиглы от Будённого удирал.

Пять армий польского Южного фронта под личным командованием Пилсудского побежали на запад, гонимые Первой конной Буденного и теми самыми 12-й и 14-й армиями, которые Пилсудский вдребезги «разбил» накануне. Он пишет:

«Сильнее всего, однако, сказывались эти события не на самом фронте, а вне его — на тылах. Паника вспыхивала в местностях, расположенных даже на расстоянии сотен километров от фронта, а иногда даже в высших штабах и переходила всё глубже и глубже в тыл. Стала давать трещины даже работа государственных органов: в ней можно было заметить какой-то неуверенный, колеблющийся пульс. Вместе с необоснованными обвинениями наступали моменты непреодолимой тревоги с нервными потрясениями. Я наблюдал это постоянно вокруг себя. Новое оружие борьбы, каким оказалась для наших неподготовленных к этому войск конница Буденного, становилось какой-то легендарной, непобедимой силой».

Немного о численности этой, по словам Пилсудского, «легендарной силы». По штатам в советской стрелковой дивизии было три бригады по три полка — всего около 60 тыс. человек. А в кавалерийской дивизии три бригады по два кавалерийских полка — всего около 8 тыс. человек. Грубо говоря, конная армия по численности была чуть ли не в 8 раз слабее общевойсковой, а конкретно в это время в Первой конной было 16,7 тыс. сабель, 48 орудий, 6 бронепоездов и 12 самолётов.

То, что Южный фронт под личным командованием Пилсудского побежал и стал оголять фланг Северного фронта поляков, вызвало тревогу у командующего Северного фронта генерала Шептыцкого. Пилсудский сетует:

«Вызвав в конце июня в Варшаву ген. Шептыцкого для переговоров по всем этим вопросам, я нашёл в нём огромный упадок духа. На собрании у меня в Бельведере нескольких генералов он заявил, что война, собственно, проиграна и что, по его мнению, следует какою угодно ценой заключить мир. Мотивы, которые он приводил, заключались в следующем: успехи Конной армии Буденного на юге настолько сильно деморализуют войска на всём театре войны, причём деморализация эта уже сильно чувствуется и в стране, что ему кажется невозможным, чтобы наши усилия могли бы ликвидировать эти успехи».

В результате таких настроений Пилсудский принимает решение: «Именно ввиду постоянного обнажения правого фланга войск, расположенных к северу от Припяти, всё отступающим Южным фронтом, я согласился на добровольное, без давления неприятеля, отступление всего Северного фронта примерно до линии немецких окопов» (оставшихся с Первой мировой войны. — Ю.М.). То есть Тухачевский ещё не начал наступать своим Западным фронтом на польский Северный фронт, а Пилсудский уже предложил тому отступление на 250 км на запад с оставлением почти всей Белоруссии.

И этого добился советский Юго-Западный фронт и, главным образом, 1-я Конная армия Будённого!

4 июля Тухачевский начал наступление на польский Северный фронт, а Пилсудский на юге всё ещё пытался справиться с Будённым. Был срочно создан польский кавалерийский корпус, и к операции против Первой конной были привлечены две польские общевойсковые армии: 2-я и 6-я.

В конце июля Пилсудский атакует Будённого этими силами. «К сожалению, — пишет он, — …начало боя было так невыразительно, что хотя конница Будённого, сильно потрёпанная двойной атакой, была вынуждена к отступлению, сражение не представлялось мне таким, чтобы я мог рассчитывать на его быстрые и решительные результаты».

И действительно, «…30 июля я приказал запросить ген. Сикорского, командовавшего в Бресте, на какой срок защиты Бреста и его района я могу рассчитывать. Это имело для меня весьма существенное значение, ибо я нарочно оставил на Стоходе части 3-й армии для прикрытия с востока всего Ковельского района, где в то время я намеревался сконцентрировать силы для контратаки, после того как мне удастся покончить с Будённым. Ответ звучал утешительно: ген. Сикорский полагал, что он сможет удержаться в Бресте и его районе около 10 дней. Поэтому, несмотря на то, что операция против неприятельской конницы развивалась медленно, я полагал, что мне удастся её закончить. К сожалению, расчёты ген. Сикорского оказались ошибочными. Брест пал на следующий день, 1 августа. Пал Брест, а вместе с ним и все мои расчёты».

Но всё же «мы впервые за столь продолжительное время имели наполовину разбитую конницу Будённого не на тылах, как это всегда до сих пор бывало, а перед своим фронтом». Пилсудский не упоминает, что это всего лишь на две недели и ценой своего кавалерийского корпуса, который Первая конная не упустила случая в том бою вырубить. Тем не менее «2 августа я вернулся из Холма в Варшаву».

Как видим, начиная с 26 мая, более двух месяцев подряд польские войска под личным руководством Пилсудского терпели поражение за поражением, и, тем не менее, Пилсудский пишет, что он всегда одерживал только победы! А ведь Будённый наносил Пилсудскому стратегическое поражение — отступление Южного польского фронта влекло за собой отступление Северного и выход Тухачевского к Варшаве.

Но это генеральское хвастовство всё же стоит Пилсудскому простить, поскольку он тут не оригинален: похоже, во всех армиях мира это единственное, чему учат в военных училищах основательно. В остальном работа Пилсудского очень выгодно выделяется на фоне других мемуаров как критическим разбором собственных решений, так и осмыслением очень многих военных проблем, которые у других генералов даже не упоминаются. Скажем, о способе отступления: надо ли сразу отходить к основному рубежу или задерживать противника на промежуточных рубежах. О моральном состоянии войск при бое в городе и в чистом поле, и многое другое. Книга маленькая, написана (или переведена?) плохим языком, но очень интересная.

Ещё теоретик

В связи с этим уместно вспомнить ещё об одном советском военном теоретике, которого все энциклопедии и историки считают выдающимся (раньше считали, а сейчас просто ничего о нём не знают), правда, без упоминания, кому, когда и в чём труды этого теоретика помогли. Речь идёт о В. Триандафиллове, бывшем царском штабс-капитане, который и написал предисловие к книге Пилсудского. В предисловии этот теоретик грудью встал на защиту другого теоретика — Тухачевского — и маленькую, но очень ценную работу боевого польского маршала, недавно победившего в войне с СССР, через губу назвал «и не исторической, и не научной». Что под словом «научный» понимал этот «учёный», известно ему одному, поскольку сам он и маленькую книгу Пилсудского оказался неспособен понять.

К примеру. Пилсудский пишет, что подсчёт войск всегда грешит неточностью, так как нижестоящие штабы подают сведения о численности войск так, чтобы вынудить вышестоящее начальство к определённым действиям. Поясню от себя: если запрашивают порционную водку, то запишут в строй всех, и даже тех, кого уже нет, а если получают боевое задание, то кого-то «забудут». Под Варшавой в состоянии паники и неуверенности из польской армии сбегали дезертиры, но в неё и вливались добровольцы. Штабы не успевали всех учитывать, и Пилсудский оценивает численность штыков и сабель польских армий под Варшавой с разбегом: от 120 до 180 тыс. У Триандафиллова хватило ума такой подсчёт высмеять, но смеяться надо было бы, если бы Пилсудский в таких условиях «научно» назвал цифру с точностью до штыка. Кстати, Триандафиллов молчит, что, оценивая численность штыков и сабель у Тухачевского, Пилсудский, не зная точно, применил их норму в 25 % от общей численности в 800 тыс. и оценил «штыки и сабли» Тухачевского в 200 тыс. Но в советских дивизиях боевой состав был более 40 %, т. е. Триандафиллов мог бы «научно» поправить Пилсудского и сообщить ему, что при таком счёте даже против 180 тыс. польских штыков и сабель у Тухачевского было более 300 тыс. штыков и сабель.

Или, Пилсудский чуть ли не посмеялся над потугами Тухачевского вызвать пожар пролетарской революции в Польше (Тухачевский специальную главу в брошюре этому посвятил — «Революция извне»), но несколько раз Пилсудский написал, что боялся образования «внутреннего фронта». Триандафиллов тут же ухватился за это: дескать, Пилсудский скрывает, что пролетарское восстание в Польше вот-вот должно было бы разгореться. Значит, и книга «не историческая».

А Пилсудский несколько раз поясняет, что под внутренним фронтом он имел в виду не восстание «трудящихся», а нечто другое: «Тухачевский хочет сравнить своё наступление на Варшаву с наступлением немцев на Париж. И там, несомненно, должен был образоваться внутренний фронт — фронт несопротивляющегося разума и мудрствования трусов и слабых… — и далее в другом месте, — …над всей Варшавой висел призрак мудрствующего бессилия и умничающей трусости. Ярким доказательством этого была высланная с мольбой о мире делегация».

Причём Триандафиллов нагло подтасовывает факты в предисловии и не страшится, что читатели сами разберутся с текстом, т. е. он сам не понимал, что прочёл в этой книге.

Вот вам два корифея советской военной науки — Тухачевский и Триандафиллов!

Обидно стало Триандафиллову, видишь ли, что Пилсудский написал о Тухачевском в фельетонном стиле. А что Пилсудскому было делать? О Будённом — да, о Будённом Пилсудский написал очень уважительно, но это же был Тухачевский!

Надо понять, откуда взялся фельетонный стиль. Вообще-то Пилсудский старается, где может, сказать похвальное слово Тухачевскому — кому охота считаться победителем идиота? Но, похвалив Тухачевского, скажем, за энергию, Пилсудский ниже разбирает пример, в котором Тухачевский называет «Смоленскими воротами» (польский военный термин — промежуток между Днепром и Западной Двиной в районе Смоленска) местность в 200 км к западу от реального нахождения этих «ворот». Тут и не захочешь, а получится фельетон.

Я вот попробую в брошюре Тухачевского разобрать только те моменты, которых Пилсудский не касался, и то боюсь, что может получиться даже хуже, чем у маршала. Доктринёр

Пилсудский дал Тухачевскому два определения: «доктринёр» и «абстрактный полководец». Давайте, я на примерах, не разобранных Пилсудским, покажу, что он имел в виду.

Как я уже писал в разделе о Драгомирове, доктрина — это комплекс идей. Доктринёр — человек, который им слепо следует, не обращая внимания на то, что реально происходит в жизни.

Тухачевский пишет, что его войска несли в Польшу «революцию извне» и она вот-вот должна была вспыхнуть — трудящиеся Польши вот-вот должны были выступить против польской буржуазии, как и обещала основополагающая доктрина Маркса.

Но революция не только не вспыхнула, но и тыл Польши был гораздо прочнее, чем тыл СССР. Пилсудский пишет, что они вообще не охраняли ни железнодорожные, ни телеграфные станции, чем страшно удивляли представителей Антанты, — поляки открыто не боялись никаких народных выступлений.

Такой провал доктрины Маркса заставляет искать какое-то объяснение. Тухачевский пользуется официальным ленинским объяснением, что, дескать, в Польше произошла вспышка патриотизма. Помилуйте, но ведь у пролетариата, как утверждают те же классики, нет Родины — откуда патриотизм? Да и потом, основа армии Польши, как и Красной Армии, это крестьяне. Откуда у них было взяться особой любви к своим панам и ненависти к русским, которых они, недавние граждане Российской империи, в глаза не видели? Ведь русские Польшу не заселяли и не колонизировали. А если в ходе манёвров и появлялся где русский полк, то польские крестьяне были ему рады — появлялась возможность выгодно продать продукты своего труда.

Да и почему имперский русский патриотизм был менее присущ польскому рабочему и крестьянину, чем узкоместнический? Ведь каменотёс Рокоссовский даже годы себе прибавил, чтобы его в 1914 году приняли добровольцем в русскую императорскую армию.

Более того, Красная Армия несла в Польшу декрет о земле — то, что привлекало на сторону большевиков русских крестьян. Но и это в Польше не сработало! Почему?

Пилсудский, разбирая в книге Тухачевского главу «Революция извне», также говорит о патриотизме, извечном гнёте двуглавого русского урода над белым польским красавцем-орлом и т. д., и т. п. Согласен, для интеллигенции, как тема поболтать, это имело значение. Но ведь Пилсудский пишет, что именно эта интеллигенция была его внутренним фронтом, это ведь она носитель «трусливой мудрости и мудрствующего бессилия».

И он, отдадим ему должное, сам социалист и поклонник Маркса, называет и истинную причину стойкости Польши, но одним предложением, поскольку касается причины, которую принято называть деликатной, а надо бы называть вонючей. Вот Пилсудский её и называет, и сторонится одновременно.

Тут ведь вот в чём разница Польши и России? У России была черта оседлости, и подавляющая масса крестьян в жизни не видела евреев, тем более не соприкасалась с их деятельностью. У русского крестьянина, особенно великоросса, как и у польского, были три инстанции, которые сосали из него деньги. Эти инстанции крестьянин не любил и за уничтожение их мог и подраться. Это, во-первых, помещик, сдиравший деньги за аренду своей земли. В России этот помещик всегда был русским, в худшем случае управляющий-немец. Во-вторых, уездный начальник, взимающий налоги. Но и он всегда был русским, так как Россия никогда налоги на откуп не отдавала. И третья инстанция — кабак, который тоже содержал свой русский кулак-мироед. То есть русский крестьянин, если и находился под гнётом, то этот гнёт осуществляли люди одной с ним национальности. И евреи для него были просто инородцами. При царе чуть ли не все министры были инородцы, тот же военный министр Редигер был немцем, а тут военный министр Троцкий — еврей, велика ли разница?

Иное дело в Польше. Польские паны уже несколько сот лет имели обычай или продавать, или сдавать имения в аренду евреям. То есть арендные платежи взыскивал с крестьянина еврей. До вхождения в состав России в Польше сбор налогов отдавался на откуп, и опять-таки евреям. И, наконец, в каждом польском кабаке за стойкой сидел еврей. Угнетали польского крестьянина люди совершенно другой национальности, и эта национальность полякам была хорошо знакома. Это было польской спецификой, но начни об этом говорить, и тебя обзовут антисемитом. Поэтому-то, думаю, Пилсудский и отделывается одной фразой: «…я отлично видел, что громадное, подавляющее большинство населения относилось с глубоким недоверием, а зачастую и с явным недоброжелательством к Советам и их господству, усматривая в них — справедливо или несправедливо, это также для стратегии безразлично — господство невыносимого террора, получившего название „еврейского“. Поэтому-то я в течение войны никогда не боялся, что буду иметь в своем тылу какое-либо восстание».

С Пилсудским всё понятно, но ведь Тухачевскому никто не мешал обвинить польскую буржуазию в антисемитизме, однако он, цепляясь за любимую марксову доктрину, и через три года ничего не понял и продолжал талдычить: «Сильное пролетарское движение и не менее грозное движение батраков ставили польскую буржуазию в очень тяжёлое положение… Революция извне была возможна». Ага, а как же! Сталин даже статью в «Правде» написал с призывом — не лезьте вы в Польшу! Не помогло, Маркс был сильнее.

Или вот ещё пример из профессиональной деятельности. Тухачевский изобретает новый способ ведения войны (о нём особо), и, начав первую операцию 14 мая 1920 г., он внедряет в жизнь это своё изобретение. Будённый ещё не прибыл на Юго-Западный фронт, поэтому поляки перебрасывают с юга пару дивизий и проводят операцию по окружению войск Тухачевского. С большими потерями Западный фронт вырывается из не успевшего сомкнуться кольца. Мог бы полководец задуматься над тем, что в его изобретении что-то не так? Полководец обязательно бы задумался, но доктринёр — никогда! Он и через два месяца, 4 июля проводит операцию точно так же и в том же месте! Даже на своих ошибках не учится!

Но в июле Будённый уже орудует в тылу польского Южного фронта, а польский Северный фронт уже 5 дней как получил приказ Пилсудского отступать даже без давления противника, т. е. второе испытание изобретения просто не состоялось, но, тем не менее, по результатам одного отрицательного и одного несостоявшегося опробований военный теоретик Тухачевский объявляет своё изобретение блестящим.

Стратег

Теперь по поводу способа командования Тухачевского. Пилсудский пишет о брошюре Тухачевского: «…эта необычайная абстрактность труда даёт нам образ человека, который, как я уже говорил, перемалывает только свои собственные мысли, свои душевные переживания, отказываясь или не умея командовать войсками в их повседневных действиях, а между тем последние не только не всегда соответствуют мыслям и намерениям командующего, но неоднократно противоречат им и притом под давлением неприятельских войск.

Я не хочу этим сказать, что г-н Тухачевский именно так командовал, я не хочу в полной мере пользоваться даваемым мне таким образом преимуществом, но всё же не могу не поддаться впечатлению, что весьма много явлений в операциях 1920 года объясняется не чем иным, как большой склонностью г-на Тухачевского командовать войсками именно таким абстрактным способом».

Абстрактно — это значит без реального представления того, о чём говоришь или о чём думаешь.

Тут ведь надо вспомнить, что Тухачевский после возвращения из плена сумел понравиться Троцкому и сразу же стал командовать армиями и фронтами, обычно находясь за сотни километров от реальных войск и боев (боями в Белоруссии он командовал из Смоленска, боями под Варшавой — из Минска, а расстояние между Варшавой и Минском даже по прямой около 500 километров — донесения из армий в штаб фронта шли два дня). Для Тухачевского реальные бои, реальные войска не несли никакой правильной образной ассоциации — он их не видел, для Тухачевского бои и войска были всего лишь стрелками и тактическими значками на карте. Он говорил слова из военной терминологии, не представляя реально, что эти слова описывают. В конце книги Пилсудский об этом высказался определённо, правда, не забыв похвалить и себя: «Я всегда ненавидел бессилие, старающееся разукрасить себя пустыми звуками слов без содержания! Г — н Тухачевский избрал другой путь: любит слова, не вкладывая в них содержание».

Давайте мы попробуем вложить содержание в слова Тухачевского.

Прежде всего отметим момент, который всегда ускользает из-за своей как будто очевидности. Задача армии в войне — не движение, не наступление, не занятие городов и рубежей, а уничтожение противника. Это главное, и это мало кто понимает даже сегодня! Когда армия противника уничтожена (пленена, сдалась), то занять можно что угодно. Но до этого момента какие бы города и области войска ни занимали, но победы нет и она не гарантирована. Эту аксиому можно увидеть из истории любых войн, в том числе и из истории Советско — польской войны.

Тухачевский, что хорошо видно из его работы, этого абсолютно не понимал. Для него занятие какой-то местности — это уже победа. Он и операцию свою считает «блестящей», потому что до Вислы дошёл. В его брошюре нет такого понятия — «уничтожить противника». Он слова «уничтожить» во всём тексте не употребляет, а в ходе войны не ставил в задачу войскам уничтожение или пленение противника. Только движение войск, а если в ходе движения был бой, то — доклад в Москву, что он «уничтожил, разгромил, распылил» очередные дивизии противника. Так ему, глядя на карту, это представлялось.

Давайте возьмём образец командования Тухачевского ещё в ходе его успешного наступления, до контрудара поляков. Он пишет: «И вот теперь противник сам давал нам возможность осуществить эту задачу. 5-я польская армия, слабейшая по числу единиц и слабейшая духом, перешла в наступление против наших 15-й и 3-й армий, когда над её оголённым левым флангом нависли самые свежие, самые боеспособные наши части 4-й армии. Радость этого события для фронтового командования была чрезвычайно велика, и оно отдало приказ 15-й и 3-й армиям на всём фронте встретить наступление противника решительным контрударом и отбросить его за реку Вкра; 4-й армии, оставив заслон в торнском направлении, всеми своими силами атаковать перешедшего в наступление противника во фланг и тыл в новогеоргиевском направлении из района Рационж, Дробин.

Казалось, гибель 5-й армии противника была неминуемой, уничтожение её повлекло бы самые решительные последствия в дальнейшем ходе всех наших операций. Однако полякам повезло. Наша 4-я армия, где новый командарм потерял связь со штабом фронта, не отдавала себе ясного отчёта в складывавшейся обстановке. Не получая приказов фронта, она выставила в районе Рационж, Дробин какой-то бесформенный полузаслон и разбросала свои главные силы на участке Влоцлавск, Плоцк. 5-я армия противника оказалась спасённой и совершенно безнаказанно, имея на фланге и в тылу у себя нашу мощную армию из четырёх стрелковых и двух кавдивизий, продолжала наступление против наших 3-й и 15-й армий. Такое положение, чудовищное по своей несообразности, помогло полякам не только остановить наступление 3-й и 15-й армий, но и начать шаг за шагом оттеснять их части в восточном направлении».

Заметим, что 3 польские пехотные дивизии и 1 пехотная бригада (5-я польская армия) погнали на восток 8 наших дивизий (3-я и 15-я армии). Но дело не в этом. И через 3 года после этого Тухачевский в своих лекциях не ставит своим войскам задачу уничтожить втрое слабейшего противника, а лишь «отбросить» и «атаковать». Как видим, в его сознании эти действия автоматически сочетаются с понятием «уничтожение». Это важно подчеркнуть, чтобы понять, как именно осуществлял свой поход на Вислу этот стратег и какое военное изобретение он внедрял.

Противник окружений

В исходном состоянии как на 14 мая 1920 года (первое наступление Тухачевского), так и на 4 июля (второе наступление) Западный фронт под его командованием фактически стоял перед готовым «котлом» поляков, т. е. поляки уже были полуокружены. Занятая ими территория углом выдвигалась на север между Западным фронтом и границей Литвы — союзницы РСФСР (Литва начала боевые действия против Польши сразу же после начала наступления Тухачевского). Думаю, хотя Пилсудский об этом и не пишет, что именно в этом причина того, что Пилсудский приказал войскам своего Северного фронта с началом наступления Тухачевского выходить из этого «котла» даже без давления противника. Если бы Тухачевский окружил в этом «котле» поляков, то там бы оказались окружёнными и уничтоженными 1-я и 4-я польские армии — те самые, которые через полтора месяца разгромили Западный фронт Красной Армии под командой Тухачевского под Варшавой.

В своей брошюре Тухачевский разбирает только два возможных направления нанесения главного удара: 1) в направлении на Минск; 2) из угла своего фронта и границы Литвы вглубь «котла». Ни одно из этих направлений к окружению Северного фронта поляков не приводило, и Тухачевский выбирает и в мае, и в июле направление главного удара из угла «котла». Делает это на том основании, что там якобы хорошие дороги. При таком направлении главного удара польские армии просто выталкиваются из «котла», а путь до Варшавы становится наиболее длинным из всех возможных.

Тухачевский упорно как будто не видит, не рассматривает направление главного удара, очевидно ведущего к окружению и уничтожению противника: от Бобруйска вдоль шоссе по северной стороне Полесья на Барановичи и оттуда на Гродно; и из Мозыря вдоль железной дороги на Пинск, Брест и оттуда на Гродно.

Когда я это увидел на карте, то засомневался — а не сильно ли я «умный»? Может быть, здесь, вдоль северного края Припятских болот (Полесья), местность непроходима для войск? Посмотрел карту войны 1812 года. Нет, местность проходима; именно по этому пути летом отступал корпус Багратиона, а зимой безо всякой железной дороги с Мозыря на Пинск наступало на французов украинское ополчение Запольского. А в июне 1941 года здесь прошла 2-я танковая группа Гудериана.

Но окончательно исчезли сомнения, когда Пилсудский процитировал воспоминания Сергеева, командующего 4-й советской армии Западного фронта Тухачевского: «Направление удара определилось не сразу. В центре сначала склонились к нанесению удара вдоль северной части Полесья от Мозыря на Брест-Литовск». («В центре» — Полевой штаб Красной Армии.) Но Тухачевский пишет, что Главком только выбрал район сосредоточения Витебск — Толочин — Орша, а дальше «развязывал фронтовому командованию руки в смысле выбора того или другого операционного направления».

Но если Тухачевский не лжёт, то почему Полевой штаб Красной Армии — напомню, бывший царский полковник С. Каменев, бывший царский генерал-майор П. Лебедев и бывший царский полковник Б. Шапошников — не заставили Тухачевского окружить 1-ю и 4-ю польские армии?

А они тоже были такими «профессионалами». Они сами не были уверены в своём решении. И если бы у поручика Тухачевского его собственный план получился, то это «под их мудрым руководством», ну а если Тухачевский всё же потерпит поражение (что и произошло), то это он, дурак, сам виноват, поскольку не послушал их — умных, а они ни при чём.

С другой стороны, то, что Тухачевский в своих лекциях среди рассмотренных вариантов наступления Западного фронта совершенно не упомянул план наступления, предложенный Главнокомандующим, свидетельствует только об одном — Тухачевский не хотел, чтобы его решение сравнивалось с планом Полевого штаба Красной Армии. Хотел, чтобы его изобретение блистало в отсутствие конкурентов.

Давайте поговорим о его военном изобретении.

Изобретатель Тухачевский

Что тут нужно понять. Было в истории три великих полководца: Наполеон, Фридрих II и Тухачевский. Наполеон изобрёл атаку в колоннах, Фридрих II изобрёл косую атаку, пришло время и Тухачевскому удивить военный и научный мир. И он изобрёл «таранный удар пехотными массами».

Тухачевский поясняет слушателям военной академии, что это такое:

«Польские войска кордонно растягивались по всей занимаемой ими линии более или менее равномерно. Каждая дивизия их старалась выделить резерв, и армии, в свою очередь, делали то же самое. Таким образом, равномерно расположенные войска по фронту более или менее равномерно эшелонировались и в глубину. Эта кажущаяся устойчивость польского расположения несла в самом существе своём и опасное положение, а именно то, что никакими усилиями польское командование не могло бы сосредоточить на любом направлении главные массы войск. Наше наступление непременно сталкивалось бы лишь с незначительной частью польской армии и после этого последовательно встречало бы контратаки резервов.

Эти ошибки польского расположения были нами учтены, и при организации наступления расчёты строились на том, чтобы сильным ударом превосходящих наших войск сразу же уничтожилась бы передовая польская линия. Для того, чтобы получить наибольший успех в наикратчайшее время, начальникам дивизий было предложено вводить свои войска в дело сразу, не оставляя никаких резервов. Наши войсковые массы давили и в полном смысле слова упраздняли в районе удара части передовой польской линии. После этого последовательные контрудары резервов уже становились не страшны, и резервы последовательно подвергались участи своей передовой линии».

Давайте осознаем эту новинку.

В прорыве фронта нет ничего нового, без этого не обойтись. Но дальше вместо банальных окружений Тухачевский предлагал двигать войска массой. Противник же должен был бросать под эту таранную массу свои слабые резервы, а масса бы их давила. И так бы давила, давила, давила, пока не наступила бы победа. При этом, как видите, не имело смысла особенно выбирать операционное направление и краткий путь к цели. Чем более длинным путём будет двигаться таранная масса, тем больше противник бросит под неё слабых резервов и тем большие потери понесёт. Какая тонкая мысль! Какой гениальный замысел!

Но и на солнце бывают пятна, и в этом изобретении Тухачевского было одно маленькое, но непременное условие — нужно было где-то отыскать такого противника, который бы согласился бросать слабые резервы под таранную массу им. Тухачевского. Сам польских кровей, Тухачевский решил, что таким противником как раз и являются поляки.

В принципе, такой таранный удар можно было нанести вдоль северного края Припятских болот, как и предлагал Главком. Но тогда, надо думать, было бы непонятно, чей гениальный замысел привёл к победе — Главкома или Тухачевского, да и в случае окружения поляков было бы непонятно, за счёт чего их победили — за счёт окружения или за счёт таранной пехотной массы? И 14 мая 1920 года Тухачевский наносит свой таранный удар в самом северном углу своего фронта — как можно дальше от места, указанного Главкомом.

«15-я армия (командарм Корк, наштарм Кук), — пишет Тухачевский, — как таран, обрушилась на слабые части Литовско-Белорусской дивизии, занимавшей примерно течение реки Улла. Части этой дивизии были разгромлены и рассеяны в первый же день», — и т. д. и т. п. Всё было хорошо. Есть основания даже поучить читателя, и Тухачевский не упускает эту возможность: «Поэтому, если основная таранная группировка стоит на правильном направлении, правильно обеспечена на фланге и на второстепенных направлениях, то всякий переход противника в наступление является для этих масс не неприятностью, а желанной заветной мечтой. У наступающего победителя всякое активное проявление со стороны противника может вызвать только радость, ибо оно даёт ему наконец возможность настигнуть главные поколебленные силы врага и нанести окончательный сокрушительный удар».

Надо сказать, что в это время 1-я Конная Будённого только шла к Юго-Западному фронту и у Пилсудского имелась возможность помочь земляку в осуществлении «заветной мечты» и доставить ему желанную «радость». Пилсудский снял со своего Южного фронта две дивизии и перебросил их на Северный фронт, и 2 июня, как сетует Тухачевский, «решительный удар поляков на поставском направлении решил участь операции. Части 15-й армии были здесь прорваны, и вся армия была вынуждена к поспешному отступлению». Красной Армии эксперимент Тухачевского обошёлся дорого. Когда поляки, не сумев окружить таран пехотных масс, перестали за ним гнаться и таран подсчитал, во что ему обошлось эдакое наступление, то оказалось, по данным Сергеева, что в 18-й стрелковой дивизии 4-й армии из 5 тыс. штыков осталось 2 тыс., а в 53-й дивизии таранной армии Корка и Кука из 3157 штыков осталось 1500.

Однако для любимца Троцкого никаких оргвыводов не последовало, может быть потому, что он быстро пополнил войска Западного фронта «добровольцами» (о чём позже). И уже 4 июля Тухачевский снова начинает операцию в том же месте и практически так же, всё с той же 15-й армией в качестве центра тарана пехотных масс.

Но Будённый уже вовсю орудовал в тылу Пилсудского, помочь Северному фронту маршал ничем не мог, и поэтому после кратковременного боя при прорыве обороны таран пехотных масс легко двинулся вперёд. Поскольку поляки опять не поняли Тухачевского и вместо того, чтобы бросать ему под таран слабые резервы, они просто начали отступать на заранее подготовленную новую линию обороны (на старые немецкие позиции, шедшие по линии Пинск — Барановичи — восточнее Вильнюса). И теперь у тарана возникла проблема: если таран и дальше будет двигаться в том же направлении, то упрётся в литовскую границу. Поэтому Тухачевский развернул его на юг для «прижатия остальных её (польской армии. — Ю.М.) сил к Пинским болотам». Поляки опять ничего не поняли и вместо того, чтобы сбежаться к Пинским болотам и ждать, когда их там прижмёт таран пехотных масс, они ушли из этой местности и заняли старые немецкие позиции.

Надо сказать, что тараном служила 15-я армия с примыкающими к её флангам 3-й (левый) и 4-й (правый фланг) армиями. Но собственно таран — это 15-я армия, для чего её особо укомплектовали и вооружили. Кроме этого, ей назначили узкую полосу наступления, в связи с чем она шла в два эшелона и уже поэтому шла очень медленно. Кроме того, Тухачевский ввёл для тарана и тактическую новинку: по ходу марша дивизии первого эшелона менялись с дивизиями второго эшелона, отчего 15-я армия передвигалась ещё медленнее и, разумеется, не способна была догнать борзо отступающие польские войска. Мало этого, остальные армии Западного фронта, более слабые, но не таранные, передвигались значительно быстрее 15-й и как бы тащили этот таран за собой. То есть для остальных войск Западного фронта этот таран пехотных масс был чем-то вроде чемодана без ручки.

Когда выяснилось, что у Пинских болот поляки не ждут Тухачевского, он снова развернул таран на запад. Дойдя до старых немецких позиций, занятых поляками, таран забуксовал и три дня доказывал свою бесполезность. Но бог не без милости, и Тухачевский не без счастья. Матка боска поляков подвела.

Теперь я хочу прерваться, чтобы обратить внимание на то, что имеется в виду под абстрактностью Тухачевского как полководца. Ведь и в майской, и в июньской операциях, планируя разгром противника, он имел в виду не войска данных конкретных поляков, которых только и надо было громить, а какого-то абстрактного, существующего только в его мыслях врага, который будет бросать ему под таран слабые резервы и ожидать Тухачевского у Пинских болот. Поскольку никакого другого реального противника разгромить тараном пехотных масс просто невозможно.

Тем не менее Тухачевский сидел в Минске, а Западный фронт без его мудрого руководства активно двигался к Варшаве.

На Вислу!

Командующий Северным фронтом поляков (противостоящим Западному фронту РККА) генерал Шептыцкий совершил ошибку, считая Тухачевского умным человеком, так как, судя по всему, всё время боялся, что Тухачевский прорвёт ему правый фланг (у Полесья) и окружит Северный фронт. Поскольку ничем другим нельзя объяснить то, что Шептыцкий на правом фланге держал основные свои силы, а на левом оставил только слабые заслоны. Надо думать, что ему и в голову не пришло, что Тухачевский и не собирается никого окружать, а ждёт, когда же это Шептыцкий начнёт бросать ему под таран пехотных масс свои слабые резервы. И наша 4-я армия, более подвижная, чем упершийся в оборону поляков таран, нашла на левом фланге поляков слабину и прорвалась: взяла Вильнюс и нависла над тылами поляков, обороняющих старые немецкие позиции. Для поляков это была катастрофа — они побежали. Западный фронт РККА двинулся за ними в Польшу. Конечно, надо было бы уничтожать польские армии в преследовании, но разве с тараном на привязи разгонишься и догонишь поляков? Тем не менее польские армии чуть не панически бежали по направлению к Варшаве и наши следовали за ними с приличной скоростью — почти 20 км в сутки.

В Варшаве уже от наступления Будённого началась паника; как видите, почётное имя «легендарная» 1-й Конной дал Пилсудский. А тут ещё побежал и польский Северный фронт. Поляки не верили, что смогут устоять, не верили в свою армию, да и польская армия перестала верить в себя. (Это — сделанные с горечью признания Пилсудского.) Если бы в ту пору Тухачевский заболел тифом, оказался под арестом или заснул летаргическим сном, то Западный фронт был бы обречён на победу. Двигаясь, как пишет Пилсудский, в «естественном направлении», т. е. за отступающими поляками, он единым кулаком ударил бы по Варшаве (1-я и 4-я польские армии, составлявшие Северный фронт, бежали именно в Варшаву, чтобы укрыться за Вислой) и на плечах отступающего противника взял бы, по меньшей мере, Прагу (пригород Варшавы на восточном берегу Вислы). Поляки и так уже посылали в Москву делегации с просьбами о перемирии, а тут бы подписали мир на любых условиях.

Но Тухачевский был здоров, свободен, деятелен и ему, гениальному стратегу, брать города так просто, как какой-то Чапаев, не пристало. И он свой фронт, который до этого шёл со сжатыми в кулак армиями, хотя этого и не требовалось, перед Варшавой делит на 5 отрядов с совершенно разными задачами и пускает эти отряды в расходящихся направлениях. Мозырскую группу (57-я дивизия, сводные отряды и прибывшая с Юго-Западного фронта 56-я дивизия) он посылает брать бывшую русскую крепость Ивангород (Демблин) примерно в 80 км к югу от Варшавы, 16-ю армию направляет на Варшаву, 3-ю армию — на бывшую русскую крепость Новогеоргиевск (Модлин) примерно в 30 км севернее Варшавы, а 15-ю и 4-ю армии — далеко на северо-запад. Три последние армии должны были найти в нижнем течении Вислы переправы, перебраться на западный берег и там, свернув на восток, начать штурмовать Варшаву с запада. Заметим, что Варшава тоже была русской крепостью и в связи с этим наиболее хорошо защищена именно с запада.

Даже враг такого не придумал бы уже по двум обстоятельствам. Сидя в Минске, Тухачевский имел связь с войсками от случая к случаю. Как мы выше видели, накануне его приказ просто не дошёл до 4-й армии, и та не ударила в тыл 5-й польской армии, атакующей наши 3-ю и 15-ю армии. И при такой связи распускать войска в разные стороны, лишая их локтевого взаимодействия, возможности помочь друг другу, возможности предупреждать друг друга? Как утверждает сам Тухачевский, он узнал о наступлении поляков, начавшемся 16 августа, только 18-го, когда его 16-я армия уже была разбита. (При этом, как сообщают участники этих событий, Тухачевский вообще бросил командовать фронтом, забился в личный вагон и сутки оттуда не выходил и ни с кем не общался.)

Второе. Висла до Варшавы течёт почти прямо на север, а от Варшавы практически на запад. Усылая основную массу войск форсировать Вислу на север от Варшавы, Тухачевский оголял тылы этих войск для удара по ним польских армий, оставшихся на восточном берегу Вислы в районе Варшавы. Таким образом он оставлял в своём тылу неуничтоженной крупнейшую группировку вражеских войск (как оказалось — 3/4 всех войск). Пилсудскому даже не потребовалось прорывать фронт (хотя он это и хотел сделать, считая Тухачевского умным человеком), чтобы выйти в тылы Западного фронта. Тухачевский сам ему эти тылы подставил.

Но прежде чем рассказать о развязке, давайте взглянем на дело в принципе.

Тухачевский, имея в своём распоряжении огромную массу войск, прошёл до Вислы, не предприняв и попытки уничтожить противостоящие ему польские армии. Он их загнал к Варшаве, повторив поход Наполеона к Москве в 1812 г., правда с некоторой особенностью — Тухачевский всё же Наполеоном не был.

«Блестящий» конец

Поэтому приехавшему 2 августа в Варшаву на роль Кутузова маршалу Пилсудскому, как оказалось, было ещё тяжелее, чем Кутузову. Кутузов мог попробовать предсказать поступки даже хитрого, но умного Наполеона. Предсказать поступки «стратега» Тухачевского никто не мог, в чём Пилсудский и признаётся и почему свои сражения с Тухачевским называет «комедией ошибок». И это спасло часть войск Западного фронта: если бы Пилсудский знал, какое идиотское решение принял 8 августа Тухачевский, то никто бы из состава Западного фронта не спасся — все сидели бы в плену у поляков.

Пилсудский в Варшаве попал в тяжелейшее положение — там была полная паника. Из наличных у него 20 дивизий 10,5 сидело в Варшаве, и их нельзя было тронуть. Если начать выводить хоть одну, то население решит, что армия бросает Варшаву, как уже бросила Брест, Вильнюс, Белосток и т. д. Побежало бы в Познань население Варшавы, а вслед за ним и оставшиеся дивизии. Нужна была хоть маленькая победа под Варшавой, чтобы под её прикрытием начинать задействовать дивизии, забившиеся в Варшаву.

И Пилсудский тоже 8 августа принимает решение, согласно которому отводит к югу от Варшавы четыре дивизии 4-й армии, не успевших проскочить в столицу. Добавляет к ним ещё одну дивизию, даёт несколько дней на приведение этих войск в порядок и принимает личное командование этой группировкой. Полагая, что Тухачевский как умный человек ведёт весь фронт к Варшаве, он собрался ударить во фланг фронта Тухачевского, как он считал, по слабой Мозырской группе, — собрался добиться местного успеха и под флагом этого успеха начать вводить в бой дивизии из Варшавы.

И 16 августа ударная группа поляков наносит удар в северном направлении, но вместо Мозырской группы попадает в открытые фланг и тыл дивизий 16-й армии, имевшей от Тухачевского задачу захватить Варшаву с востока. В два дня распыляет три дивизии этой армии, остальные бегут на восток. («Большая часть этих остатков была выловлена местным населением, устроившим настоящую охоту за ними», — пишет Пилсудский.) Далее на севере находилась 3-я армия, из-за неорганизованности самих поляков ей удалось быстро отойти и спастись. Но она освободила фронт для удара глубоко в тылы 15-й и 4-й армий Западного фронта РККА, и поляки ударили по ним, быстро выйдя на границу с Восточной Пруссией и полностью отрезав эти армии от России. Из Варшавы хлынули массы польских войск на восток, преследуя и добивая бегущие в Россию части Красной Армии. 15-я и 4-я армии тоже сделали попытки пробиться на восток, но не сумели. Часть дивизий 15-й были разбиты поляками, а две вместе с 4-й армией перешли границу с восточной Пруссией и сдались немцам. Практически через три дня после польского удара Западный фронт РККА перестал существовать.

Перешло границу Польши в составе Западного фронта по данным на 2 августа 794 645 человек, сколько вернулось обратно, мне неизвестно. Если и к поражениям применять понятие «блестящие», то это поражение царского кадрового офицерства было воистину блестящее — не имеющее аналогов в мировой истории. Недаром поляки так гордятся этой победой, называя её, впрочем, «чудом».

Потеря такого количества войск, да ещё и ввиду начала наступления Врангеля, поставили правительство большевиков в безвыходное положение — они срочно заключили мир, по которому отдали Польше огромные территории Украины и Белоруссии и огромные репарации. Большевики обязались возвратить Варшаве военные трофеи и все ценности, вывезенные с территории Польши начиная аж с 1 января 1772 года, обязывались выплатить 30 миллионов золотых рублей (23,22 тонны чистого золота) и передать полякам имущества на 18 миллионов золотых рублей. Польша при этом освобождалась от ответственности за обязательства бывшей Российской империи.

Теперь по поводу того, что поляки так легко разгромили огромное количество войск Красной Армии, которые, по словам Пилсудского, просто разбегались. Тут, конечно, есть и пропагандистское преувеличение, но, судя по тому, что пишет Тухачевский о комплектовании своего фронта, Пилсудскому можно и поверить.

Ведь к маю на Западный фронт в распоряжение Тухачевского прибыли хотя и малочисленные, но обстрелянные дивизии Красной Армии с освободившегося деникинского и других фронтов Гражданской войны. Но в бездарной майской операции Тухачевского они понесли большие людские потери. Майская операция закончилась 8 июня, а июльская началась 4 июля. У Тухачевского было меньше месяца для комплектации фронта личным составом, и он укомплектовал его местным населением, а в работе с мирными жителями он был большой искусник. (При подавлении тамбовского восстания даже отравляющие газы предполагал применять против непокорных деревень.)

Комплектовал он фронт так. «По сведениям, имевшимся у нас, Западный фронт (местность, где находился фронт. — Ю.М.) был переполнен дезертирами из числа призывных годов. Мы рассчитывали, что при правильно поставленной кампании можно будет извлечь из деревень до 40 000 дезертиров». Этим стратегическим умельцем «была поставлена в самых широких размерах суровая карательная власть». Что именно это означает, Тухачевский не пишет, но не исключён и расстрел семьи дезертира, поскольку «начались явки дезертиров добровольно… В течение июня месяца было изъято около 100 000 дезертиров, что в два с половиной раза превысило наши надежды», — радуется полководец. Таким же манером и из освобождаемых областей Белоруссии «извлекли» ещё 30 000 человек. Даже если не обсуждать моральное состояние этих бойцов революции, нёсших знамя марксистского пожара в Европу, что они могли представлять собой как солдаты, не имея и месяца для обучения и сколачивания подразделений?

А ведь абстрактный полководец считал их реальной боевой силой…

* * *

И вот Тухачевский, этот абстрактный болтун с задатками, бесценными для жандарма, становится теоретиком и светочем военной мысли СССР предвоенной поры. Он учит, как воевать!

Действительно талантливейший полководец, С.М. Будённый, учится в военной академии, а бездарная посредственность Тухачевский в ней лекции читает. Учит, как надо проводить «блестящие» операции. Да, слов нет, готовить поражения 1941 года наша военная наука начала сразу после победы в Гражданской войне.

А была ли у этой науки альтернатива, имелись ли в СССР генералы, на опыте которых можно было учить воевать?

Полководец поневоле

Как я уже писал, из дневников начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдера следует, что немцы считали массирование подвижных соединений войск находкой Семёна Михайловича Будённого, но, думаю, что на самом деле первым автором массирования таких соединений был русский крестьянин Нестор Иванович Махно — человек, который меньше всего хотел быть военным (как, кстати, и Будённый).

Давайте вкратце о Махно. По убеждениям Нестор Махно был анархистом-коммунистом, за теракт был приговорён царским судом к повешению, но по молодости лет смертная казнь ему была заменена каторгой, и он 9 лет провёл в кандалах, пока Февральская революция его не освободила.

Вернулся Нестор в свой Гуляй-Польский район, его избрали председателем совета, одновременно он организовал сельскохозяйственную коммуну анархистов, женился, 5 дней работал в поле, остальные дни — председательствовал в Гуляй-Поле. Когда эсеры сорвали Брестский мир и немцы стали оккупировать Украину, Махно как глава местной советской власти организовывал отряды самообороны, но не командовал ими в бою — не имел никакого военного опыта. Под давлением немецких оккупационных войск отступил с этими отрядами в Ростов, оттуда выехал в Москву, встречался с Лениным и Свердловым и был ими послан для организации партизанского движения против немцев к себе на родину. Начал организовывать партизанские отряды, но ввиду того уважения, которое к нему испытывали крестьяне, он же был избран и «батькой» — военным командиром. Деваться ему было некуда — он вынужден был командовать в боях.

Когда противоборствующие армии ведут манёвренную войну, то соединение, прорвавшееся в тыл противника, по сути, является тем же, что и партизанский отряд. То есть, создав партизанский отряд, да ещё и в степной Украине, где нет лесов и невозможно спрятаться надолго, Махно вынужден был сам разработать и тактику боя, и оперативные приёмы действий крупных подвижных сил. Разрабатывал он их не в кабинете, а в ходе непрерывных удачных и неудачных боёв с австро-венграми и карательными отрядами, создаваемыми оккупантами из местных немецких колонистов.

Для Махно как партизана были исключены затяжные бои — в ходе такого боя к противнику подходило подкрепление. Так что ему приходилось маневрировать до тех пор, пока он не находил отряд противника, который мог уничтожить быстро. Оперативному искусству его научила война, а она научила и быстрее, и лучше, чем военные академии. Способ бить противника по частям для Махно был единственно возможным. Вот он так немцев, а потом и всех остальных и бил.

Скажем, австрийцы, собрав дружины немцев-колонистов со всех окрестных колоний, пытаются окружить его в селе, где у Махно постой. Махно с боем пробивается в степь, но не уходит далеко, а, сделав круг, заходит в тыл карателям и ждёт у одной из немецких колоний возвращения её дружины. А дружины карателей, пограбив село, давшее приют Махно, возвращались в свои колонии по отдельности и прямо в руки махновцев. Перебив одну дружину, махновцы поджигали её колонию. Соседние немецкие колонии, увидев пожар, посылали свои дружины на помощь и… опять в руки махновцев.

Махно нигде не мог надолго остановиться, но его отряд обрастал бойцами, был в постоянном движении, и вскоре оперативного мастерства и опыта у Махно оказалось больше, чем у десятка царских генералов.

Но для быстрого передвижения надо было иметь, на чём передвигаться. С кавалерией ясно, а пехота, обозы? Поскольку немцы-колонисты для него были врагами, то и пользовался Махно ресурсами этих колоний в первую очередь. А колонисты сконструировали повозку с колёсами на рессорах — тачанку. (Русские повозки рессор не имеют.) Вот на тачанках махновцы и стали ездить, пока не обратили внимание на один момент.

Русский станковый пулемёт «Максим» имеет колёсики для его перекатывания, но это только по полю боя — на короткие расстояния. При перемещении на более-менее значительное расстояние пулемёт необходимо разбирать. Не потому, что он тяжёлый, а потому, что при тряске в собранном пулемёте расшатывались оси, тело пулемёта начинало болтаться на станине и при стрельбе «Максим» начисто терял точность. А на обычной повозке сильно трясёт, пулемёт разбирали перед погрузкой, поэтому из перевозимого на обычной повозке «Максима» в разобранном состоянии немедленно открыть огонь было трудно — пулемёт сначала надо было собрать, на что потратить несколько минут драгоценного в бою времени.

Оружие и тактика

И тут махновцев осенило — тачанку-то не трясёт! На рессорах она катится мягко. Они установили «Максим» на тачанке в собранном виде и получили пулемёт, готовый к немедленному открытию огня! Теперь, обеспечив себя тачанками, махновцы получили боевую технику, способную очень быстро доставить к месту боя множество пулемётов.

При той войне, которую Махно навязывал своим противникам, они не успевали строить укрепления, поскольку просто не знали, где и в каком месте Махно объявится. Бои шли на открытой местности или в населённых пунктах. И вот здесь быстрое сведение в одно место большого количества пулемётов плюс быстрое сведение к этому месту бойцов-кавалеристов дало совершенно новое качество бою, и Махно таким образом изобрёл новую тактику, способную резко сократить потери своих войск при атаке.

Перед противником, которого надо было атаковать, выскакивали десятки пулемётных тачанок и, развернувшись, обрушивали на него из пулемётов море огня. Уцелевший противник либо залегал прямо в поле, либо сразу начинал бежать. В любом случае ему было не до стрельбы по атакующим, и в этот момент кавалерия Махно и атаковала. Махно тачанками решил тактическую проблему, которую в ходе Первой и Второй мировых войн смог решить только танк.

Конечно, укреплённые позиции тачанками атаковать было нельзя, но ведь таких позиций и не было! Почему не было? Потому, что своим маневрированием Махно обеспечивал их отсутствие — не давал противнику времени их построить. Он атаковал только там, где у противника не было укреплений. То есть Махно решал боевые задачи не только на тактическом, но и на оперативном уровне одновременно, причём эти задачи отдельно и не могли быть решены.

Этот тактический принцип — не атаковать, когда противник имеет возможность стрелять, — Махно использовал при любой возможности.

В фильме «Хмурое утро» по роману А. Толстого «Хождение по мукам» есть эпизод взятия махновцами Екатеринослава (Днепропетровска). По фильму план операции для Махно разработал царский офицер Рощин. Думаю, что если бы Махно действовал по плану царских офицеров, то он всю свою армию на улицах города и положил бы. Выкати деникинцы пулемёты на перекрестки — кавалеристам Махно просто некуда было бы деваться. Ведь всадник громоздкий, он не спрячется за тумбой, не заскочит в подъезд и даже залечь не сможет.

С Екатеринославом дело было не так, как в кино. Во-первых, Махно появился у Екатеринослава внезапно для белых. (Его армия численностью до 35 тысяч человек при 50 орудиях и 500 пулемётах передвигалась со скоростью до 100 км в сутки. Кавалерия всех остальных стран имела темп 35 км в сутки, пехота — 20–25 км.)

Во-вторых, была осень, базарный день. И весь Екатеринослав заполнили как бы крестьяне близлежащих сёл с возами капусты. Но это были не крестьяне, а пулемётчики Махно. И когда кавалерийские сотни Махно выскочили на окраины города, капуста полетела с возов, открыв спрятанные под ней пулемёты. Пулемётчики Махно открыли огонь по штабу деникинцев, по гостинице с офицерами, по казармам, не давая белым подойти к окнам или выскочить на улицы, — не давали деникинцам организовать сопротивление и стрелять по кавалерии Махно.

И уже под прикрытием этих пулемётов в город ворвались собственно пулемётные тачанки (при четвёрке лошадей они, кроме пулемётчика и ездового, имели два-три бойца десанта) и кавалерия. А численный перевес в силах обеспечил быструю победу махновцев над 7 тысячами деникинцев.

И это не единичный случай удачного для Махно боя. Вот смотрите, в 1919 году войска Деникина уже взяли Орёл и подходили к Туле, но 26 сентября бригада Махно (тогда она была в составе Красной Армии) ночной атакой прорвала фронт и к вечеру уже была в 100 км в тылах Деникина.

Походный порядок Махно строил следующим образом. В конном авангарде, идущем примерно в 40 км впереди основных сил, он сам. Поскольку авангард первым и атаковал, то Махно был за войну 12 раз ранен, дважды — тяжело. Что поделать — это не генерал, это батька — атаман. Обязан быть самым храбрым. За авангардом следовал обоз, за ним пехота на тачанках замыкали колонны оставшейся кавалерии.

Войдя в тылы деникинцев, Махно, разгромив их гарнизоны, в полторы недели освободил от них Кривой Рог, Никополь, Гуляй-Поле. Ставка Деникина в Таганроге едва отбилась. К концу октября Махно освободил Екатеринославскую область и помянутый Екатеринослав, взял главную артиллерийскую базу белых.

В войсках Деникина началась паника, в бой против Махно были посланы 3-й Кубанский конный корпус генерал-лейтенанта Шкуро и 2-й армейский корпус генерал-майора Слащёва, но с большими потерями они откатились обратно. Из-за этого в Белой армии был сделан ещё незаслуженный комплимент немцам: был пущен слух, что Махно — это переодетый полковник немецкого Генштаба Клейст. Кстати, после войны битый Махно бывший генерал Слащёв был амнистирован большевиками и преподавал в Москве на курсах «Выстрел», а Махно работал сапожником в Париже и умер от ран и туберкулёза, едва начав писать воспоминания о Гражданской войне.

Дело в том, что к концу Гражданской войны анархист Махно вошёл в конфликт с большевиками — они не давали ему в Гуляй-Польском районе создать автономную анархистскую республику. Махно был объявлен бандитом, его движение — бандитизмом, бойцы его в конце концов перешли на службу в Красную Армию, а он с небольшой группой сторонников перешёл границу Румынии. Воевал Махно внутри России, с внешним противником не сталкивался, поэтому его военные результаты и идеи за границей в подробностях были неизвестны и как на прославленного генерала на него никто не смотрел. Ну и как теоретик анархизма он тоже был не на высоте.

Это понятно.

Но как понять, что ведь и в России на его опыт генералитет не обращал внимание? Его опыт не способны были осмыслить и оценить ни белые генералы, ни генералы, перешедшие на сторону красных.

К счастью, в Гражданскую войну войсками командовали не только они.

С.М. Будённый

Осенью 1919 года командующий Южным фронтом Красной Армии А.И. Егоров и член военного совета фронта И.В. Сталин на базе 1-го конного корпуса создали 1-ю Конную армию. И вооружили её точно так, как была вооружена армия Махно. И даже сильнее, если учесть бронесилы и авиацию.

Этому способствовал командующий армии С.М. Будённый. В Первую мировую он был унтер-офицером, награждённым 4-мя Георгиевскими крестами и 4-мя Георгиевскими медалями (больше наград солдату в царской армии просто не давали). То есть это был человек, который о реальных боях знал не понаслышке. Поэтому Будённый немедленно ухватил и суть пулемётных тачанок, и то, как их использовать. Судя по введённым сразу после Польской войны штатам, у него в кавалерийском полку был уже пулемётный эскадрон с 20 пулемётными тачанками, а в кавалерийской дивизии пулемётный полк из трёх таких же эскадронов. А находящийся в действующей армии Сталин в РВС Республики настаивал на принятии мер по механизации Красной Армии, поэтому у Первой конной был отряд бронеавтомобилей и авиаотряд.

Тут что надо понять. Когда большевики начали создавать Красную Армию, то они боевые уставы и штаты частей и соединений брали у царской армии. Поэтому до Будённого кавалерийский полк (около 900 человек) имел на вооружении всего 2 пулемёта на вьюках. Вызвано это было теми задачами и той тактикой, какие были у кавалерии в Первую мировую войну.

Кавалерия должна была идти в авангарде войск и прикрывать фланги. В случае если с флангов от противника возникала угроза, то кавалеристы спешивались, коноводы уводили лошадей в тыл, пулемёты снимали с вьюков, собирали, и кавалеристы пытались ими и ружейным огнём задержать противника до подхода своей пехоты. А если в авангарде или на флангах кавалерии попадался обоз или какая-либо часть противника на марше, то кавалерия атаковала их с ходу в конном строю. (Что из этого получалось, вы прочтёте чуть ниже у Пилсудского.)

И когда Первая конная пошла походом на польский фронт, то Пилсудский ни на грамм не забеспокоился — он полагал, что к нему идёт кавалерия такая же, какая была и в царской армии. Впрочем, он прекрасно об этом пишет сам.

«Правда, к нам приближалась конница Будённого. О её движении я имел относительно довольно точные и верные сведения. Она совершала большой поход откуда-то из-под Ростова-на-Дону в составе четырёх дивизий, причём все данные относительно их численного состава казались мне сильно преувеличенными. Как мною уже отмечалось, я в то время пренебрегал этим новым противником.

Как известно, военное значение конницы даже до 1914 года в понятиях многих падало всё ниже. Ей предназначалась вспомогательная роль, как, например, разведке или охранению флангов, и никогда не предполагалось поручать ей самостоятельные, решающие задачи. Вместе с развитием силы огня в период огромных боевых запасов в Европе роль конницы попросту упала до нуля. Лошадей передали в артиллерию, кавалеристов поспешно переучили в пехотинцев. Поэтому-то мне казалось просто невозможным, чтобы мало-мальски хорошо вооружённая пехота с приданными ей пулемётами и артиллерией не смогла бы справиться с конницей при помощи своего огня. Впрочем, у меня имелось и личное воспоминание, когда в 1916 году моя бригада легионеров, ставшая почти изолированной на фронте, уже прорванном вокруг меня, была атакована многочисленной русской конницей на полях под Костюхновкой и Волчецком. Почти без артиллерии, ибо стреляла всего одна лишь батарея, ружейный и пулемётный огонь пехоты в каких-нибудь десять минут попросту смёл атаковавшую конницу, пытавшуюся помешать нашему спокойному отходу».

К удивлению Пилсудского, это оказалась не та конница и даже вообще не конница — Первая конная была ударной силой Юго-Западного фронта — у Первой Конной все рода войск были подвижными и передвигались с одинаковой скоростью. Егоров, Будённый и Сталин осуществили то, что двадцать лет спустя сделают немцы в Польше, во Франции, да и у нас в начале войны.

Будённый не шёл просто «погулять» в тылу у поляков, к чему до этого была предназначена кавалерия, — Будённый уничтожал противника по частям, освобождая от него местности и города: Житомир, Бердичев, Новоград-Волынск, Острог, Радзивиллов, Ровно, Дубно, Броды и взял бы и Львов, если бы придурок Тухачевский не подставил полякам весь Западный фронт.

Однако, неожиданно для поляков взяв город, Первая конная не могла сидеть в нём и оборонять его от контратак противника, она ведь — ударная сила! Но если город оставить, то поляки его снова займут. И Егоров со Сталиным всё время придавали Будённому под командование стрелковые дивизии, которые занимали местность, отвоеванную тачанками и кавалерией Первой конной. То есть пехоту Юго-Западного фронта Сталин и Егоров посылали в атаку очень редко, она уничтожала врага (если приходилось) в обороне, что гораздо выгоднее!

Точно так же воевали немцы во Вторую мировую, осуществляя свой «блицкриг». Уничтожали противника до зубов вооружённые всеми видами оружия танковые корпуса (армии), а за ними занимали местность пехотные дивизии, которым порой приходилось, как жаловался Манштейн, идти по 70–80 км в сутки, чтобы догнать танкистов. К примеру, Манштейн приводит такие числа расстояний, которые приходилось преодолевать немецкой пехоте в войне с Францией в 1940 году:

«Хотя корпус к вечеру 8 июня был ещё в 70 км от Сены, командование корпуса отдало приказ дивизиям первого эшелона не только достичь 9 июня Сены своими моторизованными передовыми отрядами, но и форсировать её. Основная часть пехоты и артиллерии на конной тяге должна была быстрым маршем следовать за моторизованными передовыми отрядами, с тем чтобы на следующий день также достичь Сены».

«Поступивший 18 июня приказ фюрера требовал самого энергичного преследования, что для нас тоже не было новостью. Далее, в нём требовалось быстрое занятие старых имперских областей Туль, Верден, Нанси, заводов Крезо и портов Брест и Шербур. Мы совершили форсированный марш, в котором один полк прошёл 78 км».

Естественно, к 1940 году развитие техники ушло на 20 лет вперёд, что и определило видимую, но не принципиальную разницу между подвижными войсками немцев и Будённого.

Первая конная к месту боя быстро стягивала превосходящие силы (превосходящий огонь оружия) при помощи лошадей, а немцы — при помощи моторов. У Первой конной не давали противнику стрелять по своим атакующим войскам пулемётные тачанки, а у немцев — танки. У Первой конной атаковала кавалерия на лошадях, а у немцев — мотопехота на бронетранспортёрах. У Первой конной после уничтожения противника местность удерживала следующая сзади пехота, и у немцев тоже.

Вид войск был разный, а философия-то одна:

— бить противника по частям;

— уничтожать противника издалека;

— все рода войск ударной группы должны передвигаться с одинаковой скоростью;

— атаковать противника только тогда, когда он не способен стрелять;

— закреплять достигнутое силами пехотных дивизий.

Вот это и ответ на наш вопрос, почему Ф. Гальдер 23 июня 1941 г. записал в дневнике, что «русские впервые выдвинули идею массирования подвижных соединений», и в скобках указал автора идеи — Будённый. У Будённого в этих подвижных соединениях было только три рода войск, передвигающихся с одинаковой и более быстрой, чем у пехоты, скоростью: пулемётные тачанки; кавалерия, немного конной артиллерии и бронесил. У немцев в подвижных соединениях такими были все рода войск.

Ещё вопрос

Остаётся горький вопрос — почему же мы, русские, сами не поняли идею, которую не только выдвинули, но и опробовали? Почему мы не сделали того, что сделали немцы, — почему не руководствовались найденными Будённым и Махно принципами и не заменили ударные кавалерийские соединения такими же по назначению механизированными. Чтобы в них были не только танки, но и самоходные орудия, бронетранспортёры, вездеходы для сапёров, связистов и т. д. Ведь у нас всё для этого было!

Думаю, что причину можно обрисовать так.

После Гражданской войны ещё больше усилились разногласия по поводу целей русской революции между Троцким и Сталиным. Сталин был уверен, что такой целью является построение социализма только в СССР и укрепление СССР как государства. А Европа подождёт.

Троцкий же считал, что СССР не более чем вязанка хвороста в огне пожара пролетарской революции во всём мире. И с её народом считаться не надо.

Но Троцкий, к сожалению, руководил армией до 1925 года, руководил бюрократически — не вникая в суть тактики, оперативного искусства, в проблемы оружия и военных операций. Троцкий обходился тем, что набрал для этого и расставил на командные должности царских офицеров и генералов. Типа «они профессионалы, они всё сделают». Карьеристы типа Тухачевского пришли добровольно и выслуживались перед Троцким, остальных Троцкий загнал в армию угрозами расстрела. В любом случае бывшие царские кадровые офицеры и генералы прекрасно обжились у кормушек РККА и начали выдавливать из армии конкурентов «из быдла», несмотря на то, что в идейной борьбе против Сталина у троцкистов просто не было шансов. Когда Сталин предложил Троцкому в 1927 году провести общепартийную дискуссию, то результаты итогового общепартийного референдума были для троцкистов ошеломляющими. Из 854 тысяч членов партии голосовало 730 тысяч, из них за позицию Сталина проголосовало 724 тысячи и за Троцкого — 6 тысяч. Но интересно то, что за Троцкого проголосовали члены партии в военных академиях — «военные теоретики».

И эти «теоретики» всячески принижали и военные заслуги политического противника Троцкого — Сталина, и заслуги его соратников — того же Будённого. Ведь при послевоенном сокращении армии Троцкий, к примеру, возвращает из эмиграции белого генерала Слащёва, битого в Гражданской войне и Махно, и Будённым, и назначает Слащёва преподавателем тактики на высших военных курсах «Выстрел». Но Троцкий не находил в РККА места даже для Будённого, и того одно время пытались сделать наркомом (министром) сельского хозяйства.

В 1922 году Троцкий издаёт двухтомник «Гражданская война. Собрание документов и материалов по истории Красной Армии». В нём о Сталине ни слова!

Вот в это время и всплыли в проруби военной науки СССР импотентные болтуны, не только не способные родить ни одной полезной мысли, но не способные даже понять её. Опыт, полученный Будённым, не развивался, не переносился на механизированные войска. Он был объявлен тактикой только кавалерии. А Сталин до 30-х годов был одним из толпы вождей, а потом, став к середине 30-х безусловным вождём, к сожалению, занялся хозяйственными делами и за военные дела взялся непосредственно только с началом войны, когда генералы расписались в своём бессилии, когда начальник Генштаба РККА Г. Жуков рыдал в ответ на вопрос: почему он не руководит войсками и почему немцы уже в Минске??

У немцев идеи, опробованные Махно и Будённым, тоже подхватывали не генералы — их проталкивал, вопреки сопротивлению генералов, капитан Первой мировой войны Хейнц Гудериан с другими капитанами. Но им, к сожалению для нас, повезло: в нужное время, на нужном посту оказался не генерал, а ефрейтор Первой мировой.

И он этих капитанов понял.

Офицер: лучший воин или нерадивый слуга?

Нам, русским, как-то совершенно понятно, что представляет из себя организация, описываемая словом «банда». Словари иностранных слов относят это слово к итальянскому языку, в котором, помимо понятного нам значения, оно имеет и значение «отряд». Византийская регулярная кавалерия организационно делилась на «меры» (2–3 тысячи человек), «тагмы» (200–400 всадников), а тагмы делились на две «банды». Причём древние историки, скажем, Псевдомаврикий, пишут, что это «скифская» организация кавалерии. А я этим экскурсом в древнюю историю хотел бы обратить внимание, что слово «банда» Европой употребляется очень давно, и это слово с древности жёстко связано с понятием «вооружённый отряд», а многие тысячелетия целью таких отрядов был грабёж.

В бою всадниками в количестве 100–200 человек ещё можно управлять голосом, т. е. банда — это тот максимум бойцов, которым в бою способен командовать один человек. В бою банда могла рассыпаться на одиночных бойцов или её мог рассеять противник, для своего спасения кавалеристы должны были как можно быстрее собраться вместе. Для этого банда имела особое снаряжение — знамя. В данном случае его лучше назвать более точным русским словом — «стяг». Стяг — это то, к чему стягиваются, и находится стяг возле командира, чтобы тому было удобнее командовать — чтобы его голос был слышен всем воинам его банды, стягивающимся к знамени. Сейчас знамени придают сакральный смысл, а в те времена и много веков спустя это был не более чем элемент вооружения воинского подразделения.

Теперь, если я спрошу более-менее старших читателей, как по-русски называется командир банды, они мне ответят: атаман. И это действительно так, хотя в этом вопросе может сбить с толку более поздняя военная организация казаков, у которых атаман и, тем более, его аналог — гетман — это уже генералы. На самом деле, ещё до казаков, атаманом был самый первый снизу самостоятельный командир, командовавший вооружённой компанией «банда».

Вот теперь давайте оценим разницу между теми, кого мы уже давно называем офицерами, и атаманами.

Офицер — это тот, кому начальство (царь) ставит боевую задачу и даёт офицеру солдат для исполнения этой задачи, а атаман — это тот, кого солдаты выбирают своим командиром, и в духе атамана самому ставить себе и банде боевую задачу, то есть самому искать добычу. В этой разнице скрыто очень многое.

Начнём с вопроса — кого начальство назначит офицером, командиром? Ответ один — того, кто начальству нравится, т. е. если начальство боевое, то ему будут нравиться боевые офицеры, а если начальство мечтает тихо до пенсии дожить, то ему будут нравиться офицеры, которые не будут своим чрезмерным энтузиазмом подчёркивать дряхлость и боевую неспособность самого начальства. Но боевое начальство вырастает из боевых офицеров, а если годами вести кадровую политику так, чтобы офицеры были смирные и боялись начальства, то со временем и всё начальство будет таким, и всё офицерство под ним тоже будет смирным.

В этом, собственно, кроется объяснение, почему накануне войны ни Красная Армия, ни армия США не распознали в своих рядах тех генералов, которые в войне принесли славу этим армиям. Даже в немецкой армии множество полководцев выдвинула война, а не довоенное начальство. Скажем, в 1941 году, после разгрома немцев под Москвой, Гитлер вынужден был снять с должностей фельдмаршалов Браухича, Бока и около 30 генералов, а к осени 1942 года число снятых выросло до 177 генералов, и это из 1500 довоенных немецких генералов.

А теперь вопрос — кого выдвинут себе в атаманы сами бандиты? Смирного, покорного атамана? А зачем он им — какую добычу они с ним добудут?

Взглянем на вопрос с другой стороны. Кем являются солдаты для офицера? Пушечным мясом, которое батюшка-царь или начальство дали ему для боя. Ну, погибнут они, ну и что? Батюшка-царь ещё пришлёт, если, конечно, сможешь доказать ему, что ты в их гибели не виноват.

…А у атамана мировоззрение иное — бандиты выбирают его для добычи, а мёртвым бандитам добыча не нужна, следовательно, и атаман не нужен банде, если не способен добыть победу с малыми потерями. Конечно, в первую очередь на него так смотрит банда, но, соответственно, и он обязан на себя смотреть только так. Атаман не мыслит себя без своей банды, поскольку без банды он ничто — ноль без пенсии.

Вот тут у многих возникнет вопрос — почему я немецких офицеров идентифицирую с атаманами? Ведь атаман — это чисто русская, казачья должность. Это не так, в праславянском языке не было слов, начинающихся на букву «а», все слова на эту букву привнесены в наш язык позже из других языков вместе с теми понятиями, которые они описывали в родных языках. И слова «атаман» и «гетман» внесены в наш язык из немецкого языка; это видоизменённое слово «гауптман» — командир вооружённой компании численностью 100–200 человек, т. е. численностью в византийскую банду.

Поскольку и немецкий, и иранский языки родом из одного индоевропейского корня, то очень может быть, что «атаман» это и иранский «отомон». Но я, всё же, склонен считать это слово родом от германского языка, поскольку до персов было далеко, а древние поляне, выйдя из Паннонии (Венгрии) и заселив среднее течение Днепра, ассимилировали два племени готов — грейтунгов (степных готов) и тервингов (лесных готов).

Позже компании численности 100–200 человек у нас в армии стали называть ротой, а в немецкой армии осталось название «компания», т. е. что-то вроде добровольного сообщества. Полагаю, что казачество, организуя свои шайки наподобие немецких разбойных компаний, переняло от немцев и то, кто должен возглавить шайку, вместе с названием его должности — атаман.

Тут может последовать возражение: атаман — должность выборная, но ведь и у немцев, как и у нас, офицеры уже давно назначаются начальством. Откуда же у немецких офицеров мог быть атаманский менталитет? Во-первых, немецкий офицер назначается на должность совершенно не так, как русский, и тем более советский, во-вторых, надо вспомнить, кем были наши страны всего 3–4 века назад. Россия и тогда уже была централизованным государством с царём во главе, а Германия представляла собой несколько сот всяких графств, княжеств и баронств, в которых часто сам барон и был единственным воином. Прототипом немецкого офицера был барон, собравшийся куда-нибудь сходить и кого-нибудь ограбить. Своих крепостных крестьян было неразумно делать солдатами — тогда в случае неуспеха ещё и с голоду подохнешь. И такой барон собирал себе банду из добровольцев, таких же, как он. И выборы этого барона атаманом осуществлялись тем, что бандиты-добровольцы становились под его знамя.

Повторю, у немцев, с их огромным количеством карликовых монархий (их даже в начале XIX-го века было больше сотни) этот дух выборности атамана осознавался очень долго и теми, кто вступал к ним в компанию, и самими гауптманами. Вот немцам и удалось сохранить этот дух до XX-го века.

А у нас всё было по-другому. Уже очень давно сначала великие князья, затем цари и императоры России были отцами народа. Одни цари это понимали, другие нет, но статус их в народе был именно таков. Однако народом считался только собственно народ — крестьяне, купцы, священники. Дворяне народом не считались, и царь был не их отцом, а их хозяином, а они — его слугами. К примеру, для народа официальное именование себя при обращении к царю было «сирота», и если письмо царю писал крестьянин, то он подписывался «сирота твой», а если дворянин — то «холоп твой».

Так и разошлись мировоззрения русских и немецких офицеров: в немецком понимании офицер — это атаман банды, а в русском понимании — холоп начальства.

Немецкий офицер видел в себе лучшего воина банды, а русский — лучшего слугу начальству.

И это горький факт.

Глава 6

«А куда Сталин смотрел?»

Честное исполнение долга

Я не раз писал, что в советской и в нынешней военной истории самой большой тайной, даже «запретной темой», является то, как немцы перед Второй мировой войной готовили своих офицеров. Запретность этой темы понятна — ни советских офицеров так не готовили, ни нынешних российских офицеров так не готовят. И когда начинаешь узнавать, как своих офицеров воспитывали немцы, то волей-неволей возникает вопрос: а почему наших так не воспитывают? И нет на этот вопрос внятного ответа, посему и попала тема о подготовке немецких офицеров в число запретных тем отечественной военной истории.

Как я уже писал в главе о Первой мировой войне, немецкая армия начиная с середины XIX по середину XX века была сильнейшей, а порою и самой сильной армией мира. Да, у немцев было и очень хорошее оружие, однако не настолько, чтобы полностью определять немецкие победы. Определял эти победы человеческий состав немецкой армии, в первую очередь — её офицеры. Немцы и до Первой мировой войны готовили своих офицеров очень вдумчиво, что и предопределило силу армии.

В книге американского историка Джеймса Корума «Корни блицкрига: Ганс фон Сект и германская военная реформа» (редкий случай) целая глава специально посвящена тому, как готовился командный состав Рейхсвера. (Рейхсвер — армия Германии между 1920 и 1933 годом, после 1933 года немецкая армия называлась Вермахтом.) То есть посвящена тому, как готовилась немецкая армия от окончания Первой мировой войны до прихода к власти в Германии Гитлера и начала резкого увеличения численности немецких вооружённых сил.

Однако чем больше узнаёшь о подготовке немецких офицеров, тем больше закрадывается уверенность, что эту подготовку нельзя воспроизвести механически. Что это значит?

Вот, скажем, в Германии тех времён, чтобы стать офицером, нужно было поступить на службу солдатом и пройти практически все солдатские и унтер-офицерские (сержантские) должности. Ну и что? Казалось бы, какие проблемы? Давайте и мы введём такое требование к подготовке российских офицеров. Проблем действительно нет — можно ввести, — но толку не будет, а будут получаться те же самые офицеры, с которыми Россия хлебает горе уже пару веков. Почему?

Потому, что начинать надо не с копирования немецких способов подготовки офицеров, а с воссоздания у себя немецкого военного менталитета, немецкого военного образа мыслей, немецкого военного мировоззрения. Что это значит? Отличия немецкого менталитета от русского многогранны, но если говорить предельно обобщенно, то

К СВОЕМУ ДЕЛУ НУЖНО ОТНОСИТЬСЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДОБРОСОВЕСТНО, СТАРАЯСЬ ДОБИТЬСЯ В НЁМ ВЫДАЮЩИХСЯ РЕЗУЛЬТАТОВ.

Выдающихся!

А у нас, как передают нынешние офицеры, и сейчас в армии начни кто-нибудь из офицеров серьёзно увлекаться военным делом и говорить об этом, и немедленно от коллег последуют издёвки, насмешки, что-либо презрительное типа «Суворов нашёлся!».

Таким образом, чтобы начать готовить таких офицеров, каких готовили немцы перед Второй мировой войной, необходимо, прежде всего, выработать немецкую ЧЕСТНОСТЬ по отношению к своему делу и к своему долгу. С этого надо начинать. Это, разумеется, во всех отраслях жизни полезно, скажем, чтобы потом не пускать сопли при виде «мерседеса» или «БМВ» и не издеваться над «Ладой».

А уж как необходимо немецкое отношение к делу в армии!

Но принципы — принципами, а мы давайте шаг за шагом уточним, что это значит — иметь немецкое отношение к делу, иметь образ мыслей немецкого военного той эпохи.

Начнём с того, что война — это убийство вооружённых солдат противника, уничтожение его войск. Соответственно, задача каждого военнослужащего — подготовиться к этому делу: натренировать себя для уничтожения противника настолько, насколько это возможно.

А для этого солдатом должно овладеть если не огромное желание лично убивать или организовать бой, то, по меньшей мере, безусловное сознание, что от этого дела солдат не имеет права уклоняться и никогда не сможет уклониться. Что даже мысленно уклоняться от участия в бою — это опозорить себя. А отсюда один вывод — подготовиться самым добросовестным способом хотя бы для того, чтобы уменьшить собственную вероятность смерти в сражениях. Думаю, что в Рейхсвере с таким менталитетом было большинство военнослужащих, и в любом случае именно они задавали тон и создавали атмосферу в армии.

Эта уверенность вот откуда.

В момент организации Рейхсвера у немцев был огромнейший выбор тех, из кого Рейхсвер создать, поскольку победившие союзники разрешили немцам иметь армию численностью всего в 100 тысяч человек при 4000 офицеров и генералов. А на тот момент Германия имела в строю не менее 5 миллионов прошедших войну солдат и 60 тысяч офицеров. Было из кого выбрать. Но в Германии была послевоенная разруха, демобилизованным из армии устроиться на гражданке было очень трудно, поэтому, глядя на собственную армию, мы понимаем, что в армии можно было бы оставить на хлебных должностях и родственников, и блатных.

Но немцы отобрали 4000 самых лучших боевых и, мало этого, не потерявших боевитости офицеров. Почему?

Из-за честности. Во-первых, разумеется, из-за очевидной честности — из-за сознания, что только лучшие офицеры нужны армии, поэтому честно именно таких и оставлять. Но в данном случае это не вся честность, есть ещё и та, о которой мы чуть выше начали говорить.

В немецкой армии в бою военнослужащих и технику противника лично уничтожали стрелки (в немецкой армии не было рядовых — у немцев были «стрелки») и ефрейторы. А все остальные, начиная от унтер-офицера и далее — фельдфебелей, офицеров, генералов и фельдмаршалов, — организовывали это уничтожение, то есть организовывали бои и сражения. Поэтому, во-вторых, в силу ли свойств своего немецкого характера, либо в силу воспитанной готовности исполнить свой долг эти унтеры, офицеры и генералы, безусловно, собирались воевать лично, повторю, лично организовывать бои. Только с такой готовностью лично воевать они могли смотреть на себя, как на честных людей.

И, само собой, немцы не собирались будущие бои проигрывать.

Соответственно, у немецких командиров было понимание, что с негодными подчинёнными бой не выиграть. Отсюда два стремления — иметь самых лучших, самых боевитых подчинённых, во-вторых, иметь возможность лично определять, годится тебе этот подчинённый или нет. Сможешь ли ты с ним выиграть бой или нет. Понимаете, если какая-то комиссия, на основании каких-то оценок, полученных на каких-то экзаменах, проведённых какими-то преподавателями признает какого-то молодого человека лейтенантом, то это будет не по-немецки. По-немецки — это когда командир полка, в котором этому кандидату служить, признает его лейтенантом. Но сначала, разумеется, командир полка выслушает командира роты, в которой служит кандидат в лейтенанты, — годится ли этот кандидат быть заместителем ротного и можно ли ему доверить для личного командования первый взвод роты? Если мнение командиров совпадёт, то он — лейтенант. А кто там его где-то экзаменовал — это ротному и полковнику, конечно, тоже интересно, но для них не это главное.

Но и это не всё. Честное отношение к долгу — понимание, что в случае войны ты от личного участия в боях никак не уклонишься, — лежит в основе требования исключительной самостоятельности немецкого командира в бою.

Тут тоже две стороны медали, и понимать их надо так. Вот, к примеру, командир полка видит, что по какому-то противнику нужно быстро ударить в лоб, а командир дивизии требует, чтобы он эти силы противника обошёл. Командир полка начал обходить и потерпел поражение. Кто виноват в поражении? Тот, кто принял такое решение, — командир дивизии. А кто потерпел поражение? Командир полка. Для честного солдата такое положение становится нетерпимым, и если армия состоит из честных (и умных) командиров, то они потребуют у начальства максимальной личной самостоятельности в вопросе того, как спланировать бой вверенных им войск.

Но это только аверс медали единоначалия, а есть ещё и реверс. Ведь и сам умный начальник понимает, что у подчинённых может возникать множество возможностей для победы, которые подчинённый видит, а ему, начальнику, эти возможности не видны. И если не дать подчинённому самостоятельности, то эти возможности будут упущены, а с ними и победа. Таким образом, требование самостоятельности командиров (по-армейски — единоначалия) шло от умных и честных подчинённых и от их умных начальников.

Тем не менее воспитание командиров, которые бы избегали любых шаблонов в бою и любого сковывающего инициативу схематизма, проводилось в немецкой армии с XIX века — очень непросто, и не быстро. Но исключительно настойчиво.

Кстати, именно фон Сект, создававший Рейхсвер, был именно тем, кем надо, чтобы в Рейхсвере воспитывалась, приветствовалась и процветала самостоятельность командиров всех уровней, чтобы крепло единоначалие. Это был образ мыслей фон Секта. Вот историк Корум в своей книге пишет о принципах, которыми руководствовался фон Сект, командуя войсками на Восточном фронте в ходе Первой мировой войны.

«Хорошим примером немецкого „пути ведения войны“ является приказ, написанный фон Зектом, начальником штаба армии, для немецкой Одиннадцатой армии во время Горлицкого прорыва в мае 1915 года. Приказ подчёркивал необходимость гибкости подчинённых офицеров при принятии решений во время наступления:

„Наступление … должно осуществляться продвижением вперёд в быстром темпе… Армейское командование не может назначать конкретные цели для наступления каждого корпуса или дивизии на каждый день, чтобы не ограничивать фиксированием этих целей дальнейшего продвижения… Любая часть наступающих войск, которая спеша достигает успеха в наступлении, подвергается опасности окружения. Таким образом, войска, которые меньше всего этого заслуживают, могут встретиться с проблемами в результате их слишком быстрого продвижения. Рассмотрение данной возможности заставляет армейское руководство установить определённые линии, которые должны быть достигнуты всеми войсками в целом и по возможности одновременно. Любое продвижение за пределы этих линий будет с благодарностью приветствоваться и использоваться армией“.

Этот приказ представляет собой сильный контраст по отношению к чрезвычайно детализированным приказам для британских частей во время наступления на Сомме в 1916 году, устанавливавшим максимальные, а не минимальные пределы для продвижения и настаивавшим на жестком соблюдении равномерности и одновременности продвижения наступающих войск».

Корум увидел только гибкость, но ведь на самом деле в этом приказе дана полнейшая самостоятельность командиров немецких корпусов и дивизий даже в выборе целей для боя, не говоря уже о том, как проводить бой. От этого и гибкость приказа.

Если ещё немного отдать должное фон Секту, то следует сказать, что Сект внедрил в Рейхсвер взгляд на офицера, как на художника, которому вообще не приходится задавать какие-либо шаблоны. Это от инженера можно и нужно требовать, чтобы он учитывал открытые законы природы и принятые стандарты, а что вы потребуете исполнять от художника? Какие правила, стандарты и нормы? Фон Сект так писал: «Я ничего не имею против теоретической подготовки, как и, разумеется, против подготовки практической. Любой человек, который хочет стать профессионалом в своей области, должен поработать учеником и подмастерьем, лишь гений может миновать эти этапы в процессе своего обучения. Каждый человек действия — художник, и он должен изучить материал, с которым, внутри которого и против которого он работает, прежде чем он начнёт решать поставленную перед ним задачу».

Ниже мы увидим, что на практике обучения офицеров означал этот подход к офицеру, как к художнику.

А сейчас подытожим первоначальную мысль. Ведь начал я с того, что главное требование к офицеру — быть честным по отношению к своему делу и к своему долгу. Но смотрите, к чему это привело в немецкой армии:

— исключительно полное, самостоятельное изучение офицерами военного дела во всех его аспектах;

— безусловная готовность лично воевать;

— высокая требовательность к качеству подчинённых;

— требования личной самостоятельности в принятии боевых решений;

— взгляд на офицера, как на художника.

Что-то по сей день я не могу натолкнуться на реальные подтверждения того, что и у нас такие офицеры, что и у Российской армии такие требования к ним.

Но и это не всё, поскольку самое важное я решил осветить отдельно, поскольку не видел такого ни в Советской Армии, и не слышал такого в нынешней. Я написал о требовательности к «качеству» подчинённых в контексте, в котором обычно употребляют понятие «подготовка». Дело в том, что понятие «подготовка», на мой взгляд, не описывает того, что требовалось от немецкого офицера.

Образец для подчинённых

По окончании войны победившие союзники (Франция, Великобритания и США со множеством иных стран), разумеется, радовались победе, но страх перед немецкой армией никуда не делся (достаточно сказать, даже победив, союзники так и не сумели ступить на землю собственно Германии — немцы вели войны исключительно на территории своих противников). Поэтому они решительно воспротивились самой мысли о том, что Германия будет иметь достойные вооружённые силы. Германии было не только запрещено иметь все современные виды оружия (танки и авиацию) и артсистемы большой мощности, но численность самой армии была сокращена, как написано выше, до 100 тысяч человек. (Немцы просили хотя бы 200 тысяч — не разрешили.) Мало этого, чтобы не дать немцам готовить в войсках солдат и офицеров, но держать их в запасе, победившие союзники потребовали, чтобы срок службы офицеров был не менее 25 лет, а солдат и унтер-офицеров — 12 лет.

Всех вакансий в Рейхсвере открывалось очень мало, потребности были невелики, но во всём есть и положительные моменты. Низкая потребность в кадрах, с одной стороны, позволила комплектовать армию исключительно высококачественным человеческим материалом, достаточно сказать, что и в 1929 году на одно солдатское место был конкурс в 15 человек. С другой стороны, немцы резко затянули время подготовки офицеров. Скажем, будущий фельдмаршал Роммель поступил в полк на службу в июле 1910, а в лейтенанты был произведён в январе 1912 года (через 18 месяцев), Кейтель поступил на службу в марте 1901 года, а стал лейтенантом в августе 1902 года (через 18 месяцев), Гудериан поступил на военную службу в феврале 1907 года, а в лейтенанты произведён в январе 1908 года (через 11 месяцев). Но теперь подготовка офицеров занимала 4 года, что давало возможность иметь в стадии подготовки большее количество офицеров, чем при обычном сроке их подготовки. Но, одновременно, это позволяло дать им огромное количество знаний. Достаточно сказать, что уже с 1919 года в Рейхсвере стали давать среднее образование всем желающим его получить солдатам (занятия проводили офицеры), чтобы и у них была перспектива стать офицером.

То, с каким усердием немцы стремились резко поднять интеллект военнослужащих, насколько добросовестно учились воевать и учили своих подчинённых, удивляло всех наблюдателей. Достаточно сказать, что возглавлявший Рейхсвер генерал фон Сект, как пишет Корум: «Примерно треть своего времени в течение года отводил на посещение гарнизонов по всей стране с тем, чтобы наблюдать за тем, как проходит обучение». Или: «Офицеры Рейхсвера поощрялись к совершению зарубежных поездок якобы с целью совершенствования языковых навыков, но больше для изучения зарубежных военных разработок. Для заграничных поездок офицеров выдавалось специальное пособие». Или: «Офицер, очень хорошо сдавший военно-окружные экзамены, мог быть послан на учёбу в университете на срок в три-четыре года для получения степени в технических науках — как правило, диплома инженера. После получения своей степени офицер обычно возвращался в Берлин для службы в Управлении вооружений. Это было частью программы обучения Секта с её вниманием к технологическим аспектам войны при планировании и обучении Генерального штаба».

Я пишу об учёбе, но напомню, что у немцев не было профессиональных преподавателей военных наук — офицеры учились сами, и их учили офицеры и генералы в войсках. Причём начали немцы с того, что тщательно собрали боевой опыт всех офицеров Первой мировой и, вне зависимости от их званий, изучили его, опубликовав массу работ. И что особенно удивительно для армии, так это исключительная независимость каждого офицера в своих взглядах. Удивительна терпимость всех немецких офицеров и генералов ко всем мнениям по всем вопросам — как к мнениям младших офицеров, так и к мнениям, резко противоречащим официальным доктринам Генштаба. Скажем, официальной доктриной Рейхсвера в случае войны были стремительные наступательные действия, но при этом масса офицеров и генералов считали эту доктрину неправильной, и считали, что нужно строить крепости и делать опору на оборону, и продолжали об этом писать и убеждать других в правильности своих взглядов.

Никакие звания (ни военные, ни научные) не имели никакого значения для военного авторитета того или иного офицера. Вот несколько слов о будущем фельдмаршале Роммеле: «Роммель был строевым пехотным офицером, получившим в Первую мировую войну орден pour le merite, но никогда не служившим в Генеральном штабе. За то время, которое капитан провёл в должности преподавателя в Пехотной школе в Дрездене, с 1929 по 1932 годы, он написал несколько тактических работ, основанных на его обширном военном опыте. В 1936-м году эти работы были собраны и изданы одной книгой „Пехота атакует!“ (Infanterie Greift An!) — бестселлер, который выдержал 18 изданий и общим тиражом более 400 000 экземпляров». На его карьеру это не сильно повлияло — получил дивизию и стал генералом он только в 1940 году. То есть в Германии книга капитана, даже не из Генштаба, имела такой же авторитет, как и книги генералов.

И ещё один момент. Сейчас в различных изданиях, посвящённых армии Германии, особенно написанных авторами из англоязычных стран, постоянно толкуется об экзаменах, которые постоянно сдавали немецкие офицеры и унтер-офицеры. Действительно, их часто экзаменовали, однако у нас экзамены чётко связаны с двумя итогами — оценками и дипломом или аттестатом. Но немцы ни о каких оценках не вспоминают, хотя есть немецкие мемуаристы, которые признаются, что они экзамены сдать не смогли. Что же это за экзамен, если за него нет оценки? Но тут надо вспомнить, что немцы военное дело считали искусством, а офицера кем-то вроде художника. В искусстве нет и не может быть никаких определённых знаний — нет задач, ответы на которые можно было бы найти в конце задачника. «Аттестация была субъективной. Работая с заданиями по тактике, преподаватели разбирали и обсуждали тактические решения слушателей на семинарах. Поскольку немцы каждую военную проблему рассматривали как уникальную, не имеющую „готового решения“, не имелось и никаких „правильных ответов“; как правило, разбиралось любое решение слушателя и его достоинства», — пишет Корум. Но раз нет заведомо правильных ответов, то как ставить оценку? И те, кто экзамены принимал, оценивали кандидата субъективно — способен он командовать ротой или полком, или нет?

Тут может возникнуть вопрос о том, что те, кто оценивал, могли иметь любимчиков и т. д. Наверное, не без этого, но при подготовке уже офицеров, в том числе и дальнейшего обучения как офицеров Генштаба, такое сомнение устраняли официально: «Экзаменующимся давались сложные задания, дополненные картами, и при этом офицеры получали строго ограниченное время, чтобы написать ряд планов и приказов. Тактические задания ставились в контексте современной войны и касались всех новых видов оружия: учитывалось применение бронеавтомобилей, танков, самолётов, химического оружия. Чтобы гарантировать отсутствие протекционизма во время экзаменов, результаты оценивались централизованно, Отделом Т-4 в Берлине, а экзаменующиеся офицеры при этом оставались анонимными. Каждая экзаменационная работа оценивалась тремя офицерами, чтобы гарантировать объективность».

Мне уже пришлось описать способы подготовки немцами офицеров в книге «Если бы не генералы!», и у Корума я не увидел ничего принципиально иного, что потребовало бы изменить ранее написанное. Но у него раскрывается несколько моментов, которые раньше мне были непонятны и по созвучию воспринимались такими же, как и у нас. Поэтому немного продолжу о том, как немцев экзаменовали.

Тут надо сказать, что у немцев, как я понял, в Рейхсвере и в Вермахте было два рубежа в оценке способностей своих офицеров. Первый рубеж был перед посвящением в офицеры, перед присвоением звания «лейтенант» (это звание, напоминаю, означает «помощник», в данном случае помощник командира роты). Чтобы стать лейтенантом, кандидат в офицеры обязан был показать на разных испытаниях, что он при необходимости способен будет командовать усиленным батальоном. Но начинал лейтенант офицерскую службу, разумеется, с лейтенантской должности — с должности помощника командира роты. (В немецкой роте было два собственно офицера: капитан (гауптман, атаман) — командир роты, и лейтенант (его помощник), который одновременно командовал и первым взводом (остальными тремя взводами командовали фельдфебели)). И до самого получения звания майора и получения в команду батальона офицера больше никак официально не экзаменовали. Немцы считали, что той подготовки, которую офицер получил перед получением звания лейтенанта, плюс те знания, которые он получит в ходе службы, плюс его самообучения вполне достаточно, чтобы командовать батальоном и получить звание майора. Как я понимаю, примерно так же смотрят на офицера и в нашей армии (по крайней мере, так в Советской Армии смотрели).

Далее, перед получением звания помощника полковника (оберст-лейтенанта) подходящих командиров батальонов готовили и экзаменовали на должность командира полка, дальше, похоже, никаких экзаменов не было, хотя Сект, командуя Рехсвером, организовывал и обучение генералов.

Экзаменовали кандидатов и офицеров по многим отраслям знаний, начиная с иностранного языка, но главным была способность командовать. Поэтому экзамен был специфический и письменный. Экзаменуемому давали задачи, которые представляли из себя «вводную» — боевую обстановку. И предлагали дать решение этой задачи, которое состояло не только из решения на сам бой (какой вид боя выбрать и как его провести) на месте ротного или комбата (командира полка), но экзаменуемый обязан был и написать все необходимые приказы и распоряжения — артиллерии, тылам, сапёрам, химикам и пр. Причём на ответ отпускалось очень мало времени, чтобы экзаменуемый попал в стрессовую обстановку, которую он будет иметь и в настоящем бою. «На практике от офицера ожидалось, что он сможет отреагировать на любое мыслимое тактическое требование», — поясняет Корум.

Вот теперь мне понятны неясные места из воспоминаний немецких ветеранов. Почему, скажем, Отто Кариус, имевший не только среднее образование, но и несколько курсов университета, плюс уже приличный опыт реальной войны, не сумел сдать экзамен на лейтенанта. Или почему тот же майор Винцер, давно и успешно командовавший противотанковым дивизионом, не смог сдать экзамен на командование полком. Заметьте, в таком немецком экзамене ни шпаргалки, ни зубрёжка не помогут.

Или, к примеру, натыкаясь время от времени на упоминания о дальнейшей командирской учёбе и о связанных с этой учёбой командирских или штабных поездках, я не мог понять: о чём идёт речь? Ну, выехали из части офицеры, ну, поехали куда-то, — а как это их обучает? Оказывается, перемещаясь из одного пункта в другой, руководитель поездки давал на местности вводную и требовал у офицеров (а в некоторых полках и у унтер-офицеров) решение и приказ. Скажем: «На том холме показался батальон противника с двумя орудиями, у вас рота, ваши действия?» Тот, кого спрашивали, должен был найти наилучшее решение применительно к местности, которую он только что увидел. Решение анализировалось остальными участниками поездки. Корум так их описывает: «Полковые командиры также отвечали за руководство своими офицерами во время штабных поездок — то есть объездов близлежащих территорий с обсуждением того, как могли вестись наступательные или оборонительные военные действия на тактическом уровне на примере конкретной местности».

Чтобы стать немецким офицером, нужно было сначала получить среднее образование, правда После первой мировой, как я писал выше, солдатам, желающим стать офицерами, но не имеющим среднего образования, его давали вечерней формой обучения. Желающий стать офицером поступал в полк в статусе «фанен-юнкер офицер» и начинал служить солдатом, которого дополнительно к солдатской службе обучали офицеры полка тому, что должен знать унтер-офицер. В рейхсвере это продолжалось полтора года, и за это время кандидат обязан был заслужить звание унтер-офицера, на практике показав, что он способен командовать людьми, в данном случае отделением. Если у него это получалось, то его посылали на офицерские курсы, которые все авторы повсеместно называют «пехотным училищем», что вносит путаницу, поскольку сразу на ум приходят как наши военные училища, так и училища иных стран. На самом деле кандидаты не поступали на службу в это «училище», они так и оставались военнослужащими своих полков, причём уже унтер-офицерами, а в «училище» находились как бы в командировке. Первый год в этом пехотном училище был, так сказать, общеофицерский, и обучение в нём проходили кандидаты в офицеры абсолютно всех родов войск, кроме медиков и ветеринаров. После этого остальные рода войск возвращались в свои части или ехали в профильные «училища», а пехота оставалась ещё на год. После первых шести месяцев для всех были экзамены, на которых был приличный отсев. (В переполненном штатами Рейхсвере отсеянных кандидатов в офицеры обычно увольняли из армии.)

Как я понимаю, до Первой мировой войны таких школ не было, да и организовывались они фон Сектом с иными целями — они создавались не для обучения новых офицеров, а чтобы основательней подготовить офицеров-фронтовиков из рядовых и унтеров, ставших офицерами за боевые заслуги, прошедших отбор и остававшихся и дальше служить в Рейхсвере: «Чтобы добиться некоторой однородности кругозора и уровня подготовки ротных офицеров — составлявших большую часть офицерского корпуса (3080 командиров из 4000 в 1922 году), — первоочередной задачей военных школ была организация учебных офицерских курсов офицеров длительностью в несколько месяцев для переподготовки офицеров военного времени». Потом эти школы начали использовать, чтобы унифицировать подготовку новых офицеров, собрав в школы лучших офицеров в качестве преподавателей и воспитателей.

Причём насколько ценилась не болтливость преподавателей, не их «академичность», а их реальный боевой опыт, хорошо видно по тому, какую характеристику даёт Корум Роммелю, который, как я уже писал, несколько лет был преподавателем в пехотной школе: «Тем не менее Роммель, как и большинство офицеров Рейхсвера, не может называться военным мыслителем или теоретиком. Хотя он явно внимательно изучил свою специальность, его дневники, письма и работы никоим образом не свидетельствуют о том, что он когда-либо всерьёз изучал Клаузевитца или Шлиффена».

После второго года обучения кандидаты в офицеры возвращались в полки и начинали служить командирами взводов, а к ним присматривались полковые офицеры, и в течение полугода полковые офицеры принимали решение, быть этому кандидату лейтенантом в этом полку или нет. Если офицеры полка не видели в данном кандидате лейтенанта, то окончательное решение принимал военный министр.

То есть пока был Рейхсвер, чтобы стать офицером, нужно было 4 года службы и учёбы (напомню, что до Первой мировой даже в мирное время хватало, порой, меньше года). Но когда к власти пришёл Гитлер и начался резкий рост вооружённых сил Германии, сроки подготовки офицеров были сразу же сокращены вдвое, хотя традиционный принцип обучения остался — чтобы стать офицером, надо сначала прослужить в обычном полку солдатом и унтер-офицером.

А для того, чтобы стать офицером Генштаба, нужно было сначала в штабе округа сдать экзамены, о которых я написал выше. Интересно, что сначала экзамены сдавали только те офицеры, кто претендовал стать генштабистом, но неутомимый Сект заставил такие экзамены сдавать всех офицеров, чтобы держать их, так сказать, в тонусе и не давать им закиснуть.

«Военно-окружные экзамены, получившие такое название, потому что они ежегодно проводились в штабах семи военных округов, каждый год готовились отделом Т-4 Войскового управления. Экзамены длились несколько дней и состояли из следующих частей: три работы по прикладной тактике, одна работа по теории тактики, одна работа по военно-инженерной подготовке, одна работа по чтению карты и черчению и одна работа по вооружению и военному снаряжению. Различные вопросы составлялись с учётом рода войск офицера. Экзамены на проверку общего уровня знаний касались следующих предметов, по одной работе на каждый: история, гражданское право, экономическая география, математика, физика, химия и физическая подготовка».

Но в любом случае, при очень малом количестве офицерских вакансий, в том числе и генштабистов, отбирали для обучения всего 30 человек — едва 10–15 % даже от числа показавших наилучшие результаты.

Офицеры, отобранные для подготовки по программе Генерального штаба, первые два года служили в своих полках, но с октября по апрель первого года кандидат в офицеры Генерального штаба — как правило, молодой капитан — посещал 53-дневный учебный курс в штабе своего военного округа. В мае у него была 16-дневная штабная поездка на местности, где обычно проводились манёвры. С мая по сентябрь кандидат посылался служить в части, относившихся к другим родам войск: «В ходе первого учебного года упор делался на изучение действий усиленного пехотного полка, с тактическим взаимодействием различных родов войск в рамках полка».

Далее кандидат возвращался в полк и продолжал посещать занятия в штабе своего округа, и его обучали тактике уже на дивизионном уровне. На третий год слушатели прикреплялись в качестве стажёров к одному из высших штабов, как правило, штабу пехотной или кавалерийской дивизии. И на четвёртый год, уже в Берлине, кандидат проходил годовой курс подготовки, проводимой специально отобранными офицерами Генштаба и высшего армейского командования. На третьем году обучения и в Берлине кандидаты обучались проведению операций «корпусного и армейского уровня, включая изучение иностранных армий и взаимодействия с современными военно-морскими силами». Напомню, что это было специально затянутое по времени обучение, чтобы иметь количество подготовленных офицеров больше, чем это определили победители.

Тем не менее «из примерно тридцати офицеров, начинавших учиться по программе, около двадцати заканчивали первые два или три года и отсеивались с записью „годен в случае необходимости“. И только десять офицеров в год попадали в Берлин для прохождения финального года академического обучения в Берлине».

Корум подсчитал, что 30 будущих генштабистов ежегодно обучали 21 человек, при этом среди преподавателей не было ни одного профессионального преподавателя в области военных дисциплин: это были войсковые офицеры — командиры полков и дивизий, начальники штабов.

И ещё что меня, надо сказать, сильно удивило. Мы-то привыкли, что Академия Генштаба готовит каких-то умников для работы в штабах, а Корум сообщает, что по немецким критериям офицер Генштаба обязан быть: «решительным, готовым брать ответственность, уметь сохранять спокойствие в угрожающей обстановке и быть вождём для своих войск».

Немцы готовили вождей.

Итак, повторю: главное в этом разделе, что я хочу донести до читателей, это не описанные детали. Главное, что надо почерпнуть у немцев, это честное отношение их офицера того времени к своему офицерскому долгу. Я старался показать различные аспекты того, что это значит на практике, но оставил не освещённым один, на мой взгляд, самый главный аспект.

Фон Сект требовал, чтобы «каждый офицер каждого рода войск Рейхсвера постоянно помнил о своей роли образца для подчинённых ему войск».

Что значит быть «образцом»? Ведь все погононосители, особенно носители погон с большим количеством звёзд, могут заявить, что и они, в общем-то, образцы.

Мне пришлось в своё время готовить к печати для публикации в одной книге с моими работами воспоминания уже на тот момент умершего ветерана войны, командира батальона связи 2-й стрелковой дивизии А.В. Невского, оказавшегося свидетелем организованной сдачи в плен в мае 1945 немецких дивизий Кёнигсберга. Он писал: «А дальше произошло то, что произвело на нас, советских воинов, сильное впечатление. Когда немецкие офицеры получили приказ Перевозникова построиться отдельной колонной, началось их прощание со своими солдатами. Они целовались и плакали, не стыдясь своих слёз».

Вот я и думаю, что когда солдаты даже потерпевшей поражение армии плачут, прощаясь со своими офицерами, вот тогда, пожалуй, можно сказать, что в этой армии офицеры были образцами для своих подчинённых.

Сдался в плен или попал в плен?

Заканчивать тему я буду моральной стойкостью кадровых военных и разговорами о тех, кто был в плену, — у кого не хватило мужества драться\до конца.

Как правило, все бывшие в плену уверяют, что они в плен ПОПАЛИ типа в бессознательном состоянии. Но мы же понимаем, что многие из них лгут, — что они сами бросили оружие и начали махать белыми тряпками, и сами перебежали к противнику. Сколько было тех и сколько других? К сожалению, по итогам Великой Отечественной войны это соотношение невозможно оценить прямо, и вот почему.

В СССР к попавшим в плен никто никогда претензий не предъявлял — это понятно. Это честные солдаты, лишившиеся в бою средств сопротивления, — какие могут быть к ним претензии?

Но сдавшиеся в плен становились уголовными преступниками, виновными по статье 193-22 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года: «Самовольное оставление поля сражения во время боя, сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой, или отказ во время боя действовать оружием, а равно переход на сторону неприятеля, — влекут за собой высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества». И военнослужащие Красной Армии это положение закона знали.

Однако в ходе Великой Отечественной войны пленных было настолько много, гибель мужчин была так велика, а исход предстоящей войны с Японией был настолько непредсказуем, что невозможно было применить к добровольно сдавшимся в плен не только высшую меру, но и просто наказать их. Невозможно было в этих миллионах дел разобраться, разрешала ли боевая обстановка сдаться в плен или нет?

Всю войну просидевший у немцев в плену сержант РККА Ф. Черон после освобождения его советскими войсками узнал, что предстоит война с Японией и что его снова могут призвать и отправить воевать на Дальний Восток. И Черон начал искать пути, как избежать защиты Родины. Узнал, что в СССР не возвращают больных венерическими заболеваниями, пока не вылечат, и попытался заразиться триппером, но вовремя узнал, что по тем временам лечение триппера было очень болезненным, поэтому в конце концов и из страха просто удрал в американскую зону оккупации. А там написал воспоминания «Немецкий плен и советское освобождение», в которых вскользь отметил реакцию, как он пишет, «органов НКВД» на количество освобождённых пленных: «Я видел их неуверенное поведение, а часто и незнание, что делать в первые недели после войны».

Действительно, поставьте себя на место прокурора или члена тогдашнего военного трибунала и оцените рассказ, скажем, того же Черона, в 1941 году сержанта формирующейся части в 900 человек, которой, между прочим, командовал полковник с полным комплектом офицеров. Да, Черон вполне мог много врать о своих «муках», но зачем ему врать в том, что легко проверяется, скажем, о том, вела ли его часть бои?

А в начале войны их часть находилась на западной границе на окраине бывшего польского городка у станции Гродек, и Черон сообщает такие подробности своего попадания в плен в своих помянутых воспоминаниях:

«22 июня 1941 года. Подъём по тревоге в четыре часа утра. Приказ по баракам бежать в ближайший лес и собираться всем там. Без вещей, всё оставить на месте, даже кровати не убирать. От бараков до леса было не больше двух километров. За несколько минут вся часть собралась там. Приказано была прятаться под кустами, за деревьями. Через 30 минут стало очевидным, что никто за нами не гонится. Отменили приказ прятаться. И вот тут-то нам сказали, что немцы перешли границу и двигаются в нашем направлении.

…После нескольких часов в лесу было объявлено, что можно возвращаться в бараки. Кто объявил — не помню, да и не видел. Без всякого строя, группами побрели в часть. Столовая была открыта, и можно было завтракать. Порядок и дисциплина рассыпались на глазах.

…Было около 11 часов дня. Командного состава не было видно. До сих пор не представляю, что с ними случилось, куда делись старшие командиры полка. Словно их метлой смело. Красноармейцы бродили бесцельно и не знали, что делать. Разные слухи поползли, были преувеличенные искажённые и часто неверные. Никто этих слухов не опровергал. Всё принималось за чистую монету.

…Создавшийся хаос в нашей части перешёл в неорганизованное бегство. Не нашлось ни одного командира, чтоб установить какой-нибудь порядок. Получалось так, что они убежали, оставив на произвол судьбы своих красноармейцев».

И надо ещё отдать должное, что эти толпы бегущих красноармейцев не стали ждать немцев, чтобы сразу сдаться, а попытались уйти на восток, и уходили пять дней, пока голод не заставил их поднять руки. Вот как тут считать — их сдача в плен была или не была вызвана «боевой обстановкой»?

Так что проблема была не только в острейшей нехватке призывного контингента и работников в послевоенном СССР, но и с этой юридической трудностью у советского правительства тоже была проблема.

И, как сообщили бывшие в плену красноармейцы, приближение в 1944-45 годах Красной Армии к местам нахождения лагерей военнопленных сопровождалось разбрасыванием советской авиацией миллионов листовок с сообщением: «Родина вас простила!»

Правда, простило правительство, а не солдаты Красной Армии, освободившие пленных, — они сдавшихся в плен откровенно презирали. Черон пишет, что встреча пленных с освободителями «всегда была одинаковой: холодной, безразличной». Он сетует: «Нас не признали за своих, мы были помечены другой меткой. У нас был только общий язык. В разговоре можно было часто слышать слова „мы“, то есть освободители, советская армия, и „они“ — все, кто был в Германии, без различия, как они туда попали».

Трусливый Черон делает вид, что не понимает, почему так, но вот он сообщает, что решение удрать к американцам у него созрело, когда они возвращались из Германии в СССР, и он предложил бежать в американскую зону оккупации и своему попутчику: «Я ехал на велосипеде рядом с грузином, тоже бывшим военнопленным. Воевать я определённо не хотел. Поделился с грузином своими мыслями и предложил ему бежать на первой же остановке. Он отказался. Он совсем был не против армии и говорил, что пойдёт воевать и, может быть, искупит свою „вину“. Вина его была в том, что он был в плену».

На самом деле пленные понимали, что они твари, поскольку отсиживались у немцев и работали на немецкую победу тогда, когда их соотечественники гибли на фронтах. Не все это признавали, но понимали, безусловно, все.

Но это отношение народа к пленным, а юстиция действовала так, как ей указала советская власть, и если проверка лиц, освобождённых из плена, показывала, что данный пленный не служил немцам, скажем, у власовцев, то проверяющие дальше уже не вникали в вопрос, как он оказался в плену. Если он был здоров, то его ставили в строй. В любом случае, как видите, прямо оценить, сколько военнослужащих Красной Армии попало в плен, а сколько сдалось, стало невозможно, поскольку это специально никем не выяснялось.

Кстати говоря, не выяснялось это и по итогам Первой мировой войны, хотя и было предложение поступить со сдающимися военнослужащими царской армии «по всей строгости!». Вот письмо начальника Штаба Верховного главнокомандующего исполняющему обязанности военного министра генералу Поливанову в 1915 году:

«…Уже были одобрены Его Величеством две меры: 1) лишение семейств лиц, добровольно сдавшихся, пайка и 2) по окончании войны высылка этих пленных в Сибирь для её колонизации Было бы крайне желательно внушить населению, что эти две меры будут проведены неукоснительно и что наделы перейдут к безземельным, честно исполнявшим свой долг. …очевидно, те нижние чины, которые добровольно сдаются, забывая долг перед Родиной, ни в коем случае не могут рассчитывать на одинаковое к ним отношение и что меры воздействия, в виде лишения пайка и переселения их всех, после мира, в пустынные места Сибири, вполне справедливы. Глубоко убеждён, что это произведёт огромный эффект. Правительство же (Министерство внутренних дел) могло бы через губернаторов перед набором и призывом также внушить эту мысль. Тогда на фронт приходил бы не заранее готовый сдаться элемент, а люди долга».

Однако последовавшая Октябрьская революция, считавшая Первую мировую войну империалистической и преступной, не дала внедрить в жизнь эти меры, и все пленные остались без наказания. А было их тоже немало.

В 1919 году «Центробежплен» — организация, занимавшаяся возвратом пленных в Россию, по своим именным спискам и учётным карточкам учла следующее количество пленных русских военнослужащих:

В Германии — 2 385 441.

В Австрии — 1 503 412.

В Турции — 19 795.

В Болгарии — 2452.

Итого — 3 911 100

Добавим сюда и 200 тыс. умерших в плену и получим цифру более 4 миллионов человек. Но сколько из них в плен попало, а сколько сдалось, выяснить тоже невозможно.

Теперь о немцах.

Давайте отдадим должное, были и немцы, которые руководствовались выводом военного теоретика Клаузевица: «Если профессия военного вообще что-то значит, она должна опираться на непоколебимый кодекс чести. Иначе те, кто следует за барабанами, будут всего лишь кучкой наёмных убийц». Посему в истории Великой Отечественной войны было достаточно случаев, когда немцы не добивали наших раненых, а доставляли их в госпитали для военнопленных (надо сказать, что, по воспоминаниям и документам, особым зверством отличались представители мелких национальностей, скажем, финны и венгры).

Так, к примеру, потомок князей Трубецких в звании сержанта РККА был тяжело ранен в 1941 году под Псковом, наши его успели перевязать, но доставить в госпиталь не смогли и, к тому же, по его словам, унесли его винтовку СВТ. Но после боёв его подобрали немцы, ехавшие в свой тыл на тягаче, и отвезли в госпиталь для военнопленных — в советский госпиталь, который немцы накануне захватили. А в дальнейшем его перевезли в стационарный госпиталь для военнопленных уже в Вильнюсе, в котором он и залечил раны окончательно. И такие случаи были не единичны — госпиталя, по словам Трубецкого, были переполнены раненными в боях военнослужащими РККА.

Правда, потом немцы могли залечивших раны, но непригодных к работе инвалидов и расстрелять, но, понятное дело, не все немцы были поклонниками Клаузевица.

Однако вернёмся в теме. И вот именно такое неясное положение с количеством попадающих в плен и количеством трусливо сдающихся и приводит к тому, что все трусы выпячивают грудь и утверждают, что они не сами сдались в плен из трусости, а героически попали в плен «в бессознательном состоянии».

Давайте ещё немного об этих «героически сопротивлявшихся в плену». Попавший в 1941 году в плен майор РККА Палий, надо думать, постыдился возвращаться в СССР и в эмиграции написал воспоминания «Записки пленного офицера», в которых пишет:

«Почти все пленные, попавшие в бобруйскую тюрьму, были из состава 4-й, 13-й и 21-й армий, разгромленных немцами при переходе Днепра, но были командиры и с других участков. Постепенно выяснилась общая картина размеров немецкой победы: немцы у Киева, в их руках вся Прибалтика, немцы подходят к Ленинграду, к Одессе, их танковые дивизии с невероятной скоростью продвигаются к Москве. Красная Армия, дезорганизованная, в панике отступает по всей линии от Балтийского до Чёрного моря, почти не оказывая сопротивления наступающим.

Эти сведения сообщались главным образом „командирами рот“, настроенными, все как один, крайне антисоветски, ругающими советскую власть, коммунистов, партию и самого „отца народов“ Сталина. Они задавали тон. В течение этих нескольких дней вся масса командиров Красной Армии, попавших в плен, вдруг превратились в ярых врагов своей страны, где они родились, и правительства, которому они давали присягу на верность и обещали защищать свою „социалистическую родину“ до последней капли крови, до последнего вздоха. За обращение „товарищ командир“ давали по физиономии, если не избивали более серьёзно. „Господин офицер“ — стало обязательным в разговорах. Никто не поднимал голоса в защиту того, что называлось Советский Союз, во всём широком объёме этого понятия. Без сомнения, среди пленных было довольно много членов Коммунистической партии, но все они, искренне или по соображениям камуфляжа, перед лицом опасности превратились в антикоммунистов. Это было как прорвавшаяся плотина. Голодные, грязные, бесправные, потерявшие прошлое и стоящие перед совершенно неизвестным будущим, советские командиры с упоением, во весь голос матом поносили того, при чьём имени ещё неделю тому назад вставали и аплодировали, — Иосифа Сталина!»

Те ещё были «герои»!

Но остаётся всё же желание найти помянутое соотношение между сдавшимися и попавшими в плен. И оказалось, что найти это соотношение можно, по крайней мере это соотношение можно оценить.

В 1939-40 годах была Советско — финляндская война, в ней тоже были пленные, после победы СССР их разменяли на финнов, попавших к нам в плен. И возвращённых в СССР пленных не спеша проверили на предмет того, как именно каждый пленный оказался в плену, — разрешала ли ему боевая обстановка сдаться в плен или он сдался из трусости?

И 28 июня 1940 года нарком внутренних дел Л.П. Берия доложил Сталину:

«В Южском лагере содержится 5 175 красноармейцев и 293 чел. начсостава, переданных финнами при обмене военнопленными. Оперативно-чекистской группой выявлено и арестовано 414 человек, изобличённых в активной предательской работе в плену и завербованных финской разведкой для вражеской работы в СССР. Из этого числа закончено и передано прокурором МВО в Военную коллегию Верховного Суда СССР следственных дел на 344 чел. Приговорены к расстрелу 232 чел. Приговор приведён в исполнение в отношении 158 чел.

Бывших военнопленных в числе 4 354 чел., на которых нет достаточного материала для предания суду, подозрительных по обстоятельствам пленения и поведения в плену, — решением Особого Совещания НКВД СССР осудить к заключению в исправительно-трудовые лагеря сроком от 5 до 8 лет.

Бывших военнопленных в количестве 450 человек, попавших в плен, будучи раненными, больными или обмороженными, в отношении которых не имеется компрометирующих материалов, — освободить и передать в распоряжение Наркомата обороны».

Как видите, расстреливать трусов, как того требовала статья 193-22 УК РСФСР, Берия не хотел, посему предлагал под суд трусов не отдавать, а наказать их Особым Совещанием, которое не имело право приговаривать к расстрелу (8 лет тюрьмы был предел, к которому Особое Совещание могло приговорить).

Но дело не в предложении Берии, а в том, что из этого письма стало понятно соотношение — 450 человек, попавших в плен по отношению к общему количеству в 5,5 тысяч пленных — это всего 8 %! Восемь!!

Если огрубить числа, то на одного попавшего в плен приходится минимум 10 сдавшихся в плен из трусости.

Вот это и основание ответить на стоны «диванных стратегов» о «героизме в плену» — заткнитесь!

Героизм надо было проявлять в бою!

Давайте об этом.

Героизм ценен в бою, а не в плену

Явно из-за недостатка новостей, которые бы не позорили Россию, в конце января 2019 года короткое время обсуждалась новость о том, что в 2013 году какая-то актриса Наталья Медведева в каком-то шоу произнесла реплику своей роли: «Это замёрзший дух генерала Карбышева!» (Если кто не знает, о ком сказала Медведева, то сообщу, что по массово распространённой в СССР легенде генерала Карбышева в концлагере Маутхаузен в начале 1945 ода немцы обливали водой на морозе и заморозили в ледяной столб.)

И вот не прошло и 6 лет после шутки этой Медведевой, как внук генерала Карбышева, Дмитрий, решил подать в суд на руководство телеканала ТНТ за это как бы оскорбление деда (о сумме иска не сообщалось). Вместе с внуком кратковременно возмутилась и нынешняя патриотическая общественность, в связи с чем 33-летняя актриса Медведева поспешила покаяться: «Приношу свои глубокие извинения за номер в Comedy Woman 2013 года, где упоминалась фамилия великого генерала. На тот момент я искренне думала, что эта фамилия вымышленная. Искренне. Правда. Извините меня».

Судя по сегодняшнему уровню культуры этой «элиты», не исключено, что не только Медведева, но и режиссёр, и автор текста были уверены, что Карбышев — это вымышленный персонаж, вроде Винни-Пуха. При сегодняшнем уровне культуры «элиты» в этом нет ничего удивительного.

Но что в данном случае действительно смешно, так это то, что считать Карбышева реальным персонажем легенды о нём тоже не приходится. Но об этом чуть позже.

Я уже не раз писал, что был уже довольно взрослым подростом, когда всё информационное пространство СССР начало загаживаться стонами о героизме поведения в плену трусов, сдавшихся в плен. Тут тебе и Солженицын с его «Одним днём…», тут тебе и Шолохов с его «Судьбой человека». И я стал надеяться, что и мой отец-фронтовик тоже был в плену и тоже поэтому герой. И я его спросил об этом. Так у него чуть слёзы не брызнули из глаз от обиды — как я, его сын, мог о нём подумать, что он сдавался в плен?! После этого у меня как-то остыла эйфория по поводу героизма сдавшихся в плен, и начало приходить понимание, что для народа ценен героизм солдат, проявленный в бою, а не в плену.

Не хочешь страдать в плену — не сдавайся! Заодно и свой долг перед народом исполнишь, и уважение заслужишь даже у противника. Не хочешь быть замученным в плену — застрелись последним патроном! Какие проблемы?

Чего выть о том, как ты мучился в плену? Кто тебя в плен гнал? Сам ведь захотел.

Кроме этого, что касается Карбышева, то байка о его героизме мне не нравилась и до разговора с отцом — тогда, когда я считал сдавшихся в плен героями, — уж больно даже в понимании пацана была убогой эта выдумка с поливанием генерала водой и замораживанием. Мы же в свои годы полжизни проводили на улице в каких-нибудь занятиях и прекрасно понимали, и что такое струя воды, и как люди замерзают, и как образуются ледышки. Да, ледышки могут образоваться на волосах, на бровях, на одежде, но никогда на голом теле. И сколько руки ни мочи в лунке при рыбалке, и пальцы могут и побелеть, но льда на них не будет! Или, к примеру, если я, пацан, кого-то в лютую зиму буду поливать из шланга незамерзающей в шланге водой, то я же от стекающей с жертвы воды валенки промочу. Как с собственными ногами быть?

Поэтому в дальнейшем я эту глупую байку про обливаемого водой генерала Карбышева пропускал мимо ушей и никогда не брал в библиотеке книг о нём, а этих книг, если мне память не изменяет, было даже несколько.

И вот прочитав в Интернете эту новость про кающуюся Медведеву, решил посмотреть в Википедии, что там о Карбышеве придумано на настоящий день.

Но давайте сначала несколько в общем о прославлении героев как таковых. Прославляем дегенерацию армии

Как вы знаете, всегда было принято и сегодня принято говорить только и исключительно о выдающемся героизме и гениальном уме генералов и офицеров Красной, а потом и Советской Армии. При этом нас уверяют, что таким славословием «воспитывается патриотизм».

Нет возражений — героев обязательно необходимо прославлять, в том числе и генералов. Но только реальных героев, настоящих! А что толку, когда в качестве героев прославляются те, кто героями явно не был, а порою был и откровенным трусом или даже предателем?

И главное, а что толку, что эти откровенные трусы и предатели не наказываются всенародным презрением?

Эта требование — кадровых военных только хвалить — было всегда.

По словам Бовина, бывшего помощником Брежнева, генсек «резко высказался против тех, кто „ковыряется в истории“ (сколько было панфиловцев, был ли залп „Авроры“ и др.)». Понятное дело — не любивший проблем Брежнев боялся возмущения тогдашних погононосителей, но что было толку от такой его заботы «о воспитании патриотизма»??

В СССР было запрещено, да и до сих пор запрещено обнародовать архивные документы с фактами, позорящими советских генералов и офицеров. А сильно СССР это помогло? Много ли из «непоругаемых» генералов в 1991 году бросилось исполнять присягу и защищать СССР? А много ли из них откликнулось на приказ Верховного Совета России защитить Конституцию и народ от фашистов Ельцина?

Мало этого. Что следует из того, что мы прославляем недостойных?

Получается, что мы вынуждены прославлять трусов или бессовестных потому, что у нас нет настоящих героев. Так ведь?

Но ведь это и с точки зрения истории неправильно. Как же тогда мы без героев выиграли такую войну, которую никогда в истории не выигрывали?

Вот этот отказ от обнародования отвратительных черт отечественного командного состава армии и флота приводит к тому, что все эти черты отечественных генералов и офицеров консервируются, передаваясь из поколения в поколение. И наша армия от этого лучше не становится.

Вот уже в России пошли и ранее неведомые наёмники — «красавцы», которые согласны убивать не врагов народа России, а любого, за убийство кого им деньги заплатят.

А куда Сталин смотрел?

Обычно мне задают вопрос — ну ладно, с Брежневым и Хрущёвым всё понятно, но почему же Сталин допускал прославление негодных? Почему Сталин не наказывал каждого их них? Почему впоследствии доверял этим трусам командование, награждал, присваивал воинские звания?

Я это уже не раз подробно объяснял в своих книгах. Сейчас скажу кратко: любой руководитель большого количества людей, в том числе и Сталин, внешне имея, казалось бы, неограниченный выбор кандидатур для назначения на нижестоящие руководящие должности, на самом деле назначает и работает с теми кандидатами, кого он лично не знает, — кого ему «пришлёт отдел кадров». И часто бывает так, что руководитель уже убедился, что работник дерьмо, а работать с ним надо, поскольку никого другого он просто не видит. Именно «не видит», поскольку на самом деле достойные люди есть, их много, но, чтобы узнать их, нужно лично увидеть их в деле, а это, чаще всего, невозможно — элементарно не хватает времени. Говорят, что Сталин помнил до 1000 человек руководителей СССР. Вдумайтесь — это невероятное количество, а ведь только генералов перед войной было около тысячи, а после войны вообще 3 тысячи. А сколько было министров, а директоров заводов, которых Сталин обязан был знать? А артистов, а писателей, которых Сталин тоже знал?

Вот 26 августа 1941 года Сталин по прямому проводу разговаривает с командующим войсками Ленинградского фронта генерал-лейтенантом Поповым. Сделав доклад Сталину и разрешив важные вопросы фронта, Попов задаёт ещё один:

«ПОПОВ. Всё ясно. До свидания, товарищ Сталин. Помогает. Искренне благодарим. Товарищ Сталин, маленькая просьба.

СТАЛИН. Пожалуйста. Слушаю.

ПОПОВ. Если сейчас свободен инженер Карбышев, были бы рады иметь его у себя.

СТАЛИН. Кто он такой? Я его не знаю.

ПОПОВ. Генерал-лейтенант инженерных войск, преподаватель Академии Генштаба.

СТАЛИН. Постараюсь удовлетворить вашу просьбу».

В Красной армии на тот момент из тысячи генералов было человек 150 генерал-лейтенантов, но, как видите, Сталин первый раз услышал о генерал-лейтенанте Карбышеве. А у нас упрекают Сталина — он того-то с должности неправильно снял, а того-то неправильно поставил. Да Сталин, а скорее всего и нарком обороны, большинство генералов просто не знали, и все перемещения и награды генералов в большинстве случаев осуществлялись самими этими генералами — по их рекомендациям, по ими данным характеристикам!

Кроме того, историки просто не понимают, что руководитель от подчинённых зависит — руководитель не может оставить дело без нижестоящих руководителей, иначе ему придётся работать самому вместо них. Руководитель не может просто так взять и снять человека с должности — он обязан иметь кандидатуру того, кем он негодного заменит. И вот ты видишь, что человек негоден, а кого вместо него? Это же не конкурс красоты, когда королеву красоты тут же можно заменить сотней иных претенденток с такими же красивыми личиками и попками.

Так что рад бы был Сталин заменить негодных, да кем? Рад бы был лично разобраться, кого эти генералы представляют к наградам, да где взять для этого время? Те же проблемы

Вот, к примеру, проблемы даже не Сталина, а царя Николая II, ярко проявившиеся уже во время Русско-японской войны 1904–1905 годов.

Императорский флот России на 1904 год имел 22 вице-адмирала, 35 контр-адмиралов, и эти адмиралы на всех балах и приёмах блистали золотом эполет. Но как только дело дошло до войны, все эти «профессионалы» исчезли с поля зрения, и для боя с японцами отбирали адмиралов по единственному принципу — того, кому совесть не позволила отказаться. Таким, в частности, оказался адмирал Небогатов. Отказаться-то он не отказался, однако позорнейшим образом, без выстрела, сдал остатки русской эскадры японцам при Цусиме. Без выстрела!

Кстати, и тогда, и позже, не только во флоте, но и в царской армии дело обстояло точно так же. Вот военный министр (1905–1909 годы) А.Ф. Редигер, вспоминает: «Поппена я знал по его службе в Генеральном штабе в Петербургском округе — благовоспитанный балтийский немец, со средствами, всегда элегантный, он производил на меня впечатление добросовестного, но довольно ограниченного работника. До войны он командовал дивизией в Киевском округе. Дивизия его была мобилизована для отправки на Восток, но Поппен заявил, что он по болезни глаз в поход идти не может, и ему дали другую дивизию в Риге. Военный министр Сахаров мне рассказал, что государь приехал благословлять в поход бывшую дивизию Поппена, которой тот ещё не сдал. Поппену, стоявшему на правом фланге, государь не подал руки. Поппен всё же остался на службе, не только во время войны (когда отставок не было), но и после её окончания».

Утрируя, конечно, но скажу, что девизом русского офицера, традицией русского офицерства была мысль: «Всеми силами отвертеться от участия в боях».

Как при царе

Вот пара цитат из документов только обороны Ленинграда.

Лежащий в госпитале раненый С.И. Шилов 13 августа 1941 года пишет письмо И.В. Сталину (письмо было направлено от Сталина начальнику политуправления Северного фронта):

«Информация с Эстонского участка фронта о ходе боевых действий от старшего сержанта — коммуниста Шилова Сергея Иосифовича из госпиталя г. Ленинград.

На Эстонском участке фронта боевые действия проходят в паническом настроении. Большая часть командования убегает с передовой линии в тыл. Бойцы посмотрят: нет командира роты и командира взвода — и в панике отступают. Командование рот и взводов отойдут от передовой линии огня метров за 600–700, и когда бойцы за ними кинутся бежать и дойдут до них, то командиры приказывают бойцам вернуться обратно, а сами бойцов не ведут вперёд. Командиры взводов в это время производят массовые расстрелы бойцов, а противник этим моментом пользуется.

…Второй пример. 857-я дивизия, 942-й полк. Слова больного бойца данной дивизии т. Васильченко. Атаковали противника и в первой атаке разбили его и продвинулись в глубину на 4–5 км. Остановились и ждали, какой последует приказ, но приказ было отдать некому. Командный состав остался в 4 км. В роте был один адъютант батальона, который побежал к комбату за приказом и налаживанием связи. Пока он ходил, противник собрал силы и предпринял контратаку. Мы понесли большие потери».

Проходит год. На Ленинградском фронте 42-й армией командует бывший царский штабс-капитан И.Ф. Николаев, который к тому времени уже успел стать генерал-лейтенантом. Вот цитаты приказа командующего фронтом генерал-лейтенанта Говорова командующему 42-й армией от 13 июля 1942 года:

«Военный совет армии не принял мер к проверке системы управления боем 85-й стрелковой дивизии… Не зная обстановки, Военный совет армии пошёл по пути представления Военному совету фронта лживых, непроверенных докладов об успешном выполнении 85 сд поставленной боевой задачи, в то время, когда дивизия даже не приступала к выполнению её.

Командование 85 сд, 59 и 103 сп проявило трусость, управляя боем из блиндажей и не имея наблюдательных пунктов, в которых видно было бы поле деятельности их войск. В дивизии не нашлось командиров и политических работников, которые вовремя сумели бы вскрыть невыполнение боевого приказа и личным примером на поле боя увлечь части и подразделения для выполнения поставленной задачи».

А вот будущий маршал Ерёменко вспоминает о бывшем царском поручике, а на тот момент генерал-лейтенанте Голубеве, командующем 43-й армией.

«Что я обнаружил в 43-й армии? Командующий армией генерал-лейтенант Голубев вместо заботы о войсках занялся обеспечением своей персоны. Он держал для личного довольствия одну, а иногда и две коровы (для производства свежего молока и масла), три-пять овец (для шашлыков), пару свиней (для колбас и окороков) и несколько кур. Это делалось у всех на виду, и фронт об этом знал.

КП Голубева, как трусливого человека, размещён в 25–30 км от переднего края и представляет собой укреплённый узел площадью 1–2 гектара, обнесённый в два ряда колючей проволокой. Посредине — новенький рубленный, с русской резьбой пятистенок, прямо-таки боярский теремок. В доме четыре комнаты, отделанные по последней моде, и подземелье из двух комнат, так что хватает помещений и для адъютантов, и для обслуживающих командующего лиц. Кроме того, построен домик для связных, ординарцев, кухни и охраны. Подземелье и ход в него отделаны лучше, чем московское метро. Построен маленький коптильный завод. Голубев очень любит копчёности: колбасы, окорока, а в особенности рыбу, держит для этого человека, хорошо знающего ремесло копчения. Член военного совета армии Шабалов не отставал от командующего.

На это строительство затрачено много сил и средств, два инженерных батальона почти месяц трудились, чтобы возвести такой КП. Это делалось в то время, когда чувствовалась острая нехватка сапёрных частей для производства инженерных работ на переднем крае. Штрих ярко характеризует этих горе-руководителей. Шабалов по приказу должен заниматься тылами, но ему некогда, и тылы запущены, особо плохо выглядят дороги… В этой армии… от командарма до командиров частей каждый имеет свою личную кухню и большое количество людей, прикомандированных для обслуживания… Много семей комсостава приехало к офицерам — народ начал перестраиваться на мирный лад. Это очень плохо влияло на боеспособность войск».

Нет, разумеется, не все советские генералы и офицеры были такими, иначе войну не выиграли бы, вот вспоминает маршал Рокоссовский о генерале Горбатове: «Александр Васильевич Горбатов — человек интересный. Смелый, вдумчивый военачальник, страстный последователь Суворова, он выше всего в боевых действиях ставил внезапность, стремительность, броски на большие расстояния с выходом во фланг и тыл противнику. Горбатов и в быту вёл себя по-суворовски — отказывался от всяких удобств, питался из солдатского котла».

Не оружие и техника, не какие-то негодные свойства русского человека, а вот эти трусливые «кадровые», мнящие себя барами, а солдат — крепостными, определили огромные, ничем не оправданные потери в солдатах и гражданах СССР. Как забыть об их подлости или прославлять их как героев?

Надо было бы ещё до войны если не расстрелять, то выбросить из армии весь этот царский мусор и завести свой офицерский корпус, единый с солдатами и не знающий паразитизма царского офицерства.

Но это не сделали, и мы до сих пор имеем в армии те же традиции, что и в царской.

И этого недостаточно!

Понятное дело, что Красная Армия — это была уже не царская армия, она уже дралась упорно, и это упорство определяли не только комиссары и политруки, не только военные трибуналы, но, в том числе, и качественно более высокий уровень генералов и офицеров.

Поменялось приведённое выше соотношение убитых и сдавшихся в плен.

Как видите, в Первую мировую у немцев соотношение убитых и сдавшихся в плен генералов было 18:0, а у царя 1:2, но в Отечественную войну положение изменилось. Сначала немецкие генералы, как водится, в плен не сдавались (за первый год войны в плену был всего 1 немецкий генерал), но после Сталинграда дело с пленением немецких генералов пошло веселее, и к моменту, когда можно говорить о всё ещё более-менее контролируемом Гитлером сопротивлении немецких войск, Красной Армией — к 30 апреля 1945 года — в плен было взято 113 немецких генералов. При этом были убиты и пропали без вести 316 генералов, 110 застрелились, чтобы не попасть в плен, итого погибло 426 немецких генералов. Поскольку это потери на всех фронтах, а по подсчётам британского историка Дейтона, семь из восьми немецких дивизий воевали на советско-германском фронте, то соответственно уменьшим это число. Получим, что на советско-германском фронте было убито приблизительно 373 немецких генерала, а соотношение убитых и сдавшихся в плен немецких генералов — 33:10.

За Великую Отечественную войну с немцами было убито и умерло от ран 223 советских генерала, без вести пропало 50, застрелились 4 человека, итого 277, сдалось в плен 88 человек, соотношение убитых и сдавшихся советских генералов — 31:10. Приблизительно как у немцев. Если, конечно, игнорировать тот факт, что у немцев большинство генералов сдалось в плен накануне поражения Германии, а у СССР — в начале войны. Мало того, чтобы не попасть в плен, в Красной Армии застрелились всего 4 генерала, а у немцев — 110. И это тоже показатель верности долгу генерала. Тебе вверили людей, они погибли, так и не добившись победы, а ты живой??

А как же совесть?

Да, соотношение изменилось, но, во-первых, в Красной Армии это были уже генералы, отобранные войной, а не только кадровые, во-вторых, до соотношения 18:0, как у немцев в Первой мировой, всё ещё было очень далеко.

Посему здравый смысл требовал ВСЯЧЕСКИ ПОЗОРИТЬ тех генералов Красной Армии, кто сдался в плен, и всячески прославлять генералов, которые, презрев смерть, исполнили свой долг, и тех, кто имел совесть.

А что произошло на самом деле?

Считают предательство подвигом

Я буду говорить о наградах, посему не буду касаться предателей, убитых в ходе войны, скажем, о генералах Кирпоносе или Павлове. Начну с генерала Лукина, который, став командующим окружённых под Вязьмой войск Красной Армии, вместо организации боёв по прорыву окружения и соединении с основной частью Красной Армии сдал немцам 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк РГК и полевые управления четырёх армий. Сдал Лукин вверенные ему войска тем, что отказался исполнять приказ Ставки и вести эти войска на прорыв. Сдал тем, что прервал связь со Ставкой, уничтожил радиостанции и приказал войскам бросить оружие и разойтись. Интересно, что он лично не дал даже единственной сохранившей управление 45-й кавалерийской дивизии прорваться из окружения.

Чем он вам не генерал Бобырь из Новогеоргиевской крепости 1915 года?

Сам Лукин сдался в плен не совсем удачно — был тяжело ранен и стал инвалидом. Но на допросе показал немцам всё, что знал, — время формирования, численность и боеготовность советских резервов, темп и места производства танков и их марку, мощности авиапромышленности, проинформировал их об установках залпового огня («Катюшах»), соглашался на новую Россию без Украины, Белоруссии и Прибалтики и под немецким управлением (но с собою у бюджетного корыта), короче — без колебаний предал и свою присягу, и свой народ.

Немцы это оценили и одно время пытались объединить всех русских предателей под его командованием, во всяком случае эти предатели до предательства генерала Власова своим командующим называли именно Лукина.

Вот из сражающегося в окружении воздушно-десантного корпуса сообщают, что ликвидировали проникших к ним нанятых немцами русских предателей-диверсантов (здесь и далее выделено мною. — Ю.М.):

«Из 4 ВДК-26.5.42 г.

т. Жукову, Булганину, Белову

Диверсионная группа численностью 300 человек почти полностью ликвидирована. Захваченный в плен майор 33-й армии Богатов Алексей Матвеевич бывшей 160 сд показал:

1. На ликвидацию нашей группировки привлечён 4 армейский резервный корпус, 43 корпус с Милятино, с Богатырей и др. направлений.

Танков для этой операции придаётся — около 600 танков 20 тбр и 59 бронетанкового соединения, кроме того, привлекается корпус, сформированный из бывших военнопленных под командованием генерал-лейтенанта Лукина… командующего 16 или 20 армией. Наступление этого корпуса предполагается со стороны Дорогобуж».

То есть в мае 1942 года Лукин у немцев командовал корпусом, состоящим из предателей. Это косвенно подтверждают и воспоминания офицера германской армии Штрик-Штрикфельда, который в 1941–1945 годах был переводчиком и другом другого предателя — генерала Власова: «…генерал Лукин, человек сильного характера и большого обаяния, тот самый Лукин, жизнь которого в 1941 году была спасена благодаря личному вмешательству фельдмаршала фон Бока. Тогда Лукин соглашался, несмотря на потерю ноги, принять командование крупным соединением в борьбе против Сталина».

По идее и справедливости, после войны вернувшегося из плена Лукина должны были казнить, но даже советская военная энциклопедия сообщает не о том, что Лукина повесили вместе с Власовым, а наоборот: «14 окт. был тяжело ранен, попал в плен, мужественно и достойно держал себя в условиях фаш. концлагерей. В мае 1945 освобождён из плена. С ноября 1946 в отставке. Награждён орденом Ленина, 5 орденами Красного Знамени, орденами Трудового Красного Знамени, Красной Звезды и медалями».

До войны Лукин имел два ордена Красного Знамени, следовательно, остальные ордена он получил, вернувшись из плена! Причём орден Ленина и два ордена Красного знамени он получил сразу же — в 1946-47 годах! Как это понять?!

Тут говорят — его же проверяло НКВД. А что — НКВД вполне было обеспечено самыми лучшими кадрами? Вот два примера.

В МГБ в звании полковника служил бывший царский подпоручик и сын царского генерала Б.В. Дюшен, который в Гражданскую войну воевал на стороне белых. Начал он с участия в антибольшевистском мятеже в Ярославле в 1918 году, затем служил в отделе пропаганды при штабе белой армии Юденича, там дослужился до капитана, эмигрировал, и от голодухи в эмиграции стал сотрудничать с ОГПУ. В 1926 году вернулся в СССР, в 1935 был арестован и осуждён как контрреволюционер, но в 1940 году досрочно освобожден и поступил на службу в НКВД.

А вот работник МГБ в звании генерал-майора, — В.Л. Абрамов. В царской армии был штабс-капитаном, в марте 1918 года добровольно вступил в Красную Армию, из которой перебежал к белым. Потом попал в плен к красным и… остался у них служить. В дальнейшем перешёл на службу опять же в НКВД и МГБ.

А генерал-лейтенант Лукин, как уже должно быть понятно, при царе в звании поручика командовал ротой 4-го гренадерского Несвижского полка имени Барклая-де-Толли. Свои люди…

Между прочим, перед войной главный комиссар Красной Армии Л.З. Мехлис, в Первую мировую всего лишь фейерверкер (артиллерийский унтер-офицер), требовал убрать Лукина из армии, как потенциального предателя, но «свои люди» оказались сильнее и всё же дали возможность Лукину сначала обожрать советский народ, а потом этот народ предать, чтобы потом снова обжирать.

Естественно, что само по себе получение офицерского чина при царе ещё не ставило на человеке печать… И тем не менее, и тем не менее…

То, что этот Лукин в 1993 году получил звание «героя России» от таких же предателей России, как и он, — это понятно, но ведь, повторю, поражает количество наград, полученных предателем в 1946-47 годах!

И такое положение с наградами для предателей не исключение, а, скорее, правило.

Сравните. Вот уже помянутый генерал Горбатов, при царе за храбрость выслужившийся только в унтер-офицеры. Провоевал всю Отечественную, тяжело ранен, с середины 1943 успешно командовал 3-й армией, Герой Советского Союза, генерал-полковник. Как вы считаете, сколько он получил наград в 1946-47 годах? Вы правильно догадались — ни единой!

А вот А.С. Зотов, при царе поручик, командир роты, в 1941 году генерал-майор, командир 128-й стрелковой дивизии. Его биография сообщает: «В начале Великой Отечественной войны дивизия в течение первых трёх дней попала в окружение, понесла большие потери, но небольшими группами сумела прорваться на восток. Зотов был ранен в руку, сумел дойти до Минска с группой своих подчинённых, но 28 июля в бою с немецким подразделением вновь попал в окружение и был захвачен в плен». Далее: «…после прохождения проверки в органах НКВД Зотов был восстановлен в кадрах Советской Армии. После окончания курсов командиров дивизий при Военной академии имени Фрунзе 15 апреля 1947 год назначен начальником военной кафедры Саратовского юридического института».

И вот за то, что Зотов бросил командовать вверенной ему дивизией и она сама пробивалась к своим, Зотов в 1946 году награждён орденом Ленина и орденом Красного Знамени, но и этого показалось маловато, и в следующем, 1947 году, генерал Зотов был награждён ещё одним орденом Красного Знамени.

Спросите у наших генералов — а есть ли у них «подвиг», более ими ценимый, чем бросить вверенных им солдат и сдаться в плен?

Историки

То, что советскому народу всё время прививалось уважение к трусам и предателям, и то, что замалчивались настоящие герои, настолько удивительно, что, казалось бы, можно даже забыть о тех, чьи «заслуги» в этом деле очевидны, скажем, историков. Да в данном случае дело не только в историках, но ведь и они не последние в этом деле.

Начну с того, что, не имея практического опыта в том, что они исследуют, историки, как правило, вынуждены тупо повторять сентенции «профессионалов», в нашем случае тех же генералов. Или — что ещё более убого — моделировать ситуацию по себе — «судить по себе». То есть эти историки представляют себя на месте того героя (того генерала, в данном случае), поведение которого они описывают, и приходят к мысли, что в случае угрозы жизни они на месте этого генерала, безусловно, бросили бы вверенных им солдат и удрали бы. Скажем, из осаждённого Севастополя. И, соответственно, описывая оборону Севастополя, делают вывод, что генерал Петров и адмирал Октябрьский, в 1942 году бросившие в Севастополе солдат и удравшие из Севастополя, являются образцовыми генералами. Не теми, кого за эту трусость следует презирать (как можно?), а умными героями!

Вот давайте рассмотрим, как выглядит такая оценка историка на конкретном примере.

Был такой генерал-лейтенант Козлов, при царе он стал прапорщиком, при царских офицерах в Красной Армии легко получал блестящие характеристики и быстро стал генералом, которому с началом войны вверили Закавказский, а потом и Крымский фронт. Я написал о Козлове в книге «Если бы не генералы», поэтому опишу ситуацию «крупными мазками».

Итак, 7 декабря 1941 года Сталин поставил перед командующим фронтом генерал-лейтенантом Д.Т. Козловым и его начальником штаба генерал-майором Ф.И. Толбухиным (при царе штабс-капитан) задачу — с помощью Черноморского флота провести десантную операцию и овладеть Керченским полуостровом. Для этого указанные генералы были обеспечены двумя армиями, а потом и третьей армией. У немцев в это время в Крыму воевала 11-я армия с весьма хвастливым генералом Манштейном. Так вот, даже Манштейн оценил этот замысел и действия Сталина, как убийственные для себя:

«Если бы противник использовал выгоду создавшегося положения и стал бы быстро преследовать 46-ю пд от Керчи, а также ударил решительно вслед отходившим от Феодосии румынам, то создалась бы обстановка, безнадёжная не только для этого вновь возникшего участка восточного фронта 11-й армии. Решалась бы судьба всей 11-й армии. Более решительный противник мог бы стремительным прорывом на Джанкой парализовать всё снабжение армии. Отозванные от Севастополя войска — 170-я пд, а после прекращения наступления с севера и 132-я пд — могли прибыть в район западнее или северо-западнее Феодосии не раньше чем через 14 дней.

Но противник не сумел использовать благоприятный момент. Либо командование противника не поняло своих преимуществ в этой обстановке, либо оно не решилось немедленно их использовать».

Сталин все эти проблемы Манштейна прекрасно понимал, и поэтому после высадки на полуостров всех войск приказал Козлову 5 января начать наступление с целью перехвата путей сообщения 11-й армии немцев. Но для выполнения этого своего приказа Сталину надо было самому выехать в Крым, чтобы взять на себя управление войсками.

Но мудрые полководцы Красной Армии Козлов и Толбухин начали исполнять этот приказ, командуя войсками аж из Тбилиси, и даже оперативная группа штаба Закавказского фронта сидела не в Крыму, а в глубине Таманского полуострова в станице Крымской — в 100 км от побережья Крыма. Ну и чему уж тут удивляться, что немцы уже 15 января вновь захватили Феодосию, а Сталин вынужден был послать в Крым представителем Ставки главного комиссара Красной Армии Л.З. Мехлиса, хотя тот в тот момент «до зарезу» нужен был и под Ленинградом.

А Мехлис оценил обстановку и доложил:

«Прилетели в Керчь 20.01.42 г… Застали самую неприглядную картину организации управления войсками…

Комфронта Козлов не знает положения частей на фронте, их состояния, а также группировки противника. Ни по одной дивизии нет данных о численном составе людей, наличии артиллерии и миномётов. Козлов оставляет впечатление растерявшегося и неуверенного в своих действиях командира. Никто из руководящих работников фронта с момента занятия Керченского полуострова в войсках не был…»

Но как можно чем-то командовать или руководить, не зная, как это выглядит, какова реальная сила того, чем располагаешь? Не представляете? А кадровые генералы умеют командовать из Тбилиси войсками в Крыму!

Соответственно, Мехлис поставил перед Ставкой вопрос о выделении Крымского фронта из Закавказского и о переносе управления войсками Крымфронта на Керченский полуостров.

Переехало в Крым управление фронта, Мехлис познакомился с этим управлением ближе и предложил снять с командования фронтом Козлова и Толбухина и заменить Козлова либо командовавшим 2-й Ударной армией генералом Н.К. Клыковым, либо на тот момент командующим 16-й армией К.К. Рокоссовским, поскольку Мехлис не верил, что с Козлова можно будет получить хоть какой-то толк и в будущем. Поскольку Козлов: «ленив, неумён, обожравшийся барин из мужиков. Кропотливой, повседневной работы не любит, оперативными вопросами не интересуется, поездки в войска для него наказание. В войсках фронта неизвестен, авторитетом не пользуется. К тому же „опасно лжив“».

Но генерал Клыков в это время заболел и был отправлен в тыл на лечение, а генерал Рокоссовский был тяжело ранен. Заменять Козлова и Толбухина было некем.

А немцы подтянули подкрепления и 8 мая начали наступать. И генеральско-офицерское стадо рвануло к Керченскому проливу, чтобы удрать на Тамань, либо сдавалось немцам в плен. 19 мая немцы полностью очистили Керченский полуостров от советских войск, убив и пленив 176 тысяч человек, уничтожив и захватив 3,5 тысячи орудий и миномётов, 347 танков, 400 самолётов.

В ночь на 20-е последние солдаты увезли с собой остававшегося на Керченском полуострове с солдатами до конца главного комиссара Красной Армии Л.З. Мехлиса, который по итогам этой операции написал Сталину: «Не бойцы виноваты, а руководство… Мы опозорили страну и должны быть прокляты».

Остальные генералы, разумеется, эту точку зрения не разделяли — это понятно.

Но ведь не разделяют её и историки!

Вот достаточно «раскрученный» историк даёт характеристику генералу Козлову:

«Вообще говоря, Д.Т. Козлов был одним из самых неудачливых советских военачальников. Подчеркну — именно неудачливым, а не бездарным и тупым. Конечно, он не был „Гинденбургом“, но нельзя не признать, что Дмитрию Тимофеевичу катастрофически не везло. Он каждый раз не по своей воле оказывался там, где немецкие войска были сильны на земле и в воздухе. Вместо простора для манёвра или хотя бы защищающей от всевидящего ока воздушной разведки маски лесов Козлову доставалась открытая, безжизненная степь на узком и плотном позиционном фронте. Его словно преследовало мощнейшее немецкое авиасоединение — VIII авиакорпус. Как в Крыму в мае 1942 г., так и под Сталинградом в сентябре 1942 г. самолеты VIII авиакорпуса оказывались над подчинёнными Д.Т. Козлову войсками, неумолимо неся смерть и разрушение. После Сталинграда Козлова угораздило попасть под контрудар Манштейна под Харьковом в феврале — марте 1943 г. Так, он формально оказался ответственным за сдачу Харькова, удержать который было уже никак не возможно. Этот последний эпизод переполнил чашу терпения руководства, и Д.Т. Козлова сослали из действующей армии в Забайкалье. Если бы он пересидел страшный 1942 г. где-нибудь вдали от пристального внимания VIII авиакорпуса — на Северо-Западном или Брянском фронте, — то были бы все шансы остаться в памяти потомков вполне успешным военачальником и даже закончить войну в Берлине».

Пара замечаний фактического характера к этому портрету Козлова.

Как видите, этот историк пишет, что всё решал 8-й авиакорпус немцев. Действительно, входя во 2-й воздушный флот немцев, этот самый большой у немцев авиакорпус в разное время включал в себя те или иные авиационные части немцев, имевшие от 550, а временами и до 700 самолётов всех видов. Но ведь Козлов только на Керченском полуострове на аэродромах оставил немцам 400 самолётов, а ведь главные аэродромы ВВС фронта были на Таманском полуострове!

Или вот, к примеру, этот историк пишет, что Козлов «не по своей воле оказывался там, где немецкие войска были сильны на земле и в воздухе». Но 27 февраля 1942 года 13 советских дивизий Крымского фронта под командованием Козлова начали наступать на противостоящие им 2 немецкие дивизии и дивизию румын. А толку было ни на копейку!

«Козлову доставалась открытая, безжизненная степь на узком и плотном позиционном фронте», — переживает историк. Какие умные слова! А Манштейну, воевавшему тут же, что доставалось? Такая же степь, зажатая морями! Но у Манштейна ни Черноморского флота не было и не было танков, а Козлов только танков оставил Манштейну 347 машин, в большинстве Т-34 и КВ.

Но главное даже не это — это могут быть и ошибки, и непонимание историком того, что он описывает. Главное то, что этот историк, поставив себя на место Козлова, считает морально допустимым не воевать, а спрятаться от войны — «пересидеть» страшный период войны. Правда, историк не говорит, что пересидеть надо в плену, но если уж пересиживать, а не воевать, то какая разница где? Главное пересидеть, чтобы потом подставить грудь под ордена. Правда, этому кадровых генералов учить не надо — тот же Козлов насобирал на грудь 3 ордена Ленина и 5 орденов Красного Знамени, большую часть которых, разумеется, насобирал после войны.

Но, повторю, в данном случае дело не в Козлове, а в историках — как при такой морали историков в государстве могут прославляться реальные герои?

Самый героический сдающийся

И по размеру нимба вокруг головы, пожалуй, всех переплюнул подполковник царской армии Д.М. Карбышев, который хотя и пропал в плену без вести, но в 1946 году вообще сумел посмертно не просто орден Ленина получить, а и стать Героем Советского Союза, да не простым, а прославленным во все времена.

Давайте сравним.

Так уж получилось, но я уже не раз вспоминал о генерале Горбатове, а генерал А.В. Горбатов уже в ходе войны был награждён тремя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, тремя орденами Суворова, двумя орденами Кутузова, и в ходе войны ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Верховный главнокомандующий за войну 16 раз в приказах выносил ему благодарность за победы в сражениях. И вот этому реальному генералу-герою установлен один бюст и в его честь названы 11 улиц в СССР и Польше. Много это или мало?

На мой взгляд, вполне достаточно. Государство обязано было ставить бюсты только дважды Героям, так что в самом факте бюста Горбатову, которому звание Героя было присвоено всего один раз, уже было особое к нему уважение. В СССР «города и веси» строились активно, посему и улицы надо было как-то называть, вот я и полагаю, что особые заслуги генерала Горбатова перед Родиной были отмечены вполне адекватно.

Но генералу Карбышеву:

— поставлено 16 памятников и 12 бюстов;

— в его честь названы две железнодорожные станции, аэропорт в Омске и 161 улица, проспект и площадь в СНГ;

— его именем названа малая планета между Марсом и Юпитером;

— его именем названа гора на Сахалине;

— его именем названо детское патриотическое движение, 16 школ и хоккейная команда;

— Карбышев навечно зачислен в ряды войсковой части 51171, находящейся в г. Гродно, в Белоруссии, в казарме сапёрного батальона стоит его койка;

— в городе Гродно есть музей Карбышева.

Как вам это сравнение прославления двух генералов?

Да и то, надо же учесть описание этого подвига Карбышева.

В 1955 году в газете «Красная Звезда» подвиг Карбышева выглядит так: «В морозную ночь с 17 на 18 февраля 1945 г. полуобнаженный Карбышев был выведен к внутренней стене Маутхаузенского лагеря. Здесь его поливали водой из пожарного шланга до тех пор, пока он не превратился в ледяную статую». А вот из книги бывшего узника Маутхаузена Сахарова «В застенках Маутхаузена» (1959): «Стоял 12-градусный мороз. Из брандспойтов ударили перекрещивающиеся ледяные струи. Карбышев медленно покрывался льдом. „Бодрее, товарищи, думайте о своей Родине — и мужество не покинет вас“, — сказал он перед смертью, обращаясь к узникам Маутхаузена». Куда там Зое Космодемьянской, которая всего лишь под пытками не выдала своих товарищей и которую всего лишь босиком по морозу подвели к виселице и казнили.

Ладно. Вот что в интересующей нас части говорит о генерале Карбышеве Википедия.

«…В июне 1942 года начальник штаба инженерных войск Красной Армии докладывал в Главное управление формирования и укомплектования Красной Армии, что Д.М. Карбышев „в середине июля 1941 года, одетый в гражданское платье, за неделю до выхода отряда Голубева (командующий 10-й армией) из окружения, ушёл из отряда в направлении на Смоленск“.

8 августа 1941 года при попытке выйти из окружения генерал Карбышев был тяжело контужен в бою у реки Днепр возле деревни Добрейка Могилёвской области Белорусской ССР. В бессознательном состоянии был захвачен в плен.

…Последним местом заключения стал концлагерь Маутхаузен… В ночь на 18 февраля 1945 года в концлагере Маутхаузен, в числе около пятисот других заключённых, был после зверских пыток облит водой на морозе (температура воздуха около –12^0C) и убит. Тело Д.М. Карбышева было сожжено в печах Маутхаузена.

Со временем свидетельства бывшего военнопленного подполковника Сорокина и майора канадской армии Седдон де Сент-Клера, на основе которых собственно и были установлены подробности мученической смерти генерала Карбышева, подвергались некоторым правкам и обрастали подробностями».

Давайте, и я добавлю некоторые правки и подробности, помянутые (упущенные) Википедией.

Началась война, и Карбышев, с группой иных генералов и маршала Кулика быстро оказались в немецком окружении на западной границе. Они бросили вверенных им солдат и как бы пытались выйти из окружения самостоятельно. У генералов это не получилось — военных знаний не хватало. И тут они наткнулись на пограничников 86-го пограничного отряда, которые под командой своего командира, майора Гурия Здорного, с боями прорывались из окружения. Генералы вынуждены были встать под команду этого майора и дальше выходить из окружения вместе с пограничниками. Заметьте, генералы не сами выходили — этот майор их выводил. И всё было хорошо, но вдруг накануне того, как отряд Здорного действительно вышел из окружения, генерал Карбышев переоделся в гражданскую одежду и покинул пограничников. Причём если майор Здорный повёл свой отряд и остальных генералов через те районы, в которых немцев было ещё мало (пограничники действительно выходили, а не имитировали выход из окружения), то Карбышев отделился от группы и пошёл прямо на Смоленск — в районы, через которые немцы наступали на Москву, в которых немцев было очень много, и через которые по этой причине выйти к своим было нереально. Возможно, у Карбышева была мысль укрыться от войны у каких-то родственников или знакомых в этом районе, почему он и переоделся.

В результате, как следует из картотеки военнопленных РГВА, генерал-лейтенант Карбышев числится в плену с 18 июля 1941 года.

А 26 июля 1941 года в плен немцам сдался предатель, генерал-майор Закутный. Он опознал Карбышева среди остальных пленных и либо указал на него немцам, либо подтвердил немцам, что этот человек в штатском действительно генерал-лейтенант Карбышев. И 26 июля 1941 года в донесении разведотдела 2-й немецкой армии уже отмечен допрос преподавателя Академии Генштаба генерал-лейтенанта Карбышева.

Так что есть обоснованная версия, что Карбышев не попал в плен в мифическом бою 8 августа, потеряв сознание от ран, а переоделся в штатское и сам сдался в плен между 18 и, в крайнем случае, 26 июля, поскольку 26 июля его немцы уже допросили.

Причём на допросе, судя по всему, Карбышев был очень словоохотлив. Во всяком случае результаты его допроса попали в Берлин не только командованию, но и исполнительному директору Службы новостей Третьего рейха и руководителю пресс-департамента министерства иностранных дел Паулю Карлу Шмидту, то есть показания Карбышева были ценными для антисоветской пропаганды. После войны Шмидт под псевдонимом Пауль Карел на основании имевшихся у него документов и воспоминаний опубликовал целую серию книг по истории войны, в том числе и книгу «Гитлер идёт на Восток», в которой сообщил и о том, чем делился с немцами генерал Карбышев: «Генерал Карбышев, захваченный за Березиной вскоре после начала кампании, на допросах показал, что в мае 1941 г. он как специалист в области фортификационных сооружений получил приказ провести инспекцию западных оборонительных рубежей. 8 июня он отправился в поездку. 3 июня по 4-й армии русских объявили учебную тревогу. В оказавшемся в руках немцев рапорте об этих учениях, в котором речь шла о 204-м тяжёлом гаубичном полке, говорилось: „В течение шести часов после объявления тревоги батареи оказывались не в состоянии открыть огонь“. О 33-м стрелковом полке было сказано следующее: „Дежурные офицеры не знакомы с положением об объявлении тревоги. Полевые кухни не работают. Полк выступает на марш без прикрытия…“ О 246-м зенитном дивизионе в рапорте сообщалось: „Когда была объявлена тревога, дежурный офицер оказался не в состоянии принять решение“. После прочтения вышеприведённого документа ни у кого уже не возникнет удивления, почему войска в Бресте не могли оказать сильного организованного сопротивления».

Относительно этой цитаты следует сказать, что это перевод на русский перевода на английский немецкого оригинала. Но при любом толковании этого перевода данные об учениях войск Западного военного округа, как видите, немцы получили в связи нахождением у них в плену Карбышева.

По международным законам, если военнослужащий одет не в форму своей армии, то он считается бандитом, а не военнопленным, и его имеют право расстрелять. По международным законам, военнопленный обязан назвать себя, звание и должность, часть, в которой он служил и место проживания родственников. Всё! Ничего иного от него требовать нельзя, и если он рассказывает о своей армии что-то больше, то это предательство.

Это то, что касается участия Карбышева в защите Родины в годы Великой Отечественной войны.

И это всё его участие.

Далее. Как становится ясно из мемуаров военнопленных РККА (даже попавших в плен к немцам и потом сбежавших на Запад), отношение немцев к советским военнопленным сначала было крайне унижающе-презрительным — их и за людей не считали. И такое отношение было до 1943 года — до Сталинградской битвы. После неё немцы начали понимать, что им придётся расплачиваться за всё, в том числе и за своё отношение к пленным. И отношение к пленным резко изменилось — любые издевательства над советскими пленными полностью прекратились.

Посему случай, описанный «майором канадской армии Седдоном де Сент-Клером» — явная ложь. Оцените хотя бы такие его показания: «Почему нас не прикончили, не представляю. Должно быть, устали и отложили до утра. Оказалось, что к лагерю вплотную подходили союзные войска. Немцы в панике бежали». На самом деле американцы освободили Маутхаузен только три месяца спустя, так что у «гестаповцев» было время поливать и поливать его с Карбышевым водой. Уже по этому видно, что пресловутый «Седдон де Сент-Клер» не имеет представления о том, что на самом деле происходило в Маутхаузене.

Далее, если следовать изложенной в Википедии версии, точно такую же смерть, как и Карбышев, приняли свыше 400 человек. Вот и вопрос, раз они такие же герои, как и Карбышев, то почему им всем, в том числе этому Сент-Клеру не присвоили звание Героя Советского Союза?

Как следует из показаний этого Сент-Клера, советские военнопленные составляли всего часть из 400–500 военнопленных, замороженных и убитых ударом каких-то, видимо, боевых дубин по голове, остальные были канадские пленные и пленные остальных армий союзников.

А союзники очень обижались на немцев за убийство своих пленных. Очень!

К примеру. Немцы приняли закон, который вводил за побеги военнопленных расстрел всех участвовавших в побегах. И расстреливали всех беглецов. Кроме англичан и американцев — их миловали (Гитлер не терял надежды на союз с Великобританией). Но однажды Гитлер, в ответ на бомбардировки мирных жителей Германии, приказал расстрелять и 50 совершивших побег военнопленных английских лётчиков из лагеря «Люфт-III» в Сагане. Собственно, немцы в этом случае применили действовавший закон не только к советским военнопленным, но и к нашим англо-саксонским союзникам. Тем не менее даже этот мелкий (для той войны) эпизод вошёл не только в обвинение Нюрнбергского трибунала, но и, как пример немецких зверств, вошёл даже в приговор главным военным преступникам. Этот пример был обоснованием того, что их приговорили к повешению.

И если бы в концлагере Маутхаузен немцы убили несколько сот военнопленных западных армий, да ещё и таким фантастическим способом, то не только советские прокуроры, но американские и британские прокуроры уж точно бы вменили в вину подсудимым Нюрнбергского трибунала этот эпизод с замораживанием советского генерала и канадцев.

Международный судебный процесс в Нюрнберге над бывшими руководителями гитлеровской Германии проходил с 20 ноября 1945 по 1 октября 1946 года, а Сент-Клер дал показания 13 февраля 1946 года, то есть Сент-Клер со своими показаниями успел к рассмотрению дела Трибуналом. И мог выступить на этом Трибунале свидетелем. Тем не менее в документах Нюрнбергского военного трибунала нет ни слова об убийстве немцами военнопленных Маутхаузена боевыми дубинками по голове с замораживании их водой из брандспойтов.

Так что вся эта история с замораживанием Карбышева является ложью сугубо для внутреннего пользования — на экспорт её не поставляли.

Ну и наконец. Сегодня Интернет представил любителям истории массу исторических документов, из которых следует…

Записи синоптиков в 1945 году сообщают, что с 10 по 17 февраля 1945 года в районе концлагеря Маутхаузен температура воздуха днём была не выше плюс десяти градусов, а ночью — не ниже минус одного.

Концлагерь Маутхаузен был освобождён американцами 5 мая 1945 года, до этого момента документация в лагере велась с немецкой тщательностью и в настоящее время вся выложена в Интернете. Генерал Карбышев в этой документации не числится ни в заключённых, ни во вновь прибывших к 18 февраля 1945 года, ни в числе казнённых. Не числятся в Маутхаузене и майор Сент-Клер с подполковником Сорокиным. Майор Сент-Клер не известен и в канадской армии.

Вот, собственно, обещанные правки и подробности «подвига» генерала Карбышева.

Теперь надо упомянуть и вот о чём.

Да, всех сдавшихся немцам советских генералов немцы фотографировали, снимали на киноплёнку, демонстрируя своё как бы уважение к ним и показывая их прекрасную жизнь в плену, но на самом деле немцы откровенно презирали сдавшихся советских генералов. Немецкий полковник Адам, заведовавший кадрами в 6-й немецкой армии, по этому поводу пишет: «Я подумал о нескольких генералах Красной Армии, которые проходили через штаб нашей армии как военнопленные. Ими интересовался только начальник разведотдела, ответственный за сведения о противнике. Мы, офицеры штаба, считали ниже своего достоинства сказать им хотя бы слово. Перед отправкой в тыл им давали порцию пищи из походной кухни». Действительно, а за что их немцам уважать? Предателей презирали, но использовали для предательства, а этот трусливый мусор с генеральскими лампасами, кому был нужен? Кому он был нужен, чтобы мучиться с ним каким-то особым видом казни? Решили бы убить — просто пристрелили бы.

Да, есть все основания полагать, что вся официальная легенда о Карбышеве лжива, и Карбышев на самом деле то ли умер сам, то ли куда-то делся. Куда? Да кто его знает, и разве дело в этом?

Вся его история высосана в СССР из пальца, но зачем??

Это что за подвиг??

Карбышев, видишь ли, не пошёл на службу к немцам. А что — должен был не только сдаться, но ещё и на службу к немцам пойти??

Положим, что мы наивны, как девочки-подростки из глухого села, и верим во всю эту чепуху легенды о Карбышеве, но, повторю, как даже эту тупую легенду с замораживанием считать подвигом?

За что??

Когда генерал Рокоссовский, вопреки предложениям Верховного главнокомандующего и Генерального штаба, единственный настаивает на нанесении немцам силами своего фронта не массированного удара в одном месте, а нанесение теми же силами двух ударов в разнесённых местах, то Рокоссовский отказывается от перекладывания ответственности с себя на Верховного главнокомандующего и Генеральный штаб, и принимает только на себя всю ответственность за возможный неудачный исход этой операции. И когда именно замысел Рокоссовского приводит к выдающейся победе, то это безусловный подвиг генерала. Это понятно. Когда генерал Горбатов в ходе войны в 16 сражениях одерживает победы, замеченные Верховным главнокомандующим, то и этот подвиг генерала понятен.

Но когда генерал Карбышев учит слушателей академии важности фортификационных укреплений, которые в последовавшей войне никакой стране не помогли и не помешали воевать, то в чём тут подвиг? В том, что были растрачены огромные ресурсы, никак не пригодившиеся на войне?

Когда Талалихин первый рискнул ночью таранить немецкий бомбардировщик, понимая, что и при дневном таране только половина идущих на таран лётчиков остаётся в живых, то мы понимаем, что это подвиг. Когда Матросов бросается на амбразуру, то мы понимаем, что это подвиг. Когда молодая девушка и после пыток не выдаёт своих товарищей и перед смертью плюёт в глаза врагов: «Нас 170 миллионов, всех не перевешаете!», — то слов нет — это подвиг!

Но что за подвиг быть убитым без сопротивления??

Ведь тогда необходимо всем гражданам СССР, убитым немцами и их холуями на оккупированных территориях, присвоить звание Героев Советского Союза, тем более что они, в отличие от Карбышева, не давали присягу защищать Родину ценой своей жизни, и их Родина в мирное время под это обещание не кормила жирно и обильно, как кормила этих офицеров и генералов.

Из-за того, что Карбышев и ему подобные генералы и офицеры РККА трусливо сдались в плен, немецкие холуи сожгли заживо 149 жителей белорусской деревни Хатынь. Почему Карбышев Герой Советского Союза, а сгоревшие женщины и дети — нет?! Они что — даже по этой глупой легенде о замораживании Карбышева погибли легче него?

Из-за того, что Карбышев и ему подобные генералы и офицеры РККА трусливо сдались в плен, немецкие холуи расстреляли в Бабьем Яру под Киевом около 150 тысяч советских граждан. Почему Карбышев Герой Советского Союза, а эти убитые — нет?!

Ведь вопрос стоит так — у нас все эти офицеры и генералы, сидящие на шее народа, — солдаты или цацы? Они нас защищать обязаны, или мы их в зад обязаны целовать и заботиться, чтобы их во время войны не дай бог не убило?!

И кто будет спорить с тем, что СССР не стало именно потому, что в стране славили не настоящих героев, а Карбышева? Строили ему памятники и в его честь называли планеты и горы, чтобы все кадровые офицеры Советской Армии были как он.

И они такими и стали.

Умники говорят, что разоблачение подобных героев уменьшает число патриотов. Но ведь мы были воспитаны на этих «героях», и нам это сильно помогло? Сдали свою Родину на разграбление и не поморщились. Так что пусть уж дети знают правду о погононосителях и не тешат себя иллюзиями.

Как говорится, «на этой оптимистичной ноте» надо бы и закончить эту тему, но нельзя не написать хотя бы немного и о реальных героях, которым это кадровое советское офицерство даже не собиралось отдавать должное, щедро осыпая орденами только своих трусливых коллег.

Неизвестные «Серпилины»

Те настоящие полководцы РККА, которые не трусили, которые не бросали своих солдат, к сожалению, и гибли больше трусов. И после войны их осталось гораздо меньше, и высоких должностей в послевоенной армии они тоже занимали мало, мало блистали в прессе, и в результате серая генеральская масса упорно задвигала их на второй план, делая их неинтересными для общества.

В советское время очень популярным был роман К. Симонова «Живые и мёртвые», в котором автор вывел образ генерала Серпилина, храброго генерала, берегущего своих солдат. Но это литературный герой, да ещё и конъюнктурная «жертва сталинизма». А насколько известны и почитаемы были не сам Симонов со своим Серпилиным, а реальные советские генералы, не бросавшие своих солдат? Хотя бы вот эти, которых Сталин в своём приказе № 270 поставил в пример всей Красной Армии?

«Комиссар 8 мехкорпуса — бригадный комиссар Попель и командир 406 сп полковник Новиков с боем вывели из окружения вооружённых 1778 человек.

В упорных боях с немцами группа Новикова — Попеля прошла 650 километров, нанося огромные потери тылам врага».

А эти офицеры, Попель и Новиков, между прочим, ни тогда, ни после даже награждены за это не были. Более того, в энциклопедии «Великая Отечественная война» статьи о генерал-лейтенанте Н.К. Попеле нет, зато есть статья о сбежавшем из Севастополя в 1942 году члене военного Совета Черноморского флота вице-адмирале Н.М. Кулакове.

А многие ли слышали не о литературном Серпилине, а о реальном В.Я. Тишинском? В конце июня 1941 года кавалерист полковник Тишинский приехал в составе инспекционной группы проверять кавалерию Северо-Западного фронта, попросил оставить его здесь воевать, и 17 июля ему вверили командование 237-й стрелковой дивизией, причём в момент нанесения советскими войсками и этой дивизией контрудара под Сольцами. В ходе этого контрудара потерпел тяжёлое поражение немецкий 56-й танковый корпус, которым, кстати, тогда командовал Манштейн. Мало этого, после этого контрудара 237-я дивизия ещё и разгромила немецкую дивизию СС «Мёртвая голова». Разгромила сама, и как красиво это сделала!

Тишинский активно вёл разведку, и его разведчики вовремя выяснили не только прибытие на фронт этой дивизии СС, но и по какой дороге она будет выдвигаться на усиление Манштейна. Тишинский расположил свою артиллерию и войска вдоль этой дороги, и в скоротечном бою 237-я дивизия уничтожила более тридцати танков, свыше двух десятков бронемашин, около двухсот автомашин, более 80 мотоциклов с колясками, свыше полусотни орудий, 45 миномётов, 119 пулемётов, были сожжены и подорваны автомашины снабжения со снарядами, бензином, продовольствием. Что касается потерь живой силы, то Манштейн сообщает: «Дивизия имела колоссальные потери…, три полка дивизии пришлось свести в два».

В сообщение о разгроме дивизии не поверили, командующий 46-й армией генерал Антонюк выразился просто: «Не врите! Одна дивизия не может уничтожить дивизию противника, да ещё немецкую». И приказал убитых немцев не хоронить до приезда специальной комиссии, которая прибыла к исходу дня вместе с военными корреспондентами. Приехала также комиссия из штаба Северо-Западного фронта для того, чтобы удостовериться в правильности сообщений о разгроме «Мёртвой головы», об этом разгроме эсэсовцев сообщило ТАСС, о нём дали статьи «Правда» и «Красная Звезда», он попал в советскую кинохронику.

Но после этого 237-я дивизия 12 августа в составе своего корпуса попала в окружение. Пережил войну начальник политотдела этой дивизии Ф.Я. Овечкин, который рассказал:

«…Израсходовав боеприпасы, то есть снаряды, мины, командование 237-й стрелковой дивизии отправило автомашины, автобусы, орудия, тяжёлые минометы в тыл, направление — Ленинград. Колонна была выведена на дороги, связывающие с Ленинградом, — шоссе Москва — Ленинград. Вышла вся артиллерия 237-й стрелковой дивизии, выведен весь автопарк, автобусы медсанбата и более двух тысяч раненых. По неточным данным — около трёх тысяч человек.

…19 августа в районе деревни Люболяды 8-й батальон, прикрывающий отход полка и штаба дивизии, вступил в бой с преследовавшими подразделениями 196-й пехотной дивизии немцев. Завязался бой. При артобстреле немецкой артиллерии был убит командир дивизии полковник Тишинский и несколько красноармейцев. Похоронив погибших на окраине деревни, на лесной опушке, батальон переправился через реку Лугу и пошёл вслед за основными силами дивизии».

Как видите — могут! Могут командиры не бросать солдат, а командовать ими в боях до конца! То, что советская дивизия, попав в окружение, не потеряла управление и не распалась, а в полном составе вместе с оружием и техникой пробилась к своим, было удивительно, прежде всего, для советского командования, в частности, для командующего 46-й армией генерала Антонюка (в царской армии — поручика). И Ф.Я. Овечкин в своих воспоминаниях приводит разговор, состоявшийся в его присутствии в начале сентября 1941 г. в Ленинграде между К.Е. Ворошиловым и генералом Антонюком:

«Ворошилов: Где 70-я и 237-я дивизии?

Антонюк: Они окружены в районе Медведя, Люболяды и уничтожены полностью.

Ворошилов: Комиссар, скажите, где эти дивизии?

Овечкин: Занимают позиции — высота Фёдоровская, Антроповщина, Контокопщина, станция Александровская под Пушкином.

Антонюк: Лжёте, товарищ комиссар!

Овечкин: Это вы, генерал, лжёте своими донесениями и рассказом. Дивизии целы и воюют. Правда, за время боёв имеют большие потери, но сохранили свои полки, роты, знамёна».

Но что толку? Тишинский был убит и немедленно забыт, поскольку славить наши журналисты и «пейсатели» привыкли только тех, за кого можно что-то получить. А что получишь даже не за «жертву сталинизма», а всего лишь за комдива, честно исполнявшего свой солдатский долг, не бросившего вверенных ему людей и убитого в бою в батальоне, прикрывавшем выход его дивизии из окружения? Напишешь, а как это воспримут генералы, сегодня восседающие в начальственных креслах, а в той войне бросавшие своих солдат во имя спасения своей шкуры?

И если Карбышева уже в 1946 году включили в список лиц, которым посмертно присвоено звание Героя, то Тишинского и медалью «За боевые заслуги» не наградили ни тогда, ни после.

В плен не сдавались!

Или вот пример. В январе 1942 года тупо погнанная «вперёд» Г. Жуковым 33-я армия была окружена немцами. Но командовавший ею генерал-лейтенант Ефремов не бросил войска и сражался с ними в окружении столько же, сколько потом сражались окружённые под Сталинградом немцы — более двух с половиной месяцев. Лично за Ефремовым посылали самолёт, но он отказался покидать своих солдат, повёл их на прорыв, получив в этом бою три раны. Но когда его пытались вынести из окружения, то Ефремов понял, что погибнет не только он, но и его товарищи. И чтобы освободить их от необходимости нести его, генерал Ефремов застрелился. Из его армии прорвались к своим около тысячи человек, которые, кстати, все до одного были награждены тогда же.

Кроме Ефремова.

Тело Ефремова было найдено немцами, и немецкие генералы — командующий 9-й немецкой армии генерал Модель и командир 19-й танковой дивизии генерал Шмидт — распорядились с почестями похоронить Ефремова, запретив немецким солдатам снимать с тела генерала ценные вещи. И такое уважение к коллеге понятно: когда 19-я танковая дивизия немцев в 1943 году была разбита нашими войсками под Белгородом, генерал Шмидт застрелился, а ставший уже фельдмаршалом Модель застрелился в конце войны, чтобы не попасть в плен.

Но это уважение оказали Ефремову немцы, а те, кто включали Карбышева в список Героев, о Ефремове и не вспомнили и после войны, когда его судьба уже стала известна. Он же не бросил вверенных ему солдат, не сдался в плен, как Карбышев, разве он может быть героем в понимании наших генералов?

Раз уж мы коснулись поведения немцев, то надо сказать, что немецкие генералы в плен тоже сдавались, но весьма и весьма неохотно. Вот, скажем, воспоминания о поведении немцев накануне пленения 6-й немецкой армии под Сталинградом в начале 1943 года:

«Из частей, с которыми у нас ещё была связь, приходили такие же донесения. Количество самоубийств росло. Кое-где угрожала вспыхнуть настоящая эпидемия самоубийств. Налагали на себя руки главным образом молодые офицеры и солдаты.

В тот же день поступило донесение, что генерал фон Гартманн убит. Стоя во весь рост на железнодорожной насыпи, он вёл огонь по противнику из винтовки. …Ещё одна тяжёлая весть настигла нас в тот же день, 26 января: „Генерал Штемпель, командир 371-й пехотной дивизии, покончил с собой“, — доложил его адъютант.

…Паулюс по-прежнему считал себя связанным приказом Гитлера и не считал себя вправе приказать командирам других котлов капитулировать, так как Гитлер подчинил их лично себе. Для войск „северного котла“ ад длился ещё двое суток. Несмотря на настойчивые представления генералов Латтмана и фон Ленски, командир „северного котла“ генерал-полковник Штрекер не соглашался прекратить сопротивление. Утром 2 февраля 1943 года оба генерала сами отдали приказ о капитуляции».

Так, что уважение немцев к тем советским генералам, которые вели себя, как генералы, понятно, но речь ведь не о немцах.

Вот ещё один бывший унтер-офицер царской армии, а в 1941 году командир 129-й стрелковой дивизии генерал-майор Городнянский. В Смоленском сражении летом 1941 года, когда многие генералы бросали вверенных им солдат, сдавались или пытались самостоятельно удрать из кольца окружения, Городнянский вывел из окружения части своей дивизии, затем вернулся в кольцо, возглавил и вывел попавшие в окружение части 14-й танковой дивизии. Тогда его заметили, Городнянский был награждён орденом Ленина, ему была доверена 13-я армия, с которой он отличился в Елецкой операции, в которой наши войска окружили и уничтожили 34-й армейский корпус немцев — были полностью разгромлены две немецкие пехотные дивизии. Кстати, окружённые немцы пытались пробить себе путь на запад, оставив на поле боя 12 тысяч убитыми и ранеными, 15 декабря командир 134-й пехотной дивизии немцев генерал Кохенхаузен лично повёл окружённых немцев на прорыв и был убит в этой атаке.

В январе 1942 года Городнянский был назначен командующим 6-й армией, а марте ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. В ходе Харьковского сражения 1942 года 6-я армия под его командованием, действуя на главном направлении, прорвала оборону немецких войск и за несколько дней боёв продвинулась на глубину до 50 км, но немцы окружили все прорвавшиеся армии Юго-Западного фронта, нашей 6-й армии прорваться из окружения оказалось невозможно, в результате наша 6-я армия была разбита за полгода до того, как будет уничтожена 6-я немецкая армия.

И чтобы не попасть в плен, генерал-лейтенант Городнянский, в отличие от командовавшего 6-й немецкой армией генерал-фельдмаршала Паулюса, застрелился.

И опять всё повторилось — немцы генерал-лейтенанта Городнянского с воинскими почестями похоронили, а наши и не вспомнили — «помер Клим, ну и хрен с ним!». Он же не сдался, «не замучен в плену». Какой он герой в понимании наших генералов?

В мои детские годы не было делающих из детей кретинов книжек. Книжек было много, но книги были о взрослых людях, а если и о детях, то о детях, совершавших взрослые поступки.

Так вот, из множества детских книжек о войне память сохранила рассказ и о раненом советском генерале, причём в рассказе он был командармом, которого пытались вывезти по реке на пароходе, но немцы перекрыли пароходику путь и убили команду парохода и сопровождавших генерала. Он остался один. И этот генерал, лёжа в трюме на носилках, через иллюминатор стрелял по немцам из винтовки (меня это удивило и заставило запомнить рассказ — почему не из пистолета?), пока немцы не убили и его.

Рассказ детский, и, возможно, мне запомнилось что-то не то, но в этих воспоминаниях столько специфических деталей (река, пароход, винтовка), что, вполне возможно, рассказ основан на реальном случае. Но как звали этого генерала? Кто это из тех 182 советских генералов, которые погибли в боях? И пусть тот рассказ был вымыслом, но если уж речь идёт о генералах, то что мы знаем о гибели этих 182-х?

А вот про Карбышева мы знаем…

* * *

Конечно, можно понять героев диванных войн, горой встающих за «честь» Карбышева и прочих, сдавшихся в плен, и даже за «честь» предавших. Эти диванные бойцы даже в своих фантазиях сражаются только до момента, пока враг не получит возможность сделать им больно. И тут они даже в мыслях не приемлют собственную смерть, и даже в мыслях тут же сдаются. И конечно, им надо считать себя героями, и чтобы другие считали их героями.

Вот и вопят диванные теоретики про героизм Лукина или Карбышева.

Но вот чем в 1946 году руководствовались те генералы, которые так упорно награждали предателей и трусов? Зачем это надо было делать? Зачем выдумывать «свидетельские показания» неосуществлённых злодейств, выдумывать дурацкие казни? Что должно было быть достигнуто этими награждениями и прославлениями?

Карт-бланш на генеральские предательство и трусость в будущем? Скорее всего, и это тоже.

Но вот один из комментаторов этой моей работы дал очень здравую версию того, зачем вылепили из Карбышева Героя.

Ведь в этот момент — в 1945 году, — когда возвращались уцелевшие в плену генералы РККА, проходил суд над генералом Власовым и его сообщниками генералами-предателями (1 августа 1946 года их повесили). И у народа складывалось обоснованное мнение, что советские генералы в приличном числе — это трусливая дрянь, сдающаяся в плен и становящаяся предателями. Обоснованное мнение! Я ведь выше цитировал воспоминания майора Палия о поведении в плену офицеров Красной Армии:

«В течение этих нескольких дней вся масса командиров Красной Армии, попавших в плен, вдруг превратились в ярых врагов своей страны, где они родились, и правительства, которому они давали присягу на верность и обещали защищать свою „социалистическую родину“ до последней капли крови, до последнего вздоха. …Никто не поднимал голоса в защиту того, что называлось Советский Союз, во всём широком объёме этого понятия».

Всмотритесь! Это же фотография поведения генералов и офицеров Советской Армии в 1991 году! А ведь в 1991 году никто их не насиловал, они предали присягу за ваучер!

Ладно, вернёмся в 1945 год.

Нужно было переломить общественное настроение, для чего нужна была фигура АНТИВЛАСОВА, чтобы народ помнил в плену генерала-героя, а не предателей. Чтобы личности вернувшихся из плена генералов привязать к этому мифу о Карбышеве, чтобы при фразе «наш генерал в плену», в сознании слушателей всплывала отнюдь не фамилия Власова, а некоего гордо замерзающего героя. Вполне возможно, это тупое прославление Карбышева могло делаться достаточно официально, с целью «укрепить авторитет командования», — чтобы армия не смотрела на советских генералов, как на потенциальных предателей.

Если это так (а что тут ещё придумаешь?), то сегодня обязанностью каждого гражданина будущей, настоящей России (а не Рашки) является розыск и прославление настоящих героев, исполнивших свой долг.

И всяческое презрение к тем генералам и офицерам, кто отказался воевать, кто бросил своих солдат, кто сдался в плен.

Ничего не дало России прославление этих трусов и предателей. Ничего!!

Послесловие

Зацепился глазом за новость от 27.03.2019, которая при иных обстоятельствах никак бы меня не задела:

«Кинорежиссёр и один из создателей Ельцин-центра Павел Лунгин ответил на идею члена Совета Федерации Игоря Морозова запретить его фильм „Братство“ из-за искажения истории и показа советских солдат в негативном свете. По мнению артиста, претензии сенатора — обычное поведение „мракобесов“.

„Мракобесием для меня является только то, что сразу хочется запретить, сразу хочется разорвать, сразу хочется сделать так, чтобы никто не увидел. Вот это — поведение мракобесов и людей, которые боятся правды, боятся чужого мнения, боятся объективности“, — сказал режиссёр в интервью радиостанции „Говорит Москва“. Также он подчеркнул, что создавал картину с уважением к воевавшим в Афганистане солдатам, однако сенатор и представители Минкульта на предпросмотре этого не увидели.

Ранее сенатор Игорь Морозов предложил запретить фильм Лунгина „Братство“ из-за его необъективного изображения истории. Как отмечает агентство Nation News, оператор картины Игорь Гринякин назвал предложение члена Совета Федерации „странным“ и посчитал, что это не более чем самопиар».

Вся штука в том, что я был на этом «предпросмотре Минкульта» 25 марта этого года, посему и так бы написал об этом мероприятии, но из этой заметки узнал, что живущий в Париже «российский» кинорежиссёр Лунгин, оказывается, ещё и создатель Ельцин-центра… Вон оно как!

И сразу стало понятно, почему Лунгин на этом мероприятии Россию именовал «этой страной».

На самом деле не было «предпросмотра представителями Минкульта», и хотя данное действие проходило в здании Минкульта, но ни один представитель этого министерства не выступил. Минкульт заплатил за это кино Лунгину 150 миллионов рублей народных денег и получил от Лунгина то, что и заказал (я имею в виду не откат, про который ничего не знаю, а сам фильм). Минкульт был доволен!

Закрытый просмотр фильма Лунгина организовал бывший полковник ФСБ и «афганец», а ныне сенатор от Рязани Морозов, в зале сидело человек двести зрителей, выступило после просмотра человек 20. Но и просто зрители, и практически все выступающие были «афганцами» — участниками тех событий, о которых снят фильм, причём уже тогда они были в основном в высоких чинах и на высоких должностях — вплоть до начальника штаба 40-й армии. Видел Героя, почему-то, России, и практически все зрители были украшены многочисленными орденскими планками.

Вот их выступления, а не фильм, для меня и были примечательны.

Но тема обязывает сказать хоть что-то и о самом фильме. Стандартное кино

Я не имею ни малейшего желания и не смотрю никаких художественных фильмов уже лет 15 (если не больше), поэтому, посмотрев изделие Лунгина, должен сказать, что, на мой взгляд, за эти годы съёмочная техника стала неизмеримо совершеннее, а итоговое «художественное говно» на экране стало ещё говнистее. Честно говоря, я эти два часа просмотра мучился в ожидании, когда же это кино закончится.

В фильме отсутствует внятная завязка, долго было непонятно, кто в этом фильме кто и чего действующие лица в конечном итоге добиваются? Этот фильм не рассказ о каком-то событии, а какое-то бормотание больного человека. Ветераны в зале кипели, показывая, что снятое Лунгиным — это ложь, но даже если бы изображённое в фильме и было правдой, то фильм представлен набором бессвязных эпизодов, начиная от грабежа афганцев солдатами Советской Армии и крайне тупо изображённых боевых действий, до надоевшего полёта орла над горами. Сморишь на эти заезженные штампы с единственной мыслью — ну зачем я сюда пришёл?!

Нет, я понимаю, что Лунгин «поднял бабла» за кино длительностью в два часа, вот оператор и «намотал плёнку» на два часа. Но смотреть-то эту хрень зачем?? Зачем терять два часа своей жизни?

У меня с годами складывается уверенность, что если мальчик после школы был по своей тупости неспособен нигде работать, то он шёл или в журналисты, или в кинорежиссёры, поскольку в этих профессиях можно вполне обойтись и без способности творить.

Поясню. Творчество — это способность ранее неизвестными тебе приёмами достигать полезные людям результаты, которые никто до тебя не достигал, — это высший вариант творчества. Или достигать хотя бы те полезные результаты, которые достигнуты новыми и лично тобой найденными приёмами.

А где творчество в изделиях отечественных гениев кино?

Они же смотрят фильмы распиаренных коллег с Запада, запоминают, что там показывают, и потом повторяют всё это в своих фильмах. Вот, к примеру, посмотрите один за другим фильм Феллини «Восемь с половиной» (если у вас хватит терпения его посмотреть) и фильм Рязанова «Забытая мелодия для флейты», чтобы вы поняли, о чём я написал.

Потом эти режиссёры хвалят друг друга во всяких там «Кинопанорамах» и так становятся «прославленными» и «гениями». А они не то что творить не умеют, но мало что знают и о жизни героев фильма, и о смысле их деятельности и практически ничего не знают о творчестве героев — о том, что и является интересным.

К примеру, все режиссёры знают — чтобы приобрести мировую известность, необходимо снять фильм не о творчестве людей, а либо про евреев, либо про пидорасов, либо про предателей. И с этим у Лунгина полный порядок: хотя среди персонажей в «Братстве» и не обозначены евреи и пидорасы, но зато предателей аж несколько штук.

Кроме того, режиссёры знают, что «зритель любит любовь и „экшн“» — драки. (На самом деле их любят режиссёры из-за примитивности этих штампов и лёгкости их изображения, а уж зритель вынужден смотреть всё это, раз уж заплатил за билет деньги.) И хотя Лунгину трудно было всунуть в это «Братство» любовь, но, само собой, в фильме Лунгина есть и любовь — «узбек» предаёт из-за любви. Разумеется, есть и «экшн». В целом «Братство» Лунгина — это помесь Голливуда и «Мосфильма»: помесь мосфильмовской тупой «философской» зауми с голливудскими «экшнами» и «хэппи эндами».

(Кстати, никто в зале не понял и Лунгин не объяснил, при чём тут братство?? Что это — тонкое издевательство над братством советского и афганского народов?)

Что касается стандартов мирового кино, то все они налицо! К примеру, в начале фильма есть эпизод, в котором пара спецназовцев в чайной Кабула грабит советских же солдат другой части, и тут вмешивается без дела ошивающийся в этом заведении советский лейтенант (что-то вроде «рояля в кустах»), и начинается голливудская драка этого лейтенанта со спецназовцем с приёмами восточных единоборств, поломанной мебелью и прочими атрибутами настоящего «экшна».

Знай наших гениев кино!

Кстати, при просмотре этого «экшна» ветераны Афганской войны и спецназа в зале так плевались во все стороны от идиотизма самой мысли такой драки в Афганистане, что «за кадром» обсуждения этого эпизода остался чисто художественный вопрос — а зачем эта драка вообще нужна была в фильме? Ведь спецназ дальше в фильме вообще никак не засветился, а этот лейтенант в фильме больше не дрался. Что эта драка должна была показать или доказать зрителю?

Ответ прост: ну, а как же Голливуд? Ведь там чуть ли ни в каждом фильме дерутся на кулачках, вот и в гениальном фильме Лунгина имеется драка на кулачках. Не важно, что зритель плюётся, а важно то, что фильм-то у Лунгина получился в стиле «лучших мировых стандартов».

Или, скажем, вначале в фильме появляется журналист-кинооператор, который «с камерой наперевес» ходит в атаки вместе с разведротой, а также ездит на все операции с кагэбистами, всё виденное снимая и снимая на плёнку. Но потом этот журналист вдруг бесследно и без звука исчезает. Я уж не говорю о реальности присутствия журналиста там, где стреляют, но кто это был и кому этот персонаж в фильме потребовался? Орёл над горами — это, по крайней мере, красиво, а мордатый журналист-то на кой чёрт понадобился?

Ведь есть логические правила любого повествования, кстати, кратко описанные Чеховым: «Если в первом акте на стене висит ружьё, то до последнего акта оно должно выстрелить». Зачем в фильме «ружья, которые не стреляют», зачем откровенный «художественный» мусор?

Ответ аж кричит: а как без этого мусора растянуть фильм на два часа?

Разумеется, как настоящий гениальный режиссёр отечественного разлива, Лунгин не понимает, что именно он показывает в фильме (нашим режиссёрам надо знать только, как трахаться и как кушать), и в этом отечественные режиссёры одинаковы как пуговицы на ширинке. Соответственно, передать самое интересное — творчество своих героев (в данном случае — военных) — они просто не способны, как бы ни старались и какое бы количество денег им на съёмки ни выдавали.

К примеру, ветераны в дискуссии ставили Лунгину в пример фильм «Освобождение» режиссёра Озерова — во как надо снимать фильмы о войне! А я помню, как при выходе этой киноэпопеи на экраны мы смеялись над изображёнными в нём танковыми атаками на передний край немцев, в которые танки шли с пушками, жёстко закреплёнными в башнях стволами вверх — «по-походному», а не по-боевому. При этом командир танка командовал наводчику пушки «Огонь!», но наводчика-то в башне не было! И в прицел никто не смотрел, и пушку в цель никто не наводил, между тем все танки стреляли и точно попадали по немцам. Танки едут, пушки бабахают — что зрителю ещё надо? Ни Озеров, ни оператор и приблизительно не соображали, что именно они снимают. Но тоже гении.

Ладно, не об «Освобождении» речь, поскольку у Лунгина всё на порядок глупее.

Вот, скажем, в его «Братстве» человек десять из разведроты на бронетранспортёре едут себе по дороге, мило беседуя на мирные темы, и тут механик-водитель БТР увидел каменную стену афганского населённого пункта и обрадовался. А обрадовавшись, направил БТР на эту стену, проломил её, с брони посыпался этот десяток бойцов, которые дружно и гуськом побежали брать эту деревню, в которой оказалось полно вооружённых и отчаянно стреляющих душманов, но ничего — эти бойцы всех врагов в этом славном бою поубивали и трупы душманов ограбили.

(А ветераны в зале плевались: «Да как так?? Мы же каждую операцию планировали, а тут ни разведки, ни блокировки!!»)

Дебил на дебиле

Интересно, что Лунгин не способен даже представить себе солдата в бою.

У него во время боя в этой деревне прапорщик (как бы командовавший этим боем) под огнём душманов увидел котёл с какой-то варёной душманской фасолью и тут же начал её жрать, да ещё и рядового заставил к нему присоединиться. Но тут прибегает душман-хозяин котла, оголодавший прапор в него стреляет, после чего заставляет солдата этого раненого душмана добить.

«Кино и немцы!»

Надо сказать, что Лунгин этого прапора писал, видимо, с самого себя, так сказать, сделал автопортрет.

Ну вот смотрите: в фильме у Лунгина этот прапор берёт у душманов с близлежащего афганского городка сундук денег, обещая им за этот сундук продать автоматический гранатомёт, но на самом деле, как дальше следует, продавать гранатомёт он и не собирался. Однако после этого прапор не в Союз с деньгами удрал, а смело и безоружно вышел в этот афганский городок, уверенный, что душманы ему эту милую шутку простят. Естественно, там его душманы и повязали.

Если Лунгин эту сцену в фильм поместил, то, понятное дело, нет сомнений, что сам Лунгин в силу своего умственного развития так бы и поступил (взял бы у бандитов деньги, не «ответил за базар» и смело бы попёрся им в пасть), однако гарантирую, что не может быть прапорщика, который бы не понимал, что бандиты такие шутки не прощают. Прапорщики — это не кинорежиссёры, совсем тупым высокое воинское звание прапорщика не присваивают.

И ведь я Лунгина ни в меньшей мере не унижаю. Вот он взял с России 150 миллионов рублей, раздербанил их, на остатки денег смонтировал на два часа говна и ведь не боится приезжать в Россию! Так чего Лунгину в роли этого киношного прапорщика бояться идти в логово душманов?

Ну и душманы в фильме, соответственно, умные, как Лунгин. Вот им нужно угнать к себе взятого в плен нашего сбитого лётчика. В чём проблема? Свяжи ему руки и толкай стволом автомата в спину. Но нет! Душман бьёт лётчика по голове, глушит, взваливает себе на плечи его бесчувственное тело и по горам несёт лётчика в свой аул. А отвести его своим ходом в аул и там оглушить не мог?

Я же говорю — не персонажи, а набор дебилов!

Соответственно, в этом фильме что ни главный герой, то и явный идиот. Вот совсем главный герой — полковник КГБ. Уж чего стоит выдуманная им операция с манекенами — этот не поддающийся объяснению идиотизм, в котором, кроме самого идиотизма замысла, ещё и нет никакой связи между частями идиотизма. К примеру, эти манекены сначала расстреливают на дороге и сжигают, но потом они где-то за кадром восстают из пепла и непонятным образом материализуются у душманов. Кого подобный дебильный бред с манекенами мог восхитить, кроме Лунгина и его коллег?

Но вот этот полковник с подчинёнными едут на секретное задание на «буханке» (УАЗ-452), а водителем у них явный душман. Почему душман?? Почему не свой солдат везёт полковника КГБ на секретное мероприятие? Это вы посадили бы за руль своего солдата, а это полковник КГБ с интеллектом Лунгина! Кому, как ни душману, везти секретного кагэбиста на секретное задание?

Далее этот душман на глухой горной дороге останавливает «буханку», выпрыгивает и удирает. Вот что бы вы сделали в такой ситуации? Уверен, тоже выскочили бы и залегли, приготовившись к бою. Но это вы, а то полковник КГБ со своими подчинёнными и интеллектом Лунгина. Они остались сидеть в «буханке», ожидая, когда же душман-водитель отбежит от машины достаточно далеко, чтобы засада душманов могла прицелиться и безопасно для водителя выстрелить по «буханке» из гранатомёта.

Знаете, после такого фильма на режиссёра нужно смотреть с жалостью.

Ну ладно, это детали. А в чём интрига фильма, о чём зритель должен переживать и сочувствовать героям?

Согласно этому киношедевру, дивизия Советской Армии, то есть 15 тысяч человек, до зубов вооружённых артиллерией, бронетехникой и авиацией, должны возвратиться в СССР, но на дороге, на перевале сидит банда некоего душмана, которая дивизию не выпускает. По идее, даже сама эта дивизия, не говоря о других соединениях армии, одним залпом (одним, Карл!) должна уничтожить эту банду на перевале (вместе с перевалом) и спокойно проехать. Но нет!

Этот доблестный полковник КГБ осуществляет хитрый план — заплатить душману, чтобы тот не стрелял по дивизии, когда она будет проезжать через перевал.

Не смейтесь, фильм об этом.

Ё-моё! Ну ладно, ну этот полковник КГБ тупой, но зачем даже тупому надо было платить душману? — спросите вы. А этот полковник КГБ «устал от крови» и не хочет, чтобы пролилась кровь душманов. Вот не хочет он!

Но ведь когда войска СССР будут выведены из Афганистана, то эти душманы, оставленные полковниками КГБ в живых, реками прольют кровь афганских сторонников СССР. С этой кровью как?

А полковника КГБ эта кровь не волнует! Он кровь врагов спасает! Он же вам не «рыбачка Соня», он полковник КГБ! То есть не офицер, а тупой болтун и дебил до мозга костей. Чистый интеллигент!

Понятное дело, что Минкульт с радостью заплатил Лунгину за съёмки клеветнического фильма, но платил ли Минкульт за дебильность этого фильма? Или свою дебильность Лунгин предоставил Минкульту в качестве бонуса? Так сказать, «два в одном»?

Интересно, что не только сам Лунгин во время предпросмотра и после, но и некоторые ветераны это убогое изделие Лунгина оправдывали тупой сентенцией: «Художник так видит!»

Это идиот имеет право видеть так, как у него получается видеть, — на то он и идиот. А все остальные должны видеть ПРАВИЛЬНО!

Лунгин вам предъявил справку, что он идиот? Нет? Тогда какого чёрта его оправдывать?

Если подлецу-художнику за это заплатили, то да, такой мерзавец может снять фильм тенденциозно — показать проблему только с одной стороны. То есть может показать советских солдат только как грабителей, насильников и алчных воров — ведь и такие в Советской Армии были или могли быть, и для того в Советской Армии служили прокуроры и работали трибуналы. Это понятно.

Но не в комедии, а в серьёзном военном фильме показать вместо солдат дебилов?? Это как понять?

Это может показать только дебил, не соображающий, что дебильно, а что — нет.

Но о фильме достаточно.

А где ваша Родина?

В зале сидели реальные ветераны войны в Афганистане, и они, конечно, соответственно отреагировали на это изделие Лунгина, — это понятно. Поскольку Лунгин изобразил собственно военнослужащих Советской Армии алчными подонками, готовыми убить и ограбить кого угодно, чтобы потом нажраться водки, то сидевшие в зале ветераны войны сильно обиделись на Лунгина. Очень сильно! И в выступлениях доказывали, что ничего подобного в Афганистане не было!

И именно сидевшие в зале ветераны, а не Минкульт или сенатор Морозов, потребовали, чтобы этот фильм Лунгина «положили на полку» и ни в коем случае никому не показывали. Это был исключительно единодушный стон исключительно ветеранов.

От ветеранов выскочил на сцену даже какой-то «юрыст» и стал объяснять, что этот фильм антиконституционный и преступный, поэтому мало его запретить, а надо против Лунгина возбудить уголовное дело, и этот «юрыст» порадовал зал, что он немедленно напишет заявление «кому следует». Этому «юрысту» как-то в голову не пришло, что требование запретить фильм — это цензура, а цензура в России запрещена статьёй 29 Конституции и поэтому является преступлением.

Ну ладно, не о «юрыстах» речь, но тут Лунгин прав — запрет показа фильма — это действительно мракобесие. Это не комплимент Лунгину, а констатация факта, поскольку такие, как он, либералы и есть главные мракобесы, удушающие свободу слова своей массированной брехнёй.

Но меня поразило то, чем мотивировали эти ветераны своё требование запрета фильма Лунгина. Напрашивались обвинения в распространении сведений, не соответствующих действительности, и нанесении этими сведениями морального вреда (статьи 150, 152 ГК РФ). Но ветераны этот путь не выбрали, а тот, что они выбрали, поразил меня!

Они требовали запретить фильм потому, что его показ нанесёт удар по «патриотическому воспитанию молодёжи», а это преступно в то время, когда военнослужащие России в Сирии исполняют свой патриотический долг перед Россией, когда сами эти ветераны-«афганцы» ходят в школы, трясут там медалями и рассказывают детям про свой героизм.

Патриотизм для этих ветеранов в зале был превыше всего! У нас должна быть молодёжь, — утверждали они, — которая бы, как и они, «афганцы», «защищала Родину»!

Вот, так сказать, «официальная» причина требования запрета фильма Лунгина — припадок патриотизма.

Со стороны и слепому было видно, что для этих ветеранов «патриотизм» — это всего лишь такое слово, которым умные могут обманывать дураков, а они, ветераны, не дураки — они умные! Они и Лунгина обманут! И Минкульт!

Ведь на самом деле и дураку было совершенно понятно, что, прикрываясь патриотизмом, эти ветераны всего лишь хотят заставить общество России уважать себя, любимых! И уважать без каких-либо оснований для этого уважения.

Я смотрел на них и шарашился — сидевшие в зале ветераны Афганской войны как-то все враз забыли, что их Родиной был СССР, а не Россия, что именно СССР они давали присягу в армии, что именно в СССР их прославляли так, как они и хотят сегодня. В СССР они были героями.

Ну и что толку было СССР от такого их прославления? Где теперь СССР при таких патриотах, как они?

А ведь сегодня и Россия… уже там. И ещё глубже! И тоже благодаря таким патриотам.

А они балаболят: «Патриотизм! Патриотизм!»

В фильме душман рассказывает, что они, душманы, учились любить Родину на книге Фадеева «Молодая гвардия», что у них даже есть боевая организация, названная так. Вот теперь вопрос к ветеранам Афганской войны: когда мерзавцы разрывали СССР на части вопреки выраженному на референдуме требованию народа сохранить Союз, вы где были? Вы сколько подпольных организаций создали по примеру молодогвардейцев и душманов?

Я знаю ваш ответ: вы дисциплинированные и не получали от начальников команды организовывать подпольные организации, чтобы исполнить присягу и защитить нашу Родину — Советский Союз.

А кто давал вам команды организовывать подпольные банды по грабежу остатков СССР? Ведь стоит набрать в поисковике «воины-интернационалисты», и всплывёт что-нибудь типа: «Общественные организации „афганцев“ стали известны в 1990-е годы, когда в руководстве Российского фонда инвалидов войны в Афганистане (РФИВА) разгорелась затяжная криминальная война. Поводом для неё стали взаимные обвинения в хищении денег и дележе прибыли от налоговых и таможенных льгот на поставку в Россию табака, ликёроводочной продукции, машин и т. д., предоставленных „афганским“ структурам. В результате серии покушений были убиты многие функционеры РФИВА, в том числе его глава Михаил Лиходей. В ноябре 1996 года на Котляковском кладбище, куда соратники пришли помянуть Лиходея, была взорвана закопанная в могилу бомба, в результате чего погибли новый глава РФИВА Сергей Трахиров и ещё 13 человек. Позже следствие установило, что это преступление организовал один из создателей РФИВА — полковник ГРУ Валерий Радчиков, на которого до этого также было совершено несколько покушений. Исполнители взрыва на Котляковском кладбище в 2004–2006 годах были осуждены, а Радчиков погиб в ДТП ещё до суда».

Ишь, как храбро вы, «афганцы», дрались! Но, правда, не за Родину, а за «бабло» и «капусту»!

Это вы, выкормленные и вооружённые до зубов народом СССР, обеспечили народу СССР нынешнюю власть — власть, которая грабит наш народ и деньги народа выдаёт таким мастерам, как Лунгин, для создания таких фильмов, как его «Братство».

И вот когда учтёшь это, то понимаешь, что смастерил Лунгин прекрасный фильм, просто замечательный!

Поскольку за предательство СССР только таких фильмов вы, ветераны, и достойны!

Иллюстрации

Скифский воин в IV в.

Древнерусский всадник в XIII в.

Княжеская дружина в XIV в.

Стрельцы. Рядовой, знаменосец, начальствующие лица.

Гравюра XIX в.

Суворов

Русские офицеры Отечественной войны 1812 г.

Бородинское сражение.

Литография по рисунку К. Верне. 1830-е

Генерал А.П. Ермолов

Атака. Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

Художник А. Каменев

Солдаты русско-японской войны 1904–1905 гг. в походе

Гренадеры русской императорской гвардии. Начало ХХ в.

Офицеры лейб-гвардии Кавалергардского полка. Начало ХХ в.

Штыковая атака в 1-ю мировую войну.

Художник И. Владимиров.

В окопах 1-й мировой войны

Командиры Красной Армии на учениях в Германии.

Начало 1930-х гг.

В казарме красноармейцев. 1931

Комбат. (Младший политрук Алексей Еременко ведет солдат в атаку.) Фото М. Альперта. Июль 1942

Немецкие солдаты сдаются в плен. Сентябрь 1941

Участник боев на Курской дуге — разведчик 325-й Двинской стрелковой дивизии гвардии старший сержант Алексей Фролченко. Фото А. Архипова. Август 1943

Content

Юрий Мухин
«Господа офицеры». Неизвестная история русской армии

Предисловие

Глава 1 Рождение Руси и военного сословия

Арийцы

О культуре народов

Наши арийские прадеды

Рождение славян

Размышления после прочитанного

Скифы и русские

Кто были летописцы?

Готы

Варяги

Свои «братки»

Так не ищут

Понять новгородцев

Хронология Нестора

Месть за князя

Оттолкнёмся ото лжи

Причина лжи

Член городов русских

Глава 2 Дворянские корни

Из варяг в дворяне

Помощь Запада

Узаконенная праздность

Г. Потёмкин

Екатерина II Великая

Из защитников в интеллигенты

Без использования талантов

Глава 3 Прославление недостойных

Кратко об источниках информации

Генерал Беннигсен

Прейсиш-Эйлау

Битва под Аустерлицем: официальная версия

Битва под Аустерлицем: реконструкция

Лживый характер

Кутузов и Жуков

Последующая служба

Стратегия войны 1812 года

Кадры генералов

Немного о тактике того времени

Выбор поля боя и расстановка сил

И грянула битва

Всё пошло не по плану

Оставление Москвы

Грызня внутри армии

После оставления Москвы

Бог знает для чего при армии влачившийся

Непреодолимый ратоборец

Брать на себя!

О национальной гордости интеллигентов-великороссов

Глава 4 Военное сословие в Первой мировой войне

Начальные люди в бою

Маразм военного сословия к концу XIX века

Каратели

Первый подвиг

Гвардейское братство

Участие в войне

Немного о службе и ранениях Макарова

Самые способные кадры

Были и достойные

«Генералы»

«Полковник наш рождён был хватом…»

Главный военный вождь России

Военное дело кадровым военным было не интересно

И война учила плохо

Их служба

Что их увлекало

Стойкость кадровых офицеров

Глава 5 Традиции кадрового офицерства

И паразиты хлынули в РККА

Какой-то «аналитег»

Историки с мокрыми штанами

Кадровые подлецы

Теоретики

Маршал

Ещё теоретик

Стратег

Противник окружений

Изобретатель Тухачевский

На Вислу!

«Блестящий» конец

Полководец поневоле

Оружие и тактика

С.М. Будённый

Ещё вопрос

Офицер: лучший воин или нерадивый слуга?

Глава 6 «А куда Сталин смотрел?»

Честное исполнение долга

Образец для подчинённых

Сдался в плен или попал в плен?

Героизм ценен в бою, а не в плену

А куда Сталин смотрел?

Как при царе

И этого недостаточно!

Считают предательство подвигом

Историки

Самый героический сдающийся

За что??

Неизвестные «Серпилины»

В плен не сдавались!

Послесловие

Дебил на дебиле

А где ваша Родина?

Иллюстрации