Евгений и Людмила Ивины

Откровения секретного агента

Предисловие

В этой книге авторы дают возможность читателю заглянуть за кулисы секретной службы и увидеть то, о чем он только догадывается. В наше время появилось много информации о работе разведки и контрразведки, и у некоторых людей сложилось мнение, что они уже все знают и их ничем нельзя удивить. Авторы не ставили перед собой задачу поразить читателей сенсационной информацией. Здесь нет разработок глубоких разведывательных операций. В романе показана каждодневная трудная работа разведчика, постоянно занятого поисками людей, которые в перспективе могли бы стать нашими агентами, то есть подбором потенциальных кадров для работы на Россию. Поэтому читатель может вместе с героем романа пройти весь его многолетний путь от новичка до зрелого разведчика.

Волей судьбы он оказывается в самых неожиданных местах, подвергается тяжелейшим жизненным испытаниям и лишь благодаря своему опыту, умению правильно ориентироваться в сложной ситуации с честью выходит из казалось бы безвыходного положения.

Роман не является модным конъюнктурным стриптизом, это история жизни рядового разведчика, исполнителя, который был настоящим патриотом, преданным своей Родине. Ценность произведения в том, что среди нас есть подобные люди, но о них мало кто знает, они предельно скромны и не видят ничего выдающегося в своем прошлом. Это была их обычная работа.

Девяностые годы позволили свободно говорить о том, что было за семью печатями. И сразу, наряду с настоящими, появились «герои», которые без зазрения совести, потеряв честь, предавали Родину, сдавались нашим врагам, проваливали своих товарищей по разведке, а попросту — изменяли Родине. Начиная с Гозенко и Огородникова и кончая Голицыным, Носенко, Шевченко, Пеньковским, Гордиевским и Суворовым-Резуном, выплыли на поверхность подонки и теперь изображают из себя дальновидных борцов с режимом, поливая клеветой и Родину, и КГБ, и ГРУ, и тех, кого они предали.

Герой романа тоже имел возможность переметнуться к врагам, но он и мысли такой не допускал, потому что любил свою землю, свою Родину и предан был ей беззаветно.

Надеемся, он станет близок читателям, потому что он такой, как они — простой, общительный и незаметный, а отличается только тем, что выполнял особую работу, пользовался исключительным доверием. Его ценили и в ГРУ, и в КГБ, ему доверяли и его уважали иностранные дипломаты.

В книге использован ряд подлинных фактов, подлинных имен, но все это, благодаря художественному изложению, не может служить сугубо историческим материалом.

Жизненный путь героя пересекается с жизненными путями некоторых персонажей из повести «Диверсанты», поэтому настоящую книгу можно считать продолжением предыдущего детектива.

Контрразведка-1

Они вошли в учебную аудиторию, когда там никого не было: студенты английского факультета после занятий быстренько разбегались по домам. То ли они ненавидели всеобщее бесплатное образование вплоть до высшего и институт посещали ради диплома, то ли дела у них всегда находились поважнее, чем английский язык. Некоторые бегали на литературные встречи и там друг перед другом кичились своим не молдавским, а румынским произношением. Во всяком случае, вечерами я частенько бывал в аудитории один — мне бежать было некуда, я жил в общежитии, а изображать из себя румына не мог, так как и с молдавским языком едва справлялся, что давало повод некоторым, слишком «умным», острить на мой счет. Помню как-то раз я опоздал на молдавский язык, и преподаватель потребовала, чтобы я по-молдавски попросил разрешения присутствовать на занятиях. А где мне было взять такие знания? Одна девушка — она мне понравилась — Рита Яворская, тоненькая, как лозинка, с милой улыбкой и веселыми темными глазами, подсказала мне тихонько: «Еу сынт могар!» И я, здоровая дубина ростом метр восемьдесят пять, широкоплечий, хорошо поставленным голосом произнес: «Еу сынт могар!»

Все, кто был в аудитории, а группа насчитывала целую дюжину — десять девушек и нас двое — мужиков, пришедших с флота, — повалились под столы. Даже молдаванка, постоянно утверждавшая, что она самая настоящая румынка, рухнула на стул и скривила такую веселую рожу, что я понял — Рита сделала мне пакость. Я взглянул на нее: очевидно, в моих глазах был такой упрек, что Рита мгновенно прекратила смеяться. С этого дня она перестала мне нравиться. Хотя, если подумать, чего тут постыдного, что я при всей группе назвал себя ослом? Мало ли людей говорят: «Ну и дурак я! Какой же я дурак! Настоящий осел!» Амбиции? Самолюбие? Но даже когда, спустя с десяток лет, я узнал, что она разбилась на машине, у меня почему-то не возникло горького сожаления: может быть, время, а может быть, жестокий мир, в котором я вращался, притупили мои эмоции, сделали меня жестким и более рациональным. Я руководствовался принципами: «Мертвое — мертвому, живое — живому».

Однако хватит отклонений, тут, можно сказать, судьба моя пришла, а я пустился в воспоминания. Двое мужчин — один молодой и, видать, заносчивый; он как-то свысока глядел на меня и едва заметно ухмылялся тонкими гадючьими губами, как бы говоря про себя: «И вот этого недотепу мы пришли смотреть?» Он был ниже меня ростом, но уже с брюшком — видно, служба шла ему впрок. И костюм на нем был приличный, я о таком мечтал. Собственно, не о таком именно, я мечтал о костюме вообще. У меня до этого времени был тот, что отец привез из Германии, какой-то фашистик не сносил, и он достался мне. Потом пошла морская форма. Я и сейчас, на четвертом курсе, донашивал морскую форму и был уверен, что косном бы мне не повредил. Так этот, с мерзкой улыбкой, глянул на доску, где я написал мелом такую абракадабру из двух длинных слов, что ее можно было принять за шпионский шифр, и стал кривить губы, очевидно пытаясь прочитать эти слова. Он даже издал какой-то булькающий звук и заткнулся, глянув беспомощно на своего спутника.

Второй мужчина мне понравился: он сразу смекнул, в чем тут дело, и, окинув меня добрым взглядом прищуренных глаз, с улыбкой на полноватых губах спросил с ноткой утверждения:

— Кажись, латынь?

Я кивнул и стал смотреть на его немолодое лицо, изборожденное вдоль и поперек глубокими морщинами.

— В чем суть?

— Это окончания пассивной формы глагола.

— Ты из этих окончаний сотворил два немыслимых слова и легко разбиваешь их на части. Так! Оригинально! Не находишь, Иван Дмитрич?

Гадючья улыбка вновь возникла на лице, но он не удостоил старшего товарища ответом.

Мы сидели в аудитории втроем довольно долго, и я млел от внутреннего восторга: они были чекисты, разведчики, и сейчас беседовали со мной на различные темы: то их интересовало мое отношение к року, то к рыбной ловле, то к боксу, выясняли, что я читаю.

Кончилась наша беседа неожиданным предложением. Пожилой, а звали его Глеб Константинович, кто он был по званию, я не знал, но, как мне показалось, состоял начальником над Иваном Дмитриевичем, сказал:

— Вас не привлекает профессия разведчика?

Я от такого предложения потерял дар речи. Это же мечта всех молодых людей! Пробираться во вражескую страну, добывать важные секреты, похищать конструкторов, секретное оружие — Господи! Да чего только не смог бы я сделать! Разведчик! Мне сразу же припомнилось, что я умею классно метать нож, стреляю почти по норме мастера из винтовки, пистолет мне — родной брат. Когда-то восемнадцатилетним парнишкой я жил в Японии на американской воздушной базе — вот где можно было добыть секреты! Жаль, что они тогда никому не были нужны. Да и особист попался порядочный человек: переправил меня на материк, снабдил документами и сказал: «Замри, чтобы ни одна собака не знала, что ты жил без нашего присмотра в Японии — затаскают тебя по допросам и никому ты не докажешь, что сопровождал сюда полковника из спецкомиссии, а он куда-то исчез». Я бы мог на этих допросах рассказать, какое количество и сколько силового кабеля привезли американцы на базу, и сколько мы его с Роем Снайдером спустили японцам, а сколько тушенки, униформы, масла, горючего. Может быть, меня спасло то, что я передал особисту почти двадцать тысяч долларов — деньги, которые я накопил на аферах с военным имуществом США. Он стал добрым и заботливым, как родная маменька: кормил, на машине возил, советскую морскую форму достал. Запугал он меня, конечно, основательно. Да, собственно, и запугивать было нечего, он мне истинную правду сказал; допрашивали бы меня бесконечно и таскали по особым отделам от полка до армии. Может быть, лаже признали за врага народа, за шпиона уж точно, и, чего доброго, шлепнули бы. Так что лучше помолчать о своем туманном японском прошлом.

Выслушав предложение стать разведчиком, я возликовал, что, несомненно, отразилось на моем лице. Меня распирал восторг; мгновенно героические картины пронеслись в моем воспаленном мозгу. Шутка ли, стать настоящим советским разведчиком. Даже гадючья ухмылка Ивана Дмитриевича не показалась мне такой уж мерзкой.

— Вы это серьезно? — выдавил я из себя глупый вопрос, хотя мог бы догадаться, что эти мужики беседуют со мной добрых четыре часа не ради развлечения.

— Вполне! — ответил вдруг Иван Дмитриевич. — Снабдим легендой, подучим слежке, тайнописи, как уходить из-под наблюдения, организовывать тайники, делать контейнеры — и ты готов, — тут уже он открывал свой поганый рот настолько, что я мог увидеть, какие у него спереди целые зубы, а какие гнилые. Он вывалил на меня сведения о тайниках, слежке, крыше — мне не все было понятно, — и я даже заподозрил, что он надо мной издевается.

— Это ему рано, — прервал коллегу Глеб Константинович, и тот замер на полуслове, хотя и сказанного было достаточно, чтобы меня ошарашить. — Кстати, откуда у вас американское произношение? Вы, случайно, не общались с американцами?

— Я много слушал радио, и у меня хорошо развита техника подражания. Мне нравится такой свободный, вальяжный стиль произношения, присущий настоящим мужчинам.

— Да, да, мне говорила Елена Николаевна. Она очень довольна вашими знаниями языка, но никак не может переделать ваш английский стиль. Очень хорошо, что у вас стабильное произношение.

— Я даже не пытаюсь его ломать. — Мне очень хотелось понравиться этим чекистам. Я боялся, что они разочаруются во мне, и тогда не быть мне разведчиком.

— О нашей встрече и беседе никто не должен знать, — закончил разговор Глеб Константинович. — С сегодняшнего дня привыкайте вести себя как разведчик: скрывать, изучать, анализировать и, главное, НЕ БОЛТАТЬ! Разведчик жив лишь до тех пор, пока он молчит о себе и своих делах.

Мы расстались. Иван Дмитриевич привычно ухмыльнулся мне на прощание, пожал руку — она у него оказалась на удивление сильной и костлявой. Я остался один в аудитории. Все эти окончания глаголов, местоимений мертвого языка неожиданно исчезли, умерли, как и сам язык. В сознании засело только одно — я приобщен к когорте лучших, когорте защитников Родины, мне доверят обеспечивать ее безопасность…

* * *

Не хочу вспоминать, какой у меня был год после той знаменитой встречи с чекистами. Я выполнял свое первое поручение — учился, не вылезал из института по десять часов. В общежитие и в институт ходил пешком около пяти километров, и все это время, пока шел, говорил по-английски, составляя целые рассказы и описывая в подробностях, что видел в определенный час. Я заучивал целые страницы оригинальных текстов. Мне нравилось отыскивать диалоги, выучивать их и иногда говорить языком героев. Елену Николаевну нельзя было провести: когда я по ее заданию беседовал с нашими девочками, она загадочно улыбалась и бросала короткие реплики: «Голсуорси, Теккерей, Шекспир, Бернард Шоу», — а потом предлагала: «Опиши-ка нам портрет Наташи Маноли».

И я начинал говорить о ее глазах, волосах, губах и добавлял из какого-нибудь произведения, что для меня было бы наивысшим наслаждением прижаться к ее губам. Елена Николаевна тихо смеялась, а Наташа лишь глупо улыбалась — ей было не под силу понять те фразы и выражения, которые я почерпнул из английской классики и сыпал на ее голову.

Госэкзамены повисли надо мной как домоклов меч: не боялся сдачи языков, тут я как рыба в воде. А вот языкознание — эта придуманная Н. Я. Марром формула возникновения языка от каких-то «соль, рожь, огонь» и т. д., которые потом якобы развились в язык, — было полной чушью. Я пытался добросовестно проштудировать «Советское языкознание», но у меня не доставало никаких сил привести весь марровский бред к логическим рассуждениям. Не лучше обстояло дело и с марксистско-ленинской философией.

Я начинал думать о себе лестно. Возможно, я кретин, лишенный научного логического мышления. Там, где Ленин спорит с Богдановым и Михайловым, я еще врубался, но я злился на Гегеля: он такой умный, а твердит глупость, что ничто не существует вне нашего сознания. Но я хорошо воспринимал теорию «отрицания отрицания» — мне было понятно, что старое отмирает или, говоря философским языком, отрицается, а новое зарождается внутри старого и отрицает старое. В природе все это так и есть: старое отмирает, а новое весной нарождается. Но вот когда эту идею Фейербах потащил на общество: внутри старого общества зарождается новое и это новое отрицает старое, — я стал в тупик. Из капитализма родится социализм путем противоречий и взрыва, а из коммунизма что? Значит, конец теории отрицания отрицания применимо к обществу? Вот бы спросить об этом профессора Бугу — как он выкрутится. Нет, я эти дурацкие вопросы не задам ни профессору, ни академику — из партии исключат за сомнения. А меня только что приняли — так надо было для моего будущего. Какой же я разведчик без коммунистической партии? Когда меня принимали в райкоме, так одна старая комсомолка двадцатых годов, чуть ли не делегат Третьего съезда комсомола, где Ленин дал всем ценный наказ: «Учиться, учиться и учиться!», просто допекла меня идиотскими вопросами. «Почему решил вступить в партию?» — «Хочу активно участвовать в строительстве коммунизма!» — «А без партии не будешь участвовать?» — «Буду, но хочу в первых рядах строителей!» — «Почему тогда раньше не вступал в партию?» — «Не был достаточно сознательным». — «А когда же ты стал сознательным?» Ну, ведьма! Кого хочешь доконает! Ее и в партийной комиссии, наверно, держат потому, что она Ленина видела. «А вам сколько лет было, когда вы стали сознательной и вступили в партию?» — не удержался я и вызвал ее ярость себе на голову. Мне показалось, что ее седой крысиный хвостик поднялся дыбом. «Как ты смеешь меня допрашивать? — взвизгнула она. — Гнать таких надо! Близко к партии не подпускать! Он опозорит честь и совесть партии!»

Это была катастрофа, провал, разведка стала призрачной мечтой. Но председатель партийной комиссии, видимо, хорошо знал старую комсомолочку, и я подозреваю, что мои шефы из КГБ подстраховали мой прием в партию. Приняли при одном воздержавшемся. Сам секретарь райкома поздравил меня. Поэтому спрашивать профессора, что же будет после коммунизма, я не рискнул.

Одним словом, перед экзаменом взял я чужие шпаргалки, набил ими карманы, вложил в рукав перечень вопросов и пошел, как Матросов на амбразуру с пулеметом. Как правило, комиссия на госэкзаменах старается не замечать, когда мы бессовестно переписываем шпаргалки на чистые экзаменационные листы. Нам крупно повезло, что на госэкзаменах не присутствовала какая-нибудь старая комсомолка или секретарь парткома — классический дуб и тупица, но при высокой партийной должности. В общем, сдал я этот экзамен и даже сумел без запинки дать определение «научному коммунизму». И именно в тот день, когда я получил наконец свой желанный темно-синий, а не красный, диплом, в коридоре меня поджидала моя судьба — Иван Дмитриевич.

— Поздравляю! — сказал он со своей гадючьей ухмылкой и протянул мне свою жилистую ладонь. — Слушал за дверью, как ты с марксизмом управлялся. Восхищен! Неужели ты все это так хорошо выучил?

— Уж не думаете ли вы, что я до такой степени обнаглел, что на госэкзамены пришел со шпаргалкой? — парировал я и таким образом впервые солгал КГБ.

— Слышал, ты женился? — проявил он свою профессиональную информированность.

— Да, был такой грех! — засмеялся я, понимая, что и этот вопрос мне задан неспроста.

— Пойдем где-нибудь пообедаем, — предложил он и, не дожидаясь моего согласия, пошел вперед.

Заказывал Иван Дмитриевич довольно щедро. Я мысленно прикинул, что обед нам обойдется примерно в две моих стипендии. Чекист был словоохотлив, чему-то радовался, настроение было явно превосходным, и хотя подчеркнул, что радуется моим успехам и окончанию учебы, я ему не поверил. Он врал, это я определил по каким-то неуловимым признакам в его поведении. Может быть, во мне уже проснулся инстинкт разведчика? Эта мысль наполнила меня гордостью и придала уверенности. Наивный червяк!

— А почему нет Глеба Константиновича? — спросил я без всякой задней мысли.

— А зачем он тебе? Что, со мной неинтересно? Он старый отживший сапог, — коньяк явно шибанул ему в голову. — Сейчас наше время, время молодых: мое, твое, и нечего им путаться у нас под ногами и учить нас, более способных и талантливых. Он опыт передавал! — с презрением произнес Иван Дмитриевич. — Какой опыт? Во время войны работал в тылу у немцев, брал языка, добывал оперативную информацию. Но ведь этот опыт сейчас никому не нужен.

От пятой рюмки коньяка чекист соскочил с рельсов, он стал громко говорить, бахвалиться. Благо в ресторане народу почти не было, так, одиночки, да официантки сидели кружком за одним столом и делились своими заботами, не обращая внимания на двух молодых людей, которые слегка подвыпили.

— Я тебя нашел, ты мой актив, — продолжал плести Иван Дмитриевич. — Руководство одобрило работу с тобой. Ты теперь будешь со мной на связи, будешь выполнять мои указания. Я буду отвечать за твою подготовку. Хотим сделать из тебя нелегала.

— Кого? — не понял я и все же почувствовал, что мое будущее обретает определенность.

— Чего не понять? — пьяно возразил чекист. — Пойдешь за кордон с чужим паспортом, будешь иметь легенду, осядешь, законсервируем тебя на годик, а потом наладишь поток информации…

Из его пьяной болтовни я все же уловил главное — мою судьбу определили. Если честно, то я плохо представлял всю механику превращения меня из легала в нелегала. Возможно, мне придется тайно переходить границу или, как я слышал выражение, «просачиваться» на чужую территорию. Как я это сделаю — не имел ни малейшего представления.

— Жена пойдет с тобой? — неожиданно задал он сложный для меня вопрос. Эта мысль мелькала у меня уже несколько раз за вечер, но ответа я не находил, и поэтому просто отгонял ее, полагая, что эта проблема сама собой должна разрешиться. Я боялся высказать Ивану Дмитриевичу свои сомнения по поводу жены, потому что опасался его негативной реакции. Ведь при первой нашей встрече мне рекомендовали жениться на хорошем надежном товарище, который будет другом и помощником в трудной и сложной жизни советского разведчика. Я женился. Таня была мне хорошим другом в жизни, но вот будет ли она хорошим помощником разведчика, захочет ли разделить опасности, подстерегающие там, за кордоном? Откровенно сказать, я на это надеялся. Мне казалось, что Таня такая же патриотка, как и я, и будет мне признательна за принятое решение. А потом возникли сомнения: ведь я хочу предложить жене не поездку в Сочи и не совместное развлечение, а работу с риском для жизни. Да, если честно, то с риском для жизни. Мой японский опыт здесь ровным счетом ничего не стоил, да и заикаться об этом я не собирался, иначе КГБ может отвернуться от меня. Я так свыкся с мыслью, что буду разведчиком, что провал этой надежды стал бы для меня большой потерей в жизни. И все же я сказал правду своему шефу — так я стал мысленно называть Ивана Дмитриевича:

— Не знаю! Говорить ей я не имею права, вы запретили кому-либо сообщать, а намеков она не понимает. Но она верный товарищ и патриотка.

— Годится! — изрек мой шеф и громко икнул. — Я буду сам с ней беседовать. Теперь я ответственен и за нее. Я ваш шеф!

Я видел, как он напыжился, изображая большого босса, хлопнул меня покровительственно по плечу, икнул еще раз, и мне показалось, что сейчас он изречет что-нибудь вроде: «Дети мои, я с вами!» Но он коротко бросил:

— Едем к твоей жене! Сейчас я ее обращу!

— Ее нет в этом городе, она в Белгород-Днестровском.

— Тем лучше! Твоя дальнейшая судьба перемещается туда. Поедешь в Белгород-Днестровский, поступишь на работу в автобазу слесарем, займешься изучением автомобилей. Это тебе задание. Сейчас дам тебе денег, их хватит, пока не устроишься на работу. — Он вытащил из кармана три сторублевки и протянул их мне. Потом достал пол-листа писчей бумаги, ручку и сказал: — Пиши! Я, агент КГБ Роджер — это будет твоя кличка, — получил пятьсот рублей. Числа не надо, лишь подпись.

Я написал все безропотно и без сомнений — значит, так принято в КГБ. В конце концов, деньги взял, надо и расписаться. «Роджер» так «Роджер» — мне даже нравится такая кличка «Роджер»!

Наверно, и правильно, что не указывается фамилия, ведь это финансовый документ, он пойдет не через одни руки, и многие будут знать, что деньги получил от КГБ некий Анатолий Головин. Так можно меня на корню провалить.

Шеф сунул мою расписку в карман, потом вытащил ее, развернул, долго держал перед глазами. «Хорошо набрался, — подумал я, — если уже и прочитать не может». Но Иван Дмитриевич поднял на меня свои затуманенные глаза. «Как у коровы — мутные», — подумал я совсем некстати.

— Так не пойдет. Сумму надо писать буквами. — И сунул мне еще половинку листа бумаги. — Пиши то же самое, только пятьсот — не цифрой.

Я быстро написал, а сам думал: «Почему же пятьсот, когда дал мне всего триста. Может, ошибся и надо ему напомнить? Вдруг обидится, он же чекист, и ему ошибаться не положено. А тут какой-то салажонок его уличает. Черт с ними, с двумястами рублями, дело важнее денег, как любил выражаться мой дядька Гриша. Когда-то он был красным партизаном и уж лучше меня разбирался, что важней: деньги или дело». Я свернул расписку и протянул ему.

— Давайте я ту уничтожу, — попросил я невинно и без всякой задней мысли. Но шеф снова уставился в расписку, а я подумал: «Опять что-нибудь не так», — и действительно — он сунул ее в карман и сказал с легким раздражением:

— Надо же было написать и цифры, и буквы, так всегда пишется. — Это он произнес медленно, но четко, как будто вдалбливал мне в голову, чтобы я понял наконец, что я — тупой идиот, с которым работать и работать.

Третью расписку с буквами и цифрами Иван Дмитриевич спрятал в карман и назидательно изрек:

— Единственный, кому я доверяю уничтожение таких документов, — это я сам. Запомни, я сам уничтожаю на огне.

После этого шеф вылил из бутылки остатки коньяка в свой фужер, выпил, закусывать не стал, но ответил на мои мысленные вопросы, чем очень меня удивил. Я ведь ни единым словом или жестом не дал понять, что мне интересно, почему расписка на пятьсот рублей, а денег получил только триста.

— У нас такая работа, что приходится тратить собственные деньги, и мне их никто не возвращает. Тебе будут, а мне нет! Вот сейчас ресторан — это мои затраты, поэтому ты и написал расписку на пятьсот. Такие вещи в нашей системе — обычное дело, руководство об этом знает. Я вот купил к дню рождения своему начальнику часы — он ведь знает, откуда деньги. Он своему начальнику подарок к дню рождения сделал, думаешь, из своей зарплаты? Не мной это заведено. Я думаю, и ты доволен. Мы всегда должны быть друг другом довольны, тогда тебе будет хорошо… — закончил он многозначительно, что я истолковал по-своему: давай будем сообща тянуть у КГБ, и тогда твоя карьера обеспечена. А что я? Могу что-то изменить, если у них так заведено по всей иерархической лестнице? Мне нужно думать о себе, о своей карьере разведчика, а не считать сотни, которые чекисты вытащат из кармана своего родного Комитета. Не обеднеет!

— Да, не обеднеет! — неожиданно прочитал шеф мои мысли и протянул мне руку. — Будем дружить? — Он приподнялся, уцепился за мою шею и слюняво поцеловал. Гадючья улыбка расползлась по всей его пьяной самодовольной роже, но теперь она казалась уже не такой мерзкой, я крепко стиснул его ладонь и коротко ответил с выражением:

— Будем дружить!

* * *

Белгород-Днестровский, этот сонный городок близ Одессы, отличался лишь величественной аккерманской крепостью. Сам городок раньше именовался по-турецки «Аккерман». Нынче он оживлялся постоянным притоком туристов, которые лазили по древним стенам крепости, заползали, как тараканы, во все щели, надеясь что-нибудь обнаружить и прихватить в качестве сувенира. Однако, кроме камней, там ничего не было, а старожилы дурачили туристов рассказами, как один офицер приехал сюда с миноискателем и нашел тайник. У туристов не было миноискателя, и они довольствовались тем, что местный фотограф делал их снимки внутри крепости и на крепостной стене, ставя на передний план желающих запечатлеть на долгую память посещение такой знаменитой крепости. Всякому было лестно иметь фото и потом блистать своей эрудицией, что он был на крепостных стенах, где снимался фильм «Адмирал Ушаков». Чего греха таить, я и сам полазил по этим стенам. Гидом у меня была Татьяна, которая знала всю историю Аккермана и увлекательно рассказывала обо всем, с чем соприкасался мой любопытствующий взор.

В одно из таких посещений крепости я сказал Татьяне:

— Хочу пожить в Белгород-Днестровском с полгода. — Такой срок мне установил мой шеф, считая, что я за это время достаточно освою автомобиль, работая слесарем на автобазе.

Татьяну мое желание обрадовало: ей самой не хотелось уезжать из собственного дома. Здесь она уже работала в школе, преподавала английский язык в десятых классах. Начинать где-то с нуля — ее несколько страшило.

— Здесь трудно с работой, — лишь заметила она, взглянув на меня своими большими карими глазами, в которых отразилась едва заметная тревога.

— Меня не страшит любая работа: хоть слесарем на автобазе, лишь бы платили хорошо, а там посмотрим.

— Почему слесарем? — удивилась она. — Это же грязная работа. Можно попробовать в школьной библиотеке, в какой-нибудь конторе, наконец, на паромной переправе.

Однако вышло по-моему, я как в воду глядел, когда говорил об автобазе: только там и было для меня свободное место слесаря-сборщика.

И пошла грязная работа, но я делал ее с удовольствием. За пару недель я перечитал кое-что по теории автомобиля и сразу стал на голову выше своих коллег. Все знали, что у меня высшее образование, но я мотивировал свою работу слесарем тем, что — семья, жить надо. Конечно, слесарь всегда имел какую-то халтуру: надо быстро сделать что-то — шоферы всегда платили. Поэтому пятерку, десятку в день я подрабатывал.

Дважды приезжал мой шеф, уважаемый Иван Дмитриевич, привозил деньги, заставлял писать по две расписки. Второй раз он заявился прямо на автобазу и увидел меня во всей красе: грязные руки, грязный, засаленный комбинезон и я злой как черт — один водитель запорол двигатель и пытался свалить на меня, что я плохо его перебрал. Но я доказал, что он не долил масла в двигатель и сплавил подшипники.

Мы вышли в курилку, шеф подстелил газету на скамейку, чтобы не испачкать свой светлый плащ, сел и спросил:

— Ну, как?

— Да так, — ответил я, еще не успев остыть. — Каждый норовит на тебе в рай въехать! Рабочий класс!

— Учись владеть собой и строить свои взаимоотношения со всякими людьми и без мата, даже если тебя и обложат трехэтажным. Не забывай, где тебе придется работать, там у людей другие отношения. Там и пролетарии другие, со своей психологией.

— А мне кажется, люди везде одинаковые со своими эмоциями.

— Ты прав! Но ты особый человек, ты разведчик и должен быть без эмоций. Держи всегда на лице улыбку. Даже если при тебе будут увечить ребенка, ты не должен никак реагировать на это.

— Тогда вы напрасно на меня сделали ставку. Я другой человек, я улыбаться не могу и ребенка калечить не позволю, — зло ответил я, потому что в меня вселился бес и остановиться я не мог.

— Ну, хорошо, хорошо! Пусть так и будет, это я образно выразился. Но ты должен владеть собой, от этого будет зависеть твое благополучие и даже, может быть, жизнь. — Шеф помолчал, о чем-то размышляя, прикрыл глаза, демонстрируя, как он глубоко задумался над важнейшей проблемой, а точнее моей дальнейшей судьбой, и, наконец, изрек:

— Пора заканчивать с автобазой и вообще с Белгород-Днестровским. Переходим на второй этап обучения. Переезжай в Кишинев, будешь служить в наружке.

Я сделал вид, что знаю, что такое наружка, и для меня этот термин не новость. Но босс поглядел на меня внимательно и опять, словно прочитав мои мысли, пояснил:

— Служба наружного наблюдения. Выслеживать подозреваемых, устанавливать их связи — это и есть наружка. Вот там будет для тебя хорошая школа разведки. Посмотришь, какие приемы используют антисоветчики, вражеские агенты, чтобы избавиться от слежки. Надо быть очень внимательным, следить, чтобы ни одна деталь не ускользнула от твоего внимания. — Он минут двадцать еще говорил о том, как хитро ведут себя не только шпионы, но и всякие йеговисты, пятидесятники, адвентисты седьмого дня, оуновцы, бендеровцы, израильские агенты. Послушав его, я, грешным делом, подумал, что Молдавия стала настоящим рассадником врагов советской власти и работы там невпроворот. Но Иван Дмитриевич не стал распространяться о вражеских характеристиках, он лишь пояснил, чем, собственно, и заключил мой инструктаж: — В «семерке», так называется служба наружного наблюдения, — счел он необходимым еще раз расшифровать, — есть толковые ребята. Ты прислушивайся, о чем они говорят, учись у них, и пополнишь свои знания.

Он отвалил мне триста рублей в обмен на расписку о пятистах, но уже без всяких разъяснений — это стало у нас традицией. Роджер не роптал, хотя меня взяло зло, что фактически он забирает не у КГБ деньги, а лично у меня. Ведь это меня финансирует госбезопасность, а шеф нагло отнимает двести рублей. Они бы нам очень пригодились: за двести рублей мы бы купили Татьяне хорошее пальто и сапоги, а он…

В Кишинев я приехал один с тайным ликованием в душе, что я уже разведчик. Удручало лишь то, что никто об этом не знает, а так хотелось эдак небрежно кому-нибудь сказать: «Между прочим, у нас в разведке…»

В тихой улочке за высоким деревянным забором, откуда поднимались кроны фруктовых деревьев, стоял домик, по внешнему виду напоминавший прибалтийскую архитектуру с крутым скатом крыши, верандой, большими окнами, ухоженным двориком с бетонированной дорожкой и аккуратными сарайчиками. Мне там сразу понравилось, а когда вышла хозяйка, стало совсем приятно: лет тридцати пяти, голубоглазая блондинка средней упитанности и с большой грудью была просто под стать этому жилищу: приятная и ухоженная — маникюр, помада, прическа, свежая кофта и юбка. Звали ее Августа, и это имя, как нельзя лучше, шло ко всему ее облику. Даже нельзя было представить, что у нее другое имя, например, Маруся, Тамара, Галя, только Августа. Позже я узнал, что она из Кохтла-Ярве и там познакомилась со своим мужем. Он был старше ее лет на двадцать пять, и она то ли по привычке, то ли из большого уважения и благодарности, что он на ней женился, звала его по имени и отчеству — Николай Николаевич.

Вечером мы отмечали мою «прописку» — как положено, выпивали по случаю моего новоселья. Николай Николаевич был явно рад, что появился такой прекрасный повод выпить. Из своих, видимо, постоянных запасов он извлек бутылку водки и бутылку молдавского коньяка КВ. Пил он здорово: мы с Августой по рюмке, а он сразу стакан, потом еще стакан, а когда попытался налить еще, Августа решительно отняла у него бутылку и тихо сказала:

— Николай Николаевич, на сегодня все! И пойдем в кроватку. — Это предложение ее было как нельзя кстати, хозяина стало развозить, он на глазах превращался в беспомощного пьяного забулдыгу. Августа подхватила его под мышки и коротко бросила: — Помоги!

Мы вдвоем перетащили хозяина в спальню, с трудом раздели. Он мычал, что-то бормотал, я только одну фразу смог разобрать из этого бессвязного пьяного бреда: «Ты скажешь все, сволочь!» Что означала эта фраза, кому она предназначалась, я не понял, да и не особенно хотел вникать. Меня больше волновало и возбуждало присутствие Августы, ее роскошная грудь. Она, по-видимому, догадывалась, что волнует меня, поэтому поглядывала откровенно ласково, и в ее глазах я читал больше, чем могли бы сказать простые слова. Мы сели снова за стол, я налил ей коньяку, мы выпили, я еще раз налил с тайной мыслью подпоить женщину, так как был уже не в силах сопротивляться вспыхнувшему во мне желанию.

Неожиданно она положила ладонь на мою руку и погладила, от ее прикосновения меня пронзил ток. Я обнял ее и стал исступленно целовать ее мягкие полноватые губы. Она вдруг оторвалась от меня и прошептала:

— Иди к себе, я приду…

И пришла, совершенно нагая, освещенная слабым светом луны, мягко, как кошка, ступая по ковру, приблизилась к кровати, которая была узкой для нас двоих. Как мы оказались на полу, я не помню, знаю лишь, что это были часы блаженного наслаждения.

Я не был невинным мальчиком, но все мои встречи с женщинами сводились к одному: мы стремились удовлетворить свои желания и легко расставались либо навсегда, либо до следующей вспышки желания.

С Августой было совсем по-другому: она умела поддержать вспыхнувшую страсть даже тогда, когда мы лежали умиротворенные, расслабленные, успокоенные. Я и прежде слышал, что есть опытные женщины в сексе. Для меня это был пустой звук, и только в эту ночь я понял, что такое «опытная женщина».

Конечно, я утрирую, Августа была молодой, обаятельной женщиной, но очень темпераментной. Ее можно было понять: она, видимо, изголодалась по мужчине, а может быть, и вообще голодала, потому что супруг, кроме выпивки, уже ничего не желал, да и разница в четверть века сказалась.

Утром за завтраком мы встретились как ни в чем не бывало. Августа выглядела веселой, загадочная улыбка не сходила с ее губ. Она поглядывала на меня, и я видел, как блестели ее глаза. Она была счастливой, красивой и ласковой. Завтракали мы вдвоем, Николай Николаевич не смог подняться. Но нас это и не тревожило, мы эгоистично предавались своим эмоциям. В коридоре она прижалась ко мне всем телом, и легкая дрожь выдавала крайнее возбуждение. Мы уже было направились в мою комнату, но стук в дверь остановил нас. Явился мой шеф, я быстро скрылся в комнате, не желая, чтобы он заметил мое состояние и догадался о его причине.

Сквозь дверь я слышал, как Иван Дмитриевич поприветствовал хозяйку, сказал ей комплимент по поводу ее внешности, поинтересовался здоровьем Николая Николаевича, и только после этого я вышел из комнаты, уже погасив свое возбуждение.

Он приехал на «Москвиче», сиденья были застелены коврами, вся машина сверкала, и ехать в ней было приятно.

— Как хозяева? — спросил шеф, не поворачивая ко мне головы. — Понравились? Это наша конспиративная квартира. Будешь жить пока здесь. Приедет жена, дадим вам другое жилье.

Он спрашивал, не дожидаясь ответа, говорил, очевидно, спешил показать, какой он благодетель и ему совсем не важно, что я думаю о хозяевах. Самодовольство просто выпирало у него через край.

— Едем на конспиративную базу, где размещается наружка. Там будет твое рабочее место. О своем будущем — ни гу-гу! Направили в наружку, и все. Никаких близких отношений с сотрудниками «семерки» — я имею в виду хождение по гостям.

Он остановил машину в переулке, и дальше мы пошли пешком. Пару раз он оглянулся, возле зеленых ворот в арке остановился, еще раз посмотрел по сторонам и нажал едва заметную в стене кнопку. Тут же калитка открылась, и мы вошли в обширный двор, где стояли три легковые автомашины. Еще одна виднелась в открытом гараже, а двери двух гаражей были закрыты. Ничем не примечательный мужчина лет пятидесяти, узнав Ивана Дмитриевича, кивнул ему головой и молча повел нас к высокому кирпичному крыльцу с перилами. Там нас встретил другой такой же бесцветный и неприметный мужик в телогрейке. Оглядев с ног до головы лишь одного меня, из чего я сделал вывод, что мой шеф здесь частый гость, он отступил в сторону, давая нам возможность пройти. Мы вошли в небольшой зал, где пять или шесть человек одевались в самую разнообразную одежду простолюдинов. В конце зала мы вошли в небольшую комнату, где за столом сидел грузный мужчина в костюме с галстуком, коротко стриженный, с острым взглядом глубоко посаженных глаз. При виде нас он улыбнулся, встал из-за стола, протягивая Ивану Дмитриевичу руку.

— Давно не виделись, Ваня! Даже не позвонишь! — упрекнул он шефа, обнажив редкие и желтые от курения зубы. Улыбка не смягчила черт его лица, оно оставалось жестким и неприветливым. Улыбку он тут же погасил и вонзил свой острый, тяжелый взгляд в моего шефа.

— Дела, брат, дела, Аркадий! Волка ноги кормят. Давай как-нибудь встретимся, потолкуем о том о сем. Повод есть, у тебя большая звезда. Майор — это что-то значит!

Они говорили и словно меня не замечали. Оба сели к столу, а я продолжал стоять как истукан, прислушивался к их разговору и пытался понять, кто они, их отношения, что их связывает. Наконец они закончили беседу и Иван Дмитриевич сказал:

— Аркадий, подучи этого парня всему, что знаешь сам. Это очень важно! Москва интересуется, ты понял? — многозначительно подчеркнул мой шеф.

— Иван, я все понял еще тогда, когда мне сказали, что надо взять парня на службу. Если не дурак, то научится, ребята у меня виртуозы. Приехал один американец — по отрыву от слежки высший класс: в Киеве ушел, в Одессе всю наружку раскидал, а наших привел на связь и к тайнику. Так что не волнуйся. Лишь бы была охота. А не будет — завалится!

Прикрепили меня стажером к одному парню: десять лет наружки за плечами на Сахалине, во Владивостоке, стажировался в Москве. Звали его Игорь Ильин. Что мне в нем понравилось сразу — он не корчил из себя аса, принял меня дружелюбно, показал, какая у «семерки» экипировка, как ею пользоваться.

Не прошло месяца, как я уже самостоятельно водил объект по Кишиневу, снимал его скрытой камерой через пуговицу пиджака, секретно переговаривался с коллегами по тайной рации, научился быстро и ловко переодеваться, как артист за кулисами: то на мне черный пиджак, выверну наизнанку — он уже серый, то кепка темно-синяя, а через две секунды — светлая, шапку-кушму (такая каракулевая высокая шапка, как папаха у полковника) мгновенно «перелицевал» из черного в серый цвет. На ходу мог приклеить себе усы, бороду, прикрыть глаза очками и темными, и светлыми.

Тут маскировка, слежка, а дома каждый день страстная любовь. Я даже начал забывать Татьяну. И немудрено: даже когда приходил со смены в три-четыре утра, Августа появлялась в моей комнате. Какой уж тут сон, она распаляла мою страсть и плоть.

Она была изобретательна и не повторялась, чтобы каждый раз я чувствовал себя с ней как в первый раз, по-новому…

Однажды нам спустили задание на антисоветчика и показали ориентировку-фото. К своему удивлению, я узнал в нем Борьку Данилина, мы когда-то учились вместе в институте, но в разных группах. Сейчас он преподавал английский язык в медицинском институте. Я не мог себе представить дылду антисоветчиком. Но враг, он на то и враг, чтобы умело маскироваться под честного советского человека. Сначала я хотел сказать майору, что знаю этот объект, но в последний момент передумал. Мне было просто интересно посмотреть Борьку в личине антисоветчика. Из ориентировки выяснилось, что он не просто антисоветчик, но и склонен к террору. Агент донес: Боря вынашивает идею, что всю верхушку надо шлепнуть, тогда наступит порядок. Правда, агент был опытным иудой — за двести рублей подкорректировал Борино высказывание, что надо уничтожить верхушку института, чтобы навести порядок в общежитии. Но антисоветчик есть антисоветчик, если даже он заявляет, что надо шлепнуть управдома за то, что нет воды в общежитии. Сегодня управдома, а завтра Бог знает кого, может быть, самого…

Борька был импульсивный тип, он мог спокойно идти по улице, потом вдруг рвануть вперед и целый квартал бежать во всю прыть, заставляя наружку изобретать фокусы, как не потерять объект. А еще Борька гонялся за троллейбусом, заскочит внутрь и смотрит в заднее стекло. По мнению асов наружки, этот сукин сын искал за собой слежку и пытался оторваться. Правда, было и так: пробежит Борька пару кварталов, мы за ним в машине, а он сядет на скамейку и читает газету. Борька Данилин много попил крови из «семерки». За ним смену назначали в шесть человек и две автомашины. Для меня осталось тайной, почему он так себя вел. Я помню, его выкрутасы начались еще во время учебы в институте. Никакого наружного наблюдения за ним не было, и никаким антисоветчиком он не был. В институте славился своей демагогией. Я помню, он и раньше заявлял, что надо кого-то шлепнуть, посадить, сослать, готов сам кого-нибудь удавить. Все относились к его болтовне как к простому трепу и не больше. А вот Иуда — агент за двести рублей придал болтовне Борьки определенную целенаправленность, высветил его политическое лицо и превратил в наш объект по кличке Шустрый. Однажды он основательно достал нашу «семерку», и Аркадий предложил на праздник Первое мая до обеда изолировать его, потому что он собирался на демонстрацию и должен был нести плакат «Да здравствует Первое мая!» Колонне предстояло пройти прямо возле трибуны, а там вожди партии, члены правительства, и вдруг — Борька с плакатом… В общем, утром перед демонстрацией его и еще пятерых ребят задержала милиция, ребят за дело, они скандал учинили специально, а Борька рядом стоял. Забрали всех, потом Борьку в милиции обыскали и нашли в кармане трубку. Он не курил, но носил ее. «Зачем ты ее носишь?» — допытывались в милиции, чтобы хоть к чему-то придраться и подержать «террориста» подольше. В принципе дело Борьки оказалось ерундой, пшиком: сделали у него дома секретный обыск, где кроме старого армейского румынского кинжала ничего не нашли, и решили снять с него наблюдение до какого-нибудь важного события, например, визита Генерального секретаря ЦК КПСС в Молдавию или другой ответственной шишки рангом пониже.

Много хлопот нам доставил первый секретарь посольства Израиля: привез большой кофр и прямо с вокзала двинул в синагогу — там шла служба. Агентура донесла, что дипломат передал раввину пачки брошюр — сионисты из-за кордона насочиняли, а наши евреи должны были их распространить среди молдавских евреев. Агентура выявила наиболее активных распространителей, и нам дали задание взять под наблюдение этих активистов. Меня удивляли эти люди: революцию в России готовили они: Зиновьев, Рыков, Томский, Свердлов, даже, если верить западной клевете, Ленин тоже происходил от евреев. А теперь антисоветчиками выступают опять они. Чего им не хватает: они врачи, музыканты, ученые, торговцы, только дворников нет среди евреев, и шпалы они не кладут. Так нет же, теперь листовки распространяют, брошюры — в общем, контра. Надо их только уличить. Задачу поставила перед нами служба центрального аппарата. Мы тогда всей организацией включились в работу: выявили шесть распространителей, двух еврейских дипломатов, которые, несомненно, являлись профессиональными разведчиками. Мне достался один плюгавый, лысый еврейский абориген, вечно ходил в душегрейке, глазами рыскал по сторонам, будто искал за собой слежку. Фамилия у него была веселая — Гробокопатель. Все-таки странный этот народ: творит незаконное дело, антисоветское, боится, трясется, а тащит в чемодане брошюры. Поймают — срок, и довольно большой, все равно идет и прет на шее динамит.

Плюгавый с выпуклыми глазами, кличку я ему дал Филин, перебежал железную дорогу прямо перед идущим поездом и сразу отсек нашу машину. Кроме меня, потому что я интуитивно двинулся за железнодорожное полотно раньше Филина и шел впереди него. А он все оглядывался на поезд, под вагоны, все хотел увидеть, не стоит ли кто по ту сторону проходящего состава. Но наши ребята не дураки, они профессионалы, ни один даже не приблизился к железнодорожному полотну.

— Толя, кроме тебя никого нет, держи объект, — услышал я по рации спокойный голос Игоря Ильина.

— Я уже принял его, — ответил я так же спокойно, хотя, откровенно, слегка заволновался. Первый раз один на один с преступником. Вести Филина, когда он все время оглядывается, — сложно. Правда, он успокоился, никого позади не было — значит, решил он, и слежки за ним нет. Рядом была автобусная станция, пока он сядет в автобус, подумал я, ребята подоспеют.

Однако Филин сходу, как вошел на территорию автобусной станции, прыгнул в такси, и машина тронулась в неизвестном направлении. Я лишь успел сообщить по рации, что Филин рванул, окончательно сбрасывая хвост. Такси я перехватил, едва из него высадились пассажиры. Машина с объектом только-только завернула за угол.

— Гони быстрей! — приказал я водителю, молодому веснушчатому парню.

— Куда гнать? — усмехнулся он и посмотрел на меня удивленно. При этом он не сделал даже малейшего движения, чтобы выполнить мою команду.

Тогда я сунул ему под нос удостоверение сотрудника уголовного розыска, именно такими документами были снабжены все ребята из «семерки», и прикрикнул:

— Тебе говорят — гони! Вот за тем такси, что едет впереди: мы должны его догнать.

Едва я закончил говорить, как машина рванулась вперед. Шофер был сообразительный, лихо обошел автобус, выскочив на встречную полосу движения.

— Никаких препятствий для тебя сейчас не существует: все светофоры зеленые, ответственность беру на себя.

Мы проскочили два квартала, но такси, где сидел Филин, в потоке машин не было видно. На следующем перекрестке мы едва не зацепили «козла». И тут я увидел плешивую голову. Она виднелась за задним стеклом такси. Филин не оглядывался, он был уверен, что полностью оторвался от слежки, если он ее видел.

— Тебя как зовут? — спросил я водителя, не спуская глаз с плешивой головы.

— Генка! — ответил шофер, проникаясь ответственностью за дело, которое ему неожиданно свалилось на голову.

— Генка, видишь синее такси? Держись за ним так, чтобы не потерять, и на хвост не наступай.

— Понял, начальник! — серьезно ответил Генка. — Там, в машине, уголовник?

— Не знаю! — ответил я, тем самым прекращая всякие вопросы.

Генка был хорошим водителем: где надо, он отпускал от себя такси, а где возникала опасность потерять его, прижимался поближе.

Плюгавый стремился за город, машина выскочила на Скулянку, но вдруг повернула и помчалась на оргеевскую трассу. А там вскоре будут город Бельцы и дорога на Черновцы. При выезде из Кишинева я попросил Генку остановить машину, вышел и передал по рации, где меня следует перехватить.

Минут через двадцать с боковой дороги выскочила серая «Волга», за стеклом я разглядел веселую рожу Игоря, он скрестил два пальца, и я приказал Генке остановиться. Машина с ребятами пошла вперед, на хвосте у Филина, а я повернул обратно.

Генка в недоумении несколько раз глянул на меня и, не удержавшись, спросил:

— Мы что — упустили машину? Я же за ней держался, как вы просили.

— Нет, Генка, все в порядке. Ты молоток! Задачу мы выполнили, — не удержался я, чтобы не порисоваться перед парнем. Я назвал ему адрес поближе к нашей конторе. Кстати, она действительно располагалась под крышей конторы 108 по изысканию сырьевых ресурсов при Совете Министров МССР. Ни одному здравомыслящему человеку и в голову не пришло бы зайти в нашу контору по вопросу трудоустройства, потому что никаких сырьевых ресурсов никто в Молдавии не изыскивает.

Я быстренько написал отчет, на всякий случай интуитивно опустив, что воспользовался удостоверением уголовного розыска. Сосредоточил внимание на той подозрительности, которую проявлял Филин. Выходило, что дипломаты предупредили его о возможной за ним слежке. Может быть, они разработали и его отрыв от слежки, уж очень он красиво перепрыгнул через железнодорожные пути перед поездом, а потом молниеносно укатил на такси. Тут явно без инструктажа не обошлось. Осталось подождать, как сработают ребята из наружки: ведь в этом деле главный не Филин, а связь, которой он воспользуется в Оргееве или Бельцах. Не исключено, что дипломаты привезли мини-типографию или множительный аппарат, сейчас техника на Западе такая, что можно и в чемодане типографию провезти через границу. Филин, когда тащил чемодан, все-таки здорово пригибался, — поклажа была явно тяжелая.

Майор прочитал мой отчет, внимательно поглядел на меня своим тяжелым взглядом и сказал:

— Делаешь успехи! Если так пойдет, долго у нас не задержишься. Ты уверен, что он искал за собой хвост?

— Да, особенно когда перебежал железную дорогу, уж очень откровенно заглядывал под вагоны, выдержка ему изменила. А такси схватил — тут он явно шел на отрыв от слежки. Но я уверен, что он нас не засек.

— Пойдешь домой? Могу дать машину. Или подождешь сообщений?

— Подожду! Все-таки хочется знать результат.

— В нашем деле результат зачастую нам неизвестен: мы водим день, два, а потом объект попадает в оперативную разработку, и мы ничего о нем не знаем. Кстати, финансовый отчет подготовил? Давай я тебе деньги верну. — Аркадий взял мой отчет, расписался на нем, открыл сейф и компенсировал мои затраты на такси. — В следующий раз на десять — пятнадцать процентов увеличивай расходы на оперативную разработку.

— Разницу вам отдавать? — спросил я невинно. Если честно, то я ждал от майора утвердительного ответа. Но он вперил в меня свой тяжелый взгляд, на лице отразилась ярость, он скрипнул зубами.

— Ты что — сволочь или провокатор? — процедил он сквозь зубы. — Я тебя завтра же выкину отсюда!

— Извините, я совсем запутался! — пролепетал я, помянув про себя гаденыша Ивана Дмитриевича.

— Когда работу заканчиваешь, ты как домой добираешься? — смягчился Аркадий. — Городским транспортом? Я же настаиваю, чтобы мои люди ездили после нашей вонючей работы домой только на машине. Иди в зал и жди!

Я вышел от майора, словно вывалялся в дерьме: выходит, не все в системе скурвились, тут есть и порядочные люди.

В кресле было мягко, кругом тишина, напряжение спало, и я заснул. Разбудили меня веселые возбужденные голоса — приехала группа, которая работала с дипломатами. Они радовались, что наконец-то израильские шпионы укатили. Теперь слежка пойдет по тем связям, которые мы сумели раскрыть. Изучим режим, отследим отсутствие хозяев дома, сделаем обыск так, что ни одна собака не учует. Если уж найдем что-нибудь из антисоветчины, тогда потребуется санкция прокурора на обыск. Плохо, если только деньги, которые оставили дипломаты своей еврейской агентуре в Молдавии. Деньги — не листовки, с них даже отпечатки пальцев не возьмешь, тут наша техника буксует. Все равно арестуем и завербуем.

Звонок из Бельцов внес определенную ясность в положение группы. Они довели Филина до адреса, где жил агент, завербованный местным комитетом госбезопасности. Пока плюгавый отдыхал, агент уже встретился со своим руководителем и сообщил ему, что Филин привез брошюры из Тель-Авива, деньги и поручил ему распространить литературу среди евреев города. Кроме того, поискать хорошее место для организации типографии. Агенту поручили записать беседу на магнитофон, дали маленький аппарат и микрофон, подсказали провокационные вопросы. Вечером компрматериал на Филина был готов. Можно брать и предлагать альтернативу: либо Колыма, либо работай.

Домой я приехал уже на рассвете, Августа меня ждала. Мне показалось, что она даже не ложилась.

— Поесть хочешь? — спросила она ласково.

— Что такое поесть? — попытался я пошутить. — Я уже забыл, что такое поесть.

Она подошла ко мне, прижалась всем телом, поцеловала в губы и пошла в столовую. Я разделся до пояса, умылся, сел к столу, и глаза сами закрылись.

— Толя, не спи! — услышал я нежный Августин шепот. — Выпей немного и поешь.

Я выпил, но есть не стал: сказались нервотрепка и переживания последних часов, я молча встал из-за стола и пошел в свою комнату. Там завалился на кровать и мгновенно уснул.

Утром в восемь, как заведенный автомат, я был уже на ногах. В коридоре, словно поджидая меня, стояла Августа. Она тревожно посмотрела на меня и приблизилась вплотную. «Наверно, хочется наверстать упущенное вчера», — подумал я, но никакого желания лечь с ней в постель не возникло. Кроме того, мы стали такими неосторожными, потеряли всякую бдительность, забыли, что существует муж, который в соседней комнате, а мы голые, возбужденные, стонем, ласкаемся, не думая, что он может открыть дверь и застать нас в полном блеске прелюбодеяния. Однажды я вышел из комнаты после очередного любовного наслаждения и столкнулся лицом к лицу с Николаем Николаевичем. Он, как ни в чем не бывало, поприветствовал меня поднятием руки, только немного, как мне показалось, дольше обычного глядел в мое предательское лицо. Догадывается ли он, чем я занимаюсь с его женой, или нет? Августа как-то сказала, что он был в Кохтла-Ярве следователем НКВД, оттого и пьет. Днем они отсыпались, а ночами вызывали людей на допросы. Она сознательно накачивает его водкой, когда я приезжаю домой, по-этому на мой вопрос о муже неизменно отвечает, что он пьян и спит.

Августа протянула мне лист бумаги — это была телеграмма от Татьяны. Она приезжает завтра. Я немного растерялся: как это завтра? А почему бы и не завтра! Мы и так уже столько в разлуке — вот теперь она и переезжает сюда. Как же я буду с Августой? Я уже привык к ее исступленным ласкам, которыми она так щедро меня одаривала. Что меня ждет с Татьяной? Она никогда не заменит в этом отношении Августу. Но жена есть жена — придется мне исполнять супружеский долг. Кроме того, ей идти со мной за рубеж, хотя ее согласия я еще не получил, даже не ставил этого вопроса. Правда, как-то у нас был разговор, я сказал, что хотел бы стать разведчиком. Она ответила, что это благородное дело и не каждый им может быть. Это люди смелые, бесстрашные, умные, однако она никогда бы не смогла быть разведчицей: она очень боится пыток.

На том разговор наш захлебнулся. Что-то надо ей такое предложить, чтобы она сразу согласилась ехать за кордон. Главная ставка на патриотизм. Хочет ли она, чтобы империалисты уничтожили наше первое в мире социалистическое государство, гордость и надежду всех угнетенных и порабощенных? Если не мы будем с ними бороться — а выбор пал на нас, — то кто же тогда? Не Августа же со своим алкоголиком, следователем НКВД, костоломом и развратником. Нет, все это дешевка, нужны такие убедительные слова, такие аргументы, чтобы Татьяна не раздумывая сказала, что всю сознательную жизнь мечтала служить своей Родине, быть на переднем крае классовой борьбы. Правда, я мог бы и здесь ловить предателей, но это каждый может, а за кордон — не каждому дано. Так ничего и не придумав, как вести разговор с Татьяной, я посмотрел с тоской на Августу, а та все поняла по-своему. Своим удивительным женским чутьем угадала, что мне сейчас нужнее всего. Она взяла меня за руку и повела в сарайчик, полный наколотых дров. Здесь, не обращая внимания на неудобства, как это могут лишь жаждущие половой близости чувственные люди, мы отдались друг другу, забыв, где находимся.

— Нам надо будет остерегаться, — сказал я ей. Она поняла, о чем я ее предупредил. Хотя ни она, ни я не знали, как это сделать, потому что привыкли уже к свободе и раскрепощенности.

Днем приехала Татьяна, и первое, что она отметила, как я изменился. В чем эти изменения, она не могла сказать, а я сослался на изнурительную работу. Августа встретила Татьяну как свою лучшую приятельницу. Такой актрисы я еще не видывал и понял лишь то, что в ней погиб незаурядный артистический дар.

Вечером я ушел в смену: мы отрабатывали одного агента, который встречался с израильскими дипломатами, причем подозревали, что он сам навязался на эту встречу, и прошла она без нашего контроля: ни подслушивающей системы, ни одного агента вокруг. На следующий день раздобыли агента, точнее, нам его подкинул уголовный розыск. Зацапали еврея: скупал и продавал краденое. В тюрьму не захотел и согласился доносить на своих соплеменников. С тем паршивцем по кличке Дуля — из-за его увесистого носа — наш агент встретился прямо у него дома. Он подцепил ему под рояль микрофон. Неожиданно для нас к Дуле явился таинственный гость. Мы послушали в машине, о чем говорил гость, и пришли в ужас: он предупредил Дулю, что за ним начали следить кагэбисты, чтобы он никаких контактов ни с кем не имел, самоизолировался до того времени, пока ему не сообщат, что все чисто. Такого еще не бывало, срочно по рации доложили Аркадию. Он, нарушая радиоэтику, длинно матюгнулся и сказал:

— Сейчас подкину вам людей, будете водить его, но не дай Бог, если он засечет за собой слежку. Судя по вашей информации, это сотрудник КГБ. Только не потеряйте и не засветитесь!

Мы «вывели» его из квартиры Дули так, что он даже не почувствовал нашего запаха. Я разглядел эту сволочь: высокий, импозантный, в дорогой дубленке и пыжиковой шапке. Он неторопливой вальяжной походкой двинул по тротуару и, казалось, совсем не интересовался окружающим. Но это только казалось. На самом деле он очень точно все рассчитал: не доходя до угла дома, Барин (такую мы дали нашему клиенту кличку) замедлил шаги и заставил нас оттянуться, рассредоточиться.

— Там, за углом, метрах в двадцати, арка и проходной двор, — тихо предупредил Игорь Ильин. — Срочно на ту сторону машину и ребят, они его «примут». — Он отключил рацию и быстро пошел следом за Барином. Я понял его: он хочет пройти вплотную, обогнать Барина и «успокоить», чтобы он принял Игоря за случайного прохожего, который спешит по своим делам. Я знаю, что Игорь сейчас обогнет квартал и выйдет на другую улицу в черной куртке, вывернув ее наизнанку. Он сменит и шапку, и если понадобится, то предстанет перед Барином в новом обличье, в котором не вызовет никаких подозрений. Потом, кто-то же должен его сфотографировать. Снимать скрытно непрофессионала не составляет никакого труда. Выбрав место, встать и подождать, пока объект сам приблизится, потом вытащить носовой платок, высморкаться и сунуть руку в карман. Туда выведен спуск затвора фотоаппарата. Нажать на кнопку и — дело сделано. Профессионала так не снимешь, он не только заметит спецпиджак, в который вмонтирован фотоаппарат, но даже ту пуговицу, через которую идет съемка. Это полный провал, профессионал сразу обнаружит, что идет полномасштабная слежка, не суточная профилактика, когда дается задание посмотреть новые связи у подозреваемого, потом снимается слежка. При работе с дилетантом не так соблюдаются правила конспирации, все равно не заметит, кто его снял и когда. Профессионал не даст сфотографировать себя с близкого расстояния, поэтому на соседней улице, где ждут Барина, подготовлена телефотоаппаратура и Степа, наш специалист по фотосъемкам, замер, уставившись в видоискатель..

Никто не пойдет хвостом через проходной двор, там может быть у Барина страховщик, который проследит всех, кто пойдет за ним следом, и, конечно, даст Барину сигнал, что он под колпаком. Все это я просчитал в доли секунды, потому что механика ведения объекта мне понятна.

Барин свернул за угол, и я сразу начал перемещаться по другой стороне улицы, чтобы держать его в поле зрения. Но я опоздал, и последствия не замедлили сказаться. За углом он быстро, может быть, бегом, скрылся под аркой. Я приостановился, сделал вид, что закуриваю, чиркнул зажигалкой — это был сигнал напарнику позади меня и означал, что объект из поля зрения исчез. Я украдкой взглянул под арку, там его уже не было. Основные события переместились на параллельную улицу.

Через полчаса майор снял половину людей с наблюдения: дом и подъезд наружка засекла, Степа сработал телеобъективом. Две машины собрали всю смену, и мы помчались в контору. Остались только те, кто обложил берлогу Барина. Они будут его пасти до утра, потом передадут другой смене.

Мы не уходили домой, нам хотелось взглянуть на фотографию того, кто предупредил Дулю об опасности. Такой информацией, безусловно, мог располагать только сотрудник республиканского аппарата КГБ, и не просто сотрудник, а тот, через кого шла информация об израильских дипломатах, кто непосредственно сам участвовал в разработке операции по выявлению связи израильской разведки с агентурой в Молдавии. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не понимать огромного значения разрабатываемой операции по ликвидации израильской агентурной сети в этом, всегда надежном для Израиля, районе.

Если этот крупный пуриц (по-еврейски — начальник) сидит там, в аппарате КГБ, то он нам уже много напакостил, не одну важную операцию провалил, а контрразведка ничего не знала. Значит, его выход на прямую связь с Дулей и предупреждение об опасности — вынужденная мера. Ему деваться было некуда, он спешил, зная, что задание в «семерку» для наружного наблюдения должно вот-вот поступить. Но он просчитался, опоздал, Дуля оказался инициативнее, он сам вступил в контакт с израильским дипломатом и сразу попал в поле зрения службы наружного наблюдения. Конечно, микрофон под роялем поработал бы не более часа вечером и на следующий день. Записали бы на пленку его болтовню с кем-нибудь, озадачили агента и перестали бы вести круглосуточную слежку. Но Барин испугался и сам прибежал к Дуле домой. Видать, гордыня не давала Дуле покоя, уж очень хотелось лично, без посредников, вступить в контакт с израильским соплеменником, да еще дипломатом.

Фотографии получились отличные, Степа, конечно, великий мастер: все морщинки на одутловатом лице, мешки под глазами вырисовывались довольно четко. Трудно лишь было сказать, какого цвета у Барина глаза — но не черные и не карие, это точно. На фото они были водянистые, выпуклые, глядящие исподлобья.

— Да он же еврей! — вдруг воскликнул Игорь Ильин.

— А ты, наверно, хотел, чтобы он был китайцем? — сострил долговязый Андрей Ткаченко. — Я знаю его, это Семен Кронштейн, замначальника отдела, подполковник.

— Он работал вторым секретарем посольства в Англии, — добавил Аркадий. — Пришел в аппарат КГБ лет шесть назад. С ним носились как с писаной торбой — как же: из загранкадров, работал в Первом главном управлении, во внешней разведке, и не где-нибудь, а в Англии, сука! — закончил он с презрением.

— Его, наверное, в Лондоне и завербовали. Пришел какой-нибудь дальний родственник, тоже Кронштейн, и разъяснил, что служить надо своей исторической родине — Израилю, — и готово, — заключил Ткаченко.

— Так уж и готово! — возразил Ильин. — А торбу с фунтами не оставил этому Семе?

Ребята засмеялись. Я думал, они будут удручены, что в своей среде обнаружили предателя, а они шутили. Свою работу они выполнили как положено, выводы оставили для начальства в аппарате. Не трудно представить, какая завтра начнется тряска: каждый будет открещиваться от Кронштейна, вспоминать, где и когда он покритиковал его, был не согласен с чем-то, возможно, даже будут говорить, что в душе не доверяли ему, хотя не знали почему. В общем, в нашем курятнике завтра поднимется дым коромыслом, начнут гадить друг другу на голову, чтобы самим не упасть с насеста. Стрелочника найдут, потом, наверное, все загладят. Семена Кронштейна погонят со службы. Судить его не будут: он может кое-какой компромат выдать, а зачем же сор таскать из избы. То, что у каждого есть компромат друг на друга, — это факт. Ильин говорил, что компромат есть даже на всех замов председателя КГБ, а уж на остальных — сам Бог велел.

Было воскресенье, шпионы и антисоветчики отдыхали, и мы получили возможность провести этот день без забот. Татьяна обрадовалась, что наконец-то я смогу уделить ей внимание. Я же отдавался тайной надежде, что во время воскресного отдыха смогу подготовить ее к мысли о разведке.

Погода выдалась прекрасная: легкий осенний морозец и яркое солнце. Мы шли по центральной улице Ленина, поглядывали на витрины магазинов, зашли на базар. Здесь было обилие фруктов и овощей. Все, чем располагал этот благодатный край, продавалось и покупалось. Истинные молдаване из окрестных сел зазывали нас купить вина. У них не было принято продавать кота в мешке: стакан яркого, как кровь, вина давали попробовать. Ты мог выпить вино, похвалить и сказать, что хочешь попробовать у других. Хозяин тысячелитровой бочки на тебя не обижался. Торговцы вином беззлобно переругивались между собой по-молдавски, нисколько не заботясь о том, чтобы их приняли за румын. Это только интеллигенция презирает молдавский язык и всегда старается подчеркнуть, что говорит на румынском языке.

Я любил молдавские базары, где крестьяне щедрые и добрые. Они вырастили богатый урожай и теперь съехались в столицу продать свой товар. Мне кажется, что торговля — не главная цель их приезда, они здесь отдыхают морально, общаются, знакомятся, в общем, базар — это их крестьянский клуб. Пьют вино, угощают друг друга, хвалятся умением вырастить виноград, делятся секретами виноделия.

Мы купили с Татьяной виноград — тут я проявил себя специалистом по части выбора. Как-никак два года осенью по целому месяцу работал в студенческом отряде на уборке винограда в селе Стрымба. Ох и поели мы винограда и черного, и белого, и прозрачного, и ароматного. Эти гигантские шпалеры и зеленые стены виноградных лоз с огромными, по два килограмма, не меньше, гроздьями, удивляют, и ты чувствуешь себя букашкой перед величием природы. Они нависают над тобой, но ты не чувствуешь тяжести, наоборот, дышится легко и свободно, и охватывает восторг от того величия, которое совершил простой загорелый и обветренный весенними ветрами человек в простой телогрейке и вечной каракулевой шапке-кушме. Смотришь и думаешь, на что способен человек: он может сделать такое, что в секунды убьет и природу, и все живое, и выстроить вот эти, протянувшиеся на десятки километров шпалеры, и поднять выше человеческого роста зеленые заборы, вырастить тысячи тонн солнечной ягоды, фруктов, и все это — дело рук человека.

Усталые, мы возвратились домой. Августа ждала нас, она приготовила великолепный обед, накрыла на стол и была в равной степени внимательна и к Татьяне, и ко мне, за что я был ей очень благодарен. Откровенно говоря, я боялся этой встречи, этого неравнобедренного треугольника, но Августа приложила много моральных сил, чтобы сделать его равнобедренным.

После обеда мы с Татьяной пошли отдыхать, и мне предстояло исполнить свой супружеский долг. Я его исполнил. Мне кажется, Татьяна ничего и не заметила: она была слегка возбуждена, достаточно было одного долгого поцелуя, и мне не пришлось себя насиловать. Она не была искушенной в любви, все чего-то стеснялась, прикрывалась, не разрешала мне поглядеть на ее голое тело, груди, не понимая, что для мужчины раздетая женщина, когда он видит все ее прелести, — источник самого сильного возбуждения. Наверное, ее нельзя было переубедить, что пуританизм хорош вне дома, но не в кровати с мужем или любовником. Мне кажется, она даже с облегчением вздохнула, когда кончились подготовительные сексуальные пытки и мы перешли к последней стадии любовного акта. То ли от вина, то ли от напряжения мое тело покрылось потом, чего почти никогда не было с Августой, но этот пот меня раздражал, и я был рад, когда наконец все закончилось. Я не знаю, удовлетворил ли я Татьяну, она мне этого никогда не говорила, а лишь притворно возмущалась:

— Глупости какие! Тебе не о чем больше со мной говорить?

На этой стадии наша любовная игра с женой заканчивалась, и мне думается, что Татьяна, как всякая рассудительная женщина — она была именно такой, — относилась к числу фригидных женщин. Я нисколько не удивился бы, если бы она в самый острый момент полового акта вдруг сказала: «Я выключила газ под чайником, ты не помнишь?» И мне, чтобы ее успокоить и, может быть, после этого удовлетворить, ничего не оставалось, как ответить: «Не волнуйся, ты не зажигала газ. Да и чай мы сегодня пить не будем».

За Барина нас всех премировали, я получил пятьдесят рублей и был чрезвычайно горд этой наградой: значит, я начинаю чего-то стоить в своем ремесле. Эта премия дала мне возможность начать очень трудный разговор с Татьяной о будущей зарубежной работе.

— Кажется, моя учеба в «семерке» подходит к концу, — сказал я, когда мы с Татьяной улеглись на тахту после ужина.

— Как это подходит к концу? — не поняла она и, облокотясь на подушку, внимательно стала смотреть мне в глаза. — Ты хочешь сказать, что тебя приняли временно?

— Да, именно так ты и поняла суть дела, — ответил я и решил не применять никаких обходных маневров, а все сказать ей именно сейчас и уже потом, судя по ее реакции, сделать ей предложение. — В Белгород-Днестровском я проходил подготовку по изучению автомобиля. Два раза туда приезжал мой шеф из республиканского аппарата, привозил деньги. А ты думала, что я зарабатывал на автобазе столько денег? Нет! Я уже находился на содержании КГБ. Потом меня перевели в Кишинев, и здесь началась серьезная учеба в «семерке» — это Седьмое управление КГБ, служба наружного наблюдения. Здесь я познаю, как вести слежку за людьми, за врагами, за подозреваемыми, изучаю, как они проверяют, нет ли за ними слежки, как пытаются уйти из-под наблюдения, оторваться от «семерки». Вот сейчас я получил премию — мы выследили одного предателя Родины, он служил в КГБ, а сам работал на израильскую разведку Шин Бет, много вреда нанес нашей стране, сукин сын, у него здесь была целая агентурная сеть, и мы ее выследили.

Глаза у Татьяны горели, в них отражался неподдельный интерес, но в глубине их затаилась тревога. Я провел рукой по ее волосам, она перехватила ладонь и поцеловала.

Как это было понимать? Признательность за доверие, что я раскрыл ей секрет большой важности, восхищение тем, что я делаю, гордость за мои успехи? Все это я неправильно истолковал, это была серьезная подготовка к тем вопросам, которые она уже мысленно подготовила для меня. Я знал, что вопросы будут, я даже их смоделировал и имел примерные ответы.

— А дальше? — спросила она. — Закончишь ты с «семеркой»? Дальше что?

— Дальше будет отработка конкретного задания в одной из англоязычных стран, возможно в Штатах или Канаде.

— Ну, а я? Что будет со мной? Соломенная вдова? Тебя готовят не на год и не на два, слишком дорогое удовольствие. Очевидно, на десяток лет? Ну, а я что буду делать? Сидеть и ждать у моря погоды? — В ее глазах уже не было ни интереса, ни затаенной тревоги, в них была просто растерянность. Татьяна даже не глядела на меня, она уперлась взглядом в мое плечо.

Я тоже замолчал. Я не мог ничего ей ответить, не мог предложить: «Поедем вместе работать». Она сама должна сделать выбор, прийти к правильному решению.

— Скажи мне честно, ты для чего на мне женился? Ведь в то время, когда мы поженились, у тебя уже были отношения с КГБ. Только не надо лгать. Ты женился с определенным расчетом? Так? Выкладывай, с каким?

В эти минуты я подивился Татьяниному необыкновенному чутью. Я увидел ее совсем с другой стороны. Если она стеснялась ходить передо мной голой и прикрывала руками волосы между ног, то сейчас я почувствовал, как она решительно загоняет меня в угол. Правда, сил у нее для этого мало, и стоит мне выдвинуть один лишь весомый аргумент, а я его выдвину, и сразу разрушится построенная ею версия.

— Видишь ли, я женился, потому что люблю тебя. И надеялся, что у нас будет хорошая семья, как сказано в марксистском учебнике, «социальная ячейка», — попытался я шуткой смягчить обострившуюся ситуацию. — Только потом я получил предложение от КГБ.

— И ты подумал, что все само собой утрясется. Или ты решил, что предложишь разделить с тобой дальнейшую судьбу, и я, как собачка, помчусь за тобой за границу? И на эшафот вместе!

Сказать мне было нечего, она преподала мне хороший урок. Теперь моя очередь найти убедительные слова, чтобы заставить ее изменить решение.

— Нет, Таня! Ты не права. Я думал, что когда пройду полностью подготовку, скажу тебе о своей поездке за рубеж, например, на два-три года, а там будет видно, — как-то неуверенно пролепетал я, чувствуя себя отвратительно и беспомощно. Она не торопясь загоняла меня в угол, и я решился на прорыв, чтобы покончить с этой неопределенностью. — Скажу тебе честно, ты все просчитала правильно. Я действительно хотел тебе предложить поехать со мной за кордон.

— Тебе рекомендовали жениться, — прервала она меня, — ты подыскал девушку и решил, что вот эта дурочка тебе, пожалуй, подойдет. Не может же советский разведчик бегать по бардакам. Женщина должна быть у него дома в постоянной готовности, — жестко и издевательски сказала Татьяна, и я увидел в ее глазах презрение. — Тебе надо было жениться на Лючии Скорцеску. Ты помнишь Лючию? Эта роль очень бы ей подошла. Ни размышлений, ни сомнений, зато всегда под рукой и внешность — что надо. Ты ей нравился, — закончила она печальным тоном, и я почувствовал, что мне как будто удалось выбраться из угла, куда меня загнала Татьяна своей догадкой.

— У тебя что-то было с Августой? — вдруг спросила она без всякой последовательности, по существу усыпив мою бдительность. Ее вопрос был как удар хлыстом, я даже вздрогнул от неожиданности.

— Это уже слишком! — воскликнул я горячо. — Откуда эти подозрения? — Она-таки загнала меня окончательно в угол, и мое спасение, как у волка, окруженного флажками, — идти напролом или погибнуть. Ясные упреки, что я скрыл свою связь с КГБ, и все прочее — это не главное, это так, между прочим. Главное для Татьяны, а это я безошибочно понял, было ли что у меня с Августой? Как и для всякой женщины с эмоциями и ревностью, сейчас для Татьяны важно было выяснить, воровала ли Августа любовь, которая безраздельно принадлежала ей, законной жене.

Нет, тут тебе меня не поймать, открещусь от любых подозрений. Потом, это подозрения и не больше, подозрения еще не факты.

Я оскорбленно молчал, затягивая паузу, пусть выскажется, тогда я смогу рассеять ее подозрения.

— Пару раз за обедом она очень нежно коснулась твоей руки, — заметила почти равнодушно Татьяна. Но меня этим равнодушием не провести, я расценил это как пробный шар.

— У нее такая привычка, — также равнодушно парировал я. — Она всегда трогает за руку, может даже провести ладонью по голове. Привычка!

— Вот только нежность в глазах — это уже не привычка, — возразила ехидно Татьяна, и я понял, что победа близка: больше ей сказать нечего, у нее на руках одни подозрения, и притом весьма слабые. Однако подозрения из чего-то возникли, их необходимо погасить в зародыше, иначе неизвестно, чем все это кончится. И я решил: никаких контактов втроем! Береженого Бог бережет! — Я согласна ехать вместе с тобой, — неожиданно сказала Таня и поцеловала меня в губы. В эти секунды во мне вспыхнула к ней любовь и нежность. Я страстно желал ее, как никогда раньше. В первый раз я понял, что удовлетворил собственную жену и был несказанно этому рад.

* * *

Когда я пришел на работу, в конторе царила мрачная атмосфера. Здесь находились все, кто не был занят в смене. Аркадий сидел в кресле и своим тяжелым взглядом придавливал всех к стульям, поглядывая на чекистов, словно выбирая, в кого бы первого ему вцепиться. Не найдя жертвы, негромко прорычал:

— Распустились, какая-то старуха их провела! Стая бездельников. Хлеб жрете дармовой! Гнать вас надо взашей! — Он сделал паузу и уставился в угол. Я тихо спросил Игоря, что случилось. Аркадий услышал и ехидно подхватил: — Вот, вот расскажи ему, как вы, два профессионала, оплошали перед восьмидесятилетней старухой. Ну, давай, рассказывай! Он молодой, пусть послушает!

— Нас вызвали отследить старуху. Пока она сходит в магазин, специалисты должны были открыть дверь и провести тайный обыск на предмет наличия антисоветской литературы в доме. Мы с товарищем Ткаченко ее упустили, она вернулась домой, — начал монотонно и коротко закончил грустное повествование Ильин. Видно, воспоминания об этом позоре не доставляли ему радости. А главное, я не понял: застукала старуха в квартире специалистов или нет?

— Плохо рассказываешь, очень уж скромно и скучно, а надо красочно, — не унимался майор, начиная распаляться, и добавил пару непечатных слов, правда, непонятно в чей адрес: то ли старухи, то ли профессионалов.

— Она плетется, плетется, в витрины заглядывает, — снова начал, но с раздражением, свой рассказ Игорь. — Андрей говорит, пойду, мол, куплю сигарет. Он пошел к киоску, я попил воды, купил пирожок.

— Купил пирожок и с Красной Шапочкой поразвлекался, — ехидно вставил Аркадий.

— Чего там поразвлекался? Спросил, не пойдет ли со мной в кино, — с обидой возразил Ильин. — Ну, пока мы с ней беседовали, пришел Андрей и спрашивает: «Где старуха?» А старухи нету. Андрей в магазин — посмотреть, а я прямиком к квартире. Гляжу — старуха через двор ковыляет к своему подъезду. Я взлетел на шестой этаж, звякнул в дверь, говорю ребятам: «Старуха идет». Через пятнадцать секунд их уже в квартире не было, дверь заперли, а тут и старуха появилась. Вот и все!

— Как все? А как вы со старухой попрощались? Ладно, все по местам! Выводы свои я сделаю, я вам эту старуху… — Он сжал огромный кулак, из чего было ясно, что в другой раз он попробует этот кулак на них. — Нам подкинули ОУН — Организацию украинских националистов, — начал майор спокойно, как будто только что не было разговора о проколе со старухой. — Спецсвязь получила информацию, появился объект, который имеет отношение к подпольной типографии. Агент сообщил, что будет встреча у памятника Котовскому в двенадцать часов. Вот фотография агента. — Аркадий протянул Андрею Ткаченко снимок 6x12. — «Возьмете» его от дома и «поведете» к месту встречи. Как только состоится встреча агента с объектом, наблюдение за агентом прекратить и все внимание переключить на объект. Агент сообщил, что объект знаком с приемами слежки. Об осторожности предупреждать вас не надо. Но не будьте до такой степени осторожны, что позволите ему уйти из-под наблюдения. Упустите, в контору лучше не приходите! — добавил он грозно в своей обычной манере. Эта угроза никого не испугала, ребята знали, что любой прокол в их работе он перед руководством примет на свою голову, но не позволит учинять над ними расправу.

Мы расположились по отработанной схеме возле дома агента. До его выхода на связь был еще целый час, но уж такое было правило у «семерки» — место наблюдения занимать заранее. У памятника Котовскому тоже работали наши ребята, они на дальних подступах и включатся, как только мы приведем агента и состоится встреча с неизвестным нам объектом. После этого произойдет перетасовка: наша группа оттянется, а вторая группа выйдет на передний план. Дальше покажет обстановка, заранее нельзя предсказать, как будет работать «семерка».

Время пустого ожидания течет очень нудно: пересмотришь по нескольку раз все дома вокруг, стеклянные глазницы окон, выбоины на тротуаре, передумаешь все свои мысли, и при этом упаси Бог отвлечься от подъезда. Нельзя надеяться на своих товарищей, тут каждый работает и отвечает сам за себя. Тебя никто не предупредит, рации молчат. Только тогда могут сказать, когда объект пойдет на тебя. «Четырнадцатый, — это я, — объект пошел на тебя!» Твоя задача — уклониться от встречи с ним, не попасть на глаза, быстро найти надежную щель, а дальше уже как положено.

Агент выскользнул из подъезда как-то незаметно и сразу растворился среди пешеходов. От нас он не прятался, ему это незачем, он мог и не знать, что мы тут, рядом. Скорее всего, так оно и было. Он может думать, что наша служба пасется у памятника Котовскому.

Я держусь довольно близко к агенту, имею возможность даже рассмотреть его со спины. Почему-то у меня к таким агентам необъяснимая неприязнь. Этот сутулый, уже немолодой, кепка, которые называют «аэродромчиками», поношенный плащ и стоптанные туфли. Или специально так вырядился, или действительно такой бедный. На каком компрматериале его завербовали? Если он оуновец бывший, то причастен к убийствам на Львовщине, а может быть, в Черновцах. Оставили на свободе, группу, наверно, разгромили, живых судили: кого расстреляли, кому полный срок на всю катушку — и в Сибирь. А этот поклялся служить КГБ. Даст липу — сразу дело его в суд. В лагерь, где будет отбывать срок, приползет слух, что он стукач, кого-то провалил, — долго не проживет. Он это знает и старается. Добровольных стукачей в ОУН госбезопасность не имеет. Мне его не жалко, он для меня остался одним из бандитов, которые убивали и пытали наших советских активистов. За что такого жалеть, на его руках, которые он поджимает в рукава плаща, наверняка кровь не одного человека. Неожиданно я наткнулся взглядом на Игоря. Он кивнул в сторону головой, и я пропустил его вперед — мы уже подошли к площади, где на коне восседал бронзовый Котовский. Агент пошел через площадь, к памятнику. Туда же двинулась целая группа туристов, кажется, из Румынии — они тут частые гости. Начали щелкать фотокамерами: и морду коня, и морду коня с головой Котовского, и сзади, и спереди, и группу, и одиночек. Таких любителей фотопамяти крутилось человек пять. Наш агент уже подошел к памятнику, от меня его прикрыла группа туристов, которая все время перемещалась, и только на пару секунд я снова увидел его, а с ним интересующего нас объекта. Они тут же разошлись, под мышкой у агента оказался какой-то сверток. Ушли туристы, исчезли фотографы; я понял — вся эта группа туристов была приведена в это время сюда не случайно и фотографы — люди наши.

— Пошли по плану, — услышал я по рации голос Ткаченко. Он был старшим в смене.

Мы не видели друг друга, но я знал, что вся группа здесь присутствует. Машина вышла из-за угла и двинулась в сторону вокзала. Объект неторопливо петлял по улицам, заходил во дворы. Мы засылали следом одного человека, после чего он отправлялся в машину, как мы выражались, «в отстойник», где должен был пересидеть достаточно времени, чтобы стереться из памяти объекта, и снова выйти на тропу слежки. Там же, где был «проходняк», мы принимали объекта на выходе на другую улицу, благо все «проходняки» мы знали как собственный двор.

Побегал, побегал, схватил такси, покатался по городу, отпустил такси, еще побегал минут тридцать, потом дважды пересек железнодорожные пути, отсекая наш транспорт. По логике отрыва от слежки он должен немедленно поймать машину и бросить нас на улице. Что он, конечно, и сделал, когда второй раз перебежал железнодорожные пути. Возле технического пакгауза его ждало такси, на котором он уже катался по городу. Значит, объект готовился к этой акции, хотя я глубоко сомневаюсь, что он обнаружил за собой слежку. Объект ушел бы от нас, если бы мы не держали вторую машину по другую сторону железнодорожных путей.

Успокоенный, он приехал на вокзал. Я прошел за ним почти по пятам до самых касс. Остальным здесь светиться не полагалось.

У касс людей не было — очевидно, время было такое: ожидался только местный поезд, а на нем селяне разъезжали зачастую без билетов. И все же я обратил внимание, что к одной из касс одновременно с разных сторон шли два человека: заросший до ушей, в телогрейке и кушме, с торбой через плечо молдаванин и, чуть замедляя шаг, как бы желая пропустить вперед себя этого молдаванина, двигался наш объект. Он пропустил бородатого, почти притерся к нему сзади, и, могу поклясться, что видел, а не показалось мне, как он что-то сунул молдаванину в карман телогрейки. То ли у того отпоролся карман, то ли объект промахнулся, но это что-то с легким стуком упало на пол и немного успело прокатиться, прежде чем молдаванин шустро подхватил предмет своей заскорузлой ладонью и сунул его в торбу. После этого он не стал обращаться в кассу, а, пропустив нашего объекта, быстро пошел обратно, направляясь к выходу на перрон. Все это заняло секунды, и вряд ли кто обратил внимание на такой непримечательный факт. Не скрою, если бы я не был задействован в группу наружного наблюдения и не висел на хвосте у объекта, то не придал бы никакого значения такому пустяку. Сейчас же это был серьезный момент в нашей работе, я зафиксировал передачу чего-то неподконтрольному лицу, а фактически обнаружил новую связь. Решение надо было принимать немедленно; молдаванин, которому я сразу дал кличку Могар, уже дошел до выхода и вот-вот скроется за дверью. Я склонил голову к воротнику куртки, где был зашит микрофон, и сказал: «Прикройте объект…» — дальше я не успел ничего произнести: носильщик с двумя чемоданами на ремне, перекинутом через плечо, налетел на меня, стукнул в плечо, туда, где был скрыт микрофон, и вырубил его. Носильщик, скотина, не извинившись, это у них не принято, понесся дальше. Я слышал голос Ткаченко, он тревожно спрашивал, что произошло, но меня уже не слышал. Я несколько раз произнес: «Взял связь!» — но в ответ лишь слышал: «Четырнадцатый, где объект? Четырнадцатый, ответь, я тебя не слышу!»

Я бросился к выходу, туда, где секунду назад скрылся Могар. Его я увидел в тот момент, когда он, прыгая через рельсы, тяжело бежал за вагоном уже тронувшегося местного поезда. Я перемахнул через пути и вскочил на тормозную площадку товарного вагона, прицепленного к пассажирским. Таким образом я оказался в поезде раньше Могара, и он не видел моей посадки, так как из последних сил догонял пассажирский вагон. Уцепившись за поручни, сначала уперся коленом в подножку, затем стал вторым коленом, поднялся на ноги, оглянулся назад, очевидно проверяя, не бежит ли кто еще за составом. Такое могло быть, если бы у меня не хватило ума вскочить на подножку товарного вагона. Украдкой поглядывая вперед, я заметил, что он не торопится войти в вагон, а все еще держится за поручни и чего-то ждет. Потом он вошел в тамбур, мне было видно, как закрылась дверь, и я сразу же переместился на противоположную сторону, ожидая от Могара возможной пакости — он мог открыть дверь и спрыгнуть на другую сторону железнодорожного полотна. Это старый, испытанный прием. Может быть, он бы так и сделал, если бы видел, как я, вылупив глаза, мчался за поездом и так же, как он, прыгал на ходу на подножку. Дверь вагона была закрыта, я снова взглянул вдоль поезда с другой стороны, но дверь уже больше не открывалась. Видно, Могар был уверен, что за ним никто не увязался, и теперь подыскивает себе удобное место в вагоне. Мне предстояло торчать в открытом тамбуре до следующей остановки, и я продолжал выглядывать то справа, то слева, следя за дверями вагона.

На следующей остановке с десяток людей сошло с поезда, но ни один не сел, и я уверен, что Могар это заметил не хуже меня, если он продолжал контролировать ситуацию отрыва от возможной слежки. Я не стал заходить в вагон, а, спрыгнув на землю, прошелся немного по шпалам. Потом вернулся, явно не зная, как мне поступить: торчать на тормозной площадке — будешь как бельмо на глазу, какой-нибудь бдительный милиционер еще, чего доброго, прицепится. Пройдя вперед к пассажирскому вагону, могу попасться на глаза Могару. В общем, пойдешь направо — коня потеряешь, пойдешь налево — жизнь. Выручил поезд: он тихо, без свистка тронулся, и я быстренько вскочил на подножку. Внутри вагона сидело человек десять женщин и мужчин — явно жители молдавских сел. Своим внешним видом я сразу вписался в среду пассажиров. Меня бы здесь выдало незнание молдавского языка, вернее, его слабое знание, потому как люди переговаривались по-молдавски, но я сразу сел отдельно и, пока поезд набирал скорость, сидел с закрытыми глазами, делая вид, что дремлю. Потом я приготовился перебежать в соседний вагон, мне не терпелось скорее увидеть моего дорогого Могарчика, этого ушлого Ослика, который так неловко получил что-то от нашего объекта. Уже открыл глаза и успел даже привстать со скамейки, как вдруг через два ряда от себя увидел Могара. Он сидел, завалившись в угол, кушма сползла с его головы, обнажив лохматую черную голову. Очевидно, он не заметил моего появления в вагоне, но это не значит, что я должен сидеть и ждать, пока он проснется и пробуравит меня своим взглядом. Это будет полным нарушением конспирации, а если учесть, что я у него на хвосте один, то мне надо немедленно куда-нибудь скрыться, чтобы не попасть ему на глаза. Пожалуй, лучшим местом будет скамейка позади Могара. Я не торопясь перешел, искоса взглянув на торбу, которую он прижимал к животу. Там, в этом мешке, лежит какой-то компрматериал — черненькая штучка. Что же это за штучка? Я уселся на скамейку, вытянул уставшие ноги. Мне было нетрудно мысленно прокрутить ту сцену на вокзале у касс. Объект, когда находился позади Могара, приподнял правую руку, пытаясь закрыть собой то, что он делал этой рукой. Вот он протянул сжатый кулак, там находилась та «штучка», и раскрыл ладонь, опуская ее в карман Могара. В следующую секунду этот черный предмет стукнулся об паркет и покатился. Да, покатился, он был круглым, и на одной стороне виднелась круглая, желтая, величиной с пятикопеечную монету какая-то марка. Что-то знакомое, — я напрягся, пытаясь вспомнить, откуда я знаю предмет с такой желтой маркой. Да как я сразу не догадался! Просто я был занят другим — как бы не упустить неожиданно появившуюся связь, потом подошел поезд — подумать было некогда. Это же контейнер для фотопленки «Кодак». И поднимать его бросился не объект, а Могар. Он сунул ее в торбу и помчался к поезду. А что сделал объект? Ничего, он как стоял на месте, так и остался стоять. Но тогда он видел, как я пошел за Могаром. Правда, я пошел не сразу, и там были еще люди: три-четыре человека. Он мог меня не связать с Могаром. А мог и очень даже крепко связать, если подошел к окну и понаблюдал за моими дальнейшими действиями. Пока у них не будет новой встречи, я не провалюсь.

Я закрыл глаза и сквозь полуприкрытые веки видел опостылевшую лохматую голову Могара. Солнце блеснуло последними лучами и будто просигналило поезду — он стал тормозить. Одновременно проснулся Могар, напялил на голову кушму, подхватил торбу и пошел к выходу. Я тоже собрался покинуть поезд, но через другой выход. И как только Могар сошел на землю, я спрыгнул на другую сторону железнодорожного полотна. Станция находилась на краю большого села, которое, наверно, и начиналось от станции и тянулось одной широкой улицей. Она уходила куда-то в бесконечность. Дома располагались вдоль улицы и отличались большим разнообразием архитектуры. Очевидно, каждый хозяин был сам себе архитектором, и его фантазия порождала балкончики, портики, колонны. Один дом был даже построен ступенями: дом, кухня, веранда, сарай и даже собачья будка — все в одном стиле.

Могар, не оглядываясь, двинул прямо посреди улицы. Еще одна женщина тоже пошла посредине улицы. Я понял, что они все тут так ходят, не прижимаясь к чужим домам и владениям. Для меня это было плохо: я не мог нигде укрыться, прижаться к чужому забору, спрятаться за колодец, а их вдоль улицы и справа, и слева виднелось довольно много, а над ними очепы, сделанные в виде аиста.

Мне пришлось подождать, пока отойдет поезд и Могар отойдет на достаточное расстояние, чтобы не заметить, кто там идет позади, и пошел следом. Такое расположение села для меня имело и свою положительную сторону: я мог с большого расстояния увидеть, в какой он пойдет дом.

Однако он шел и шел, и конца не было видно, где же его проклятый дом. Один раз Могар оглянулся и довольно долго, как мне показалось, смотрел назад. И хотя я был примерно в сотне метров от него, я почувствовал себя очень неуютно. Здесь провалиться не составляло никакого труда. Стоит ему лишь остановиться и подождать меня, а мне укрыться было некуда. Правда, я продумал запасной вариант и пошел бы напролом в любой двор, экспромтом сочинил бы, кого я ищу, поговорил бы минут пять с хозяином или хозяйкой, стоя в дверях калитки, чтобы не упустить из виду Могара. Но, на мое везение, навстречу мне попался какой-то молдаванин.

— Буна сяра! — поздоровался он со мной. Такая у деревенских жителей вежливая привычка здороваться при встрече с незнакомыми людьми.

— Буна сяра! — ответил я с улыбкой и протянул ему руку. Это было очень кстати: Могар оглянулся, а я задержал руку незнакомца и спросил его: — Кытый оара?

Он поглядел на небо, на котором еще светлели длинные перья облаков, словно хотел прочитать там который час, почесал за ухом и сказал с виноватой улыбкой:

— Еу нуштиу!

— Мулцумеск! Драга мя! — улыбнулся я в ответ, поблагодарил его, извиняя за то, что у него нет часов, и он не знает, который час.

Главное было сделано: я легализовал себя в селе для Могара. Он наверняка принял меня за кого-то из сельчан и оглядываться больше не будет. Для пущей важности я вытащил из-под куртки такую же, как у Могара, торбу, достал из нее кушму, засунул туда шапку и повесил торбу через плечо. Проделал я это очень ловко и, как сам отметил про себя, профессионально.

Темнело быстро, а мы еще не приблизились к концу села, хотя последние дома уже были видны. Кое-где загорелся электрический свет. Я увидел магазин, немного дальше — большой дом без ограды, над крыльцом развевался красный флаг. «Сельсовет», — подумал я и неизвестно почему обрадовался.

Наконец-то, когда осталось три или четыре дома до окраины, Могар свернул к калитке. Я тут же пошел к воротам дома на противоположной стороне улицы. Здесь не составляло никакого труда затаиться в наступающих сумерках и немного переждать, пока Могар полностью не укроется у себя во дворе. Потом я вышел и двинулся дальше, чтобы разглядеть приметы его дома. Во дворе грубо залаял пес, и мужской голос сказал ему что-то ласковое. Но так как я исчерпал почти весь свой запас знаний молдавского языка при встрече с вежливым молдаванином, то ничего не понял и мог только додумать, что это была встреча Могара с «охраной» дома.

На краю села, невдалеке, я увидел небольшой стожок, добрался до него и лег на пахнущую плесенью солому. Ноги гудели от усталости, мои туфли не были приспособлены к таким длинным прогулкам. Немного отдохнув, я начал оценивать ситуацию. Пользуясь богатством своей фантазии, я сразу все разложил по полочкам, во всяком случае, хотелось, чтобы было так на самом деле, как мне подсказывала интуиция.

В Кишиневе объект появился не случайно. По сведениям агентуры, оуновское подполье занималось организацией типографии. Он вызвал Могара, передал ему пленку с фотоматериалами. Задача Могара — напечатать с нее листовки или какой-то текст, затем переправить туда, где у них есть подпольная типография. Там наберут, напечатают и развезут по Молдавии всю эту подпольную антисоветчину. Видимо, мне удалось выйти на промежуточное звено, откуда потянется нить к типографии. Дальше вставал вопрос: сколько мне еще лежать в стожке соломы? До утра? А что потом? Пойти к Могару, вытащить пистолет и сказать:

— Показывай, что у тебя в торбе. Где типография?

Это была совершенная чушь. Надо идти на станцию и связываться с конторой. Иначе я тут ничего не высижу, да и есть уже хотелось.

Весь обратный путь до станции я проделал значительно быстрее, но там меня ждало разочарование: дежурная комната оказалась на замке, все погрузилось на станции в темноту. Кое-как я разглядел расписание и понял, что обратный поезд в Кишинев будет только завтра вечером, сегодняшний уже прошел.

Тогда я вспомнил про сельсовет. До него я добрался где-то к часу ночи. Используя свой нож с многими лезвиями, я через пять минут открыл дверь и вошел внутрь. Телефон стоял в комнате председателя, но у меня возникла проблема с телефонисткой: она не понимала меня, я не понимал ее. Наконец вдолбил ей, что я из милиции и меня надо соединить с Кишиневом. Фраза была из трех слов: «Милиция, Кишинев, телефон и номер».

Аркадий оказался на месте, и вся группа была в сборе. Из моей фразы «Прикройте объект» поняли, что я взял связного и что они потеряли меня.

Утром на станции я встретил нашу оперативную машину, приехал и участковый. Я объяснил ему, где находится дом Могара, и он сразу сказал:

— Это Ион Сырбу, ранее судим, отбывал срок за кражу колхозного имущества.

Я настолько устал, что мне уже не хотелось ни видеть Сырбу, ни слушать про колхозное зерно, я хотел спать, что и сделал, как только наша машина пошла в обратный путь.

Позже стало известно, что моя фантазия по поводу этого дела была близка к истине: типография находилась тут же, в подвале у Могара. Там же был и специалист по набору и печати. Всех их взяли тепленькими: Сырбу получил двенадцать лет, жену и сестру выслали куда-то в Казахстан. Тогда я очень этим гордился: ведь большая часть удачного выявления вражеской агентуры принадлежала мне, это отметил и майор, добавив свое обычное: «Далеко пойдешь!»

В городе объявился мой старый приятель по институту и группе Лешка Шутов. Встретил я его случайно на улице, и, конечно, эту встречу мы отмечали у нас дома. Августа сослалась на простуду и участия в нашем маленьком празднике не принимала. Я догадался, что она отказалась из-за боязни себя выдать: когда выпьет — не сдержит своих эмоций.

Утром на нас свалилась приятная новость: приехал шеф Иван Дмитриевич, привез нам ордер на квартиру и сообщил, что меня вызывают в Москву…

В поезде я многое передумал, нафантазировал, насочинял для себя всяких историй. Откровенно говоря, я почему-то не особенно волновался: то ли оттого, что был уверен в своей счастливой судьбе, то ли потому, что уже был в какой-то мере опытным волком в борьбе со шпионажем и антисоветчиной. Во всяком случае, я уже был далеко не новичок и встреч с крупными «пурицами» не боялся. Иван Дмитриевич битый час натаскивал меня, как себя вести, быть скромным, скупым на слова, чтобы не почувствовали во мне болтуна, и, главное, он очень хотел, чтобы я отметил, как велика его заслуга: он помогал, учил, просвещал в шпионском деле, натаскивал на врагов. Вроде бы без него, Ивана Дмитриевича, я бы все еще не вырос из штанишек салаги. Я кивал головой, делал вид, что очень признателен ему за помощь и обещал не забыть нашу дружбу. В этом месте инструкции он особо подчеркнул свою заслугу в получении ордера на квартиру. Выходило так, что он чуть ли не лично выписал этот ордер. На вопрос, зачем меня вызывают в Москву, признался откровенно, что не может сказать, только одно слово употребил дважды: «смотрины». Однако дружба дружбой, но мой шеф о себе не забывал и, выдавая мне командировочные, заставил-таки поставить своего «Роджера» под суммой, которой я не получил. И еще после этого он хотел, чтобы я пел ему дифирамбы в Москве, выдавая его за отца родного! Кукиш с маслом!

Прощание с Августой было довольно тягостным. Пока Татьяна ходила в магазин, она заманила меня в дровяной сарайчик, и там, в последний раз, мы попрощались. Августа плакала, но ничего не говорила, только раз проронила сквозь слезы: «За что ей это счастье!» — и столько ненависти было в ее словах, что я почувствовал себя очень нехорошо. Она ненавидела Татьяну и, может, даже убила бы ее, если бы представился случай. Вот так я о себе возомнил, вспоминая минуты прощания.

* * *

Пропуск мне был заказан, и сержант ждал меня в вестибюле, где через турникет проходили в штатском молодые и солидные сотрудники центрального аппарата КГБ. Стоявшие на входе два сержанта быстро успевали пропустить всю текущую к турникету массу людей. Я даже удивился, как ловко и быстро они брали в руки удостоверения личности, бегло смотрели на фотографию, мгновенно впивались в лицо оригинала, и вот уже удостоверение следующего чекиста оказывалось у них в руках.

Куда меня вел сержант, я даже представить не мог: сначала мы поднялись на какой-то этаж, прошли по коридору, где у меня дважды проверили документы, потом мы на несколько этажей опустились, где снова проверили документы, опять шли по длинному коридору, устланному мягкой ковровой дорожкой. Наконец мы оказались у массивной двери с солидной бронзовой витой ручкой, и сержант потянул ее на себя, пропуская меня вперед. В просторной приемной сидел то ли адъютант, то ли помощник, как они там у них называются, — ни черта не знаю! Но взгляд у него был холодный, пустой и почему-то настороженный. Может быть, он тут нес очень ответственную службу и каждую минуту ждал появления врага, а в каждом посетителе именно такового и видел. На диване с черной стандартной обивкой сидела уже немолодая женщина в очках в тонкой оправе. Она внимательно посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась. Наверное, у меня на лице было такое напряжение, что ей захотелось меня подбодрить. Одета она была в строгий темный костюм, из-под которого виднелась белая кружевная кофточка. Женщина явно стремилась выглядеть моложе своих лет: лицо с подтяжкой и тщательно обработанное иностранной косметикой. Но морщинистая кожа на шее выдавала ее возраст.

— Вы несколько запаздываете! — сделал нам с сержантом строгое замечание канцелярский чекист.

Но в эту секунду раздался бой часов: я прибыл вовремя, как было приказано, и усердие канцеляриста оказалось напрасным.

— Генерал уже спрашивал, — прошипел он и юркнул в приоткрытую дверь, обитую черным дерматином. Тут же он выскочил обратно и показал лакейским жестом, что я могу войти.

«Вот так хрен! — молниеносно отметил я. — Какой-то генерал лично хочет видеть. А я-то думал, что по ступенькам пойду».

Я переступил порог огромного генеральского кабинета, который даже описывать не надо, они все одинаковые: стены обшиты дубовыми панелями, стол буквой «Т» и неизменная ярко-зеленая скатерть. Правда, в углу стоял столик и масса всяких телефонов: красных, белых, черных, синих.

«Куда идти дальше? Или так и стоять у порога? Как тут у них принято? Вот о чем надо бы узнать у Ивана Дмитриевича. Хотя откуда ему знать, его в такие кабинеты и близко не подпускают!» — со вспыхнувшей вдруг злостью подумал я.

Генерал был в штатском костюме, с полысевшей головой и показался мне маленьким, утонувшим за огромным столом. Я не смог его разглядеть — слишком далеко от порога сидел этот «пурин». Он что-то писал, потом кинул ручку в бронзовый стакан и поднял голову.

— Чего стал у порога, как сирота? Иди поближе, будем знакомиться, — как-то запросто, по-свойски, произнес он, показывая своим тоном, что нет тут никакого генерала, а есть такой же, как и я, товарищ, только старший.

— Здравствуйте, товарищ генерал! — тихо, совсем по-штатски поздоровался я и неуверенно пошел вперед, затрудняясь решить, с какой стороны стола следует мне подойти к генералу. Но он просто ликвидировал эту проблему, встал и пошел мне навстречу. Да, генерал был малопредставительным и низкорослым. На середине кабинета мы встретились, он крепко пожал мне руку. Я подумал, что у чекистов заведено обмениваться крепкими рукопожатиями, чтобы о тебе не подумали, что ты хиляк и квашня.

Он улыбнулся, показав завидные зубы. Теперь я его разглядел: курносый, лет пятидесяти, уши — оттопыренные (говорят, это признак музыкальности, обычно у людей с идеальным музыкальным слухом такие уши), губы тонкие, волевой подбородок, глаза черные, как угли. Когда он смотрел на меня, как-то становилось не по себе.

— Меня зовут Лев Алексеевич, а тебя я знаю — Толя. — Он произнес это баритоном и повел меня к одиноко стоящему креслу, в котором я сразу утонул. — Удобно? — спросил он, и в глазах мелькнули веселые искорки. Генерал стоял в метре от меня.

Было страшно неудобно, я не любил кресел, в которых ты заваливаешься и еще спинка подпирает тебе голову.

— Очень неудобно! — признался я откровенно.

— Ну, вылезай оттуда, — засмеялся хозяин кабинета. — Я здесь проверяю людей на искренность. Посадишь в кресло, сидеть в нем неудобно, хотя оно и мягкое. Спросишь гостя, и он начинает заверять, что ему очень удобно. А если гость еще с животиком, то через полчаса такого сидения он, бедняга, подняться не может, — снова засмеялся генерал каким-то утробным смехом. — Мне нравится, что ты искренний. Почитал я о тебе бумаги, фотографию посмотрел, думаю, пора и познакомиться. Как говорится: «Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать!» Садись сюда, поближе к столу.

В дверях появился канцелярский чекист с подносом, на котором стояли два стакана чая в подстаканниках, лежали конфеты, сушки. Он поставил поднос на край стола и исчез: такая уж у него была «тяжелая» служба.

Мы пили неторопливо чай, грызли сушки, как два старых приятеля, и генерал задавал мне самые разнообразные вопросы: от рождения и родственников до сигарет и водки. Я отвечал, а потом, когда мы покончили с чаем, он вдруг спросил:

— С женщинами у тебя как? Любишь это Евино потомство?

На что он намекает? Я не был монахом, женщин любил, но никогда не связывался со студентками, наверное, потому, что просто не попадалась мне такая, чтобы нравилась. А других? Откуда знать генералу про других? Может, прознали про Августу? Чепуха! Все это я молниеносно прокрутил в голове и решил прикинуться скромником. Пожал плечами и поглядел в глаза генералу своим невинным взором.

— С женщинами сходишься быстро? — уточнил он. — Если захочешь, быстро можешь познакомиться? Есть какие-нибудь стандартные приемы?

— Никогда не задумывался над приемами, — ответил я с легкостью, поняв, что это не праздный вопрос. — Экспромт — надежный прием! Если надо, познакомлюсь.

— Хорошо! — удовлетворенно произнес генерал. — Ради дела смог бы изменить жене?

— Ради нашего дела — это уже не измена! — ответил я с пафосом, понимая, что именно такого ответа от меня ждал генерал.

— Да! Ради нашего дела не пощажу ни мать, ни отца, ни девицу, ни молодца! — вдруг высокопарной рифмой откликнулся Лев Алексеевич. С этого момента он начал прививать мне патриотические идеи, разбавляя свой стиль лозунговой лексикой: «Служи Родине, и она тебя не забудет!», «Родина-мать не прощает измены!», «Слава Отечества в твоих руках!», «Верный сын Родины — чекист», «Их имена украшают щит Родины!», «В Отечественной войне были герои — шли грудью на амбразуру; там, за кордоном, твоя амбразура — закрой ее!», «Велика Россия, но отступать тебе некуда!».

«Александр Бек, — подумал я, — „Волоколамское шоссе“, кажется, слова комиссара Клочкова: „Велика Россия, а отступать некуда!“». Я не успел закончить свой литературный анализ генеральских лозунгов, как он прервал мои размышления.

— Родина-мать зовет тебя на подвиг! — все еще выдерживал высокопарный слог хозяин кабинета. — Что посеешь, то и пожнешь!

«Ну это уже ни в какие ворота не влезает», — подивился я мысленно неиссякаемости патриотического красноречия генерала. Тут сатана меня попутал, и я невинно спросил:

— Товарищ генерал, вы были во вражеском лагере? За кордоном?

На моем лице читалось такое живое любопытство и восхищение предполагаемым героизмом Льва Алексеевича, что он напыжился и изрек:

— Да, я там был, я был на переднем крае войны с империализмом, — и вдруг замолк, задумался.

«Опять понесет лозунги», — с тоской подумал я, приготовившись глотать с радостью эти лозунги и есть глазами начальство. Я сейчас аудитория для дубового лектора, и от моего восприятия воспитательной лекции зависит — быть мне разведчиком или нет.

— Да, я там был, в самом логове, — повторил он. — Я был резидентом! — как-то таинственно понизил он голос до шепота.

«Вот это да!» — искренне восхитился я генералом, чуть не простив ему лозунговую чесотку.

— У меня была целая агентурная сеть, которая преданно служила коммунизму.

— А какая у вас была крыша? — наивно, как идиот, спросил я.

— Какая крыша? У меня был дипломатический паспорт, советник-посланник с дипломатическим иммунитетом! — напыжился он.

Я судорожно сглотнул и все же проглотил свое невежество и глупое любопытство. Черт меня дернул! Но генерал ничего не заметил: он, словно тетерев на току, ничего не видел и не слышал и пел свою любовную песню, зазывая подругу в чащу леса.

— У меня были стоящие ребята, они проникли в святая святых империализма, их информации не было цены. Электронный мозг ВМС. Всего один провал. Инженер, сеньор лейтенант с подлодки «Галактика». Он предпочел смерть, но никого не выдал. «Сам погибай, а товарищей спасай!» — заключил генерал.

«Это из Суворова. Если он сейчас еще скажет: „После бани продай кальсоны, а чарку выпей“, я упаду со стула».

Но генерал быстро оседлал другую тему — преданности и верности.

— Если ты случайно окажешься в ситуации, когда можешь попасть в руки врагов, готов ли ты уйти из жизни и унести с собой все наши тайны? Сдашься живым на милость врага, они из тебя все жилы вытянут, по кусочку будут отрезать, пока ты не назовешь явки, пароли, имена. И обречешь на гибель других людей. Ты готов умереть за Родину?

«Ну и ну, ай да генерал! — подумал я с неприязнью. — Сам-то был за кордоном под крышей синего паспорта. Уж тебя, товарищ генерал, ни пытать, ни резать не будут, и яд глотать тебе не надо. В течение суток собрал все добро, которое нажил за кордоном, в чемоданы, кофры, мешки и пошел к самолету, даже не попрощавшись со своими врагами, которые тебя выследили и сейчас по другую сторону таможенного барьера скрипят зубами, что ты ускользнул от них. А сам ты, генерал, готов погибать, а товарищей выручать? Нет, ты не будешь принимать цианистый калий. Кишка тонка, товарищ специалист по лозунгам!» Может быть, я был несправедлив к Льву Алексеевичу, но я обозлился за его лозунги и никак не мог выйти из этого состояния. Меня спасало лишь то, что генерал этого не замечал, занятый рисовкой своего портрета. Поэтому я в стиле генеральского лозунга ответил:

— Так точно, товарищ генерал! Готов умереть за Родину!

И все. Генерал очень возлюбил меня, очевидно полагая, что его лозунговая агитация оказала на меня соответствующее воздействие.

В голове вертелась смертельная мысль, которой не суждено было осуществиться. Если ее превратить в слова, то можно уезжать обратно в Молдавию, искать себе работу где-нибудь в школе и учить ребятишек азам английской грамоты. Шальная мысль звучала бы так: «А свою агентуру вы, товарищ генерал, тоже обкрадывали? Те, закордонные „Роджеры“, писали расписки на одну сумму фунтов, долларов, марок или какой другой валюты, а получали меньше? Кто там проверит за кордоном? Почему бы и нет: соблазн большой, валюта не подконтрольна, расписки всегда найдутся». Интересно, какое бы стало лицо у генерала, если бы я его об этом спросил. Да еще добавил бы какой-нибудь лозунг: «Своя рубашка ближе к телу» или: «Быть у воды и не намочиться», а может: «С агента по доллару, резиденту куш».

Но я не сьюсайдер — самоубийца или фанатик-камикадзе.

Пока я размышлял над бредовой мыслью, генерал спустился на землю и снова превратился в человека.

— Стреляешь как? — спросил он неожиданно.

Я рассказал генералу, как я стреляю, про призовые места в армии, и тут же услышал вопрос о тех видах спорта, которыми занимался.

— Лыжи — первый разряд, бег — стометровка — одиннадцать и две десятых, хорошие показатели по бегу на четыреста, полторы тысячи, пять километров и даже десять тысяч метров. Бокс — двенадцать боев — два проигранных, самбо…

— Еще подучим чему надо и сколько надо, — прервал меня генерал с озабоченным видом. — Есть еще один вопрос, который мы должны выяснить сейчас.

Он нажал кнопку, в дверь просунулся чекист-канцелярист. Генерал сделал рукой жест, и он исчез. Сразу же в кабинет вошла та дама, которая сидела в приемной, и снова ободряюще улыбнулась мне. Несмотря на возраст, она была стройной и подтянутой. Женщина уверенно прошла к столу и села на стул. Как я мог сообразить по ее независимому и уверенному поведению, она уже не раз бывала в этом кабинете. Я не мог оторвать взгляда от ее высокой груди.

— Кира Николаевна, побеседуйте с молодым человеком на любую тему, которая вам понравится, — предложил генерал.

Она снова улыбнулась мне, на этот раз показав великолепные кораллы зубов, и сразу же начала говорить по-английски. Я не ожидал, что мне здесь будут устраивать экспромтом языковой экзамен, и слегка стушевался, потому что думал не о деле, а о ее груди. Но в следующую секунду я уже врубился в ситуацию. Бес решил со мной сыграть шутку: я вспомнил одну из прекрасных характеристик, которую давал женщине Бернард Шоу, и начал с легкой улыбкой описывать портрет Киры Николаевны:

— «Она вошла, как утреннее сияние солнца, и в мрачном замке сразу стало светло и уютно. Ее голубые глаза, такие яркие и бездонные, как два таинственных горных озерка, поглядели на меня с любопытством, не лишенным загадки. И непонятно было, чего в них больше: любопытства или иронии. Я глядел на ее стройную фигуру, затянутую в плотную одежду, и не мог оторвать глаз от изумительно спокойного прекрасного лица. Едва заметная улыбка тронула ее полноватые губки. Она была просто красива, и в то же время в ней угадывалась неприсущая красивым женщинам доброта. Я удивился, что такие женщины существуют на свете, и одна из них станет моим испытанием». — Я театрально склонил голову перед Кирой Николаевной.

— Очень мило! — улыбнулась она. — Откуда вы это почерпнули? Из Шелли?

— Это Шоу, я лишь чуть-чуть его подправил под ваш портрет.

— Вы хотите, чтобы я дала вам прекрасную языковую рекомендацию?

— Нет! Поклянитесь говорить правду и только правду!

Она приняла навязанную ей игру и, подняв руку, торжественно произнесла:

— Клянусь!

В эту секунду я увидел лицо генерала: он глупо улыбался, как это бывает с людьми, когда при них говорят на иностранном языке, а они не понимают и силятся что-то ухватить из отдельных фраз.

Кира Николаевна тоже увидела лицо генерала и сразу же пояснила:

— Лев Алексеевич, я не пойму, где он изучал язык: так говорят в Ориноко и так говорят в Каролине.

«А еще, мадам, — заметил я мысленно, — Кентукки, там жил мой приятель Рой Снайдер, американский сержант, с которым мы были вместе в Японии целых восемь месяцев, и он был моим первым учителем английского языка, и, надо сказать, хорошим учителем, потому что я уже через три месяца насобачился говорить по-английски, а точнее „по-американски“. Он диктовал мне десятки слов и выражений, которые я выучивал и прокручивал в своем общении с американцами. И никакой институт не смог выколотить из меня весь этот языковый американизм, и я рад, что Елена Николаевна, которая сама прожила несколько лет в Америке, не стремилась меня переделать».

— Если я закрою глаза и буду его слушать, я не возьмусь утверждать, что он русский.

— Да, да! — закивал радостно головой генерал. — Я вот тоже слушаю, как он говорит, и не пойму, кто и где научил его американизму.

«Врете, товарищ генерал! Какой вы, к черту, разведчик! Вы даже языка не знаете. „Американизму, американизму!“ Чего вы понимаете в американизме? Сидел под крышей дипломата и руководил. „Сам погибай, а товарища выручай!“ Вы не погибнете, генерал, вы провалитесь и будете сидеть в кабинете, ездить по выходным на загородную дачу, получать все блага, которые вы себе присвоили, может быть, обирать своих „Роджеров“. А тот инженер, сеньор лейтенант с подводной лодки „Галактика“, разгрыз ампулу с ядом. Почему он это сделал — никто никогда не узнает, хотя вы, генерал, утверждаете: сам погиб, но товарищей спас».

Этот экзамен мне нравился, я видел, что Кира Николаевна с удовольствием экзаменует меня и по моей биографии, и по музыке, и по страсти к женщинам. Когда мы коснулись этой темы, она не стала переводить наш разговор генералу, лишь коротко бросила:

— Вы и сами все понимаете.

А генерал напыжился и сделал вид, что действительно все понимает, хотя я был уверен, что он понимал лишь с пятого на десятое.

— Какие женщины вам больше всего нравятся? — спросила она. — Брюнетки, блондинки, полные, худые? Вам бы тест по женщинам провести.

— Если сказать коротко, то нравятся такие, как вы, — заметил я с напускной застенчивостью. Но Кира Николаевна вдруг покраснела, а генерал интуитивно сделал стойку, заподозрив, что я сказал какую-то пакость этой обаятельной женщине.

— Что-нибудь не так? — спросил генерал тревожно. — Не тянет?

— Нет, Лев Алексеевич, он слишком тянет. С языком у него все в порядке. Ему нужны знания быта и ряда особенностей стран.

— Вы можете оказать мне услугу? — спросил заискивающе генерал. — Просветите его, дайте ему эти знания.

— Право, я затрудняюсь, — как-то неуверенно начала она, но генерал почувствовал, что она сдается, и сразу стал давить:

— Я освобожу вас дня на три, сюда можете не приезжать. Надо мне поговорить с Григорием Андреевичем?

— Он в командировке в Югославии. Хорошо, я поработаю с молодым человеком. — Она как-то ласково (или мне это показалось) взглянула на меня и поднялась.

…Жила Кира Николаевна в арбатских переулках, в массивном доме, украшенном с фасада эркерами. Подъезд на блоке, в вестибюле — вахта.

— Куда идешь? — спросил меня вахтер, наверно, из старых охранников НКВД — уж очень подозрительно он меня разглядывал.

Я назвал номер квартиры. Наверное, ему очень хотелось спросить, зачем я туда иду, но, пересилив свое профессиональное любопытство, нажал кнопку пульта.

— К вам тут… — пытался он подобрать подходящее для меня определение, но никак не мог вспомнить ни одного приличного. Пока он думал, Кира Николаевна сказала слегка раздраженным тоном:

— Пропустите, я сама разберусь, как его назвать. А вообще, надо спрашивать у посетителя имя, отчество.

Страж довоенных порядков зыркнул на меня ненавистным взглядом и кивнул головой, указывая, где лифт. В кабине были зеркала, сиденья, обитые красным плюшем, стенки без единой царапинки.

Кира Николаевна словно ждала меня у входа: едва лифт остановился, она уже открыла дверь квартиры. Ее вид меня поразил, она словно преобразилась: вместо строгого костюма, который делал из нее официальную женщину, она была одета в бордовое трикотажное платье с украшениями. Оно ей очень шло, и сама она была какая-то воздушная, недосягаемая. Прическа совсем другая: там, в Комитете, она была прилизанная, волосок к волоску, а сейчас подвитые волосы были высоко подняты и поддерживались сзади бордовым бантом. В таком виде она была очень эффектна, и я, грешным делом, самонадеянно подумал, что это все она сделала ради меня. А пышная грудь опять бросилась мне в глаза.

— Ну, что, наш Цербер тебя не съел? — сразу же перешла она на «ты» и улыбнулась своей обворожительной ободряющей улыбкой.

— Он обыскал меня, — улыбнулся я в ответ. — Не несу ли я мешок или кофр, чтобы похитить сокровища в квартире сорок два. — Я переступил порог и остро почувствовал, какой же я идиот, какой же мужлан, «мульё» — невоспитанный мужик. Цветы! Мое лицо лучше всего сказало ей, как я огорчен. Но она не поняла почему и, пытаясь ободрить меня, воскликнула:

— Где тут сокровища? Где? Проходи! Поищи.

— Я уже нашел его, — тихо проговорил я и поцеловал ей руку. Это был вообще мой первый поцелуй женской руки. — Самое большое сокровище в этом доме — его хозяйка.

С первой же минуты мы говорили по-английски, и все это на чужом языке звучало неправдоподобно, можно было истолковать и как комплимент, и как упражнение в любезности. Я посмотрел в ее голубые озерца и мысленно воскликнул: «Боже, до чего же красивые глаза!» Фантазия моя быстро распоясалась не на шутку: я уже представил себе, какие у нее приятные губы и что она, возможно, мечтает о поцелуях, ведь Григорий Андреевич где-то в Югославии, да и возраст у него, наверно, к семидесяти, а она…

— Толя, проснись! Что ты думаешь о чае?

— Нет, нет, вы не беспокойтесь! — встрепенулся я и даже испугался, мне показалось, что она проникла каким-то образом в мои греховные мысли.

— Напрасно. Беспокойства никакого нет, а чай, между прочим, входит в нашу учебную программу. Файв о’клок, думаю, тебе о чем-то говорит? Чаепитие в пять часов вечера — вот мы и займемся этой бытовой частью островитян.

Мы прошли в большую столовую. То, что там было, могло поразить любое воображение. А я просто был ошарашен: шкаф с необыкновенной посудой у одной стены, шкаф с не менее диковинным хрусталем — у другой, на стенах картины. Честно скажу, я не знал, чьей кисти они принадлежали, но рамы, массивные и дорогие, наверно, заключали оригиналы. Как-нибудь надо спросить хозяйку. А может, у нас будет урок по живописи, музыке, поведению в обществе и что еще — не знаю. Посреди комнаты стоял большой полированный стол персон на двадцать и стулья с мягкой обивкой. На одном краю стола я заметил два прибора: тарелки, фужеры, рюмки, вилки, ножи. Все это блестело и сверкало.

— Я провожу тебя в ванную комнату, ты можешь помыть руки, — предложила Кира Николаевна и пошла вперед по коридору.

Все кругом было великолепно: бра, светильники, различные безделушки, африканские маски и ножи на стенах. А ванная комната сверкала необыкновенной плиткой и никелированными предметами, о назначении некоторых я даже не знал. Хозяйка вышла, а я, обалдевший, вдруг почувствовал себя громоздким и неуклюжим, мои движения были неестественны. Я стоял перед ослепительно белой раковиной, глядел на себя в зеркало и был сам себе противен до тошноты за свои поганые мысли о Кире Николаевне по поводу поцелуев. Ничтожество, плебей, убожество, пигмей — все что можно было навесить на себя, я навесил, и мне показалось, что мой рост уже был не метр восемьдесят пять, а значительно поубавился: голова ушла в плечи, моя прическа была мне противна, костюм морщился на плечах, галстук давно пора выбросить на помойку, купить новый и научиться завязывать, а не снимать каждый раз через голову. Правда, лицо у меня было более-менее — нравилось женщинам, и спортивная фигура была под стать лицу. Это все, что я имел в активе, остальное от внешнего вида уходило в пассив.

— Толя, что с тобой? — тревожно спросила Кира Николаевна. Я так был увлечен самобичеванием и самоунижением, что не заметил, как она подошла, и вздрогнул при звуке ее голоса.

— Ничего, это пройдет, — успокоил я ее и, повернувшись, очень близко увидел ее изумительные глаза, в которые мне стало неловко смотреть. Казалось, она поняла мое состояние, открыла кран и подвинула мне мыло. Я вымыл руки, она подала полотенце и все время стояла рядом, я чувствовал запах ее волос, ее кожи, тонкий аромат духов и с трудом подавлял вспыхнувшее волнение.

В столовой она остановилась возле стула, а я, дубина, сразу уселся к столу. Кира Николаевна продолжала стоять и глядеть на меня. В глазах ее был немой вопрос, я должен был что-то сделать.

— Толя, я не умею отодвигать стул и садиться за стол, — произнесла она с виноватой улыбкой. И я весь вспыхнул, даже уши стали гореть. Я вскочил, ухватился за спинку ее стула, отодвинул, дождался, пока она готова была сесть, и пододвинул так, что она оказалась за столом. После этого я, как в замедленной съемке, сел сам.

— Давай договоримся так: я не буду тебе говорить, что и как надо делать за столом — держать нож, вилку, что чем есть, — ты будешь смотреть, как это делаю я, и копировать. Что не поймешь — спросишь. Кстати, ты что-нибудь пьешь?

Я смутился, мне не хотелось говорить, что я предпочитаю водку, потому что в этом доме, наверно, пьют что-то заморское и необыкновенное. Она заметила мое замешательство, но истолковала по-своему.

— Я не твой генерал, со мной можешь быть откровенным, — усмехнулась хозяйка, слегка обнажив свои кораллы-зубы. — Будь сам собой, но если только ты выкрикнешь, что советский чекист — лучший в мире чекист, я тебя выгоню, пойдешь объясняться к своему генералу.

— А что, это неправда про чекиста? — попытался я восстановить утраченные позиции. — Это же как дважды два: «Советский инженер — лучший в мире инженер; советский жмурик — лучший в мире жмурик; советский карлик — самый маленький карлик; советский рак — лучший в мире рак», — отстрелял я глупые лозунги.

При последнем лозунге она засмеялась и поинтересовалась:

— А что такое жмурик?

— Покойник, мадам!

«Жмурик» тоже вызвал у нее улыбку и она сказала:

— Еще пару раз пообщаешься со своим генералом и будешь как Эллочка-людоедка — тридцать два лозунга и универсальное обращение — «парниша».

Обстановка разрядилась, я опять был в своей тарелке.

— Так чего же мы выпьем? — возвратилась она к теме.

— Водки!

Мы выпили почти всю бутылку «Посольской». Кира Николаевна не отставала от меня, и в голове опять забродила поганая мысль, рожденная пьяной фантазией: эта женщина показалась мне такой желанной и доступной, что я не удержался и погладил ее холеную бархатную руку, лежавшую на столе. Она очень внимательно посмотрела иа меня своими озерцами, которые почему-то сейчас были не голубыми, а синими-синими, и я понял, что она пьяна.

Урок светского поведения у нас закончился в спальне: я как настоящий джентльмен расстелил постель, раздел ее… совсем, чтобы ей не было душно, и лег рядом. Да, я воспользовался беспомощным состоянием Киры Николаевны, но я не насиловал ее. Изголодавшись по мужской ласке, она охотно и страстно отдалась мне. После того как мы успокоенные и умиротворенные лежали на ее широкой постели, она тесно прижалась ко мне и тихо прошептала:

— Господи, какое счастье! Ты моя радость! Ты мое чудо! — Все по-русски, все без фальши — и уснула.

Проснулся я поздно, Киры в постели не было. После бурной любовной ночи я чувствовал себя усталым и разбитым, наверно, как курица, только что снесшая диетическое яйцо.

Из ванной доносился шорох сильных струй воды из американского душа. Минут через тридцать она появилась в голубом шелковом халате с идеальной прической и в полной косметической готовности. Я не мог отвести от нее восхищенного взора. Глаза ее блестели, влажные губы призывно приоткрылись. Она удивительно преобразилась, словно расцвела, хотя я прекрасно знал, что ее время цветения уже кончилось где-то лет пятнадцать назад.

Три дня и три ночи я прожил у Киры как во сне. Мы сочетали обучение правилам хорошего тона и особенностям бытовой жизни американцев с любовью. Что нравилось мне в ней в отличие от требовательной Августины? Она не была навязчива, наверно, сказывался опыт подобного общения. Я сам чувствовал, когда ей хотелось нашей близости, будто ее флюиды и биотоки передавались и проникали в мой организм, заражая и возбуждая меня, рождая неукротимую страсть.

В последний день нашего любовного угара Кира страстно поцеловала меня, прижалась ко мне вздрагивающим от возбуждения телом и сказала:

— Толя, тебе надо уходить. Через три часа прилетает из Югославии мой муж. Я должна успокоиться до полного равнодушия. — Наступила пауза.

На этом наша страстная, скоротечная, как чахотка, любовь, словно в флоберовском романе «Мадам Бовари», закончилась. Она отличалась только тем, что я не стрелял в Киру и мы не лили ручьи горьких слез, жалея друг друга. Прощание было коротким и банальным: мы поцеловались недолгим поцелуем, как бы подводя черту под нашей любовью, которая вдруг вспыхнула, как яркая звезда, и вскоре погасла. И мы погрузились во тьму повседневного существования — она на верхнем этаже, а я в полуподвале, — насыщенного обязанностями и обязательствами, правилами и условностями — всем тем, из чего сотканы моя и ее жизни до самой смерти. Прощаясь, мы были правдивы, когда заверяли друг друга, что сохраним в памяти эти незабвенные дни.

…Я уехал в Кишинев. Накануне отъезда в КГБ состоялась еще одна важная встреча в ПГУ (Первое главное управление) — Управлении внешней разведки.

Со мной беседовал пожилой чекист. Кто он — я не знал, в ПГУ было не принято афишировать свои фамилии и звания. Может быть, и правильно: «Береженого Бог бережет!» Вдруг я провалюсь там, за кордоном, или чего хуже — сбегу к врагам. При такой конспирации не смогу назвать того, кто меня инструктировал.

Он был почти полностью лысым, с длинными руками, насупленными бровями и глубоко посаженными глазами. В его словах проскальзывал едва заметный акцент, из чего я заключил, что он, видно, долго жил где-то за кордоном. По-английски говорил так хорошо и правильно, что его нельзя было принять за настоящего англичанина — известно, что англичане не берегут свой язык и порой говорят с ошибками, употребляют «китчен язык» — кухонный язык. Он пользовался больше французскими заимствованиями в английском языке, и я подумал, не жил ли он где-то на восточном побережье Великобритании.

Лысый преподал мне науку тайнописи, использования контейнеров для письменного сообщения, поведал о широком диапазоне маскировочных средств, о видах всевозможных ядов для личного пользования, способах их хранения при себе, чтобы можно было быстро и без помех бросить в рот ампулу-горошину и раздавить ее зубами.

— Через секунду никакая контрразведка не сможет ничего от вас добиться, — заключил он в порядке напутствия. — И еще мой вам совет, личный: никогда ни в кого не стреляйте — в этом гарантия, что не попадете на электрический стул.

…Татьяну я застал дома, она обрадовалась моему приезду.

— От тебя пахнет французскими духами, — отметила она, втягивая ноздрями воздух. Потом она склонилась к моей шее и подтвердила еще раз, что я излучаю аромат дорогих французских духов. Это была новость: откуда мне знать, что духи Киры такие стойкие и живучие.

— В купе ехала одна дама, всех пропитала своей парфюмерией, — разрешил я сомнения Татьяны, а сам подумал, что ухитрился-таки привезти домой эту прозрачную улику.

— Ты какой-то другой приехал, — констатировала уверенно Татьяна, и я подивился женской сверхъестественной интуиции.

— Была учеба, кое-чему меня научили в поведении, — ответил я настолько искренне, что даже сам поверил в то, что сказал жене. — Вот галстук себе купил, а то мой засалился, — показал ей скромный, но довольно дорогой галстук из запасов Григория Андреевича, подаренный мне Кирой. — Есть какие-нибудь новости? — спросил я, чтобы что-то сказать.

— Какие у меня новости? Шутов приходил два раза, цветы приносил. Кажется, я ему нравлюсь, — без особых эмоций заключила она.

— А почему ты не можешь нравиться? У тебя римская красота, такие, как ты, служили моделями при ваянии в мраморе богинь. — Мои слова доставили Татьяне явное удовольствие, она зарделась и отвернулась. Вот уж действительно говорят, что женщина любит ушами, что навешают на эти уши, то она и принимает за истину.

Иван Дмитриевич обрадовался моему звонку, он очень, видно, хотел услышать, что я там о нем нарассказывал в Москве. У него была уверенность, что я представлял его умным и изобретательным, настоящим воспитателем будущего разведчика. Если бы он только знал, чем я занимался в Москве и какая у меня была воспитательница! Он бы дня на три проглотил язык.

Шеф приехал минут через тридцать, одетый в костюм-тройку, будто ему предстояло бракосочетание. Не носил он его лет пять, не меньше, потому что от него распространялся запах нафталина, который смешивался с запахом «Шипра». В руках он держал букет прекрасных роз — единственное, на что было приятно смотреть. Ну, незваный гость хуже татарина, я все же должен его принимать, но не как старшего, фиг ему! А как равного — после поездки в Москву. Цветы предназначались, разумеется, Татьяне, за что она наградила его ласковым взглядом и искренней благодарностью.

Бутылки водки на троих нам, конечно, не хватило, и Иван Дмитриевич пожелал привезти еще одну. Я возражал, пытался не пустить его за руль «Москвича», но шефу уже было море по колено.

— Кто посмеет остановить КГБ! — воскликнул он заносчиво и укатил.

Вернулся он вскоре с бутылкой водки и помятым крылом у автомобиля. Когда и с этой бутылкой было покончено, мы вышли во двор, и тут я наплел ему столько, что если бы все оказалось правдой, то Иван Дмитриевич должен был бы уже занимать кабинет, по крайней мере, заместителя председателя или получить назначение в центральный аппарат КГБ. Даже не берусь частично воспроизвести всю ту ахинею, которую я нес под пьяную лавочку. Но, видно, достал его аж до сердца и печенки, потому что он расчувствовался, лобызнул меня своими слюнявыми губами и принялся твердить:

— Спасибо, друг! Спасибо, ты настоящий друг! Никогда тебе этого не забуду! И помни, Толя, как бы небо ни нахмурилось над тобой, я буду первым, кто придет тебе на помощь!

Хотелось бы в это поверить, но…

Все эти благодарственные дифирамбы не помешали ему высчитать из моего содержания двести рублей. С ума сойти! Целых двести рублей! Будто две бутылки водки и розы стоят столько. Роджер плюнул на все, получил свои триста рублей — с паршивой овцы хоть шерсти клок! — поставил подпись, и мы распрощались, чтобы вскоре встретиться, когда под ногами у меня загорелась земля…

На следующий день в нашем доме появился Шутов. Татьяне он принес цветы. Она радостно всплеснула руками:

— Господи! Меня завалили розами! — поцеловала гостя в щеку, что меня неприятно удивило, даже возбудило какие-то подозрения. Это означало, что я ревную Татьяну, а если ревную, то… И я решил исподтишка понаблюдать за ними.

Шутов обедал у нас, мы пили пиво и болтали: он, несомненно, был интересным собеседником и с большой долей юмора рассказывал, как отрабатывал институт в одной молдавской деревне; кроме английского языка, вел еще и «лимбу молдавеняску» — молдавский язык, который знал немногим лучше меня.

— Этот бардак в школе устроил завуч. Бывший тракторист, у него кулак, как голова годовалого ребенка. Поймает в коридоре какого-нибудь весельчака и начинает ему долбить по затылку костяшками кулака. Пять-шесть раз тюкнет — и у того шишка на башке. — Шутов так все это хорошо изображал в лицах, что мне было нетрудно представить себе и завуча-тракториста с огромными кулачищами, и его жертву.

Мы хохотали над артистическими представлениями, устроенными нам гостем, но я не забывал наблюдать за Шутовым и Татьяной. Пару раз я перехватил ее восхищенный взгляд, направленный на Лешку, и успел заметить, как он смотрит на Татьяну. Эти их взгляды говорили мне больше, чем можно было себе вообразить.

— Я думал, если завуч может поклевать по затылку балбеса, — продолжал рассказывать Шутов, — то мне сам Бог велел. Ради дисциплины на уроке можно и отвесить кому-нибудь подзатыльник. Один конопатый в седьмом классе разошелся и не мог остановиться. Я подошел, а он все хихикает. Беру его за ухо и веду через класс к выходу. Потом дал ему под зад, но не рассчитал: он башкой стукнулся об печку и разбил лоб до крови. Завуч говорит: «Иди, улаживай дело с отцом. Он жалобу на тебя накатал». Я малость струхнул — под суд можно загудеть. Взял две бутылки водки, закуска не нужна, у них своей полно, и побрел, как на эшафот, к «мошу Теодору» — мужик Федор, значит. А мош на меня волком смотрит и твердит: «Не имеешь права!» В общем, извинился я, ему мое унижение понравилось. Выпили мы две бутылки водки, потом не помню сколько самогонки, и мош выдал мне на своего балбеса индульгенцию — написал на бумажке, что мне разрешается эту дубину по поручению лично Теодора лупить, когда это будет необходимо. После этого балбес стал шелковый.

Эта история педагогического воспитания подлила масла в наше веселье. Мы хохотали, но я не забывал о своих подозрениях и снова засек их необычные взгляды, а Татьяна даже не удержалась, взяла Лешку за руку. Вдруг я вспомнил, что мне пора ехать в контору. Шутов сказал, что он не спешит и, если я не возражаю, посидит с Татьяной. Конечно, я не возражал! Быстро переоделся, помахал им рукой и выскочил на улицу. Августа стояла за калиткой, видимо, она слышала, что я собрался уходить, и поджидала меня.

— Слепец! — прошипела с презрением, повернулась и вошла во двор. Почему-то она не вызвала у меня никаких чувств, желания так плотно дремали во мне, что Августа своим видом их не разбудила. А вот слово «слепец» хлестнуло меня сильнее кнута: уж я-то знал, что оно означало, сорвавшись именно с ее уст. Августа была здесь моими ушами и глазами — и еще какими! — пока я обучался в Москве различным шпионским искусствам. И, видно, имела точную информацию о моей жене и страстно желала донести ее до моих ушей, показать мне, какая же она сучка. Я не сомневался, что Августа все знала наверняка об их отношениях и с ревнивым наслаждением и ненавистью к Татьяне все мне доложит.

Пока шел к автобусной остановке, закипал злостью и накручивал себя. Вот уж действительно так, как говорил своей жене мудрый еврей: «Если я пересплю с женщиной, то это мы сделали с тобой, а если ты с чужим мужчиной — то это факают нас с тобой. Большая разница!»

Завтра мы переезжаем на свою квартиру, там не будет Августы, и Лешке с Татьяной будет раздолье, когда я буду уходить в ночную смену. Неприятная это штука — знать, что твоя жена тебе изменяет, и быть в этом уверенным, даже если и не поймал их с поличным. Я не мог еще уяснить, что меня тревожит, помимо злости на Татьяну. И уже когда ехал в автобусе, вдруг ясно понял, что Шутов превратился в реальную угрозу моей будущей карьере разведчика. Если у них зайдет слишком далеко, Татьяна может отказаться ехать со мной за кордон. Именно это меня тревожило, а вовсе не ревность, потому что я честно себе признавался — Татьяну я не люблю. Она мне нужна, как она сама выразилась, чтобы советский разведчик не бегал по бардакам. Женщина для разведчика, помимо этого, представляет и ту опасность, что в постели мужчина может раскрыться больше, чем следует, и поставить свою миссию под угрозу провала. Я вспомнил Киру, мы с ней в постели были настолько откровенны, что я знал о ней все, наверно все, и сам рассказал ей о своих планах на будущее. Но она — сотрудник КГБ, и до того, как стала женой Григория Андреевича, крупного партийного бонзы, внедрялась к иностранцам. Что это была за работа, я и так догадался: ее подкладывали под иностранцев и делали компрометирующие снимки, очевидно, в постели. Я вспомнил, Кира как-то сказала, что Григорий Андреевич изъял из архива и картотеки КГБ все, что касалось ее, и она теперь «чиста».

Перед конторой мне повстречался Игорь Ильин. Он шел как сомнамбула, бледный и отрешенный. Я подумал, что он заболел.

— Дружище, что с тобой? — воскликнул я сочувственно. — Ты болен? Давай я отвезу тебя домой, у меня еще почти час времени.

Он взглянул на меня с тоской в глазах и покачал отрицательно головой.

— Я здоров, но лучше сдохнуть!

Э-э-э! В таком состоянии его отпускать нельзя, что-то, видно, стряслось. Я взял его под руку и повернул с ним к троллейбусной остановке.

— Ты можешь мне рассказать? Тогда расскажи! Ты знаешь, я не воспользуюсь твоей информацией. Мне совсем ни к чему на тебя доносить. Пусть будет хоть десять инструкций, я не буду стукачом среди своих.

Он немного поколебался, снова поглядел на меня своими тревожными глазами и, махнув рукой, сказал:

— Мою квартиру ограбили! Там были два пистолета: «вальтер» и «бульдог». Я взял их на обыске у японца на Сахалине пять лет назад и скрыл. Пожалел детишек этого японца. Его бы расстреляли, тогда было модно козлами отпущения делать корейцев, а японцев — тем более. Честно говоря, никаким он шпионажем не занимался, его поймали на берегу моря, собирал морскую капусту в зоне нашего боевого аэродрома в Корсакове.

— И что ты хотел сейчас? Подписать себе приговор? Знаешь, что после этого начнется?

— Знаю! Будет большой шум. Аркадия подведу, с него первого шкуру спустят.

— Ты думал, только на Сахалине идет охота за козлами отпущения? Правильно, Аркадий будет одним из первых. Кто тебя тянет за язык? Были пистолеты, а теперь их нет. И заткнись!

— Но если они станут стрелять: там же полные обоймы. Поймают стрелка и тогда выйдут на меня.

— Игорь, ты почти двадцать лет на оперативной работе, а психологию преступного мира не знаешь. Пойди к ребятам в уголовку и спроси: хоть один, пойманный с оружием, признался, где он его взял?

— Ты прав, зачем им признавать еще и кражу в моей квартире?

Игорь заметно повеселел и уже не глядел на меня затравленными глазами.

— Да, ты прав по всем статьям. Тот, кто ограбил мою квартиру, с оружием не балуется. Значит, он его продаст кому-то, а тот еще дальше. Цепочка где-нибудь разорвется.

— А как с японцем? Его посадили?

— В общем-то не за что: ни одной стоящей улики. Даже золота не было — нищета невообразимая. Шестеро маленьких япончиков — сам понимаешь.

— Что, бывало и золото?

— Конечно. Ребята на обыске всегда чего-нибудь прихватывали, друг друга не стеснялись. Я ничего не брал. Однажды делали обыск у дочери семеновского офицера, ее подозревали в связях с японской разведкой. Связь была, конечно, призрачная, думали, при обыске все выясним. Часа четыре рылись — ничего. Уголь во дворе чуть не по кусочку перебрали, землю зондировали — ничего. А потом я стою на кухне рядом с хозяйкой, она смотрит мне в глаза, руки сложены на груди, приоткрывает ладонь и показывает на пальце перстень с большим камнем, а сама тихо шепчет: «Возьми себе, все равно пропадет». Снимает перстень, зажимает в кулаке и явно намеревается мне его сунуть. Я от нее попятился, а сам озираюсь, может быть, кто из ребят видел. «Дурак!» — прочитал я по ее губам. И действительно, дурак: наш старшой обнаружил этот перстень, выхватил у нее из руки и сунул в карман. Я видел эту сцену, после обыска он предупредил меня: «Ты ничего не видел!» Все знали, что я на обысках ничего не беру, поэтому и оказался в Молдавии: когда подбирали кадры для укрепления службы наблюдения, старшой меня порекомендовал и характеристику дал — хоть сразу в рай.

— С тобой теперь все в порядке? Можем вернуться в контору? — спросил я Игоря, испытывающе заглянув в его глаза.

— Да, можем идти работать. Хорошо, что я тебя встретил, а то бы наломал дров.

Мое дежурство прошло без приключений, никаких событий не случилось, нарядов на отслеживание врагов и антисоветчиков не поступало, поэтому вся смена томилась от безделья. Игорь тихо бренчал на гитаре и пел блатные песни, четверо резались в домино, Ткаченко решал кроссворд из «Огонька», я прилег на диван и уснул спокойным безмятежным сном. Ни сердце, ни интуиция, ни еще какая-то сверхъестественная сила не мучили меня предчувствиями большой личной катастрофы. Я спал, а ком неприятностей уже катился с горы, обрастая все большей массой. Нет, я не чувствовал ничего. Может, врут, что люди чувствуют неприятности за день, за два. Наверно, я толстокожий и меня трудно пронять. Во всяком случае, я был в полном благодушии, когда время катастрофы наступило.

* * *

Погода выдалась прекрасная, солнце сверкало в витринах магазинов; мне казалось, люди радовались этому дню, хотя я преувеличивал — не у всех настроение было солнечным. Вот вчера Игорю Ильину никакое солнце не приносило радости, а сегодня и он бы улыбался, как вон та девушка в цветной национальной юбке, с длинной толстой косой. Прямо как с рекламной картинки.

Я шел домой пешком, потому что шел домой! У меня с сегодняшнего дня был свой дом, а не конспиративная квартира с надзирательницей Августой. Скорее, содержательницей — ведь это она поддерживает там чистоту и порядок и принимает как на постоялый двор временных сексотов вроде меня и моей жены, и обязана нас терпеть и улыбаться нам. Правда, встречи со мной у надзирательницы были радостные и приятные и, наверно, ей бы хотелось, чтобы они были нескончаемы.

Я действительно возвратился из Москвы другим, как это заметила Татьяна. Хозяйка уже не была для меня такой привлекательной, как прежде, мне казалось, она как-то потускнела, стали заметны морщины на шее, и грудь, я и это сразу заметил, обвисла, и вид ее под тонкой кофточкой меня не возбудил, восторга не вызвал и не породил прежнего желания. Видимо, все, что было между нами, кончилось, оттого что мы быстро перегорели; во всяком случае, я уже точно решил, возврата к прежнему не будет.

Как замечательно, что у меня есть свой дом, и я не буду находиться в ложном положении, избегая призывных встреч Августы. Уже два дня, как я вернулся из командировки, а мы с ней еще не занимались прелюбодеянием. Я почему-то про себя так называл наши отношения. Может быть, в моем остывании большую роль сыграла и Татьяна, которая находилась постоянно рядом. Я вспомнил, как Ткаченко шутил по этому поводу: «Я бы охотно пошел к какой-нибудь бабе, но как подумаю: придешь, надо ловчить, подпаивать, добиваться ее, а она будет кочевряжиться, цену себе набивать. Еще потом домой идти. На черта мне все это надо! Лучше всего дома: в кровать лег, жена под боком, ловчить не надо, подпаивать тем более, и не кочевряжится. Все мое лежит со мной!»

Хитрю, прекрасно знаю, что Кира всему виной. После нее мне не хочется «черного хлеба», после нее — никакого аппетита, наверно, пока не нагуляю.

Я дошел до центра, у кинотеатра «Патрия» толпился народ: премьера какого-то зарубежного фильма, дальше — парк и аллея с захоронениями павших в боях за Кишинев. Сквозь поредевшие деревья виднеется величественный и могучий Штефан челмаре. Великий Штефан, господарь, устремляющий своего бронзового коня на восток.

Я прошел сквозь парк и оказался на троллейбусной остановке, теперь несколько остановок и — Сельхоз-институт. Тут и есть наша квартира, а если перейти небольшой сквер, внизу откроется гигантская мраморная лестница, пожалуй, побольше знаменитой одесской. Она спускается прямо к огромному Комсомольскому озеру. Так что жить мы будем в очень хорошем месте: троллейбус рядом, центр близко, до базара десять минут на транспорте, на работу можно ходить пешком.

Я дошел до своего дома и сразу увидел, что наша квартира обживается: Татьяна уже повесила занавески, и на окне стоял цветок в коричневом кашпо. И тут я заметил своего шефа; он привалился плечом к углу дома и глядел, как я приближаюсь к подъезду. Я почувствовал, именно почувствовал, что его появление сегодня ничего хорошего не сулит. «Пришел поздравить с новосельем», — уцепился я за соломинку, но она тут же обломилась: лицо шефа было мрачным, глаза уставились на меня, и хотя до него было метров двадцать, я смог разглядеть в них ярость. «Что-то где-то прокололось», — с тревогой подумал я и уже не сомневался — его приход сейчас изменит мою судьбу.

Я успел поставить ногу на первую ступеньку лестницы и так замер, не спуская с него глаз. Сколько продолжалась эта пауза — трудно сказать, но мне почему-то она показалась долгой, очевидно, потому, что я оттягивал с ним встречу. Иван Дмитриевич оттолкнулся от стены дома и тяжело, как больной, пошел ко мне. И чем ближе он подходил, тем яснее я осознавал, что в моей судьбе произошел переворот, причем не в мою пользу. Я попытался улыбнуться, изобразить какую-то радость, но это была улыбка и радость, как если бы я был у гроба близкого человека, — вымученная, никому не нужная, фальшивая.

Шеф не поздоровался, руки у него были засунуты в карманы плаща, он их не вытащил, значит, подавать руки не собирался. Дойдя до меня медленным шагом, он прошел мимо, бросив вполоборота:

— Пройдемся!

Я двинулся следом, потом нагнал его, уже покорно ожидал удара, который он мне приготовил.

— Твоя жена совершила большую гнусность! — прорычал он сквозь зубы.

— Не понял! — тихо возразил я, действительно не предполагая, что это означает.

— Она дешифровала вас полностью. — Он повернул ко мне разъяренное лицо и стал громко шипеть — мелкие брызги слюны я почувствовал на своем лице. В уголках его рта появилась какая-то белая пена, что очень поразило меня. «Он же ненормальный», — подумал я, испытывая к нему отвращение, что в какой-то мере заглушило трагизм полученной информации. Нет, я не впал в транс, не задохнулся от злости к жене, а как-то удивительно спокойно принял это сообщение. Возможно, я еще не оценил всю опасность для моей карьеры разведчика, заложенную в словах: «Она дешифровала вас полностью». Что такое «дешифровала»? Разоблачила нас перед кем-то? Перед кем? Когда? Я ведь только что вернулся из Москвы, где «смотрины» прошли хорошо. Я вдруг разозлился не на шутку.

— Объяснитесь понятнее! — жестко сказал я и сам удивился тону, каким я потребовал объяснений от шефа.

— По-моему, я очень ясно сказал. Ваша жена разболтала обо всем: о подготовке к зарубежной работе, в какую страну и какую крышу мы готовили… — Он еще долго говорил об ответственности, о чести, неблагодарности, провале и о чем-то еще — я как-то не воспринимал всю эту нравоучительную болтовню. И лишь когда он выдавил: — Она, сволочь, е… с ним, пока ты работал, и трепалась в кровати о самых больших секретах, — я врубился и понял, что он поносил самыми грязными словами мою жену. Что-то во мне вспыхнуло: злоба, ярость, ненависть — черт знает, как это называется! Но я был словно на ринге: хук справа, хук слева, апперкот, свинг — все эти удары сыпались на меня, но я не мог закрыться. Шеф уже распоясался до предела, мне думается, он даже забыл, где находится и кто перед ним. А может, именно то, что перед ним был я, и действовало на него как красный плащ на быка — он вымещал на мне свою злобу за то, что моя жена разрушила его замыслы.

— Куда ты глядел, слепой, когда женился, она же самая последняя шлюха и блядь. Ляжет под любого! — хлестал он меня с явным садистским наслаждением. — Не успевала остыть после тебя кровать, а там уже лежал твой дружок! Они е… и смеялись над тобой! Могар ты лопоухий! — выкрикнул он залпом последнее оскорбление.

Это уже было лишнее, он перебрал через край. Но остановиться, видно, не мог, он просто упивался, унижая меня. Напрасно вы, Иван Дмитриевич, так поступили. Лучше бы вам этого не говорить. Лучше бы вам промолчать. Теперь я точно знал, что во мне вспыхнула ненависть к нему, она копилась много дней, но была глубоко упрятана в моем сознании, я не давал ей воли. А тут я потерял бдительность и не заметил, как ненависть выплеснулась наружу. Его было за что ненавидеть: и за то, что он постоянно обкрадывал меня, и за унижение, которому он подвергал меня при каждой встрече, показывая, какой он умный, а обыкновенный лопоухий могар это я, и за слюнявый рот, и вообще, как в басне: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Ребром правой ладони я ударил его наотмашь в скулу. Я знал этот свой удар, если бы нацелил в висок, он бы умер, не приходя в сознание. На мозолистом ребре ладони на полном разгибе руки сила удара достигает девяноста килограммов. Шефа подбросило, он перевернулся, пропахал газон и шлепнулся на брусчатку на проезжей части улицы. Я постоял несколько секунд, равнодушно ожидая, когда он зашевелится. Моя ненависть улетучилась, будто выплеснулась с ребра ладони. Шеф застонал, я повернулся и неторопливо побрел домой. Во мне была полная пустота, голова тяжелая, но без мыслей. Подсознательно я чувствовал, что расправился не с шефом, а с самим собой. По существу оно так и было: я и сам прекрасно знал, что Татьяна с Лешкой уже зашли далеко, у них любовь, и наш разрыв не за горами. А разъярился я на шефа вовсе не потому, что он назвал мою жену шлюхой и блядью, а потому, что всю правду прямолинейно высказал он, и это было для меня оскорбительно и невыносимо. Я уже чувствовал, что моя будущая карьера разведчика захлебнулась, и я еле барахтался на поверхности. Отпадает Татьяна, распадается легенда, рассыпается весь замысел засылки меня за кордон. Поэтому мой удар по морде шефу практически ничего не решал в моей судьбе. Он мог только ускорить катастрофу.

Я вошел в квартиру, Татьяна приветливо мне улыбалась, она была вся во власти обживания квартиры: ей доставляло удовольствие чистить, тереть, мести, подшивать, развешивать по стенам, расставлять мебель.

— Что-то ты задержался, — заметила она, протирая бумагой стекло окна и не прекратив этой работы с моим приходом.

Я промолчал, мне совсем не хотелось с ней разговаривать после жестокой стычки с шефом, главной героиней которой была она. Мне хотелось лечь и полностью отключиться от всяких звуков, а тем более от ее голоса. Я лег на диван и закрыл глаза. Словно экстрасенсу, мне увиделось мое близкое будущее — оно было незавидным. Не успел я досмотреть картину своей жизни, как дверь из коридора распахнулась, и со страдальческим мычанием в комнату ввалился Иван Дмитриевич. Его с трудом можно было узнать: рожу перекосило, кривой рот раскрыт, из глаз текли слезы. При взгляде на него не оставалось сомнений, что я промахнулся: вместо скулы я нанес удар ниже и угодил прямо в челюсть. Она вывихнулась. Я не знал, как вправлять челюсть, никогда этого не делал, да признаться честно, никогда и не видел, как сворачивают челюсть. Но среди боксеров слышал, что надо стукнуть по челюсти с другой стороны. Я шагнул ему навстречу и не сильно ударил тыльной стороной кулака и, к своему удивлению, довольно легко поставил челюсть на место. Лицо шефа выправилось, но страдальческое выражение осталось.

— Что с вами? — встревоженно воскликнула Татьяна, подходя к Ивану Дмитриевичу.

— Он, очевидно, упал, — заметил я с легкой усмешкой, которая Татьяну удивила.

Шеф хотел что-то сказать, но челюсть его не слушалась. Она еще не научилась после репарации выполнять свои прежние функции.

— Дай ему воды! — бросил я Татьяне.

Она сбегала на кухню и возвратилась со стаканом воды. Иван Дмитриевич жадно пил, захлебываясь, и струйки стекали с его подбородка.

— Идемте, я вас провожу, — сказал я и решительно подхватил шефа под руку. Поддерживая его под локоть, я помог ему сойти по ступенькам, и тут он резко выдернул руку, с ненавистью уставился на меня и, с трудом выговаривая слова, прорычал:

— Я тебе покажу, сволочь! Ты меня еще вспомнишь.

Он пошел как пьяный, покачиваясь, а я стоял и глядел ему вслед, реально оценивая тот приговор, который он только что произнес.

Татьяна вопросительно поглядела на меня.

— Ты можешь объяснить мне, что происходит? — не выдержала она. — Ты что-то скрываешь от меня.

— Это ты от меня скрываешь! — начиная злиться, возразил я, еще не зная, что скажу ей: буду разоблачать шуры-муры с Шутовым или ее длинный язык по поводу моей карьеры.

— Что я скрываю? — залилась она краской. Мне стало ясно, что она поняла мои слова как намек на ее отношения с Алексеем.

— Садись! — приказал я ей строго. — Давай разберемся кое в чем. Только давай честно, без уверток. От этого зависит мое, моя… — Я не знал, какое подобрать слово, и поэтому сказал просто: — Ты поделилась с Шутовым важными секретами. Иван Дмитриевич сказал, что Шутов об этом рассказал еще одному человеку, а тот оказался агентом. Пришла в КГБ телега — так называются всякие бумаги: рапорты, доносы, письма.

Она в растерянности прижала к груди руки, в ее глазах вспыхнул страх, губы что-то прошептали, но я не услышал.

— Выкладывай, что ты рассказывала Шутову. — Я сказал это так жестко и требовательно, что Татьяна быстро закивала головой, что означало лишь одно: она сейчас все расскажет.

Конечно, она поделилась секретной информацией по поводу моей работы в «семерке», как я выследил подпольную типографию, кое-какую мелкую информацию, про Борьку Данилина, которого, кстати, знал Алексей. Но это все была чепуха, если взглянуть на проблему по большому счету.

— Это все ерунда! — заметил я. — Что ты рассказывала о Москве? Легенду? Подготовку, шифровальное дело!

— Бог с тобой! — воскликнула Татьяна облегченно. — Мы об этом только с тобой и говорили. Ты мне рассказал все, помнишь, ночью, когда приехал. Клянусь тебе здоровьем моей матери! Ничего подобного я Шутову не говорила! Врет он, гад паршивый! Не мог Шутов никому ничего сказать, потому что ничего не знал! Поверь мне, Толя!

Я почти поверил, хотя червь сомнения еще подтачивал меня.

— Так это ты Ивана Дмитриевича? — спросила она тревожно.

— Он тебя оскорблял. Какое он имел право! — завелся я. — Ты моя жена! У тебя с Шутовым отношения, мы сами тут разберемся! Ему нечего лезть, да еще оскорблять! Кстати, что вы решили с Алексеем?

Татьяна отвернулась к окну и несколько секунд молчала, видимо, размышляла над ответом.

— А что будет с твоей карьерой? — спросила она, и я понял, что ее беспокоило мое будущее. — Они будут нас готовить к поездке?

Теперь мне был ясен ее ответ. Несмотря на любовь с Шутовым, она решила со мной не расставаться, чтобы не нарушать моих планов.

— Думаю, моя участь решена. Сегодня, во всяком случае, появилась уверенность.

У меня не выходило из головы, что шеф твердил про Татьянину болтовню, особенно о Москве. Единственный раз в кровати перед сном мы говорили обо всем, что со мной произошло в Москве. Разговаривали мы тихо, подслушать нас никто не мог. И зачем? Если Августа агент КГБ, то ей нет необходимости подслушивать меня. А с Шутовым Татьяна не разговаривала, сделаем такое предположение, значит…

Утром нас разбудил телефонный звонок, Татьяна взяла трубку, послушала и ответила:

— Да, он дома, — и, повернувшись ко мне, тихо сказала: — Тебя Аркадий, так он представился.

— Ты чем занят? — спросил сухо Аркадий. — Ничем? Поговорить надо. На смену тебе не надо приходить. Давай встретимся в ресторане «Кишинев». Я тебя приглашаю. Толя, ты меня понял? Через час.

«Дурной знак, — подумал я, — он никогда раньше меня „Толей“ не называл. Только Анатолий или по фамилии. И чего это в такую рань в ресторан? Да, там можно позавтракать в это время».

Когда я появился в ресторане, Аркадий уже сидел за столиком лицом к входу. На нем был строгий темно-синий костюм и галстук, что меня еще больше удивило. Аркадий никогда в таком виде в конторе не появлялся, а тут вдруг модный галстук, хотя, как и всегда, с лохматой, нестриженой головой.

Он улыбнулся, но его улыбка не подбодрила меня, а усилила мое уныние. Он указал на стул напротив и, когда я сел, спросил:

— Вещие сны видишь?

— Никаких не вижу. Сплю как положено и сколько положено. Где-то что-то не в порядке? — спросил я, не желая бродить вокруг да около. Эта встреча затеяна неспроста.

— Это ты Ивану челюсть свернул? — спросил он, и я заметил в его глазах веселые искорки.

— Он мою жену оскорблял, — ответил я угрюмо.

— Ешь сметану, — пододвинул он мне стакан. — Только давай сначала выпьем. — Словно фокусник, Аркадий откуда-то из-под стола вытащил два тонких стакана, наполненных на две трети светло-коричневой жидкостью. — Десять лет выдержки, пьется только с приличными людьми. — Он чокнулся обоими стаканами и один передал мне. Мы выпили, ароматная жидкость приятно обожгла все внутри. Закусили яблоками, нам принесли семгу и лимон. Мы ели все это молча. Аркадий ничего не говорил, а мне не хотелось начинать, потому что я не знал, зачем я здесь, что хочет от меня шеф «семерки». Потом он сунул стаканы под стол, побулькал в них и поставил на стол. Мы снова молча выпили, и я почувствовал легкое головокружение, неприятности стали уже не такими острыми, вроде даже вообще отступили. Аркадий глянул на меня, и я снова увидел веселые искорки в его глазах. Отчего-то мне стало весело.

— Я ему челюсть свернул, — заявил так, будто Аркадий сомневался. — Он заслужил то, что получил.

— Чудак ты! — возразил весело Аркадий. — Подлеца бьют не за то, что он заслужил, а за то, что он подлец! Как это было, расскажи. — Он подпер голову кулаками и приготовился слушать.

— Понимаешь, я промахнулся, вместо скулы попал в челюсть, — начал было я рассказывать, но Аркадий вдруг захохотал:

— Промахнулся, говоришь! Да он жрать не может. Ну, ну! Давай дальше!

— Приходит он к нам в дом, морда перекошена, челюсть на боку, мычит. Дал я ему с другой стороны, напоила его жена водичкой, и я его проводил. Он мне пригрозил, что не забудет.

— Не забыл уже. Звонили, чтобы я тебя уволил и в контору не допускал. Только я думаю, что тут не челюсть виновата. Что почем, рассказывать мне не надо. Я и так догадался, что ты у нас на стажировке. Но где-то ты прокололся. Очень тщательно все проанализируй. Пройдись внимательно по своим следам. Вспомни французскую поговорку про женщин. Я тебе деньги привез. — Он вытащил пачку десятирублевок и положил передо мной. — Спрячь!

— Что-то многовато, — засомневался я, разглядывая пачку.

— Все нормально. Там тебе премия за типографию, немного я добавил. Только не спорь, сейчас они тебе нужнее, чем мне. И еще вот что, через недельку сходи в военкомат, там тебе переоформят внеочередное звание. Будешь капитаном. Это я на тебя представление давал за типографию. Вчера пришли документы. Тебе придется туго с работой, Иван будет мешать, но я тебя направлю к сестре моей жены на телевидение, а в трудовой книжке записал, что ты был лаборантом по фотоделу в конторе по изысканию сырьевых резервов. Может, Иван тебя и не найдет сразу. Хотя он уже просил меня, чтобы я неофициально подцепил тебе хвост, — нашел дурака! Так что ты остался без наружного наблюдения — вот что жалко! Давай еще выпьем, — не дожидаясь моего согласия, он сделал какой-то хитрый знак официанту, и тот, прикрыв салфеткой, принес еще бутылку коньяка.

— Поесть надо? — спросил он доверительно.

— Только мясное. Мы не травоядные.

Официант ушел, а мы принялись за вторую бутылку, разливая коньяк в стаканы под столом. С утра, когда ресторан работает как кафе, спиртное запрещено и приносить с собой — преступление. Вот мы и прятали бутылки под столом.

— Хочешь, я тебе расскажу, кто я и что со мной приключилось? — потянуло меня на пьяную откровенность.

— Нет, не хочу! — решительно отказался майор. — Твои секреты — это твои, и никому никогда их не выдавай, даже если пьешь с друзьями, чтобы ни у кого соблазна заложить тебя не было, — хорошо вразумил меня Аркадий. — И запомни: когда знает один — это секрет, когда знают двое — уже секрета нет. А трое — это река информации.

— Но мы знаем двое с женой, — пытался пьяно возразить я.

— Муж и жена — что? — одна сатана! — засмеялся Аркадий. Не знаю, к чему тебя готовили, но если этим делом занимался такой трусливый подонок, как Иван, дело твое дрянь. Он не хочет никакого риска, поэтому у тебя произошли неприятности. Но как говорят французы, — снова намекнул он, — «шерше ля фам» — женщину ищи, а дальше — в своем подлом амплуа преподобный Иван ибн Дмитриевич.

Мы прикончили коньяк, и я почувствовал, что уже основательно нагрузился, и сейчас мне все нипочем. Ходить блевать в туалет мне ни к чему. Аркадий быстро свернул нашу гулянку и запретил мне платить за выпитое и съеденное. Я заартачился, мол, на чужие не пью, привык сам платить и угощать друзей. Но майор двумя пальцами прищемил мне нос, пока я не почувствовал боли, и сказал:

— Все! Я тебя позвал, я и плачу! Когда ты меня пригласишь, тогда другое дело.

— Давай завтра, — стал я настаивать, желая отблагодарить Аркадия.

Но он легко подхватил меня под руку, хватка у него была мощная. Хоть я был и пьян, но почувствовал, что от такого громилы вряд ли вывернешься.

— В другой раз! А сейчас Сашка отвезет тебя домой. Он будет последним, кто тебя видел из нашей конторы. — Аркадий впихнул меня на заднее сиденье, сделал знак рукой водителю, и машина резко сорвалась с места…

* * *

Проснулся я вечером, когда зажглись уличные фонари. Татьяны дома не было. Она оставила мне записку, что ушла с Шутовым в институт по вопросу работы.

Меня это почти не взволновало, теперь, после нашего объяснения, она будет открыто встречаться в Алексеем, и мы лишь формально будем числиться мужем и женой. На удивление, голова у меня была ясная и мысли довольно четкие. Я прокрутил нашу беседу с Аркадием и воспроизвел для себя только важные моменты: встретился он со мной, чтобы рассчитаться, уволить меня, предупредить относительно Ивана Дмитриевича. И насчет «шерше ля фам». Работа на телевидении — нужно встретиться с сестрой жены Аркадия. Что еще? Что-то важное, но оно ускользало от меня. Еще раз, сначала. Иван трус, он боится риска. А при чем тут я? Как при чем? Он же мой шеф! Ему передали меня и Татьяну, ему было поручено готовить нас. Какой же тут риск? Я начал рассуждать: он не только нас готовил к зарубежной нелегальной работе. От нас зависела его карьера. Наш провал или наш переход на сторону врага — потребуют найти виноватого, стрелочника — вот им и должен был стать шеф. С него будет большой спрос, вплоть до увольнения из органов безопасности и партийных выводов. Значит, ему было невыгодно, чтобы мы ушли работать за кордон, мы — угроза его благополучию, избавиться от нас он не мог: ему приказали, а отдел у него — зарубежная разведка. Теперь все, казалось, стало на свои места. Хотя…

Я побрился, умылся, тщательно оделся, поглядел на свое слегка помятое лицо, помассировал его, подержал под холодной струей воды, еще раз взглянул в зеркало — теперь лицо меня в какой-то мере удовлетворило. Не то чтобы свеженькое, но, по крайней мере, не производило впечатления, что по нему ходили ногами.

Войдя во двор своей бывшей конспиративной квартиры, я увидел свет в когда-то нашей комнате. Там оказалась Августа. То ли было плохое освещение, но она показалась мне постаревшей.

— Толя! — обрадованно воскликнула она и бросилась ко мне на шею, дохнув чем-то приятным, домашним. — Я уже думала, что ты обо мне забыл, — и принялась страстно меня целовать.

Чего там притворяться, она вызывала во мне буйное желание, я торопливо расстегнул на ней халат, под ним ничего не оказалось, словно она ждала этой встречи. Нет, груди у нее не отвисали, как мне показалось при нашей последней встрече. Но и не были «атласными» — по словам какого-то поэта. Я спустил руки ниже спины и прижал ее к себе. Августа затрепетала от возбуждения. Вдруг я вспомнил про ее мужа, и даже испугался, что он может войти и застать нас, занимающихся любовью.

— А Николай Николаевич?! — тревожно прошептал я.

— Не беспокойся, милый! Его нет!

Откуда только брались у меня силы. Августа была ненасытной, будто делала это в последний раз и хотела получить все, все сполна. Раз уж я пришел, и она мной завладела, Августа не хотела меня отпускать. Да я и не сопротивлялся.

Наконец где-то часа в два ночи мы успокоились и, разморенные и утомленные любовной страстью, лежали в полудреме на диване.

— Я хочу есть, — вдруг сказала она и напомнила мне, что с самого утра, когда мы с Аркадием сидели в ресторане, у меня тоже во рту не было маковой росинки.

— Я голоден, как Пантагрюэль! — Я забыл, что она понятия не имеет ни о Гаргантюа, ни о Пантагрюэле. — У тебя что-то есть, чем люди утоляют голод?

— Конечно! Я могу накормить пятерых таких, как ты, — засмеялась она и, как была обнаженной, пошла на кухню.

Я быстро вскочил и отодвинул от стены диван. Так и есть, слова Аркадия «шерше ля фам» оправдались: на стене почти у самого пола в форме электрической розетки был закреплен микрофон. Тонкий провод спускался вниз к плинтусу и там скрывался в небольшом отверстии, проделанном в стене, и уходил в столовую, как раз в то место, где стояла хельга. Очевидно, магнитофон находился там, в хельге, и Августа могла свободно записывать наши разговоры на пленку. Значит, эта курва, Иван Дмитриевич, поселил нас в конспиративной квартире, оборудованной техникой для подслушивания. Значит, он знал все наши тайны: Августа — агент снабжала его информацией. Вот откуда он узнал по поводу болтовни Татьяны и Шутова. И главное — она подслушала наш с Татьяной разговор о Москве. И Татьяна вовсе ничего не разболтала Алексею.

Я пододвинул диван на прежнее место и лег в ожидании, когда Августа позовет меня есть. Теперь мысли, что «король голый», не давали мне покоя. Но я заставил себя обуздать возникшую злобу на Августу. Что, собственно, я от нее хотел: она выполняла свою работу. Вот что означало брошенное ею на прощание слово «слепец!». Она знала, что Татьяна спит с Алексеем, она ненавидела Татьяну, потому что я был у нее и она еще прихватила Шутова. Августе было наплевать, о чем мы говорили, когда я вернулся. Ей нужен был я, может быть, она мечтала, что, не было бы у меня Татьяны, место возле меня досталось бы ей. Но это все мои фантазии. Во всяком случае, она была женщиной с эмоциями и безумной ревностью. Поэтому и донесла на Татьяну, а Иван Дмитриевич приплел сюда Шутова намеренно. Может быть, у нее была тайная мысль, что я после этого брошу жену и что я никуда не уеду, тогда она будет счастлива со мной. Господи! Чего только не придет женщине в голову!

— Толя, иди к столу, — позвала Августа.

Я надел трусики и пошел на кухню. Здесь было чем утолить голод. Бра над столом высветило и крабов, и копченую еврейскую колбасу, которую я очень люблю, и пастрому — копченое деревенское мясо, и разогретые мититеи — наперченные колбаски, — все так аппетитно, что я почувствовал неимоверный голод.

— Выпьешь? У меня есть водка. — Августа, не дожидаясь моего согласия, достала из холодильника початую бутылку.

Мы выпили по рюмке, потом по второй, и я наконец спросил:

— А где Николай Николаевич?

— Там, — махнула она неопределенно рукой, — на Армянском кладбище. Позавчера схоронили, — разъяснила она бесцветным голосом и склонила голову к столу.

«Как же так! — ошарашенный новостью, воскликнул я мысленно, — позавчера схоронила мужа, а сегодня наслаждается в объятиях любовника! А что, собственно, произошло? Она и при живом-то муже делала со мной то же самое. С той лишь разницей, что существовала какая-то опаска: как бы он случайно не накрыл нас. Стерва все же первостатейная! Мужа спаивала, чтобы с любовником по-факаться. Вот и споила, что он помер!»

Вся эта еда мне стала противна. Молча я встал, оделся и пошел к калитке. Августа меня не остановила, наверно, поняла мое состояние и решила, что сейчас самое неподходящее время говорить о будущей встрече. Мол, захочет — придет.

Я брел по спящему городу, один посреди улицы, изредка проносились автомашины. Я шел и думал: как же так случилось, что я, еще не став разведчиком, провалился, и провалился на женщине. «Шерше ля фам!» — вот уж непреходящая истина. Аркадий своим сыщицким нюхом учуял, откуда подул ветер. Иван не любит рисковать. Он и задание, наверно, дал Августе подловить нас на болтовне. Мы угодили в его капкан, и он со спокойной совестью списал нас в архив. Очевидно, Августа сочинила ему телегу. И он тут же подал рапорт, где отразил, что мы не надежные для разведки люди. Приписал Татьяне грех, что выболтала все любовнику. Если женщина в постели разгласила тайну, она и в будущем будет опасна для дела. Несомненно, Иван Дмитриевич внес предложение от нас дистанцироваться, всякую связь с нами прекратить, спустить на тормозах. Шефа не только не накажут, а еще благодарность объявят за бдительность, что сумел своевременно рассмотреть гнилой товар и не допустил засылки ненадежных людей за кордон. Ясно, что он разыгрывал передо мной спектакль возмущенного нашим коварством человека, утверждал, что мы его подвели, для пущей важности обзывал грязными словами Татьяну. Так что дал я ему по морде или не дал — в нашей судьбе ничего не менялось, она была предрешена: рапорт шефа уже был в Москве, и оттуда пришла санкция на прощание с нами. Все-таки хорошо, что я своротил ему челюсть. Подлецов нужно бить, и не за что-нибудь, а только потому, что подлецы. Эта мысль принадлежит Аркадию, но она точна и неоспорима.

Больше часа я шел до дома, но странное дело, горечи уже не испытывал. Наоборот, теперь была полная ясность. Очень даже правильно, что поехал к Августе и проверил подозрения. Я переключился на новые, еще не ясные для меня проблемы. С Татьяной решил развестись: кому нужен этот неполучившийся брак? Она уйдет жить к Лешке. Если получится с работой на телевидении — это будет идеальный вариант. А нет, возьму учеников, буду обучать английскому — как-нибудь проживу. Голова есть, не исключен из партии, руки, ноги — в порядке. Уже у самого порога дал себе зарок, что к Августе я больше никогда не пойду. Нынешняя встреча была необходимостью. Что-то надо сейчас сказать Татьяне. Но говорить ничего не пришлось: Татьяна домой не пришла — развод состоялся.

Разведка

Несколько дней я ощущал горечь, настроение было скверным, но я не бесился, повеситься тоже не хотелось. Какая-то неопределенность в настоящем и даже в будущем, которого я не видел. Татьяна, видимо, понимала мое состояние и не лезла ко мне с сочувствием и ненужными вопросами. Только раз тихо произнесла:

— Что с нами будет? Могут посадить?

— Пока не за что, — ответил я. — Как с работой? — Мне работа ее была не интересна, но что-то же надо было спросить.

— Все нормально, берут в Алексеев институт лаборанткой. Буду на кафедре английского языка.

«Уже хорошо, — мысленно одобрил я. — Надо же как-то выкручиваться».

Наконец я вспомнил про рекомендацию Аркадия.

…Зина, так звали родственницу жены майора, мне понравилась, хотя она была далеко не красавица. О таких говорят, что она хорошей души человек, что должно заменить определение «дурнушка». Соломенная блондинка с прямыми волосами, припухшие губы небольшого рта и неопределенного цвета глаза — за толстыми стеклами очков рассмотреть было трудно. Худая, что еще больше подчеркивал темный в талию английский костюм. Туфли на ней были шикарные, лакированные: очевидно, у нее была привычка носить дорогие модные вещи, которые немного скрашивали отсутствие женских прелестей. Улыбка у нее была приятная и сразу располагала к себе. Она сидела в коридоре в кресле, перекинув ногу на ногу, курила и что-то правила в тексте, положив его на колено.

— Где ты пропадал? — как старого знакомого, на «ты» спросила она, едва я представился. — Главный мне уши прожужжал: «Где твой протеже?» Я решила: если до конца недели не придешь, сниму свою рекомендацию.

— Понимаете, как-то не получалось, — стал мямлить я, не желая ей врать, что валялся со своими переживаниями на диване.

— Транс?! — полуутвердительно, полувопросительно сказала она и поглядела на меня глазами, увеличенными в несколько раз стеклами очков. — Аркадий мне, между прочим, намекнул. Сейчас готов работать или еще будешь заниматься самоедством? Кстати, это самое поганое дело — переживания. Ты когда-нибудь сам с собой разговаривал?

— Нет, не сподобил Всевышний, — ответил я, потихоньку заражаясь ее оптимизмом.

— А я, как шизофреничка, иногда рассуждаю с собой, — улыбнулась она, и я проникся к ней неожиданно раболепным уважением. — И знаешь, как это делаю? Меня один психиатр научил, как избавляться. Ловлю себя на разговоре и заставляю переключиться на что-то приятное и начинаю думать о приятном. Потом снова неприятность выползет, и я начинаю свой монолог. Опять ловлю себя и переключаюсь — так два-три раза и забываю про неприятности.

— У вас комплекс: люблю поговорить с умным человеком.

«Надо попробовать, если когда-нибудь начну заговариваться», — подумал я с улучшившимся настроением.

Она замялась и сказала:

— Толя, ты будь сам собой здесь. Атмосфера у нас благоприятная. — Она доверительно положила свою узкую, с синими прожилками руку на мою лапу. — Главный у нас — сам Бог послал. Бывший секретарь ЦК комсомола, но не любит официальщины. Среди журналистов у нас принято без отчества, на западный манер. Если ты не подойдешь, он тебе скажет: «Толя, хочу тебе подыскать место», — и все тихо, спокойно. Ты где последний раз работал? Чем занимался?

— Геология, фотолаборант.

— Ага! Понятно! В фото смыслишь? Я спрашиваю, — улыбнулась Зина и снова воткнула сквозь линзы свой острый взгляд в мое лицо. — Пошли к главному.

В приемной секретарша — «серенькая мышка» — разговаривала с обаятельной молодой женщиной, в которой я без труда узнал Ларису — ведущего диктора молдавского телевидения. Ее внешность не требует описания: красивая, привлекательная, с милой улыбкой и ямочками на щеках — в жизни даже лучше, чем на экране.

— Кто у Андрея Ивановича? — спросила Зина, направляясь к двери. — Ничего, если мы сейчас зайдем?

— Даже хорошо. Там Лыга, ей сейчас туго, поэтому заходите.

«Серая мышка» очень уж внимательно поглядела на меня и усмехнулась, растянув свои тонкие губы. Лариса тоже не оставила меня без внимания, оглядев оценивающим взглядом с головы до пят. А приятное это чувство, когда девушки смотрят на тебя с повышенным любопытством.

Мы вошли в просторный кабинет, отличительной особенностью которого было то, что в углу громоздились три телевизора и все они работали. У стены в кресле сидела курносая «пампушка», глаза у нее были на мокром месте. Перед ней стоял невысокий, лет сорока пяти, но уже начавший лысеть мужчина. Тимуш Андрей Иванович, директор телевидения, человек с хитроватой физиономией деревенского мудреца и хитрыми, недобрыми глазами. Он взглянул в нашу сторону, наклонив набок голову, и опять посмотрел на свою жертву.

— Если хочешь, я помогу тебе найти место, которое ты будешь любить, — тихо и спокойно, как-то по-домашнему произнес Тимуш.

«Пампушка» икнула и слезы полились ручьем.

— Не хочу я никакого места, — прошептала она едва слышно.

— Тогда приходи к нам каждый день на работу вовремя. Все! — закончил директор и, казалось, сразу забыл о Лыге, которая встала и боком, боком поспешила выкатиться из «камеры пыток», явно обрадованная нашим появлением.

— Вот это и есть твой протеже? — улыбнулся Тимуш и, протянув руку, поглядел на меня снизу вверх. И немудрено, я оказался почти на целую голову выше своего будущего начальника. Мне сразу вспомнился старинный английский анекдот, когда на одном из приемов встретились — низенький, но чрезвычайно умный ученый, и высокий, но тупой господин. Высокий решил уязвить низкого и сказал: «Часто слышал о вас, но никогда не мог увидеть», намекая на маленький рост ученого. А тот, в свою очередь, ответил, что «часто видел высокого, но никогда о нем не слышал». Анекдот был очень смешной, и только тот, кто не понимал юмора, не смеялся.

Рука у него, на удивление, была сильная и не потная. Я ответил на рукопожатие, крепко сдавив ему ладонь. Он покривился, но засмеялся.

— Зина, гукни Ваню Голомуза. А ты садись к столу.

Сам он уселся в кресло, и тут стало особенно заметно, что ростом он подкачал: кресло, большой стол предательски подчеркивали это.

— Слышал, по-английски говоришь и читаешь. Вот только жаль, с этими знаниями у нас делать нечего: англичане почему-то к нам не торопятся. Ну, да ладно, бес с ними, с англичанами.

Вошел Голомуз, который оказался тоже низкого роста, лет пятидесяти, с задубленным ветрами лицом и крестьянской хитрецой.

«Чего-то они тут все низкорослые, но хитрые», — подумал я и решил, что Тимуш специально таких подбирал, чтобы не выдавались особенно. Исходя из этого принципа, мне на телевидении не работать. Это было мое первое заблуждение насчет Тимуша.

— Ваня, вот тебе редактор на ПТС. Молодой и сильный. Годится?

Голомуз молча кивнул головой и протянул руку:

— Иван!

— Завтра выходи на работу, — сказал Тимуш, — приказ оформим потом.

— Чего это завтра? Мне сегодня не с кем работать. У меня же выезд на предприятие! — настойчиво возразил Голомуз и на день раньше решил мою судьбу.

«Редактор» — прозвучало гордо и выразительно. Я ощутил себя приобщенным к журналистике и с ликованием в душе пошел следом за Голомузом. Так началась моя телевизионная карьера. Редактор ПТС — это совсем другое, чем в журнале или газете. ПТС — это передвижная телевизионная станция, а редактор на ней — это типа диспетчера: все подготовить для выезда на место, откуда будет вестись телерепортаж. Я бегал как бобик. Чтобы репортаж состоялся, нужно завезти все необходимое оборудование, проследить за выступающими, отредактировать их речи, заставить выучить, прогнать тракт, то есть провести репетицию с камерами и светом до выхода в эфир. В общем, я был редактор, и звучало это гордо и независимо. Мы работали все в тесном контакте: режиссеры, помощники, операторы, осветители, радиоинженеры и полдюжины рабочих. Я был доволен своей судьбой и постепенно забывал ту горечь, которая навалилась на меня после нелепого провала моей карьеры разведчика. Все эти события: слежка, «семерка», смены, антисоветчики, шпионы, самиздаты, пятидесятники, иеговисты, оуновцы и террористы ушли в прошлое и вспоминались все реже и реже. Татьяна переехала к Шутову, я жил один, и больше радости мне доставляла работа, чем сидение дома. Иногда после сложной и напряженной передачи мы, человек пять-шесть, покупали с десяток бутылок вина на все вкусы — «Лидию», «Пино-гри», «Букет Молдавии», «Алиготе», «Каберне», «Мускат» — и ехали ко мне домой разряжаться после напряженной работы. Я любил этих ребят и девчат, мы были как одна семья, знали друг про друга все и вся.

Однажды мы готовили репортаж с трикотажной фабрики «Стяу роше» — «Красное знамя». Огромный цех, напичканный вязальными машинами, работницы, одетые как на первомайский парад, напряжение, но мы еще не в эфире. Из студии Лариса своим мягким лисьим голосом и очаровательной улыбкой подводит телезрителей к нашему репортажу. Аня, второй диктор, стоит за колонной — дозубривает текст и ждет сигнала помощника режиссера, чтобы начать проход по цеху, но уже в эфире, когда вся Молдавия соберется у телевизоров и будет ждать, что мы еще для них придумали. Я стою метрах в десяти от Ани и практически уже отключился — я свое дело сделал: все подготовил по сценарию, текст уже застрял в зубах. Я думаю, что в отпуск поеду на Дон, буду ловить рыбу, жить в палатке. Хорошо бы найти подходящую подругу, которая тоже любит такой отдых. Не обязательно жениться, можно и так.

Что-то случилось. У Ани бледное лицо, она испугана и растеряна, я никогда ее такой не видел. На часах через минуту выход в эфир, а она еле держится на ногах. Я подскочил к ней, она пытается что-то говорить, но из горла вырывается лишь сипение. Аня с надрывом откашливается, но голос не восстанавливается, на ее глазах выступили слезы. Наверно, сказалось напряжение перед репортажем. Она первый раз на предприятии и от волнения потеряла голос. Нам врубили эфир, камера медленно панорамирует по цеху, нужен текст, а текста нет. Реакция у меня была мгновенная, как у боксера на ринге: я подтянул галстук, застегнул пуговицу на пиджаке, буквально выхватил из рук Ани микрофон и голосом заправского репортера произнес:

— Дорогие телезрители! Сегодня мы находимся в гостях у прославленного коллектива тружеников фабрики «Стяу роше». — Дальше пошла импровизация — я ведь не учил сценарий. Хотя все знал и без бумажки. Мне важно было выдержать расписанное по сценарию время, а это я хорошо помнил. Я призвал телезрителей посмотреть на Доску почета, которая оказалась в цехе как бы случайно, представил портреты передовиков производства, а затем пригласил полюбоваться на замечательных людей на их рабочих местах. И пошло… Тридцать минут репортаж, помощник режиссера переставляла от одного станка к другому нужных нам героинь труда, оператор держал меня в кадре, а я молол непрерывно все, что знал про эту фабрику, про дипломы с выставки достижений, награды труженикам. Я не ощущал времени, и только тогда, когда помощник режиссера показала мне, что осталась одна минута и скрестила пальцы над головой, я понял, что пора заканчивать. Лампочка на камере у оператора погасла — нас убрали из эфира. Но я успел пожелать зрителям доброй ночи.

— Ну, ты дал, старик! — с сияющей улыбкой воскликнул оператор Витя Кузнецов. — Как ты на такое решился? Ты же спас весь репортаж!

— Когда-то же надо делать карьеру! — засмеялся я нервным смехом, только сейчас почувствовав всю ответственность того, что сделал. Я самовольно вылез в эфир, сломал утвержденный Главлитом, а попросту цензурой, текст сценария, произносил незалитованные цензором слова, что является большим политическим грехом, за который мог оказаться за воротами телевидения и без партийного билета.

Меня позвали за режиссерский пульт в передвижную станцию. Там сидел главный режиссер Панасьян. Он поглядел на меня сквозь затонированные стекла своих очков и тихо сказал:

— Имей в виду, в сценарии произошли изменения в связи с тем, что две работницы заболели перед самой передачей. — Это был спасательный круг, за который я должен был ухватиться, когда начнется разборка нашего репортажа. Наверху! Только как это меня спасет, я не знал.

После передачи никто не смог поехать ко мне домой, чтобы разрядиться. Все были связаны какими-то обещаниями на этот вечер. Лишь один я был свободен. Зашел в магазин «Вина Молдавии», купил бутылку «Пино», постоял, размышляя, у прилавка, и взял еще бутылку коньяка «Белый аист».

— Думаешь, вина будет тебе мало? — услышал я знакомый голос и обернулся. За спиной стояла Зина, она испытывающе поглядела мне в глаза и добавила: — Не много ли для одного?

Я промолчал, я совсем не чувствовал себя героем, потому что уже оценил свой поступок и его свинцовые последствия для меня.

— Можно, я помогу тебе осилить эти две бутылки, — слегка улыбнулась она, и мне от этой улыбки стало легче и даже радостнее.

— Поехали, Зинуля! Гулять так гулять! — воскликнул я искренне.

— Не настраивай себя на похороны. Скажу честно, ты был великолепен. Ты прирожденный тележурналист. Если тебя не выгонят, надо просить Тимуша сделать из тебя репортера.

Мы выпили коньяка, закусили тем, что у меня сохранилось в холодильнике, или, говоря языком Ильфа и Петрова, «чем Бог послал». А он послал нам в тот день яблоки и виноград, пастрому и молдавскую брынзу. Зинаида посмотрела внимательно на меня и сказала:

— Тревожные у тебя глаза. Чувствуешь неприятности? Я боюсь, что идиотская формула «инициатива наказуема» себя оправдает. Ты понимаешь, в чем дело? Мы, как выражается наш партийный босс, «работники идеологического фронта». А это значит, вся наша макулатура не стоит выеденного яйца, даже гениальная, до тех пор, пока на ней цензор не поставит штамп: «Мин нет!» А до этого даже фраза «Здравствуйте, дорогие телезрители!» — не может быть произнесена в эфир. Твой поступок будут расценивать не с позиций, что ты спас репортаж, а с позиций, что совершил аполитичный поступок. Знаешь милицейскую формулировку: «А если каждый захочет ходить по газону!»

Я налил в рюмки коньяк, и мы молча, без всяких пожеланий выпили. Да и что можно пожелать висельнику? Чтобы веревка шею не терла? Или тому, кто собрался топиться, чтобы ноги не промочил? Я проглотил несколько ягод винограда и заметил, что Зина чему-то улыбается. Спрашивать не хотелось, захочет — сама скажет.

— А чего это сегодня к тебе никто не поехал? Если бы я тебя не встретила, в одиночестве напился бы.

— Я теперь больной, у меня целлюлютос.

— Это женская болезнь послеродовая. Конечно, нас здорово запугали. Ребятам, может, придется тебя из партии исключать, на собрании пакостными словами обзывать. Поэтому они сегодня очень бдительные, восторг-то уже прошел.

— Панасьян предложил версию, что две работницы заболели и пришлось весь текст ломать на ходу, чтобы не сорвать передачу. Какая-то чушь!

— Я не верю этому хитрому армяшке.

— Ты шовинистка. Он из добрых побуждений.

— Да никаких не добрых, он о своей шкуре печется, он же за пультом сидел. Скажут, куда смотрел и так далее.

— Не буду я ничего крутить, спихивать, скажу все как было — поставил не туда запятую.

— Какую еще запятую? — не поняла Зинаида.

— Один крупный деятель с докладом выступал и говорил: «Дорогие друзья американские ястребы…». Все обалдели, цензура не могла такое пропустить. А он снова: «Дорогие друзья американские ястребы…». Помощник подскочил к трибуне, поставил восклицательный знак, и все стало на место: «Дорогие друзья! Американские ястребы развязали кровавую бойню во Вьетнаме…».

— Ну понятно: «Казнить нельзя помиловать». Где хочешь, там запятую и ставь. Какое-то гадство! — возмутилась Зина. — В послушные струны превратили нас: кто дернет за струну, тому и бринкнем. Проституткина профессия. Стриптиз по заказу.

Снова выпили коньяку, Зина закурила, я тоже взял сигарету.

— Ты диссидентские речи произносишь, — сказал я пьяно. — Поймают, вылетишь за мной из телевидения. Без работы намаешься! А вообще, ты, Зинка, стоящий парень! Я бы с тобой в разведку пошел и не оглядывался бы, раз ты за спиной. Но я прошу тебя — больше со мной не общайся. Видишь, ни одна падла не пришла! Один тещу к зубному ведет, другой собаку должен выгуливать, третий в гости должен идти, а четвертый просто обосрался!

— Заткнись! Я дружбу на конъюнктуру не меняю.

Мы прикончили коньяк, выпили немного вина, еще потрепались на антисоветские темы, показывая тем самым себе, какие мы принципиальные и независимые и можем говорить, что пожелаем, даже не в кухне.

Раздался телефонный звонок, я пошел в коридор, звонил Аркадий. Он скупо похвалил мой дебют и добавил:

— Ты изрядно наследил, Иван теперь знает, где тебя поймать. Жди пакости!

Мне было море по колено, я длинно и витиевато, откуда только взялось, выругался по адресу моего бывшего шефа. Аркадий засмеялся и, не прощаясь, повесил трубку.

Зина уже спала на диване, я снял ее шикарные туфли и аккуратно поставил на стол. Мне почему-то показалось, что таким туфлям «карьера девушки», из самой Англии, место только на столе. Укрыл ее пледом, а сам улегся на кровать.

Утром я не спешил тащить крест на Голгофу: что в девять, что в одиннадцать меня выпрут с работы — результат одинаков. Мы позавтракали, а точнее, выпили по большой чашке крепкого кофе, и тут под окнами раздался звук сирены. Это была машина Тимуша.

Директор был один в кабинете, и мне показалось, что настроен он благодушно. Андрей Иванович протянул мне лист бумаги с машинописным текстом. Сердце стало медленнее биться, хотя именно этого я уже ожидал.

Сразу бросилось в глаза: «Приказ». Я, не читая, повертел его в руках и сказал замогильным голосом:

— Конечно, работу мне искать вы не будете. Не тот случай.

Тимуш похлопал глазами, потом до него дошел смысл сказанного мной, он улыбнулся и задиристо воскликнул:

— Отчего же! Я уже нашел тебе место! Читай приказ!

В приказе была благодарность и премия, и назначение на другую должность.

— САМ, — указал Андрей Иванович пальцем в потолок, — смотрел твой репортаж. Помощник звонил, сказал, что Первый секретарь ЦК одобрил такую работу телевидения: раскрепощенно, правдиво. «Если бы не было звонка, приказ был бы, наверно, другой», — подумал я, проявляя свинскую неблагодарность к директору.

Трудно было сразу перестроиться, я уже был готов к репрессиям, и в этом никаких сомнений не оставалось, и вдруг…

В приемной сидели секретарша Марина, диктор Лариса и верный друг Зинуля. Они весело улыбались и стали шумно поздравлять с повышением.

— Я как услышала мужской голос вместо Ани, подумала: ну, все, Панасьян хомутнул в эфир, — с непонятным восторгом воскликнула Лариса. — С тебя причитается! — Она с хитринкой в зеленых глазах внимательно посмотрела на меня.

«Ты мне нравишься!» — потеплел я душой оттого, что девочки так искренне обрадовались моему воскрешению.

— Никаких проблем, Лариса. Клуб у меня всегда открыт. Кто хочет, тот посещает. Так что будем рады, — понес я какую-то несуразицу. Вот уж действительно мужики ведут себя глупо перед девушкой, которая им понравилась.

В тот же день мы случайно оказались вместе в нашей столовой, и я сел за стол к Ларисе. Мы болтали о всяких пустяках. Я бы потом и не вспомнил, о чем мы говорили. Я из кожи вон лез, изображая из себя остроумного эрудита. Она смеялась моим шуткам, половина из которых уже были с бородой. Обед затянулся, и Лариса вдруг вспомнила, что у нее эфир, а она не просмотрела информацию. Я остался один и с блуждающей улыбкой глядел на стол. Неожиданно на плечо легла тяжелая рука. Ваня Голомуз стоял за моей спиной и без улыбки встретил мой вопросительный взгляд.

— Ты долго собираешься работать на телевидении? — спросил он без всяких шуток. Я с недоумением расширил глаза.

— Не понял!

— Если долго, то обедай в другой компании, не то Тимуш тебе подыщет место. Усек?

Как тут не усечь? Надо быть идиотом! Очевидно, Тимуш и Лариса так умело скрывали свои отношения, что я ничего не замечал. Да и неудивительно, по характеру работы я был далек от нее и от директора тоже. Хорошо, что Ваня предупредил, а то я уже возомнил о себе…

Дальше пошла рутинная работа. В две недели раз мы выезжали на какое-нибудь предприятие, и там я по отработанной схеме проводил репортаж, получив относительную свободу в использовании текста. А с рабочими на предприятии я так научился обращаться, так ставил им вопросы, что они при ответах не пользовались написанным текстом. Получалось все очень естественно.

Однажды секретарь Тимуша подала мне несколько страниц, напечатанных на машинке. Это был мой первый репортаж. Я вопросительно взглянул на Марину, и она пояснила:

— В тот вечер, когда ты вел с фабрики репортаж, Андрей Иванович записал на магнитофон, потом до двенадцати ночи я перепечатывала его на машинке. Он ждал, пока я закончу, потом на первом экземпляре поставил визу: «Разрешено к эфиру». Второй остался у меня. Ты знаешь, что это?

Уж мне-то не знать! Это был спасательной круг для меня. Тимуш решил в случае чего принять все на себя. Хороший он мужик! Это не паршивая сука Иван Дмитриевич! Я еще раз, прежде чем мы расстались с ним, столкнулся с его высокой порядочностью.

По его заданию мы готовили передачу, посвященную годовщине разгрома немцев под Москвой. Не мудрствуя лукаво, поехал в военкомат, отобрал трех ветеранов войны, участвовавших в обороне Москвы: летчика, танкиста и пехотинца — истребителя танков. За беседу с ними не волновался, набросал ряд вопросов, с помощью которых я заставлю их рассказывать. Нам дали тракт — репетицию, чтобы прогнать беседу с ветеранами. Все нормально: вопрос-ответ, еще вопрос, направляю ответ, и довольный пошел в буфет выпить кофе. Там застал мою симпатию, она работала литературным редактором, и я был уверен, что нравлюсь ей. Темпераментная еврейка Фира всегда ласково и загадочно улыбалась мне при встрече. Ей было лет тридцать пять, замужем, имеет ребенка. Ходили студийные слухи, что с мужем она живет плохо, уходила от него. Женщина она была красивая и хорошо это знала, стараясь еще больше подчеркнуть свою привлекательность модной одеждой и легкой косметикой.

Я поглядел на ее прекрасную прическу и подумал, сколько же времени она тратит, чтобы так выглядеть. На работу ходит, как будто идет в гости. Мне казалось, что она похожа на скоттовскую Ребекку. Во всяком случае, ее внешность была необыкновенной. Мы встречались на телевидении почти каждый день, но сблизиться с ней мне не удавалось. Она ухитрялась держать меня на расстоянии. Сейчас мне захотелось сломать этот невидимый барьер. Я сел к столу со своей нахальной, проламывающей, как я думал, броню улыбкой. Она улыбнулась в ответ и вопросительно ждала, что я скажу.

— Фира, ты выглядишь сегодня просто изумительно! Нельзя оторвать глаз! Англичанин бы сказал: «На миллион фунтов».

— Я знаю! — усмехнулась она, разоружая меня. — Тебе, Толя, сегодня надо не на женщин смотреть, а на своих гостей. Через полчаса твой эфир, а они вон… — кивнула Фира головой в сторону, где сидели мои подопечные: летчик, танкист и истребитель танков.

Я оглянулся и ничего особенного не заметил: перед ними стояли три стакана чая, бутерброды. Ну, решили люди перед выступлением перекусить, даже очень хорошо, не волнуются.

— Это не чай у них. Они бутылку коньяка разлили на троих, — предупредила меня Фира.

Сделать я уже ничего не мог, они взяли стаканы и, не чокаясь, выпили все до капли, закусили. Я почувствовал у себя во рту вкус железа. Фира поняла мое состояние и положила свою теплую мягкую ладонь на мою руку.

— Бог не выдаст… — сказала она подбадривающе. — Лишь бы у них не было второй. Не расстраивайся, я буду рядом с тобой, — будто она войдет в кадр и будет со мной беседовать вместо пьяной компании. Я благодарно поглядел на нее и погладил ее руку.

Моя троица покинула буфет, и я не заметил у них ни в одном глазу. Неудивительно: бутылка на троих, да еще бывших фронтовиков, что слону пряник.

Мы расселись в креслах, дали эфир, загорелась лампочка на камере оператора, и я начал беседу о разгроме немцев под Москвой, потом представил телезрителям наших гостей — все было нормально. Летчик красочно «отстрелялся», танкист тоже неплохо рассказывал, и я лишь подправлял его вопросами. Наконец очередь дошла до пехотинца, я поглядел на него, ничего не вызвало у меня беспокойства, только глаза у него неестественно блестели. Одет он был в коричневый старомодный, наверно еще довоенных лет, костюм, белую рубашку и галстук, который, наверно, не надевал уже лет десять. Аккуратный, подстриженный и чисто выбрит. Фамилия у него была Кузьмич.

Начал он неплохо: как стояли под Москвой в сильные морозы, а он с напарником сидел в отрытом в полный рост окопе на двоих. Я пару раз задал ему вопросы, чтобы не уклонялся, и вдруг что-то произошло, я учуял это еще до того, как понял, что это.

— Тишина стояла гробовая, вроде и войны не было. Снег на деревьях висел хлопьями. Ни ворон, ни сорок, уж они-то знали, что эти занюханные фашисты рядом, недалеко, — начал он красочно и не к месту взмахнул рукой. Софиты жарили как в аду, Кузьмича разогрело и разморило, он стал словоохотлив. Я пытался перехватить инициативу, загнать в нужное русло и быстрее закруглить выступление, пока его совсем не развезло.

— Вы со своим напарником, наверно, очень замерзли в окопе? — подкинул я вопрос. Но не тут-то было: Кузьмич не хотел сокращаться. У него была огромная аудитория, его слушали, и наконец представилась возможность кое-что рассказать этим соплякам, которые всегда смеются, если он начинает им про войну. Невоспитанные, нахальные, неуважительные.

— Подожди, про это впереди! — прервал он меня. — Так вот тишина была необыкновенная, как говорят, аж звенела. И где-то внизу, наш окоп был на горке, — пояснил он мне, — зарычало. Танки, я их за пять верст отличу. Ревут моторы, мерзлая земля содрогается, как будто ее бьет трясун, а может, лихоманка.

Чувствую, что развезло моего истребителя танков, но поделать уже ничего не могу и молю Бога, чтобы он быстрее рассказывал про этот свой бой под Москвой.

А тут еще вижу — танкист норовит встрять в разговор. Ему, видимо, тоже засвербило дополнить про танки. Я показываю ему — заткнись мол. Отстал, успокоился, понял, что без него справимся с этими немецкими танками.

— Теперь уже и воздух дрожит, моторы рычат, как дикие звери, когда жертву рвут, — украшал пехотинец свой рассказ необыкновенными сравнениями. — И все сильней и сильней рев, и вдруг огромная черная махина, мать ее так! — Он сделал паузу, а я чуть из кресла не выпал. Танкист согласно закивал головой. Летчик задремал, и слава Богу! А истребитель танков вздохнул, видно, было тяжело ему вспоминать тот бой. — Мать ее так! — повторил он. — Прямо передо мной и дохнуло на меня газами и смертью. Я припал к прикладу противотанкового ружья и кричу напарнику: «Патрон, мать твою!..» Зарядил и сразу по гусенице как… — Он резко взмахнул рукой для убедительности.

Ну, думаю, сейчас он объяснит, как ударил по гусенице, но скажет это матом, чтобы было понятнее. Я решительно перехватил его рассказ:

— С первого патрона попали в гусеницу?

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, видно, был все еще там, на поле боя, перед танком и согласно кивнул головой.

— Первым патроном разорвал ему гусеницу, — тихо произнес Кузьмич. — Потом еще два вылезли из-за бугра, я и их подбил, — вдруг заспешил он, чтобы закончить разговор. Да и пора уже было, лицо у него от жарких софитов и коньяка стало красным. Он поднял руку, хотел еще что-то добавить, но я был начеку и опять перехватил инициативу. Витя Кузнецов — умница, видел всю ситуацию, сразу перекинул камеру на меня и наехал крупным планом. Я поблагодарил гостей, дал оценку их выступлению и с облегчением увидел, что на камере погасла лампочка. Минут через пять в студии зазвонил телефон. Это был Тимуш, он сидел за режиссерским пультом вместе с Панасьяном. Когда я вошел, они о чем-то оживленно говорили и смеялись. При моем появлении смех мгновенно прекратился и все — от помощника режиссера до главного режиссера и директора — уставились на меня. Я остановился у порога, сказать было нечего, оправдываться бесполезно. Справа у пульта я увидел Фиру, она едва заметно улыбалась и подмигнула мне. Я понял это как «о’кей»! Ничего не бойся, туча с грозой уже миновала, гром отгремел, ни одной капли дождя на тебя не упадет.

— Ну, что? Мать твою так! — строго сказал Тимуш, и все дружно захохотали. Тимуш тоже улыбнулся. — Я думаю, наш репортер придумал оригинальную вещь: надо нашим гостям перед эфиром наливать по рюмке. — Снова взрыв смеха.

— Да он вроде не был, — залепетал я. — Жара, софиты, волнение…

— Толя, твой ангел-хранитель там, наверху. В общем, САМ был истребителем танков. С умилением, со слезами смотрел передачу. Сказал, что все очень натурально. Так что — «мать твою!» — служи и дальше. — Тимуш встал с кресла, подошел ко мне и тихо, так, чтобы слышал только я один, сказал: — Я уже спасательный вариант подготовил…

Когда я вышел из студии, на улице увидел Фиру. Она сделала вид, что задержалась по делу, но меня не проведешь: она ждала меня. Это было видно и по ее глазам. Они блестели и смотрели мне в лицо так, как никогда не смотрели.

— Ты меня ждала, — полувопросительно, полуутвердительно сказал я и взял ее за руку.

Она поколебалась секунду и без всякого жеманства ответила:

— Да! Мне хотелось похвалить тебя. Ты становишься профессионалом. Но должен писать не только свои репортажи. Тебе надо писать литературные сценарии. У тебя искра!

— Давай об этом поговорим за рюмкой чая. Мне так хочется посидеть с тобой, послушать тебя, полюбоваться тобой.

Она засмеялась то ли над моей лестью, то ли над моей хитростью, но решительно взяла меня под руку, и мы пошли.

Фира была чрезвычайно интересным человеком, у нее было два образования: институт культуры и филфак университета.

Пару раз она произнесла фразы по-английски, и меня прорвало: то ли хотелось порисоваться перед этой красивой женщиной, то ли водка развязала мне язык, — я соскочил с тормозов и произнес длинную фразу по-английски — это была та же характеристика женской красоты, из Бернарда Шоу, которую я когда-то произнес для Киры в кабинете шефа разведки.

— А я догадывалась, что ты говоришь по-английски, — радостно воскликнула Фира. — Поэтому и провоцировала тебя.

Уже за полночь, мы и не заметили, как прошло время, я взглянул на часы. Но Фира прикрыла их ладонью и, глядя на меня своими безумными от страсти глазами, прошептала:

— Мне некуда спешить. Хочешь, пойдем ко мне? Я одна, как вольная птица: хочу любить и любить тебя!

Мы остались в моей квартире, и Фира в сексуальном отношении дала мне то, что я никогда и ни от кого не получал. И Августа, и Кира в сравнении с Фирой были первоклашки, самоучки. Она ничего не делала такого, чтобы искусственно возбуждать меня. Она просто смотрела на меня, проводила рукой по моему телу, дотрагивалась до моих губ, и электрический ток пробегал по моим мышцам, пробуждая во мне страстное желание. Мир перестал существовать для нас. Это было блаженство.

Уснули мы под утро, а в девять позвонила Марина.

— Я очень не хотела тебя отрывать, — она сделала паузу и было нетрудно догадаться, что Марина сейчас улыбается, вложив особый смысл в слово «отрывать», — но тобой интересуется один товарищ. Очень ты ему нужен по государственному делу.

* * *

Он сидел в вестибюле студии. И по тому, как он сидел, распрямившийся, с развернутыми плечами, я догадался, что это военный, хотя на нем и был штатский костюм. А еще его выдавали туфли: темно-коричневые казенные, такие носят офицеры под форму. При виде меня он встал, роста был такого же, как и я, широкоплечий, с мощной шеей. «Наверно, штангист или борец», — отметил я мысленно, с любопытством и какой-то неосознанной тревогой приглядываясь к незнакомцу.

— Майор Сидоров! — коротко представился он, пожимая мою руку.

«Штангист», — утвердился я в мысли после рукопожатия.

— Вас и все о вас я знаю! — коротко бросил он, и мне понравилась его лаконичность. — Я представляю Главное разведывательное управление Генерального штаба — сокращенно ГРУ. Дальше разговор мы будем вести не здесь. У меня нет подходящего помещения, поэтому я предлагаю немного прогуляться. Так надежнее.

Я кивнул головой, продолжая все еще с тревогой следить за своим собеседником. ГРУ — чего им надо? КГБ — было понятно. Но Главное разведывательное управление Генерального штаба — это что-то новое для меня. ГРУ контрразведки не имеет, работает за рубежом. Будь начеку, дружище, не козни ли это Ивана Дмитриевича? Что-то он не дает о себе знать.

— Мы хотим привлечь вас к работе в военной разведке, — лаконично сделал он мне предложение. Откровенно, оно застало меня врасплох. Я мог ожидать чего угодно, но такого предложения…

— А разве у нас на телевидении намечается война и надо добывать военную информацию? — спросил я с сарказмом.

Но майор и ухом не повел на мой издевательский вопрос.

— Мы не занимаемся отлавливанием внутренних врагов. ГРУ ведет зарубежную разведку. Наш противник там, — неопределенно ткнул он пальцем за плечо.

— Но я же засвеченный, — пытался возразить я майору. — Два-три раза в месяц я торчу на телевизионном экране.

— Это как раз то, что нам надо. Нам нужен популярный человек, которого бы принимали за журналиста, а не за разведчика.

— Вы, наверно, не знаете, что меня дешифровали, когда я готовился на нелегальную работу. ПГУ меня исключило.

— Знаем! Никто вас не дешифровал. Жена ваша никому ничего не рассказывала. Хозяйка записала на магнитофон ваш разговор с женой, когда вы возвратились из Москвы. Она агент КГБ. А ваш бывший шеф написал липу, он не хотел вас готовить для работы, испугался ответственности. Было служебное расследование — все выяснилось.

«Так вот почему Иван Дмитриевич ничего против меня не предпринимал. Ему самому было тошно, не до меня. Выходит, я верно его просчитал — он испугался».

— Как это будет выглядеть конкретно?

— Трех дней вам хватит?

— Для чего?

— Для расчета и сборов. Мы пошлем вас в Военно-дипломатическую академию на ускоренный курс, соответствующий факультет. У вас будет другое имя, позывной «Роджер» сохраним.

* * *

Я исчез из Молдавии тихо и быстро. На телевидении лишь один Тимуш знал, почему я увольняюсь. Он приказал рассчитать меня за один день. Я был ему благодарен за все, а главное — за то, что я стал настоящим журналистом. Это он меня гонял каждый раз по моим сценариям, заставляя думать и мыслить не словами, а конкретными картинами, которые надо уметь описывать. «Телевидение не терпит пустоты, — утверждал он истину. — Все, что ты хочешь сказать телезрителям, ты должен им показать. А обращаться к ним надо так, чтобы они не сумели тебе возразить. Вот ты пишешь: Если вы хотите приобщиться…

А телезритель: А мы не хотим…

Ты пишешь: Я познакомлю вас…

А я тебе отвечаю: Я не хочу знакомиться…

Ты пишешь: Вы помните, как мы…

А я тебе: Не помню…

Так что найди такие необходимые слова, чтобы я не смог возразить и навострил бы уши: чего это там собираются мне преподнести».

Да, Тимуш был профессионал, он создан для телевидения.

Когда мы прощались, я сказал ему все, что о нем думаю, как я ему благодарен за журналистскую школу. Он засмущался, я первый раз видел его таким — ему было приятно. В ответ он мне сказал:

— Мы с Ларисой поженились!

Казалось бы, не к месту его информация. Но я понял Андрея Ивановича: это был знак большого ко мне доверия…

* * *

…Так снова моя судьба резко повернулась на сто восемьдесят градусов. Из меня снова начали готовить разведчика. Теперь я знал точно, что работать буду где-то за рубежом, но легально и под крышей, возможно, это будет крыша журналиста какого-нибудь журнала, может быть, я буду защищен дипломатическим паспортом и в случае провала смогу уехать живым и невредимым.

В Главном разведывательном управлении все было поставлено солидно и на высоком уровне дисциплины. Уже спустя месяц мне присвоили внеочередное звание, обосновав тем, что я работал на идеологическом фронте. Таким образом, еще не начав служить, я уже стал майором. Мне вспомнился пушкинский Петруша из «Капитанской дочки»: «Еще не родившись, я был зачислен в полк сержантом». Я же думаю, что мне присвоили внеочередное звание, чтобы платить выше зарплату. Окончив институт, я получил звание старшего лейтенанта, в «семерке» мне дали капитана, в ГРУ — майора. «Куда бы еще определиться, чтобы стать подполковником?» — с непомерным честолюбием подумал я иронически.

Подготовка не представляла ничего интересного: я уже все это проходил. Наружное наблюдение, уход от наружки. Что мне было непонятным, так это изучение истории КПСС: меньшевики, большевики, легальные марксисты, Плехановский Августовский блок — и какой только чертовщиной мне не забивали голову на лекциях. Кстати, все это по второму разу — первый раз я проходил в институте. Меня это бесило, но я уже научился сдерживать свои эмоции. Какая же учеба без марксизма. Политотдел Военнодипломатической академии разрабатывал идейно-воспитательные планы, и пусть кто-нибудь посягнет на идеологическое поле боя, для этого и существуют политотделы дивизий, армий, Министерства обороны, Генерального штаба и Главное политическое управление — Главпур. Партия прочно внедрилась в армейские органы, и, наверное, политработник стоит выше командира по принятию решений. Или, во всяком случае, ни одно решение командир не примет, не посоветовавшись с политработником. Какая все же это глупость: готовят разведчика за рубеж и набивают его мозги решениями съездов, которые как две капли воды похожи друг на друга, только сформулированы разными словами. Но каждый съезд является историческим, идеологи выискивают, что там исторического, сочиняют чушь, а мы, будущие разведчики, должны все это усвоить, творчески переработать для своей будущей работы. Правда, я так и не понял, как можно усвоить историчность XX съезда и применить к своей работе. Например, надо вербовать англичанина или американца, может быть, действительно сначала рассказать ему об исторических решениях съезда? Убедить его, что империализму скоро конец, поэтому пусть сейчас зарабатывают себе светлое будущее, согласившись горбатиться на Советский Союз. Неплохо! А можно проработать с агентами Программу партии, где безапелляционно утверждается, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Вот можно шарахнуть по мозгам любого агента! Тут есть серьезная опасность: меня посчитают не советским агентом, а элементарным психом и законопатят в дурдом. И чем больше я буду твердить, что я советский разведчик, тем упорнее меня будут держать в психушке. А там, говорят, и Маркс сидит, и Ленин, и Бонапарт, и Линкольн, и Трумэн — так что можно оказаться в солидной компании.

Но я теперь дисциплинированный слушатель академии: сказано «Шаг вперед, два шага назад» — от корки до корки и конспект. Или «Две тактики социал-демократии в демократической революции» — делаю вид, что вижу эту работу впервые и заучиваю из нее цитаты. Конечно, если бы я сказал: «Он так говорил долго и красиво, что все время думалось, когда же подадут чай», — меня бы, наверно, мигом выкинули из академии, даже если бы я им сказал, что это цитата из Ленина и указал страницу. Нет, с политорганами шутки у нас плохи. Если все сдам на отлично, а по политическим наукам — истории КПСС, политэкономии или марксистско-ленинской философии получу четыре, — чего доброго, отправят служить в какую-нибудь воинскую часть в Тмутаракань.

Нас на факультете обучалось всего три человека, и у каждого была липовая фамилия. Наверное, таких троек в академии было много, поэтому и обучались мы не в главном здании на Октябрьском поле, а в невзрачном особнячке, недалеко от Белорусского вокзала. Моими сокурсниками были Юзеф, очевидно татарин, готовили его, вероятно, на Ближний Восток или в Турцию, вторым был Семен, наверное, впоследствии должен носить имя Симон, и я — Леонид, в будущем Леон. Среди них я выделялся хорошей физической подготовкой и стрелял на уровне мастера спорта. Кроме того, мой язык с первого дня удовлетворил преподавателя, и он сразу навалил на меня специальную литературу на английском языке. В основном это касалось технической области, главным образом об авиационных моторах, реактивных двигателях, приборах ночного видения. Сначала все это переварить было довольно трудно, потому что в этой области я и по-русски был слабак. Но я знал по опыту, что трудно бывает на первых пятнадцати — двадцати страницах: надо выписать все незнакомые слова, перевести, а потом они начнут повторяться и можно свободно читать книгу. Память у меня была, слава Богу, натренированная, и я свободно схватывал за вечер по тридцать — сорок слов и мог ими оперировать даже в устной речи. У каждого из нас была своя комната с радио- и телевизионной аппаратурой. Несомненно, в ней были напичканы микрофоны для подслушивания от спальни до писсуара. Общаться нам не рекомендовали. Однажды в комнату ко мне постучал Юзеф. Я открыл дверь и не дал ему слова сказать, заговорил сам:

— Да, у меня есть чай. Возьми всю пачку. Не беспокойся, есть еще.

Он сразу догадался и принялся благодарить за чай, а потом сделал мне знак выйти с ним в коридор. Я вышел следом и показал ему ладонью на ухо. Он понял и пошел вперед на лестничную площадку.

— Сегодня ночью я улетаю. Позвони по этому телефону и скажи, что я уехал в длительную командировку. Успокой, она ждет ребенка.

Вот и весь контакт с сослуживцами. Очевидно, так же неожиданно исчезну и я из страны, хотя у меня никто не ждет ребенка. Я иногда задумывался: вот я разведенный, а меня хотят одного заслать за рубеж. Какая-то неувязка. Обычно в таких случаях либо жена едет с мужем, либо она и дети остаются в заложниках, чтобы ты не сбежал к врагам.

Как-то я спросил об этом майора Сидорова, он поглядел на меня с удивлением и ответил:

— Эти трюки делаются в КГБ. А практика показывает, если кто захочет изменить, то изменит, есть тут заложники или нет. И потом время заложников кончилось, никто ни за кого не отвечает. Одному мужчине трудно за кордоном — это другое дело.

Первый месяц обучения не доставлял мне удовольствия, мне казалось, что я уже все знаю. Но вот один предмет мне был интересен — психология общения. Читал нам лекции профессор из Академии медицинских наук. Человек еще сравнительно молодой, энергичный, но преподносил материал скучно. Он в деталях разбирал типы людей, характеры, реакцию в зависимости от типа женщин, мужчин, молодых, средних лет, старых; их сексуальные увлечения. В общем, для нас, разведчиков, которые должны заниматься вербовкой иностранцев, надо хотя бы примерно знать, чего ожидать от того или иного человека. Умение вступить в контакт, а попросту — познакомиться с тем, кто вас интересует, и познакомиться ненавязчиво. Чтобы это выглядело вполне естественно и как бы по инициативе выбранного вами объекта. Затем он давал нам задание знакомиться со случайными людьми, не повторяясь в приемах.

Я над этим никогда не задумывался, потому что для меня познакомиться — не составляло никакого труда, так как я считал себя чрезвычайно коммуникабельным. И все же, когда я вышел на тропу и поставил перед собой задачу, я вдруг понял, что целевое знакомство — очень ответственное дело. Можно легко войти в контакт с девушкой, учитывая мою молодость и внешность, но к старушке нужен совсем другой подход. К женщине, обремененной семьей и семейными заботами, вообще неоткуда подкатиться. Что касается мужчин — целевая установка на мужчину в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти сразу загнала меня в тупик. Тут требовалось изучение объекта, слежка за ним не один день. Поэтому первое практическое задание я фактически провалил. Познакомился с двумя девушками без особого труда. Одной помог поднести сумку до троллейбусной остановки и за это время успел познакомиться и взял телефон. А у другой просто спросил, что она делает сегодня вечером.

С женщиной средних лет встретился в аптеке и перекинулся парой фраз о болезнях, лекарствах. Упомянул про знакомого экстрасенса, и контакт был готов. Но вот с мужчинами дело обстояло из рук вон плохо. Не смог наладить контакт. Они неохотно идут на знакомство. Правда, есть несколько областей, где возможно знакомство: баня, ресторан, ипподром, футбол, поездка в поезде.

Профессор выслушал мой отчет и недовольно изрек:

— Плохо! Это я вам дал возможность свободного поиска. В следующий раз укажу вам на конкретных людей. В кого ткну пальцем, за тем и будете бегать, и чтобы контакт был не вашей инициативой.

Каждый день он давал случайные объекты, а сам уезжал в университет. На следующее утро мы должны были изложить схему подхода к объекту. Так продолжалось изо дня в день, и я до такой степени наловчился арканить нужных людей, что даже стал считать это простым делом, которому не стоит, наверно, и учиться.

Но вот пришел Мыловар — пожилой небритый мужик с маленькими глазками и орлиным носом. От него пахло стиркой и хозяйственным мылом, поэтому я и дал ему кличку Мыловар.

— Вот вы двое, перед вами объект в нашей стране. На чем вы будете его вербовать? — Он пошамкал ртом с половиной зубов и добавил: — Любые предложения годятся, даже глупые. Не годятся только те, которых нет.

Своим вопросом он поставил нас в тупик. Мы молчали, он не торопил, развернул газету и читал. Казалось, совсем про нас забыл. Но через полчаса он отложил газету и вопросительно произнес:

— Ну?

Семен неуверенно сказал:

— Нужны деньги, большие деньги.

Я подумал, что это и дураку ясно, что нужны деньги.

— А без денег? — спросил Мыловар.

— Надо изучать объект, его привычки, характер, хобби, страсть к чему-либо, склонность к женщинам, мужчинам, — встрял я.

— Ты, я погляжу, очень шустрый, — заметил Мыловар в мой адрес. — Давай разбирать твой посыл. Объединим привычки, хобби, страсть — что они дают в нашем деле? Рано встает, по утрам бегает — для знакомства годится, что курит? Дорогие, дешевые сигареты, машину водит медленно, быстро, обедает в определенном месте и в определенное время. Заглядывает ли в витрины магазинов, на чем-то особенно концентрирует внимание, на какой-то вещи. Дорогу переходит строго в указанном месте или где попало, ходит в кино с женой, детьми, без жены и детей. Пьет, что и как? В каком состоянии идет домой? Общителен или замкнут? Стрижется у одного мастера или нет? И еще два десятка вопросов, которые вы должны будете поставить сами. Для советского человека можно выделить две важные области для вербовки. Какие?

Мне было ясно и без размышлений. Нашего человека можно завербовать на деньгах. У него хронически не хватает их. Каждому хочется красивую любовницу, но ее надо содержать. Хочется машину, дачу, хорошо одеваться. Для собственной значимости нужен свободный металл, а люди, как известно, «гибнут за металл». Ради него готовы столкнуться и с самим сатаной.

А вторая область — это пороки, страсти к женщинам, мужчинам. Но это очень тонкая область, хотя надежная — угроза обнародовать на работе, в райкоме партии.

— Начинаете шантаж, в обмен требуете малые дозы услуг, чтобы крючок не был заметен, и компромат весь не показывайте, создавайте видимость, что его у вас навалом. Иностранца в нашей стране на дешевке не возьмешь, он вас пошлет и притом подальше. Если умный, то сразу уедет из страны, как почувствует, что контрразведка села ему на хвост. Вы будете получать ориентировку на таких людей, а дожимать будете там, за кордоном. Но это большая опасность. Если он сообщит в полицию, вам в той стране делать больше нечего. Другое дело «свежак», либо получите ориентировку на непуганую ворону, либо выйдете сами на объект и будете разрабатывать. Компромат можно и организовать — всякие штучки с женщиной, но самое лучшее — с мужчиной. Этого все боятся, у нас тоже. Правда, наш человек за границей и женщин боится. Мы его так запугали, что в каждой бабе видит разведчицу, которая хочет его подловить и завербовать. Как правило, не думает, что перед ним просто баба, которая хочет переспать с приличным мужиком. А уж если нашего подловят на иностранной бабе, он скорее согласится работать на вражескую разведку, чем пойдет и признается. У нас признаться — это все: конец карьере, конец загранкомандировкам, а значит, и шмоткам. Из рядов КПСС выведут, опозорят — ох и худо будет! Лучше уж работать на врага. Мы искусственно строили неимоверное целомудрие и придерживаемся коммунистического принципа: одна жизнь — одна баба. Шаг влево, шаг вправо — стреляю! Мы отбираем потенциальные кадры для иностранной разведки собственными руками.

— Вы сторонник свободных нравов? — спросил Семен.

— Для разведчика по крайней мере. Если надо лечь в кровать — не задумываясь ложись, был бы результат. — Мыловар внимательно посмотрел сквозь очки на Семена и добавил: — Это моя точка зрения. Вы должны подходить творчески к любой ситуации. Классический вариант: давайте деньги в долг, особенно если знаете, для чего они объекту нужны. Затягивайте, ведите провокационный разговор, записывайте. Имейте под руками шлюху, педераста и фото, фото, чем экзотичнее сделаете, тем надежнее. Не требуйте выполнения каких-либо заданий, просите незначительных услуг в области экономики или техники. Все предусмотреть невозможно. Главное, не гоните лошадей, но и не давайте им плестись. Динамика нужна тогда, когда вы уже взяли объект за горло. Давайте ему понять, что это экономический шпионаж. Никакого намека на страну, которую представляете, только фирму-конкурента, а уж потом… Хочу в порядке обучения поручить вам настоящую вербовку. — Он помолчал, вглядываясь в наши лица. — Вижу, задание вам не по вкусу, чистоплюи. А сама разведка — это вам что? Институт благородных девиц? Ах, извините! Ах, простите! Пажеский корпус! Раз уж влезли в это дерьмо, так будьте добры жрать его до отвала! — разозлился Мыловар. — И пусть вам будет утешением, если вы завербуете стоящего человека. Подонок на кой черт нам нужен! Подвернется ему вражеский агент, и он будет на него пахать, выдавать наши секреты. Так что жалеть вам не положено и мать родную, уж коли она способна снюхаться с империалистическими блядями!

Я сразу представил свою мать: усталую женщину с натруженными руками и вздувшимися венами, больными ногами и рано поседевшей головой, которая снюхалась с империалистической агентурой. Типичная крестьянка, пережившая революцию, голодные 30-е годы, Отечественную войну. И все время испытания на прочность, надежды на будущее. Как старая лошадь, тянет жизненный воз и не ропщет. Выпьет немного и становится веселой и щедрой, забывает о трудностях и утешает себя и нас, что есть люди, которым действительно тяжело, а мы еще неплохо живем, всегда есть кусок хлеба. Отец — помощник никудышный: война, плен. Здоровье у него неважное: обострился плеврит, побаливает печень, ослабли ноги. Я иногда чувствую себя сукиным сыном: вырос такой лоб, а помочь матери с отцом не могу. Хорошо, что сдал квартиру в Кишиневе, плату будут пересылать матери. Уеду в командировку, оставлю распоряжение: мою зарплату, всю до копейки, переводить матери с отцом — тогда уж будет им полегче. «Не жалеть мать родную, если снюхается с империалистическими блядями». Может быть, Мыловар это для образного сравнения про мать ляпнул. Но я почувствовал себя просто оскорбленным за свою мать этой неопрятной крысой. Она всегда была патриоткой и любила свою родину, свято верила в Сталина, в социализм и коммунизм. Помню, в детстве был как-то у нас в гостях родственник, выпили, гость взял балалайку и запел: «Что такое коммунизма, ее сразу не поймешь! Но это, брат, такая клизма, что буржуям невтерпеж!»

Матери показалось обидным сочетание «коммунизма и клизма», она сказала гостю:

— Степа, нехорошо поешь! Коммунизм — это наш свет, наши надежды, во всем мире трудящиеся хотят коммунизма, а ты сюда приплел клизму.

— Варя, ты чего? Да я сам за коммунизм глотку перегрызу! Но это же песня, а из нее слов не выкинешь.

— Захочешь — выкинешь! Не захочешь — не выкинешь! Как выгодно, — не соглашалась мать с гостем.

Он не стал спорить, заиграл и запел «Хасбулат удалой…». Мать подхватила, и даже отец хрипло запел эту бесхитростную популярную, без клизмы, песню.

Мыловар вошел в аудиторию со своим видавшим виды портфелем, оглядел нас, вытащил два целлофановых пакета, бросил каждому по пакету. Мне сказал: «Сухой!» Семену: «Электроника!» — и пошел к двери. Остановился, еще раз оглядел нас и добавил: «Неделя сроку. Вербовку на стол», — и исчез.

Я заглянул в черный пакет, там были деньги, как мне показалось, довольно много. Ясно, что задание было экзаменационным, архиважным, и заниматься им следовало всерьез. Найти продажную душонку, соблазнить и наладить получение информации. Речь шла о новом истребителе-бомбардировщике «СУ» со сверхзвуковыми характеристиками. Я об этом читал в американском журнале «Аэроспейс энд аэронавтик». Там было сказано, что «СУ» превосходит американский истребитель «Ф-15» и по скорости, и по вооружению. Упоминались имена ведущих конструкторов. А вот кого вербовать — предстояло решать мне. Я поехал в Ленинку и полдня провел, изучая саму проблему. Опираясь на зарубежные авторитеты, я пришел к выводу, что в «СУ» наиболее ценным является состав металла, это снижает его вес, позволяет развивать большую скорость, и при этом металл не разрушается.

Смотреть защищенные диссертации по аналогичным темам — это пустое занятие. Все темы, даже приближенные, закрыты и в Ленинку не попали. Надо ехать к заводу и пасти тех, кто там работает. Наверно, лучший вариант — это добыть образец металла, а уж специалисты проведут химический анализ, разложат этот металл так, что секрета не останется.

«Кого взять?» — думал я в растерянности, когда из проходной повалил поток. Наконец я выбрал одного в поношенном пальто, старенькой рубашке, но с галстуком, очевидно нищий советский интеллигент — какой-нибудь инженер, конструктор, чертежник — в общем, ИТР. Он шел, словно придавленный жизненными невзгодами, которые перли во все щели: туфли латаные, но начищенные, брюки старые, хотя и отутюженные. Наверно, кто-то за ним дома следит. Давно не стригся — или равнодушен к себе, или не хватает денег. В руках у него была хозяйственная тряпичная сумка, из которой выпирали то ли яблоки, то ли яйца. Этим он навел меня на мысль, как осуществить знакомство. Проводил его до самого дома. Жил он в Кузьминках в пятиэтажке на третьем этаже. Я поторчал возле дома с полчаса и уже намеревался возвратиться обратно и попасти вторую, ночную смену, как вдруг из подъезда вышел мой объект в старенькой засаленной куртке. С ним была девочка лет шести в шерстяной шапочке. Они пошли за угол дома и вскоре скрылись в продовольственном магазине. Я тоже вошел туда, купил себе тряпичную хозяйственную сумку у бабки, полтора десятка яиц. Все время не спускал глаз с моего незнакомца. Он купил свеклу, морковь и перешел к молочному отделу. Тут я и пристроился к нему, норовя подставить свою сумку так, чтобы он ее придавил. Но вышло совсем по-другому. Девочка пошла гулять по магазину. Он повернулся, чтобы ее позвать, и стукнул своей сумкой с овощами по моей с яйцами. Я, естественно, выронил сумку. Услышал глухое «хрясь» и в растерянности наклонился над сумкой. Он испугался, стал искренне извиняться. Но я не спешил его прощать, поднял сумку, заглянул туда, и мне стало смешно.

— Можно жарить прямо с сумкой! — воскликнул я. Взял за углы сумку и на вытянутых руках понес к выходу. Там прямо с крыльца вытряхнул все, во что превратились яйца, и вернулся обратно.

Виновник стоял ошарашенный и тихо твердил:

— Извините, я не хотел! Извините, как-то так получилось!

— Да бросьте переживать! Подумаешь, яйца! — воскликнул я беспечно. — Жаль, не во что теперь купить яйца и сыр.

— Я вам сейчас дам, — услужливо с готовностью предложила моя жертва. Он достал из сумки старенький целлофановый пакет и поглядел на меня виноватыми глазами.

— Не переживайте, — успокоил я его. — Сделайте мне одолжение: возьмите для меня полкило сыра, — протянул я ему деньги. — А я пока десяток яиц.

Он с готовностью взял деньги, а я пошел за яйцами. По пути купил шоколадку и сунул ее девочке.

Из магазина мы вышли уже знакомыми: его звали Валерий. Он сообщил, что работает на авиационном заводе чертежником. Я обрадовался и предложил ему подработать, сделав чертежи дипломного проекта для моей сестры. На этом мы поладили. Ему захотелось сейчас же пригласить меня к себе домой. Я прихватил бутылку, и пошло-поехало. После двух рюмок водки из него потекла информация. Знал, правда, он не так уж и много, но стал пыжиться, что очень информирован, хотя, кроме роторного узла, который он вычерчивает в разных вариантах и плоскостях, ничего не смыслит.

Его жена, бледная, с тонкими чертами лица и отпечатком вечной нужды на нем, выпила с нами полрюмки и раскраснелась. Ее лицо стало привлекательным и раскрепощенным. Я договорился с Валерием о чертежах, щедро заплатил ему заранее за работу, чем окончательно растрогал его, и собрался уходить. Тут он сделал такой замечательный ход, и я мысленно возблагодарил Господа, что среди толпы выбрал именно его. Валера захотел сделать мне приятное. Он полез в тумбочку и вытащил оттуда блестящие колечки — «недельку» — семь штук узеньких колец из белого металла, каждое имело свою фигурную накатку. Эту штуку делал токарь высочайшего класса и на специальном станке — этого мне не надо было объяснять.

— Из дюралюминия? — спросил я наивно, уже догадываясь, что изготовлены они из специального сплава.

— Что ты, Леня! Этому металлу нет цены! Он дороже серебра. Это сплав магния, стали и чего-то еще. Фюзеляжи делают. Вот смотри. — Он бросил ребром одно колечко на пластик стола. Оно упруго самортизировало, подскочило раз, два, три. Валерий подхватил колечко и еще раз бросил.

— Нет, я не могу это взять, — стал отказываться я с тайной хитростью. — Оно же очень дорогое!

— Мне его сделали ребята, я им чертеж один выполнил. Так что ты не обижай нас, возьми!

— Хорошо! Возьму, но при одном условии: я за него заплачу. Иначе не возьму! — решительно возразил я, будучи уверен, что они согласятся.

— Леня прав! — поддержала меня Тася, которая лучше мужа соображала на этот счет. — Ты заплатишь своим ребятам, они тебе сделают новую «недельку».

Отдал я им полсотни за колечки, явно завысив их стоимость, и сразу же заказал еще десяток колец для сувениров. Спросил, что они еще изготовляют. Оказывается, открывалки для консервных банок, а особо доверенным — ножи.

— Прочность у них огромная. Сам понимаешь, если делают самолеты, то уж нож будет — не нарадуешься.

Он изъявил готовность завтра же познакомить меня с этим классным мастером, который просто виртуоз в своем деле. Когда я ехал домой, я был сам себе противен: вербовать такого наивняка, беззащитного, как ребенок, — превратиться в самую грязную свинью. Влез к нему в доверие без труда, помог немного заработать. Он проникся благодарностью, потому что видел во мне порядочного человека. Да, он наболтал, но он же не враг! Если я напишу о нем в отчете, я просто уничтожу эту семью. С работы выгонят, кому он будет нужен, прибитый нуждой чертежник? И за что? Только за то, что я подставил ему сумку с яйцами и заманил в ловушку. Ведь он меня принял за человека! Кстати, надо дать ему чертить чей-нибудь диплом. Мыловар — эта циничная сука, сразу вцепится в него. Он не замедлит воспользоваться этой информацией и показать потенциального шпиона, прямо в центре наисекретнейшего авиационного завода. Господи! У меня же не мохнатое сердце, чтобы так поступить. «Влез в дерьмо, так жри его до отвала!» — вспомнился мне Мыловар. «Нет, эту семью я убивать не буду! — твердо решил я. — Посмотрю завтра на специалиста-виртуоза». Мне уже было почему-то его не жалко.

Мы встретились с Валерием, как было договорено, не у проходной, а у пивной. Он пришел не один, привел с собой круглолицего, с самодовольной рожей парня, одетого в синюю с капюшоном куртку. Глаза маленькие, свинячьи, бегающие.

— Витька! — представился тот, поглядывая на меня настороженно. — Тебе кольца нужны? — сразу перешел он к делу.

— Взял бы десяток. А если сможешь, то сделай мне охотничий нож, чтобы рубил, пилил, гвозди дергал, строгал, — улыбнулся я, пытаясь расположить этого, себе на уме, оглоеда.

— Рубить не будет — легкий очень, а все остальное — как пожелаете. Только деньги вперед, я не хочу впустую работать.

— Никаких проблем. Классно сделаешь, еще закажу. Валера сказал, какую-то особую открывалку для консервов делаешь.

Витька полез во внутренний карман куртки и вытащил открывалку с фигурным острым концом и режущим колесом. Я стал восхищаться, хвалить мастера и, кажется, пробил броню, Витька самодовольно заухмылялся и, как старому знакомому, пообещал:

— Я могу все! Закажешь — изготовлю. Секретки к автомашине такие могу смастерить, ни одна собака колесо не открутит. А монтировки — пробои выворачивают, не то что диск колеса.

Тут уж я начал снова хвалить и восхищаться и предложил по такому случаю раздавить пузырь.

— Да я в гости сегодня иду к нашему мастеру. А мне еще подарок надо купить, — заколебался Витька. Но от меня ему не так-то просто было вывернуться. Я уже вышел на цель и, пусть рвутся снаряды вокруг, не сверну, пока не сброшу на него торпеду.

— Давайте быстренько на троих и разбежимся.

Буфетчик свое дело знал туго, он вытащил из своих запасов бутылку, разлил ее по пивным кружкам, подкрасил пивом, дал бутерброды, и я начал свою атаку. Через десять минут Витька уже был мой. Не нужен был ему ни мастер с днем рождения, ни Валерка. Он расхвастался про свое мастерство, рассказал, какие выполнял работы по заказам конструкторов, как ему доверяют и ценят на заводе. Скупил я у него весь металл, который он притащил на нашу встречу. Дал упиравшемуся Валере комиссионные, заплатил таксисту, чтобы отвез его домой, а Витьку, сукиного сына, потащил с собой.

Еще одной бутылки хватило, чтобы он клялся мне в дружбе, верности и любви. Поведал, как они с мастером утаивают лишний металл, как он закрывается в лаборатории и точит, пилит, потом через знакомых жены загоняет изделия. Хочет мотороллер купить, вот своим горбом и зарабатывает копейку. А потом будет копить на машину.

— Я что, хуже Лапкина? — вопрошал он, глядя на меня осоловелыми глазами. — Он, видите ли, изобретение предложил, а кто ему детали точил? Без Витьки он бы и кран к унитазу не сделал. Я ему говорю: «Николай Васильевич, вы известный инженер, а напильник в руках держать не умеете». А он знаешь что сказал? «Каждый должен держать то, что ему предназначено: ты напильник, а я счетную линейку и карандаш».

«Болтун — находка для шпиона!» Он мне уже надоел. Теперь я знаю, на кого подам рапорт. Мне даже стало легче, что я сумею исключить из всего этого дела доверчивого ротозея Валеру и не вредить его семье.

В день отчета по вербовке мы явились на занятия. У Семена под глазом был хороший лиловый синяк. Мыловар ухмыльнулся и сказал:

— Твою оценку по качеству вербовки я уже вижу. Задание прежнее — работай.

Мой рапорт Мыловар прочитал и поглядел пристально мне в глаза:

— Ты его одного взял?

— Да, он откололся от стада. А что? Очень тощий? Зато металла сколько накупил.

Мыловар юмора не принял или не понял и поэтому спросил:

— Что собираешься делать дальше?

— Вы хотите, чтобы я его повязал? Ему нужен мотороллер, машина, он патологически жаден. За деньги продаст отца родного. Мы должны доводить объект до суда, разоблачать его?

— Нет, конечно. Дальше все дело техники: сообщим в первый отдел завода, пусть его уволят тихо, без шума. Подальше от соблазна. От мелкого вреда он может перейти к преступлению.

* * *

Семен исчез, утром его не было на занятиях. Записи и карандаши лежали на столе, словно он только что вышел. Но так как Мыловар сразу стал работать со мной, я понял, что Семена больше нет. Наверно, ночью куда-нибудь улетел.

Вечером в общежитии появился майор Сидоров. Он сухо поздоровался со мной, пожал руку, сел в кресло и сказал:

— Ну, вот и все! Завтра мы подключим вас к группе военных переводчиков. Они на Танковом проезде. Получите там одежду, обувь, загранпаспорт, сделают вам комплексную прививку и — в путь. В Египте с вами свяжется наш человек из ГРУ, будете выполнять все его указания. В случае если кто-нибудь попытается вас привлечь к сотрудничеству, а это могут быть только люди из КГБ, сразу доложите советнику-посланнику, он наш резидент. У вас есть и будет только один хозяин — ГРУ, — сказал он резко и безапелляционно. — Всем остальным — от ворот поворот! Они любят на чужом фаллосе в рай, мы им этого не позволим.

Так, получив последние инструкции и наставления, я с группой военных переводчиков, одетых словно в униформу, в одинакового цвета и фасона костюмы с фабрики «Большевичка» и дешевые со шнурками туфли, в три часа ночи сел в самолет, который отправлялся в Каир.

Еще до того, как я узнал, куда лечу, мне вдруг приснился яркий сон с цветными картинками, будто я нахожусь в Порт-Саиде. Цветной сон, говорят, к исполнению желаний. Я видел огромный арабский базар, головы в чалмах, лица в чадрах, мечеть. Слышал призыв муэдзина: «Слушайте, правоверные!» Потом увидел кладбище — скопление вертикальных мраморных плит. И вдруг возле одной из них я увидел свою мать. Она положила на плиту свою натруженную, с вздувшимися венами руку. Лица не было видно, но я точно знал, что это моя мать. Сон внезапно кончился, я проснулся. Порт-Саид — звучало для меня как что-то таинственное и в то же время знакомое. Я невольно вспомнил рассказ Апухтина, как один из его героев умирал. Он слышал все, что говорили его родственники, видел их лица, слезы: одни искренние, другие лицемерные. Больше всех плакала и убивалась шестнадцатилетняя дочь. И ему очень хотелось ее утешить, он напрягся, хотел крикнуть, что не умер, он жив. Напряжение было так велико, что в глазах все померкло, а потом раздался детский плач, и умерший герой увидел себя в детской колыбели младенцем. Он умер, на смену ему родился другой человек. А кем же я был в той, предыдущей жизни? Может быть, я из арабского племени и жил в Порт-Саиде? Оттого так четко и ясно видел и базар, и кладбище, и слышал голос муэдзина. Потом я умер и, наверно, похоронен там на кладбище, где видел мать, душа моя вселилась в меня нынешнего. Хорошо бы побывать в Порт-Саиде, подумал я тогда. Было бы интересно взглянуть на этот город, может быть, действительно я его знаю.

Моя мечта о Порт-Саиде обрела реальность: от Каира всего километров двести, может быть, больше, и если мне повезет, я там буду.

* * *

Несмотря на январь, Египет встретил нас жарой. Недавно прошел хамсин, по-арабски это «пятьдесят». Ветер дует пятьдесят дней в году из западной пустыни и несет оттуда мелкие раскаленные частицы песка, они нагревают воздух. Солнце видится словно в пелене. Потом песчинки оседают, жара спадает, и дышится легко.

Нас поселили в гостинице, где были наши люди и наши порядки. Эта гостиница предназначалась для советских военных специалистов, ждущих приезда своих жен. На следующее утро пришел автобус, и нас, новичков, повезли на беседу к главе военных специалистов. Офицеры, в основном военные переводчики, были молодыми ребятами, которых срочно призвали в армию по указанию Десятого главного управления Генштаба. Их задача заключалась в работе при наших полковниках (здесь были почти все полковники). Я подозреваю, их сослали сюда обучать египетских офицеров военному делу, технике, военной доктрине, господствующей в нашей армии. Толку от них в частях никакого, а увольнять их не хотели. Вот они тут и изображали из себя крупных военных специалистов и советников.

Возглавлял всю здешнюю советскую колонию генерал-лейтенант Пожарский — умнейший и добрейший человек. Оттого переводчики и прозвали его ласково — Дед. К переводчикам он был снисходителен, он уважал в них интеллект, который они приобретали, изучая иностранные языки. Пожарский мог пожурить переводчика за провинность, а полковнику выдавал на всю катушку.

В колонии не было партийной организации и коммунистов: все мы были членами профсоюза, а возглавлял его — председатель — полковник Бобров, говорят, был замначальника политотдела с огромными правами, и мне кажется, он даже не подчинялся Пожарскому, а только ЦК КПСС. Раз в неделю он проводил профсоюзные собрания, на которые даже приглашались наши ведущие профсоюзные деятели из Александрии с флота, из Суэца и из пустыни, где стояли артиллерийские и ракетные установки. Все как и в обыкновенной партийной организации на Большой земле — так именовался Советский Союз. Любое решение — мы все дружно руки вверх — мы «за». Одобряем.

Дед мне понравился, он выставил сразу из кабинета всех полковников, оставил переводчиков и сказал:

— Сынки, у меня на вас надежда, вы лицо нашей страны, берегите ее авторитет своим поведением. Не уподобляйтесь некоторым военным специалистам. Они живут здесь как в лесу: копят фунты, чтобы купить машину. Поэтому едят хуже бедных арабов, не посещают культурных исторических мест. Будьте выше этого! Когда вернетесь — сможете рассказать, что такое Египет. С любыми вопросами — напрямую ко мне, без всякой субординации.

Так началась моя двойная жизнь в Египте. Жизнь советского разведчика, прикрытого крышей военного переводчика. Было у меня и другое прикрытие — журналиста агентства печати «Новости». Но этим прикрытием я мог воспользоваться только тогда, когда выеду в другую страну. Поэтому был снабжен специальными документами, аккредитационной карточкой и удостоверением личности.

Спустя примерно неделю меня пригласили в посольство. Со мной хотел познакомиться советник-посланник или попросту заместитель посла Петр Иванович Шеин, резидент ГРУ в Египте. Меня встретил высокий, седовласый мужчина в очках с тонкой оправой, чем-то смахивающий на Лаврентия Берию. Костюм на нем, конечно, не с того склада, где нас, как в инкубаторе, обряжали в одежду одинаковых фасонов двух цветов: светло-коричневого и светло-зеленого. У заместителя посла костюм темно-синий, наверно, прямо от Кардена из Парижа. Он был чисто выбрит и распространял тонкий запах французской туалетной воды.

Он улыбнулся, показав обилие белых зубов. Это была не дежурная улыбка, так по крайней мере казалось, и вышел из-за стола мне навстречу.

— Наконец-то ты приехал, Анатоль. — Он назвал меня настоящим именем, и прозвучало вступление так, как будто действительно меня долго ждал, очень ждал, томился, и вот я — появился. Сразу дал мне понять, что здесь нет начальника и подчиненного, есть два соратника, делающих одно общее дело — от успеха одного зависит успех другого и всей операции.

— Я таким тебя и представлял: высокий, мужественный, обаятельный. Семья у тебя есть?

— Нет! Я разведен, — ответил я, удивляясь этому глупому вопросу. Он ждал меня, получил ориентировку, где обязательно указано мое семейное положение. Зачем это лицемерие?

— Перейду прямо к делу. Тебя прикрепили переводчиком к нашему человеку, который получил указание по меньше тебя загружать. Три дня дается на ознакомление с городом. Египтяне дружелюбны, можешь без опасений бывать, где хочешь. Здесь, на острове Замалек, расположены посольства и некоторые представительства. Вступай в контакты с европейцами: мужчинами, женщинами. Знакомься в барах, ресторанах, побывай в ночном клубе «Оберж де Пирамид» — «У подножия пирамид». Там бывают европейцы и американцы. Днем у пирамид много туристов, полезай вместе с ними внутрь. Не будь навязчивым, но будь настойчивым. Если что, представься финном из Турку, ведешь дела с инвестиционным банком. Информацию получишь. С иностранцами из посольств в связь не вступай, как узнаешь — сразу уходи от контакта.

— Я по-фински даже «здравствуйте» сказать не могу, — заметил я с недоумением.

Шеин подошел к книжному шкафу, наполовину заполненному трудами Ленина, партийными документами, речами партийных вождей, вытащил оттуда небольшую книжицу в темно-синем переплете и передал мне.

— Выбери себе десятка два-три выражений, подучи, хотя финский тебе не потребуется. Твоя главная задача — подбор материала — потенциальной агентуры. Чем больше информации, тем легче вербовка. Вербовать будут другие, не здесь, в Европе, Америке, Австралии, Германии. Это большое искусство, надо этому долго и упорно учиться. Глубже знакомься, приглядывайся к слабостям, осторожно выпытывай, все, что можно, иногда даже мелочь бывает ценной. От твоей ориентировки будет зависеть качество вербовки. Здесь удобный полигон для подбора будущих кадров. Нет настороженности при знакомстве, думают: встретился и прощай. И помни, где бы ты ни работал, тебя прикроем, одного не бросим, хотя людей наших видеть не будешь. И последнее: твой костюм свидетельствует о том, что ты советский офицер. Надо срочно от него избавиться. Я выдам тебе деньги и посоветую побывать в магазине «Тиволи». Там более-менее модная одежда и высокого качества. Обрати внимание, в пиджаках здесь ходят крупные чиновники и советские полковники, поэтому ты должен сразу выделиться из этого стада. Обслуживает советскую военную колонию египетский контрразведчик майор Бардизи. У нас есть подозрения, что он работает не только на нас, но и еще на какую-то разведку. Это нас тревожит. Спасает только то, что наших здесь очень много, и ему не под силу всех опекать. Если встретишься с ним, проявляй интерес, где можно купить дешевую женскую одежду. Это твоя гарантия, что он тебя обойдет вниманием. Бардизи презирает тряпичников и не принимает их всерьез. Что бы ни случилось — меня информировать в любое время дня и ночи. Вопросы есть?

— Пока нет.

— Встречаться будешь с моим помощником — Визгуном Борисом Ивановичем. Он второй секретарь посольства. Вот телефоны его и мои. Запомнил?

— Запомнил, — ответил я, проникаясь серьезностью дела, которое начиналось только сейчас, а не там, в Москве, где отрабатывались приемы знакомства, наружного наблюдения, вербовки. То была всего навсего игра, и, кажется, далекая от реальности.

— Буду ли я контактировать с нашими людьми, кроме вас и Визгуна?

— Нет, у тебя в них нет нужды. Каждый делает свое дело. И никакого обмена опытом и информацией — у нас не социалистическое соревнование. Работают индивидуалы, каждый за себя.

Шеин открыл сейф, вытащил уже приготовленную пачку египетских денег и протянул мне.

— Здесь четыреста фунтов. Распишись! — сказал он коротко и положил передо мной лист бумаги с отпечатанным текстом. Край листа он держал, ожидая, пока я поставлю своего «Роджера». Но я все же разглядел, что там стояло прописью четыреста фунтов. Кажется, меня еще не начали надувать и платят столько, сколько стоит в расписке.

«Роджер» начал работать в свободном полете, главная задача: только подбор кандидатов на вербовку и сбор на них информации.

Я прошел через мост с острова Замалек и оказался на центральной улице. Голова пошла кругом от магазинов, битком набитых барахлом, витрин, изобилия обуви и продуктов. Людей здесь было очень много. Было время прогулок: вечером жара спала, приятно пройтись по набережной Нила, пересечь центр, зайти в «Гроппи» съесть мороженого, его тут на выбор не менее десяти сортов, выпить настоящего апельсинового сока, понаблюдав, как на твоих глазах выдавливают этот сок. Нетерпение подстегивало меня, я начал приглядываться к европейцам — а вдруг сразу найду то, что нужно. Но мой поиск ничего не дал. Лишь часов в десять вечера повстречалась девушка в легком светлом платье с короткой стрижкой. Я решился ее остановить и, нарушая всякие инструкции, спросил:

— Я заблудился. Подскажите, как мне попасть в Замалек?

Она окинула меня внимательным взглядом и сказала:

— Говорите по-русски.

Я несказанно обрадовался. Напряжение, с которым я тут не расставался, ослабело.

— Господи! Вы наша! — воскликнул я обрадовано.

— Ваша, ваша! — засмеялась она. — А вы, наверно, только что прибыли?

— Да, но как вы догадались, что я русский? У меня такой плохой английский?

— Нет! Английский у вас отличный. Туфли у вас советские, стандартные, дешевые, со шнурками. Здесь такие не носят.

Она улыбнулась приятной, обвораживающей улыбкой.

— Давайте знакомиться. Галя! За границей мы все родные и радуемся своим. На будущее запомните, удобнее всего попасть в Замалек с помощью такси. Садитесь и скажите водителю: «Замалек». Он знает, куда вас доставить, в советскую колонию.

Уже больше двух месяцев я прожил в Каире, изучая этот противоречивый, социально неуравновешенный город. На моем счету было четверо знакомых европейцев, на которых я написал отчеты. Но, по моему убеждению, это были четыре пустышки, хотя как сказать…

Первым в моем списке потенциальным кандидатом в агенты ГРУ стал немец Юрген Линц, инженер, доставивший в Каир оборудование для спортивной школы. Я сидел в ресторане на «Седьмом небе» во вращающейся кабине телевизионной башни и смотрел на величественную панораму огромного города, залитого электрическими огнями. Здесь не экономят электроэнергию, хотя электростанцию в Луксоре построили египтянам мы. Построить-то построили, а экономить не научили, и теперь я любуюсь волнистой лентой огней, протянувшейся вдоль Нила.

Лет сорока, с приятными чертами лица, но явно не аристократическим носом, мужчина подошел к моему столику и, виновато улыбаясь, попросил извинения за беспокойство.

— Простите, вы не немец? — спросил он по-немецки. Я с любопытством на него посмотрел, и он понял, что ошибся. — Вы говорите по-английски?

— Естественно! Я — финн, — сделал я ошибку — а вдруг он оказался бы земляком?

— О, как хорошо, что я встретил европейца, — воскликнул он радостно, будто уже получил от меня то, что хотел. — Со мной приключилась неприятность: я утерял бумажник и обнаружил только сейчас, когда поужинал. Вы не могли бы мне одолжить десять фунтов, я немедленно вам верну, завтра же. Я приехал из Мюнхена, инженер, вот моя визитная карточка.

Конечно, в Советском Союзе я бы на такую просьбу ответил, что сам без денег сижу, потому что у нас жулья хватает. Но здесь особый случай. Я в засаде, а зверь сам на меня вышел. Даже если он меня обманет, потеря не велика.

— Сэр! Никаких проблем! О чем вы говорите? — Я вытащил бумажник, выдернул десятку и протянул ему. Тут же я добавил, что буду счастлив, если он составит мне компанию.

Немец озадаченно помедлил пару секунд и расплылся в довольной улыбке.

— Для вас это не обременительно? Я же без гроша.

Мы в тот вечер много пили, много — это по представлению немца. Я же чувствовал себя в форме. Мы побывали в «Голубом Ниле», снова пили. Я не торопил события, вспоминая слова Мыловара: «Не гоните лошадей, но и не давайте им плестись». Потом мы перебрались в «Оберж де Пирамид». Там был ночной клуб, внизу бар и ресторан. Посмотрели полустриптиз с тощими девицами. Я не большой знаток в этой области, но если это тощие девицы, так они тощие, и не о чем тут говорить. Одна из них потом прилепилась к немцу, позволяла ему лазить руками, где он желал, а сама в это время раз пять заказывала шампанское. Позднее я узнал, что чем больше такие девицы закажут выпивки, тем больше заработают: двадцать процентов стоимости платят им. Я следил, как немец заводился, как он наливался страстью и готов был прямо тут, в кабинке, удовлетворить свою половую потребность. А она снова хлопнула в ладоши, и официант тут же подал два бокала шампанского. Я же не пил, держал свой бокал и наблюдал. Девица только пригубляла вино. А немец пил, он совсем потерял ориентировку, бормотал: «Их либе! Их либе!», а сам все шарил руками у нее между ног.

Я решил прекратить это сексуальное развлечение и цыкнул на девицу:

— Исчезни! И счет!

Она, как гуттаперчевая, изогнулась в руках у немца и выскользнула. Сразу появился официант, а возможно, это был не официант, а содержатель борделя, одетый в просторную белую одежду и турецкую феску с кисточкой. Он сунул немцу счет, но я перехватил его и стал просматривать. Сказалась наша советская привычка не доверять этому сорту людей. Но жулье — оно и в Каире жулье: десять бокалов шампанского турок засчитал за десять бутылок. Я схватил его за грудки, ткнул в морду счет и прошипел:

— Где десять бутылок шампанского? Где? Я тебя сейчас пристрелю! — Такую глупость я сделал первый и последний раз. Очевидно, мои нервы были, как струны, — сказалась напряженка. Об этом я никогда не говорил со своим руководством и не писал в отчете. Зачем устраивать стриптиз?

Турок мгновенно преобразился, подобострастно закивал головой и зашептал:

— Три бутылки! Три бутылки!

Я расплатился, дал турку щедрые чаевые, от чего он побежал за нами и все кланялся и кланялся, приглашая посетить клуб снова.

Немец жил в «Хилтоне», в первоклассном отеле, в просторном двухместном номере. Я позвонил в ресторан и заказал содовой. Пока принесли заказ, размышлял, что же мне делать с немцем. Порылся в его вещах — это был дилетантский поступок, ничего подобного я не должен был делать. Но немец крепко спал, отвернувшись к стене, и тонко похрапывал. Я снял с него туфли, написал телефон конспиративной квартиры, которую мне предоставил на всякий случай Визгун. Приписал, что жду звонка в одиннадцать, предполагая что немец раньше и не очухается. Это была моя ошибка.

Уже в восемь утра раздался звонок:

— Леон, хочу тебя видеть! Приезжай!

Я встретился с Визгуном, но никакого толкового совета от него не получил.

— Работай, работай головой! — только и сказал он. Очевидно, немец не особенно его заинтересовал,

Юрген встретил меня как своего спасителя и стал горячо благодарить. Морда его еще носила на себе следы вчерашней пьянки. Я заказал бутылку виски, и он выпил двойную дозу, сразу налив себе еще.

— Леон, — начал он нерешительно и сделал паузу.

«Сейчас будет просить денег, — подумал я. — Придется дать, но под расписку».

— Дорогой, Леон! Я вижу — ты порядочный человек.

Конечно, я порядочный человек, но не дойная корова и государственными деньгами сорить неизвестно ради чего не собираюсь.

— Я не просто инженер, я занимаюсь ядерными исследованиями. Ты представляешь себе, что это такое? — Он заглянул мне в глаза.

— Как всякий более-менее образованный человек. Только я занимаюсь инвестициями. А что, Германия хочет построить в Египте атомный реактор? Или атомную электростанцию?

— Ничего она не собирается строить в Египте, — нетерпеливо остановил меня Линц. — Хочу тебе довериться, потому что я в отчаянии. — Он заложил руки и отразил на лице отчаяние.

— Юрген, не надо мне твоих секретов, — бросил я пробный шар. Хотя уже знал, что он все равно мне что-то сообщит. Надо было только создать видимость незаинтересованного человека. — Ты меня мало знаешь. Потом можешь пожалеть, что доверился мне, а я хочу сохранить наши добрые отношения.

— Нет, Леон, я все продумал. Сюда я приехал со спортивным оборудованием, это как ширма. А привез я микрофильмы кое-каких документов — моих исследований. Одно лицо очень заинтересовано купить их у меня. — Он подбежал к двери и резко распахнул ее. Убедившись, что никого нет, вернулся.

«Где ты, Мыловар? Тут пахнет экономическим шпионажем».

— И в чем дело? Сейчас это делается сплошь и рядом, — ответил я беспечно. — Предложил, деньги получил — и вся история.

— Ты меня не перебивай. Ты не знаешь главного.

И тут мне пришла в голову мысль, от которой я похолодел: эти номера в «Хилтоне» оборудованы микрофонами и сейчас нас прослушивают. А так как я прикоснулся к каким-то важным секретам, очевидно связанным с ядерными исследованиями, для Египта это может быть секрет номер один, «топ сикрет», значит, из «Хилтона» я могу не выбраться живым. Шутки кончились, наступает реальная опасность. Да, но думать я сейчас должен не только о своей шкуре, но и о Юргене.

Я встал, прикрыл ему рот ладонью и показал на телефон: нас, вероятно, подслушивают. Он согласно кивнул головой и в испуге округлил глаза. Я схватил лист бумаги и написал: «Надо выйти из отеля». А вслух беспечно сказал:

— Давай поднимемся на крышу в ресторан и перекусим. Там и поговорим.

Он с готовностью закивал головой и быстро собрался: пиджак, сумка через плечо, и мы вышли из номера.

Коридор был пуст, только горничная в конце несла стопку белья. Мы молча прошли до запасного выхода и побежали вниз. Моя голова работала на полную мощность. Сейчас мне казалось, что мы ушли из-под контроля и у нас есть несколько минут. Я остановился у окна между этажами и решительно потребовал от Юргена правды:

— Дружище, ты влип в какую-то историю. Так я понял?

Он согласно закивал головой, в глазах стояла тревога.

— Пойми, все это мне ни к чему. Зачем мне твои авантюры? Чисто по-дружески хотел бы попробовать тебе помочь. Но тогда лаконично изложи мне суть вопроса. И чего ты ждешь от меня?

— Ты прав! Я не должен был втягивать тебя в это дело. Но у меня не было выхода. Ты знаешь, что такое атомная бомба для Израиля? Знаешь! Они арабов поставят на колени. А если арабы будут владеть ядерными секретами, каково будет Израилю? Наступит равновесие, никто не будет размахивать ядерной бомбой. Немцы, американцы втихую оказали уже помощь Израилю в создании ядерного заряда. Чтобы арабы были более покладистыми — тут же нефть и стратегический район. А им почти полностью владеют русские.

«Что-то ты, инженер, здорово разбираешься в ситуации», — удивился я познаниям Линца.

— Тогда я решил помочь арабам. Полгода назад со мной встретился в Мюнхене один египетский генерал. Мы договорились, я получил часть денег для продолжения исследований, остальные должен был получить позавчера там, на телевизионной башне. Я два дня приходил, но никто со мной не встретился. Что произошло, не знаю. В зашифрованном абонентном ящике в аэропорту лежат мои бумаги. Шифр я перевернул, добавил спереди и сзади по две цифры, одну в середине, так что сразу бокс не откроешь.

«Хоть сто цифр допиши, — подумал я, — если за тобой была слежка, бумаг твоих уже не найти».

Но немец словно прочитал мои мысли.

— В бумагах тоже не разберутся, ключ я храню вот здесь, — показал он на свой лоб.

— Юрген, я ничего не понимаю в этом шпионском романе. Ты меня совсем запутал: шифрованный бокс, шифры, ключи, арабы, атомные бомбы, генералы. Может быть, хватит меня разыгрывать? А то я тоже заражусь шпиономанией.

— Это не розыгрыш.

— Скажи тогда, чего ты хочешь конкретно от меня? Почему ты оказался без денег там, на башне. Почему избрал именно меня?

— У меня похитили чековую книжку и всю наличность. Я был в отчаянии, и первое, что мне пришло на ум, обратиться к тебе за помощью. Ты был там один европеец да еще женщина. А сегодня я принял другое решение: рассказать все тебе. Мне. надо выбраться отсюда. Я чувствую, что меня заманили сюда. Но так как я прилетел без предупреждения, дату оговорил еще с генералом, никто не знает, что я здесь.

— А твои бумаги?

— Когда я буду в ФРГ, я дам тебе знать, и ты их заберешь из бокса. Обещаю за эту помощь сто тысяч долларов. В любом банке, который укажешь.

Вот это да! Выходит, не я вербую, а меня вербуют. Попробую взглянуть на все это с другой стороны. Почему он выбрал меня? Если я засвечен, то появление Линца не случайно. Невинное предложение ста тысяч — вроде бы не подозрительно. Если меня засветили, то они уверены, что я покажу бумаги в ГРУ. Подлинные или липовые — станет тут же известно. Такой вариант вербовки не годится. Все! Или это более глубокая операция, которой я не знаю, или Линц не врет. То, что он сказал про арабского генерала, может быть и правдой, где-то я читал, что арабские эмиссары ищут тропу к атомной бомбе. А вот здесь ли она, эта тропа? — я не знаю. Связаться бы с Шеиным. На доллары следует клюнуть. Сатана там правит бал! Люди гибнут за металл! Пусть так и будет.

— Все, мне ясно. Я согласен тебе помочь на этих условиях. Риск стоит этих денег. Пошли, Юрген! Надо выйти через подвал, поймать сразу такси, а дальше будет видно.

Мы побежали по лестнице вниз. Если нас прослушивали, то должны ждать наверху в саду. Значит, во времени есть фора. Мы спустились ниже первого этажа и вышли на задний двор. Через открытые ворота виднелся сверкающий в лучах солнца Нил. Тут же, как по заказу стояло такси, будто поджидая нас. Закон конспирации — не брать первую машину — пришлось нарушить. Надо было выбраться из «Хилтона». Мы сели в машину, и я приказал ехать к Историческому музею. Но через пару кварталов мы бросили такси, прошли насквозь через торговый центр и поймали проходящую машину. Теперь я был уверен, что хвоста за нами нет. Но береженого Бог бережет — я сказал водителю, чтобы он выехал на набережную Нила. Выбрал более пустынное место, мы вышли из машины, постояли у парапета. Я внимательно понаблюдал за проходящим транспортом, и мы поехали к кинотеатру «Наср». Задрипанный, второсортный, людей почти нет. Фильмы идут непрерывно, зрители входят, выходят. Торговцы пивом, кока-колой возят по залу тележки.

— Ты посиди, я позвоню, — прошептал я Линцу, который за все время ни разу не задал вопроса, молча воспринимая все мои действия. Он пожал мою руку, что означало его согласие.

Шеин, на мое счастье, был на месте. Без лишних подробностей я изложил ему главное и спросил:

— Могу ли я воспользоваться конспиративной квартирой, чтобы временно спрятать Линца?

Шеф помолчал несколько секунд и уточнил:

— Там твое национальное присутствие заметно?

— Заметно то, которое надо.

— У тебя нет подозрений? Что тебе чутье подсказывает?

— Черт его знает! Чутье еще не выработалось.

— Как припрячешь, так поспеши на набережную ко львам. Позвони.

Мне стало легче, словно груз сняли с плеч. Я сам принимал решения, крутился, вертелся, а хочется переложить ответственность на чужие плечи. Конечно, если Линц разведчик, то свой сценарий он разыгрывал как надо, а такое я не исключал и подсознательно тревожился. Если это разведка, то должна быть цель. Только вербовка! Тогда почему меня? А кто тебе сказал, что только тебя? Мы работаем, и против нас здесь работают. Тем более огромное поле деятельности — несколько сот военных, да еще в чинах.

Я вернулся в зал и тихо сказал Линцу:

— Поехали ко мне на квартиру. Думаю, это надежное место.

Такси остановилось возле подъезда. Впереди стоял серый «таунус», в машине сидел человек.

«Шеин уже прикрыл мою квартиру», — подумал я с благодарностью. Только сейчас я понял, что такое поддержка, чувство, что ты не один, значит, бояться нечего.

Мы вошли в подъезд, бааб — сторож выбежал из-за своей стеклянной конторки и забормотал:

— Меса ель хир!

— Добрый вечер! — ответил я ему по-английски, и мы прошли к лифту. Этаж у меня шестой, квартира угловая, и ее опоясывал сплошной полузакрытый балкон. Я бросил быстрый взгляд вокруг, все было на месте, на столике последние номера финских газет, журнал «Суоми» недельной давности. На полках несколько книг по банковскому делу и финско-русский словарь. Все как надо.

— Юрген, здесь ты как за каменной стеной. Отсидишься, пока я найду возможность переправить тебя в Европу.

— Я тебе очень благодарен и никогда не забуду. Мюнхенский адрес у тебя есть, будешь там, жду в гости.

— Не спеши, еще надо выбраться, а мы с тобой в этом вопросе дилетанты. Может быть, за тобой и слежки нет? А мы паникуем.

— Есть! — уверенно сказал он, но тут же поправился: — Мне так думается. Мне почудилось это еще в телевизионной башне.

«Ах ты гад! — ругнулся я в сердцах. — Значит, ты решил перекинуть на меня тех, кто за тобой следил, показал им, что я и есть твоя связь. Может быть, все и не так, и он говорит правду. Но уж очень фантастическая правда».

— Юрген, напиши мне шифр бокса, чтобы я не забыл.

Он без возражений вытащил блокнот, ручку и написал тринадцать цифр, показал мне и спросил:

— Какие куда поставить, помнишь? Что зачеркнуть, знаешь, или мне зачеркнуть?

— Пусть будет так, я запомню. А если тебя проследили, когда ты бумаги прятал в бокс?

— Нет! Бумаги и микропленку привезла одна знакомая две недели назад. Она была здесь как туристка. А старые туристки никого не интересуют.

— Ты прав! — одобрил я и мысленно отметил его предусмотрительность. — Надо бы проверить, может быть, бумаг там нет. — Я показал ему наполненный холодильник и ушел, включив тайный микрофон.

Проходя мимо «таунуса», показал водителю пальцем на ухо. Он едва заметно кивнул. Теперь любые разговоры в квартире будут контролироваться.

Позвонил из автомата Шеину, сказал, где меня можно подхватить. Покатался на такси по улицам, сменил машину и снова проехался по заранее отработанному маршруту. И только после этого нырнул в узенькую улочку, где одиноко притулился «мерседес» Шеина. Мы посидели минут двадцать. Я все, с сохранением деталей, изложил советнику-посланнику. Он помолчал, переваривая информацию, потом сказал:

— Он не прощупывал твои банковские дела? Что-нибудь по Финляндии, Турку? Очень, очень осторожно.

— Нет! Абсолютно никакого интереса, никаких вопросов, никакого упоминания о Финляндии! Только о своих тревожных проблемах. Сначала, когда познакомились, он рассказывал о Германии, я в отчете подробно написал Визгуну. Мне кажется, он сексуально озабочен. В «Оберж де Пирамид» до такой степени тискал шлюху, что можно было подумать — год их не видел. А сегодня — откровенность, доверие и хорошо продемонстрированный страх за свою жизнь. Сейчас сидит у меня под замком. Сказал, что будет спать. Но там есть черный ход.

— Не волнуйся, за ним присмотрят. Возможно, это разведчик, который нацелился на тебя по чьей-то наводке. Тогда надо искать, кто навел. Либо это тот удачный случай, которого разведчик может ждать и искать всю жизнь, но не найти. Начнем проверку. Сейчас едем в аэропорт, ты изымешь документы, срочно отдашь на экспертизу, и тогда будет видно.

— Да, но ключ, как он выразился, в его голове.

— Ученые хотя бы приближенно, но что-то скажут. Закажем проверку Линца по Мюнхену. Он не называл, где работает?

— Очевидно, мне придется дать ему какую-то сумму под расписку. Пользуясь этим, постараюсь выяснить название фирмы. Думаю, он не будет делать из этого секрета. Я же благодетель.

Мы выехали на трассу и вскоре уже были в аэропорту. Шеин остановил машину, не доезжая вокзала.

— Иди туда. Обратно сядешь на такси, поедешь до Замалека, я буду идти следом. Заодно проверю, нет ли хвоста.

— А если меня прихватят у бокса?

— Там есть наш человек, тебя он знает, прикроет.

Вошел в вокзал, в это время там было большое скопление пассажиров, в основном туристы. Я сразу же затерялся среди них, спустился вниз к боксам хранения багажа. Три, четыре человека толкались здесь в проходе. Лицо одного из них было мне знакомо.

Бокс легко открылся, как и сказал мне Юрген. Пакет в черном целлофане. Я схватил его и сразу почувствовал за спиной чье-то присутствие. Оглянулся, наш человек стоял в нескольких метрах от меня и держал открытой сумку. Проходя мимо, я бросил туда пакет и направился к выходу. Лишь у самых дверей не удержался и оглянулся, нашего человека уже там не было. У каждого своя роль и свой выход.

Перед мостом на Замалек расплатился с таксистом, подъехал Шеин, я сел на заднее сиденье рядом с ним в его «мерседес».

— Пока ты гулял, — сказал шеф, видимо уже зная результат, — я продумал, как вывезти Линца, если все правда. Заодно устроим ему проверку. Послезавтра из Александрии уходит наш теплоход, предложи ему воспользоваться оказией, хотя бы до Пирея. А из Греции он может улететь в ФРГ. Это международный рейс, подозрений не будет, там плавает настоящий Вавилон, так что немец там будет не один. Одесситов попросим присмотреть за ним в пути. Когда исчезнут совсем подозрения, надо, чтобы еще возникло подозрение, — скаламбурил шеф. — Твоя часть дела: завтра утром быстро в Александрию. Машина будет возле твоего дома, голубой «опель-рекорд» с каирскими номерами. Билет ему возьмешь во второй класс. Если не будет билетов, найдешь первого помощника и объяснишь нашу ситуацию, он все устроит. А послезавтра рано утром отвезешь Линца в Александрию. Сопровождение я тебе дам на всякий случай, ребята прогуляются к Средиземному морю. И вот тебе тысяча долларов, думаю, хватит на билет и на харчи. Я человек неверующий, но хотел бы тебе, Анатоль, пожелать: Господи, сохрани и помилуй!

И по тому, как он это сказал, как давал инструкции, я почувствовал напряжение, царившее с момента начала нашей операции. Я понял и другое: если все правильно, мы вышли на Клондайк.

Дальше все пошло, как спланировал Шеин. Билет нам устроил первый помощник. Я вернулся из Александрии и позвонил Шеину.

В мое отсутствие Линц сидел как мышка, не делал никаких попыток позвонить, из квартиры не выходил. Меня это порадовало, уж очень хотелось, чтобы Линц состоялся как наш агент. Но Шеин охладил меня короткой фразой:

— Особенно не обольщайся!

Утром я взял от подъезда машину, махнул Линцу, который стоял в тени холла, и мы рванули вперед. Сопровождение я заметил уже за Каиром — белый «опель-рекорд». Утром был боковой ветер, и при скорости в сто шестьдесят километров мелкий песок до металла счистил справа краску с кузова. Мы остановились у морского вокзала, до отправления было еще добрых три часа. Немец отказался от обеда в ресторане. Он оглядывался по сторонам, руки у него подрагивали. Юрген попросил меня проводить его до трапа. Я передал ему билет, деньги и небрежно спросил:

— Как насчет ключа в голове? Может быть, переложим его в мою голову?

Линц нервно засмеялся, оглянулся по сторонам и сказал:

— Леон, мой долг и ключ я пришлю тебе одновременно. Думаю, ты будешь моим представителем. Хочешь — прямо на финское посольство, хочешь — «пост рестант».

— Хорошо, Юрген. Можно «пост рестант», — согласился я на «до востребования» и подумал, если он разведчик, то очень умно загнал меня в угол с Финляндией. Известно, что все граждане любой страны стараются получать корреспонденцию на посольство — так надежнее. А я не захотел получить деньги и письмо через посольство. Почему?

Мы прошли через вокзал, на таможне высокий с черными усами араб удивился, что немец путешествует без багажа. Но это дело пассажира. Он стукнул в его паспорт печать, и Линц шагнул за границу. Я все время чего-нибудь ждал, какой-то акции. А на пирсе советские матросы занимались своими хозяйственными делами. Правда, их было здесь многовато, но это уже заботы первого помощника капитана.

Линц поднялся по трапу, приподнял руку и легонько помахал мне на прощание. Теперь все, даже батальон «командос» не вырвет Линца из лап первого помощника капитана.

Я вернулся к автомашине, осмотрел блестящий бок кузова и еще не успел принять никакого решения, как возле меня появился страховой агент.

— Извините, сэр! У вас есть страховой полис?

— Конечно! — Я предъявил ему документ, и мы договорились, что через три часа я смогу взять свою машину в полном порядке. Если бы мне это сказали в Советском Союзе, я мог бы без всякого риска заключать пари, что через три часа ничего не будет. Здесь же я передал агенту ключи, взял такси и поехал посмотреть знаменитое европейское кладбище, которое поразило меня красотой надгробий, чистотой и ухоженностью. Оно было огромным, поэтому я погулял только по ближним аллеям и вернулся назад. Три часа еще не истекли, поэтому я пошел в ресторан, плотно позавтракал, а тут и время подошло — мой голубой «опель» красовался на стоянке, будто его и не обдирали. Страховой агент вырвал из полисной книжки листок, я расписался на нем и неторопливо двинулся в обратный путь. Белый «опель» вынырнул откуда-то из узкой улочки и пошел следом…

В конце недели я собрался с ребятами на уик-энд к Суэцу на Красное море. Они пригласили нескольких девушек, которые работали по линии ГКЭС. Среди них я увидел Галю. Она поприветствовала меня как старого знакомого и показала место возле себя. Я не успел сесть, меня поймал за руку Рудаков, выполнявший роль адъютанта при Пожарском, а фактически состоявший на службе ГРУ.

— Зайди быстренько в посольство, — сказал он.

— Но там же никого, кроме дежурного, сегодня суббота, — попытался я отвертеться.

— Тот, кому ты нужен, есть.

И я, как молодой кобель, которому очень уж хотелось пофлиртовать с дамочкой, после окрика хозяина поджал хвост и поплелся в посольство.

В кабинете, кроме Шеина, были Визгун и незнакомый мне штатский. Он пожал мою руку, улыбнулся, но фамилию и звание не сказал.

— Я привез вам благодарность начальника Второго управления Генштаба.

Я знал, что это за Второе управление — это было ГРУ.

— Ваш знакомый оправдал наши надежды и возвратил свой долг, — он вытащил из внутреннего кармана небольшую пачку долларов и протянул мне. Я неуверенно взглянул на Шеина.

— Берите, берите, это ваша премия! — улыбнулся довольный советник-посланник.

— Это надо сдать начфину? — спросил я, а сам подумал: «На кой черт мне ваша премия? Сдали бы сами ее начфину, и нечего тут изображать добрых дядей».

— ГРУ перед начфинами не отчитывается, — подчеркнул гость. — Если у вас к нам вопросов нет, то пожелаем вам здоровья и успехов. Отдыхайте! Куда-нибудь поедете?

— Мы собрались на Красное море, но я уже опоздал, они уехали. Ничего, в другой раз поеду.

Шеин нажал кнопку на пульте, вошел Рудаков.

— Алексей Федорович, окажите нам любезность, — обратился к нему Шеин. — Молодой человек отстал от автобуса.

— Я в курсе, — с готовностью ответил Рудаков. — Мы догоним!

Он был вышколенный штабист и по тому, как со мной обращался советник-посланник и тепло прощался гость из Москвы, знал, что надо делать. Этот служака в чине майора был спесивый. Полковники стояли перед ним навытяжку, он мог убедить Пожарского и прервать командировку любому из них. Только переводчики плевали на него, они были независимы, потому что их не хватало, и Рудаков не смог бы ни одного отправить на Большую землю. Оттого он и ненавидел эту братию, которая при нем старалась говорить по-английски, чтобы посильнее унизить этого солдафончика.

Передо мной он распахнул дверцу автомобиля и сделал приглашающий жест. Это уже было слишком, но вряд ли его унижало, такой уж он был породы.

Через полчаса мы догнали автобус. Рудаков резко зашел ему наперед и остановился, заставив шофера-араба нажать на тормоза.

— Желаю хорошо отдохнуть! — выдал он на прощанье свою дежурную улыбку.

Водитель открыл дверь, и меня встретил шум удивленных возгласов.

— Это как же шкура барабанная согласилась тебя подвезти? — спросил за всех Борис Бушагин и сложил трубочкой свои толстые губы, ожидая ответа. Все замолчали, им было интересно.

— Я же родственник адмирала, — похвалился я.

Все дружно протянули:

— А-а-а-а!

И только Бушагин ухмыльнулся:

— Это какого же адмирала? Головина? Из царского флота?

— Борька, отстань ты от него! — прикрикнула на Бушагина Галя, и я благодарно погладил ее руку.

Красное море я видел впервые и смотрел, что делали ветераны. Они выстроились в ряд и упражнялись, кто дальше забросит бутылку с кока-колой. Потом Бушагин взял плетеную сумку, полную всякой выпивки, и пошел в море, все дальше и дальше к коралловому поясу. Там он утопил сумку и вернулся на берег. Все надели белые рубашки с длинным рукавом, застегнули пуговицы и пошли купаться в море.

— Хочешь, отвечу на все твои вопросы? — спросила Галя и села рядом со мной на теплый песок.

— Было бы неплохо, — ответил я ей с улыбкой.

— К обеду наступит отлив, и все наши бутылки будут у самого берега в песке, прохладные. А в рубашках купаются потому, что плотность воды здесь высокая, и капли на тебе, как увеличительное стекло, — могут быть ожоги. А насчет плотности — иди в воду и увидишь. Захочешь утонуть — не утонешь. — Она легко поднялась и неторопливо, кокетливо, уверенная, что я любуюсь ее фигурой, пошла в воду. Я побежал следом, обогнал ее, разбрызгивая яркое серебро воды и радуясь прекрасному дню, предстоящему отдыху и, пожалуй, тому, что моя миссия разведчика наконец-то удалась. До этого я имел знакомства с немцем, датчанином, одной англичанкой и китайцем из Сингапура. На всех я давал информацию, но сам чувствовал, что это не то, что надо. Они шли мне только в счет, а первым по-настоящему был Линц. И, видно, не случайно мне дали премию за этого немца. Я же не кретин, который не понимает, почему приехал московский гость. Безусловно, не ради меня, но и не ради Визгуна. Очевидно, моя персона имеет к этому отношение, слегка возгордился я собственной значимостью.

Генка Волошин, толстый верблюд в ластах, маске и с подводным ружьем, шел задом в глубину. А я еще не знал, какое это удовольствие — подводная охота в Красном море. Мы поплавали с Галей у самого кораллового пояса, перебрасываясь незначительными фразами. Но когда я поплыл за кораллы, Галя остановила меня:

— Не надо туда заплывать. Это опасно. Года два назад акула отхватила ногу немецкой туристке. Та просто чудом осталась жива.

Напуганный ее предупреждением, я вернулся. Если честно признаться, акулы, с которыми я никогда не встречался, кроме империалистических, вызывали у меня безотчетный страх, и я поделился своими опасениями:

— Значит, это опасное место?

— Нет, — ответила Галя, распластавшись спиной на воде и доказывая мне достоинства плотной воды Красного моря. — Почему нет — я оставлю в секрете, и ты сам догадаешься.

— Галя, у меня очень плохо с терпением. Лучше сразу скажи.

— Нет! Помнишь: лучше раз увидеть… — Она повернулась на живот и легко поплыла к берегу, красиво выбрасывая руки.

Все я узнал примерно через час. Неожиданно за коралловым поясом показалось большое стадо дельфинов. Они шли вдоль коралловых рифов, равномерно выпрыгивая из воды и как бы поддерживая заданный строй. Это было великолепное зрелище: блестящие торпеды взлетали над водой и, блеснув в лучах солнца, скрывались в глубине. Трудно было сказать, сколько их было, но стадо растянулось метров на триста. Сначала они прошли в одну сторону, потом вернулись и, будто подчиняясь чьей-то команде, три или четыре дельфина остались у кораллового пояса, а остальные скрылись в глубине. «Дежурные» не уходили до самого вечера, может быть, они, как часовые, менялись, но мы видели их перед собой постоянно.

— Это наши верные охранники, — заметила Галя. — Каким-то чудесным образом они узнали, что мы здесь, и будут охранять нас от акул. Пока дельфины здесь, ни одна акула даже не приблизится сюда. Дельфин способен нанести ей смертельный удар своим носом.

— Я как-то заплыл за кораллы и там охотился, — сказал Волошин. — Дельфины проплывали рядом, открывали рты, и мне казалось, что они о чем-то переговариваются между собой.

— Они говорили: «Смотри, друг, наш младший брат — земная букашка плавает. Пригляди за ним, чтобы акула его не укусила», — заметила с улыбкой Галя. — Мы говорим, что они наши младшие братья, а они о нас думают наоборот, потому что мы не способны ни плавать так, как они, ни защитить себя от какой-то несчастной твари, называемой акулой. Поэтому они считают своим моральным долгом не позволять обижать братьев меньших.

— Галка, тебя послушать, так нам прямо сейчас надо идти на поклон к дельфинам, — засмеялся Волошин.

— Ничего нет зазорного и поклониться. Они очень верны своему моральному долгу перед братьями меньшими. Посмотри, часами не уходят с передовой, потому что враг человека ходит неподалеку и может нас обидеть. А мы? Можем ли мы быть так преданы им, этим прекрасным существам, над которыми себя считаем высшими? Чем мы выше? Читать умеем, машину водить, теле-радио изобрели, говорить научились. Так это же все от человеческого несовершенства. Дельфину не надо читать, он и так все знает. Если человек терпит бедствие, дельфин за сотню километров без всякого теле-радио уже знает об этом и спешит на помощь. Машина ему не нужна. Его скорость не уступит машине. Это нам нужна, чтобы двигаться. А насчет речи, так я думаю, язык дельфина куда совершеннее нашего. Во всяком случае, дельфины в своем лексиконе не имеют матерных слов. А мы их еще и отстреливаем.

Бушагин, который только что вышел из воды и услышал последние Галкины слова, весело рассмеялся. Мне тоже показалось смешным про матерные слова, но я не хотел обидеть Галку, потому как видел, насколько серьезно она это говорила, и лишь мягко улыбнулся.

Но Галка не обиделась, она каким-то отсутствующим взглядом посмотрела на смеющихся парней и спросила:

— А подлецы есть среди дельфинов? Или сволочи и подонки? А ведь каждый из них считает себя выше дельфина. Что касается меня, то был бы выбор между дельфином и тобой, Генка, я бы выбрала дельфина.

— А Бушагина поменяла бы на дельфина? — спросил смеясь Волошин.

— Бушагина и Волошина — на одного дельфина, — усмехнулась она загадочно, и я мог только догадаться, что тут замешаны личные отношения, к дельфинам ничего не имеющие.

— Уж если сравнивать достоинства и недостатки, — продолжал с улыбкой Волошин, — то дельфины, наверно, и водку не пьют. А ты пьешь. Значит, ты тоже хуже дельфинов.

— Конечно хуже. Все мы хуже этих замечательных животных.

Но дельфинья тема уже надоела и сошла на нет.

— Можно попробовать твою маску? — попросил я Волошина. Он молча бросил мне маску — это ярко-синее итальянское чудо, которое не требует дополнительной трубки с загубником, прикрывает рот, а над головой поднимается трубка для дыхания с пенопластовым клапаном. Придумано недурно, это я оценил, когда лег на воду и медленно поплыл, разглядывая красочный подводный мир: рыбы ярко-полосатые, как в тельняшках, пятнистые, серые, красные, голубые и зеленые. Они плавали стаями у самых коралловых рифов. А со дна, выставив, словно антенны, свои черные иглы, обозревали этот аквариум морские ежи. Генка меня предупредил, чтобы я случайно не схватил голой рукой иглу-антенну, она сразу же отломится, но десятка два тончайших иголок вопьются в руку. Эти иголки имеют наконечники, словно стрелы, и вытаскивать их из-под кожи довольно трудно, а если учесть, что они ядовитые, то и больно. Когда же смотришь на эту красоту, даже не подозреваешь, что она таит в себе. А попросту — это защита, чтобы брат старшой не покусился на меньшого.

Кораллы меня разочаровали: они были серые, зеленоватые, правда, ветвистые, как заросли боярышника, и довольно острые, поэтому я воздержался становиться на них голыми ногами. Откровенно говоря, пожалел, что не взял у Волошина ласты, мог бы выломать ветвистый коралл на память о Красном море. Я слышал, что ребята вываривали кораллы в кипятке и они становились белыми.

Не опасаясь акул, выплыл за коралловый пояс. Здесь было еще интереснее: плавали довольно крупные рыбы с зеленоватой чешуей и напоминали собой известного мне толстолобика.

Вдруг рядом прошла огромная тень, сердце мое остановилось — акула. Мгновенно я представил, как она рвет мои ноги, руки, перекусывает кость. Если бы было уместно сказать, что я покрылся холодным потом, то я так бы и выразился. Во всяком случае, я почувствовал в этой ласковой теплой воде настоящий холод. С детства у меня панический страх перед змеями, даже когда вижу, что ползет уж (у него желтая полоска поперек головы), все равно испытываю безотчетный страх и стараюсь чем попало убить, хотя и понимаю, что от ужа никакого вреда нет. То же самое я испытал при виде огромной тени там, внизу, в глубине. Я повернулся и как сумасшедший заработал руками и ногами, чтобы скорее спрятаться за спасительный коралловый пояс. Из глубины почти рядом со мной, обдав меня плотной водяной волной, вылетела темная блестящая, словно торпеда, большая туша дельфина. Я сразу почувствовал слабость. Выходит, там, в глубине, я видел тень дельфина, а вовсе не акулы. Это дельфины ходили поблизости от меня, потому что я вышел из «лягушатника» и меня могла подстерегать смертельная опасность. Господи! Как я был благодарен этим прекрасным существам и, к сожалению, не мог выразить им свою признательность.

Я вышел на берег. Меня покачивало, наверное, от только что пережитого страха, а может быть, от расслабляющего воздействия плотной воды. По пути выхватил из песка на дне бутылку кока-колы, открыл и одним залпом выпил весь пенящийся напиток.

На берегу уже шла подготовка к обеду. Натянули белый тент, под ним было спасение от обжигающих лучей, и даже потягивал легкий ветерок, хотя воздух был уже накален.

— Как прошла пресс-конференция? — спросил Бушагин, и его глаза хитро блеснули. Наверное, он видел, как я отчаянно работал руками и ногами, чтобы добраться до кораллов.

— Полное взаимопонимание. Только вначале я думал, что это «враги народа», — отделался я полушуткой.

Включили транзистор, и над знойными песками полилась музыка: было время «риквеста» — музыки по заявкам. На целый час песни и мелодии со всего мира. Я любил эти часы.

В обратный путь тронулись, когда уменьшился зной, и легкая прохлада окутала землю. Утомленные и измученные отдыхом — а меня, несмотря на рубашку с длинными рукавами, все же достали обжигающие лучи солнца — возвращались в Каир. Мы с Галей сидели на последних сиденьях микроавтобуса. Она положила свою головку мне на плечо, и я испытывал радостное удовлетворение оттого, что чувствовал эту головку рядом. Ее смуглое тело источало приятный возбуждающий запах. Чего там греха таить, она возбудила во мне далеко не дружеское желание. Правда, я управлял собой, но все же не удержался и, дотянувшись до нее, просунул руку под мышку и положил ладонь на ее грудь. Она вздрогнула, но продолжала делать вид, что спит, а сама опустила свою маленькую теплую руку на мою ладонь. Так мы и доехали до Каира, обуреваемые полужеланиями, полувозбуждением. Да и что мы могли себе позволить в микроавтобусе, хотя пассажиры все были в полу-дремотном состоянии.

Не доезжая до своей конспиративной квартиры два квартала, я вышел. На прощание поцеловал Галю в щеку, объяснив, что хочу пройтись и помечтать.

В квартире меня ждал сюрприз. Когда я щелкнул у порога выключателем, то понял, что кто-то либо был, либо есть в квартире: тонкая бесцветная нитка у пола была оборвана.

— Заходи! Это я! — окликнул меня Визгун. — Я жду тебя уже три часа. Десять минут тебе на сборы, и мы уходим.

Что-то где-то прорвалось, встревоженно подумал я, но тут же схватил сумку, бросил в нее белье, носки, полотенце, пасту, щетку, мыло. Надел легкие брюки, тенниску, схватил с вешалки куртку, положил ее поперек сумки и остановился перед шефом.

— Выведи из гаража машину. Она заправлена?

— Заправлена. — Я подхватил сумку, но вспомнил, что мне могут быть нужны деньги. Открыл стол, взял всю пачку, около пятисот фунтов.

Через пять минут мы уже выруливали на трассу, ведущую в аэропорт. Всю дорогу Визгун молчал, он сидел на переднем сиденье рядом со мной, вцепившись двумя руками в свою сумку, которую держал на коленях, и сосредоточенно глядел вперед на серое полотно дороги.

— Поставь машину на стоянку, — приказал шеф и пошел вперед. Я закатил на стоянку «опель», замкнул двери и двинулся следом в аэровокзал. Настиг я его у билетных касс, где он уже взял два билета до Дамаска.

«Вот это номер! Летим в Сирию. Хоть бы сказал, в чем дело, а то молчит, как сыч».

Но он так же молча пошел на посадку, и я поплелся следом. Мне эта таинственность стала уже порядком надоедать. Я начал закипать злобой, но вовремя погасил свои эмоции.

В Дамаске, сразу за аэровокзалом, нас встретил молодой, прилизанный волосок к волоску парень, одетый в костюм с галстуком, и с большим перстнем-печаткой на пальце, таким большим, что с трудом верилось, что он из настоящего золота.

— Будете ужинать или возьмете в дорогу? — спросил он учтиво, но без намека на заискивание, что мне понравилось и подавило возникшую к нему антипатию из-за того, что он мне напомнил канцелярского чекиста-адъютанта генерала от разведки из КГБ.

— Мы сейчас же выезжаем! — строго сказал Визгун. — У нас очень мало времени. Возьмите нам что-нибудь поесть в дороге. — Он протянул прилизанному деньги, взял у него ключи от машины, и мы пошли на стоянку, где было полно машин. Шеф безошибочно нашел нужный нам лимузин, лишь один раз взглянув на номера. Правда, никакого тут секрета не было, еще Мыловар учил меня давать описания автомашин так, чтобы не бегать высунув язык в поисках той, которая тебе нужна.

Мы сели в машину, минут через десять пришел прилизанный с пакетом и термосом. Где он его взял — осталось тайной.

Визгун вел машину точно по выбранному пути. Очевидно, он уже ездил этой скоростной трассой.

На виражах она была наклонена, наверно, градусов до тридцати, и мы проходили поворот на огромной скорости, не рискуя вылететь за трассу.

«Шевроле-импала» — великоватая машина, но она легко и быстро разгонялась. Ровная дорога, широкие баллоны и идеальная амортизация позволяли ехать и не замечать сумасшедшей скорости. Сначала была равнина, потом мы выехали к берегу Нила. В двух местах крутились «нории» — большие круглые деревянные колеса с черпаками, которые брали воду и выливали ее в корыта, откуда она текла на поля. Потом мы ушли к горам, и начались спуски, подъемы. Встречные машины проносились с такой же безумной скоростью. Лишь на длинном спуске, вьющемся лентой, Визгун сбросил скорость. На фосфоресцирующем табло промелькнула надпись: «Баалбек». Черт возьми! Так вот куда нас занесло — это же Ливан! Долина Баалбека — по преданиям, именно здесь находился рай на земле, где жили Адам и Ева. Именно здесь змей-искуситель, сатана, соблазнил Еву, предложив ей съесть знаменитое зебданское яблоко. Эти яблоки соблазнительно висели на деревьях у дороги: красно-желтые, сочные и ароматные. Такое яблоко я бы и без сатаны съел с огромным удовольствием.

— Зебданские яблоки, — заметил я негромко. — Сорвем парочку.

Визгун, не отвечая на мое предложение, сразу сбавил скорость и, найдя небольшую площадку, съехал с трассы.

— Давай перекусим, — согласился он. — Еще неизвестно, когда нам доведется поесть, — впервые за всю дорогу разразился он такой длинной тирадой.

Мы вышли из машины, небо посерело, близился рассвет. Прямо у дороги стояла небольшая яблоня, на земле лежало несколько плодов. Я подобрал пару и почувствовал их восковую холодность. Вот они, зебданские яблоки. Первым человеком на земле, который отведал этой прелести, была Ева. Неудивительно, что сразу увидела себя и Адама голыми. А змей-искуситель обманул, говорил, что с помощью этих яблок они проникнутся мудростью и знаниями Бога, сравняются с ним во всем. Вот уж истина, что человек никогда не бывает доволен — подавай ему еще и еще. Чего не хватало Адаму и Еве? Райская долина, отдыхайте, наслаждайтесь жизнью, общайтесь в свое удовольствие. Нет! Хотим тоже быть богами! Пушкин в своей сказке про золотую рыбку хорошо поведал об этом. А были бы скромнее, может быть, и без скандала научились детей на свет производить. Все равно Бог собирался населить землю людьми, нашел бы какой-нибудь другой способ. Так нет же, давай быстрее нажремся яблок! Все мы происходим от Адама и Евы, и мне обидно, что такая сука, как мой бывший шеф Иван Дмитриевич, приходится мне родней. Что ж, в семье не без урода. Переживу и такого родственника!

Мы съели всю брынзу, «фуль» — лепешки с фасолью, выпили весь термос холодного чая, который нас очень хорошо взбодрил. Я подобрал еще несколько яблок.

— Ты собираешься их есть? — спросил Визгун. — Еще живот заболит. Помыл бы где-нибудь.

— От этих не заболит. Это знаменитые библейские яблоки. Когда-то на заре зарождения человечества именно здесь Ева попробовала первой эти плоды. В долине Баалбека, в земном рае, случилось первое грехопадение.

— Ты что, Анатолий, серьезно это говоришь? Какие яблоки? Какой рай? Человек произошел от обезьяны. Ты разве не читал Энгельса «О происхождении семьи, частной собственности и государства»? Адам и Ева! — презрительно закончил шеф.

— Читал, читал! Это я в порядке шутки, развлекаю вас, чтобы не заснули за рулем, — ретировался я быстро, поняв, что с этим дундуком шутки плохи. Он настолько прямолинеен, что пришпилит тебе любые рога.

— Тот, кто заснул за рулем, — назидательно сказал Визгун, — лежит вон там, внизу. Видишь, в пропасти на дне искореженные машины виднеются? Мог бы на экскурсию сходить, да у нас другая задача.

— Какая у нас задача? — решился я наконец добиться определенности. — Вы знаете, а я, ваш партнер, в неведении.

Он взглянул на меня косо и усмехнулся. А мне казалось, что он подумал: «Партнер! Вообразил себе! Я разведчик со стажем, специалист из военной разведки, а ты примазываешься в партнеры. Без году неделя в разведке, случайно поймал жар-птицу за хвост и выбрался наверх. Когда только ты успел майора заслужить? Наверное, волосатая рука тянет». Так я истолковал его взгляд при упоминании, что мы партнеры.

Он помолчал несколько минут, затем выдавил:

— Видишь ли, я сам не знаю нашу задачу. Пришел срочный приказ подтянуть людей в Бейрут, откуда только можно. Там нам и поставят задачу. — Он открыл бардачок и извлек два пистолета иностранной марки. Один похож был на «парабеллум», но немного отличался рукояткой. Я знал эту модель, на уроках по стрелковому оружию обратил на него внимание — это был «люгер», с пулей девять миллиметров и мощной убойной силой. Вторую модель видел впервые, возможно, это одна из модификаций «маузера». Я взял «люгер».

— Предстоит стрелять?

— Ты что, не умеешь? — попытался задеть меня шеф.

— В людей еще не умею.

— Ну, мы не в зоопарк едем. Приказ есть приказ! Прикажут — будешь стрелять! — закончил он жестко нашу неначавшуюся дискуссию.

Мы проехали по утреннему Бейруту и спустились на набережную. Отсюда открывался изумительный вид на скалу, где стояла огромная скульптура Христа с крестом в руке. В лучах солнца она казалась сделанной из золота. Соледобытчики уже заливали морской водой «свои огороды». Она растекалась тонким слоем по ровным площадкам. Скоро солнце припечет и выпарит воду, на площадке останется белый слой соли. Здесь мы постояли минут двадцать, наверно, приехали раньше назначенного времени. Подкатил черный «мерседес», из него вышла средних лет женщина в черной юбке и белой кофточке с короткой стрижкой, чем-то напоминавшая Киру. Она села к нам в машину и после приветствия перешла к делу.

— Я укажу вам место, где вы будете ждать команды, чтобы действовать. Запомните одно, — сказала она строго, что не вязалось с ее женственностью, — взмахну белым платком, вы, не раздумывая, не размышляя, мчитесь бегом к подъезду. Если в это время полиция выведет на улицу человека, вы должны лечь костьми, но вырвать его из рук полиции. Надо стрелять — стреляйте! Убивать — убивайте! Но человек должен быть освобожден. Вы там будете не одни. Мы обложили тот дом, где наш товарищ. Больше вам знать не полагается. Успеете блокировать подъезд, деритесь на лестничной площадке. Но уж если я взмахну красным платком — операция закончена, вы разворачиваетесь и уходите. Хочу предупредить, там будет не простая полиция — это контрразведка и притом с участием Сюртэ. А французы умеют держать свою добычу. Так что, возможно, вам будет нелегко, — закончила она инструктаж.

Мы тронулись за ее «мерседесом» и вскоре были на месте. Она вышла из машины и указала нам подъезд.

— Квартира на седьмом этаже, окна хорошо отсюда просматриваются. — Атаманша, как я мысленно ее назвал, уехала. Мы остались, и началось самое трудное: нас стало клонить ко сну. Мы с трудом держались друг перед другом, пока я наконец не предложил:

— Давайте по очереди поспим, иначе мы ни на что не будем годны.

Шеф безоговорочно принял мое предложение, коротко бросил:

— Хорошо! — сразу же привалился к стойке кузова и мгновенно заснул.

Как я продержался с открытыми глазами целый час — известно только Господу Богу.

Если бы я так плотно не поел в долине Баалбека, то голод бы еще отгонял сон. А теперь мне с трудом удавалось держать веки открытыми. Даже наступали моменты, когда я спал с открытыми глазами. Я кусал себе пальцы, бил по щекам, строил рожи, чтобы растянуть мышцы лица, но этого хватало на одну-две минуты. Тогда я вышел из машины и пробежал метров пятьдесят так, словно отрабатывал спринтерскую дистанцию. Рядом под аркой дома я увидел «форд», за стеклами просматривались люди. «Вы будете здесь не одни», — вспомнил я слова нашего командира в юбке. Что же это за операция? Что это за засада? Главное, не позволить взять нашего человека. Загадочно! Но закон конспирации — никуда не денешься. Что-то, видимо, грандиозное. Я подавил в себе любопытство и поплелся обратно к машине. Визгун, откинув голову, спал с открытым ртом. Он и с закрытым ртом был мне несимпатичен, а уж в таком-то виде…

Через час я разбудил шефа, он растерянно хлопал глазами, не соображая, что с ним и где он. Наконец понял, что пора заступать на пост, и молча показал рукой, что я могу заснуть. Не знаю, сколько я спал, может, только прикрыл глаза, и Визгун ткнул меня в бок.

— Начинается, — прошептал он, и сон с меня будто рукой сняло. Я вытащил пистолет, снял с предохранителя, передернул затвор, загоняя в патронник патрон, и засунул его за пояс. По улице медленно катил «ситроен», в кабине сидел всего один человек. Машина остановилась прямо напротив подъезда, солнце заиграло на полированной крыше лимузина. Из кабины вышел молодой человек в дорогом штатском костюме, лицо его украшали пышные черные усы.

«Араб, — подумал я. — Зачем такая конспирация?»

Он осторожно оглянулся по сторонам, вид стоявших у обочин машин разных марок не встревожил его: обычная картина для больших арабских городов. Очевидно, он искал особых, подозрительных людей. Трудовой люд уже заполнил улицу: торговец апельсинами катил тележку и выкрикивал: «Бурдуган, бурдуган»; продавцы лепешек сновали от дома к дому, разнося свежие теплые лепешки, высокий усатый араб в длинной галобее, которая заменяла ему и рубашку, и брюки, а ночью — простыню и одеяло, согнулся под тяжестью двух корзин с бананами. Он медленно брел вдоль фасадов домов, другой — в такой же длинной и грязной галобее — нес на широком ремне двухведерный стеклянный чайник с торчащим над его головой носиком. Чтобы налить чай, ему не надо снимать посуду с плеча, он просто наклонялся вперед и подставлял стакан под носик чайника. Желающих выпить холодного, с плавающим льдом чая даже утром было предостаточно.

Подозрительных на улице вроде не было, и человек торопливо скрылся в подъезде. Чутье мне подсказывало: этот человек должен быть задействован в операции. По крайней мере, это один из ее главных участников. Я окинул взглядом окна этажей и между пятым и шестым увидел нашу атаманшу. Было далековато, но я разглядел ее напряженное лицо и сжатые, наверно, в сильном волнении руки на ее груди. На часах было без четверти девять. Визгун с не меньшим напряжением следил за приехавшим человеком и женщиной между этажами. Но на его лице не было заметно никакого волнения. Я же вдруг начал волноваться в ожидании того, что должно произойти. Прошло пять минут, как человек скрылся в подъезде. Стрелка на часах как будто остановилась, и мне показалось, что прошло уже не менее пятнадцати минут. Вдруг, расталкивая уличную суету, раздвигая ее в стороны, на улицу выскочил коричневый «мерседес». Одним колесом он наехал на бордюр, зацепил цветочную клумбу и на полной скорости стал как вкопанный. Все четыре дверцы резко распахнулись, и из машины выскочили дюжие парни. Они стремительно побежали в подъезд, и я подумал: «Кино начинается!» Визгун шевельнулся, я покосился на него. Он вытащил пистолет, и я услышал, как легонько щелкнул замок дверцы. Шеф приготовился, наверное, через несколько секунд мы ринемся к подъезду в таинственную неизвестность. Атаманша стояла у окна, словно статуя, не подавая признаков жизни. Прошло десять, пятнадцать, — двадцать секунд, и мой обостренный слух выделил среди многообразия уличных шумов глухой выстрел, будто стреляли с глушителем. Потом наступила пауза секунд на тридцать, и снова я уловил три выстрела подряд с такой скоростью, с какой мог нажимать на спусковой крючок профессионал. Потом часто, как на полигоне, затрещали громкие пистолетные выстрелы. В эту секунду атаманша взмахнула белым платком, и мы с Визгуном мгновенно вывалились из машины. Все вокруг пришло в движение: машины разных марок справа, слева ринулись к дому. Непосвященный, простой обыватель вряд ли заметил все эти перемещения, мало ли куда и почему двинулись автомашины. Никакой суеты, никакого хаоса, все как в отработанном сценарии. Но мне все эти движения и перемещения виделись другими глазами, потому что я был частью этого движения и знал, куда все это было нацелено.

Первой у подъезда оказалась автомашина советского военного атташе. Очевидно, вместе с ним были консул и еще двое официальных посольских чиновника. Они с папками под мышками почти бегом скрылись в подъезде. Пока мы с шефом перебежали улицу, я увидел, что у дома собралось с десяток машин. Оглашая улицу пронзительным визгом сирены, к дому подкатила машина «скорой помощи». Двое спортивного вида санитаров в белых халатах и с носилками побежали к этому же подъезду. Всю картину я увидел через окно уже тогда, когда мы, прыгая через две, три ступеньки, добежали до второго этажа. Я зажал в руке «люгер» и был уверен, что сейчас буду драться не на жизнь, а на смерть. Я буду стрелять в любого, кто станет у меня на пути. Такая была во мне уверенность и установка. Это уже были не детские забавы, а реальность. Ради этих минут меня и заслали на Ближний Восток, потому что Родина мне верила, она надеялась на меня. Визгун отстал на целый пролет лестницы: я был моложе и сильнее и бежал так, словно от этого зависела вся моя карьера, мое доброе имя и неизвестная мне операция. На повороте с четвертого на пятый этаж, наверху лестничного пролета я увидел женщину. Она высоко подняла руку с красным платком, и я замер на месте. Все, операция закончилась! Нам приказывали повернуть оглобли и стремительно уходить с поля боя. Нашу задачу мы выполнили, хотя я так и не знал, в чем она состояла, эта важная задача, решать которую нас вызвали через две границы, и мы неслись в ночи по скоростной трассе, где могли запросто кончить свою жизнь, полетев вместе с машиной в пропасть.

Я повернулся, засунул сзади за пояс «люгер» и не торопясь пошел вниз по лестнице следом за Визгуном. Мы пересекли улицу, жизнь текла здесь своим чередом. «Бурдуган, бурдуган», — призывно оповещал о наличии апельсинов торговец; «Чай, чай!» — вторил ему владелец стеклянного чайника; машины, еще минуту назад стоявшие у тротуара, стали неторопливо растекаться в разные стороны. Подойдя к нашему «шевроле», я оглянулся — из подъезда выкатили носилки. Рука в черном рукаве свесилась вниз, и я догадался, что на них лежал тот, кто приехал первым и первым вошел в подъезд. А еще я подумал, что это не наш человек, ради которого мы здесь, потому что сопровождал его только один полицейский в штатском костюме. Наверное, наш человек и всадил пулю этому господину, попробовал я домыслить ситуацию. Подъехала еще одна «скорая помощь», ее встретил сотрудник посольства и пошел впереди санитаров в подъезд. И из этой сцены я мог заключить, что нашему человеку тоже понадобились носилки. Но теперь он уже не будет одинок и ему не страшна ливанская полиция вместе с французской Сюртэ, потому что наших тут собралось не меньше взвода.

Визгун завел двигатель, но мне не хотелось уезжать, пока я не увижу нашего человека. По тому, как он будет накрыт, как будет лежать, я пойму — успел он отстреляться от всей банды или нет. Я не просил шефа, только поглядел на него долгим взглядом. Наши глаза встретились, и он выключил двигатель.

Санитары вынесли из подъезда носилки. Один из чиновников бережно поправил на лежавшем человеке простыню, и я подумал, дай ему Бог силы, чтобы выкарабкаться из жестоких лап курносой.

В Каир мы вернулись на следующее утро. Из Дамаска не было ночного рейса в Египет, но шеф страстно желал немедленно добраться до Каира. Он просчитал возможные варианты, и получилось, что если мы вылетим в Сомали, то из Могадишо успеваем на рейс, идущий через Каир. Он уже было взял билеты, но я заартачился:

— Не все ли равно, когда мы прилетим домой? В шесть утра или в одиннадцать? Для нас это очень важно?

Визгун ничего не ответил, поглядел пристально на меня и тут же переделал билеты на первый рейс на Каир. Дальше уже все было неинтересно, мы пошли в ресторан и кутили всю ночь. Шеф нахрюкался, как биндюжник, и тут же заснул за столом, чмокая губами, будто вспоминал свое детство. Я дал официанту пять долларов, и он отвел его в свою каморку. А мне представилась возможность побродить по ночному Дамаску…

Прошло около двух недель, я уже стал забывать бейрутский эпизод, который был и остался для меня загадкой. Из Москвы мы с шефом получили благодарность на высоком уровне за добросовестное участие в боевой операции. По связи так и пришло: «в боевой операции». Я спорить не стал, тем более подумал: а почему бы ей не быть боевой? С пистолетом бегал? Бегал! Готов был стрелять? Готов! Просто не было в кого стрелять, а мог бы и выстрелить. Товарища выручили, а он вел настоящий бой. Наверное…

Я купил в магазине американский журнал «Лайф» и сразу же в рекламном оглавлении наткнулся на сообщение: «Ливанская контрразведка против ГРУ». Это было что-то новое. Я развернул пахнущие краской страницы в нужном месте и быстро пробежал статью. Журнал писал, что ливанская контрразведка сумела обезвредить советского агента, засланного в Ливан Главным разведывательным управлением, Ивана Рогова. Как стало известно американскому корреспонденту Сиду Макдональду, советский агент пытался завербовать ливанского летчика, предложив ему миллион долларов за французский самолет «Мираж-IV», снабженный лучшим в мире аэронавигационным оборудованием и системой электронного наведения на цель. Летчик, двадцати девяти лет Омар Буйе, окончивший французскую военно-воздушную академию, должен был перелететь на территорию Египта. Там русские специалисты быстро разобрали бы самолет и погрузили его на транспортное судно. Летчик, Омар Буйе, сообщил о предложении русского агента в контрразведку. Была сделана попытка захватить его с поличным. Однако русский шпион, заподозрив предательство, выстрелом в лоб убил Омара Буйе. Но в перестрелке с полицией Рогов получил пулю в голову и в тяжелом состоянии доставлен в советский госпиталь в Бейруте. Так провалилась еще одна грязная затея русских завладеть западным военным секретом.

Так вот почему мы так плотно блокировали квартиру Рогова, куда были стянуты мощные силы профессионалов. Я пробежал еще раз заметку Сида Макдональда и взглянул на маленький снимок в углу заметки. Фотография была некачественная, но мне что-то в ней показалось очень знакомым. Где-то я видел эти большие залысины. Где? Где? И я вспомнил: это Семен — мой сокурсник по разведывательной группе, который как-то ночью таинственно исчез из моего поля зрения. И вот сейчас объявился при самых трагических обстоятельствах.

Идти к Визгуну или Шеину с этим журналом не имело смысла. «А был ли вообще мальчик?» — подумал я и вернулся к своим будничным делам. Нечего показывать, что много знаешь, будешь спокойней спать. Тем более что Визгун поручил мне съездить в Порт-Саид на тайную встречу с агентом. Предложение поехать в этот город взволновало меня неосознанной загадочностью. А вдруг я смогу прикоснуться к великой Тайне!

Обсуждая вариант контакта с агентом, мы обговаривали детали подхода к месту встречи:

— Базар ты найдешь быстро: все дороги ведут туда. Будешь ехать по трассе, возле мечети повернешь направо…

— Там будет чайхана, или, попросту, харчевня с большой вывеской жующего араба, — заметил я, прерывая шефа.

— Нет там чайханы! — возразил недовольно Визгун, что я его прервал.

— Была чайхана с двумя входами и одним выходом, — упорствовал я, не зная почему, словно в меня вселился бес.

— Там двухэтажный ресторан, а не харчевня. Хотя действительно с двумя входами и одним выходом, и про жующего араба на фасаде верно.

Это сообщение повергло меня в трепет: неужели правда, что в той, другой жизни я жил в Порт-Саиде. Тогда должны быть рядом с харчевней две пальмы-бесстыдницы — стволы без коры.

— А две пальмы-бесстыдницы?

— Нет там пальм. Перед рестораном навес и столики для посетителей. Войдешь в правый вход, поднимешься наверх, увидишь буфетчика Саида, или, как он любит называть себя, бармена, на правой щеке у него шрам до уха — легко опознаешь.

«Конечно, о каких пальмах-бесстыдницах может быть речь. Если я жил в другой жизни, то прошло несколько десятков лет, любые пальмы зачахнут, — продолжал я думать о великой Тайне. — А чайхану снесли и построили ресторан наподобие чайханы: два входа, один выход и жующий араб».

— Ты меня не слушаешь? — разозлился Визгун. — Я тебе долблю уже второй раз. Дались тебе пальмы, — неожиданно погасил он вспышку злости. — Сядешь на стул справа перед стойкой, положишь транзистор и пачку сигарет «Салем», будешь пить и слушать музыку. Он транзистор и сигареты заметит.

На этом инструктаж закончился, я сунул в кармашек куртки маленький японский транзистор, пачку «Салема», и мы распрощались.

Когда я подъезжал к Порт-Саиду, у меня было странное состояние, которое я не мог объяснить, состояние раздвоенности: половина меня сидела за рулем «опеля», а вторая бродила по пустыне. Но там, где она должна обойти скалистые нагромождения, вдруг открылась гладь канала и множество пароходов, ожидающих оформления документов на таможне. Одна часть меня повернула машину вдоль порта, а вторая пошла к глинобитным постройкам, которых здесь уже не было. Был только базар, он значительно разросся и видоизменился, появилось множество лавочек и лавчонок, закутки мастеров и ремесленников, чеканщиков и торговцев поддельными драгоценностями и ножами.

Я шел по этому знакомому и незнакомому мне базару, сохранившему старинный запах смеси растительного масла, гари, ослиной мочи, жареного мяса и фруктов. Вот здесь должен быть кривой на один глаз чеканщик, искусно изготовлявший бронзовые блюда с изображением Нефертити, голубей, ибисов. Какой чеканщик? У меня, наверно, крыша поехала. Какой там кривой чеканщик? Но что это? Черт возьми! Чеканщик-то был на месте! Он склонил голову в белом чепчике и ритмичными ударами молоточка творил свои чудеса с бронзовым блюдом. Я остановился не в силах сдвинуться с места и побороть в себе чувство растерянности и подавленности. Слишком мощный прессинг на мозг и эмоции. Чеканщик перестал стучать молоточком и поднял голову, — Господи! Это был не он, не кривой чеканщик из моей прошлой жизни. Этот, с лицом, прокаленным солнцем пустыни, был молодой. Черными как угли глазами чеканщик уставился на меня вопрошающим взглядом, не выпуская из рук молоточка.

— Купил бы блюда с ибисами, — хрипло вымолвил я с трудом. — Мне нравились картины, которые изображал кривой чеканщик, — неожиданно помимо своей воли добавил я.

— Кривой? — переспросил араб. — Но здесь нет кривого, это моя мастерская. — Он озадаченно рассматривал меня.

— А твой отец не был кривым на один глаз?

— Спаси его Аллах! — воскликнул в испуге мастер.

— Может быть, дед? — Мне было очень важно узнать, действительно ли была у меня другая жизнь, или это просто какое-то наваждение. Я уже настолько уверовал, что был в Порт-Саиде, потому как многое мне было знакомо: дома, улицы, а отказаться от этой мысли оказалось выше моих сил, я действовал как завороженный.

Чеканщик помедлил, думая над моим вопросом, потом повернулся к торговцу местными сувенирами и что-то быстро ему сказал. Торговец неопределенного возраста с лицом словно испеченное яблоко пожевал беззубым ртом и неторопливо ответил.

— Был кривой чеканщик, — воскликнул молодой мастер, — брат моего отца. Но он умер лет двадцать пять назад. Его задавила машина англичанина.

Господи! Так можно сойти с ума! Значит, двадцать шесть лет назад я жил здесь в образе кривого чеканщика, который попал под машину. Но когда это было — точное время? Я уже не мог отступить и стремился проникнуть в Тайну тайн.

Все вокруг меня включились в обсуждение вопроса о смерти чеканщика: они кричали, размахивали руками, доказывали что-то. И только тогда, когда заговорила старая, с продубленным морщинистым лицом арабка, все замолкли и уставились на нее. Чеканщик шепнул мне:

— Это третья жена того кривого.

Она медленно и долго говорила, шамкая беззубым ртом, и все кивали головами. Наконец чеканщик объявил дату моего рождения — он умер восьмого марта. Все! Конец! Это дата моего рождения!

Больше оставаться здесь у меня не было сил. Я спросил у старой женщины, нет ли у нее блюда чеканной работы мужа.

Она, согнувшись в три погибели, сходила куда-то и принесла бронзовое блюдо с ибисами. У одной птицы не было головы, но я понял, что чеканщик не успел закончить картину. Господь забрал у него душу и вложил ее в меня в момент рождения. Если рассказать кому об этом? Примут за психа. Прямая дорога в дурдом. Будут удивляться, как этот шиз попал в ГРУ. Но уйти от мысли, что я в образе кривого чеканщика прожил здесь целую жизнь, я не мог. А блюдо, которое я купил, было моим свидетелем великой Тайны. Как я ушел с этого базара, лишь с трудом мог вспомнить. Только все выглядело кругом таким знакомым, как я это себе и представлял. За базаром стояла мечеть, и муэдзин призывал правоверных к полуденной молитве. Я обошел мечеть и невдалеке увидел ресторан с вывеской, на которой жевал араб. Дорога туда была заасфальтирована, рядом оборудована платная автостоянка для посетителей. Я, все еще находясь под впечатлением открытой мной Тайны, подошел к правому входу в ресторан. На открытой площадке перед входом сидела всего одна парочка: он явно восточного происхождения, она европейского. Наконец я взял себя в руки, зорко проверил окружение, не найдя ничего подозрительного, вошел внутрь. Тут, следуя правилам конспирации, я замер, поджидая, кто проявит интерес к моему визиту. Мимо прошла молодая женщина, которая сидела с арабом. Лица ее я не разглядел, она отвернулась, дав мне возможность посмотреть на ее светлые короткие, слегка подвитые волосы. Но что привлекло мое внимание — это спортивные туфли с красной, желтой и зеленой полосками от носка до пятки. Туфли, конечно, дорогие и явно не арабского производства.

Она скрылась в туалете. Я легко взбежал на второй этаж по широкой мраморной лестнице и сразу направился к стойке бара. Саид был на месте — тонкий шрам на щеке к правому уху — примета хоть куда. Я сел на самый край у стойки, положил на прилавок открытую пачку «Салема», рядом маленький транзистор. Саид возился со своим хозяйством, не обращая на меня внимания. Это так только казалось, потому что я заметил, как бармен бросил мимолетный взгляд на транзистор и сигареты. И больше не проявлял интереса. Так продолжалось до тех пор, пока я не включил транзистор и не стал слушать тихую музыку. Окинув взглядом пустой ресторан, он ловким движением смахнул со стойки транзистор и пачку «Салема», и на их месте мгновенно появились дубликаты: транзистор и «Салем». Мелодия тихо лилась из приемника. Саид налил мне двойное виски, бросил в стакан лед и толкнул его ко мне. И все это без слов. Я неторопливо выпил, положил на стойку пару фунтов и молча пошел к выходу, прихватив транзистор и сигареты. Передача посылки состоялась: что-то я отдал ему, что-то он передал мне. Что он мог передать? В Порт-Саиде не было ничего, что бы интересовало советскую военную разведку. Стоп! А корабли — гражданские и военные, а люди? Нет, здесь был хороший перекресток для разведки: иностранцы разгуливают, как в зоопарке. Значит, что-то получает Саид. Это не мое дело! Чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Просто интересно. Ревность! Я ведь вообразил, что единственная беговая лошадь здесь в конюшне — это я, и со мной носятся как с писаной торбой. И как-то упустил из виду, что у Шеина здесь может быть целая армия агентов. Наша доктрина предусматривала расширение влияния на Ближнем Востоке и активно осуществлялась путем насаждения здесь агентуры. Шеин добрый десяток лет сидел здесь, в Египте, и хлеб даром не ел. Генерала дают не за красивые глаза. Башковитый, не то что тупица и службист Визгун.

А что я, собственно, знал о Визгуне? Да ничего! Мне он завидовал — я был уверен, хотя бы по тому, с какой неприязнью иногда он смотрел на меня. Но шеф был очень исполнительный, четкий в своих действиях и на подхвате просто незаменим. Но об одной черте характера я даже не подозревал: когда дело касалось исполнения приказа, он фанатично готов переть напролом, не считаясь ни с чем и ни с кем. Он был жесток и, если надо, меня убил бы запросто. Визгун показал себя в полной красе, когда мы «зацепили» одного американского журналиста из «Ньюсуик».

…Боба Лейтера я подхватил в баре ресторана «Виктория». Он сидел у стойки и потягивал виски, видимо пытаясь как-то рассеять скуку или убить время. Я сел к стойке неподалеку от него, показал два пальца бармену, что означало — двойное виски. Пока неторопливо пил и покуривал «Мальборо», я заметил, что мой сосед уже третий раз взял двойное виски. Это, в — пересчете на наши мерки, он выпил уже сто пятьдесят граммов. Между делом я пощупал глазами редких посетителей ресторана и «случайно» встретился с ним взглядом. Показал ему пачку сигарет, мол, угощаю вас. Он обрадовался, улыбнулся и пересел ко мне ближе. Мы закурили.

— Меня зовут Урхо, — представился я. — Из Финляндии.

— Боб! — ответил он с улыбкой. — Приятно встретить бледнолицего в этом горячем уголке. Я из Штатов. Журналист. А на какой ниве трудишься ты, Урхо? — перешел он сразу на «ты».

— Инвестиционный банк, но я здесь ненадолго. Мои дела в Австрии.

— Чудесная страна! Самобытность, история, столетние традиции и неумирающая культура. Австрийцы получают наслаждение от того, что блюдут традиции, это у них в крови, — оживился американец.

— Ты там был?

— Да, я работал пару лет. А сейчас я обеспечиваю Пентагон. — Боб оказался словоохотливым. Видно, два-три дня ни с кем не говорил, кроме официоза, и ему хотелось поболтать, подчеркнуть свою значимость в мире журналистики. Это я уловил сразу же по его интонации, когда он сказал, что работает на Пентагон. Как старый боевой конь при звуке военного марша переступает с ноги на ногу и прядет ушами, я при слове «Пентагон» тоже задвигал ушами и переступил с ноги на ногу. Что-то интересное в этом парне могло таиться для нас. Он должен быть начинен именами, должностями, характеристиками высших американских военных бонз, а может быть, чем-нибудь и почище.

— Австрия для журналиста — это курорт, это удовольствия, наслаждения и комфорт. Плохо только одно: нужна информация, притом взрывная, стреляющая, а в Австрии надо бегать высунув язык, чтобы добыть что-либо более-менее стоящее.

— А где кладезь стреляющей информации? — поинтересовался я искренне. — В какой стране?

— Россия, да и весь этот лагерь за «железным занавесом». Диссиденты, самиздат, протесты, аресты, психушки, тюрьмы, лагеря. И люди — ты думаешь, это все уголовники, как там Кремль утверждает, тупые, ограниченные? В том-то и секрет, что не так!

Как правило, это образованные люди, интеллектуалы, ученые, профессора. А значит, не заблуждающиеся, а убежденные борцы за демократию. Эта тема у нас, на Западе, всегда представляла интерес, ее можно было легко продать в любое издание. У нас они борцы, а дома преступники! Парадокс!

Очевидно, у тех, кто борется, и тех, кто подавляет, разное представление о патриотизме. Если ты хвалишь что-либо на Западе — ты не патриот, ты космополит. Я как-то читал, что в России уже было такое течение лет сто назад, когда русские патриоты боролись против французского засилья в стране, особенно в языке. Считалось, например, патриотичным называть калоши «мокроступами» и так далее. Я всего не помню, чему нас обучали по истории зарубежной литературы. Давай лучше выпьем! Возблагодарим Бога, что мы живем в странах, где не надо подстраиваться под политиков, идеологов и различных политических идиотов.

Я заказал два «триплз» — тройных виски — два по семьдесят пять граммов. Бармен мгновенно исполнил просьбу и поставил нам тарелочку с миндальными орехами. Я проследил, как американец выпил сразу все и не тянул по глоточку. Потом сказал бармену, чтобы дал нам русской водки. Настало самое подходящее время начинать «глушить» бедного Боба. Бармен налил нам по пятьдесят граммов, но я взял у него бутылку и подлил еще в наши стаканы. Боб перешел уже грань, когда еще можно разумно сопротивляться, и за два приема прикончил водку. То ли его подсознание работало по-американски, что «на шару и уксус сладкий, а на дурницу и горчица», а это как раз и есть характерная особенность иностранцев, отличающая от нас, русских. Иностранцы прекрасно пьют, когда знают, что выпивка дармовая. Это я уже хорошо усвоил за полтора года пребывания на Ближнем Востоке и встречаясь с разной публикой.

Наказав бармену присмотреть за моим другом, я выскочил из бара. В туалете засунул два пальца в рот и освободился от всего, что было лишним в желудке. Потом проглотил таблетку аспирина, попросил у повара ложку оливкового масла, сославшись на больной желудок, и только после всех манипуляций позвонил Визгуну. Его дома не оказалось, и Шеин сразу снял трубку. Я сказал ему, что со мной американский журналист, аккредитованный в Пентагоне. Прибыл сюда с группой военных, которые намерены встретиться с Главкомом Амером. Весь разговор занял не больше минуты, дополнительно я сообщил ему, что Боб живет тут же, в гостинице.

Когда я вернулся, а отсутствовал не более пяти минут, Боб был уже готов. Его развезло — перед русской водкой он не выстоял эти пять минут. Я бросил бармену десять фунтов, подхватил под руку американца и, помогая ему кое-как держаться на ногах, повел к лифту. В номере Боб вырубился окончательно. Я свалил его на кровать, снял с него туфли и сел в кресло. Минут через пятнадцать пришли четверо: смазливая девица, очевидно, проститутка, мужчина, которого я знал в лицо, но не предполагал, что он работает на ГРУ. В руках у него был саквояж, глаза прикрывали темные очки. Третьего вообще видел впервые. Невысокий, чисто выбритый, с подкрашенными губами и подведенными глазами. Я догадался, что он «голубой», но не мог уяснить его роль в нашей шпионской компании. Возглавлял все это Визгун.

Тот, что был в очках, открыл саквояж, вытащил шприц, в который уже была набрана жидкость, и прямо через брюки сделал Бобу укол. Я смотрел, как споро они вдвоем с «голубым» раздели американца и «голубой» быстро сбросил с себя брюки, но тут запротестовала девица: она хотела первой отработать обещанный гонорар. В мгновение ока она оказалась без одежды и полезла в кровать к Бобу, который после укола несколько оживился и вскидывал мутные глаза, оглядывая гостей.

Я взирал на всю эту дикую сцену, которая разворачивалась передо мной как в кино, и не мог охватить все это разумом: то ли потому, что был сам еще пьян, то ли все это было нереальным. Очкастый выхватил из саквояжа фотокамеру и начал торопливо делать снимки, указывая проститутке, какую позу принять, с какой стороны наклониться и взять в рот член Боба. А голый «голубой» равнодушно глядел на эти сексуальные игры, ожидая своей очереди заняться любовью с американским журналистом.

Мне вдруг пришли в голову слова наркома юстиции Крыленко, что гомосексуализм является политическим преступлением, направленным против революции, советского строя и пролетариата. Чушь какая-то, хоть и наркомовская! Интересно, что бы сказал Крыленко при виде такой картины? Упал бы в обморок? А пролетариат бы, наверное, вымер.

Мне стало все противно до тошноты, я не мог больше вынести этого гнусного зрелища и тихо спросил Визгуна:

— А по-другому нельзя было с ним?

Визгун повернул ко мне голову, и я увидел в его холодном взгляде столько ненависти и презрения, что мне стало не по себе.

— Пошел отсюда! — прошептал он злобно. — Чистоплюй! Шеф приказал тебе убираться отсюда! Чистюля! — процедил он сквозь зубы, думая, что эти слова наиболее оскорбительные для меня и являются барьером между мной и Визгуном. Я уже слышал от Мыловара про «чистоплюя». Шеф не только ненавидел, он меня презирал, потому что считал себя настоящим профессионалом, способным на любую гнусность, если это обеспечит ему выполнение приказа. В несколько секунд я понял все это, молча поднялся и пошел к двери. Там я приостановился и оглянулся, девица зажала голову Боба между голых ляжек, а «фотограф» примеривался как бы снять это поэффектнее.

Я дошел до лифта, мне не хватало воздуха, я задыхался и почти выбежал на улицу. Полной грудью вдохнул пахнущий Нилом ночной воздух. Как хорошо, что я здесь, не принимаю участия в той мерзости, что происходила в номере у американца. А если бы Шеин приказал мне? Смог бы я все это проделать с Бобом? Нет! Наверное, поэтому я и занимаюсь первой стадией — подбираю материал, кандидатов в агенты. Потом они проходят стадию компромата, этим занимаются другие люди, специалисты в этой области, а уж потом вступают в дело профессионалы по вербовке. И от того, какой компромат сделают на второй стадии, зависит успех вербовки. На четвертой стадии агент превращается в «дойную корову» — его хорошо кормят, и он хорошо доится. И все-таки замечательно, что я не продвинулся дальше контактера…

Что же собой представлял Визгун и почему он в нашем деле незаменим? Разведка должна иметь подобных людей. Они способны всадить тебе в спину нож или в голову пулю, а если потребуется, будут лизать тебе зад и целовать пятки, ненависть в них будет клокотать, словно в автоклаве, в который засунули консервные банки. Визгун — страшный человек, но он не убьет меня, он будет охранять, сдувать пыль и ждать, а вдруг прикажут свернуть мне шею, что он и сделает с огромным удовольствием. Такой приказ может поступить от Шеина, если меня заподозрят, что я предал Родину. Это не наказание, это необходимость — мера предосторожности. Свернуть голову одному, но спасти других агентов. Тут не о чем говорить, если Визгун предаст нас, я сам его уничтожу. Интересно, как бы это выглядело? На этом моя фантазия иссякла.

Как-то Визгун вызвал меня на встречу в посольство, хотя меня старались ограничить визитами в этот офис. Я думал, что оснований для каких-либо опасений пока еще не было.

Он сидел в кабинете военного атташе, в его кресле, за его рабочим столом и пыжился. Именно поэтому он и вызвал меня в посольство, чтобы я увидел его в кресле атташе и почувствовал трепет перед этой личностью. Меня было трудно провести, за плечами уже был солидный опыт по человеческой психологии. Но я и ухом не повел, что обо всем догадался.

— Садись! — величественным жестом предложил он, едва ответив на мое приветствие.

Я сел к столу, так как выбор места он оставил за мной, и преданно, как и подобает, уставился на Визгуна, что называется «ел глазами начальство».

— Завтра утром поедешь в Александрию. Там одна сволочь, — вдруг закипая и повышая голос, взвизгнул Визгун, — спуталась с местной проституткой! Никакой гражданской и партийной совести! Грязное пятно ложится на наших специалистов, на всю колонию! Советский офицер! Моряк! И полез к проститутке! — Он замолчал и смотрел на меня, чтобы понять, какое впечатление произвел на меня своей речью.

Но я ни гу-гу: поддакивать ему, что советский офицер аморальный тип, я не мог, потому что понимал этого офицера. Подумаешь, трахнул проститутку, лишь бы не заболел. А Визгун прямо читал мои мысли.

— Он, видите ли, пользовался презервативом. Как это восхитительно с его стороны. Защитился. Лучше бы надел презерватив на свой моральный облик, на идеологию! — Тут Визгун вдруг почувствовал, что сморозил что-то несуразное. Да еще я, идиот, слегка ухмыльнулся: надеть «презерватив на моральный облик советского офицера, презерватив на нашу советскую идеологию» — жаль, нет Берии или его компании, я бы лично донес на Визгуна. Что-нибудь такое подпел бы вроде «советский моральный облик — это, оказывается, всего-навсего мужской член. Или советская идеология — это тоже член». Браво, Визгун! Могу нахезать на тебя, сколько захочу, и вонь будет, и не отмоешься.

— Какой-нибудь молодой офицерик, — сказал я, чтобы выручить своего шефа. Потому что хезать на кого-либо не приучен.

— Какой там молодой! — снова взорвался Визгун. — Капитан первого ранга! На подводной лодке на Севере воевал! Фашистов бил, ордена имеет, а тут от проститутки не смог отбиться. Одним словом, так: завтра в шестнадцать улетает наш самолет «Аэрофлота». Вот тебе билет, капитана хватай за шкирку, никуда не выпускай, в туалет води, и гляди у меня, чтобы, не дай Бог, не перебежал! Такой может и предать Родину!

— Куда ему бежать? Заложники в Союзе остались?

— Это верно! Но береженого Бог бережет! Возьмет и бросит мать-старушку. Чтобы подозрений не вызывать, скажешь, что ехать должен один, потому как вернется обратно. Пусть жена тут побудет. А потом через недельку и ее отправим под предлогом, что муж назад приехать не может по состоянию здоровья матери. Сообщишь этому капитану первого ранга, что пришла телеграмма — умирает мама. Видишь, как правильная мысль ложится в рифму. А дальше: срочно должен вылететь. Все ясно?

— Ясно! Но это жестоко. Он же будет переживать всю дорогу.

— Твое дело его всунуть в самолет. А в Союзе ему хватит других переживаний: из армии уволят, из партии исключат. Как говорил один знакомый татарин: «Один раз сигарга — десять лет каторга», — засмеялся своей дурацкой шутке Визгун и милостивым жестом отпустил меня.

Вышел я из кабинета шефа, чувствуя себя еще более обхезанным, чем после половой экзекуции американца.

Чуть свет я выехал в Александрию, мне хотелось немного побыть в этом древнейшем городе, портовой гордости англичан, который они соорудили на многие века, очевидно, будучи уверенными, что он будет британским колониальным портом.

Машина плавно покачивалась на идеальной амортизации. Таких хороших дорог до приезда в Каир я не видел в Советском Союзе: без ухабов и рытвин, на поворотах полотно дороги наклонено градусов на тридцать — все как на сирийской скоростной трассе. «Шевроле» — сильная машина, поэтому я установил себе скорость в сто пятьдесят километров и, плавно покачиваясь, погрузился в размышления о превратностях своей счастливой судьбы. Другие, например, все эти полковники, которым осталось до пенсии два-три года, а выбрасывать их в отставку не хотят, становятся военными специалистами. За границей они зарабатывают себе на автомашину, а выйдут в отставку чистые, хорошие, авторитетные, уверенные в себе и довольные своим командованием, что оно им доверило быть военными советниками. Но сколько они до этого перелизали задниц, подличали, пресмыкались, хезали друг на друга, чтобы только поехать за рубеж. А меня выбрали и просто послали, потому что я действительно чего-то стоил и был здесь по-настоящему нужен Родине.

Генерал-лейтенант Пожарский мудро делил всю свою военную колонию на две группы: военных специалистов и переводчиков. Он понимал, что эти две когорты несовместимы, и цена им в Египте разная: переводчик не боится отправки домой, он не пропадет, у него всегда будет кусок хлеба, уж своим-то языком он заработает себе на жизнь, поэтому и не цепляется отчаянно за заграницу. Кроме того, эта когорта в интеллектуальном отношении стоит выше военспецов. Надо быть дураком, чтобы этого не понимать и не видеть. Полковники и здесь ловчат и подличают, убеждают арабских старших офицеров и генералов, чтобы они написали на них блестящие характеристики и просили Пожарского оставить их в Египте еще на один срок, что именно без них остановится развитие военной мысли в Египте и армия захиреет.

Пожарский — мудрый Дед, он им цену знает и предупреждает: если они будут жаловаться на переводчиков, он отправит их в Союз. Поэтому жалоб нет, полная гармония. Правда, у меня был конфликт с одним полковником. Он приехал сюда откуда-то из белорусского военного гарнизона. Стервец — каких свет не видел, жена у него — такая же стерва, хотя и была первой дамой гарнизона. Ростом он не вышел, дотянул до Дэн Сяопина — 156 сантиметров. А жена его возвышалась над ним на целую голову.

У меня в шпионской деятельности были каникулы, я хотел немного отдохнуть, и Визгун пристроил меня переводчиком к главному фортификатору, таковым считал себя полковник Рудой. Он обучил трех египетских коллег в генеральских погонах, как надо строить укрепления. Его лекции — это нудная монотонная муть про кубометры земли, метры глубины, глину, песок, железобетонные накаты, лестницы, кирпич, бетон и другую чепуху.

Я чисто механически переводил, генералы, будто школьники, добросовестно, а может из вежливости, записывали все подробности, которые, я был уверен, им совершенно не нужны. Рудой, этот напыщенный коротышка, громким командным голосом, будто он на плацу в гарнизоне, вещал про свои укрепления, все время задирая кверху голову, демонстрируя тощую шею с большим выпирающим кадыком. Наверное, он хотел казаться выше, чем сотворил его Господь, а может быть, так демонстрировал свое превосходство над этими захудалыми генералами, которые и генералами-то стали черт знает каким образом!

Во всяком случае, Рудой гнул про бетон и железо, а я думал о своем: скорее бы кончилась эта говорильня, съезжу в бассейн, поплаваю, выпью чего-нибудь вкусного, потом схожу в «Гроппи» и выберу себе три самых красивых мороженых.

Мы сидели в генеральском кабинете, оборудованном кондиционером, а за стенами подступала одуряющая жара, поэтому я знал, что сразу захочется и выпить чего-нибудь, и мороженого.

— Гравий должен быть не крупный, — переводил я Рудого, — тогда за счет вибрации он хорошо спрессуется, и повысится прочность покрытия. К гравию надо отнестись серьезно… — Полковник продолжал нести чушь про гравий, но я решил это пропустить и перевести что-нибудь существенное. Фактически я отключился и включился лишь в ту минуту, когда Рудой сказал сакраментальную фразу: — Высыпуемое должно равняться досыпуемому…

Стоп! Мой мозг не сработал, произошел сбой — полковник считает меня за дурака и придумывает заковыристые фразы. Я, конечно, разозлился, но вида не подал. Я просто молчал.

— Ты чего? — напыжился Рудой, считая, что я хочу пропустить такой важный момент его лекции. — Переводи! — Он уставился на меня: я сидел, а он стоял, и притом задрав голову.

— Не переводится! — воскликнул я с хорошо сыгранным отчаянием. — Вы говорите идиомами, а я не приучен к армейскому идиоматизму.

Полковник побледнел, желваки задвигались на скулах, слово «идиоматизм» было созвучно для него с «идиотизмом» и, конечно, он это сразу принял на свой счет. А я уже начал спектакль, выхватил из кейса русско-английский словарь Сегала на сорок тысяч слов, быстро раскрыл страницу на слове «высыпать» и стал тыкать пальцем в страницу и торжествующе сказал:

— Нет такого слова в словаре! Не могу перевести!

Я быстренько перелистал несколько страниц, нашел слово «досыпать» и, глядя в озверелые глаза полковника, ликующе изрек:

— И «досыпуемого» нет! Вы специально изобретаете всякие милитаристические выражения, чтобы меня унизить, показать, какой я тупой переводчик. А у меня словарь самого Сегала. Он в Лондоне его издавал!

Это была красная тряпка для Рудого, я специально взмахнул ею. Он набычился и тихо, лишь для меня, хотя генералы все равно не понимали предмет нашего спора, прошипел:

— Предателями Родины прикрываешься. То-то я замечаю, что ты склонен ко всяким буржуазным штукам. Словарь у тебя беглая сволочь составила. А наш, советский словарь, составленный честным порядочным гражданином СССР, тебе уже не годится, а именно там есть эти слова. Сегал — это же прогнивший сионист, он самый лютый враг этим честным генералам! — нанес он мне запрещенный удар и добавил: — Какой-то дицидент! — не сумел он выговорить «диссидент».

— Есть еще Мюллера на шестьдесят пять тысяч слов, — решил я отыграться на этом дубаре.

— Во-во! Один жид, второй — фашист, гестапо, Мюллер — они и есть твои учителя, — продолжал разнос полковник, не чувствуя, что завалился.

Я просто возликовал, что он попался в мою западню, и, ехидно улыбнувшись, ответил:

— Между прочим, Мюллер членкор Академии наук СССР и лауреат Ленинской премии, — приврал я ради победы.

Рудой покосился на генералов, которые тихо о чем-то переговаривались, не обращая на нас внимания, и, подавив в себе ярость, сказал раздельно:

— Высыпуемое равно досыпуемому — это означает: когда машина доставляет гравий на строительство укреплений, то может растерять пятьдесят, сто килограммов, значит, столько же должно быть досыпано. Высыпал — досыпь! Высыпуемое должно равняться досыпуемому.

Мне хотелось смеяться, настроение было прекрасным, прямо захохотал бы в эту самодовольную полковничью рожу. Наверное, так бы и случилось, но один из генералов извинился и спросил, почему полковник держит так высоко голову. Я не моргнув глазом сочинил, что у него был перелом шейного позвонка.

Генерал вскочил, подошел к Рудому и, взяв его под локоть, предложил сесть и читать свою лекцию сидя. Какая роскошь! Я тут же добавил небрежно, что шейный позвонок полковник сломал по пьяному делу, поэтому, мол, вашей чести совсем нечего волноваться.

Генералы умели ценить шутку и, сославшись на неотложные дела, попросили закончить занятия.

Рудой весь горел желанием узнать, что спросил генерал и что я ему ответил. Скрывать мне было нечего, и я сообщил полковнику о генеральской заботе, что, дескать, он, Рудой, устал и они хотели бы, чтобы лекции он читал сидя. Я же ответил, что вы прочный, как гвоздь.

— Что еще за гвоздь? — возмутился Рудой, зло поджав губы.

— А это у Пабло Неруды, чилийского поэта и коммуниста, есть строки: «Гвозди бы делать из этих людей, — он имел в виду коммунистов, — крепче бы не было в мире гвоздей».

Я выбежал из комнаты, остановился на крыльце, но хохотать мне уже расхотелось, и только веселая улыбка застыла на моем лице, освещенном яркими лучами солнца.

Рудой, важный, как Наполеон, с красной папкой под мышкой вышел следом во двор и презрительно изрек:

— Херовый ты переводчик! Мне придется доложить руководству о твоей некомпетентности в английском языке и просить заменить тебя. Я работаю с высшим командным составом!

Я спрятал улыбку и с сожалением ответил:

— Вы забыли, что сказал Дед: «Будете жаловаться на переводчиков — уедете в Союз!» А у вас еще машины нет. Так что собирайтесь домой!

— Что за грубость! — возмутился полковник. — Генерал-лейтенанта обзывать Дедом! Вот об этом я ему тоже доложу! — торжествующе добавил он и пошел к микроавтобусу, подкатившему к подъезду.

— А вы каждую неделю по три литра спирта покупаете в лавке у араба. По пятьдесят пиастров за литр, и делаете из него водку. Зачем?

Я сказал наобум, чтобы досадить полковнику, хотя сам никогда не видел, чтобы Рудой покупал спирт. Но это делали все военспецы, добывая алкоголь по дешевке. Я не ошибся, Рудой не был исключением. Своей осведомленностью я его сразил. Но я плохо знал этого службиста, у него была натура скорпиона. По восточной притче, скорпион решил переправиться через Нил, но плавать не умел. Он попросил лягушку, чтобы она его перевезла.

— Ты ведь меня ужалишь, — сказала лягушка.

— Тогда я утону.

— Логично, — ответила лягушка и повезла скорпиона на другой берег. Скорпион едет и думает: «Укусить лягушку или нет?.. Укушу — утону, а не укушу — меня перестанут уважать» — взял и укусил…

Рудой настучал на меня Пожарскому. А разбирался со мной Шеин. Когда я рассказал ему про идиотизм полковника, он весело смеялся, и крылатая фраза Рудого «Высыпуемое равно досыпуемому» пошла гулять по советской колонии. Не смеялись над этим лишь члены высшего офицерского корпуса: полковник полковнику глаз не выклюет. Когда меня спрашивали об этом, я обязательно добавлял про поломанный позвонок Рудого.

С этого дня я редко видел полковника, и каждый раз при встрече на его лице вспыхивала торжествующая усмешка. Это говорило о его победе надо мной, переводчиком у него я больше не работал — так решил советник-посланник, а полковник приписал эту заслугу себе.

Затем была запоминающаяся встреча с женой полковника Рудого, такой же поганкой, как и он сам. Имя у нее было романтическое Алина Венедиктовна.

Как-то после полудня, когда уже спал зной и слегка тянуло свежестью с Нила, я прогуливался по Фуаду — центральной улице Каира. На каждом шагу пестрели стеклянные витрины магазинов и магазинчиков. Еще не зная, куда направить свои стопы в поисках какого-нибудь приличного иностранца, я свернул в узкую улочку и сразу услышал русскую женскую речь. Женщина говорила властным требовательным тоном, и другие женские голоса одобрительно ее поддерживали:

— Больше килограмма в руки не давай, ты, образина!

Это было уже что-то родное из советского быта, переброшенное сюда носителями наших традиций.

Я подошел к магазинчику: десятка два упитанных русских дамочек обступили худого, неопределенного возраста араба, а по терминологии одной из мадам, образину, который над чем-то колдовал. Он наклонялся вниз, доставал, взвешивал, а очередь, наша добротная советская — других иностранцев там не было — гудела и чего-то злилась. Заглянув через плечо одной из женщин, от которой несло «Кремлем» и потом, я увидел, что так взволновало их: «образина» торговал серебристой атлантической селедкой, вылавливая ее голыми руками прямо из бочки.

— Откуда взялась здесь селедка? — удивился я появлению такого дефицита.

Мне сейчас же рассказали детективную историю про рыбу: как в Александрии сбросили с буксира на берег бочку, а потом кто-то решил отправить ее в Каир. Из чего родилась эта байка — осталось тайной, но факт был налицо — селедкой торговали.

Одна молодящаяся особа с волосами-паклей наткнулась на эту селедку и принесла на виллу целых три килограмма. Тогда все женское стадо устремилось сюда. Хватали, кто сколько мог ухватить: цена-то бросовая — всего четверть фунта за килограмм.

Я тоже встал в очередь, хоть к селедке равнодушен, но хотелось кому-нибудь сделать приятное, угостив великолепной закуской. Выяснилось, правда, что селедки — всего одна бочка. Вот тут-то и раздался предупредительный «выстрел»:

— Тебе сказали, «черномазый», чтобы отпускал по килограмму! — Из числа последних в очереди выдвинулась мадам весом килограммов под девяносто, с перманентом на голове и в сарафане, который плотно облегал все эти килограммы.

Араб замер, держа в руках по одной селедке. Доморощенная переводчица с арабского языка наскребла два слова: «Уахед кило». «Уахед! Уахед», — одобрительно загалдела очередь, чем повергла в неописуемое удивление торговца. Он никак не мог своими восточными мозгами ухватить главную суть социализма — равенство. Разве можно позволить, чтобы один обожрался селедкой, а другой даже ее не попробовал? Нет, мы такого не потерпим, не так приучены: либо всем по кусочку, либо всем шиш с маслом. Где бы ни был наш человек, он всегда должен оставаться носителем справедливости. Всем выстроиться в очередь, всем по килограмму! Но тут одна мадам решила взять три кило, и продавец стал накладывать селедку на весы.

— Алина Венедиктовна, — взмолились предпоследние в очереди, — так нам и по штучке не достанется, если все будут хапать по три кило.

Дама, которая была под девяносто килограммов, шагнула вперед, раздвигая в стороны очередь, и сбросила с весов селедку в бочку. Продавец совершенно обалдел, он ничего не понимал не только потому, что не знал идиоматических выражений, которыми его награждали наши защитницы справедливости, но вообще ничего не понимал в социализме и потому не ждал такого самоуправства.

— Ты, буржуй недорезанный! Или будешь вешать столько, сколько мы тебе скажем, или сейчас нырнешь башкой в бочку! — Алина Венедиктовна подступила вплотную к арабу, так что он мог видеть ее пышные груди. Он глядел не на Алину Венедиктовну, а на груди, забыв об этой проклятой селедке, которую, как дурак, приволок сюда из Александрии. У него три жены, он в состоянии их содержать, но у них, если даже сложить их груди вместе, не будет столько, сколько у этой одной сердитой мадам. Он горестно вздохнул. Очередь начала накаляться: от «образины» и «сморчка» перешли к нецензурным определениям его мужских достоинств. В какую-то секунду он испугался и стал пятиться к стене. Алина Венедиктовна напирала на него грудями и рычала, поминая его ублюдков — детей нехорошими словами. — Интересно посмотреть, чем ты этих детей настрогал, — глянула она на ширинку брюк!

— Женщины! — воскликнул я тревожно, мне показалось, что они сейчас надругаются над торговцем, сняв с него штаны. — Вы бы полегче, распустили языки, как сапожники. За границей все-таки!

— А он все равно не понимает, — хихикнула худая, как щепка, мадам, которой, видимо, доставляло удовольствие нецензурно обзывать хоть арабского, но мужика и заодно поглядеть, чем арабы «строгают» детей.

Алина Венедиктовна повернулась ко мне, в ее глазах стояла ненависть. Она кого-то мне напоминала, притом знакомого. И вдруг меня осенило — этот взгляд, полный презрения и высокомерия, был так разительно похож на взгляд Рудого, что я уже безошибочно знал — это и есть жена полковника. От долгого совместного проживания они стали копией друг друга.

Откуда появился Дед, я не видел. Он стремительно подошел к очереди. За его спиной вырос адъютант.

— Рудаков, перепиши мне эту банду, я их выгоню из Каира вместе с мужьями! — прошипел яростно генерал.

Он так выразительно прошипел эту фразу, что наступила мертвая тишина, а затем будто рванул снаряд: дамы бросились врассыпную. Они так шустро убрались, несмотря на солидный их вес, что через полминуты ничто не напоминало об их присутствии. Мы остались трое возле лавки. Пожарский внимательно поглядел на меня и сказал:

— Говорят, меня зовут Дед, а теперь будут еще называть «самодур». А как прикажете поступать?

— Дед — это уважительно, — заметил я, совсем не стесняясь высказывать свои мысли генералу.

— Этих только могила исправит. Офицеры не ведут никакой воспитательной работы с женами. Надо сказать об этом председателю профкома Боброву. Пусть соберет собрание.

Занятый своими мыслями, я и не заметил, как впереди показалась Александрия. Было около девяти утра. Я поехал прямо на пляж, где длинной вереницей, красиво окрашенные голубой и белой краской, над водой нависали кабинки для раздевания. Уплатив фунт и получив ключ от двери, я вошел, закрылся изнутри, сел на скамейку и закрыл глаза. Вода тихо и ласково плескалась у моих ног, отвлекая от горестных мыслей, навеянных событиями последних дней: американцем, гнусной миссией, которую мне поручил Визгун. Очевидно, он решил приобщать меня к своим гадостям. Повязать каким-нибудь действием.

Я спустился по ступенькам в воду, закрыл за собой дверцу на замок, спрятал в кармашек плавок ключ и поплыл. Здесь, в Средиземном море, я надеялся очиститься от визгуновской скверны, отвлечься от непрекращающихся тревожных мыслей, засевших в мозгу после Порт-Саида. Вода была прекрасной, она меня лечила, восстанавливала душевное равновесие и настроение. Я отплыл от берега метров на сто и увидел такого же одинокого пловца с огненно-рыжей шевелюрой. Он плавал превосходно, я бы сказал, профессионально, особенно когда переходил на кроль.

Рыжий поравнялся со мной и поднял голову, я определил, что лет ему было немногим за сорок.

— Вы очень красиво плаваете, — похвалил я его искренне, без всякой задней мысли, не имея в виду устанавливать контакт.

— О! Я был чемпионом университета, — гордо ответил рыжий. — Это было, правда, давно, но с тех пор я держу форму. Иногда люблю пройтись и баттерфляем, — и вдруг, развернувшись, в несколько мощных рывков ушел от меня метров на двадцать. И так же легко и быстро возвратился. Это было великолепное зрелище. Мы, не торопясь, поплыли к берегу. Оказалось, что наши кабинки почти рядом, и мы, не сговариваясь, вышли одновременно из воды.

Кто он? Откуда? — профессионально закрутились в голове вопросы. Чемпион университета. Какого университета? Мне совсем не хотелось устанавливать контакт. И вообще решил хотя бы в Александрии отдохнуть от своих шпионских дел. Я предложил рыжему выпить по чашечке кофе, мы как раз подошли к ресторану, где прямо на воздухе под полотняным тентом стояли, словно игрушечные, белые резные стулья и круглые столики. Он согласился без колебаний и, едва мы сели, сказал:

— Сейчас я отгадаю, откуда вы. Судя по произношению, вы — американец. Во всяком случае, не с островов. У нас так не говорят.

Ясно — англичанин. Такого еще в моей коллекции не было. Они как-то ухитрились обходить меня в Каире.

— Я из Финляндии. А учитель у меня был из Штатов. Отсюда и произношение, — сразу разъяснил я, чтобы избавиться от лишних вопросов и представился: — Урхо. Застрял здесь на несколько дней по делам фирмы. Вечером еду в Каир.

— Это прекрасно! — воскликнул англичанин. — Я через пару дней буду в Каире. У меня заказан в «Хилтоне» номер. Вот моя карточка, — протянул он мне визитную карточку, — позвоните, буду рад продолжить знакомство, — довольно настойчиво надавил на меня англичанин.

Я мельком взглянул на карточку: «Гордон Голдбридж. Коммерческий директор авиационной фирмы» — название мне ничего не говорило. Мы выпили кофе, договорились, что я позвоню ему в «Хилтон». Он добавил, что, если бы не ожидал прибытия парохода, который доставит ему кое-какие материалы для переговоров по авиационному двигателю «роллс-ройс», он охотно бы поехал в Каир вместе со мной. Единственное, что я выяснил из его болтовни, а поговорить он любил, это его надежды убедить арабов дать разрешение на постройку сборочного завода авиационных двигателей. На этом мы расстались, я поехал в гостиницу, где обитало руководство военно-морских специалистов, помогающих арабам овладеть советской военно-морской техникой.

— Мне звонили из Каира, — встретил меня глава группы. Типичный солдафон, хоть три штатских костюма надень. — Насчет Маркова такая диспозиция: мы его от работы не отстранили, чтобы не настораживать. Здесь ждет полковник Гусенко, он, собственно, и застал Маркова с проституткой. Позвать?

Я проникся собственной значимостью, если передо мной изгибается полковник. Вошел, кланяясь не по-военному, Гусенко — морщинистый, с поросячьими глазками и белесыми бровями мужик, заглядывая заискивающе мне в глаза, будто бы от меня зависело его повышение до генерала или прибавка в двадцать пять фунтов к зарплате. Он не позволил себе фамильярности и в моем присутствии не садился.

— Как было дело? — спросил я строго. А мысленно дал ему характеристику: «Подлюга».

— Мы уехали в порт, а Марков должен был подготовить документацию и привезти ее нам для работы. Мы оборудуем док для подводных лодок. Жена его работает с нами, она инженер-строитель. Возник один вопрос, надо было срочно привезти Маркова. Я захожу в его номер, он в трусах, а девка в чем мать родила.

«Надо стучаться, полковник, когда входишь в чужую комнату», — заметил я про себя.

— Ну, он сразу ей: «Иди, иди отсюда!» Я, мол, прилег, а она вошла, сразу разделась и ко мне. Это он пыль мне в глаза пускал. Я же вижу, что он ее выгнать не может, потому как надо заплатить.

«Понятно, порядочный офицер платит за удовольствие», — усмехнулся я.

— Конечно, я ее тут же выставил. Сделал вид, что поверил. И все.

— Где Марков?

— Сейчас привезут. Машина за ним пошла.

— Когда придет Марков, вы оставьте нас вдвоем.

— Конечно, конечно! — воскликнули оба полковника.

Через несколько минут вошел капитан первого ранга Марков. Вот он, развратник и аморальный тип! Воевавший на Севере на подводной лодке. Награжден орденами. Высокий, седой, мужественный, смотрит прямо, глаза виновато не бегают. Ему, кажется, даже интересно, что это за сопляк, перед которым ходят на полусогнутых полковники. Наверное, будет нести банальную чушь, может быть, даже поучать. Это я прочитал в его мелькнувшей усмешке.

Полковники дружно выкатились из номера. Марков стоял и смотрел на меня.

— Николай Георгиевич, садитесь. У меня для вас печальная весть. — Я напустил на себя грусть.

Он снова едва заметно усмехнулся: мол, давай, давай, знаю, что за весть. О проститутке все уже наслышаны.

— Мы получили телеграмму, ваша мама умирает и еще надеется в последний раз вас увидеть.

Лицо его дрогнуло, оно стало беспомощным, глаза потухли, он слегка сгорбился. Тяжело опустился в кресло.

— Надо ехать? — каким-то бесцветным тоном спросил он.

— Надо! Супруга ваша пусть останется, а вы полетите. — Я видел, как он встревожился, наверное, очень любил свою мать, и весть, которую я ему привез, воспринял за чистую монету. Да, жестоко таким образом выманивать из-за границы нашего советского офицера. Придумал Визгун иезуитский метод. Меня послал, чтобы вообще не вызвать подозрений, мол, дело рядовое, простое — молодого парня за тобой, капитан первого ранга, послали. Так что давай быстрей в самолет!

А что, собственно, произошло? Ну, трахнул арабку. А что он будет рассказывать своим друзьям, когда вернется?

Спросят обязательно: ты там не попробовал арабку? Какие они? Такие же, как наши бабы? Или что-то особенное. Все-таки экзотика.

Собрался он быстро, мы заехали в порт. Вышла за проходную жена. Ничего особенного, серенькая, наверное, женился, когда пришел из плавания. Там ведь невесты котируются по верхней планке, все же Север. Они и едут туда, чтобы подыскать себе подходящего мужа. На каждую бабу пять моряков.

Примерно с час мы молчали. Марков ехал с закрытыми глазами и, казалось, дремал. Потом он повернулся ко мне, внимательно поглядел и промолвил глухо:

— Послушай! Я все понимаю. Дело не в матери. Но вы придумали ловкий ход с женой — это убедительно. Поэтому я тебя очень прошу, будь человеком, нарушь приказ, скажи мне правду. У меня сердце останавливается при мысли, что могу потерять мать. Это единственный близкий мне и родной человек. Жена для меня ничего не значит: надел хомут и буду тащить его до гробовой доски. А мать! Скажи правду. Я понимаю, ты из ГРУ, ты не скажешь. Но мне, если бы ты знал, как тяжело!

И тут я сделал то, что могло для меня кончиться плачевно, может быть, трагически. Я мог сорвать весь замысел эвакуации Маркова. Но я проявил себя человеком. Может быть, оттого, что я отдал Визгуну на растерзание американца и мне как-то хотелось очиститься. Я остановил машину, посмотрел внимательно в глаза Маркову и сказал:

— Ваша мать жива и здорова!

Марков глядел на меня, и глаза его оживали, в них появился блеск, легкая улыбка тронула его губы. Он покачал головой.

— Спасибо! Дорогой ты мой! — воскликнул он взволнованно, схватив мою руку. Пожатие у него было сильным. — Все остальное мне не страшно: армия, партия — не умру. И не беспокойся, я никому, ничего. Будь спокоен!

Я привез его прямо к трапу самолета, передал билет, и в эту минуту подскочил на «форде» Визгун. Он поднялся по трапу следом за Марковым и скрылся в проеме. Через пару минут вышел, и дверь закрылась. Визгун прошел к своей машине, бросив на ходу:

— Зайдешь ко мне!

В кабинете военного атташе шеф опять изображал из себя черт-те что, корчил властного босса.

— Ты зачем ему сказал, что не было телеграммы? — блефанул он. Но меня не так-то просто было взять на понт.

— С чего это вы взяли, шеф?

— Уж очень веселый был.

— Радовался, что уехал от жены. Она настоящая грымза.

— Ну, ну, гляди, парень, — пригрозил он мне. — Когда-нибудь да проколешься на своих штучках. Тогда берегись!

В Йемене произошел переворот: демократические республиканские силы свергли короля Эль-Бадера, страна раскололась, появились повстанческие силы, поддерживающие Эль-Бадера. Два арабских королевства: Иордания и Саудовская Аравия — приняли решение атаковать республиканцев и вернуть трон Эль-Бадеру. Воздушная разведка, которую осуществили советские летчики на самолетах с египетскими опознавательными знаками, проинформировала, что крупные силы объединенных войск с танками и бронетранспортерами движутся к йеменской границе. Все это мне сообщил Визгун. Я передал ему полстранички своего донесения на рыжего англичанина Гордона — золотой мост — Голдбридж. Шеф небрежно повертел в руках бумажку и сказал:

— Роджер, вы стали очень лаконично описывать объекты вербовки. Надо побольше информации. Ведь над объектом будут работать. — Он бросил листок в стол и посмотрел вопросительно на меня: ну что, мол, еще? И я, пересиливая какую-то неловкость, сказал, что прошел месяц, и я хочу представить финансовый отчет.

Визгун прочитал и этот документ с подписью «Роджер» и спросил:

— Так какую сумму следует сюда вписать?

— Я ведь указал в рапорте.

— Нет! Так не пойдет! Когда обрабатывали американца, я за все платил из своего кармана. Поэтому все расходы по американцу мы спишем на тебя. Вот тебе лист бумаги, сумму впишешь в восемьсот пятьдесят фунтов, высчитаешь свои расходы, остальное отдашь мне.

«Черт возьми! Уж не Иван ли Дмитриевич передо мной!»

Начинается старая песня: почему бы не обокрасть родное ГРУ? Подумаешь, какие-то сотни фунтов! А что, если я ему подкину идею, которую он сам, наверное, вынашивает, ночами не спит, но не знает, как к ней подступиться? Хорошо, американец подвернулся. Я уверен, свои затраты он уже компенсировал. Я быстро переписал отчет, расписался кличкой и протянул бумагу Визгуну.

— Я мог бы каждый раз в отчете писать сумму больше, ведь вы же со мной работаете, тоже тратите свои деньги.

Визгун непроизвольно оглянулся, будто кто-то мог нас подслушать, глаза тревожно метнулись — я понял, что «завербовал» шефа. Легко и просто, без мозговых усилий: люди гибнут за металл.

— Потом решим этот вопрос, — выдавил он из себя. — Ты, пожалуй, прав!

От шефа я ушел с большой уверенностью, что мне теперь не будут дышать в затылок и меня он снимет с мушки.

Вечером мы пошли с Галкой в «Парадиз» посмотреть два фильма, поужинать там и поболтать. Она мне нравилась, но, честно сказать, я не знал, что с ней делать, вести на конспиративную квартирку — Визгун может мне этого не простить. Снять номер в гостинице — Галка удивится, и обязательно начнутся расспросы и подозрения, а может быть, и донос настрочит. В этой заграничной колонии все о всех знают, а от кого ждать пакости — не знаешь. Гулять с ней весь вечер — можно обалдеть и заболеть от половых желаний. Но Галка сама нашла выход из положения, наверно, тоже думала, как бы со мной пофакаться.

— Давай никуда не пойдем. Купим вина, я приготовлю ужин. Верка, моя соседка по квартире, с Бушагиным. До двенадцати ночи ее не будет. Ты согласен?

Еще бы я не был согласен! Я же не идиот!

После трех рюмок бренди Галка слегка захмелела, и ее потянуло на откровенность. Она стала объяснять мне, как я ей нравлюсь, что, возможно, она в меня влюбилась. Если бы у нас были теплые отношения, то она могла мне сделать блестящую карьеру.

— Ты даже не представляешь, кто я? — понесло ее на признания. — Мой родственник Фирюбин, — с гордостью сказала она. — Это тебе о чем-нибудь говорит?

Я налил еще по одной, мы выпили. Конечно, я знал, кто такой Фирюбин — заместитель министра иностранных дел, а его жена — министр культуры Екатерина Фурцева, член Политбюро и в приятельских отношениях с самим Никитой Сергеевичем. Да, для карьеры Галка годилась, достаточно на ней жениться, и быстро полезешь в гору. На какую высоту влезешь — зависит от того, сколь долго Фурцева — Фирюбин просидят в своих креслах.

— Тебя возьмут в аппарат МИДа или поступишь в Академию внешторга и поедешь торговым советником в какую-нибудь приличную страну, — изливала она вслух. свою мечту, будто мы уже сладили с ней.

— А ты что будешь делать? — спросил я небрежно, прикидываясь пьяным, словно передо мной был кандидат на вербовку.

— Могу с тобой, как жена. А могу тоже работать. Как скажешь! Мы, наверное, будем хорошей парой.

— Какие у тебя отношения с Волошиным? — спросил я о том, что давно хотел узнать после поездки на Красное море. — Ты спала с ним?

— Спала! — призналась она легко. — И с Бушагиным. Но они оба свиньи! Я им еще устрою! Я злопамятная!

«Наверное, предлагала им карьеру, чтобы они женились на тебе», — подумал я, и что-то во мне восстало против девушки.

Нет, я на тебе не женюсь, делать карьеру не буду. Может быть, я последний дурак, и во мне говорит молодость, бесшабашная независимость, и поэтому я так себя веду. Нет, Галка, я на тебе не женюсь и спать с тобой не буду. Ты же меня потом зачислишь в свиньи, в одно стадо с Бушагиным и Волошиным или еще с кем. Может быть, я не прав: карьера в наши дни — это своего рода капитал. Высоко залезешь, получишь индульгенцию на круг общения, в который сам никогда не попадешь и не пробьешься, будь ты семи пядей во лбу. Вон, Аджубей, что он, умнее меня, талантливее? Возможно, даже был ничтожеством, но женился на дочери Хрущева, и теперь говорят: «Не имей ста рублей, а женись, как Аджубей». Если девка красавица и не дура, то она этот капитал заложит с выгодой на всю жизнь. Я ведь тоже имею солидный капитал в этом плане и могу его вложить в свою карьеру. Не забывай только, что жить тебе с ней годами, а она элементарная блядь, которая ляжет под любого. А у тебя — карьера и рога — заманчивая перспектива! У нее свой расчет — она хочет замуж и высокого положения, потому и спит, с кем хочет — вдруг клюнет.

Мы выпили еще, и Галка отключилась. По всем правилам неписаной науки о сексуальных связях я должен сейчас ее раздеть. Я раздел, положил ее на кровать, груди у нее были мягкими и свисали набок, совсем неаппетитно. Я подумал, что она слишком увлекается мужиками, все тягали эти груди, поэтому они так и свисают. Конечно, это была чушь, просто я себя настраивал против нее, потому что боролся с возникшим желанием. Хотелось отбросить всякое самокопание и получить хоть и от пьяной, но удовольствие, которого был давно лишен. Все же я переборол закипающую в себе страсть, накрыл Галку простыней, вышел из спальни и сел за стол. Полстакана бренди выпил залпом, закусил.

Незаметно в комнату вошла Верунчик: полненькая, типичная хохлушка с ямочками на щеках и пухлыми губами. Она не была красавицей, но милая и приятная на вид, да притом еще грудь имела, пожалуй, под четвертый номер. Последнее обстоятельство, видимо, и подхлестывало мое желание трахнуть Веру.

— Я тоже хочу выпить, — сказала она жеманно и улыбнулась своей обвораживающей улыбкой.

Во мне сразу взыграл бес, я вскочил со стула.

— Верочка, лапочка, до чего же ты хороша! На тебя не насмотришься. Сколько ни смотри, а глаз оторвать не хочется.

Конечно, Верка сразу развесила уши — давай скорей лапшу! Я пододвинул ей стул, налил в Галкин стакан бренди и себя не забыл. Мы чокнулись.

— Я хочу выпить за такую прекрасную девушку, настоящую русскую красавицу. Жаль, что у тебя нет косы. Повезет же кому-то в жизни, если ты полюбишь! Я пью за то, чтобы твоя красота доставляла нам эстетическое удовольствие. Чтобы, взглянув на тебя утром, мы весь день были в прекрасном настроении.

Верунчик покраснела, видно, хорошо ее вымазал елеем, хотя, наверно, знала сама, что не красавица. Да и ноги у нее подкачали: во-первых, росли не из-под мышек, а во-вторых, были «музыкальными» — напоминали собой ножки рояля.

— Толик, а ты бесстыжий подхалим и трепло! — возразила она, явно довольная комплиментом.

Мы выпили, я наговорил ей всякой чепухи про чудесные руки и, осмелев, про ее великолепные груди, к которым мне бы очень хотелось приложиться губами. Верка раскраснелась и с улыбкой легонько шлепнула меня по щеке.

— А где твоя пассия? — спросила она, оглядываясь.

— Пассия ку-ку, — ответил я и указал на дверь спальни. — Она нажралась быстрее, чем у нее возникли какие-то желания. Не люблю пьяных девушек. Если выпивши — да, а пьяных — нет!

Мы допили бутылку, начали еще одну, и я решил, что уже настало время нам с Верой целоваться. Я выдал ей дифирамб про ее губы и сказал, что умру, если она не позволит мне их поцеловать.

Конечно, Вера позволила мне все, все, все. Видать, с Бушагиным у них что-то не склеилось, и она пришла домой удрученной. Но тут ей дико повезло: подруга напилась и в наличии оказался мужик, да еще какой! До баб особенно охоч!

В половых сношениях она была первоклашка и признавала только рабоче-крестьянскую обстановку: чтобы в комнате был погашен свет, чтобы она лежала на спине, а я сверху на ее телесах. Да еще, в придачу ко всему, я старался сам, она мне даже не помогала. Когда она удовлетворилась, я и не заметил. Хотел было изменить позицию, чтобы она для разнообразия постояла на коленях, но эта корова, хоть и пьяная была, оскорбилась до ужаса и сказала с возмущением, что не предполагала во мне пошлого развратника и извращенца. Не знаю, кем бы она меня еще обозвала, предложи я ей что-нибудь у меня поцеловать.

Вот тут уж и начинаешь думать, а кто же лучше в постели: Галка, которая перепробовала, наверное, всех, с кем хотела и как хотела. Или эта корова, которая думает, что, позволив мне поупражняться в рабоче-крестьянской манере, осталась чуть ли не целомудренной. Чтобы знать, надо сравнить.

Через пару минут после нашего, извините за выражение, факанья, Верунчик удовлетворенно засопела, видно, уже встретилась с Морфеем.

Мне очень не хотелось уходить вот так, непонятно как, и я пошел к Галке. Она спала, тихо посапывая, приоткрыв свои нежные губы. Но стоило мне только провести рукой по ее грудям, спуститься до лобка и погладить, как она, не открывая глаз, прошептала:

— Толечка, я очень тебя хочу! Я вся трепещу от желания! Сделай так, чтобы нам было приятно обоим.

Сколько в ту ночь продолжалась наша любовь, сказать трудно, да и время было для нас не обязательно. И все, что я делал, я твердо знал, что не ради карьеры, а собственного удовольствия для.

Измученные и ослабевшие, мы лежали рядом, Галка положила свою головку ко мне на плечо и тихо, почти шепотом спросила:

— Я тебе подхожу?

Я повернулся к ней и поцеловал ее мягкие губы.

— Или Верка лучше?

Вот это она мне отвесила, разведчик чертов! Баба тебя провела как младенца. Она притворялась с той минуты, как пришла Вера, и, наверное, подглядывала за мной, как я извивался перед толстушкой, но не мешала нам. Знала, на что способна подруга, а точнее, что она ни на что не способна в постели, и дала возможность мне в этом убедиться. Да, но я мог после Веры уйти и тогда было бы все потеряно. Куда бы я делся? После Верунчика хочешь не хочешь, а пойдешь к Галке — слишком сильным было желание, и оно осталось неудовлетворенным.

— Забудь! Верки нет и не будет! Если хочешь, чтобы у нас все было хорошо, забудь и про карьеру. До тех пор, пока мне с тобой хорошо, мы будем вместе.

— Я все поняла. — Она поцеловала меня долгим поцелуем и даже прикусила мне губу. — Чтобы ты меня помнил!

Домой я пришел около двух ночи. С улицы увидел, на кухне горит свет.

«Шеф ждет меня», — подумал я уверенно. И действительно, Визгун расположился на кухне, пил кофе, прикончил полбутылки коньяка, что стоял у меня в холодильнике. Накурил он, как в общественном сортире в театре. Окурков в пепельнице я не считал, но их было штук пятнадцать — видно, давно он меня ждет.

— Завтра вылови своего рыжего англичанина. Так как вы через два дня расстаетесь, я подключу к тебе Бушагина, передашь ему и подумай, как это поестественней сделать. Можешь предложить вариант?

— Чтобы он был обязательно с девушкой, притом интересной, — с ходу я начал выдавать вариант. — Я заметил, что Гордон посматривает на них. Ее легенда: американка польского происхождения, туристка. Пусть крутятся у пирамид, приглядятся к рыжему. Он нас заинтересовал?

— Еще как! Шеин прочитал твой рапорт, тут же связался с Москвой и последовал приказ — любыми средствами добыть двигатель. Вербовать его пока не будем — все должны сделать деньги. Завтра будет информация на рыжего из Лондона. Как ты думаешь, откуда приехал Бушагин?

— Его фамилия «Бушейган» — ничего не меняйте, только букву «а» на английский манер. Он из Южной Африки — бур. Это лучшее ему прикрытие. Я подумывал «похоронить» своего финна и стать буром. Теперь отдаю легенду.

— Идея хорошая. А девку мы возьмем у польских специалистов, они работают на строительстве перерабатывающего завода.

Так, за полчаса мы разработали план охвата рыжего англичанина, чтобы купить двигатель «роллс-ройс». Любая страна на Западе может приобрести у англичан этот двигатель без особых помех, заключив контракт и уплатив требуемую сумму. Но нам, странам социализма, никто не продаст техническое достижение Запада. Поэтому мы хотим воровски купить и увезти французский «Мираж-IV», теперь двигатель и, наверное, многое другое добываем таким путем, чтобы не тратиться на длительные разработки. Я патриот и радуюсь тому, что можем украсть какие-либо секреты для своей Родины и не позволить этим «ястребам» застать нас врасплох или недостаточно технически оснащенными в военном отношении. И я сделаю все возможное, чтобы эта операция прошла успешно.

Утром позвонил в «Хилтон», Голденбридж был на месте. Он искренне обрадовался моему звонку, и Мы договорились встретиться после трех, когда начнет спадать жара. Позвонил Визгун и сказал:

— Рыжий — стоящий парень. Можешь в свои расходы заложить сумму побольше. Где будет встреча с Бушейганом?

— В десять вечера в ночном клубе «Оберж де Пирамид». Когда мы придем, они должны быть там. Восклицание Алексу Бушейгану: «Урхо, а я думал, что ты уже в Австрии!» Дальше я сам поведу. Полячка есть?

— Что надо! Жалко отдавать дяде! — сострил шеф и сам хихикнул.

Я лежал на кровати и размышлял над тем, каким образом мне подвести англичанина к мысли о продаже двигателя. Однако ничего не мог придумать хитрого и невиданного. Поэтому решил, что самым невинным будет прямое предложение. Как только тема разговора подойдет к «роллс-ройсу», для отвода подозрений сделаю ему предложение и выторгую для себя комиссионные, которые должны поступить в австрийский национальный банк на мой счет. К этому времени счет уже будет открыт. Потом мои мысли сползли, как по скользкой плоскости, к Галке. Желание мое было так велико, что позвонил ей на работу и попросил приехать на конспиративную квартиру, намереваясь выдать ее за квартиру одного приятеля из ООН. Действительно, у меня был такой приятель — Дима Бирюков, который работал в администрации по продовольствию, но я его услугами не пользовался. У меня было подозрение, что он сотрудник КГБ. Я однажды встретил его в ночном клубе, мы видели друг друга, но никто из нас не написал донос, и поэтому отношения наши сложились как у добрых приятелей.

Галка сказала, что не может, потому что из Москвы приехали трое бонз и все трое безъязыкие.

— Они даже пойти в ресторан без меня не могут. Зачем знать географию, если есть кучер? Видимо, как раз и приехали такие Митрофанушки. Я буду у тебя вечером, — пообещала она. Но я ее остановил, сказав, что буду дома очень поздно.

— Хоть в два ночи! — воскликнула она радостно.

В три часа я был в отеле «Хилтон». Дорогой отель, пятизвездочный. Поселяются в нем люди с деньгами или за счет фирм. Гордон жил на девятнадцатом этаже с видом на Нил. Оттуда тянуло прохладой, хотя воздух еще был теплым.

Он предложил чего-нибудь выпить, но я предпочел только содовую. Выпивка нам еще предстояла, поэтому я воздержался.

Мы приехали к отелю «У подножия пирамид», расплатились с такси и пошли к пирамидам. Гордон был типичный англичанин: уравновешенный, умеющий скрывать свои эмоции, но скрыть вспыхнувший в глазах интерес оказалось ему не под силу. Он потрогал гладкую поверхность куба, из каких была сложена пирамида, и его понесло:

— Загадки начинаются на каждом шагу. Откуда и как доставляли камни? Как их поднимали и укладывали? Я много читал об этом, мне было интересно, потому что я проучился два года на археологическом, а потом ударился в технику.

Туристы потоком двигались вверх на пирамиду по примитивному деревянному трапу, туда, где было видно зияющее отверстие, на высоте примерно одной трети от земли. Мы тоже пошли и, надо сказать, сравнительно легко достигли входа в гробницу. Она представляла собой квадратную комнату примерно двадцать метров на двадцать, посреди стоял саркофаг, вырубленный из целого куска гранита. Крышка, такая же массивная, из гранита, была сдвинута в сторону, чтобы туристы могли заглянуть в пустой саркофаг. Все было примерно как в мавзолее Ленина: с одной стороны посетители входили, с другой, обойдя саркофаг, выходили и спускались по параллельному импровизированному деревянному трапу.

Я завязал на шею платок, чтобы от пота не пачкался воротник рубашки. Англичанин сначала держал форс, ходил в пиджаке, но потом понял, что тут форсить не перед кем, снял пиджак и так же, как я, завязал платок на шее. Спустившись вниз, мы взяли двух верблюдов с седлами — это удовольствие навязывают добрых два десятка погонщиков — и поехали в пустыню к знаменитой пирамиде Хеопса. Как ни странно, но эту пирамиду десяток веков никто не смог вскрыть, и верхняя ее часть оставалась облицованной то ли мрамором, то ли каким-то светлым гладким камнем. Мы объехали пирамиду с чувством какого-то благоговейного трепета перед древнейшей историей человечества. Ведь этим сооружениям было не менее четырех тысяч лет. Мы молча созерцали эти величественные картины, говорить было не о чем, да и не к чему. Даже рыжий, трещавший без умолку, являя свои археологические познания, примолк.

Возле сфинкса мы слезли с верблюдов и вместе с группой туристов, которым гид рассказывал древнюю историю Египта, послушали мини-лекцию про это чудо света и выяснили, что Наполеон ядром из пушки отбил сфинксу нос. Потом нырнули в прохладные лабиринты древних захоронений фараонов. Они были вырублены таким образом, что отраженный от стен свет передавался по лабиринту. Заглянули в «волчьи ямы», где нашли смерть десятки воров, пытавшихся ограбить мертвых фараонов и их жен. Здесь, в полу лабиринта, можно запросто провалиться в «волчью яму», наступив на один из подвижных камней. А там стояли копья острием вверх. С десяток скелетов сохранилось на дне ямы, словно предупреждение современным ворам.

В конце лабиринта в просторной комнате, украшенной рисунками из жизни египетских царей, освещенной откуда-то проникающим светом, стоял саркофаг, накрытый крышкой с изображением маски лица фараона, как сказал Гордон, то ли Рамзеса II, то ли Тутанхамона, выполненной из золота и очень похожей на оригинал.

На этом мы свою экскурсию закончили и, покинув эти древние камни, пошли в ресторан, чтобы приобщиться к современной египетской кухне.

Пока мы ели, лениво перебрасываясь словами, обсуждая увиденное нами, мы помянули известного немецкого археолога Шлимана, которому принадлежит заслуга в открытии лабиринта и захоронения какого-то из фараонов. Потом я небрежно спросил:

— Как миссия по вопросу строительства завода?

— Я бы сказал, что больше присутствует неопределенность. Никто вопрос не решает. Амеру, думаю, не нужно, он меня не принял. Хотя в руках у него вся армия. А Насер — Герой Советского Союза и слишком доверяет русским. Нас, капиталистов, не жалует. Для президента Египта он не слишком гибок в дипломатии. — Англичанин закрыл глаза, подумал немного и добавил: — Пока здесь русские, нам сюда не пробиться, даже с моим выгоднейшим предложением. Урхо, ответь честно, ты не считаешь меня за недоумка? — задал он неожиданный вопрос, и было трудно сразу сообразить, куда он клонит. Следует ли мне понимать, что Гордон не такой дурак, чтобы не разобраться в политической ситуации? Очевидно, именно это он и имел в виду.

— Нет, не считаю. Наоборот, отдаю дань твоему уму.

— Тогда ответь мне прямо. Какой у тебя ко мне интерес? То, что он есть — нет сомнений: ты провел почти весь день со мной, не позволил мне нигде заплатить, даже половину, как принято в нашем обществе. Так в чем же дело?

— А если я истосковался по приличному, умному, интересному собеседнику — такое можно допустить?

— Можно. Но моя интуиция говорит мне о другом.

«Очень хорошо, рыжий, что ты наконец-то разглядел мой интерес, а то я действительно нелестно о тебе подумал. Теперь пора и раскрываться».

— Сначала проясним один вопрос: что бы тебе лично дала эта миссия в Египте, будь она успешной? — Я спросил, хотя ответ уже приблизительно знал. Москва сообщила, что Лондон дал информацию: Гордон Голденбридж довольно опытный в коммерческих делах специалист, но благосостояние его сомнительно. Испытывает финансовые трудности: перезаложил землю. Перспективы на улучшение пока не просматриваются. Отсюда следует, что мы на правильном пути.

— Я бы смог поправить свое положение, мой молодой друг! — неожиданно откровенно признался он, что несвойственно англичанам. Как правило, они молчат о своих трудностях. Я вспомнил уроки Киры в Москве по быту и особенностям в Штатах. Тогда же она мне сказала, что американцы, как и англичане, не любят в разговоре упоминать слово «проблема». Для русских это сплошь и рядом: «У меня проблемы!», «Я решаю проблему!», «Полная голова проблем!» и так далее — проблемы так и прут из нашего народа. Англичане считают, что если у человека проблемы, то он неудачник. Проблемы, как инфекция. Лучше не общаться с человеком, у которого полно проблем. Американец и англичанин скажут: «У меня есть возможности, которые мне предстоит реализовать», «Это мои нереализованные возможности» — и в таком духе различные варианты. А тут вдруг Голденбридж раскрылся передо мной. Или действительно бывает тяжело носить свои мысли о трудном положении, и даже англичанам иногда хочется с кем-нибудь поделиться. Я видел, как после сказанного Гордоном у него задвигались желваки на скулах. Наверное, ему стоило каких-то моральных сил, чтобы признаться. Для меня же откровенность англичанина облегчила задачу.

— Ты продаешь двигатели?

— Да, был бы покупатель! Охотно! Я и моя фирма будем благодарны тому, кто обеспечит нам сбыт.

— Если я получу комиссионные, то помогу тебе сбыть для начала пару двигателей. Для начала. Бизнес есть бизнес — в этом и кроется мой интерес.

Я старательно занялся хамамой — голубем, приготовленным наподобие нашего цыпленка-табака, с приправами и овощами, и с аппетитом захрустел голубиными косточками. Англичанин посмотрел на меня, но я не оторвался от еды.

— Сэр! Вы пошутили? — сказал он мне «вы».

— Отчего же? Там, где пахнет деньгами, — я не шучу. Я блюду свой финансовой интерес. Ты свой! Мы оба заинтересованы в этом деле.

— Куда пойдут двигатели? Если за «железный занавес» — это исключено.

— В Южную Африку. Правда, там действует торгово-экономическое эмбарго.

— Южная Африка подходит. Эмбарго меня не волнует, я смогу доставить двигатели. Сначала переброшу их в Сингапур.

— Тебя не удивило, как оперативно я подготовил этот вопрос?

— Нисколько. О двигателях мы говорили еще в Александрии, при нашей случайной, но счастливой встрече. У тебя было достаточно времени, — продемонстрировал он мне свою проницательность.

— Я нашел человека здесь. До моей поездки в Александрию мы обменялись мнениями по ряду деловых вопросов. Вот тогда он и высказал идею приобрести пару авиационных двигателей. А после беседы с тобой я подумал, что можно прилично заработать, если по-умному взяться за дело.

— Хорошо! Давай твоего человека.

Готов рыжий: сначала двигатели пойдут в Сингапур, а потом наш человек предложит ему поставить то, что он захочет, в Советский Союз. Это будет видно — дело не мое. Сейчас появится Бушейган с очаровательной, как считает Визгун, полячкой, а я улетучусь.

Он, конечно, удивится, увидев меня, потому что мы уже попрощались. Но дело есть дело. Хорошо, что я остался.

Они вошли в ночной бар — полячка впереди, Алекс немного приотстав. Дама в светлом сарафане, предельно открывавшем ее смуглое от загара тело, с длинными подкрашенными волосами, перевязанными голубой лентой, производила неотразимое впечатление. Смотреть на Бушейгана не было никакой охоты, хотя он и был как джентльмен одет в прекрасный темно-синий в полоску костюм, с прилизанными, напомаженными волосами.

— О-ля-ля! — воскликнул он, изобразив на лице удивление. — Урхо! Я думал, что ты уже в Австрии.

Он подвел голубоглазую, очаровательную спутницу к нашему столику и слегка склонил голову в знак приветствия.

— Кристина, это один из порядочных, что сейчас в нашем мире редкость, людей, которого я тебе с удовольствием представляю.

У англичанина глаза полезли на лоб, он глядел на девушку как зачарованный. Видно, я его точно раскусил, когда предложил, чтобы Бушейган пришел в клуб с девушкой, которая облегчала бы нам контакт с англичанином.

— Алекс, перед тобой известный бизнесмен с туманного Альбиона — мистер Голденбридж Гордон, — представил я англичанина.

Дальше все пошло как по накатанной дорожке. Уже через полчаса я решил испариться. Но уходить по-английски мне не хотелось, я должен пожать руку Гордону, а он с Кристиной не расстается и танцует все танцы подряд. Я сказал Бушейгану, что мне пора, и он сделал знак полячке. Они подошли к столику, и я тепло попрощался с ними, сославшись на завтрашний отъезд, и покинул их компанию. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

При выходе из ночного бара я увидел у стойки на высоком стуле Визгуна. Он едва заметно кивнул мне на прощание и отвернулся, что именно и означало: мавр может уходить.

Месяц был какой-то везучий на англичан. Этот, высокий и худой, с бакенбардами и большими залысинами, сам на меня нацелился, когда я как-то зашел вечером в бар ресторана «Виктория», где мне нравилась уютная обстановка и музыка. Никакой свободной охоты на европейцев я не намечал. Просто хотел немного отдохнуть от постоянной игры, притворства, обмана и перманентной взнузданной готовности. Хотелось побыть самим собой, подумать о своей жизни, которую я еще не знал, как наладить. Пока я здесь, на шпионском фронте, будущее выглядело туманным. Надо бы жениться, завести ребенка и пожить для жены и дочери. Почему-то мне хотелось иметь дочь. За долгие двадцать месяцев однообразия я разучился о чем-либо реальном мечтать, планировать себе тихий отдых на рыбалке, обязательно на Дону. Предметом моих постоянных размышлений стала всякая агентурная шушера. Я проигрывал с ними диалоги, рассказывал небылицы о себе и вытягивал из них информацию. Писал на русском языке пространные рапорты и не задумывался, куда девались мои кандидаты в шпионы. Знать это мне было не положено. Вот за немца меня премировали, за рыжего Гордона я получил и премию, и благодарность. Шеин ночью вызвал меня в посольство и в присутствии Визгуна сказал:

— За образцовую службу Родине и по поручению командования объявляю тебе благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — ответил я и удивился, что благодарность породила во мне столь горделивое чувство.

— Прими в знак поощрения твоих заслуг в нашем благородном деле во славу Родины вот эти часы, — сказал не менее торжественно Шеин, передал мне коробочку и крепко пожал руку.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я взволнованно, испытывая огромное чувство благодарности к Шеину, который здесь олицетворял для меня не Главное разведывательное управление, а Родину. Именно ей служил я и верой, и правдой.

От Шеина Визгун вышел вместе со мной и сказал:

— Часы тебе выбирал сам советник-посланник, больше ста фунтов стоят, швейцарские, фирмы «Докса». — Он говорил, а в голосе чувствовалась зависть, которую он, очевидно, не мог скрыть. Да, зависть вещь поганая, говорят, что она материальна и отражается на людях, которым завидуют. В общем, это чепуха: от зависти моего шефа я бы давно либо ногу сломал, либо костью подавился. И потом, кто ему не велит хорошо работать? «Потрошил» же он американского журналиста, да еще как! Я бы так не смог, а он смог. Но Визгун инквизитор, и в его обойме лежит меченая пуля, ждет моего часа. Если он получит распоряжение — тут же меня уберет. Хотя в принципе, я не знаю неписаных законов военной разведки: кого и за что надо убрать. Хотя логика подсказывает, что предателей Родины надо уничтожать. Эта мысль не раз уже приходила мне в голову. Уничтожать не только потому, что они предали Родину, а еще и потому, что они опасны, от них зависит судьба других разведчиков, агентов. Конечно, убирать надо! Что касается лично меня, то я слишком маленькая сошка в системе разведки, такая маленькая, что оттуда, с разведывательного Олимпа, и не разглядеть. Прибедняешься, товарищ! Был бы незаметной сошкой, не получал бы премии и благодарности с Олимпа. Может, не стоит притворяться, не такая я уже и сошка. Если оценивать с позиции информированности, то меня уже пора прокатать асфальтовым катком. Допустим, гипотетически, что я сбежал на Запад: я ведь стольких могу заложить по именам, по адресам — всех, с кем работал и на кого дал ориентировку в ГРУ. Не все сгодились для вербовки, но западная контрразведка, особенно натовская, быстро всех профильтрует. Так что лучший вариант — меня надо выкрасть. Размечтались! — засмеялся я над своей фантазией. Безусловно, для Визгуна я есть и буду реальной мишенью. Он — наша инквизиция. Однако выманить меня визгуновским приемом из-за границы — сообщением, что мать или отец умирает — не выйдет. Возможно, у моего шефа есть еще не один хитрый прием возвращения в Союз проштрафившегося человека. Например, поручит мне кого-нибудь встретить у трапа аэрофлотского самолета. Я подъеду, выйдут два амбала, меня под белы рученьки и в самолет, а там уже советская территория. А что я могу сделать, если он придумает на меня липовые подозрения? Однако, как бы ни обернулась ситуация, даже буду видеть, что меня подозревают, я на Запад не побегу! Сам пойду к Шеину и скажу, что меня надо отправить домой. В этом я был твердо уверен.

С веселой радостной нотки в сознании, возникшей от подарка Шеина, я вдруг сполз на печальную мысль, поэтому, пересилив себя, отбросил всю грусть и, улыбнувшись, сказал Визгуну: «Чао!» — и пошел своей дорогой.

Надо бы сказать Визгуну, что познакомился с англичанином. Правда, сообщить по этой кандидатуре совершенно нечего. Если не считать, что мельком видел его в торговом центре. И что? Ладно, повидаюсь с ним, пощупаю, а потом скажу; я решил не возвращаться к Визгуну. Мне было лень его догонять, да и вопрос на сегодня не такой важный. Конечно, инструкция предписывает, чтобы любая встреча с иностранцем подстраховывалась, но встреча нами не обговаривалась. Шеин и Визгун всегда требовали элементарной подстраховки. Представляю себе, что я рассказал бы им про испанку Изольду Лакрус. История банальная: она вышла из парикмахерской метрах в четырех-пяти впереди меня, и я обратил внимание на ее превосходные волосы: черные, волнистые, с медным отливом. Даже не подумал, что она испанка. Мне показалось, что женщина арабка, а приставать к арабкам не входило в мои планы. Вдруг она, перекладывая сумку с плеча на плечо, уронила конверт. Я не бросился вперед, чтобы поднять его, а дошел до него таким же неторопливым шагом, поднял, автоматически взглянул на адрес. Письмо направлялось в Испанию, Кордову — Луису Лакрус, отправляла Изольда Лакрус — адрес испанского посольства. Значит, сотрудница — других испанцев в Каире нет.

— Мадам! — окликнул я ее. Она оглянулась. Молодая женщина была изумительно красива, ее нельзя было даже описать, но голубые глаза — это было что-то необыкновенное.

Она увидела протянутый конверт, настороженный взгляд первой секунды растаял и потеплел, приветливая улыбка осветила ее лицо.

— Вы уронили, — пояснил я, хотя и так было понятно, что я не украл у нее конверт. Она взяла его и еще раз одарила меня своей обворожительной улыбкой.

После слов благодарности я спросил:

— Вы итальянка? — хотя знал заранее, что она испанка. Но это я сделал преднамеренно. Если бы я спросил, испанка ли она, то стало бы понятным, что я прочитал адрес на конверте и мог получить короткий ответ — «да» и слова благодарности, и — все пути к знакомству были бы почти отрезаны. Но старая школа ГРУ с наставлениями Мыловара сработала безотказно. «Никогда не говорите правильно национальность, хотя точно знаете, кто перед вами. Чтобы завязать разговор, сознательно ошибитесь, а дальше пойдет экспромт», — учил нас Мыловар.

Она, не стирая улыбки с лица, ответила:

— Нет! Я испанка!

Тут меня, конечно, понесло, мог бы и сам догадаться, что она испанка, потому что сужу о красоте испанок по «Кармен», но меня сбили с толку ее изумительные голубые глаза. Она купилась на мою лесть, так я подумал, и пояснила, что в ее жилах течет кровь ассирийцев. Английский у нее был не блестящим, но ошибки в языке были так милы, что приводили меня в восторг, и я покривил душой, похвалив ее английский язык, чем явно доставил ей удовольствие.

Если она работает на чью-нибудь разведку, прием знакомства с письмом не был для меня новостью. Я дал ей возможность легко со мной познакомиться. Уж очень хотелось, чтобы она меня вербовала, но чтобы это событие произошло в кровати. Как я этого хотел! Даже подавил в себе осторожность и забыл наставления Визгуна не вступать в контакт с сотрудниками западных посольств — моя шаткая легенда финна лопнет как мыльный пузырь.

Был выходной день, мы провели его вместе: обедали, купались в бассейне, ужинали. Или испанка так ловко притворялась, или я действительно ей нравился, и она получала удовольствие от общения со мной. Пару раз Изольда покидала меня, чтобы привести себя в порядок или позвонить своему шефу и доложить, как идут дела. Меня просто подмывало открыть ее сумочку и заглянуть внутрь. Но профессиональная осторожность останавливала на полпути, когда я уже тянулся к ней рукой — сумочку могла специально оставить с какой-нибудь контролькой для моей проверки или с радиомаяком.

После ужина мы взяли такси, и едва уселись, как она повернулась ко мне и стала меня целовать, да так, что я бессознательно — исключительно на инстинкте облапал ее с головы до ног. Груди у нее, не в пример Галкиным, были упругие, возможно напарафиненные. «Куда мы поедем?!» — вертелась в голове мысль.

Если к себе повезти, то я дешифрую конспиративную квартиру. И шеф может каждую минуту ко мне нагрянуть, ключи у него имеются. Тогда и доказывай, что оперативная необходимость заставила привести сюда иностранку. Она интересна нам тем, что работает в испанском посольстве, может быть, сможем ее приспособить к нашему делу. Визгун, конечно, скажет с насмешкой, увидев у меня в постели голую испанку: «Пока, я вижу, ты неплохо приспособил ее для других целей». И сразу телегу на меня Шеину: разврат, отсутствие коммунистической морали, весь остальной набор критериев нравственного падения. Я хорошо помнил его реакцию на австралийку Кэри Линден. Она работала на авиационном предприятии, принадлежавшем английской электронной компании. Мы познакомились с ней в баре, выпили аперитив, покурили, потом погуляли немного, еще выпили, и она пригласила меня в свой номер гостиницы. Тут уж надо было быть полным чурбаном, чтобы отказаться от молодой интересной блондинки, которая притом еще и работала на авиационном предприятии. Без лишних церемоний и проволочек Кэри разделась и распорядилась, чтобы я пошел и почистил зубы. Кстати, это была ее слабость. Каждый раз при нашей встрече она заставляла меня чистить зубы, будто то, чем мы занимались в постели, я делал зубами, и они должны быть абсолютно чистыми. Я подумал, что ей хочется полазить по моим карманам, но это оказалось не так. Однажды в самый острый момент нашей любовной игры Кэри, постанывая от удовольствия, вдруг прошептала мне, не мог бы я дать ей сто фунтов, она оказалась в критическом положении.

Я чуть не упал с кровати — она оказалась самой банальной проституткой, которая себя очень высоко ценила. За сто фунтов шеф купил мне швейцарские часы, но я за них пахал всеми своими нервами и мозгами.

Дал я ей тогда десятку и решил, что на этом моя связь закончилась. Правда, я сказал, что выполню ее просьбу завтра. Так бы все и кончилось: тихо, без лишних эмоций. Я пожалел свою десятку, потому что с этой шлюхой поиграл за свой счет. Не мог же я написать отчет Визгуну, что переспал с австралийкой, верните мне истраченные деньги. Конечно, можно было и сочинить «липу», Визгун бы ее принял, получил бы двадцать — тридцать фунтов — свою долю, и все. Но мне уж очень не хотелось сообщать ему, что имел встречу с австралийкой, хотя и без полового контакта.

Но сатана распорядился по-своему: утром меня вызвал Шеин. Был он серьезен и даже хмур, глядел на меня так, будто разгадал, что я подло опозорил Родину.

— Почитай! — протянул он мне листок бумаги. А там с прикрасами было написано, что я, советский переводчик, спутался с иностранкой, скорее всего с англичанкой, ходил с ней в обнимку, целовал прямо на улице, а потом повел ее в гостиницу, где слежка преданного Родине патриота закончилась, так как он не может себе позволить заходить в гостиницу, где проживают в основном буржуи с гнилого Запада. Подпись стояла «Фалькон». Этого доноса было достаточно, чтобы разоблачить гнилое нутро коммуниста, то есть мое.

Вошел Визгун и с подозрением поглядел на меня, потом на Шеина и протянул:

— Да-а-а! — помолчал и добавил: — Потерял бдительность, распустился! Нужны оргвыводы!

Я промолчал, что такое «оргвыводы», догадался и поглядел внимательно на Шеина, что он еще мне скажет, кроме своего лаконичного «Почитай!».

— Кто она?

— Я представлю рапорт. Еще не решил, как быть, — неожиданно легко вывернулся я из двусмысленного положения и добавил: — Хотел с вами посоветоваться. Тут ситуация необычная.

Шеин едва заметно ухмыльнулся. Визгун был каменно непроницаем и уже наверняка прикидывал, как меня скрутить и запихнуть в самолет «Аэрофлота». Потом какую-нибудь рогатую сопроводиловку настрочить, из которой будет ясно, какой он бдительный — разглядел-таки развратника и аморального типа. Тут уж бойся оргвыводов.

— Вас разыскивал председатель профсоюза, — сказал Шеин, мельком взглянув на Визгуна. — Мы тут закончим сами. Не возражаете?

— Нет! Нет! Слушаюсь! — заторопился суетливо Визгун и быстро испарился.

Шеин прошелся по кабинету и остановился передо мной.

— Работает на авиационном заводе, принадлежащем английской электронной компании, — коротко доложил я. — Бумагу я напишу.

— Красивая?

Я кивнул головой.

— Переспал?

— Так уж получилось, — промямлил я, не пытаясь оправдываться перед ним. Шеин был не из числа дураков-полковников, и нечего крутить. — Готов понести наказание, — прозвучало из моих уст неискренне.

— Ладно! Обойдемся без наказаний. Наша инструкция предполагает: в подобной ситуации следует информировать ЦК КПСС и там спросить разрешения переспать с врагом. Но оперативная обстановка не позволила нам сделать запрос в ЦК. Поэтому я лично разрешил тебе вступить в половые сношения с австралийкой, — снова ухмыльнулся Шеин. — В интересах нашего дела будем разрабатывать эту даму. Австралия нам не помешает. Продолжай с ней отношения.

— Она попала в затруднительное положение и просит одолжить ей сто фунтов.

— Оформи расписку, потом посмотрим…

Все это я вспомнил, когда мы ехали с Изольдой в такси. Второй раз такой номер Визгун не пропустит, чего доброго через голову советника-посланника отошлет в Москву телегу. Но Изольду я не хотел отдавать в ГРУ. Даже если она работает на какую-нибудь разведку, что наиболее вероятно. Потом я не выполнил указаний шефа: с сотрудниками западных посольств в контакты не вступать. Меня может случайно провалить кто-нибудь из наших же специалистов или выследит «Фалькон», как в прошлый раз с австралийкой.

— Поедем ко мне, — прошептала Изольда, переполненная страстью.

«Следовало ожидать, — подумал я без всякой настороженности. — Очевидно, в ее квартире уже все оборудовано для тайной фотосъемки, чтобы меня застукать в самый ответственный момент. Тогда испанка будет такое вытворять в постели, словно пятидесятилетняя европейка, думая, что это у нее в последний раз в жизни. А Изольде надо меня преподнести, чтобы фотографии были настоящей порнухой. Потом случайно встретится какой-нибудь господин либо в шикарном костюме, либо оборванец и покажет фотографии нас с Изольдой. После чего я перепугаюсь за свою карьеру за границей и за партийный билет дома, и мне наденут на рога налыгач и поведут хоть на бойню. Мы ведь тоже так делаем: обхезаем честного человека, хорошенько вымажем, дадим ему посмотреть на себя, понюхать это дерьмо — и в мешок до лучших времен, то есть до востребования».

Может быть, я напрасно покатил на нее бочку, она просто влюбилась в меня. Южные женщины способны на быстрое воспламенение чувств. Вся дрожит в предвкушении скорой нашей близости. Я прижал ее к себе. Изольда тихо застонала, ее тело вздрагивало в моих объятиях. «Черт возьми! Неужели талантливая актриса!» — восхитился я, вглядываясь в ее лицо, освещаемое мелькающими огнями уличных фонарей.

Я вышел из машины, помог ей ступить на тротуар и, обхватив за талию, повел к подъезду. Бааб расплылся в подобострастной улыбке и на еле понятном английском сказал:

— Мадам, к вам приходили мужчина и женщина. Они спрашивали, когда вы будете. Но я ответил, что не знаю.

На том информация кончилась, Изольда дала баабу пятьдесят пиастров за хорошую службу, и мы пошли в лифт.

Едва переступили порог комнаты, пол которой был устлан ярким цветным ковром, я прижал Изольду к себе и стал страстно целовать, завалив ее на пол прямо тут же у порога. Она была не в силах сопротивляться. Желание у нее было так велико, она даже не обратила внимания, что мы валяемся на ковре возле порога, а комната освещалась лишь огнями уличных фонарей.

«Поснимайте, поснимайте!» — позлорадствовал я, что сумел обхитрить тех, кто, очевидно, приготовил мне свою ловушку. Потом, когда мы уже немного успокоились, она погладила меня по щеке и прошептала:

— Пойдем на кровать!

— Пойдем в ванну, — позвал я и потащил ее за собой. Тут, в ванной комнате, я был уверен, что меня никто не сфотографирует, и решил воспользоваться этим местом, чтобы продолжить нашу любовь. Я включил полный свет и наслаждался зрелищем ее прекрасного молодого тела. Она была очень темпераментна и во время нашей игры вряд ли что соображала. Во всяком случае, не шептала мне на ухо, чтобы я одолжил ей сотню-другую фунтов.

Когда мы, усталые и умиротворенные, пили кофе, я развалился в мягком кресле и являл собой образец примерного и скромного гостя, которого и фотографировать-то не имело смысла.

Может быть, ничего и не было, может быть, испанка увлеклась обаятельным финном. Но такая уж у меня была работа — везде видеть ловушки и засады. Единственное, в чем я был уверен, что встречи иностранцев со мной носили эпизодический характер. Они меня не выслеживали, не разрабатывали, просто я случайно попадался им на глаза. А может быть, и получали какую-то информацию, что я никакой не финн, а русский. Если контрразведчик Бардизи служит империалистическим врагам, то лучшего источника подобной информации им не найти. Правда, на этом информация и заканчивалась, дальше разработка была делом самих разработчиков. Собственно, поэтому я и не опасался каких-либо подвохов со стороны вражеских разведок, но, как говорится, на Бога надейся… Не лезь под объектив сам, не помогай формировать на себя компру.

Я вспомнил, как Шеин последний раз напутствовал меня: если возникнет необходимость лечь в кровать с нужным нам человеком, не раздумывай — партия тебя простит, она не будет смотреть на это через очки коммунистической морали. Твердо знай, тебе нечего бояться подобной компры, нейтрализуем любую попытку вербовки. Шеф благословил, и я уж с испанки раньше времени не слезу.

Меня несколько удивила Изольда, что она ни на чем не настаивала: любовь у порога — пожалуйста! В ванной комнате — с удовольствием! Потащу ее на кухню — она безропотно пойдет. Неужели за мной не было хвоста, неужели Изольда искренна со мной? Чертова профессия — никому нет веры! Даже женщина, от которой можно сойти с ума, и та под моим подозрением.

Я уходил от нее, когда начался рассвет. А до этого, чтобы обезопасить себя, так и не лег в спальне в кровать, даже не появился там. Изольда полулежала у меня на коленях, положив голову на грудь, а я развалился в кресле и успел слегка подремать.

Бааб выбежал из своей конторки и кланялся бесконечно и бормотал: «Спокойной ночи, сэр!» Я дал ему фунт, он был бесконечно рад такому подарку и, желая сделать мне приятное, предложил молодую шармуту — хоть сейчас ее приведет. Могу не сомневаться, она молодая, ей только что исполнилось одиннадцать лет, но она умелая шармута, господин будет доволен. Я вежливо отказался, сославшись на то, что очень устал. Чего мне было возмущаться, у нас своя мораль, у них своя: одиннадцатилетняя проститутка — это в порядке вещей, и нечего тут лезть в чужой монастырь со своим уставом. Сто тридцать лет колониального господства Великобритании принесли сюда не только коттеджи, дворцы и скоростные трассы, но и нищету, и детскую проституцию. Уж это я хорошо себе усвоил.

На улице не было ни души, так, по крайней мере, мне казалось, и я скорым шагом пустился домой, стараясь придерживаться середины улицы. Я шел и размышлял над превратностями судьбы: почему мир поделен так безумно на врагов и друзей. Разве Изольда была для меня врагом только потому, что родилась и жила в Испании, где правил фашист Франко, а я родился и жил в стране, где правил такой же диктатор. В новые, хрущевские времена я мог произнести это вслух и ничего не боялся. Диктатор Сталин — тюрьмы, расстрелы, лагеря. А Франко сажал и расстреливал своих врагов.

Чем же мы виноваты с Изольдой? Нет, инквизитор Визгун, я не отдам тебе испанку, ты никогда о ней ничего не узнаешь. Изольда — это табу для тебя, не касайся ее своими грязными лапами. Я буду с ней встречаться, пока меня не выследят твои «фальконы», «иглаулы», «роллеры», «диксы», «терри» и многие другие с собачьими и птичьими именами-кличками. И не нужно мне разрешения из ЦК партии, чтобы любить испанку, спать с ней, когда хочу. И пусть моя любовь к ней останется тайной, в которую не проникнет ГРУ.

У меня рандеву с англичанином. Это уже целенаправленная встреча. До этого случайно увидел его в баре. Не слишком ли много случайных встреч: в торговом центре, в баре… но там я сам его нашел. Почему ты решил, что ты его нашел? Тем и силен разведчик, что умеет создать видимость случайной встречи, не по его инициативе. Хотя первый раз он сам пошел на контакт.

Звали его Николас Фрог, я сразу же окрестил его на русский лад «Николай Лягушка», хотя ничего, даже близко напоминающего лягушку, в его облике не было, разве что великоватый рот на его аскетически худом лице, да фамилия. Это был цепкий и напористый тип, лет пятидесяти, с глубоко запавшими глазами.

Едва я уселся у стойки бара, как он сразу ко мне пододвинулся и заговорщическим тоном сказал:

— Сэр, мне противны эти туземные рожи. А хочется пообщаться с кем-нибудь из цивилизованных палестин.

Я не стал кочевряжиться, тем более что интуитивно почувствовал, что имею дело с человеком военным.

— Вы офицер? — спросил я, почти уверенный в этом.

— Да, естественно! — воскликнул он удивленно. — Как вы догадались?

— «Мне противны эти туземные рожи» — так прямолинейно скажет только человек военный, который не привык скрывать свои чувства.

— Я капитан Королевских Воздушных сил, но сейчас вышел в отставку. Разногласия с министром.

Мы долго сидели в баре, беседовали на самые различные темы, и мне были интересны прямолинейные суждения этого капитана о политиках, финансах, налогах, русских. Выпил англичанин много, но я не заметил, чтобы он был сильно пьян. С таким трудно работать. Надо отметить, что он довольно тонко касался моей жизни, и я, чтобы не распространяться на скользкие темы, сворачивал его на современную музыку, литературу, кино — тут я был как рыба в воде, и сыпал именами писателей, художников, музыкантов, названиями ансамблей, групп, солистов. Следует отдать должное англичанину — он умел слушать, и казалось, ему было интересно все, что я рассказывал о выставках, художниках, о путешествиях по странам.

Наконец мы распрощались, даже не условившись повидаться снова. Потом эта случайная встреча. И вот теперь мы увидимся на набережной Нила как два добрых приятеля.

Визгун, словно дьявол, уже поджидал меня в моей конспиративной квартире, и я мысленно похвалил себя за предосторожность, что не пошел на нарушение инструкции и не привел сюда испанку. Шеф, очевидно, не сомкнул глаз, во всяком случае, он не выглядел заспанным. Долгим и внимательным взглядом изучал мое лицо, пытаясь, очевидно, прочесть тайны и секреты, которые я завел от него. Почему-то он мне показался сейчас особенно противным и говорить с ним было даже неприятно. Но незваный гость хуже татарина, а шеф даже не гость…

— Что-то ты сегодня долго, — тихо произнес он фразу, которая прозвучала как вопрос: «Где это ты шлялся?»

— На работе, шеф! — ответил я с легким вызовом.

— Есть результаты? — также тихо спросил он.

— Есть расходы, но нет результатов, — стал я закипать.

Надо отдать должное Визгуну, он всегда остро чувствовал такие ситуации и старался не подталкивать меня на конфликт.

— Напиши беспредметный отчет, я его приму. Не может же быть постоянных удач. Жизнь — она, как полосатый матрац: то черная полоса, то белая, главное — не попади вдоль черной, — изрек он многозначительно.

Я хотел было отказаться писать отчет расходования средств на оперативную работу, как-то было неловко: я много часов крутил любовь с одной из красивейших женщин и должен еще получить деньги с Главного разведывательного управления, все до пиастра и даже больше, за мое романтическое развлечение. А потом подумал, что отказываться не стоит, сразу вызову подозрения у шефа, что я что-то скрываю. А кроме того, он сам хочет урвать от моей суммы свою долю — как установившееся правило, одну треть от того, что я указывал в отчете, а он утверждал. Да черт с ним, с этим ГРУ — не обеднеет! — вдруг разозлился я, сам не зная на кого.

— Шеф, я устал! — вдруг назвал его не по имени отчеству Борис Иванович, как всегда, а вот так, фамильярно: шеф. — Я устал! — повторил я эту тяжелую по значению фразу.

— Я вижу! Но мы не имеем права уходить с передовой. Это нам не положено. Отдохни, и все встанет на свое место.

— Не встанет. У меня сегодня вечером встреча с британцем. Это загадочный тип. Я его не понял. Сухопарый, как англичане, офицер Королевского Воздушного флота.

— Где ты на него вышел?

— В том-то и секрет, что не я, а он на меня, и притом попер как танк, без подходов и маневров.

— Брось его, раз не уверен. В нашем деле риск не нужен: тихой сапой, тихой сапой. — Визгун поднялся. — Все, отдыхай!

— Я все же схожу на встречу с англичанином, — решил я, и шеф не стал возражать.

— Надо прикрытие. Вы где встречаетесь?

— У львов на Ниле. Не надо прикрытия, если он из разведки, то за две встречи не раскусит меня, а прикрытие может насторожить.

Визгун ушел, я разделся, быстро принял холодный душ, потом намочил простыню, выжал ее и лег в кровать. Я всегда так делал, чтобы быстро заснуть, пока простыня дает прохладу. Но на этот раз сон не шел ко мне, я лежал с закрытыми глазами и размышлял о своей жизни. По существу, и жизни-то у меня не было: я все время горбатился не на себя, не на свою семью. Все силы, физические и умственные, вкладывал в свою работу. Если уж честно говорить, признаваться самому себе, то такая работа мне не нравилась. В ней не было ни риска, ни опасности, а хотелось, чтобы холодный пот прошибал, страх останавливал сердце, как это было на Красном море, когда я принял дельфина за акулу. Откуда всему этому взяться? С акулами не контактирую, спокоен и уже настолько привык к встречам с противниками из империалистического лагеря, что даже крупные удачи перестали вызывать у меня радость. Собственно, почему мне удается сравнительно легко обыграть иностранца? Да потому, что меня этому обучали мыловары и компания. И работать я стал стандартно, не было нужды разнообразить работу, что-то выдумывать, изобретать, чтобы вступить в контакт и начинать получать «безобидную» информацию. Они ведь не подозревают, что я изучаю их со всех сторон: как пьют, как относятся к женщинам, их порочные страсти. В этом месте своих размышлений я даже засмеялся, мне вспомнился один мой знакомый из Штатов. Джон Брюс очень охотно шел на сближение, много рассказывал о себе. Он был специалист по электронным приборам автомобильной промышленности в Кентукки. Я его, как водится, подпоил, взял визитную карточку, узнал, что у него неудачи с женщинами — трижды был женат и развелся, любит жгучих брюнеток. Мой интерес к нему усилился, когда он сообщил, что его родной брат — капитан первого ранга в штабе военно-морских сил США. Я притащил его в номер гостиницы, хотел позвонить Визгуну, но тут американец стал откровенно приставать ко мне и торопливо расстегивать на мне брюки. Он очень воспылал к такому верблюду, как я, и хотел со мной удовлетворить свою иностранную похоть. Хотелось дать ему кулаком по макушке, чтобы башка ушла в плечи, но подумал: это дело не мое, а его. «У каждого свой вкус, сказал индус, слезая с обезьяны». Я же не злюсь на женщин, которые делают минет, или на лесбиянок. А педерасты были во все века и будут всегда. Просто Джон Брюс сделал неудачный выбор.

Я застегнул молнию на джинсах, толкнул его на кровать и вышел из номера, не прощаясь.

Я устал от выслеживания пороков у людей, общение с ними стало неинтересным, а сама работа пресной. Если бы я имел конкретное задание — вот тебе человек, найди в нем то, что обеспечит нам успех разведывательной работы, и проведи его вербовку. А так я почти два с половиной года околачиваюсь на арене, словно статист, делаю одни и те же пассы, но с разными партнерами. Мне даже не доверяют пройтись по канату, и я лишен элементарного риска сорваться. А это притупляет сознание, срабатывает автоматика: ход пешкой от короля, потом от королевы, потом конем или офицером, и начинает разыгрываться защита. Но к этому времени меня уже пересадили на другую доску, где партия только начинается: ход пешкой, второй, офицером или конем — и к следующему партнеру, с той лишь разницей, что партнеров подбираю я сам. Словно я играю на многих досках, а фактически я и есть Остап Бендер в Васюках. Будущего не видно, да и какое оно, это будущее? Моя заграница теперь ограничена арабскими странами, пускать меня никуда нельзя, а хотелось бы съездить в приличную западноевропейскую страну, например, в Швейцарию. Мечта идиота! Женщины для меня потеряли свою привлекательность. Только Изольда встряхнула меня. Но у Изольды со мной тоже нет будущего. Встречусь пару раз, и надо «улетать» в Австрию или в Финляндию. Конечно, можно случайно налететь на Изольду. Это бы мне крепко навредило. Однако раньше надо было думать. Так что правы мои старшие товарищи — не связывай себя с сотрудниками посольств в Каире.

На набережной, там, где я условился встретиться с англичанином, народу почти не было. Мне это не понравилось. Я пришел на пятнадцать минут раньше срока, так положено по инструкции. Прошелся в один конец, не торопясь повернул обратно, прощупав глазами все вокруг — нет ли чего подозрительного. Ничто меня не настораживало. Одиноко стояла черная с желтым машина — такси, метрах в пятидесяти от львов на противоположной стороне. Водитель сидел на своем месте. При слабом свете фонарей лицо его рассмотреть было невозможно, да меня он и не интересовал. Когда я возвращался, машина все еще стояла на прежнем месте, но водитель куда-то исчез. Позади себя я заметил двух мужчин, они о чем-то спорили по-арабски. Один твердил:

— Мин фадлак! (Пожалуйста!) Эна ариф! (Я знаю.)

Второй дважды выразительно повторил:

— Эну муш ариф! (А я не знаю!)

Их появление меня не встревожило. Мало ли людей бывает на набережной? Правда, сейчас что-то гуляющих не особенно видно. Другое дело, что я проглядел, откуда возникли позади арабы. Не из-за парапета же? А почему и нет! Так что они там делали?

Примерно с минуту все еще шел о чем-то спор, и мой скудный арабский не позволял понять его суть. Потом мне показалось, что я уловил едва слышное движение за спиной, то ли чиркнула подошва об асфальт, то ли кто-то выдохнул, а перед этим сдерживал взволнованное дыхание. Я резко повернул голову через левое плечо и, слава тебе Господи, вовремя: низкий полный человек с усами, в костюме, с галстуком, а он, как я мгновенно усек, оказался уже третьим в компании арабов, занес надо мной то ли палку, то ли металлический прут и уже был готов обрушить свое оружие на мою голову.

Молниеносно, пожалуй, даже без участия сознания, а лишь на зверином инстинкте, живущем в людях и просыпающемся в секунды острейшей опасности, грозящей нам смертью, я отреагировал на это нападение. Отпрянув, сумел убрать голову из-под удара и высоко поднятым плечом прикрылся как щитом. Но избежать удара не смог. И хотя он получился скользящим, однако довольно тяжелым. Основная его сила пришлась на мягкую часть плеча, и палка, или железка, предварительно тесанула меня по голове и уху. Практически я не пострадал, мне удалось спасти от перелома ключицу, и я был готов к отражению нападения. Второй раз он уже не успел меня ударить, хотя и занес над головой свое оружие. С разворота почти в сто восемьдесят градусов я нанес ему такой силы удар ногой в пах, что напрочь вывел его из этой смертельной игры. Бандит по-поросячьи взвизгнул от резкой боли и выронил свое оружие, которое со звоном отлетело в сторону. Согнувшись, он на одной ноте завыл, не в силах даже произнести ни единого слова, и повалился на бок.

Двое его подельщиков были метра на три-четыре позади и бросились вперед. Тот, что оказался первым, с ходу получил апперкот и грохнулся на мощеную дорогу прямо под ноги своему напарнику. Это дало мне пару секунд форы. От стоявшей затемненной машины сюда бежали еще двое. Третий, высокий, виднелся по другую сторону такси, видимо считая, что со мной управятся и без него.

Я отскочил к парапету, чтобы прикрыть себе спину, и приготовился встретить третьего бандита. Тот щелкнул кнопкой, и длинное, широкое лезвие ножа блеснуло в свете уличного фонаря. Нож напоминал собой испанскую наваху, которую обычно оттачивают до такого состояния, что ею можно бриться. Лезвие мелькнуло перед моим носом, бандит прижимал меня к гранитному парапету, чтобы одним ударом выпустить из меня кишки или полоснуть по горлу. Длинным лезвием ножа он непрерывно размахивал влево, вправо, все приближаясь и приближаясь ко мне. Я попытался выбить ногой это страшное оружие, но он отскочил и снова бросился на меня. Времени совсем не было: три-четыре секунды — и те двое окажутся здесь. Надо спешить, иначе они хладнокровно зажмут меня и просто-напросто зарежут навахой, как барана. Я сделал ложный выпад вперед — бандит чуть отклонился назад и махнул ножом. Я почувствовал, как острая сталь кончиком чуть-чуть прикоснулась к животу, хотя боли я не ощутил. Словно отлаженный автомат я отреагировал на этот выпад. Мне удалось поймать его руку за запястье в тот момент, когда лезвие ножа уже проскочило мимо меня. Дальше все было делом техники и приема, который я сотни раз отрабатывал на тренировках. Но отрабатывая прием боевой защиты, мы не ломали друг другу руки, а лишь, поймав за запястье, резко забрасывали руку за плечо — прием считался выполненным. Сейчас же я сделал под его руку нырок плечом, выбросив правую ногу вбок, чтобы не дать ему вывернуться, перехватил руку и рванул вниз. Он дико заорал, нож упал мне под ноги. Рука бандита согнулась под острым углом. Я услышал хруст выворачиваемого сустава и закончил этот боевой прием, бросив его на асфальт.

Подхватив нож, я не стал дожидаться остальных бандитов. У одного в руке был виден, наверно, металлический прут, каким меня уже успели окрестить. Легко перемахнул через парапет вниз к Нилу. Там в три ряда, прижавшись бортами, стояли большие лодки-фелюги. Я упал под откос, скатился к самой воде и, вскочив на ноги, стал прыгать из лодки в лодку, пока не оказался в дальней от берега. «Господи! — взмолился я, — не допусти, чтобы лодка была привязана!» Наверное, я совсем был не в себе, забыл, что в руке у меня была наваха, которой можно рассечь не то что фал, а даже целый узел. Швартовочный шкерт висел в лодке, я дернул его, и фелюга сразу отвалилась от других, подгоняемая течением. Ее начало было крутить, но я схватил рукоять румпеля и направил лодку к середине Нила. Она послушно пошла, унося меня от смертельной опасности.

Радость моя была преждевременной — с берега хлестнул выстрел, и пуля взвизгнула над головой. Потом стали стрелять из двух пистолетов, и пули с устрашающим визгом пролетали мимо. Я упал на дно фелюги и прислушивался к частым выстрелам. «Если меня настигнет смерть, значит, профессию выбрал неправильно. Ошибка дорого обходится», — вспыхнуло вдруг в сознании откуда-то взявшееся изречение. Вот если они сейчас организуют за мной погоню, — переключился я на свои неприятности, — то минут через пятнадцать настигнут фелюгу. Веслами они могут хорошо разогнать лодку.

Так и случилось, стрелять перестали, наверно, решили все же разделаться со мной. В отблесках фонарного света я увидел, как от берега отвалила фелюга. Началась погоня. Самое лучшее для меня сейчас — бросить лодку и спасаться под покровом темноты на реке вплавь. Я сбросил туфли и брюки в воду, тихо перевалился через борт. Наваха мне мешала, но бросить ее я не хотел. Вода была не холодная, но приятная, с первых секунд вливала в меня бодрость и уверенность.

Расстояние между мной и лодкой быстро увеличивалось, и я стал грести к другому берегу, где виднелась длинная лента огней на набережной.

Тут мне пришла в голову паническая мысль: а вдруг здесь еще водятся крокодилы. С детства я помнил полустишок: «Я спустился в реку Нил, а за мною крокодил». Потом подумал, что это чушь, никаких крокодилов здесь нет. Во-первых, их здесь давно поубивали, а во-вторых, Асуанская плотина отсекла их от низовий. Что они водятся в Судане, где течет Белый и Голубой Нил, я об этом где-то читал. Еще не известно, кто для меня страшнее: мифический крокодил в реке или реальная банда, вооруженная пистолетами и преследующая меня. И тут что-то холодное неожиданно коснулось моей руки. Оно медленно двигалось под водой, омерзительное и скользкое. Первая мысль, а других у меня и не было, что это действительно крокодил, и сейчас он начнет свое кровавое пиршество. Известно, что крокодил и тогда, когда сыт, все равно нападает на жертву, убивает ее и затаскивает в укромное место про запас. Я даже представил себе, как он запихивает мое истерзанное, окровавленное тело куда-нибудь под корягу. Я рванулся в сторону, инстинкт выжить увеличил мои силы, и мне хотелось уйти от этого страшного хищника. Уйти практически было некуда, до берега, куда я стремился, еще оставалось метров пятнадцать. Что-то схватило меня за бок и потянуло, нет, не в глубину, а в сторону. Удивительно было лишь то, что я не чувствовал боли в боку, и тянуло оно меня за рубашку. Я повернулся, и рука моя наткнулась на что-то твердое и осклизлое, оно и тянуло меня за рубашку. Потребовалось несколько секунд, чтобы наконец сообразить, что это «что-то» было всего лишь бревном. Один из его сучьев зацепился за мою рубашку. Я перевернулся пару раз вокруг своей оси, и рубашка сама отцепилась от бревна. Все оказалось так просто, но что я пережил в эти недолгие секунды, никто никогда не сможет понять. Это был страх, а скорее всего ужас ожидания, когда тебя начнут рвать на клочки. Это похлеще пистолетов.

После «приключения» я очень быстро стал грести, желая как можно скорее выбраться на берег. Наконец, мне это удалось. Где-то на окраине Каира я выбрался из воды и обессилевший упал на еще теплый после дневной жары песок. Сколько я таким образом пролежал, трудно сказать, но пришел в себя оттого, что почувствовал на своем лице чье-то теплое дыхание. Я открыл глаза и обомлел: меня обнюхивал буйвол местной породы, напрочь лишенный рогов. Стало очень смешно: «Я от банды ушел, от крокодила ушел, а от тебя, безрогая скотина, и подавно уйду!»

— Ну, чем я пахну? — спросил я буйвола, который испугался моего голоса и прянул в сторону. Понял, что с ним заговорили не по-арабски. Я сел и огляделся, поблизости виднелся свет над каким-то строением. Вода с рубашки уже стекла, и влажная ткань приятно холодила тело. Я пощупал карман на рубашке: деньги были там, но, наверно, сильно намокли. Ничего, мокрые, сухие — они оставались деньгами, следовательно, моя жизнь в дальнейшем будет облегчена. Пальцы впились в рукоятку навахи, будто приросли к ножу. Я пошел на огонек. Переложил наваху в другую руку и размял онемевшие пальцы.

Вскоре обнаружил, что лампочка горела над небольшим глинобитным строением, которое оказалось универсальным: и жильем, и лавочкой с разнообразными товарами и лекарствами. Едва я переступил порог, передо мной вырос паренек в галобее и с любопытством уставился на меня. Конечно, в своем наряде я представлял довольно диковинное зрелище. Да еще с ножом в руке.

— Меса эль хир! — пожелал я ему доброго вечера и еще добавил: — Зей саха? (Как дела?) — Он ответил. Традиционные приветствия были окончены, можно говорить о деле. — Эс ма ки? (Как тебя зовут?) — спросил я парнишку.

— Фейсал, — ответил он, не страшась меня, но не спуская любопытного взгляда.

На вопрос, есть ли у него телефон, он сделал мне знак рукой и повел в соседнюю комнату, где на полу спали человек пять или шесть — я разглядел их при слабом свете, пробивающемся из лавки. Телефон стоял в углу на ящике. Я не мог позвонить — нужны были монеты: телефон был снабжен специальным ящиком с отверстием для монет.

Из своих мокрых банкнот отделил пятифунтовую и протянул хозяину. Он подержал купюру, поглядел ее на свет и кивнул понимающе головой. Через полминуты принес мне целую горсть и сдачу. Я оставил ему купюры, но мой царский жест не произвел на него впечатления, он только дважды поблагодарил меня:

— Шукран! Шукран! — и уселся на полу возле спящего ребенка.

Я набрал номер Визгуна. Он сразу же снял трубку, словно сидел все время у телефона и ждал моего звонка.

— Это я! — будучи уверен, что он знает, с кем говорит, сказал я.

— Ты где?

— Не знаю. Вниз по течению на левом берегу, на окраине Каира. Как ехать — не знаю.

— Я найду.

— Надо отдать должное шефу, он умел быть четким и лаконичным. Если сказал, что найдет — значит найдет.

Я походил по лавочке, оглядывая нехитрый товар, в котором нуждаются такие же бедные арабы, как и сам хозяин. Мне повезло, на одной из полок я обнаружил сандалии. Они оказались мне впору. Не было только брюк. Но парень был сообразительным, он куда-то сбегал и принес синие шорты.

Теперь я был одет и обут, ко мне вернулась уверенность. Я решил, что торчать мне в лавочке совсем ни к чему. Банда могла меня разыскивать, и они обязательно выйдут на эту лавочку. Я поблагодарил парнишку и нырнул в темноту. Дорога сюда шла из города, хотя и не была заасфальтирована. Мой путь был только один — в сторону освещенного плотным заревом Каира. До города, вероятно, не менее трех-четырех километров. Река снесла меня довольно далеко. Я шел, и пока никакие мысли не беспокоили меня. Очевидно, пережитое затормозило во мне мыслительный процесс, и я зациклился на одном — выбраться из этой передряги. Конечно, вероятность того, что банда будет меня искать по эту сторону Нила, не исключалась. Логика подсказывала, — а они, думаю, тоже не лишены логики, — что я не мог поплыть на другую сторону реки, слишком она широкая, и искать меня надо на этом берегу. Когда они настигли лодку, до середины реки было еще далеко. Хотя люди порой действуют вопреки логике. Чем ниже уровень развития человека, тем меньше он подвержен логическим рассуждениям. Так что ждать банду следует и в этом месте. Я вспомнил, как выл один из них, которому я сломал руку, его вой я слышал даже тогда, когда спустился в воду и поплыл. Значит, они не остановились перед тем, что их искалеченный сотоварищ воет на весь Каир, и вместо помощи ему бросились догонять меня.

Я миновал небольшой поселок из трех или четырех глиняных хижин. Вокруг была тишина, только собаки свирепствовали, оглашая ночь своим злобным лаем. Сразу за поселком я наткнулся на кладбищенские плиты, густо стоящие у дороги. Мне пришла в голову мысль дальше не идти, а подождать Визгуна здесь. В случае опасности можно укрыться за могильными плитами. Потом я подумал, что могу попасть в ловушку: вдруг первой приедет банда, а я высунусь из укрытия на свет фар, думая, что это Визгун, и сразу получу свою пулю. Пожалуй, лучший вариант — это укрыться у самой дороги за большим валуном. В отраженном свете фар я смогу разглядеть машину Визгуна и окликнуть. Окна у машины открытые — он услышит меня. Отсюда можно увидеть, есть ли еще люди в машине. Я немного успокоился, найдя нужное решение.

Со стороны Каира показался свет фар. Приближалась машина, рыская лучами вверх, вниз, в стороны, — такая уж была тут дорога, а казалось, что в пустыне не должно быть ухабов.

Я укрылся за валуном и ждал. Наконец машина медленно поползла мимо меня. Это был «таунус» Визгуна, и сам он сидел за рулем — я был в этом уверен. Я громко крикнул:

— Шеф! — и машина сразу остановилась. Через минуту мы уже развернулись и двинулись к Каиру. На моих швейцарских часах (нильская вода их не повредила) стрелка подползла к трем часам ночи. Я обессиленно откинулся на спинку сиденья, уперевшись затылком в подголовник. Визгун деликатно молчал, видно, он понимал мое состояние. Внешний вид и место, где он меня подобрал, сами говорили ему о многом.

— Можешь подремать, — предложил он заботливо, чего я от него не ожидал. — Мы довольно далеко от дома, поедем в объезд через мост.

Я промолчал, сейчас не мне решать, и я мысленно поблагодарил шефа, что он не требует от меня отчета о приключении. А на меня навалилась апатия, схлынуло напряжение, наступило физическое и моральное расслабление.

— Хочешь выпить? — так же заботливо предложил Визгун. Он вытащил из бардачка бутылку бренди и передал ее мне. Не отрываясь, я выпил почти полбутылки обжигающего напитка, напоминающего собой наш плохой коньяк. Мне стало легче, тепло разлилось по всему телу, и захотелось выговориться.

— Коротко, только факты, — сказал я заплетающимся языком. Бренди свое дело сделал: не только восстановил мое физическое равновесие, но слегка затуманил мозги.

— Если ты в состоянии, — возразил шеф.

— Я в состоянии, — заупрямилось мое замутненное спиртным сознание. — Я пришел на встречу с англичанином. Там на меня напали пятеро. Одному я сломал руку. Ох, как он орал! Сукин сын! Наверно, было слышно в Замалеке, — уже начал я бахвалиться.

— Ты не преувеличил насчет пятерых? — спросил Визгун.

— Я их сам пересчитал.

— Уголовники? Напали с целью грабежа?

— Да! А зачем они все-таки напали на меня? — вдруг задал я сам себе вопрос. — Что с меня было взять? Нет, это не уголовники! — уверенно заявил я. — Расклад был не тот. Трое появились позади меня, один с металлическим прутом, а двое бежали от такси. Шестой стоял у машины, видно было лишь голову. Ну, и вломил я им! — опять потянуло меня на бахвальбу. — Вот трофей, — показал я шефу наваху.

— Может быть, ты поспишь, а утром все расскажешь, — предложил Визгун.

— Нет, я могу сейчас, я ничего, — пьяно возражал я и снова отхлебнул пару больших глотков из бутылки. — Спрыгнул в Нил в лодку и поплыл, они гнались, тогда я бросил лодку, они погнались за ней, думали, я там, ишаки поганые! Еще и стреляли. — Силы мои иссякли.

Визгун разбудил меня, когда мы уже приехали, помог подняться в квартиру, снял с меня сандалии и уложил в кровать. Постоял возле постели и сказал:

— Да, сынок, в нашем деле и такое бывает. Но ты молодец! Ты поспи, я посижу на кухне. — Все это я слышал сквозь сон и удивился, если можно так сказать о пьяном человеке. С этой стороны шеф мне был незнаком. Потом я полностью отрубился.

Я проснулся от прикосновения холодного. Надо мной стоял шеф с куском льда и улыбался, чего с ним никогда не бывало. Из-за его спины выглядывал Шеин.

— Пора вставать. Не могли разбудить, пришлось лед применить. Шесть часов спал. Делами надо заниматься. Ты как сейчас? — улыбнулся Визгун.

— Ничего! — ответил я, еще не проснувшись полностью. — Который час?

— Как говорится: счастливые часов не наблюдают. А ты и есть счастливый — чуть на тот свет не угодил, но не угодил.

— Можно, я умоюсь? — начиная просыпаться окончательно, попросил я Визгуна.

Шеин засмеялся, лицо у него было добрым и приятным, видно, генералу доставляло удовольствие видеть меня в таком состоянии и живым. Его приезд сюда говорил о серьезности происшествия.

В ванной комнате мне наконец представилась возможность увидеть себя в полной красе: слева на голове кожа содрана вместе с волосами, ухо распухло, кровь запеклась на нем. На правой руке на костяшках содрана кожа.

От холодной воды стало легче, и ссадины почти не болели. Скрипя зубами, промыл свои раны спиртом.

Визгун возился на кухне, Шеин сидел в кресле и курил.

— Что у тебя с ухом и головой? — спросил он участливо.

— Железным прутом огрели, еле увернулся.

— А рука?

— Разбил об зубы одного бандита.

— А с животом что?

Только тут я заметил, что у меня поперек живота сквозь разорванную рубашку виднелся свежий кровавый рубец.

— Он меня все-таки достал своей навахой, — удивился я, что сразу не обратил на это внимания. Наверно, потому, что эта рана меня не беспокоила. — А куда я ее дел? — забеспокоилось мое еще нетрезвое сознание.

— Здесь нож, — взял со столика Шеин наваху. Я даже похолодел, представив себе, как легко он мог выпустить этим ножом из меня кишки.

— Значит, была хорошая драчка, — заключил Шеин. — А теперь давай рассуждать. Что это было? Можешь объяснить?

Шеин поднялся.

— Идем на кухню, позавтракаешь и выпьем по чашке кофе.

Мы прошли в просторную кухню, сели к столу, на котором уже все было готово для завтрака. Визгун варил кофе.

— Думаю, что это была охота, — уверенно заключил я. — На место встречи я приехал на пятнадцать минут раньше и стал прогуливаться. Такси уже стояло на противоположной стороне дороги на набережной, но без водителя. Странно, что гуляющих людей не было и машины не проходили. А тогда я не обратил на это внимания. Как-то все было буднично. Движение перекрыли.

— Притупилась бдительность, — заметил строго Визгун.

— Притупилась, — согласился я с ним. — На эту встречу я шел как на обычное свидание: поболтать, погулять…

— Значит, про твою бдительность уже было известно, — сказал Шеин. — Они тебя пасли, и не один день.

— Вы полагаете?

— А ты думаешь иначе?

— Готовился киднеппинг. Тебя хотели похитить, — уверенно заключил Визгун. — Не просто советского человека, а тебя.

— Очевидно, ты попал где-то в поле зрения чьей-то разведки, а возможно, это была контрразведка. Появление англичанина… — задумчиво заметил Шеин.

— Мне думается, что это он стоял за такси и наблюдал, как меня пытались взять, — сказал я уверенно. — Он высокий, из-за машины была видна не только голова, но и плечи.

— Да, но зачем тогда стрелять? — Визгун уставился на меня. — Сколько раз стреляли? Могли же убить!

— Из двух пистолетов, полные обоймы, полагаю.

— Стрелять можно не обязательно на поражение, — возразил Шеин. — А может, был приказ убить, если не возьмут.

— Кто на тебя нападал? — поинтересовался Визгун.

— Думаю, арабы, все с усами…

— Нанять нетрудно. А если это не просто арабы? Если это люди Бардизи? — усомнился в наших утверждениях Шеин. — Вы думаете, я ему верю? Хотя мы его и подкармливаем. Предложили больше — он и сработал против нас. Возможно, началась охота, — согласился со мной Шеин. — Кто-то из твоих клиентов засветил тебя как первоисточник. Хотя дальнейшая работа с объектами тебя ставила вне подозрения. Это так мы думаем. А контрразведка думает по-другому. Если вам, Борис Иванович, попадается кто-то, вы же всю цепочку проверите, всех, с кем был контакт до вербовки. Так?

— Так! Дело серьезное. Хорошо, что ты вырвался.

— Может быть, мне надо срочно в Москву? Исчезнуть?

— Нет! — Шеин подумал немного и добавил: — Это успеется. Ближайшие дни покажут. Не будем нагнетать панику. Борис Иванович, квартиру под контроль, выясните, нет ли слежки за ней. Тебя, Толя, переселим в другое жилье — береженого Бог бережет. Отдыхать ходи только на виллу в Замалек, где все наши отдыхают и обедают. Пока не прояснится обстановка.

— Может, послать его с группой в Асуан? Наши туристы едут на экскурсию в долину Смерти Королей, смотреть захоронения мумий, дворец, колонны, скульптуры и всякое такое.

Шеин подумал немного и ответил:

— Мысль хорошая!

Неделю я заживлял свои боевые раны, кожа с волосами приросла, с уха отек спал, костяшки на руке зажили. Врач сказала, что у меня высокая свертываемость крови, поэтому на мне все раны быстро заживают.

Впервые после приключения мне представилась возможность ничего не делать, а просто отдыхать: ни работы, ни прогулок. Днем гостиница почти совсем пустела, советские специалисты разъезжались по своим объектам, я спал до потери сознания и, изнывая от жары, сидел и ждал, когда же начнут съезжаться после работы специалисты. Переводчики не дураки, они в гостиницу не едут: кто в кино, кто в ресторан, и только часа через два начнут подгребать к вилле. В шесть часов подадут к гостинице автобус, и все, кто хочет немного поразвлечься, поедут на виллу.

Я тоже еду туда, потому что неукоснительно соблюдаю запрещение Шеина и в город не высовываю нос уже целую неделю. Мне кажется, про меня забыли, но проверять это на собственной шкуре мне почему-то не хочется. А если честно признаться — я боюсь, боюсь, потому что все неопределенно. Когда опасность видна, знаешь, откуда грозит, — не страшно. А тут не знаешь, откуда чего ждать. Бардизи видел меня в гостинице, я не верю ему, значит, те, кто охотится за мной, тоже знают, что я тут, в Каире. Они не будут пасти у гостиницы, они будут просто ждать информации, что я начал выходить. Может быть, я преувеличиваю, может, ничего и нет. Как же нет! Было спланированное нападение, и англичанин — главная спица в колеснице — такое не может быть случайностью. И сколько же я буду так укрываться? Тогда мое пребывание в Каире уже потеряло смысл, надо сворачиваться — и домой.

Мы приехали на виллу, туда собралась почти вся наша колония — государство в государстве. Верховодят тут жены военспецов, каждая — сама командир, они уже почти все бывшие первые гарнизонные дамы.

Там уж они задавали тон, будьте уверены!

Законодательницы моды, они и блюстители советской морали, и если уж кого невзлюбят — сожрут, и костей не останется. Куда полковник попрет против мнения самодурки? Зачастую эти полковники и мнения своего вообще не имеют: вся критика и самокритика в бабьих руках, а точнее, на их языке, перемоют косточки кому хочешь. А уж критика сверху и критика снизу — это и есть сама жена командира гарнизона: захочет и вытрет об тебя ноги от имени низовых масс, а то и сверху от имени командира выступит. И упаси Бог не согласиться с ее мнением! Уедешь с семьей куда Макар телят не гонял. Когда я гляжу на этих самодурок, как они с важным видом расхаживают по аллеям виллы и поучают молодежь, что такое хорошо, что такое плохо, — вспоминаю еврейский анекдот. Приходит один забитый, задавленный семьей и заботами еврей к раввину и говорит: «Реби, разъясни мне, что такое критика сверху, критика снизу — уж очень много про это говорят по радио. Не против ли это нас, евреев?» Реби выслушал этого бедолагу и так ему отвечает: «Мойша, ты не волнуйся, это не против тебя, но это большая мудрость. Стой здесь». А сам поднялся на синагогу и плюнул на Мойшу. Тот вытерся, а реби пояснил: «Это и есть критика сверху. А теперь плюнь ты на меня». Мойша плюнул и снова утерся. Реби пояснил: «Это результат критики снизу. Ты все понял, Мойша?» «Понял», — ответил Мойша и с просветленным лицом, восхваляя мудрость раввина, пошел домой. Отсюда вывод: поплюешь на такую дамочку — сам будешь в дерьме.

От этих высоких мыслей меня оторвала Верунчик. Она, обтянув свой рыхлый зад шортами и приплюснув свое богатство спереди плотной майкой, шла мимо меня, пытаясь крутнуть мяч на пальце.

— Идем, побьем мячик, — позвала она меня. — Или ты не умеешь? Я тебя поучу с удовольствием.

— С удовольствием дороже, — схамил я, но Вера не поняла.

Часа полтора мы молотили мяч, и я показал-таки Верунчику, кто умеет играть в волейбол, а кто так, лишь бы был виден обтянутый зад. Я уселся на скамейку, и сейчас же ко мне подсела Зинуля Блюдина, шустрая, востроносая, веселая, но хитрая молодящаяся блондинка, фамилию которой мы всегда старались слегка исказить. Муж у нее был где-то в штабе ВВС большим чином и по возрасту должен был давно копаться на личном приусадебном участке. А он приехал сюда военспецом. Разница в их возрасте была довольно заметна, и у Зины прорезалась склонность пофлиртовать с переводчиками. Она взяла меня под руку и тихо сказала:

— Тут намечается небольшая экскурсия в город, в один магазинчик. Толечка, сделай нам одолжение, съезди с нами. Автобус мы уже получили, сейчас подберется компания заинтересованных дамочек.

— Зинуля, не темни, изложи суть, — предложил я ей, не потому что уж очень хотел знать, в чем эта суть. Я обрадовался, что после «заточения» наконец выскочу в город хоть ненадолго. Хочется проверить, нужен я кому или меня уже сняли с мушки. Конечно, этой поездкой в магазинчик я ничего не проверю, но все-таки как-то будет спокойнее.

— В общем, так. Одна наша дамочка шныряла по магазинчикам и заглянула в один шалманчик. Ты никогда не узнаешь, что она там нашла. Попробуй угадай!

— Унты для северных пилотов.

— Ну, с тобой просто опасно говорить, — притворно надула Зина губы. — Мутоновую шубу! Дошло? — Она склонила голову набок, проверяя эффект от ее сообщения. А эффект, конечно, был. Мутоновая шуба в Каире! Надо быть круглым идиотом в торговле, чтобы завозить такой товар. Но, видно, идиот был, раз появилась мутоновая шуба.

— Ну-ну, и что? — заинтересовался я дальнейшей историей.

— Купила она ее за двадцать пять фунтов. Представляешь, за двадцать пять! Почти даром! Принесла на виллу. Народ поглядел и строем в тот шалманчик. Смех и грех! Говорят арабу: «Давай мутон!» А у него всего-то была одна шуба. Но наших не остановишь и не проведешь: «Давай мутон! Или загрызем!» Он, конечно, отбрыкивался, но потом его осенила гениальная мысль. Он говорит: «Мадамы, все очень просто. Я вас всех запишу и закажу шубы в Англии». Кстати, шуба была из Великобритании. Он пообещал через неделю их получить.

— Мы-то чего едем? Он обманул, что ли?

— Нет! Все как положено у буржуев: сказал через неделю — значит, через неделю. «Мадам Ольга, получите! Мадам Тамара, получите! Мадам Виолетта, получите! Мадам Алина, получите!» Вчера все оделись в шубы — такие шикарные шкуры, что на них только смотреть, а не носить. Ну, мы же советские бабы, у нас особое воспитание, в основе которого лежит принцип «Не доверяй!». Особенно буржуям, пусть даже арабским. При осмотре шуб одна из дам проявила настоящую социалистическую бдительность. Она вывернула этот мутон и сумела заглянуть на клеймо в районе плеча. А там — о ужас! — «Сделано в СССР». У нас делают, продают англичанам, те шьют, а арабский прохиндей нас дурачит! Все понятно?

— Понятно. Едете кастрировать продавца?

Зинуле очень понравилось то, что я сказал, и она засмеялась.

— Так ты с нами едешь? Нам нужен толмач, который растолковал бы нашу принципиальную позицию.

— На такое увлекательное дело я бы даже мертвый поехал!

Обиженных было шестнадцать, и среди них, к своему удивлению, я обнаружил мадам Алину Рудую. Вот уж правда, что без нее ни один более-менее приличный скандал не обходится. На ее лице было прямо написано предвкушение скандального удовольствия.

Все бабы сидели молча, сосредоточенно прижимая к себе упаковки с мутонами. Ох, араб, араб! Лучше бы ты заболел или провалился в преисподнюю, и то тебе было бы слаще, чем встреча с нашим бабьем. Ты ведь не знаешь, что такое бабий бунт? Узнаешь!

Мы дружно ввалились в магазинчик, приведя в тревожное волнение хозяина. Аккуратный, рубашка и галстук в тон костюму, традиционные усы, лохматый и с дежурной улыбкой, он на всякий случай поклонился и вышел из-за прилавка. И совершенно напрасно. Надо было баррикадироваться.

— Ты что же, сукин сын, дуришь уважаемых советских женщин! — начала госпожа Рудая и сжала тонкие ехидные губы. Она подождала, пока я переведу первую бронебойную очередь, и продолжала свою атаку: — Ты думаешь, что мы советские, так нас можно и дурачить? — Она вдруг неожиданно для непонимающего араба ловко швырнула ему в лицо пакет с шубой. От удара голова у него дернулась назад, и он попятился к прилавку, абсолютно ничего не понимая. Пакет шлепнулся на пол, а мадам Рудая стала распаляться еще больше, потому что этот арабский мужичок не отвечал на ее обвинения. Все дружно загалдели: «Ах ты, сучий потрох! Нажрал рыло и дурит!»

Тут произошла ошибка: его рылу было очень далеко до «нажрал» — худые, впалые щеки, лицо аскета.

— Ты чего не переводишь? — возмутилась мадам Рудая. — Тебя для чего взяли? А так мы и сами обойдемся. Спесивый очень!

В ее глазах была злоба. Ясно, она знала о моих отношениях с ее мужем и ненавидела меня, и эта ненависть выплеснулась наружу.

— Отчего же, товарищ, — спокойно возразил я. — Я просто думаю, как получше перевести этому арабу «сучий потрох», а то ведь может не понять. Скандал выйдет, — издевательски возразил ей я.

А офицерши бушевали. Они развернули свои мутоны, выворачивали их наизнанку, совали хозяину в лицо и орали почем зря.

— Тихо, мадамы, я переведу ваш дипломатический язык на его восточный. — Я протолкался сквозь эту пахнущую всякими парфюмериями, смешанными с потом и еще чем-то удушающим, живую стену и встал перед арабом. Позади замерло готовое к штыковой атаке войско.

— Уважаемый, зачем же ты обманул этих достопочтенных советских мадам и вместо английского мутона продал им русский?

Он искренне удивился и в то же время обрадовался, что наконец-то может понять, о чем идет речь, и ответить на раскаленные вопросы. Оказывается, он понятия не имел, что шкуры из СССР, и, чтобы разрешить конфликт, предложил им тут же получить за шубы деньги обратно. Ишь чего захотел! Обратно! Они что тебе, «сучий потрох», совсем дуры? Купили за бесценок — и обратно!

— Дорогие товарищи советские женщины! Я все уладил, успокойтесь. Он сейчас же вернет ваши деньги, а вы положите шубы на прилавок. У него есть на вас регистрационный список.

Закончить мне не дали и дружно загалдели, из чего мне стало ясно, что он не на таких напал и среди них нет идиоток.

Однако пар еще не вышел: им очень хотелось поскандалить, просто это была потребность, как попить или поесть, и вдруг — «Концерт окончен!». Они стали обзывать хозяина всякими пошлыми словами, уходить не собирались и шубы возвращать тоже. А так как он им не отвечал, это их злило еще больше. Но мне этот идиотизм уже порядком надоел. Я отлично знал весь их гарнизонный репертуар, поэтому решил разом покончить с этой вакханалией.

— Женщины, а вы совершили серьезную оплошность. Вы, по существу, выдали служебную тайну, и это может отразиться на судьбе ваших супругов.

Они мгновенно умолкли и уставились на меня.

— Он же может передать кому-либо список, написать жалобу в посольство, и тогда вашим офицерам несдобровать. Еще чего доброго в иностранную газету попадете — он уже мне намекнул. Придется об этом сообщить Пожарскому, чтобы упредить араба.

Последних слов было достаточно, чтобы вся орава мгновенно исчезла. Им и в голову не пришло, что список араб составлял по принципу «на деревню дедушке»: «Мадам Ольга», «Мадам Тамара» и т. д. Когда я вышел из магазина, вся команда сидела в автобусе.

Я сел рядом с Зиной. Она хитро улыбнулась — видно, до нее дошел смысл их записи на шубы.

— А ты молодец! — похвалила она, прошептав мне на ухо: — Неизвестно, до чего бы мы дошли. Мы страшные!

— Ты-то тут при чем? Я же видел, что ты стояла в стороне. Хотелось посмотреть спектакль? Ну, Зинуля!

Она засмеялась и взяла меня под руку.

— Я тебя пригласила с нами, потому что была в тебе уверена — ты не допустишь безобразия, — продолжала она шептать.

— По-твоему, я блюститель нравственности? У меня и так врагов хватает. Одна мадам Рудая чего стоит.

— Поэтому ты с нами и поехал: она тебя поносила будь здоров. Я решила, что только ты сможешь ее укротить. Тебя она боится.

На вилле все стадо, подхватив свертки, растеклось по аллеям, обмениваясь впечатлениями и похваляясь, как они всыпали этому жулику.

— Удивительно, они совсем не боятся, что я доложу генералу об их поведении, — заметил я, провожая их глазами.

— Не боятся они тебя. — Зина заглянула мне в лицо. — Слишком хорошо тебя все знают. Ты не подлец и не стукач. Вот так-то. А чего ты нас с Надюшкой избегаешь? Ты нам очень нравишься, особенно Надежде. Ты в глаза ее погляди — это голубое море и загадка на века. Неужели она тебе не нравится? Приглядись, все при ней. А характер? Чистое золото!

— Мне на ней жениться, что ли, если насчет характера?

— А может, и женишься. — Зина ухмыльнулась. — Она же с мужем не живет. Не развелась, потому что он ее просил: за границу очень хотелось. Вот они и заключили договор: ему заграница, а ей свобода. А вернутся в Союз — сразу разойдутся. Не упусти!

— А ты сваха. Тебе Надя поручила?

— Да брось ты. Надя — моя подруга, влюбилась в тебя.

— У нас разница в возрасте. Она старушка, — решил я отбить Зинину атаку. Хоть этот легкий разговор был и приятен, но Зина уже не шутя стала планировать наши отношения.

— Ничего себе! Двадцать восемь — уже старуха.

— Двадцать восемь! А мне показалось, что ей уже двадцать девять! — воскликнул я. Зина поняла шутку и засмеялась.

— Толечка, ты просто невыносим! Конечно, если Надежду приодеть по моде, сделать прическу — от нее глаз не оторвешь. А она скромничает, не хочет выделяться. Боится мадам Рудой. Они живут в одном доме, — понизила она голос.

— Зина, думаю, как-нибудь встретимся. Ты же знаешь, что у меня есть подруга, — решил я окончательно прекратить это сватовство. Если честно, то я плохо помнил эту Надю. Была бы она красавицей, уж я бы ее запомнил, а так чего попусту терять время.

— Ты имеешь в виду эту переводчицу из ГЭКС Галку? Ты ведь о ней ничего не знаешь. А колония наша все знает. Она мужа себе ловит.

— Зина! Не надо сплетен! Очень этого не люблю. Там, где мадам Рудая сунула нос, — жди хорошей полновесной сплетни. И кто ее выбрал в женсовет? Слепые, что ли, наши женщины? Посадили себе на голову урядника. Она вас и жует.

— Никто ее не выбирал, она сама влезла и стала проявлять инициативу по воспитанию молодых жен офицеров. Профсоюзному начальнику понравилась напористая воспитательница. Она и его захомутала, ей платят двадцать пять фунтов.

— Я вот на нее настучу Пожарскому, а лучше Рудакову — о селедке и о мутонах. И как она подрывает доверие к СССР.

— Ничего ты не стукнешь, — вздохнула Зина. — Так как насчет Нади? Дай мне обещание, что сегодня будешь в кино, и я тебя познакомлю, — вернулась она к своей цели.

— Ладно. Буду. Что там показывают? «Свадьбу в Малиновке»?

Пока мы разговаривали с Зиной, я заметил, что мимо уже второй раз прошла Галка. Наверное, хочет встретиться со мной, но при Зине не решается подойти, зная ее острый язык. Последний раз мы виделись неделю назад, но свидание наше было довольно прохладным. Наверное, поостыли друг к другу. Значит, с женитьбой на ней у меня ничего не выйдет. Прощай карьера торгового советника или дипломата. Правда, я не очень-то расстроился. Тем более что ОБС — одна баба сказала — замалековский телефон (устное народное творчество женщин совколонии) донес, что Галка с успехом заполняла пустоты, образовавшиеся в некоторые вечера моей шпионской занятости, одним капитаном, который ухитрился обмануть жену и провести с ней ночное время. Однажды я их видел в «Оберж де Пирамид», в ночном клубе, но я не какая-нибудь дешевка, чтобы нагадить этому капитану. Его и без моего участия сожрут «фальконы» и «иглаулы» Визгуна, как только застукают в запрещенном месте и в запрещенное время.

С Галкой встречаться не было никакой охоты, но очень захотелось повидаться с Изольдой, просто стало невмоготу. Я решил, что очень умный и хитрый и смогу с ней встретиться без чьего-либо присмотра, а главное, без ведома Визгуна. Поймал такси и поехал на конспиративную квартиру. Там переоделся, бесшумно выбрался через окно на черный ход, спустился во двор и, выждав несколько минут, выскользнул на соседнюю улицу. В небольшой лавочке выпил свежего апельсинового сока и воспользовался платным телефоном. Долго шли гудки в квартиру Изольды, но безрезультатно — возможно, куда-нибудь ушла. Тогда я решился позвонить в испанское посольство и навести справки, где ее найти. А вдруг она на работе? Я позвонил в консульский отдел, чтобы узнать, как мне связаться с мадам Лакрус.

Чиновник консульства лаконично ответил, что ее нет. Я стал настаивать и попросил дать мне ее телефон, чтобы позвонить позже. И получил ошеломляющий ответ, что Изольда уехала в Испанию, и произошло это сразу же на следующий день, как мы с ней провели любовную ночь. Что-то в ее поступке было странным и нелогичным. Мы расстались на рассвете, и не было даже намека на ее отъезд. Она оставила мне телефон и сказала, что если я захочу ее увидеть завтра, то могу позвонить в консульский отдел. Вот и позвонил. Я снова набрал номер консульства и услышал голос того же чиновника.

— Извините, — вежливо обратился я к нему, — у нее что-нибудь случилось дома? Она так внезапно уехала.

— Это вызвано служебной необходимостью, — сухо ответил чиновник, пытаясь пресечь мои вопросы.

— Когда она вернется? — с надеждой поинтересовался я.

— Она сюда больше не вернется. Извините, сэр! — И он положил трубку, не желая больше распространяться на тему Изольды Лакрус. Странно, что он даже не поинтересовался, кто же ее разыскивает.

Исчезновение Изольды было тревожным признаком: либо она выполнила задание разведки, либо меня с ней засекли, и ее срочно изолировали.

Утром позвонил шеф и обрадовал, что целая группа советских туристов вечером едет в Асуан в долину Смерти Королей.

— Поедешь с нашим представителем посольства, — добавил он. — Старшую группы предупредили.

Голому собраться — надеть поясок. Я покидал в сумку плавки, шорты, спортивные итальянские туфли, носки, полотенце, бритву, кое-какие мелочи, бутылку виски «Джонни Уокер» — и был готов.

Визгун приехал за мной за пятнадцать минут до отправления поезда — конспирация, все конспирация — и отвез меня на вокзал. Нам предстояло ехать в спальном вагоне со всеми удобствами. Я взял из машины сумку и прошел в свой вагон. В купе мы оказались вдвоем с миловидной женщиной лет сорока. Везет же мне на старушек, усмехнулся я мысленно, хотя мне было приятно такое соседство: как-никак, а ехать всю ночь и день. Только наша советская безалаберность и беспардонность могут допускать, чтобы в двухместном купе ехали мужчина и женщина, притом совершенно чужие. Если в Союзе можно, то почему нельзя за границей? Советский человек должен всегда оставаться высокоморальным человеком, не важно, что рядом едет миловидная женщина, и притом еще не старая.

— Юлия, — представилась она с лукавой улыбкой и протянула узкую ладонь. С этой минуты я был для нее «представитель». Она прекрасно понимала, что я представляю, и, кажется, хотела бы сразу установить доверительные отношения. Сейчас от меня зависело, поедет ли она еще раз за рубеж старшей группы или вообще никогда не поедет, если я стукну на нее, расскажу про нее какую-нибудь пакость. Заграницу ей закроют до конца ее дней, да еще и детей пускать за рубеж не будут, оттого что их мамочка за границей откалывалась от группы, доверительно беседовала с арабом по-английски, в то время как никто в группе не знал языка, а может, гуляла вечером по улицам Каира и Александрии. Одним словом, могу на нее столько вывалить дерьма, что запах останется на всю жизнь. Поэтому сегодняшней ночью она захочет со мной переспать во что бы то ни стало, тогда и уедет чистенькой, пользующейся доверием всех органов: КГБ, ГРУ, ЦК КПСС. А это в нашей организованной жизни самый важный фактор, это есть «идеологически и морально выдержан», честь тебе и хвала, красную книжечку не замарала. Поэтому для всех она Юлия Ивановна, а для меня решила «просто Юля», а я для нее Анатолий.

Только мне как-то противно все это, в действительности у нас с ней никаких симпатий друг к другу еще не зародилось, а я, выходит, ее просто изнасилую с помощью перспективного дерьма в ее биографии. Короче, или я тебя задушу, курва, или снимай штаны. Лучше уж снять штаны, чем лишиться доверия там, наверху, у судьбоносителей. Как бы сделать так, чтобы мы проявили друг к другу симпатию? Тогда никаких проблем.

— Юлия, я бы с кем-нибудь из женщин поменялся местами, чтобы вы не чувствовали себя неловко, — заикнулся было я.

Но Юлия сделала круглые глаза — они у нее были зеленые и очень красивые. Потом надула губки и отвернулась к окну.

— Вы и в Советском Союзе так ведете себя в поезде? — поддела она ехидно. — Может быть, вам неприятен мой запах? — Это было уже слишком — даже я покраснел от неловкости.

— У меня духи «Кристиан Диор», а мыло «Камей», помада итальянская, и ноги я мою два раза в день. — Видимо, я ее сильно задел своим пренебрежением — именно так она истолковала мое желание перейти в другое купе и сейчас просто мстила мне. Как это я, молодой парень, не мог заметить ее прелестей четвертого размера.

Я извинился, и инцидент был исчерпан, но мысль о насилии с моей стороны и проституции с ее все же не исчезала, хотя она и представляла собой тесную связь с Родиной, и от нее должно пахнуть родной землей и воздухом.

Часов в десять вечера, когда за окном опустилась ночь и туристам смотреть было нечего, Юлия пошла проверить свой гарнизон. Я сопровождал ее, и она представляла меня как сотрудника посольства, которому можно задавать вопросы. В группе было всего пятнадцать человек, почти все женщины и две молоденькие девушки серенького цвета, но с чрезвычайно любопытными глазами — ясно, что от этой поездки они ждали гораздо больше, чем другие.

Гарнизон был на месте, готовился ко сну, поэтому мы могли себе позволить расслабиться: Юлия вытащила бутылку «Московской», что должно было меня соблазнить, добавила сюда полбуханки черного хлеба и поставила на столик баночку с тихоокеанской селедкой — несомненно, она знала наши вкусы и привязанность к Родине. В советской колонии было уже так принято, что новички привозили с собой черный хлеб и селедку и устраивался той — праздник: пили и ели всяческие деликатесы, но обязательно всем на первую закуску доставался бутерброд из ломтика черного хлеба и селедки. Это уже было традицией.

Я тоже внес свою лепту в наш ужин и поставил на столик бутылку виски, но восторга у Юлии не вызвал.

— Мы привыкли к нашей добротной «Московской». Я ведь работник центрального аппарата ВЦСПС, а мы там знаем толк в выпивке и закусках.

«Как хорошо быть профсоюзом! Как хорошо быть профсоюзом!» — прицепилась ко мне дурацкая фраза, неизвестно как родившаяся.

«Московскую» мы выпили в три приема. У Юлии ни в одном глазу — чувствовалась школа коммунизма. Правда, я тоже держался на высоте и по старой шпионской привычке сходил в туалет и вытравил из желудка алкоголь.

Потом мы принялись за виски. Полстакана было достаточно, чтобы она опьянела. Оно конечно, это ей не привычная профсоюзно-«Московская». Во всяком случае, сама и раздеться уже не могла, меня попросила помочь. Я проявил себя настоящим джентльменом и не отказал даме, в ее невинной просьбе. По ходу этого процесса я обнаружил, что она носила корсет «грация» французского изготовления и затягивалась им, чтобы подчеркивать свою стройную фигуру и грудь четвертого размера. Я освободил ее от этого «бронежилета», и обнаружился отвисающий, с признаками целлюлютоса живот.

Утром она тоже, не стесняясь, попросила меня затянуть ей «грацию». Надо сказать, она довольно ловко упрятала эти свои прелести под костяшки корсета.

Завтракали мы тем, что отложили с вечера во время выпивки. У Юлии был с собой бразильский растворимый кофе. Я посигналил, и проводник принес нам кипятку. После двух больших чашек я почувствовал себя в своей тарелке. Юлия отправилась проверять наличие своего гарнизона и вскоре вернулась довольная и успокоенная.

— Толя, скажу тебе откровенно, — вдруг начала она запоздалые признания. — Я никогда не увлекалась поездными приключениями. Но ты мне очень нравишься, и такого удовольствия я еще никогда не получала.

Смолов эту чушь, она поцеловала меня, явно желая этих удовольствий. Но шлагбаум закрылся. Она и так достаточно заплатила своим, правда, не блестящим телом за лояльную на нее характеристику. Юлия уже была уверена, что я на нее не вывалю дерьмо, если бы даже она заслужила. Да, она умела себя вести с нашим братом-чиновником, от которого что-то для нее зависело. И все это наша социалистическая система: хочешь быть хорошим — доноси, хочешь пользоваться доверием — плати, чем сможешь, но плати. Кто же это завел такие пакостные порядки? Куда же смотрит наша партия? Она же у нас «ум, честь и совесть нашей эпохи!». Ленин не ошибался, когда создавал партию и совершал революцию. Конечно, в нее полезли всякие карьеристы и проходимцы — разве их разглядишь сразу! И приспособили светлые идеалы к своим целям.

Юлия пьяная была, но рассказывала трезвые вещи: что из этой поездки должна привезти сувениры, а попросту — взятки, на уровень от начальника отдела до управляющего делами ВЦСПС и его замов. А где брать валюту? Вот группа и скинулась, чтобы купить сувениры. Может быть, это так только в профсоюзах? Но Юлия утверждает, что в райкоме, парткоме, в ЦК партии нужно давать сувениры, если хочешь ездить за рубеж. Наверное, это ее пьяный бред.

Я откинул всю эту чепуху и стал смотреть на пробегавшие мимо глинобитные жилища, арабов в галобеях, женщин в чадрах, едущих на ослах, на гордых двугорбых верблюдов. Поезд шел по побережью Нила. Здесь он был уже, чем в Каире, но течение сильнее. По берегу копошились крестьяне, везли скарб на ослах, вели буйволов. В одном месте два буйвола зашли в Нил, и лишь головы торчали наружу — так они спасались от всякой гнуси, грызущей их. Кое-где встречались нории — примитивные поливные сооружения.

Поезд остановился, туристы вывалили из вагонов. Оказывается, кроме нашей советской группы, тут были поляки, чехи. Стая оборванцев, грязных и худых, обступила туристов с криками: «Минфадлак, бакшиш!» («Пожалуйста, подайте монетку!»)

От советских туристов они быстро отстали, своим детским чутьем понимая, что с этих, держащихся кучкой, никакого бакшиша не выколотить. Тут же торговцы сувенирами настойчиво совали свои изделия. В основном торговали изображениями Нефертити, ее скульптурками, сделанными из ила и засушенными на солнце. Умельцы красиво раскрашивали их. Другие норовили всучить черный бюстик Нефертити, будто его совсем недавно достали со дна Нила. Именно это утверждали хитрые торговцы, клялись чем хотели, что это древнейшие скульптурки, их сделали еще во времена Тутанхамона. Были доверчивые души, которые выкладывали за них по пять фунтов и довольные прятали в свои сумки.

Я же сказал Юлии, чтобы она запретила группе покупать подобные сувениры. Все это они могут купить потом в киосках, торгующих сувенирами, по пятьдесят пиастров за штуку, если пожелают.

С Юлией мы договорились, что я не пойду дальше гигантских колонн — их тут во дворце было сто сорок девять, и они так стояли, что перекрывали лучи солнца. Между колоннами в тени можно было отдохнуть на ветерке, который струился, словно в искусственном проходе, прямо с Нила. Правда, через несколько минут наступит полдень и солнце будет светить вертикально. Здесь, в одном из дворов дворца, сооружен колодец, и если туда заглянуть в двенадцать часов дня, можно на большой глубине увидеть освещенную лучами солнца воду. Я сказал об этом Юлии, и наши туристы первыми обступили колодец и лично увидели это уникальное явление.

Я сидел в тени колонны. Для меня эти древние камни и сооружения не представляли интереса. Я уже дважды здесь был и все видел.

Часа через два после хождений по древним камням, осмотра огромных скульптурных фигур королей, сидящих на тронах перед входом во дворец, все отправились на катере на другой берег Нила — в долину Смерти Королей, туда, где хоронили знатных египтян, предварительно превратив их в мумии. В огромной вертикальной скале с самого низа и доверху виднелись ячейки, в которых находились саркофаги с мумиями. Но доступными для туристов были только три или четыре ячейки внизу. Там стояли открытые саркофаги с мумиями мужчины и женщины. В одной ячейке была мумия ребенка — мальчика, наверное, лет двенадцати, пергаментная кожа плотно обтягивала его череп, руки и ноги. Эти древние мертвецы меня совсем не интересовали.

Я не пошел с группой и остался в одном из дворов, где совершались обряды перед захоронением. Здесь уселся на каменную скамью, которой, наверное, было тысячи три лет, не меньше. Легкий ветерок продувал дворик, и я наслаждался отдыхом. Кое-где бродили туристы. Одна из туристок села рядом со мной на скамью и сказала, вроде бы не обращаясь ко мне и в то же время понуждая меня отвечать:

— Здесь, наверное, хорошее спасение от жары.

— Да, я не могу переносить жару, — ответил я, чтобы что-то сказать, но профессионализм заставил добавить: — Я пристал к одной группе, они из России, так им и жара нипочем.

Я бросил случайный взгляд на ноги своей соседки. На ней были светлые летние туфли с тремя полосками — голубой, красной и зеленой: Где-то я уже видел такие красивые туфли. Где? Где? Где? Мне пришлось, несмотря на жару, потревожить свою память. Я взглянул на женщину. Лицо в профиль ничего мне не говорило, как и искусственно седые подвитые волосы и короткая стрижка. Вот только запах духов где-то когда-то уже встречался. Но где?

— Я из Западной Германии. Мы втроем здесь, но мои спутники ушли вперед, а я отстала, — сказала она, обязывая меня своим признанием сказать, откуда я. Это не входило в мои планы, и я свернул на другую тропу.

— Наверное, в январе здесь нет такой жары. Тогда хорошо осматривать все эти древние памятники. Вы давно в Египте? — спросил я.

— Нет, всего две недели, — ответила она и взглянула на меня.

А мне не давали покоя ее духи. Я не специалист в парфюмерии. Знаю «Кристиан Диор», «Мажи нуар», «Пуасон», «Пари блюз», «Шанель» со всякими номерами, но этот запах особенных духов в круг моих знаний французской парфюмерии не входил. И все же я имел удовольствие почувствовать их тонкую прелесть. Где же это было? Совсем не помню женщин, которые пользовались бы этими духами. Придется спросить незнакомку.

— Простите, как называются ваши духи? Я просто обожаю этот запах. Но не знаю названия.

— Это американские «Эсте Лаудер». — Она открыла сумочку. Глаза у меня полезли на лоб: я увидел там револьвер. Нет, он был похож на наган, но меньших размеров. Как ни в чем не бывало дама вытащила флакончик и, чтобы сделать мне приятное, сказала: — Дайте вашу ладонь.

У нее самой была узкая ладошка с длинными пальцами, которые обхватили мое запястье, и она брызнула мне на ладонь духами.

— Пусть этот запах еще долго вас преследует. Вы будете помнить, откуда он у вас. Духи от мадам Розали! — засмеялась она и снова широко открыла сумочку, как бы приглашая, чтобы я обязательно заглянул туда, если еще не сделал этого. Я заглянул снова и удивленно сказал:

— Вы носите оружие? Зачем оно вам?

Она вытащила револьвер. Да, это был уменьшенный вариант нагана. В барабане виднелись тускло-бронзовые патроны.

— Так, для личной безопасности. Брат навязал, но я хочу от него избавиться. Обязательно избавиться! Купите его у меня, недорого, за пять фунтов, — улыбнулась она обезоруживающей улыбкой. — Я бы подарила его вам, но, говорят, оружие нельзя дарить, оно обязательно выстрелит и принесет несчастье. Так что купите! — настаивала она.

К нам, а точнее, мимо нас шли двое мужчин в легких брюках и спортивных куртках. Один европейского вида, другой, очевидно, абориген. И вдруг я вспомнил и эти красивые с полосками спортивные туфли, и запах духов, и эту искусственно поседевшую головку женщины, лицо которой я тогда просто не успел рассмотреть. Но прическа была прежней. Да, это была она — женщина из Порт-Саида. Когда я ездил на конспиративную встречу в ресторан, эта женщина сидела за столиком с молодым арабом. Вот он, идет сюда! Один европеец, второй — араб. Именно он тогда и сидел с женщиной в ресторане. Никаких сомнений! Почему они оказались там? Именно тогда, когда я пришел на встречу. Кто им сообщил, что надо быть в ресторане? Знали об этом только три человека: Шеин, Визгун и сам бармен. Шеин и Визгун исключаются. Значит, Саид. Тогда он работает не только на нас. А женщина? Не могла же она так искусно конспирироваться, что я за это длительное время ни разу не встретил ее. Обязательно где-нибудь должна была вынырнуть, в каком-нибудь злачном месте. Вступить со мной в контакт тогда, очевидно, не входило в планы ее хозяев. А сейчас откровенно хочет знакомства. Что же делать? То, что она здесь, — не случайно, и притом вместе с арабом, а теперь еще и европейцем. И то, что она всего две недели в Египте, — голубая брехня.

Она вертела в руках револьвер и, казалось, ожидала от меня ответа. А я подумал, что вот сейчас она всадит мне пулю в бок без свидетелей. На глазах у своих партнеров — наверное, так замышлялось. Именно сейчас особенно удобно, прямо из-под руки мне в левый бок. Потом еще одну пулю для верности в голову, и «финита ля комедия».

Инстинкт снова подтолкнул меня на правильное решение. Я протянул руку и решительно взял у нее револьвер. Это произошло так быстро, что она даже не успела как-то отреагировать. Я переложил его в левую руку, почувствовав ловкую рукоятку, снял предохранитель, крутанул барабан. В нем были патроны для ближнего боя 5,6 мм. Араб и европеец поравнялись с нами, их косые взгляды обжигали меня.

Я выдержал еще паузу, как бы рассматривая оружие, дав им возможность пройти в проем к выходу. Теперь я знал, что делать.

— Хотите, можете выстрелить. Увидите, какое это удобное оружие, — предложила дама. В голосе прозвучала неуверенность.

Значит, замысел кроется в том, чтобы я выстрелил, подержал в руке револьвер, оставив на нем отпечатки пальцев. Их обязательно найдут на барабане, затворе, стволе, предохранителе. Но, мадам, я не позволю вам выстрелить в меня из этого оружия. Тут вы просчитались, стрелять надо было раньше, как раз перед тем, как я буквально выхватил из ваших рук свою смерть.

Я вскинул револьвер на уровень верхней части колонны, прицелился, потом откинул барабан, вытряхнул все патроны в ладонь и спокойно высыпал их в сумочку этой германской мадам. Туда же положил револьвер и взглянул в глаза женщины. В них я прочитал растерянность и какой-то затаенный страх.

— Мадам Розали, здесь нельзя стрелять, к сожалению, — с печалью в голосе сказал я. — От звука выстрела дрогнет воздух и может развалиться эта древняя колонна. А хотелось бы, чтобы еще тысячу лет сюда ходили туристы и смотрели на деяния великих египетских зодчих. Извините, мадам, но я вынужден вас покинуть.

Из проема в стене вышла группа польских туристов. Я неторопливо пошел впереди них, наслаждаясь горячим воздухом, который был мне сейчас приятен; и солнце, стонированное моими очками, тоже было для меня приятным, и эти дурацкие камни стали мне интересны. Я с любопытством оглядывал в скале соты для мертвецов-мумий и радовался, что дышу, мыслю — это была жизнь. Правду говорят, что это и есть самое дорогое. Не слишком ли много приключений за одну неделю? Значит, охота на меня не прекращена, надо быть готовым ко всяким неожиданностям. Первое, что следует сделать, это бросить группу и немедленно уехать в Каир. Мои охотники не ждут от меня такого хода, они будут контролировать группу.

Наших туристов я обнаружил в одном из захоронений, где они рассматривали мумию женщины и удивлялись, какая она маленькая и может ли нормальная женщина так усохнуть. Но гид здесь был профессионал и настолько убедительно рассказывал, кто эта женщина, что ни у кого не осталось сомнений — это не девочка.

Я придержал Юлию, чем вызвал ее недовольство: она же была единственным человеком, владеющим английским языком, и выполняла еще и роль переводчика.

— Я больше с вами не встречаюсь, — тихо сказал я ей. — Обстоятельства требуют моего срочного исчезновения отсюда.

— Хорошо, — согласно кивнула она, и в ее глазах загорелись огоньки любопытства. Для более эффектного прощания я поцеловал ей руку и добавил:

— Ты меня обворожила, — чем сразил ее окончательно, и быстро пошел к выходу.

За пределами долины Смерти Королей я направился в ближайший поселок, где провел остаток дня, наслаждаясь прохладой ресторана. Здесь имелись кондиционер, холодное пиво, обед, ужин. Договорился с официантом, чтобы он нашел для меня такси. Все это время я зорко контролировал подходы к ресторану, но никакого намека на опасность не заметил. Они меня просто потеряли, ожидая моего возвращения с группой наших туристов. Я знал, что ночевка у туристов будет в гостинице и только завтра вечером они поедут обратно в Каир. Я же решил воспользоваться своим билетом сегодня, и недоразумение, которое возникнет в связи с моей «ошибкой» в дате отъезда, надеялся уладить с помощью нескольких фунтов.

Таксист подвез меня к вокзалу с другой стороны перрона, и я при слабом свете фонарей вошел в вагон незамеченным. Пассажиров в первом классе не было, я фактически сидел в вагоне один. Поезд тронулся, проводник шел по проходу и немало удивился, когда я окликнул его и попросил принести мне чаю.

— Мистер, когда вы вошли в вагон? — проявил он чрезмерное любопытство.

— Разве это важно? — спросил я. — Главное, что я не опоздал. Вот мой билет, но он на завтра, а мне надо уехать сегодня. Есть проблемы?

— Что вы, сэр! Никаких! Надо будет уплатить…

Я не дал ему договорить, сунул десять фунтов и попросил никого не сажать в мое купе, сославшись на то, что хочу выспаться. Он понимающе кивнул и удалился.

После чая я прилег на диван, предварительно заблокировав дверь купе, и уснул сном праведника, будучи почти уверенным, что сбросил хвост.

Меня разбудил тихий стук в дверь. Было утро. Я насторожился, подошел к двери и прислушался.

— Мистер, — услышал я голос проводника, — вы будете завтракать?

Я приоткрыл дверь, на всякий случай приготовившись к чьему-либо вторжению, и спросил, есть ли пассажиры в вагоне. Убедившись, что кроме меня так никто и не появился, я попросил принести мне ветчину и кофе. Услужливый проводник быстро выполнил мой заказ. Я снова заблокировал дверь и улегся на диван. Невольно мои мысли сосредоточились на вчерашних событиях. Выходит, меня выследили даже на новой конспиративной квартире. Визгун со своими людьми прокололся, слежку вели очень профессионально и взяли меня от Каира. Страха я не испытывал, очевидно, потому, что перед глазами не было реальной опасности. И в то же время было какое-то подсознательное горделивое чувство, что я значимая личность и есть польза от моей работы. Наши враги уже оценили вред от моей деятельности, иначе не всполошились бы в ЦРУ или Интеллидженс сервис. Я не сомневался — это их работа, и не питал особых иллюзий, что они потеряли меня окончательно и бесповоротно. Найдут и убьют, слегка рисовался я сам перед собой.

В Каире я выскочил из вагона и чуть не бегом бросился на привокзальную площадь. За мной никто не увязался, тут я был уверен. Поэтому прыгнул в такси и приказал гнать как можно быстрее в Замалек. Шофер, молодой парень, ответил: «Слушаюсь, сэр!» — и действительно погнал свой «мерседес». Он ухитрялся пролезать в любую дырку, выскакивал на тротуар и останавливался лишь перед светофором. И едва зеленый свет открывал движение, как он, в буквальном смысле, бросал вперед свою машину, словно пришпоривал горячего скакуна. При такой гонке никто меня выследить не мог.

Приехал я на квартиру к Визгуну, чем очень удивил его. Но у него была старая школа, вопросов не задавал, проводил меня в столовую и представил своей супруге. Его жену звали Тамара, и было у нее большое сходство с актрисой Натальей Фатеевой, о чем я ей сразу же сообщил.

Она улыбнулась на мой комплимент и ответила:

— Я уже это слышала, но Наталья Фатеева — не мой идеал.

Она накормила меня настоящим домашним борщом и голубцами. Потом мы пили кофе, и Тамара нас оставила.

— Началась настоящая охота. Новая наша квартира засвечена, они взяли меня прямо от дома, вели до Асуана, а там, я уверен, меня должны были убрать. — Я рассказал в деталях свою встречу с мадам Розали, упомянул Порт-Саид, чем очень встревожил Визгуна.

— Но он работает. Саид дает такую информацию, что мы диву даемся, как он ее получает.

— А может быть, его снабжает информацией Бардизи? Очень уж много он обо мне знает. Без знаний не организуешь наблюдения. Обратите внимание — нашли новую квартиру, а ее уже кто-то засветил. Кто? Только контрразведчик, который обслуживает советских специалистов, располагает о нас информацией и продает ее нашим врагам.

— Очевидно, ты прав, — согласился шеф. — Доложим Шеину, он примет меры через нашего друга Амера. Главнокомандующий не позволит, чтобы империалистические агенты вертелись у нас под ногами! — закончил с пафосом Визгун. — Тебя мы сейчас надежно упрячем, пока не рассосется все вокруг. Будешь летать на войну — нас просили лично Насер и Амер выступить на защиту йеменской революции, иначе реакционные королевские режимы Саудовской Аравии и Иордании задушат революцию в Йемене. Для первого боевого рейда мы с военным атташе и советником-посланником отбирали экипажи. Тебя включили в экипаж полковника Жарова. Он поведет эскадрилью наших бомбардировщиков. Сейчас я отвезу тебя в гостиницу, где проживают летчики. Там и будешь пока жить. В город нос не высовывай! Замри! Из Асуана ты, видно, ушел чистым. Пусть думают, что ты здесь не появлялся. Если тебя не обнаружит Бардизи — он, сволочь, слоняется «по делам службы» в гостинице, появляется на нашей вилле, где отдыхают специалисты. В общем, пока замри и воюй. Для тебя это будет разрядка.

Жаров мне понравился: высокий, мужественный, как все летчики. Молодой, но уже полковник. Воевал во Вьетнаме, там и звание ему присвоили. Меня он стал звать не по имени или фамилии, а как-то по-одесски: братишка.

— Твоя задача, братишка, будет заключаться в том, чтобы скрыть наше присутствие в воздухе. Самолеты наши, советские, опознавательные знаки египетские, экипажи, как ты сам понимаешь, рязанские, — засмеялся полковник. — Так что летать будут рязанские арабы. Будешь держать связь по-английски — на командном пункте тоже рязанские арабы, но с английским. И что бы ни случилось, забудь, что ты русский, иначе такой будет международный хипиш, что нам с тобой места мало будет в России.

В два часа ночи экипажи были уже на летном поле. Задачу знали только командиры, остальным — не полагалось. Все увидим там, где будет наша цель. Именно туда мы все повезем по двадцать четыре тонны бомб в люках и под крыльями, но до Асуана пока полетим налегке. Потом мы превратимся в раскаленную сковородку. Попадет снаряд — куда ручки, куда ножки, куда кишочки, а «яйца на телеграфный столб», вспомнил я анекдот военных лет. Но это будет после Асуана — там склады бомб и торпед.

Мы дружно, с небольшим интервалом взлетели, девять мощных боевых машин. Я на флагманской, с Жаровым. Сижу между креслами первого и второго пилотов. Штурман колдует в самом носу фюзеляжа — там у него хороший визуальный обзор. Стрелок в куполе висит под потолком со своей спаренной турельной установкой, начиненной длиннющей лентой крупнокалиберных патронов. Здесь предусмотрен радист, но его функции возложены на меня. Еще один стрелок в самом хвосте самолета, там тоже пулеметная установка и большой обзор, как у штурмана спереди. Его задача — не дать какому-нибудь империалистическому ворону клюнуть нас в зад. Это ответственный участок защиты: проглядит стрелок — и всем конец. Внизу скалы Аравийского полуострова. Правда, есть еще Красное море, но там на большее, чем корм акулам, мы ни на что не сгодимся. Так что самое лучшее — только вперед. Ночью пройти английскую военную базу Аден. Там у англичан и боевые корабли, и аэродром с истребителями. В Асуане зарядимся, дозаправимся и снова вперед на помощь йеменской революции: отбомбимся и — налегке обратно. Тут уж пусть нас встречают английские «спитфайеры» и «харрикейны». Горючего хватит до Асуана, только весь боекомплект пулеметов и пушек, наверное, повезем обратно, так я понял из скупого разговора командира и штурмана.

— Ты как там, братишка? — спросил Жаров по внутренней связи. — Спал бы, еще не скоро твоя работа.

Я действительно, как под гипнозом Жарова, уснул под мерный гул двигателей и проснулся, когда самолет уже подлетал к Асуану. Я запросил высоту, направление посадки, скорость ветра, и мы сели. Еще не рассвело. Загрузились, как торговка на базаре, — топливо под горловину, набили люки бомбами, понавесили их под крылья, с ума сойти! Попили кофе из термоса, которым нас снабдили ребята из Каира, и пошли один за другим в воздух.

Все-таки приятно сознавать, что ты здесь нужен и выполняешь ответственное задание. По существу, мы ведь летим на войну: арабы дерутся, а мы на стороне тех, кто склоняется к Советскому Союзу. Это и есть наш интернациональный долг — поддерживать мировую революцию, где бы она ни вспыхнула: во Вьетнаме, на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке и Латинской Америке. Главное — своевременно оказать там помощь прогрессивным силам. Первый этап революции почти везде осуществился: сбросили колонизаторов, а теперь нужно строить социализм во всем мире. Грандиозный замысел вождя революции осуществляется. «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй». И я ощущал свою причастность к этому великому процессу обновления человечества. Вот и сейчас мы, груженные тоннами бомб, летим, чтобы помочь многострадальному йеменскому народу окончательно освободиться от тирании. «Мир, равенство, братство!» — словно идиот-попугай, мысленно жевал я жвачку из идеологических лозунгов. Но меня можно было оправдать, потому что я варился в этом идеологическом котле и верил, что лечу творить правое дело. Я был убежденный борец! И если я погибну… А что, собственно, произойдет в мире, если я погибну? По большому счету, я всего лишь песчинка, которую не видно невооруженным глазом. Обо мне забудут тут же, если вообще помнили, кроме Шеина и Визгуна. Да и они не будут убиваться и лить слезы. Я для них просто сотрудник ГРУ, которому фатально не повезло. Другое дело — мать с отцом. Сообщат им, что погиб при исполнении патриотического долга. Да что, мне приятно будет умирать, если буду знать, что после моей смерти многие будут об этом знать? Чушь! Лучше уж быть живым и пусть меньше знают, чем известным мертвецом. Интернациональный долг! Патриотический долг! А жизнь всего-то одна, и в ней много прекрасного. Ну, понесло! Выходит, я идейный слабак и большой эгоист. Пусть другие выполняют этот долг, а я хочу жить. Вон Жаров, наверное, об этом совсем не думает. Он занят лишь тем, что ему предстоит скоро совершить. Начался рассвет, и мы вот-вот появимся где-то над целью и устроим настоящую мясорубку.

На ком бы мне жениться, сунулись мои мысли в другую сторону. На примете ни одной приличной девочки. Одна Галка маячит, как красный плащ, но я уже твердо знаю, что не она героиня моего романа. Здесь, в советской колонии, одни жены военных специалистов, либо старые, либо страшные. Молодые лейтенанты оканчивали училища и подхватывали всякую шваль, которая вертелась возле их училища, а потом «стерпится — слюбится». Годы, дети, гарнизоны, в характеристике: «примерный семьянин» — вот и путь за рубеж. Нет, тут даже не на кого глаз положить. Только жена Визгуна интересная женщина, а он дубешник дубешником, его лицо будто вырубили топором — угловатое, без отделки. Вот бы ее факнуть, эту «Наталью Фатееву», и наставить ему рога. Узнал — убил бы, наверное. Характер у него явно не француза, такой не позволит трогать то, что ему принадлежит. Может, посмотреть Надю, подругу Зины?

Лезет всякая ерунда в голову. Хорошо бы отвоеваться и уехать в Союз, два месяца отдыха. Моей фантазии не хватило, что я буду делать в отпуске, — только рыбалка на Дону, на Хопре, купанье в Медведице, школьные приятели… Рассказывать ничего нельзя — подписка о неразглашении секретов.

Из-за далекого горизонта выглянуло солнце и полоснуло лучом по серебру фюзеляжей. Я посмотрел через иллюминатор. Одна из машин шла рядом и сверкала, как что-то нереальное, неземное. Здесь уже было солнечное утро, а там, внизу под нами, серые скалы. Только через несколько минут достанут их лучи солнца.

Я глядел вперед через плечо штурмана, но там ничего интересного не было, кроме скал и скальных складок. Наконец солнце косыми лучами осветило все внизу. Мы летели на большой высоте, наверное, тысяч восемь, поэтому я не сразу разглядел поднимающееся к вершинам скал какое-то серое облако. Мы шли прямо поперек этого облака.

— Что это, Виктор Иванович? — спросил я Жарова.

— Присмотрись — поймешь! Это же наша цель: танки, бронетранспортеры, пушки. Видишь, растянулась колонна по долине километров на десять. Саудовско-иорданские войска идут на подавление йеменской революции. Наша задача — остановить этот поход. — Голос у него взволнованно дрожал, и я удивился, что он так напыщенно вещает. Было бы понятно, если бы это произносилось перед летчиками, а то порох тратится по внутренней связи. Наверное, нервничает, подбадривает себя. А я был спокоен, может, потому, что война для меня еще ничего конкретного не значила.

Солнце уже поднялось на такую высоту, что его лучи хорошо высветили долину, и стала видна длинная лента военной техники, окутываемая дорожной пылью. Я смог разглядеть и танки, и бронетранспортеры. Дальше созерцать Жаров мне не дал. Он сделал крен влево-вправо, что означало «делай, как я», и, завалившись на правое крыло, пошел на разворот. Мы зашли со стороны солнца и стали вытягиваться в ленточный строй, нацеливаясь на дно долины. Даже с высоты было заметно, что она узкая, зажата крутыми горными скалами — настоящая ловушка, в которой мы и застукали эту боевую технику и тысячи солдат. Деться им здесь некуда: ни свернуть, ни спрятаться. Никто вас сюда не звал, королевские холуи! Сейчас мы вам покажем!

— С такой высоты плохо бомбить, — заметил Жаров. — Как ты думаешь, братишка, не снизиться ли нам? — неизвестно почему спросил меня командир. Он мог все это сделать, не говоря мне ни слова. — Ты не скажешь своему начальству, что я нарушил приказ «Не снижаться»? Могут же сбить…

— Давайте снизимся, — согласился я. — Тут же совсем не важно, где собьют — все равно костей не соберешь и национальность не определишь.

— Молодец! Ну голова у тебя, не то что у некоторых старших по званию. А я даже не подумал об этом. — В его голосе проскользнула откровенная насмешка. — Так ты не возражаешь, чтобы мы снизились тысяч до двух? В случае чего, если нас собьют, скажу, что ты как представитель командования разрешил снижение. — Он уже явно надо мной издевался. Нервничает полковник, нашел себе отдушину для разрядки за мой счет.

— Ссылайтесь! Я даю «добро». Хотите, отдам ваш приказ в эфир. Пусть англичане узнают. Уцелеем — вы спасены. Не уцелеем — какой с меня спрос, — принял я его издевательский тон и ответил ему насмешкой.

— Сопляк! — беззлобно буркнул он и сосредоточился на том, что ему предстояло делать в ближайшие секунды.

Мы пошли на снижение. Стрелка альтиметра поползла по кругу. Боевая колонна стремительно приближалась. Штурман давал какие-то поправки на непонятном мне языке и вдруг что-то крикнул, то ли «Готов!», то ли «Пошел!». Тяжелая машина содрогнулась, ее подбросило, она сильно облегчилась, освободившись от своего многотонного смертоносного груза. Жаров, напрягаясь, потянул штурвал на себя, второй пилот тянул за свой штурвал, и самолет стал задирать нос все сильнее и сильнее, набирая высоту. Меня прижало к переборке, двигатели визгливо ревели, вытаскивая нас на воздушную гору. Наконец меня перестало давить к переборке, мы перестали лезть вверх и пошли на второй заход. Жаров заложил такой вираж, что я смог увидеть злополучную долину. Столбы дыма и огня окутали ее всю. Мы снова легли на старый курс и вошли в пологое пике. Вдруг машина стала содрогаться. Я понял, что командир открыл огонь из пушек, добивая эту банду агрессоров.

— Богдан, включи фотокинопулемет! — крикнул Жаров по связи. — Сейчас уходим! Несколько секунд!

— Уже работает, — ответил Богдан. — Успею отстрелять всю кассету, нечего везти домой чистую пленку.

Мы снова резко поползли в гору. Мимо прошла трасса красных и белых светящихся пуль — и это был весь ответный огонь снизу, из долины.

— Проснулся! — непристойно выругался Жаров. — Теперь уже твоя стрельба что мертвому припарки.

Мы развернулись и, перестроившись в походный строй, парами, как детишки в детском саду, только не держась за руки, пошли обратно. Вся война длилась пять минут. Я даже не успел прочувствовать, что участвовал в боевых действиях, вместе с экипажем наносил мощный удар по врагам йеменской революции.

Мы потом просмотрели кинопленку, и я ужаснулся. Такое не увидишь даже в кино, где специально создают боевую массовку. Сплошной огонь, дым, разбросанные по долине боевые машины, местами сбитые в бесформенную груду, словно художник-абстракционист нагромоздил все это искореженное железо, следуя своей больной фантазии. Планы были мелкими, и что там творилось с людьми — трудно сказать. А потом динамика движения — это не художественное кино, где можно выхватить из хаоса искусственно искаженное ужасом лицо солдата, офицера, то, что заранее спланировано режиссером и оператором. Здесь, в этом огненном железном скопище, среди рвущихся снарядов и мин, по-настоящему кромсало на кровавые куски солдат и офицеров, хоть и не видно их было на киноленте, снявшей всю жуткую картину вдоль долины, где поработали наши бомбардировщики.

Я сидел возле кресла Жарова, и мне очень хотелось знать, что чувствует в эти минуты профессиональный военный. А собственно, что он должен чувствовать, человек, уже прошедший одну кровавую мясорубку во Вьетнаме. Правильно сказал Богдан, что нам лучше, чем пехотинцам, потому что мы не видим убитых нами людей, хотя точно знаем, что убиваем. А пехотинец — он стреляет и видит, как убивает. Не каждой психике это под силу. Оказывается, трудно принять реалии: в теории все ясно — оказываем военную помощь революции, — а на практике — убиваем и убиваем людей. Если бы знать, кого мы убиваем, тогда все просто. Когда я вижу, что меня хотят убить, я не колеблясь открою огонь — тут защита собственной жизни. А кого убивали мы в долине? Разве мы лишали жизней врагов йеменской революции? Таких же простых феллахов, каких тысячи в Египте, Сирии, Ливане. Какое им дело до йеменской революции? Они пашут землю, сеют рис и хлопок, а подлинные враги йеменской революции сидят во дворцах и на виллах. Их мы не убиваем. Выходит, не туда мы бомбы кидали. Такой бы рейд на Эр-Рияд, и по королевскому дворцу короля Сауда нанести массированный удар. Интересно, что об этом думает Жаров, подмывало меня спросить полковника, и я чуть было не задал ему вопрос, но вовремя спохватился: мой вопрос прозвучал бы в наушниках у всех членов экипажа. Заткнись, философ!

Из этих невеселых размышлений меня вывел встревоженный голос стрелка из хвостового гнезда. Васек Рубинский выкрикнул:

— Командир, «спитфайер» заходит в хвост! Идет со стороны солнца!

— Ничего, Васек, он ведь тоже на работе. Не паникуй! Пусть покочевряжится, — спокойно ответил Жаров.

Еще через пять-шесть секунд.

— Уже пристроился, — сообщил Рубинский. — Пальнет — и наших нету! — В его голосе чувствовалась усиливающаяся тревога.

— А ты думал, мы к теще на блины летали? — взорвался Жаров. — Никакой паники! И смотри не нажми на гашетку! Пока мы не стреляем, у нас есть шанс долететь. Толя, всем в открытый эфир: «На провокации не отвечать! Египет с Англией не воюет!» Передай на командный: нас преследуют два «спитфайера».

— Всем экипажам египетских ВВС! На провокации истребителей Великобритании не отвечать! — Тут же я переключился на волну командного пункта и запросил инструкции.

В ответ было долгое молчание. Уже английские истребители стремительно прошли у нас над головой. Последний сделал настоящую «свечку», обдав наш самолет горячей струей из реактивного сопла. Удар раскаленного воздуха тряхнул машину, мы «провалились», наверное, метров на сто, потом снова стали выравниваться. Жаров проворчал ругательство. Командный пункт отключился: выкручивайтесь сами.

— Командир, опять гады вышли нам в хвост. Как хорошо идут! И близко! Я бы одной очередью мог…

— Если примем бой и собьем хоть один истребитель, они поднимут целый полк в Адене и расстреляют всю нашу эскадрилью. Дискуссия окончена! Ты понял, Васек?

Истребитель прошел рядом с нашей машиной, на какой-то миг даже был виден английский летчик. Он поднял к стеклу фонаря трафарет, на котором четко виднелись перекрещенные серп и молот, а рядом ухмыляющаяся рожа пилота.

— Командир, — сказал я спокойно, — он показал нам серп и молот. Что это означает? — прикинулся дурачком, думая, что Жаров, занятый ведением самолета, не заметил «приветствия» британца.

— Это означает серп и молот, — ответил Жаров. — К сожалению, у нас нет с собой портрета английской королевы.

Потом в воздухе появились еще шесть боевых самолетов. Они заходили на нашу группу с разных сторон, имитировали атаки с хвоста, сверху, проносились прямо перед флагманской машиной. Однажды настолько близко скользнуло брюхо «спитфайера», что я, будто на своем «опеле», надавил ногой на пол, пытаясь притормозить бомбардировщик.

— Послушай, о чем они переговариваются, — поинтересовался Жаров.

Я поискал волну, на которой англичане держали связь, и сразу услышал похвалу в наш адрес: «Эти ребята неплохо держатся! Я бы уже залепил очередь, если бы мне так мотали нервы». — «Русские всегда отличались крепкими нервами. Никогда не знаешь, что у них на уме. Кончаем цирк! Пошли на базу!» И самолеты так же стремительно исчезли, как и появились.

Я перевел Жарову, о чем говорили пилоты, и удивленно добавил:

— Откуда они знают, что мы русские?

— От верблюда! — ответил Жаров. — У них агентуры в Египте хватает. Радуйся, что нас выпустили живыми.

В Каир мы пришли в самую жару, сбросили парашюты и скорее нырнули в столовую, где кондиционер держал нормальную температуру. На каждом столе стояло по графину апельсинового сока. Уж мы пили, пили холодный ароматный напиток и не могли напиться. Едва принялись за еду, как приехал Дед. Он оглядел всех сидящих за столами и приветливо улыбнулся. Наверное, его очень взволновал этот наш первый боевой вылет на войну. Конечно, он уже все знал и, вероятно, доложил в Москву. Генерал посидел за отдельным столиком, выпил сока, дождался, пока мы закончим обед, сделал знак обслуживающему персоналу покинуть столовую и сказал:

— Я посмотрел ваше кино. Вы молодцы! Благодарю за службу! — Он показал рукой, что отвечать не надо, и добавил: — Президент Насер распорядился наградить экипажи денежными подарками. Передаю вам от его имени благодарность. Война не закончена, вы еще будете летать в Йемен и выполнять задания египетского командования. А то, что англичане приняли вас за русских, не расстраивайтесь. Они могут и ошибаться, — улыбнулся Дед, и его лицо, покрытое грубыми морщинами, разгладилось и подобрело.

Через три-четыре дня я купил газету «Дейли ньюс» и там прочитал все о нашем рейде в Йемен. Автор высказал твердую уверенность, что русские экипажи под прикрытием египетских опознавательных знаков на бортах самолетов разгромили первые ударные части объединенных вооруженных сил Саудовской Аравии и Хашимитского королевства Иордании. Но русские, писал английский корреспондент, не учитывают специфику Востока. Здесь война может длиться десятилетиями, она рассыплется на дюжину военных очагов, где одну сторону будут представлять сторонники короля эль-Бадера, а другую — так называемые революционеры. И война эта будет вестись с переменным успехом, все затягивая и затягивая русских в свое горнило. И как бы ни старалась Москва, никакого социализма ей в Йемене не создать, потому что нельзя совместить феодализм и социализм.

Конечно, буржуазный автор судит с буржуазных позиций, поэтому ему чужда ленинская научная мысль о возможности перехода к социализму, минуя капиталистическую стадию развития. Но мы им еще докажем, и в Йемене будет социализм.

Теперь мы уже не летали в Йемен бомбить — там практически некого было громить. Мы просто возили на «АНах» войска в Сану, снаряды, патроны, различное вооружение, а обратно нам обязательно грузили завернутые в брезентовое полотно трупы египетских солдат, отчего в самолете стоял отвратительный сладковатый трупный запах. По пути нас встречали и провожали английские истребители «спитфайеры» или «харрикейны». Они ритуально делали облеты наших самолетов, показывали нам красные звезды, серп и молот, подчеркивая этим, что знают, кто сидит в самолетах. Иногда кричали на нашей волне русские слова. Какой-то гад научил их нецензурным выражениям, и летчики выкрикивали наш русский мат с сильно искаженным акцентом, даже было трудно понять, что они делают с «нашей матерью». Англичане держали нейтралитет — то ли знали, что в самолетах сидят русские, и им не хотелось нас убивать, то ли им приказали не ввязываться в боевые действия. Во всяком случае, мы уже привыкли к таким встречам.

Обороной в Йемене руководил полковник Кузоваткин, молодой, богатырского роста, с мужественным лицом офицер. Когда саудовско-иорданские остатки войск после нашего рейда все же добрались до столицы Саны, он сумел организовать оборону и нанес им мощный удар, по существу завершив начатый нами разгром врагов йеменской революции. За что и схлопотал себе звание генерала.

С Кузоваткиным у нас установились добрые отношения. Он не пыжился передо мной, но как-то спросил меня, в каком я звании, и был несказанно удивлен, узнав, что я майор.

— Ты, наверное, чей-то сынок? — ухмыльнулся генерал.

— Сынки не летают на войну сквозь строй английских истребителей, — ответил я, не обидевшись на предположение Сергея Алексеевича. — Сынки сидят в более цивилизованных странах. Но я тоже не сиротка: имею папу и маму. А звание — результат стечения обстоятельств.

— Да ты не заводись, — улыбнулся генерал. — Ты что-нибудь привез в этот забытый Богом край?

Я знал, о чем спрашивает генерал, но мне было крайне неудобно иметь с ним дело. Мы возили сюда виски, а в обмен получали японскую радиоаппаратуру. Обмен для нас был выгодным: японские транзисторы ценились в Каире очень высоко.

Я открыл чемоданчик. Сергей Алексеевич забрал у меня все пять бутылок виски. Из машины вытащил две запечатанные коробки, на которых я успел прочитать «Хитачи», и отдал мне.

— Будешь привозить и все отдавать мне, и никому ни слова. — Генерал хлопнул меня по плечу и радостно добавил: — Здесь это единственное утешение. Женщин совсем нет, местные с насурьмленными глазами, в чадрах все еще живут в шестнадцатом веке. Наверное, совсем не моются.

В следующий мой прилет мы встретились с Кузоваткиным на две минуты. Его ждал вертолет. Одетый в полевую форму, с автоматом, он торопился, и мне очень захотелось полететь с ним. У него что-то где-то назревало, и мой авантюрный дух не устоял:

— Сергей Алексеевич, возьмите меня. Стрелять я умею.

Он медлил всего пять секунд и, внимательно глянув на меня, кивнул:

— Вы летите в Каир завтра, так что давай!

В вертолете сидело десяток таких же, как Кузоваткин, здоровых ребят, одетых в полевую военную форму без погон. У всех автоматы, десантные ножи, подсумки с гранатами.

— Возьмем с собой майора, — подчеркнул мое звание генерал. — Сидорчук, дай ему автомат. С ножом управляться умеешь, майор?

— Обучен, — ответил я, гордый, что меня вот так просто приняли в какую-то десантную группу, которую возглавляет сам командир советских военных специалистов в Йемене.

Вертолет оторвался от земли и сразу же пошел низко над мелколесьем. Потом заросли кончились, мы прошли вдоль вади — сухого русла реки — несколько километров.

— Посмотри, какое стадо обезьян, — крикнул мне Кузоваткин. Для остальных обезьяны не существовали. — А вот и крепость, — стараясь перекричать рев мотора, добавил он. — Приготовьтесь!

Вертолет, наклонившись носом вперед, пошел вокруг глинобитной крепости. Из-за стен торчали головы людей. Они с очевидной тревогой наблюдали за нами и были готовы сразу открыть огонь. Кузоваткин показал что-то пилоту, и тот повел машину прямо к центру крепости. Мы сели на небольшую площадку, и вся команда мгновенно высадилась, профессионально заняв круговую оборону. Но никто не стрелял и никто нас не встречал — крепость словно вымерла. Так оно и было. То, что я принял за людей, когда мы подлетали к крепости, когда-то было людьми. На глинобитных стенах на кольях стояли человеческие головы. Мы рассыпались в разные стороны, пытаясь найти хотя бы одну живую человеческую душу, но поиски наши были тщетны. На стенах были только головы арабов. Останки сгоревшего вертолета бесформенной грудой лежали на площадке, которую можно было бы назвать центральной площадью.

— В живых остался один человек, — сообщил Кузоваткин. — Он примчался к нам и рассказал, что наши ребята привезли на вертолете оружие — автоматы, патроны в ящиках. На полчаса, пока разгрузят вертолет, раис пригласил экипаж выпить чаю. Неожиданно крепость была атакована королевскими стрелками. Они ворвались туда, никто не успел оказать сопротивления. Весь гарнизон был вырезан, и их головы расставлены на стенах. Вертолет расстреляли, а куда делся экипаж — неясно. Прошло больше восьми часов. — Генерал вытащил карту и, внимательно изучив ее, сказал: — Если их не убили, то везут по этой дороге в Аден.

— Почему в Аден? Там ведь англичане, — возразил я.

— Только туда можно везти русских пилотов, иначе нет смысла — убили бы на месте, и все.

— А в Адене что? — снова полюбопытствовал я.

— Там базар, можно продать в рабство, но лучше продать англичанам за хорошие деньги. За раба дают пятьдесят реалов, а за голову русского англичане дадут все сто. Это же будет сенсация! Мы можем перехватить пленных на границе с Аденом.

Вертолет снова взмыл в воздух и устремился в направлении, которое указал Кузоваткин.

Примерно через час мы обнаружили несколько всадников, но русских среди них не было. Генерал приказал зайти им наперерез и там совершить посадку. В пять-шесть секунд группа высыпала из вертолета и предупредительным выстрелом остановила всадников. Они были обвешаны советскими автоматами. Ясно, именно этот бандитский отряд атаковал крепость.

Кузоваткин поручил мне вести переговоры, и я сразу же безошибочно угадал командира. Надо выяснить, куда увели русских. Я поприветствовал вождя в голубой чалме и советских сандалиях, которые явно принадлежали ранее одному из членов экипажа.

— Товарищ генерал, на вожде наши сандалии.

— Вижу! Попробуй мирно выяснить, где экипаж.

Я подарил вождю наш армейский нож, который мне только что выдали десантники. Мой подарок очень понравился ему, и я тут же получил ответный презент — широкий кривой нож в ножнах, украшенных серебряными реалами австрийской Анны-Марии. Такой нож настоящей дамасской стали ценился среди кочевников очень высоко. Он назывался «джамия».

— Не скажет ли нам великий раис, кому проданы русские летчики?

— Скажи ему, что эту информацию мы оплатим пятью автоматами и патронами к ним, — шепнул мне сзади генерал.

Мое предложение пришлось по вкусу воинственным йеменцам. Они дружно загалдели, но я ничего не понял, и только вождь согласно кивал головой, потом сказал на простом английском языке:

— Ваших людей повезли на джипах англичане, мы их продали им. На вертолете вы догоните их через пятнадцать-двадцать минут.

Пока я соблюдал ритуал прощания с вождем, десантники уже были в вертолете. Через минуту мы летели по пустыне в направлении, которое указал нам вождь. Вскоре хвост серой пыли подтвердил, что мы летим в правильном направлении. Мы зашли спереди, перерезав путь джипам, сели и сразу ощетинились всеми стволами автоматов. Джипы остановились бок о бок. В каждом сидело по английскому офицеру и по два наших пилота. Не дожидаясь, пока генерал даст распоряжение, я побежал к джипам.

— Господа офицеры, — воскликнул я радостно, — мы вам очень признательны, что вы спасли наших пилотов! — И тут мой взгляд упал на наших ребят. Вид их был ужасен: обожженная солнцем кожа на плечах и руках, попарно связанные веревками за шеи.

Во мне вспыхнула ярость, но я подавил эмоции.

Англичане слегка растерялись, но быстро пришли в себя.

— Мы не можем передать вам этих людей. Они не говорят, кто они, поэтому нам еще предстоит выяснить, кто они и откуда, — возразил один из офицеров.

— Если я вам говорю, что они русские, значит, они русские. — Ярость все-таки выплеснулась наружу из-за английского упрямства, и я добавил с явной угрозой в голосе. Мне было непонятно, почему наши пилоты сидят в джипах и еще не выпрыгнули на землю. Игнорируя английских офицеров, я подошел к машинам, чувствуя затылком, как позади нарастает напряжение: десантники были готовы к любым действиям.

— Ребята, вы оглохли от радости? — крикнул я нашим пилотам. — Вы свободны!

— Нас приковали ногами к сиденью, — хрипло, с трудом выдавливая слова, сказал один из них.

Я поднял автомат на уровень груди офицера и прорычал:

— Сволочь ты британская, а не офицер! А ну, быстро сними с них кандалы или вас сейчас же прикончат! — сильно превысил я свои полномочия и оглянулся назад. Кузоваткин стоял за моим плечом и нагло ухмылялся. Такой оборот ему нравился.

Ребят быстро освободили. Один из англичан в чине лейтенанта пытался загладить их гнусное поведение и заявил, что они спасли им жизнь, заплатив по сто английских фунтов за голову.

Меня он принял за командира группы, наверное, из-за того, что я один был в легком спортивном костюме, остальные — в полевой форме десантников без погон.

— Сэр! — растягивая криво губы, презрительно окинул меня лейтенант. — Мы хотели бы получить свои четыреста фунтов обратно. — В нем прорезался буржуйский барышник. Англичанин обнаглел, не чувствуя больше для себя угрозы.

— Мое командование таких поручений не давало. Я получил приказ найти и взять наших людей. Все! — отрезал я.

— Но это же произвол! — воскликнул возмущенно гнусный торгаш, видимо совсем забыв, что он не в своей колонии и перед ним не рабы-туземцы. Это восклицание переполнило чашу моего терпения. Я задохнулся от ярости и, подскочив к этому нахальному гаду, с разворота в триста шестьдесят градусов нанес ему сильный удар ногой в лицо. Он, словно мешок, отлетел метра на три и завалился на спину. Я выхватил из рук второго офицера, который в страхе попятился от меня, наручники и защелкнул один браслет на ноге пытавшегося встать офицера. Конец веревки, которой связывали за шеи наших пилотов, просунул в браслет наручников, захлестнул тугим узлом. Второй конец зацепил за буфер джипа.

Команда и пилоты молча наблюдали за моими действиями. Даже Кузоваткин не сделал попытки остановить меня, очевидно испытывая те же чувства, что и я. Он только сказал неуверенно:

— Толя, не надо! — и тут же грязно выругался в адрес англичан. — Не марай руки об это паршивое дерьмо.

Но я, словно запрограммированный автомат, уже не мог остановиться и, прыгнув в джип, поднимая клубы пыли, рванулся вперед. Что там было с англичанином, меня не интересовало, да и разглядеть что-либо было невозможно из-за густой серой пыли. Я промчался вокруг вертолета и затормозил на том же месте. Когда выпрыгнул из джипа, я увидел смертельный ужас на лице второго офицера, будто он встретил монстра, который только что сожрал свою жертву, отрывая руки, ноги, голову. Меня отделяли от лейтенанта всего несколько шагов. Офицер упал на колени и заплакал. Слезы текли по его молодому, запыленному лицу, оставляя полосы следов на розовых щеках. Вид этого смертельно напуганного моей жестокостью человека, его слезы и унижение неожиданно погасили мою ярость, и я остыл. Тихо, но четко выговаривая слова, чтобы англичанин уяснил, я произнес:

— Упаси вас Бог от чего-нибудь подобного!

Мы быстро сели в вертолет и взмыли в воздух. А вдали было заметно скопление белых многоэтажных домов. Там был Аден: мы прорвались через границу и не заметили этого. И где она, эта граница, в пустыне и скалах?

— Мальчик, ты сегодня перестарался, — довольно жестко сказал Кузоваткин, так, чтобы вся команда слышала. — Ты же представляешь самую справедливую и гуманную в мире армию. Что о нас скажут?

— Вы ведь Героя Советского Союза получили не за вежливые поклоны фашистам! — В меня вселился бес, я не хотел отступать.

— Там была война.

— Здесь тоже война! Наших людей взяли в плен и издевались над ними! Вы спросите их, как с ними обращались англичане.

— Товарищ майор! Прекратите пререкания со старшим по званию! — рыкнул генерал. — Не то я вас арестую! — пресек он нашу дискуссию на глазах у всей команды, что, видимо, и вызвало его замечание мне.

Я замолчал и окинул взглядом угрюмо смотревшую на меня команду. Неожиданно один из них заговорщицки подмигнул мне: ребята одобряли мое поведение.

— Так что с вами было? — спросил Кузоваткин.

— Защитников постреляли, головы расставили по стенам, — ответил командир сожженного вертолета. — Оружие собрали, вертолет сожгли. А нас, как скот, всех четверых веревкой за шею, и верблюд повел. Предварительно поснимали с нас обувь — оказывается, здесь это очень ценный товар, дороже жизни. Потом стащили рубашки, и все это молча, размахивая перед носом кривыми ножами. Когда видишь их свирепые рожи — сам отдашь рубашку и обувь.

— То, что мы пережили за этот день, хватит вспоминать на всю оставшуюся жизнь, — угрюмо добавил переводчик, немолодой, лысоватый мужчина.

На том мини-пресс-конференция закончилась. Я был рад, что непосредственно участвовал в этой операции и, по существу, был ведущим лицом. После того, что произошло в пустыне, я не пыжился самодовольно, не любовался собой и своей дипломатией. По существу вся дипломатия сводилась к одному: у эльбадеровцев была сила, они убивали и захватывали пленных. У нас тоже была сила — мы вырвали своих товарищей из рук наших классовых врагов.

— Толя, — окликнул меня Сергей Алексеевич, — я бы хотел вместе работать. Мне нравится твоя хватка. С Пожарским договорюсь, останешься здесь. Платить тебе буду по-особому.

— Нет, Сергей Алексеевич! Рад служить, но вы слишком властный человек, а у меня страсть к свободе. — Я сделал паузу. — Есть еще один хозяин надо мной, — понизил я голос до шепота.

— Догадался. Не обижайся на меня. Я бы тоже так расправился. Ну, пожелаю тебе счастливой дороги. Как прилетишь снова — увидимся. Привези пару бутылок спирта.

* * *

Рано утром мы поднялись в воздух и потащили в Каир полсотни трупов и человек тридцать солдат. Трупы грузили, когда они начали уже разлагаться и смердили, хотя и заворачивали их в брезент. Солдаты расселись прямо на полу большого грузового отсека. Включили вентиляцию, и только так еще можно было выдержать этот тошнотворный сладковатый запах покойницкой, который проникал в кабину пилотов даже при уплотненных дверях.

Самолет шел на высоте каких-то двух тысяч метров. До Асуана оставалось еще с полчаса лета. Откуда-то нас обстреляли — вероятно, с одной из скал. Два мотора сразу захлебнулись, а два продолжали надрывно тащить нас вперед. В дополнение к этой неприятности командир обнаружил, что у нас началась утечка горючего. От этого сообщения оптимизма у меня поубавилось. Очевидно, пуля пробила бензопровод, и мы могли полыхнуть каждую минуту. Достаточно искры — и самолет превратится в факел.

Машину вел молодой, но опытный пилот, подполковник Тараскин. Солдаты уже знали, что мы тянем на двух двигателях. В салоне начала нагнетаться паника: безумные крики проникали даже через герметически закрытые двери в пилотскую кабину.

Перегрузка машины может нам дорого стоить. Это понимал даже я, человек далекий от авиации и ее сюрпризов. Мы постепенно теряли высоту. Самолет полого скользил, приближая нас к неизбежному концу — удару о скалы и взрыву. Перспектива оказалась незавидной. Солдаты стучали в дверь пилотской кабины и кричали все разом, но понять их было невозможно.

— Нам бы дотянуть до Нила, — довольно спокойно сказал Тараскин, словно речь шла о чем-то обычном, повседневном. — Высота еще позволяет: четверо могут прыгнуть через штурманское окно и верхний фонарь. На принятие решения десять секунд. Это приказ!

Я не шелохнулся, хотя от сообщения командира повеяло холодком. Значит, он определил, что прыгнут все, кроме него самого, если парашют он отдаст мне. Нет, я первым не прыгну. Да и куда прыгать? На скалы, в пустыню, за десятки километров от Асуана? Что лучше: грохнуться на скалы — и мгновенная смерть — или прыгнуть, а потом медленно умирать в безжизненном районе? Нет, я не прыгну! Да и не буду я первым.

— Что внизу? — спросил я бесцветным голосом.

— Скалы до горизонта, — в тон мне бесцветно ответил командир. — Возьми мой парашют. Надевать умеешь?

— Надевать умею, только прыгать не буду: внизу плохая площадка для приземления, — ответил я на удивление спокойно, пытаясь придать этой трагической ситуации юмористический оттенок.

— Хватит! — заорал Тараскин. — Все за борт! Осталась одна минута! — Он надрывался, чтобы перекричать двигатели.

За дверью дико орали солдаты. Очевидно, они думали, что мы уже покинули самолет и бросили их погибать в скалах. Они начали стрелять. Пули взвизгивали в кабине, пробивая плексиглас фонаря, приборы.

— Есть какой-нибудь выход? — спросил я с надеждой, дергая головой и уклоняясь от свистящих пуль.

— Мы перегружены и больше десяти минут не протянем. Трупы!

Дальше я все понял без разъяснений: полсотни трупов за борт — и мы, возможно, дотянем до Нила. Но дадут ли нам солдаты освободить самолет от мертвого груза? Они фанатично религиозны. Сейчас рискну…

Я схватил два парашюта, повернул защелку и распахнул дверь. Здесь толпились солдаты. Лица перекошены от страха, в глазах ужас. Автоматы уставились черными глазами стволов мне в грудь и лицо. Я чувствовал себя как во время схватки с бандитами на набережной в Гизе: собранным, готовым к броску. Парашюты полетели к ногам солдат.

— Назад! — заорал я, перекрывая визгливый надрыв двигателя. — Кто говорит по-английски?

Сейчас же вперед выдвинулся сержант и, не замечая, что ткнул мне в грудь стволом автомата, закивал головой, очевидно потеряв от страха дар речи.

— Самолет подбили, два двигателя вышли из строя. Через двадцать минут кончится горючее. Самолет перегружен. Чтобы долететь, надо выбросить трупы. Иначе всем смерть! — жестко и бескомпромиссно отчеканил я.

Сержант торопливо перевел все, что я сказал. И тут началось! Они дружно взвыли. Была ли это ярость по поводу моего кощунственного предложения надругаться над мертвыми или вой отчаяния и страха за собственную жизнь? Бушевали человек шесть-семь, остальные стояли на коленях и, уткнувшись носом в пол, молились. А эти злобно, с ненавистью, орали, забыв об Аллахе и молитве. Сержант тоже подпал под общий психоз и снова ткнул меня стволом автомата в грудь. Впившись в мое лицо озверевшими глазами, прорычал сквозь зубы:

— Трупы выбросим — спасемся?

— Спасемся! — ответил я уверенно, хотя мне было все равно, что обещать. Дотянем — я сдержал слово, не дотянем — тут не о чем говорить: внизу все будем равны. — Кто хочет, может прыгнуть. Отдаем вам все парашюты.

Это заявление смягчило обстановку и восстановило к нам доверие. Сержант вступил в переговоры со всеми, если можно было назвать переговорами яростный крик. В заключение он дал очередь из автомата в потолок, что сразу утихомирило всех — и фанатиков, и тех, кто хотел ценой трупов спасти собственную жизнь. Они вдруг все повернулись ко мне, в их глазах мелькнула надежда. Злобы и ярости уже не было.

— Что надо делать? — деловито спросил сержант.

— Тащите в хвост трупы! — приказал я, даже не посоветовавшись с командиром. Просто логика подсказывала мне, что трупы надо сложить на грузовой площадке, а потом командир откроет нижний люк и весь этот удушающе рвотный груз полетит за борт. Только я рассуждал дилетантски. Едва солдаты свалили в хвосте десятка полтора трупов, как в салон высунулся второй пилот и заорал:

— Дифферент! Нас валит на хвост!

— Сбрасывайте! — завопил я в ответ.

Через несколько секунд пол в хвосте дрогнул и пополз вниз. Гора трупов полетела за борт. Люк закрылся, и солдаты снова натаскали брезентовых тюков. Опять открыли люк, и этим освободили наш подраненный самолет. Времени на манипуляции с тасканием трупов и их сбрасыванием не было, и я приказал сержанту, чтобы трупы сбрасывали прямо в открытый люк. В несколько минут салон опустел, но одуряющий трупный запах остался. Это уже было не важно. Я бросился в кабину пилота, захлопнул за собой дверь и обессиленно свалился на свое место. Это было безумное напряжение. Пока я был в действии, оно не чувствовалось, а сейчас я просто опустошился. Тараскин положил мне на голову руку и ободряюще потрепал. Я надел наушники и услышал его спокойный голос:

— Все о’кей. Наверное, дотянем до Нила.

Высоту мы значительно потеряли, и внизу были видны скальные складки, которые стремительно проносились, показывая, с какой скоростью мы можем в них врубиться. И вдруг открылась песчаная равнина, а впереди еле видная узкая голубая лента реки.

— Теперь все! — облегченно произнес командир. — Не дотянем до воды — сядем на песок. Горючего уже нет, не знаю, за счет чего еще работают двигатели.

И словно сатана подслушал командира. Один двигатель сразу заглох, самолет пошел еще с большим углом скольжения, что давало возможность Тараскину удерживать машину от падения. Нил стремительно приближался. Мы под углом, словно нацеливаясь нырнуть в его воды, быстро неслись вперед.

— Я открываю задний борт! — загремело в моих ушах. — Толя, скажи солдатам, чтобы сразу, как коснусь воды, вываливались за борт, иначе могут захлебнуться.

Я вскочил и нырнул в дверь. Солдаты с тревогой поглядели на меня. Они не понимали, почему открывается трап люка. Возможно, у них появилась мысль, что их тоже будут сбрасывать за борт, чтобы самолет не упал.

— Садиться будем на воду. Как только коснемся ее поверхности, все сразу за борт! — прокричал я сержанту, хотя уже можно было и не кричать: один двигатель и так не заглушал голоса. И сразу в эту секунду он заглох. Наступила давящая тишина. Было слышно, как один из солдат тихо молился, часто поминая Аллаха.

— Все бросить: мешки, автоматы! — надрываясь, словно еще работали двигатели, орал я солдатам, которые топтались у трапа со своим полным снаряжением, не желая расставаться с личным скарбом.

Самолет чиркнул опущенным трапом о воду, подняв мириады брызг, которые залетели даже в салон. Я понял, что настала секунда, которую нельзя пропустить, иначе солдаты не смогут выбраться из салона наружу.

— Прыгай! — исступленно завопил я.

Но солдаты не двинулись. Подсознательный страх удерживал их в салоне. Здесь они чувствовали большую безопасность и прыгать в неизвестность не хотели. Позднее я понял причину: они почти все не умели плавать. Даже сержант колебался, стоя неуверенно возле люка.

— Черт вас всех возьми! — Я буквально взорвался.

Счет жизни шел на секунды, а они колебались. Трап снова чиркнул по воде, и машина вот-вот должна была рухнуть в Нил. Тогда я шагнул к люку и мгновенно скатился вниз. Под воду я не ушел, а, наоборот, стукнулся о ее поверхность, слегка подскочил и сразу обнаружил, что самолета надо мной нет. Он ушел вперед метров на пятьдесят. Вода была теплая, течение быстрое. Тараскин посадил машину почти у самого берега — видно, он учитывал, что солдаты не умеют плавать. И, о чудо! Они дружно, прямо клубком, вывалились из самолета без оружия и без своих мешков. Кое-как помогая друг другу, все выбрались на мелководье. Самолет еще пробежал по воде метров сто и затонул по самый фонарь кабины. Меня охватило радостное ликование, когда я увидел, как один за другим из самолета выбрались прямо из-под воды второй пилот, бортинженер, штурман. Последним вынырнул Тараскин. Через несколько минут все вылезли на берег. Солдаты упали ниц и стали громко благодарить Аллаха за чудесное спасение. Мне было благодарить некого, разве что Тараскина за его мастерскую посадку на воду. Но я, поддаваясь общему религиозному чувству арабов, сам не зная почему и как, произнес свою первую молитвенную фразу: «Господи! Благодарю тебя за спасение моей жизни. Никогда не забуду твоей благодати, которую ты ниспослал на меня. Господи! Прости мое заблуждение, что я столько лет не верил в тебя!»

Откуда только взялись у меня эти слова? Я же более четверти века не верил в Бога. Я верил в Коммунистическую партию, в коммунизм, в светлое будущее человечества. Но чтобы в Бога… А тут я поверил в него, может быть, потому, что видел, как искренне верили в Аллаха арабы, как исступленно они благодарили его, что даровал им жизнь. Нет, они не благодарили Тараскина. Что для них Тараскин? Он делал то, что ему повелел Аллах. И я принимал решения, и притом правильные решения. Выходит, мне подсказывал их Господь Бог, а вовсе не я сам, потому что у меня не было никакого опыта, я никогда не разбивался, никогда не тонул, не распоряжался чужими жизнями, а фактически все сделал правильно, вплоть до того, что сам выпрыгнул первым из самолета в воду. Может быть, поэтому я не испытывал страха, когда командир предложил мне прыгать с парашютом и спасать свою жизнь. А я был почему-то уверен, что мы спасемся. Значит, уже тогда я подсознательно верил в Бога и надеялся на его защиту в минуты смертельной опасности. И почему мне вдруг стало легко и спокойно, после того как я в своей молитве поблагодарил Бога за спасение? Теперь я уверовал в него и буду верен ему всю свою жизнь. Конечно, показывать публично свою веру в Бога в наших условиях опасно. Но я не фарисей, верить можно, и не обязательно это афишировать. Я чуть-чуть приподнял руку и неумело, впервые в жизни, стараясь сделать это незаметно, перекрестился, прошептав страстно и убежденно: «Благодарю тебя, Боже, за твою ко мне милость!»

Занятый своими мыслями о Боге, я не заметил, как возле меня остановился Тараскин. Он молча сел рядом и тихо сказал:

— Не знаю, какому Богу помолиться, но мы фактически вынырнули с того света. Так и в Бога поверишь.

— В этом нет ничего позорного, — ответил я почти равнодушно, а в душе радуясь, что не мне одному было послано просветление. — Может, именно Богу и было угодно, чтобы мы сидели сейчас на земле живыми и здоровыми, хотя, по всем данным, еще несколько минут назад должны были отойти в мир иной.

Тараскин положил свою широкую ладонь на мою и пожал. Я понял: это был ответ на мои слова.

Один солдат исчез — то ли утонул, то ли не прыгнул, но сержант его недосчитался. Я снял с себя мокрую одежду, разложил ее на песке, а сам пошел к тому месту, где виднелся из воды кусок фюзеляжа и киль. Без особого труда добрался до киля, набрал побольше воздуха и нырнул. Наверное, я продержался под водой более двух минут, но успел осмотреть салон самолета — там солдата не было. Вынырнув на поверхность, отдышался и поплыл к берегу, показав руками сержанту, что в самолете никого нет. Очевидно, он утонул сразу, как только оказался в воде. А солдаты все еще молились, уперев в песок лбы: жизнь — это очень ценная штука, и за ее спасение надо хорошо отблагодарить Аллаха. Теперь я это прекрасно понимал.

Вертолет из Асуана пришел примерно через час. Он искал нас с той минуты, как радиосообщение поступило на командный пункт, что мы тянем где-то на двух двигателях, на быстро сокращающемся запасе горючего. Возможно, изменим маршрут и пойдем к Нилу самым ближним путем. Но я не был уверен, что наше радио было принято на командном пункте. Мне хорошо помнилось, как там отреагировали на наше сообщение, что нас атакует английский «харрикейн». До сегодняшнего дня ответа так и не было. Дежурный офицер утверждал, что и сообщения от нас не поступало.

Сначала вертолет забрал солдат, потом вернулся за нами. Одежда наша уже высохла. Тараскин сплавал к самолету и забрал оттуда полетные документы. Я глядел на членов экипажа и не мог понять: они были сравнительно спокойны — то ли это обычная ситуация, к которой они себя постоянно готовят с того момента, как стали летчиками, то ли сознание, что это их работа, в которой могут быть и такие казусы. Нет, они не рисовались передо мной, они были естественны. Очевидно, летчики — это особая порода людей. Такими они были во время войны, когда уходили на задание и никто из них не знал, что это может быть их последний полет, последний день жизни. И были они бесстрашны и смелы, и жить им тоже хотелось.

* * *

Уже две недели мы не летали в Йемен. Нашему экипажу просто дали возможность отдохнуть. Я стал потихоньку выбираться в город. Визгун мне не запрещал, он даже как-то сказал, что моя профилактика почти окончилась. Порадовал он меня новостью, что контрразведчика Бардизи убрали и он теперь не обслуживает советских специалистов. Но я все же как-то увидел его в городе. Он вышел из такси и очень уж внимательно — а может, мне это показалось — посмотрел на меня. Позднее у меня часто появлялось сверхъестественное ощущение, что он где-то здесь, за спиной, и не спускает с меня глаз. Наверное, моя психика дала трещину и пора убираться домой.

Шеин был в отпуске, а говорить с Визгуном об этом просто бесполезно. Решения он не примет, а выпендриваться будет.

Я ходил в город довольно часто — и днем, и вечером. Пристрастился к американским фильмам, особенно с охотой смотрел ковбойские ленты: герои-одиночки, отстаивающие справедливость, были мне близки, казалось, они походили на меня. Я был одиночка в своем разведывательном ремесле — варился в собственном соку, принимал решения, исполнял эти решения. В начале моей деятельности поиски тех, кого мы могли бы в будущем завербовать, представлялись мне романтическими, интересными. И я гордился собой, что такой умный, ловкий и хитрый, как змей, заползающий в души своих жертв. Они даже не подозревали, что с той минуты, как встретились со мной, уже стали объектом пристального внимания советской военной разведки. Если даже пять процентов из той массы иностранцев, наводку на которых я дал, позднее были завербованы, я относил это на счет своей успешной работы. Однако удовлетворение от этого я почему-то перестал получать. Я вдруг понял, что купаюсь в грязи в чисто человеческом плане и превратился просто в ничтожество. Хоть бы ненавидел этих людей, тогда понятно — «потрошу» их, выливая на них свою месть. Но все дело в том, что большинство, кого я пропускал через свою «мясорубку», были мне просто симпатичны. Например, один ирландец Питер О’Банти. За три дня мы с ним очень сдружились. С моей стороны это не было притворством. «Ирландия, Ирландия, далекая страна, Ирландия, Ирландия, чужая сторона», — вспомнились мне какие-то строки стихотворения.

Он мне нравился, чем-то напоминал меня самого. Любил стрелять, прекрасно ходил на лыжах, отлично плавал и не скрывал своей страсти к хорошеньким женщинам. Неподалеку от Дублина у него был собственный дом, молодая жена и двое симпатичных на фотографии мальчуганов. Он работал в фирме, которая специализировалась то ли по сборке, то ли по производству базук, и уже одно это делало его интересным для нашей разведки. Пару раз он вскользь упомянул, что денег ему едва хватает на жизнь. Мой мозг, постоянно настроенный на нужную информацию, автоматически отметил эту важную для вербовки деталь. Он очень много рассказывал об Ирландии и, на мое счастье, не проявлял интереса к Финляндии — тут я мог основательно «поплыть». Но два вопроса, которые меня очень интересовали, он почему-то все время обходил в наших беседах. Я хотел знать, что он делает в Египте и кем работает в своей фирме. Если не хватает денег, значит, фирма мало ему платит и его пост в ней невелик. Но тогда зачем он появился на берегах Нила? Рядовой, малозначимый сотрудник фирмы не поедет за свой счет в такую командировку. И я нарушил инструкции Мыловара. Я напрямую спросил его как бы между прочим. Он слегка смешался, возбудив во мне сильное подозрение в его неискренности по поводу всех его баек о семье и домике. Но он неожиданно «раскололся», чего я от него не ожидал.

— Меня послали в Египет, потому что я владею арабским, — доверительно сказал он мне. — Наша фирма намерена договориться с египтянами и поставить им наши базуки для палестинцев.

Бизнес! Для меня это было что-то новое. Выходит, объявилась конкурирующая фирма, которая хотела бы вытеснить нас с арабского региона. Так, по крайней мере, я истолковал эту информацию, хотя все могло быть значительно сложнее и скрыто под хитростями дипломатического покрывала. Почему бы нам, например, не позволить ирландцам подкинуть сюда базуки для передачи их палестинцам? Они же используют их против Израиля. Выходит, это отличный дипломатический ход. Не может быть, чтобы арабы скрыли от советской стороны свои шашни с ирландцем. Мы все это, наверное, уже разнюхали. Нам невыгодно с точки зрения мирового престижа снабжать палестинцев таким вооружением даже через Египет или Сирию. Надо быть идиотом, чтобы не понимать, что завтра арафатовские боевики из базуки разнесут какой-нибудь израильский автобус с мирными гражданами. А мы, как Пилат, умоем руки. Все это, конечно, мои умозаключения, а большая политика, как айсберг — самая значимая ее часть под водой.

И как ни был мне симпатичен Питер, я все же сдал его Визгуну. Такая уж у меня служба: когда симпатии и служба вступают в противоречия, во мне побеждают долг и впитавшийся в меня с молоком матери патриотизм. Мы все время твердим, что патриотизм — это качество, которое присуще только нам, людям социалистического мира, потому что нам есть что защищать — свои завоевания революции. А буржуям? «Сделано в США». Так это не патриотизм. Американский образ жизни? Распространить его на весь мир? Тут все и так ясно: внедрить буржуазную идеологию, поколебать наши коммунистические убеждения, превратить нас в голых индивидуалистов — каждый сам за себя. Я вспомнил свою встречу с американским священником. Он был в цивильной одежде, и я на него клюнул. Батюшка позволил себе виски с содовой за мой счет. Вот их психология: за чужой счет и священник пьет. Так он такой елей лил, расхваливая Америку, что я подумал: не политический ли он комиссар из Белого дома? И все твердил: «Свобода! Свобода!»

Уж большей свободы, чем у нас в стране, — ищи, днем с огнем не сыщешь. Правильно поется в песне: «Человек проходит как хозяин необъятной Родины своей».

Он меня тогда убеждал, что в России больше тюрем, чем домов отдыха. У нас каждый город начинался со строительства тюрьмы. Что у нас в России на каждую тысячу жителей приходится одна тюрьма.

Задурили голову этому святому отцу. Но мое положение не позволяло встать на защиту своей прекрасной и свободной Родины. В одной Москве, где миллионов семь-восемь жителей, всего три тюрьмы: «Матросская тишина», Бутырская и тюрьма КГБ Лефортовская. Таким аргументом я запросто сразил бы этого попа. «В Советском Союзе не поедешь свободно, куда захочешь, а поглядеть бы на эту Россию», — продолжал он бубнить, как в церкви.

Ишь чего захотел: поехать по стране! Да в нашу страну приезжают с Запада девяносто процентов шпионов. Только пусти их ездить по стране — никаких самых секретных секретов не останется. Будто у них в Америке советский человек может поехать куда угодно! Дальше Нью-Йорка или Вашингтона не высунешься! Конечно, мы тоже своих надежных людей посылаем в Штаты. Мы тоже не прочь заглянуть в их секреты, чтобы всегда быть готовыми к их каверзам. А знать их военные замыслы — сам Бог велел. Наша боевая мощь наводит ужас на весь международный империализм, иначе нам не выжить — сотрут в порошок, разнесут социализм.

Мне вспомнились дни, когда наш пароход «Полтава» вез на Кубу ядерные ракеты, прямо под бок главному империалисту. Ох и паника поднялась во всем мире! Буржуи обезумели от страха! Вот это, я понимаю, был мощный взмах социалистическим кулаком! Три дня радио захлебывалось от безумных сообщений. Собака лает, а «Полтава» идет и идет себе вперед. Американцы выбросили свои корабельные заслоны. Навстречу нашему сухогрузу, у которого трюмы были набиты ядерными ракетами, помчались эсминцы, рейдеры; авианосец подтаскивал поближе боевые самолеты.

«Русские не уступят! Русские идут напролом! До начала войны осталось менее десяти часов! Американцы тоже не уступят, и начнется обмен ядерными ударами», — кричало взахлеб западное радио.

И вот тут хлынул поток из Европы: тысячи людей платили бешеные деньги, чтобы улететь на Ближний Восток. Было убеждение, что ядерные удары будут нанесены по России и Америке, а на Ближнем Востоке можно отсидеться. Я видел этих пассажиров с обезумевшими глазами. Это были богачи: в руках чемоданчик, в кармане чековая книжка. Любые деньги за номер в отеле, за транзистор, за телевизор. А дикторы, захлебываясь, кричали: война приближается с каждым часом! Европу сметет ядерный вихрь! Они говорили правду: ядерная война никого не пощадит, спасайтесь кто может.

«До начала войны остается восемь часов!» Восемь часов оставалось до встречи американских боевых кораблей с «Полтавой». Самолеты прибывали в Каир каждые полчаса, беженцы растекались по огромному городу. Говорили только о начале войны, никаких других тем не существовало. Туристическое бюро предлагало экскурсии к пирамидам, к сфинксу, в долину Смерти Королей в Асуан. Никто не слушал эти глупые предложения. Всем хотелось куда-то закопаться, укрыться, выжить.

Удивительное дело, только наши военные специалисты были тогда спокойны, хотя и понимали, что столкновение может вызвать войну между СССР и США. Мы тоже обсуждали радио- и телекомментарии. Мы знали английский язык, и на нас обрушивалась вся эта истерия. Наши полковники жили в относительном неведении. Профсоюзный руководитель, а попросту политкомиссар, собрал нас, переводчиков, и приказал информацию среди советских специалистов и их жен не распространять. Он тогда посоветовал нам: «На вопрос отвечайте, что это все буржуазная пропаганда и клевета на нашу страну. Империализм хочет поставить нас на колени, но с нашей Родиной у них номер не пройдет!»

А радио- и телекомментаторы продолжали надрываться в эфире: «До войны осталось четыре часа! „Полтава“ приближается к месту мировой катастрофы! Русские намерены идти напролом! Три подводные лодки русских с полным комплектом ядерного вооружения на борту всплыли рядом с „Полтавой“. Русский ядерный конвой из подводных лодок закрыл собой борта „Полтавы“. Американские боевые самолеты с авианосца делают облеты сухогруза и подводных лодок. Ядерной войной резко запахло в воздухе! Ракеты, запущенные с подводных лодок, достигнут берегов Америки в считанные секунды. Если США не нанесут упреждающего удара по подводным лодкам, жить американцам осталось четыре часа!»

В таком духе вопил эфир на английском, французском, немецком, испанском языках. Несколько тысяч человек собрались на набережной Нила и молча стояли, слушая страшную информацию. Да, умеют западные пропагандисты и идеологи нагнетать истерию, взвинчивать людям нервы.

«До начала войны осталось два часа! Десятки самолетов висят в воздухе. Они проносятся над самыми мачтами „Полтавы“, имитируют атаку. Но, видно, нервы у русских жгутовые, они идут вперед… Уже видна заградительная зона, выстроенная из боевых кораблей. Если „Полтава“ не отвернет в сторону, она врежется в борт эсминца».

Я сидел перед телевизором на нашей конспиративной квартире, куда меня привез Визгун. Мы глядели все, что снимала армейская хроника. Я переводил Визгуну все комментарии. Он молча слушал и мрачнел.

— Пусть только попробуют! — грозно прорычал я, даже не обращаясь к шефу.

Он пристально поглядел на меня, словно оценивая мою ментальную способность правильно мыслить и рассуждать. Его тяжелый взгляд исподлобья придавил меня к креслу.

— Ну и дурак! — тихо, но выразительно произнес он. — Кто тебя так задурил? Колесовать бы его!

Это было что-то из ряда вон: Визгун не одобрял моего ура-патриотизма. Но почему? Он же всегда стоял горой за наш патриотизм. Если бы я заикнулся против того, что творилось в океане, где медленно, но неотвратимо сближались два полушария ядерного заряда. Да, я не думал о том, что будет. Я только был уверен, что мы все сделаем правильно. Наш Никита Сергеевич не ошибается! Как он им в ООН башмаком по трибуне! Сразу все замолкли. Может быть, так с империалистами и надо? Цыц! — и башмаком. Если подводные лодки поднялись рядом с «Полтавой», это еще не значит, что их тут только две или три. Все в боевой готовности. Наверное, уже дана команда «товсь!». Палец на кнопке!

— Ты когда-нибудь задумывался, что будет, если начнется ядерная война? — неожиданно продолжил Визгун разговор.

— Главное — упредить, — произнес я, как попугай, бездумную фразу. Черт возьми! Я уже был такой набушмаченный лозунгами из газет, что своего не осталось в мозгах. А надо думать! Мыслить! Ведь этому нас учат наши идеологи. Да, но в каком направлении мыслить? Если только «пусть попробуют» — то честь и хвала. А если «что будет, коль начнется ядерная война?» — сгорим все в ядерном огне. Так мыслить нельзя.

— Что будет с нами? — снова спросил Визгун, и я понял только одно: он задал вопрос, который у меня вертелся в голове. — Вся эта тысячная орава, которая примчалась на Ближний Восток, здесь уцелеет? Горячо будет на всем земном шарике. Весь мир сгорит дотла. Одни — в огне, остальные вымрут от радиации.

Я понял, что шеф все это говорил не мне. Он просто рассуждал вслух, и голос у него был тревожный. Ничего для меня нового в его рассуждениях не было: я начитался всего этого в научных западных журналах. Меня удивляло только то, что я увидел Визгуна в другом свете — он боялся, его испугала смерть. Хотя я был уверен, что он не трус. Когда мы ездили в Ливан прикрывать нашего человека, я нисколько не сомневался, что шеф пойдет под пули и не дрогнет. А тут что-то в нем сломалось. Что? Может быть, и я всего недооцениваю? Может быть, я мыслю незрело? Для меня существует лишь «пусть попробуют», закидаем ядерными шапками. И умирать мне было не страшно, потому что эта смерть была не от направленного на меня автомата, ножа, пистолета. Она была абстрактной.

— Ты знаешь, сколько в Африке ежегодно умирает детей от голода? — спросил Визгун и сразу же ответил — видно, и вопрос он задавал не мне: — Четыреста тысяч! А может быть, пятьсот! Тебе известно, сколько погибнет детей в Америке, если мы нанесем ядерный удар по Штатам? Восемьдесят миллионов! А у нас сто миллионов детей ходят в школу и учатся. Но хоть один из них заслужил такую смерть? Почему должны умирать мои внучата? Почему?

Елки-палки! Вот это понесло шефа! У него, наверное, крыша поехала. Может быть, надо на него стукнуть Шеину? При таких мыслях еще неизвестно, куда он шарахнется. Вдруг к американцам? Ну и сукин же сын ты, Головин! Я был о тебе другого мнения. Ты ведь гордился собой, что никогда никого не предал, не донес, а выходит, ты такая же вонючая падла, как и другие. Чего же безумного в словах Визгуна? Он не хочет, чтобы погибли его внуки. Может быть, осуждает наш бараний ход с «Полтавой»? А почему, собственно, надо переть, как сохатый? Ленин учил нас быть хитрыми, уметь идти на компромисс. В 1918 году он же не поддался на провокации Троцкого и подписал Брестский мир. Разве это было нашим унижением? Нет, это было спасением советской власти. Потом мы отыгрались на немцах. Надо уметь, когда нужно, отступать. Ну, столкнемся мы лбами с американцами. Кстати, этого очень хотел Мао — мол, потом на обломках ядерного разлома мы построим всемирный коммунизм. Кому он нужен, такой коммунизм? Мы с американцами уничтожим друг друга, а они построят на земле свой желтый коммунизм. Нет, мы не должны таскать для китайцев каштаны из огня.

— Может, хватит ума у американцев и у наших и они договорятся? — неожиданно выдал я вслух свои умозаключения. И откровенно испугался значения сказанных мною слов. Я с тревогой поглядел на шефа, но он, казалось, не обратил внимания на мои слова. Только черта лысого! Визгун все замечал. Может быть, он своими разговорами специально спровоцировал меня, чтобы накинуть на шею удавку. Вот оно в чем дело! Идиот, купился на такой дешевке! Я вспомнил, как еще год назад он мне сказал: «Смотри, когда-нибудь ошибешься!» Это в связи с чем он мне пригрозил? Ага, это было связано с капитаном первого ранга из Александрии, которого я предупредил по поводу его матери. Вот и дождался, гнида! Теперь потребует письменно изложить мою точку зрения — и в Союз! Ну, я вам изложу! Из партии все равно исключат, из ГРУ попрут! Я вам напишу! Я вам такое напишу!

Что именно хотел написать, я не смог бы объяснить. Может быть, все же мне самому раньше Визгуна настрочить на него телегу — и сразу Шеину. Вот какой я бдительный. А насчет ума я имел в виду только американцев. Мне вспомнился бородатый анекдот тридцать седьмого года. Сидят двое в тюрьме, один другого спрашивает: «Ты за что сидишь?» Тот отвечает: «За лень. Мы с соседом выпивали и политические анекдоты рассказывали. Легли ночью спать, а жена говорит: „Пойди донеси на соседа“. А я ей отвечаю: „Спать хочу, утром донесу“. А сосед не поленился — ночью на меня донес».

Господи! Опять Головин сукиным сыном хочет обернуться. А если он не собирается на меня стучать, а я стукну… Может быть, спросить его: мол, Борис Иванович, вы на меня телегу сегодня или завтра настрочите? Может быть, он не знает анекдот про ленивого? А что, и спрошу. Терять мне нечего, кроме карьеры.

— Борис Иванович, вы когда на меня стукнете советнику-посланнику? — произнес я небрежным тоном, словно мне вообще бояться нечего и все будущие неприятности не про меня.

Он взглянул на меня какими-то озверелыми глазами. Мне показалось, что они налились кровью, как у быка. Щека нервно дернулась, и он — что было для меня полной неожиданностью — как ляпнул мне наотмашь прямо по носу. Благо, мой нос закаленный и не пустил кровавую юшку. Но больно было адски.

Шеф вскочил и, ни слова не говоря, торопливо покинул комнату. Это был финал! Как было понимать зуботычину? Наверное, я его очень уж оскорбил своим предположением.

Тут начали показывать по телевидению встречу «Полтавы» и американского флота. Они стянули десятка два кораблей. «Полтава» стояла, попыхивая дымом из труб, лодки все еще были на поверхности, но вдруг, как по общей команде, ушли под воду. Диктор усталым, бесцветным, но успокоенным тоном сказал: «Президент и Хрущев договорились! Русские отступили. Сейчас „Полтава“ пойдет обратно в Одессу или в Новороссийск. Хрущеву не удалось поставить американцев на колени».

Дальше я не слушал. Переносица сильно заныла. Я не мог продохнуть через нос и, как рыба, хватал воздух ртом. Наверное, шеф сломал мне переносицу. Ну что за гад, мог бы выругаться, накричать, так нет — по роже! Я сам могу так дать, что он не встал бы. Все это я ворчал вслух. Наконец начал соображать и пошел в ванную, где подставил нос под холодную воду. Легче не стало. Тогда я вспомнил, что в холодильнике есть лед, и принялся лечить нос льдом.

Больше на тему о доверии мы с Визгуном не говорили. Он даже не извинился и каждый раз при встрече угрюмо поглядывал на меня, будто искал на моем носу отпечаток его порядочности.

Недели две я болтался без работы. Переводчиком Визгун запретил меня использовать, а шпионскими делами мы не рисковали заниматься, хотя времени с последних событий прошло довольно много.

Откровенно говоря, я с нетерпением ждал возвращения Шеина: я хотел домой, я был сыт заграницей, своей «романтической» деятельностью. Мне хотелось спокойной жизни без притворства и лжи, общаться с нормальными людьми, не видеть буржуев, империалистов, врагов социализма и нашей свободы. Я был оторван от Родины более двух лет и знал о том, что творилось дома, из буржуазной желтой прессы и радио. А от них можно было услышать только о том, что появились литераторы, художники, поэты, которые норовили что-то опубликовать, издать запретное, продать за рубеж.

Я уже настолько привык не верить буржуазной печати, что с определенным скепсисом читал все эти статьи о Советском Союзе. Появление Синявского и Даниэля, Марченко, Плюща и многих других я рассматривал с позиций Ленина, когда тюремщик сказал ему: «Молодой человек, чего вы бунтуете, перед вами стена?» Чего же вы плющи-амальрики бунтуете? Перед вами стена, и она не развалится, если вы в нее ткнете. Но тут я прочитал об академиках Орлове, Сахарове. Статьи давали много информации, и я подумал: этим-то чего не хватает? Революцию творила голытьба, она хотела что-то отнять у богатых, улучшить себе жизнь, но почему выступают академики? Тут мое сознание начало буксовать. Я ведь не верил в душевные порывы, совесть, правозащитность. Какие мои права они хотели защищать? Этих прав у меня была полна Конституция. Выборы — так 99 процентов «за», пожелания трудящихся — так единодушно. Право на труд, на отдых, на бесплатное образование, медицину. Они и академиками стали, потому что пользовались всеми правами, дарованными им социалистической Конституцией. И все-таки что-то было не так. Если они ненормальные, как утверждает наша печать, то поступок генерала Григоренко, который отказался от всех благ, какие имел, и стал выступать против святая святых, подтверждает диагноз. А как с академиком Сахаровым? Судя по его поступкам и выступлениям против власти — тоже ненормальный? Но ненормальный не создал бы водородную бомбу. Вот он парадокс, который остается неразрешимым и зарождает сомнения в правильности нашей политики.

Где-то было несоответствие содержания и формы. Мы отказываемся признать право писателя опубликовать свое произведение, хотя эти произведения никакого вреда нам не наносят. Не стали публиковать «Доктора Живаго» Пастернака, и совершенно напрасно. На мой взгляд, это произведение вряд ли кто читал бы взахлеб. Я его прочитал в зарубежном издании — хотел знать, чего там написано антисоветского. Скучная книга. А Ивинская, которая переправила рукопись за рубеж, попала в лагеря, кажется, на восемь лет. Солженицын со своим «Одним днем Ивана Денисовича» в одночасье стал литературным гением с легкой руки Хрущева, а потом подался в антисоветчики. Как понять психологию этих людей? Мы же не признаем их гениями. Хрущев как-то посмотрел произведения Эрнста Неизвестного и запретил их выставлять, чтобы не развращать народ безыдейными творениями. А Запад утверждает, что он гений. Может быть, это и хорошо, что мы запрещаем безыдейщину. Наш идеологический патер Суслов, очевидно, верно говорил, что от клешей и «дудочек», джаза и западного низкопоклонства один шаг до предательства Родины. А с другой стороны, мы ведь своими руками лепим всяких антисоветчиков. Литератор написал книгу, мы запретили ее издавать — он ее на Запад. Вот уже и готовый антисоветчик. Можно же было опубликовать и так его раздраконить! Мнение рабочих, крестьян написать за них, опубликовать — и кончился наш литератор. А мы его в психи определяем: докажи, что ты не верблюд. Что-то не так в Датском королевстве. Хочу домой, хочу сам разобраться, понять, хочу свободы!

Наверное, безделье развращает сознание. Пока ты вкалываешь, ты меньше размышляешь, голова занята другим. А тут читаешь желтую прессу, и закрадываются сомнения. Визгун поймал меня в один из таких моментов. Я прочитал статью американского корреспондента из Москвы, где он приводит выдержки «остроумных выражений из речи Никиты Сергеевича по различным вопросам». Два из них привлекли мое внимание. Одно американский корреспондент оказался не в силах правильно истолковать. Когда Хрущев был в Каире, он по случаю национального праздника Египта появился на трибуне в сопровождении телохранителей из службы безопасности. Охрана президента спросила Хрущева, кто эти люди. Никита Сергеевич решил блеснуть своей литературной эрудицией и ответил, что объяснит это словами великого советского поэта Маяковского: «Моя милиция меня охраняет!» Кто-то из сопровождающих тихонько поправил Хрущева: «меня бережет». Премьер кивнул головой и поправился: «Верно. Моя милиция меня стережет!» Американский корреспондент очень запутанно пытался объяснить игру слов «охраняет, бережет, стережет».

А над вторым комментарием я от души хохотал. Дело было в ООН, когда Никита Сергеевич сказал с трибуны: «Мы вам покажем кузькину мать!» Для каждого русского ясно, что имел в виду Никита Сергеевич, а американец перевел, может быть, сознательно: «Мы вам покажем место, откуда вышел Кузька!» Получилось вроде сильного английского матерного ругательства: «Я твой отец!», что значит: «Я твою мать факал!»

Я еще не успел погасить улыбку на своем лице, когда вошел Визгун. Он взглянул на журнал, открытый на странице, где были помещены покадровые снимки Никиты Сергеевича, лупящего башмаком по трибуне Организации Объединенных Наций.

— Чему радуешься? — спросил шеф, пристально вглядываясь в мое лицо.

Я перевел ему про кузькину мать. Он скупо улыбнулся и произнес:

— Есть одна работа. Только ты можешь ее выполнить. — Визгун сделал паузу, и я почувствовал его неуверенность. Понимаешь, мы больше не можем тобой рисковать, поэтому дело, которое я хочу тебе предложить, будет последним. Больше ты не будешь светиться нигде.

— Хорошо, — я согласно кивнул. Мне хотелось проделать еще что-нибудь острое, захватывающее. — Излагайте!

Визгун протянул мне фотографию, сделанную скрытой съемкой где-то на улице. Качество получилось неплохое, видно, снимали американской «Минольтой», а не нашим номерным аппаратом. На снимке была изображена женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в тонированных очках, что не давало возможности получше ее рассмотреть.

— Что она может сделать для нас?

— Возможности неограниченные. Секретарь одного из отделов американского посольства. Известен адрес. Каждое утро ее возит на работу вместе с другими сотрудниками микробас. С работы тоже. Редко выходит из дома. Эта домоседка живет одна, мужчин у нее не замечали. Тебе полная свобода действий и свобода легенды. Южноафриканский бур — неплохо, говорит по-английски растянуто и поменьше американизма, — поучал он меня акценту. — Знакомство лежит на тебе — очень трудный процесс. Мы сняли квартиру рядом с домом, в котором она живет. Позиция очень удобная для подготовки.

Пока он говорил, я все еще рассматривал фотографию и довольно легкомысленно отнесся к его информации. Подумаешь, познакомиться с американской старушкой! Управлюсь за пару дней.

Я переоценил свои способности и понял это в первое же утро, когда начал слежку за ее домом. Видел, как к подъезду подкатил микробас и она тут же появилась. Я поглядел на нее в бинокль и отметил, что она недурна собой, хотя возраст уже сказывался. Паузы между прибытием микробаса и ее выходом из подъезда не было. В микробасе сидели еще трое сотрудников американского посольства: две молоденькие девушки, обе в очках и непривлекательные, и мужчина средних лет. Она села на переднее сиденье, и автобус покатил. Я проехал следом почти до самого посольства, чтобы проследить, не будут ли они еще кого подсаживать.

В два часа пополудни я «взял» американку от посольства, когда она вышла из здания и садилась в микробас. Снова тот же путь и та же компания. Ни одной остановки. Первая — у дома, где она жила. Я проехал за микробасом до самого конца, пока усатый араб-шофер не высадил обеих очкастых пассажирок. Они, очевидно, жили в одной квартире. По тому, как они пошли к подъезду, слегка прижимаясь друг к другу, я заподозрил их любовные отношения по части лесбоса. Я вспомнил замечание своего оставшегося безвестным для меня инструктора, что, подбирая в «тяжелые» страны молодых сотрудниц посольства, берут тех, кого мужчины не интересуют. Таким образом создается гарантия изоляции их от мужского соблазна и вероятности вербовки.

Возвращаясь домой, я внимательно просмотрел весь маршрут микробаса, и у меня появился первый контур плана выхода на американку. Еще два дня я мысленно «обживал» свою идею, и когда уже почувствовал, что ее можно воплощать, встретился с Визгуном. Практически мы уже начали осуществление операции, поставив возле дома американки разъездную тележку уличного торговца сигаретами. Я дважды останавливался почти у подъезда и покупал пачку «Филип Моррис». Во второй раз я сместил на две минуты время своей остановки и успел увидеть за стеклом двери подъезда коротко стриженную головку. Когда я отъезжал, она вышла из дома, и сейчас же подкатил микробас.

Еще три дня я проделывал тот же фокус с сигаретами, но теперь каждый раз выходил из машины и сам покупал пачку. Только на третье утро, когда я, купив «Филип Моррис», открыл пачку, взял сигарету и, чиркнув зажигалкой, прикурил, американка вышла из подъезда. Она бросила на меня любопытный взгляд. Могу поклясться, что я заметил в ее глазах интерес голодной дамочки к лакомому сексуальному кусочку. Я взглянул на нее и приветливо поклонился, слегка улыбнувшись. Она улыбнулась в ответ, и я уехал. А микробаса еще не было. Выходит, дамочка заметила интересного молодого мужика и, нарушив то ли установку, то ли принцип, вышла из подъезда раньше на пару минут, чего ни разу не сделала в прошедшие пять дней.

Я пас ее несколько часов в субботу и воскресенье — с девяти утра до двенадцати дня, пока еще не наступила жара, и с пяти до девяти вечера, когда наступало время отдыха: прогулок, ресторанов, ночных клубов, любовных развлечений. Глухо. Она не показывала носа. Что она делала два выходных дня, оставалось тайной. Правда, часов в одиннадцать утра к подъезду подкатила велотележка, и посыльный внес в подъезд корзину продуктов. Может быть, по ее заказу, а может, и нет. Здесь, в подъезде, на семь этажей было семь квартир. Где-то жила и американка. До обеда из подъезда выходили шесть человек: пятеро арабов и один европеец. К часу дня все вернулись домой. После обеда, когда спала жара, дом покинули, кроме молодежи, только две женщины европейского вида. Не было только американки.

Понедельник начался с удачи: когда я подъехал, чтобы купить сигареты, она уже стояла возле подъезда. Я уже как старой знакомой улыбнулся ей и сказал:

— Доброе утро, мадам. Какой ароматный воздух.

Она улыбнулась в ответ и поздоровалась своим мягким приятным голосом. Я пожелал ей хорошего настроения и уехал.

Вторник был повторением понедельника с той лишь разницей, что мы дольше, чем требует вежливость, смотрели друг на друга. Она мне нравилась. Возможно, это патология, но женщины бальзаковского возраста и постарше очень меня привлекали: Августа, Кира, теперь в моих мозгах и еще где-то зашевелилась идея об американке. Визгун, наверное, придет в восторг, если узнает, что мы к этому движемся.

Я решил, что процесс следует ускорить, почва подготовлена, тянуть больше не имеет смысла. Еще предстоит закреплять знакомство и, возможно, на что я тайно надеялся, разделить с ней ложе.

С шефом мы все согласовали, все рассчитали по минутам, и утром операция началась. Я, как обычно, выехал из-за угла своего дома и сразу же увидел ярко-голубой сарафан и голубую ленту на поседевших, но подкрашенных волосах. Она смотрела в мою сторону и, казалось, ждала моего появления. Я остановил машину рядом с ней, поздоровался и сказал:

— Мадам, ваш микробас потерпел аварию в нескольких кварталах отсюда. Я как раз там проезжал. Окажите мне честь, позвольте вас подвезти.

Сначала на ее лице отразилась тревога, очевидно, по поводу аварии, затем неуверенность по поводу принятия моего предложения. Наконец внутренняя борьба окончилась моей победой: она сошла с тротуара, я открыл ей переднюю дверцу. Порядочный, уважающий себя европеец, никогда не сядет рядом с шофером, потому что водитель — это слуга. Но я не был слугой, я был хозяином «мерседеса», престижного автомобиля, и она уверенно села рядом со мной. Я отпустил сцепление и рванулся вперед. Хотя и был уверен, что авария там состоялась, но почему-то поспешил поскорее убраться от дома.

Я сам спланировал и разработал эту аварию. Визгун нашел грузовой «форд» с железным кузовом, поставил его в узком переулке, по которому каждый день проходил микробас. За руль посадил нанятого для аварии араба с задачей сразу исчезнуть с места аварии. Сигналом к движению грузовичка послужит прошедший впереди микробаса старенький «шевроле» черного цвета. «Форд» должен поставить борт микробасу или ударить его задом. За пятьдесят фунтов араб предложил раздавить микробас в лепешку, но мы этого не планировали. Авария должна быть бескровной.

Свою часть операции я почти выполнил: рядом со мной сидела слегка смущенная женщина из Соединенных Штатов. Первая американка на моем пути.

— Меня зовут Юджин, — представился я с улыбкой.

— А меня Эвелин, — повернула она ко мне голову. Ее глаза по-прежнему скрывали темные очки.

— А глаза у Эвелин серые? — Мне хотелось, чтобы она сняла очки.

— Почему вы так решили? — усмехнулась она, показав мне свои красивые зубы.

— Ваше имя требует серых глаз, — выдал я ей экспромт.

Она засмеялась и сказала:

— Очевидно, вы специалист по женским именам и глазам. Ваша теория оправдывается на моем лице. — Она сняла очки, и я увидел обрамленные мелкими морщинками красивые темно-карие глаза, слегка вытянутые на восточный манер.

— Я не сдаюсь, потому что вы не подходите под мою теорию.

— Отчего же? — продолжая улыбаться, возразила она.

— Имя, похоже, латиноамериканское, глаза креолки — какая уж тут теория. Но красивое сочетание имени и глаз — факт неоспоримый.

Она хотела надеть очки, но я запротестовал:

— Пожалуйста, не надевайте очки, нельзя прятать такую красоту. Это то же самое, что надеть паранджу на восточную красавицу.

Конечно, уши у нее, как и у наших женщин, приспособлены для лапши — только успевай нанизывать про красивые глаза, изумительные губы, тонкий изящный вкус и умение одеваться. А фигура… на фигуре можно сделать целый моральный капитал. Про ее грудь, плоскую и неказистую, я ничего не сказал, да, собственно, когда ничего нет, то и сказать нечего. Зад у нее был под стать грудям, а точнее, его не было. Она выглядела плоской, как гладильная доска, без выступов. Но Родина прикажет, партия прикажет — не откажусь ублажить старушку американского континента. Чего стоит России пофакать Америку? Тем более что по части женщин у меня был затяжной пост, и, если бы не Зинуля Блюдина, добрая душа, пожалевшая сиротку, не знаю, как бы прожил это время. Она даже в постели проявила самопожертвование и принялась сватать мне свою подружку, обещала даже ее развод с мужем. Но когда у нас с Надей дело дошло до того, что нам бы следовало себя проверить, попробовать, как мы подходим друг другу в кровати, она сразу, словно целомудренная десятиклассница, заявила: до ЗАГСа — ни-ни-ни! После ЗАГСа будет поздно проверять, но вот такая она. Пару раз поцеловались затяжным вариантом, так она чуть не задохнулась — у нее нос заложило. А так все при бабе: и молодость, и фигура. Комплименты ей не нужны, сама все знает и видит в зеркало. Но, очевидно, того, что она не видит в зеркало, ей как раз и не хватает — мозгами надо хоть чуть-чуть шевелить. Мы же за границей, и притом несколько месяцев. Если она с мужем не спит, а меня откладывает на после ЗАГСа в Союзе, на хрена мне такая любовь. Лучше уж с Эвелинкой переспать — двойная польза: и для ГРУ, и для меня лично.

А тем временем мы выехали на набережную, и я прижал газ.

— Юджин! — воскликнула мадам. — Мне же в американское посольство! Я могу опоздать на работу.

— Хорошо, что вы сказали, а я грешным делом поехал к посольству Акитома-Томб. Так вы из Юнайтед Стейтс оф Америка? Очень приятно. А я потомок южно-африканских буров. У меня даже клеймо на макушке. Вот, попробуйте.

Эвелин пощупала макушку и с серьезным видом, слегка нахмурившись, неуверенно сказала:

— Я что-то не нахожу клейма.

— Вы неправильно ищете. Дайте вашу ладошку. — Я взял ее узкую холеную — видно, тут много работает массажистка и косметика — ладонь и медленно провел ею сначала от макушки до затылка, а потом от макушки до лба.

Она выдернула ладонь, поняв, что я ее дурачу, и весело рассмеялась.

— Ты всегда такой? Хитрый и коварный?

— Только по четвергам и пятницам. Я глава фирмы «Хорошее настроение». Создаю людям прямо с утра хорошее настроение. Это эксплуататорская ловкость: при хорошем настроении с утра человек способен на тридцать процентов лучше работать. Так что Америке сегодня повезло, Эвелин на тридцать процентов выполнит работу лучше, чем вчера.

Я сознательно проскочил улицу, ведущую к американскому посольству. Она меня остановила и показала, как туда проехать.

— Почему бы мне не создать вам хорошее настроение сегодня вечером? У меня для этого есть кое-какие атрибуты, и я могу их прихватить.

— Я не люблю никуда ходить. Мне нравится дома.

Господи, подумал я, какое совпадение, я тоже не люблю никуда ходить, особенно если поблизости вьется Бардизи.

— Ваши слова я понял как приглашение, — ухватился я за появившуюся возможность пойти на сближение. Мы уже были у самого посольства, я замедлил ход машины. — Я приеду за вами сюда.

— Нет! В восемь я вас жду. — Она сказала мне номер квартиры, и мы распрощались до вечера. Сейчас главное было в том, чтобы авария состоялась. Если аварии не было, положение у меня пиковое.

Визгун ждал меня дома. Он сварил кофе. Перед ним стояла рюмка коньяку. Шеф кайфовал. Его глаза уставились на меня и спрашивали: «Ну, как там Америка?»

— Сегодня я приглашен в гости в восемь вечера, — сообщил я ему и увидел, как радостно блеснули его глаза.

— Надо подумать, что бы такое с ней организовать, — заметил шеф.

Я сразу вспомнил американского журналиста с проституткой и «голубым». Неужели он может и с ней проделать что-нибудь подобное, подумал я, холодея. Разведка — грязное дело. Нет, люди в ней есть грязные. А вслух сказал:

— Подождите, не гоните лошадей. Курочка в гнезде, яичко в попе, а вы уже масло кинули на сковородку. Дайте ей втянуться.

Вечер, который мы провели с Эвелин, был прекрасным. Она играла на пианино и пела американские народные песни. Я слушал и восхищался ею без притворства. Теперь мне стало понятно ее стремление оставаться вечерами дома. У нее было любимое занятие — музыка. Я это понял чуть не с первых минут появления в ее квартире. Много раз в тот вечер я целовал ее руки, длинные, тонкие, красивые пальцы, которые извлекали из инструмента волшебные звуки.

— Я хотела стать актрисой. Даже ездила в Голливуд. Но мной не заинтересовался ни один режиссер.

Я бы тоже тебя не взял ни на одну роль, подумал я. Ни спереди ничего, ни сзади, а зритель хочет сексапильных. Чтобы зад, как у Менсфильд, а груди, как у Монро. Зритель деньги платит за товар и хочет получить этот товар, хотя бы на полотне.

Потом Эвелин включила магнитофон, то ли Хампердинк, то ли Том Джонс заползли своими прекрасными голосами и очаровательной мелодией в наши души. Эвелин пила мало, и я не мог ее принудить. Это не наша российская мадам, которая может пить с тобой наравне и еще увернуться от тебя, хотя сама будет сгорать от сексуальных желаний. Но я понял, что на Эвелин музыка действует, пожалуй, даже сильнее, чем алкоголь. Она расслабилась. Я прижал ее к груди, и она вся затрепетала. Автоматически я чуть было не полез искать у нее грудь, но вовремя остановился и ограничился тем, что страстно ее поцеловал. Сексу, как и музыке, она отдавалась вся, безраздельно. Единственно, чего она не хотела, это чтобы я видел ее раздетой. Ей было где-то около полусотни лет, а она все еще стеснялась своей неполноценной фигуры.

В половом отношении она была ненасытна. После второго раза я стал засыпать, но она не позволила мне этого сделать.

— Ты же пришел сюда не спать! — шептала она горячими губами. Эвелин умело возбуждала меня. Она делала со мной что ей хотелось. Опыт у нее был большой, и страсти хватило почти на всю ночь. Только на рассвете, истомленная и счастливая, она положила мне голову на живот и заснула. Я тоже мгновенно отключился. Задание Главного разведывательного управления я выполнил. На этом моя функция кончается.

Субботним вечером следующего дня я уверенно шел к Эвелин. В руке у меня были цветы, в другой я держал коробку конфет. Визгун просил развития отношений с американкой. Он хотел, чтобы она влюбилась в меня. Я возразил ему, что это длительный процесс, могут вмешаться какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, которые сломают так хорошо начатую игру.

— Ты же не хочешь, чтобы мы устроили ей сексуальную баню? — спросил он меня, зная, за какую струну меня можно дернуть. — А может быть, кинешь ей таблетку в вино, а мы что-нибудь состряпаем?

— Нет, не хочу. Посмотрим, что выйдет из наших отношений.

— Выйдет, выйдет, ты не волнуйся. Старуха завладела таким молодцом и сделает все, что мы ее попросим, — цинично бросил шеф. — Ты ее пока ни о чем не расспрашивай, не настораживай вопросами. Пусть сама раскрывается.

Дверь мне открыла Эвелин. На ней было шикарное, черное с красным платье и толстая золотая цепочка на шее. Она вся сияла, словно к ней вернулась молодость. Что делают с женщинами любовь и секс!

В гостиной меня ждал сюрприз: женщина лет тридцати сидела в кресле, закинув ногу на ногу, из чего было заметно, что эти ноги длиннее туловища. Дежурная, настораживающая улыбка, как у продавца галантерейного отдела супермаркета. Взбитая, с мелкими завитушками прическа, красивые черты лица, в котором не было женской мягкости. Такими бывают лица у дискоболок, толкательниц ядра, лыжниц на длинные дистанции и велогонщиц. Ровные, ослепительно белые зубы и тонковатые, но ярко накрашенные губы. Платье с большим вырезом, настолько большим, что можно полюбоваться почти полной грудью. А этого добра у нее было много.

Она встала и оказалась довольно высокой, но не выше меня.

— Джеральдина, — коротко представилась она. — Заехала пригласить Эвелин в «Оберж де Пирамид». Там в ночном клубе хорошее шоу.

Я взглянул на Эвелин. В ее глазах мелькнула растерянность. Мне это не понравилось, ах, как не понравилось! Я думал, Эвелин откажется или подаст мне знак отказаться. Но она даже не сделала ни одного отрицательного жеста.

— Мы с Эвелин подруги. Вместе работаем.

Нет, вы не подруги. Твое имя не упоминалось в наших разговорах. Ты здесь по какому-то другому, особому случаю. Я не мог ничем насторожить Эвелин. Информация выплыла от переполнявшего чувства Эвелин. Она поделилась с кем-то, что познакомилась с парнем, чудно провели ночь и т. д. А ты, Джеральдина, из какого-то ведомства, которое, наверное, блюдет безопасность сотрудников. Вот почему ты здесь. Следует немного поломаться, раскусил я ее сразу.

— Соглашайся, Юджин, — вступила Эвелин, очевидно, по расписанной ей роли, но голос у нее предательски дрогнул. — В кои-то веки решили с подругой совершить выход в свет. Нам нужна разрядка. Я целыми днями секретарствую. Джеральдина корпит над своими цифрами.

Стоп! Вот оно, главное. Шифровальщица. Мне подбрасывают наживку, я должен клюнуть. Что-то готовится в «Оберж де Пирамид», поэтому мне не дали выбора места для дам. «Там хорошее шоу» — это повод ехать именно туда. Поедем, посмотрим, не убегать же прямо сейчас из квартиры. Можно и с извинениями — мол, простите, мне надо посоветоваться с шефом, ехать или нет.

В ночном клубе было довольно много людей. Показывали полный стриптиз из пятерых примадонн. Так, по крайней мере, я успел прочитать на афише.

Метрдотель встретил нас, будто мы тут были завсегдатаями. Дольше обычного поглядел на Джеральдину — что я тоже отметил — и повел нас к свободному столику. Мы расселись так, как захотела Джеральдина. Она готовила спектакль, она и дирижировала. Столик стоял не у стены. К нему можно было подойти с любой стороны, и это мне совсем не нравилось. В ночном клубе почти одни мужчины, в подавляющем большинстве арабы, но кое-где виднелись и европейцы, что мне тоже не понравилось.

В зал вошел довольно высокий араб и стал оглядывать столики. Я сразу его заметил и подумал, что он ищет нас. Вдруг Джеральдина увидела его и замахала ему рукой. Ее лицо осветилось довольной улыбкой.

— Ахмет приехал, — воскликнула она радостно. — Черный пояс по дзюдо!

Я подумал, что мне еще черного пояса не хватает. Если он один, то мы посмотрим, кто кого, а если нет, схватка будет не в зале. Сомнений, что меня, как бычка на бойню, привели на веревочке, не было. Надо думать, как вырваться. Эх, пистолет бы! А у меня даже завалящего ножа нет. Откуда и чего ждать? Сзади? Сбоку? А может быть, прямо в лоб через стол? Я ощущал хаотичное движение вокруг себя: ходили официанты, какие-то люди, фотограф шнырял между столиками, настойчиво предлагая снять компанию на память. То ли мне казалось, то ли действительно, но атмосфера сгущалась.

Официант принес в ведерке шампанское со льдом. Вид горлышка бутылки меня порадовал. Будто интересуясь сортом вина, я придвинул к себе ведерко и поглядел на бутылку. Хорошая противотанковая граната! При случае сгодится и для атаки, и для обороны.

Сияя белозубой улыбкой, подошел Ахмет. Он не был восточным красавцем. Лет тридцати, длиннорукий, с широкими ладонями. Я подержал его сильную руку в своей и мысленно примерился. Если пропущу удар ребром ладони, черный пояс это проделает великолепно. Если не перехвачу в воздухе ногу, дело мое швах. А пока я улыбался Эвелин, в глазах которой затаился мучительный страх. Она была простой пешкой в этой большой игре и не все понимала. Я ободряюще подмигнул ей, и она вымученно улыбнулась в ответ. Да, подружка впутала ее в этот противоречивый клубок.

Джеральдина вдруг сменила позицию и пересела по левую руку от меня, усадив Ахмета по правую. Официант раздал всем меню.

— Эвелин, закажи, пожалуйста, то же, что будешь есть сама, — попросил я женщину, не желая глядеть в карточку и терять из виду окружение. — Уважаемые друзья, позвольте мне все расходы по сегодняшнему вечеру принять на себя. Вы доставите мне удовольствие!

Джеральдина улыбнулась, и я не понял, что означала ее улыбка. Ахмет блеснул своими белыми зубами и слегка прихлопнул мою ладонь своей.

— В следующий раз мы будем ужинать за мой счет.

Будет ли еще этот следующий раз, подумал я и почувствовал, что совсем не испытываю никакого страха.

Снова произошло перемещение в зале. За соседним столиком появились двое молодых европейцев. «Их полку прибыло», — отметил я автоматически и показал официанту, который почему-то стоял за моей спиной, чтобы он открыл шампанское.

Первые полчаса прошли благополучно, никаких действий никто не предпринимал. Бутылка с остатками шампанского стояла в ведерке близко от меня. Я мог бы одним движением молниеносно выхватить ее из ведерка и наотмашь приложить к самодовольному лицу Ахмета.

У Эвелин испортилось настроение. Она молчала и выпила почти целый бокал шампанского. «Нервничает моя любовь», — пожалел я ее.

А что же Джеральдина? Она так усиленно за мной ухаживала, многообещающе заглядывала мне в глаза, прижимала своей ногой мое колено, словно сексуально взвинчивала себя. Ахмет что-то тихо рассказывал Эвелин и улыбался, сияя своими ослепительными зубами.

Начался стриптиз. Девицы традиционно исполнили танец живота, демонстрируя изумительную пластику тела. Длинноногие дивы под звуки завораживающей музыки постепенно сбрасывали с себя одежды, все более оголяясь.

— Как вам нравится эта, справа? — тихо спросила Джеральдина.

— Уж очень тощая грудь, — ответил я ей так же тихо. — У Гойи лучше!

Джеральдина засмеялась и ехидно ответила:

— У твоей пассии и того меньше. А ноги у меня лучше. Хотел бы сравнить? И все остальное не идет в сравнение.

Я не заметил, чтобы она много пила, но вела она себя несколько развязно. «Сигареты», — я догадался, что Джеральдина балуется травкой. Пару раз она пыталась и мне навязать сигарету, но я отказался. Странно, но она курила «Кэмел» с крепким ароматным табаком и, конечно, с наркотической добавкой.

Эвелин видела всю игру подруги и мрачнела. Я как-то успокоился и даже слегка расслабился. А может быть, я нафантазировал?

Когда перед нашим столиком появился фотограф, я не заметил — вот она, расслабленность. Кто ему сделал знак? Ахмет или Джеральдина?

— Уважаемые клиенты нашего клуба, — начал фотограф на корявом английском языке, — позвольте вас сфотографировать на память о нашем клубе. Мы гарантируем качество снимков.

Я хотел вежливо от него отделаться, но не тут-то было: Джеральдина пришла в восторг от этой идеи и воскликнула довольно громко:

— Конечно, конечно! Это прекрасная память! Юджин, дорогой, повернись ко мне лицом, я хочу, чтобы нас сняли в профиль близко-близко, пять сантиметров между нашими носами.

Так, фото в профиль. А в фас, наверное, снимут с Ахметом. Вот где скрывался весь замысел Джеральдины. Нужны мои фото. Для чего? Для перепроверки? Компрометации?

Фотограф снимал. Он заходил со всех сторон, но я-то чувствовал, что в центре каждого кадра был я. И как бы ни поворачивался, неожиданно взмахивал рукой, пытаясь что-то рассказать Джеральдине, а фактически закрывал свое лицо, снимки делал профессионал. За какую-то минуту он успел нащелкать десятка полтора кадров и сразу же исчез из зала. Я заказал еще шампанского, потом кофе. Разговор у нас был пустым и не получался, словно все чувствовали, что присутствовали на гнусной инсценировке. Только Джеральдина усилила свой натиск на меня. Она шептала мне на ухо, что нам сейчас надо незаметно уйти. Наркотики с вином сделали свое дело: ее развезло, и я решил прекратить этот затянувшийся ужин.

Мы вышли все четверо на улицу. Джеральдина буквально повисла у меня на руке. Эвелин шла с Ахметом сзади. Возле моей машины вертелся мальчишка в галобее. Это был мой порученец.

— Мистер, бакшиш! — напомнил он мне о расчете. Я дал ему фунт за его труд по охране моей машины, и он тихо сказал: — Мистер, машину открывал господин и лазил под руль.

Я сунул ему в ладонь еще фунт за ценную информацию.

Ахмет не поехал с нами. Первой я высадил Джеральдину, но она плохо держалась на ногах. Надо ее проводить и узнать, где она живет.

— Извини, Эвелин. Я помогу ей. — Подхватив американку за талию, я почти поволок ее к подъезду.

— Оставь меня! — начала она вдруг сопротивляться. — Я сама дойду. — Она сунула мне визитную карточку. — Позвони завтра вечером — не пожалеешь, — и твердой, уверенной походкой пошла к лифту.

«Так, Мавр сделал свое дело. Прикидывалась пьяной — это вполне естественно, она была на работе».

Я вернулся к машине. Эвелин пересела на переднее сиденье и сразу же положила голову мне на плечо, едва я сел за руль.

— Знаешь, Юджин, — вдруг резко начала она и вскинула голову.

Я прикрыл ей ладонью рот и сделал выразительный жест пальцем: в машине, возможно, поставлен микрофон. Это было полнейшим нарушением всяких инструкций, законов конспирации, собственная дешифровка. Этим жестом я показал Эвелин, что смыслю в тайных делах, догадался о подозрениях Джеральдины, а точнее, тех, кто за ней стоит. Прекрасно понял весь примитивный замысел сотрудника, очевидно, ЦРУ.

Эвелин кивнула головой и снова положила ее мне на плечо. Через несколько минут мы остановились перед ее домом и пошли в подъезд. Я твердо намеревался получить от Эвелин информацию о том, что сегодня произошло в «Оберж де Пирамид», что было запланировано и что осуществлено. Однако я опасался, что пока мы были в ресторане, в квартире американки оборудовали спальню фототехникой, чтобы сделать на меня компромат. Если я хоть с сомнениями, но прохожу за бура из Южно-Африканской Республики, то нет смысла создавать на меня фотокомпромат. Однако следует допустить, что меня могут подозревать и как агента из-за «железного занавеса», тогда спальню оборудовали и напичкали микрофонами. То, что в машине они оставили мне подслушивающее устройство — никаких сомнений. Даже без сообщений моего агента-мальчишки, которого я нанял за фунт, чтобы он не отходил от моей машины и следил, кто ее откроет и подойдет к ней, я был уверен, что технику мне подцепили в салон «мерседеса».

Правда, была еще одна версия: Бардизи. После полетов в Йемен и большого перерыва он мог меня утерять. Но фото на меня осталось. Снимки в ресторане и фото, которые были секретно сделаны ранее, даже без серьезного анализа покажут, что это мое лицо. Вселяет определенные надежды лишь тот факт, что существующая неприязнь между английской Интеллидженс сервис и американским ЦРУ замедлит процесс. Англичане не информируют ЦРУ, а американская разведка — англичан. Может быть, они уже успели быстро обменяться мнениями, а вечером была проверка?

Итак, выводы. Первое: меня идентифицировали по всем статьям. С помощью Бардизи установили, что я русский. Второе: какие меры следует принять? Убрать. Захватить. Скомпрометировать. Начать разработку для вербовки.

Убирать не имеет смысла — никто от этого не выигрывает.

Захватить — это резонно. Но если я умный, то после сегодняшнего вечера им меня больше не видать. Шанс упущен. Нет, захват не планировался.

Скомпрометировать — есть резон. Прекращается всякая моя деятельность. Я убираюсь в Союз, и моя карьера закончена. Под ногами не путаюсь.

Каким путем можно скомпрометировать в данных условиях?

Использование Эвелин. Слабо! Да, но на меня упорно нацеливалась Джеральдина. В визитной карточке есть имя, телефон и должность — «сотрудник посольства» — это специально для лопоухих. А приманку кидали до ресторана, оборачивая ее в шифровальный отдел. Если Джеральдина будет настаивать на близости и потащит меня к себе на квартиру — сексуальный компромат. Если нет, то… возможна разработка. В машину засунули микрофон, хотят подслушать, о чем и на каком языке будут говорить. Это большая перспектива. А дальше ситуация покажет, как со мной поступить. Если я на правильном пути, то с завтрашнего дня следует поездить по городу и посмотреть хвост. За мной должна ходить машина, иначе им ничего не услышать. Не надо исключать и просто элементарную слежку.

Эвелин сразу же сбросила платье, как только вошли в квартиру, и пошла в ванную комнату. Я проверил, что мы в квартире одни, развинтил телефонную трубку — пусто. Прошел в спальню, поискал возможные места установки радиомикрофонов — пусто. Возможно, этого пока нет.

Я прошел в ванную комнату, разделся и встал под сильные струи воды рядом с Эвелин. Шум воды забьет любой микрофон.

— Ты хотела мне что-то сказать в машине? Кто-то мне не доверяет? Твоя подруга? И чем я вызвал подозрения?

— Какая она подруга? — возмущенно воскликнула Эвелин. — Она же на тебя глаз положила. Шлюха посольская! — неожиданно Эвелин выругалась по адресу Джеральдины. — Все мужики посольства с ней переспали! Я видела, как она жалась к тебе. Заманивала к себе. Как же, один красавец не спит с ней! Дала тебе визитную карточку?

— Дала. Сотрудник посольства.

— Там должно быть написано не «сотрудник посольства», а «внештатная посольская шлюха», — зло возразила Эвелин.

По-видимому, поведение Джеральдины крепко задело ее женское самолюбие. Она почувствовала угрозу лишиться меня и готова перегрызть ей глотку. Это было мне на руку.

— А чего это она себя твоей подругой назвала.

— Она считает себя неотразимой и решила, что для меня слишком много — молодой красивый парень.

— Ты же могла не говорить ей, что мы с тобой встретились.

— Она утром зашла ко мне в комнату в посольстве и спрашивает: «Ты чего это вся сияешь? Наследство в полмиллиона получила? Или с мужиком наконец удалось переспать?» Она меня больно задела, и я ответила: «Такого парня у тебя никогда не было и не будет». Тут она, конечно, впилась в меня: познакомь да познакомь! Я отказалась, а она мне говорит: «Инструкцию забыла! Доложить надо Свиндлеру». Есть у нас такой из ЦРУ. Следит, чтобы мы не водили сомнительных знакомств. «Ладно, да плюнь ты на этого Свиндлера, — предложила она. — Я только погляжу на твоего парня. Никто этому Свиндлеру ничего не докладывает. Зайду вечером, съездим в „Оберж де Пирамид“ на стриптиз-шоу». Вот и заявилась «подруга»!

— Чего ради ты мне сообщила, что она шифровальщица? Я же понял, что ты сказала это неспроста. Меня, например, не интересует, что ты секретарь. Меня больше интересует твоя музыка и те удовольствия, которые мы получаем.

Поливаемые струями воды, мы стали страстно целоваться. Она вся извивалась, прижималась ко мне, желая близости прямо здесь, не выходя из-под струй воды.

Потом, когда мы уже стояли перед зеркалом, завернувшись в полотенца, я между прочим спросил:

— У тебя будут из-за меня неприятности?

— Нет. Я не боюсь Свиндлера. Мой двоюродный брат конгрессмен. Я больше боюсь потерять тебя, чем каких-то неприятностей.

— А Джеральдина действительно шифровальщица или вы придумали это с определенной целью? Давай будем говорить откровенно. Мне не понравился ресторан, эта суетливость Джеральдины, это фотографирование. Это она все организовала? Для чего — я могу только догадываться.

— Все ее выдумка. Фотографа она пригласила, чтобы сделать снимки на память. Но я же не дура! Она работает в шифровальном отделе, но я часто видела ее в компании Свинддера. Он с ней спит. Даже жена Свиндлера об этом знает. Очень уж ей хочется поймать какого-нибудь «красного шпиона». Вот она и взялась за тебя, а на самом деле хочет отнять тебя у меня.

«Заблуждаешься, дорогая! Они решили меня серьезно проверить. Ты совсем недооцениваешь Джеральдину. Неудивительно — ты занята любовной проблемой».

— Ничего, дорогая, через пять-шесть дней я улечу в Кейптаун, и все подозрения рассеются как дым. Ни у кого не хватит силы, чтобы меня у тебя отбить. — Я страстно поцеловал ее, и мы пошли в спальню. Теперь я знал достаточно. Ничего у Джеральдины против меня нет. Сделала она элементарную профилактику. Пока будет идти моя проверка, я уберусь в Союз. Как Визгун будет разрабатывать Эвелин — меня не интересует. Партия и ГРУ разрешили мне спать с американкой, пусть даже со старухой. Выбора у меня нет. Приеду в Союз — будут девочки, будут красавицы. А на безрыбье — и старушка соловей. Будут ее вербовать. На чем? Это меня меньше всего волновало. Я свое дело сделал.

Утром позвонил Джеральдине, чем очень удивил ее. Узнал, что чувствует она себя хорошо, в чем я не сомневался, потому что раскусил ее притворство.

— А как насчет фотографий? — поинтересовался я, так, чтобы что-то спросить.

— Если ты подъедешь сейчас, я вручу их тебе на память.

Что-то уж очень быстро появились у нее фотографии. Я отметил и другую особенность: она говорила мне «ты» и в трезвом состоянии.

Через пятнадцать минут я уже поднимался в лифте. Дверь открылась сразу, едва звякнул звонок, словно она стояла за дверью и ждала моего появления. Джеральдина только что вышла из душа. На голове у нее был тюрбан из полотенца. Другим полотенцем она прикрыла свое тело. Да, ноги у нее были длинные и красивые, ничего тут не скажешь. Лицо не выглядело свежим, хотя она и приняла душ — наверное, увлекается наркотиками и пьет в одиночку. По тому, как она сразу вручила мне конверт с фотографиями — я на всякий случай проверил, что там, — я понял, что сейчас она не готова со мной контактировать..

— Позвони мне вечером, — сказала она таким тоном, будто уже имела на меня права. — Может быть, куда-нибудь сходим. Ты бывал в «Сен Джеймсе»?

— Ресторан с открытой киноплощадкой и старыми боевиками. Но я люблю старые боевики и ковбойские ленты.

Я вышел на лестничную площадку, нажал кнопку лифта, и мне пришла в голову мысль, что она дома не одна, кто-то находится в квартире. Возможно, Свиндлер, который не захотел со мной знакомиться. Всему свое время. Но меня эта опасная игра не увлекала. Я хотел скорее убраться отсюда.

Шеин почему-то задержался, а без него Визгун меня не отпустит. Работу мне подыскал дьявольскую — ходить по канату с закрытыми глазами и без балансира. У меня была интуиция, что я раскрыт и со мной играют в кошки-мышки, а норку, в которую я мог бы нырнуть, закрыли.

Фотографии были отличные. Снимал явно профессионал. Я был на каждом снимке и снят с такого ракурса, что смотрелся как бы центральной фигурой, а остальные фоном.

Визгун, рассматривая фотографии, почему-то довольно потирал руки. Очевидно, он не понимал, что это мина замедленного действия, а видел в ней лишь болванку.

— Это провал! — сказал я коротко.

— С чего ты взял? Все идет как надо. Я наблюдал за тобой в ресторане. Ты ведешь себя немного нервно, а должен быть спокоен, как олимпиец.

Я изложил ему все свои соображения, все свои предположения и опасения. Но это не поколебало его убеждений. Даже настойчивость Джеральдины, откровенность Эвелин, Свиндлер, это организованное фотографирование — все он истолковал с позиций сексуальной увлеченности.

— Все идет как надо. Даже лучше, чем можно было предполагать.

— Я хочу на три-четыре дня исчезнуть.

— А что я буду делать с шифровальщицей? — спросил Визгун удивленно. — Сейчас тебе все карты в руки. Ты можешь представить себе перспективы, если мы прихватим шифровальщицу? Что она работает на ЦРУ — тут нет сомнений. Но когда вспыхивает любовь, разведка отступает на второй план. У них нет такого понятия, как долг, честь, поэтому дави на любовь.

— Значит, если я влюблюсь, то уже буду потерян для разведки?

— Если ты влюбишься в сотрудницу ЦРУ. Но не забывай, что ты советский человек, патриот и, наконец, коммунист. Партия тебе верит и поручает ответственное задание. Шифровальщица — твой звездный час в ГРУ. Покажи, что ты зрелый разведчик. Требуется концентрация твоего ума, способностей, обаяния. Не мне тебя учить, как работать с этими бабами. Больше нежности, настойчивости, не скупись на подарки — они это любят. Чувства задавят подозрения.

Это все из мыловарского репертуара. Попробовал бы сам на практике. Вот приду к твоей жене, к этой милой а-ля Наташе Фатеевой, и проявлю к ней нежность, настойчивость, цветы, конфеты, так ты меня мигом из «люгера» перевоспитаешь. А жаль, она явно стосковалась по доброму слову. А уж комплименты… пару раз сказал ей, как я любуюсь ее лицом, так высказала мне обиду, что не бываю у них. Даже Визгун передавал мне, что она сожалеет, что я не бываю в их доме. Но у меня есть железное правило: где живешь — не люби, а где любишь — не живи. Он мой шеф, его жена — табу.

— Но ведь это провал.

— Не вижу провала. Фотографии как фотографии. В Кейптауне я попросил тебя подстраховать: был там парень, его тоже звали Юджин. Где он сейчас — никто не знает. Пока докопаются, ты сделаешь свое дело. А я подумаю, каким ключом отомкнуть шифровальщицу.

Он меня не уговорил, но я согласился на встречу с Джеральдиной в «Сен Джеймсе», этом захудалом ресторанчике, который имел два достоинства: открытую площадку со столиками на втором этаже, откуда можно смотреть фильмы, и хорошую кухню. Мясо во всех видах тут готовили первоклассно. Почему Джеральдина выбрала «Сен Джеймс» — не знаю. Из-за своей подозрительности я даже не поверю, если она пойдет в туалет просто помыть руки, взглянуть на себя в зеркало. У меня сразу возникнет вопрос: почему мы здесь? Хотя ответ вполне прост: здесь хорошая кухня, кино и туалет.

Джеральдина выглядела хорошо. От утренней измятости не осталось и следа. Она была сдержанна, но пила много, не пыталась заигрывать со мной, даже не положила свою ладонь на мою, хотя я ждал этого. Опять подозрительный вопрос: почему она сейчас такая?

У подъезда, когда я вышел проводить ее, она вдруг просто взяла меня за руку и повела к лифту. Я сразу же истолковал это с позиций все подозревающего: наверное, пока мы были в ресторане, ее спальню оборудовали фототехникой. Это уже была навязчивая идея, так можно и свихнуться, крыша скоро поедет. Хотя в моем положении надо всегда быть готовым ко всяким пакостям.

Сегодня мне было наплевать. Мы занимались с ней далеко не шифровальным делом, и если нас снимали, то там будут такие сексуально волнующие кадры, что «Плейбой» покраснеет от стыда, но охотно их опубликует.

И все-таки мне нужна была пауза. Я должен был отключиться от своего дела, от этих проклятых врагов с грудями и без грудей, с аппетитной задницей и плоской, как доска. Я сказал Визгуну:

— Три дня выходных. Еду в Александрию. Живу, как на вулкане, вот-вот произойдет извержение. А у меня чутье, как у животных.

Визгун подумал и ответил согласием.

— Давай сообщим нашим врагам, что ты уезжаешь в Александрию. Должен встретиться с торговым агентом. Думаю, в Александрию машина за тобой не потащится. Их интересует тот, кто сядет к тебе в машину и заговорит по-русски, чтобы ты провалился. Наши специалисты нашли микрофон под приборной доской. Завтра утром наговорите с Волошиным подготовленный текст на микрофон, пусть послушают и успокоятся. Текст о домашних в Кейптауне.

Я позвонил Эвелин и сказал с сожалением, что уезжаю на три-четыре дня по делам. Мое сообщение ее очень огорчило. Старушка уже привыкла ко мне.

— ЦРУ тебя не допрашивало? — весело спросил я ее с тайной мыслью.

— Нет, не допрашивало. Даже их посольская подстилка молчит.

Ясно, Джеральдина ничего не сказала Эвелин о нашей встрече — очевидно, боится элементарного скандала, который может закатить ей в припадке ревности Эвелин.

Мне почему-то казалось, что она женщина как раз такого склада, как наша русская баба: надо рвануть за волосы соперницу и обидчицу — рванет. Эвелин будет защищать свое любыми средствами. Как-то после полученного постельного наслаждения она сказала:

— Никому не позволю даже дотрагиваться до тебя. Ты мой, и только мой.

До Александрии за мной шло сопровождение. Визгун хотел знать, будет ли хвост. Слежки не было. Теперь шеф окончательно уверовал в свою правоту, что я напрасно паниковал. Из гостиницы я не стал звонить Визгуну, а вышел к уличному автомату. Но и тут, соблюдая конспирацию, сказал по-английски условную фразу. Шеф ответил, что завтра утром придет в порт «Феликс Дзержинский». Можно проветриться до Магриба.

Это было приятное сообщение. Он сказал мне все это по-русски, но я от радости не потерял голову и конспиративно ответил: «Извините, ошибка», — и повесил трубку.

«Феликс Дзержинский» был комфортабельным теплоходом. На нем было полно иностранцев. Я поднялся по трапу. Здесь не то что у нас — не было пограничного контроля, — но двое дежурных матросов подозрительно глядели на меня.

— Я представляю фирму «Ибис». Иду на встречу с капитаном.

Один из матросов повернулся и сказал:

— Идите за мной.

У одной из кают он остановился и постучал в дверь. На пороге выросла высокая фигура сравнительно молодого человека в морской форме.

— Товарищ третий помощник, этот господин к вам, как вы приказали.

Я переступил порог каюты и почувствовал настоящее блаженство: ни тебе напряжения, ни притворства, лжи, сексуальных контактов с врагами.

— Влад, — представился третий помощник. — Это твоя каюта. Вот тебе деньги, черкни расписку. Кое-что из барахла я тебе принес, мы вроде одного роста. — Он указал на целлофановый пакет на кровати.

Владик мне понравился. Я просто обалдел от той метаморфозы, которая произошла со мной всего за несколько минут, едва я пересек границу.

— Владик, у тебя есть настоящая водка? — Мне так хотелось в эту минуту выпить, но нашей, настоящей водки.

— Конечно! Что за вопрос! — Он открыл холодильник и извлек оттуда бутылку «Посольской» водки. Из зажимов вытащил два тонких стакана и налил их до половины. Достал из холодильника два яблока, разломил — и закуска была готова. Мы чокнулись и молча выпили. Он сразу же налил еще понемногу.

— Тяжко? — спросил он.

— Устал, — ответил я, и он все понял.

Мы чокнулись, и я одним глотком опрокинул в себя водку.

— Я пошел. Каюту третьего помощника тебе покажет любой матрос. Что и как делать — не мне тебя учить. Ты кто?

— Паспорт, журналистское удостоверение со мной. Больше никакого прикрытия, да оно и не нужно. На обратном пути высадишь — вот и все.

Владик ушел. Я почувствовал, что действительно устал. И через минуту уже крепко спал, ничего не чувствуя и ничего не ведая. Проснулся, когда теплоход был уже в море. Играла музыка. Какой-то ансамбль развлекал пассажиров на электроинструментах. Казалось, все пассажиры теплохода собрались на палубе. Девушки и женщины надели на себя все самое богатое и изысканное и были в разноцветных огнях настоящими богинями.

Шесть дней на борту комфортабельного теплохода показались мне раем, где ангелы в легких воздушных платьях порхали с палубы на палубу, загорали у бассейна, ночи проводили в барах и ресторанах, заводили скоротечные романы, ссорились и мирились. Одним словом — жили жизнью, полной удовольствий, которые им давало морское путешествие.

Я тоже был приобщен к этой отдыхающей элите, мог позволить себе обедать в ресторане первого класса, проводить время в баре и даже играть с «одноруким бандитом» — игральным автоматом. И, что самое удивительное, я дважды обыграл этот железный цветной ящик, вытряхнув из его карманов почти пятьсот долларов. Не играл только в рулетку: бегающий шарик не внушал мне доверия.

Очаровательных девочек тут было пруд пруди, и они охотно со мной знакомились. Одна из них, француженка Жаннет, с такой доверчивостью и преданностью относилась ко мне, что я даже привел ее в свою каюту и с возбуждением и трепетом юнца целовал ее нежные губы. Испорченный опытным бабьем, я уже подумывал посягнуть на невинность этой девочки, но вдруг узнал, что ей нет еще шестнадцати и сразу потерял к ней интерес, с сожалением подумав о ее матери, которая благосклонно поглядывала на меня.

Мы уже шли обратно. Мне оставалось наслаждаться этой жизнью еще пару дней, и я с большим сожалением ждал конца моих каникул.

Ночью меня посетил Владик.

— Ты не хотел бы побыть в нашей компании? — спросил он. — У одной из девушек день рождения.

Я обрадовался приятному развлечению, быстренько сходил в магазин и купил в подарок целый набор французской парфюмерии — десять шикарных предметов.

Мы прекрасно провели время. Я сразу вписался в среду остроумных и веселых студентов — их наняли на теплоход в каникулы, раскованных и без архаичных предрассудков. Я пил, искренне веселился, а время неумолимо сокращалось, как шагреневая кожа, неумолимо приближая меня к катастрофе, о которой я еще не подозревал. Если бы можно было говорить языком радио- и телекомментаторов, которым они говорили во время карибского кризиса, когда «Полтава» везла на Кубу ядерные ракеты, я бы сказал: «До катастрофы осталось тринадцать часов».

Я целовался, обнимался, почти честно признавался очаровательной брюнетке из Одессы по имени Лера, что влюбился. Даже сделал ей предложение выйти за меня замуж, назначив день свадьбы на первое сентября.

— Давай сначала познакомимся, — предложила Лера. — Раньше так делали. А то пойдешь под венец и не знаешь с кем.

— Что ты хочешь обо мне узнать? — спросил я, любуясь этой красоткой.

— Ну, например, храпишь ли ты во сне?

— О, это мое главное достоинство. Я настолько способен, что быстро научу и тебя храпеть. Ты представляешь, что мы будем выделывать вдвоем по ночам!

— Так мы по ночам будем храпеть? — лукаво спросила она. — А я думала…

— Правильно думала. В промежутках между храпом… — Но она закрыла мне рот ладонью, не дав договорить.

— Что ты тут делаешь на теплоходе? Владик тебя так расписывал, что я даже решила тебя прикупить на весь рейс. Сколько стоит ваша светлость?

— Моя светлость не продается, а может быть вручена вам в качестве приложения.

— К чему?

— К моей любви!

— Я правильно поняла? Твою любовь можно купить, а тебя получить даром? — Она откровенно смеялась надо мной, все время подсовывая какой-либо подтекст под мои слова. Но я был уверен, что нравлюсь Лере, и прикидывал, какая была бы из нас прекрасная пара, по крайней мере, внешне.

— Я добровольно и с охотой передаю себя в твои руки.

— Не выкручивайся, а отвечай на поставленный вопрос.

— Отдыхаю, как все. Я папенькин сынок. Он решил, чтобы я проветрился.

— Это ты сочинил для меня? Рисуешься, хвалишься, чтобы я растаяла. А на самом деле я знаю, кто ты, раз тебя опекает Владик. Я не такая уж непроходимая тупица, чтобы не понять этого. Когда ты появился на теплоходе после Александрии, я подумала, что…

«Ну поняла и поняла, ничего страшного тут нет. Не пройдет и десяти часов, как я также исчезну с судна в Александрии. А ты, милая, будешь спать в своей каютке. Жаль, придется уходить, а было так комфортно…»

— А что, дочка секретаря Жовтенского райкома партии не могла бы составить счастье рядовому армии ЧК? Или в вашем кругу это не принято?

— Что? Составлять счастье?

— Спускаться по социальной лестнице.

— Давай с тобой выпьем шампанского, и я тебе расскажу про эту лестницу. — Она взяла из ведерка бутылку шампанского, я открыл, и мы, не обращая внимания на распавшуюся попарно компанию, выпили по целому фужеру вина. После этого она меня поцеловала. Да, все же умеют в Одессе чему-то научить хорошенькую девушку. Когда же она прошептала мне, что хотела бы посмотреть, как устроена моя каюта, я пришел в еще большее восхищение. Мы с ней ушли, и я не подозревал, что через несколько часов для меня закончится этот пир и наступит чума.

* * *

Теплоход я покинул ночью. Провожал меня только третий помощник капитана. Владик стукнул меня по плечу и сказал:

— Случится быть в Одессе, обязательно найди меня. Телефоны, которые я тебе дал, все действующие. Последний — моей матери. Она всегда в курсе, где меня носит.

— К сожалению, я не могу тебе сказать: «Будешь в Москве, найди меня». Скорее всего, я буду в Кишиневе. Одним словом, я тебя найду. Когда это будет? Возможно, очень скоро.

Я не был провидцем, но моя катастрофа уже наступала мне на пятки на египетской земле. Я шел через вокзал на площадь, но еще не чувствовал, что под ногами у меня загорелась земля. Она тлела все сильнее и сильнее и вот-вот должна была полыхнуть.

Моя машина была на стоянке под надежной охраной. Только я ее не взял. Проще и надежнее уехать на такси — береженого Бог бережет.

Я разбудил пожилого араба, который спал, привалившись к стойке машины.

— Покажи, на что способен твой кар. Выжми из него сто миль. Если быстро доедем до Каира и ты не позволишь никому нас обогнать — плачу двойную цену.

Араб молча кивнул, и мы рванулись с места, как пришпоренный конь. Надо сказать, видавший виды «мерседес» промчался весь путь на большой скорости, ни разу не чихнув. За квартал до гостиницы, где жили советские военные специалисты, я вышел, дождался, пока такси исчезло за углом, и быстрым шагом, остро прислушиваясь к любым звукам позади себя, за несколько минут добрался до подъезда гостиницы.

Дежурный, бдительный полковник Россомахин, принялся было выяснять, где это я, какой-то переводчик, шлялся до трех часов ночи.

— Я должен письменно донести генералу Пожарскому, что вы пришли в гостиницу в три часа семь минут.

— Не семь минут, а пять! — взыграл во мне бес. Я разозлился на слово «донести», хотя это был его повседневный язык. — И нечего приписывать мне больше, чем на часах.

Он — счастливый. Он не понял моей иронии. Ему показалось, что это очень важно — семь минут или пять, поэтому, став, как истукан, категорично заявил:

— Я свои часы проверял в двадцать четыре часа по Москве, по бою курантов! И нечего тут увиливать от ответственности!

Конечно, чего там увиливать, он же свои часы проверял по курантам. А часы у него советские, чистопольского завода, не то что мои, швейцарские. Советские часы — лучшие в мире часы, советский карлик — самый маленький карлик, а советский рак — самый лучший рак. Каждый раз мне приходит это на ум, когда мы твердим, как попугаи, что «советское — значит, отличное», хотя я вволю насмотрелся на то отличное, что выпускает Запад. Поэтому я по вопросу «отличного» был уверен лишь в наших самолетах, танках, ракетах — тут мы даем Западу сто очков вперед. Поэтому нас боятся и не знают, чего от нас можно ожидать.

Наконец он меня милостиво отпустил, приказав немедленно идти спать, что я с удовольствием и выполнил. Но эта скотина подняла меня в семь утра и, с трудом скрывая торжество, сообщила, что мне надлежит явиться к Рудакову, который доложит генералу Пожарскому. Конечно, он не смог удержаться, чтобы не сообщить мне свои умозаключения:

— Готовься к отправке в Союз! Терпеть тут таких разгильдяев мы не будем!

Я промолчал. Еще жив был в памяти эпизод с полковником Рудым и его «высыпуемым и досыпуемым».

— Хорошо. Сейчас умоюсь, побреюсь, позавтракаю и поеду, — ответил я хмуро, будучи злым как черт, что он не дал мне выспаться.

— Нет! Ни умываться, ни бриться, ни тем более завтракать! Немедленно выходи из гостиницы. Тебя сопроводят в резиденцию майор Калачев и подполковник Лесюк.

— Я что, сам дороги не знаю? — не врубился я в ситуацию после сна.

— С сопровождающими будет надежнее! — вошел в роль этот дубешник. — Мало ли что ты захочешь выкинуть, — откровенно намекнул он на то, что я могу сбежать, потому что, по его убеждению, меня прямо из посольства повезут к самолету «Аэрофлота».

Меня это основательно разозлило.

— Мне надо позвонить, — сказал я.

— Куда собираешься звонить? — убежденный, что держит в руках врага, который уже снюхался с империализмом; он, наверное, уже видел себя настоящим героем и мысленно сверлил дырочку на лацкане мундира для ордена, который ему дадут за мою поимку.

Я, конечно, взорвался. Это было уже слишком со стороны военспеца.

— Какое твое козлиное дело, куда я буду звонить! — прошипел я.

Полковник Россомахин позеленел. Наверное, знал, что такое «козел».

— Да я тебя… да мы тебе… скрутим! — заикался он от ярости и от моей оскорбительной наглости.

Народ просыпался и стал собираться вокруг, ничего не понимая во всей этой кутерьме. Не знаю, куда бы зашел Россомахин со своей властью, а я бы со своими ногами и кулаками, если бы меня начали скручивать, но тут появился Волошин и удивленно раскрыл рот.

Полковник уже взахлеб направо и налево рассказывал, как я намеревался рвануть отсюда куда-то, но он, полковник Россомахин, не такой дурак и сразу раскусил меня и пресек враждебные намерения. Оказывается, у меня уже были враждебные намерения, что я хотел куда-то рвануть.

— Гена, позвони, пожалуйста, сообщи, что полковник Россомахин меня арестовал, намерен скрутить и доставить в посольство, чтобы отправить в Москву, а то я сбегу.

Волошин посмотрел на Россомахина как на идиота и презрительно усмехнулся, что означало ни много ни мало: «Откуда берутся дураки-полковники? Ясно, из дураков-подполковников», и стал набирать номер телефона на аппарате, который висел тут же на этаже.

— Извините за ранний звонок, но чрезвычайные обстоятельства. Полковник Россомахин арестовал Головина. Сейчас его будут вязать и доставлять в посольство для отправки в Москву.

Наступила пауза. Потом Волошин подтвердил:

— Никакой это не анекдот. Я звоню из гостиницы. Он уже людей тут собрал, — и сразу же протянул телефонную　трубку Россомахину, не скрывая своей презрительно-издевательской улыбки. Потом взглянул на меня и весело подмигнул.

По мере того как Россомахин слушал, он вытягивался во фрунт и глупо хлопал глазами, повторяя одну фразу:

— Слушаюсь, товарищ генерал!

Теперь я умылся, побрился, позавтракал, надел свежую рубашку, купил в киоске газету «Уик-энд» и журнал «Лук», сел в автобус и стал ждать, пока соберутся остальные. Почитал в газете рубрику необычных сообщений и открыл журнал «Лук». Я еще не видел заголовка статьи, но мои глаза наткнулись на фотографию небольшого формата. Со снимка на меня смотрело… мое лицо. Необычный ракурс — поворот головы с наклоном вперед — не оставлял сомнений: снимали меня в «Оберж де Пирамид». Тогда я увидел и заголовок: «Русский шпион на Востоке».

Только теперь мне стало понятно, каким путем меня полностью нейтрализовали, более того, насовсем убрали с Ближнего Востока. Джеральдина сделала свое дело, подставила меня со всех сторон под объектив. И как же мне не хотелось с ней встречаться последний раз, но Визгун давил на меня: «патриот», «честь Родины», «доверие», «партия». Ему хотелось отличиться, пока Шеина нет. Показать, какой он профессионал. А фактически он совал меня под топор. И когда я говорил ему, что это провал, он твердил, как упрямый баран, что никакого провала нет. Меня снимали на пленку — это и есть провал. А он гнул свое — никакого провала. Давай ему к праздничному столу шифровальщицу! Мать его…

Во всей колонии я был единственный, кто пока знал о моем положении. Теперь мне предстояло доложить генералу Шеину, что в его епархии основательно завалился инок и загубил перспективную американку.

Я прочитал всю статью и понял, что здесь поработало крупное ведомство. И охота шла не по мелочам: коротко сообщалось о Рогове в Ливане, назывался погибший в автомобильной катастрофе в Турции Султанбеков. На маленьком снимке на странице журнала просматривалось знакомое лицо. И я вдруг понял, что это вся наша тройка. Всех троих готовил Мыловар. Откуда известно обо всех нас? Значит, информатор сидит где-то в ГРУ и имеет доступ к документам, фотографиям. Не по этой ли причине　погиб Султанбеков и искалечили Рогова? Выходит, нас еще только готовили, а вражеский агент уже всех нас засветил. Господи! Вот это катастрофа!

Такого яростного лица я еще ни разу не видел за все время знакомства с советником-посланником. Визгун был тут же и напоминал собой то ли побитую собаку, то ли надолго с головой опущенного в воду. Значит, Шеин уже знал про статью. Хорошо же начиналось утро. Как в старом анекдоте: приговорили еврея к смертной казни, а он спрашивает судью: «А какой сегодня день?» «Понедельник», — ответил судья. «Ну и неделька начинается!» — воскликнул приговоренный.

— Садись! — кивнул Шеин на кресло. — Коротко, самое главное. Я приказал тебе тихо сидеть. Почему ты вылез на американку? — Он еле сдерживался, что давалось ему с трудом. Лишь желваки выдавали его эмоции.

Поставленный вопрос удивил меня. Выходит, я сам, по собственной инициативе, начал слежку за Эвелин? Визгун не поднимал головы и смотреть на меня, видно, не собирался. Я пожал плечами. Нашли-таки козла отпущения. Отыграются на мне. Представят все так, будто я сам полез на рожон и провалился. Ну и сволочи! Вот так шайка!

— Чего молчишь? Я ведь спросил! — грозно прошипел Шеин.

— Вам же Борис Иванович доложил. Что я могу добавить?

— Мне нужно не добавлять, а четко и ясно изложить мотивы, — не меняя жесткого тона, потребовал Шеин.

— Я поручил ему, — хрипло произнес шеф. — Мне подумалось, можно…

У меня с плеч гора упала. Все-таки Визгун сохранил свое лицо.

Шеин метнул в него яростный взгляд, но снова сдержался. Гром и молнии будут без меня.

— Информация пришла ко мне из Москвы. Требуют расследования. Оба напишите отчеты, каждый за себя. И не вздумайте валить друг на друга и выгораживать! Через два часа представите мне документы. Тебе, Толя, даю еще два часа на сборы. Рудаков отвезет тебя в Александрию. Ты еще успеешь на теплоход. Сейчас важно, чтобы тобой тут и не пахло. Клевещут, ну и пусть клевещут. Если надо, посольство даст опровержение.

В дверь постучали. В кабинет вошел Рудаков. Он виновато взглянул на советника-посланника и сказал:

— Россомахин настаивает на вашей оценке: правильно ли он поступил, арестовав Головина.

Шеин уставился на Рудакова, не понимая, при чем тут Россомахин, какой еще Россомахин. Потом до него дошел смысл. Он что-то прорычал, наверное, мат.

— Моих людей могу арестовывать только я сам! — жестко сказал он Рудакову. — Я прекращу этот произвол! Тут им не гарнизон! Выслуживаются… — Он явно хотел выругаться, но сдержался. Видать, не из дураков-полковников генерал.

За два часа, которые мне дал советник-посланник на сборы, я успел купить кое-какие подарки. Что-нибудь докуплю в Греции.

Так бесславно закончился этот важный период в моей жизни.

К подъезду подкатила машина, из нее вышел Рудаков. Я взял чемодан, кейс и, оглядев напоследок конспиративную квартиру, пошел к лифту. Ни Визгун, ни Шеин даже не позвонили. Было обидно, словно я старая, уже отслужившая свой век собака, которую терпел и кормил хозяин, пока она еще охраняла дом и защищала домочадцев.

Я вышел из подъезда полный горечи и разочарования. В лицо пыхнул уже разогретый знойный воздух. Велико же было мое удивление, когда в машине на заднем сиденье я увидел советника-посланника. Непередаваемое чувство взволнованности и признательности охватило меня до такой степени, что я еле сдержал слезы. Очевидно, это результат напряжения последних часов.

— Мне тут до Замалека по пути, — коряво пояснил Шеин. — Толя, если что было не так, не поминай лихом. Это тебе сувенир от меня, — передал он мне пакет, перетянутый лентой. — И на Бориса Ивановича не держи зла. Все они из патриотических побуждений, преданности Родине, партии, а вовсе не со зла так себя вели. А если уж кому что не дано, так оно и не дано. Пожелаю тебе счастья! Поступай в академию. Надеюсь еще увидеть тебя.

У посольства Шеин вышел, сказав мне на прощанье, что направит на меня отличную характеристику.

Контрразведка-2

Уже после первой встречи с одним из чиновников ГРУ я понял, что разведуправлению в стране я просто не нужен. Оно и понятно: кому нужен засвеченный разведчик. Но меня держали. Чиновник долго размышлял, изучал какие-то бумаги, вроде бы пытаясь найти мне место. Потом отпускал и просил прийти завтра. Так продолжалось целую неделю.

Меня удивляла неповоротливость этого аппарата. Почти два месяца я отдыхал, как и мечталось мне, жил в палатке на Дону, ловил рыбу, купался. Приятным сюрпризом было то, что я смог при всей нашей волоките в три дня оформить покупку «Волги». И вот теперь, после стольких дней отсутствия, я ходил в Генеральный штаб каждое утро и уходил ни с чем. Как-то сказал:

— Может, уволите…

На лице офицера от такой мысли отразился страх. Кто-то у меня был за спиной.

Однажды чиновник встретил меня, сияя искренней улыбкой.

— Вам крупно повезло! Наконец-то я могу вам предложить что-то стоящее по вашим способностям. — Он сделал паузу, очевидно ожидая, что я упаду перед ним ниц и рассыплюсь в благодарности. — Идемте! — ввел он меня в кабинет, отделанный мореным дубом. Навстречу поднялся генерал-лейтенант, и сразу:

— Поедете в Одессу. В Высшее пехотное училище прибыла группа двадцать шесть человек из Южно-Африканской Республики. Здесь они пройдут курс обучения партизанской войне и политике. Ребята прошли через огонь национально-освободительной борьбы, тюрьмы. Мы решили доверить вам политическое воспитание этой группы. Вы будете проводником марксистских идей, будете политически контролировать их. Прикроем вас, поедете как переводчик.

Я испытывал неподдельную радость от поездки в Одессу, даже связывал свой визит с подсознательной надеждой об изменении своей жизни.

Захваченный такой мыслью, я как-то пропустил мимо ушей напутствия чиновника с высоким званием, и напрасно: это было не напутствие, а инструкция.

— …Вы будете там нашими глазами и ушами, более того, генератором идей партии. Когда они закончат обучение, чтобы все были коммунистами, готовыми бороться за советскую власть, за социализм! Развернитесь как настоящий пропагандист-коммунист. Покажите, что вы не только отличный разведчик. Потом это будут наши люди, они будут работать на ГРУ. Мы создадим в Южно-Африканской Республике нашу пятую колонну, которая в нужный момент возьмет там власть…

Его явно стало заносить, и мне было уже неинтересно слушать весь этот высокопарный бред. Но я, наученный нашему социалистическому лицемерию, согласно кивал головой и выражением лица показывал, что внимательно внемлю высокому идейному гласу. А генерал закатывал глаза и еще долго пел, пел и пел…

Наконец-то он меня отпустил, и я смог заняться подготовкой к отъезду в славный город Одессу. Честно говоря, мне очень хотелось поскорее убраться из столицы. Предстояло приятное путешествие на машине до самого Черного моря. В Киеве остановлюсь, там живут мои друзья: Слава и Рита Волнянские. Из Египта они уехали раньше меня, и Слава теперь стал настоящий «пуриц» в газете «Правда Украины», чуть ли не зам. главного редактора. Славка был мне кое-чем обязан по службе, но, кроме того, нас связывали общие симпатии.

Дорога до Киева была малоинтересной. Да еще в придачу ко всему, Волнянских я не встретил: они были в Ессентуках. Поэтому я решил двинуть дальше, на Одессу. Меня не пугало, что солнце уже пошло к закату. Я прикинул, что часов за пять доеду. Но с наступлением темноты я вдруг начал дремать за рулем, а один раз даже заснул на секунду-две и проснулся, похолодев от страха. Я выбрал местечко на обочине и, привалившись на подушечку к стойке, мгновенно отключился. Мой мозг не реагировал на проносившиеся мимо автомашины, свет фар меня не тревожил.

Сколько я проспал — трудно сказать, но разбудил меня неожиданный удар чего-то об автомашину и скрежет металла…

Я разглядел, что перед «Волгой» градусов под сорок пять стоял «жигуленок» с включенными фарами, которые выхватили зеленую стену лесопосадок. Что-то он сделал с моей машиной, этот нахальный «жигуленок». Мне было　понятно, что он хотел остановиться впереди моей «Волги», и при повороте водитель задним бампером зацепился за мой передний бампер и вырвал его: себе он тоже оторвал бампер, и все это выглядело фантастически: словно машины взялись за руки.

Из машины вылез водитель, и я приготовился дать по нему словесный залп: все, что я думаю о нем как водителе, и прочее, но слова мгновенно застряли у меня в горле — передо мной была женщина.

— Мадам, где вас научили так ездить? — спросил я, укрощая свой гнев. — Вы, наверное, купили права. Во сколько вам это обошлось? — пытался я ее уязвить, задав ехидный вопрос.

— Умоляю простить меня! — воскликнула она испуганно. — У меня еще нет опыта. Я шесть месяцев училась. По пятьдесят рублей, — лепетала она, не воспринимая моего ехидства.

Я окончательно подавил в себе злость — не бить же ее за аварию, все-таки шесть месяцев училась. Но терять позиции правого и достигнутого превосходства мне не хотелось.

— Вы только посмотрите, мадам, что вы сотворили с моей новенькой «Волгой»! — трагическим тоном воскликнул я. — Знаете, сколько она пробежала? Полторы тысячи километров! — печально произнес я. — Полжизни работать вам на ремонт моей «Волги».

Тут уж я перестарался. Она завелась буквально с полоборота и резким тоном ответила:

— Ладно уж слезы лить! Говорите, сколько вы хотели бы с меня содрать. Честный человек не покупает «Волгу». Наверно, спекулянт! Что перепродаете?

Это было уже слишком, я молча подошел к ее машине и вытащил ключ зажигания.

— Теперь никуда не уедете. Вызывайте ГАИ. Я пока посплю, когда приедет инспектор, разбудите, пожалуйста.

— Не дождетесь! Вот сидите тут и ждите инспектора. Вы заинтересованы в ГАИ, а не я. — В ее голосе прозвучали торжествующие нотки. Она явно провоцировала меня на перепалку. Но я молча сел в кабину, устроил голову на подушке поудобнее и сделал вид, что буду спать.

Она прошлась взад и вперед, обхватив руками плечи, видно, ей было не жарко в летней кофточке с коротким рукавом, и влезла в кабину.

Мне не спалось, до утра никакой автоинспекции здесь не будет, поэтому я решил нормально отдохнуть. Вытащил из багажника палатку, спальный мешок, прихватил термос с кофе и пошел к посадкам, где и устроил себе ночлег. Через несколько минут я уже спал. Однако прошло часа полтора, и меня разбудил дрожащий голос:

— Эй, товарищ! Вы спите?

— Теперь уже нет, — ответил я. — Приехала инспекция?

— До чего же вы черствый человек! — воскликнула она, слегка всхлипнув. — Я совсем замерзла. А вы развалились в тепле и храпите.

— А что, я не могу храпеть в своей собственной комнате?

— Я замерзла! Вы это понимаете?

— Это ваши проблемы, но я их понимаю. Залезайте сюда, в мою теплую комнату. Надо же вас сохранить для ГАИ.

Я расстегнул молнию на палатке и включил фонарик.

— Заползайте в мешок, там еще сохраняется мое тепло, которое заставит вас прочувствовать, какой моральный и материальный урон вы мне нанесли.

— Ну и нудный же вы тип! — воскликнула она, быстро залезая в мешок. — Тут действительно тепло и уютно, но я не чувствую угрызений совести, — ехидно, но все еще дрожащим голосом заметила она.

— Тогда вылезайте! Я не для того вас пустил, чтобы вы бесстыдно наслаждались.

— Теперь я понимаю тех жен, которые убивают своих мужей. — Она отвернулась от меня.

— Я хочу налить вам чашку кофе, по-французски, с молоком. Вы пьете с молоком? Или только по-турецки?

— Сейчас выпью кофе даже по-бенгальски, с соевым маслом. Я в таком состоянии…

— Мой кофе с сахаром. Вы как? Вдруг не любите сахар.

— Давайте уж ваш кофе, не заговаривайте мне зубы. Я жду!

Я налил ей чашку и предупредил:

— Горячий!

— Какая заботливость. Два часа назад готов был меня убить за какие-то паршивые железки.

— Вы не будете возражать, если я привалюсь головой к вашим ногам и посплю? Вы меня разбудили в критический момент — я купался в море.

— Приваливайтесь и продолжайте купаться, я не возражаю, — милостиво согласилась она.

Я лежал и не мог уснуть, близкое соседство женщины, которое я чувствовал головой, напрочь лишило меня сна. Какая она: молодая, старая, красивая, безобразная. При слабом отсвете фар я ее не рассмотрел. Мне почему-то очень хотелось увидеть утром молодую и интересную женщину, хотя это было совсем ни к чему. Но все же было бы приятно.

На какое-то мгновение я задремал. Меня разбудил сильный треск раздираемой палатки. Луч света от фонаря ударил мне в глаза. В следующую секунду закричала женщина, но ей зажали рот. В палатку ввалились двое, в руке одного блеснуло лезвие ножа.

— Ты, козел, не рыпайся! — прорычал хрипатый голос из темноты. — Рыпнешься, твоей сучонке полосну по глотке.

Я не рыпнулся, потому что понял, с кем имею дело: они полоснут по горлу женщину.

Палатка снова затрещала, ее кромсали ножом до тех пор, пока она не отлетела в сторону и мы оказались снаружи. Тут я разглядел темную фигуру третьего бандита. Он сразу же приказал нас связать:

— Солитер, скрути козлу ноги и руки, потом бабу.

Я лежал на спине и уже все прикинул: первый, кто окажется в зоне досягаемости моих ног, будет мгновенно брошен на землю и выведен из этой жестокой игры. Но бандиты уже поняли мое уязвимое место. Хрипатый голос добавил, но уже мне:

— Ты, козел, не рыпайся, твоя баба на ноже.

Солитер наклонился надо мной, рывком развел мои руки за спину и стал их скручивать полоской, оторванной от палатки. Я напряг мышцы так, что, когда ослабил их, узел не получился крепким, и почувствовал, что смогу двигать кистями. Потом он захлестнул мои ноги, не заметив, что я слегка вывернул стопы внутрь и тем самым ослабил узел и на ногах.

— Румба, ты только посмотри, какие на нем мокасы! Они мне подойдут. — И он мгновенно стащил с меня французские туфли.

— Солитер, у тебя номер не тот, — грозно заметил Румба.

— Я померяю.

— Ты что, не понял? У тебя не тот номер! Дай сюда!

Пока бандиты препирались из-за моих мокасин, я шевельнул кистями и, к своей радости, почувствовал, что смогу раскачать путы на руках. При свете фонаря один из бандитов связал руки и ноги женщине и сказал:

— Солитер, пойдем пригоним сюда мотоциклы, потом займемся этими.

Двое пошли к дороге в сторону автомашин. Значит, они специально не подъехали близко, чтобы не разбудить нас и тихо подкрасться к палатке. Что с успехом им и удалось.

Положение было критическим, они, чего доброго, и прирежут меня. Не то чтобы мне стало страшно, просто я испугался, что меня убьют, как на бойне, связанного по рукам и ногам. Состояние было такое, что хотелось завыть от бессилия. «Неужели это конец! — подумал я и почувствовал на спине холодный пот. — Надо что-то делать и не показывать, что я их боюсь».

— Послушай, парень, что вы хотите от нас? Зачем эта жестокость? Мы ведь можем договориться. Мы же люди, значит, договоримся.

Румба молча подошел и дал мне сильного пинка в бок. «Моими туфлями, сволочь, по моим же ребрам, — подумал я. — Надо срочно развязаться, пока не подъехали те двое».

Я начал шевелить кистями, натягивать путы, все больше и больше расслабляя их на руках. Наконец мне удалось развязаться, и я стал разминать кисти. Теперь меня уже не взять. Нож у горла женщины не держат, она тихо всхлипывала, видно, с трудом сдерживала рвущиеся истерические рыдания. Я хорошо ее понимал: для нее это первое испытание, когда жизнь висит на кончике ножа. То, что они уголовники, я не сомневался: клички, блатной язык, ясно, что договориться с ними не удастся. Они просто-напросто прирежут нас, машины ограбят, затолкают их за посадки, сунут наши трупы в салоны и сожгут. Потом ищи ветра в поле, по крайней мере, меня еще долго не хватятся: из Москвы я уехал, имея в кармане предписание. В Одессу не приехал, там меня и не ждали. Найти меня будет нелегко. Вот насчет женщины — тут не все ясно: кто-то же знал, что она уехала ночью, где-то ее ждут, начнутся поиски и найдут машину. Пройдет мало времени, розыск все равно будет в затруднении — они сядут на мотоциклы и уедут за сотни километров. Либо в Одессу, либо в сторону Киева.

Нам же от всего этого не легче. Надо подманить этого Румбу к себе поближе, а там — я ему перегрызу глотку. Но планы мои не осуществились: с дороги, прыгая по кочкам и рыская лучами фар, свернули два мотоцикла. Один остановился прямо у моих ног, второй заехал с другой стороны. Свет погас, образовалась тьма. Я сразу же сунул руки к узлам на ногах, рванул их пару раз, путы ослабли, еще немного, и я высвобожу ноги. Но тут тьма стала отступать, и я решил не рисковать. Во всяком случае, при свободных руках я уже им не дамся. Женщина продолжала всхлипывать.

— Замолчишь, ты, сука! — выругался Солитер.

— Послушай, ты, козел, — начал свою богатую эмоциями речь Румба. — Выложи нам твои бабки, останетесь живыми. Иначе мы с тобой хорошо позабавимся, вон Дылда любит таких, как ты, он в зоне харил новичков. Дылда так тебе отвесит — сам снимешь штаны. — Они дружно захохотали. — Давай мани, крыса! — заорал Солитер.

— Нет у меня денег. Я военный и еду на службу.

— Врешь ты, падла! — воскликнул он. — Сейчас мы хором будем харить твою сучонку. А тебе Дылда вывернет зад, у него, как у молодого жеребца. Лучше отдай бабки!

Они сидели на земле, недосягаемые для меня. Румба засунул руку под кофточку женщине и сопел в предвкушении удовольствия. Мне надо было их разделить, и я решил сообщить им, где у меня деньги, хотя у меня их не было.

— Развяжи и освободи женщину, — сказал я главарю, а им был, как я догадался, Румба. — Отпусти женщину, и я отдам вам деньги.

— Пожалуйста! Какой рыцарь, мать перемать! — воскликнул Дылда. Румба резанул ножом по узлам на руках у женщины, потом на ногах и толкнул ее так, что она откатилась, цыкнув на нее:

— Лежи так, пока не возьмем деньги. Потом побежишь в степь.

Мне показалось, она хихикнула, но это было дико для данной ситуации. Скорее всего она всхлипнула.

— Под ковриком правого сиденья, — сказал я негромко и снова подвигал ногами, еще больше освобождая их от пут.

— Ты, сука, иди сюда! — приказал женщине Румба. — Дылда, хорошенько покопайся в машине. Если он трекнул, я ему моргалы выдавлю! А сейчас пусть посмотрит, как я буду его сучонку харить, — засмеялся он.

Меня удивило поведение женщины: она безропотно подошла к бандиту, вместо того чтобы броситься бежать. Так же безропотно легла на спальный мешок и стала снимать трусики. А Дылда побежал к машине. Румба впился в губы женщины, и она застонала, потом обхватила его руками за шею, задрала ноги, и я вдруг прозрел. Это же одна банда! Бабу запустили вперед, как подсадную утку, и я клюнул. Боже! Какой же я идиот! Она и аварию организовала, чтобы меня задержать здесь на ночь. И в палатку влезла, чтобы помочь своим подельщикам. Они ее использовали и разоружили меня, заставили отказаться от сопротивления. Угрожая расправой над ней, подчинили меня своим гнусным планам. А тем временем Румба факался с ней, Солитер стоял рядом, очевидно, возбужденный, ждал своей очереди.

Наконец я высвободил ноги. Момент для нападения идеальный. Один факается, другой пускает слюни, наблюдая этот процесс, Дылда роется в машине. Возле моих ног стояла десятилитровая канистра с бензином, что подтверждало мои подозрения. Только замысел был лишь в отношении меня одного.

— Сволочи! — заорал я. — Дешевки! Дырку вам от бублика, а не деньги. Поносная тварь! Козлы вонючие!

— Заткни ему глотку! — прорычал сквозь зубы Румба, не прерывая своего занятия. — Забей пасть ему дерьмом!

Солитер повернулся ко мне, находясь еще во власти сексуальных эмоций, и сделал пару шагов, намереваясь учинить надо мной расправу в стиле своего бандитского кодекса.

Я, словно подброшенный мощной пружиной, вскочил на ноги, ухватил канистру и плашмя нанес ему сильный удар по гнусной роже. Может быть, она была и не гнусная, я так никого из них и не смог толком рассмотреть: косой луч фонаря, полумрак открывали лишь общие черты. Но после удара канистрой по роже Солитера я знал, что сровнял ее, вдавив внутрь и нос и зубы. Рожа его теперь превратилась в сплошное плоское кровавое месиво. Он даже не ойкнул, откинувшись назад, рухнул со всего маха на спину. Этого я выключил надолго. Сексуальная парочка даже не заметила, что ситуация резко изменилась. Она в экстазе стонала и лепетала:

— Я люблю тебя, Рафик!

Я прыгнул вперед, мне надо было спешить, от машины бежал Дылда и орал:

— Он, сука, обманул! Нет там бабок! Румба, зажарь его живьем! Выколи глаза!

Открыв канистру, я обильно полил Румбу и его любовницу бензином. Он было попытался вскочить на ноги, но я сильно стукнул его сверху канистрой по голове, и он завалился на женщину без сознания. Бензин попал ей в глаза, она дико закричала. Я выхватил из кармана коробок спичек и приготовился чиркнуть.

— Еще шаг, и я подожгу твоих бандитских дружков! — пригрозил я Дылде. Он сразу замедлил шаг и остановился метрах в десяти. — Иди сюда и ложись рядом с ними, — прикрикнул я на него. Но Дылда вдруг, вместо того чтобы выполнить мою команду, бросился бежать в степь. Ему было наплевать на дружков, он заботился о себе. Впереди замаячила зона на долгие годы, поэтому он бежал как сумасшедший и вскоре скрылся в предрассветном тумане.

Я стащил с Румбы свои мокасины, обулся и подошел к женщине, которая перестала выть от боли и теперь, замерев, лежала под бесчувственным телом своего любовника.

— Ну, чего лежишь, поганка? Провалилась ваша затея. Сколько раз вы это проделывали?

— Первый раз! — прошептала она.

— Не признаешься, сожгу вас всех! — пригрозил я решительно.

— Два раза. Прошлую ночь захватили одного из Свердловска.

— Убили?

Она промолчала. Закипая злостью, я прикрикнул на нее:

— Убили?

— Румба утопил его в пруду, — еле слышно прошептала она.

Я стащил с нее безжизненное тело бандита, рывком поднял с земли, связал позади руки. Повалил оба мотоцикла и облил их остатками бензина. Но благоразумие остановило меня — при чем тут мотоциклы. Они, может быть, тоже угнанные у кого-нибудь.

Подталкивая бандитку, я вывел ее на дорогу и остановил проходящую мимо «Волгу».

— Передай на ближайшем посту ГАИ, я задержал банду, — сказал я водителю, который с любопытством осматривал связанную женщину.

Еще два часа было потеряно, пока составляли протокол. Уже рассвело, и я имел возможность разглядеть женщину и ее подельников. Она была молода и довольно привлекательна — поэтому и использовали ее как приманку для мужиков.

Дылду поймали в ближайшем совхозе, он спрятался на птицеферме, но испуганные куры подняли такой шум, что птичница обнаружила его и, угрожая вилами, заставила лежать на земле, пока не прибыла подмога.

Только после обеда меня отпустили, и я помчался в Одессу.

Была вечерняя суббота — ни одной собаки в пехотном училище не было, только дежурный лейтенант Власенко, который ничего не решал и виновато пожимал плечами. Но что в нем было достойным и вызывало уважение — это внешний вид: подтянутый, надраенный до блеска, наученный красиво вскидывать ладонь к козырьку — он являл собой образец настоящего строевого офицера.

Мой внешний вид — одет я был в заграничное тряпье — вначале покоробил его, но узнав, что у меня звание майора, он даже не решался сесть в моем присутствие и все время был в готовности чем-то мне услужить. Вот она, армия!

— Позвони начальнику училища! — сказал я лейтенанту. — Доложи, что прибыл из Генерального штаба майор Головин для прохождения дальнейшей службы с иностранным контингентом.

Глупо, конечно, выпендриваться и ставить лейтенанта в неловкое положение: у него до генерала, начальника училища, еще три инстанции, и прыгать через них он не будет — лейтенант знает субординацию.

Власенко колебался в растерянности и не знал, как ему поступить. Тогда я принял другое решение:

— Ладно, лейтенант, пусть генерал отдыхает. Скажи, где я могу поставить машину, умыться и отдохнуть?

Тут лейтенант быстро решил все мои проблемы: машину я поставил позади КПП, умыться и отдохнуть он направил меня в казарму и дал ключ от своей комнаты.

Я все же не утерпел и позвонил Владику — знакомому по теплоходу. Сначала была пауза, то ли он пытался меня вспомнить, то ли решал, куда бы меня послать, но тут вмешался женский голос:

— Толя, бросай все к чертям собачьим! — Хозяйка голоса была уже явно под балдой, но звучал он как музыка. — Садись на пятерку, на шестой остановке выйдешь, я буду тебя встречать. — И в трубке прозвучал отбой.

Я прихватил с собой бутылку шотландского виски, абрикотин, и на шестой остановке меня встречала целая компания.

Конечно, все они были парами: муж с женой, муж с женой, муж с женой, да еще была пара мужиков и я третий. Потом в дом стали подгребать девочки, дамочки, и я совсем запутался в их родственных отношениях. А вечеринка, по случаю дня рождения Владькиной дочки, которая была в Киеве у бабушки, только начиналась. Первой меня пленила жена Владика — Мила, очаровательная пухленькая блондинка.

Владик, представляя меня своим друзьям, коротко рекомендовал:

— Наш человек! — этого было достаточно, чтобы меня приняли за своего. В компании выделялась одна чертовски красивая женщина, может быть, это мнение сложилось после нескольких рюмок всякого заграничного пойла, но мне так, во всяком случае, показалось. Лет ей было где-то около сорока. Везет же мне на старушек. Она так ласково и понятливо поглядывала на меня, что отворачиваться от нее было бы просто невежливо. Сблизились мы где-то часа в два ночи, когда все решили ехать на Бугаз, на чью-то дачу, и там делать шашлыки, а на рассвете купаться. Мысль была заманчивой, но у меня не было с собой плавок.

— Очень хорошо! — воскликнула Евдокия. Так ее звали, и я мысленно выругался: «Черт возьми, при такой красоте — такое имя — Дунька! Евдоха! Дуняшка! — так уж упрощенно, нет чтобы назвать ее Лара, Мира или Сильвана. Ладно, Дуська так Дуська!» — Мы с Толей не будем вместе с вами купаться, потому что у нас нет купальных костюмов. Мы будем отдельно ото всех принимать морские ванны. Ты как думаешь, Толя?

— Ночью все равно не видно, что у кого есть, — сморозил я глупость, и все стали весело развлекаться на этот счет. Даже Дуся лукаво произнесла:

— Не скажи, Толя, если уж у кого что есть, так и в темноте видно, — двусмысленно разжевала она пошлую идею.

— Правильно, Кия, если у кого есть, так оно и в Африке есть! — вставил собственное трактование пошлости капитан какого-то сухогруза, которого все называли Золя. А Евдокию, значит, звали тут Кия. Это уже славненько. Кия, Кия — даже музыкально звучит.

Я подумал, сколько же надо машин, чтобы увезти эту ораву за шестьдесят километров от Одессы. Не успел я додумать эту мысль, как в комнату вошел худенький, подтянутый, в галстуке, но без пиджака молодой человек, которого все называли почему-то по фамилии Зимарин.

— Зимарин, как с транспортом? — кричали ему с разных сторон. Он загадочно улыбнулся и пожал небрежно плечами. Кия сразу шепнула мне:

— Все, сейчас будет автобус! Зимарин курирует транспорт. Чтобы ему не дали автобус — такого еще не было.

Минут через пятнадцать мы уже катили по улицам Одессы. Что значит курортный сезон — и ночью люди не спят, бродят по городу.

Профессионально запрограммированный мозг и здесь, среди друзей, автоматически отбирал важную информацию, которая текла по пьяной реке мимо моего носа. Все они говорили о знакомых и элементарных для них вещах, а я воспринимал это как что-то ненормальное, но ставшее здесь нормой. И вдруг мне пришла в голову безумная мысль. И она будто поставила все с головы на ноги. Это были люди из КГБ, а я относился к ГРУ. И то, что делали кагэбисты, было для меня диким и несуразным.

В их разговорах часто упоминался некий таинственный Жора, который все умел, все всем устраивал, любого мог порекомендовать на сухогруз или теплоход загранрейса. Надо только не забыть что-то привезти в подарок Жоре. Двое чекистов тихо говорили за моей спиной про этого самого Жору, и я уловил главный смысл: Жора возил в Ливан тысячи червонцев и продавал в меняльных лавках за доллары. Такое он проделывал не один раз, а потом на эти доллары набирал иностранного барахла, привозил в Одессу и сдавал все барыгам.

Один сказал:

— Когда-нибудь его прихватят.

Другой возразил:

— У него в Москве все схвачено. Он в центральный аппарат КГБ привозит полкупе в один заход! Вытащат! Сами грязные.

Из другого источника пришла информация, что Жора смотрит сквозь пальцы на то, что ребята тоже возят червонцы в Бейрут и там их сдают в лавки. А еще я понял, что этот Жора какой-то важный «пуриц», наверное, в одесском КГБ.

Среди гостей выделялся ростом Дима Петухов, он из морской таможни. Поэтому чекистов на таможне не досматривают, и они все друг друга знают.

То, что я услышал, вначале повергло меня в тихий транс. Я даже не реагировал на ладонь Евдокии, которая шарила по моим коленям. И лишь когда она решила проверить, действительно ли на мне нет купальных плавок, я очнулся от страшной сногсшибательной информации.

Позднее, когда мы с Дусей уже достаточно наплавались в теплой ласковой воде, а мы действительно купались отдельно от всех, я улегся на неостывший за ночь песок, и мысли снова вернулись.

Получалось, что этот Жора, а за ним и все остальные, вывозили из страны тысячи червонцев, такую для Запада драгоценную валюту, и продавали ее в меняльных лавках Бейрута за доллары. А куда же деваются червонцы потом? Я знал, что западная агентура в нашей стране постоянно испытывает потребность в деньгах. Чтобы снабжать эту агентуру, западные разведки переправляют своим агентам в СССР драгоценности, которые они могут у нас продать и иметь нужное количество рублей для подрывной, вербовочной работы. И вдруг тысячи червонцев, именно червонцев, уходят в Ливан, а там западные разведслужбы без помех забирают их для подрывной работы в нашей стране. Как же это оценить? Ведь этому есть название в Уголовном кодексе и статья 88…

— Ты уснул? — окликнула меня Евдокия. Она стояла надо мной, завернутая в полотенце, с распущенными как у русалки волосами.

«Отключись! — приказал я себе. — Ты ничего не знаешь! Ухватил кончики информации и хочешь их связать в　целую сеть. Отключись! Накопляй информацию!» — распорядился мой внутренний голос.

Воскресенье было таким же бурным, таким же пьяным. Только это было уже по другому поводу. Среди нас находился чекист, которому присвоили очередное звание, и наступила его очередь пополнять наш слегка обедневший напитками стол. Автобус ушел, водитель получил инструкцию посетить крупный гастроном на улице Советской Армии.

— Там директор наследил по валюте! — доверительно посвятил меня чекист. — От меня зависит, кинуть его на нары или нет. Он это знает и выпивку и закуску нам обеспечит. Не хочешь сидеть — либо не занимайся валютой, либо корми нас, — заключил он.

— А как он наследил? Для меня это новая область, просто интересно. — Мы чокнулись с ним и выпили. Его звали Феликс, хотя он был Федор, а кличку ему дали Дзержик. Он закусил балыком и многозначительно поднял палец, что означало: ты дилетант в нашем деле.

— Вы, грушники, понятия не имеете, в какой грязи нам приходится купаться. Вот этот директор, Борис Матвеевич, стал скупать «рыжики». Познакомился с одним ливанцем, хотел помочь ему увезти от нас пятьсот золотых. Отличное золото, настоящей царской чеканки. Ливанец его страстно желал. Вот Борис Матвеевич и предложил ему пятьсот золотых червонцев, да настоящей царской чеканки! — повторился он пьяно.

— Этот директор говорит по-английски или по-французски? Как они могли договориться?

— Есть такой международный жест у торговцев золотом: ставит на ребро золотую монету и щелчком заставляет ее крутиться. Это означает, что есть золото. Покупатель тоже щелкнет монету, чтобы она покрутилась на ребре, мол, и я так умею, а на самом деле означает: готов купить. Дальше жест пальцев: количество, цена. Потом встреча в гостинице «Красной», иностранцы обычно там живут, но под нашим присмотром. Борис Матвеевич уже приготовился нести туда «рыжики», но я подумал, что надо этого директора держать на хорошем крючке. Он для меня ценнее на свободе, чем в тюрьме. Перехватываю его у гостиницы, затаскиваю в свободный наш номер и сразу всю информацию ему на голову. Он упал на колени и просит:

«Феликс Эдмундович, — он от страха забыл мое отчество. Я Эдгарович. — Возьми все, только не карай! Я там умру, погибну!»

Под рукой у меня был один биндюжник, вон он на камне сидит. Только-только из отпуска приехал, заросший весь. Придали быстро ему неопрятный вид, взял он груз Бориса Матвеевича и пошел в номер к ливанцу. Тот перепугался, думал, грабитель, а он крутнул ему золотой на ребре и на безумном английском, на котором говорят на Лонжероне, объяснил, что у Бори очень сильно болит живот, поэтому давай наши рубли и катись к такой-то матери. Только он сгреб в свой кейс «колбаски» с «рыжиками», а Лешка закончил мусолить рубли, тут и мы вломились в номер. Я биндюжнику с ходу по роже, фингал подсадил, Лешка обещал сквитаться. Ливанца с поличным, конфискация золота. А Бориса Матвеевича за оказанную помощь чекистам в осуществлении важной операции наградили ценным подарком — часами «Полет», стоимостью в пятьсот золотых червонцев. — Федор, довольный, захохотал. Видно, ему доставляло удовольствие снова вспомнить былой успех, благодарность председателя КГБ. — Такая у нас работа! Борис Матвеевич сейчас пришлет нам что-нибудь перекусить и выпить. Я же теперь закрываю глаза на его проделки с золотом, но ставлю в известность, что все знаю. Чтобы не забывал — я тоже есть хочу.

«Черт возьми! Оказывается, как все просто. Никакого тебе риска: схватил валютчика, отпустил, и он тебя будет кормить по гроб жизни. Хорошо быть одесским чекистом! Держишь в руках какую-нибудь богатую сволочь и живешь себе припеваючи. Как в том анекдоте. Жил в деревне бедняк. А после войны вдруг разбогател ни с того ни с сего. Люди спрашивают: „Как это ты разбогател?“ А он отвечает: „Я во время войны спрятал в погребе еврея“. „И что? — удивляются люди. — Война-то уж тридцать лет как кончилась“. Он отвечает: „Это она для вас кончилась, а не для еврея“. Для Бориса Матвеевича эта война еще долго не кончится, пока существует ЧК, а значит, пожизненно. Здорово здесь все распределено: один держит в руках весь автобусный парк, другой Борисов Матвеевичей, третий контролирует сотню комиссионок в городе, четвертый возит в Ливан червонцы. А моя задача сделать из двадцати шести африканцев — двадцать шесть коммунистов. Двадцать шесть комиссаров! Чтобы это сделать, надо быть убежденным. Смогу ли я передать им свои убеждения, под которые сегодня подкапываются Жора, Федя, может быть, и Владик. Чем хуже их Владик? Вон какой у него в квартире мебельный гарнитур! Можно ли купить такой на зарплату чекиста? А люстры, радиоаппаратура, вино рекой! Черт тебя возьми! Жрешь, пьешь в доме и готов уже подкапываться! Выходит, Головин, ты все-таки сволочь! Б-о-о-о-льшая сволочь! Либо гнусный завистник. У тебя ни черта нет, кроме автомашины, вот желчью и исходишь. Гнида красноголовая! Наверно, вот такие, как ты, и делали революцию, от алчности: у буржуев есть, а у нас нет — отнимай!

Господи! Что я несу! Да не было бы революции, где бы я был? Мать с четырьмя классами образования, отец с тремя классами церковно-приходской школы смогли послать сына и двух дочерей в высшие учебные заведения. Они просто воспользовались тем правом, которое им дала революция. А не было бы революции, был бы я пастухом или бахчевым сторожем, в лучшем случае научился бы ремеслу сапожника или красил бы крыши состоятельным господам. Уж кому и защищать завоевания революции, как не мне. А как защищать? Написать телегу в КГБ? Они меня в два счета вылущат. Жора там связи имеет. Молчи! Молчи!»

— Феликс, просвети меня насчет Дуси.

— Муж капитан. Основная ее жизнь начинается, когда он в плаванье. Любит мужиков, особенно молодых. Она наша «скорая помощь» — кому пары не хватает, Евдокия всегда под рукой. Вот тебе не хватало… — Он засмеялся, я тоже — все это довольно забавно.

— Вы, грушники, ограниченный народ. А мыслить надо шире, перспективно. Правда, у вас и возможности такой нет. Хочу предупредить. Там, в пехотном, особист из ГРУ, будь с ним поласковее — сволочь отменная. Он на тебя настрочит доносов по всякому поводу, чтоб было видно, как он работает, и способен разглядеть аморалку. Тем более после твоей заграницы ты для него как красный плащ для быка — ненавидит всех, кто бывает за границей. Ладно, еще успеем поговорить.

За предупреждение спасибо. Уже в понедельник утром я встретил этого особиста. Капитан лет сорока — в таком возрасте капитан — неудивительно, что озлоблен на всех,　особенно на тех, кто бывает в загранке, и на тех, кто старше его по званию и моложе по возрасту. Всюду ему мерещатся разгильдяи и интриганы, которые не дают ему продвинуться по служебной лестнице.

Марат Федоров рослый, худой, слегка согнутый, как вопросительный знак, с большими залысинами, гладко зачесанными волосами, глаза бесцветные, водянистые, губы тонкие, злые. Белые пятна по телу — страдает редкой болезнью — ветлиго. Улыбка кривая, как бы говорящая, что он уже меня раскусил, понял, что я за птица, и ждать ничего хорошего не приходится.

Капитан окинул меня презрительным взглядом, пощупал глазами мои черные брюки из ткани «дипломат», свитер цвета электрик и хрипловатым голосом процедил:

— Здесь пехотное училище, притом высшее, появляться надо в военной форме.

— В пехотной? — спросил я со скрытым сарказмом.

— В пехотной! И при этом начищенной и наутюженной, чтобы быть примером. Чтобы о вас судили, как обо всей нашей Советской Армии.

— Группа африканцев тоже будет в пехотной форме? — уже издевательски поинтересовался я.

Марат не понял, он лишь криво ухмыльнулся и ответил:

— Переоденем, не в новое, но переоденем.

— К сожалению, у меня нет военной формы, — сказал я, считая, что мы исчерпали эту тему разговора.

Ан нет! У Марата на все были готовы ответы:

— Вам мы выдадим офицерское обмундирование согласно артикулу: полевую, шерстяную, парадную, ботинки и офицерские сапоги, два ремня и кортик. Службу будете нести, как все.

Он мне уже надоел своим педантизмом и попыткой распоряжаться мной по своему усмотрению.

— Вас, наверно, не проинформировали, кто я, уважаемый Марат… как ваше отчество?

— Я в курсе, такая моя должность. И отчество мое «товарищ капитан».

Ну и скотина! Носить военную форму я не собираюсь, получить ее могу. Главное, надо решить дни занятости. Два раза в неделю история КПСС. Мне, пожалуй, удобно вторник и пятницу. Я тут же сказал это особисту. Он поглядел на меня со своей кривой улыбкой, лишний раз показав, как он меня презирает, и решил поставить на место.

— Здесь я командую, когда и что будут делать иностранцы. На вашу историю вам отводится суббота и воскресенье. — Очевидно, в его душе заплясала радость, что он мне испортил субботу и воскресенье. Но не тут-то было, чтобы я так легко уступил.

— Вы, очевидно, не изучали психологию человеческого сознания, — понес я ахинею, чтобы унизить этого дундука. — Так вот, восприятие политических наук, и имейте в виду, не моей истории, как вы пренебрежительно отозвались об истории КПСС, воспринимается сознанием в эти дни недели и резко снижается в субботу и воскресенье. Генерал-полковник поставил передо мной задачу сделать их всех коммунистами и комиссарами, преданными нашей Родине и социализму. Я вынужден обратиться к начальнику политотдела и выразить свое возмущение вашим пренебрежительным отношением к истории КПСС, Марат Капитанович!

Я врезал ему по самому больному месту и по тому, что у людей зовется мозгами.

Марат пожевал, пожевал полученную информацию и сдался:

— Если уж дело касается сознания, психологии, то пусть будут вторник и пятница. Просто я подумал, что надо их занять чем-то в субботу и воскресенье. Не оставлять же их без внимания в выходные дни.

Он сдался, но я нажил в его лице лютого врага, который будет день и ночь сидеть в засаде, чтобы меня на чем-нибудь подловить.

Наконец я получил возможность встретиться со своими двадцатью шестью будущими комиссарами. Дежурный офицер выстроил их в одну шеренгу и долго расставлял по ранжиру. Двух девушек он поставил в конце шеренги, но я сказал ему, что их надо ставить во главе шеренги. Все черные, как наваксенные, некоторые с синеватым оттенком, но все со светлыми ладошками, именно ладошками, потому что кисти у них были маленькие и ладошки маленькие, не то что лапы у Марата. Девушки были посветлее, с короткой вьющейся прической. Одна даже по-своему симпатичная, но обе губастые и худые, плоские, без грудей. Я сразу представил себе, как на них будет сидеть военная форма.

Моя английская речь о том, что они находятся в стране победившего социализма и строящегося коммунизма, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме, как заявил Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев и так записано в нашей партийной Программе, произвела большое впечатление. Особист стоял в сторонке и согласно кивал головой, делая вид, что понимает, о чем я говорю.

Старшим у них был товарищ Джордж Нуемо, двадцать шесть лет просидевший в тюрьме в Южной Африке, лично знавший Манделу по тюрьмам и подпольной борьбе. Двое были ранены, когда выходили в Танзанию, откуда их забрал наш самолет.

Первую телегу на меня Марат накатал после того, как я, получив всю военную форму, бросил ее в машину и отвез на Привоз, где оптом продал одному барыге. На общее построение офицерского состава я пришел в своем штатском платье, чем вызвал удивление у начальника училища генерал-майора Меренко. Он, проходя мимо строя, покосился на меня, что-то сказал замполиту, тот ответил, и они пошли дальше. Марат сразу учуял, куда подул ветер, и накатал на меня телегу генералу. Но тот посчитал это слишком мелким и ненужным, поэтому меня не вызвал. Лишь на следующем построении тихо спросил:

— Почему вы не в форме?

— Всю форму, товарищ генерал, у меня украли в училище. Комната моя не закрывается. А так я бы с удовольствием оделся.

— Даже с удовольствием, — ухмыльнулся генерал. — Ну что же, выдадим вам новую форму… через два года. Согласно сроку.

— Я подожду, товарищ генерал.

Генерал юмор понимал, он улыбнулся и добавил:

— Ждите! А пока на построения не приходите. Ваше место с группой иностранцев, проводите с ними политчас. Это ваше время и ваше дело.

Жил я в казарме, мне дали комнату рядом с иностранцами, и я имел возможность часто с ними общаться. Глядя на них каждый день и беседуя с ними, я стал привыкать к их цвету кожи, и мне они уже не казались такими черными. А девушки были даже не прочь со мной пофлиртовать. Худенькие и без грудей, они казались мне подростками, и　я был удивлен, узнав, что одной уже двадцать пять, а другой двадцать шесть лет. Однажды я угостил их шабским вином, и они разоткровенничались. Оказалось, что они обе еще девушки, но не хотят ни с кем просто так переспать. Это не укладывается в их революционную мораль — пока идет борьба, они не будут заниматься сексом.

— Если я и отступлю от революционной морали, — сказала одна с библейским именем Юдифь, — то хотела бы, чтобы первым мужчиной у меня был красивый белый. А с нашим я буду, когда выйду из борьбы.

Это был явный намек на меня, поэтому я решил больше их вином не угощать и в роли соблазнителя Африки не выступать.

Лекции по истории большевизма я им читал без учебника и без конспектов, по памяти, что поднимало мой авторитет в их глазах. Из отдельных высказываний, вопросов я сделал выводы, что они пользовались троцкистскими работами и были уверены, что Советский Союз мог бы за неделю свергнуть режим апартеида и установить социализм в Южной Африке. Мне пришлось потратить много часов, чтобы внушить им ленинские идеи об объективном характере свершения социалистической революции, что революцию в Африку нельзя принести на советских штыках.

— Вы должны делать свою революцию сами, а мы вам поможем. Для этого вы приехали к нам, чтобы научиться, как делать революцию. Вот когда вы захватите власть, тогда по вашей просьбе мы перебросим в помощь вам наших бойцов-интернационалистов и вооружение.

Самое главное они усвоили: они должны начать революцию, а Советский Союз им поможет.

Мне не нравилось жить в казарме, я хотел иметь квартиру в городе, куда мог бы пригласить какую-нибудь привлекательную гостью. При очередной встрече с Евдокией я высказал ей эту мысль, и она сразу же на нее откликнулась.

— Ты еще только подумал, а я уже твою проблему решила, — заявила она торжественно. — Моя приятельница, доктор биологических наук Нина Сергеевна Шульгина из института глазных болезней имени Филатова, имеет двухкомнатную квартиру. Ты можешь в ней поселиться, она будет только рада. Женщина она интересная, но ей уже за пятьдесят, так что тебя можно туда поселять.

«Это верно, Евдоха! Хватит с меня старушек. Ты последняя».

— Не вздумай туда молодых шлюшек приводить! — погрозила она мне пальцем, словно я достоин только спать со старушками. — Нина тебя быстро выставит. Да и я могу тебя застукать…

И все же я поселился у Нины Сергеевны, которая оказалась маленькой, худенькой, симпатичной женщиной с возрастом, написанным на ее лице, изумительно доброй и приятной в общении. Она жила в квартире своего бывшего мужа, который ушел к другой женщине, и приходила иногда ко мне в гости, предварительно испросив разрешения по телефону.

Дважды Нина Сергеевна выступала на международных конгрессах по теме лечения химических ожогов глаз, и я переводил ей доклады на английский язык. С ней было интересно разговаривать на профессиональные темы, но однажды, после шампанского, я поделился с ней мучившей меня мыслью об одесских чекистах. Это была извинительная неосторожность.

— Если вы намерены взорвать эту установившуюся преступную практику, — сказала она довольно серьезно с какой-то тревогой в голосе, — то стали на опасную тропу. Вы думаете, вам простят, что вы замахнулись на сытую жизнь сотен людей? Как только вы начнете разоблачения, вас просто-напросто убьют. Чекисты это делать умеют, труп отвезут в море и с камнем на ногах скормят рыбам. Я вас не пугаю, я знаю такие истории, когда люди исчезали, и лишь слухи вились тонкой струйкой над тем местом, где они жили. Храни вас Бог! Подумайте, на кого вы замахиваетесь? Огромный аппарат, никакой власти не подчинен. В Одессе многие знают, чем и как промышляют сотрудники КГБ: что привозят, что увозят за рубеж. Ты еще многое узнаешь, — перешла она вдруг на «ты», — из того, что чекисты творят в Одессе, но ты и вида не подашь, что возмущен этим. Толя, я тебя умоляю! — вдруг воскликнула она испуганно. — Не влезай! Лучше не общайся с ними! Ты чистый, не замаранный. Как они допустили тебя к себе? А уж если допустили — молчи! Я тебе открою одну тайну, никто никогда от меня этого не слышал. Как-то ночью меня вызвали в клинику, привезли майора КГБ. Лицо его все в фиолетовых чернилах, глаза мертвые. Я в　это время еще только экспериментировала на кролике лечение химических ожогов глаз, в том числе и фиолетовыми чернилами. Это сильный химический препарат. У меня уже были результаты: восемьдесят из ста случаев вылечивала. И я решилась попробовать на нем — риска тут никакого, а шанс спасти хоть один глаз был. Мне нужен был человек, который уже перенес подобный ожог глаза, хотя бы частичный. Чекисты нашли такого человека, пять лет назад он умышленно погубил чернилами глаз, чтобы его освободили из тюрьмы. Я взяла у него кровь, приготовила сыворотку пострадавшему. Короче, я превратила этого майора в лабораторию по выработке антител. И что ты думаешь? Его организм переродился, началось выздоровление глаз. Один глаз удалось спасти полностью, а второй стал видеть лишь на двадцать процентов. Это прелюдия к тому, что ты сейчас узнаешь. Однажды вечером я долго задержалась в лаборатории, он пришел туда и спросил: «Вы хотите знать, что со мной произошло?» Я ответила ему, что предпочитаю чужих тайн не знать. Но он настоял: «Я обнаружил, что некоторые наши сотрудники вывозят за рубеж червонцы. Мой рапорт председателю Комитета стал достоянием одного из участников преступной группы. Через пять дней после моего рапорта (за это время не было даже назначено расследование) на лестничной площадке моего дома кто-то брызнул мне в лицо чернилами».

Я подумала: «Дурачок, радуйся, что это были чернила, а не кислота». Но и радоваться было нечему. После выписки из клиники он вскоре исчез. Жена его рассказала, что труп выбросило на берег, рыбы объели лицо. Опознали, оказывается, несчастный случай, поплыл на рыбалку и утонул. Сделай правильные выводы!

Я мысленно представил себе всю эту картину, всю разработку по уничтожению опасного свидетеля и понял, что со мной можно поступить и лучшим, и худшим образом, а результат будет один — смерть. И зачем мне это надо? Ведь ходить придется по лезвию бритвы. А разве я не ходил по этому лезвию там, в Каире, Луксоре, Бейруте? Не мне ли предназначались железные прутья, испанская наваха и пули? Да, но там был враг, я ждал нападения и в крайнем случае мог отсидеться, выйти с прикрытием. А тут? Ни прикрытия, ни отсидеться. Даже разрабатывать операцию по моему уничтожению не будут, возьмут готовый вариант с майором и перенесут его на другого майора — и мне крышка. Я среди них свой, меня можно завезти на катере в море к нейтральной полосе, к краю двадцатимильной зоны, и там за борт. Это при условии, если я засвечусь. А куда я могу сообщить, дать информацию?

— Пробиться бы на самый верх, — тихо произнес я, и Нина Сергеевна тяжело вздохнула. — К Леониду Ильичу Брежневу. Я слышал, что он демократичный мужик. Это Никита Сергеевич обюрократился, никого не принимал, особенно в последний год своего правления.

Откровения Нины Сергеевны, да еще ее рассказ о несчастном майоре подстегнули меня. Может быть, сыграло свою роль французское шампанское, которое мы пили по случаю Нининого дня рождения. Скорее всего, во мне глубоко сидело то, что мы называли патриотизмом. Я не был камикадзе, не был пионером, бегущим навстречу мчащемуся поезду, размахивая красным галстуком, чтобы спасти людей, но я был патриотом, поэтому именно сейчас, пока я слушал Нину Сергеевну, я и принял решение быть хитрее погибшего майора, учесть его ошибку с рапортом и скрупулезно просчитывать каждый свой шаг. Это тебе не подбор кандидатов на вербовку, здесь профессионалы, надо быть, как выражался Ленин, архиосторожным, поменьше вопросов, а если вопросы, то в безопасной обертке. Ясно, что никто из них мне не даст письменного документа: «Я, мол, такой-то и такой-то сообщаю, что возил советскую валюту…» Нужны бы какие-нибудь бумажки, ах как нужны!

— Нина Сергеевна, если я откажусь, я предам этого майора. Он же не ради самого себя, не ради карьеры пошел на амбразуру. Он хотел закрыть собой эту брешь. Вы думаете, майор не знал, на что шел? Так вот и я знаю, на что иду. Повезет — проскочу это минное поле, нет — пойдет третий, потом найдется четвертый, пятый, но прорвемся.

— Он знал, что его подстерегает опасность. — Она поднялась и вышла из комнаты. Через пару минут принесла мокрый целлофановый пакет, с которого стекали струйки воды. Нина Сергеевна протерла его полотенцем и протянула мне.

— Толя, перед тем как майор вышел из клиники, его жена принесла ему этот пакет, и он просил меня сохранить его, даже если с ним что-то случится. Вот я и сохранила. Возьми, он теперь твой. И храни тебя Господь! — снова она пожелала мне Божьей защиты.

Поздно вечером я прочитал тетрадь майора. Это было нечто вроде дневника. Но написан был не по дням, а по событиям, но с датами. Там он записывал, кто и когда менял червонцы, кто провозил за рубеж золото и бриллианты. Много было там информации, которую он систематизировал в своем рапорте, черновик которого я обнаружил в конце тетради. Рапорт был на имя Богданчака, Председателя КГБ Одессы, но был набросок и на имя Председателя Комитета госбезопасности СССР, который, видимо, он не успел написать и отправить в Москву. Кроме того, были пять снимков, людей на них я не знал, хотя лицо одного мне все же показалось знакомым. Фотографии были некачественные. Очевидно, снимали нашим аппаратом для секретной съемки.

Я упаковал все обратно в целлофановый пакет и опустил в бачок с водой в туалете. Я догадался, что он там именно и хранился.

Раньше мне было проще, я работал среди врагов, не вызывая у них подозрений, теперь должен работать среди своих, и упаси Бог вызвать подозрения. Я все еще не решил, что буду делать с информацией, которая может быть для меня приговором. Все зависело от того, куда она пойдет, для какой цели. Здесь главное — не ошибиться. Возможно, я и решение принял потому, что сработал инстинкт, привычка собирать информацию, сработала психология разведчика, и я уже не мог остановиться. Я мысленно намечал себе активных информаторов, которые без вопросов могут рассказывать о преступной деятельности других. Следуя железному правилу ничего не записывать, я набивал голову сведениями, эпизодами. Стоило сказать мне Евдокии, что у Милки, жены Владика, я видел три банки спермацетового крема, который способствует разглаживанию морщин на лице и шее (это я сказал с определенной целью, задев больное место Кии), как она сразу выложила информацию, от которой глаза полезли на лоб:

— Владька на китобойщиков имеет компру, они ему сто банок крема отдали. А он у нас на толчке ой сколько стоит! На одном креме Владька катер купил. Я просила Милку: продай мне пару банок подешевле. Она, сучка, не продала, сказала, что нет у нее и не было. От жадности скоро в туалете не будет штаны снимать, чтобы дерьмо не пропало. А китобойщики что? Кому доллары загнали, кому боны для спецмагазина, кому порнуху привезли, карты с голым бабьем, презервативы с усами, а то и пистолет… Таможня китобойщиков досматривает сквозь пальцы, комитетчики не ловят. Так в согласии и живут.

* * *

Как-то вечером я заехал к Владику. Было жарко, и дверь на кухню плотно не закрыли. Я вошел в коридор и уловил фразу: «…вторую половину получишь в долларах, когда доставишь…». Они услышали мои шаги, и в дверях выросла солидная фигура Владика. За ним стоял носатый с выпуклыми глазами мужик.

— А, это ты, я думал, кто-то чужой. Проходи, Мила там, я сейчас освобожусь. Это наш человек, — сообщил он лупоглазому.

Его лицо я сразу запомнил, хотя оно мне было совсем ни к чему, так, по крайней мере, мне тогда казалось. Однако недели через две я встретил это лицо в сквере, на улице Советской Армии. Там ярые болельщики за «Черноморца» спорили о перспективах футбола. Он увидел меня первым и поклонился.

— Добрый вечер! Что вы думаете о последней игре «Черноморца»?

Мне этот «Черноморец» был до фени — я не был любителем футбола, а тем более фанатом, но я сразу врубился в ситуацию и, изобразив заинтересованность, воскликнул:

— Нет точных ударов по воротам! Ведут хорошо, прорываются, а вот ударить — им нужен чужой дядя!

Моя сентенция профессионала-болельщика, который и матча последнего не видел, пришлась как маслом по сердцу носатому. То, что я сказал, можно без ошибок говорить о любой плохо сыгравшей команде. Можно добавить про вялость игры, и ты уже все знаешь. А чего не знаешь, узнаешь от болельщиков. Так и произошло за несколько минут. Сразу подключился толстомордый в майке с выпяченными губами:

— Нет, вы только посмотрите на этого фендрика! «Ведут хорошо, прорываются!» Они вяло играли! Как тараканы после «боракса». Учти и не берись судить!

— Простите, — вмешался длиннющий фанат, — в первом тайме — да! Но второй тайм они раскрутили! Еще как! Времени не хватило!

— Что ты понимаешь, селедка! — ответил толстомордый, цвыкнув сквозь зубы слюну.

Тут пошло, поехало, подключились еще трое, и каждый хотел высказать свое мнение. Но тем фанаты и были сильны, что они не любили ничьих мнений, кроме своих, и старались перекричать друг друга, распаляясь все больше и больше. В споре им очень помогали руки, которыми они размахивали, доказывая свою правоту. Очевидно, английское «фэн» — «болельщик» — произошло в Одессе, хотя «фен» означает вентилятор. Как вентилятор машет лопастями, так и болельщики руками.

— Пойдемте отсюда! Вы уже их завели часа на полтора! — засмеялся носатый и вежливо взял меня под руку. Я, конечно, хотел, чтобы он взял меня под руку — значит, я вызываю у него доверие, и если тонко провести с ним партию, то узнаю много интересного. Во всяком случае, что означала фраза: «…Вторую половину получишь в долларах, когда доставишь…». Эти доллары обещал носатый Владику за какую-то услугу. Что-то он должен доставить куда-то. Видно, серьезное и, видно, стоящее, раз пятьсот долларов.

Мы повернули в аллею и неторопливо пошли в сторону от кричащих «фенов».

— Меня зовут Наум Моисеевич, но называйте просто Нюма, я не люблю по отчеству. А как ваше имя? Мы не познакомились у Владика.

— Тоже просто зовите Толей. Мы же не в официальных отношениях.

— Вот именно! Не в официальных, и думаю, не будем, потому что мы люди, живые люди, которые хотят пить, есть, хорошо одеваться, помогать друг другу. Я всегда был в добрых отношениях с товарищами — вашими коллегами, и мы были довольны друг другом. Не сомневайтесь!

«Куда он клонит? Черт возьми! Но клонит он к чему-то такому, за чем скрывается нужная мне информация. Что-то он хочет от меня. Надо его высветить. „…Мы были довольны друг другом“, — эта фраза — ключ ко всему остальному, к взаимоотношениям».

— Я сторонник добрых отношений. При всех обстоятельствах мы остаемся людьми, — запустил я многозначительную фразу и сразу получил нужный ответ:

— Толя, служба ваша не вечная, когда-то она перестанет вас кормить, и тогда вы оцените все, что сделали сейчас. Будущее надо закладывать сегодня! Это рецепт для умных людей.

— Согласен! Я всегда так думал и действовал. Что вы хотите, чтобы я сделал для вас и… для себя?

— Я хотел бы только одного в наших отношениях, чтобы мы обо всем знали только двое: вы и я. Не посвящайте Владика в наши дела. Он довольно опасный человек, если вы перестанете быть его другом.

— Когда знают двое, то знают только двое. Когда трое — это уже не секрет и нет никаких гарантий.

— Мне нравится ваш реализм. — Он сделал паузу и, заглянув мне в лицо, сказал: — Я хотел бы отправить с вами небольшую, да, небольшую посылочку. В Бейруте вас встретит один господин, вы скажете ему, что привезли кое-что от Нюмы. Передадите — получите пятьсот долларов и пятьсот, когда вернетесь.

— Нюма, давай все начистоту. Что это «кое-что от Нюмы»? Наркотики? Бриллианты? Другие ценности? Я вслепую не играю. Я должен знать, на что и за сколько иду. Тут уж я стараюсь как надо.

— Повезешь бриллианты. — В голосе Нюмы прозвучали властные нотки. Он уже начал распоряжаться мной. А мне еще предстояло кое-что выяснить. Например, откуда бриллианты? Если это не обработанные, то откуда алмазы? Возможно, якутские, значит, есть налаженный канал, работает цепочка: шахта, доставка, организация переправы, передача в Бейруте. Для меня определятся только два звена: Нюма и человек в Бейруте. А самое важное в цепочке — кража алмазов и кто над этим всем стоит.

— Сырые или обработанные? — спросил я между прочим.

— Тебе это знать ни к чему. Но скажу: якутские алмазы.

— Обязательно надо знать. Моя доля неизменна, будут ли то бриллианты или алмазы? Я бы хотел делать свое дело за десять процентов. Думаю, это справедливо. Тот, кто украл алмазы и доставил их сюда, — мало чем рискует. Ты, Нюма, тоже в стороне в случае, если… А я сразу под восемьдесят восьмую плюс контрабанда. Военный трибунал. Тут чистых пятнадцать строгого режима. В общем, за десять процентов.

Наум Моисеевич помолчал, пожевал губами, видно, что-то подсчитывал, потом сказал:

— Мы же не будем оценивать все это у ювелира? Как мы оценим твои десять процентов?

— Каждый десятый камень — мой!

Нюма засмеялся, ему, видно, понравился мой юмор в арифметике.

— Все вы одинаковые, что Владик, что ты, что Леонид.

«Хотелось со мной подешевле. Видать, Владик много брал — десять процентов, решил подключить меня, вроде новичка, чтобы тысячью долларов обходиться, в то время как я должен был везти бриллиантов на сотни тысяч. Видно, это и есть основной источник дохода у Владика и какого-то еще Леонида. За счет меня хотят расширить переброску алмазов за рубеж. Тут целая корпорация. А как мне быть? Надо думать, принимать какое-то решение».

Мы распрощались с Наумом, я пошел на стоянку, где у меня была машина, с полной неопределенностью. Выходит, я случайно попал на червонцы — преступный бизнес, которым занимаются одесские чекисты, внаглую обогащаются, нанося экономический ущерб стране, и главное — подрывают ее безопасность. Сегодня повезли червонцы, завтра алмазы, послезавтра иностранная разведка прижмет Владика, Жору, Леонида, Феликса и других — и они начнут работать на врага. Мне думается, что компры в ЦРУ на всех этих ребят уже предостаточно, их вербовка — это дело времени, когда потребуется. А почему, собственно, я думаю, что их будут когда-то вербовать? Может быть, это уже свершилось. Оттого в эти преступные аферы втягиваются все новые и новые люди. Так надо разведке. Может быть, совсем не случайно Нюмка и вышел на меня. Когда мы встретились у Владика и он сказал, что я свой человек, Наум решил за меня взяться. Может быть, у него та же функция, что была и у меня за границей. Он вышел на меня, соблазнил легким большим заработком. Я повезу алмазы — вот я и готов. Меня прижмут так, что и пикнуть не смогу. Думается, Владик уже сейчас хороший «курьер»　для западной разведки. Через него можно переправлять любые документы, любые образцы грунта, пробы воды. Он уже и сейчас не отказывает, когда Наум передает посылку для Бейрута. Это все пострашнее червонцев. Что мне делать? Я же не плаваю на судах в загранку, а Нюма хочет наладить со мной бизнес.

Я остановил машину возле дома, где жил Владик, и поднялся к нему на этаж. Он был дома и заметно обрадовался моему приходу.

— Старик, давай с тобой залудим бутылку джина. Так хочется нажраться, а не с кем. Милка не в счет, потом она пошла потрахаться с одним хмырем. Я сижу тут, как сыч. Хорошо, что ты появился. — Без лишних разговоров он открыл холодильник, вытащил оттуда всяких мясных и рыбных деликатесов, свалил все в кучу на середину стола, достал бутылку джина, тяжелые стаканы с короной и сразу налил по целому стакану. «Нет, парень, так дело не пойдет, если ты решил меня свалить, то я должен знать — для чего. Если ты хочешь нажраться, то я такой дозы не приму».

— Владик, ты что, рехнулся, по целому стакану! — возразил я вяло.

— Кабак дело добровольное! Хочешь — все пьешь, хочешь — лижешь.

Мы тихо, чтобы не разлить джин, чокнулись, и он сразу в несколько глотков опорожнил свой стакан. «Нет, тут задача не стоит, чтобы меня свалить», — успокоился я, не зная, почему заподозрил Владика. Я отпил полстакана обжигающей жидкости, заел консервированным омаром, пожевал солоноватую югославскую ветчину, полез в холодильник, нашел масло и откусил от целого куска столько, сколько влезло в рот.

— Где у тебя вода? — спросил я, словно искал воду.

— В другом холодильнике, там боржоми.

Я вытащил две холодные бутылки воды и вернулся к столу. Владик прицелился налить еще джину, но я остановил его. Он был нужен мне не пьяный, а веселый. Надо перед ним раскрыться.

— Владька, ты знаешь, зачем я пришел к тебе?

— Знаю. Наум мне звонил.

Ах, какое гадство! Выходит, они меня проверяли на прочность. Какой же я умный! Просто гений! То, что я сделал, нарочно не придумаешь. И никакой я не гений. Тот факт,　что я пришел к Владику посоветоваться, как мне быть, произошел потому, что мне просто пойти не к кому. А было бы к кому, ты меня бы уловил запросто. Я за твоей спиной завел шашни с Наумом. Владик прекрасно знает, что мне связь с Наумом ничего не даст. Если бы я скрыл соглашение с Наумом, значит, я для чего-то завладел информацией, которая чекисту нужна как воздух. Но я пришел к Владику. Наум уже позвонил ему. Владик меня разыскивал, это уж точно, Милку он куда-то отправил. Надо выяснить у дежурного, разыскивал ли меня кто в этот период. Где я был после разговора с Наумом? Но я нигде не был, прямо от Наума приехал к Владику. Проверка окончена. Владик во мне уверен. Для чего-то я ему должен сгодиться.

— Сгодишься. Если хочешь с нами работать, бедным не будешь.

Домой я уехал поздно и порядком нагрузился: мы пили джин, виски и еще какую-то заморскую гадость. И хотя я ухитрился выскочить в туалет и поблевать, чтобы освободить желудок от спиртного, Владик все же заполнил место, которое я освободил в желудке. Разговора о делах у нас больше не было. Владик коротко отрезал: когда наступит время, он мне скажет, что и с кем делать. Мне, правда, очень не понравилась и насторожила одна фраза: умею ли я стрелять и стрелял ли я в людей. Когда я сказал, что в людей не пробовал, он уверенно сказал:

— Попробуешь! У тебя будет такая возможность.

Я бросил машину возле дома, не думая, что ее могут угнать. Более того, я даже не закрыл дверь кабины. К моему удивлению, утром машина была на месте, дверь отперта, и приемник никто не снял.

После горячего душа и двух таблеток аспирина я приехал в училище со свежей головой. Был выходной день, но я добросовестно относился к своим подопечным партизанам: раз в неделю обязательно культпоход то в оперный театр, то в эстраду, либо прогулка на катере. Когда приехал цирк, я два раза сводил их на представление. Очень им понравилось первый раз, пришлось повести еще раз. В общем, выходной для них был своего рода праздником. Всю неделю они стреляли, бросали гранаты, стреляли из незаряженных базук и очень упорно учились подрывному делу. Эта наука им больше всего нравилась, и они считали, что должны быть хорошими подрывниками.

В это утро я решил свозить их в порт Ильичевск познакомить с работой порта и дать им возможность продумать вопрос, как бы они могли вывести из строя такой огромный порт. Фантастика, да и только!

В казарме на первом этаже меня остановил дежурный лейтенант и сказал:

— Там капитан Федоров наверху зверствует!

Я бросился вверх по лестнице и уже в начале коридора услышал рыкающие команды Марата:

— Стоять надо, как бамбук! А ты согнулся, как кочережка, мать твою так! Голову задирай! Унитаз сраный!

В большом зале, используемом для спортивных занятий, я появился в ту минуту, когда Марат объяснял африканцам важность строевой подготовки. Делал он это без переводчика и поэтому нажимал на матерные слова:

— Без строевой выправки вы ни хрена ничего не стоите! Вы дерьмо, не солдаты! Вот ты как стоишь? Скрючилась. Как хер после бабы. А надо, чтобы твою грудь видел четвертый человек. Ну, какая это грудь! — скривился Марат, потрогав грудь негритянки. Вот у тети Раи из столовой, видела, наверно, вот это сиськи, их даже самый последний в строю увидел бы. Это маяк, а не грудь!

Он был пьян и молол все, что приходило в его затуманенный спиртным мозг. «С утра уже набрался», — подумал я, еще не решаясь вступить в его учебный процесс строевой подготовки.

— И жопу не выпячивай! — Он погладил ее худой зад и, не отрывая руки, добавил: — Конечно, какая это жопа! Вот у тети Раи из столовой, знаешь ее? Жопа так жопа! Двумя руками не обхватишь.

Со своими воспитательными сентенциями он как раз попал на Юдифь, которая мечтала первый раз отдаться красивому белому мужчине. Поэтому она с удовольствием терпела поглаживания зада белым капитаном. Правда, он был далеко не красавец: лысый и в возрасте, да еще с белыми пятнами ветлиго на теле. Но она терпела и слегка загадочно улыбалась, показывая свои ослепительные зубы. А Марат уже забыл о строевой подготовке, гладил ее зад и вздыхал:

— Какая жалость! Какая жалость! — о чем-то сожалел капитан, наверно, об отсутствии места, куда бы он мог повести негритянку. Настал момент прервать всю эту строевую капитанскую блажь. Я прошел в середину зала и скомандовал:

— Занятия окончены, отдыхайте. Через час мы поедем в крупнейший в стране морской порт Ильичевск.

Я повернулся к Марату и увидел вспыхнувшую в его глазах пьяную ярость.

— Да я тебе знаешь, что сделаю! — прорычал он злобно.

Но я решил прервать его выступления по поводу кары и отрезал:

— Иди, скотина, проспись! Нажрался, как свинья, и лезешь лапать наших товарищей по борьбе! — с насмешкой добавил я. Но, видно, не укротил этого самодура. В принципе, он основательно завалился: завтра я положу на стол генералу рапорт, и с Маратом будет покончено. Он перестанет сидеть в засаде, подлавливая меня.

— Дежурный, — обратился я к лейтенанту, который тоже поднялся сюда, — возьмите наряд и отведите капитана в дежурную комнату. Вызовите машину и отправьте его домой.

К моему удивлению, капитан не стал сопротивляться и покорно пошел за лейтенантом.

Утром в понедельник я подал генералу рапорт, что капитан Федоров, будучи пьяным, на глазах у всего отряда лапал африканского товарища женского пола за заднюю часть ниже спины и за груди.

Вечером мне позвонил Владик и просил приехать. Дома у него я застал Федорова. У него был вид побитой собаки. Он глядел на меня, а в глазах стояли слезы. И мне сделалось не по себе.

— Толя, — сказал Владик, — Марат просит у тебя прощения.

Капитан согласно закивал головой, не отводя глаз от моего лица.

— Пойди погуляй, — махнул ему рукой Владик.

И капитан мгновенно выскочил из комнаты.

— Он сволочь и подонок, — констатировал Владик. — Но ты забери у генерала рапорт. Не его жалко, а его жену и детишек. Жена часто в психушке сидит, а двое детишек на его шее. Он им обеды носит из курсантской столовой. Единственный кормилец, боится потерять место и старается показать свое рвение доносами. Я прошу тебя, возьми　рапорт. Он будет тебе верным псом до гроба. Я ему сказал, чтобы никаких телег и подсиживания.

— А как я заберу рапорт?

— Очень просто: идешь к генералу и говоришь: «Возвратите мне рапорт, я передумал», — вполне серьезно и уверенно сказал Влад.

— Владька, ну ты даешь! А генерал скажет: «Дело сделано!»

— Ничего он не скажет, он умный генерал. Зачем ему скандал?

На следующее утро я был у генерала. Он посмотрел на меня и ухмыльнулся: еще не дождавшись моей просьбы, видно, знал, о чем пойдет речь.

— Я бы хотел забрать рапорт.

— Что, он пообещал больше не лапать африканского товарища женского пола? — показал генерал, что не лишен чувства юмора.

— Пообещал, — ответил я и добавил: — Там и лапать-то нечего, он все с тетей Раей из столовой делал сравнения.

Генерал засмеялся, вытащил из стола рапорт и протянул его мне. Инцидент был исчерпан. Федоров стал верным псом и ни разу не тявкнул в мою сторону, пока я служил в Одессе.

Жизнь моя была монотонной, однообразной, вечерами я бывал в компании чекистов, у которых всегда имелись поводы для встреч. Я там стал уже окончательно своим человеком. Меня не стеснялись, обсуждали всякие операции, которые проворачивали. Анализируя информацию, я пришел к выводу, что по алмазам задействован очень малый круг. Но перевозками всяких драгоценностей занимались многие. Как правило, это были частные случаи. Когда еврейская семья уезжала в Израиль, сначала ценности переправлялись через моряков, а главным образом через чекистов, а потом уезжали члены семьи. Этот бизнес являлся довольно прибыльным и не считался зазорным, а тем более преступным.

Информации я накопил огромное количество, она распирала меня, но что с ней делать — я не знал. Она тяготила меня, требовала действий, но холодный рассудок твердил: «Не лезь под топор». И я молчал.

Как-то раз я зашел пообедать в речной ресторан. Огромные лопасти вентилятора приятно обдавали воздухом, делая существование в жаре сносным. Я оглядел полупустой ресторан и вдруг увидел, как в зал вошел стройный, подтянутый, в дорогом костюме, знакомый мне человек — это был генерал Шеин, мой бывший шеф по Каиру. Он оглядел зал, я поднял руку, Шеин сразу меня увидел и, улыбнувшись, пошел к моему столику. Я был очень рад этой встрече.

— Какая неожиданность! Ты ли это, Толя? — искренне воскликнул генерал, и мы крепко пожали друг другу руки.

Он сел напротив меня, его лицо излучало искреннюю радость. Загорелый, с седыми волосами, он производил впечатление респектабельного мужчины. Наверно, и в форме генерала он бы производил такое же впечатление.

— Ну, рассказывай! — предложил он мне право на исповедь. — Что-то лицо у тебя грустноватое. Раньше ты таким не был.

— Раньше я работал, а теперь служу. А в службе эмоции только мешают, — сказал я без особого энтузиазма.

— Неудачно женился?

— Не женат.

— Говорят, у тебя была пассия в Каире. Родственница каких-то высокопоставленных. Или это сплетня?

— Нет, не сплетня. Только жить всю жизнь не с высокопоставленными.

— Тут ты прав. Так что же случилось с тобой, Толя? Обижают по службе? Так я могу и повлиять. Кое-что мы еще можем.

— И тут у меня все о’кей! — Я не решался даже заикнуться о том, что узнал. Я просто боялся, хотя и доверял генералу всегда.

— Товарищ генерал, вам можно выпить со мной шампанского?

— Отчего же нет? Я думаю, мы могли бы и чего-нибудь покрепче.

— Тогда у меня есть предложение. Поедемте ко мне, там мы будем одни, и я вам расскажу такое, что волосы у вас встанут дыбом, — вдруг решился я и теперь уже знал, что ничем меня не остановить. Именно Шеин мог быть　тем человеком, с которым я мог поделиться всем, что знал, и своими сомнениями.

— Хорошо! — бросил он коротко и поднялся. Мы пошли к выходу, ничем не осчастливив официанта, который слишком долго копался и не спешил нас обслужить.

Перед выходом генерал сделал кому-то едва заметный знак, но я был слишком хорошо натренирован, чтобы этого не заметить. «Очевидно, шофер, — подумал я, — поедет за нами».

Мы сели в мою «Волгу» и сразу помчались по набережной. Следом пошла черная «Волга», но я быстро от нее оторвался.

Шеин, конечно, видел, какие зигзаги я проделал, но ничего мне не сказал. Мы остановились перед подъездом моего дома и поднялись на шестой этаж. Я пропустил вперед генерала и закрыл дверь. В холодильнике кое-что было, не так, как у Владика, но все же — и выпить, и закусить нашлось.

О деле мы пока не говорили, и лишь после второй рюмки коньяка Шеин сказал:

— Ну?

— Не знаю, с чего начать.

— Начинай с главного, что тебя больше всего потрясло.

— Я оказался в среде преступников, защищенных броней КГБ. — И я подробно изложил Шеину факты. Он меня не перебивал. Я принес из туалета дневник погибшего майора, генерал и его прочитал, не произнося ни единого слова. Потом он налил в рюмки коньяка и предложил выпить. Мы выпили, закусили, и только после этого Шеин сказал:

— Ты, наверно, посчитал нашу встречу случайной? Для тебя она случайна, но спланировал ее я. Мы выжидали, пока ты куда-нибудь поедешь — надо было проверить, не пасут ли тебя. И только после этого я пришел на эту встречу. Твое участие в операции было запланировано, но ставить тебя в известность мы не спешили. О том, что в одесской чека творится неладное, известно Генеральному, и он дал добро. Нам надо знать всю глубину этого преступления, его охват, воздействие иностранной разведки. Ты абсолютно прав: каждый, кто хоть раз возил червонцы, уже попал в поле зрения ЦРУ и мог быть объектом для вербовки. Мы ничем не застрахованы от того, что американцы могут иметь свою агентуру в одесском КГБ. Эту операцию по выявлению положения в КГБ поручили нам, Главному разведывательному управлению, потому что связи из Одессы тянутся в центральный аппарат КГБ. Я решил, что было бы неплохо внедрить тебя в их структуры. Наш человек должен был тебя познакомить с некоторыми сотрудниками КГБ, а дальше — ты бы сам развернулся. Но получилось по-другому: пока наш человек раскачивался, ты сам установил контакты с сотрудниками КГБ, и довольно надежные, судя по твоему сообщению. Скажу тебе откровенно: алмазы — это что-то новенькое в нашем деле. Только этим заниматься будут другие. Свет клином не сошелся на тебе. Думаю, надо отозвать тебя из Одессы, хотя очень заманчиво поработать на алмазах. Как ты думаешь, какую роль хотел тебе отвести Владик? Ты об этом думал?

— Думал. Судя по тому, что он интересовался моими стрелковыми способностями и пообещал дать мне возможность попробовать на людях, моя роль — ломовая: кого прикажут — убрать!

— Именно поэтому я и думаю, что тебя следует отозвать из Одессы. Повяжут кровью, а не выполнишь, самого уберут, как майора. А ты мне нужен живой в Москве.

— Почему вы меня сразу не ориентировали еще в столице?

— Операция очень серьезная и крупная, надежность людей должна быть стопроцентная. Ты не обижайся, я тебе верил с самого начала, а руководитель операции сказал, чтобы мы хорошо присмотрелись к тебе. Одно дело за границей, другое — здесь. Вкусишь сладкой жизни, сдружишься и предашь. Не дергайся, я называю вещи своими именами. Провалить такую операцию — ущерб неописуемый. Тебя в Москве держали три месяца, потому что изучали. Поверили, но подстраховались. Главное — я в тебе не ошибся: ты пришел ко мне. Напиши подробнейший отчет с именами, монологами, диалогами — всю, всю информацию, даже малозначительную. Ты знаешь, что такое информация, даже малозначительная. По алмазам и перевозкам драгоценностей особо.

— Я теперь понимаю, почему Владик стал вдруг проявлять заботу о Федорове. Это человек из ГРУ в училище. Такого могут приспособить к пистолету, у него отчаянное положение, забитый, затравленный и материально нуждающийся.

— Я подумаю, что для него можно сделать. — Генерал умолк и задумался. Мне показалось, что в эти минуты его здесь не было, он куда-то мысленно ушел. Через пару минут Шеин посмотрел на меня внимательно и спросил: — Надеюсь, ты не держишь зуб на Визгуна? Он порядочный человек и преданный Родине, партии и нашему делу.

Генерал взял бутылку и налил наши рюмки до краев. Он кивнул мне, побуждая взять коньяк. Затем встал и, наклонив голову, простоял несколько секунд. Я тоже встал, хотя и не знал, для чего.

— Давай помянем Бориса Ивановича. Пусть его светлая душа не мучается на земле! — произнес он печально-торжественно.

Я опешил. Поминать Бориса Ивановича? Но почему? Я уставился на генерала очумелыми глазами.

— Как помянем? — воскликнул я, ошарашенный тем, что генерал не шутил по поводу поминания.

— Погиб он в Иордании. Убил его снайпер. Очевидно, арафатовский бандит… боевик, — поправился он, хотя в душе точно считал неуправляемых боевиков Ясира Арафата бандитами, которые стреляли в каждого, кто был с белой кожей. — Вскоре после твоего отъезда у нас возникла критическая ситуация в Хашимитском Королевстве Иордании. Надо было туда вмешаться и наладить связи между группами и лидерами. Борис Иванович попросил послать его. Я решил, что он подходящая кандидатура, и дал ему переводчика. Вот и все! Обратно он не доехал. Переводчик вел машину, а Борис Иванович сидел на заднем сиденье. Приняли за большого начальника. Ты же знаешь неписаное правило, что начальник никогда не сядет рядом с шофером. Вот и все! — повторил Шеин. — Давай помянем. — Он одним духом проглотил коньяк. Я последовал за ним, все еще с трудом осмысливая случившееся.

— А жена, эта красавица, похожая на Наталью Фатееву?

— Я сам ее с дочкой провожал в Александрию. Будешь в Москве — навести, она будет рада товарищу своего мужа. Тем более, она тебя ценила.

Эта печальная новость испортила мне настроение, хотя я сознанием понимал, что в нашей работе иногда светит и смерть. Мог и я оказаться на месте Бориса Ивановича, потому что меня бы Шеин послал в Иорданию одного. Но, как говорится, «судьба играет человеком», кому суждено　быть повешенным, он и в океане не утонет. Какая у меня судьба — лишь один Господь Бог знает! Пока я был под его защитой.

Шеин, видя мое настроение, переключил мои мысли на наши дела:

— Скажи, что бы ты на моем месте проделал для успеха операции по раскрытию этой группы одесских чекистов? Давай от фонаря хотя бы!

— Зачем от фонаря? Я размышлял об этом, делать-то было нечего. Прежде всего взять под контроль меняльные лавки в Бейруте. Таких, которые обеспечивают наших моряков долларами, там немного. Завербовал бы одного-двух. Через них проверил бы весь плавающий за рубеж контингент чекистов, по фотографиям. Обличительные объяснительные записки на каждого по червонцам.

— А если они завербованы вражеской разведкой?

— Я думал над этим. Даже если менялы завербованы, мы должны хорошо им заплатить, и они сработают на нас. Хорошо заплатим — узнаем, кто их завербовал и какие выполняются задачи.

— Мыслишь верно! Мне нравится. Начинать надо оттуда.

Из такого заключения я понял, что ГРУ уже провело всю эту работу. Как там проделано и кем — мне никогда не узнать, но разработка велась, конечно, не на уровне майора.

Мы расстались глубоко за полночь. Шеин нетвердо держался на ногах, сказывался слабый в этом отношении опыт. Я поддерживал его, и мы медленно спускались пролет за пролетом вниз — лифт, как всегда, ночью не работал. У подъезда стояла черная. «Волга» — это ее я сбросил с хвоста, когда мы ехали из ресторана.

Как я ни был пьян, но мысли прорезались и трезвые. Я беспардонно возомнил, что проник в преступную группу кагэбэшников и взорву ее даже один, ценой своей жизни. У меня и грана мысли не было, что я уже являюсь винтиком в грандиозной операции. И в то же время я был рад, что переложил со своих плеч огромную ответственность, хотя тщеславие вонзило свои острые шипы в мое самолюбие: как же! Я сам, один проник, собрал ценную информацию. Правда, цена ей была грош, потому что использовать ее я бы не смог. И сделать без Шеина ничего не смог бы.

Приказ на меня пришел быстрее, чем я думал: уже на третий или четвертый день по ВЧ в адрес командующего　Одесским военным округом поступил циркуляр о моем немедленном откомандировании в распоряжение Генерального штаба Вооруженных Сил с целью направления меня в служебную командировку за рубеж.

Последняя фраза о командировке за рубеж явно сочинялась Шеиным и предназначалась для Владика, чтобы он окончательно поставил на мне крест. Лишь бы Владик или кто над ним не подумал, что я слишком много знаю и как бы ненароком не проявил где-нибудь эти знания. А собственно, что я знаю? Про алмазы? Немного, и в то же время много, как посмотреть. С одной стороны, это легковесная, можно сказать, полупустая информация: кто-то Нюме предложил отвезти в Бейрут необработанные бриллианты и заработать на этом тысячу долларов, а поторговавшись с Нюмой — и побольше. Владик знал об этом предложении. Ну и что? А он меня проверял на предмет преданности Родине. И для этой цели использовал Нюмку. Вот и дохлая информация. Ничем Головин не опасен. Пусть живет!

Взгляд с другой стороны: шла проверка использования меня в качестве кого-то в преступной группе контрабанды алмазами, в которой задействованы некоторые сотрудники Одесского КГБ. А так как Головин из ГРУ, работал за рубежом, а значит — не дурак, может многое домыслить, и выпускать его из Одессы живым нельзя. Значит, следует повести себя так, чтобы не только успокоить Владика, но и дать ему надежду на дальнейшее мое использование в его преступном бизнесе. Если же он завербован иностранной разведкой, он сдаст меня своим хозяевам как перспективного агента, надо только получить компру и завербовать.

— Владик, я очень расстроен! Меня отзывают в Москву и направляют куда-то за рубеж, — сказал я прямо в лоб ему, как только мы встретились.

— Какая жалость! — воскликнул он искренне. — Я уже кое-что для тебя придумал и согласовал. Придется переигрывать. Жаль!

«Согласовал»? — вот это здорово! Есть кто-то здесь в Одессе, с кем он согласовывал мою судьбу. Уж не с Наумом ли Моисеевичем? Нет! Все они мелкие сошки, исполнители разного ранга, но исполнители. А шеф? Кто он? В солидном кабинете за солидным столом или прозрачный, как туман, незаметный в толпе, по виду пришибленный жизнью, а на деле ворочающий миллионами и　распоряжающийся жизнями людей Корейко? Нет! Это мощная фигура, бездушная как машина, может быть, в самом Комитете. Есть же Жора там, Шеин сказал, что его фамилия Варейкис. Он имеет связи с Москвой. Но Жора повязан червонцами, и к Председателю в кабинет входит, открывая дверь ногой. Может быть, Жора возглавляет и алмазы, а руководит всем Председатель. Договорился до абсурда! Алмазы из Якутии — кто-то где-то двигает главные рычаги. Да черт с ними, с алмазами! Шеин даст этому нужный импульс.

* * *

…С Региной я познакомился в кафе «Волна». Она сидела за столиком с пожилой матроной, словно мама и прехорошенькая дочка. Я сел к ним за столик, сделал заказ, и почти сразу же мы познакомились. Поболтали о погоде, о море, яхтах — Регина любит яхтспорт, — о музыкальных группах, тут она не уступала мне в знаниях. Оказалось, что у нас общие вкусы на еду. Она сравнительно неплохо говорила по-английски — в Одесском университете дают хорошие знания. Я поломался с языком, прикидываясь большим слабаком: надо же было дать ей какое-то преимущество. Они с «мамой» бегло обсудили мою личность, а я притворился, что плохо их понимаю. Потом «мама» сказала Регине:

— Этот парень тебе подходит, не упускай его. Он приехал на машине, я видела.

Такая прямолинейность меня слегка покоробила, но я отнес это за счет элементарной беспардонности старой одесситки. Регина на ее рекомендации загадочно улыбнулась, подчеркнув, что я ей нравлюсь. Я мог бы ответить по-английски, что поражен ее внешностью. Она была действительно необыкновенной: красиво посаженная головка на длинной, как у восточных женщин, шее, полноватые капризные губы и убийственные, как у Иммы Сумак, глаза — вытянутые, полуприкрытые веками, темно-карие, блестящие, словно купающиеся в слезах. Волосы, каштановые, высоко подняты и прихвачены какой-то замысловатой заколкой. Грудь у нее была не африканки и не тети Раи — красивая и высокая, что было удивительным при ее　идеальной фигуре. «Мама» вдруг поднялась и сказала, что она опаздывает по своим делам, оставила нас вдвоем к моей вящей радости и заметному удовольствию Регины.

— Я от нее устаю! — сказала облегченно Регина. — Мы вместе работаем в лаборатории, и она считает своим долгом устроить мою судьбу.

— Что же это за лаборатория, где сотрудники говорят по-английски? — удивился я для того, чтобы узнать, где она работает.

— Это портовая санитарная служба. Нам приходится иметь дело не только с документами и грызунами.

Я пригласил ее в гости, она, не жеманясь, согласилась. Вечером мы встретились у Дюка, гостиница «Одесса» была рядом. Я не хотел вести Регину в квартиру, опасаясь, что вечером придет Нина Сергеевна, и мы будем чувствовать себя неловко. А еще хуже — могла заявиться Кия, что она уже не раз проделывала: приезжала среди ночи, но, к своему разочарованию, заставала меня одного. В такие вечера и ночи она уезжала от меня раздосадованной, потому что в отместку ей я прикидывался очень усталым и сонным и выпроваживал ее домой. Насчет Регины я договорился с Владиком, и он проявил королевскую щедрость, дав мне спецномер в «Одессе».

Я привел Регину в этот номер. Она с восхищением рассматривала картины на стенах, наверно, прикидывалась невеждой, зная заранее, что это все подделки. Цветы, шампанское, конфеты доставили ей не меньшее удовольствие. А потом была любовь! Трудно все это описать или рассказать, но было прекрасно. Я давно ничего подобного не испытывал, может быть, потому, что встречался и спал с женщинами не по любви, а по служебной необходимости и физиологической потребности. И лишь впервые я почувствовал, что главное в наших отношениях не факаться, а ощущать близость, гармонию, наслаждение и уж потом удовлетворение. Через несколько минут она снова хотела нашей близости, и мы снова испытывали такое же наслаждение и удовольствие, как и в первый раз. Тело у нее было упругим, гладким, в нужный момент эластичным. Она была гибкой и охотно принимала любую позу, очевидно получая и от этого истинное наслаждение.

Где-то около полуночи Регина вдруг стала серьезной и сказала:

— Мне надо домой! Я обещала матери.

Мы договорились встретиться завтра вечером, я вывел ее из гостиницы.

— Ты не провожай меня, — сказала она решительно, — дай мне десятку на такси. На транспорте долго добираться.

Я дал ей червонец и расслабленный, умиротворенный пошел в гостиницу. Мне не хотелось ехать домой, и я решил остаться ночевать в номере. Допил полбокала шампанского и едва коснулся головой подушки, как полностью выключился.

Проснулся оттого, что почувствовал чье-то присутствие: у моей кровати стоял улыбающийся Владик.

— Как ночная фея? — спросил он.

— Ничего подобного в жизни не испытывал!

— Давно бы сказал, мы бы тебе выделили из нашего запаса такую кадру, что одуреешь. Чего только не умеет, словно обучалась в спецуниверситете!

Я засмеялся и ответил, что Регина тоже кончала университет.

— А может быть, она из моих кадров. Я таких держу для иностранцев, которые мне очень нужны.

— Нет, это не из твоих кадров. Сделаю ей сегодня вечером предложение — женюсь. Для твоих кадров она слишком скромна.

— Не скажи! Мои кадры — настоящие артистки: надо прикинуться скромницей — прикинутся, что будешь думать — целку встретил. А хочешь, такой хуной предстанут, каких ты не видел и на Ближнем Востоке.

— Собственно, почему мне на ней и не жениться? Узнавать друг друга — это архаизм. Можешь год встречаться, а такую стерву получишь после свадьбы, что не поверишь, что именно с ней встречался целый год.

— Тут ты прав! Вон моя Милка — блядует с кем хочет. Она к тебе не приставала? Ты ей нравишься.

— Я с женами друзей имею лишь дружеские отношения.

— Ну и напрасно. У меня французская натура и отношения такие же: хочет с кем переспать — пусть спит. У меня на нее достаточно фотокомпры, чтобы выгнать. Но у нас дочка, и где найдешь такую, что не будет тебе рога наставлять, особенно в Одессе? Так, по крайней мере, я знаю все ее похождения, и рогов у меня нет.

— А если знаешь, что жена тебе изменяет, то рогов нет?

— Конечно! Это просто демократическая семья: спим, с кем хотим. — Владик засмеялся. — Ну так как насчет твоей пассии? Когда будешь жениться? Я все же ее проверю по своим каналам. Во всяком случае, Регины у меня в картотеке нет. Где она работает?

— В портовой санитарной службе, в лаборатории.

Владик, что называется, сделал стойку: он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Рост метр семьдесят два, года двадцать два — двадцать четыре, свободно говорит по-английски, разрез глаз восточный, концы век приподняты кверху? Верно?

— Глаза, как у Иммы Сумак, певица есть такая в Перу.

— В словесном портрете нет таких терминов «глаза, как у Иммы Сумак», но у нее действительно такие глаза, полуприкрытые веками. Ее зовут Сара, а псевдоним Злата. Деньги платил?

— Да нет! Дал червонец на такси, она далеко живет, — чувствуя, как на меня накатывается душевное опустошение, отвечал я Владику.

Он весело рассмеялся:

— Узнаю одесских проституток. Они никогда не попросят с тебя деньги за то, что переспали с тобой. Они попросят на такси, и у тебя не появится ощущения, что ты спал с хуной. А живет Сара на соседней улице, возле касс Аэрофлота. Будешь жениться? Или передумал? — весело издевался надо мной Владик.

Он снял телефонную трубку, набрал номер и сказал:

— Там у тебя далеко фотография Сары Лидерман? Будь другом, быстренько подошли их мне в наш номер в «Одессу».

Да, это было большое разочарование, лучше бы Владька не приходил. Он испортил всю идиллию, он помял, потоптал, вытер ноги о мои высокие чувства. Я и без фото уже верил, что Регина — это и есть Сара.

На фотографиях она была в таких позах, в каких факались мы. Только там был другой мужик, пожилой, лысый и с пузом. Когда она делала ему минет, он полулежал с отвалившейся от сексуального экстаза челюстью. А она закрывала свои «иммасумачьи» глаза и держала в полноватых губах его член, будто это было мороженое «лакомка» за шестьдесят копеек.

— Ну что? Жениться будем? Я ей, курве, рот раздеру, чтобы прекратила заниматься проституцией, — разозлился вдруг Владик. — Мы ее под иностранцев подкладываем. Видел, какие кадры получились? А она еще себе подрабатывает. Ей мало, что и мы платим, и иностранцы валюту. А потом подхватит что-нибудь и нашему «другу» подарит! Башку ей оторву! Последний раз прощу, потому что с тобой факалась, а то посажу ее в колонию. Спать можно только со мной! — заключил он весело.

Вопрос был исчерпан, встречаться с ней я больше не собирался, оскорбленный в самых лучших своих чувствах. Конечно, я мог бы на ней завтра жениться, уехать в Москву. И никогда ничего не узнал бы про Злату. Там бы куда-нибудь нас определили, она тоже язык знает. Черт возьми! Вонючая служба! Даже приличную девку скрутили, лишили элементарного удовольствия.

Накануне моего отъезда мы прощались. Собралась компания человек двенадцать в ресторане гостиницы «Одесса». Пили только дорогие иностранные напитки. Из бара принесли четыре бутылки французского коньяка Наполеон, потом откуда-то появились две бутылки мартеля. Я хоть был и пьян, но почувствовал, что назавтра поеду без гроша в кармане. Когда же закончилось прощание, и мы, как выражался Федя, выпили «для усадка» шампанского, оказалось, что счет уже давно оплачен. Как сказала Кия: оплатили еще вчера, неделю назад.

— Нельзя поощрять жуликов. Они не должны забывать, кто тут власть. Им должно быть радостно и приятно, что мы их посетили. Такова се ля ви!

Я не стал артачиться и требовать, что хочу сам заплатить за свою отходную. Меня бы не поняли и подумали, что у меня от счастья поехала крыша, что, покидая Одессу, я стал идиотом. А еще Владька рассказал всем, как я хотел жениться на одесской хуне, его агенте, что полностью убедило всех — я заразный, то есть идиот.

* * *

В Москве уже была осень: листья пожелтели, кое-где осыпались, и, признаться, такой пейзаж лишал меня хорошего настроения. А все-таки следовало бы радоваться: я　без ущерба для себя выскочил из передряги, границы которой даже не предполагал.

Рано утром я выкатился на машине из ворот училища и при свете фар увидел Марата. Он явно поджидал меня и замахал рукой, чтобы я остановился.

— Хочу тебя проводить до окраины, — сказал он как-то глухо и добавил: — Мы поедем не в сторону аэропорта, а другой дорогой, я покажу, как ехать.

Я не стал с ним спорить и лишь подумал, что знаю единственную дорогу — это трассу. Но Марат был старожил, ему здесь все дороги известны. Мне было ясно: капитан это делал неспроста.

Через полчаса блужданий и поворотов мы наконец-то выбрались за город, но Марат меня не остановил и продолжал молча сидеть рядом. Дорога была в этот час еще не загружена, и я шел со скоростью более ста километров. Лучи фар равномерно бороздили шершавое покрытие дороги. Где-то на двадцатом километре Марат повернулся ко мне и сказал:

— Толя, дальше ты поедешь один. Будь очень внимателен на дороге, никого не подсаживай, даже если это будет красивая девушка. За четыре часа ты дойдешь до Киева, там у поста ГАИ тебя будет ждать мой брат. В Киев не ходи. Он тебя проводит до Московской трассы. Останови, пожалуйста, возле будки дорожников.

— Марат, ты можешь мне что-нибудь объяснить?

— Я уже все объяснил, прощай!

Мы крепко пожали друг другу руки. Не знаю, каким импульсом я руководствовался, но задержал его руку:

— Я хочу подарить тебе свои часы.

— Спасибо! Но мне нельзя их носить. — Он вышел из машины, худой, длинный, военная форма еще больше подчеркивала его худобу, и сразу же исчез из моего поля — зрения, растворившись позади в полумраке. Я не стал размышлять над его поведением, ясно было одно: с момента моего отъезда мою судьбу определял кто-то мне неизвестный, но решивший, что выпускать меня живым далеко от Одессы не следует. Если я все же проскочу эти четыреста пятьдесят километров, то меня должны остановить в Киеве. Значит, принцип простой: тот, кто много знает или, возможно, знает, долго не живет. Почему же не поручили шлепнуть меня Марату? Удобно, выехал со мной, за городом пустынно. Значит, он еще не готов для таких поручений, но оказался свидетелем задания, которое кому-то давали на меня. Не случайно он вывел меня на трассу кружным путем, где-то должна быть засада. Черт возьми! Сюда ехал — на бандитов напоролся, но это первоклашки по сравнению с Владиком и его командой. Обратно еду на мушке снайперской винтовки или под прицелом молодца с кистенем. А Марат? Ай да Марат! Способен не только телеги писать, но и порядочность проявить. За добро — добром. Ну что же, спасибо тебе, капитан. Буду рад, если Шеин выполнит обещание и пристроит тебя куда-нибудь подальше от наших «друзей». Почему же этот таинственный шеф, с которым посоветовался Владик, не клюнул на мою зарубежную перспективу? Ведь заманчиво иметь своего человека за границей, через него налаживать канал переправы алмазов. С чего это ты взял, что ты им нужен где-то за границей? Если речь идет о вербовке, то я ценнее здесь — сотрудник ГРУ, чем там, неизвестно с какой перспективой. Значит, в основе моего «жить или не жить» лежит не контрабанда алмазами или червонцами, а агентурная ценность для ЦРУ. Решили не рисковать и попросту испарить меня. Был Головин — нету Головина. И никто не знает, где он, куда подевался.

Занятый подобными мыслями, я как-то сразу не заметил, что меня нагоняет черная «Волга». Взглянул на спидометр — позади более двухсот километров. Я прибавил скорость, где-то под сто сорок, но «Волга» не отставала, а медленно приближалась. «Форсированный двигатель, — подумал я, — а может быть, восьмицилиндровый по спецзаказу КГБ. От такого не уйдешь!»

Машина приблизилась настолько, что я разглядел в ней двух человек, пассажир сидел рядом с водителем. Он и стрелять будет, — подумал я и невольно оглядел обочину: нельзя ли куда нырнуть. Но кювет был ровный и высокий. Оставалось одно-единственное средство: табачно-солевая хлопушка — пистолет вроде ракетницы, но уменьшенный, с одним патроном, в котором под давлением заряд — табак и мелкая соль. Эта адская смесь с расстояния до трех метров распыляется в метровом диаметре. Глазам и носу не поздоровится. Достанется и водителю, и пассажиру. Позади мигнули фары, но я не сбросил скорость и продолжал нестись как сумасшедший, улавливая лишь вой шин на　гравийном покрытии. Из бардачка вытащил пистолет, переломил, заглянув на тусклую бронзу ободка патрона и защелкнул ствол. Водить машину одной рукой и в это время стрелять через окно что левой, что правой рукой я был научен еще в военно-дипломатической академии на спец-факультете. За десять часовых уроков я так насобачился стрелять из немецкого «шмайссера», пистолета советской и зарубежной модели, что влепить этим гадам прямо в кабину машины весь этот страшный заряд для меня труда не составляло.

Машина снова дважды мигнула фарами: они хотели, чтобы я остановился, а я не хотел. Хотя было бы очень удобно при торможении разделаться с ними.

«Волга» настолько близко подтянулась ко мне, что я, к своему безумному восторгу, узнал в пассажире Шеина.

— И куда же ты так гонишь, дорогой ты мой! — воскликнул радостно генерал. Двести километров — еле догнали! Хорошо, у нас машина «восьмерка», а так бы ушел.

Я вылез из кабины и стоял расслабленно, опершись задом о капот.

— Пойдем ко мне в машину, посидим немного, выпьем крепкого чаю.

Мы уселись на заднее сиденье. Водитель деликатно оставил нас вдвоем.

— Кажется, на меня снова началась охота, как в Каире, — сказал я дрожащим голосом. Значит, мне было страшно, хотя острое напряжение загнало страх куда-то вглубь. И только сейчас я ощутил, как этот страх выполз наружу.

— Как началась, так и кончилась! — произнес бодро генерал. — Мне поздно сообщили, что с тобой поехал Федоров. Я боялся опоздать.

— Он-то меня и провел мимо засады. Федоров еще не исполнитель. Он и дальнейший маршрут мой разработал мимо Киева.

— Наш человек сообщил, что твою судьбу решали вчера поздно ночью. В общем, поворачивай на Умань, там отоспишься пару суток, только потом они тебя окончательно потеряют. Думаю, ты теперь понял, насколько серьезно обстоят дела в Одессе. Даже исчезнув отсюда, ты продолжаешь оставаться потенциальным источником опасности для этой преступной группы. Они приговорили тебя только за то, что ты кое-что узнал и кое о чем догадывался.

— Но они вряд ли подозревают, что я просчитал вариант возможной вербовки. Тогда бы я до утра не дожил.

— А ты бы на их месте что сделал, если бы заподозрил кого-либо? Почему думаешь, что ты просчитал, а они тебя не просчитали? Это же профессионалы. Убрать тебя на глазах всей Одессы — это не по правилам, ты должен исчезнуть, как утренний туман, о котором помнят, пока он есть. Могу сказать — ты им был нужен, чтобы проникнуть в ГРУ, кандидат на вербовку. Мы спутали их карты. Поезжай, тебе еще предстоит… — Генерал не сказал, что мне предстоит, но я знал его слишком хорошо, пустых слов он не говорит.

Мы попили крепкого чаю, я успокоился, и мы расстались. Так в очередной раз курносая, размахивая косой, пронеслась мимо, и я спустя трое суток благополучно прибыл в осеннюю Москву, плохо представляя себе свое будущее.

После визита в Генеральный штаб я отправился в гостиницу «Советская» с напутствием чиновника: «Ждите, когда надо, вам позвонят!»

Целую неделю я наслаждался свободой и ничегонеделанием: спал, читал, крутил транзистор, ходил в кино, зазывал к себе гостей, спал с ними, иногда спал у них дома — такова была моя беспечная жизнь.

Как-то утром раздался телефонный звонок. Встречу назначили на Кузнецком мосту в приемной КГБ, и моя свобода кончилась. Передо мной с легкой улыбкой на губах появился сравнительно молодой человек, стройный и подтянутый, в стандартном советском костюме, которые выдают офицерам КГБ, и в нем никакой маскировкой не скроешься. Если уж надел такой костюм, то не строй из себя гражданского Ваньку. Профессионал безошибочно определит, что фабрика «Большевичка» одела сотрудника КГБ на десяток лет вперед, независимо от того, изменится ли мода. Мне этот человек сразу понравился своим видом, улыбка вызывала доверие. Звали его Борис Сергеевич Шведов, по чину — майор.

— Мне звонил Шеин и очень просил пристроить вас в хорошее местечко, — снова улыбнулся доверительной улыбкой офицер. — Я вот тут поразмышлял и думаю, что вам очень подойдет место редактора в агентстве печати «Новости». Там у меня есть хороший друг, Сурен Широян, он заместитель главного редактора редакции стран Ближнего и Среднего Востока. С языком у вас, я думаю, порядок. Работайте, пишите, учитесь журналистике. Вы ведь раньше работали на телевидении? Здесь сумеете вписаться. Будете иногда выполнять кое-какие наши просьбы.

— Стучать на коллег? — полувраждебно спросил я, сразу решив, что такого делать не буду.

— О нет! Для этой цели мы используем менее значительных людей, у которых единственное достоинство «стучать». Вас мы введем к иностранцам, аккредитуем в дипломатический корпус, чтобы вы легально контактировали с дипломатами. А дальше — шевелите мозгами.

Первая встреча с этим человеком оставила хорошее впечатление. Я порадовался, что и в этой организации есть порядочные люди.

Широян мне тоже понравился: остроумный, веселый, умеющий ценить шутку. Было ему лет около сорока. Окончил институт востоковедения, специализировался по арабскому Востоку. Поэтому он сразу оценил мой бедный арабский язык и сказал:

— Работать будете на англоязычные страны Ближнего и Среднего Востока. Страноведение для вас, я надеюсь, не книжный предмет; Борис сообщил мне, что вы были в ряде стран нашего района.

Потом на летучке он представил меня отделу, в котором было пять мужчин и две молодые женщины. Одна довольно интересная, звали ее Саша, специализировалась по странам Магриба, у нее был неплохой французский. Баба с острым языком и немного язва.

— Вас откуда спустили? — поинтересовалась она и поглядела на меня карими глазами ищущей матроны. Видать, мужики для нее были дефицитом.

— Оттуда, — показал я пальцем вверх. — Мой родственник адмирал Головин, — представил я им проверочную чушь.

Все проглотили, как и положено, потому что в АПН половина сотрудников были откуда-нибудь «спущены» именитыми родственниками. Здесь у них была перспектива поехать работать за рубеж под крышей агентства. Только Коля Ситников, пожалуй, самый старый в редакции, отреагировал на мою лапшу улыбкой в усы.

— Как поживает ваш дядя? — спросил он с веселыми искорками в глазах. — Я ведь служил под его началом на флагмане.

— Он прихворнул, ему очень неможется, — продолжая кидать лапшу всем остальным на развешенные уши, ответил я печально.

— Сколько ему уже стукнуло? — поинтересовался Коля.

— Думаю, в этом году будет сто тридцать два.

Нина Столярова, которую все звали здесь турчанкой, потому что она была темноволосой и специализировалась по Турции, открыла от удивления рот, потом засмеялась.

— Ребята, они нас дурачат!

Все сразу загалдели, засмеялись. Но Саша не унималась:

— Так кто вас толкнул к нам в редакцию?

— Если честно, то я дальний родственник Сметанина. — Я имел в виду главного редактора нашей редакции. Все дружно засмеялись, так как видели, что в редакцию вошел сам Сметанин, а я сидел на краю стола к нему спиной. Наверно, подкожными нервами я почувствовал кого-то позади, а попусту оглядываться не был приучен, сразу же среагировал: — В прошлом году я был в местах проживания своих первых прародителей — Адама и Евы, в долине Баалбека. Поел яблок из зебданского сада, после чего прозрел до такой степени, что уяснил — все люди на земле родственники. Для тугодумов сообщаю — именно по этой линии мы родственники с товарищем Сметаниным. Но это, я надеюсь, «антр ну» — между нами.

— Конечно! — услышал я басовитый голос Сметанина и оглянулся. Он был выше меня ростом и как бы спускал мне сверху вниз отеческую улыбку.

Мне отвели хорошее место у окна. Стол достался без дверцы, и постоянным спутником этого стола была пишущая машинка «Оптима», на которой умели писать Коля Ситников и, конечно, я.

Еще один человек заслуживал того, чтобы о нем кое-что сказать. У него было два имени и две фамилии: по матери он был русский — Вова Давыдов, а по отцу еврей — Эввик Аппель. И куда его больше всего тянуло, трудно сказать, но национальные черты в нем прорезались довольно явно. Например, он любил выпить и позволял это себе каждый день в обед в Доме журналиста. К вечеру он　был уже настоящий русский Вовка Давыдов с глазами навыкате и треугольной головой, как выразился один остряк: «Там, где думает, — поуже, там, где пьет и жрет, — пошире». Зато еврей в нем прорезался на каждом шагу: был патологически жаден. Чтобы вытянуть из него трешку, надо было что-нибудь изобретать. Я, конечно, сам в себе не подозревал две вещи: я мог изобрести что-то такое, что даже Эввик безропотно отдавал трешку на общее благо: пару бутылок вина, которые нам были нужны во время шахматных сражений после работы. И второе: умение организовать розыгрыши своих коллег. Конечно, чаще всего тут попадался Эввик, он был просто создан для того, чтобы его разыгрывали. Однажды вечером за шахматами мы очень захотели выпить вина, а денег перед получкой ни у кого не было. Но мы были уверены, что у Давыдова они, как всегда, есть. И я придумал — сбор средств на покупку музыкальных инструментов. Составил подписной лист по всей форме. Для правдоподобности первой поставил фамилию Широяна и против его фамилии сумму — пять рублей. Сурен, не вникая в детали, расписался в листе, и мы пошли, делая вид, что собираем деньги на инструменты для организации в редакции музыкальной самодеятельности. Когда в отделе стран Ближнего Востока уже все расписались, что якобы сдали деньги, настала очередь Давыдова. Он сразу заерзал в кресле и заскулил, что уже два дня сидит без гроша. Но нас так просто не спихнешь с доски, если даже мы сидим на самом краю. Все стали стыдить Вову:

— Ты чего отрываешься от коллектива. Смотри, даже Сурен сдал пять рублей. Придет Сметанин и он сдаст, — этим я его доконал. На грех, он вытащил из кармана червонец, а сдачи дать ему мы не могли по причине отсутствия даже одного рубля. Вова сразу сказал, что он сбегает в буфет разменяет. В наши планы не входило выпускать его на свободу, там он может с кем-нибудь пообщаться, и наша затея лопнет как мыльный пузырь.

— Зачем ты пойдешь? — заартачился я, ты еще, чего доброго, сбежишь или потеряешь червонец, а мне надо сдавать ведомость. Вон Саша идет пить кофе, она и разменяет.

Саша сразу врубилась, выхватила у Эввика десятку и скрылась за дверью. Все прошло нормально, мы ему тоже　налили почти стакан вина. Но тут в редакцию к нам зашла предпрофкома Римма.

Эввик, конечно, насел на нее:

— Когда уж вы прекратите заниматься поборами с бедных редакторов? Разве профком не может сам купить для нас музыкальные инструменты?

Наступила мертвая тишина, лишь Коля Ситников как держал стакан с вином, так и упал на стул. Римма оглядела нас всех, в уме ей не откажешь, она все поняла.

— Володя, когда же ты повзрослеешь? — И она вышла из редакции.

А вскоре я подложил ему новую свинью. Из Сирии пришел бюллетень с нашими публикациями, рукописи которых мы засылали в разные арабские страны. На последней странице было напечатано наверху всего две строчки, а внизу стояла большая печать департамента печати сирийского правительства. Мне пришла идея сделать письмо Давыдову из департамента печати Сирии. Я отрезал две напечатанные строчки, и получился хороший бланк с печатью. Текст сочинить было пустяком: «Уважаемый господин Давыдов! Сирийский департамент печати уведомляет вас, что написанный вами комментарий „Арабская земля в огне“ опубликован в газетах: „Аль-Ахбар“, „Аль-Ахрам“, „Ас Суар“. Причитающийся вам гонорар в размере ста сирийских фунтов вы можете получить в Государственном банке СССР». Далее номер счета и другие реквизиты.

Саша Алиханова быстро перевела на французский и сразу напечатала на машинке. Для верности я сходил в Первый отдел и попросил засургучить конверт. Девушка снисходительно улыбнулась, понимая наш розыгрыш, и позвонила Давыдову, чтобы получил пакет.

По звонку Давыдов сбегал в Первый отдел и возвратился с очумелыми глазами.

— Ребята, — позвал он нас таинственно, — мне перевели из Сирии сто фунтов за мой комментарий.

Была пауза, мы напряженно молчали. Только Саша Смирнов, который только что возвратился из Сирии из командировки, выдавил:

— Это же целое богатство! На один фунт можно купить пар пять носков, женских колготок.

— При чем тут колготки? — возмутился Коля. — Речь идет о политическом признании нашего товарища как международного журналиста.

— Не скажи, Коля, — воскликнула Саша Алиханова. — Признание признанием, а сто фунтов — это тебе не кот наплакал. Хотела бы я получить такую кучу денег. Уж я бы нашла, что с ними сделать. Я просто сейчас, в данную минуту, думаю, что с Эввика причитается: такое в нашей практике впервые. Если ты не поставишь нам шампанского, то мы тебя будем презирать.

Конечно, мы все переключились на вымогательство, чувствуя, что именно сейчас сердце Давыдова дрогнуло и надо вытащить у него из клюва минимум десятку. На удивление, он быстро сдался, даже не оказав минимального сопротивления. Саша Смирнов взял у него десятку и собрался сбегать в магазин, чтобы обеспечить нам вечерний шахматный турнир, но Володя сказал:

— Я иду с тобой. У меня есть кое-какие вопросы, ты меня просветишь, — и они дружно выкатились за дверь. Мы еще несколько секунд держали паузу, а потом начали восхищаться, какие же мы все умные. Только один среди нас оказался скептиком, это Женька Евсеев. Как-то меня шепотом просветил Коля Ситников:

— Евсеев был племянником Бориса Пономарева — секретаря ЦК КПСС и слыл ужасным антисемитом. Это он первым раскопал еврейское происхождение Володи Давыдова, Юлиана Семенова, утверждал в каком-то комментарии, что Жорж Помпиду, французский президент, был тоже еврей, жена Леонида Брежнева — еврейка и еще массу других знаменитых, но скрытых евреев. Единственное, о чем он умолчал, — добавил Коля, — что Борис Пономарев вовсе не Пономарев, а то ли Штернберг, то ли Штернблум. А Женька, вглядись, как две капли воды похож на дядю.

И тут я вспомнил Евсеева: он работал в Каире то ли секретарем по культурным вопросам, то ли пресс-секретарем. Однажды, на приеме во французском посольстве, он до того набрался дармовых виски и коньяка, что спрыгнул прямо в костюме в бассейн. И после такого оригинального купания быстренько улетел в Москву сушиться. Другой после подобного купания положил бы партийный билет на стол, а уж в АПН, во всяком случае, не работал.

Меня подмывало в ответ на доверие Коли Ситникова рассказать ему этот анекдот из жизни Женьки, но я был верен своему правилу — держать язык за зубами. У Коли　от таких знаний не прибудет, а у меня может сильно убыть, если кто дознается, что это от меня вышло.

Евсеев сказал:

— Нашли, над кем потешаться. Он же идиот, такого даже неприятно разыгрывать. Меня бы попробовали — слабо!

Вечером мы выпили за здоровье нашего знаменитого коллеги Вовы Давыдова, сыграли в шахматы и легкомысленно забыли этот эпизод, который получил продолжение на следующий день. Давыдов, ничего никому не говоря, пошел в банк. Что там и как было, никто не знает, только он вернулся в редакцию разъяренным тигром и, не стесняясь наших женщин, осыпал нас всех таким отборным матом, что я даже подумал, уж не преподают ли в Институте международных отношений историю развития мата под руководством кандидата наук мадам Галкиной-Федорук. Когда у него иссяк боцманский запас и он сел на свое место, мне стало как-то даже стыдно. Я представил себе весь идиотизм положения, в которое он попал в банке. Мне показалось, что все участники этой шутки чувствовали себя так же неуютно, как и я, но вслух не высказывались. Один Евсеев криво усмехался, демонстрируя Давыдову и нам всем свое антисемитское презрение. Правду говорят, что самые большие антисемиты — это либо полукровки, как Женька, либо сами евреи, скрывающие свою национальность. И мне очень захотелось найти повод и врезать по-настоящему Евсееву, но тонко и умно.

Все это было на фоне рутинной работы в редакции: мы следили за событиями в стране, которые имели бы какое-то отношение к нашему региону — то приехал кто-либо из стран Ближнего или Среднего Востока, то выставку организовали по нашим странам, культурные делегации, торговые представители и т. д. Наша задача состояла в том, чтобы побывать, поконтактировать, взять интервью или просто получить какое-нибудь хвалебное высказывание в адрес Советского Союза, советских людей и быстренько накатать комментарий, подбросив в него старых дровишек из факта отношений с той или иной страной.

Я быстро освоил стиль комментариев и мог, сев за машинку, за час-полтора настучать готовый комментарий, который тут же по телетайпу уходил на Ближний или Средний Восток в наши корреспондентские пункты. А там　апээновский представитель, если не поскупится, то за деньги опубликует его в какой-нибудь газетенке или журнале. Вот таким образом мы проникали в печать арабского и персидского Востока.

* * *

Сегодня он впервые ясно почувствовал, что за ним нет слежки. Все эти полгода они пасли его довольно плотно. Слежка раздражала, и Баркову хотелось пойти в салон Алана Сатувье и сказать ему: «Что вас смущает? Почему не прекращается слежка ни днем, ни ночью, почему круглосуточно обложена моя берлога? Конечно, господин Сатувье, я могу этот хвост сбросить без особого труда, контрразведка уже расслабилась до такой степени, что могу сделать прыжок в сторону и — уйти. Вы когда-нибудь видели, как заяц путает следы, чтобы сбить с пути лису? А я видел. Он идет сравнительно спокойно по прямой, а потом вдруг делает такой гигантский прыжок в сторону, что лиса сразу теряет след. А заяц ложится в борозду пашни и зарывается в снег.

Мимо побегут ваши люди, а я отлежусь почти рядом. Если вы мне не доверяете, то прекратите со мной свои игры. Ведь глупо ждать, что я могу дать вам какую-нибудь связь. Я ее вам не дам. Не для этого мы столько времени искали Сержа, а потом выманивали на меня Макса, этого глубоко законсервированного агента, может резидента НАТО».

Алексей прошел подземным переходом, завернул за угол, чтобы купить газету. На самом же деле там было удобное место, чтобы проследить, есть ли за ним хвост. Он читал стоя газету, а сам смотрел и запоминал: нет, этой женщины не было, этой тоже, мужчина с бородкой помнился впервые, для контрразведчика борода — нонсенс, две девицы не в счет, еще, еще — «нет, здесь меня не пасут». Быстро на другую сторону улицы и в метро. Надо столкнуться вот с этой толстушкой, тогда можно обернуться и поглядеть не украдкой, а открыто, принося извинения. Прием не новый, известный и бесхитростный.

Барков наткнулся на мягкий живот, полную рыхлую грудь и сам отлетел в сторону.

— Извините, мадам, я очень сожалею!

Мадам взглянула на Баркова с насмешливой улыбкой, искривила свои подкрашенные в морковный цвет губы и игриво произнесла:

— Мы бы могли с тобой поиграть, петушок!

— Черт возьми! — выругался с досадой Алексей, только сейчас разглядев переодетого в женское платье «голубого». Ему хотелось послать его подальше с сексуальным предложением, но Барков вежливо ответил: — Пардон, я сегодня не в форме! В другой раз охотно.

За эти секунды он успел рассмотреть ближайшее окружение, но ни одна фигура его не насторожила. Быстро, легко он сбежал вниз к поезду и едва успел вскочить в вагон, как дверь захлопнулась и поезд, набирая скорость, рванулся вперед. Позади было чисто. Значит, с него сняли наружное наблюдение. Еще с десяток контрольных проверок — и можно слегка разворачиваться.

В художественном салоне Алана Сатувье было малолюдно, и сам хозяин в строгом темном костюме с бабочкой прогуливался бесцельно по салону среди полусотни самых разнообразных художественных шедевров. Сейчас преобладал интерес к импрессионизму и имажинизму, собственно, двум идентичным направлениям выразительной, не без фантазии, мазни, в которой, наверное, разбираются лишь сами художники. Сатувье был щедрым и предоставлял им свой салон для выражения творческих исканий. Так он убивал двух зайцев: о нем шла слава как об авангардисте, поддерживающем все новое. Это давало ему возможность содержать тайное бюро натовской разведки.

Когда Барков впервые встретился с Сатувье и передал ему альбом репродукций от Макса, в котором было зашифрованное сообщение добытой покойным Сержем информации об электронщиках, он рассчитывал на скорое доверие. Но с тех пор прошло больше полугода, а за ним все еще следили.

В первую их встречу Сатувье поразил восторженностью. Одетый в широкую блузу, он, подражая кому-то из художников, вскидывал руки и размахивал широкими рукавами, будто крыльями, и острым настороженным взглядом ощупывал гостя. Конечно, Алан все знал о Баркове. Макс собрал о нем довольно богатую информацию, которую частично сфабриковали для западной разведки люди полковника Лазарева.

Они долго сидели в тот вечер в небольшом кафе, и Барков догадался, что кафе — это место тайных встреч, как и художественный салон.

Столик в углу, под приглушенным цветным абажуром светом и, конечно, оборудованный техникой для записи.

— Я несказанно рад принимать друга моего друга Макса. Это замечательный человек. Знали бы вы его в годы Сопротивления, когда мы подыхали в рудниках. Может быть, благодаря оптимизму Макса я и выжил. У него ведь за плечами было два смертных приговора.

Потом начался осторожный расспрос о привычках, женщинах. Поинтересовался, есть ли у Баркова жена. Узнав, что жены нет, в полушутливой форме воскликнул:

— Алексис, мы можем найти тебе прекрасную жену, бельгийку. Их отличает от всех женщин мира верность и преданность. У нас красивые женщины. Северяне приезжают к нам выбирать себе невест. Здесь ярмарка невест, — все еще полушутя говорил Сатувье, но Алексей видел, как внимательно ощупывают его лицо холодные глаза бельгийца. — Женщины это наша гордость! Мы пойдем с тобой в спортивный клуб университета, и ты сам увидишь, что холостяком у нас не останешься. Правда, вам, наверное, запрещено жениться на иностранках? Коммунистическая мораль не позволяет? Хотя, говорят, были случаи…

— Были, были, сейчас не сталинское время. Захочешь жениться — женись, лишь бы она была достойна, любила и не была империалистической шпионкой. — Барков со смехом подбросил дров в огонь костра, который начал раздувать Сатувье. «Значит, вы, господин Алан, хотели бы мне подсунуть девку. Что-то уж очень быстро, едва переступил порог заграницы. Меня еще надо обхаживать. Или припекает?»

— У нас нет шпионок, но есть женщины другого типа, — продолжил эту тему Сатувье. — Мужчине нельзя долго жить без женщины. Это ожидает и тебя, Алексис. Ты не стесняйся, только скажи мне, мы же мужчины. Это не уличные девки.

Чем больше пил Сатувье, а он явно не ограничивал себя, тем становился болтливее. Алексей не мог понять: или он так ловко притворяется, или на самом деле поднабрался. Поэтому Барков решил, что настало время пьяной откровенности.

— Ты мне нравишься, — признался он бельгийцу. — Правильно говорил Макс, что ты обаятельный мужик. Кто с тобой проведет один вечер, тот становится преданным другом. Хочу сразу сказать, что я работаю на КГБ. Но если бы я не стал их агентом, они бы меня не выпустили за границу. Такая уж у нас жизнь! Хочешь карьеры — будь в КГБ! Доноси на кого-нибудь: коллегу, соседа, товарища.

— Мне это хорошо известно, — промямлил пьяно бельгиец, как показалось Баркову, несколько ошарашенный такой откровенностью. — Все ваши журналисты — агенты КГБ, всякие делегации из России напичканы сотрудниками КГБ. А чем ты красивее их? Давай выпьем, у меня есть тост: за агента КГБ — моего друга Алексиса!

Барков быстро прокрутил в голове все, что выдал Сатувье. Он прекрасно знал, что завтра начнется анализ его признания, которое записано на пленку. Нет, фальши нет, все как и рассчитывали в Москве. «Признание должно содержать и откровенность, и сожаление, и безвыходность, и „чистую правду“, — наставлял Герман Николаевич Лазарев. — Чтобы не было фальши и навязывания информации о КГБ. Иначе они тебя раскусят. Пусть спрашивают…»

— А наш друг Макс тоже агент КГБ? — пьяно поинтересовался бельгиец, и Барков уставился на него, понимая, куда он клонит.

— Нет, он дурак и кретин, одним словом — чистюля. Взял бы нацарапал как патриот пару телег на каких-нибудь писателей про их антисоветские взгляды — и ездил бы за границу, как все патриоты.

— И у тебя там друзья в КГБ? — почти заплетающимся языком спросил Сатувье. — Может, есть друзья в Одессе?

«Э-э-э! Аланчик, ты очень много хочешь узнать за один раз. Что же ты так неосторожен? Думаешь, наверно, что я пьян как свинья и со мной можно таким вот образом? Как любил говорить один мой друг: „Не рассказывай сразу все — приглашать не будут“».

— У меня везде друзья, — начал он хвастать, как и положено. — В КГБ, в МВД, я был даже на приеме у Щелокова, мы с ним сфотографировались, в Совмине имею приятелей.

— А в Министерстве обороны? — продолжал терять контроль Сатувье.

— У меня в Генштабе есть приятель, Генка Овчинников. Он в Десятом главном управлении Генштаба. Мы часто употребляли по рюмке чая. Веселый мужик, компанейский.

— Что такое «по рюмке чая»? Наркотики?

— Нет, пили водку, а говорим — «по рюмке чая».

Барков допил виски, высыпал в рот остатки льда и пьяно уставился на бельгийца.

— Я дошел до кондиции. Сейчас развалюсь. Друг, отвези меня на квартиру. Сейчас я посмотрю, как называется улица.

— Не надо, я знаю, где ты живешь. Только я тебя отведу в комнату, где ты выспишься, а утром поедешь домой.

«А откуда ты знаешь, где я живу, бельгийский шпион? Тебе не положено было знать, если бы ты не готовился к встрече со мной. Ты меня ждал — и я пришел. Плохо контролируешь себя, Аланчик!»

Утром Барков поднялся чуть свет. Спал он крепко, хотя сквозь сон ему померещились какие-то люди, приходившие ночью, и был уверен, что они обшарили его сумки и карманы. Для уверенности он вытащил журналистское удостоверение и сразу заметил, что волосок, который склеивал корочки удостоверения, оборван: кто-то открывал документ и, возможно, сфотографировал. Барков и к этому был готов и тревоги не испытывал.

Однако после этой пьянки Алексей хоть и часто виделся с Сатувье, тот ни единым намеком не высказал своего отношения к признанию о его принадлежности к КГБ. Более того, Барков вскоре обнаружил, что за ним началась слежка. Это нарушало план, который был разработан полковником Лазаревым…

* * *

Наконец меня аккредитовали в дипломатический корпус: в МИДе выдали аккредитационную карточку с моей фотографией и указанием должности, что я являюсь корреспондентом агентства печати «Новости». Подписал ее заместитель министра иностранных дел. Фамилию я так и не смог разобрать, хотя начиналась она на «Ф», поэтому я решил, что подписал ее лично Галкин дядя.

Теперь я имел возможность бывать на различных дипломатических раутах, которые устраивало Министерство иностранных дел и посольства.

Через пару дней я встретил в кафетерии Бориса Сергеевича Шведова. Он пожал мою руку с приветливой улыбкой и сказал:

— Пора выходить в свет. Рубашку и галстук носить ты не разучился, как я вижу, а как вести себя на приемах — поучись у иностранцев. Главное, не бросайся к кормушке. За весь прием пей не больше рюмки, и то, чтобы рука была занята. Не хватай со стола пиво и креветки — этим отличаются наши журналисты от иностранных. В общем, все в меру, все в меру. Но и голодным с приема не уходи. Приглашать тебя будут на приемы в посольства, когда узнают, поэтому сам иди на контакты, и попадешь в списки желанных гостей. Многие вопросы мы еще обсудим.

Меня постоянно информировали, какие мероприятия проводит МИД, и я мог при желании там бывать.

Когда информация о моей аккредитации доползла до ушей моих коллег, они дружно сошлись во мнении, что меня тянет волосатая рука. И только Коля Ситников хитро улыбался и молчал по этому поводу. Конечно, он расколол меня первым и то совершенно случайно. Коля взял подшивку журнала «Лук», ему понадобилась какая-то информация о гениальных художниках, которые специализировались по подделкам знаменитых мастеров. Журнал этот уже не выходил, но в библиотеке, так называемом спецхране, куда были допущены журналисты, работавшие и на зарубеж, подшивка последнего года сохранилась. И статья о художниках была как раз в том номере, где писали о советских шпионах на Ближнем и Среднем Востоке: именно там сообщалось о Рогове, Головине и Султанбекове. Коля не мог пропустить такой материал, тем более фотографию. Он подозвал меня и, показав на снимок, сказал:

— Очень на тебя похож.

Мы оба засмеялись, и он, захлопнув подшивку, отнес ее в спецхран, не давая растекаться информации.

* * *

Первый раз я соприкоснулся с дипломатами, когда для них устроили посещение концерта ансамбля Игоря Моисеева. Толкаясь в фойе среди гостей, я оказался рядом с молодым человеком, который моим приемом с сигаретами пошел на сближение со мной. Мы познакомились, Николас Янсон работал третьим секретарем шведского посольства. «Разведка, — сразу подумал я, — третьи секретари, как правило». Потом он представил меня супруге посла, и она была удивлена, что я не бываю на их приемах. Меня внесли в список.

Свой круг знакомств среди дипломатов я расширял очень стремительно, и уже через месяц меня стали приглашать в различные посольства.

* * *

Журналистский день Баркова начинался, как обычно, с газет: они отнимали не менее двух часов, зато он знал, что происходит в стране, все события, которые попадают журналистам — от жизни королевского дома короля Болдуина до удушения матерью младенца.

Алексей довольно охотно читал сообщения корреспондентов, аккредитованных в Москве, замечая, что порой получает более полную информацию о событиях, чем из официальной советской печати, которая явно о многом умалчивала. Барков и раньше это знал, но только сейчас,　когда эта практика стала каждодневной, оголилась идея — не все надо знать советскому народу.

Потом предстояла встреча с послом: тут уж заведенная традиция — информирование посла о всех более-менее значительных событиях в Бельгии.

Алексей вошел в приемную и остолбенел: за столиком сидела, сияя молодостью и красотой, Катя Маслова.

— Здравствуйте, товарищ Барков! — сказала она прерывающимся от волнения голосом. — Посол вас ждет. — Она улыбнулась, и Алексею показалось, что солнце ворвалось сюда, в эту мрачную с высокими потолками комнату, осветив ее всю до самого дальнего уголка.

— Катя! — тихо и растерянно прошептал он. — Как же так, я ничего не знал!

Она улыбалась, и в ее глазах засияла нежность и любовь. Алексей был уверен, что он видит эту любовь, если она даже и хотела скрыть ее в эти минуты.

«Господи! До чего же она хороша! Можно сойти с ума. Неужели я ее люблю? А мне казалось, что это просто увлечение, „служебный роман“. Оказывается, нет!» Только разлука показала, что его чувство к ней созрело окончательно. Он ее любил еще тогда, когда они жили в одной квартире, изображая для Сержа любовников. Они играли в показную любовь, а она, настоящая любовь, уже тогда родилась.

Катя, не сумев скрыть радостную улыбку, приложила палец к губам и показала Баркову на кабинет посла. Ее губы едва слышно прошептали:

— Иди, у нас еще много будет времени. Я не во сне, я не исчезну.

Барков вошел в кабинет, посол был один и встал из-за стола, чего никогда ни для кого не делал, давая понять, где чье место.

— Там, в приемной, ваша сотрудница. Ее прислали секретарем по прессе. Я эту должность в штат не заказывал. Но, очевидно, функции она будет выполнять другие. Я распоряжусь, чтобы ее освобождали от работы по вашей просьбе. Она здесь в помощь вам.

Посол был сама любезность. Хоть его и назначали решением Политбюро и документ подписывал Брежнев, но КГБ есть КГБ, а послы, как правило, не всегда и не во всем безгрешны. И здесь уместно сказать, что все мы ходим под КГБ.

— Я в курсе приезда Масловой, — соврал он, подавив свои эмоции и стараясь не глядеть на посла, чтобы он ни о чем не догадался по его глазам. — Если вы не возражаете, я бы сейчас забрал с собой Маслову. Относительно поведения за рубежом она проинструктирована. Да и я пригляжу, пока она обживается.

— Скажите, это правда, что она была судима? — понизил голос посол и неприятно удивил Баркова своей осведомленностью. Значит, какой-то стукач из КГБ эту информацию донес до него.

— Да, в оперативных целях ее судили. Надеюсь, вы поняли, что это такое? Каким доверием она пользуется, вам не надо объяснять, раз ее прислали в столицу, где находится штаб НАТО. — Алексей особо подчеркнул «штаб НАТО», тем самым пресекая всякие дальнейшие кривотолки. Его подмывало спросить посла, кто дал ему информацию о Масловой, но благоразумие удержало от ложного шага. Очевидно, из кадров КГБ пришла сопроводиловка.

Катя молча, еле сдерживая рвущуюся наружу радость, пошла впереди Баркова, покачивая красивыми бедрами.

— Ты хочешь есть? — спросил ее Алексей, когда они сели в «ситроен».

— Нет! Я хочу заехать домой и взять там подарки для тебя, а потом ты повезешь меня к себе, где мы можем обо всем поговорить, — проворковала девушка, чей голос звучал для него музыкой.

В квартире Баркова он написал на листе бумаги два слова: «Меня прослушивают», а вслух произнес:

— Как дела, товарищ Маслова?

Она усмехнулась и ответила:

— Здесь можно помыть руки?

— Конечно! — воскликнул Алексей и повел Катю в ванную комнату.

Она прикрыла дверь, включила воду и повернулась к нему.

— Я хочу сообщить тебе очень важный секрет, — с совершенно серьезным лицом начала она. — Я не хочу, чтобы знала иностранная разведка, но я очень тебя люблю! Очень!

Алексей засмеялся, радостное чувство, которое охватило его с той самой минуты, как он увидел Катю, еще усилилось. Она обвила его шею руками и поцеловала, приподнявшись на самые носки. Барков обнял ее, прижал к себе и стал страстно целовать ее нежные влажные губы.

— Катя! Катенька! — шептал он, отрываясь на секунду от ее губ, и потом снова целовал и целовал девушку.

— Как так получилось, что ты приехала сюда? — все еще не избавившись от изумления, спросил Алексей, когда наступило успокоение, и Катя, не стесняясь своей наготы, пробежала на цыпочках к столу, вытащила сигарету, щелкнула зажигалкой и вернулась на кровать. Она вложила ему в губы сигарету и положила удобно голову на его плечо.

— Я и сама не знаю. Но дядя Гера сказал, что ты очень скучаешь. Я собралась, и вот я тут.

Барков все понял, очевидно, у Лазарева состоялся разговор с Масловой по поводу ее отношения к Алексею, и он принял решение направить ее сюда.

— Мы легализуем наши отношения, — заметил задумчиво Барков.

— Нет, Алеша! Все должно быть как и до моего приезда. У тебя много журналистской работы. Я видела рукопись на столе: ты начал книгу. Будем сдержанны, я не хочу, чтобы сотрудники посольства ехидствовали по поводу моего приезда. Пусть думают, что у нас только деловые отношения, а потом будет видно.

— Тогда будем вместе работать. Вечером поедем к моему другу в художественный салон, там собирается интеллектуальный бомонд. Тебе будет интересно.

— Во-первых, я без языка, а во-вторых, я не знаю, что такое бомонд.

Вечером у Сатувье не было никого, что несколько удивило Алексея, и у него сразу появились подозрения, что Алан знал о приезде Масловой и их визите к нему, поэтому решил никого не приглашать, кроме молодого ученого, поджарого блондина с бородкой. Его Сатувье представил как крупного социолога месье Луи Картье.

Гость внимательно осмотрел Баркова и Маслову по очереди и сказал:

— Это счастливые люди, у них любовь.

Алексей сразу же перевел его заявление на свой язык подозрений: «Прослушивали, и все знают про нашу любовь».

В этот вечер они пили, как никогда: социолог по принципу «дармовой выпивки», Катя, верная своему правилу, лишь пригубляла вино. Сатувье подливал и подливал, словно хотел споить Баркова и Картье. Но социолог держался молодцом, а о Баркове и говорить нечего, он больше притворялся, и Катя была в этом уверена. Наконец цель выпивки открылась: Сатувье предложил Кате посмотреть новые картины и увел ее. Слышно было, как они пытались объясняться, смеялись, и мозг Баркова автоматически регистрировал эти детали. И тут Картье «прокололся»: он выразил восхищение, что Катя сумела сохранить свою чистоту и невинность для любимого человека.

«Ах, сволочи! — выругался мысленно Алексей. — Влезли-таки в самое святое. Да, Катя, действительно, до встречи со мной не имела мужчин. И вы узнали это благодаря прослушиванию. Но социолог пришел не эту проблему обсуждать со мной. Что же их интересует?»

Пьяный Картье уже не делал никаких подходов, он просто спросил Баркова: достаточно ли прочны его коммунистические убеждения?

— А вы верите в будущее капитализма? — вопросом на вопрос ответил Алексей. — Он ведь обречен как отмирающая стадия развития общества.

— Слишком долго мы отмираем, — возразил бельгиец.

— Я верю в наше будущее. У моей Родины великое предназначение.

— А вот Бельгия не хочет коммунизма. Социологические исследования показали, что только десять процентов населения за изменение общественного устройства, а одна десятая процента — за коммунистическое общество. Это как раз количество членов Коммунистической партии Бельгии. Ответьте откровенно, вы считаете свое общество безгрешным, раз у вас уже закончилось строительство социализма? — Он с трудом выговорил «строительство социализма».

— Ну почему же? — Барков почувствовал, что его оппонент вооружился аргументами и логикой для такого спора, и не так уж он пьян, как хотел показаться. — Еще сохраняются пережитки проклятого прошлого, — чуть не лозунгом ответил Алексей и сам на себя разозлился за глупость, которую сморозил. Как в детском садике, когда дети вместо аргументов могут сказать: «А твоя мама дура!»

— Прошлое тогда должно быть прекрасным. Ты видел в Брюсселе нищих? Нет! Ты думаешь, мы их в лагеря распихали? Их нет! Наш жизненный уровень в два с половиной раза выше вашего хваленого социализма. У нас машин, холодильников и телевизоров в десять раз больше на душу населения. Вы так, кажется, определяете благосостояние? Если я не ошибаюсь, ваш академик Несмеянов подсчитал, что подлинное благосостояние наступит тогда, когда вы будете производить по восемьдесят килограммов зерна на человека. А в Бельгии уже сейчас сто два килограмма. Но вы об этом хоть и знаете, но правду народу не говорите. Ты бы смог написать подобную статью, например, в «Правду» или в «Известия»?

— Ее не опубликуют, — признал Барков правоту бельгийца.

— А тебя запихнут в сумасшедший дом вместо заграницы.

— Месье, вы, оказывается, очень злой. Копаетесь в наших язвах, а почему бы вам не покопаться в своих. У вас все идеально?.

— Нет, не все! Но разница в том, что вам еще надо создавать, а нам улучшать и совершенствовать. У нас так: если рабочему не хватает на бензин (они у нас ездят на машинах), он объявляет забастовку, и хозяин прибавляет ему зарплату, чтобы он продолжал ездить на машине. А у вас можно объявить забастовку? Кажется, в Новочеркасске были расстрелы забастовщиков, но ваша печать об этом не писала.

«Прав ты, социолог! Уж я-то знаю, что было в Новочеркасске. Наши там поработали, и многие попали в лагеря за эти забастовки. Мне ты можешь все это не доказывать. Я специально жду, чтобы ты меня распропагандировал, вызвал у меня сомнения в правоте социализма. Я за этим к вам и пришел. Давайте, оплевывайте, наверно, уже настало время мне вам поддакивать. Я же начинаю сомневаться…»

— У вас, чтобы получить пенсию, надо тридцать лет трудиться и все эти годы делать взносы в социальный фонд. А нам достаточно отработать четверть века, и пенсия обеспечена, — подкинул Барков тему, чтобы он его разнес, и социолог немедленно этим воспользовался.

— Какая это пенсия у вас? Обеспечивает жалкое существование. Спросили бы своих рабочих, хотят они, чтобы у них двадцать пять лет высчитывали из зарплаты, а потом платили им сто процентов? Подавляющее большинство　захотят получать такую пенсию. Это я вам говорю. Сейчас вы мне скажете, что у вас образование бесплатное, медицинское обслуживание тоже, право на труд…

— А вы неплохо знаете нашу конституцию. Я ведь понимаю, что вы сейчас скажете: наше образование никуда не годится, а медицинское обслуживание — хуже некуда. Вот тут вы очень заблуждаетесь. Мы учим всех: из умных и талантливых выйдет толк, а бездари никуда не пробьются.

— В партийные или профсоюзные функционеры, — проворчал социолог, но так, чтобы это дошло до Баркова.

Алексей ухватил эту мысль и решил на ней подыграть бельгийцу.

— Да, в руководстве партии сидят далеко не умные люди, я бы сказал, у нас там полно тупых карьеристов, а в профсоюзах много теплых мест, которые заняли недостойные люди, — пьяно согласился Барков.

— С партийными билетами, — ввернул Картье.

— Да, если хотите. У нас руководят профсоюзами члены Коммунистической партии. Эту идею выдвигал еще Ленин.

— А партийный билет — это индульгенция на ум, честь и совесть? Если с партийным билетом, то уже и гений? Ваш Ландау был беспартийным. Кажется, и Королев тоже. А Оппенгеймер, Ферми, супруги Кюри? А Нильс Бор — они были далеки от коммунистических идей, а считаются гениями. Вы хотели бы что-то сказать в этой связи? Нет! Тогда прямой вопрос: если бы вы не были с красной книжечкой, вас послали к нам работать? Ответьте!

«Наконец-то я могу сдавать свои позиции. Надо признавать правоту бельгийца. Что же последует за этим?»

— Если честно, то нет!

— Вы же талантливый журналист, я читал ваши статьи по Дании и Голландии.

«Эй, бельгиец! Я же не дурак! Те статьи были года четыре назад. И ты их читал», — подумал Барков и, чтобы обострить ситуацию, спросил:

— А почему вы вдруг так заинтересовались этим?

— Это не вдруг. Господин Сатувье сказал, что вы чрезвычайно интересный человек, и, как говорят у вас, «руку в пасть не клади». Он посоветовал прочитать ваши статьи.

«Понятно, Сатувье по долгу службы меня изучал. Задание Макса — перспективная замена убитого Сержа. А говорить надо, господин Картье: „палец в рот не клади“. Когда же вы начнете раскрываться, вы же чувствуете, что Барков готов?»

Но господин Картье был уверен, что он еще не «добил» Баркова аргументами, которые заставят его глубоко задуматься.

— А давайте возьмем вашу кардинальную идею социализма — общественную собственность. При социализме все общее. Вот и докажите, что у вас общее. Я не архаик — ни жен, ни квартир, ни одеяла не касаюсь — это все личная, или, по-нашему, частная собственность. А в остальном, что же у вас общее?

— А у нас все общее.

— Тогда назовите хотя бы три позиции, где все общее.

Откровенно Барков почувствовал, что бельгиец поставил его в тупик. Ответить на выпад Картье чрезвычайно трудно. «Действительно, что же у нас общее, которое принадлежит всем? Но чтобы принадлежало всем — надо это еще иметь. А мы никто ничего не имеем, следовательно, нет слагаемых. Думаем, что имеем».

— Общественная собственность — фабрики, заводы, леса, земли, недра — кому принадлежат? Государству! Но не вам всем? И что же у вас остается общего? Городские туалеты! — захохотал бельгиец, и Алексею захотелось дать ему по зубам. «Но тогда меня не завербуют, раз я еще защищаю социализм кулаками. В конце концов, „по зубам“ — это не аргумент в споре». Ему вспомнилось откуда-то взявшееся: «Доисторические люди, когда обменивались мнениями, пронзали дротиками груди, дробили головы каменьями».

«Так что же у нас общее? А ничего! Потому что ни у кого ничего нет и не было! В колхозе можно считать общим лишь скот, потому что когда-то его обобществляли. Выходит, что социализм — это обобществленные средства производства — какой-то нонсенс? Человек у нас как хозяин страны. Но не хозяин. Хозяин, когда что-то имеет, он этому и хозяин. А если не имеет? На фабрике все хозяева, но попробуй чего-нибудь возьми. Вот теперь я по-настоящему дозрел, можно вербовать».

Картье словно подслушал мысли Алексея, он без всяких подходов предложил:

— Вы бы могли для нашей газеты писать полемические статьи, разумеется, критического характера. Вы возьмете　псевдоним, тайну имени автора мы строжайше храним. Счет будет открыт под вашим шифром. Мы платим солидным авторам солидно…

«Надо немного поломаться, — подумал Алексей. — Иначе будет неправдоподобно. Словно я ждал такого предложения».

— Иными словами, вы предлагаете мне роль Иуды и звените сребрениками?

— Предлагают те, кто лжет. Вам же предлагается самовыражение. Пишите, о чем хотите, рассуждайте, но не славословьте в угоду идейным принципам, которые у вас поколеблены. Вы своим умом опережаете время. Будьте оракулом. Кстати, вы едете во Францию на конгресс. Повезете туда Катрин. Первую вашу статью мы авансируем. Потом заключим контракт.

— Никаких контрактов! — возразил Барков, пьяно погрозив пальцем бельгийцу. — Контракт — это документ, а я не хочу оставлять в чьих-либо руках документы против себя. Вдруг вам захочется меня прижать! Пошантажировать! — Алексей уставился в лицо бельгийцу. Картье таким же пьяным взором глядел в глаза Алексею. «Хитришь, буржуй! — Барков мысленно посмеялся над необыкновенной „удачей“ бельгийца. — Сейчас ты откажешься от контракта, будешь согласен на безбумажные отношения. Тебе важно меня заполучить. И ты почти уже положил меня в карман. Чего тебе стоит отказаться от контракта, если твой будущий агент так хочет сегодня».

— Хорошо! За каждую статью вы будете отдельно получать.

— Как?

— Наличными и предварительно оговорив размер.

«Черт возьми! Я уже завербован. Так быстро! Недаром долго изучали. Значит, я им понравился своей непорядочностью? Учуяли, что деньги для меня играют важную роль. Сейчас этот нюанс усилился с приездом Кати. Не слишком ли быстро я бегу в их объятия?»

Картье открыл бумажник и, пьяно шевеля губами, отсчитал купюры. Но так как он уж очень старался не ошибиться в подсчете, Барков догадался, что Луи валяет дурака и хмель у него показной. Так два разведчика разыгрывали из себя пьяных, чтобы им было легче договориться, с одной лишь разницей: Барков знал, что Картье притворяется, а бельгиец считал, что этот русский уже «нажрался». Только бы завтра русский, оценив все, что произошло, не попятился назад. Надо всунуть ему солидную сумму. Пусть без расписки, дальше будет, как надо. Картье засунул в карман пиджака Алексею пачку банкнот и сказал:

— Ты мне нравишься. Люблю умных, расчетливых прагматиков. Жизнь у нас одна и надо прожить ее так… — Картье замолк, подбирая слова, а Барков подумал: «Если сейчас скажет: „…чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы“ — дам ему в морду за Островского». Но Картье имел свой репертуар: —…чтобы ни один день не был омрачен безысходным отчаянием, что не можешь заработать деньги.

Словно зная, что спектакль окончен, подошли с улыбками Сатувье и Катя.

— Алеша, ты представляешь, мы с Аланом неплохо понимаем друг друга. Так что и без языка можно общаться.

— Иногда и с языком люди не понимают друг друга, — сказал в ответ многозначительно Барков, надув пьяно губы.

Катя подошла вплотную, поглядела на Алексея и с улыбкой сказала, как маленькому ребенку:

— Все, все Алешечка готов! Ему пора бай-бай! Пойдем, маленький мой! — Она взяла Баркова под руку и, сказав общее: — Аре ву ар! — повела его к выходу.

Сатувье улыбался: по одному взгляду Картье он уже понял, что операция прошла успешно.

— Может быть, вы останетесь? — предложил он. — Комнаты у меня свободны.

— Нет, нет! Только домой! — ответил Алексей по-французски и потащил за собой Катю.

В машине он стал петь: «По долинам и по взгорьям, шла дивизия вперед…» — в паузу он поцеловал Катю в щеку. Она хотела что-то сказать, но он приложил палец к ее губам и запел еще громче, не давая ей возможности говорить. И только возле дома, когда открылась дверь гаража, он, обняв за шею Катю, тихо шепнул ей на ухо:

— Все прекрасно! Меня завербовали!

Катя было отшатнулась от него, но он притянул ее к себе и снова прошептал:

— Так было задумано.

* * *

Телефонный звонок в редакцию застал меня в тот момент, когда мы разбирали политический ляпсус Эввика Давыдова. Конечно, если взглянуть на все это без накручивания и оглядывания на грибоедовскую Марью Алексеевну, то дело это выеденного яйца не стоит. Засылая в арабские газеты официальный отчет по поводу визита в СССР президента Сирии, Володя перечислил партийную знать, и так уж у него получилось, что главный идеолог партии Суслов оказался на третьем месте, а сразу за Брежневым стоял глава сельского хозяйства Кулаков. Как объяснил Давыдов, мол, идеология никуда не денется, а на носу Пленум по сельскому хозяйству, вот он и решил поставить Кулакова сразу за Брежневым. Таким образом поставил сельское хозяйство над идеологией.

Нет, Эввик, партийные бонзы не любят, когда их сдвигают подальше от Генсека, тем более Суслов. Все бы ничего, проскочило в арабских газетах, и на следующий день забыли бы, кто за кем стоял, но как на грех сирийская газета «Ан-Нида» попала на глаза корреспонденту «Нью-Йорк таймс». Он сразу углядел что-то неладное с товарищем Сусловым и расписал в своем радиосообщении, которые регулярно перехватывало АПН, что, очевидно, ожидаются изменения в области идеологии: Суслов уже не занимает в печати место рядом с Брежневым, а фаворитом, наверное, будет Кулаков.

Может быть, Володя Давыдов подложил свинью Кулакову, а может быть, так это и должно было быть, но через неделю состоялся Пленум ЦК КПСС по сельскому хозяйству, и особа, приближенная к Брежневу — Кириленко, — зверски разделал Кулакова за недостатки в сельском хозяйстве. Кулаков пришел с Пленума и… то ли застрелился, то ли просто помер. Если в этом виноват Давыдов, то ему следует отнести это в заслугу — как-никак, а факт исторический. Хотя, взглянув на это философски, без особого труда можно понять простую истину: если политического деятеля назначили руководить сельским хозяйством, то скоро ему отвернут голову. Это как раз та область деятельности у нас, вроде ссылки, как у царя-батюшки Нарым и остальная Сибирь, где есть мальчик для битья.

Для Эввика неумение расставлять фигуры по значимости чем-то грозило. Звонил суслик — помощник Михаила Александровича — и таким отеческим тоном пронудил:

— Куда вы там смотрите, хотите нас разгневать? Алфавита не знаете?

Сурен Широян, конечно, пробежал по горячим угольям босыми ногами, сказав в ответ:

— Буква «С» идет после «К». Но мы как раз разбираем эту ошибку.

— Политическую ошибку! — с металлом в голосе поправил сусленок. — И выводы должны быть политические! Ясно?

Куда уж ясней: Давыдову выговор по партийной линии за политическую близорукость и уволить за допущенную серьезную ошибку.

Мы могли смеяться, разыгрывать, потешаться, но бросать на съедение суслятам нашего товарища — это уж слишком.

Саша Алиханова посмотрела на меня, и сразу все уставились без всяких слов, но это было так выразительно, что я их понял.

— Пойди к Гале, она к тебе прислушается и поможет, — сказала она тихо.

Я взглянул на Володю — у него в глазах стояли слезы. Да, в такой ситуации заплачешь! Куда ему после всего? В дворники? Не в каждый еще дом возьмут.

Я ничего не сказал, а только покивал головой, и без Сашиной подсказки собирался это сделать. Галя Брежнева работала в АПН в редакции прессы.

Где-то с год назад мой старый товарищ по ГРУ Вовка Перкинс, высокий широкоплечий красавец, зазвал меня в одну компанию. Там была Галя, я ее сразу узнал: мужские черты лица, широкие брови и внимательный ласковый взгляд, словно она поощряла, чтобы ей открывались, делились сокровенным. Вовка представил меня.

— Я тебя знаю! Ты с Ближнего Востока, — мягким грудным голосом сказала она и улыбнулась, обнажив ослепительно белые зубы. — Вовик, он почему-то меня избегает. Ни разу не пил со мной кофе в кафетерии в АПН, — кокетливо взглянула она на Перкинса.

— Я стесняюсь, — заметил я и хитро потупился.

Галя засмеялась, и мы как-то сразу понравились друг другу.

— Друзья моих друзей — мои друзья! Буду рада, если надо помочь. — Она поднялась и пошла к бару.

Тогда Галя быстро напилась, и Перкинс увез ее домой. У него с ней был роман. Потом Вовка сказал мне, что их связывают и деловые отношения.

— Хочешь, она сделает тебе карьеру? — весело спросил он.

— Какую? Даст мне звание генерала? Или сделает председателем АПН?

— Ты несколько зачумленный. Тебя надо в Сандуны сводить, отпарить. Для нее сделать генерала — что на пальцы пись-пись. Я просил за двоих, оба теперь в звании и при хорошей службе — это мой резерв на случай какого-нибудь землетрясения.

— Возле Галки долго не продержишься, она, видно, довольно капризна. Попадешь в опалу. Это тебе не Екатерина Вторая со своими любовниками, поместья не получишь. А ссылку обеспечит.

Мы еще потрепались немного на эту тему, и Вовка вдруг спросил:

— Ты Валента Брадле знаешь? В газете «Сельская жизнь».

— Знаю. Приближенный Якова Ильича Брежнева. Вместе по бабам, по вину. Я как-то был в номере в «Москве», туда сучонку молодую ему приводили.

— Никогда никому об этом не говори. Валент хочет к Щелокову. Яков за него просил. Дадут ему звание полковника, будет инспектором по особым поручениям при МВД. За раками слетать на юг, охоту организовать, стол накрыть для узкого круга — вот и вся работа, — с какой-то завистью сказал Перкинс, но я не стал к нему цепляться. Мне думается, он и так нашел дойную корову, дает сливки вместо молока. Попадешь в опалу — радуйся, если все обойдется без потерь.

Володя будто прочитал мои мысли, тихо прошептал:

— Квартиру она мне сделала через председателя Моссовета Промыслова, мебель привезла задарма, машина у меня есть. Прогонит — попрошу куда-нибудь за рубеж, она это может. А любовница она никудышная, без бутылки в кровать не ляжет, а после этого какая уж из нее… А Валенту скоро конец. Будут отсекать от Якова. Леонид Ильич обеспокоен — пьет очень.

Пару раз мы встречались с Галей в кафетерии и довольно долго пили кофе — по четыре-пять чашек — и трепались.

— Толя, почему ты меня избегаешь? Давай только начистоту.

— Хочешь начистоту? Ты мне нравишься. Тебе все легко достается. Ты родилась с бриллиантом во рту, как говорят англичане. И я тебя просто боюсь!

Она засмеялась довольным смехом: мужик признался, что ее боится. Галя похлопала своей большой широкой ладонью по моей руке и спросила:

— А чего? Я же не кусаюсь, я добрая.

— Вовкиной судьбы.

— Вовка доволен судьбой. Чего добивался — все получил. И хватит. Я просила генерал-полковника Дагаева. Ты знаешь, кто такой Дагаев?

— Начальник Десятого главного управления Генштаба. Его офицеры работают в разных странах.

— Молодец! Спасибо за справку. Вовка то ли в Египте, то ли в Кении с женой и ребенком. Сам выбрал это место, подальше от меня, — пошутила Галина с кривой усмешкой. — Так что друзей мы не бросаем. Если хочешь, за тебя тоже попрошу, просто так, по-дружески.

— Я хорошо знаю Дагаева, мы частенько встречаемся на дипломатических приемах. Ездил с ним, сопровождали группу алжирских высших чинов. Очень интересный человек, не чета другим генералам: образованный, начитанный, любит поэзию, музыку. Вот какой генерал Дагаев! Он мне тоже делал предложение. Но я хочу еще пожить здесь.

— Я его только по телефону знаю, по «вертушке». Старомодный генерал: извините, простите, Галина Леонидовна, но просьбы мои принимает с уважением.

— Приятно сознавать, что ты многое можешь? — спросил я, с интересом приглядываясь к ней.

— Да, приятно. Стараюсь помогать, — печально закончила она, и я вдруг понял, что она, в сущности, несчастный человек — окружают ее неискренние люди, друзей подлинных нет, все кланяются не ей, Галине, кланяются и пресмыкаются перед дочерью Брежнева. А ей хочется искреннего отношения, тепла, любви, а вместо этого — пустота. Спасает только вино: на несколько часов забудется, а потом опять подхалимские рожи. Может быть, со мной она дружелюбна, потому что я не ищу в ней ничего ради собственной корысти. Уклоняюсь от встреч, и она понимает, что я не лицемерю, правдив с ней…

…Пойду к Гале, буду просить не за себя, за Володю Давыдова.

Я зашел в редакцию. Там никого не было, кроме Юли Хрущевой — внучки Никиты Сергеевича. Она не была красавицей, хотя, когда Хрущев был у власти, все считали ее прехорошенькой.

— Юля, Галя на работе?

— По секрету, она в Домжуре обедает. С друзьями, — добавила она.

— А чего ты не идешь обедать? Хочешь, поедем в Домжур?

Она отрицательно покачала головой и махнула мне рукой, чтобы я скрылся за дверью. Сама уткнулась в какие-то бумаги.

Я нашел Галю в ресторане сразу. Она сидела в компании двух каких-то молодцов, явно военных. Завидев меня, замахала радостно руками:

— Толя, иди к нам! Это свои люди.

Было заметно, что уже захмелела — выдавал блеск глаз.

— Галя, у меня к тебе дело, — сразу начал я, пока она еще была способна что-то делать и решать.

— Выкладывай! Тут все свои! — повторила она.

— Вовку Давыдова знаешь?

— Этот с перевернутой грушеобразной мордой? Конечно!

Я подивился, что она многих знает в АПН.

— В отчете он поставил Кулакова за Леонидом Ильичом, а потом Суслова. Помощник звонил, чтобы выгнали. Жалко мужика.

— Не позволим! Толя, где здесь телефон? — Она решительно поднялась и взяла меня под руку.

Мы вышли в вестибюль. Галя набрала номер и сразу сказала:

— Ты чего расправляешься с моими друзьями? Я недовольна!

Дальше я не стал слушать, отошел. Она говорила минут пять, потом приблизилась ко мне вплотную и сказала полушепотом:

— Шуток не понимаете, оттого и голова у вас болит, и проблемы возникают. Сейчас позвонит. Я этому козлу кое-что сообщила.

…Как раз на том моменте, когда я сказал в редакции, что это была шутка, а мы слишком серьезный народ и чуть не испортили человеку судьбу, меня позвали к телефону.

Звонил Борис Сергеевич Шведов.

— Занят?

— Как всегда, — лаконично ответил я.

— Все брось и езжай на Смоленскую площадь. — Он подробно рассказал, куда мне войти, на какой этаж и номер квартиры. — Это наша квартира, — пояснил Шведов. — Там тебя ждут.

Эту конспиративную квартиру над гастрономом я нашел быстро. Дверь мне открыл незнакомый мужчина лет пятидесяти, пропустил вперед, и я вошел в просторную гостиную, обставленную дорогой мебелью. К моему удивлению и радости, я увидел в кресле генерала Шеина. Он улыбнулся, поднялся с кресла и крепко пожал мне руку.

— Знакомься, полковник Лазарев Герман Александрович, контрразведка, Комитет госбезопасности.

Полковник слегка придавил мою ладонь и сразу отпустил, но я почувствовал, что он не хотел демонстрировать свою силу.

— Мы с Германом Александровичем старые друзья, когда-то он был тоже армейским офицером.

Я понял, что Шеин неспроста подчеркнул, что он был офицером в Советской Армии, — мол, имей в виду, мы военная разведка, а секреты, которыми обладаем, касаются КГБ, но этому человеку я доверяю.

— Давно были в Париже? — спросил полковник.

Я усмехнулся и ответил:

— Хочу поехать второй раз. Первый раз уже хотел.

— Он по Ближнему Востоку, — пояснил генерал.

— Ясно! Так получилось, что наш человек из контрразведки оказался за рубежом. Он получил важнейшие секреты.

— Речь идет о связях одесских чекистов с американской разведкой. То, что мы с тобой обсуждали, решал этот человек, — внес ясность в затронутый вопрос Шеин.

— Поедете в Париж через Брюссель, там в условленном месте встретитесь вот с этим человеком. Это Алексей Барков. Он передаст вам пленку, и вы снова вернетесь в Брюссель, а потом в Москву. Пленку никому не доверяйте — ни нашему, ни вашему человеку. Все понятно? — Он протянул мне фотографию Баркова.

— Куда ясней! — Я усмехнулся, настолько просто он поставил задачу: приехал, встретился, получил — и обратно. Если бы было так просто, Барков либо сам приехал бы в Брюссель, либо подослали бы к нему зарубежного агента. А потребовалось посылать меня из Москвы. Значит, там пахнет жареным.

— Я плохо знаю французский.

— Обойдетесь без французского. Каждый третий турист не говорит по-французски. Каждый десятый не знает языка. Вы и будете десятым. Но многие французы говорят по-английски. Вот вам схема парижского местечка, где у вас будет встреча. Здесь все подробно расписано. Остальное додумайте сами. Час на изучение и вопросы. Сегодня вечерним рейсом с группой туристов вылетаете в Бельгию. Как принято оценивать срочность: вчера будет поздно.

— Почему тебя так спешно? — Шеин прошелся по комнате. — Барков там под присмотром. И носит при себе бомбу. Его не берут, ждут его связь. Мы не можем поручить это местным товарищам — слишком важный секрет у Баркова, а мы не уверены, что они там без хвостов. Малейшая его попытка оторваться или нырнуть в посольство будет пресечена, вплоть до снайпера. Ты едешь, чтобы спутать им карты. Хвоста за тобой не будет. Ты понял, насколько это серьезно? Если хочешь, можешь отказаться. Тут дело добровольное. Я просто подумал, что в Одессе ты вышел на эту группу предателей. А Барков доделал это там.

— О чем речь! Я могу идти?

— Нет! — остановил меня полковник. — Читайте здесь.

Минут через сорок я уже мысленно описывал себе тот уголок Парижа и бистро. «Два ряда столиков, перед входом две большие раковины-цветочницы. Если пройти вперед метров пятьдесят, будет арка, которая выведет меня на другую сторону улицы. Там можно поставить запасную машину, — мысленно наметил я отход после встречи с Барковым. — Нужна будет еще машина, может быть, перед входом в бистро. Но поставить ее надо хотя бы за час до встречи. Дом напротив — четырехэтажный, островерхая черепичная крыша и слуховое окно — удобное место для　снайпера. Винтовка с глушителем — и никто не поймет, почему умирает человек, обливаясь кровью. А может быть, дом рядом? Нет, оттуда далеко и надо высовываться при стрельбе. Снайпер может быть на третьем или четвертом этаже в квартире. Нет, посвящать в дело жильцов нецелесообразно. Самое удобное место, конечно, слуховое окно. Слуховое окно!»

— Движение там большое? — спросил я Лазарева.

— Не особенно. Но прямо здесь, перед бистро, переход. А в центре — круглый бассейн с фонтанами. Машины идут в объезд справа и слева.

— Я это понял. Пешеходный переход близко?

— В десяти метрах в сторону арки.

«Значит, если идти через дорогу, бросишься кому-нибудь в глаза. Надо ближе к переходу», — заметил я про себя.

— Там люди не всегда соблюдают правила перехода, — словно прочитал мои мысли полковник, — попробуешь описать место?

Я довольно подробно прошелся по схеме. Он остался доволен и впервые с момента встречи улыбнулся.

— Как тебе подходить, сориентируешься на месте. Учти, позади Баркова два столика, впереди через проход тоже два. Во втором ряду у стены несколько столиков. Кто за ними — смотри сам. Время встречи мы наметили как раз такое, когда в бистро будут люди. Мест мало, и логично, что ты сядешь за столик Баркова.

— Логично для вас.

— Верно. Они сразу же возьмутся за тебя, поэтому уходить будешь первым, и быстро. По обстановке. С собой ничего не бери, только сумку для необходимых вещей. Инициатива — по обстановке, — снова вернулся полковник к тому, что его сейчас больше всего волновало. — Загранпаспорт у тебя на имя Козлова Валентина. Ты учитель из Саранска. Остальное придумаешь сам, если возникнет необходимость для очень любопытных и общительных советских туристов. Руководитель группы — наш человек. О твоем исчезновении предупрежден. У тебя будут доллары и франки. Где надо, не скупись, — закончил он наставления, и я ушел, тепло попрощавшись с Шеиным.

…Самолет поднялся в воздух, под крылом открылась переливчатая панорама огней. Операция началась, и я почувствовал вдруг себя, как Антей, оторванный от матери-земли, беспомощным и слабым. Еще несколько часов назад я спокойно разгуливал по московским улицам и слыхом не слыхивал про какое-то бистро в Париже, а завтра должен быть там и, может быть, под пулями. Уж очень быстрая перемена, поэтому и слабость, как у сердечника при резкой смене погоды. Надо как следует выспаться, полностью отключившись от Парижа, бистро, Брюсселя и этого полета. На мой знак подошла премиленькая, с ямочками на щеках стюардесса.

— Месье чего-нибудь хочет? — спросила она по-французски, полагая, что я франкоязычник.

— У вас есть снотворное? Я хочу всю дорогу до Брюсселя проспать, — попросил я ее по-русски.

Она улыбнулась и вытащила из кармана форменной куртки димедрол:

— Безвреден и быстро устанавливает сон.

Я закинул таблетку в рот, запил минеральной водой, и сон в полете был мне обеспечен. Проснулся, когда мы были на подлете к Брюсселю: первая же воздушная яма разбудила меня.

«Пристегните ремни», — загорелось впереди на табло.

— Мы идем на посадку, — сказала за моей спиной стюардесса. Она стояла рядом и смотрела на меня. — Вы хорошо отдохнули? — поинтересовалась она с очаровательной улыбкой.

Я кивнул — мол, выспался и почувствовал себя бодрым.

Если бы ты улыбнулась мне не служебной улыбкой, мне было бы, наверное, очень приятно, подумал я и так же дежурно улыбнулся ей в ответ.

Таможню наша группа прошла быстро — нас просто никто не досматривал. Здесь, на Западе, слишком хорошо знают, что у нас с собой нет ни оружия, ни наркотиков, ни золота, ни лишней иностранной валюты. Пограничный чиновник быстро поставил печати на наших декларациях и, не оглядывая наше стадо, отдал всю пачку паспортов старшему группы. В зале аэровокзала тот объявил всем, что во избежание неприятностей и возможной потери документов, все паспорта будут находиться у него. Никто не возражал, да и кому они нужны, эти красные книжки! Без них спокойнее, все равно никто не будет ходить отдельно от группы, если хочет еще когда-нибудь поехать за границу поглядеть на этот «несчастный» капиталистический рай.

Объявился гид. Говорил он по-русски с акцентом, но довольно понятно.

— Господа, — начал он прямо сходу, — четыре часа вы будете спать, потом завтрак, и мы поедем смотреть город. У вас в программе посещение интересных мест: на площади Гранд-плас Гильдейские дома — готика семнадцатого столетия. Вы увидите самую яркую достопримечательность Брюсселя — Колонну Конгресса с лестничными переходами, Брюссельскую Биржу, Ратушу, музей старинного искусства, музей современного искусства, Королевскую обсерваторию. А в Антверпене посетите дом знаменитого Рубенса и Королевский музей изящных искусств.

Выдав все это чуть ли не на одном дыхании, худой, прилизанный, весь отутюженный, в белой рубашке с галстуком гид царским жестом указал, куда следует идти.

Я мгновенно исчез, нырнув в соседнюю с выходом дверь, и очутился в коридоре, который, как я знал, выведет меня на площадь с другой стороны.

Выйдя из здания, я оказался перед огромным новым аэровокзалом «Сабена». Его белые стены играли в лучах направленного света. Я прошел к входу в аэровокзал и там сел в такси. Водитель, молодой парень, вопросительно поглядел на меня в зеркало.

— К собору Сен-Мишель-э-Гюдюль.

Машина обогнула площадь, и я имел возможность осмотреть, что было вокруг меня. Чего-либо необычного не заметил, но это еще не означало, что тут полная безопасность. Мне думается, что вся эта крикливая русская орава с внутренним сознанием собственного превосходства над несчастными фламандцами и валлонами, стонущими под игом капитализма, мало интересовала бельгийскую контрразведку, даже при том условии, что здесь, в Брюсселе, находился главный штаб НАТО.

У собора я вышел, расплатился с таксистом и, не смотря на то, что был занят чрезвычайно серьезным делом, не мог не обратить внимания на это прекрасное готическое сооружение, которому было уже более пятисот лет.

Хоть время и раннее, но двери собора уже раскрылись. Я вошел внутрь, как положено у католиков, преклонил колено, перекрестился всей ладонью слева направо и медленно пошел между рядами скамеек. Шестая спереди слева, подумал я и сел на это место. Провел рукой с нижней стороны столика и обнаружил гладкую узкую пленку. Я отлепил ее, прочитал информацию, посидел еще немного, склонив голову к столу. Это был католический собор, и, может быть, я совершал великий грех, что решил здесь помолиться. Я знал христианскую молитву «Отче наш» и шептал ее. Ну и что? Бог-то один для всех, Божья Мать тоже одна, поэтому, не смущаясь, я молился горячо и искренне. Что я просил у Бога и Божьей Матери? Я просил защиты от злых сил, просил помощи в моем деле. Просил Бога благословить меня на исполнение задуманного, спасти и помиловать меня, дать мне силы отточить мой разум, чтобы я мог под Божьей защитой сделать свое доброе дело. Может быть, все будет и не так, как я мыслю, потому что человек предполагает, а Господь располагает. И правильная сентенция: «Пути Господни неисповедимы». Все может обернуться не так, как было в мыслях моих, Шеина, Лазарева, Баркова. Я могу только удивляться тем чудесам, которые уготованы мне Богом.

Трижды прочитал я «Отче наш» и поднялся. Кругом не было ни единой души, я был один во всем огромном соборе. Стояла полнейшая тишина, стены поглощали все звуки, и казалось, что жизнь перестала существовать, как только я оказался внутри собора.

Выйдя на освещенную площадь, я сразу зрительно воспроизвел себе пленку. Она уже не представляла интереса. Я лизнул ее — информация исчезла. В памяти остались цифры и латинские буквы. Это не был шифр в прямом смысле слова, но непосвященный понять их не смог бы. Первая буква «L» означала, что следует повернуть налево. Цифра «200» указывала расстояние до автомашины, а следующие цифры были номером автомобиля.

Через двести метров я увидел у обочины «мерседес». Машина была незаперта, ключ торчал в замке, брелок на цепочке поблескивал в электрическом свете фонарей. Ее только что освободили для меня, наверное, когда я показался на ступеньках собора, потому что чувствовался тонкий аромат дорогого трубочного табака.

Не медля ни секунды, я завел двигатель и чисто автоматически оглянулся, перед тем как дать полный газ. Несмотря на ранний час, здесь было людно и масса машин,　поэтому заметить что-либо подозрительное не представляло возможности. Резко набрав скорость, машина нырнула в узкую улочку старого города. Тут я оглянулся. Если у меня был кто-то на хвосте, обязательно сунутся сюда за мной, и притом должны сделать это поспешно, иначе в конце улочки я выскочу на магистраль, где движение поглотит мою машину. То, что эта улочка выведет меня на магистраль, я знал еще в Москве. Этой информацией меня снабдил Шеин, показав дополнительную схему Брюсселя. Перед выездом на магистраль я остановился. Позади было чисто, если не считать старого гэдээровского «трабанда», который рулил в мою сторону. На таком драндулете за шпионами не следят, это то же самое, если на старом «Москвиче» вести наблюдение за иностранным агентом, едущим на «шевроле» или «мерседесе». У меня появилась уверенность, что я не попал в поле зрения ни бельгийской, ни натовской контрразведок.

В бардачке лежали десятизарядный «магнум», набитый патронами с девятимиллиметровыми пулями, две запасные обоймы и бумажник. Внутри него фотографии двух детишек, очевидно, моих, нажитых в Канаде, и миловидной женщины в очках. На обороте стояла надпись: «Твоя Салли». Из загранпаспорта, на котором красовалась моя фотография, я узнал, что живу в Альберте и имя мое Жюль Бланшар. Тут была досадная недоработка: франкоязычная Альберта и французское имя, а французский у меня посредственный. Видно, легенда была для другого человека, да не вышло. В случае чего придется импровизировать на ходу. В бумажнике, кроме франков и долларов, лежала еще кредитная карточка, водительская лицензия и другие необходимые порядочному гражданину западной страны документы. С этой минуты исчез Анатолий Головин, гражданин СССР, и если мне доведется умереть, это будет не моя смерть. Никто никогда об этом не узнает.

Пропустив «трабанд», за рулем которого сидела немолодая женщина, а внутри все было заставлено ящиками с зеленью, я легко встроился в негустой поток машин. Затем проехал по набережной канала Виллебрюк и выехал к реке Сене. По меркам России, до Франции было рукой подать, и вскоре я уже шел позади автобуса, набитого туристами, держащего путь во Францию. На таможне — чистейшая формальность. Но овчарка на поводке у пограничника серьезно делала свое дело: она понюхала в салоне, мои руки, обошла вокруг машины и спокойно села рядом с пограничником. Он возвратил мне паспорт, пожелав счастливого путешествия.

Французский пограничник показал, чтобы я проезжал, не задерживая движение, — наверное, с бельгийского погранпоста сообщили о моей благонадежности. Утренние часы все больше и больше нагружали дороги транспортом, и весь он устремлялся к Парижу. Я не ел с тех пор, как нас покормили в самолете, но голода не испытывал. Сказывалось острое напряжение, а впереди еще неизвестность. Рядом на сиденье я заметил пакет. Занятый окружающим, я не сразу обратил на него внимание. Там оказался гамбургер и банка кока-колы. Обо мне проявили человеческую заботу, — спасибо, неизвестный мой помощник.

Я свернул на магистраль, и она вывела меня к Триумфальной арке, потом неторопливо прокатился близ Эйфелевой башни, регистрируя все это чисто автоматически. Я ведь не был туристом, для которого и башня, и арка — ценности познания. Они-то побывают и на Елисейских полях, зачарованно полюбуются собором Парижской Богоматери, потому что знают о нем с юношеских лет по роману Виктора Гюго. Им увлекательно расскажут и про Бастилию. Для меня этого не существовало. Вот магазин Армани, где на витрине выставлена женская одежда, для меня важнее дворца Бурбонов. Еще немного — и я буду у цели.

До встречи с Барковым оставалось добрых три часа. Самое время протоптать тропу к бистро и вокруг него, как бы положить волосяную петлю на песке вокруг того места, где ложишься спать. Ни одна змея не в состоянии переползти через волосяной шнур. Моим же шнуром должен стать бордюр. Переступив через него, будет заметна суета.

Мои приготовления заняли почти два часа. Самым трудным оказалось найти собаку, небольшого шустрого шпица, который должен прикрывать меня от глаз, оглядывающих всех с подозрением. А что эти глаза здесь были, сомнений не вызывало. В дальнем углу открытой веранды бистро устроились мужчина и женщина, он — лицом к выходу. Пока я сидел в машине и смотрел в бинокль на веранду — а это заняло не менее пятнадцати минут, — мужчина что-то пил и не спускал глаз с входа. Женщина　просто сидела, подперев ладонью голову. Лица ее не было видно, но я в нем и не нуждался. Она была своего рода шпицем для мужчины. Больше пока никто себя не обнаружил.

Я проехал мимо дома, где, по идее, должны посадить снайпера, за углом оставил машину и своего приятеля шпица, за аренду которого деловой сопляк потребовал с меня пять тысяч франков. Если пойти на собачий базар поблизости, где им устраивают призовые демонстрации, за эту сумму можно купить пять шпицев. Но бизнес есть бизнес. Сопляк объяснил, что такую сумму он берет с меня на случай, если, погуляв, я не захочу его вернуть.

Подъезд дома не запирался. В вестибюле висело зеркало, и я имел возможность посмотреть на себя крупным планом: усы — что надо, темный парик с удлиненными бакенбардами. Спортивный пиджак прикрывал надувной живот, и выглядело это так естественно, что мне было противно глядеть на эту усато-волосатую пузатую фигуру. Тончайшие перчатки на руках под цвет кожи сохранят отпечатки пальцев только для меня. Никто нигде их не обнаружит.

Легко — со стороны это могло бы вызвать удивление из-за моего живота — я преодолел все восемь пролетов лестницы и оказался перед дверью, ведущей на чердак. Мне не пришлось прилагать усилий — дверь, чуть скрипнув, открылась, и я проскользнул внутрь, оказавшись в полумраке. Освещался чердак лишь через слуховое окно. Я пришел рановато, собственно, это и планировалось. У меня была уверенность, что снайпера не посадят сюда за два часа. Они знают, когда Барков пьет здесь кофе. Минимум за час он наверняка здесь появится. Если учесть, что возможный тренинг для него был вчера, когда Барков пил внизу кофе, то ему достаточно и получаса, чтобы собрать винтовку и приладить ее для стрельбы.

Я осмотрел место возле слухового окна. Да, вчера здесь была засада, держали в перекрестии голову Баркова. Вот и место, где сидела эта кукушка на кирпичах, прикрытых газетой, выдолбив каблуками лунки для упора. Свежий надрез на оконной балке — это опора для винтовки. Он не курит — ни одного окурка вокруг. Неожиданно я обнаружил в самом углу пустую бутылку из-под кьянти.

Хорошее вино пьешь, сволочь, подумал я, закипая злостью. Я тебя отучу от вина, до самой смерти не будешь　пить, продолжал я мысленно выговаривать потенциальному убийце.

Из окна открывался очень хороший обзор для этого черного дела. Столик, где будет сидеть Барков, открыт левой стороной к убийце. Конечно, убить его дадут команду лишь в крайнем случае, если он вдруг рванет из-за стола. Ему пробежать надо метров пятьдесят до арки. Нет, лучше вот сюда, за киоск с газетами и всякой дребеденью. Там виден узкий проход. Я посмотрел в бинокль. Знать бы, куда ведет этот проход! А если в тупик, то возьмут без всяких усилий. Да и не мог он подготовить себе отход. Тут снайперу и делать нечего: поймал в перекрестие — и готово.

Так, теперь мое место в этом спектакле. Я подхожу к бистро, у меня на руках шпиц. За счет вкладыша под губу на нижнюю челюсть под одну сторону морда — дебильная, особенно если улыбаться. Оглянув столики с идиотским видом, натыкаюсь на столик Баркова. Кругом будут люди — так выбрано время, — наверное, десятка полтора мужчин и женщин. Мне понравился столик Баркова, я поворачиваюсь к нему и говорю фразу по-французски: «Месье, пардон! Разрешите присесть?» — и выпучиваю до крайности глаза. Это для тех, кто сидит в углу, мужчины и женщины.

Барков читает газету «Фигаро», держа ее правой рукой. Это означает, что он готов к контакту со мной. Конечно, на его лице будет удивление и разочарование, когда он увидит идиота с собачкой. Но фраза «Вас не кусала собака?» — и я улыбнусь ему. Пароль и дебильная улыбка должны успокоить его. Не дожидаясь приглашения, усаживаюсь, шпиц у меня на коленях, лапами на стол. Все, кто нас пасет, должны видеть мои руки, что я ничего не беру и не передаю. Я разговариваю со своей любимой собакой тихо, доверительно, в самое ухо, потом целую, щиплю ее так, что она готова меня укусить, и спускаю на землю. Собака, конечно, рванет от меня. Я вскочу с криком: «Альфа! Альфа!», бегу за ней. Дело сделано, надо уходить, но это зависит от собаки. По всем данным, у нее два пути — либо через дорогу к фонтану и дальше, за угол, где стоит мой «мерседес» и живет сопляк-грабитель. Я буду гнаться за собакой и трясти тяжело животом, пока не нырну за угол.

Может побежать и в сторону арки и под арку. Мне это тоже годится. Теперь пусть берут Баркова. Будет ли за мной погоня? Чего там наперед думать! Будет — значит,　будет. Все аксессуары изо рта долой, «живот» за первым же углом в сторону, усы, парик на ходу сдираю — и давай Бог ноги! Погоня мгновенно не начнется. Мой шпиц внесет некоторое сомнение, и у меня будет фора. Мужчина и женщина в углу контролируют связи Баркова. По рации передадут про идиота. Бросать им Баркова нельзя, может быть, идиот — это случайный человек, и они могут пропустить настоящую связь. Как бы хотелось! Конечно, по рации они пустят за мной ищеек, это факт.

Я услышал, как едва слышно скрипнула дверь чердака, и в проеме показался здоровенный детина в берете с чемоданчиком в руке. Такого кулаком не свалишь, да и ногой… Коль это контрразведка, то он обучен всяким приемам борьбы. А мне затягивать это столкновение нельзя. Я вытащил из-за пояса «магнум» с заранее навернутым на ствол глушителем и затаился за кирпичной трубой.

Он также осторожно, чтобы не скрипнула дверь, прикрыл ее. Едва уловимо для слуха щелкнула задвижка.

Очень хорошо, подумал я, значит, он будет здесь один.

Мягко ступая, он пошел на свет к слуховому окну. Сейчас пройдет мимо трубы и сядет на свое место из кирпичей. Я окажусь у него за спиной…

Он постелил газету на кирпичи, уселся напротив окна, положил на пол чемоданчик, открыл его и вытащил радиотелефон. Что-то кому-то негромко сказал по-французски — вероятно, сообщил, что находится на месте и готовится к выполнению своей миссии. Задвинув антенну, сунул его обратно и принялся копаться в чемоданчике, чем-то позвякивая.

Собирает винтовку, догадался я и решил, что настало время действовать. Я высунулся из-за трубы, по-кошачьи ступая, сделал шаг, второй. Он что-то учуял и резко повернул голову. Я не увидел его глаз, испуга или удивления на лице — было маловато света. Со всей силы, на какую был способен, нанес ему удар пистолетом прямо в левую височную кость. Удар был скользящий и дальше пришелся на переносицу. Глухой хруст дробящейся кости. От такого удара его отбросило назад, он захрипел в агонии и отключился.

Кровь сразу стала заливать лицо. Не хотел я его убивать! Не хотел! Зачем он обернулся! Так бы дал ему по черепу стволом пистолета, часа на два выключил и связал. Зачем он обернулся?!

В кармане кожаной куртки обнаружил удостоверение сотрудника Си-Ай-Эй «Сентрал Интеллидженс Эдженси» — попросту Центральное разведывательное управление.

Значит, за Барковым ходит ЦРУ и французскую Сюртэ сюда не посвящают. Хвост притянулся из Ливана. Выходит, очень велика опасность раскрытия агентуры американской разведки из одесской госбезопасности. Ну что ж, капитан Вальдемар Тоскано, теперь уже майором тебе не быть… Пощупал пульс — ничего.

Я поглядел на винтовку. К ней уже был приложен оптический прицел. Эта конструкция мне была совсем не знакома, наверное, спецзаказ для грязных дел. Из коробочки вытащил патрон. Свинцово-тусклый наконечник пули не мог меня обмануть — это была разрывная пуля с нитроглицерином или ртутью, входное отверстие маленькое, а сзади снесет полчерепа. У японцев были пули «дум-дум»: входит в тело и разворачивается лепестками, запросто могла оторвать руку или ногу, а уж мозги из китайцев вышибала без труда. После «дум-дум» мало кто попадал на госпитальную койку.

— Так ты, сволочь, хотел разнести череп Баркову! Значит, по твоим замыслам я тебе отвесил как надо! — то ли разозлившись на этого убийцу, то ли пытаясь оправдаться, что перестарался со снайпером, процедил я сквозь зубы целый набор ругательств.

На лестничной площадке никого не было, только шум проезжавших по улице автомашин едва доносился до моего слуха. Время рандеву с Барковым приближалось. Я вернулся к магазину Бушерона, витрину которого украшали аппетитные фрукты и овощи, сел в «мерседес», не испытывая ни волнения, ни угрызений совести, а весь поглощенный мыслью об операции. Наверное, острое напряжение выключило из моего сознания то, что я только что совершил.

Шпиц ткнулся в мою руку мордой — видимо, привык, что его чем-то подкармливают, — но я оттолкнул его. Мне не надо, чтобы он ко мне привыкал. Пусть думает, как от меня сбежать.

Еще десять минут — и можно выходить. Я закрыл глаза и представил себе всю сцену до момента, когда брошусь догонять шпица. Дальше в моем представлении картины не было, все было нечетким, хотя я знал, что сразу рвану　на «мерседесе» и через несколько кварталов, возле Елетики, его брошу. Через проход в торговом центре выскочу на другую улицу, там стоит запасной «пежо». Дальше ничего конкретного.

Десять минут истекли, я взял шпица и пошел обратно, туда, к бистро. Едва я высунулся из-за угла, как за столиком увидел Баркова. Он держал правой рукой «Фигаро», а левой чашку с кофе. Видно, ему показалось, что его оставили в покое и горизонт чист, поэтому Барков дал сигнал, что с ним можно идти на контакт…

* * *

Уже третий день Алексей водил за собой контрразведку и был уверен, что это Сюртэ. Он знал, что за ним установили слежку, они искали его связь, потому что не были уверены, получил ли он от месье Нанта информацию.

Алексей не знал, что там, в Бейруте, Нанта, завербованный сотрудником ГРУ, уже два месяца снимал у меняльных валютных лавок моряков с советских судов. Он сделал свою роковую ошибку, поинтересовавшись у менялы, зачем тот покупает так много червонцев. ЦРУ насторожилось. Меняла был не простым менялой, а завербованным американской разведкой агентом, которого снабжали долларами исключительно для операций с советскими моряками. Все меняльные лавки заставили прекратить работать с червонцами.

Практически Нанта сам полез в западню, когда обнаружил именно эту меняльную лавку. Задание он получил простое и безопасное: снимать всех, кто будет менять червонцы на доллары. Он наблюдал, как моряки с торговых судов бегали от лавки к лавке, предлагали червонцы, но менялы отказывались их брать. И, наконец, они появлялись у этого жирного борова в турецкой феске. Он без лишних слов забирал у них червонцы и обменивал по собственному курсу. Для Нанта задача облегчилась, он крутился возле лавки этого борова и снимал, конечно, секретной съемкой. Свой «Аякс» он держал в видавшем виды пиджаке. Непосвященному и в голову не пришло бы заподозрить этого полубродягу, которых в Бейруте тысячи, в чем-то неблаговидном.

Потом Нанта почувствовал что-то неладное: пару раз в меняльную лавку заходили двое европейцев и уединялись с менялой в задней комнате. Нанта на всякий случай снял этих господ и первый, и второй раз. С менялой они говорили по-арабски, и Нанта лишь раз уловил одну фразу, которая его и насторожила: «…мы достаточно даем тебе долларов…» Тогда он и совершил свою роковую ошибку и вскоре уловил, что ему стали дышать в затылок. Время было сворачивать фотосъемку и немедленно уходить. Он окончательно понял, что его бизнес таит серьезную опасность. Нанта еще раньше договорился с хозяином фелюги и ночью ускользнул от наблюдения. Фелюга вывезла его в открытое море, а там подобрал небольшой бот. «Аякс» он бросил за борт. До Франции добрался благополучно.

Барков получил от него ориентировку на место встречи, но обнаружил за ним наблюдение. Он предупредил Нанта, и тот незаметно бросил в цветочную клумбу малюсенький патрон с фотопленкой. Алексей шел за ним в нескольких метрах и зафиксировал, куда упал контейнер. Надо его брать, и притом в ближайший час, большей форы контрразведка ему не даст. Пока проанализируют ближние и дальние контакты Нанта, изучат людей, кто случайно или не случайно оказался в поле зрения службы наблюдения — это и есть чистое время, после чего они выйдут на Баркова. Тут все ясно. Когда Нанта находился под наблюдением, вдруг поблизости от него случайно оказывается советский журналист, который прибыл в Париж из Брюсселя на Конгресс миролюбивых сил — это уже не случайно. В этом Алексей убедился сразу, как только вылез из такси у подъезда гостиницы. До этого он был предоставлен сам себе, даже беспрепятственно сорвал несколько цветов с клумбы. А потом стал чувствовать позади себя какое-то ненормальное движение воздуха: они нашли его и уже установили, кто он, поэтому и пасут у гостиницы.

В вестибюле Барков спросил у портье, не звонил ли кто ему. Портье, с лысой посередине головой и с длинными волосами, прилизанными с боков, загадочно улыбнулся:

— Вам звонил приятный женский голос из Брюсселя. Мы с трудом понимали друг друга. Она говорила по-русски. Но я объяснил ей, что господин Барков нон. Звонить суар. По-французски она сказала: «Мерси, месье».

— Не удивляйтесь, каждая красивая девушка считает, что все должны понимать ее язык, — улыбнулся Барков в ответ и положил ему в карман несколько франков. В эту секунду из-за колонны высунулся и сразу исчез Алан Сатувье. Хотя это была доля секунды, Алексей не ошибся и решил, как сохатый, рогами вперед, идти навстречу. За колонной он действительно застал Сатувье. Тот что-то рассматривал и сразу убрал в карман. Смутившись на секунду, быстро овладел собой и улыбнулся. Оба выразили большое удивление и неописуемую радость от встречи.

— Я приехал, чтобы встретиться с вами. Есть неотложный вопрос. Думал, вы придете поздно — молодость, молодость!

— Нет, месье Алан! Это нечестно! Разве Катрин хуже парижанок? Так что ваши намеки неуместны. Пойдемте ко мне в номер, и вы поделитесь со мной вашими проблемами. — Алексею очень не хотелось отпускать Алана, чтобы быть у него на виду все время. Барков догадался, что Сатувье появился здесь не случайно.

Он примчался в гостиницу прямо из аэропорта: мятые под коленками брюки и слегка запыленные туфли — хорошие аргументы, что Барков попал под подозрение.

В номере Алексей углядел едва заметные нарушения порядка. Был высокопрофессиональный обыск. «Интересно, как они справились с порошком цинка, который я оставил между простынями. Его на глаз не видно, но стоит чуть-чуть намочить, и, если его тронуть, он размажется по полотну. Сажа, конечно, лучше, но тогда я бы себя выдал, что знаю приемы контроля».

Пока Барков приготовлял коктейли, Алан Сатувье осматривал номер. «Он приехал в Париж, как только сюда прибыл Нанта. Тогда Сатувье имеет отношение к ливанской агентуре. Не так! По-другому! Сатувье имеет отношение к американской разведке, к той, что сосредоточила свое внимание на Ливане. Тогда меня пасет не Сюртэ… Стоило мне засветиться недалеко от Нанта, немедленно вытащили Сатувье. Итак, что ему нужно от меня? Проверка!»

Словно отвечая на поставленный вопрос, Алан достал из кармана пачку фотографий — наверное, он их и рассматривал, когда Барков застукал его за колонной. Он бросил на стол сразу всю пачку.

— Алекс, посмотри на эти снимки. Может быть, ты кого-нибудь встречал раньше? Это очень важно!

На снимках сотрудники Одесского КГБ, что совсем не удивило Баркова. Он знал их в лицо, но контакта с ними не имел, поэтому не ждал подвоха. Но снимок Дениса Рубленко Алексей задержал и отложил в сторону — его можно признать, он мертв, застрелился из-за семейных конфликтов. Последней лежала фотография Леонарда Леснякова. Где его снимали, трудно сказать, но он стоял вполоборота, и был отчетливо виден его большой с горбинкой нос. Фоном послужило дерево и за ним здание, а на фасаде кусок таблички с названием улицы «…ина». Буквы «ин» — доказательство, что кто-то снимал Леснякова в Одессе. Буквы были наши, российские. «Признать или не признать? — молниеносно заработала мысль. — Не признать — это, может быть, и есть та ловушка. Признать? Но как? Господи, все очень просто!» — нашел решение Барков.

— Я знаю здесь двоих, — сказал он гостю.

Сатувье облегченно вздохнул и улыбнулся. Видно, это был чрезвычайно важный для него вопрос. Не для него, для ЦРУ. Алексей вспомнил, как, будучи в гостях у Леснякова, улыбался, когда его жена по домашней кличке Суня с гордостью говорила, что Леонард просто красавец, все зависит от того, как на него смотреть. А что? Он ведь как две капли воды похож на актера Мкртчяна. Обаятельный мужчина. Леснякова можно сдавать, порадовался про себя Барков, а вслух заметил:

— Вот этот известен на всю страну, знаменитый актер Мкртчян. Фильм у нас есть «Кавказская пленница», он там великолепно играет.

Пока Алексей объяснял, лицо у Сатувье поскучнело.

— Какая цель их опознания мной? Только не надо крутить. Играем по-честному, мы договорились еще в Брюсселе.

— Да, да! — машинально согласился Сатувье. — Они все из одесского КГБ. Возможность вербовки.

«Э-э-э… Нехорошо, мой друг Алан. А где же Георгий Варейкис и Влад? Может быть, с ними уже проведена необходимая работа? Теперь их надо держать в секрете?»

— Вербовки? — притворно удивился Барков. — Вы со мной, месье Сатувье, очень уж откровенны.

— Я неправильно выразился. Нам нужны люди, которые могли бы беспрепятственно что-нибудь привезти из СССР или завезти к вам. Нам не нужны шпионы, мы этим не занимаемся. У нас бизнес. Разве ты, Алекс, не оказывал мне услугу? Помнишь, привез альбом по живописи от нашего друга Макса Саблина? Это что, шпионское донесение? Но такой альбом мог привезти только ты как журналист с дипломатическим паспортом. И мы за это платим, и хорошо платим. Нам не нужны услуги на общественных началах. Это принято у вас в стране, а мы за все платим, чтобы не быть кому-либо обязанными.

«Да-да, господин Сатувье, в том альбомчике было такое донесение вашего резидента Макса, что оно стоило больших денег! От меня вы тоже будете получать „донесения“, которые будут стоить больших денег. Выражаясь вашим языком, чтобы не быть мне обязанным. Мы еще к этому вернемся», — иронически произнес мысленно этот монолог Алексей.

— Зачем вам этот артист Мкртчян?

— Он не Мкртчян. Это очень хитрый лис. Ему поручали в свое время вывезти из Ливана Донга, агента КГБ, глубоко проникшего в английскую разведку, отдел Ми-5. И он блестяще это выполнил.

«Откуда ты, Аланчик, об этом знаешь?» — вклинилась моя мысль.

— Вот такого бы надо нам для сотрудничества. А кто второй?

Барков взял фотографию Дениса, внимательно поглядел и сказал:

— Вот этот парень. Я как-то был с ним в одной компании в Одессе. Пьет и жаден до денег. Его жена обирает.

Алексею было стыдно клеветать на покойника, который вместе с ним устанавливал факт прилета в Одессу Сержа, агента, завербованного Максом. Но ситуация потребовала выдать именно такую информацию на Рубленко, чтобы попытаться укрепить доверие Сатувье.

— Он год как умер, — констатировал бельгиец, и Алексей понял, что кто-то из КГБ снабжает иностранную разведку информацией. Георгий или Влад? И все-таки не это главное, ради чего Сатувье примчался в Париж. Нанта и мое появление возле него. Совпадение? Смешно! И дураку　ясно. Вот она и причина появления в Париже бельгийца. Я насторожил ЦРУ. Если бы не пленка, уничтожили бы свидетелей. Теперь меня обложат, как волка, красными флажками. Пока Нанта на свободе… Но он тянул за собой хвост, и его могли уже взять. Вывод: пока Нанта молчит, я могу перекинуть пленку.

Они посидели, немного выпили. Барков сварил кофе и взглянул на часы, тем самым намекая Сатувье, что им пора расстаться. Сейчас он уже знал, как переправить пленку.

Сатувье понял его намек и заметил:

— Мы еще увидимся. Вы оказали мне большую услугу.

— На общественных началах, — улыбнулся Барков, провожая бельгийца. Оба засмеялись. — Пожалуй, я пойду с вами. Мне надо в конгресс-холл. Вы на машине? Могу вас подвезти.

— Нет, нет. Мне тут недалеко, пройдусь пешком.

Они вместе вышли из гостиницы. Алексей поймал такси, перебежав на противоположную сторону улицы, чтобы избежать какой-либо случайности, когда ему подставят машину. Свой «пежо» он не взял — там наверняка приклеили «маяк» и поедут за ним. Не ускользнешь.

В конгресс-холле Барков сразу отправился в комнату, которую отвели для главы советской делегации.

— Петр Максимилианович, я хотел бы взять у вас интервью по поводу первых результатов конференции, — обратился к главе Барков, а на листе бумаги написал: «Я передам вам фотопленку с донесением для КГБ».

Петр Максимилианович побледнел, глаза его забегали, будто он искал, где спрятались иностранные агенты, которые сейчас выскочат и наденут на него наручники. Он даже подвигал кистями, словно проверял, не скованы ли они.

— Как насчет интервью? — уставился Барков в лицо главе. Тот, слегка заикаясь и почти пропавшим голосом, ответил:

— Нет, нет! — Он замахал руками, как бы отталкивая от себя Баркова. Его реакцию можно было истолковать и как нежелание давать интервью, и как нежелание принять донесение.

Алексей испугался, что сейчас он ляпнет про пленку, и микрофон сообщит в контрразведку то, что они упорно хотели знать.

— Что, нет? — мягко, едва сдерживая эмоции, спросил Алексей и приложил палец к губам. Потом он сунул под нос главе лист бумаги и ручку.

Наконец Петр Максимилианович овладел собой, первый испуг прошел, и он повторил:

— Нет! Нет! Это преждевременно! Могут истолковать как давление. — Он схватил ручку и размашисто написал, не соблюдая никаких знаков препинания, кроме восклицательного: «Занимайтесь своим делом! Не впутывайте меня! Я выполняю важное правительственное задание! Моя миссия превыше всего! Мне, наконец, поручило Политбюро, и я не могу отвлекаться и не оправдать доверия высшего органа партии! Я не могу заниматься мелочами!»

Барков хотел поправить его, что высший орган партии — съезд, но понял, что с этим истуканом не о чем говорить. Надо хотя бы дезинформировать контрразведку.

— Вы могли бы выполнить мою просьбу? — понизил он голос.

— Да! Но все зависит от того, какая просьба, — сопротивлялся этот идиот высокого ранга в звании посла. — Учтите, я не курьер! Но чем могу…

Алексей отчаянно сделал ему знак рукой, чтобы он заткнулся, и с улыбкой сказал:

— Невинная. Совсем невинная. Вот она. — Пауза. — Встретимся после заседания, может, будут какие-нибудь результаты.

Итак, замысел через дипломата переправить пленку провалился. Очевидно, Нанта все же взяли и он заговорил. Остался запасной вариант — «Ле бистро». Алексей три дня обживал это место. Он дважды в день пил здесь кофе, читал газету. Но вчера ему показалось, что в бистро его не контролируют. Утром он не обнаружил хвоста. То ли беседа в кабинете главы делегации и эта многозначительная фраза «Вот она!» убедили контрразведчиков, что пленки у него нет, он уже передал ее дипломату, и они потеряли к нему интерес, то ли что-то изменилось в их тактике, тогда они поняли весь микрофонный блеф и делают вид, что поверили версии о передаче пленки дипломату. Скорее всего, они приняли микрофонный блеф за истину и теперь переключились на главу делегации. «Если это Сюртэ, то будут действовать деликатно — все-таки в своей стране, может быть крупный международный скандал. А если все же ЦРУ? Надо научиться правильно переходить улицу. Такого провала оно мне не простит. Будет месть? Тогда зачем меня вербовали? Ведь практически я не раскрыт. Если только Нанта… Пока хоронить себя рано, я им еще нужен».

Знал бы Барков, что Нанта умер под пытками: у него оказалось больное сердце, он был бы более спокоен и ждал связь.

Часы отсчитали последнюю минуту. Сейчас появится тот, кого он ждет уже два дня. Сегодня самый благоприятный день, слежки не видно, значит, он все делал правильно. «Может быть, связник уже здесь, в бистро? Кто он? — подумал Алексей. — Вот этот в синем комбинезоне? Да, он внимательно посмотрел в мою сторону. Газета в правой руке — у меня все спокойно. Нет, не он. Может быть, тот, что так аппетитно ест гамбургер и запивает пивом? Никуда не смотрит, увлечен едой. Это может быть тактика. Не тот же, что переходит улицу с дебильной перекошенной рожей, пузатый и с собакой на руках. Черт возьми! А пароль: „Вас еще не кусала собака?“». Алексей внимательно поглядел на этого идиота и отвернулся — совпадение с собакой. Вдруг он уловил едва слышную фразу. Говорили по-испански за столиком позади Баркова. Испанский он знал не блестяще, но то, что сказала женщина, понял:

— Перестань пить и жрать, еще пропустишь связника.

Барков перекинул газету в левую руку, резко поднялся и шагнул к выходу. Это был приказ связнику: «Не подходи! Исчезни! Я в опасности! Не подходи! Не подходи!!!»

Едва Алексей ступил на тротуар, как из двора бистро вылетел черный «бьюик», завизжали на повороте мощные шины.

Всего секунда, и машина, как осаженный уздой конь, замерла с визгом тормозов. Справа и слева выскочили двое и бросились к Баркову…

* * *

Я уже миновал фонтан и давил несчастное животное, делая собаке больно. Она повизгивала, а я успокаивал ее:

— Потерпи, псина, сейчас ты дашь стрекача к своему сопляку-хозяину, который ждет тебя за углом рядом с　овощным базаром. Потерпи самую малость! Там у меня «мерседес».

Я говорил, а сам рыскал глазами, искал подкрепление тем двоим, мужчине и женщине, что вот уже три часа сидят у стены. Мужчина все ест и пьет, а женщина сидит, повернувшись спиной. То, что они тут не случайно, нет никаких сомнений. Знает ли Барков, что за спиной у него хвост? Где же укрылись остальные? Я ведь обошел все вокруг, машин стоит много, но людей там нет.

Мне оставалось пройти не более пятнадцати шагов — это двадцать секунд. Кругом все спокойно, никаких перемещений. Но вдруг Барков буквально выхватил газету левой рукой из правой и резко поднялся. Что-то произошло! Он отдал приказ не приближаться. Тут из-за бистро вылетела машина. Я видел ее, она стояла там прикрытая брезентом. Хитрые сволочи! Двое кинулись к Баркову. Один толкнул его к машине и заставил положить руки на крышу, быстро, профессионально обыскал. Сейчас наденут наручники и затолкают его в салон.

Что делать? По законам конспирации я должен пройти мимо или куда-нибудь свернуть. Это по законам. Разум приказал: «Стой! Не смей!» А эмоции, сердце и что-то там еще дружно хором заорали: «Вперед! Куда же ты смотришь? Это же твой товарищ! У него пленка. Ты зачем, сукин сын, приехал сюда? Смотреть, как берут Баркова? Как уплывает информация о вражеской агентуре в одесском КГБ? Сволочь ты трусливая!»

Я рванулся вперед, отбросил в сторону шпица, выхватил пистолет и подскочил к удивленно взглянувшему на меня цэрэушнику. Стволом наотмашь где-то ниже виска. Удар оказался сильным, его даже перекрутило, и он упал на тротуар. Второй, смуглый, широкоскулый бросился ко мне, выхватил свой служебный сорок пятый калибр, но налетел прямо на ствол моего пистолета, который вломил ему в рот все зубы верхней челюсти. Он упал на колени и захрипел. Я добавил ему рукояткой пистолета выше правого уха.

— Быстрее, Алексей! — крикнул я Баркову и бросился бежать по тротуару. Он топал следом за мной. Люди в испуге шарахались в стороны. Что там было позади — не хотел знать и поэтому не оглядывался, лишь чувствовал, что Барков вплотную бежит за мной.

Первые выстрелы застали нас, когда мы уже были рядом с аркой. Пули взвизгнули и ушли в пустоту. На повороте под арку Алексей вдруг споткнулся и, цепляясь за меня, замедлил бег. Я подхватил его за талию, и мы нырнули под каменный свод древнего сооружения. Барков сразу ослаб, и ноги у него подкосились, на губах выступила кровавая пена.

«В легкое», — чисто автоматически отметил мой мозг.

Я подхватил Алексея, вскинул его на левое плечо. Правильно говорят психологи, что в экстремальных ситуациях включается скрытая резервная энергия — я смог еще и бежать с такой тяжелой ношей на плече. А правая рука была свободна, я мог отстреливаться. Под холодными сводами мои шаги гулко отдавались в этой кирпичной трубе.

— Левый ботинок, левый ботинок, — едва слышно, медленно выдавливая слова, говорил Барков.

— Ничего, Алеша, мы выскочим! — и я смачно выматерился.

Тяжелый он все-таки, когда лежит беспомощно. Мы, наверное, с ним в одной весовой категории, он должен легко прыгать и передвигаться. А на моем плече весил все сто килограммов.

— Мост… — то ли Фер, то ли Февр, то ли Бер, я не понял. — Под мостом, — сказал он последнюю фразу и замолк.

Я пробежал уже метров двадцать, когда заработали два пистолета. Все, кто оказался под аркой, сразу попадали наземь. Не останавливаясь, я повернулся назад и выпустил пол-обоймы по двум бегущим фигурам. Один тут же завалился, второй прижался было к стене, но потом выскочил из-под арки. Там, на улице, раздались частые выстрелы. Стреляли ритмично из двух пистолетов и так часто, как это может сделать профессионал, нажимая на спусковые крючки. Потом стрельба вдруг переместилась в сторону, и я понял, что нас кто-то прикрывал и теперь потащил на себя весь огонь, который предназначался нам с Алексеем.

Я выбежал из-под арки. Справа стояла моя запасная машина. Хорошо, что во Франции не всегда надо закрывать ее на ключ. Я так спешил, что буквально бросил Баркова на заднее сиденье. Его левая нога зацепилась за дверцу. Я вспомнил про ботинок и сунул его под пиджак на свой большой надувной живот. Машина буквально прыгнула вперед и понеслась по улице. Один поворот, второй, третий — в зеркале никого, кто бы вызвал подозрение. Я промчался по спуску вниз и снова, почти не сбавляя скорости, крутанул в узкую улицу. Что там в конце — не знаю, но главным для меня было оторваться от возможного преследования. Перед выездом из улочки я остановил машину, выбросил закладку изо рта, оторвал усы, стащил парик, под курткой открыл клапан на моем «животе». Теперь я стал почти сам собой и оглянулся на Алексея. Господи! Что это? Его было не узнать: пуля попала в затылок и на выходе разворотила всю нижнюю челюсть. Это уже был не Барков, это был его труп с обезображенным лицом. Вдруг мне пришла в голову страшная мысль: а ведь это он спас мою жизнь, он принял в голову ту, вторую пулю, которая предназначалась мне. Его голова прикрывала мою левую лопатку. Пуля угодила бы мне прямо в сердце. Спасибо тебе, мой друг Алеша! Ты даже мертвый защищал меня! Ты собой закрыл меня от смерти. Я не был сентиментален, но видеть Баркова с развороченным кровавым лицом и кровавым месивом вместо затылка оказалось для меня непосильным. Кольнуло сердце, но через несколько секунд боль отпустила.

Я надел Алексееву туфлю, а свою вместе с усами и париком зашвырнул в мусорный бак. Девчушка лет восьми, грязная и нечесаная, с любопытством смотрела на меня. Она не понимала, что делает этот весь перемазанный в крови человек. Я выхватил из кармана мертвого Алексея бумажник со всеми документами и погнал машину вперед. На набережной увидел мост — очевидно, о нем говорил умирающий Барков. Название я не успел прочитать, но мне показалось, что это был не то Лефевр, не то Лемевр. Перед мостом свежее табло указывало, что там идет ремонт дороги и надо объезжать. Я проскочил под его аркой и увидел у обочины «симку». За рулем сидела женщина. Она махнула рукой, и я понял, почему Алексей говорил о мосте. У него здесь была подстава — значит, он предполагал, что ему придется уходить из-под слежки.

Я остановил машину и выскочил на дорогу. Она была пуста, только впереди метрах в двухстах работали люди в желтой спецодежде. Женщина открыла мне заднюю дверь. В секунду я принял решение, о котором даже и не помышлял. Скорее всего, это продиктовал инстинкт. Оставшиеся в пистолете патроны я расстрелял по машине. Бензин потек во все стороны. Последняя пуля подожгла его. Я зашвырнул в реку пистолет, и мы резко взяли с места. Позади раздался мощный взрыв, и все вокруг окутало пламенем и дымом. Машину разнесло на куски.

— Нет, я не дам вам Алешку! Никогда вам не узнать, куда он делся, — едва слышно, почти одними губами шептал я. — Вы будете гонять по дорогам, блокировать трассы, но вам его не найти.

— Вы что-то сказали, месье? — спросила женщина, и только сейчас я рассмотрел ее. Непривлекательная, бесцветные крашеные волосы, возраст неопределенный, от тридцати до сорока, может, старше. Глаз не видно из-за толстых стекол очков. Только зубы хорошие, здоровые, белые.

— Где месье Барков? — спросила она, не поворачивая головы.

— Там, — махнул я рукой назад, и она поняла. — Он мертв.

Мы проехали с десяток миль, и женщина повернула машину к небольшой рощице, внутри которой оказался родничок. Она остановила машину и сказала:

— Вам бы надо умыться и переодеться.

Из багажника она достала сумку на молнии, открыла ее и вытащила костюм, рубашку и галстук.

— Думаю, вам подойдет, вы с месье Барковым одного роста.

Я снял туфли. Они мало отличались друг от друга, только левый, который принадлежал Баркову, стоил значительно дороже: за него Алексей заплатил своей жизнью — там в каблуке находилась микропленка. Если бы все было нормально, под столом в бистро мы, не привлекая внимания, не торопясь, обменялись бы туфлями.

Я забрел в ручей прямо в одежде и стал обливать лицо и голову холодной водой. Здесь наконец представилась возможность избавиться от своего «живота». Женщина сидела на траве и смотрела, как я моюсь и переодеваюсь, топлю в ручье одежду, и только когда все уже было закончено, сказала:

— Ну, слава Богу! Кажется, пронесет! Поехали!

Стрелки на часах будто остановились: с того мгновения, как я встретился с Барковым, прошло всего сорок　минут. За это время произошла жестокая схватка, стрельба, погоня, смерть, взрыв машины и мое очищение, в смысле отмывания.

— Вы садитесь назад и отдохните, — предложила женщина. — Перед погранпостом я вас разбужу. День у вас выдался, наверное, тяжелый. Мне так показалось.

Да уж, не приведи Господь, подумал я и вскоре уснул.

— Месье, погранпост! — окликнула меня женщина, и я удивился, что так долго проспал.

Граница была совсем рядом. Впереди виднелись погранпост и таможня, разместившиеся в аккуратном беленьком домике с красной черепичной крышей.

Я передал женщине свой паспорт на имя канадца. Она, не сбавляя скорости, открыла, посмотрела фотографию, имя и положила рядом с собой на сиденье.

С пограничниками опять не было никаких осложнений. Только собака что-то уж очень принюхивалась ко мне, и я слегка заволновался. Наркотиков у меня не было, но если меня высадят из машины и вдруг им придет в голову проверять, то я не знаю, где у меня что. Собака потянулась ближе к моему лицу. Пограничник, молодой парень, засмеялся.

— Месье, вы порезались справа, поэтому вас и обнюхивает мой пес. Счастливого пути! — Он возвратил нам паспорта, и мы тронулись к бельгийскому посту.

Женщина засмеялась. Смех ее был спокойный и дружелюбный.

— Это же надо! — воскликнула она. — Собака унюхала кровь.

Я ничего ей не ответил, потому что знал — унюхала она кровь не от пореза бритвой, а ту, что незаметной осталась на моем теле, когда я нес убитого Баркова. Смыть ее запах можно только в горячем душе с мылом. Так что собака есть собака.

На бельгийском пограничном посту шла чуть ли не поголовная проверка не только документов, но и таможенный контроль. Наверное, кого-то и что-то искали. Офицер заставлял открывать машины, выходить, досматривал все очень тщательно. Одного мужчину даже увели в здание для личного досмотра. Я поглядел на женщину. Она была спокойна. Из кармана достал бумажник Алеши Баркова и только сейчас понял, почему собака так принюхивалась: бумажник был в крови, она уже засохла, но собака ее учуяла. Женщина оглянулась, на ее лице было полное спокойствие. Я показал ей бумажник. Она все поняла без слов.

— Уберите в карман, — сказала она и продвинула машину к пограничнику. Тот взглянул на женщину и улыбнулся:

— Софи, рад тебя видеть! Чего ты ездила в Париж? И так рано домой.

Она вышла из машины, поцеловала в щеку офицера и что-то шепнула ему на ухо. Он еще шире расплылся в добродушной улыбке, склонив голову, заглянул в салон. Наши глаза встретились. Я улыбнулся беспечно, сколько мог в моем положении.

— Здравствуйте, лейтенант!

Он кивнул в ответ головой и повернулся к женщине:

— Кажется, туда ты ехала с другим молодым человеком? — продолжая улыбаться, спросил он. — Сестричка, ты стала легкомысленной. В твоем-то возрасте…

Все это он говорил добродушно, и, видно, ему доставляло удовольствие нас задерживать и общаться, поэтому он и не спешил.

— Может быть, попьем у меня кофе? — предложил он. — Ты туда ехала и спешила, а сейчас?

— Морель, я очень устала и хочу домой, так что мы поедем. Скажи Антуанете, в пятницу я буду у вас обедать, если ты не возражаешь.

— С молодым человеком? — Офицер снова взглянул в мою сторону.

— Если у него не изменятся планы.

Он поцеловал женщину, она села за руль, и мы спокойно и беспрепятственно покатили на территорию Бельгии.

— Сам пойдешь к Катрин и все ей расскажешь! — довольно жестко сказала Софи.

— Как я ей скажу? — в отчаянии воскликнул я. — Вы женщина, вам проще!

— Нет! Скажи ей сам. Добавь, что перед смертью он поминал ее имя, может быть, это смягчит удар. В общем, иди к Катрин.

Мы въехали в Брюссель. День клонился к концу. По моей просьбе она довезла меня до собора Сен-Мишель-э-Гюдюль, и мы тепло распрощались.

— Я так вам благодарен! Вы спасли мне жизнь!

— Это я делала не для вас, а для другого человека. Такое уже было когда-то, — печально закончила она, и я почти ничего не понял. Но я глядел на нее, и в моих глазах она преображалась, словно Золушка под влиянием волшебных чар. И губы у нее уже были не тонкие, и волосы аккуратно зачесаны, нос показался мне римским. Вот только глаз ее я так и не увидел, но был уверен, что глаза у нее были изумительными, и она была молода и привлекательна, как Венера Милосская. Софи улыбнулась, показав мне свои прекрасные белые зубы — такой я и запомнил ее надолго.

«Волга» с посольским номером стояла на том же месте, где я взял «мерседес» и уехал в Париж. За рулем сидел мужчина средних лет. Я открыл дверцу и, садясь на переднее место, спросил:

— Давно ждете? Можно было бы на час раньше, но погода не позволила.

— Если надо, будем ждать вечность. — Это были пароли. — Полковник Трегубов, зам. военного атташе. Какие будут поручения? Готов служить вам, — предложил он с нотками «чего изволите-с?».

«Научился: „Кушать подано!“ Видно, хорошая здесь кормушка: „Готов служить вам!“» — почему-то со злостью прокомментировал я раболепие полковника.

— У ближайшего магазина купите мне пару туфель сорок третьего размера. Можно дорогие. Это паспорт, он мне больше не нужен, — передал я ему паспорт Бланшара. Пистолет я выбросил в реку.

— Это бы надо отразить в рапорте, — чересчур серьезно заметил полковник и еще больше разозлил меня.

— Вот и отражайте! Делать вам нечего! Слушайте, что я вам говорю, и отражайте!

— Извините, но так делается для порядка, — виновато заметил офицер.

— А разрывную пулю в затылок Баркова мне как отразить для порядка? — Я буквально взорвался, но все это прошипел, как самая ядовитая гадюка. — Мой паспорт у старшего туристической группы. Надо взять!

— Он уже у меня, — с готовностью подал он мне документ.

Полковник остановил машину возле крупного торгового центра и чуть не бегом побежал исполнять мою просьбу. Минут через пять он вернулся с коробкой. Туфли, конечно, взял дорогие — «Саламандру». Слава Богу, не поскупился! Пока он ходил покупать туфли, я открыл бумажник Баркова. Вытащил оттуда синий служебный паспорт, корреспондентское удостоверение, аккредитационную карточку и положил рядом на сиденье. Бумажник оставил себе: там были две фотографии. Крупным планом красивая девушка улыбалась в объектив. На второй сняты оба: Катя и Алексей. На обороте размашисто написано: «В этот день мы стали мужем и женой».

Полковник протянул мне коробку. Я взял оттуда туфли, свои снял и положил обратно. Новые надел, почувствовав внутри необыкновенную прохладу.

— Отвезите меня в гостиницу. Я хочу отоспаться. Но сначала поесть: сутки у меня не было маковой росинки во рту. На какой-нибудь ранний самолет возьмите мне билет. Вот оставшиеся деньги и документы Баркова.

Он довез меня до гостиницы «Хилтон». Всюду «хилтоны», подумал я автоматически, не придавая этому значения.

Через три часа меня разбудил звонок. Это была Катя. Мы оговорили место встречи, и я поехал туда с тяжелым чувством какой-то вины. Меня преследовала все время одна и та же мысль: что я скажу Кате? Что я ей скажу? Господи, дай мне силы сказать ей все это! Как ей сказать?

Она появилась у входа в сквер вся сияющая, радостная, гордо неся свою очаровательную головку на длинной шее.

Сейчас обрушу топор на эту головку. Выдержит ли она, подумал я в отчаянии, страшась приближающейся жуткой минуты правды. Она подходила все ближе и ближе и, чуть склонив голову набок, приглядывалась ко мне с открытой улыбкой. Катя шла за вестями о Баркове, которые я ей пообещал сообщить при встрече. На ее лице отразилось любопытство, удивление, но никак не страх услышать что-то трагическое об Алексее.

— Вы меня ждете? — Она протянула узкую мягкую ладонь.

Мы сели. Я глубоко вздохнул, набрал побольше воздуха, будто собирался нырнуть в глубину, и решил сразу, без всяких подходов сообщить ей о гибели мужа.

— Катя! — Я помолчал, все же не решаясь. — Катя, — снова начал я.

— Говорите, что с Алексеем, — вдруг поняла она значение нашего рандеву и мою нерешительность. — Что с　ним? — чуть не выкрикнула она. В ее глазах я увидел всю глубину страха за любимого человека. Это был даже не страх, а отчаяние. Наверное, она уже догадалась, что я сообщу ей самую страшную весть.

— Он погиб, — наконец выдавил я, хотя собирался сказать ей что-нибудь длинное, и притом ободряющее, успокаивающее. И про то, что перед смертью Алексей говорил о ней.

— Неправда! — воскликнула она. — Я вчера говорила с ним.

— А через два часа он погиб.

Она молчала. Правда и неверие в эту правду боролись в ней. Она не могла принять правду и отталкивала ее.

— Как это было? — почти шепотом спросила Катя.

Я плюнул не конспирацию, секретность и стал подробно рассказывать ей все: как вел себя Алексей, начав с того момента, когда он ждал встречи со мной, а потом обнаружил, что находится под наблюдением, и отчаянно хотел не допустить этой встречи, чтобы не выдать меня контрразведке. Я не опустил даже тот момент, что в доме напротив сидел снайпер, который должен был застрелить Алексея, если тот попытается уйти от наблюдения. Я сообщил ей и такую подробность, как ликвидировал снайпера. Дальше рассказал, как бежал под аркой с раненым Барковым на плече и отстреливался от погони. Потом я дошел до того момента, когда увидел, что он мертв.

— Может быть, он был еще жив? — тихо и, как мне показалось, спокойно спросила Катя.

— Нет, Катя. Они стреляли разрывными, и пуля разворотила ему затылок и лицо. Он был уже мертв, когда я вез его, уходя от преследования.

Я не рассказывал ей, как взял его туфлю, в которой была секретная пленка. Это ей было совсем ни к чему. Я только сказал, что, благодаря Алексею, мы раздобыли огромной важности секреты.

— Он спас мне жизнь, — заключил я свой рассказ. — Эта пуля предназначалась мне, в мою спину и сердце. Она попала ему в голову. Он прикрыл меня от смерти.

— Куда ты его дел? — вдруг на «ты» заговорила она. — Ты привез Алексея сюда? — Катя упорно не говорила «труп», «тело», а называла его по имени, и от этого мне было еще больнее. Она подобралась к самому тяжелому　для меня. Я должен сказать ей, что уничтожил труп вместе с машиной, чтобы вся операция осталась в тайне.

— Он остался там, — тихо ответил я, уже заранее зная ее следующий вопрос.

— Где там? Его привезут? Когда? Надо же везти на Родину! — Она говорила, и я удивлялся, как она держится. Слез на глазах не было. Катя не плакала, лишь слегка дрожащий голос выдавал ее душевное состояние. Она не плакала — это плохо.

— Нет! Его не привезут. Скрывая нашу операцию, я расстрелял машину, в которой он остался. Она взорвалась.

Была жуткая пауза. Потом Катя повернула ко мне голову. В ее глазах вспыхнула смертельная ненависть.

— Ты прибежал сюда живой и здоровый! — с дрожью в голосе воскликнула она и вцепилась в мою руку. — Спасая собственную шкуру, ты убил его! Сволочь! Негодяй! Подонок! Вонючее дерьмо! — Ее захлестнула безумная ярость. Она вскочила и принялась бить меня своими ладошками по лицу. Я не закрывался. Мне было больно, но не от ее ударов, а от безвыходности положения. Она била, что-то выкрикивала, а я молча сносил ее отчаяние. — Взорвал! Гад! Негодяй! Может быть, он был еще жив! Трус несчастный! Тебя убить мало! Ты убийца!

Она быстро выдохлась. Наконец слезы прорвались наружу, Катя закрыла руками лицо, и рыдания стали сотрясать ее хрупкое тело. Невдалеке остановились две старушки и с любопытством прислушивались к этой, как они думали, семейной сцене. Я махнул им рукой, и они деликатно удалились.

Катя рыдала и не могла остановиться. Это уже была нервная истерика. Надо было срочно везти ее домой. Я подхватил девушку за талию. Она не сопротивлялась. Остановил такси, и через несколько минут мы уже были в ее квартире, а точнее, в их квартире. Я налил ей коньяку, она выпила и не заметила, что пила. Потом налил минеральной воды и после этого уложил ее в постель.

До самолета у меня оставалось еще целых четыре часа. Катя успокоилась, но слезы сами текли из ее глаз. У нее наступило ступорное состояние. Она ни на что не реагировала, молча смотрела в одну точку, на мои вопросы не отвечала. Ее надо было увозить в Союз.

Тут полковник показал чудеса оперативности — был готов и билет, и паспорт. Я собрал все вещи, ее и Алексея. Полковник отвез нас в аэропорт «Сабена», и мы улетели транзитным рейсом «Люфтганзы». Всю дорогу до Москвы Катя молчала, как и прежде, глядела в одну точку — ступорное состояние у нее не проходило.

Встречали нас Лазарев и Шеин. С ними была женщина, мать Алексея, как я догадался. Они с Катей уехали на одной машине, а я вместе с Лазаревым и Шеиным — на другой. Так закончилась моя скоротечная эпопея, но мне показалось, что я прожил за это время большой кусок жизни…

* * *

В редакции все было по-прежнему, ничего не изменилось за это время. Володя Давыдов сидел на своем месте и что-то усиленно правил. Нина Столярова обрабатывала интервью, которое я ей устроил с турецким послом господином Ишыком. Сделать это мне оказалось довольно легко. На одном из приемов в посольстве Ливана я стоял с послом Туниса господином Бузери и его очаровательной супругой. Мы обсуждали последний концерт русской музыки в Колонном зале, куда был приглашен дипломатический корпус. К нам подошел господин Ишык. Он был один, его супруга улетела в Анкару по семейным делам.

— Я слышал, что наш дуаен[1] договорился с Министерством иностранных дел о поездке на Байкал. Фантастика! Дипломаты на Байкале! — Он отпил глоток шампанского и улыбнулся мне. — Вы, конечно, бывали на Байкале?

— Зимой там не особенно интересно. Вот летом… чудо!

Мы еще поболтали на различные темы. Но это не был пустой разговор: дипломаты осторожно щупали те вопросы, которые их интересовали. Я же вспомнил о просьбе Нины Столяровой и спросил господина Ишыка:

— Вы могли бы дать интервью корреспонденту АПН в связи с предстоящими праздниками Великой Октябрьской социалистической революции? Хотелось бы о традициях　добрососедства, заложенных еще президентом Турецкой республики Ататюрком.

— Я подумаю над этой темой, — ответил посол, а я перевел это на свой язык: «Надо согласовать со своим правительством».

Он принял Нину, час беседовал с ней, отвечал на ее вопросы, а потом вытащил несколько машинописных страниц на турецком и сказал:

— Интервью готово. Расставьте вопросы, где вам будет удобно.

Из своего угла, где у нее стоял стол, Саша Алиханова с нескрываемым любопытством смотрела на меня и качала головой, отвечая собственным мыслям. Она встала и села напротив.

— У тебя такой измученный вид, что я подумала, не болен ли ты. Темные круги под глазами. Если бы не одна деталь, я бы подумала, что у тебя была грандиозная попойка и ты еще в трансе.

— Какая деталь?

— У тебя появилась седина на висках. Это что-то новое.

«Да, Саша, ты проницательна до ужаса. Могло бы не быть седины и той картины, которая все стояла перед глазами, когда Катя Маслова обезумела от горя. Я не мог избавиться от вида ее пустых, безжизненных глаз, ее хлещущих обвинений, что я жив, а Барков мертв. Этот укор непрестанно стучал у меня в мозгу. Только гильотина могла бы вылечить эту головную боль».

— Что ты, Саша! Седина у меня уже года два-три, — вяло возразил я, но она не отставала:

— Нет! Что-то тебя так потрясло за эти дни, ты сильно изменился. Потухшие глаза, измученный вид. Ты сразу постарел. У тебя и сверху на голове появилась седина.

— Есть люди, которые просто рано седеют. Я как раз такой — без причин и потрясений, — сумел-таки угомонить Сашу.

— Тебе жениться надо, — заключила она под занавес. — Могу познакомить. — Саша лукаво взглянула мне в глаза.

— Для свахи ты слишком худа, — отшутился я от ее предложения.

Как-то я решился и навестил дом Барковых. Открыла мне мать. Она сразу узнала меня и впустила в прихожую.

— Сейчас будет Жора, и мы сядем обедать. Она выразительно поглядела на меня, давая понять, что там, в комнате, Катя.

Я вошел и поздоровался. Она поглядела на меня пристально, словно вспоминая, кто перед ней, встала и молча покинула комнату.

Зоя Павловна развела руками. Значит, я остался врагом для Кати, потому что живой, потому что в ее глазах был никчемным трусом, бросившим умирать ее мужа. Прошло больше двух месяцев, а она меня не простила.

— Мы ждем ребенка, — прошептала женщина. — Иногда плачет по ночам. Такое для нее сильное потрясение.

Пришел Георгий. Он оказался очень похожим на брата, только немного повыше и пошире в плечах.

— Я о тебе знаю, Герман Александрович информировал.

Зоя Павловна стала быстро накрывать на стол. Жора было рыпнулся ей помочь, но она замахала на него обеими руками.

Я почувствовал какую-то нервозность в их поведении.

— Как Катюша? — спросил он. Зоя Павловна пожала плечами. — Позову ее обедать. — Он пошел к двери в соседнюю комнату. Были слышны тихие голоса. О чем они говорили, я не понял. Георгий вышел в столовую и сказал: — У Катюши очень разболелась голова. Она просит извинения. — Он виновато спрятал глаза и отвернулся.

Я сразу же перевел это на свой язык: «Убирался бы ты отсюда ко всем чертям, и поскорее!» Мне уже не захотелось обедать в их доме, осталось извиниться и уйти. Я правильно все истолковал. Меня не удерживали. Георгий вышел проводить на лестничную клетку и с виноватой полуулыбкой сказал:

— Ты не обижайся! Пойми ее, только время залечит рану.

— Я все понимаю. И зачем я сказал ей, что расстрелял машину! — вдруг вырвалось у меня.

— Не сердись. Катюша сейчас для нас все. Мы так к ней привязались и любое ее огорчение принимаем как личное.

Я взглянул на Жору, в его посветлевшее лицо, ласковые и добрые глаза и понял: он любит ее. Если надо, будет отцом своему племяннику или племяннице. И дал себе слово больше здесь не появляться. Только если позовут.

* * *

Снова агрессия Израиля против Египта. Теперь уже и против Сирии. По радиоперехвату я вычитал, что и египтяне, и сирийцы потеряли огромное количество военной техники. Черт возьми! Угрохали мы туда миллионы: танки, другая бронетехника — все там побросали. Арабы орали на всех перекрестках, что они раздавят, уничтожат Израиль. Их решимость в криках, размахивании руками и марширование на парадах кого хочешь введут в заблуждение. Выходит, прав один мой знакомый из Швеции, когда давал характеристики арабским воинам: «Поставили трех солдат в одинаковой военной форме, кто они по национальности — не отличить. Создали им боевую обстановку, двое сразу стали окапываться, а третий размахивал руками, грозил кулаками в адрес противника, делал страшные глаза. Начался обстрел, один пригнулся в окопе и пережидает, второй выскочил из окопа и перебежал в другое место, где и укрылся от обстрела, а третий бросил автомат и только его и видели. Так вот, первый, который не двинулся из окопа, был русский, второй, обученный тактике боя, был немец, а третий — араб». Из сообщения перехвата видно, что танкисты бросали танки, заправленные горючим, с полным боекомплектом и работающими двигателями при первых орудийных выстрелах и бежали в пустыню. Началось паническое бегство египетской армии по Синайской пустыне аж до самого Суэцкого канала.

Дело было дрянь, надо спасать Египет. Заявление советского правительства отрезвило Израиль. В Тель-Авиве поняли: если в танки сядут русские, то остановятся только в их столице, а дело шло к этому. Да и в Сирии положение оказалось не лучше. Если мы не выполним наш интернациональный долг, то социализма нам не видать ни в Сирии, ни в Египте. Израиль добьет их, египтяне и сирийцы разуверятся в нашей дружбе и могут перекинуться в объятия Запада.

Конечно, мы пригрозили Израилю, для пущей важности разорвали дипломатические отношения — пусть весь арабский мир знает, где у него истинные друзья. И чего не сделаешь ради друзей!

Как раз в эти последние дни пребывания израильского посольства в Москве для дипломатического корпуса устроили экскурсию на шарикоподшипниковый завод, которым мы очень гордились и который, как я узнал позже, отставал от швейцарского производства шариков лет на двадцать пять. Во всяком случае, для нашей космической техники шарикоподшипники мы покупали в Швейцарии. Об этом мне сообщил посол Израиля в Москве господин Кац. Это была его последняя экскурсия. На следующей неделе он отбывал в Одессу вместе со всем составом посольства, где стоял под парами теплоход.

За день до отъезда господина Каца я заехал к нему, чтобы передать фотоснимки, сделанные на заводе.

— Господин Головин, вы считаете справедливым такое решение вашего правительства? — задал мне хитрый вопрос Кац, чем ввел меня в смущение. Да, я считал этот ход правительства неправильным, но я сидел на низкой колокольне, и мне было видно лишь до соседней улицы, а мое правительство могло обозревать со своей колокольни весь город, и ему было виднее, чем мне. Опасаясь подслушивающей аппаратуры, я лишь пожал неопределенно плечами. Господин Кац все понял. Он был умным человеком, сам родом из России. Да они там все выходцы из России: премьер Голда Меир — из Киева, главнокомандующий Моше Даян, бывший советский полковник, потерявший глаз в боях с фашистами, Шимон Перес откуда-то из-под Сум, а сейчас руководит разведкой Моссад. Чиновники рангом пониже — каждый третий из России. А здесь у них осталась «пятая колонна», каждый советский еврей — потенциальный израильский шпион. Не мог же я все это сказать господину Кацу. Мы сидели в гостиной, которая еще не напоминала отступление, пили коньяк и мирно беседовали, будто советское правительство еще не сделало своего враждебного демарша в отношении Израиля.

— Наступит время, когда вам будет стыдно того, что вы сделали сегодня. Израиль — это государство, добрые отношения с которым стоят дружбы со всеми вместе взятыми арабскими странами. Они продажны, и когда им покажут кошелек из-за океана, они вас предадут, как Иуда предал Христа. Кстати, вы знаете, что Израиль на этой войне с Египтом и Сирией сэкономил на вооружении почти миллиард долларов? Пятьсот советских танков мы захватили на Синае — нам не надо их покупать ни в Англии, ни в Германии. А инструкторов из Советского Союза нам не　занимать, они у нас есть. Если арабы снова нападут на нас, мы оккупируем их страны.

— А если бы в танках сидели наши танкисты?

— Я думаю, хватило бы и двухсот танков, чтобы войти в Тель-Авив. Так что главное — не вооружение, а люди. Если они трусы, то лучше им не давать танки. Это пустая трата средств.

— Вас не беспокоит разворачивающаяся партизанская война Ясира Арафата? Это серьезная сила — Организация Освобождения Палестины. Насколько я знаю, его бойцы преданы делу освобождения и фанатичны в своей борьбе.

— Эта заноза будет нам еще много портить крови. Но скажу вам по секрету, тет-а-тет: если бы не было Ясира Арафата, его надо было бы создать. ООП формирует арабское единство, но ООП формирует и еврейское единство, обеспечивает нашу поддержку еврейских кругов Америки, да и советских тоже. Нам дают кредиты, которые мы не собираемся возвращать. Пожертвования, вооружение, развитие экономики — это благодаря войне с ООП. Поверьте, я уже немолодой человек, но предсказать будущее могу: пройдет десять — пятнадцать лет, и мы снова будем друзьями, такова логика развития. Вожди приходят и уходят, а народы остаются.

Я покидал посольство Израиля с грустным настроением. Хотя был не совсем согласен с господином Кацем, но не видел в нем врага, с которым разорвал бы свои отношения. Он был просто симпатичным, умным человеком, который, прощаясь со мной, сказал:

— Сохраните нашу с вами фотографию, когда приедете в Израиль, она будет для вас пропуском куда угодно, вас примут как друга.

* * *

…Господин Ишык был прав: дуаен, а попросту старшина дипломатического корпуса, посол Великобритании сэр Харрисон, договорился с МИДом, и мы едем на Байкал.

Перед самым отлетом позвонил генерал Шеин. Мы встретились. Он тоже уезжал. Его назначили военным советником в Монголию. Для меня это оказалось полнейшей неожиданностью. Шеин — человек, который организовал　и блестяще провел операцию по получению секретных материалов о разложении в одесской ЧК, вдруг стал не нужен.

Я высказал ему свое возмущение. Он улыбнулся и в отеческой манере сказал:

— Не кипятись! Мы не всегда понимаем поступки тех, кто там, наверху, поэтому и судим субъективно. Я ведь тоже не ожидал этого назначения.

— Пути Господни неисповедимы! — заметил горячо я и, увидев удивленное лицо генерала, добавил: — Человек предполагает, а Бог располагает. Все в руках Божьих!

— Что это ты вдруг Бога помянул? — тихо спросил Шеин.

— А я не вдруг, — как-то вырвалось у меня с вызовом. — Я верую в Бога! Молился, когда летел над скалами и пустыней в Египте! Молился Богу в соборе, когда шел на встречу с Барковым. Господь внял моим молитвам: я жив и здоров! Но он решил по-своему — Барков погиб. Так что к Богу я пришел через страдания. Вы считаете меня олигофреном? Думаете, я не знаю, почему вас спихнули в Монголию? Из-за меня! Я провалил вашу карьеру! Погиб Барков, погиб его агент, убил на чердаке этого Вальдемара Тоскано! Разве это не провал, когда вокруг меня трупы и кровь? Во всем моя вина, и в том, что в семье Барковых большое несчастье, там ждут ребенка-сироту. — Я задохнулся и не смог больше произнести ни слова. Спазмы сдавили мне горло.

Шеин поднялся, подошел, положил свою большую теплую ладонь мне на голову и сказал:

— Бог — это дело твоей совести. И ты, сынок, напрасно себя казнишь. В нашей работе бывает и такое. Потом ищут на всякий случай стрелочника. Ты думаешь, мне простили гибель Бориса Ивановича в Иордании? В сущности вины-то моей нет. Но сейчас не это срабатывает. Причина моего перемещения в Монголию лежит значительно глубже, чем можно даже предположить. Чтобы ты не терзался, я приоткрою тебе занавес. Материалы из Франции, которые Алексей добыл ценой собственной жизни, — это огромная услуга, оказанная тобой и Барковым Родине. Сейчас в Одессе прошли аресты, обнаружилось такое дерьмо, ты себе и представить не можешь. Как только стало известно, что мы добыли информацию, началась возня, потом паника, и притом на самом высоком уровне. Секретарь Одесского обкома партии Синица примчался в Москву. Он отлично знал, кому, когда и сколько привозил из Одессы. Разговор у него был прямолинейный с Сусловым, картина отвратительная: замешаны в получении всякой мзды члены семей некоторых из Политбюро. Главный идеолог публично, не называя имен, метал громы и молнии, а в узком кругу сказал, что такая информация не должна появиться в печати: это политический скандал мирового масштаба и пятно на Политбюро. Там замешаны были родственники и самого Суслова, и сын Брежнева, и зять, и дочь.

Борис Пономарев, руководивший международным коммунистическим движением, считал, что такое разоблачение нанесет удар по идейным позициям КПСС в международном коммунистическом движении. Что делать? Прежде всего отстранить от этого дела того, кто держит все нити компромата. Дело передать надежному человеку. Суд в Одессе провести, но на локальном уровне, только по отдельным случаям контрабанды червонцами. Вообще, нити, идущие вверх, отрубить — центральный аппарат КПСС должен быть чист, святее Папы Римского.

Дальше крутить это дело не стали, провели посильную чистку в одесском КГБ, ряд сотрудников уволили якобы по подозрениям в валютной контрабанде. Возможных агентов ЦРУ постарались изолировать, но обвинений в этом направлении не выдвигали. Получился неплохой фарс. Что ты собираешься делать? Или ты уже свое продвижение закончил? Будешь журналистом до конца своих дней? Не поскользнись среди дипломатов. Падать будет больно. В случае чего иди прямо к Лазареву — он пока еще в силе. — Вопросы, рекомендации, пожелания — все генерал выдал одним духом, без пауз и ожидания ответов.

Я понял его — он расстроен несправедливостью, и ему хотелось выговориться. Я же был шокирован тем, что услышал от него. Это не укладывалось в моем патриотическом сознании…

…Мы прилетели в Иркутск. Отсюда должно было состояться познание дипломатами Сибири. Гостиница напоминала гостиницу «Москва» — массивная, полы в коридорах застелены стандартными ковровыми дорожками. Вроде все как должно быть и вроде не все — уж слишком казарменное. Что делать? Так раньше строили, так угрюмо　обставляли, но надежно и надолго, сколько будет стоять советская власть.

Потом нам устроили ужин. Ресторан работал только для полусотни дипломатов, секретаря Иркутского обкома партии с его сопровождением — то ли телохранителей, то ли слуг, — и, разумеется, для меня. Почему-то так получилось, что я оказался единственным корреспондентом, допущенным сейчас в дипломатический корпус, и поэтому прилетел сюда. Я даже не знал своей задачи. Борис Сергеевич ничего мне не поручал. В своей обычной манере загадочно улыбнулся и сказал:

— Знакомься, отдыхай, смотри, слушай. Журналистскую инициативу у тебя не отнимаю. — Это был весь его ответ на мой вопрос.

Кормили нас так, будто нам предстояла голодная неделя. А поили… Они выпили столько, сколько не пили и за месяц. Конечно, блеснул гостеприимством за государственный счет секретарь обкома. Сам он набрался быстро, и я не заметил, как слуги тихо его умыкнули из зала. Так уж получилось, что я оказался один за столиком. Дипломаты — кто с женами, кто в одиночку, — были все между собой хорошо знакомы и расселись по четверо за столиком. Где-то часам к одиннадцати вечера сказалось то, что иностранцы плохо рассчитали свои силы в борьбе с настоящей русской водкой. Они развеселились, громко, не по-дипломатически, смеялись, переговаривались через весь ресторан.

Среди женщин я выделил двух: мадам Бузири, жену посла Туниса — худенькую, красиво причесанную шатенку с гордой головкой на шее, увитой какими-то замысловатыми бусами. Вторую я совсем не знал, видел ее впервые, но что она была без супруга, понял это сразу. Сколько ей было — трудно сказать, но где-то к пятидесяти. Лицо молодое — очевидно, делала подтяжку, потому что морщинки на шее все же выдавали ее возраст.

Везет же мне — женщины не первой молодости продолжали нравиться и волновать меня. Видимо, тем, что были более доступны и не требовали затрат энергии на ухаживание и обхаживание. С ними сохранялась энергия для любви, я чувствовал себя более свободным и раскованным, когда мы факались. Во всяком случае, эта голубоглазая брюнетка, возможно подкрашенная, с чувственными полноватыми губами и слегка надменным взглядом, демонстрирующим свою недоступность, была обаятельной. Несмотря на ее видимую холодность, взгляд у нее был ласковый, и в глазах появлялась теплота, когда она улыбалась.

Мне не показалось, а я был уверен, что пару раз поймал ее заинтересованный взгляд, брошенный в мою сторону. Она сидела через проход на два или три стола дальше, поэтому мы хорошо друг друга видели. С ней была уругвайская пожилая чета, наверное, имеющая уже массу внуков. Я не заметил, чтобы они оживленно беседовали — видно, даме было скучно с латиноамериканцами. Когда она снова взглянула в мою сторону, я слегка улыбнулся и чуть кивнул головой. Она резко отвернулась, словно проверила, кому это я кивнул позади нее, но тут же повернулась и улыбнулась в ответ. От этого приятного занятия меня оторвал первый секретарь бельгийского посольства господин Люмьери. Он подошел ко мне с рюмкой водки и, улыбаясь на все тридцать два зуба, спросил:

— Могу вам составить компанию?

Этот господин первый секретарь был уже навеселе. Хорошая водка дело свое делала умело. Не дожидаясь моего согласия, упал на стул, слегка расплескал водку. Из моей бутылки без церемоний долил и потянулся ко мне. По-русски с акцентом сказал:

— Прозит! Или как у вас принято: «Будем здоровы!»

Я поднял рюмку. Раз «прозит» — чокаться не надо, и одним глотком выпил холодный алкоголь. Бельгиец тоже попытался одним глотком, но захлебнулся и надрывно закашлялся, освобождаясь от водки, которая пошла не в то горло. На несколько секунд мы оказались в центре внимания всей дипломатической братии. Наконец он справился, слезы выступили у него на глазах, и почти шепотом проговорил:

— Этот номер не для меня. Ему надо учиться.

Когда исчезла незнакомка, я не заметил. Уругвайская чета сидела на своих местах, а незнакомки уже не было.

Утром нас подняли рано. Завтрак такой же обильный: много сметаны, блинчиков, пирожков, кофе и чай, яйца и холодное мясо. Круглый, словно колобок, распорядитель, потирая голый череп, твердил:

— Господа дипломаты! Ешьте, пейте, когда еще доведется! Едем на Байкал! Кто желает поправить здоровье, подойдите к буфету. Там вас ждут.

Два черных и два белых дипломата подошли к стойке. К моему удивлению, туда прошел и посол Судана, красавец-мулат с ритуальными шрамами на щеках — Осман Абдалла Хамид.

Мы ехали проторенной дорогой — по ней возили всяких именитых гостей к самому Байкалу. Она и сделана была для этой цели. Нас подвезли к крутой, довольно высокой горе, поросшей деревьями, и предложили с пол-часика размяться. Колобок-распорядитель крикнул:

— Кто поднимется до тридцатиметровой отметки, получит специальный приз. Вперед, господа дипломаты! А потом будет жаренный на кострах омуль!

Человек пятнадцать полезли по снежному скользкому склону наверх. Я тоже хотел получить приз и полез вместе с охотниками. Команда редела быстро: «альпинисты» после первого, второго падения и сползания к подножию прекращали эту гонку. Я упорно лез, потому что хотел выпендриться — видел, как снизу смотрела очаровательная незнакомка.

До тридцатиметровой отметки нас добралось двое — еще был сравнительно молодой норвежский дипломат Хансен. Мы подняли руки, и нас приветствовали ликующие крики. Призом были четыре бутылки шампанского из подвалов Абрау Дюрсо. Забрав свои трофеи, мы начали тяжелый по сравнению с подъемом спуск. Норвежец просто поехал вниз на заднице. Он думал, что его дипломатические штаны выдержат наши русские горки. Спас его водитель автобуса, одолжив ему комбинезон.

Пару раз я падал, падал и катился. Цепляться за кусты не мог, потому что руки были заняты бутылками. Но все же весь в снегу и без шапки — она скатилась раньше меня, — я, торжествующе подняв бутылки над головой, пошел к иностранцам. Колобок-распорядитель подал нам коробку, где были граненые стаканы, и я открыл шампанское. Первый же стакан я протянул улыбающейся незнакомке. Она вытянула трубочкой губки и отрицательно покачала головой. Но удивила меня тем, что из-за спины вытащила мою пыжиковую шапку.

— Наденьте, вы простудитесь.

— Не знаю, как вас благодарить, мадам… — Я сделал паузу.

— Фон Вальтер. Анели фон Вальтер.

— Анатоль Головин, — поклонился я заботливой госпоже фон Вальтер. Так, значит, супруга посла ФРГ.

Наступил самый интересный момент нашей поездки на Байкал. На кострах, надетые на палочки, жарились омули. Из снега извлекались бутылки с водкой. Начался процесс пития водки из стаканов и поедания редчайшей во всем мире рыбы.

Дипломаты охотно пили по двум причинам: во-первых, потому что водка дармовая, а во-вторых, они уже замерзли в снежном лесу, и колобок-распорядитель их обнадеживал, что как только они осушат по стакану — он так и сказал «осушат», — им станет тепло и весело. Я-то знал, что с ними будет, когда они «осушат» по стакану. Они, продрогнув, выпили-таки по стакану, поели замечательной рыбы и еле добрались до автобусов.

Я тоже выпил целый стакан водки. Холодная, она легко пошла в желудок. Мне почему-то не хотелось, чтобы мадам фон Вальтер видела, как я «осушил» стакан, поэтому спрятался за спину съежившегося от холода посла Нигерии и выпил свою водку.

В автобусе все отвалились спать. Я оказался рядом с госпожой фон Вальтер. Она посмотрела на меня со своей загадочной улыбкой и заметила:

— Вы выглядите нормально, Анатоль. Будто и не пили вместе со всеми.

Наблюдала за мной, с какой-то потаенной радостью подумал я и взял ее за руку. На ней были тонкие кожаные перчатки, и сквозь них я почувствовал, как озябли ее пальцы. Я снял с нее перчатки, сложил ладони вместе и прикрыл своими горячими руками. Она чему-то радостно засмеялась.

Мне хотелось хвастаться, какой я сильный, что могу выпить стакан водки — и ни в одном глазу, но потом я поймал себя на мысли, что это дешевка и совсем не прибавит мне авторитета в ее глазах.

Дальше не было никаких экскурсий. Нас привезли в лес в какой-то таинственный особняк. Дипломаты до вечера переваривали водку, поджаренного на костре омуля и очухались лишь к ужину.

— Господа, господа! — покрикивал колобок-распорядитель. — Сейчас организуем похмелочку, и вы будете как огурчики.

Такую фразу дипломатам перевести оказалось не под силу. Они обратились ко мне за разъяснениями.

— Все очень понятно. Вечером выпивка называется пьянка. А утром выпивка называется похмелочка, чтобы голова перестала болеть, и вы становитесь свеженькими, как молодой огурец. У вас произошло смещение процесса — пьянка была утром, а сейчас любезный хозяин будет вас лечить от головной боли с помощью похмелочки.

— Дам я им по полбутылки на брата, — сказал мне колобок. — Думаю, хватит. Слабаки! Тут бывали гости очень высокие — по две бутылки едва хватало. Специалисты! Не дураки!

— Хрущев был здесь?

— А как же! Целлюлозный комбинат — его идея. Омуль сдохнет! Отходы льют прямо в Байкал — это же отрава.

— Хрущев тоже пил?

— Он что, святой? Мастак был принять стаканчик! А ты кто при них?

— Журналист, аккредитованный в дипкорпус.

— Одним словом, гэбэшник, а для них журналист.

Я не стал с ним спорить, а от себя добавил:

— Просят, чтобы шампанского им дали.

— Это предусмотрено нашим протоколом. Будет им «Северное сияние».

Похмелочка продолжалась долго. Водка с шампанским — это и было им «Северное сияние». Я вышел на воздух. Дышится там легко. Морозец прихватывает, но это приятно. Двор обнесен металлической решеткой, освещен прожекторами. Обкомовский особняк, понял я, или что-то в этом роде: большой банкетный зал, танцевальный зал, пол выложен квадратами черного и светло-коричневого паркета. Наверху масса спальных комнат — наверное, рассчитаны на всю челядь, которая сопровождает вельможного партийного бонзу.

Изолированные от всего мира дипломаты веселились от души. Как и наш люд, когда напьется: целовались, жали друг другу руки, клялись в своих симпатиях.

Анели выпила шампанского и раскраснелась, глаза ее блестели, она смеялась и поглядывала на меня с загадочной улыбкой. Я показал ей место напротив себя, но она отрицательно покачала головой. Наверное, вспомнила, что муж кому-нибудь из дипломатов наказал приглядывать　за ней. Уругвайская чета уже давно видит вторые сны. Супруга американского посла, господина Колера, больше занята выбором еды, опасаясь, чем-нибудь навредить своему желудку. Потом и они ушли. Атмосфера стала мягче, пошли тосты. Первый выпили за гостеприимного радушного хозяина — секретаря обкома партии, который хоть и не присутствовал, но дух его здесь витал в тех блюдах, которые стояли на столах, водке, вине, обслуживающем персонале. Потом пили за здоровье присутствующих послов, их жен. Когда заиграли летку-енку, выстроились в дипломатическую цепочку во главе с послом Туниса господином Бузири. Оказывается, они умели танцевать, а я-то думал…

Наконец напились, наелись, натанцевались, развлеклись и пошли отдыхать. Анели едва заметно сделала мне ручкой и улыбнулась. Дипломаты говорили на разных языках, но в их разговорах я слышал слово «похмелочка». Значит, завтра они ожидают, что с утра будет им «похмелочка».

Они не ошиблись. Колобок организовал им похмелочку. Потом прогулки пешком к Байкалу, бросали друг в друга снежки — словом, вели себя как обыкновенные люди.

На этом знакомство с Сибирью у дипломатов закончилось. Колобок-распорядитель выполнил поставленную перед ним задачу: поить, кормить и не позволять куда-то уходить, что-то смотреть — как-нибудь мы тут и без вашего глаза обойдемся.

В Иркутске перед отправкой в аэропорт был прощальный обед. Присутствовал секретарь обкома партии. Он выразил сожаление, что у дипломатов так мало времени и они не смогли ничего увидеть, кроме Иркутской ГЭС и озера Байкал. Если они смогут, то пусть приезжают летом, мы что-нибудь еще придумаем. На всякий случай каждому вручили проспекты с фотографиями.

Утомленные экскурсией дипломаты, как только мы взлетели, вознамерились отвалиться спать. Но я решил выполнить свои журналистские обязанности и убедительно попросил их поделиться своими впечатлениями о Сибири, об этой поездке, о людях.

Как в школе, раздал им по листу бумаги и попросил письменно изложить свои впечатления. Они написали прекрасные сочинения о сибирской природе, величественном Байкале, знаменитом омуле и гостеприимстве сибиряков, которых они, по сути, и не видели. Дипломаты добросовестно выполнили мою просьбу, и я имел больше двух десятков отличных интервью.

Перед посадкой в Москве ко мне подсел первый секретарь бельгийского посольства господин Люмьери и протянул две фотографии. На одной я был снят катящимся вниз по склону горы с двумя бутылками шампанского. Когда он смог это снять? Я не представлял, но понял, что это была скрытая съемка. Наверное, он взял с собой «Минольту» и снимал не только меня, а все вокруг, что представляло интерес для разведки. Только сейчас я оценил замысел руководства: повезти в Сибирь дипломатов, но ничего им не показать.

— Месье Головин, примите это в подарок от коллеги, — сказал он по-французски и пересел обратно на свое место.

Я взглянул на вторую фотографию и обомлел: меня сняли в Брюсселе в тот момент, когда я садился в «Волгу» к полковнику Трегубову у собора Сен-Мишель-э-Гюдюль. В следующую секунду я понял, откуда этот снимок. «Они пасли Трегубова — все-таки заместитель военного атташе, а тут подвернулся я. Теперь понятно, почему пограничник в аэропорту „Сабена“ так изучал мой паспорт. Думали, что кто-то другой воспользовался паспортом, чтобы улететь из Бельгии».

АПН имело двадцать журналов не только здесь, в стране, но и за рубежом, там, где были корреспондентские пункты агентства. Я заслал все интервью, которые получил от дипломатов. Сурен Широян удивился, как я сумел взять такое количество интервью. Я своего секрета не выдал. Копии интервью передал в МИД и КГБ.

* * *

Два важнейших события произошли в моей жизни: неожиданно ко мне приехала мама. Я был очень рад ее приезду и понял, что при том напряжении, которое мне пришлось вынести, человеку нужна отдушина, нужен кто-то, кто примет часть твоей душевной боли на себя, может быть даже и не подозревая об этом.

Я встретил ее на вокзале, обнял, и комок подкатил к горлу. Мне так ее недоставало! Как было бы здорово, если　бы она была рядом. Мама внимательно поглядела мне в лицо, и тревога отразилась в ее глазах.

— Толя, ты плохо выглядишь. Ты осунулся и поседел. Что с тобой?

— Ничего, мама. Просто я нерегулярно питаюсь, сплю.

Она, как и Саша Алиханова, печально покачала головой.

«Не могу же я тебе, дорогая моя, рассказать все, что приключилось со мной за этот год, начиная от Одессы и кончая Францией. Ты же будешь переживать, а лишние волнения не прибавят тебе здоровья. А еще про Катю…»

Как и Саша, она сказала:

— Тебе надо жениться. Приезжай, там у Гурьевых дочка объявилась после учебы. Красавица! Ты бы только на нее посмотрел. Я не говорю — женись на ней.

Я засмеялся. Мать улыбнулась и с укором добавила:

— Мало я тебя в детстве била. Надо бы и сейчас.

Это показалось мне настолько смешным: маленькая, худенькая мать и я, верзила, а она меня бьет ремнем. Я расхохотался, так это было нелепо.

Накануне приезда матери я наконец купил кооперативную квартиру, и ничего там, кроме кровати, стола и двух стульев, еще не было. Спекулируя на журналистике, я к вечеру достал всю мебель на обе комнаты и кухню. Она взяла в свои руки мой режим. Теперь я хоть обедал вовремя, остальное — как придется. Надо было новоселье отпраздновать, так уж положено, и мои сослуживцы напирали на меня беспардонно. Честно сказать, я хотел бы устроить новоселье, когда у меня будет девушка, а так — бобыль с квартирой.

Словно Господь Бог подслушал мою мечту и послал меня на Бульварное кольцо. Я неторопливо ехал на «Волге», не зная, что приближаюсь к своей счастливой судьбе. Она шла по тротуару, вся воздушная, яркая блондинка с карими глазами и обаятельной улыбкой на лице. Ее фигуре могла позавидовать любая фотомодель. Конец весны, тепло, у нее уже были загорелые плечи, а ноги такие длинные, что, наверное, из этих плеч и росли. Это был земной ангел, которого послал Господь.

Ангел махнул рукой, и я, без участия сознания, нажал на тормоза.

— Если вам по пути, подвезите меня. — Она назвала улицу. Это было действительно по пути. Но если бы даже　она сказала, что живет в противоположной стороне, то и тут мне было бы с ней по пути. Она села рядом, и я учуял запах вина.

— Была на дне рождения у подруги, — сразу пояснила она и попросила заехать по одному адресу, где оставила ключи от своей квартиры.

Мы подъехали к многоподъездному дому и остановились. Она доверчиво бросила на сиденье сумочку и легкой походкой впорхнула в подъезд. Проклятая шпионская школа, беспардонное поведение — я приоткрыл сумочку и взял паспорт. «Липова Любовь Владимировна», — прочитал я. На четыре года моложе меня. Быстро перелистнул странички — была замужем, разведена, дочери пять лет.

Вот и познакомились, Любочка!

Я отвез ее домой с тайной мыслью, что она пригласит меня, а там видно будет. Люба пригласила к себе домой, потому что я отказался взять у нее деньги. В порядке компенсации она пообещала мне чашку кофе. Только моим гнусным надеждам не суждено было сбыться: после кофе Люба решительно и бесцеремонно выставила меня за дверь, сославшись, что ей рано вставать.

Я не такой уж раззява, чтобы отказаться от такой женщины, еще и свободной от мужа. По отработанной шпионской привычке, в шесть утра я был у ее дома и занял для себя удобную позицию. Прошел час, второй — я ждал. Наконец в половине девятого она вышла из подъезда. Я сразу же рванулся вперед и затормозил возле нее. Люба засмеялась.

— Садитесь, я вас подвезу. Вам куда?

— У меня нет денег, чтобы платить за проезд.

— Сегодня день бесплатного проезда и дарения цветов.

— А где же цветы?

— Там, впереди, на базарчике.

Я купил ей чайные розы. Она была в восторге — наверное, не часто доставлялось такое удовольствие или ей было приятно, что цветы подарил я.

Прощаясь у трансагентства, она сказала:

— Сегодня у меня день расплаты за проезд.

Был кофе, был коньяк, была любовь. Еще какая любовь!

Мать сразу заметила во мне перемены и, приглядываясь к тому, как я тщательно чищу туфли и выбираю галстук, сказала:

— Может, привел бы домой? Все же я мать.

Матери Люба понравилась. Главное — не белоручка, все умеет делать, заметила она. В жизни ей пришлось довольно туго: никакой помощи от родителей, да еще дочка на руках.

За моей спиной уже все было решено. Мама, полагаясь на свое чутье, считала, что она будет мне хорошей женой.

— Ты же ее лучше меня знаешь. Вы давно знакомы?

— Да, очень давно, уже пять дней.

Мать так и села в кресло. Сказать ей было нечего.

Пришла и неприятная новость от Бориса Сергеевича Шведова.

— У тебя будет новый шеф. Меня передвинули на интеллигенцию, артистов Большого театра.

— Это же вам лучше. Будете с ними ездить за рубеж, — порадовался я за Шведова, хотя и был огорчен его переходом.

— Как сказать. Если кто-нибудь убежит за рубежом, вот и конец моей карьере.

— Но ведь там, в Большом, полно вашей агентуры.

— Полно! Стучат друг на друга и по делу, и без дела — таким образом устраняют с дороги конкурентов. Все хотят в загранку, да не всех пускаем, вот и стучат. Да еще такие солидные люди, заслуженные-перезаслуженные, а ведут себя, как пигмеи. Будет у тебя новый шеф. Зовут его Михаил Иванович, но только он не Иванович, а Абрамович. Ты все понял? Держи с ним ухо востро: надо тебя заложить — он тебя заложит, этот умеет ходить по чужим костям. Не проколись где-нибудь. Диагноз будет один: смертельно болен.

Михаил Иванович сразу взял быка за рога. При первой встрече он порасспросил меня о степени знакомства с большим кругом дипломатов. Выяснил, через кого можно получать какую-либо информацию. Разработал план моих встреч с послами, будто они только и ждут со мной встречи. Но я прекрасно понял, что Абрамыч составил этот план, дабы показать своему руководству, какой он деятельный, что может даже планировать встречи и получение деликатной информации. Правда, на этот счет я очень ошибся. Он действительно планировал встречи для своего руководства, а истинную цель этих планов я усек лишь через несколько дней.

— Ты неплохо внедрился в дипломатический корпус. Некоторые послы даже приглашают тебя на узкий раут — ужин при свечах, где ограниченный круг гостей. Ты пользуешься доверием. Дай им понять, что у тебя есть солидные источники получения доверительной информации. Например, на уровне Совета Министров, ЦК партии и даже в Министерстве обороны. Чтобы послы чувствовали необходимость контактов с тобой. Информацию мы будем подбирать — твой авторитет не упадет. А теперь конфиденциально: каждый раз, когда будешь писать отчет, указывай, что встречи проходили в ресторанах, что за ужин ты платил из своего кармана, и не стесняйся указывать расходы на такие встречи. Мы ведь с тобой люди живые, делаем большую государственную политику. На это наше ведомство не скупится. И мы будем компенсировать свои нервные затраты рублями.

— Но я должен к отчету прикладывать счет из ресторана.

— Не глупи! Счета не требуют. Ты же не будешь просить официанта, чтобы он выписал тебе счет в два раза выше, чем ты израсходовал. Или вообще выписал счет, когда ты и в ресторане-то не был. Пиши отчеты и смелее финансовые расходы.

Да, тут повеяло моей молдавской практикой. В Молдавии отдавал часть денег своему шефу, писал липовые отчеты в КГБ. В Одессе сами чекисты наладили переброску долларов через Ливан. В Москве тоже есть свои Иваны Дмитриевичи в органах безопасности, которые не прочь урвать клочок со шкуры КГБ. Мне вспомнилась реакция Шеина, когда я спросил его в Каире, сколько я должен отдавать ему из подотчетных фунтов. Какой яростью блеснули его глаза! Такому человеку место только в Монголии. Здесь он как белая ворона среди черных Абрамычей.

Первый раз я пошел на дипломатический прием в посольство Непала вместе с Любой. Какое это было волнение: что надеть, как себя вести, языка не знает. Я улыбался ее страхам, потом успокоил, что надо вести себя так, как она ведет себя в театре, в фойе перед началом спектакля. Там все прогуливаются, показывая, что на них надето, мужчины обмениваются репликами, и все едят, пьют «а-ля фуршет» — стоя.

— Если чему тебе стоит поучиться, так это есть стоя. Как корова или лошадь.

Люба засмеялась. Ей эта шутка пришлась по вкусу.

Мы приехали на пять минут позже назначенного в приглашении времени. Прием был в посольстве, и встречал гостей сам посол Дамодер Шам Шер Рана. Он был неженатым человеком, поэтому стоял у входа один. Выглядел Рана типичным представителем индийских краев, но был одет в черный строгий костюм. Напротив него были две его сестры, завернутые в сари, с искусственными родинками на лбу. Перед тем как мы вошли в холл, я рассказал Любе, что господин Рана из королевской семьи и в его доме тринадцать женщин — все родственницы. Самая младшая, изумительной восточной красоты сестра — ей восемнадцать лет, — больна туберкулезом. Влюбилась в нашего русского парня из университета. Посол направил бумагу королю и матери-королеве с просьбой рассмотреть вопрос о ее замужестве с безбожником. Решения королевский совет пока не вынес.

Господин Рана обрадовался нашему появлению. Мы, вообще, как-то быстро сошлись с этим принцем, и иногда он приглашал меня на коктейль без всякой причины, просто так, от скуки. Мы пили коньяк из больших круглых фужеров, болтали, но Рана быстро пьянел. Помню, однажды я с двумя моими знакомыми журналистами — Геной Ереминым и Юрой Зиньковским — были у него на коктейле, и Рана сильно набрался. Через час ему предстоял визит в посольство Великобритании по приглашению сэра Харрисона. Я не знал, как он туда пойдет. Но Рана выпил какой-то настойки и вскоре довольно твердо держался на ногах.

Как-то он посетовал, что в свои сорок лет не имеет семьи.

— Мне трудно жениться, я из королевского рода. Жена должна быть тоже из высокой, знатной семьи. Но я не нашел себе пары. А без женщин мужчине тяжело. Да и о потомках пора подумать.

На Любу Рана глядел с нескрываемым восхищением и сказал ей по-английски длинный, по-восточному замечательный комплимент.

Я представлял ее всем знакомым дипломатам как свою жену. Потом сказал ей об этом. Она пристально поглядела мне в лицо и заметила с ироничной улыбкой:

— Если это нужно ради дела — потерплю!

— И ради дела тоже!

Здесь, на приеме в посольстве королевства Непал, я и сделал ей предложение. Люба, как я понял, была моя первая настоящая любовь. Много у меня было до нее встреч с женщинами, но Люба — единственная и неповторимая.

* * *

…В Узбекистан дипломатический корпус поехал в конце лета. Для меня эта поездка оказалась малоинтересной. Восточное гостеприимство просто перехлестывало через край. Мы проехали на автобусах через всю Голодную степь, и там, где делали остановки, нас поили различными коньяками, кормили шашлыками и пловом, и длиннющими тостами, после которых ни один иностранец не мог отвертеться от «пей до дна». Особенно выделялся в этом отношении Карим Мамарахимов, полковник МВД. Он так искусно убеждал их, что вечером в Ташкенте весь дипломатический корпус был не в состоянии принять приглашение главы мусульманской церкви Зия-Утдина Бабаханова. Поэтому встреча была перенесена на утро. Половина из них болели не от выпивки, а от обжорства, поэтому стол, который ломился от яств в резиденции Бабаханова, почти не был тронут. Дипломаты отпивались боржоми и с ненавистью глядели на поджаренные куски баранины, дымящийся плов, огромные гроздья винограда, персики, яблоки, разваленные на ломти сочные дыни. Это были уже не едоки. Всем нам от имени мусульманской церкви преподнесли ценные фолианты с красочным изображением религиозных памятников культуры Узбекистана и пояснительным текстом на арабском, персидском и английском языках.

Как ни страдали больными желудками дипломаты, а я своей журналистской обязанности не оставил. Может быть, это жестоко, когда ноет от боли желудок, требовать от них ярких впечатлений от одной из восточных советских республик, но мою просьбу они выполнили и написали свои богатые сочинения…

Абрамыч встретился со мной, как только я прилетел из Узбекистана. Он схватил все мои интервью, полистал, понял, что не сможет в них ничего понять, потому что не　читает по-английски, да и не только по-английски, и потребовал:

— Срочно переведи и один экземпляр — мне. Запомни: это мощное оружие против любого из этих дипломатов. Если вдруг изменятся отношения с какой-либо страной, мы всегда подкинем такое интересное интервью нашей прессе. И пусть повертятся!

Этот чекист как в воду глядел. Корреспондент «Известий» Юра Рытов тоже ездил с дипкорпусом в Узбекистан. Перед вылетом в Москву он обратился к послу Туниса и попросил господина Наджиба Бузири высказать свои впечатления для газеты «Известия». Вскоре на страницах газеты появилось интервью посла. А из посольства Туниса пришло письмо-протест, где было подчеркнуто, что посол никаких интервью не давал. Публикация является элементарной инсинуацией, направленной на то, чтобы дискредитировать посольство.

Главный редактор «Известий» потребовал от Юры текст интервью. Такого у него не было, он записывал себе лишь устные ответы. Сыр-бор разгорелся из-за того, что накануне появления интервью из Туниса выслали двух советских корреспондентов, обвинив их во враждебных действиях. Наджиб Бузири просто испугался, что дал хвалебное интервью, в то время как тунисские газеты мазали черной краской советских журналистов и весь наш Союз. Запахло скандалом. Юре грозило увольнение, разбирательство на уровне Политбюро.

Я встретил его в Домжуре. Вид у него был непрезентабелен, над ним начали сгущаться черные тучи. Когда-то он был в фаворе у Аджубея. Случись такое при зяте Хрущева, Рытов отделался бы легким испугом. Сейчас ему могли припомнить и добрые отношения с Аджубеем.

— Я могу тебя спасти. У меня есть интервью Бузири, написанное его собственной рукой с датой и подписью. — И я продал ему оригинал за бутылку коньяка.

* * *

Я женился тихо, скромно, без помпы. Люба сама настояла, чтобы это событие мы отпраздновали очень скромно, словно понимала, что я буду чувствовать себя дураком, когда она в фате, а я в праздничном костюме, будем идти сквозь строй друзей. Мы оба сочетались вторыми браками, и все эти брачные ритуалы были ни к чему. Меня очень удивил Абрамыч. Он явился как раз к столу, уже после регистрации, и принес нам в подарок скороварку. Поздравляя нас, этот чекист понес какую-то ахинею насчет того, что скороварка будет символизировать нашу бурную жизнь, но что она бурная, никто не будет об этом знать — то, что и требовалось доказать.

В АПН откуда-то прознали про мою женитьбу и заявили, что я жмот, который зажал новоселье, свадьбу и, может быть, зажму рождение первого ребенка. Они вырвали из меня обещание, что в конце недели мы дружно отправимся в Домжур и отпразднуем все события одновременно. Коля Ситников сказал:

— Хорошо праздновать сразу несколько событий. Нанизывай тосты, как мясо на шампур. Дешево решил отделаться.

Я заказал в Домжуре стол для всей нашей компании и собрался уходить, как вдруг мои глаза наткнулись на седовласого человека, и я не поверил своим глазам. Передо мной был Иван Рогов. Его мы прикрывали в Бейруте целым взводом, а потом была эта встреча на Воробьевых горах лет десять назад…

…Я тогда возвратился из загранкомандировки, получил расчет в Главном разведывательном управлении и поехал и Лужники. Там был плац, где стояли «Волги», оплачиваемые за рубежом валютой. У смотровой площадки на Воробьевском шоссе вышел из машины. Я любил смотреть отсюда на Москву: за спиной величественное здание Университета, а внизу, насколько хватало глаз, в легкой дымке Москва и сверкающий золотыми куполами Новодевичий монастырь. Здесь, на площадке, поблизости от церкви, я и встретил Ивана Рогова. Он стоял чуть в стороне, но на виду у подъезжающих сюда свадебных кортежей: женихи, невесты, молодые, счастливые и щедрые. На нем был старенький замызганный костюм и мятый, видавший виды галстук, который хозяин, очевидно, всегда надевал через голову, со стабильным засаленным узлом. Стоптанные наружу каблуки когда-то бывших офицерских коричневых туфель непроизвольно　бросались в глаза. Немытая сальная голова. Хотя на глазах у него были темные очки, в нем была заметна какая-то затравленность. Это был далеко не тот Рогов, с которым мы обучались шпионскому ремеслу у Мыловара.

Тогда американский корреспондент писал в «Луке», что Иван получил пулю в голову. В Бейруте я пожалел его и надеялся, что парень выкарабкается, хотя даже не подозревал, что это был мой товарищ.

Он равнодушно скользнул по моему лицу темными очками, не задержав взгляда и на долю секунды. Мне показалось, что он даже не узнал меня — здорового, спортивного бугая с черным атташе-кейсом в руке. Но я-то узнал его. Я был уверен, что это Иван Рогов, и подошел к нему. На его груди висела коряво написанная табличка: «Братья и сестры! Помогите, чем можете!» В руке он держал старенькую фуражку, где лежали мелкие деньги.

— Ваня! — окликнул я его тихонько.

Он повернулся ко мне и снял темные очки. В его глазах мелькнула тревога и в то же время отразился интерес.

— Ты меня помнишь?

— Помню, — тихо ответил он и воровато оглянулся. — Ты… — Он сделал паузу. Я видел, что он мучительно хочет вспомнить, как меня тогда звали. — Мы с тобой учились…

Да, он вспомнил меня, и я обрадовался.

— Как ты живешь? — задал я глупый вопрос, хотя мог бы и догадаться по шапке с мелочью и плакатику на шее.

— Хорошо, — все так же тихо ответил он и снова воровато оглянулся, словно бы искал за собой слежку. — Тут сержант ругается. Не положено просить, — пояснил он. Потом улыбнулся и идиотски захихикал. — Пенсию мне дали. Теперь стало легче, — уже довольно бодро заверил он меня.

— Живешь где?

— Неподалеку. С мамой. — И снова идиотски хихикнул.

— Я слышал, ты был ранен?

Он в третий раз оглянулся и почти шепотом сказал:

— Да, вот тут, выше правого виска, вошла пуля. — Он приподнял прядь волос, и я увидел вдавленный пулей шрам на коже на правой стороне посередине залысины. — Пулю сейчас трогать нельзя, но потом будут оперировать.

— А где твоя жена? Она была с тобой в Бейруте?

— Она ушла от меня. Говорит, я стал не такой. Совсем не такой.

«Господи, кому ты нужен, кроме родной матери!»

Следующей фразой он просто сразил меня наповал:

— Сейчас все хорошо, у меня пенсия шестьдесят пять рублей.

«Шестьдесят пять рублей! Столько стоит твоя преданность Родине! Столько стоит твоя дырка в голове, которую ты получил, думая о Родине и вербуя для этой цели ливанского летчика! Шестьдесят пять рублей!» У меня кольнуло сердце от жалости к этому несчастному полуидиоту, который даже не понимает, что за свою преданность делу Коммунистической партии выброшен на свалку.

Мы еще поговорили минут пятнадцать. Он все идиотски хихикал и оглядывался по сторонам, опасаясь зверя — сержанта милиции, понижал голос до шепота, когда отвечал на мои вопросы. А я глядел на табличку: «Братья и сестры…», и слезы стояли в моих глазах. Я выхватил из кармана пачку двадцатипятирублевых купюр и, не считая, сунул ему во внутренний карман пиджака. Он даже не понял моего жеста и все твердил, что у него теперь порядок.

— С мамой стало легче жить: у нее пенсия, у меня шестьдесят пять рублей.

Сейчас была наша четвертая встреча: первая — на уроках у Мыловара, вторая — в Бейруте, когда его вынесли из подъезда на носилках, тяжело подстреленного пулей агента из Сюртэ, третья — у церкви.

И вот теперь он снова стоял передо мной. Но это не был опустившийся полуидиот. На нем красовался отлично скроенный костюм темно-синего цвета в полоску. Я вряд ли ошибся, подумав, что костюм из Голландии фирмы «Голден». Да и туфли не фабрики «Скороход», скорее всего это была «Саламандра» — как раз в это время в московских магазинах «Саламандра» прочно заняла место на полках. Итальянский галстук, синий в полоску. И стригли его, видно, в дорогом салоне на улице Горького. В руке он держал кейс с шифрозамком. Я засомневался — вдруг это не Рогов. Слишком хорошо я помнил, несмотря на прошедшие годы, того Рогова, которого встретил на смотровой площадке с плакатом на шее.

Я обошел его и остановился у стены, где висело несколько картин какого-то художника — очередная экспозиция. Мне не было видно места, куда вошла пуля, его прикрывали зачесанные направо волосы. Он разглядывал картину и, очевидно, почувствовал мой взгляд, потому что повернулся, мельком взглянул в мою сторону и перешел к другой картине. Это был все-таки он, несмотря на ту метаморфозу, которая с ним произошла.

Он внимательно смотрел на то место, где был автограф художника, даже слишком внимательно, отчего приблизился к картине вплотную, словно приглашая и меня сделать то же. Я посмотрел на автограф той картины, которую он только что рассматривал, и смог разобрать лишь несколько букв: «Ив. Ро.» — дальше художник сделал немыслимый росчерк. Неожиданно меня осенила безумная мысль: «Ив. Ро.» — это же Иван Рогов! Я снова вгляделся в строгий профиль мужчины и убедился, что не ошибся.

— Ваня! — тихо окликнул я его.

Он повернул голову. Да, это был Иван Рогов. Но в его глазах не читались тревога и любопытство. Они смеялись. Казалось, он ждал, что я его окликну, потому что сразу слегка улыбнулся.

— Неужели это ты? — изумленно спросил я его, не в силах сдержать радостной улыбки.

— Конечно! Удивлен? — Он, довольный, ухмыльнулся.

Не то слово! Я был сражен: на меня смотрели умные, внимательные глаза. Они искрились от сдерживаемого веселья. Черт возьми! А где тот хихикающий идиот, который оглядывался тревожно, будто искал за собой слежку сержанта? Что же с ним произошло?

— Ваня, это какое-то чудо! — воскликнул я. — Тебя оперировали?.

— Я сам себя оперировал, — усиливая мое любопытство, ответил он загадкой.

— Конечно, я понимаю, мы приучены не задавать вопросов. Но мне трудно справиться с изумлением, которое ты вызвал своим видом. Что же произошло?

— Все очень просто. Как ты думаешь: нужны свидетели той секретной операции, которая провалилась, и того поганого времени?

Я промолчал. Мне все стало ясно: эти годы он косил под идиота, тем более в это легко поверить после такого ранения в голову. Он опасался за свою жизнь: чтобы спрятать концы в воду, участник этой сверхсекретной операции должен был исчезнуть и унести с собой всю тайну. Может быть, так оно и было бы, а может, и нет — слишком серьезная проблема. И какие существуют инструкции — кто знает, только ГРУ. Да, опасения Ивана, наверное, не лишены оснований. Какой спрос с идиота, он и свою фамилию не всегда мог вспомнить. И все же я не поверил в ту опасность, которую видел он.

— У тебя хватило сил и мужества играть роль идиота все эти годы? — восхитился я недюжинной волей, которую он проявил, чтобы выжить.

— Хочешь жить — замри! Но я не все время был идиотом. Когда лежал на госпитальной койке, понял одно — надо все «забыть», все «забыть», а потом, спустя годы, постепенно вспоминать, кто я и что я. Перед тобой никогда не хотелось играть идиота, но и показать, что я нормальный, было все же рискованно. Вдруг ты… А тебе я очень благодарен за те деньги — мы так в это время нуждались. То, что я собирал с добрых людей, мне не принадлежало, это Богово. Я в неоплатном долгу перед Всевышним, что остался жив, что остался человеком. Все, что подавали мне добрые люди, отдавал в церковь и нищим. Это были не мои деньги! — повторил он с дрожью в голосе. — Кстати, как тебя сейчас звать-величать? Тогда у нас были чужие имена.

— Анатолий Головин. Корреспондент агентства печати «Новости», аккредитованный в дипломатический корпус силами КГБ.

— А я начал писать картины, — с плохо скрытой гордостью сообщил он. — Говорят, в них много ненормальной фантазии. Может быть, поэтому они и оригинальны. Когда пишу их, отключаюсь от земного, ухожу в иной мир, доступный лишь моему сознанию. И там нет места нашей горькой реальности.

— Так это, выходит, твои картины? — удивился я, хотя уже был уверен по его автографам.

— Да, это моя вторая выставка. Первую раздавили бульдозерами на Профсоюзной улице. Может, слышал? Антиреализм! Безыдейщина!

— Слышал. Писали, что один из художников псих ненормальный. Это про тебя?

— Конечно, — усмехнулся Иван. — Меня тогда привозили в КГБ, и я им показал, что такое идиот! Отстали.

Были со мной предельно вежливы, обходительны — нельзя же измываться над больным! Жаль, три мои картины там пропали. Но я написал новые, четырнадцать полотен, — указал он на одну из картин. — Смотри, «Закат человеческой жизни».

Мне было непонятно в ярких красках, где же тут закат. Иван пояснил:

— Смотри эту гамму — это жизнь в ее многообразии. А вот сюда идут тусклые цвета, все, что мы еще видим, но оно уже не для нас — идет закат. — Он весь преобразился, блеск в глазах, лицо одухотворенное и мягкая, доверительная улыбка.

Удивительно, но я вдруг увидел его картину совершенно в другом свете. Представил себе нашу возню в жизни: всплески и разочарования, пики яркие и тусклые в цветовой гамме. И я разглядел и дома, и человеческие лица в радости и ужасе. Что-то подобное я видел у Босха. Но он был ненормальный. А Иван со своим всплеском творческой фантазии? Но в его картине был смысл: в той извилистой дороге, которая вела в тусклое никуда. Нет, все-таки он был талантливый художник. Может быть, это пуля в голову пробудила в нем дремавшую фантазию? Ведь такое было, например, с болгаркой Вангой, которая после урагана, ударившись головой о землю, стала ясновидящей.

— Вот еще две картины. Вторая называется «Здесь и там». Здесь — на земле, в жизни, а там — по ту сторону бытия. Ты веришь в загробную жизнь?

— Я верю, что мы уже когда-то жили в другой жизни.

— Именно это я и отразил на картине. Один француз предложил мне за них сумасшедшие деньги. Но я до этого еще не созрел. Хочется, чтобы свои люди посмотрели. Уже прогресс: мне разрешили выставить картины в Домжуре. Будет выставка в Париже, может быть, пробьюсь. А так хотелось бы!

Передо мной был совсем другой человек. Могли ведь и убить в Ливане. Возможно, могли убить и свои, чтобы свидетель случайно не рассказал о своих тайных делах. Он будто уловил ход моих мыслей и сказал:

— Есть мечта написать картину-символ, как все произошло там, в Бейруте. Я и название ей придумал: «Сигнал», и набросал контуры. Это будет грандиозное полотно, но время для него не пришло. Поверь мне, время это идет:　ценности будут определяться не тем, как мы ловко лжем друг другу, как на собрании говорим одно, думаем другое, а третье высказываем на кухне. Я начал такую картину, называется «Трехликий Янус». Это страшное разоблачение нашего партийного «сегодня». Время приближает нас к развалу партийной правды, к разоблачению идеологической лжи. Когда мы все это увидим, мы ужаснемся, что десятки лет верили и лгали, что так и надо жить. Нострадамус утверждает, что это время наступит, когда коммунизм перешагнет свою семидесятилетнюю черту. Поживем — увидим. Я тебя разочаровал?

— Нет. Ты высказал то, над чем я иногда размышлял и не находил ответа. Но я пришел к Богу! Трудно, но пришел.

— Это есть главное в твоей жизни. Люди по-разному приходят к Богу, но приходят. Все остальное суета сует. Бог даст тебе ответы и рассеет все твои сомнения.

Мы расстались. Я ушел, потрясенный этой встречей. Это была не просто встреча с прошлым, это было соприкосновение с подлинной истиной, от которой просто некуда деться.

…Люба очаровала всех. Ближневосточная редакция признала ее своей. Сурен Широян написал для нее стихи-экспромт и в духе армянской лести восславил ее красоту и преданность мужу. Потом, когда мы уже пили кофе, я предложил всем посмотреть необычную выставку Ивана Рогова.

Она произвела на всех большое впечатление. Саша Алиханова заметила, что художник, видно, пережил в жизни трагедию: картины отражают его боль и скрытый мир его видений.

Я не знаю, по каким признакам она все это определила, потому что я дилетант в понимании живописи, но, видно, так оно и есть.

— Он напоминает мне Босха, художника с больной психикой. Но написано просто гениально. Хотелось бы с ним поговорить.

«Ах, дорогие мои друзья и коллеги, как я вам признателен, что вы поняли правильно этого человека и оценили по заслугам».

На следующий день позвонил Абрамыч. Мы встретились, и он без всяких подходов спросил:

— Был вчера в Домжуре?

«Черт! Кто-то уже донес. Кому-то надо было отработать хлеб».

— В общем, так. Напиши отчет, что ты ужинал в Доме журналиста с послом Чили, как его там, и его дочерью. Не скупись! Его скоро отзывают. Мне нужны срочно деньги.

Я написал этот липовый отчет, тем более что у меня были хорошие отношения с Памелой. Абрамыч проворчал, что можно было бы и большую сумму — например, подарок дочери. Я приписал подарок, золотые часы. Он забрал этот документ, подписанный «Роджером». Масимо Пачеко и его дочь не подозревали, что сработали на КГБ. Если посчитать, я уже много получил за свои встречи то с послами, то с секретарями посольств. Например, мнимая встреча с консулом Нигерии господином Абдулкадиром Дафуа Гадау в ресторане «Седьмое небо» на телевизионной башне обошлась КГБ в шестьсот рублей, а с временным поверенным в делах посольства Кувейта господином Насралахом стоила еще дороже. Злейка Шихаби из пресс-службы короля Иордании обошлась госбезопасности в семьсот рублей.

Конечно, я с ними со всеми встречался то на приемах, то на экскурсиях, то на концертах. Отношения у меня с ними были дружеские, но Абрамыч считал, что для руководства звучит солиднее, когда эти отношения подкреплены обедом, ужином, подарком за мой счет, в смысле — КГБ.

Две трети суммы я отдавал своему шефу и числился у него на хорошем счету. Если еще учесть, что после каждого приема в посольствах я писал на четырех-пяти страницах о том, что порой очень интересовало службу КГБ, то мои дела вообще шли в гору. Иногда информация была захватывающей, и Абрамыч это не скрывал. В общем, мы регулярно крали у КГБ сотни рублей, но госбезопасность от этого не слабела. Вначале мне все это было противно, но потом я вошел во вкус.

Когда в ряде стран интервью с послами об их впечатлениях от поездки в Узбекистан были опубликованы, Абрамыч просто возликовал. Я понял, что стал курицей, несущей для него золотые яйца. Как же иначе? Он организовал　и воспитал агента, который по его указаниям внедрился в дипломатический корпус и установил дружеские отношения с рядом дипломатов высшего ранга.

Если взглянуть трезво хотя бы на один важнейший факт таких отношений, станет ясно, что Абрамыч был уже на коне.

* * *

Как-то неожиданно он позвонил мне перед обедом и открытым текстом — времени для конспиративной встречи не было — сказал:

— Анатолий, покажи, что ты способен на многое. То, что я хочу тебе предложить, это моя карьера, это твой авторитет в КГБ. Вывернись наизнанку, но выполни! Инициатива в твоих руках, как решишь, так и будет. Главное — результат. Мы получили информацию с борта французского самолета, который летит сейчас в Москву. Там глава алжирского Революционного совета. Он летит без предупреждения, без согласования повестки переговоров. Встречать его по протоколу должен глава правительства СССР. Он выезжает в Шереметьево через час. Надо выяснить, с какими вопросами едет гость, чтобы успеть поставить нашего Премьера в известность.

Ну и задачу он мне поставил. Конечно, я бы, наверное, мог позвонить послу Алжира господину Омару Усседыку. Мы с ним уже установили добрые отношения. Он даже оказал как-то мне услугу. По моей просьбе дал указание срочно выдать визу нашему корреспонденту Саше Мельникову, который уже месяц ждал этого решения. Потом я подумал, что Усседык может уклониться от прямого ответа на мой вопрос о цели визита главы Революционного совета. Если бы это не держалось в секрете, посол сам бы поставил в известность МИД СССР.

Пожалуй, надежным источником для получения подобной информации мог быть посол Хашимитского королевства Иордании Абдулла Зурейкат. С ним мы дружили, не раз вели доверительные беседы. Он знал о моих связях в высших правительственных и партийных кругах, поэтому мог оказать мне услугу. Я был уверен, что послы Туниса, Алжира, Судана, Кувейта, Иордании обмениваются различной информацией, их связывают дружеские отношения. Я заключил это на том основании, что однажды был приглашен послом Судана господином Османом Абдаллой Хамидом на ужин в его резиденцию. И там, в узком кругу, встретил Абдуллу Зурейката и посла Кувейта Саида Шаммаса. Мы довольно тепло обменялись приветствиями.

Сейчас для выполнения поставленной передо мной задачи я оценил Зурейката как наиболее подходящую кандидатуру. Я попросил по телефону секретаря соединить меня напрямую с послом.

— Дорогой Абдулла, беспокоит Анатоль. У меня очень серьезный вопрос. Я хотел бы с вами сейчас встретиться. — Мы уже давно называли друг друга просто по имени.

— Я очень сожалею, но у меня через час назначена встреча с сэром Харрисоном. Я готовлюсь к этой встрече. Это важно?

— Очень прошу. Мне нужно всего десять минут.

Он не мог мне отказать, и вскоре я уже был в посольстве. Мы обнялись и поцеловались — так у нас уже было принято. Несмотря на спешность, Зурейкат выдержал восточный ритуал. Он задавал вопросы о здоровье, о делах. Я, в свою очередь, поинтересовался его здоровьем, здоровьем его супруги, и только после того как мы выпили по чашке принесенного нам кофе, я напрямую спросил:

— Вы в курсе, что председатель алжирского Революционного совета летит в Москву? Какие вопросы он поставит перед главой советского правительства?

— Это конфиденциальная информация, но вам я сообщу. Его интересуют два вопроса: обеспечит ли Советский Союз алжирский экспедиционный корпус необходимым оружием для войны против Израиля? И второй: выступит ли сам Советский Союз, когда вновь начнутся боевые действия на Голанских высотах в Сирии?

— Думаю, оружие мы дадим, а воевать против Израиля не будем — это мое мнение. Но я вам очень признателен за информацию. Вы поедете встречать в аэропорт?

— Да, после визита к сэру Харрисону я поеду прямо туда. Сохраните в тайне, что именно я вам рассказал.

— Не сохранить — было бы большим свинством с моей стороны!

Мы распрощались. Я прямо с первого же автомата позвонил Абрамычу и сообщил эту чрезвычайно ценную информацию. Глава советского правительства был уже в пути в аэропорт Шереметьево. Информация догнала его в дороге.

На следующий день Абрамыч сказал, что начальство выражает мне благодарность. Его же, как мне позднее передал Борис Сергеевич Шведов, представили к ордену Красного Знамени. А мне сухую благодарность!

После такой удачи, как я понял, мой шеф раструбил, что его агент настолько глубоко внедрился в дипломатический корпус, что может запросто входить в контакт с послами и получать нужную информацию. Отсюда проистекала тайная идея: чаще писать отчеты о несуществующих встречах в ресторанах и получать деньги. Абрамыч стал наглеть. Были недели, когда я якобы встречался с дипломатами по два раза. Я чувствовал, что пахнет провалом: в финорганах КГБ мои отчеты кого-то насторожат, и меня поймают на липовых бумагах. Но за моей спиной стоял Абрамыч — это успокаивало.

Одно важнейшее событие отодвинуло все мои опасения. Мне позвонил посол Иордании господин Зурейкат и просил приехать к нему в посольство. Мы тепло встретились, выпили по рюмке коньяку, по чашке кофе, обменялись заботой о здоровье и лишь потом приступили к вопросу, ради которого он меня пригласил.

— Хочу вам сообщить, что в Москву прилетает его величество король Хусейн!

— Мне известно об этом.

— Но вы не знаете, с какими вопросами он едет. Его величество король Иордании хочет обратиться к советскому правительству с просьбой предоставить Иордании оружие — стрелковое, танки и самолеты. Вы понимаете положение короля, если ему вдруг откажут? И мое положение тоже? Если я буду уверен, что ему не откажут в его просьбе, я буду рекомендовать обсудить этот вопрос с главой правительства. Если же нет, то король поднимать эту проблему не будет. В этом может быть задета честь иорданского монарха. Вы меня поняли? Для меня это важно!

— Дайте мне два дня сроку, я проконсультируюсь и дам вам точный ответ. — За два дня, я надеялся, Абрамыч решит вопрос и проинформирует меня. Получение такой информации было чрезвычайно важно — это укрепляло мой авторитет в глазах всех арабских послов. В противном　случае меня ожидал провал. Об этом предупредил Абрамыча и добавил, что, если я не сообщу Зурейкату положительную или отрицательную информацию, меня можно списать с дипломатического корпуса.

Надо сказать, что Михаил Абрамович очень старался.

Вечером он позвонил мне прямо домой и сказал:

— Передай, пусть просит все что угодно, кроме атомной бомбы! — В его голосе звучало торжество, и, видно, он передал мне слово в слово то, что ему было сказано сверху.

* * *

Приезд короля был важнейшим событием в жизни арабских дипломатов. Они-то хорошо знали, чего хочет король и что его просьбу удовлетворят. Еще они знали, что эту информацию по своим каналам получил я. Зурейкат не скрыл от них, что имел встречу со мной.

«Чрезвычайный и Полномочной посол Хашимитского королевства Иордании господин Абдулла Зурейкат имеет честь пригласить господина Головина с супругой на прием по случаю визита в СССР его величества короля Иордании Хусейна».

Люба заволновалась. Оказывается, ей «совсем не в чем идти на такой прием». Мы, конечно, посетили ряд магазинов и приодели мою супругу по случаю такого важного события.

Прием был устроен на Воробьевых горах в правительственном Доме приемов. Гостей встречал сам Зурейкат, его супруга и… сравнительно молодой мужественный монарх.

— Ваше величество, — сказал Зурейкат, обращаясь к королю, когда мы с Любой вошли в зал, — позвольте представить вам большого друга арабов и особенно народа Иордании!

Это было уже слишком, но король улыбнулся, пожал руку мне, потом моей супруги, задержав ее дольше, чем обычно, и с улыбкой, обнажив целый ряд хороших крепких зубов, сказал:

— Мы рады, что здесь у нас есть настоящие друзья. Желательно видеть вас в нашем королевстве!

Зурейкат кивнул головой, что означало: «Мы пригласим супругов посетить Иорданию».

Гостей в зале было видимо-невидимо. Здесь прохаживались по залу под руку с каким-то полным господином Юлия Борисова, Наталья Фатеева; Михаил Ульянов стоял у круглого стола. Подошел пожать нам руку Миша Козаков, потом мы пообщались с Григорием Абрикосовым и многими представителями международных организаций. Среди гостей я заметил генерал-полковника Дагаева, начальника Десятого главного управления Генерального штаба. От него будет зависеть, что и как предложить королю — он распоряжается вооружением и кадрами для развивающихся стран.

Генерал заметил нас с Любой и подошел к нам.

— Позвольте представить вам мою супругу, — сказал я ему, когда мы обменялись рукопожатием.

Он как воспитанный человек поцеловал ей руку и искренне сказал, что она очаровательна.

— Завтра будете показывать товар королю? — спросил я Дагаева.

— Просит разрешить ему полетать на «МИГе», он ведь классный летчик. Пусть попробует. Наш «МИГ» посильнее американского «Фантома» и французского «Миража». Мы ему подвесим весь боекомплект, пусть развлечется на полигоне. Вы приедете туда? Будет интересно.

— У меня нет пропуска.

— Я распоряжусь. А вы, Любовь Владимировна, не желаете?

Люба, конечно, пожелала. Женщина всегда есть женщина: ей очень хотелось потолкаться среди военных и арабов, послушать комплименты в свой адрес.

…Главным гостем на этом приеме был президент или, говоря нашим, советским языком, Председатель Президиума Верховного Совета. Он стоял с королем Хусейном у большого широкого стола, уставленного закусками и винами. И вели они не пустую вежливую беседу, они говорили очень увлеченно и заинтересованно. И вдруг напротив них, отгороженных почти двухметровым столом, я заметил человека, чье лицо показалось мне очень знакомым.

Эти слегка оттопыренные уши, торчавшие вверх как у поросенка, и профиль, словно отчеканенный на монете: нос с горбинкой и выдвинутый вперед волевой подбородок. Прямо румынский король Михай, портрет которого был как-то опубликован у нас в прессе сразу после войны　по случаю его принятия в ВЛКСМ. Король Михай — комсомолец! Но я-то знал, кто это. Я его вспомнил, потому что забыть каирское приключение с этим человеком просто невозможно. Передо мной был корреспондент журнала «Ньюсуик» Боб Лейтер. Он стоял в неестественной позе — изогнулся на сторону, нависнув над столом, тянулся как можно ближе к президенту и королю Хусейну. Напрягаясь от усилий, американец хотел хоть что-то ухватить из их секретного разговора. Хотя бы намек на предмет их обсуждения, тогда смог бы выдвинуть гипотезу появления иорданского короля в Москве. Но они говорили тихо, и Боб никак не мог уловить, о чем идет речь. Он даже раскрыл рот, словно мог заглотить информацию, как локатором или микрофоном.

Пока я наблюдал за ним, над его усилием «подцепить» информацию, я вновь увидел ту далекую картину в Каире, когда споил его и привел в номер гостиницы, а покойный Борис Иванович Визгун, правая рука Шеина, организовал на него потрясающую компру: голую на нем проститутку, а главное — фокусы с «голубым», подкрашенным женоподобным педерастом. Я тогда не смог досмотреть эту омерзительную сцену, но, видимо, она была очень эффектна, иначе Боб Лейтер не появился бы специальным корреспондентом, очевидно, того же журнала в Москве. Если бы его тогда не завербовали, то и близко не подпустили бы к нашей стране — КГБ за этим следит. Значит, он «наш», оттого и приглашен, и ловит секретную информацию из уст высших государственных деятелей.

— Боб! — тихо окликнул я его. Он резко повернулся, в глазах блеснула растерянность. Но в следующую секунду они сузились, как бы лучше присматриваясь ко мне. Потом его губы дрогнули. Я понял, что он вспомнил меня. — Очень хочется узнать, о чем говорит президент с королем? — спросил я его с легкой иронической улыбкой.

— Да, было бы очень интересно. Наверное, сенсация!

— Они обсуждают вопрос возможных поставок советского оружия в Иорданию, — ошарашил я его своей осведомленностью и той свободой, с которой распорядился информацией. В этом не было ничего особенного: содержание переговоров и их предмет уже завтра будут известны в изложении ТАСС.

— Вы серьезно? — с плохо скрытой радостью спросил он, едва сдерживая улыбку.

— Если антер ну — между нами, то могу сообщить вам еще больше. Вы можете в своем послании в журнал написать: «Как мне стало известно из достоверного источника, близкого к правительственным кругам, король Хусейн обратился к советскому правительству с просьбой поставить для иорданской армии стрелковое оружие, современные танки и самолеты». Сенсационное сообщение.

Боб ничего не записывал, поэтому я заключил, что у него в кармане пиджака спрятан диктофон.

— Наши с вами дружеские отношения зародились еще в Каире. Вы помните тот осенний вечер в баре «Виктория»? — Я сделал паузу и снова слегка улыбнулся.

— Конечно, конечно! Такое разве можно забыть! — поспешил он перехватить инициативу. Для него это был неприятный эпизод.

— Я вам сообщу сенсацию: король попросил разрешения самому опробовать «МИГ». Завтра он поднимется в воздух и расстреляет на полигоне весь боекомплект, которым снарядят ему самолет.

Боб ошеломленно глядел на меня, не в силах поверить в ту удачу, которая повернулась к нему вдруг лицом.

— Вы не разыгрываете меня? Вы, русские, большие специалисты по части розыгрыша нас, американцев. То ваш бывший премьер Никита Хрущев выдает нам афоризм с трибуны Организации Объединенных Наций про кузькину мать. То он стучит по этой трибуне ровно десять раз каблуком туфли, а мы ломаем голову, почему именно десять раз. Пока наши умники не расшифровали, что десять ударов — это десять букв, с помощью которых он послал нас всех на мужской член.

Эта чушь из уст американского корреспондента развеселила меня. Я снова улыбнулся ему и заверил:

— Гоните свою информацию — это так же верно, как то, что именно я стою перед вами. Опоздаете — будете вторым или третьим, а это уже не сенсация.

— Я могу сослаться на вас?

— Только как на «достоверный источник, близкий к правительственным кругам». Завтра вечером вы мне позвоните, я смогу подтвердить информацию, что полет короля состоялся. — Я дал ему визитную карточку с телефоном, и Боб помчался к выходу. Ему уже здесь все было неинтересно. Главное — сенсация!

На следующий день генерал Дагаев прислал нам с Любой пропуск, и его помощник майор Овчинников отвез нас на своей служебной «Волге» в Чкаловское. Здесь уже были посол Иордании Зурейкат, король Хусейн с сопровождающими его охранниками. Мы с Любой появились на площадке для гостей в ту минуту, когда генерал Дагаев что-то объяснял королю, и, к моему удивлению, говорил по-английски.

Все-таки приятно, что король тебя не забыл: его величество первым поклонился, конечно, Любе, и подержал пару секунд ее маленькую ладошку.

— Ваше величество, вы будете сегодня летать? — обратился я, задав вопрос королю.

— Нет! Это произойдет завтра, — ответил он, а сам все поглядывал на очаровательное лицо моей жены. Я слышал, что он женат на фрейлине английской королевы, которая отличалась неземной красотой. Но сейчас понял, что земная красота Любы значительно выигрывала в глазах короля Хусейна.

«Надо позвонить сегодня Бобу, чтобы придержал информацию до завтра, раз король сегодня не полетит».

Мы потолкались на гостевой площадке, посмотрели демонстрационные полеты истребителей и уехали домой.

— Не буду мыть руку целую неделю, — улыбнулась Люба. — Эту руку дважды держал король Хусейн.

Вечером, едва я появился дома, позвонил Боб. Чувствовалось, что он с трудом сдерживает ярость.

— Вы меня подставили, — процедил он сквозь зубы.

— Боб, успокойся, он полетит завтра — это точно. Сегодня он не мог, у него менструация, — попытался я шуткой успокоить корреспондента. — Об этом он сказал мне лично сегодня утром.

О чем король сказал утром, я не стал уточнять и повесил трубку. Оказывается, Боб уже успел загнать сенсационное сообщение в выходящий номер журнала.

О своей встрече с американским корреспондентом я рассказал своему шефу Абрамычу. Он помолчал, переваривая информацию, и выдал заключение:

— Тебе не следует с ним контактировать. Это ни к чему.

— Он наш человек? — задал я мучивший меня вопрос.

— В какой-то мере да.

— Мне написать отчет о встрече с ним в ресторане рублей на шестьсот?

Абрамыч взглянул на меня, в его глазах отразилась алчность, которая сменилась растерянностью.

И хочется, и колется, и мама не велит, тут же прокомментировал я эту борьбу алчности с осторожностью. Вдруг Боб скажет своему шефу о нашей встрече в Доме приемов? А я подкину в финчасть отчет. Шеф Боба тоже напишет отчет о своих расходах на американца, и мы с Абрамычем задымим. Конечно, отбрехаться можно — не будут же спрашивать американского агента, ходил он в ресторан или нет. Неожиданно мне пришла в голову мысль повидаться со Шведовым. Я позвонил ему, и уже через пару часов мы сидели в кафетерии Дома журналиста.

— Борис Сергеевич, я буду с вами откровенен, потому что по этому вопросу просто не с кем посоветоваться, — начал я без всяких подходов и восточной вежливости о здоровье и благополучии.

— Я весь внимание, — в своей обычной иронической манере и с легкой улыбкой ответил Шведов.

— С тех пор как Михаил Иванович стал моим шефом, я каждую встречу с дипломатами описываю как посещение ресторанов и представляю липовые отчеты. Я их уже написал видимо-невидимо, тома два будет и больше. Две трети суммы забирает Михаил Абрамович. В общем, грабим родной Комитет государственной безопасности, — с горькой иронией закончил я свою исповедь.

— Чего ты, собственно, раскисаешь? Все грабят! Есть возможность — берут. Страшно не это. Помнишь, я предупредил тебя, что это опасный человек: надо пройти по твоим костям — он пройдет. Когда вас разоблачат, Абрамыч все свалит на тебя и еще будет возмущаться, что ты его подставил. Для него нет пределов допустимой обороны — это учти в первую очередь. Есть альтернатива. Донеси первым.

— Нет, я доносить не буду. Пусть как будет, так и будет.

— Думаю, с тобой ничего не сделают: долби, что так и было.

— Если будет расследование, я назову Абрамыча. Не хочется быть инициативным жуликом.

— Смотри, тебе виднее. Главное, предел самообороны. У него наверху «волосатая» рука — выкрутится. Да и заслуги кое-какие ты ему обеспечиваешь.

* * *

Поездка в Грузию дипломатического корпуса как-то вытеснила из моего сознания Абрамыча и всякие махинации с отчетностью. В Шереметьево-2 мы садились в самолет утром. Дипломатов было где-то человек семьдесят. Некоторые послы ехали с женами. Очевидно, всем хотелось посмотреть этот экзотический край Советского Союза. В Америке была своя Грузия — Джорджия, но в СССР — это экзотика.

У трапа ко мне подошел посол Таиланда господин Прамоут Чонгчарен и, улыбаясь своей загадочной восточной улыбкой, то ли спросил, то ли утверждающе сказал:

— Говорят, грузины очень гостеприимны.

— Да, вы правы, господин посол. Они считают гостя искренним, если он отвечает на их тост выпитым бокалом вина.

— У меня больная печень. Может быть, мне не ехать в Грузию? Меня ведь посчитают неискренним гостем.

— Вы буддист?

— Конечно. Пятое колено, — с гордостью сказал посол.

— Вот и прекрасно. Так и говорите, что вы буддист пятого колена. Религия запрещает вам принимать спиртные напитки. Если это случится, вам придется ехать в Таиланд и в храме Солнца молиться о прощении перед самим Буддой. Я думаю, грузины от вас отстанут. Но это будет каждый день и по два-три раза на дню. Вы готовы проявить стойкость? Если да, то пошли в самолет.

Пока мы разговаривали с послом Таиланда, я и не заметил, что за мной наблюдает Анели фон Вальтер. До чего же она хороша! Когда смотришь на ее очаровательное лицо, забываешь, что у нее четверо детей и ей скоро пятьдесят. Нежная, обаятельная улыбка. Мне кажется, она стала еще прекраснее с тех пор, как я видел ее в Сибири. Я пошел к ней, желая поднести к трапу ее багаж.

— Не видела вас целую вечность, Анатоль, — сказала она, одарив меня обворожительной улыбкой. Вы не были у нас на приеме. Почему?

— Мне очень жаль, но меня почему-то не приглашают в посольство ФРГ, — улыбнулся я в ответ.

Она сделала удивленные глаза.

— Считайте, что вас пригласили. У нас будет узкий прием в резиденции посла по случаю дня рождения нашего первого канцлера Конрада Аденауэра. Вы — наш гость!

Я был польщен — меня приглашали на узкий раут. Вызывало колебание то обстоятельство, что я не знал, как мне поступить: сказать, что я приду с женой или не сказать? Я решил, что пойду без жены.

В самолете хотел сесть рядом с послом Кувейта Саидом Шаммасом. У нас были дружеские отношения, мы дарили друг другу подарки. Правда, по стоимости они были далеко не равноценны.

Например, я подарил ему кляссер с хорошим набором советских марок. Кстати, их стоимость оплатил вдвойне КГБ. Мой подарок растрогал Саида, он жал мне руку и повторял:

— Шукран! Шукран! (Спасибо!) Я ничего подобного не имел!

Может быть, по-восточному он лицемерил, но мне было приятно, что я угодил ему. Мы с Любой пригласили его в ресторан «Узбекистан». Я там побывал заранее, заказал столик на четверых — думал, супруга Шаммаса снизойдет до нас. Она все же была то ли дочерью, то ли племянницей верховного главы ислама в Ираке или в Иране. Но я ошибся: за пару часов до встречи мне позвонила секретарь посла Галя и сказала, что он приедет один. Они полночи грызлись. Галя оставалась в посольстве допоздна. У нее были дела, и она слышала, как визгливо кричала на Саида его супруга. Галя думает, что в ней спеси больше, чем достоинства. Она персиянка и считает, что осчастливила Саида, став его женой с приданым в несколько нефтяных вышек. А еще и потому, что в ее жилах течет кровь предков, служивших Мухаммеду. Шаммас был тоже не бедняк и не безродный. Я как-то спросил его, богатый ли он человек и как нажил свое состояние. Саид посмеялся над моим вопросом и ответил: «Мой род идет от кочевников. У нас были сотни верблюдов. Потом нашли нефть, и Кувейт превратился в жемчужину. Мой отец быстро цивилизовался, дал мне образование, мы в каком-то родстве с шейхом Кувейта. А богатым я стал очень просто. Когда женился, наши родители дали мне в приданое лопату. Я пошел во двор, копнул землю, пошла нефть. Сейчас мое состояние оценивается где-то под сотню миллионов».

Я предупредил швейцара, что приедет посол Кувейта, чтобы его беспрепятственно пропустили в ресторан. Сопроводив десяткой свое предупреждение, я был уверен, что этот громила в ливрее раскидает всю очередь возле двери и пропустит Шаммаса в зал. Так оно и было: едва машина остановилась у ресторана — флажок Кувейта на радиаторе указывал, что приехал посол, — швейцар распахнул двери и прикрикнул на тех, кто стоял снаружи.

Посол вошел в зал, высокий, статный, красивый. Недаром его называли «мистер дипломатик ко» — «господин дипломатический корпус» — самый красивый дипломат. Я пошел ему навстречу. В ресторане было много узбеков. Они любили проводить здесь вечера и поразились, узнав, что ресторан посетил посол Кувейта.

— Анатоль, я опоздал немного. У моей жены неожиданно разболелась голова. — Он улыбнулся приветливо, и никакой печали по поводу внезапно заболевшей супруги на его лице я не заметил.

Люба его просто сразила своей красотой и прекрасной улыбкой. Он, пораженный, глядел на нее и не мог произнести ни слова. Только взял ее руку, долго держал, потом поцеловал.

— Анатоль, где вы взяли это чудо природы? — тихо спросил Шаммас. — Я просто рад, что моя жена не пришла сегодня в ресторан, иначе была бы ужасная сцена ревности. Я бы не смог скрыть своего восхищения.

Я перевел Любе его восхваляющие красоту сентенции. Она вспыхнула и наклонила голову — уж конечно, это было ей чрезвычайно приятно слышать.

Официант принес целое блюдо различной зелени, потом бутылку шампанского и замечательное вино Пино гри. Неожиданно он поставил на стол еще две бутылки шампанского.

— Мы больше не заказывали, — возразил я, но официант, загадочно улыбнувшись, сказал:

— Это посылают большому гостю вон с того стола. — Он указал на двух мужчин у окна.

— Да, но это кавказский обычай. А мы в узбекском ресторане. Нам ведь надо отвечать?

— Сейчас у нас тоже стало доброй традицией посылать вино.

Я объяснил Шаммасу. Ему это очень понравилось, и он попросил, чтобы официант от его имени передал тем добрым людям две бутылки коньяка. Я мысленно отметил, что в отчете будет четыре бутылки.

Мы выпили. Саид немного отошел от домашних неприятностей. Настроение у него улучшилось. Он ухаживал за Любой и лукаво поглядывал на меня.

— Я очень хорошо стреляю, — улыбнулся я Шаммасу.

— А я в университете занимался боксом. — Он показал кулаками, как он это делал. Люба все поняла без перевода и весело засмеялась.

Потом они с Любой танцевали европейские танцы, а когда заиграла восточная музыка, Саид с удовольствием глядел, как танцевали узбеки. Для него это было чем-то далеким и родным, от чего он уже отвык за годы учебы и дипломатической службы.

На весь вечер посол Кувейта отнял у меня жену: она танцевала с ним, он говорил ей комплименты, а я — я переводил, и, откровенно, игла ревности покалывала мне сердце, хотя умом понимал, что кончится вечер, останутся добрые воспоминания и больше ничего. Да и Люба, раскрасневшись от вина, тихо прошептала мне, взяв за руку:

— Как я тебя люблю, если бы ты мог это знать!

Шаммас не хотел уходить из ресторана до самого конца.

— Я как узник, которого выпустили на свободу всего лишь на несколько часов. Завтра я снова буду в броне, буду снова ПОСОЛ. Как хочется быть иногда просто человеком без условностей, встречаться с друзьями, получать от жизни удовольствия. И забывать хоть на несколько часов, кто ты, — печально сказал он, все время глядя на Любу своими жгучими блестящими глазами.

— Что он, такой красивый мужчина, не может найти себе хорошую девушку? Вот и будет ему отдушина, — заметила беспечно Люба.

Я перевел Шаммасу. Он покачал головой.

Люба, Люба, что ты такое говоришь! Это же предлагал и великий чекист Абрамыч. Он уже дважды вскользь намекал: «Надо бы найти ему бабу. Нашу бабу! Тогда и он был бы наш. Ах, как это было бы здорово!» — «Это было бы отвратительно. И не делайте из меня сутенера! Я ведь могу и обидеться». — «Ну-ну, успокойся! Никто не делает из　тебя сутенера, но подумать не мешало бы над этой проблемой — ты же чекист! Это нужно Родине!» — спекульнул на самом дорогом Абрамыч.

А тут Люба высказала эту идею. Только цели у этой идеи разные: для Любы хорошая девушка — это девушка для посла, а для Абрамыча — источник компромата. Поэтому я мысленно отверг эту идею напрочь и послал Абрамыча ко всем чертям.

Мы еще выпили, закусили шоколадом, и официант начал подсчитывать, на какую сумму нам обошелся ужин. В порядке шутки я сказал ему:

— Сегодня двадцать пятое число, ты в счет эту цифру не дописывай.

Мне, собственно, было наплевать на счет, который я мог бы взять тихонько и потом отчитаться перед КГБ. Но тогда мы с Абрамычем не умыкнем из карманов КГБ лишних четыре-пять сотен. Если признаться самому себе, моя совесть не бунтовала, когда я сочинял липовые отчеты, время стыда давно кончилось, и я спокойно делил с Абрамычем то, что сообща украли в шпионской конторе. Последнее время я даже стал сам подворовывать у самого Абрамыча, обсчитывая его на полсотню. Аппетит приходит во время еды. При этом я совсем забывал о другой пословице: «Сколько веревочке ни виться, а конец будет». Но в моем деле подходила и другая: «Сколько вор ни ворует, а тюрьмы не минует».

Во всяком случае, Господь меня миловал и отводил от меня козни злых сил. Наверное, потому, что моя работа среди дипломатов была довольно результативной. Я мог без особого труда получить нужную информацию, которую запрашивал Комитет или ЦК КПСС. Не дожидаясь «случайной» встречи с любым послом, мог позвонить и навестить посольство. Полученные информации стоили дороже денег или тех копеек, которые мы с Абрамычем уворовывали у КГБ.

Мы вышли из ресторана. «Мерседес» посла стоял у подъезда. Шофер открыл дверцу машины. Мы с Любой сели на заднее сиденье. По такому важному случаю посол, нарушая этикет, сел рядом со слугой спереди. Шофер воткнул флажок в радиатор: посол на месте.

— Мы пригласим Саида к нам на чай? — спросила Люба. Ей очень не хотелось заканчивать этот замечательный вечер.

— А потом он заберет тебя в свой гарем, и будешь ты у него любимая жена Любовь, — засмеялся я своей выдумке.

— У него есть гарем? — искренне удивилась она.

— Саид, у тебя есть гарем? Люба интересуется.

Шаммас захохотал. Он нашел это чрезвычайно забавным.

У нас дома мы продолжили вечеринку: опять пили шампанское, коньяк, много кофе. Саид уже дошел до кондиции и стал жаловаться Любе на свою жену, которая отравляет ему жизнь. Раньше таких бросали львам, а теперь хоть сам лезь к нему в пасть.

Я переводил без всяких комментариев. Люба ему сочувствовала, кивала головой и сидела с печальным лицом.

— Может быть, я познакомлю его с Татьяной Шохиной. Такая видная и яркая девица! Она бы его заговорила, если б знала язык.

— Люба, роль свахи или сводни тебе не с руки. Он каторжник, прикованный цепью к своему посту и к своей жене Басиме.

Шаммас почувствовал, что мы говорим о чем-то важном для него и заинтересованно переводил взгляд с Любы на меня.

— Анатоль, что она сказала?

— Она сказала, что в следующий раз, когда мы встретимся, она пригласит свою красавицу подругу, чтобы тебе не было скучно.

Шаммас улыбнулся, поцеловал Любе руку и вдруг собрался уходить. О новой встрече мы не договорились. Шаммас сделал вид, что забыл об этом, но Люба по простоте душевной спросила:

— Мы еще увидимся, дорогой Саид?

— Конечно, конечно! — заторопился он к выходу.

Мы проводили его до машины, водитель вновь воткнул флажок в гнездо, и «мерседес» рванулся в предрассветное утро.

— Тебе не удалась роль сводни. Думаю, его это обидело.

На следующий день я встретился с Абрамычем, дал ему финансовый отчет, и он вдруг настойчиво сказал:

— У него дома был семейный скандал. Надо бы ему помочь. Мы поищем ему стоящую бабу. Свою жену забудет! — потер от предвкушения неслыханного удовольствия руки Абрамыч.

Я все хорошо понял: одно дело Любина подруга Татьяна и другое — девка, которая служит в КГБ и готова на всякую гнусность. Лишь бы хорошо платили. Что-то надо было делать. А что? Главное, я в этом не участвую. Но я не хотел, чтобы с Шаммасом проделали какую-нибудь пакость вроде той, что была организована при моем участии в Каире с американским корреспондентом. Правда, у Абрамыча в запасе есть и другие гадости: там, в аппарате КГБ, разрабатывает компру целая лаборатория, специалисты «перший класс». Ахнуть не успеет господин Полномочный и Чрезвычайный, как его снимут в таких ракурсах и в таком виде, что при опубликовании карьера закончится раз и навсегда, а в Кувейт ему и носа нельзя будет показать. Что касается супруги, этой заносчивой персиянки, то ее семейный очаг развалится как карточный домик. Все это я себе ясно представил, слишком хорошо знал эту гадючью контору. Не хочешь крушения — работай на КГБ! Или застрелись! Я еще не знал, что сделаю, но подсознательно понимал, что пойду на преступление, за которое мне могут вменить ст.64 — измену Родине. Но я решил, что найду способ и сорву задуманную Абрамычем компрометацию.

…Шаммас приветливо улыбался. Он хотел, чтобы я с ним сел рядом. Но я увидел, как смотрит на меня Анели. Нет, я сяду рядом с ней — с красивой женщиной все-таки приятнее лететь, пусть даже она и старше меня на добрых два десятка лет.

Почти всю дорогу Анели рассказывала, как ездила в Акапулько и знакомилась с древними памятниками майя. Она свободно говорила по-испански, иногда вставляла некоторые слова в свой рассказ и тут же поясняла, что они означают. Потом поведала мне историю своего замужества и о том доверии, которое к ней питает господин фон Вальтер. Он любитель церковной старины и покупает русские иконы. У него целая коллекция. Есть довольно редкие и очень ценные. Специальный агент работает на него.

Это надо запомнить и написать в отчете. Ему ничего не стоит увезти в дипломатическом багаже какие-нибудь шедевры. Хватит уж обкрадывать нашу Родину! — почему-то вдруг разозлился я на фон Вальтера. Вот ее бы сделать агентом Абрамычу. За нее он бы получил второй орден Красного Знамени. Она бы снабжала КГБ такой информацией, о которой можно только мечтать. Жена посла ФРГ! Доступ к совершенно секретной информации! Любые служебные разговоры. Из них можно почерпнуть сведения, которым не будет цены. Она даже может вопросы задавать сотрудникам посольства. В общем, неограниченные возможности такого агента. Я даже представил себе, как готовится на нее компромат. В основе — мы с ней в любовной связи. Почему-то мне подумалось, что я лично участвую в этой операции. Я настолько четко представил себе всю картину, что мне безумно захотелось овладеть ею. Даже знаю, как это будет. Мы выпьем немного шампанского в ее номере, я подкину таблетку ей в вино — и можно делать с ней все, что захочешь. Как-то не думалось о том, «что захочешь», а главным образом, как мы с ней страстно факаемся. Интересно, темпераментна ли она в постели? Так вроде спокойна, уравновешенна, даже пассивна. Только смотрит на меня своими изумительными доверчивыми глазами, а в этих глазах, я не ошибаюсь, симпатия. Я ей нравлюсь. Вероятно, она не прочь вступить со мной в близкие отношения. А может, я самонадеянный индюк?

В эту секунду Анели положила свою узкую ладонь мне на колено. Словно током пронзило все мое тело, я даже вздрогнул. Вот и ответ на вопрос о симпатии, о желаниях. Я погладил ее ладонь, она чему-то тихо засмеялась. Итак, старушка Бовари влюбилась, подумал я с тайной радостью.

В самолете нас неплохо покормили и даже предложили коньяк и шампанское. Я поставил перед Анели фужер. Она поглядела на меня с каким-то таинственным смыслом и сказала:

— Потом, не сейчас…

Вот и истолковывай как хочешь. «Потом» я истолковал в свою пользу: когда будем в Грузии и никто не будет нам мешать.

Грузия-Джорджия встретила нас ослепительным ярким солнцем. У трапа ждали автобусы и какой-то распорядитель в черном с бабочкой костюме, с прилизанными редкими волосами и зычным голосом, будто переодетый генерал. Говорил он по-английски с хорошим кавказским акцентом.

Нас повели в гостиницу — старинную, с лепными украшениями и богатым убранством. Расселили быстро, все было заранее продумано. Мне почему-то дали отдельный　номер, а корреспондента «Московских новостей» Николая Пастухова поселили с грузином, по сути, с комитетским работником. Еще был с ними Иван Маркович. Я понял, что он здесь главный под крышей МИДа. К нему приходили серьезные грузинские чиновники в дорогих заграничных костюмах и обсуждали какие-то вопросы. Иван Маркович тоже знал, кто я, потому что сразу предупредил: если возникнут какие-либо проблемы, следует обращаться прямо к нему. Мужик он был приятный, чем-то напоминал Бориса Сергеевича и по виду не был похож на подлеца.

Через час мы снова собрались в автобусах, и нас повезли кормить. Другого слова, как «кормить», нельзя использовать, потому что там, на горе, где специально застопорен фуникулер, в солидном ресторане нам устроили обжираловку и опиваловку. Тамадой выступал Председатель Президиума Верховного Совета Грузии, крупный специалист по принуждению выпить. Может быть, он поэтому и в Председатели выбился — эту важную черту заметили в нем в ЦК КПСС и в ЦК КП Грузии. А что? Был ведь случай на целине. Туда приехал Хрущев, и там, где остановился, на какой-то стройке, ему не понравился дощатый туалет. Так начальник строительства, пока Хрущев спал, соорудил ночью кирпичный туалет. Хрущев не забыл оперативную способность строителя и умение угодить и перевел его то ли в Госплан, то ли в Совмин зампредом. Вот так, через говенные дела можно пробиться в люди и припасть к золотой кормушке.

Завтрак затянулся до трех часов. Уже наступило время обеда. Но здесь, в горном ресторане, время просто остановилось. Столы буквально ломились от всевозможной снеди, вино было в таких бутылках, что я признался самому себе: никогда ничего подобного не видел и тем более не пил. Наверное, из каких-то секретных правительственных и партийных подвалов.

Потом началось представление: сольное и хоровое пение, трио, квартеты, квинтеты. А когда вспыхнули зажигательные грузинские пляски, дипломаты просто обалдели. Гостей рассадили за столами так, что возле каждого из них оказался опекун и ускользнуть от выпивки после произнесенного тоста было невозможно. Даже пригубляя все эти замечательные вина, которые выдерживались по полсотни　лет, дипломаты поднабрались. Чопорность с них слетела, они уже обнимались со своими грузинскими опекунами. Странно, но некоторые из них говорили по-английски и по-французски. Я не знал что и подумать, поэтому обратился к Ивану Марковичу, который, кстати, был трезвым как стеклышко.

— Где они набрали столько лингвистов?

— В КГБ. Их там муштруют как надо. Не будешь знать язык — выгонят. Здесь КГБ несравненно большая сила, чем у нас в России. Они власть, они закон. Если я буду нужен, помни. — И он многозначительно улыбнулся. Умный мужик, все понимает.

Анели сидела на противоположной стороне довольно далеко от меня и время от времени поглядывала в мою сторону. Два опекающих ее чекиста, горбоносые и усатые, из кожи вон лезли, чтобы завоевать ее благосклонность. Уж они-то были убеждены, что просто неотразимы для этой немки и она лишь колеблется, кому из них отдать предпочтение. Мне была понятна их психология: они действовали с напором, так, будто приехали в Москву и девки к ним липнут, словно мухи на мед. Стоит только помахать купюрами — и веди куда хочешь. Здесь у них была та же практика, только они не демонстрировали небрежно пачки денег.

Я наблюдал за Анели и понял, что ей смертельно скучно. Когда в перерыве концерта начали играть «Аргентинское танго», я поймал ее взгляд и показал пальцами, что хочу с ней потанцевать. Он сразу же радостно кивнула головой, решительно отстранив очень назойливого поклонника.

— Анатоль, я больше там не могу сидеть. Хочу возле вас, — были ее первые слова, как только мы начали танцевать.

— Вы очень строго судите. Они хозяева и хотят вам угодить, — ухмыльнулся я собственным словам.

— И поэтому не прочь лапнуть мои коленки. Может быть, они приняли меня за простую служащую посольства?

— Это у них такое представление, как можно угодить гостье.

Анели засмеялась:

— Странная у вас способность все представить в невинном свете.

Я мельком заметил, как пристально наблюдает за нами Иван Маркович. Неужели Абрамыч посвятил его в свой план «приручить» какого-нибудь дипломата. Он решил, что я «работаю» над этой немкой и скоро попрошу у него помощи.

Где-то около пяти часов вечера нам дали возможность отдохнуть от завтрака и обеда, а потом повезли смотреть красоту вечернего Тбилиси. Гид трещал не умолкая. Он рассказывал обо всем на свете, что касалось Грузии, и договорился до того, что грузины — выходцы из Испании, а древнее название Грузии — Иберия. Вот так-то! И не меньше! Гид, наверное, работал не только в «Интуристе», но еще и в археологии, но маршрут вызубрил на память. Английскому явно обучался не по принуждению.

Потом был легкий ужин, действительно легкий: пил тот, кто хотел, тамады не было. Вялые дипломаты быстро разбежались по своим комнатам и, наверное, через пять минут уже спали. Такой щадящий вечерний режим объяснялся тем, что наутро намечалась поездка на гору Давида, где похоронен Александр Грибоедов, а потом в село Цинандали, в дом-музей жены Грибоедова Нины Чавчавадзе, а там, как я слышал, древнейший подвал с винами, заложенный еще отцом Нины Чавчавадзе.

Мы с Анели ни о чем не говорили, молча поднялись на два этажа. Она остановилась перед дверью своего номера и протянула мне руку.

— Хочу пожелать вам приятной ночи, — сказала она.

Я удержал ее руку и вопросительно глядел в ее глаза.

— Я зайду. Мы еще посидим? — полувопросительно, полуутвердительно сказал я, будучи уверен, что она сейчас распахнет дверь и впустит меня в комнату для греха. Но Анели отрицательно покачала головой:

— Меня поселили с Памелой, дочкой посла Чили, — и развела руками, мол, ничего не поделаешь.

Я ушел в какой-то раздвоенности: с одной стороны, с сожалением, а в душе с радостью, что ничего у меня с Анели не вышло. Сразу пришла на память Люба, которой я хотел только что изменить. Я сам себя похвалил за стойкость. Мог же пригласить ее к себе в номер выпить кофе…

На лестнице мне повстречался Иван Маркович. Он загадочно улыбался.

— Нас пригласил посол Камеруна Раймонд Н’тепе. Я уже сказал Пастухову. Супруга посла очень общительна. Они решили пригласить журналистов и меня по случаю рождения пятой дочери. Мы посидим, немного выпьем — дань вежливости.

Вот и хорошо, подумал я, по крайней мере, компенсация за сексуальный провал.

Мы вошли в огромный номер посла. На столике в углу, на подставке, стоял флажок Камеруна — территория Камеруна. На столе были выставлены бутылки с виски, французским шампанским, тоником, в середине — большое блюдо с бананами, желтобокими манго, виноградом, миндальными орехами и арахисом, банки с соками. Видно, все это Аиме Раймонд привез с собой. Его супруга, миловидная мулатка с высоко взбитой прической, выглядела довольно экзотично в своем национальном широком цветастом платье.

Кроме Коли Пастухова, тут же находился и Временный Поверенный в делах Нигерии Абдулкадир Дафуа Гадау — низенький, худенький, напоминавший подростка с тонкими ручонками. Он был таким же черным, как и посол Камеруна, и лишь белки глаз указывали, куда он смотрит.

Мы выпили виски, поздравили счастливых родителей с той большой радостью, что случилась год назад и отразилась на судьбе верных родителей в этот замечательный день. Это я попробовал воспроизвести то пожелание, которое им высказал по-английски гость и их близкий друг из Нигерии.

Потом камерунец втянул меня в дискуссию о судьбе Африканского национального конгресса. Я старался обойти острые углы и не высказывать резких суждений о ярко выраженном национализме в этом Конгрессе. Неожиданно он упомянул о форуме Негритюда. На втором съезде в Нигерии он присутствовал лично и даже выступал, подкрепляя свои аргументы ссылкой на труды Ленина, что национализм играет важную роль в национальных революциях, формируя единство.

— У вас в этом вопросе большие разногласия с китайцами, — заметил он, подливая в мой стакан виски «балантайн».

— Мы не одобряем Негритюд, точнее, его расовые склонности, — не удержался я от замечания.

— Да, это правильно, — неожиданно согласился со мной хозяин. — Там, на Конгрессе, было более ста китайцев. Самая большая делегация.

— А зачем на Конгресс Негритюда приехали китайцы. Это же Негритюд! Форум черной Африки.

— Я член Исполкома и первым высказался за то, чтобы допустить китайцев в качестве гостей. Но, как оказалось, на восемьдесят процентов работу Негритюда финансировали китайцы. А тут вы сами понимаете…

— Кто платит, тот и музыку заказывает, — перебил я посла.

— Именно так. Китайцы и программу форума разрабатывали.

— То-то она имела расистский характер. Как открытая рана.

Посол помолчал. Мы немного выпили. Иван Маркович извинился и покинул нас. Пастухов о чем-то спорил с нигерийцем. Я только услышал, как он сказал:

— Я могу выпить целый стакан виски без тоника.

Дафуа Гадау засмеялся и самодовольно воскликнул:

— Это ерунда, я тоже могу выпить стакан, — и, взяв бутылку, принялся разливать виски в два стакана.

Сейчас будет мощное сияние. Пастухов — это лошадь, его стаканом не свалишь, отметил я чисто автоматически, не задумываясь о том, что лошади и полстакана хватит, чтобы свалиться.

— Да, главная идея в выступлении китайцев на форуме заключалась в том, что люди с черной и желтой кожей очень талантливы и способны реально изменить мир, если бы белые не препятствовали и дали бы им возможность развернуться. Люди с белой кожей способны только на жестокость и порабощение темнокожих и желтокожих.

— Эта идея родилась не сегодня, — заметил я. — Китайцы всегда утверждали, что желтокожие просто гениальны, и в качестве примера ссылались на изобретение пороха, шелка, фарфора и кое-чего еще. А теперь им выгодно пристегнуть к своей расистской философии черную Африку.

— Вы представляете, они нашли поддержку их теории среди некоторых делегатов Негритюда. Кое-кто выступал с подобными докладами.

Краем глаза я видел, как Пастухов выпил весь стакан виски. Нигериец очень внимательно следил, как он это сделает. Двумя пальцами взял свой стакан, оттопырив мизинец, и пил долго, небольшими глотками, но осилил стакан до дна.

Через три-четыре минуты он отключится, подумал я, поглядев на Пастухова с неприязнью.

Коля похвалил Временного Поверенного и положил ему на плечо свою огромную лапу.

— Ты молодец! Люблю таких! — И поцеловал нигерийца. — Я был боксером и раньше совсем не пил. А сейчас могу.

— Я тоже боксер! — встрепенулся Гадау. — Давай в стойку! Я покажу тебе некоторые свои удары — никто не мог устоять. — Он быстро сбросил пиджак и закатал рукава ослепительно белой рубашки. Пастухов тоже снял пиджак и встал в стойку, набычившись. Это была карикатурная сценка: маленький, худенький, с тонкими ручонками негр и Пастухов, две лапы которого были равны голове Гадау.

— У меня самый большой номер в гостинице, — гордо заявил Аиме Раймонд. — Даже у американского посла Колера меньше. Я подарил администратору бутылку виски.

Вот тебе и Негритюд: хотя бы в том, что гостиничный номер у него больше, чем у белого ‘посла, у него превосходство перед белым. Да, заразная это штука — расизм.

Коля стоял в стойке и легонько помахивал правым кулаком, не давая Гадау приблизиться. А тот прыгал вокруг, делал выпады, пытался пробить пастуховскую защиту. Пастухов медленно, как неуклюжий медведь, поворачивался, принимая его удары на левую руку. Потом произошло что-то непонятное. Я проглядел этот момент, но понял, что Пастухов выбросил вперед правую руку и его кулак пришелся в грудь Гадау. Временный Поверенный в делах Нигерии отлетел назад и упал на спину. Секунду, вторую, третью, пятую он лежал без движений. Коля стоял все так же набычившись и держал вытянутую руку с кулаком, равным голове годовалого ребенка.

Аиме Раймонд Н’тепе вскочил с кресла. Мы говорим в такой ситуации «побледнел», а посол «почернел». Белки глаз вдруг стали красными, как у кролика, правая сторона щеки у него дернулась, и он с хрипом выдавил:

— Этот белый хулиган бьет моего гостя!

Да, он сказал не просто «хулиган», а «белый хулиган» — вот она и вся философия, проста, как соль: сухая она есть, а опустил в воду — она исчезла.

Пастухов ничего не понимал. Он покачивался, потому что был пьян как свинья — стакан виски сделал с ним свое дело. Я бросился к негру. Он лежал без движения, раскинув в стороны руки. «Черт возьми! Он же его нокаутировал! Так и в кому впасть немудрено!»

А посол все больше распалялся. Он тыкал пальцем в Пастухова и что-то быстро говорил на своем племенном наречии. Я понял только одно: Коля действует на Раймонда как красный плащ на быка.

— Пошел отсюда! — заорал я на Пастухова и, развернув его, толкнул к двери. Он без сопротивления вышел и, покачиваясь, побрел по коридору. Я вернулся к нокаутированному негру, легко поднял его и положил на диван.

Мулатка не плакала, не кричала. Она как-то тихо, по-собачьи повизгивала и лишь сказала:

— Он убил нашего гостя!

И тут Временный Поверенный в делах Нигерии вдруг захрапел и пожевал толстыми губами.

Господи, воскликнул я с облегчением про себя, он же пьян и спит!

— Нет-нет! Не волнуйтесь! Он просто много выпил и спит! — воскликнул я радостно.

Но не так-то просто было укротить уже разбушевавшегося посла. Он сейчас был как вулкан перед извержением.

— Завтра я дам представление в МИД! Завтра же мы покидаем Грузию и уезжаем в Москву! Я не потерплю, чтобы над нами, на нашей же территории, издевались только потому, что мы не белые! — Опять во все щели полезли расистские идеи. Он особо подчеркнул «на нашей территории».

Дело складывалось худо. Пастухову грозила политическая смерть. Я уже мысленно увидел, как представление посла ложится на стол Министру иностранных дел, потом оно идет наверх, в ЦК, в Политбюро. Пастухова с треском выгоняют с работы с какой-нибудь ужасной формулировкой вроде «Дискредитация Родины» или «Хулиганские действия в отношении дипломатического представителя иностранного государства», а могут просто «За подрыв авторитета СССР» — придумать можно что угодно. С любой подобной формулировкой, да еще без партийного билета — а его сразу же отнимут, — можно работать дворником, и не в каждом дворе, вспомнил я свою формулу.

И тут я из кожи вон полез, чтобы доказать, что ничего подобного у Пастухова и в мыслях не было, он просто оказался сильно пьяным, они шутили, и произошел этот нехороший случай.

— Мы прекрасно относимся к вам. Для нас не существует цвета кожи. Вы же видели, как они мирно, по-дружески, беседовали, выпивали. Это просто произошел нелепый инцидент. Завтра Пастухов будет очень сожалеть. Он придет утром просить у вас прощения. — Я специально употребил слово «прощение», а не «извинение». Белый будет просить прощения. Это должно было смягчить его негритянское самолюбие, маслом пройти по его горячему сердцу. И действительно, он вдруг смягчился и, поглядев на меня своими выпуклыми глазами, уже с белыми белками, промолвил:

— Если завтра он не попросит у нас прощения, я осуществлю свое право.

Я распрощался с Н’тепе, мы даже поцеловались с ним, и он сказал мне, что я ему нравлюсь как воспитанный человек.

Ивана Марковича я застал в номере. Он собрался лечь спать, полураздетый сидел перед телевизором и смотрел программу на грузинском языке.

— Вы понимаете грузинский язык? — спросил я удивленно.

Он засмеялся и ответил, что надо бы изучить либо грузинский, либо армянский — может быть, они когда-нибудь воспользуются ленинским правом самоопределения вплоть до отделения, и тогда это будет заграница. Такие шутки мог себе позволить только чекист. Доносить на него я не собирался. А если бы и донес, он всегда сказал бы, что затеял этот разговор в провокационных целях, чтобы проверить мою стойкость.

Я рассказал ему, что произошло на территории Камеруна. Он посидел, подумал и выругался:

— Дубина! Мать его так! Иди спать. Утром пораньше подними эту скотину и тащи в Камерун. И чтобы без прощения оттуда не возвращались! Мне не хватает объясняться с министром. Это же я дал добро на поездку Пастухова!

Еще только по радио прозвучал сигнал семь утра, я уже поднимал эту скотину Пастухова. Он ничего не понимал, его сознание еще было затуманено алкоголем. Но когда я сказал, что сегодня его отправят в Москву и он будет держать ответ перед Политбюро, где у него отнимут партбилет, Коля мгновенно пришел в себя и побежал в ванную. Через пять минут он был готов. От него сильно несло перегаром и одеколоном «Рига».

Посол и его супруга уже были на ногах. Коля, как только переступил границу Камеруна, сразу заверещал, что он ничего не помнит. Они вместе с господином Гадау выпили за дружбу. Кстати, сам Гадау сидел за столом, аккуратный, отутюженный, но так же как и Коля, с помятой рожей, пил кофе и хлопал удивленно глазами. А Пастухов до того разошелся в своем самобичевании и выпрашивании прощения, что обнял Временного Поверенного в делах Нигерии и расцеловал его своими толстыми слюнявыми губами. Потом вытащил из-за стола и, оторвав от пола, крепко-крепко обнял. Негр расплылся в радостной улыбке, хотя мне показалось, что он так ничего и не понял.

— Я очень люблю ваш народ! Я так люблю вашу Африку, что без мысли о ваших страданиях не ложусь спать! — выдал Коля и такую сентенцию. А в заключение добавил, что если когда-нибудь уедет из СССР, то только в Африку.

Международный инцидент был исчерпан. Коля объяснил Гадау, что вчера во время бокса случайно задел его.

Они слегка опохмелились, а я пил кофе и вел светский разговор с супругой посла, выспрашивая у нее, чем отличаются Хельсинки, где ее супруг был послом раньше, от Москвы. Часа через полтора мир был полностью восстановлен, наши знамена повержены к ногам черной Африки, а Пастухов снова влез на коня. Опасность войны с Нигерией отступила.

В коридоре нас ждал Иван Маркович. Он тревожно взглянул на меня, но я показал ему двумя пальцами букву «О», что означало «о’кей».

— Чтобы ты всегда был у меня на глазах! — прошипел он Пастухову довольно жестко и пошел вперед.

Завтракали мы на скорую руку: холодное мясо, яйца, сыр, кофе. Кто хотел — тому кефир.

В автобусе мне не удалось снова сесть с Анели. Посол Кувейта настойчиво приглашал занять место рядом с ним.

— Тебя было трудно вчера уловить, — заметил он с улыбкой. — А ты мне был так нужен! Но ты предпочел женщину.

— Как сегодня? Нужен?

— Еще как! Ваш президент едет в Ирак.

— Да. Если не ошибаюсь, послезавтра.

— Он мог бы одновременно посетить Кувейт? Это же рядом. Меня очень интересует этот вопрос. Чрезвычайно важно знать!

— Я понял. Если да, то ваш шейх пошлет ему приглашение прямо в Багдад?

— У тебя есть возможность выяснить это?

— Не хочу обещать, но попробую. Слишком мало времени.

Иван Маркович словно ждал этого вопроса. Наверное, мидовский аппарат и аппарат самого президента уже проработали этот вариант. Ответ был отрицательным.

Вечером, когда мы уже напробовались вин из погребов Чавчавадзе, осмотрели собрание картин в княжеском доме, я подошел к Шаммасу.

— Приглашение посылать не надо. Президент не сможет посетить Кувейт. Наверно, есть какие-нибудь причины, — добавил я от себя и подумал, что огорчил Саида. Но он обрадовался. Для него что положительная, что отрицательная информация были в равной степени важны. Эго показывало, что он не даром ест хлеб в Москве.

Погода — удивительное Божье творение, она способна быстро улучшить настроение: ласковый теплый ветерок, солнце, словно улыбающееся с небес, и нигде ни одного даже малюсенького облачка. Нет грустных, озабоченных дипломатов — на их лицах наслаждение от этого необыкновенного путешествия по райскому уголку нашей большой страны. Рассказывают притчу: «Когда Господь Бог раздавал землю народам, грузин задержался на вечеринке — он произносил там длинный тост. Прибежал к шапочному разбору, уже ничего не было. Он стал умолять Господа: „Посели нас где-нибудь! Мы ведь не можем оставаться между небом и землей“. И Бог пожалел грузин. „Есть у меня один небольшой уголок, — сказал Господь. — Для себя оставил, чтобы отдыхать после трудов праведных. Но негоже мне, Богу, оставлять что-то себе, когда у другого нет. Отдам тебе этот уголок, а сам поселюсь в душах милых мне　людей“. И отдал Грузию». Теперь мы имели возможность увидеть тот замечательный уголок земли, где намеревался поселиться Господь Бог.

Плавно покачиваясь на мягких рессорах, мы выехали к морю. Здесь начиналась Абхазия, укутанная в зеленые покрывала. Впереди нашего автобуса шли четыре или пять черных правительственных лимузинов, а первой, с целым набором мигалок, мчалась «Волга», расчищая нам дорогу, прижимая к обочинам десятки машин.

Я сидел рядом с Анели. Она незаметно подсунула под мой локоть свою теплую нежную руку, и на поворотах, когда автобус, скрипнув тормозами, заваливался в вираж, она прижималась ко мне, и я чувствовал необыкновенную нежность, которую она излучала. Позади нас устроились Чончарен и его секретарша, закутанная в сари женщина неопределенного возраста. Они о чем-то тихо говорили на своем наречии, и им совсем не было дела до нас. Все остальные не понимали нашего языка эмоций, да и вряд ли хотели что-либо знать, кроме окружающей экзотики.

Вчера после очередного банкета, когда все напробовались вин, закусок, обогатились красочными, витиеватыми тостами, единственным приемлемым мероприятием для дипломатов оставались постели в их номерах.

Глаза у Анели сияли, она не скрывала своего взгляда и прямо смотрела на меня через стол. На этом банкете ее снова взялись опекать два кавалера-чекиста. Но она решительно и бескомпромиссно отклонила их ухаживания и так на одного посмотрела долгим презрительным взглядом, что он сразу перестал уделять ей внимание.

В какой-то момент поймал пристальный взгляд Ивана Марковича. В его глазах было что-то такое, чего я не смог даже истолковать. Конечно, именно он контролирует нас с Анели и ждет от меня инициативы. Готовилась солидная операция по дискредитации супруги посла ФРГ госпожи фон Вальтер. Я это чувствовал всей своей кожей. Дискредитация — это, пожалуй, легко сказано, — грязная компрометация доверчивой женщины, которая, поддавшись своим чувствам, бездумно шаг за шагом двигалась в западню, уготованную ей КГБ, — и, конечно, при моем ведущем участии. Мне было противно, потому что от меня скрывали, а я знал. На зубах почему-то появился вкус железа. А она смотрела на меня с доверчивостью молоденькой девушки, даже не подозревая, что над ее головой висит дамоклов меч всего лишь на тонком волоске, который может оборваться в ту минуту, когда я дам команду. Раз! — и он рассечет ее сердце, превратит в моральную покойницу. То, что хочет сделать эта грязная, сучья служба, может вообще оборвать ее жизнь. Или предашь Родину, мужа и работаешь на КГБ, или тебя вымажут грязью, смолой, вываляют в перьях и пронесут на шесте по страницам всех буржуазных газет. Кто может такое выдержать? Мать четверых детей, нежная женщина из высшего света? При такой перспективе только пулю в лоб во спасение чести детей, мужа, семьи. Возможно, она предпочтет избежать этой страшной огласки, а мы получим ценнейшего агента. Потом через нее КГБ доберется и до ее мужа. Вряд ли посол фон Вальтер пойдет на катастрофический скандал. Неужели я смогу сделать ей такую подлянку? А почему нет? Интересы Родины! Вражеские секреты! Боба Лейтера смог же положить на кровать с проституткой и отдал его на развлечение «голубому». Почему тогда не испытывал угрызения совести? Может быть, потому, что не я «развлекался» с американцем? А тут меня будут снимать на пленку вместе с Анели, и я должен придумывать такие позы, чтобы снимки были особенно эффектны. Наверно, это сделать совсем не трудно, она слегка подпила, даже таблетку бросать в вино не надо. Но я-то, неужели могу факаться на глазах у зрителей. На потеху КГБ?

Я встал из-за стола, допил свою рюмку коньяку. Сразу же поднялась и Анели. Мы, не сговариваясь — она по одну сторону стола, я по другую, — пошли к выходу. Люди ходили взад-вперед, и вряд ли кто обратил внимание на наш уход из-за стола. Правда, кому надо — тот обратил внимание. Ничего не изменилось, не нарушило установившегося стихийного ритма за столом: громкие разговоры, непринужденный смех. А мы идем неторопливо, каждый по своей стороне стола. Вот и конец пути, дальше мы сошлись и также неторопливо — она впереди, я позади, примерно на метр — переступили порог банкетного зала.

Я не оглянулся, но чувствовал, как мне жгли лопатки несколько пар глаз людей, задействованных в операции. Она шла и тоже не оглядывалась, уверенная, что я иду следом. Кто-то в белой поварской куртке сунул мне в руку пакет. «Вино, наверно, яблоки и шоколад, — чисто механически отметил мой мозг. — Тут работает целая банда. Готовились, наверно, со вчерашнего дня. Тамада тоже посвящен, то-то он пару раз буквально давил своими тостами на Анели, принуждая ее выпить».

Я шел как по лабиринту, где путь был только в одну сторону и никаких ответвлений. Идешь, идешь и — номер, где палачи подготовили свои инструменты для пыток. Взглянул на нежную тонкую шею Анели, которую открывали высоко поднятые волосы. Два небольших завитка едва шевелились от встречного движения воздуха. Во мне вспыхнула нежность, которая тут же сменилась горечью. Стала до того противна жизнь, что будь у меня с собой пистолет, я, наверно бы, приложил ствол к виску.

Она как будто почувствовала мое душевное неравновесие, мою душевную борьбу и оглянулась со своей изумительной призывной улыбкой. У нас еще ничего не было, а мы уже вели себя так, как будто были связаны физической близостью.

В другом коридоре, в конце, мелькнула мужская фигура. Анели ничего не заметила, но я-то понял, что это за фигура, — здесь каждый знал свое место, а я, мясник, веду жертву на заклание. Она замедлила шаг, вытащила из сумочки ключ от номера и молча протянула его мне. Я открыл дверь, Анели почему-то пропустила меня вперед и, захлопнув за собой дверь, замерла, даже ее дыхание не достигало моего слуха. Наверно, она стояла перед бездной, и у нее не хватало решимости сделать последний, роковой шаг. Я повернулся и в свете уличных фонарей, который проникал через номер в прихожую, увидел ее сверкающие глаза. В моих объятьях она вся затрепетала, и стон вырвался из ее груди. В следующую секунду Анели сделала то, что я совсем от нее не ожидал, — то, что вдруг все перевернуло во мне и сломало всю тщательно подготовленную операцию по организации компры и вербовки Анели. Она сняла с плеча мою руку и стала ее целовать. Я понял все — это были поцелуи благодарности, что я, молодой здоровый парень, не отказался от нее, не оттолкнул, пришел к ней, чтобы выразить ей свою любовь и нежность. Она прижала мою ладонь к щеке и так держала несколько секунд. Эти секунды окончательно провалили операцию.

— Пойдем! — прошептала она страстно и хотела включить свет.

Но я перехватил ее руку и так же шепотом сказал:

— Не надо зажигать свет. Так лучше.

Мне вспомнилась испанка Изольда в Каире, когда я занимался с ней любовью прямо у порога, чтобы избежать компрометирующей съемки на кровати.

Я стал страстно целовать ее; она отвечала на мои поцелуи и вдруг вся ослабела, ноги у нее подкосились. Здесь, на ковре в прихожей, мы валялись с ней в любовном экстазе. Я был уверен, что не смог бы с нею факаться под объективами камер. Именно об этом я размышлял потом, когда мы сидели на полу; она прижималась ко мне голой спиной и признательно целовала мою руку. Склонившись к ее уху, я прошептал:

— Анели, мы не пойдем с тобой в кровать. Обещай, что ты сделаешь то, что я тебе скажу.

— Сделаю, любовь моя! — прошептала она в ответ.

— Сейчас ты приведешь себя в порядок в ванной. Потом мы сядем за стол, я предложу тебе выпить вина, но ты наотрез откажешься. Скажешь, что болит сердце. И что бы я ни говорил — ты не притронешься к вину. Я сделаю попытку тебя поцеловать — ты решительно останови меня. Потом поблагодаришь за то, что я тебя проводил, и попросишь меня уйти, сославшись на то, что очень хочешь спать. Проводишь меня до двери. Так надо! Это очень важно! И очень серьезно!

Потом я снова ее целовал и только сейчас почувствовал, какие у нее упругие груди, даже удивительно, что она родила четверых детей. Мы снова насладились своей ковровой любовью…

Я вернулся в банкетный зал. Думаю, не ошибусь, если скажу, что добрый десяток вопросительных взглядов воткнулись в меня, едва я переступил порог ресторана. Иван Маркович, что-то говоривший грузину, вдруг на полуслове замер. По его глазам я понял, что он уже знает о провале операции. Вдруг холодок пробежал у меня между лопаток, — я совершил серьезное преступление перед Родиной и партией.

Теперь заработало чувство самосохранения, затрещала шкура, ее надо спасать любой ценой. Если они просчитают время, то обнаружат, что из моих запасов выпало больше двадцати минут. Их надо найти и обосновать. Конечно,　могут и не обратить на это внимания. А могут и обратить, и еще как…

Мне повезло: двадцать минут выпали у них из поля зрения. Это было главным. Иван Маркович уже потом, когда мы расходились по своим номерам, снова молча посмотрел мне в глаза. Я пожал плечами и виновато развел руками. Он едва заметно улыбнулся и сделал на лице гримасу, что, по-моему, означало: «А что делать? И такое бывает. Но не отступай! Мы на тебя надеемся».

Теперь мы ехали в Абхазию, где-то на Черной речке нас будут безудержно поить и кормить. В одной из машин впереди ехал главный спаивающий — тамада и, по странному стечению обстоятельств, тоже Председатель Президиума Верховного Совета Абхазии. Наверное, тоже попал в председатели за свой тамадинский язык. Тамада — это большое искусство. Я, например, помнил только анекдот про тамаду и тост для врагов: «Пусть твой дом будет полной чашей: во дворе стоят три автомашины, дом о трех этажах и на каждом этаже по телефону — белый, красный, голубой. Чтобы ты по белому звонил „03“, по красному — „02“, по голубому — „01“». Мне этот тост нравился.

Дипломаты уже привыкли, что им от выпивки не отвертеться. Поэтому без особого сопротивления выпивали то, что им наливали официанты в белых куртках, прикомандированные из КГБ к дипломатическому корпусу. Может быть, дипломаты не сопротивлялись натиску тамады еще и потому, что очень любили выпить на халяву, да еще вместе с главой республики.

Анели снова посадили в стороне от меня, но мы с ней могли переглядываться и улыбаться друг другу. Одними губами она прошептала по-немецки, но я понял: «Их либе дих!» Я люблю тебя!

Теперь я должен делать вид, что продолжаю за ней ухаживать и добиваться ее благосклонности. Это должны видеть те, кто заинтересован в организации компры на мадам фон Вальтер.

На следующее утро мы улетали в Москву. Анели незаметно сунула мне в сумку конверт и тихо сказала:

— Откроешь в Москве.

Я открыл в самолете и обомлел: на цветном прекрасном фото была Анели, снятая в чем мать родила с закинутыми за голову руками. Позади виднелись такие же голые женщины и мужчины, в уголке фото даже было видно, что они играют в волейбол. Ее сфотографировали на нудистском пляже, она член нудистского клуба. Именно там, на своих пляжах, в своих клубах, они беззастенчиво предстают друг перед другом обнаженными. «То, что естественно, то не стыдно!» — вспомнил я лозунг, который прочитал в одном нудистском журнале.

Абрамыч был просто разъярен; я понял, что он все время держит руку на пульсе этой операции. Он решил меня просто одурачить, чтобы я переспал с Анели в оборудованном спецтехникой номере. Меня бы сняли, а я не должен был об этом и знать. Дальше он бы навалился на мадам фон Вальтер, и я оставался в неведении. Он решил, что держит меня за болвана, которому позволили пофакаться с немкой. Очевидно, роль соблазнителя Анели отводилась вначале тому грузину-чекисту, который так уверенно начал лапать ее за колени. Потом сообщили, что мои с ней отношения развиваются более перспективно. Тогда началась скрытая подготовка вокруг меня. Пусть я ничего не вижу, ничего не знаю, просто флиртую с немкой и все же в конце концов залезу к ней в кровать. Его держали в курсе развития событий. Абрамыч, наверное, уже проделал дырку на пиджаке для нового ордена, который принесет ему на тарелочке, сам того не ведая, секретный агент Роджер. «А хуху не хохо, Михаил Абрамыч?» Нашел Ваньку-дурака! Таскать моими руками из огня каштаны вы не будете. Это я точно знаю. Хватит!

— Как же ты мог провалить такую операцию? — вдруг не сдерживая эмоции, воскликнул он сразу после первых слов приветствия и вонзил свой птичий взгляд мне в лицо.

— Какую операцию? Вы о чем говорите? У нас же не было никакого замысла. С послом Кувейта я поработал. Кроме того, он поставил передо мной один очень серьезный вопрос. — Я спешил, не давая ему меня прервать. — Он хочет выступить посредником в установлении дипломатических отношений с Саудовской Аравией. Очевидно, этот вопрос он уже провентилировал через свое правительство и через Эр-Рияд. Вы бы смогли мне дать точную информацию: будем устанавливать эти дипломатические отношения или не пришло еще время? Шаммас очень хочет войти в историю дипломатии как настоящий политик.

Абрамыч молча слушал, что я говорил, и думал, что бы такое мне сказать, но явно не по вопросу дипломатических отношений с Эр-Риядом. Его голова была полностью занята немкой, которая ускользнула от него. Жаль! Можно было бы рассчитывать на досрочное присвоение звания, да и орден бы засветил. Все это я прочитал на его алчном лице, хотя там просматривалась и злобная ярость.

— Не строй из себя дурака! — такого он себе еще ни разу не позволил. Вот оно, кагэбэшное хамство! Мужичье при неограниченной власти.

— Что вы, собственно, себе позволили? — спросил я возмущенно. — Я не служу вам лично. И свое дело исправно выполняю!

— Ладно! Не лезь в бутылку! Я просто расстроен. Все же не пойму: она была у тебя в руках, почему вдруг ничего у тебя с ней не вышло?

Я злорадно подумал, что идиот — он и в КГБ идиот. Не все можно мерить грязью, кое-что надо и цветами.

— Кстати, куда вы делись? По времени должны быть в номере, и вдруг нет! — Он подозрительно уставился на меня.

— А что, время не стыкуется? Сначала ключ искала, потом я пошел помыть руки. А разрешение у КГБ она не спросила, когда ей захотелось на горшок! — Я зло усмехнулся. С хамами жить — по-хамски выть! Плевал я на все его замечания! Единственное, что мне неясно: у него подозрения в отношении меня или ему нужен просто козел. Наверное, уже успел руководству преподнести, что вот-вот скрутим немку. А сейчас надо отступать. Свалить не на кого.

— Я же сказал: не лезь в бутылку. У нас работа такая.

— Подозревать? Своих?

— Ты сможешь развивать с ней знакомство? — спросил он, не обращая внимания на мою реплику.

— Да! Через неделю у них прием в резиденции по случаю дня рождения Аденауэра. Я приглашен госпожой фон Вальтер.

— Очень важная встреча на этом приеме. — Он вдруг улыбнулся, чем неожиданно обескуражил меня. Что у него там на уме?

— А как насчет Эр-Рияда? Что сказать Шаммасу?

— Думаю, ему будет скоро не до Эр-Рияда. — Он ухмыльнулся, как сукин сын. — Но мы узнаем об этом.

Из реплики Абрамыча я сделал вывод, что он начал «обкладывать» Шаммаса. Возможно, нашел для него девку, а может, уже и подсунул. И я, не зная почему, вдруг встревожился за Саида.

Наверное, я стал терять профессиональное чутье и патриотизм.

На приеме в резиденции посла ФРГ гостей было не много. В этом особняке, на улице Воровского, я вообще был впервые, поэтому с интересом рассматривал портреты политических деятелей. На рояле в большом зале был выставлен портрет Конрада Аденауэра. Я остановился и с удивлением взирал на то, с какой точностью и скрупулезностью художник выписал черты его лица. Посол ФРГ фон Вальтер остановился за моей спиной. Я не повернулся, но знал, что это был он.

— Очень хорошо написан портрет, не правда ли? — спросил посол, и я наконец имел возможность увидеть «живьем» этого представителя ФРГ. Он не производил какого-либо впечатления, я бы сказал, скорее был просто серым и бесцветным, незаметным на улице.

«Неужели Анели его любила?» — с непонятной ревностью подумал я и сказал:

— У него хитроватое лицо. В политике — это настоящий лис. В остальном он походит на Меттерниха. Хотя дипломатической хитростью мог бы посоревноваться с русским канцлером Горчаковым.

Дальше мы поговорить не успели — к нам подошла Анели. Лицо у нее было усталым, с сероватым оттенком. «Наверное, почки», — подумал я с сожалением.

Она взяла меня под руку и, мило улыбнувшись, увела от мужа.

— Анели, это наша последняя встреча, — начал я сразу, как только мы отошли. — Нам ни в коем случае нельзя больше встречаться. Ни в коем случае! — подчеркнул я последние слова.

— Я все понимаю, — печально сказала она. — И так тебе благодарна! — Она сжала мою руку, согнутую в локте. — Я никогда этого не забуду! И обязана тебе честью, совестью и жизнью. Я буду молиться за тебя!

* * *

Несколько дней я чувствовал себя не в своей тарелке, жил с гадким чувством совершенной подлости по отношению к Любе. Я пытался оправдаться тем, что намеревался все это сделать ради интересов нашего большого дела — безопасности Родины, но не мог избавиться от состояния гнусного презрения к себе. Потому что ни о какой безопасности Родины я не думал, когда пошел в номер к немке и факался с ней на ковре в прихожей.

Почему я это сделал? Я не любил ее! Она мне нравилась, но я видел, что она уже стара и, если ее поставить рядом с Любой… Так почему? Или я уже до такой степени развращен, что не могу устоять перед любой юбкой? Мной не руководило чувство патриотического долга, как это бывало раньше в Каире. Для нее понятно! Потеряла голову, встретившись с молодым мужиком, который довольно прозрачно намекал ей, что был бы не прочь заняться с ней любовью. Опытная в таких делах, Анели безошибочно читала в моих взглядах все, что ей хотелось прочитать. А я еще разжигал ее страсть. Зачем? Как ни крутился, ни уклонялся от истины, но подсознанием понимал, зачем я это сделал. Я был похож на садистски самолюбивого красноармейца в дни революции, который ворвался в графский дом и факал графиню, получая удовольствие не от самого полового процесса, а от сознания, что вот он, крестьянский сын, еще недавно державший в руках навозные вилы, факает эту белокожую, изнеженную буржуйскую бабу, которая до начала революции не замечала его, как не замечала шкаф, стол, уличный фонарь. Переспал с графиней — до смерти не забыть! Наверно, я и был тем красноармейцем, сыном малограмотных родителей, которому подвернулась дама голубых кровей с приставкой к фамилии «фон», — вот оно горделивое самолюбование. Да еще не просто «фон», — а иностранка, и притом из высшего германского света. Была у меня в Каире Галка, которая относила себя к советской голубой крови, почти к высшему свету, но связь с ней почему-то не наполняла меня ни радостью, ни гордостью. Так, элементарное половое удовольствие. А тут — мадам «фон»! И только в последнюю, критическую минуту я увидел перед собой не «фон», а просто женщину, для которой я много значил. Я знал наверняка, что Абрамыч задумал ее скомпрометировать, но меня со счетов сбросил, потому что я уже однажды взбрыкнул, заявив ему, чтобы не превращал меня в сводню по отношению к Шаммасу. Поэтому он решил обойтись силами грузинского сердцееда. Задели мое самолюбие? Отбросили меня? Хотел доказать Абрамычу, что со мной так обращаться нельзя? Дурак набитый! Идиот! То, что у него с грузином провалилось бы, я не сомневался, — я наблюдал за Анели. Ах, какое гадство! Какое безобразие! Решили обойтись без меня! Самолюбие задели? Профессиональные чувства? Я корил себя. Казнил и бичевал, но дать задний ход уже не мог. Дело сделано!

Люба заметила мое состояние. Внимательно приглядевшись ко мне, спросила:

— После Грузии ты стал каким-то другим. Случилось что?

«Черт возьми! У женщин сверхъестественное чутье. Когда-то Татьяна, моя первая жена, после моего возвращения из Москвы сразу учуяла что-то неладное. И Люба тоже…»

— Пока сам не знаю. Подождем. — И от этих слов моя мысль вдруг перекинулась на другое направление. Я принялся анализировать поведение Абрамыча: «Не строй из себя дурака!» — это его первая настораживающая фраза. Потом полудопрос о времени, где я был двадцать три минуты после того, как ушел с немкой в ее номер. После моего визита в резиденцию посла, где у меня состоялся последний разговор с Анели, Абрамыч довольно холодно выслушал устный отчет и никак не прокомментировал мое замечание, что, видно, я упустил время в своих отношениях с Анели. Вдруг на память пришла фраза, которую бросил Абрамыч: «Думаю, ему будет скоро не до Эр-Рияда», — и его сучья ухмылка. Все это сказало мне не меньше, чем если бы он выдал это открытым текстом. Значит, ему удалось подобраться к Шаммасу, нашел или уже подсунул ему девку. «…Будет скоро не до Эр-Рияда» — видно, все подготовлено, девку ввели в дело, но компромат еще не получили. Черт возьми! Как же помочь Шаммасу? Теперь я рассуждал как элементарный предатель Родины. Если с Анели у меня прошло, то стоит мне оградить Шаммаса, как я снова совершу измену Родине. Мои дружеские отношения с послом Кувейта не давали мне права забывать об интересах и безопасности страны. Но и раздавить Саида я позволить не мог. Если бы за этим стоял не Абрамыч, а, допустим, Борис Сергеевич Шведов, я бы, наверно, не особенно расстраивался. Но эта сука Абрамыч! Карьерист и хапуга! Правильно сказал в свое время Шведов, что он при нужде пойдет по моим костям и переступит через труп. Ах, как мне не хватает Шеина! Если бы он был здесь, наверно, я бы ему все рассказал. Он бы не казнил меня. В конце концов, мне наплевать на Абрамыча! Я офицер в резерве Второго главного управления Генерального штаба и сейчас придан контрразведке КГБ. Ему ничего со мной не сделать, доказательств ему я не дам.

Если с мадам фон Вальтер я еще колебался, участвовать в ее компрометации или нет, то насчет Шаммаса твердо решил, что его надо предостеречь. Войти с ним в контакт очень осторожно, как бы естественно, чтобы агентура Абрамыча ничего не заподозрила.

Вскоре такая возможность представилась: посольство Танзании на Пятницкой давало в ресторане «Прага» прием по случаю национального праздника, и мы с Любой были приглашены. Среди гостей я увидел Ивана Марковича. Он обрадовался нашей встрече и, поглядывая на меня со своей едва заметной загадочной улыбкой, спросил:

— Как идут дела? Судя по вашей цветущей супруге, у вас все хорошо. Я рад за вас!

Мы еще немного поболтали, к нам подошел посол Судана Хамид, пожал нам руки и наполовину по-русски сказал, что совершит «киднеппинг», и увел с собой Любу. Я смотрел на Ивана Марковича и догадывался, что он хочет сказать мне что-то важное, но сдерживается. Когда он наконец решился, к нам подошли два китайских дипломата: один в ранге Временного Поверенного в делах Китая, который исполнял в СССР обязанности посла, второй был моим знакомым — руководитель пресс-службы. Я представил их Ивану Марковичу, и мы получили, в порядке ценного презента, по большому значку Мао Цзэдуна — такие носили лишь крупные чиновники Китая. Временный Поверенный вручил нам приглашения на прием, который состоится на следующей неделе в посольстве Китая.

— Наверно, никто не решается идти к ним на прием, — заметил Иван Маркович. — У нас ведь как: если наверху плюнут, то внизу закидают соплями. Совсем лишили людей самостоятельности и независимости, — удивил он меня высказанными вслух мыслями. — Я о чем тебя хотел предупредить. Не все у тебя хорошо. Принцип айсберга знаешь? Думай и смотри. Не оглядывайся, а смотри. Главное — осторожность, это сейчас твоя тактика. — И он ушел, не дав мне даже возможности задать ему вопрос.

Но и за это я был ему благодарен. Если он говорит так, то где-то задымило. Есть только один источник — мадам фон Вальтер. Могли записать наш еле слышный разговор. Исключено — в прихожей микрофонов нет. Только в номере: над столом, над кроватью. Но мы там проиграли спектакль, и притом без фальши, вполне естественно. Единственное, что не поддается объяснению, — время. Фиксация присутствия в номере с момента нашего появления там. Служба наружного наблюдения, если она была, зафиксировала время нашего входа в номер. Вот она, улика! Объяснение этому хоть шаткое, но есть: либо чьи-то часы ошиблись, либо аппаратура записи и съемки включилась с опозданием. А мы в это время мыли руки, ходили в туалет и фактически ни о чем не говорили. Все это необходимо, если имеются серьезные подозрения против меня. А почему они, собственно, должны быть? «Принцип айсберга помнишь?» — не выходили из ума слова Ивана Марковича. Что же там, под водой? По-моему, ничего нет. А на поверхности я проанализировал.

Пока все это вертелось в моем мозгу, кто-то взял меня под руку. Я оглянулся — передо мной стоял улыбающийся Саид Шаммас. Казалось, он всем был доволен.

— Мы с тобой уже не виделись почти месяц, — начал он. — А я тебя очень хотел видеть. Пытался пригласить, но секретарь несколько раз звонила в агентство и безуспешно.

— Саид, я рад встрече с тобой. Все дела, вот только сейчас вырвался на прием.

— Я видел Любу. Это действительно чудо природы! Хамид завладел ею, и никому не подступиться.

— Изучай русский язык, это упростит твое с ней общение, — улыбнулся я Шаммасу.

— Представь себе, я уже начал изучать русский! — воскликнул он обрадованно.

— Уже есть успехи?

И он продемонстрировал их:

— О да! Добрый вечер! Как вы поживайте? Давайте сдохнем кино!

Я поперхнулся от этого милого русского языка: «…сдохнем кино». Я объяснил ему ошибку, и мы тихо, не привлекая внимания, посмеялись.

— У тебя хорошая учительница? Или учитель?

— Учительница. Римская красота, хорошо говорит по-английски. Нашла ее Галя, мой секретарь.

Стоп, Шаммас! Галя, твой секретарь — сотрудник КГБ. И учительницу тебе подсунули из КГБ. Вот оно: «…скоро ему будет не до Эр-Рияда». Вот где вылезли уши Абрамыча.

— И сколько же ты взял уроков русского?

— Два. Но уже «сдохнем кино» говорю, — засмеялся посол Кувейта. — Да, я месяц ношу с собой подарок для тебя. Ты мне преподнес замечательный кляссер, а я привез тебе из Кувейта запонки для рубашки. — Он как-то небрежно сунул мне в карман пиджака коробочку и сразу забыл о ней.

— Где вы занимаетесь? В посольстве? — вернул я его к урокам.

— Да, но ей это неудобно. В следующий раз еду к ней домой. Она очень привлекательна: совмещаю эстетику со знанием русского.

Мы оба улыбались, со стороны это не могло вызвать каких-либо подозрений. Я твердо решил разрушить коварный замысел Абрамыча. И не расценивал это как предательство Родины, хотя формально так и было. Я вмешиваюсь в разработку КГБ, разрушаю план вербовки. Как это еще расценивать? Да меня убить мало! Я же принимал присягу на верность Родине. А сам готов выдать врагу совершенно секретные сведения, воспрепятствовать его вербовке. Но Саид не враг моей Родине. Он стремится к развитию дружеских отношений.

— С Эр-Риядом надо подождать, время не пришло, — заметил я, не стирая с лица улыбки. Мне эту информацию дал Иван Маркович, и я воспользовался ею. — Пожалуйста, не делай серьезного лица. Ты сейчас услышишь такое, что заболит сердце. А ты дипломат и должен будешь улыбаться, если не хочешь меня подвести.

— О да! Я так и буду делать, — сразу врубился этот умный интеллигентный человек и расплылся в своей широкой улыбке, показав замечательные коралловые зубы.

— Я сотрудник КГБ, — расплываясь в не менее искренней улыбке, сказал я, приглядываясь к Шаммасу, — не попал ли ему в рот уксус. Но все было нормально.

Дальше я не успел ничего ему сказать: напротив, в углу зала, началась какая-то возня: мужчины, женщины раздвинулись, образовали сначала небольшой круг, потом вся шире и шире. Они что-то высматривали на полу. Потом пошло совсем необъяснимое: двое молодых мужчин в смокингах упали на колени и, чиркая зажигалками, при свете их пламени что-то выискивали на темном дубовом паркетном полу.

Мы с Шамасом сразу отвлеклись от нашего серьезного разговора. По другую от нас сторону стола стоял посол Ганы и с не меньшим интересом следил за таинственными поисками. Шаммас спросил его, что случилось.

— Госпожа Харрисон, супруга посла Великобритании, потеряла бриллиант из сережки, кажется, девятнадцать карат, — пояснил нам посол.

Поиски приняли судорожный характер, теперь уже четверо мужчин в черном ползали на коленях. Все склонили головы в надежде обнаружить эту драгоценность. Половина зала забыла, зачем сюда пришла. Все включились в поиск. Госпожа Харрисон едва сдерживала слезы, они уже стояли у нее в глазах.

На пороге зала показались моя жена и посол Судана, они удивленно глядели на всю эту необычную картину.

— Что они ищут? — тревожно спросила Люба, приглядываясь к усилиям британских дипломатов.

— Госпожа Харрисон потеряла из серьги настоящий бриллиант в девятнадцать карат. Целое состояние!

Люба вдруг весело засмеялась, привлекая к себе всеобщее внимание.

— Неужели это настоящий бриллиант в девятнадцать карат! — воскликнула она наивно и достала из сумочки злополучный камешек. — Я-то думала, это простая подделка. Скажи мадам, чтобы она не убивалась понапрасну. Я нашла его в коридоре возле женской комнаты.

Наступила немая сцена, как в «Ревизоре» после слов «К нам едет ревизор!». Люба держала двумя пальчиками сверкающий гранями камешек, даже не представляя, какое богатство она нашла, и так легко, без сожаления, протянула его госпоже Харрисон.

Последовали восторженные возгласы, благодарности сыпались на Любу со всех сторон. Сэр Харрисон, худой и длинный, я бы сказал сухопарый англичанин, склонившись к Любе, поцеловал ей руку. Мы были приглашены в гости к британцам, но меня больше всего занимал неоконченный разговор с Шаммасом. Он тоже ждал его продолжения и не отходил от меня ни на шаг. Пока Люба принимала поздравления и благодарности, я посмотрел на Саида и сказал:

— Улыбайтесь, сэр! Делай вид, что мы обсуждаем Любин поступок. Итак, я сотрудник КГБ и выдаю тебе секрет огромной важности. Твоя учительница русского языка, прелестная подруга Гали, работает в КГБ. Если ты еще не был у нее дома, это твое счастье. Саид, ты мне друг, и я не хочу, чтобы КГБ загнал тебя в западню. Под благовидным предлогом откажись от изучения русского языка. И главное — в гости к ней не ходи! Нет, ты только посмотри, как Люба вошла в роль героини! — переключился я на другую тему. — Все забыли, что пришли на праздник Танзанийской республики.

Мы покинули посольство одни, и, когда уже сидели в машине, Люба вдруг спросила меня:

— Ты не одобряешь, что я вернула англичанке бриллиант?

— Что ты, Люба! Ты просто умница! Я бы, конечно, не вернул.

— Почему? — удивленно повернулась ко мне жена. — Это же нечестно! Это нам не принадлежит!

— Они проклятые эксплуататоры! Пьют кровь из простого народа. И бриллиант этот добыли рабы в Африке или Индии. Моя задача нанести им как можно больший урон, чтобы ослабить капитализм! Ради победы социализма и коммунизма во всем мире!

Люба наконец поняла, что я ее дурачу своими лозунгами, и с улыбкой прислонилась щекой к моему плечу. Этот эпизод немного развлек нас, внес какое-то оживление в нашу жизнь. Любе было о чем теперь рассказывать…

Мне позвонил Иван Маркович и сказал:

— Хочешь поехать в аэропорт встречать Ясира Арафата?

Хочу ли? Наивный вопрос! Увидеть знаменитость, которая вот уж добрых два десятка лет занимает умы самых различных политиков. О чем еще может мечтать журналист? Ни одна звезда кино не смогла столько продержаться в звездах, как Арафат. Всюду за границей его принимали на уровне министра или главы государства. Интервью с ним было делом моей профессиональной чести. Я очень благодарен Ивану Марковичу за приглашение поехать в аэропорт.

— Мы нашу прессу в известность не ставим о его приезде. Этот визит — полуофициальный, и он просил журналистов не привлекать. Тебя увидеть Арафат пожелал сам. Я гляжу, ты котируешься там, среди арабов. Так что давай дерзай!

— Будут какие-то указания, рекомендации?

— Напишешь отчет; если договоришься, то опубликуешь. Будет что-то конкретное, тебе сообщат.

Я узнал Арафата сразу, даже если бы он был без своей традиционной клетчатой накидки на голове. Среднего роста, подтянутый, в полувоенной одежде, он был похож на профессионального военного. Арафат легко сбежал по трапу самолета в сопровождении одного телохранителя. К трапу подогнали черную «Волгу». Встречали его, кроме Ивана Марковича, двое чиновников из МИДа и я, так что прилет был обставлен незаметно.

Поселили его в гостинице «Советская», я бы сказал, не в лучшем отеле, но здесь был лучший контроль КГБ.

— После обеда буду рад с вами повидаться, — сказал он мне приветливо, и мы ненадолго распрощались.

Когда я приехал во второй половине дня, у двери меня встретил телохранитель. По его глазам я понял, что ему очень хочется меня обыскать, и сам сделал жест, показав, что у меня за поясом нет оружия. Он засмеялся и пропустил меня в номер.

Странное испытываешь чувство, встречаясь с этим человеком. Я не волновался и не трепетал, когда бывал на приемах у Алексея Николаевича Косыгина, в кабинете министра культуры Екатерины Фурцевой, здоровался с маршалом Малиновским, даже тогда, когда меня принимал министр МВД Щелоков, и по-отечески похлопал по плечу Леонид Ильич Брежнев, вряд ли представляя, кто я такой. Я не испытывал особых эмоций. Так, было что-то вроде самолюбования: мол, допущен, мне доверяют. А в сущности, это ровным счетом ничего не решало и никак не влияло на мою личную судьбу. Наверное, потому что я не был честолюбив. Многие мои друзья и коллеги, лишенные такой «привилегии», удивлялись моему равнодушию, а некоторые считали, что я выпендриваюсь и многозначительно молчу, в то время как меня распирает непомерное самодовольство, от которого когда-нибудь лопну. Но я не фальшивил и мог в этом признаться даже самому себе.

Вот Арафат, действительно, меня волнует и интересует, потому что он был для меня не только героической личностью, но и загадкой, проникнуть в которую мне очень хотелось.

— Мистер Головин, я рад, что вы нашли время для встречи со мной! — сказал он приветливо. Прямо как главе государства: «Я рад, что вы нашли время для встречи со мной».

— Вы оказали мне большую честь этой встречей, — не остался я в долгу по части комплиментов. — Я так много слышал о вас, что увидеть и поговорить с вами для меня большая радость.

Этикет кончился, пора переходить к протокольной части.

— У меня есть двадцать минут, я их отдаю вам. Спрашивайте.

Но наша беседа пошла совсем по другому руслу; как-то незаметно мы стали говорить о проблемах, которые Арафат, возможно, никому не открывал. Во всяком случае, в прессе я этого не встречал.

— Палестинское движение имеет будущее — это не пропагандистский лозунг. Заявление сделано мной на основе научного подхода к развитию нашей освободительной борьбы. Она расширяется, хотя пару лет назад нельзя было предвидеть, что она примет такой размах. Хочу заметить, что мы находимся пока еще в начале пути. Я опасался, что нас не поддержат за пределами Палестины. Всем арабам Израиль как кость в горле, но никто не хочет сам выдернуть эту кость. Я же прекрасно понимал, что все желают ему гибели, но никто не рвется быть втянутым в этот смертельный международный конфликт, лезть на раскаленную сковородку. Мы же, палестинцы, обречены на эту упорную борьбу, это наше кровное дело, наши интересы. Никто не будет за нас воевать. Почему, например, СССР не раздавил Израиль? Был очень хороший повод.

— Мне думается, есть две причины. Первая — мы участвовали в создании Израиля, подписали креационный документ вместе с Великобританией и США. Израиль, так　сказать, и наше дитя. Когда в семье есть хорошие дети и плохой ребенок, разве родители убивают плохого ребенка? Советский Союз, участвуя в создании государства Израиль, не может через двадцать лет его уничтожить. Да нам и не позволит мировое содружество. Это значит вступить в военный конфликт со всем миром. Уничтожить один народ ради другого? Да и на каком основании?

— Это фашистское государство со своей идеологией, судами, тюрьмами, расстрелами тех, кто не согласен с Тель-Авивом. Вот перед вами сидит молодой человек, ему двадцать пять лет, он приговорен израильским судом к ста пятидесяти годам тюремного заключения. Его зовут Гази эль-Хусейни.

Я никогда не видел человека, приговоренного к безумному сроку тюремного заключения, и поэтому с большим интересом, как нечто диковинное, стал его рассматривать. Он, слегка прищурив свои черные лукавые глаза, с улыбкой глядел на меня, наверно понимая мое нездоровое любопытство.

— Гази, ты расскажи ему, что выпало на твою долю, на долю твоего брата и наших товарищей по борьбе. Он думает, что, называя Израиль фашистским государством, я употребил это для эмоциональной окраски. Журналиста надо убеждать фактами.

— Мы всегда вели борьбу с колонизаторами, я не знаю другой жизни. Когда мне было двенадцать лет, я впервые стрелял из автомата. Это традиция нашей семьи. Мой дед Муса Казем-паша эль-Хусейни поднял восстание против англичан в 1930 году и был убит в бою. Мой отец Абдель Кадар эль-Хусейни в 1941 году засажен англичанами в крепость в Багдаде, там и умер от голодовки. Моя мать Уажиха, родом из древней богатой арабской семьи, распродала свое наследство и передала несколько десятков тысяч английских фунтов на покупку оружия. Отца не стало, когда мне было семь лет. Потом настала и моя очередь. Я подрос, Ясир Арафат сказал, чтобы я отправлялся в Кельнский университет и получил образование. Он уже тогда думал о будущем Палестины, где будут нужны образованные люди.

Я закончил университет, потом был полный курс подготовки в военном лагере, и мне присвоили звание лейтенанта. По заданию Арафата ушел в тыл к израильтянам, чтобы обучать феллахов военному делу.

Ясир Арафат сидел молча в кресле и, казалось, совсем не прислушивался к нашему разговору. О чем он думал в эти минуты? Вероятно, его занимала мысль о перспективах борьбы. Приезд в СССР — это не простая ознакомительная поездка по стране, которая первой построила социалистическое общество. Несомненно, ему нужен опыт, наше оружие и деньги. Я не вдаюсь в сферы высокой политики, но уверен: все это он получит.

— Меня взяли в Ханьюнисе, в доме моего товарища по университету Азиза Шахина. Ночью израильтяне окружили дом. Я схватил автомат и хотел было пробиться в темноте. Феддаины в плен не сдаются — это позорное пятно, которое смоет только смерть. И тут я увидел деда моего товарища. Он сидел в углу с маленькой девочкой на руках, четверо ребятишек жались к нему и в страхе глядели на меня, ничего не понимая в наших смертельных играх. Старик не протестовал, хотя знал, что расстреляют и его, и всех детишек-внуков тоже. За укрывательство феддаина полагалась всей семье смерть, и дом уничтожался. Напротив дома метрах в пятнадцати с борта «лендровера» солдат целился в дом из безоткатного орудия. Один выстрел — и на месте дома будут лишь развалины и трупы. И я не смог отречься от человеческих эмоций, быть жестоким к себе, к этим крестьянам и их детям. К себе — да, но не к ним! Я бросил автомат на землю и вышел с поднятыми руками навстречу своему позору.

— Это вам не напоминает фашистские зверства в России? — спросил тихо Арафат и, не дожидаясь ответа, добавил: — Очень уж похоже: одна школа, одна идеология.

— Меня бросили в крепость в Сарафанде, там располагалась тюрьма «Шин Бет» израильской контрразведки. В тюрьме находилось человек сто пятьдесят с большими сроками заключения. Лишь один был приговорен к девяноста девяти годам, остальные имели астрономические сроки. Но сидеть там суждено нам было не более трех-четырех лет. Каждое утро нас заставляли бегать вокруг внутреннего корпуса тюрьмы. Две остановки, и охранники всем раздавали сигареты и резиновыми дубинками принуждали курить. Через три-четыре месяца, как правило, туберкулез. Есть давали сырую рыбу — она вызывала адские боли в желудке. И брали кровь по пятьсот кубиков для израильских раненых солдат. Так что выжить там было невозможно. Оттого и сроки заключенных большие.

— Фашисты тоже брали кровь у советских солдат и детей для своих раненых, — заметил тихо Ясир Арафат. Он, оказывается, внимательно слушал то, что рассказывал Гази эль-Хусейни, несомненно зная в подробностях всю эту историю.

— Как же вам удалось вырваться из этого мертвого дома? — не удержался я от вопроса, потому что понял намерение Арафата закончить интервью.

— Там в охране был наш человек, он выполнил приказ Арафата, — коротко закончил Гази свое повествование.

— Чтобы сражаться с Израилем и заставить его почувствовать нашу силу, нам нужно оружие, — горячо произнес, наверно не в первый раз, эту главную фразу командир палестинского Сопротивления. — Только оружие даст нам власть в Палестине!

Это было мне знакомо: идеи Мао Цзэдуна, ему принадлежит лозунг: «Винтовка рождает власть». Я сказал об этом Ясиру Арафату.

— А вы хотели, чтобы власть сама к нам упала из рук Израиля? Разве большевики получили власть из одних лозунгов, без винтовки? Я очень внимательно изучал Ленина. «Только та революция чего-нибудь стоит, если она умеет себя защищать» — это Ленин. Да, винтовка — это диктатура! А как же без диктатуры? Она будет подавлять сопротивление, она будет обучать, она будет строить и созидать! — горячо воскликнул Арафат, и я удивился, как он ловко и выборочно пользуется ленинской терминологией, так что мне было даже трудно ему возразить. Да я и не видел в этом смысла; он убежденный боец, и, если надо сражаться за независимость палестинского народа еще двадцать лет, он будет это делать. Мне импонировала его убежденность, именно такие люди делают историю, им история отводит много своих страниц.

— Мы в конце концов победим: мы сильнее Израиля, потому что нами движут разные идеи. Для нас борьба — это свобода и независимость. Эта идея проникает в сознание детей с молоком матери, и никто не сможет перевоспитать подрастающих палестинцев. Вы помните библейскую легенду, как Моисей сорок лет водил по пустыне еврейский народ? Родилось за это время новое поколение, которое не знало, что такое рабство. Люди с новой психологией. А наше поколение рождается с идеей борьбы за　свободу, и уже ничто их не остановит. Мы будем сражаться до полного уничтожения израильского государства! Израилю, как фашистскому государству, нет места на карте земного шара! — горячо воскликнул Арафат.

— А если в Израиле произойдут социальные изменения?

Арафат помолчал, переваривая мой вопрос. Очевидно, он был для него трудным. Разжигая ненависть к Израилю, идеологи ООП вряд ли заглядывали дальше ближайшей перспективы.

— Мы признаем только один результат — создание независимого палестинского государства. Тогда и будем говорить. Сейчас это преждевременно. Если я скажу, что возможно изменение в нашей политике, могут подумать, что Арафат отступает. Найдутся бойцы, для которых Арафат станет предателем, поэтому я еще раз заявляю: мы будем сражаться до полного уничтожения Израиля.

Вот на такой жесткой ноте и закончилась наша встреча. Арафат разрешил мне опубликовать все о нашей беседе, но сохранить главное, чтобы не было ни у кого никаких сомнений, что он был и остается верен своей идее борьбы с Израилем за свободу Палестины.

Он, этот «инспектор финансов», кого-то мне напоминал своей курчавой шевелюрой, то ли Троцкого, то ли Валериана Куйбышева, но глаза у него были острые, пронизывающие, как бы сверлили твой мозг и выискивали, где там спрятана ложь. Именно такими были его глаза, они искали ложь в моем лице, в моих мыслях и как будто предупреждали: «Ты, пройдоха, не старайся скрыть от меня то, что хотел бы скрыть. Я тебя вижу насквозь!» Именно так я понял по его глазам бытующее выражение «видеть насквозь». Они были почище «детектора лжи», потому что, взглянув в них, уже не хотелось врать и выкручиваться. Может быть, это был гипноз, а так как я толстокожий, то на меня гипноз не действует, и всякие там экстрасенсы не для меня. Когда они пытались околпачить, внушая мне всякую ерунду, я в душе смеялся. Эти экстрасенсы были у нас «подпольщиками», лечили втихаря, потому что им грозила тюрьма за шарлатанство, но они все же продолжали свою борьбу. Деньги всегда будут разлагать душу. Из-за них «лекари» готовы идти в тюрьму, но внушают людям,　что они их лечат. Наверно, они и сами верили в то, что сверхчувствительны и способны исцелять.

Как-то Люба уговорила меня пойти к одному «подпольщику» вместе с ней и ее подругой Настей. Мы пришли по адресу. Она, черная как цыганка, с копной отливающих черных волос, сразу от порога подняла руку и сказала:

— Зачем пришли? Вы же не верите!

Черт возьми! Откуда она узнала, что я не верю! Хотя такие люди большие физиономисты, — по моей едва заметной скептической улыбке она уже поняла, что я не ее клиент.

— Нет, Фаулина! Он нас привел, — сказала Настя. — Он не будет лечиться, потому что признает только водку с перцем — она ему и доктор, и чудотворец.

Фаулина — какое-то дурацкое имя — выглянула в коридор: не привел ли я с собой сыщиков, и спросила строго, как на допросе:

— Работаешь где?

— Банщик я! — не моргнув глазом ответил на полном серьезе.

Люба за моей спиной едва слышно фыркнула.

— Банщик он! — подтвердила Настя.

— А что, профессия как профессия. Хотите, мадам Фаулина, я вам такой массажик замастырю, месяц будете помнить!

— Ладно, не нуждаюсь в массажиках! — цыкнула она на меня. — Давай, ты первая, — указала она длинным пальцем, с огромным перстнем, на Настю.

Они ушли в соседнюю комнату и плотно прикрыли дверь.

— А на что ты будешь жаловаться? — спросил я Любу и расплылся в улыбке.

— На мужа! — ответила Люба. — Стал большой врун, банщик. За старухами готов приволокнуться. «Сделаю массажик!» — передразнила она меня. — Я тебе сделаю массажик!

— «Замастырю», — поправил я Любу ухмыляясь.

— Я всякие пакости даже за мужем не повторю. Как поворачивается язык пошлости говорить. Не знала я, что ты такой!

Вдруг я подумал, что тут где-нибудь всунут микрофон, а в комнате можно послушать, о чем мы говорим. Я показал Любе на губы и на уши. Она умница, все сразу поняла и на полуфразе умолкла.

— Люба, а может, тоже попробовать полечиться. Что-то давление у меня стало прыгать, — и снова приложил палец к губам. — На что ты хочешь пожаловаться?

Она помолчала, подумала. Конечно, она поняла, что я собираюсь дурачить знахарку, и сказала:

— По-женски.

Я кивнул головой, что, мол, понял тебя.

Полчаса мы изнывали в приемной перед кабинетом «доктора» Фаулины. Наконец-то, вся красная, вышла Настя. Если бы там. в кабинете, был мужик, я бы что-нибудь подумал про Настю.

— Можно, мы зайдем вместе с мужем, — спросила Люба, и Фаулина царским кивком головы разрешила.

Полутемная комната с подсветкой, а за столом молодой мужик с бородкой. Перед ним фонендоскоп и какой-то прибор с проводами. Выходит, знахарство тут на современной основе, с опорой на технику.

Мужчина сразу же занялся мной. Он поглядел внимательно мне в глаза, подсвечивая настольной лампой, подавил на запястье левой руки, потом потыкал пальцем в мякоть ноги выше стопы и сказал:

— Дорогой мой, у вас дело швах. Подозрение на повышенное кровяное давление. И думается мне, что это перешло в хроническую форму. — Он запустил кучу каких-то научных терминов, обращаясь к Фаулине. Та что-то ответила в том же духе, и он начал измерять у меня давление. По мере того как он слушал, когда щелкнет верхнее и нижнее давление, у него глаза делались все круглее и круглее, в них даже отразился некий ужас. Он снова накачал воздух, поднял ртутный столбик и снова слушал и слушал, потом снова слушал. Так раз пять.

— Что такое? — встревожилась Люба.

— У вас голова не кружится? — спросил мужик Володя, так его называла мадам Фаулина.

— Нет! — ответил я, смеясь в душе этим фокусам.

— У него же давление двести двадцать! Как вы себя чувствуете? Посмотри, Фаулина!

— Нормально. Могу пробежать десять километров.

Фаулина еще раз посмотрела внимательно мне в лицо и таинственно полушепотом сообщила:

— У вас трагичная судьба. Вас ждут тяжкие испытания. Берегитесь!

— Вас надо лечить. Тут пахнет инсультом. Я обещаю, что за пять-шесть сеансов поставлю вас на ноги. — Он начал делать какие-то пассы руками над моей головой.

Я сидел, сидел и захотел спать. Мужик Володя возликовал:

— Так я и думал! Гипноз — вот верное средство!

Тогда я решил: раз меня загипнотизировали, то пойду из этого кабинета и дождусь Любу в коридоре. Я встал, выпучив глаза, поглядел на Володю и пошел прямой, словно аршин проглотил, походкой к двери. Как загипнотизированный или лунатик, вышел в приемную, где сидели две женщины и изумленными глазами уставились на «больного». На лестничной площадке я выругался тихонько:

— Вот сволочи, изобрели для себя кормушку!

Люба пришла минут через двадцать и спросила про Настю. Мы спустились в лифте, глаза у Любы сияли от смеха, который она еле сдерживала.

— У меня очень плохи дела, — сказала она. — По-женски пахнет опухолями. Подслушивают жалобы.

На улице мы встретили Настю, настроение у нее было не ахти, видать, эти «колдуны» чего-то ей наплели. Люба рассказала Насте о нашем розыгрыше.

— Лучше бы на эти деньги купили торт и бутылку шампанского, — пожалел я истраченные деньги.

— Ты загипнотизированный, поэтому несешь такую чушь, — весело остановила меня жена. — Время потеряно — это да!

— Я вам сейчас мини-лекцию прочту о времени, у вас волосы от ужаса зашевелятся. Знаете ли вы, уважаемые дамы, что нет настоящего времени, а есть будущее и прошедшее?

— Что-то из области фантастики, — заметила со скепсисом Люба.

— Как смотреть! Каждую секунду — я уже не тот, кто был секунду назад. Во-первых, я постарел на секунду, стал на секунду мудрее. Одним словом — не тот. Я для тебя новый. Ни к чему мы так не относимся безжалостно и жестоко, как к нашему времени, забывая, что на всю жизнь отведено всего восемьсот сорок — девятьсот месяцев. Больше всего в жизни вы, дамы, спите, чем делаете что-либо, — двадцать три года во сне. Ужас! И поесть любите — целых шесть лет жуете. Зато читаете всего три года. Столько же лет уходит у вас на отпуск и выходные дни. Пять лет вы передвигаетесь и переезжаете с места на место. А работаете за свою жизнь только пять тысяч дней. Стыдно. Еще десять — двенадцать лет вы, дамы, ходите в кино, театр, сидите у телевизора и общаетесь с семьей. А помолиться у вас времени нет — всего пять минут в день, а это лишь три месяца из жизни.

— И что ты хотел этим сказать?

— Я хотел вас предупредить: не днями меряйте жизнь, а делами.

Люба засмеялась. Настя тоже улыбнулась.

— Послушайте, святой отец, а сколько лет нам отведено на любовь?

— А на любовь все девятьсот месяцев! Так что, дети мои, не подгоняйте время и не тратьте его попусту…

…Может быть, и «инспектор финансов», как те колдуны, воздействовал на меня гипнозом, и я ему признался, что деньги прикарманивал по указанию Михаила Ивановича. Больше половины отдавал ему.

Инспектор Антон Крутов, в звании майора КГБ, очень внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Здоров ли, гражданин Головин?

— Если уже гражданин, то, наверно, нездоров.

— Я всех так называю. Ведь это обвинение! — констатировал он. — Притом тяжкое. Начнется служебное расследование.

— А мне все равно! Я уже устал от всей этой брехни! Я всегда делал серьезную работу, а меня принудили заниматься воровством! Могу вернуть все до копейки. Вот у меня записная красная книжица, и здесь все соответствует моим отчетам, а также содержится расшифровка, сколько, когда и с кем было и не было. Большей частью не было! И сколько выплачено Михаилу Ивановичу.

— Я мог бы взять на время вашу красную книжицу?

— Вот вам выписка из нее. — Я вытащил оттуда свернутый вдвое листок и передал инспектору.

— Зачем вам эти записи? — указал он на записную книжку.

— Так, на память о том, как я был жуликом и мошенником. Вы думаете, что можно чего-то достичь вашей проверкой? Кстати, как вы догадались?

— Случайно! Ресторан, где, вы пишете, были там с Н’комо и истратили более шестисот рублей, уже неделю как закрыт на ремонт. И еще парочка документов вызвала у меня сомнения.

— А какое количество разведдонесений я передал Михаилу Абрамовичу, пардон Ивановичу, вы знаете? Наверно, нет! Это совсекретно! А орден Красного Знамени Михаилу Ивановичу дали за мои донесения, а вы думали, это он ходил в разведку, брал «языка», стрелял из «максима» по врагам и не покинул позиции до последнего патрона? Смешно! — Меня понесло: — Накажите Михаила Ивановича! Выбросьте его из КГБ, такого-сякого! А меня отлучите. Я журналист, у меня опубликовано более пятисот работ. Но КГБ может мне закрыть дорогу в журналистику. Это будет несправедливо.

— Вы неправильно истолковали нашу встречу. Никого я не собираюсь отлучать. Я должен сообщить руководству только факты.

— Вы сами боитесь Михаила Ивановича. У него в «конторе» «волосатая» рука, никто не отдаст вам его на растерзание. Хотите, я напишу вам последнее свое донесение. Но для вас это будет приговор. Пока о нашей алчности знали двое — это был секрет, теперь трое — информация поползла… И вас сожрут!

Крутов криво улыбался и глядел на меня своими буравящими глазами. Только сейчас они не действовали на меня как гипнотический инструмент, и спать я не хотел — гипноз не состоялся!

— Если вы раскрыли все по собственной инициативе, так сказать интуитивно, то замрите, будете хорошо спать. — Я нагло ухмыльнулся. Мое состояние было таким, что я не испытывал ни страха, ни сожаления, ни радости, ни удовлетворения. Я был отчаянно спокоен, хотя осознавал, что иду грудью на амбразуру. Только бы прекратить этот убийственный пулеметный огонь, закрыть, заткнуть, хотя бы грудью. Очевидно, я нуждался в стриптизе, это было во мне скрыто где-то в подсознании, и нужен был только толчок. Таким толчком стал «инспектор финансов». Оказывается, я сам себя обманывал, когда считал, что меня уже не коробит　и я не испытываю стыда, что ворую вместе с Абрамычем эти сотни рублей из кассы КГБ. Выходит, все же я первым донес на Абрамыча, хотя и сказал Шведову, что этого делать не буду. Но сделал это, не спасая собственную шкуру. В принципе я почему-то ничего не боялся. Посадить меня не посадят. Ну, заставят вернуть несколько тысяч рублей, но тогда будет большая огласка. Захотят ли в КГБ такой огласки? Наверно, нет! И не отлучат! Добытчик ценной информации!

— Я не собираюсь поднимать этот вопрос.

— Главное, держать в руках компру, — засмеялся я спокойно.

Мы расстались, оба довольные друг другом: инспектор — что получил компру на Абрамыча, я — что исповедался. А завтра, как только Абрамыч скажет, снова напишу липовый отчет и снова украдем…

Все же я плохо знал психологию таких людей, как Абрамыч, людей, испорченных атмосферой лжи, подсиживания, лицемерия и карьеризма, когда личное ставится выше государственных интересов, главное — собственная карьера.

…Америка праздновала свой Национальный день — 4 июня. Посол Колер прислал приглашение, и мне очень хотелось показать Любе американское посольство, точнее, резиденцию посла на Арбате.

Я позвонил Абрамычу и хотел его предупредить, что иду на прием к американцам. Но Абрамыч отсутствовал, и мы с Любой поехали в американский особняк. Встречал гостей один посол. Как сообщил мне Колер, его супруга слегка простудилась. Я не был дипломатом, и посол мог позволить со мной такую откровенность. Мне нравился этот человек: он очень был похож на американского актера, фамилию которого я не помню, но фильм назывался «Судьба солдата в Америке». Когда я ему об этом сказал, то лучшего комплимента не мог бы придумать. Позднее Колер проявил свои симпатии ко мне и прислал десяток бестселлеров — лучших американских книг того времени.

Я обратил внимание, что наших на приеме не было, одно-два лица мелькнули, и все. Это показалось несколько странным. Но потом я связал это с тем фактом, что в Америке была какая-то провокация против нашего посольства и, очевидно, кто-то дал указание игнорировать Национальный день США. Во всяком случае, я такого указания не получал.

Мы погуляли с Любой по аллеям красивого цветущего сада — настоящий оазис в центре Москвы. Полюбовались стоявшими навытяжку морскими пехотинцами в парадной форме, пообщались с приторно-слащавым военным атташе, еще с каким-то генералом, гражданскими лицами.

— Это все американские шпионы? — наивно спросила Люба.

— Думаю, что все они шпионы, но мы им ничего не расскажем.

Элегантно одетая, сравнительно молодая дама, назвавшаяся Линдой, на неплохом русском языке сказала:

— Хочу похитить у вас супругу и показать ей наш аквариум.

Я не стал возражать, видно, кому-то понадобился. И действительно, едва она отошла, как меня взял под руку мужчина средних лет, чем-то похожий на Иосифа Кобзона, но со стрижкой «джиай» — солдата США.

— У нас сегодня почти нет русских гостей; нам дали почувствовать, что обида, нанесенная в Вашингтоне, отражается в Москве. Это временное явление. В будущем мы, два великих народа, будем дружить и уважать друг друга. Мы идем к этому. Я работаю в Госдепартаменте США и здесь тоже в качестве гостя. Когда вы пришли с супругой, господин Колер сказал мне о вас, и я решил с вами познакомиться. Думаю, вы человек мужественный: в то время как другие побоялись посетить резиденцию посла по случаю нашего праздника, вы спокойно, вместе с супругой, появились здесь.

— Я ведь журналист, моя обязанность смотреть, делать выводы, писать. Так что тут нет ничего необычного.

— Да, но были разосланы приглашения и другим журналистам, а их нет. — «Потому что вы из КГБ», — закончил я его мысль.

«Не морочь мне голову, дядя, ты сразу знал, с кем имеешь дело. Чтобы в картотеке ЦРУ не было о моем провале в Каире? Ерунда! Чего же тебе надо? Давай уж открывайся!»

— Я всегда питал симпатии к России. Мой дед Александр Климатов жил на Аляске, а я уже стал носить русскую фамилию на американский лад — Клаймит, Джордж Клаймит. Жора Климатов. — Он засмеялся, изложив мне, как он обамериканился.

Мы еще поболтали о погоде, о дождливом лете, о похолодании в отношениях СССР — США, и он вдруг, без всякого перехода и смены интонации, как дикторы на радио, сказал:

— Двадцать пятого американская субмарина подо льдом на Северном полюсе войдет в территориальные воды СССР. Цель мне неизвестна, но военные придают большое значение этому походу. Вы не были в Штатах? Жаль! Если будете, разыщите в Госдепе Джорджа Клаймита. Я устрою вам приятные развлечения.

Мы еще поболтали о всяких пустяках минуты три, и на дорожке показались Люба и Линда.

Утром я позвонил Абрамычу на работу. Я хотел передать ему разговор с Клаймитом. Я не пытался разгадать, что скрывалось за информацией, есть «умники», пусть они и думают.

— У меня есть любопытная информация из американского посольства. — Долгая пауза. — Вы меня слышите?

— Да, слышу, — ответил он вялым, как после пьянки, голосом.

Я повторил насчет информации. Опять пауза, потом ответ:

— Не надо заниматься провокационными делами. Все, что надо знать об американцах, мы знаем достаточно! — уже прорычал он.

Это было как холодный и неожиданный душ. Я даже невольно поежился. Наверно, таким тоном допрашивали «врагов народа».

— Михаил Иванович, это вы? — неуверенно спросил я, подумав, что ошибся.

— Да, это я! Повторяю, нам не нужна ваша информация.

Я сразу взвился и процедил сквозь зубы:

— Раньше рвал из уст информацию! А теперь не нужна! Как принуждать меня писать липовые… — В трубке загудело. Испугался, что я скажу: «…липовые отчеты и получать львиную долю денег, которые я по твоему указанию выкрадывал из кассы КГБ, прикрываясь деловыми встречами с иностранцами в ресторанах», — поэтому и положил трубку.

Я плюнул в сердцах, мне было нетрудно догадаться, что Крутов либо сообщил руководству о лицевых отчетах, либо в поисках дружбы и протекции — скорее всего, так оно и было — проинформировал Абрамыча о своем открытии. И Абрамыч… «не поленился», сам на меня донес.

Настроение было испорчено на весь день. Даже Люба не смогла поднять его, сообщив мне, что мы ждем ребенка. Она это истолковала по-своему, по-женски, и ночью плакала в подушку. Утром у нее были красные глаза, она не глядела на меня, и я понял: что-то с ней стряслось.

— Если тебя это так напугало, я сделаю аборт, — тихим, бесцветным голосом заявила Люба за завтраком.

— Ты что, совсем сбрендила! Какой аборт? Убить нашего ребенка!

Я ругал ее, а она улыбалась. Я злился еще больше. А Люба была счастлива, она взяла меня за руку и сказала, что вчера поняла меня неправильно.

— Имею по службе полмешка неприятностей. Не относи их к нашему будущему и нашему ребенку, — косноязычно заверил я ее.

— Рассказывай! Я же твоя жена, — потребовала она решительно. — Я самый близкий и любящий тебя человек! Никогда не сделаю тебе вреда!

«А что, собственно, произойдет, если я ей расскажу? Мне будет легче, когда я переложу часть ноши на ее худенькие плечи. На всякий случай надо ее подготовить, вдруг возникнут какие-нибудь неприятности, а она не будет знать откуда», — решился я. Была суббота, мы сидели с ней на кухне, и я посвятил ее в эту часть свой гнусной работы среди дипломатов. А главное — по поводу денег и Абрамыча. Она все выслушала молча, вопросов не задавала. Потом подошла ко мне, села на колени и обхватила мою голову руками, прижав ее к своей груди.

— Бог не выдаст — Абрамыч не съест, — прошептала она мне.

И я был ей благодарен за то понимание, которое она проявила, выслушав мою исповедь по этому кусочку моей жизни.

— Когда-нибудь я расскажу тебе все-все о себе. Целый детективный роман.

Она погладила меня по затылку, и я вдруг почувствовал полное успокоение, словно экстрасенс, сняла с меня напряжение.

— Почему бы тебе не сходить к тому полковнику, которого тебе рекомендовал твой генерал? — выдвинула разумную мысль Люба. Но я решил повременить, посмотреть, как будут развиваться события. Если меня отлучат от КГБ — ну и черт с ними! Если нет — могут быть какие-нибудь акции. Это уже пострашней!

Я стал больше уделять внимания моей беременной жене. Мы сходили с ней в «Современник», посмотрели «Двое на качелях», потом в театр Маяковского на «Виват, королева, виват!».

У меня был отпуск, Любу отпустили с работы на две недели, и мы собрались поехать на Дон.

Я проехал по городу, сделал кое-какие покупки для будущей рыбной ловли, потом выбрал подарки родственникам в Михайловку, покидал все это в машину и, как всегда, пошел в киоск за газетами. Это была моя привычка. Мыловар когда-то говорил, что разведчик не должен иметь постоянных привычек, чтобы его не смогли изучить. Но я же теперь не разведчик, а просто гражданин, едущий в отпуск. Я взял пару газет, открыл одну и стал просматривать заголовки, мельком поглядывая на дорогу. Пропустив идущие машины, неторопливо шагнул с тротуара и уже почти дошел до середины, как вдруг тревожный женский крик заставил меня остановиться. Я мгновенно увидел зеленый «Москвич-412», который, стремительно развивая скорость, двигался под углом, будто от обочины, чуть опережая меня, и можно было подумать, что проскочит мимо. Поэтому я замер как вкопанный, зажав в руках газеты. Но «Москвич» вильнул прямо на меня! Тревожный вскрик женщины спас мне жизнь. Я успел прыгнуть на машину, как это делает прыгун в высоту, проходя спиной прямо над планкой, проехал по капоту до лобового стекла и, отброшенный стойкой, слетел с капота. Словно кошка, которую бросают с высоты — и она обязательно падает на лапы, — я перевернулся и упал на руки, сильно ударившись об асфальт коленями. Голова у меня была цела, ее я не задел при падении ни о капот, ни о лобовое стекло, ни об асфальт. Сработала годами оттачиваемая реакция. А могло быть все совсем иначе: удар углом капота в верхнюю часть бедра, затем меня подбрасывает, я ударяюсь о лобовое стекло — тут уж голову не удержать; отброшенный от стекла, перелетаю через крышу, по логике вещей, ударяюсь об крышку багажника, отлетаю от машины и бесчувственным мешком падаю на асфальт, разбивая себе череп; машина, не затормаживая, увеличивает скорость, потом ныряет в первый же переулок и исчезает. Могло быть и по-другому: на той скорости, с которой «Москвич» подлетел ко мне, он бы сразу сбил меня на асфальт, и я бы оказался под колесами с разбитым черепом. Во всяком случае, не окажись я ловким и приученным мгновенно реагировать на опасность, не обладай способностью точного расчета, который требуется в боевом самбо или каратэ, я бы лежал на асфальте не на руках и коленях.

Сгоряча я вскочил, но острая боль в коленях согнула мои ноги. «Господи! Неужели раздроблены колени!» — автоматически подумал я и, превозмогая боль, все же распрямил ноги. Боль не ушла, но ноги меня держали, и сразу вспыхнула какая-то необъяснимая ликующая радость. Ноги целы, ноги целы! Я попробовал сделать шаг, мне это удалось, второй — и оглянулся туда, куда умчалась машина. Черт возьми! Она действительно крутнула в переулок: водитель решил сбежать с места преступления. Кругом было тихо, и я не мог понять, почему царит тишина и такое спокойствие. И вдруг что-то сработало во мне, звуки улицы ворвались в мои уши: женщина кричала истерично, это был тот голос, который фактически спас мне жизнь. Не крикни она, я бы так, с газетой в руках, и ушел бы в мир иной. В деталях вспомнил, как неслась на меня машина. За стеклом лицо водителя — продолговатое, с очень короткой стрижкой и большими оттопыренными ушами. Он сидел за рулем, напрягшись, как мотоциклист перед прыжком через препятствие. Людей было не много, но они сразу обступили меня.

— Как вы себя чувствуете? — спросила участливо девушка, испуганно оглядывая мои окровавленные от ссадин руки.

Я сказал, что ничего. Я не храбрился и не рисовался, потому что уже понял, что легко отделался. Брюки на коленях изодрались, и сквозь дыры просвечивали кровавые клочья кожи.

— Я видела эту машину! — воскликнула женщина, которая истерично кричала. — Он пьяный вдребезги! Свинья! Он садился в машину, а сам еле держался на ногах.

— Да-да, я его тоже видела, он стоял у газетного киоска, а потом пошел к машине, — поддакнул старичок. — Его качало от водки! Я даже чувствовал запах.

— Нажрутся, гады, и лезут управлять машиной! — выдала свой комментарий расплывшаяся во все стороны баба в каком-то немыслимом фиолетовом платке и с авоськой,　полной пустых бутылок. — А этот не был пьяным, уж я-то точно знаю, меня не проведешь, — вдруг сделала она неожиданное заключение. Все это укладывалось в моем мозгу каким-то фоном.

Наконец появилась и реальная помощь: молодая женщина подхватила меня под мышки и властно сказала своему спутнику:

— Коля, запиши свидетелей, пока я отвезу его в больницу.

Я подчинился ее напору, она подвела меня к белому «жигуленку». Ноги меня плохо слушались, но благодаря ее поддержке я смог идти. Болело где-то в верхней части бедра, наверное, ударился, когда перевернулся на машине и приложился к лобовому стеклу.

Женщина распахнула переднюю дверцу и стала прямо-таки заталкивать меня на сиденье. Теперь боль вспыхнула снова в коленях, потому что пришлось сгибать ноги.

— Да ты его назад посади, ему так больно сидеть, — подала совет толстая баба, которая заключила, что водитель не был пьян.

— Отстаньте! — огрызнулась женщина и, захлопнув дверцу, села на водительское место.

В первые минуты я еще был героем, а сейчас скис. Меня при каждом повороте швыряло из стороны в сторону, и я начинал заваливаться либо к дверце, либо к женщине. Тогда она меня подхватывала одной рукой и возвращала на место.

— Потерпи еще немного, больница тут рядом, — успокаивала она меня.

— Не надо в больницу, мне домой надо, — с трудом ворочая языком, пытался я вмешаться в процесс доставки меня в больницу. — Там жена волнуется, она ждет ребенка.

— Вразумительно говорите, значит, не так все страшно, — отметила женщина.

— Я выпачкал в крови чехол.

— Чехол ерунда, отстирается, — сказала она беспечно.

А я считал своим долгом объяснить ей, как отстирать кровь с чехла, и начал неторопливо рассказывать:

— Только не надо горячей или теплой водой.

Она рассмеялась. Видно, это было очень забавно в моем положении учить хозяйку машины, как отмыть кровь с чехла.

Мы подкатили к приемному покою в МОНИКИ. Женщина быстро скрылась за дверью и уже через несколько минут вернулась с санитарами. Эти со мной не церемонились: они, не обращая внимания на мои стоны, вытащили из машины и, подхватив под руки и ноги, понесли в приемный покой.

Женщина записала наш телефон и, пообещав позвонить, скрылась.

Меня раздели и начали обследовать. Все же перелома коленной чашечки я не избежал, в остальном — были синяки и ссадины без серьезных последствий. Мне сделали какие-то уколы, и когда приехала Люба, я уже был в палате и почти отключился. Женщина, которая меня привезла, была тут же, с Любой, и передала ей лист бумаги.

— Здесь семь свидетелей, которые видели этот наезд на вашего мужа. Потом вы мне позвоните, вот по этому телефону, но я сама позвоню. — Она вырвала листок из записной книжки, оставила Любе и ушла.

На третий день меня выписали. Опираясь на костыль, я смог дойти до такси, и мы с Любой приехали домой.

Наступило время анализа. В больнице меня навещал два раза следователь. Первый раз он завел уголовное дело. Второй раз привез с десяток фотографий.

— Может быть, вы помните водителя, видели его раньше? — Он разложил передо мной снимки. Это было место аварии «Москвича». Машина врезалась в железобетонный столб, который ее развалил почти надвое. На фото был изображен мертвый мужчина с окровавленным лицом. — Вот этот водитель вас и сбил, а потом, пытаясь скрыться, не мог справиться с управлением, и вот результат. Перед этим он выпил довольно много, не менее пол-литра водки. Хорошо, что вас не отправил на тот свет, такое могло случиться запросто.

Я глядел на мертвеца, на лице потеки крови, узнать его было просто невозможно. Но что-то мне мешало, что-то настораживало, а что, я и сам понять не мог, и согласился со следователем, что дело следует прекращать.

Надо сказать, Люба мужественно держалась, ни одной слезинки, никакого оханья и аханья. Сначала в больнице у нее были испуганные глаза, но все же ласковая улыбка. Любочка, какая же ты молодец!

— Я пойду в церковь, — сказала она, когда мы уже вернулись домой. — Я беспартийная, меня исключать ниоткуда не будут. Поставлю свечу и помолюсь за тебя.

— Пойди, — согласился я, — это доброе дело.

— Хотела маму вызвать из Моршанска, чтобы за тобой походила, а она сама приболела.

— И не надо! Я же не беспомощный, не лежачий.

Люба ушла, я улегся на диван и начал все раскладывать, на листе бумаги отмечать все существенные детали, которые мне вспомнились.

Видел ли я вообще зеленый «Москвич» у обочины?

Да, по-моему, он стоял метрах в тридцати. В кабине кто-то сидел, но на пассажирском месте. Это я видел, когда шел к киоску покупать газеты. Потом зеленая машина ушла из моего поля зрения и появилась в ту секунду, когда закричала женщина. «Москвич» был не у обочины, когда я его увидел. Он уже шел по дороге, но впечатление было такое, будто только отъехал от обочины. Мотор приемистый, наверно новый, уж очень стремительно машина развивала скорость. Я увидел ее метрах в двадцати-пятнадцати. Она шла под углом; если бы я не остановился, я бы попал под нее, сделай я примерно три небольших шага. Я вычертил почти точно местоположение машины, свое и угол ее приближения. «Москвич» приближался ко мне со скоростью примерно семьдесят километров, может быть шестьдесят. Значит, он приближался ко мне со скоростью пятнадцать — семнадцать метров в секунду. Через две секунды я успел бы сделать эту пару шагов. Он шел с упреждением на один метр и через две секунды сбил бы меня. Если бы он начал тормозить, то при скорости шестьдесят километров в час терял бы в секунду шесть-семь метров. Ему бы понадобилось всего три секунды. Все равно он меня сбил бы, правда с меньшими потерями. Значит, я был обречен оказаться под колесами автомашины. Обречен! Обречен!

Другая ситуация. Крик женщины, я останавливаюсь, машина проскакивает мимо, где-то в полуметре от меня. Но водитель, в ту секунду как увидел, что я остановился, подвернул руль, направил «Москвич» прямо на меня. Может быть, он мысленно просчитал, что я пройду вперед, а он свободно проедет сзади. Нет, сзади за мной шла девушка. Об этом свидетельствует ее восклицание: «Я шла позади, я все видела!» Он не мог рассчитать свой проезд позади　меня, там были люди. Только прыгнув вперед, я, может быть, и выскочил бы из-под колес. Но люди позади меня заставили бы водителя подвернуть руль влево, самую малость, и тогда мне конец. Значит, он шел сознательно прямо на меня. Я был его целью, и куда бы я ни шарахнулся, в одну-две секунды оказался бы под колесами. Он даже не сделал попытки тормозить. Следователь сказал, что на месте наезда нет следов торможения машины. Значит, единственным моим спасением было то, что я и сделал, прыгнув на капот «Москвича». И тут вдруг понял, что меня обеспокоило, когда я смотрел фотографии покойника. Я был абсолютно уверен, что водитель «Москвича» имел короткую стрижку, отсюда и торчащие уши. У мертвеца волосы были черные и распадались прядями в стороны, на фото даже заметен пробор посредине. И уши едва видны из-за волос. Это открытие меня просто ошеломило. Следователь подсунул мне какого-то погибшего водителя, чтобы закрыть дело.

Начал закручиваться детектив. Требовалось кое-что выяснить, но придется еще пролежать целую неделю дома.

Пришла Люба, с обворожительной улыбкой поцеловала меня и, увидев схему, спросила:

— Ты что-то выясняешь для себя?.

— Любочка, наезд на меня — это не случайность. — Я изложил ей свои умозаключения. — Недостает некоторых звеньев.

— Может быть, я смогу чем-нибудь помочь. Только скажи. Звонила Ангелина — это та женщина, которая тебя отвозила в больницу, а ее муж Николай записал свидетелей. Хорошие, отзывчивые люди. Она спрашивала, как ты себя чувствуешь. Хочу тебя огорчить: кто-то открыл нашу «Волгу» и все там перевернул, наверно, искали деньги или какие-нибудь безделушки. Да черт с ними!

— Что «черт с ними»?

— Я там в «бардачке» оставила два итальянских галстука, купила для тебя. Они исчезли. Куплю новые тебе в подарок. Так что я могу сделать? Младший детектив готов к работе! — Она снова улыбнулась своей очаровательной улыбкой и поцеловала меня.

— Надо бы как-то выяснить фамилию и адрес погибшего водителя. Но очень осторожно. Дело находится в прокуратуре Краснопресненского района, следователь Лихоборов. Это первое тебе задание. Второе. Там в деле должны быть показания свидетелей, которых тогда записал Николай. Меня интересуют три свидетеля: женщина, которая закричала; девушка, которая шла позади меня, и та, полная, с авоськой. Эту, последнюю, надо бы привезти к нам, за деньги она поедет, заплати ей. Я должен проверить свои подозрения.

В прокуратуре Люба появилась уже после обеда. Она прошла по коридору, читая фамилии сотрудников, но Лихоборова нигде не оказалось. Тогда она зашла в приемную и спросила секретаря.

— Вы, наверно, неправильно фамилию записали. У нас таких следователей и сотрудников вообще нет.

Люба в растерянности стояла в приемной, не зная, как ей поступить. Секретарь, закончив что-то печатать, спросила:

— Может быть, я могу чем-нибудь вам помочь?

И Люба, по простоте душевной, доверчиво рассказала ей, как чуть не погиб ее муж, а потом разбился и сам водитель. Женщина прониклась к ней сочувствием и тут же взялась за телефон. Она позвонила в ГАИ Краснопресненского района и задала вопросы, которые интересовали Любу. Потом долго выслушивала ответ, и по мере получения информации лицо ее становилось строже, она с укором поглядывала на Любу.

— Вы, очевидно, пришли сюда пошутить, — сказала она, нахмурившись. — Так вы выбрали не то место. Не было в этот день никакого наезда зеленым «Москвичом» на молодого человека. В ГАИ такой факт не зарегистрирован. Запросили через Центральную справочную, на указанный вами час такого происшествия не было.

Видя растерянность Любы, женщина смягчилась:

— Может быть, ваш муж сочинил всю эту историю. Такие случаи бывают: муж где-нибудь прогуляет ночь, а потом истории выдумывает. Вы сами видите: такого следователя нет, дело у нас не зарегистрировано, в ГАИ информации нет. Кстати, и «Москвич» зеленого цвета в нашем районе в это время не разбивался, и водитель не погибал. Так что выясняйте это у мужа.

— Да, но его же привезли в больницу с сильными травмами, в МОНИКИ, перелом коленной чашечки! — в отчаянии воскликнула Люба.

Женщина снова сняла трубку и набрала номер.

— Приемный покой? Из прокуратуры беспокоят. Посмотрите в регистрационном журнале, поступал ли к вам Головин после автомобильной аварии, время одиннадцать часов? — Она послушала немного и прокомментировала: — Любопытно! Поступал, три дня его лечили, у него множество кровоподтеков и ссадин. Только в истории болезни записано: «Упал со строительных лесов». Вам нужен адрес женщины, которая его привезла в МОНИКИ. — Она написала на листке адрес и телефон и передала Любе. — Может быть, ошибочно записали, что упал со строительных лесов. У нас в медицине такая неразбериха, что могут записать мужчине, что он беременный, — все-таки улыбнулась женщина на прощание.

— Но ведь был следователь Лихоборов, два раза приходил к мужу и показывал фотографии погибшего водителя на фоне разбитого зеленого «Москвича».

— Фото цветные?

— Нет! Я вас поняла, можно любые выдать за зеленый цвет.

— Наверно, у того водителя есть сильные друзья, которые решили его спасти. Тут уж ничего не поделаешь. Вы поговорите с той женщиной, что привезла вашего мужа в больницу, а потом она напишет заявление, и возбудят уголовное дело. Тогда все и выяснится.

Люба приехала домой в полном разочаровании и расстройстве.

— Наоборот, ты выполнила мое поручение лучше, чем можно даже желать. Ни следователя, ни происшествий, хорошо, что еще не взорвалась больница и не умерли внезапно Ангелина и Николай. Позвони ей и напросись на встречу, может быть, ты от нее что-нибудь узнаешь, и она сможет написать заявление в прокуратуру. Надо же в этом деле получить какую-то ясность.

Люба позвонила, ответил мужской голос.

— Попросите, пожалуйста, к телефону Ангелину.

— У нас такая не работает. Может быть, фамилию знаете?

— Разве это не домашний телефон? — Люба назвала телефон, но мужской голос ответил, что номер набран правильно, но принадлежит он организации и Ангелины тут нет.

Она в растерянности держала в руке трубку, а телефон подавал гудки.

— Что случилось? — спросил я встревоженно.

— Это организация, и об Ангелине они ничего не слышали. У нас нет ни одного свидетеля; единственное, что подтверждает факт, это больница, куда тебя привезли. Зачем им скрываться от нас? Мы им и так благодарны, что привезли тебя в больницу и записали свидетелей. Бумажку с их адресами и телефонами отдали следователю, этому Лихоборову.

— Подожди минутку. — Я закрыл глаза и, напрягаясь, стал вспоминать тот список, где были свидетели. Не совсем ясно, но список выплыл из моего сознания: «Лакшина, Лакшина, — имя не вспомнить, — Шмидтовский проезд, 17». Я сразу же переключил свою память дальше: «Кольберг» — мужчина или женщина, но дальше фамилии моя память не пошла, она забуксовала; остальных свидетелей, как я ни напрягался, вспомнить не смог. И на этом слава Богу! Хоть что-то реальное. — Люба, радость моя! Может быть, тебе не надо ввязываться в эту опасную игру? А что она опасная — я начинаю это понимать.

— Нет, я это так не оставлю! — решительно и твердо заявила моя жена.

Когда мы пообедали, я назвал ей Лакшину со Шмидтовского проезда, 17, и Люба сейчас же стала собираться.

— Послушай, это не к спеху, можно завтра или послезавтра.

Но Любу сейчас уже остановить было нельзя.

— Я сегодня же доведу все до конца! Если позвонит Ангелина, выуди из нее телефон и адрес. Как это делать, мне тебя учить не надо, ты с женщинами умеешь управляться, — заметила она ехидно и улыбнулась.

Я засмеялся, приятно сознавать, что у меня оказался такой прекрасный помощник, которого я еще и люблю. Хотя подсознательно я чувствовал, что Любу надо остановить, это дело, говорила моя интуиция, стало опасным. Для нее тем более — у нее ни опыта, ни хитрости, ни физической силы.

Вернулась она быстро и, бросив в сердцах на диван сумку, сказала:

— Нас подстерегают случайности: сегодня Лакшину Таисию Ивановну похоронили на Востряковском кладбище — кровоизлияние в мозг. Она сильно пила. Правда, соседка, такая же забулдыга, говорит, что в этот день они выпили всего лишь по стакану красного.

— Тут как раз тот философский случай, когда количественные накопления переходят в качественные, — заметил я, почему-то не удивившись смерти очень важного свидетеля. Если все это случайности, то не слишком ли много этих случайностей вокруг меня.

— Ты не знаешь, как можно вызвать кровоизлияние в мозг? — вдруг спросила Люба, будто прочитав мои мысли.

— Либо барбитуратами, которые вызовут повышение кровяного давления до полного коллапса — смерти, либо большим количеством алкоголя. Хотя алкоголь быстрее вызовет белую горячку с наличием чертей и другой нечисти.

— Барбитураты можно подмешать в вино?

— В вино можно что угодно подмешать. Итак, подводя итог, я тебе заявляю, что дальнейшее расследование моего дела прекращается, младший детектив Люба от дела отстраняется. Больше на эту тему дискуссий не ведем. На звонок Ангелины надо сказать, что я себя стал плохо чувствовать, два раза терял сознание. Ни микрона информации о наших подозрениях!

Через неделю я уже сравнительно свободно ходил, но еще опирался на костыль, колено было в плотном бандаже, и болей я не чувствовал. Однажды позвонила Ангелина и, рассыпаясь в извинениях, сказала, что уезжала в Горький к мужу, который там работает на автомобильном заводе.

— Как дела у Анатолия? — спросила она участливо.

Люба показала чудеса артистизма: она стала плакать и тихо говорить в трубку:

— Я очень расстроена, очень! Он жалуется на головные боли, два раза терял сознание. Что-то с памятью. Забывает, что было с ним. Видно, сильно ударился головой. Нога еще в гипсе, или как это — гипсовый бандаж. Что делать, ума не приложу! Вызывала нейрохирурга-консультанта, он говорит, что последствия аварии непредсказуемы, вероятно, болезнь прогрессирует, где-то разрушены клетки головного мозга. — И Люба по настоящему заплакала, даже навзрыд. — Можно, я вам позвоню через пару дней? Я куда-то задевала ваш телефон. Мне так не хватает сочувствия, не с кем поделиться.

— К сожалению, у меня сейчас отключен телефон, нас переводят на новую линию связи. Как только включат, я сразу же тебе позвоню и сообщу номер. Так что по старому не звони, — лихо отмахнулась она от Любы, видно заранее　заготовленным экспромтом. Ожидала этой просьбы и была уже готова.

Люба положила трубку и с улыбкой повернулась ко мне, всем своим видом спрашивая: «Ну как я в роли убитой горем?»

— Прямо Театр сатиры на дому! Сыграно натурально. На улице тоже ходи с постным лицом. Может быть, я нагнетаю атмосферу, но чем черт не шутит.

— Кстати, она просила не звонить по тому телефону…

В отпуск мы не поехали и решили заняться ремонтом квартиры. Люба была неугомонным человеком. Прежде чем начали переклеивать обои, она дважды сделала перестановку мебели, выискивая оптимальный вариант. Я безропотно выполнял роль статиста и бессловесного помощника в передвижке. Потом мы переклеили обои. Оказывается, Люба была хорошо знакома с техникой этого дела, и мы за день полностью управились с одной комнатой. Ангелина больше не звонила, и я, не высказывая вслух своих мыслей, пришел к выводу, что она входила в часть этого заговора со своей машиной. Ее задача заключалась в том, чтобы срочно увезти меня с места происшествия. Именно в том случае, если я вдруг останусь жив. Потом, чтобы придать всему достоверность, мне оставят списки свидетелей, который заберет лжеследователь. Вдруг мне пришла в голову простая мысль. Старичок с бородкой и с батоном, очевидно, живет где-то рядом с киоском и приходит сюда покупать газету. Если там «попасти» три-четыре дня с девяти до одиннадцати утра, я могу его встретить. Любе мысль эта очень понравилась, и я понял, что она в душе недовольна, что дело все застопорилось и мы не проявляем инициативы.

Удивительно, но на второй день своего «дежурства» удача улыбнулась мне — я нашел того старичка и, проследив, куда он пошел, сопроводил его прямо до дверей квартиры. Послонявшись вокруг, в порядке профилактики, я позвонил у двери. Мне открыл он сам и, прищурив глаза, несколько секунд вглядывался в мое лицо. Потом нечто вроде удивления промелькнуло на его морщинистом лице, и он молча пригласил меня войти.

— А ведь я вас вспомнил, — сказал он, довольный тем, что память его не подвела. — Вас тогда сбила машина. Какой же подлец! Умчался и помощи не оказал!

— Его Бог покарал: он попал в автоаварию и погиб, — сообщил я старичку известную мне версию.

— Ах, как разумно все устроено в Божьем царстве! — воскликнул старичок. — А что вас привело ко мне? Я тому молодому человеку все сказал, он записал мой адрес, но меня никуда не вызывали. Наверно, отпала нужда.

— Скажите, много тогда было свидетелей?

Он задумался, прищурив глаза, будто вглядывался в этих людей.

— Девушка, которая шла за вами следом. Но ее почему-то товарищ не записал. Потом, полная женщина, она твердила, что водитель был трезвый. Я тоже не берусь утверждать, что он был пьян, хотя мне показалось сначала, что его покачивало. А при таком внешнем признаке ассоциация вывела меня на мысль, что я чувствовал запах алкоголя. Не могу утверждать, я не почувствовал. И потом, поймите сами, если водитель сбивает человека и хочет скрыться, то большая вероятность, что он был нетрезв. Полная женщина лучше разбирается в этом вопросе, а она утверждала, что он был трезвый. Ей лучше знать!

— Кого еще он записал в свидетели?

— Больше никого. Женщина, которая вас предупредила криком, сразу же ушла. Остались я и полная женщина — вот и все свидетели. А парень, что приехал на «Жигулях» и записал свидетелей, пошел и сел напротив в «Волгу». Я наблюдал за ним.

«Ну, молодец, папаша, в ЧК бы тебе работать с твоей наблюдательностью. Ошибаешься, дружок, там еще было пять человек, — где он их только набрал? В списке числилось семь». Вдруг меня осенило: он ведь искал в моей «Волге» что-то определенное, знал, что ОНО есть. Что же там могло быть у меня в машине, кому-то нужное позарез? Что этого при мне нет, знала Ангелина — она меня общупала, пока вела к машине. Книжка, записная книжка могла их интересовать…

Итак, круг замкнулся: кто-то сделал заказ на мое уничтожение. Записную книжку видел только один человек — «финансовый инспектор», и знал ее содержание о финансовых отчетах в КГБ. Значит, мое уничтожение — дело рук Абрамыча. Он мог даже получить официальную санкцию на мое устранение: стоило преподнести руководству идею, что моя осведомленность стала очень опасной и в определенных условиях нанесет вред Родине. Лучше, чтобы я со всей информацией, накопленной за годы, канул в небытие. Хороша перспектива! Дай Бог мне ошибиться!

Я рассказал Любе об удачных розысках свидетеля и обрисовал ей всю дальнейшую перспективу нашей жизни.

— Если так будут развиваться события, то ты скоро можешь стать молодой вдовой. Кстати, завтра или послезавтра я напишу на тебя завещание на все мое имущество.

— Нет! — воскликнула Люба, вся покраснев до корней волос. — Никогда! Не делай этого! Это будет дурным знаком!

— Какой уж тут дурной знак! Слава Богу, что мы все же разгадали этот проклятый ребус. Но будем делать вид, что мы лопоухие, ничего не понимаем. А про меня говори, что стал слаб на головку, многое забывает. Одного нельзя выпускать на улицу. Для верности нотариуса вызовем домой, чтобы он тут составлял завещание. Может, кто и поинтересуется. Глядишь, и отстанут. Хотя вряд ли Абрамыч мне простит предательство, если я даже и буду шизиком. Пока существует красная книжка…

Недели три прошли спокойно, я уже обходился без костыля.

Мы с Любой съездили на рентген. Чашечка хорошо срослась, но боль в коленке я иногда ощущал. Хирург сказал, что так будет целых полгода. Почти каждый день ездил в спортзал и хорошенько там разминался, потому что после травмы у меня ослабла прыгучесть, движения ног стали менее резкими. Моя жена, как верный оруженосец, ездила со мной в спортзал и тоже понемногу занималась спортивной гимнастикой: чтобы легко родить, надо иметь сильное тело — это ей внушил врач.

Так прошли еще две недели, я уже вышел на работу. Мои коллеги встретили меня радостно и сочувственно. Для них попасть под машину и остаться живым — это равносильно вернуться с того света.

— Ты в рубашке родился, — сказала Саша Алиханова.

— Англичане говорят: «с бриллиантом во рту». Отметим такое важное событие, как мое возвращение из небытия.

Саша улыбнулась и сказала мне тихонько:

— Мы думаем, это не случайно. Твои старые враги еще живы.

— Какие враги? — сделал я удивленные глаза.

— Твои секреты — это секреты полишинеля. Мы ведь читаем американские журналы, особенно когда речь идет там о наших людях. Вспомни художника Рогова, его имя было в статье рядом с твоим.

— Саша, то, что произошло, не имеет никакого отношения к тому, что было. Никакого! И нет ничего случайного, во всем есть своя закономерность. Такова философия.

Значит, в редакции давно знают, откуда я пришел в АПН, но деликатность не позволяла им лезть ко мне с вопросами.

Я перестал бывать на дипломатических приемах: ходить туда и затыкать уши от информации, более того, не иметь возможности выполнить ни одну информационную просьбу послов — лучше там не бывать и ни с кем не встречаться.

Однако не так-то просто разорвать дружеские отношения с Зурейкатом, Шаммасом, Хамидом. Первым позвонил посол Иордании Абдулла Зурейкат:

— Сегодня у нас небольшое торжество, мы бы очень были рады увидеть вас и вашу супругу. Будут только близкие друзья из арабских стран.

Люба не проявила особой радости и восторга, очевидно, на ней отложили отпечаток те несчастья, которые нас постигли. Поэтому и выбор одежды не занял у нее много времени. Ей очень шел голубой цвет; она знала, что мне нравится ее голубое платье. Люба выглядела в нем действительно как небесное создание, хотя глаза у нее были как у печального ангела.

— Люба, загляни в гардероб и подбери там себе соответствующие глаза. С такими глазами к друзьям не ходят.

Она улыбнулась, и мне стало приятно, что настроение, как ртутный столбик, сразу скакнуло у нее на несколько делений вверх.

Ужинали мы при свечах в небольшом зале и, кроме четырех пар послов с супругами, никого не было.

— Почему мы не видели вас на приеме в алжирском посольстве? — спросил господин Бузири. — Моя супруга жаждет познакомиться с вашей женой.

Мадам Бузири с блестящими украшениями в волосах подошла с приветливой улыбкой.

— Наджиб мне рассказывал о вас, теперь я вижу, в кого влюбился весь арабский мир.

Я перевел, и Люба-умница витиевато ответила:

— Я не предполагала, что выйду замуж за Анатолия, и поэтому пренебрежительно относилась к изучению иностранных языков. Сейчас я об этом очень пожалела. Я смогла бы выразить без переводчика свое восхищение вашей красотой!

Потом Шаммас познакомил Любу с Басимой, которая странным взглядом окинула ее и не смогла скрыть блеска в глазах. Свечи не позволили разглядеть, что это был за блеск, но я догадался, что в них была ревность.

Посол Судана приехал один. Хамид, мужественный красавец-мулат с ритуальными шрамами на щеках, поклонившись Любе, поцеловал ей руку и сразу же увел ее от меня. Он немного говорил по-русски, и Любе было приятно с ним общаться без переводчика.

Вечер был хорошим и приятным, но ничем не примечательным, разве что Басима все же снизошла до Любы и пригласила ее в субботу вместе побывать в магазинах, которые ей рекомендовали. Переводчицей с ними поедет Галя, секретарь посла.

Когда мы уже собрались уходить, нас вышел проводить посол Судана и, пожимая нам руки, сказал:

— Имейте в виду, на следующей неделе в четверг вы мои гости. Я не буду посылать вам официального приглашения, просто жду!

Мы уже сели в машину, и я полувопросительно заметил, что было бы неплохо пригласить Хамида в гости. Люба вместо ответа на мое предложение приказала:

— Пересядь, я поведу машину, ты пил вино.

Где-то около одиннадцати вечера мы подъехали к дому. У подъезда я вышел, а Люба проехала дальше, чтобы поставить машину.

Я подождал несколько секунд, наблюдая, как она лихо развернулась и стала подавать машину задом, и пошел к подъезду.

«Опять разбили лампочку, сволочи! В подъезде египетская тьма», — заметил я про себя. Мимо меня прошел Саша, молодой парень из квартиры прямо над нашей. Я стал ногой на первую ступеньку и не спешил, ожидая, когда Люба поставит машину. Вдруг из подъезда один за другим выскочили трое мужчин в спортивных куртках и, прыгая с самого верха лестницы, побежали за угол дома. До моего слуха долетели слова:

— Это не он! Слышите! Это не он!

Внезапно вспыхнувшая тревога толкнула меня в подъезд. Едва я переступил порог двери, как чуть не упал, зацепившись за что-то ногами. Я нащупал рукой голову человека. Волосы были мокрыми. Это могла быть только кровь. Выскочив из подъезда, добежал до угла и увидел, как от соседнего дома отъехала автомашина неопределенного цвета, но что это были «Жигули» модели 2104, я был уверен. Я кинулся к своей машине. Люба только что закрыла ее на ключ.

— Быстрее открывай машину! — крикнул я ей.

Что мне в Любе всегда нравилось — ее исполнительность. Не задавая вопросов, сначала исполняла, а потом спрашивала. Она открыла дверцу и быстро перелезла на пассажирское место. Я сел за руль, но какой-то импульс остановил меня. Неосознанная опасность удержала от опрометчивого шага. Преследование этих людей, которые только что нанесли, возможно, смертельный удар Александру, ничего бы хорошего не дало. Даже если я и настигну их на «Волге». Никаких сомнений, этот удар предназначался не Саше, а мне, меня они ждали в засаде, погасив свет в подъезде. Им было видно, что я вышел из машины и направился к дому. Укрывшись в темноте, ждали, пока я переступлю порог двери. Сашка обогнал меня и сразу подставил свою голову под лом. Вот почему один из них сказал: «Это не он!»

Я замер за рулем, не делая попытки завести машину.

— Ты видела этих троих мужчин?

— Да, они побежали к соседнему дому, там у них стояла машина. Наверно, пьяные.

— Это убийцы! Они по ошибке проломили голову Сашке Мазину. А должны были встретить меня. Сашка обогнал меня у входа.

Мы еще посидели минуты две, пока из подъезда не раздался женский крик. Вышли из машины и направились в дом. Здесь уже были трое жильцов. Мужчина держал зажженную зажигалку, и при ее свете я разглядел окровавленную голову Александра. Кровь медленно растекалась из-под головы по плитке, извиваясь зловещим черным ручейком. Я вспомнил, что трогал его голову, и мои руки должны быть в крови. Поэтому снова дотронулся до его головы и безнадежно развел руками.

— Позвоните кто-нибудь в милицию, — сказал я соседям.

— Уже вызвали, — ответила женщина, тихонько всхлипывая.

Наше присутствие здесь было необязательно, не мы первыми нашли убитого, поэтому и показать следствию нам было нечего.

Мы поднялись на свой этаж, Люба открыла дверь квартиры и, едва переступив порог, заплакала.

— Толя, Толечка, как же это так! Ведь они хотели тебя убить! Этот сукин сын, эта сволочь Абрамыч, хочет лишить тебя жизни! Я сама пойду к нему и убью его, гада! — Глаза ее сверкнули, она перестала плакать, всегда мягкие, приятные черты ее лица вдруг изменились, оно стало жестким. Я понял, что Люба может сделать то, что сказала.

«Выходит, мадам Фаулина все это мне предсказала», — подумал я.

— Мы должны его перехитрить, — возразил я ей. — Мне надо исчезнуть на время. После сегодняшней неудачной попытки Абрамыч обязательно захочет ускорить мое уничтожение. Ты понимаешь, что происходит? Даже если я отдам ему записную книжку, я остаюсь для него опасным свидетелем. Спасая собственную шкуру, он убьет меня. Для него на карту поставлена его карьера, его благополучие — тут он уже не остановится. Два-три дня — и жди нового сюрприза. Наверно, руководство дало «добро».

Мы начали обсуждать, куда мне скрыться. Люба предложила поехать в Моршанск к ее матери и там отсидеться. Или в Михайловку.

— А где бы ты меня искала, если бы я вдруг исчез?

Она посидела подумала и сказала:

— Ни Михайловка, ни Моршанск не годятся.

— Дело в том, что Абрамыч работает в КГБ. Он по своим каналам поднимет все и вся — всех родственников и близких — и в конце концов найдет меня. Нужно укрыться прямо у них под носом. Такой вариант есть.

— Какой?

— Тебе лучше не знать. Если наступят чрезвычайные обстоятельства, ты не сможешь сказать, где я нахожусь.

На следующий день Люба собрала мне дорожную сумку. Мы оговорили одностороннюю связь, и она повезла меня по городу. Выполняя мои указания, Люба покрутила　машину по различным переулкам. Я поискал, нет ли за нами слежки. В одном из переулков, неподалеку от метро, выскочил из машины и через пару проходных дворов, которые помнил еще с тех времен, когда отрабатывал задания по отрыву от наблюдения, я вышел к метро. Здесь я позвонил Ивану Рогову, и мы договорились, что я подъеду к его мастерской.

Я не видел его года полтора, он нисколько не изменился.

— Мы стареем, если делаем нелюбимое дело, — констатировал он, когда я сказал ему, что время его не меняет. — Я работаю и получаю огромное удовольствие от того, что могу изобразить на полотне видения, что лежат в моем мозгу. Я беру кисть и начинаю их срисовывать с моего мозга. — Он засмеялся, ему понравилась сама идея, которую он только что изобразил мне. — Так что у тебя стряслось, мой друг и товарищ?

Я рассказал ему все, ничего не утаивая, все равно меня уже приговорили и теперь должны привести приговор в исполнение. За разглашение тех тайн, которыми я располагал, мне причиталось минимум двадцать лет тюрьмы. Я давал подписку на двадцать пять лет. Сейчас я разгласил тайну, потому что мне уже вынесли смертный приговор.

Иван помолчал, что-то обдумывая, потом сказал:

— У меня много дыр, в которые ты можешь заползти. Могу тебе предоставить свою дачу в Красково. Но там есть одна опасность: дотошный участковый. Как только он почувствует, что кто-то на даче обитает, он там появится или вызовет подкрепление. А ориентировку на тебя либо дали, либо дадут во все отделения милиции. Там они тебя и обнаружат. То, что ты пришел ко мне, никому и в голову не придет, мы ведь не контактировали раньше, никто не доберется. Есть два варианта: у моей натурщицы или у меня дома.

— К натурщице я не пойду. Любе это не понравится. А дома у тебя жена и сын. Как ты им объяснишь? Мол, этого дядю разыскивает КГБ. Сына твоего зовут, случайно, не Павликом Морозовым?

— Нет, он Валентин, но если узнает, что ты скрываешься от КГБ, может поделиться таким секретом с друзьями. Тогда оставайся здесь, в мастерской. Сюда много людей ходит. Поставлю тебе холст, дам краски, кисти, малюй что-нибудь — сейчас все сойдет за произведение искусства. Глядишь, станешь знаменитостью, какое-нибудь новое направление в живописи придумаешь, что-нибудь вроде сенсимализма или авангардосеноитивизма. Будешь дурачить народ! — засмеялся Иван.

Я позвонил на работу Сурену Широяну и сказал, что обстоятельства требуют моего отсутствия примерно дней на двадцать. Он мужик умный, все понял без пояснений.

— Как я думаю, об этом никто не должен знать? — Он особо подчеркнул «никто».

Я жил в мастерской, скука была непролазная. Каждый день приходила натурщица Дина. Фигура у нее была неплохая, но грудь не такая красивая, как у Любы. Дура она была непробиваемая и все время рассказывала мне, сколько за ней ухаживает мужиков, через одного предлагают ей выйти замуж, а она остается верной какому-то Захару, полярному летчику, который, наверно, существует у нее только в воображении. Надо отдать ей должное: меня она не пыталась соблазнять, но довольно свободно при мне раздевалась, когда Иван писал обнаженную натуру. Она крутилась перед зеркалом, принимая различные позы, а фактически демонстрировала себя мне. Но, видя мое безразличие, спросила:

— Ты, случайно, не голубой? Хочешь, подарю серьгу?

— Нет, я художник и сейчас в творческом застое.

Приходила другая натурщица, Мила, мордочкой напоминавшая кошечку. Дина говорила ей:

— Покажи ему свою натуру, он ищет, он в простое. Может, воспылает.

Мила безропотно сбрасывала с себя платье, трусики; бюстгальтер она не носила, грудь была ее достоинством. Вероятно, Иван и взял ее в натурщицы, чтобы к Дининой фигуре пририсовывать Милину грудь. Подняв руками длинные волосы над головой, принимала позу «русалки». Бывали еще здесь двое студентов из Строгановки — девушка и парень. Иван занимался с ними чем-то теоретическим.

Я от скуки начал намалевывать холст по принципу: все цвета радуги, но с разных сторон и к центру. Получилась какая-то замысловатая композиция. Иван посмотрел, хмыкнул, но ничего не сказал. Я еще поляпал красками, точнее, побрызгал разным цветом, — получился какой-то дождь, снег, и моя «картина» стала во что-то оформляться. Честно говоря, если Рогов видел свои картины, они сидели у него в мозгу, то я ничего не видел и просто думал, а что получится, если сюда мазнуть голубой, а внизу белой краской. Через пару дней Иван снова посмотрел и снова ничего не сказал, только забрал мою «картину» и на ее место поставил свежий холст. Ту, что я намалевал, я мысленно назвал «Реалии идиота». А новую решил назвать «Любовь идиота» и начал с того, что в самом центре нарисовал нечто вроде глаза, нечто, потому что нарисовать настоящий глаз в силу своих способностей я не смог. Дальше пошли молнии, цветные вспышки. Я творил эту «картину» всю ночь. Как настоящий мастер, прикрыл свое полотно халатом, чтобы не показывать незаконченное «произведение». Утром пришел Иван и, посмеиваясь, сказал:

— Я твою картину продал одному французу. Он утверждает, что написана она в манере Сезанна. Вот ты какой, оказывается! Держи деньги — художник тоже есть хочет.

Я упал на диван и зашелся в хохоте. Отсмеявшись вволю, сказал:

— Если это в манере Сезанна, то вот эта, новая мазня, в манере Мане, — и я сдернул халат с холста.

Иван посмотрел, отошел, пригнулся, потом подошел ближе и сильно наклонил набок голову. Меня это навело на мысль.

— Ее надо смотреть вот так. — Я лег на пол и показал, что смотреть надо снизу, лежа на полу.

Рогов улыбнулся и заметил:

— Так ты говоришь, «Любовь идиота»? Что идиота — то да, а вот насчет любви — тут надо быть больши-и-им специалистом по Головину. Давай заканчивай, я и эту продам французу. Нечего даром хлеб есть. Я сказал ему, что ты — подпольный художник.

Мне почему-то вдруг стало обидно, что он так издевательски отнесся к моему труду, мол, есть другой идиот, который купил этот идиотизм, именуемый искусством.

Дина, когда увидела мою «картину», пришла в восторг. Я еще стал выпендриваться и монотонным, манерным голосом объяснять ей суть моего замысла.

— Вот тут его сердце, видишь, красный тон, оно обливается кровью, потому что любовь безраздельна. — Дальше я молол ей всякую чепуху про композицию, тона, значение света и кончил тем, что написал в углу «А-Гол» и подарил ее Дине.

Две недели моего заточения ничего не дали. Я звонил из разных автоматов Любе на работу в трансагентство. Никаких новостей не было. Как говорят англичане: «Самая лучшая новость — это отсутствие новостей». Интуитивно я в это не верил.

Еще через тройку дней я попросил Любу, чтобы она приехала туда, где мы с ней расстались. В указанное время меня ждала «Волга». За рулем сидел очаровательный водитель и с сияющими глазами встречал меня обворожительной улыбкой.

— Думала, еще неделя без тебя, и я отравлюсь! — засмеялась она счастливым смехом и, обхватив меня за шею, стала целовать своими мягкими, нежными губами.

Уже целую неделю мы прожили без приключений. На работу я пока не ходил, — такая у нас была договоренность с Широяном.

В воскресенье мы встали утром поздно и, лежа в кровати, наслаждались тишиной и покоем. Потом я поднялся, надел халат и поставил на плиту чайник. Люба тут же скрылась в ванной и через несколько минут вышла оттуда свеженькой, пахнущей французской туалетной водой. Я сидел на кухне и просматривал газету. Она взяла мусорное ведро и направилась к мусоропроводу. Вдруг я услышал, как что-то глухо ударило, и Люба вскрикнула, ведро с мусором загремело об пол.

— Цыц, сука! — прорычал мужской голос.

Мне не надо было ничего объяснять — таки подловила нас банда Абрамыча! Они поджидали за дверью, пока кто-нибудь из нас ее откроет, чтобы ворваться в квартиру. Такая у них хитрость.

В проеме дверей возник молодой здоровенный амбал. В левой руке он зажал «беретту». Если я рыпнусь, то сразу получу пулю. Надо выиграть время до выстрела. На моем лице не дрогнул ни один мускул, вроде это меня не касается. Второй бандит, худой и высокий, показался в дверях, за шею он держал Любу, и это было для меня самым страшным. Если они начнут с Любы, то добьются от меня того, за чем пришли. Интуиция вдруг подсказала, что им нужна записная книжка, и сейчас нас не убьют. Надо только отвести их от Любы, сделать ее совершенно бесполезной, ненужной в этом деле. И я решил «закосить под идиота», то есть проиграть для них спектакль, который мы с Любой　играли изо дня в день, как только выходили из дому. Я открыл рот, склонил набок голову и сидел, опустив вниз руки. Полуприкрытые глаза и весь мой вид не должны были оставлять сомнений, что перед ними ненормальный человек. Лишь бы Люба мне подыграла.

Третьим, ввалившимся в кухню, оказался низкий с короткой шеей толстяк и редкой растительностью на голове. Но глаза его мне не понравились — у него был жесткий взгляд, — этот человек был способен на любое зло. Все были одеты почти одинаково: в спортивные брюки и заграничные кроссовки. На левше и длинном были куртки с подкатанными рукавами. Лысый носил коричневый кожаный пиджак. Он держал тускло блестевший вороненой сталью длинноствольный «манлихер», заряженный, как я сразу определил, патронами с девятимиллиметровыми пулями. «Откуда они достали этот американский пистолет времен Первой мировой войны?» — пришла совсем некстати мысль.

— Я из тебя сейчас выколочу мозги! — прорычал лысый. Видно, он и был старшим подельщиком среди них.

И тут Люба, умница моя, не то что подыграла мне, а прямо-таки сыграла спектакль.

— Не трогайте его! — воскликнула она горячо. — Вы что, не видите, он ненормальный! Он же после аварии совсем ничего не соображает! Он больной и лишился памяти!

Я, конечно, сразу выдавил из себя слюни, и они потекли по моему подбородку. Глаза были абсолютно безучастны. Эта картина произвела на бандитов впечатление, они как будто вздохнули с облегчением, что им удалось легко ворваться в квартиру, и теперь они хозяева положения.

Лысый остановился, оглянулся на Любу.

— А как ты с ним живешь? Он же тебя прирежет ночью. Такой может и днем, — захохотал лысый, и другие бандиты засмеялись за компанию.

Длинный толкнул Любу вперед, и она села на скамью кухонного уголка.

— Ты, псих, где у тебя красная записная книжка? — прикрикнул лысый, снова намереваясь приблизиться ко мне. «Манлихер» его был для меня не страшен, я мог его свободно перехватить, но левша с «береттой» успеет всадить в меня пулю, а потом и Любе не поздоровится. Нет,　надо выждать благоприятную обстановку. Усыпить бдительность банды, а потом уже действовать.

— Он не понимает, о чем речь, — опять вступилась за меня Люба.

Но я хотел тоже поиграть в эту игру.

— К-р-а-с-н-а-я к-н-и-ж-к-а, — растягивая слова, как косноязычный или пришибленный идиот, сказал я и указал на дверь.

Люба сразу все поняла.

— Идемте! — позвала она, пытаясь их выманить из кухни.

Но лысый приказал левше сидеть тут и следить за мной, а сам вместе с длинным пошел за Любой. Я знал, что она сейчас покажет им мой партийный билет — «красную книжку». Через несколько минут Люба вернулась одна и села рядом с бандитом на скамью.

Я прикинул, что смогу достать через стол левшу и выбью у него пистолет. Но будет грохот, шум, и я могу не успеть, — двое бандитов ворвутся в кухню и тогда расстреляют нас с Любой. Никаких иллюзий, что нас оставят в живых, у меня не было. Как только найдут (если найдут) книжку, так сразу нас прикончат. Чем дольше они будут ее искать, тем больше у нас шансов уцелеть. Я идиот — с меня малый спрос, а Люба может понятия не иметь, о какой книжке идет речь. Конечно, они перероют всю квартиру. Абрамыч, наверно, приказал добыть книжку, а свидетеля убрать. Надо взяться за левшу, вытянуть его из-за стола, куда он уселся и стал изображать из себя лихого парня, покручивая на пальце пистолет. Наглая рожа с узкой полоской усов на верхней-губе, сам незаметный, бесцветный, в толпе не обратишь внимания. Но его глаза тоже ничего хорошего не сулили. Они расширились и блестели — наверно, укололся перед тем, как идти к нам. Наркоман — это страшный бандит, его поступки непредсказуемы. Да, подобрал Абрамыч кадры для грязного, мокрого дела! Сидит, развалился, чешет стволом пистолета нос. Уши оттопырены как-то по-особенному: верхняя часть прижата к голове, а нижняя вразлет. Губы сжаты так, что не скажешь, есть ли они у него. Раз наркоман, нужны постоянно деньги, следует подкинуть эту идею левше. Тут Люба догадалась, что мне нужно для нападения на левшу. Она встала и шагнула было в сторону. Левша схватил ее за руку и сжал так сильно, что Люба сморщилась.

— Куда собралась?

— В туалет хочу! — отозвалась зло Люба и попыталась выдернуть руку.

Бандит с садистским наслаждением заглядывал ей в лицо и улыбался мерзкой улыбкой.

— Потерпишь! Не разорвет тебя. Давай с тобой поиграемся, — предложил он. — Погляди, какой я здоровый мужик. Не то что твой псих, видишь, слюни распустил, — презрительно улыбался бандит, наслаждаясь властью и превосходством.

Люба села немного в сторону от бандита и поглядела зазывно ему в лицо.

— А ты не убьешь меня? — спросила она игриво.

— Что ты, красотка! — обрадовался левша и сразу придвинулся к ней вплотную.

Теперь он был близко от меня. Я сидел к нему вполоборота и краем глаза видел его нахальную рожу.

— Т-а-м у н-е-е е-с-ть з-о-л-о-т-о, в ш-к-а-ф-у, — сообщил я, как и прежде растягивая слова и слегка заикаясь.

Бандит вдруг преобразился, вскочил, подбежал к двери кухни и крикнул:

— Корж, ищите в шкафу золото!

Тут же появился лысый толстяк.

— Какое золото? — спросил он заинтересованно.

— Псих сказал: «Т-а-м у н-е-е е-с-ть з-о-л-о-т-о в ш-к-а-ф-у», — натурально передразнил он меня, растянув слова и слегка заикаясь.

— Блеск! — обрадовался толстяк и скрылся за дверью.

Левша вплотную пододвинулся к Любе и положил свою лапу к ней на колено. Она вздрогнула от омерзения, как от прикосновения жабы. Бандит задрал на ней халат и положил на стол «беретту». Момент был идеальный. Я вполоборота резко повернулся на стуле и выбросил вперед левую руку. Пальцы, раздвинутые в форме латинской «V», вонзились ему в оба глаза. Он глухо вскрикнул, зажмурившись, и откинулся на спинку скамейки. Я схватил пистолет и нанес ему сильный удар в лицо. Бандит сразу потерял сознание и стал заваливаться на Любу. Она отпихнула его и вскочила на ноги. Левша упал головой на стол и в таком положении замер.

— Кричи посильнее: «Ой, больно!» Кричи, визжи! — тихо приказал я Любе.

И она закричала, громко и визгливо:

— О-ой! Бо-ольно-о! Отпусти-и-и! — Но это не был крик боли и отчаяния, это скорей была радость и восторг, а не страх и боль пытаемого человека. Люба завизжала так, что аж в ушах зачесалось.

Я стал за колонку, зажав в руке пистолет.

Первым в кухню влетел длинный и тут же получил удар пистолетом в переносицу. Может быть, она хрустнула, может быть, это мне показалось, но ноги бандита подкосились, и он упал на колени.

Лысый подоспел вовремя и сразу оценил ситуацию, когда увидел у меня пистолет. Он подхватил одной рукой длинного бандита и закрылся им, как щитом. Второй рукой торопливо рвал из-за пояса длинноствольный «манлихер». В его глазах я увидел животный страх, и торжествующе-мстительное чувство охватило меня. Вот вам за все дни, которые нам пришлось пережить с Любой, когда за мной устроили настоящую охоту, загоняли, как зверя под машину, сидели в засаде в подъезде и теперь глумитесь над беззащитными, приговоренными к смерти, рылись в наших шкафах и комоде, распоряжались нашими жизнями. Я мог бы легко прострелить ему ту часть башки, которая высовывалась из-за длинного бандита, но он мне был нужен живой.

— Руки, сволочь! — заорал я на него.

Но лысый не хотел сдаваться, он еще надеялся выскочить. Может быть, ему было страшно сдаться, он же видел, во что я превратил его подельщиков. Прикрываясь обмякшим телом длинного, он наконец выдернул из-за пояса пистолет. Но я выстрелил ему в колено, лысый взвыл от боли и уронил оружие. Заваливаясь назад, он потянул за собой бесчувственное тело длинного и оказался под ним.

Теперь молниеносный допрос, пока не прошел шок. Лысый пытался выбраться из-под тела длинного.

— Кто приказал? — крикнул я бандиту, подступив к нему вплотную.

Он молчал, тогда я дал ему ногой по простреленному колену, и бандит взвыл, ухватившись за ногу обеими руками.

— Кто приказал? — повторил я вопрос жестко.

Я не заметил, как Люба, эта умница и преданный мой друг и товарищ, достала из шкафа диктофон и поставила на пол.

— Пусть теперь говорит! — сказала она дрожащим голосом.

Бандит не отвечал и продолжал скулить и стонать. Я поднял пистолет и выстрелил ему в другую ногу выше колена. Он заорал благим матом, видно, боль была невыносимой.

— Я тебя продырявлю как решето, но умереть не дам! Ты все равно все расскажешь, пока за тобой придут! — Я прицелился в ногу выше простреленного места. И бандит сдался.

— Я скажу! Все скажу! — завопил он в ужасе, понимая, что я выполню свою угрозу и молчать ему не имеет смысла, только увеличится количество ран на ногах. — Из уголовки майор Черняков. На мне мокрое дело, он обещал помочь, если мы тебя пришьем и возьмем красную записную книжку. Там был еще один, но он молчал, только раз сказал: «Смотрите не промахнитесь!»

— Как он был одет? Как выглядел? Опиши!

— Не могу, мне очень больно, — застонал лысый.

— Будешь истекать кровью, сволочь, пока не сдохнешь, если не расскажешь все! — пригрозил я ему.

— В костюме с ярким галстуком, у нас таких не делают. Седой, еврейский нос и уши.

«Конечно Абрамыч», — подумал я удовлетворенно.

— Люба, веревку, там, в ванной!

Люба, перешагивая через тела бандитов и с опаской поглядывая на них, проскользнула в дверь и через несколько секунд вернулась с мотком бельевой веревки.

Я сбросил бандита с кухонного стола на пол. На месте, где лежала его голова, натекла лужица крови. Подтащил сюда длинного и захлестнул на их шеях одну петлю, так что при движении одного она будет душить другого. Вторым концом веревки связал их ногами вместе, подтянув повыше, чтобы любая попытка двинуть ногами душила обоих.

— А этого? — спросила с тревогой Люба, указывая на раненого бандита. — Может, перевязать его? — посмотрела она вопросительно на меня. В ее глазах я прочитал сострадание, ей уже было жалко истекающего кровью человека. Она в эту минуту забыла, что еще десять минут назад он мог в любую секунду лишить нас жизни.

Нет, я не буду облегчать ему страдания. Пусть скулит и стонет, сволочь поганая! Пусть истекает кровью!

— Это будет для него большая роскошь! — ответил я жестко. — Звони, Люба, пусть забирают эту падаль!

Она полезла рукой вниз под колонку, пошарила там и вытащила мою красную записную книжку и, не скрыв торжества, показала ее бандиту. Но тому уже было все равно, от потери крови он уже ослабел и помутневшим взглядом умоляюще глядел на меня.

Люба полистала книжку, набрала телефон, подождала и сказала:

— Простите, можно Германа Александровича?

Вот это да! Люба понимала, что сейчас наше спасение в полковнике Лазареве. Если он захочет помочь…

— Это Люба Головина, жена Анатолия. — Пауза, потом она умоляюще сказала: — Срочно приезжайте к нам! Срочно! — и положила трубку.

До приезда Лазарева мы сидели в кухне, перед нами лежали тела бандитов. Левша наконец пришел в себя и не мог понять, что с ним происходит; глаза его не видели; либо я их выбил, либо сильно травмировал. Бандит подвигался и замер: может быть, понял, а может быть, и не понял, что его песенка спета.

Лазарев появился у нас в квартире минут через тридцать. Не выражая своих эмоций, оглядел всю банду, послушал магнитофонную запись показаний лысого и сел напротив меня к столу, который Люба уже отмыла от крови.

— Почему ты сразу мне не позвонил, как только догадался, что наезд на тебя был организован? Мы бы давно этим занялись. А предпочел частный сыск — и вот результат.

Он снял трубку телефона, набрал номер и сказал:

— Самарин, возьми с собой эксперта и следователя, тихо, без афиширования, приезжай по адресу. — Он сообщил, где мы живем. — Теперь о записной книжке, — повернулся он ко мне. — Я ее у тебя заберу, тебе она уже не нужна. Чернякова мы возьмем сегодня же, а Михаил Абрамыч пусть денек погуляет на свободе. Ты пока из дома не высовывайся. Я позвоню.

Приехала «скорая помощь», всех бандитов вынесли на носилках, следователь и эксперт вместе с Самариным уехали в больницу. Лазарев еще посидел с нами, видно, чувствовал, что нам сейчас нужна его моральная поддержка. Мы попили кофе, стараясь не глядеть на засохшую кровь на полу, оставшуюся от бандитов, и он собрался уходить. Люба заплакала, такое нервное напряжение оказалось ей не под силу. Лазарев погладил ее по голове и сказал, успокаивая:

— Ничего, Люба, все будет хорошо. Вы живы-здоровы, и слава Богу! У других дела бывают хуже. Ты расскажи Любе про Алешу Баркова, я тебе это разрешаю. — Он покинул нашу квартиру.

Мы стояли у порога обнявшись и молчали, говорить было совсем не о чем, наступила пустота. Я лишь почувствовал, как огромная нежность переполнила мою душу. Пережитое волнение, страх за жизнь Любы, унижения и жестокая смертельная схватка нас сблизили, и я не смог сдержать своих чувств.

— Я так тебя люблю! — сказал я ей. — Мог бы не раздумывая умереть, чтобы только оградить тебя от зла и несчастий!

Утром позвонил Лазарев. Люба о чем-то с ним поговорила и позвала меня к телефону:

— Анатолий, все кончилось! Мы их всех взяли с неопровержимыми доказательствами. Живите спокойно!

Все кончилось, но невидимые последствия остались. Человеческая психика — неразгаданная тайна. Люба вдруг почувствовала боли в животе. Это было слишком рано, и я поспешил отвезти ее в Институт акушерства и гинекологии, благо там работала моя старая знакомая, кандидат медицинских наук Адель Курбанова. Началась многодневная борьба за спасение нашего будущего ребенка. Мы выиграли и эту нелегкую борьбу. Машечка, Машушонок появилась на свет и таращила свои черные глазенки-пуговки, не подозревая, что нам стоило, чтобы дать ей жизнь.

Эпилог

…Через два года, когда Машушонок уже произносила свои первые слова, приехал опальный генерал Шеин. Он постарел и похудел. Правильно говорил: «Когда человека отрывают от любимой работы и он становится пенсионером, жизнь его идет быстро на убыль. Если он занят нелюбимым делом, он катастрофически стареет».

Я защитил диссертацию, перешел на работу в институт, где получил звание доцента, заведовал кафедрой научного коммунизма — до полной ликвидации самого научного коммунизма.

Иван Рогов добился мировой известности. Он уехал в Калифорнию и решил там остаться на несколько лет, чтобы поработать для души. Ему сопутствовал успех.

Как-то встретил на улице Катю, она вела за руку девочку, черты лица которой очень напоминали Алешу Баркова. Я заговорил с ней, она не шарахнулась от меня — значит, простила. Узнал от нее, что она вышла замуж за Георгия и ждут второго ребенка.

Лазареву присвоили звание генерала, он нас не забывал, частенько позванивал, и они о чем-то подолгу секретничали с Любой. Как-то сказал, что мы ему очень напоминаем Алешу Баркова и Катю.

Мои арабские друзья уже покинули Советский Союз. Посол Туниса и его очаровательная супруга уехали в Германию; Хамид, посол Судана, вернулся на родину, как раз когда там произошел переворот, и он погиб.

Абдулла Зурейкат возвратился домой. По слухам, король Хусейн назначил его заместителем министра иностранных дел Иордании.

Шаммаса перевели послом в Японию, откуда он прислал нам свою фотографию с госпожой Шаммас.

Анели фон Вальтер жила в Германии, ее мужа, посла ФРГ, объявили персоной нон грата в СССР из-за чрезмерного увлечения русскими иконами.

Поразмышляв над всеми радостями и горестями, которые выпали на нашу долю, нам захотелось, чтобы на свет появились эти «Откровения…». Может быть, в них обнаружатся неточности, может быть, кто-то обнаружит сходство с собой — история полна совпадений. А кроме того, это не мемуары, а роман, и мы воспользовались правом на какие-то художественные домыслы.

Примечания

1

Дуаен — глава дипломатического корпуса.

Content

Евгений и Людмила Ивины
Откровения секретного агента

Предисловие

Контрразведка-1

Разведка

Контрразведка-2

Эпилог

Примечания