Юрий Поляков

Времена жизни

Избранные стихи и очерки о поэзии

Как я был поэтом

1. Влеченье – род недуга

Человека, который хоть недолго был поэтом, я узнаю с первого взгляда. И не важно, кем он стал после своей поэтической кончины – журналистом, прозаиком, политиком, инженером, бизнесменом, генералом, бомжом… Как заметил, кажется, Флобер: «На дне души самого жалкого бухгалтера таятся обломки великого поэта. А всё дело в том, что поэт – счастливый невольник слова. Он и в быту разговаривает совсем не так, как другие: не просто обменивается информацией, а наслаждается, упивается рождением внезапного словесного смысла. Он кожей чувствует, что иной крошечный промежуток между словами значит куда больше, нежели сами слова. Для него слово – это живая белка, резвящаяся на великом древе, соединяющем землю и небеса. Для большинства же слово – это просто шапка, пошитая из беличьих шкурок».

Написаны горы сочинений о пророческих способностях поэтов, об их умении предугадывать ход истории и предчувствовать устремления духовных исканий человечества. Это действительно так, и профетический дар объясняется, по-моему, именно особенным чувством живого слова. Ведь все события совершаются прежде в языке, в слове, а лишь потом в реальной жизни. Советская цивилизация зашаталась, когда мы пустили в нашу речь такие словечки, как «совок», «коммуняки», «тоталитаризм»… Не случайно было широко подхвачено придуманное мной словечко «апофегей». Оно отразило то межеумочное состояние общества, когда по-прежнему жить не хотят, а как надо жить – никто не знает, кроме либеральных ведунов – извечных двоечников нашей истории.

Впрочем, в 1992-м, едва появились в языке «прихватизация», «демокрады», «ельциноиды» и прочее, стало ясно: вестернизация России если и не отменяется, то откладывается надолго. Помню, как, прочитав в «Труде» мой неологизм «соросята», мне позвонили из Фонда Сороса и предложили в обмен на лояльность вояж по американским университетам. Я, конечно, отказался с гордостью человека, только что закончившего штопку последних штанов. Но какова оперативность! Понимают мировые «закулисники» цену точному слову. Поэт благодаря особому дару улавливает тихую языковую подготовку исторических сломов раньше остальных людей. «И гад морских подводный ход» – сказано Пушкиным именно об этом, а не о миграциях косяков атлантической сельди. Поэт может молчать в разговоре, но по тому, как загораются его глаза при удачном чьём-то слове сразу понимаешь, кто он таков.

В 1986 году я был с творческой, так сказать, миссией в Сирии и встречался с тамошними литераторами. В мою задачу входило проинформировать арабскую писательскую общественность о том, как поставлено литературное дело в тогдашнем СССР, а организовано оно было, если вынести за скобки мягкий, но твёрдый идеологический контроль, отлично. Мой рассказ о писательской жизни Страны Советов арабы слушали с неподвижными лицами, мерно перебирая чётки. Некоторое оживление вызвали лишь сведения о тиражах тогдашних толстых литературных журналов. Когда я сообщил, что тираж «Юности» – три с половиной миллиона, они глянули на меня так, точно хотели сказать: «Хоть ты и гость, уважаемый, но врать всё равно нехорошо, у нас за это бьют палкой по пяткам…» В заключении переводчик Олег Бавыкин попросил меня прочитать хотя бы одно моё стихотворение. Я пожал плечами, посмотрел на эту невозмутимую бедуинскую аудиторию и продекламировал:

Война уже потеряна из вида.

И генералы – не фронтовики,

А всё ж у мира, как у инвалида,

Болит ладонь потерянной руки…

Бавыкин перевёл, как умел, и вдруг эти равнодушные люди пустыни закивали, зацокали языками, заулыбались, запереглядывались как заправские московские стихотворцы, оценившие удачную метафору коллеги за пивом в ЦДЛ. И я понял, что нахожусь среди поэтов. Мне даже показалось (стихотворцы тщеславны!), будто в гортанном клёкоте мелькнуло словечко «гениально». Внутрицеховая оценочная шкала русских поэтов имеет только две отметки – «гениально» и «г. но» (подробнее об этом в моём романе «Козлёнок в молоке». – Авт.) От встречи осталось ещё одно любопытное впечатление: сквозь антропологию иной расы в лицах сирийских писателей угадывались до боли знакомые черты московских коллег. «Смотри – вот там Ибн Евтушенко!», – шепнул мне переводчик, кивая на худого нервного араба – чёрный обруч на его игале сдвинулся набекрень. Он и в самом деле был удивительно похож на нашего громкого поэта, умеющего ссориться с властью с неизменной выгодой для себя. «А вон – Ибн Михалков…» И точно! Только звезды героя на белом соубе не хватало.

Вероятно, в любом литературном сообществе в силу внутренних законов всегда есть неизбежные вакансии, которые замещаются людьми со схожими данными, в том числе и внешними. Возможно, в будущем, когда мы познакомимся с марсианским поэтом, прибывшим в составе инопланетной делегации, кто-то всплеснёт руками: «Батюшки, ну вылитый Юрий Кузнецов!»

Думая сегодня о той давней поездке, вспоминая цветущие Дамаск и Алеппо, вспоминая Пальмиру, этот античный мираж посреди пустыни, я с тоской смотрю на телевизионные пейзажи современной Сирии: бесконечные серые лабиринты полуразрушенных стен и горы щебня. Можно ли было избежать этого всесирийского погрома? Наверное… Но почему-то на память мне приходит наш гид, араб, учившийся в России. Он с насмешкой упорно называл тогдашнего президента Асада, отца нынешнего Башара, «тыквоголовым», вкладывая в эту дразнилку какую-то старую клановую неприязнь. А вот Российская империя зашаталась, когда последнего царя в народе стали звать Николашкой… И опять дело в словах…

Но вернёмся к поэзии. В разные эпохи стихи востребованы по-разному. Иногда они выдвигаются на роль самого активного и знаменитого вида искусства. Так было перед Октябрьской революцией и после неё. Слава Маяковского и Есенина общеизвестна. Евтушенко, Окуджава, Вознесенский, Ахмадулина полвека припеваючи жили на проценты с того успеха, который обрушился на них в 60-е годы XX века, когда послушать стихи люди собирались на стадионах и в ответ на удачную метафору ревели покруче, чем теперь ревут, восторгаясь искусно забитым голом. Лариса Васильева рассказывала, как почитатели поэзии на руках выносили её на улицу после вечера в Политехническом. Кстати, благодаря кадрам, вошедшим в удивительный фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича», можно вообразить, будто бы именно показанные в фильме поэты (Евтушенко, Окуджава, Рождественский, Казакова, Вознесенский, Ахмадулина) и были в ту пору исключительными фаворитами.

Но это вовсе даже не так. Столь же бурно воспринимались стихи и некоторых других поэтов, а самые восторженные аплодисменты во время вечера, снятого на пленку Хуциевым, вызвали те, что прочитал Сергей Поликарпов, которого долго не отпускали со сцены. Почему режиссер не включил самое яркое выступление в свой фильм? Могу предположить: для него – птенца интернационального гнезда (Марлен – это Маркс плюс Ленин) – стихи Поликарпова показались слишком русскими, или, как иногда выражались, посконными. Он, кстати, так и объяснил свой выбор обиженному поэту, которого такая несправедливость буквально сломила, исказив отчасти его литературную судьбу. Несмотря на большой талант, он не стал, как и многие его достойные сверстники, героем текущей истории поэзии. Правда, есть ещё итоговая история поэзии. Подождём… Несколько лет назад мы в «Литературной газете» опубликовали те самые, отвергнутые Хуциевым стихи, которые Поликарпов прочёл тогда в Политехническом. Они действительно хороши и нисколько не устарели в отличие от сочинений, озвученных тогда же со сцены его более удачливыми и чуткими к свежей конъюнктуре сверстниками.

Вероятно, в человеческом обществе случаются периоды обострённого восприятия стихотворного слова, как бывают периоды религиозной экзальтации или повышенной воинственности. С чем это связано? С солнечной активностью, со сменой культурного кода, с очередным извивом этногенеза? Бог знает… Но наступают времена, когда поэзия уходит из сферы духовных приоритетов, дробится и сжимается до крошечных кухонных парнасиков. Она переходит, как сказали бы врачи, в латентное состояние, в каковом, кстати, пребывает сейчас. Борясь с равнодушием общества, поэты придумывают «завлекалочки»: иногда талантливые, как у куртуазных маньеристов, иногда убогие, похожие на срежиссированные эпилептические припадки, как у Пригова. Снижается и уровень версификации. Сложение стихов уже не напоминает резьбу по благородному дереву, скорее – торопливую лепку из пластилина. А к тому, что не требует мастерства, траты времени и душевных сил и отношение соответствующее: крошечные залы полузаполнены не фанатами поэзии, а подругами и собутыльниками стихотворцев, которые даже не помнят наизусть своих опусов, а читают их с листа или планшета, путаясь и словно стесняясь написанного. Уверяю вас, если поэт по-настоящему оттачивал стихотворение, он запомнит его на всю жизнь, как солдат номер полевой почты. Читать стихи с бумажки – это как объясняться в любви, сверяясь с Интернетом.

Однако, по моим наблюдениям, процент людей с поэтическим мироощущением постоянен, как число, скажем, гомосексуалистов или левшей. Своим присутствием, даже незаметным, они играют какую-то не до конца ещё понятую роль в жизни человеческого сообщества. А может быть, поэзия – вообще какая-то «высокая болезнь» духа или языка? Неслучайно с самых отдалённых времён поэтов считали собеседниками богов, людьми, которым, как и жрецам, доступна небесная изнанка мира. Они слышат, как «звезда с звездою говорит». Причём болезнь эта эротическая, и давно замечено, что лучшие стихи сложены именно о любви, чаще несчастной или безответной, как у Петрарки к Лауре. Впрочем, изредка встречаются большие поэты, обошедшие в своих стихах любовь стороной. Например, Александр Твардовский.

Не исключено, что поэзия – своего рода компьютерный вирус, занесённый в искусственный интеллект киборгов – наших предков – и приведший в конечном счёте к возникновению у клонированных из праха тварей того, что мы называем душой. Впрочем, кажется, в юности я перечитал Брэдбери и Стругацких…

Сказать, что поэзия – тайна, это примерно то же самое, как если сказать, что любовь – это любовь. Не могу объяснить, почему всякий раз у меня бегут по телу мурашки, когда я повторяю, скажем, такие строчки Владимира Соколова:

На влажные планки ограды

Упав, золотые шары

Снопом намокают, не рады

Началу осенней поры…

Кто знает, может, поэзия – это самый совершенный на сегодняшний день способ консервации энергии мысли и чувств, способ, сохраняющий не только результат, но и сам процесс творчества. В этом я убедился, составляя поэтический том моего собрания сочинений и перебирая архив. Иные пожелтевшие черновики я взял в руки без малого через сорок лет после того, как набросал эти выцветшие строчки. И что же? Я отчётливо вспомнил все свои тогдашние мысли, чувства и ассоциации, породившие ту или иную строку, вспомнил давно забытых людей, их лица, голоса. Вспомнил даже отвергнутые рифмы. Более того, мне удалось вернуться в прежнее творческое состояние, ощутив юношеские муки, когда метафора не лезет в размер, а сравнение напоминает бант на заднице провинциальной кокетки. Вот ведь как!

Но даже если ты не поэт и читаешь чужие стихи, всё равно на подсознательном уровне воспринимаешь не только итог, но и проживаешь тот сладостно-мучительный процесс сочинительства, который творился в чужой душе. Так, наслаждаясь лирикой Пушкина, ты оказываешься, фигурально говоря, в его постели. Нет, не подумайте плохого! Как известно, гений предпочитал творить, лёжа на ложе…

2. Байроновский аспирин

В поэзии, как и в алкоголизме, самое главное – вовремя завязать.

Поэтов-долгожителей не так уж много. Назову хотя бы Фета, Тютчева, Случевского, моего учителя Соколова. Откройте того же Пушкина и посмотрите по оглавлению, как год от года сужалась его поэтическая река… Именно Пушкин даёт нам, собратьям своим меньшим, наиболее разумный пример перехода к иным жанрам, когда поэтическая энергия истаивает. Проза, критика, драматургия, журналистика, перевод, исторические разыскания… Это нормально. Ненормально, если человек, лишившийся поэтической энергии, продолжает складывать в рифму – благо рука набита. В советские времена, когда поэты неплохо зарабатывали, это было просто бедствием, но бедствием вполне объяснимым. Вообразите, вы долго, лет десять, осваивали технику стихописания. Да-да, стихосложению, как и музыке, нужно учиться, пройти через своего рода гаммы, сольфеджио. После того, как появился опыт и за рифмой не надо гоняться с мухобойкой, приходит время пробиваться в печать, выгораживать свой садово-ягодный участок на Парнасе, тесном, как московское кладбище. Наконец, вы пробились, добились, выгородились, вдохнули озон славы, а фонтанчик поэтического вдохновения взял да иссяк… Как? А как высыхает колодец? Ещё вчера в нём даже в полдень отражались звёзды, а сегодня только сухое дно с ржавыми вёдрами, потерянными водоносами.

Кстати, самое время сказать несколько слов о вдохновении. Почти доказано, что за этой сладостной душевной смутой стоят заурядные биохимические процессы в организме, как стоят они за страхом, вожделением, унынием… Даже выделено особое вещество – пептиды. Не исключаю, что скоро наука предложит людям, страдающим иссякновением вдохновения, какие-нибудь стихоносные пилюли, ведь подарила же она охладелым сладострастникам «Виагру». Я даже могу присоветовать несколько названий для подобных таблеточек: «Стиховит», «Лермонтин», «Пегасил», «Байроновский аспирин»… Возможно, скоро такие препараты можно будет покупать в аптеках, но пока ещё поэтам – как это было в течение многих столетий – самим приходится изыскивать способы подстегнуть уходящее вдохновение.

Серьёзная, доложу вам, проблема! Обратите внимание, у каждого поэта множество опусов о том, как он пишет или пытается писать. На профессиональном языке это называется «стихи о стихах». Особенно много их у начинающих. Весь ранний Пастернак – одна сплошная мука творчества. Кстати, разбирая давние черновики, я убедился, что тоже в юности писал в основном про то, как трудно мне пишется. Прямо какие-то рыдательные песни раба со стихотворной плантации. В одной «пиесе» я сравниваю свои творческие муки с горем ребёнка, обладающего простым грифелем и мечтающего о коробке цветных карандашей.

Сегодня я совсем большой

И бьюсь над строчкой каждой.

И вновь с простым карандашом

И разноцветных жажду…

По качеству еле добытых неточных рифм и плохо сколоченному синтаксису чуткий читатель сразу догадается, что автору в ту пору до мастерства было как неандертальцу до цветных фломастеров. Но дорогу осилит идущий.

Не скрою, вдохновению чрезвычайно способствует любовь, особенно несчастная. Кушнер написал: «У счастливой любви не бывает стихов, а несчастная их не считает». Видимо, огромная энергия, выделяемая нам на продолжение рода и, увы, не востребованная предметом страсти, пометавшись по организму, выливается в горькие поэтические строки. Например, вот в такие, ахматовские:

Будь же проклят! Ни стоном, ни взглядом

Окаянной души не коснусь,

Но клянусь тебе ангельским садом,

Чудотворной иконой клянусь

И ночей наших пламенным чадом —

Я к тебе никогда не вернусь!

Или вот в такие, извините, мои:

Пусть будет так —

уж коли так случилось.

Не обещай! Пожалуйста, иди!

Не полюбился. Ну, не получилось…

Всё лучшее, конечно, впереди.

Такой урок запомню я навеки.

В чужие сани, очевидно, влез.

А ты давай – вытаптывай побеги,

Где мог подняться соловьиный лес!

Помнится, такой мощный протуберанец чёрного отчаяния, переходящего в женофобию, был связан с тем, что моя девушка из-за предстоящих экзаменов не смогла выбраться со мной в кино. На следующий день она смогла, но стихи-то уже вырвались из обиженного сердца и легли на бумагу.

Особо следует отметить роль алкоголя в поэзии. Сказать, что поэты пьют по иной причине, нежели все остальные граждане, значит слукавить. Любое живое существо имеет к алкоголю имманентное влечение – у моего знакомого был кот-пьяница, скончавшийся от цирроза. Однако в состоянии опьянения ничего путного написать невозможно, хотя в постпортвейной эйфории порой возникает ощущение, что ты наконец-то добрался мыслью до незримых шестерёнок бытия и поймал те нетленные идеи, те вечные слова, которые Платон называл, кажется, эйдосами. Иной раз, прежде чем рухнуть в постель, хватает сил нацарапать эти озарения на бумаге. Наутро, морщась от головной боли и разбирая нетрезвые каракули, удивляешься, как могла такая густопсовая банальщина показаться тебе вчера гениальным открытием!

Вечером Богу сопатку утру,

Но поутру…

Тем не менее поэты заметили и взяли на вооружение одно любопытное последствие алкогольной эйфории. После мощного удара по организму в состоянии похмелья происходит некоторое смещение в сознании, мир воспринимается иначе, острее: он странен, многозначен и обнажён. Душе вдруг становятся внятны какие-то связи и приметы, на которые в трезвой повседневности не обращаешь внимания. Замечено: пик творческой активности у поэтов приходится на период после запоя. О эти послезапойные поэты! Сколько я их перевидал… Рубашка свежайшая, костюм, сильно пострадавший во время моральных и телесных падений, тщательно отутюжен. Тропический запах одеколона. Лицо просветлённое, а взгляд грустно-всепонимающий. И стихи, стихи, стихи… Жаль только, что запои становятся год от года всё длиннее, а вдохновения и озарения всё короче.

Сергей Есенин, знавший в этом толк, очень точно написал:

То ль, как рощу в сентябрь

Осыпает мозги алкоголь…

Подобно многим моим поэтическим сверстникам, я тоже выпивки не избегал. В моих стихах вы без труда отыщете удивлённую оторопь, которая накатывает утром, когда ужас от количества опорожненных бутылок сливается с тревожащей новизной ветки, скребущейся в окно. Кстати, свою первую литературную премию я получил благодаря пьяной драке. Честное слово! Дело было в 1980 году в Кутаиси на фестивале братских литератур. Нахлебавшись коварного молодого вина, я высказал ехидное замечание о стихах кубанского поэта Юрия Гречко и получил аргументированное возражение в челюсть. Когда мы, рыча, катались по полу под одобрительные крики собратьев по перу, в номер внезапно вошли писательские и комсомольские начальники. «Кто дерётся?» – «Поляков и Гречко». – «Из-за чего?» – «Из-за рифмы». – «Ого! Настоящие поэты!» На следующий день жюри обсуждало мой цикл стихов о Великой Отечественной войне «Непережитое». Кто-то заметил: «Горячий парень! И стихи вроде ничего. Надо поддержать!». Так я стал лауреатом Международной премии имени Владимира Маяковского.

Но шутки в сторону. Сколько талантливых людей осыпали мозги гораздо раньше, чем реализовали свои возможности! Среди них и Рубцов, и Шевченко… Впрочем, Бог им судья – сделали они тоже достаточно. Особая статья – поэты, всю жизнь регулировавшие вдохновение алкоголем, а потом резко завязавшие. Они энергичны, чётки и неутомимо скучны. Наверное, именно о них когда-то написал поэт-фронтовик Александр Балин, давно умерший:

Деревянным маслом смазанный,

Он живёт насквозь доказанный,

Деловой, как телеграф…

Впрочем, я, кажется, увлёкся алкогольным фактором мировой поэзии. Вернёмся к вдохновению. Итак, вас только-только начали хорошо издавать – а к 50-тилетию даже готовится избранное, обычно эдак в двадцать пять листов. Для непосвящённых поясню: поэтический лист – это 700 строк. За строчку при советской власти платили в среднем 1 рубль 50 копеек. Теперь умножьте – и вы получите чуть ли не двадцать пять тысяч рублей. По советским временам – сумма огромная! Деньги, согласитесь, тоже стимул если не для вдохновения, то хотя бы для работоспособности. Идёшь, бывало, по длинному коридору переделкинского Дома творчества, а из-за обитых дерматином дверей доносится клёкот пишущих машинок. Сочиняют стихи, как уголь рубят…

Или такой вот случай. Издательство «Советский писатель». День выплаты гонораров за сборник «День поэзии» – чрезвычайно престижный в те годы. Длинная праздничная очередь в кассу, ведь так щедро платили разве что за книжки в Политиздате о пламенных революционерах, которые с удовольствием писали будущие диссиденты. Вдруг из-за угла появляется в долгополой шубе Андрей Вознесенский, растерянный, как схимник, угодивший из кельи на торжище. Он беспомощно озирается, пытаясь понять, куда занесла его нелёгкая.

– Андрей Андреевич, – весело кричат из очереди. – Вы чего ищете-то?

– Я? Э-э… тут где-то, кажется, сегодня… выдают… – бормочет он, явно избегая свинцового слова «деньги».

– За «День поэзии»?» – уточняют ожидальцы.

– Да… кажется… не помню…

– Это здесь. Идите сюда! Он здесь уже стоял! – великодушно лжёт кто-то, почти достигший дароносного окошка.

Вознесенский смущённо, с интеллигентнейшими извинениями протискивается, снимает енотовую шапку с потной головы и просовывается в амбразуру кассы.

– Вы за что получаете, Андрей Андреевич? – спрашивает бухгалтерша, исполненная значительности, как и все люди при деньгах.

– Я?.. Не помню… Кажется, за поэму… или нет…

Лицо поэта обретает выражение трогательной беспомощности ребёнка, забывшего стишок ко дню рождения мамы.

– Ага, вот! Нашла! За поэму. Получите и распишитесь. Одна тысяча двести сорок четыре рубля пятьдесят восемь копеек…

Очередь затихает, уважительно оценивая грандиозный гонорар мэтра. Несколько мгновений в тишине слышно только нарастающее сопение классика, и вдруг раздаётся его обиженный вопль:

– Как это так – одна тысяча двести сорок четыре рубля пятьдесят восемь копеек? – лицо оскорбленного поэта становится сосредоточенным, как у снайпера. – Это что же, выходит, по рубль пятьдесят за строчку? А мне обещали по рубль семьдесят пять, как лауреату Госпремии! Директор на месте?

– На месте. Следующий!

Сейчас времена другие – за стихи почти не платят. Но для поэтической самозанятости имеются другие мотивации: гранты, премии, лекционные турне за рубеж, особенно если автор страдает отчизнофобией… Есть масса мест, где можно заработать и подхарчиться, но при условии, что ты сочиняешь стихи – любые, даже очень плохие, хотя бы на уровне дебила, впервые узнавшего, что «стоять-бежать» – это рифма. Очень похоже на пафосные тусовки состоятельных лоботрясов, куда пускают только в смокингах. Фейсконтролю не важно, купил ты смокинг у «Армани» или по дешёвке взял напрокат изнурённый молью костюмчик. Главное, чтобы бабочка была где положено. Вот и приходится соответствовать. Кстати, по своей эстетической природе модный ныне концептуализм очень близок к так называемым «паровозам» советской поэзии.

Объяснюсь: «паровозами» называли стихи, написанные с явно идеологическими целями и, как правило, по социальному заказу. Помните:

Наш паровоз вперед летит,

В Коммуне остановка…

Даже хорошему лирику необходимо было иметь хотя бы несколько «паровозов» – они словно втягивали на страницы периодики весь остальной лирический состав. Впрочем, были и гениальные «паровозы». Есть такое стихотворение: «Коммунисты, вперёд!». Его сочинил к какому-то партсъезду Александр Межиров. В конце 1980-х он сбил насмерть пешехода и, чтобы избежать наказания, уехал в Америку, где, прожив двадцать лет, умер в доме для престарелых. Но похоронили его в Переделкино. Так вот, поэт, в ту пору баловень советской власти, прочёл эти стихи хлопающим делегатам, срубил свой гешефт и вроде бы концы в воду. Я тоже писал к съезду комсомола стихи. Кто их помнит? Ан нет… «Коммунисты, вперёд!» остались. Более того, это одно из самых мощных по энергетике стихотворений в русской поэзии XX века. Читая межировские строки, понимаешь, почему «красная идея» победила фашизм и преобразила «избяную Русь»:

Есть в военном приказе

Такие слова,

На которые только в тяжёлом бою

(Да и то не всегда)

Получает права

Командир, поднимающий роту свою…

Но такие удачи на «идеологическом направлении» – редкость. Чаще в рифмованный агитпроп уходят те, кто лишился лирической энергии, свежего восприятия мира. Сколько таких рифмующих солдат партии я насмотрелся в молодости. Прочитав утром передовицу в «Правде», они вечером несли в редакцию стихи, где было всё, кроме поэзии. Сегодня, лишившись того же самого – «буйства глаз и половодья чувств» (а природа творчества от социальной системы не меняется), поэт уходит в интертекстуальное пересмешничество или конструирование смыслов, не имеющих ничего общего с литературой. Когда человек уже не может писать просто про любовь или просто про ненависть, он начинает писать про свою любовь или ненависть к коммунизму, России или, скажем, к Америке. С точки зрения политики он, может быть, очень нужный человек, с точки зрения поэзии – просто зомби.

3. Цветы неизбежности

Сочинять стихи я начал в школе, классе в восьмом. Уже и не помню, о чём были мои первые строчки. Но это легко вычислить, так как особым разнообразием тематики начинающие поэты не отличаются. Как правило, с большим или меньшим успехом, неофиты стартуют в четырёх направлениях, пытаясь выразить самые сильные свои чувства. Прежде всего, это любовь и все состояния души, ей сопутствующие: восхищение, надежда, тоска, отчаяние, ревность, вожделение… Кто хоть раз пытался высказать трепет сердца в поэтических строчках, тот знает, как это испепеляюще трудно. Такое ощущение, словно пытаешься сработать античную камею с помощью зубила. Хочется сказать про любимого человека нечто особенное, небывалое – и юный, удручённый заурядностью повседневных слов поэт начинает выражаться метафорически. А это непросто.

С коварством метафоры я столкнулся рано. Классе в пятом мне очень нравилась девочка по имени Шура Казаковцева. В особый трепет меня приводили её глаза – большие, карие. И вот как-то на уроке пения я решил поведать о своих чувствах. Набрался храбрости и шепнул ей на ушко: «Знаешь… А у тебя глаза, как шарики с Казанки…» Ответом мне был взор, полный негодования. Объяснюсь: мы, мальчишки, таскали с товарной станции Казанской железной дороги, проходившей недалеко от нашей школы, стеклянные шарики диаметром сантиметра три. Шарики были двух цветов – зелёного и медово-янтарного. Очень красивые! Каково было назначение этих шариков, до сих пор не знаю, скорее всего, что-то оборонное. Но наряду с марками, этикетками и прочей мальчишеской важной чепухой они являлись стихийной валютой моего детства. Наверное, именно тогда, окаченный ледяным взглядом Шуры, я понял: для глубокого поэтического сравнения одного внешнего сходства маловато. Кому же понравится, если твои глаза уподобляют каким-то там стекляшкам с Казанки…

Другая обычная тема для начинающего поэта – восторг перед красотами природы. Знакомая ситуация: бывалый до циничности гражданин, оказавшись, например, на берегу дымящегося утреннего озера или взглянув на звёздное небо, чувствует вдруг некое поэтическое шевеление в душе и сокрушается: «Эх, ну почему я не сочиняю стихи?» Но если обычный человек просто чувствует шевеление, то начинающий поэт хочет выразить это шевеление словами. Я тоже пытался. Одна из моих первых попыток выглядела следующим образом:

Словно обломок империала,

Сломанного на пари,

В небе луна застряла

И горит…

А согласитесь: не так уж плохо – сравнить ущербную луну с половинкой золотой монеты, сломанной кем-то неведомым и могучим… Но остановиться на достигнутом никак нельзя, и меня повело дальше:

Горит, бросая потоки нежности

В пустоту…

Скоро, скоро цветы неизбежности

Зацветут…

«Какие цветы, какой неизбежности?» – спросите вы.

А чёрт их разберёт… Наверное, начитался символистов. Вообще, поначалу поэт как бы плутает среди чужих образов, интонаций, ритмов. Иногда так всю жизнь и плутает, а после смерти получает обидное прозвище «эпигон», хотя именно эпигоны живут легче и веселее настоящих поэтов. Они, как шкодливые шакалята, поедают остатки не ими заваленного буйвола. Но это метафора… В жизни эпигоны, напротив, чрезвычайно значительны, солидны, любят заседать в президиумах, они увешаны премиями до пят, обласканы критикой, которая, кстати, всегда путает эпигонство с мастерством, а новаторство с шутовством.

В литературе остаются, конечно, только настоящие писатели. А вот в истории литературы эпигонов – пруд пруди. Зайдите в Камергерский переулок и посмотрите сначала на тщедушного бронзового Чехова, а потом на монументального Николая Асеева, суровым орлом смотрящего с большой мемориальной доски. Теперь вообразите, что Москву, как Помпею, чем-то, не дай бог, засыпало. Через тысячу лет потомки раскопали Камергерский переулок и наткнулись на эти два мемориальных осколка великой некогда литературы, чьи тексты давно утрачены. Кого потомки сразу же вообразят главным русским писателем? Ну конечно же, Асеева. Чеховское изваяние они, скорее всего, примут за надгробие какого-то литературного неудачника…

Есть ещё одна тема, волнующая поэтов: смерть. При советской власти она не приветствовалась. Атеисты вообще стараются реже думать о небытии, хотя это и не всегда получается. И я, будучи по воспитанию советским юношей, пытался в стихах примирить оптимизм позитивиста, устремленного в светлое будущее, с тоской биологического существа, обречённого на распад и исчезновение:

Поговорив о том, другом и третьем

С приятелем моих примерно лет,

Мы стали разговаривать о смерти.

Зловеще-занимательный предмет!

Шла речь о том, что траурного крепа

Не утаить за контуром вещей,

О том, что это, в сущности, нелепо,

Пожив, уйти из мира вообще.

О том, что мы воскреснем в наших детях,

В делах, томах и шелесте берёз,

Ещё о том, что утешений этих

Никто пока не принимал всерьёз.

Шла речь о том, что, видимо, не скоро

Нетленность с плотью будут сочетать

И что, увы, о смерти разговоры

За малодушье принято считать.

Постыдного не вижу в этой теме.

Страх смерти – это самый смелый страх.

Поговорим о смерти, чтобы в темень

Сойти с улыбкой мудрой на устах!

1981, 2014

Несмотря на сдержанный оптимизм концовки, эти стихи так и остались в черновиках, хотя я несколько раз вставлял их в мои книги, но редакторы упорно изымали, объясняя с грустной улыбкой: «непроходняк». «Неформат» – в переводе на сегодняшний язык. Тем не менее попадались при старом режиме поэты, с головой погружённые в эту мрачную тему. Однажды, в конце 1970-х, я и Леонид Латынин, сотрудник журнала «Юность», были откомандированы в московскую школу на встречу с учащимися, кажется, третьеклассниками. Увидев за партами мелюзгу (октябрята вперемежку с пионерами), я стал читать им свои школьные стихи и рассказывать, как носил за девочкой Шурой портфель, а друзья надо мной посмеивались… Но вот настала очередь Латынина, он мрачно посмотрел на почти младенческие мордашки и сказал: «Ребята, вы, конечно, ещё дети, но умирать с возрастом придётся и вам. Поэтому я, так сказать, на вырост, прочту вам цикл стихов о смерти!» И стал декламировать, подвывая, как кладбищенский пёс.

Пионеры, а тем более октябрята ничего не поняли, а две учительницы, нас сопровождавшие, лишь переглядывались в беспомощном недоумении и по завершении урока даже не угостили нас традиционным чаем с конфетами. Но Леонид был счастлив: видимо, в иных аудиториях читать стихи о смерти ему совсем не позволяли, и он, как говорится, оторвался. Сегодня, натыкаясь в Интернете на комментарии Юлии Латыниной о нашей кошмарной жизни, от которой надо бы проклясть немытую Россию и повеситься, я почему-то всегда вспоминаю её батюшку и его цикл о смерти, обращенный к советской детворе.

И наконец, четвёртый источник вдохновения – патриотизм. Да-да, я не оговорился. Даже теперь, когда любовь к Отечеству служит объектом насмешек и издевательств телевизионных хохмачей, это исконное чувство живёт, притаясь, в душах большинства людей. Нелюбовь к своему Отечеству – вид нравственного заболевания, причём страсть к сочинительству – одно из осложнений, сопутствующих этому серьёзному недугу. Классическая история такой болезни – творчество Дмитрия Быкова. Литераторы его склада и направления испытывают к стране обитания примерно те же чувства, что пассажир, который ошибся поездом и в ужасе узнал, что ехать теперь придётся до конечной станции, да ещё с неприятными попутчиками, а ему – в обратную сторону…

Тем не менее патриотизм – чувство древнее, уходящее корнями в детство человечества. Вот архантропа рано утром разбудила назойливая летучая мышь. Он открыл глаза, потянулся, оглядел родную пещеру, похрапывающих во сне соплеменников, мосластые останки вчерашнего ужина и сердце его наполнилось необъяснимой теплотой, а бессловесные пока ещё мысли сложились в восторженные образы, которые на наш современный язык можно было бы перевести так:

Широка, тепла моя пещера!

Много в ней подруг, костей и шкур…

Шутка…

В 1980-х на радио я вёл поэтический клуб «Берёзка», ко мне приходили тысячи писем от начинающих поэтов со всех уголков нашей необъятной страны. В этих письмах были стихи на самые разные темы, но больше всего – о любви к Родине. Многие, увы, напоминали рифмованные передовицы газеты «Правда», и в ту пору меня это страшно раздражало. Но теперь, поумнев и пережив разгром страны, я думаю, что государственная пропаганда, навязывающая гражданам любовь к своей стране, это – при всех издержках – всё-таки гораздо естественнее, нежели агитпроп, воспитывающий в людях неприязнь к собственной державе. Дорогие молодые поэты, пишите стихи о любви к Родине! Не бойтесь «либеральной жандармерии». Не стесняйтесь своего чувства! Это нормально и даже необходимо. И пусть вас не смущает брань тех, кто едет в чуждом поезде. Они нам даже не попутчики…

4. Зачем вы пишете стихи?

Путь советского юноши, заболевшего стихами, был предрешён. И путь этот лежал через литературные объединения, которых в ту пору было несметное множество. Без преувеличения вся страна была покрыта густой сетью этих самых объединений. Они организовывались при заводских многотиражках, горкомах комсомола, писательских организациях, домах культуры, институтах… Даже в КГБ имелся литературный кружок для своих. Но двери всех остальных объединений были гостеприимно распахнуты и для поседелого графомана, и для желторотого гения. Я и сам вёл как-то литературный кружок при маргариновом заводе, где молоденькие фасовщицы смущённо показывали мне такие вирши:

Ты меня целовал и в кусты поволок,

А в кино пригласить почему-то не мог!

Однако обычно в литобъединение начинающий поэт попадал не сразу. Сначала он должен был убедиться в том, что литературный мир жесток и несправедлив. Как только у юного сочинителя скапливалось несколько, по его мнению, замечательных стихотворений, он всеми правдами и неправдами находил доступ к пишущей машинке. Да, доступ! Это сейчас на каждом шагу компьютеры да принтеры, а вот в 1970 году я тащился через всю Москву к моей тёте Вале, служившей секретарём-машинисткой в Главторфе. Она, отрываясь на бесконечные звонки и вызовы начальства, печатала мои первые стихи на казённой пишущей машинке. Помню, друг моей литературной молодости Игорь Селезнёв, претендовавший на роль лидера поколения, а потом исчезнувший, познакомил меня с юным поэтом Олегом Хлебниковым, который впервые приехал из Ижевска в Москву. Он был в отчаянии: привезённые отпечатанные экземпляры стихов мгновенно закончились, а множество столичных редакций остались ещё не охваченными.

Я выслушал жалобы провинциала и повёл его к тёте Вале с той особенной гордостью, с какой сегодня ведут поиздержавшегося друга к родственнику-банкиру. Она, конечно, стихи перепечатала, а Хлебников вскоре стал первым в нашем поколении поэтом, издавшим книгу. В 19 лет! По советским понятиям – сверхранний дебют. Его открыл, выделил и всячески продвигал тогдашний секретарь СП СССР по работе с молодыми блокадник Олег Шестинский, талантливый смолоду поэт и баловень советской власти. Недавно я наткнулся на интервью Хлебникова. Он дал его в связи с 60-летием и очень подробно рассказал о своём дебюте. Но про Шестинского ни словечка. Как не было. Очевидно, сотруднику ультралиберальной «Новой газеты» неловко признаться, что путёвку в поэзию ему дал «литературный генерал» эпохи застоя. Увы, в нашем мире забывчивость и неблагодарность – обычное дело.

Но я недолго пользовался услугами тёти Вали. У меня появилась своя множительная техника. Первой моей машинкой стал списанный с баланса маргаринового завода, где работала моя мама, реликтовый «Рейнметалл». Его огромная каретка возвращалась по окончании строки на место с такими грохотом и мощью, что вполне могла бы использоваться в качестве стенобитного агрегата.

Итак, вы молодой поэт, впервые держащий в руках собственные стихи, отпечатанные на машинке. Покуда строчки, чёрканные-перечёрканные в творческих муках, таятся в тетрадочке, это остаётся вашим личным, интимным делом. Теперь же, когда четверостишия выстроились на бумаге, как парадные полки на Красной площади, вы вдруг осознаёте, что просто не имеете никакого права и дальше скрывать от общества плоды ваших первых вдохновений! Вы чувствуете себя почти профессионалом, вкладываете стихи в конверты и отправляете сразу по нескольким адресам: в «Литературную газету», «Юность» или «Новый мир»… Письма, конечно, должны быть заказными, и, заплатив деньги, вы ещё несколько минут стоите у окошечка, наблюдая, не забудет ли почтовая девушка положить ваш конверт в нужную кучку. А то ведь не дойдёт заказное до адресата – и та же редакция «Нового мира» не будет через неделю потрясена открытием нового ярчайшего таланта.

В том, что редакция будет потрясена, вы ни минуты не сомневаетесь. И не потому, что глупы или не образованы. Я встречал докторов наук и высокоумных людей, пишущих в рифму несусветную чушь. Например, своей беспомощностью меня удивили стихи академика-филолога В. Иванова, да и С. Аверинцев, прямо скажем, дальше каботажного плавания в море поэзии не углублялся. И дело не в уме или образованности. Поэт в принципе, а в период становления особенно, не может оценить написанный им текст, он оценивает лишь тот упоительный замысел, то «приближение звука», которое подвигло к сочинительству. И, перечитывая готовые строчки, автор видит не плачевный результат, а своё прекрасное намерение.

Чтобы стало понятнее, приведу пример. Вечер у друзей. В углу сидит скромная милая девушка с печальным взором. Вы приглашаете её на танец. Она встаёт, кладёт вам руку на плечо и вы кружитесь, кружитесь, кружитесь в фантастически красивом танце, ваши тела вздрагивают от случайных соприкосновений, а аромат, исходящий от её волос, пьянит вас сильнее вина… Вы ещё долго потом вспоминаете тот вечер! Затем ваш друг приносит кассету – он, оказывается, тайком записал всё это на видеокамеру. Вы вставляете кассету в магнитофон, и – о ужас! Развязный лысеющий гражданин с животиком неуклюже подваливает к юной деве, потом долго топчется, наступая бедняжке на ноги, а она, страдалица, всё время норовит отвернуть свой тонкий носик в сторону. Ну конечно, перед ангажементом на танец вы для храбрости маханули рюмаху, закусив её селёдочкой с луком…

– И это я?! – в ужасе восклицаете вы.

Да, это – вы!

Полагаю, растолковывать нехитрую аллегорию не надо. Добавлю: никакой поэт никогда не может оценить свои стихи совершенно объективно. Я с этим часто сталкивался в редакторской или составительской практике. «Старик, делаем антологию, неси пять лучших стихотворений! Лучших. Понял?» – «Понял». И он действительно понял, будет сидеть полночи, мучиться и отбирать, отбирать и мучиться… В результате принесёт пять худших или вообще никаких стихотворений. И в этом смысле прав Пастернак, обмолвившийся:

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать…

В противном случае вместо головокружительных пиков поэтических побед мы бы имели утомительное плато.

Но вернёмся к отправленным письмам. Через неделю вы начинаете нервно заглядывать в почтовый ящик. Странно! По вашему твёрдому убеждению, потрясённый «Новый мир» должен откликнуться немедленно. Но где же ответ? Его нет. Нет через месяц. Нет и через полгода. Вы жалуетесь кому-то из опытных знакомых и тот радостно объясняет, что ожидания напрасны, ибо в журналах работают исключительно злодеи и интриганы (это отчасти верно), и они никогда ваши стихи не напечатают. Из зависти к таланту. Такое объяснение немного успокаивает, но как-то ночью вы просыпаетесь от страшного подозрения, а наутро бежите в библиотеку читать «Юность» и «Новый мир». Так и есть! Какой-то опубликованный поэт имярек пишет, что «у лета крылья махаона», а у вас было:

Вокруг ошалевшее лето

На крыльях стрекозьих парит…

Обокрали!

Как тут не вспомнить изумительное стихотворение в прозе Тургенева про поэта Юлия, укравшего строчки Юния и тем прославившегося! Но вот через год, уже потеряв всякую надежду, вы лениво лезете в ящик за утренней газетой и обнаруживаете большой конверт с логотипом «Нового мира». А в нём все ваши стихи, исчёрканные красным карандашом, и короткая рецензия, смысл которой обычно один и тот же: хорошо, что вы сочиняете стихи, а не пьёте горькую, но вам ещё много нужно над собой работать.

«…Вот, например, у вас написано:

И, нюхая букет ещё вначале,

Ты думала, Инесса, о конце…

О каком именно конце думала Инесса? И не кажется ли автору, что следует осторожнее пользоваться великим и могучим?..»

«Мерзавец! – возмущаетесь вы. – Неужели он не понимает, что речь идёт о трагической предопределённости любви!»

Всё он, мерзавец, доложу я вам, понимает, но с концом вы и в самом деле погорячились. Далее в рецензии непременно сообщают, что «возьми» и «позови» не рифма, а «любовь» и «вновь» – рифма, но за неё в приличном литературном обществе могут набить морду. Мало того, у вас непременно отыщут строчки с так называемыми неблагозвучными «зияниями». Например:

Когда ж опали наши розы,

Вас укачал полночный поезд…

В заключение рецензии непременный совет: «А идите-ка вы, юноша, в ближайшее литературное объединение!» И подпись, допустим, литературный консультант, например, Шилобреев.

– Как Шилобреев! – восклицаете вы. – Да я же читал его стихи. Он же графоман! Он сам не умеет писать… Мафия…

Обычно на первой, зубодробительной рецензии ломается добрая половина начинающих, отсеивается, уходит в иную, бесстиховую жизнь. Но другая половина, превозмогая обиду, не отказывается от мечты и выясняет адрес ближайшего литературного объединения.

Я оказался во второй половине.

Всё это я пишу со знанием дела, ибо в своё время получал очень похожие рецензии. Особенно запомнился мне зубодробительный ответ, кажется, из «Студенческого меридиана», подписанный Владимиром Шлёнским – автором замечательной песни «Ах, необыкновенное танго послевоенное!». Впоследствии мы подружились и поддерживали отношения до самой его внезапной смерти в середине 1980-х. Он был благороден: занимая деньги, никогда не брал больше трёх рублей (стоимость бутылки водки с плавленым сырком), объясняя: «Всё равно не отдам!» Однажды, выпив в ЦДЛ, я мстительно напомнил о его уничижительной рецензии. Он пожал плечами, мол, не помню, знаешь, сколько у меня вас было! Это называлось работать «на заруб». Заведующий отделом поэзии вываливал внештатному рецензенту кипу подборок и говорил коротко: «На заруб». За каждый «заруб» рецензент получал, кажется, десятку и ходил, что называется, по локоть в крови начинающих поэтов. Но, с другой стороны, на десятку в те времена можно было гулять в ЦДЛ до глубокой ночи.

Как правило, рецензенты даже не вчитывались в тексты, выискивали орлиным взором несколько ляпов, благо их хватало, и рубили сплеча. Впрочем, бывали исключения. Например, поэт Илья Фаликов (автор интересной книги о Евтушенко в ЖЗЛ) в довольно сдержанной рецензии на мою рукопись стихов где-то в середине 1970-х обмолвился, что, по его мнению, Поляков скоро перейдёт на прозу. Вчитался…

Сегодня со всей прямотой могу сказать: рецензенты зарубили мои первые стихи справедливо – это было беспомощное ученичество, хотя какие-то строчки отмечались как удачные. Например, у меня имелся длинный-предлинный рифмованный диалог поэта с самим собой о том, зачем он, дескать, пишет стихи. Начинался диалог так:

– Зачем вы пишете стихи?

Вы что же думаете, строки

Умеют исцелять пороки

И даже искупать грехи?

Зачем вы пишете стихи?..

Любимое занятие начинающего поэта, как сказано выше, размышлять о тайнах творчества, в которых он ни чёрта ещё не смыслит. «Стихи о стихах» – бич юных поэтов, за что их корят рецензенты и наставники. Мой диалог поэта с самим собой тоже был подвергнут решительной критике, некоторое снисхождение заслужили лишь первая и последняя строфы:

– Ну хоть один от ваших виршей

Стал добродетельней и выше?

Скажите прямо, не тая!

– Один? Конечно! Это – я.

Их-то я и оставил. Пожалуй, это единственное из моих юношеских стихотворений, которое я включил в первый и все последующие сборники. Но вернёмся к судьбе молодого поэта, ошарашенного первыми разгромными рецензиями на его вирши.

5. Говорящие рога

Переболев обидой, я внял совету и отправился в литературную студию при Московской писательской организации и горкоме ВЛКСМ. Кстати, устроиться туда было не просто, но я ещё в школе был комсомольским активистом и завёл кое-какие связи в верхах. А поэтам, как и инвалидам с детства, начальники помогают охотно. Меня взяли. Располагалась студия почему-то в Доме политпросвещения на улице Володарского, ныне Гончарной. Семинары там вели крупнейшие тогдашние поэты, прозаики, драматурги, критики, переводчики: Евгений Винокуров, Борис Слуцкий, Алексей Арбузов, Юрий Трифонов, Александр Рекемчук… Даже студенты Литинститута бегали к нам «обсуждаться», считая, что у нас уровень повыше.

Я попал в семинар Вадима Витальевича Сикорского – поэта, может быть, и не крупного, но чрезвычайно профессионального и образованного. Он был из литературной семьи, дружил с сыном Марины Цветаевой Муром, пропавшим на войне. Ему же судьба назначила вынимать в Елабуге из петли великую Марину. Сикорский был высок, плечист и с орлиным интересом поглядывал на юных поэтесс. Будучи опытным бильярдистом, мэтр часто с гордостью говорил нам: «Я первый кий Союза писателей!» Причём слово «кий» произносил с неким не совсем бильярдным оттенком. Женат он был неоднократно и всю жизнь втайне писал эротико-антисоветский роман «Дикомирон».

В нашем семинаре собралось десятка два начинающих поэтов и поэтесс, не считая нескольких обязательных в таком месте рифмующих шизофреников. Кто-то так потом и сгинул без всякого литературного результата, но многие стали настоящими профессионалами. Иных уже нет в живых. Признанный лидер нашего семинара Ефим Зубков, автор песни про пароход детства, повесился в 1976 году в собственном туалете. Его строчку про женские ноги, прорастающие в весенней толпе, отметил Вознесенский. Замечательный и явно недооценённый поэт Евгений Блажеевский, любимец Сикорского, умер от водки в конце 1990-х. Многие помнят его стихотворение «По дороге в Загорск», ставшее романсом:

И слова из романса «Мне некуда больше спешить»

Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофёра.

Один за другим ушли уже в новом веке: Александр Щуплов, Валерий Капралов, Юрий Чехонадский и Владимир Нежданов, ставший священником, но до конца земной жизни не забывший поэзию. Он много лет был постоянным автором «Литературной газеты». Традиционно к Светлой Пасхе он публиковал у нас стихи, стал лауреатом нашей премии «За верность Слову и Отечеству» имени Антона Дельвига. И вот отец Владимир ушёл в горний мир, в который искренне верил сам и учил этой вере других. Предчувствием грядущего спасения исполнены многие его стихи. Вот одно из них:

Просто так мы себя не спасём.

Значит, будем работать по силе.

Крест, который по жизни несём,

Станет позже в ногах на могиле.

Крепко веруем – он вознесёт

Из земли наше бренное тело.

Крест из праха до неба растёт,

Достигая иного предела…

Но ещё активно трудятся на различных литературных нивах Александр Буравский, Наталья Сидорина, Игорь Селезнёв, Владимир Вишневский… Это всё наш семинар! Поколение…

Кстати, я учился в ту пору на литфаке областного пединститута имени Н. К. Крупской. На одного парня приходилась дюжина девушек, будущих учительниц. Ностальгически вспоминая те времена, я лишь изумляюсь, что за все годы обучения так и не завёл на курсе ни одного романа. Давно замечено: коренные обитатели прибрежных курортов редко купаются…

Из шестерых моих однокурсников трое стали известными литераторами. Ну про меня вдумчивый читатель и сам, очевидно, догадался. Назову также Александра Трапезникова, хорошего прозаика, сочинявшего в ту пору странный сюрреалистический роман про говорящие рога. А ещё нельзя не упомянуть Тимура Запоева, который известен ныне любителям поэзии как поэт-концептуалист Тимур Кибиров. Помню, он всюду ходил с голубым томиком Блока из Библиотеки всемирной литературы и сочинял что-то грустно-символическое, но в общении с товарищами был чрезвычайно ехиден. Когда много лет спустя я узнал, что он сменил свою изумительную Богом данную фамилию на рахат-лукумный псевдоним, то был поражён. Ведь тот же Николай Глазков, из которого, по сути, и вышел весь наш отечественный «концептуализм», отдал бы половину своей печени за фамилию Запоев. Всю печень, конечно, не отдал бы, так как был человеком серьёзно пьющим.

Кстати, поэт-сатирик Владимир Вишневский учился на нашем же факультете, но курсом старше и сочинял вполне лирические стихи под Рождественского, например, про мальчика, подающего во время футбольного матча мячи. На самом деле он, разумеется, имел в виду себя, начинающего поэта, который ещё всем покажет. И показал!

Есть такое выражение в театре – «Актёр Актёрыч». Так называют человека, который всем видом старается подчеркнуть свою причастность к сцене, говорит утробным голосом, а ходит наподобие тени отца Гамлета. Вишневский вёл себя как заправский Поэт Поэтыч. В разгар студенческой пирушки он мог вдруг погрустнеть, уйти в уголок, достать хорошенький блокнотик, сувенирную авторучку и, ощупывая взыскующим взором пустоту перед собой, заняться сочинением стихов. «Володя, рюмку пропустишь!» – звал кто-то неосторожный. Но на него сразу шикали: «Тсс! Человек стихи пишет. Не видишь, что ли?» Я всегда царапал набежавшие строки на клочках бумаги, терял, горевал об утратах и завидовал, глядя на Володин блокнотик.

После института мы довольно долго поддерживали отношения. Но, как и большинство юмористов, обсмеивающих всё, что шевелится и даже умерло, Вишневский не переносил остроты в свой адрес. Как-то представляя его на большом вечере в ЦДЛ, я сказал: «Чехов утверждал, что краткость – сестра таланта. Выступает брат таланта – Владимир Вишневский!» Я-то имел в виду его стихи в одну строчку вроде: «Давно я не лежал в Колонном зале». Но он понял по-своему, обиделся – и наши пути разошлись.

Но если в Вишневском тогда невозможно было угадать будущего смехача корпоративов, то я в ту пору как раз отдавал предпочтение пародиям и стихотворному юмору:

Теперь дома особенные строят:

Я слышу, как внизу бифштекс горит,

Как на наверху кого-то чем-то кроют

И как «звезда с звездою говорит»…

– «С звездою…» – плохо. Не выговоришь: «сзв», – наставительно заметил Пётр Вегин, прочитав эти строчки в «Московском комсомольце».

– Так у Лермонтова… – робко возразил я.

– У классиков надо брать только хорошее!

Роясь в своём архиве, я отыскал полдюжины пародий, показавшихся мне достойными, чтобы опубликовать их спустя сорок лет в первом томе собрания сочинений. Кажется, они стали даже смешнее, чем в момент написания. Так бывает… Кстати, подражание, переходящее в пародирование, – обычный путь стихотворного ученичества, ибо, смеясь, с прошлым расстаётся не только общество. Смеясь, пародируя, ёрничая, молодой поэт расстаётся со школярством, с зависимостью от литературных авторитетов, осваивает чужую стилистику, учится замечать дурновкусие у других, а потом и у себя. Некрасов писал: «И скучно, и грустно, и некого в карты надуть…» Дурачился. Но ведь он написал ещё и «Русских женщин», и «Кому на Руси жить хорошо»… Если бы мне кто-нибудь тогда, в студенческие годы, предсказал, что игра со знаменитыми цитатами лет через двадцать станет основным содержанием поэзии и будет называться «постмодернистской интертекстуальностью», я бы просто рассмеялся. Молодая литературная компания всегда живёт пересмешничеством, розыгрышами, дурачествами, буриме, эпиграммами, но делать из этого профессию, объявлять эстетической школой – нелепость. Точно так же утренние пробежки для растряски живота можно объявить большим спортом. Допустим, объявили. И что?

В начале минувшего столетия поэзия была полноправной соучастницей грандиозного цивилизационного слома, русской революции, изменившей мир. В лучшую или в худшую сторону – другой вопрос. Достаточно вспомнить Блока, Маяковского, Есенина… В конце XX века не менее грандиозный катаклизм поэзия (не вся, конечно, но в основном) прохихикала и пробалагурила. Неисповедимы пути Слова! Можно, конечно, упрекать поэтов, хотя, полагаю, эпидемия иронизма на самом деле не что иное, как реакция на ненужность этого катаклизма. Или же наоборот: иронизм – это страшная гниль, которая стремительно сжирает несущие конструкции общественного устройства. Не знаю… Я сам начинал свой литературный путь, будучи настроен весьма ёрнически, да и по сей день сохранил насмешливый взгляд на мир. Однако люди, бурно потешавшиеся в конце прошлого века над происходящим в стране, лично мне не симпатичны. В августе 1991-го я встретил на Гоголевском бульваре приятеля литературной молодости Леонида Бежина. Он был в кепке с помпоном, яркой праздничной куртке и клетчатых штанах.

– Ты чего такой хмурый? – весело спросил приятель.

– Страна гибнет… – ответил я.

– Брось! Ты писатель, смотри на всё со стороны. Вокруг столько интересного, уродливого, смешного. Будет о чём писать…

– А страны-то не будет.

– Значит, так Богу угодно…

Больше с этим улыбчивым богомолом я всерьёз не общался.

6. Избиение младенца

Однако вернёмся в Дом политпросвещения на улице Володарского. Главный смысл семинара состоял в том, чтобы научить нас даже не писать, а понимать стихи. Чужие стихи понять и оценить гораздо проще, чем свои. Владимир Николаевич Соколов как-то раз очень точно заметил: «Свой стиль у поэта появляется не тогда, когда он понимает, как должен писать, а тогда, когда он понимает, как писать не должен». Оказавшись в кругу себе подобных, осознаёшь: несмотря на свою талантливую исключительность, ты совершаешь те же самые ошибки, что и остальные сочиняющие граждане. А, заметив двусмысленные «концы» в строчках товарища, начинаешь иначе воспринимать собственные сочинения.

Занятия семинара проходили так. Назначался «виновник торжества». Допустим, выбор падал на тебя. Заранее размножив свои стихи сам или с помощью дружественной машинистки, ты раздавал подборки товарищам по семинару, а первый экземпляр вручал, разумеется, руководителю. И трепетно ждал своей очереди… Ты уже знал, чем заканчиваются такие обсуждения, но верил: с тобой всё будет иначе! Семинар просто содрогнётся от открытия небывалого таланта, на руках тебя качать, наверное, не будут, но всё-таки…

И вот наступает мой день «Ч». С утра меня трясёт и лихорадит, или, как говорит нынешняя молодёжь, плющит и колбасит. Домашние встревожены: «Юра, что случилось?» Я отшучиваюсь. Ну как, в самом деле, признаться, что ты с надеждой ждешь и отчаянно трусишь перед передстоящим обсуждением, тайно веря: он станет твоим звёздным часом! В последний раз, запершись в туалете, я, профессионально завывая, репетирую чтение лучших моих стихов. Таких, например:

Мелким дождиком неистребимым

Обернувшись, как целлофаном,

Одинокие грозди рябины

Исступлённо зацеловал он…

Ну разве не гениально? А рифма? Маяковский отдыхает… Всё будет хорошо.

– Кто у нас сегодня? – спрашивает Сикорский, окидывая зал взором усталого патологоанатома.

И вот я на трибуне. Да, забыл сказать: мы занимались в конференц-зале, где имелась роскошная могучая трибуна, очевидно, для политических просветителей с их нудными докладами. В креслах – коллеги по литературному цеху. Одни смотрят ободряюще, мол, держись, старик! Это соратники и друзья. Другие поглядывают с чувством явного эстетического превосходства. Это литературные недоброжелатели и соперники. Всё как в большой словесности! А откуда-то из самого уголочка шлёт взоры, полные нежности и ободрения, некая милая девушка. Это – моя девушка. Она знает все мои стихи наизусть, восхищается ими ещё больше, чем я сам, и пришла сюда, чтобы разделить мой триумф.

– Ну-с, начнём! – объявляет Сикорский.

Я ощущаю во всём теле праздничную невесомость и начинаю. Мэтр внимательно слушает, что-то помечая на полях рукописи, а иногда после какой-нибудь особо удачной, на мой взгляд, метафоры отрывается от текста и смотрит на меня с картинным удивлением, словно я трамвайный заяц, предъявивший ему, контролёру, вместо билета бланк анализа мочи. (О, этот взгляд я запомнил навсегда!) По количеству таких «изумлений», если понаблюдать из зала, можно предугадать результаты обсуждения, а точнее – показательной порки.

Странное чувство испытываешь, выходя читать стихи залу. Ещё минуту назад ты был абсолютно уверен в своей гениальности, но, увидев устремлённые на тебя глаза слушателей, вдруг осознаёшь, что совершенно напрасно вознамерился морочить людей своей рифмованной белибердой. Освищут, зашикают – и поделом. Нет, ещё хуже: встретят мёртвым, ледяным молчанием. Впервые я читал стихи публике на каком-то студенческом празднике в переполненном актовом зале МОПИ имени Крупской. Это были пародии. Я сочинил «Мартовский триптих», пытаясь представить, как могли бы написать про весенних котов Асадов, Евтушенко и Вознесенский – в те годы популярные до невменяемости. За несколько минут до выхода я решил ещё раз проверить себя и шёпотом прочитал пародии какому-то слонявшемуся за кулисами старшекурснику.

– Чепуха! – констатировал он, выслушав. – Не позорься!

Тут меня объявили, я побрёл на сцену, как на казнь, и зачем-то начал декламировать… Зал смеялся и долго мне аплодировал.

– Здорово! – похвалил потом тот же старшекурсник, поймав меня, окрылённого, за кулисами.

Счастье публичного признания можно, наверное, сравнить только с восторгом обладания прекрасной женщиной, ещё недавно недоступной, а вот теперь нежно и покорно трепещущей в твоих объятиях…

Но вернёмся на улицу Володарского в Дом политпросвещения. Я заканчиваю чтение стихов и на ватных ногах возвращаюсь в зал, друзья ободряюще пожимают мне руки, враги иронически усмехаются, а взор моей девушки обещает всё, о чём только может мечтать молодой поэт.

– Ну-с, – предлагает Сикорский, – прошу высказываться. Кто у нас первый оппонент?

– Я! – с тихой улыбкой расчленителя-извращенца встаёт и идёт к трибуне один из моих лютых литературных недругов.

И начинается Великое Избиение Поэтического Младенца. Никто лучше собратьев по перу не видит твоих огрехов и никто не умеет так глумиться. Всё у меня не так: и ритм, и рифма, и настроение, а моими сравнениями и метафорами не стихи инструментовать, а забивать сваи в вечную мерзлоту.

– Ну что это такое: «Мелким дождиком неистребимым обернувшись, как целлофаном, одинокие грозди рябины исступлённо зацеловал он»?! Почему целлофаном, а не полиэтиленом? – вопрошает оппонент.

Зал хихикает. Я скрежещу зубами, ибо особенно гордился рифмой «целлофаном – зацеловал он». Это удар ниже пояса. Общеизвестно, что ради рифмы в стихи не то что целлофан – тринитротолуол притащишь… Вот сволочь!

– Почему у тебя дождик «неистребимый», а грозди «одинокие»? Это неточно. Эпитеты случайные.

– Не случайные! – вскакиваю я.

– Случайные!

– Почему?

– Потому. Ходасевича надо читать! – бьёт он наотмашь.

Полузапрещённого в то время Ходасевича я, конечно, не читал, в чём, наивный осёл, как-то признался товарищам в курилке. Ему, гаду, хорошо: у него папа в АПН служит и наверняка таскает в дом весь «тамиздат». А мне, отпрыску рабочего семейства, где взять?

– «Исступлённо зацеловал он» сказано не по-русски, – продолжает избиение так называемый оппонент. – Можно исступлённо целовать. Исступлённо зацеловать нельзя.

– Можно! – снова вскакиваю я.

– Нельзя.

– Можно!!

– Нельзя…

Все смотрят на Сикорского.

– Нежелательно, – вздохнув, отвечает он.

– Но все эти «огрехи» – ерунда… – замахивается для смертельного завершающего удара оппонент. – Тебе просто не о чем писать. Какие-то пейзажики и прочая мура. В стихах нет судьбы. У тебя в жизни не было настоящей трагедии. Вот если бы твоя любимая женщина попала под трамвай…

В глазах моей девушки, жмущейся в углу, ужас. Под трамвай ей явно не хочется, даже ради моей поэтической судьбы.

– А у тебя была трагедия? – окончательно вскакиваю я.

– Была, – отвечает мой гонитель с той горделивой поспешностью, которая не оставляет сомнений в том, что и у него никакой трагедии пока в жизни не было. Разве что отец из загранкомандировки джинсы не привёз.

«Ничего, – подбадриваю себя я. – Сейчас за меня заступятся…»

Но друзья, на поддержку которых я рассчитываю, вяло возражают врагу и от растерянности хвалят какие-то мои совершенно не обязательные строчки, нажимая на то, что молодой талант, даже если он и не совсем ещё талант, заслуживает бережного отношения. Тем более что обсуждаемый поэт, то есть я, – отличный товарищ, хороший человек и даже комсомольский активист. В глазах моей девушки появляется то выражение, какое обычно бывает при виде собачонки, раздавленной уличным транспортом. Сикорский всё больше хмурится. И я с ужасом понимаю: моя жизнь, во всяком случае литературная, не удалась. Личная жизнь, кстати, тоже под угрозой…

Наконец товарищи по перу сказали всё, что про меня думают, довершив чёрное дело, начатое «расчленителем». Теперь все смотрят на Вадима Сикорского. Надо заметить, он был в своих разборах объективен, хотя и строг до чрезвычайности. Не ругал он только явных графоманов – щадя этих чаще всего нездоровых людей, приносивших на обсуждения бесконечные стихотворные поздравления друзьям к праздникам и дням рождения.

В день рожденья, тётя Валя,

Я Вас нежно поздравляю…

– М-да, – вздыхает Сикорский, обегая глазами симпатичных девушек в зале. – А почему вы не прочитали «Февраль»?

– Какой февраль?

– Ну вот, у вас в подборке:

Снег цвета довоенных фото

Лежит, подошвами примят.

Ворчанье шин. На поворотах

Трамваи старчески скрипят…

– Оно мне не удалось! – гордо объявляю я.

– Да, стихи неровные… «Ворчанье шин» – плохо. Ворчать на вас будет жена (короткий взгляд на мою девушку). «Старчески скрипят» – тоже плохо – «штамп». У вас вообще какой-то штамповочный цех! «Лежит, подошвами примят» – неуклюже… Хотя имеет право на существование. А вот «снег цвета довоенных фото» – хорошо. Даже очень хорошо! Работайте над собой! Кого обсуждаем в следующую пятницу?

– Меня… – жалобно сообщает мой главный погромщик.

– Что ж, посмотрим… – усмехается Сикорский.

И в моей душе расцветает чертополох возмездия…

7. Смертельно опасная женщина

Мэтр прожил долго и скончался в 2012 году. Я написал некролог для «Литературной газеты». Вот он с некоторыми сокращениями:

«Умер Вадим Витальевич Сикорский. На 91-м году жизни. Один из могикан некогда многочисленного и могучего племени советских поэтов, точнее поэтов советской эпохи. Он дебютировал с книгой «Лирика» в 1958 году, уже зрелым человеком, а по меркам нынешних скороспелых дебютов – и вовсе «стариком». Его стихи были лаконичны, афористичны, сдержанны, почти лишены примет неизбежной тогда политической лояльности, что выгодно отличало их от многословия эстрадной поэзии, изнывавшей от этой самой лояльности.

В предисловии к «Избранному» в 1983 году он писал: «Главным в поэте я всегда считал уникальную способность оказаться наедине с миром, со Вселенной, со звёздами, с самим собой. Умение взлететь ввысь сквозь любые учрежденческие потолки, сквозь стены и этажи увеселительных заведений, сквозь тяжёлые железобетонные стены любых подвалов». Сикорский был всегда сосредоточен на странностях любви, на вечных и проклятых вопросах:

Ничто не вечно – ни звезды свечение,

ни пенье птиц, ни блеск луча в ручье, —

ничто не вечно. Смерть не исключение:

Не может вечным быть небытие.

После 1991-го, когда в поэзии воцарился концептуальный цирк, Сикорский ушёл в тень, его публикации стали редкостью, он сел за большой роман… До последнего времени он оставался бодр, в его крепком стариковстве явно угадывался некогда полный страстей, красивый, сильный мужчина, овладевший не одной женской привязанностью, чувствовавший себя без любви «как скульптор без глины». Сам он с присущей ему самоиронией как-то назвал себя в стихах «атлетическим повесой». И мне хочется вопреки строгому жанру эпитафии процитировать моё самое любимое стихотворение ушедшего поэта – «Встреча», по-моему, замечательное:

Опасность была не уменьшена

Ни светом, ни тем, что – народ…

Почти нереальная женщина

Навстречу спокойно идёт.

Из облака солнцем точённая?

На лбу – неземного печать?

Нет, мысль, на слова обречённая,

Об этом должна промолчать.

Решусь объясниться лишь косвенно:

Всю мудрость налаженных дней,

Как нечто никчёмное, косное,

Забыв, я пошёл бы за ней.

Устроенность жизни, направленность

Всех помыслов, всё, чем я жив,

Я сжёг, если б ей не понравилось,

К ногам её пепел сложив.

Такая мне богом обещана

Потупясь – себя отстраня,

Смертельно опасная женщина,

Прошла, не коснувшись меня.

Прощайте, Вадим Витальевич! В судьбе человека, посвятившего себя стихам, много горечи, но есть и одна привилегия: его ждёт не только вечная жизнь за гробом, но и неведомая судьба в параллельных мирах высказанного поэтического слова».

Но тогда, в 1974-м, он был ещё почти молод, бодр и заинтересованным взором провожает мою девушку, неотразимую в юной взволнованности. После обсуждения мы, как водится, пили в скверике обязательный портвейн. Друзья, отводя глаза, объясняли, мол, всё дело в том, что я плохо читал свои стихи, что у Сикорского какие-то неприятности в «Новом мире», что наши литературные враги просто сволочи и пишут ещё хуже, чем я…

– Ой, извини!

Проводив подругу домой и сорвав уклончивый поцелуй, я ехал к себе на станцию «Лосиноостровская» в полночной электричке. Спасительный наркоз портвейна выветрился, и леденящая оторопь непоправимого диагноза убивала сердце. Диагноз состоял из двух слов: «Я бездарен»…

Кто не писал стихов, никогда не поймёт это состояние. Ты вдруг осознаёшь, что вожделенный, прекрасный мир, где гениальные метафоры прыгают, как райские птицы, с одной стихотворной ветки на другую, для тебя закрыт навеки. Никогда, никогда, никогда ты не войдёшь в этот поэтический эдем, не хлопнешь по плечу задумавшегося над строкой великого собрата и не спросишь: «Ну что, брат Пушкин?..»

После того первого обсуждения я два дня пролежал на кровати, отвернувшись к стенке, не подходил к телефону и отказывался от пищи. Мои родители, не имевшие к литературе никакого отношения, шёпотом жалели о том, что их сын, вместо того чтобы выбрать надёжную рабочую специальность, связался с этими чёртовыми стихами. Впрочем, девушка по имени Наташа, несмотря на случившийся на её глазах унизительный разгром, во мне не разочаровалась и вскоре стала моей женой, каковой и остаётся по сей день. Явление, надо сказать, довольно редкое в нашем многобрачном литературном мире.

Обычно после подобных зубодробительных обсуждений отсеивалась примерно половина начинающих поэтов. Но у тех, кто выдержал, пережил, поднялся – в душе совершался прорыв на некий иной уровень. Много позже я понял, что скачкообразное развитие литературного дара у пишущего человека случается именно в дни отчаяния и презрения к себе, а не в дни озарений и всеобщего признания. Трудно объяснить, почему так происходит, одно могу сказать уверенно: графоманы никогда не мучаются сомнениями и в отчаянии не жгут написанное. Они с усталым удовольствием потирают поясницу, встав от поэмы, написанной в том ясном душевном состоянии, которое напоминает отлаженное пищеварение.

Я пережил. Перемучился. И пошёл. Дальше в литературу. Много потом в моей творческой биографии было разгромных рецензий, неискренних похвал, организованных бойкотов, напраслины, но после Великого Избиения Поэтического Младенца всё это пустяки и мелочь.

Вскоре Сикорского попросили дать в газету «Московский комсомолец» стихи семинаристов. Он рекомендовал гордость нашего семинара Игоря Селезнёва, а также Валерия Капралова и меня. Для моей публикации он выбрал стихотворение «Февраль». Это случилось в марте 1974 года.

8. Первая публикация

О первая публикация! Она незабываема, как первая женщина. Тогда Москва была усеяна газетными стендами, чего теперь нет и в помине. Возле стендов всегда стояли люди. Странно, ведь газета стоила всего две копейки. Вроде бы купи – и не мучайся. Но нет: стояли и читали. Я шёл по Москве, высматривая стенды «Московского комсомольца», и пристраивался рядом с каким-нибудь углубившимся в газету гражданином. Мне чудилось: он в этот миг упивается именно моими стихами.

Но граждане читали в основном про спорт…

Если ты пережил Великое Избиение Поэтического Младенца и не получил пожизненное отвращение к сочинительству, у тебя появлялся шанс стать настоящим стихотворцем. Я сознательно не употребляю слово «поэт», ибо это уже совершенно иная шкала измерений. Стихотворец – профессия, поэт – миссия. Впрочем, в быту эти слова частенько путают. Я, например, застал времена, когда, заполняя анкету, в графе «профессия», нисколько не смущаясь, писали: «поэт». А в графе «место работы» – «Союз писателей». Стихами в ту пору можно было заработать на жизнь, особенно если ты занимался переводами с языков народов СССР. Точнее, не с языков, а с подстрочников. Это была настоящая индустрия, кормившая толпы стихачей. Жизнь одного из таких переводчиков описана в моём рассказе «Пророк».

Но я только соприкоснулся с этим родом деятельности. Что-то мне подсказывало: переводы – вид литературного донорства, пусть даже хорошо оплачиваемого. Они обескровливают. И беда в том, что в нужный момент тебе может не хватить «творческого гемоглобина» для собственных сочинений. Однажды я мучился над подстрочником молодого казанского поэта Амира Махмудова, никак не мог подобрать рифму и, чтобы выкрутиться, приписал ему метафору, которой у него не было в помине – про «девушку, что плавит лёд пучком льняных волос». Вскоре пришло восторженное письмо автора, звавшего меня и впредь не ограничиваться поверхностным прочтением подстрочника, а черпать образы из глубин первоисточника! Я уклонился…

Но многие не уклонялись – и случались казусы. Однажды известного среднеазиатского поэта, автора десятка книг, переведённых на русский язык, выдвинули на госпремию. Выдвинули скорее не за творчество, а за высокий пост. На Востоке издревле визирь, не сочинивший ни одной газели, вроде бы и не визирь. К нам эта мода тоже прикочевала. Вспомним пойманного на взятке министра экономики Улюкаева, который регулярно печатал в журнале «Знамя» и даже читал на заседаниях правительства свои вирши. Назвать их стихами невозможно – настолько они беспомощны. В одном из них министр РФ советовал своему сыну валить из этой страны. Не слабо! Мы, кстати, в ЛГ по поводу «творчества» высокопоставленного чиновника нелицеприятно высказывались задолго до того, как на него надели наручники. Так что обвинять меня в злопыхательстве не стоит. А что касается среднеазиатского «визиря», вдруг выяснилось: стихов на родном языке у него нет и никогда не было – одни подстрочники, которые писал его помощник, а уж из подстрочников за хорошее вознаграждение столичные мастера изготавливали «настоящее искусство». Вышел скандал. Но, с другой стороны, в том, что крупному чиновнику хотелось прослыть именно поэтом, а не, допустим, экономистом, тоже был особый знак времени…

Но я снова отвлёкся. Итак, следующий этап становления молодого поэта – врастание в редакционно-издательскую жизнь. Отчасти начинающий стихотворец уже сталкивался с этим странным миром, когда отправлял в редакцию первые свои стихи. Но это, так сказать, разведка боем, в котором он и получил первые литературные раны. Теперь же твердыню нужно было взять штурмом.

Когда впервые приходишь со стихами в издательство или журнал, на тебя смотрят как на придурка, среди ночи разбудившего весь дом, да ещё нагло попросившего напиться и переночевать. От тебя хотят отбояриться. Кому, спрашивается, нужна лишняя головная боль в виде твоей рукописи? Своё первое посещение издательства я запомнил очень хорошо. Это походило на спортивный поединок.

– Может быть, вам, молодой человек, лучше сначала показать стихи в каком-нибудь литобъединении? – дежурно посоветовал мне сотрудник редакции и снова углубился в рукопись, по-моему, свою собственную. На нём был кожаный пиджак, что свидетельствовало о его успехах на творческом поприще.

– Я занимаюсь в объединении при горкоме, – уверенно ответил я.

– Это хорошо, – отозвался он с той интонацией, с какой обычно говорят «очень жаль».

1:0 в мою пользу. Я протянул папку со стихами.

– А знаете, ведь мы берём стихи только у тех, кто уже печатался! – Он явно не торопился принять мою рукопись.

– Я печатался. В «Московском комсомольце».

– Ах, вот оно что… – на его лице мелькнула ревнивая тень: в «МК» пробиться было не так-то легко.

2:0 в мою пользу. Папка у него на столе и он неохотно развязывает тесёмки.

– Ну, давайте посмотрим… А это ещё что такое? У вас «слепые» экземпляры, а мы принимаем первые, в крайнем случае – вторые.

– У меня только первое стихотворение «слепое», остальные нормальные. «Слепое» я могу забрать. Но оно про комсомол…

– Про комсомол, серьёзно? Ладно, оставьте…

3:0 в мою пользу. Матч выигран!

Рукопись принята и зарегистрирована. Теперь он от меня так просто не отделается. Будут, конечно, разгромные внутренние рецензии, требования доработок.

Я стану вновь и вновь приходить к нему, приносить варианты, выслушивать критику, сначала чудовищную, позже – товарищескую. Однажды, к какому-нибудь празднику, я прихвачу с собой бутылочку коньяка, он достанет из холодильника закуску, мы выпьем. Он разоткровенничается и поведает про то, что выпустил недавно третью книжку стихов, а подлая критика его в упор не видит. Ему уже за сорок, а на творческих вечерах его продолжают объявлять «молодым поэтом». Он-то думал, покупка кожаного пиджака с огромной переплатой что-то изменит в его жизни. Оказалось, нет…

– У меня скоро внуки будут, а я всё ещё «молодой»… – горько вздохнёт он. – Пушкина-то в тридцать семь уже того… ну, понял…

– А Лермонтова вообще в двадцать семь… – кивну я, вспомнив о недавно отпразднованном своём 23-летии.

Года через два мы станем друзьями, и однажды совершенно буднично, мимоходом он скажет:

– ! Сегодня тебя вставили в «темплан»…

– Не может быть!

– Может, беги, Юра, в магазин!

А если твоя фамилия появилась даже в самом отдалённом тематическом плане издательства – значит, ты не зря ходишь по этой земле, бормоча себе под нос стихотворную невнятицу. Теперь выпуск твоей книги неизбежен, как победа коммунизма. Конечно, если ты не явишься на Красную площадь, чтобы призвать к свержению советской власти… Впрочем, в таком случае, пока ты будешь сидеть, твоя книга выйдет на Западе в «Посеве».

По моим наблюдениям, есть два основных типа заведующих отделом поэзии – суровый и ласковый. Суровым был, например, заведующий отделом поэзии издательства «Молодая гвардия» Вадим Кузнецов. В ту пору шевелюристый, буйно-бородатый, он смотрел на входящего в кабинет робкого сочинителя, строго надломив бровь. И твоя душа, жалобно позванивая невостребованными рифмами, уходила в пятки, где и пребывала во время знакомства, не сулившего ничего хорошего. Но, как ни странно, с суровым можно было в конце концов договориться.

А вот если заведующий отделом поэзии источает ласку, медово улыбается и, не дай бог, называет вас миленьким или лапочкой – можно не сомневаться: ваши стихи он не напечатает никогда… Таким был Натан Злотников в «Юности». Прорваться сквозь его мёртвую защиту можно было только с помощью главного редактора Андрея Дементьева. Он влетал в журнал, словно добрый ураган, и ставил всё на свои места.

В те годы существовала система, которую образно называли «перекрёстным опылением». Поэты, работавшие, скажем, в журнале, печатали поэтов, служивших, допустим, в издательствах. И наоборот. Такая вот круговая взаимопомощь. Вступить в этот круг было непросто. Конечно, лучше всего – устроиться на хорошую литературно-издательскую должность. Но как? Нужно иметь связи, лучше – родственные. Правда, возможны и другие способы проникновения в «мафию». Один лысенький молодой поэт по фамилии Лаврушкин, например, завёл подружку в меховом ателье и буквально закидывал влиятельных писателей прекрасными ондатровыми шапками. В долгу они не оставались: стихи этого шапкозакидателя регулярно появлялись в печати. Я был поражён, обнаружив их даже в сборнике «Шедевры русской поэзии последней четверти XX века». Как же долго люди могут хранить признательность за качественный головной убор! Нет, не зря Войнович написал свою «Шапку»! Кстати, исчезновения в нашем Отечестве дефицита меховых изделий Лаврушкин не пережил, исчезнув из литературы навсегда. Другой, бывший футболист, имел домик на Крымском побережье, предоставлял его сильным поэтического мира и тоже проник таким образом на страницы периодики, выпустил много книг, но позже оставил стихи, став правозащитником. Третий, начинающий драматург, для одного знаменитого ленинописца организовывал у себя на квартире вечеринки с девушками. Тем и жил… Подробнее об этой пикантной коллизии в моем романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР».

Тогда, конечно, казалось, что это взаимное опыление, все эти мерзости приспособленчества есть органическое порождение проклятого «совка». Но сейчас, окидывая мысленным взором литературные просторы постсоветского Отечества, я убеждаюсь в том, что закон взаимного опыления не только не исчез, а окреп, разветвился, даже приобрёл глумливую рыночную откровенность. И если в 1970-е годы вхождение в литературу человеку без связей облегчала, как, например, мне, активная общественная работа, то с конца 1980-х молодым поэтам помогало уже участие в андеграунде или даже диссидентство. В сущности, та же общественная работа, только с иным идеологическим знаком и ради не своего, а чужого государства. Сколько неудачливых поэтов плакали по ночам, кляли себя за то, что не догадались, как Бродский, заблаговременно попасть под суд по статье «тунеядство» или на худой конец запастись парочкой приводов в милицию, дабы воспользоваться репутацией борца с советской властью. С особым умилением я теперь слушаю по телевизору страшные рассказы рок-поэта Андрея Макаревича про то, как советская власть едва не сгноила его талант. О том, что «Машина времени» работала в основном на государственном горючем и комсомольской смазке, он умалчивает. Да и кому это теперь интересно?

Об организационно-бытовых хитростях, позволяющих побыстрее вскарабкаться на Парнас, можно говорить бесконечно. Но никого еще услуги, оказанные власти, борьба с ней, женитьба на дочке классика, срочная сексуальная переориентация не сделали поэтом. Человека, даже чрезвычайно удачливого и предприимчивого, поэтом, извините за трюизм, могут сделать только стихи…

9. Опоясывающие рифмы

До армии, куда я отправился после окончания института, мне удавалось печататься только в «Московском комсомольце», где работал благоволивший ко мне (да, пожалуй, ко всем молодым литераторам) поэт и журналист Александр Аронов. Я тогда жил в Орехово-Борисове, на окраине Москвы, и мы были соседями. А ещё поблизости обитал поэт и впоследствии переводчик Григорий Кружков, тогда еще только учивший английский язык. Как выяснилось потом, его отец и мой дядя – Юрий Михайлович Батурин – служили в одном военном оркестре. Мы называли себя «Орехово-Борисовской школой». Кружков даже написал такие смешные стихи:

В Орехово-Борисово

Не встретишь чёрта лысого.

Зато там есть Аронов,

Поэт для миллионов,

Кружок его дружков,

Дружок его Кружков…

Летом 1976 года вышла моя первая большая подборка стихов в «Московском комсомольце». Её, как модно выражаться, пролоббировал всё тот же Александр Аронов. Сначала предисловие планировали взять у главного редактора «Нового мира» Сергея Наровчатова. Бездомный, как Вийон, поэт Юрий Влодов, изгнанный очередной женой, жил тогда в редакции. Он взялся устроить напутственное слово классика начинающему автору, то есть мне. К выполнению обещания Влодов приступил немедленно, как только я принёс бутылку с закуской – сел за машинку и начал печатать: «На днях мне в руки попали стихи молодого талантливого москвича Юрия Полякова…» «А разве так можно?» – робко спросил я. «Да, так нельзя… – согласился Влодов. – Наровчатов так не напишет. Он небожитель. Он напишет вот так: «Днями мне в руки попалась…» Вошёл Аронов, узнал, что мы пишем предисловие Наровчатова и сообщил, что тот попал после запоя в кремлевскую больницу, откуда, кстати, так и не вышел. Отличный был поэт… в молодости:

Он женщину с оленьими глазами,

Взяв за плечи, с плеча бросает в мох…

Тогда решили попросить предисловие у Владимира Соколова, лидера «тихой лирики». Набравшись наглости, я позвонил ему, и он, к моему удивлению, согласился. Вскоре мы сидели на кухне его квартиры в Безбожном переулке, он диктовал, а я записывал. Чем-то я ему понравился. Но, собираясь к мэтру, я заробел и для храбрости захватил с собой двух друзей-медиков, а они – бутыль казённого спирта, настоянного на лимонных корках. К вечеру домой вернулась жена поэта Марианна, сурово оберегавшая его от зелёного змия. Она отругала мужа и разогнала наши пьяные посиделки. Объяснить ей, что собрались мы с уважительной целью – сочинить предисловие молодому дарованию, – никто не смог: спирта было слишком много. Несмотря на этот конфуз, Владимир Николаевич дал потом предисловие не только к подборке, но и к моей первой книжке. Мы дружили до самой его смерти в 1997 году. Мне с товарищами выпало хоронить замечательного поэта. Я до сих пор помню, как мелкий снег падал на его мраморное лицо и не таял…

Незадолго до кончины Соколова я, как бы возвращая долг, издал со своим предисловием последнюю его прижизненную книжку: «Стихи Марианне». Жизнь любит опоясывающие рифмы… В моём – ответном – предисловии, носящем название «Классик», есть такие слова: «Классический поэт – всегда «ловец человеков», точнее, человека. И этот единственный человек – он сам. Для того мучительно и вяжется небесная сеть стихов, ибо она способна уловить мятущуюся, ускользающую, любящую душу, а вместе с ней и дух своего народа, и эпоху, в коей довелось жить поэту. Для классика традиция – не груда обломков, превращенная в пьедестал, но ступени, по которым происходит тяжкое восхождение к себе. Только тому, кто постигает себя, интересны другие, интересно то, что «за стихами». Родной язык для классика – не распятое лабораторное тельце, дёргающееся под током натужного эксперимента, но тёплая кровь, струящаяся в строчках живого стихотворения. Классик обречён на гармонию. Наверное, поэтому, стараясь понять Соколова, критика некогда относила его к «тихой поэзии», но если слово «тихий» и подходит к нему, то лишь в том смысле, в каком это слово подходит к названию океана…»

Много позже я, пользуясь своими возможностями главного редактора ЛГ и некоторыми связями в московском правительстве, пробил Соколову мемориальную доску, её собирались прикрепить к стене писательского дома в Безбожном переулке, где поэт одиноко и мрачно существовал после самоубийства первой жены – болгарки, с которой познакомился, учась в Литературном институте. Об этой трагедии его стихи:

Ты камнем упала.

Я умер под ним.

Ты миг умирала.

Я – долгие дни…

Но Марианна Евгеньевна хотела, чтобы доска висела на писательском доме в Лаврушинском переулке, где они счастливо жили до самой смерти поэта. Но тут нашла коса на камень. Тогдашний мэр Лужков где-то ляпнул, мол, из-за мемориальных досок Москва стала напоминать колумбарий в крематории. Возникли сложности. На доме, который построили в «Лаврушке» специально для писателей по распоряжению Сталина и где жили многие классики, разрешили повесить лишь одну-единственную золочёную доску – второстепенному и ныне забытому горьковеду Юзовскому, пострадавшему по делу космополитов на излёте сталинской эпохи. Нет, его не расстреляли, как Фефера, не посадили, но потрепали в прессе. Оказалось достаточно, чтобы получить посмертную доску, в чём отказали классику русской поэзии XX века Владимиру Соколову…

…Вскоре после выхода подборки в «Московском комсомольце» меня забрали в армию, и там, несмотря на все трудности, я неожиданно расписался. Давно замечено, что несвобода окрыляет. Я привёз домой около ста стихотворений. Их охотно печатали журналы, и, подозреваю, потому, что в редакциях был острый дефицит стихов об армии, проходивших по графе «советский патриотизм». Агитпроп, чуя надвигающийся кризис, жаждал от поэтов патриотического пафоса. Но что-то случилось, любовь к родине вышла из моды, обида на Отечество или презрение к нему становились признаком хорошего тона, продвинутости, как голодание по Брегу или воспитание по Споку. Я тоже уходил в армию, страдая совершенно типичным для столичного студента недугом – насмешливой неприязнью к своей стране. Это был непременный атрибут просвещённости вроде нынешней серьги в ухе гея. Из армии я вернулся другим. Помню, как посмеивались собратья-поэты над моими солдатскими стихами, над их открытой патриотичностью. Да, после института мне нужно было попасть в Германию, хлебнуть армейской жизни, чтобы:

…Подобреть душой,

Душой понять однажды утром сизым,

Что пишут слово «Родина» с большой

Не по орфографическим капризам…

Удивительно, как всё-таки поэтическая интуиция опережает логическое осмысление жизни! Лишь много лет спустя, почитав книги умных людей и поработав собственными мозгами, я задумался о губительности болезненной неприязни к Отечеству – автофобии, отчасти навязанной средой и контрэлитой. Теперь, когда разработана теория «сетевых войн», это стало очевидным. Злость в отношении своей страны, заразив миллионы, ведёт к разрушению социума, глобальным катастрофам. Поэтическая логика подсказала мне, тогда ещё совсем юному и неискушённому человеку, это словосочетание – «подобреть душой».

После больших подборок, вышедших в 1977 году в «Юности», «Студенческом меридиане», «Молодой гвардии», я попал на московское совещание молодых литераторов. Впрочем, это ещё ничего не значило – туда съехались десятки, даже сотни молодых. Где они теперь все? Бог весть… Не знаю, как сложилась бы моя литературная судьба, но в 1978 году я внезапно стал секретарём комсомольской организации Московского отделения Союза писателей. Имелась и такая, хотя средний возраст членов СП СССР в ту пору составлял 67 лет. Кстати, моими предшественниками на этом высоком посту были поэты Евтушенко, Вегин, Кашежева, Мнацаканян… Почему старшие товарищи остановили выбор именно на мне? Полагаю, потому, что я единственный из всех молодых литераторов имел некоторый опыт райкомовской работы и вдобавок после употребления спиртных напитков в буфете ЦДЛ не буянил… Кстати, «комсомольский след» в моей литературной биографии с ехидством припоминают мне до сих пор. А вот об участии одного молодого поэта в групповом изнасиловании, которое шумно обсуждали в те годы, давным-давно позабыли. Странно, если задуматься…

Вскоре я стал работать корреспондентом в возрождённой газете «Московский литератор» под руководством одного из «смогистов» Александра Юдахина, человека по-своему могучего, талантливого, но непредсказуемого и неуправляемого, как КамАЗ со сломанной рулевой тягой. Потом ему на смену пришёл Сергей Мнацаканян, поэт глубокой культуры, чрезвычайно помогший мне в годы литературного становления. Останься я работать в школе или в том же райкоме, конечно, моя первая книжка вышла бы гораздо позже. А так, спасибо комсомолу, на закрытии VII Всесоюзного совещания мне вручили издательский договор. В 1980 году в «Молодой гвардии» в знаменитой серии «Молодые голоса» вышел мой первый сборник стихов «Время прибытия». Мне позвонили из издательства и сказали: «Приезжай за сигналом!» Я помчался на Сущевскую улицу, взлетел по широкой конструктивистской лестнице и, робея, вошёл в кабинет главного редактора «Молодой гвардии» Николая Машовца, который меня поздравил и показал тонюсенькую брошюрку на тетрадных скрепках. Тридцать страниц. Сорок два стихотворения.

– Вообще-то, Юра, настоящая книга должна стоять на обрезе! – с улыбкой произнёс он и поставил мой сборничек на узенькое ребро. Книжечка по всем законом физики должна была упасть, но почему-то устояла.

– Надо же! – удивился Машовец и как-то странно посмотрел на меня.

В 1990-е он разбогател на издании журналов с кроссвордами, но потом, с изменением спроса, разорился и умер совсем еще молодым.

10. В лапах цензуры

Это сейчас наличие книжки ничего почти не значит, а тогда – в период жёсткой регламентации печатной продукции – ты мгновенно превращался в совершенно особое существо. И даже если эта книжка была не толще двухкопеечной тетрадки, ты переходил в иной разряд человечества. Теперь ты был Поэт-С-Книгой. И если на первом свидании ты дарил девушке свою книжку с дарственной надписью, это производило на неё такое же впечатление, как если бы сегодня ты достал из барсетки толстенную пачку долларов и предложил ей тут же, не заезжая домой, лететь на Канары…

Тираж моей первой книжки, кстати, был не маленький – тридцать тысяч экземпляров, а распространение отлажено так, что, прибыв как-то на Сахалин и зайдя в сельпо, я обнаружил там среди круп, спичек и банок с консервами мою книжку. Перебирал на полке стихотворные издания и нашёл моё «Время прибытия» между сборниками Анатолия Передреева и Анатолия Преловского. Да, стихи тогда ещё читали, и я получил множество писем от поклонников. Начальство, самое высокое, тоже пристально следило за процессом, боясь крамолы. Помню один страшный скандал, потрясший без преувеличения всю отечественную словесность. «Московский литератор», выходивший мизерным по тем временам тиражом – две тысячи экземпляров, в 1979 году напечатал стихи Феликса Чуева, вроде бы совсем невинные:

Синее небо средь жёлтых берёз,

Тонкий виток паутинки,

Алая память негаснущих роз,

Лето и стынь в поединке…

И никогда я к тебе не вернусь,

Не повторюсь, отгорю я

В жизни твоей. Так зелёную грусть

Солнце палит поцелуем.

Если бы в детстве во мне не погас

Редкостный дар непрощенья,

Душу свою я б не мучил сейчас —

Цель, недостойную мщенья.

Если б тот редкостный дар не погас!..

И вдруг Юдахина вызвали на Китайский проезд, в Главлит, к верховному цензору страны! Вернулся он оттуда в ярости, переходящей в суицидальное отчаяние. Оказалось, невинная чуевская элегия на самом деле была дерзким политическим акростихом. Прочитайте первые буквы строчек сверху вниз. Получается «Сталин в сердце». Скандал выплеснулся на заседание парткома, и Чуеву, члену КПСС, грозили серьёзные неприятности. Однако на заседании взял слово уважаемый писатель-фронтовик:

– А что вы, собственно, кипятитесь? Ведь не Гитлер в сердце, а Сталин! Мы с этим именем в атаку поднимались!

– А нарушения социалистической законности? – пытался кто-то возразить.

– Их партия осудила. А за троцкизм я бы и сегодня сажал!

В общем, скандал сошёл на нет, но с тех пор, прежде чем подписать номер в печать, Юдахин сурово спрашивал:

– Акростихи есть?

– Нет! – твёрдо отвечали мы, наученные горьким опытом.

То же самое вплоть до перестройки делали все главные редакторы на бескрайних просторах нашего Отечества… А Чуев ходил героем и нисколько не пострадал. В самом деле: как можно наказать человека за то, что у него Сталин в сердце?

Кстати, неприятная история с цензурой была и у меня. В 1981 году в издательстве «Современник» готовилась моя вторая книга «Разговор с другом», куда я включил стихи о человеке, которого в 1941-м расстреляли за невыполнение «неправильного» приказа:

…Тут справедливости не требуй:

Война – не время рассуждать.

Не выполнить приказ нелепый

Страшнее, чем его отдать.

Но, стоя у стены сарая,

Куда карать нас привели,

Я твёрдо знал, что умираю

Как честный сын своей земли…

Стихотворение цензура сняла прямо из вёрстки, редактору Александру Волобуеву объявили выговор, и он от огорчения слёг с сердечным приступом. Книга вышла гораздо меньшим тиражом, нежели планировалось, что серьёзно сказалось на размере гонорара. Меня тоже вызвали куда следует и пожурили. Но пожурили, как я заметил, с какой-то странной симпатией. Друзья-поэты подходили и поздравляли. Не каждого поэта цензура отмечает своим синим карандашом. Но соратники ещё не знали, что в моём столе таится написанная повесть о реальной армии – «Сто дней до приказа», и она вскоре возмутит тихие воды ГЛАВПУРа. Бодаться с советской идеологией становилось делом модным и, как показало время, перспективным. Именно об этом я думаю всякий раз, проходя мимо чудовищного памятника виолончелисту Ростроповичу. Между тем, памятника Георгию Свиридову в Москве не поставили даже к 100-летию великого композитора. Аза что ставить-то? Он же, в отличие от Ростроповича, не эмигрировал из СССР, не дерзил Кремлю, не бегал с автоматом по Москве в 1991-м!

11. Не ходите по небу!

Меж тем моя литературная карьера шла по восходящей. После публикации стихотворения «21 июня 1941 года. Сон» ко мне в Доме литераторов подошёл один из лидеров нашего поэтического поколения Андрей Чернов, автор знаменитых строчек:

Не ходите по лужам. Ведь в них отражается небо!

Так зачем же по небу. По чистому небу – в галошах?!

Он только что открыл рифму в «Слове о полку Игореве», возвел свой род к декабристу Чернову и держался от нас особняком. И вот Андрей подошёл и сказал, посмотрев на меня с удивлением: «Знаешь, раньше ты был просто Юра Поляков, а теперь ты тот самый Поляков, который написал про двадцать миллионов шапок. Поздравляю!»

В июне 1983-го у меня вышла полоса стихов в «Огоньке», самом популярном и тиражном журнале СССР. Среди поэтов моего поколения такого отличия пока никто не удостаивался. Подборка была замечена и бурно обсуждалась. Редактировал тогда «Огонёк» Анатолий Софронов, ещё сохранивший остатки былого могущества: в 1940-1950-е годы он входил во всесильный триумвират Фадеев – Симонов – Софронов, который заправлял всеми делами в писательском мире, в том числе и «делом космополитов». Между прочим, мало кто знает, что оно началось с пространной жалобы в ЦК КПСС театрального критика А. Борщаговского, указавшего начальству на угрозу русского великодержавного шовинизма в сфере культуры. Стали разбираться – и пришли к выводам совершенно противоположным. Так что не буди лихо…

Но если Фадееву и Симонову борьбу с безродными космополитами со временем простили, то Софронову – нет, и в устах тогдашних поборников общечеловеческих ценностей его имя было сродни бранному слову. Однако стихи ему несли все, даже враги, – и он печатал. К тому же в качестве приложения к «Огоньку» выпускались книжечки стихов, прозы, очерков, причём огромным тиражом – до ста тысяч экземпляров. Поэтому стоило Софронову появиться где-нибудь среди писателей, как вокруг начиналось подобострастное «броуновское движение». Польстить, подлизаться, напомнить о себе торопились не только молодые таланты, но и ветераны Гражданской войны, помнившие ледяные воды Сиваша.

И вдруг Софронова сняли. Неожиданно. По-моему, летом 1986-го. А у нас как раз в те дни проходил выездной секретариат СП СССР в Ленинграде. Утром две сотни писателей, измученных ночными разговорами под рюмочку, высыпали на платформу и устремились к автобусам, которые должны были отвезти их в гостиницу к целительному завтраку. Я, сильно злоупотребивший вечор с поэтом из Челябинска Константином Скворцовым, вышел из вагона последним и обнаружил на опустевшей платформе растерянного Софронова и его молодую жену Эвелину. Они топтались возле двух огромных, явно заокеанского производства чемоданов и с недоумением озирались. За полвека пребывания во власти Анатолий Владимирович, видно, забыл о том, что багаж сам по себе не перемещается в пространстве: его пожитки всегда подхватывали наперебой литераторы, жаждавшие печататься, и несли куда следует. А тут вот такое дело… И ни одного носильщика поблизости. Я поздоровался, поднял оба чемодана и быстро понёс к выходу, торопясь к воображаемой кружке утреннего пива. Больной, стремительно постаревший Софронов, еле поспевая за мной, захотел в благодарность сказать мне что-то приятное и, борясь с одышкой, прошептал:

– Вы… вы… хо… ро… ший поэт…

Мне стало за него обидно. Вскоре он умер. Но его песню «Шумел сурово Брянский лес…» поют до сих пор. Да и «Стряпуха», по-моему, одна из лучших народных комедий советских времен, хотя «Покровские ворота» мне нравятся больше…

27 мая 1984 года произошло знаковое событие: три мои стихотворения были опубликованы в «Правде». Одно называлось «Моей однокласснице»:

Листья в жёлтое красятся,

Не заметив тепла…

У моей одноклассницы

Дочка в школу пошла.

Сноп гвоздик полыхающий

И портфель на спине.

Нет, ты, Время, пока ещё

Зла не делало мне.

И пока только силою

Наполняли года!

Одноклассница, милая.

Как же ты молода!

Редактор отдела литературы «Правды», мягкий толстяк по фамилии Кошечкин, выслушав мои слова благодарности, сказал, хитро улыбаясь: «Ну вот, Юра, вы теперь самый молодой советский классик!» Публикация в главной партийной газете по тогдашним понятиям считалась своего рода канонизацией. Мы ни словом с ним не обмолвились о том, что без моего ведома строчки: «Нет, ты, Время, пока ещё зла не делало мне» переделали так: «Как всё это пока ещё ясно помнится мне!» В самом деле, о каком «зле Времени» можно говорить, если общество под руководством партии движется в светлое будущее? Советские писатели были понятливы.

Впрочем, это ещё цветочки! В ЛГ также без моего ведома пошли куда дальше. В стихотворении «В карауле» были строчки, которыми мне хотелось передать, как жутко мёрзнет солдат на посту: «И греет руки стылый автомат». «Стылый»-«постылый» – задумался бдительный редактор Виктор Широков и переиначил: «К груди прижав любимый автомат». Так и напечатали. Я, прочитав, заплакал, а потом долго не показывался на людях. Казалось, кто-нибудь обязательно подойдёт и спросит: «Ну и где, чудила, твой любимый автомат?». Нет, никто не подошёл…

Вскоре меня как «самого молодого классика» и комсорга Союза писателей включили – единственного из моего поколения – в список выступающих на вечере поэзии в «Лужниках» в рамках Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. Я оказался на Малой арене вместе с Владимиром Соколовым, Любомиром Левчевым, Егором Исаевым, Риммой Казаковой, Робертом Рождественским, Игорем Шкляревским, Сильвой Капутикян, Андреем Вознесенским, Беллой Ахмадулиной, Ларисой Васильевой, Олжасом Сулейменовым, Андреем Дементьевым, будущим лауреатом Нобелевской премии Бобом Диланом, Евгением Евтушенко, приведшим за руку несчастную Нику Турбину – маленькую девочку с взрослым макияжем и ужимками светской львицы.

– О, телефонные звонки, Вы с Богом наперегонки! – продекламировала с салонной томностью юная поэтесса – новая игрушка Евгения Александровича.

Двадцать тысяч любителей поэзии, заполнивших трибуны, одобрительно заревели. Я сидел, дожидался своего часа и думал о том, что прославиться на весь мир совсем не трудно, достаточно выйти к микрофону и прямо перед камерами, под софитами, хлопнуться в обморок. Мой придавленный, но не побеждённый до конца фобический невроз сладко леденил сердце этой милой перспективой. Дело в том, что в пионерском возрасте я завалился без чувств на сцене Дома пионеров, выронив из рук знамя дружины, и прогремел на весь район. А тут я накануне пережил довольно сильный стресс: за день до вечера в «Лужниках» ко мне в ресторане ЦДЛ подошёл Евтушенко, с которым я знаком прежде не был, и спросил:

– Вы Поляков? – Я.

– Когда-нибудь вы будете этого стыдиться!

– Чего?

– Того, что согласились выступать в «Лужниках»!

– ?

– Вы понимаете, что вы далеко не самый талантливый поэт в поколении?

– Не самый… – кивнул я.

– Почему согласились?

– Меня назначили… – пролепетал я.

– Знаю, почему вас назначили! – сардонически усмехнулся лидер громкой поэзии, имея в виду то, что я комсорг писательской организации.

– Не я первый, не я последний, – ответил я, намекая на то, что лет пятнадцать назад Евтушенко возглавлял ту же комсомольскую организацию.

– Вы не имеете права опозорить поколение! – рассердился он.

– Я постараюсь.

– У вас есть с собой книга?

– Есть. – Я достал из кармана только что вышедший в «Современнике» сборник «История любви».

– Дайте! – Он устроился за столиком, заказал кофе и стал брезгливо листать страницы с такой скоростью, точно владел искусством скорочтения.

Я сидел, как вспотевшая мышь, разглядывал золотой перстень с печаткой на его длинном пальце и вспоминал строки Межирова, посвященные, как утверждали злые языки, лично Евгению Александровичу, которого он когда-то учил писать стихи:

На одной руке уже имея

Два разэкзотических кольца

Ты уже идёшь, уже наглея,

Но пока ещё не до конца…

Наконец, лицо Евтушенко вздрогнуло, посветлело, и он поглядел на меня с тем прощающим удивлением, какое бывает у людей, если они узнают, что откровенно не понравившийся им неприятный субъект, оказывается, спас из полыньи ребёнка.

– Вот это читайте! – Он ткнул пальцем в стихотворение, которое я написал ещё в армии и даже сначала не хотел включать в сборник.

Называлось оно «Детское впечатление».

Христос ходил по водам, как по суше,

Хоть обладал такой же парой ног.

Мне десять лет – и я Христа не хуже,

Но по воде бы так пройти не смог.

Так значит, я – совсем не всемогущий?

И для меня есть слово «никогда»?!

Не может быть! Наверное, погуще

Была вода в библейские года…

– А мне сказали, вы вообще рифмовать не умеете… Умеете. Странно… – прощаясь, сказал мэтр с недоумением.

Поэтам свойственно думать, что, кроме них, никто не умеет писать стихи.

И вот я сидел на сцене Малой арены «Лужников», ожидая своего часа. Отчитала голосом проснувшейся весталки Ахмадулина, отыграл «Казнь Стеньки Разина» сам Евтушенко, одетый в яркий гипюровый пиджак.

Теперь – моя очередь. Я встал, плюнул в лицо своему фобическому неврозу, подошёл к микрофону, посмотрел на футбольное обилие слушателей и прочитал «Ответ фронтовику»:

Не обожжённые сороковыми,

Сердцами вросшие в тишину,

Конечно, мы смотрим глазами

На вашу большую войну.

Мы знаем по сбивчивым,

трудным рассказам

О горьком победном пути,

Поэтому должен хотя бы наш разум

Дорогой страданья пройти.

И мы разобраться обязаны сами

В той боли, что мир перенёс…

Конечно, мы смотрим другими глазами,

Такими же —

полными слёз.

В конце на моих глазах засветились самые настоящие слёзы (я потом увидел это в записи, по телевизору). Мне долго хлопали. Но я знал: второго стихотворения читать нельзя – не по чину и не по возрасту. Я вернулся на место и поймал на себе запоминающий взгляд Евтушенко. Чести поколения я не посрамил.

12. Дорогой Леонид Ильич!

А вскоре меня как молодого коммуниста включили в группу молодёжи, которая должна была приветствовать съезд КПСС. Тогда это являлось наградой, явным знаком стремительного повышения социального и профессионального статуса. Мы должны были несколькими колоннами выдвинуться по проходам меж кресел к сцене Кремлевского дворца и в нужный момент, размахивая над головой зелёными веточками, крикнуть: «Ленин, партия, комсомол!» И так несколько раз, пока из президиума благосклонно не кивнут, мол, хватит, ребята, ступайте себе! Репетировали до одури. Стоявшая за мной актриса Наталья Белохвостикова всем своим тонким лицом выражала сдержанное негодование и брезгливость, как принцесса, подвергшаяся домогательствам простолюдинов. Шагавший впереди меня актёр Николай Ерёменко иногда оборачивался и подмигивал, мол, вот попали-то! Я в ответ мученически закатывал глаза. На трибуне тем временем теснились представители пяти основных категорий молодёжи, взволнованно славя что положено, а белорусский поэт Володя Некляев читал свои специально сочиненные к торжеству стихи:

Плыви, страна – эпохи ледокол.

Греми в цехах, вставай в полях хлебами…

Интересно, вспоминал ли он эти строки, когда, став лидером белорусской националистической оппозиции, в нулевые годы тягался с Лукашенко за пост президента, а потом отсиживался в Польше? «О, я без иронии, – как писала наша сверстница Татьяна Бек. – Я же четвёртая с краю…» В пионерском приветствии съезду звучали и мои стихи, написанные по просьбе ЦК ВЛКСМ:

Реет над нами победное знамя,

И, словно клятва, доносится клич:

«Мы счастливы жить в одно время с вами,

Дорогой Леонид Ильич!»

Принимая работу, заведующий отделом пропаганды ЦК ВЛКСМ совершенно серьёзно похвалил:

– Молодец, рифмы неплохие нашёл! Не поленился. А то мы тут одному лауреату поручили, так он намастачил: «шагать – помогать», «зовёт – вперёд»! Как не стыдно!..

– Рад стараться! – по-военному ответил я.

Он поднял на меня глаза: в них была гремучая смесь тоски и тяжёлой иронии.

– Думаю, генеральному понравится! – спохватился он и закончил аудиенцию.

Во время съезда я стоял близко к сцене и мог рассмотреть лица членов политбюро, измождённые, серые. Это был какой-то ареопаг мумий. Брежнев с трудом читал текст, делая иногда смешные оговорки. В этот момент президиум и зал насупливались и суровели, видимо, давя в глубине рвущиеся на поверхность лица улыбки. Леонид Ильич явно своих ошибок стеснялся, кашлял, чмокал, поправлял очки, с укором оглядывался на соратников. Много позже я узнал, что как раз в это время он после инсульта просил об отставке, но сподвижники не отпустили… Тогда казалось, такое издевательство над старым человеком и народом, вынужденным слушать его «сиськи-масиськи» (это означало «систематически»), возможно только у нас, в «немытом СССР», при тирании одной правящей партии. Но вот наступила демократия и мы обрели Ельцина, который на излёте говорил ещё смешнее и невнятнее. В отличие от дисциплинированного Брежнева, прилежно читавшего по бумажке, Борис Николаевич спьяну порол такие «загогулины», что вся страна краснела от стыда и с ностальгией вспоминала «дорогого Леонида Ильича».

В 1987 году в «Советском писателе» вышла моя последняя, как я тогда думал, стихотворная книга «Разговор с другом». Поэт во мне тихо агонизировал, а прозаик крепчал. В том сборнике, кстати, впервые у меня появились верлибры – верный признак того, что стихотворцу стало тесновато в ритмических строках, оснащённых «рифм сигнальными звоночками». В тематическом плане «Молодой гвардии» на 1988 год значился мой новый сборник в серии «Второе дыхание». Но родник (а именно так любили в ту пору называть разные литературные кружки) иссяк. Высох!

Я пошёл к заведующему редакцией поэзии Георгию Зайцеву, сменившему на этом посту Вадима Кузнецова, и честно сказал: «У меня нет новых стихов, поэтому я отказываюсь от издания». Точнее, сначала пришлось выслушать новую поэму Жоры и его долгие мысли об искусстве, а лишь потом удалось наконец сообщить ему эту информацию. На некоторое время Зайцев потерял дар речи и смотрел на меня с изумлением, как на безумного карася, совершившего на его глазах акт самозажаривания. Такого в его практике ещё не было, чтобы автор отказался от книги! В стране уже начались проблемы с бумагой, и даже мэтры вылетали из тематических планов, а оставшиеся условно – бились буквально насмерть. Однако на моё место в темплане издательства ЦК ВЛКСМ никто не покушался, я же был лауреатом премии Ленинского комсомола.

– Ты хорошо подумал? – придя в себя, спросил Жора.

– Да.

– А то, знаешь, давай освежимся! У меня есть коньячок…

Жора, видимо, решил, что на меня с похмелья напала мрачная, обычная для поэта (вспомните Есенина!), экзистенциальная безысходность, которая легко лечится деликатным введением в организм разумных доз хорошего алкоголя.

– Жор, спасибо, я в порядке, у меня просто нет новых стихов…

– Съезди на две недельки в Дубулты, напиши! – посоветовал он, опираясь, вероятно, на свой опыт.

– Не пишется…

– Поройся в черновиках!

Это был известный «способ добычи радия». Ради новой книги поэты опустошали свои архивы, до блеска выскребали сусеки, перелицовывали старые стихи или давали им новые названия, разбивали классические катрены на «лесенки» – лишь бы выпустить ещё одну книгу. Любой ценой! А тут…

– Значит, отказываешься? – скрывая радость, переспросил он.

– Да, отказываюсь, но при условии…

– Каком?

– Пусть бумагу отдадут молодым поэтам.

– Это ты хорошо придумал! – огорчённо закивал Зайцев.

Жора, надо сказать, условие выполнил: через год вышел коллективный сборник, точнее, пять первых книг под одной обложкой, куда вошли стихи Юрия Чехонадского и ещё четырёх молодых авторов. С одной стороны, они были рады, так как при вступлении в Союз писателей книга в «братской могиле» приравнивалась к отдельному изданию. С другой стороны, им всем обещали авторские сборники, потом, ссылаясь на дефицит бумаги, тянули резину и вдруг, сообщив о моём щедром жесте, взяли и поместили всех под общую обложку. Обидно. У меня хранится этот коллективный сборник с дарственной надписью давно уже покойного Чехонадского, моего соратника по семинару Сикорского: «Юра, я тебе этого никогда не забуду!» И понимай, как хочешь…

13. Великий советский читатель

Я где-то читал, что великий физиолог Павлов даже из собственной кончины устроил научный эксперимент: диктовал свои предсмертные ощущения, а ученики тщательно записывали.

– Холодеют ноги… – говорил Павлов.

«Холодеют ноги», – записывали ученики.

– Умираю… – шептал Павлов.

«Умирает», – записывали ученики.

Будучи по образованию филологом и даже защитив кандидатскую диссертацию о фронтовой поэзии, я тоже имею некоторую склонность к научным наблюдениям и несколько раз пытался на собственном опыте проанализировать закономерности умирания поэта. Ведь всё у меня шло хорошо и даже прекрасно. Выходили одна за другой поэтические книжки – всего четыре. Я широко печатался в периодике, выступал на радио и даже на телевидении. На вечерах срывал аплодисменты. Получил за свои книги несколько литературных премий, в том числе премию Московского комсомола, что было по тем временам очень серьёзно. Я был несомненным баловнем успеха. Для сравнения: за свои повести и романы (а в прозе, думаю, читатель согласится, мне удалось сделать несравненно больше, нежели в поэзии) я на сегодняшний день получил поощрений куда меньше. Исключение составляет повесть «ЧП районного масштаба». Но премия Ленинского комсомола, присуждённая за эту вещь, относится скорее к политике, нежели к литературе.

Кроме того, стихи меня кормили. Я получал гонорары за публикации, но что ещё серьёзнее – подружился с Всесоюзным бюро пропаганды художественной литературы. Великая, доложу вам, была организация! Могла откомандировать для творческих встреч с трудящимися в любой уголок Отечества – хоть на Алтай, хоть на Сахалин, хоть в ныне суверенную до неузнаваемости Эстонию… Выступив перед читателями, ты должен был отметить в месткоме особую путёвку. За выступление полагалось 15 рублей. Деньги предприятия и организации охотно перечисляли из так называемых фондов «соцкультбыта». Понятное дело, в дальние края меня отправляли не с одной путёвкой. Прибыв на место, я обычно шёл к начальству, которое, сделав несколько строгих директивных звонков, направляло меня в массы. Не могу сказать, что, к примеру, председатель колхоза, увидав в своём кабинете столичного поэта, подпрыгивал от радости.

– Сколько нужно организовать выступлений? – хмуро спрашивал он.

– Десять, – скромно отвечал я.

– Десять? Они там с ума сошли! У меня же уборочная! И дороги развезло… На тракторе тащить надо! Нет, вы поймите правильно, товарищ поэт, стихи мы здесь любим. Я вот Пушкина уважаю. Но ведь уборочная…

– Я понимаю.

– Что же делать? Что? – председатель нервно мерил кабинет шагами.

И он, и я прекрасно знали, что нужно делать, но выжидали, приглядываясь друг к другу, ибо для нарушения финансовой дисциплины требовалось единодушие, переходящее в сговор.

– Послушайте! – вдруг, словно поражённый неожиданной мыслью, восклицал он. – Давайте так… Вы выступаете в центральной усадьбе – в бухгалтерии и библиотеке. А на остальных путёвках я вам штампы поставлю. Из любви к литературе. Идёт?

– Вообще-то не положено, – розовея от радости, отвечал я, ибо объезжать на тракторе подразделения колхоза мне тоже не очень-то хотелось.

– Сам знаю: не положено, – почти уже просил меня председатель. – Но ведь уборочная и дороги развезло…

– Ну ладно… – поколебавшись для вида, соглашался я. – Мы тоже в Москве понимаем. Уборочная… Закрома родины… Дороги развезло…

– Ну и прекрасно! – широко улыбался селянин и наклонялся к селектору. – Дуся? Гони вместо обеда бухгалтерию в актовый зал. Поэт из Москвы приехал… Как фамилия?

– Поляков, – подсказывал я.

– Куликов. Очень известный поэт! Справедливости ради надо сказать, что встречи, организованные таким вот необычным способом, проходили всегда очень тепло. Читал я любовную лирику, и меня, как правило, долго не отпускали, прихватывая кроме обеденного перерыва ещё и рабочее время. Я повторял на бис понравившиеся людям строчки:

И если мы любовь уже не ценим

За красоту, как небо и цветы,

Попробуем беречь хотя бы в целях

Охраны окружающей среды…

Никогда не было и не будет, наверное, более благодарных слушателей стихов, чем женщины из российской глубинки. Они, несмотря на свою трудную и довольно однообразную жизнь (а может быть, именно благодаря этому), обладают чрезвычайно высокой душевной культурой и особой чуткостью к слову. Поэт просто обязан постоянно проверять себя чтением стихов, скажем, в районной библиотеке. Если люди, собравшиеся там, не воспринимают твои стихи, не сопереживают им, значит, делаешь ты что-то не то. Поверьте, я не заигрываю с «рядовым читателем», просто утверждаю: стихи, оставляющие эмоционально-равнодушными «нефилологическую» публику, – это не поэзия. Возможно, это какой-то другой, весьма уважаемый и перспективный вид интеллектуальной игры, в которой тоже используются размер, рифмы, тропы… Но поэзия – это то, от чего загораются глаза и холодеет под ложечкой у грустной бухгалтерши, пришедшей вместо обеда послушать залётного стихотворца. Советская эпоха дала не только несколько поколений прекрасных поэтов, она воспитала несколько поколений замечательных читателей и слушателей поэзии. Увы, и те, и другие уходят, исчезают – незаметно, но неумолимо. Хотя иногда их ещё можно встретить в самом неожиданном месте…

14. Как умирают поэты

В 2011 году мы с Евгением Евтушенко дожидались своей очереди к начальнику земельного комитета Ленинского района Московской области. В эту уважаемую организацию нас привели переделкинские заморочки. Если москвичей испортил квартирный вопрос, то писателей – дачный. Мы сидели в коридоре и Евгений Александрович буквально страдал оттого, что никто из просителей, уткнувшихся в бумаги, не узнает его, всенародного. Отчаявшись, он наклонился к девушке, строчившей рядом заявление, и спросил с интимной игривостью:

– Голубушка, назовите мне выдающегося русского поэта, родившегося на станции Зима!

Она нехотя оторвалась от писанины, глянула на пожилого приставалу, точно на расконвоированного сумасшедшего, и сурово попросила не отвлекать её от дела глупыми вопросами. Автор «Братской ГЭС» скукожился, как мумия, и повернулся ко мне. На его лице был ужас человека, заглянувшего в мертвецкую.

– Юра, ну зачем я прилетаю сюда два раза в год?! – воскликнул он с геморроидальным отчаянием. – Эта страна мертва! Духовная пустыня! Конец… Понимаете?

Я кивнул, учитывая его заслуги перед поэзией, и промолчал. Мне-то было понятно совсем другое: не может русский поэт безнаказанно оставить по собственному желанию Родину в самые сложные времена, пятнадцать лет жить в Америке, а потом обижаться на своё Отечество за невнимание…

– Нет! Ноги моей больше здесь не будет! – покончил счёты с неблагодарной страной Евтушенко, померк и отвернулся к окну.

В этот момент начальственная дверь отворилась и в коридор вышла немолодая женщина с подписанной бумажкой в благодарных руках. Она, думая о чём-то своём, может, о побелке и купоросе, машинально окинула нас занятым взглядом и вдруг вскрикнула, потрясённая:

– Нет… Не может быть… Здесь… Евгений Александрович, это вы?

– Я… – сознался, оживая, Евтушенко.

– Можно вас потрогать?

– Можно!

Получив разрешение, она бросилась ему на шею с почти чувственным стоном, крепко обняла, оторвалась, отстранилась, вглядываясь в дорогие черты, и прочитала наизусть «Любимая, спи!». Потом снова жарко обняла:

– Вы… Вы просто не знаете, кто вы для нас! Господи, теперь и умереть можно… – всплакнула и сквозь слёзы прочитала «Хотят ли русские войны…».

Они ещё долго обнимались, вспоминая вечера в Политехническом, родную Сибирь… Когда же поклонница наконец ушла, вся в счастливых слезах, Евтушенко обернулся ко мне и, светясь, произнёс:

– Нет, Юра, с этой страной ещё не всё кончено! У России есть шанс!

…Но вернёмся к моей поэтической судьбе. Можно сказать, на взлёте я вдруг перестал быть поэтом. Но не сразу, процесс был естественный, постепенный, а ведь случается по-другому…

Вот два примера из моего поколения.

Мой литературный сверстник поэт Пётр Кошель, приехавший искать счастья в столицу из Белоруссии, был беден, хром, лыс и бездомен, зато писал такие стихи, что Вадим Кожинов поспешил объявить его наследником традиций Тютчева и Рубцова, надеждой русской поэзии. Мы дружили. Он провожал меня в армию. Вдруг неожиданно для всех Петя женился на дочке члена политбюро Слюнькова, в недавнем прошлом минского партийного функционера, стремительно возвысившегося после странной гибели в автомобильной аварии Петра Машерова – легендарного первого секретаря ЦК КП Белоруссии. Причём, насколько я понимаю, то был брак не по расчёту, а по взаимной любви. Пётр и Инесса познакомились ещё в Минске. Кстати, в том, что дочку большого советского начальника бездомный нищий и невзрачный поэт мог покорить талантом, никто ничего странного не видел. Тогда ещё не знали той классовой спеси и той пропасти между богатыми и бедными, какая разверзлась сегодня.

Через несколько лет я встретил Кошеля в ЦДЛ, мы выпили пива. Он рассказал, как ездил с какими-то генералами на охоту, и стал звать меня в гости, обещая показать свою новую квартиру и угостить 20-летним коньяком. Кто же откажется от 20-летнего коньяка!

К тому же я как раз получил от Союза писателей трёхкомнатную квартиру на Хорошёвке, чем страшно гордился. Хотелось сравнить. Тем более что прежняя квартира, полученная молодожёнами Кошелями, была в Лосинке, в том самом доме, на стройке которого я подрабатывал в студенческие каникулы разнорабочим. Жизнь любит опоясывающие рифмы.

– А теперь где? – спросил я.

– На Таганке.

– Ух ты!

И мы поехали, благо на метро всего пять остановок без пересадки. Сердце моё нехорошо заныло, едва мы подошли к свеженькому дому из бежевого кирпича – «кремлевки». Таких в Москве насчитывалось совсем немного. Консьержка в просторном подъезде, благоухавшем, как парфюмерный отдел ГУМа, углубила огорчение: мой-то подъезд пах, как и положено, мусоропроводом, навещаемым кошками. А когда мы вошли в квартиру, я чуть не погиб от отчаяния: по огромному холлу, размером со всю мою жилплощадь, гонялись друг за другом на велосипедах Петины дети. Я окончательно сник, молча пил, не чувствуя вкуса, раритетный коньяк и слушал рассказы хозяина о том, что тёща с женой никак не могут выбрать по спецкаталогу финскую мебель для гостиной. Я-то за своей стенкой «Ратенов» три месяца ходил по вечерам к магазину отмечаться в списке.

К чему я вспомнил этот эпизод? Не знаю… Но Кошель вскоре, к страшному огорчению Кожинова, как-то полуисчез из литературы, зато ездил на охоту с генералами и лечился в цековских санаториях. Видимо, всякому таланту для развития необходимо сопротивление жизни, он хиреет в сонных условиях незаработанного комфорта. Есть такие самозатачивающиеся ножи: чем больше режешь – тем острее лезвие. Видимо, так же обстоит дело и с поэтическим словом. Если оно становится ненужным, в том числе и для заработка, – утрачивается. Вот так!

Другой случай – судьба Андрея Богословского, поэта, прозаика, композитора, автора рок-оперы «Ассоль», сына Никиты Богословского. Году в 1995-м в моей квартире раздался звонок. Это был Андрей, с которым мы подружились в 1976-м на семинаре творческой молодёжи в Пахре, а потом почти одновременно дебютировали с прозой в «Юности». Он часто бывал у нас в Орехово-Борисове, обожал Натальины пельмени и обычно звонил, подражая голосу и дикции Брежнева, что получалось у него очень смешно. Творческая Москва не успевала следить за тем, как он менял жён и автомобили. После 1991-го Андрей исчез из моего поля зрения и вот вдруг объявился. На этот раз Богословский говорил своим, но очень странным, словно механическим, голосом.

– Юра, я видел тебя по телевизору, из чего заключил, что ты человек состоятельный. Поэтому хочу попросить у тебя в долг крупную сумму. Надеюсь, ты не откажешь…

– Сколько?

– Тысячу рублей! – после паузы сказал он тоном человека, решившего прыгнуть с Останкинской башни.

Сумма была по тем временам немаленькая, что-то около двухсот долларов. А на сто долларов, если не шиковать, семья могла прожить месяц.

– Ладно, – согласился я, понимая, что такой баловень судьбы, как Андрюша Богословский, не обратился бы ко мне за помощью без серьёзного повода. – Дам, но в два приёма. Пятьсот могу сразу, а вторую половину через месяц.

Условились назавтра встретиться в холле ЦДЛ. Я пришёл, огляделся, но Андрея не обнаружил. Вестибюль был пуст, если не считать старичка-бомжа, которого почему-то пустили в наш клуб, и он дремал на банкетке возле гардероба, испуская тяжёлый помоечный запах. Бомж пошевелился, открыл ярко-голубые глаза, тяжело встал и, шаркая, пошёл мне навстречу, распахнув объятия… Это был мой ровесник, звезда моего поколения Андрей Богословский. Он дрожащими руками взял деньги и сказал, что если сейчас не похмелится – умрёт. Мы выпили где-то пива, он после нескольких глотков ослаб и стал бормотать, что решил завязать с водкой, что уже отдал в починку пишущую машинку, разбитую в пьяной ссоре с женой, курьершей журнала «Юность», что теперь он будет много работать… «Но ты не забудь – через месяц ещё пятьсот!» Через месяц я не стал с ним встречаться – оставил деньги у дежурного администратора ЦДЛ «на тумбочке». А вскоре Андрей умер – то ли с перепоя, то ли от передозировки. Он увлекался и тем, и другим, а как прекрасно начинал!

Но мой случай другой, я перестал писать стихи по неодолимым внутренним причинам. Умирание внутреннего поэта похоже на угасание любви. Очевидно, за поэзию и любовь отвечают в нас какие-то очень схожие «пептиды». Сегодня вдруг ты заметил, что у твоей единственной женщины широковаты щиколотки. Конечно, ничего страшного, а всё-таки… Через несколько дней ты вдруг обращаешь внимание на то, что она слишком громко смеётся. Нет, не вульгарно, просто громко. Но всё же… Ещё через неделю, когда неожиданно сорвалось ваше свидание, ты чувствуешь не вселенское отчаяние, а лишь досаду с лёгким привкусом облегчения. Едва заметным, но тем не менее… Наконец, во время плотского слияния, которое ещё недавно было для тебя пьянящим смыслом и назначением всей жизни, ты неожиданно видишь ваши объятия как бы со стороны, ощущая себя участником странных состязаний по межполовой классической борьбе… Далее расставание с женщиной – вопрос времени и порядочности.

Примерно то же самое происходит, когда из души уходит поэзия. В один прекрасный день ты понимаешь, что можешь жить и без стихов. Вчера не мог, а сегодня можешь. Нет, ты, конечно, ещё способен их сочинять, и в немалом количестве, благо рука набита – можешь зарифмовать телефонный справочник. Но теперешние, вымученные строчки от прежних, настоящих отличаются так же, как искусно выполненный восковой муляж от подлинной ароматной антоновки, тронутой крапчатой осенней желтизной. И главное: если прежде стихи были отрадой для души и мукой для разума, то теперь как раз наоборот: они стали мукой для души и отрадой для разума, изощрённого в рифмах и тропах. Тебе становится ясно: невозможно, охладев, заставить себя писать настоящие стихи, как невозможно заставить себя любить постылую женщину. Можно старательно изображать эту любовь, плодить детей, выполнять семейные обязанности, мыть посуду… Но любить?! Любить нелюбимую – пытка.

Я не стал длить пытку и сделался прозаиком, о чём не жалею. К тому же на дне души самого завалящего прозаика всегда отыщутся обломки поэта. Надеюсь, читатели моих повестей и романов это заметили…

Такими словами в 2001 году я закончил мои заметки про то, как был поэтом, и поместил их в первую книгу четырёхтомного собрания сочинений. Прошли годы. Я стал осторожнее относиться к хлёстким, эффектным, но не совсем достоверным фразам. Поэты не только умирают, но и воскресают…

15. Как воскресают поэты

Об одном из таких воскрешений я просто не могу не рассказать. Речь идёт об Игоре Селезнёве, моём сверстнике, чьё имя читатель уже встречал в этих заметках. Мы с ним оба коренные москвичи, по образованию учителя-словесники, в 1970-е вместе входили в литературу, посещали поэтический семинар Сикорского. Он был лидером семинара, я до сих пор наизусть помню многие его стихи тех лет:

Как у поэтов нету возраста,

Так ночью в Новгородской области

Ждёшь – не дождёшься темноты.

Лишь всё по-прежнему смеркается,

С кустами дальними смыкается,

И пахнут дивные цветы…

Да и дебютировал я с Игорем в коллективной подборке в 1974 году на полосе «Московского комсомольца». Правда, Селезнёв к тому времени уже широко печатался и был своего рода мэтром нашего поколения, на все литературные явления имел свой твёрдый взгляд, о Пастернаке или Мандельштаме говорил так, словно они его старшие друзья, а о Вознесенском – с тёплой иронией, будто бы Андрей Андреевич – напроказивший приятель. Потом почти в одно время у нас с Игорем вышли книжки в «Молодой гвардии» в серии «Молодые голоса».

Игорь – единственный из друзей-поэтов гулял на моей свадьбе в 1975 году, выпил и едва не пал жертвой неюной одинокой программистки, сослуживицы моей жены. В дальнейшем мы постоянно общались: едва я занимал какой-то пост, например, в журнале «Смена», или затевал литературный проект, тот же альманах «Реалист», первый, кто появлялся на пороге со стихами, Игорь Селезнёв, полный своего неповторимого мрачного достоинства. На его лице всегда играло то особенное выражение, какое бывает у людей, глубже других постигших сакральный смысл жизни, но не желающих огорчать простоватых современников своим тайным знанием.

Возглавив в 2001 году ЛГ, я ждал появления друга юности с минуты на минуту, даже спрашивал у секретарши, не заходил ли он в моё отсутствие. Нет – не заходил. Селезнёв вдруг исчез. Несколько раз я предпринимал тщетные попытки разыскать его, пока покойный ныне Юрий Чехонадский (наш однокашник по семинару Сикорского) не сообщил мне, что Игорь, по выражению Михаила Светлова, ушёл «в дальнюю область, загадочный плёс…». И песню унёс. К тому же предварительно сойдя с ума.

– Это точно?

– Точно, – скорбно кивнул Юра. – Перепроверил по нескольким источникам.

Юра был по образованию математиком, ко всему относился системно и даже с помощью формул убедительно доказал: ощущение, будто с возрастом дни становятся короче и сменяются быстрее, а время просто летит, вовсе не субъективное ощущение, а физическая явь. Чем дальше в жизнь, тем объективно длина наших суток сжимается, как шагреневая кожа. Хотите верьте, хотите нет. Впрочем, можете сами найти и посмотреть в Интернете математические выкладки Чехонадского.

Я принял эту весть о кончине Селезнёва с грустной готовностью: наше поколение убывало стремительно: Коля Дмитриев, Гена Касмынин, Галя Безрукова, Женя Блажеевский, Саша Щуплов… Душевные заболевания и странности в нашей среде тоже не редкость. Достаточно вспомнить поэта Егора Самченко, в прошлом главного психиатра целого района Подмосковья. Так вот, при общении он сам напоминал мне пациента, сбежавшего из дома скорби. А знаменитый Диомид Костюрин (по прозвищу Динамит Кастрюлин), который нагишом выбросился из окна своей квартиры в центре Москвы, предварительно выпив и хрястнув об пол бокал «Советского шампанского»! Итак, готовя новую редакцию этого эссе, я вставил в мартиролог имя давнего товарища Игоря Селезнёва, не забыв упомянуть о его помешательстве. Бражничая с соратниками литературной молодости, мы обязательно вспоминали Игоря и пили за его светлую память, желали ему царствия небесного: он ведь был глубоко верующим человеком, постоянно осенял себя крестным знамением и мог водить экскурсии по храмам Москвы.

Вдруг весной 2016-го в моем переделкинском доме раздаётся звонок и удивительно знакомый голос спрашивает:

– Юра, знаешь, кто тебе звонит?

– Кто?

– Только не падай!

– Я сижу за компьютером.

– Игорь Селезнёв.

– ???!..

Оказывается, он прочитал моё эссе в Интернете, обнаружил своё имя среди печальных утрат, справедливо вознегодовал и решил восстановить справедливость. Мы встретились и обнялись. На мой вопрос, куда же он исчезал на целых пятнадцать лет, почему не приносил стихи и не давал о себе знать, Игорь посмотрел на меня с мудрым сочувствием и ответил: «А зачем? Для того, что я сейчас делаю в поэзии, журналы, газеты, публикации, признание читателей вовсе не нужны… Одиночество – дар для поэта!» Позвонил же он мне, чтобы развеять слухи о его помешательстве.

– Разве ты не видишь, что я здоров?

– Вижу…

– Тогда дай опровержение, будь добр!

Вскоре в ЛГ вышла большая подборка стихов Игоря Селезнёва с моим извиняющимся предисловием, где я подчёркивал, что после долгой разлуки встретил друга юности, как принято говорить, в трезвом уме и здравой памяти. Вот только стихи в полосе были всё те же, что я знал двадцать лет назад. На вопрос, нет ли чего новенького, он очень серьёзно и чуть свысока сообщил, что пишет сейчас одновременно несколько сотен стихотворений, но показывать никому не хочет – слишком сильным будет потрясение для человечества, может не выдержать…

16. Пациент жив!

Надо сознаться, что, став прозаиком, я всё-таки не раз обращался к стихам. Нет, вернуться в то особое состояние, когда весь мир – лишь повод для точного сравнения или метафоры, окатывающей, как шайка ледяной воды, мне почти уже не удавалось. Но я тосковал по временам, когда удачная аллитерация, рождённая в трамвайной скуке, оправдывала прожитый день, а то и месяц:

Вот так он живёт и прижизненной славы не просит,

Но верит, конечно, в один из ближайших веков

Привинтят, быть может, к автобусу сто сорок восемь

Табличку «Здесь жил и работал поэт Поляков».

Не случайно в моих драматических и прозаических сочинениях среди персонажей часто встречаются поэты. В пьесе «Одноклассница» спившийся пиит Федя Строчков читает моё юношеское стихотворение «Дразнилки, ссоры, синяки, крапива…», в своё время ценимое читателями и соратниками. Герой романа «Замыслил я побег…» Башмаков посещает литературное объединение, очень похожее на то, в которое ходил я сам. А в «Гипсовом трубаче» стихи стали важной частью романной ткани. Кто-то из критиков даже упрекнул меня в том, что я соорудил из вязниковской учительницы Ангелины Грешко лихую литературную мистификацию вроде легендарной Черубины де Габриак. Ну в самом деле, чем не новое направление в поэзии, скажем, «неоархаизм»:

Готический камин огнём ярится.

Доспехи наспех свалены в углу.

Голубоглазый странствующий рыцарь

В мой замок постучал и зван к столу…

Но я ответил критику, что сегодня любые мистификации бессмысленны, когда вся нынешняя поэзия, по сути, и есть сплошная навязчивая мистификация. Впрочем, стихи мне довелось сочинять не только для героев моей прозы. В начале 1990-х, взбешённый тем, что происходило в Отечестве, я разразился политическими эпиграммами, частично опубликованными в оппозиционной прессе. Меня в те годы потряс сарказм глумливой Истории, которая творит тектонические перемены в обществе с помощью ничтожных и смехотворных людей.

Знать, мы прогневили Всевышнего.

Нет продыху от стервецов.

Все Минина ждали из Нижнего,

А выполз какой-то Немцов…

Впрочем, если читатель полагает, будто, попав в «кремлёвский писательский пул», я доволен всем, что происходит в Отечестве, он глубоко ошибается. Во-первых, после выхода книги «Желание быть русским» в 2018 году я из этого пула выпал, а во-вторых, писатель в принципе не имеет права быть в оппозиции к государственности, а вот в оппозиции к власти он обязан быть всегда по природе выбранной профессии. Порукой тому мои «Стансы» (2011 год):

Как же ты, страна, такою стала?

Где стихи? Кругом один центон!

Всюду вышибалы, да менялы,

Да зубастый офисный планктон.

Вместо субмарин – буржуев яхты.

Вместо танков – «меринов» стада.

Где рекорды, доблестные вахты?

Где герои честного труда?

Где самоотвержцы, что готовы,

Гусь храня, остаться неглиже?

Где Пожарский? Вместо Третьякова

Вексельберг с яйцом от Фаберже!..

Конечно, случались у меня и лирические рецидивы, правда, краткие, не такие жаркие и плодотворные, как прежде. Для лирики необходимо особое состояние, которое можно сравнить с отпускной беспечностью, словно ты гуляешь сам по себе в весеннем парке. А вот на лавочке – милая девушка с книгой, явно ей не интересной. Подсяду-ка, а вдруг… Из этого «вдруг» и получаются стихи. Но когда ты тащишь в одной руке баул новой пьесы, в другой – у тебя чемодан-эпопея с оторванной ручкой, а за спиной – пудовый рюкзак «Литературной газеты» – тогда тебе, болезному, не до девушек. Даже если на парковой лавочке раскинется призывно обнажённая юница, ты вряд ли остановишься: сил не хватит. Впрочем, все и всегда свою творческую бесплодность объясняют занятостью, и никто – размягчением таланта.

Но иногда именно погружённость в трудоёмкие жанры вдруг вновь толкает былого поэта к стихам. Так, сочиняя пьесу «Как боги», где у меня действует древний китаец, я для достоверности окунулся в классическую поэзию Поднебесной и внезапно разразился странным циклом «Не в рифму»:

Смешная девочка боится темноты.

Нагая девушка – стеснительного света.

Увядшая жена – что муж уйдёт.

Старуха – что не хватит на лекарства.

Или вот ещё:

Мелькнула женщина за облетевшей сливой.

Звук флейты яшмовой затих на берегу.

Туман над озером горчит, как дым пожара.

Грустна любовь в эпоху перемен…

И вот что любопытно: последняя строчка дала название моему новому роману «Любовь в эпоху перемен». Стих помог прозе. А для романа «Весёлая жизнь, или Секс в СССР» мне вообще пришлось выдумать анонимного советского поэта, из непроходных стихотворений которого, залежавшихся в редакции «Столичного литератора», я выбрал эпиграфы-четверостишия ко всем восьмидесяти восьми главам этого повествования. Например, такие:

Лед любви, какой он тонкий!

Вот и хрустнул под стопой.

Каждый на своем обломке

Расплываемся с тобой…

Или:

Мы разделись. Пахло в сауне

Мятою и чабрецом.

– Ах, не надо! – ты сказала мне

С разрешающим лицом.

Так что всё ещё возможно. Бывших поэтов, как и бывших разведчиков, не бывает. Кстати, давно замечено: к старости многие, даже вроде бы совсем списанные на прозаический берег стихотворцы переживают творческий ренессанс, поражая читателей удивительными вещами вроде «Последней любви» почитаемого мной Николая Заболоцкого, которому в отличие от Бродского памятник так и не поставили. Вероятно, что и со мной может случиться нечто подобное, и тогда я как поэт воскресну к новой жизни…

Опять за окошком две стройных ноги

Стучат босоножками бодрыми.

А вдруг, идиот, это твой андрогин

Уходит, играючи бедрами!?

2001, 2004, 2008, 2017, 2019

Стихи

Готовя к печати это «Избранное», я решил дать возможность нынешнему читателю увидеть мои первые книги такими, какими они вышли в свет в советские времена. Сегодня существует ложное мнение, будто при «проклятых коммунистах» публиковали только идеологически выверенную рифмованную халтуру, а настоящая поэзия таилась под спудом. Чепуха! Советская эпоха, даже поздняя, дала грандиозных поэтов, необыкновенно искренних и духовно самостоятельных. Многие из них, кстати, совершенно искренне верили в возможность построения справедливого общества. Другое дело, существовали «опасные темы», которые поэты старались обходить или прибегали, касаясь их, к эзопову языку, его тогдашний читатель прекрасно понимал. Разумеется, цензура тоже не дремала. Но она в видоизмененных формах существует и сейчас.

Книги выходили у нас не часто, и у авторов было время тщательно продумать название, состав и композицию. Из четырех моих советских сборников я исключил лишь несколько стихотворений, они мне сегодняшнему показались слишком слабыми по мысли и форме, а вот приметы той веселой эпохи я, наоборот, постарался сохранить в неприкосновенности, хотя наивность иных тогдашних откровений сегодня выглядит наивно. Но я тогда так думал и чувствовал, и мне кажется, именно эта «аутентичность» будет интересна сегодняшнему читателю. Да, вот еще: я восстановил десяток «непроходных» строчек, которые я переписал когда-то по настоянию мудрых редакторов, оберегавших молодого автора от конфликта с цензурой. Ну вот и все… Остальное, как говорится, в стихах…

Ю. П.

Из книги «Время прибытия»

(1980 год)

Старая школа

Ломают старую школу —

маленькую восьмилетку.

В новой идут уроки —

здесь тарахтит мотор.

Дым от сгоревшего хлама,

неуловимый и едкий,

Еле заметно колеблет

маленький школьный двор.

Сторож ворочает пепел

кончиком сломанной ветки,

Щурясь от горького дыма

и утирая глаза.

Дружно взлетают искры —

маленькие отметки:

Двойки, пятёрки, тройки

сыплются в небеса.

Стихи о невоевавшем отце

Моим родителям

А мой отец не побывал на фронте.

Сказал майор,

взглянув на пацана:

– Вот через год,

когда вы… подрастёте… —

А через год

закончилась война.

А через год

уже цеха гудели.

И мой отец не пожалел трудов,

Чтоб на российском,

выдюжевшем теле

Белели шрамы новых городов.

Но мирные заботы уравняли

Хлебнувших

и не видевших огня,

И в нашем общежитии

в медали

Своих отцов

играла ребятня.

На слёзные расспросы

про награды

Отец читал мне что-то из газет.

– Не приведи!

Но если будет надо,

Заслужим,

а пока медалей нет! —

Я горевал.

А в переулке сонном

Азартно гомонил ребячий бой,

Но веяло

покоем, миром,

словно

Невыдохшейся майскою листвой.

И мне,

над кашей бдевшему уныло

(Пока не съем —

к ребятам не пойду!),

Всё реже,

реже мама говорила:

– Эх, нам в войну

такую бы еду! —

…Тянулись дни,

и годы пролетали,

И каждый очень много умещал.

И я забыл,

взрослея,

про медали,

Да и отец уже не обещал.

Но каждый раз,

услышав медный голос

(Наверно, доля наша такова!),

Отец встаёт.

Но речь опять про космос

За холодящим —

«ГОВОРИТ МОСКВА…»

Открытие времени

Мальчик видит,

как заходит солнце,

Сверстники растут,

седеет мать,

Знает: это временем зовётся.

Всё так просто! Что здесь понимать?

Позже он поймёт,

он убедится:

В мире нет энергии сильней

Той,

что в ходе времени таится!

И душа работает над ней.

«И каждый взрослый шаг…»

И каждый взрослый шаг

Меняет что-то в детстве:

Всё так же и не так

В неизменимом действе,

Содеяв невпопад

Не подлость – глупость просто,

Гляжу туда, назад,

Где я пониже ростом,

Где возникает вдруг

Один мальчишка скверный,

Плохой, неверный друг…

Такой ли уж неверный?

Стихи о первой любви

Дразнилки, ссоры, синяки, крапива.

Весна. Соседний двор. Идёт война.

А в том дворе, убийственно красива,

Была в ту пору девочка одна.

Я жил, учебник не приоткрывая.

Ремень отцовский потерял покой.

Была граница – это мостовая,

Я вдоль бродил, но дальше ни ногой.

Пришла метель на смену летней пыли.

Велись слезопролитные бои,

А во дворе у нас девчонки были,

Конечно, не такие, но свои.

В руках синица, и мало-помалу

Любовь пропала, где-то… к февралю.

И девочка-красавица пропала —

Квартиру, видно, дали журавлю!

Смешно сказать, через дорогу жили.

Я был труслив, она была горда,

Что нынче для меня дворы чужие?

Но есть пока чужие города…

…Года летят и тянутся минуты.

Ворочаясь бессонно до утра,

Я часто вспоминаю почему-то

Ту девочку с соседнего двора….

1974–2014

Железнодорожное сравнение

Полюбить, словно высунуть голову

Из окошка летящего поезда:

Ветер город сдувает за городом

И косою проходится по лесу.

Но вдыхать этот воздух стремительный

Для души необычно и боязно…

Одинаково ль время прибытия

У любви и ревущего поезда?

На вокзале

Уже про отправление сказали,

Уже зажгли вдали зелёный глаз,

А мы с тобой стояли на вокзале,

Не понимая, что в последний раз,

И говорили… Что мы говорили,

Транжиря на слова остатки сил!

Друг друга мы – увы – недолюбили.

По крайней мере, я недолюбил.

И потому ты очень много значишь

В моей судьбе.

Когда мне тяжело,

Ты говоришь: «Всё быть могло иначе!»

А я молчу: «И вправду ведь могло…»

Пускай с другой всё сложится счастливей,

Но горько на душе, как ни ершись:

На каждую любовь (так справедливей!)

Отдельная должна даваться жизнь.

Прощание

Сначала я забуду звуки голоса,

Её привычку теребить кольцо.

Потом – глаза,

походку,

руки,

волосы,

Улыбку…

Всю её —

в конце концов.

Лишь силуэт,

сначала невещественный,

Пребудет всё желанней и ясней…

Пройдут года.

И никакая женщина

Не сможет никогда сравниться с ней!

В армию

Обноски отцовы,

Затёртый мешок вещевой.

Последнее слово

С улыбкой: «Останусь живой!»

А всё-таки горько —

Стремительно, в шесть без пяти,

Бог знает насколько

Из тёплого дома уйти.

Уйти спозаранку

И знать, что иначе нельзя,

Кусочек «гражданки»

С собою в мешке унося.

Мы ведаем с мала

Про долг свой и Родину-мать.

Мой долг для начала —

С колонною в ногу шагать.

Возвращение

Значкам, погонам, лычкам

Отныне вышел срок.

И надо ж – по привычке

Рука под козырёк

Взлетает…

Я ж вернулся!

Я в штатском. Что за вздор?

– Бывает! – улыбнулся

Молоденький майор.

Пора тревог полночных —

Армейская страда!

И как-то жаль «так точно»,

Сменённое на «да».

Солдатский сон

Мне снится сон! Уже в который раз:

Осенняя листва в морозной пыли,

Приспело увольнение в запас,

Друзья ушли,

а про меня забыли!

Наверно, писарь – батальонный бог —

Меня не внёс в какой-то главный список.

А «дембель» близок, бесконечно близок,

Как тот, из поговорки, локоток.

Я вновь шагаю по скрипучим лужам

На ужин

строевым, плечо к плечу,

Смеётся старшина: «Ещё послужим!

А? Поляков?!»

Киваю и молчу…

Женщина с упрямыми глазами

Такого можно не понять годами,

Но вдруг коснуться в озаренье лба!

Та женщина

с упрямыми глазами,

Как говорили встарь, —

моя судьба!

Её улыбка – от печалей средство,

Её слова – они хмельней вина! Вот жизнь моя:

сначала было детство,

За детством – юность,

а потом – она!

Конечно, счастье – это тоже тяжесть,

И потому чуть сгорбленный стою.

Не умер бы я, с ней не повстречавшись,

И жизнь бы прожил.

Только не свою!

Двое в лесу

Роща качает листвою,

Делая нам знак:

Видно, у нас с тобою

Что-то не так,

Что-то не так!

Наши тела, порывы,

Помыслы и слова

Всё быть должно красиво,

Как дерева,

Как дерева!

Те, что шумят над нами,

Воздух струя густой

На обделённых корнями,

На обойдённых листвой.

Стихи об охране любви

Любовь рождается,

взрослеет,

умирает.

Есть у любви дитя —

любовь детей.

И каждый каждым шагом попирает

Невидимые скопища костей:

За сотни лет,

за сонмы поколений

Шёл пласт на пласт,

на ряд ложился ряд.

И нижние уже окаменели,

Став углем, разжигающим закат.

Когда-нибудь, уверенно шагая

По трепетной весенней мостовой,

Почувствую,

что грудью раздвигаю

Я самый верхний,

самый свежий слой.

И если мы любовь уже не ценим

За красоту, как небо и цветы,

Попробуем беречь хотя бы в целях

Охраны

окружающей

среды…

Влюблённые

Гуляют двое, обнявшись, по скверу.

И все глядят на них, разинув рты:

Он Квазимодо, а она Венера…

За что ж такому столько красоты?

Но кто судья душе, её глубинам?!

И понимают, паре глядя вслед:

Когда влюблён, весь белый свет в любимом.

А разве не прекрасен белый свет?

Пожилая библиотекарша

Простое платье и лицо простое.

Цвет беглых глаз как будто голубой.

Она нехороша.

Некрасотою

Всех женщин с несложившейся судьбой.

Струятся дни, её обиды студят.

Их описать – всего одна строка.

А вон они, обугленные судьбы,

Рядами с пола и до потолка!

Да есть ли хоть одно движенье духа,

Которое б художник не постиг?

Ещё немного – и она старуха.

Об этом тоже очень много книг.

Они на всё, они на всё ответят,

Над прошлым с нею будут причитать…

Зачем же так несчастно жить на свете,

Когда про это можно прочитать?

В северном городе

Небо словно тяжёлые своды,

А со сводов сочится вода.

Вот сюда в баснословные годы

Не смогла дотянуться орда.

Не домчалась кровавая туча.

И врагу, и соседу назло

Град остался живым и могучим —

Так в ту пору немногим везло.

Время годы, как волны, катило.

Город рос, куполами блистал,

Красоты набирался и силы —

Чуть столицей российской не стал.

Но чего-то ему недостало:

Иль казна оказалась слаба,

Может, просто была не судьба,

То ли крови за Русь пролил мало…

Из истории московских улиц

Старичок бредёт по новой улице

(Все дома равны, как на подбор),

Под ноги глядит себе – любуется:

Старый парк, особняки, собор.

Следом я иду,

сосредоточенно

Думая про ту, что всех милей.

Замечаю: домик скособоченный,

Несколько старинных тополей.

А за нами – мальчуган,

уверенно

Едущий на папе в детский сад,

Видит, как шумит большое дерево,

Срубленное год тому назад.

Рыбалки

Отец и дед рыбачили вдвоём.

Был (час езды от Курского вокзала)

Известный лишь немногим водоём,

В котором потрясающе клевало.

И наступал счастливейший из дней

И я стоял дозорным при уловах,

И до смерти боялся окуней,

Огромных, неестественно лиловых.

Когда мы наш улов несли домой,

Прохожие с расспросами совались.

А дед с отцом рядили меж собой

О рыбинах, которые сорвались.

О! Были удивительно вкусны

Уловы те. От памяти немею…

А после про рыбалку снились сны

Такие,

что куда Хемингуэю!

Но так бывало только раз в году,

В конце весны.

От мая и до мая

Я ждал, не понимая, что расту,

Как до сих пор ещё не понимаю.

…И по чему судить, что мы растём?

По счёту дней, иль памяти былого,

Иль по тому, что умер водоём,

А дед уже не принесёт улова?

О сказках

Читая сказки – мучась, холодея,

Желая зла кощеям и ягам,

Я удивлялся, что и чародеи

Неравнодушны всё-таки к деньгам!

А ведь у колдунов свои законы,

Им ведом всемогущества секрет:

Взмахнут рукою – прилетят драконы,

Шепнут – и грянет ливень из монет.

У магов на цепях томятся смерчи,

А их чертоги только снятся нам.

Но, видимо, платить по-человечьи

Приходится порой и колдунам…

Люди

По духу, по плоти, по сути —

Во всём, что природой дано,

Они очень добрые – люди

И очень сердечные,

но

Их много,

их много на свете,

Их море – людей!

Оттого

Им трудно бывает заметить.

Заметить тебя,

одного…

Осенние пруды

Раз в год, в преддверье холодов,

Отводят воду из прудов.

И вот открыта память дна,

Душа пруда обнажена!

Дно вычистят. И лишь тогда

Сюда опять придёт вода.

Младенческую память дна

Укроет мутная волна.

А я бы не прожил и дня,

Когда б хоть раз вот так меня!

Попытка к славословию

Очень хочется петь о России,

Будто светлая тягость во мне!

Много пели, но можно красивей.

Как весомы слова в тишине!

Вот и я начинаю: «Россия…»

Но едва первый звук раздался,

Обступают

иные по силе

Голоса. Голоса. Голоса.

И они горячее и выше

И, наверно, звучат искони.

Я меж ними свой голос не слышу

Ни к чему он,

когда есть они!

Я замолк и уже не посмею…

Здесь важнее молчание,

ведь

В этом случае слушать честнее

И весомее, нежели петь…

Памяти знакомого

Я разбираю прожитую жизнь.

Чужой судьбы распутываю нити:

Вот здесь он посмелее окажись —

И всё могло совсем иначе выйти.

И всё б сложилось ярче и стройней,

Не увлекись он целями пустыми,

Не познакомься в одночасье с ней

И не рассорься ненароком с ними.

Здесь помешал какой-нибудь пустяк,

Там средь друзей запрятавшийся недруг.

А это вот задумано не так.

А это вот исполнено не эдак.

Чужая жизнь! Какая суета!

Как скроено и сшито неумело!

А жизнь моя, она не прожита

И потому логична до предела.

Зачем вы пишете стихи?

– Зачем вы пишете стихи?

Вы что же думаете,

строки

Способны исцелять пороки

И даже исправлять грехи?

Зачем вы пишете стихи?

Ну, хоть один

от ваших виршей

Стал добродетельней и выше?

Скажите прямо,

не тая.

– Один?

Конечно!

Это я…

Из книги «Разговор с другом»

(1981 год)

«Апрельские снега…»

Апрельские снега…

Апрельские метели

Опять леса накрыл тяжёлый снегопад.

И это —

после птичьих трелей и капели,

Как будто времена попятились назад.

Но я везуч!

И здесь мне подфартило тоже.

И я возврат зимы

приветствовать готов:

Когда-нибудь скажу,

судьбу свою итожа,

Что вёсен было

больше, чем годов!

Мой переулок

Мой переулок! Ты уже не тот:

Иные зданья, запахи и звуки…

И только маргариновый завод

Дымит, как будто не было разлуки.

И достают ветвями провода

Деревья, что мы с другом посадили…

Ну вот и воротился я туда,

Куда вернуться я уже не в силе.

Ну вот и оглядел свой старый дом,

Где так легко дружилось и мечталось,

Ну вот и убедил себя,

что в нём

Уж ничего от детства не осталось…

Спасибо, жизнь, за то, что ты добра!

За новизну, за нужные утраты,

За то, что всё вокруг не как вчера…

Так легче понимать,

что нет возврата!

Из дневника рядового

На Родине другие небеса!

Двадцатый век!

Ты этому виною,

Что можно за неполных три часа

Перенестись туда, где всё иное!

И обменять российскую метель

На мелкий дождь,

что над землёю виснет.

Привычную одежду – на шинель,

А женщину любимую – на письма.

И как-то сразу подобреть душой.

Душой понять

однажды утром сизым,

Что пишут слово «Родина» с большой

Не по орфографическим капризам!

Усталость

От любви остаётся

щемящая память о том,

Как по чёрному лесу

от шумного ливня бежали,

Как смешную зверушку

из снега лепили вдвоём

И любовь,

словно жизнь,

бесконечною воображали,

Как на всех одиноких поглядывали свысока,

Как в счастливое сердце

тихонько вползала

усталость…

А ещё от любви

остаётся такая тоска,

Что уж лучше б совсем

от неё ничего

не осталось!

Старинные хроники

Черты родной забытой старины

Ищу в строках, написанных когда-то,

Но те черты туманит дым войны

И заслоняют гибельные даты.

Я словно вижу:

род встаёт на род,

Кичливые друзья куют измены,

Идут полки в бессмысленный поход,

И в прах ложатся вековые стены.

Да был ли ведом пращурам покой?

Да нисходила ль радость к ним на лица?

Конечно, да.

Но матерьял такой

Не вдохновлял усердье летописца.

За чаем

Старик налил коричневого чая

И, трогая на скатерти узор,

Мой довод слушал,

головой качая:

Добро и зло – у нас был разговор.

Старик был тёртый,

много повидавший,

В добре и зле горбом узнавший толк.

Старик был злой,

бесчестье испытавший,

Но твёрдо говоривший слово «долг»…

А чай дымился облаком горячим,

Туманно оседая на стекле…

– Со злом, сынок, не раз ещё поплачем:

Уж больно много добрых на земле!

«Уходя из детства, оглянись…»

Уходя из детства, оглянись!

Чистый воздух набери всей грудью.

Как бы дальше ни сложилась жизнь,

Лучше детства ничего не будет.

И не потому, что детворе

Не знакомы взрослые печали, —

Просто лучшей жизненной поре

Определено стоять в начале…

Двор

Давайте чаще думать о вчера —

Ведь мы вчера сегодняшними стали.

Из детского забытого двора

Ведут пути в немыслимые дали.

Двор маленький и нам уже в упор.

В таком от дружбы никуда не деться:

Обременённый шпагой «мушкетёр»

Бросает вызов рыжему «индейцу».

Уже в игре возможно различить

И неучей, и будущих учёных:

Одна занозы пробует «лечить»,

Другой уже косится на девчонок.

Один всегда шатается без дел,

Второй чуть что – размазывает слёзы,

А третий где-то что-то подглядел

И мелом на стене строчит доносы.

Уже есть правдолюбцы и лжецы,

Есть трусы, ограждённые отцами,

Есть мальчик, сочиняющий концы

К историям с печальными концами…

И все с опаской смотрят за забор,

Где слышен гул автомобилей грозных,

Где строгий светофор глядит в упор

И где запрещено гулять без взрослых.

И невдомёк смышленой детворе,

Что там всё те же – радости, напасти

И что на роковой проезжей части

Законы те же, что и во дворе…

Фотография

Найдёшь позабытое фото

Впервые за несколько лет,

А в мире прибавилось что-то,

Чего-то давно в мире нет…

На карточке: мамой ведомый,

Я чем-то обижен до слёз —

На фоне старинного дома,

В котором родился и рос.

А рядом – чужому неведом,

Но виден и маме, и мне,

Отец мой с новёхоньким «ФЭДом»

«Внимание!» крикнул извне…

С тех пор из былого маячит,

От глупой обиды поник,

Нахмуренный худенький мальчик —

Мой девятилетний двойник.

Детское впечатление

Христос ходил по водам, как по суше,

Хоть обладал такой же парой ног.

Мне десять лет – и я Христа не хуже,

Но по воде бы так пройти не смог.

Так значит, я – совсем не всемогущий?

И для меня есть слово «никогда»!?

Не может быть,

Наверное, погуще

Была вода в библейские года…

Друзья

Михаилу Петракову

Я давно не встречался

с друзьями мальчишеских лет.

Вечно занят делами,

ответственными и пустыми.

Но не в этом беда,

в том, что даже стремления нет,

Как бывало, смеяться,

тужить, разговаривать с ними.

Понимаешь, читатель,

всё это гораздо грустней,

Чем простая хандра,

раздражение или усталость.

Видно, что-то плохое

в душе происходит моей,

Если к первым товарищам

в ней теплоты не осталось.

Про школу

И. А. Осокиной

Воспоминание первое: я – ученик

Учитель по доске стучит мелком,

Через плечо поглядывая строго,

А я смотрю – клокочет за окном

Внеклассный мир —

я жду конца урока.

Есть мир, что виден лишь из окон школ —

Огромный, многоцветный, многошумный.

Звенит звонок —

и всё, что ты прошёл,

С доски стирает в тишине дежурный…

Воспоминание второе: я – учитель

Я объясняю новый материал

(Контрольную на днях пришлет РОНО!)

Я говорить, а класс внимать устал.

А хмурый Кошкин смотрит за окно.

Я понимаю, знаю по себе, —

Что, может быть, вот именно сейчас

Он первый раз подумал о судьбе,

В душе перешагнув девятый класс,

И невзначай свою судьбу связал

С осенним ветром в городском лесу…

– Ну, Кошкин, повтори, что я сказал!

(Контрольная работа на носу!)

Старый друг

Я прохожего толкнул,

я извинился.

Присмотрелся повнимательней —

и вдруг…

Боже милостивый,

как он изменился,

Школьный мой товарищ,

старый друг!

Он стоит большой, черноволосый,

На себя тогдашнего похож,

Задаёт весёлые вопросы

С присказкой своей:

«Ну ты даёшь!»

А в плечах —

какая-то сутулость,

В голосе ребячливом —

надлом…

Друг мой, друг,

вот время и коснулось

Нас испепеляющим крылом.

«Мне кажется, я…»

Мне кажется, я

вырастаю из нашей любви,

Как детской порой

вырастал из ребячьей одежды.

Всё, впрочем, сложнее,

но как это ни назови,

Душе не подходят

былые мечты и надежды.

Так что же я медлю?

Так что же тяну эту боль?!

Конечно, привычка…

Но есть радикальные средства!

Да только потом

не вернёшься в былую любовь,

Как в детство своё.

…А я так торопился из детства!

Первая любовь

Её, наверно, можно миновать,

Влюбившись сразу

вдумчиво и зрело,

И навсегда утратить

благодать

К ней возвращаться —

к первой, неумелой,

Загадочной, застенчивой, слепой,

Чтоб, испытав,

как счастье убывает,

И вспомнив удалое:

«Есть любовь!»

По-взрослому поправиться: «Бывает».

Письма

Ты, Держащая море и сушу

Неподвижно тонкой рукой!

А. Блок

Я как-то научился жить без писем,

Сам не пишу, да и не жду уже.

И от работы почты независим,

Живу с приятной лёгкостью в душе.

Но помню я себя совсем иного:

Пилотка, сапоги, ремень ПэШа…

В плену у почтальона полкового

Была моя солдатская душа.

Я на плацу шагал сквозь мокрый ветер,

Я выполнял команды комполка,

Но правила мной тонкая рука,

Чертившая мой адрес на конверте…

Письмо в северный город

Я уже много лет

собираюсь тебе написать —

Расспросить, как дела,

как устроилась жизнь

и так далее…

Рассказать о себе,

о работе своей…

Но опять

День проходит за днём —

и письмо ты получишь едва ли.

Помнишь красную осень,

от листьев сгорающих дым?

И какой-то щенок

увязался за нами вдогонку…

Он вертелся в ногах,

не давая остаться одним,

Как я злился тогда

на себя и на ту собачонку!

Это очень смешно.

Как бы мы хохотали с тобой,

Если были бы вместе.

Но вместе мы больше не будем.

Всё прошло-миновало.

Осталась лишь нежная боль.

Это лучшее чувство —

из всех,

что отпущены людям.

До свиданья, любовь!

До свиданья, любовь!

Обязательно встретимся снова.

В сердце пусто не будет —

напрасно душой не криви!

В расставании, милая,

нет ничего рокового.

Это – анахронизм:

погибать от несчастной любви.

Переменятся чувства —

и мы переменимся сами.

Так со сменой жильцов

свет иначе мерцает в окне…

Но высокие женщины

с пристальными глазами

До последней черты

будут горестно дороги мне…

Случайная встреча

Мы с ней целовались

в холодных и гулких подъездах,

Пугаясь внезапных

шагов и гремучих замков.

В тетради моей

«икс» всегда пребывал в неизвестных.

И наш математик

ругался: «Не спи, Поляков!»

Мой школьный роман!

Неужели всё это случилось?

Чудесное время.

Невинный и нежный пустяк…

А вот у неё —

жизни правильной не получилось:

Хотела, как лучше,

да только случилось не так.

И вот мы опять

с ней идём по-старинному, рядом.

Она – о разводе, о сыне…

И вдруг невпопад:

– Сама виновата…

Да ладно! А помнишь, в десятом?!

– Конечно, всё помню…

Наверно, и я виноват…

Семейное счастье

На доброту,

привычку и уют

Любовь распалась.

И пребудет с нами.

Бегут минуты,

дни мои идут,

Чтобы, собравшись,

сделаться годами.

Настырный дождь ручьями в землю врос.

Фонарь в себя вбирает свет как будто…

Подумать только —

это же всерьёз:

Бессонница, мелькнувшая минута,

Невнятный разговор с самим собой,

Навязчивая горечь сигареты…

И это всё

я назову судьбой,

Когда наступит время для ответа?!

А может быть,

совсем чуть-чуть труда,

Как в сказке про расколотое блюдце?

Итак,

уют, привычка, доброта!

Уют, привычка…

Вдруг они сольются?..

Печальница

В тёмном взгляде – солёное море обид.

На лице – беспросветная тень.

Эта девушка в мёрзлом подъезде стоит,

Эта девушка ждёт целый день.

Ей – красивой – хватает смиренья и сил.

Сжаты губы в надменную нить —

Не торопится тот,

кто её разлюбил,

Но должна же она объяснить,

Что нечестно,

с другой не считаясь душой,

Так вот взять и спокойно уйти!

Он поймёт и вернётся (ведь он не чужой,

У него ведь не камень в груди!)

Я с печальницей гордой совсем не знаком,

Но я всё-таки к ней подойду,

Подойду и скажу:

ни мольбой, ни стихом

Не поправить такую беду.

Всё напрасно теперь,

если нежность мертва,

А упрёки готовь не готовь…

Подойду…

Вдруг она отыскала слова,

Возвращающие любовь?..

Песни

Прошли над землёю века,

Как медленные ураганы.

Дошедшие издалека,

Добытые из кургана,

Под ярким музейным стеклом

Лежат с ярлычками названий:

Пробитый в сраженье шелом,

Обрывки обугленной ткани,

Монеты, кинжалы, мечи,

Божки золотые и перстни,

И кажется, что различим

Народ позабытый…

Но песни?..

Что были, как стрелы, остры,

Легки, словно конские гривы,

Горьки, точно стойбищ костры,

И как-то иначе красивы!

Но как?

В погребальной золе

Находят остатки сокровищ,

А песни живут на земле —

Их из-под земли не отроешь…

Мы знаем и веру, и род

Людей, обернувшихся пеплом.

Но что можно знать про народ

Без песен,

которые пел он?

Легенда о богомазе

Жил да был богомаз на Руси.

Он бродил по земле без опаски,

Потому что с собою носил

Только кисти да чистые краски.

Он корысти себе не искал

В монастырских богатых заказах,

Просто шёл по Руси и писал

Богородиц своих ясноглазых.

Для него выше кньяжьих наград,

Глубже евангелических истин

Был тоскующей женщины взгляд,

Отверзающийся под кистью.

И решил испытать его Бог,

И послал на невинного кару:

На одной из неезжих дорог

Богомаза схватили татары…

Стал он травами русской земли,

Но легенда осталась в народе,

Что горючие слёзы текли

В этот день из очей богородиц.

И монахи попадали ниц,

Прихожане в испуге крестились —

Настоящие слёзы катились

По щекам нарисованных лиц!

Рассказ экскурсовода

– Вот на этой походной кровати

Под шинелькой солдатскою,

встарь,

От монарших и прочих занятий

Утомясь,

почивал государь.

Император считал:

на порфире

Не бывает от крови следа.

Принцип: кто не со мной —

тот в Сибири,

Средь законов был главным тогда!

Впрочем, царь не бежал наслаждений —

Был он первый в стране сердцеед,

Ведь от царственного вожделенья

Польза есть, а спасения нет!

Умер деспот.

Сменилась эпоха.

Но у нас до сих пор говорят:

– Да, конечно, при нём жили плохо!

– Был тираном.

Но спал, как солдат!

Листопады

В глубине переулка

Особняк из старинных.

Здесь музей листопадов —

Только листья в витринах.

А на каждой витрине

Обозначена дата:

Мол, такие-то листья,

Облетели тогда-то.

Эти жёлты,

те черны

(Их палило пожаром).

И свои листопады

Ищут люди по залам,

А найдут – замирают,

Как-то сразу грустнея…

Хорошо, что покуда

Нет такого музея!

Красота

Как хороши: пылающий восход

Над бархатистой дальней синей кромкой,

Туманный аромат рассветных вод.

И птичий гомон, безмятежно громкий!

Идёшь сквозь поле незаметной тропкой

И словно ощущаешь: рожь растёт!

Как хороша, возлюбленная, ты,

В прозрачной темноте смеясь глазами…

Мне кажется, что чувство красоты

Мы принесли, того, быть может, сами

Не замечая, из-за той черты,

Где были рожью, влагой, небесами…

В поезде

Я в поезде,

на верхней полке:

Постукивают мимо города,

Деревни,

рощи,

дачные посёлки —

Тот мир, где я не буду никогда.

Но почему?

А если налегке,

Вот так, как есть, —

с карманами пустыми —

Взять и остаться в тихом городке,

Давным-давно своё забывшем имя,

Затеять дом,

вещами обрасти,

Узнать соседей, слухи, кривотолки

И… оказаться как-то раз в пути:

Деревни,

рощи,

дачные посёлки…

Как взнузданные, дёрнулись столбы.

Вокзала зданье набежало круто.

Состав у неслучившейся судьбы

Стоит четыре, кажется, минуты.

О значениях слов

Мы калечим природу, мы портим слова.

Скажем, раньше «орать» означало —

Засучить у рубах до рамен рукава

И пахать, налегать на орало.

А вот слово «пахать» означало «мести».

«Очагом» звали печку простую,

А теперь «очаги» в медицине в чести

И в политике!

Я протестую!

А виновна – поэтов огромная рать,

Но «очаг» поддаётся леченью:

Надо меньше лишь в новом значенье —

«орать»,

А «пахать» больше в старом значенье

О своевременности браков

Мужчины! Дети Дон Жуана!

То вглубь греха,

то к небу ввысь.

И всё им кажется, что рано

Супругою обзавестись.

И рассуждая: «Я ль не парень…»

Мечтают (можно их понять!),

Как сэр Джорж Ноэл Гордон Байрон,

Всех женщин враз поцеловать.

Жизнь холостому неплохая,

Пока лета невелики.

Живут, по женщинам порхая,

Как, извините, мотыльки.

Но час придёт – кондратий хватит.

Посмотрят: кудри в седине,

Решат: теперь жены мне хватит…

А хватит ли теперь жене?

Перечитывая Уэллса

Вот в голубой, дрожащей глубине

Бредут два человека по Луне.

Гляжу на потрясающее кадры:

По лунной пыли топают скафандры!

Мне кажется, что я во власти сна,

Но там не бутафория – Луна!

Наутро все об этом зашумели,

Но дни прошли, потом прошли недели,

А где-то среди лета выпал снег —

Заинтересовался человек.

А через год однажды я уселся

И с полки снял любимого Уэллса,

Раскрыл на случай – и попался мне

Рассказ о первых людях на Луне.

И вновь, как в детстве, были пережиты:

Полёт чудесный, странствия, луниты.

Я позабыл о массе взрослых дел

И целый день над книгой просидел.

Фантастика! Когда же это будет,

Чтоб на Луне прогуливались люди?!

Конечно, мир подрос и раздался,

Но всё, как мальчик, верит в чудеса.

А сказку автор здорово исполнил!

Большой талант…

И лишь тогда я вспомнил,

Как в телевизионной глубине

Брели два человека по Луне!

Тихая непогода

Мельчайший дождь.

Усталая трава.

И кажется,

что может длиться годы

Такая,

различимая едва

И тихая, как шёпот, непогода.

Её не замечаешь,

а потом

Уже у сердца вздрагивают воды.

Быть может, и мифический потоп

Был вроде долгой

тихой непогоды…

«Красная стрела»

Снег белый. Лес чёрный.

Всё просто и строго.

Но вот уже лес позади!

И в песнях поётся,

что жизнь – как дорога,

А значит – конец есть пути.

И значит – мы все

доберёмся до дома,

Но каждый —

в свой собственный час.

Мы выйдем из поезда —

всё – незнакомо…

Дай бог,

чтобы встретили нас!

Память

Особенно счастливые года.

Оплошности, которых не исправить,

Знакомые улыбки, города —

Всё это – гераклитова вода,

Из бытия втекающая в память.

Мои враги,

любимые,

друзья,

Которых ни ославить, ни прославить,

У них одна-единая стезя…

И дрогнул поезд, счастье увозя.

Куда?

В далёкий город или в память?

И не о том приходится тужить,

Что мировых законов не отставить.

Пускай однажды я не стану жить.

Ну что ж – заботы можно отложить,

Хоть навсегда…

Но память! Как же память?

Дорожная элегия

По дороге в Загорск понимаешь…

Евгений Блажеевский

По дороге на службу

погрустить успеваешь о смысле

Этой суетной жизни

и даже припомнить, скорбя:

Да, тебе – двадцать пять,

и сомненья почти уж догрызли

Часть души, что зовут

ненавязчиво – «верой в себя».

По дороге на службу

просмотреть успеваешь газеты,

Успеваешь узнать,

как идут у Отчизны дела,

Что предпринял наш недруг,

и что мы ответим на это,

И какая опять

катастрофа в Европе была.

По дороге на службу

понимаешь: любовь на излёте.

И какая любовь!

Уж такую не сыщешь нигде…

Впрочем, вот я приехал,

вот я приступаю к работе.

По дороге со службы

я думаю о ерунде…

Перед зеркалом

Донельзя знакомый,

по-утреннему сердитый

В предчувствии сотен

готовых обрушиться дел,

Застыв с поднесённой

к щеке электрической бритвой,

Он как-то всезнающе

вдруг мне в глаза поглядел.

Ему ли не знать,

что не всё у меня,

как хотелось.

Из многих мечтаний

случилась одна чепуха.

Да что говорить:

подводила и совесть,

и смелость,

В сложении жизни,

а значит,

в сложенье стиха.

Да что говорить,

если сделано плохо и мало.

Полжизни прошёл,

потому что нельзя не идти…

Мечтал о любви,

как и все, —

об одной, небывалой.

Была и она, —

но по-прежнему пусто в груди.

Такие дела…

Так что нужно скорее добриться,

Ведь нам на работу,

а ехать почти два часа.

Не будем грустить.

Мы всего ещё сможем добиться,

Покуда глядим

без утайки

друг другу в глаза.

Гипотеза

Сергею Мнацаканяну

Мимо нас просверкивают годы —

Время никогда не устаёт!

Он придёт однажды —

час ухода,

Хоть кричи,

а всё-таки придёт.

И не будет ничего за краем,

Даже пресловутой смертной тьмы, —

Просто мы,

как лёд весной,

растаем,

Но водой не сделаемся мы.

Вот и всё…

В одно я верю только:

Силою,

не снившеюся нам,

Воскресят нас,

может быть,

потомки,

Души восстановят по стихам.

Мы увидим мир

непостижимый,

Странный мир, —

где всё мечте под стать!

Но ведь как…

Ведь как писать должны мы,

Чтобы из стихов своих восстать?!

«История любви»

(1985 год)

«Когда она приходит…»

– Когда она приходит —

зрелость?

Когда ещё вовсю спешишь,

Хоть понял:

всё, чего хотелось,

Ты ни за что не совершишь,

Когда и сердце не болело,

И нервы вроде хороши,

Но чувствуешь уже,

что тело

Совсем не часть твоей души,

Когда,

не раз душой поранясь,

Поймёшь:

помимо наших воль

Любовь приносит боль и радость,

Но чаще —

почему-то – боль!

Домой

Люди едут с работы,

усталы, немного сердиты.

Смотрят в окна, зевают,

читают, мечтают тайком.

Восемь долгих часов

ими прожиты и пережиты

Возле жаркой печи,

у руля, за столом, за станком…

Люди едут домой,

к Окружной постепенно редея,

До утра возвращаясь

в нехитрый домашний уют…

Это будничный факт,

но какой же должна быть идея,

Если ради неё

миллионы людей устают?

Вечный вопрос

Нет, это не мудрость покуда —

Ещё не такие года,

Но должен понять я:

откуда,

Откуда мы все и —

куда?

Пускай пародист затрепещет,

Почуяв двусмысленный ход,

Он этим —

беды не уменьшит

И выхода не найдёт.

Живи, хоть смеясь,

хоть стеная,

Пребудет с тобой навсегда

Походная песня земная:

Откуда мы все и —

куда?!.

Древо жизни

Но древо жизни ярко зеленеет…

Гёте

«Это страшно —

помыслить о том,

Что на дереве вечнозелёном

Ты повис беззащитным листком —

И по неумолимым законам

Ветер времени,

крону колебля,

Сбросит лист пожелтелый на землю…»

Так поэты писали вчера.

В мире нашем,

на глупости скором,

Мне страшнее другие ветра —

Что им дерево вывернуть

с корнем!

Дай, судьба, нам

погоду получше!

Или корни – хотя бы – поглубже…

Воспоминания о ночных тревогах

В сапоги задвинув ноги,

Застегнувшись на бегу,

Выстроимся по тревоге

В две шеренги на снегу.

Знаем, что комбат проверит,

Как умеем мы стрелять,

Взглядом недовольным смерит

И пошлёт нас

досыпать!

А над нами – звёздный трепет,

Тени чёрные ракит.

Мы-то знаем:

враг не дремлет —

Он, всего скорее, спит!

Главный враг для нас с тобою —

Мартовские холода,

Ведь тревога боевою

Стать не может никогда!

В темень «трассерами» лупим —

Все мишени наповал…

Молодым я был и глупым.

Ни черта не понимал.

Пять минут

Юрию Смирнову

Светилось небо голубое,

Летел над плацом птичий щёлк.

На пять минут веденья боя

Предназначался наш артполк,

Чтоб спохватились остальные,

Крича команды на бегу,

Чтоб развернулись основные

И крепко вдарили врагу!

Чтоб с гордостью рапортовали,

Как, множа воинскую честь,

Артиллеристы простояли

Не пять минут,

а целых шесть!

И что противник откатился,

Потери тяжкие неся,

И самолично убедился:

Нас провоцировать нельзя!

Врагу ответа никакого

Другого не было и нет

У нас от копий Куликова —

До баллистических ракет!

…А мы служили, не печалясь,

Мы знали, —

как нас дома ждут.

И всё-таки предназначались

На пять минут.

На пять минут…

На полигоне

Заряд составлен.

Точная наводка.

Но вот: «Огонь!» —

наушники гремят.

И в гуле приседает «самоходка»,

И где-то в небе шелестит снаряд.

И словно бы порыв густого ветра

Бьёт в перепонки,

давит на виски,

А где-то – за четыре километра —

Земля,

вздымаясь,

рвётся на куски…

Ложилась пыль на чёрные погоны.

И струйки дыма из-под ног росли.

Мы частой цепью шли вдоль полигона,

Осколки выбирая из земли,

Распаханной не плугом —

мощью грубой,

Засеянной дождём семян стальных,

Похожих чем-то на драконьи зубы…

Бог ведает, что вырастет из них!

Кто же останется?

Четверо юных поэтов

с кружками зимнего пива,

Сгрудившись над картошкой

в пакетиках слюдяных,

Перебивая друг друга,

прихлёбывая

нетерпеливо,

Задиристо выясняли,

кто же из четверых

Лучший поэт эпохи,

лучший поэт на свете,

Чьи же стихи любимым

будут взахлёб читать,

Будут класть под подушку

в третьем тысячелетье —

Лет через двести, триста,

лет через двадцать пять!

Кто же останется? Кто же…

Быстро стемнело в сквере.

Гаркнула тётя Груня,

кружки сдавать веля…

Все мы останемся в мире —

в разной, конечно, мере,

Если Земля останется…

Слышите вы – Земля!

Личный опыт

Словно старая детская книжка,

Словно вид надоевший

в окне —

Та проблема,

с которой мальчишка,

Мой сосед,

постучался ко мне.

Я могу объяснить,

если надо,

Детям после шестнадцати лет,

Как узнать по холодному взгляду,

Приглянулся ты ей или нет.

Как влюбить

и влюбиться навеки,

Как уйти,

никого не виня…

Я учителем был,

и коллеги

Перспективным считали меня!

У парнишки всё очень обычно.

Я сомненья развею, как дым,

Поделившись непедагогично

Личным опытом передовым.

В ситуацию вникну дотошно,

Чтоб совет оказался верней…

Но не легче любовь

оттого, что

Мы легко рассуждаем о ней!

Рассужденья мои – пустословье.

Кто рассудит,

как быть мне с тобой?

С нашей бесперспективной любовью

И с моей

перспективной судьбой?!

17 лет. Метро

За окном грохочет темнота —

Между «Комсомольскою» и

«Курской»

На меня взглянула неспроста

Девушка

с насмешливостью грустной!

Тяжело быть юным и неловким, —

Сдерживая искренний порыв,

С девушкой

четыре остановки

Рядом ехать, не заговорив!

А с чего начать?

С погоды…

Глупо.

С комплимента?

Где же взять его…

Так вот и молчишь,

касаясь тупо

Локтем, может,

счастья своего.

Но постойте…

Комплимент выходит!..

Мне бы —

фразу вымолвить стройней…

Но постойте!

Девушка выходит,

Двери мягко сходятся за ней.

Мне смешно,

мне холодно,

мне грустно.

Вот платформа поплыла,

скользя.

Я стою,

лицо к дверям приплюснув,

Хоть и прислоняться к ним нельзя…

В старинном парке

Дождик моет старинные камни.

По беседке гуляет сквозняк.

Стань поближе ко мне.

Ты близка мне.

Невозможно и вымолвить —

как!

В чёрных лужах вода пузырится.

Воздух пахнет промокшей сосной.

Я-то думал,

что не повторится

Никогда это чудо со мной!

Словно мальчик,

я мучусь и трушу,

Говорю и молчу невпопад…

Как же так

ты вошла в мою душу,

Что не стало дороги назад?!

«По арбатским переулкам…»

По арбатским переулкам

будем мы бродить весь вечер,

В тёмном сквере целоваться

под защитою листвы.

Небосвод высок и вечен,

как Арбат старинный вечен,

Вечны белые колонны

и сторожевые львы,

Но мгновенны эти губы,

эти руки, эти речи…

Это всё неповторимо!

Боже, миг останови!

Мы идём по переулку,

Переулку Первой Встречи,

Миновав Проспект Желаний,

напрямик – в Тупик Любви…

Почему?

Почему мы не встретились раньше?

Почему?

Почему?

Почему?!

Ты была бы иною,

вчерашней,

Предназначенной мне

одному!

И в душе бы моей не теснилась

Между долгом

и счастьем борьба,

И в глазах бы твоих не светилась

Та,

чужая,

другая судьба.

Мы с тобой жили розно

и разно —

Обитатели чуждых планет.

Не сложна жизнь,

а многообразна —

В этом, видимо,

весь и секрет.

Невесомой

и сильной рукою

Ты сотри мне печали со лба,

Ведь судьба не бывает другою,

Потому-то она и

судьба!

С каждой минутой

Это странное слово – «любимая».

Эта странная нежная боль.

Эта странная жизнь торопливая.

Эта странная встреча с тобой!

Вечер пахнет листвою промокшею.

И вода гулко капает с крыш.

Что ж ты,

сердце моё осторожное,

Нынче неосторожно стучишь?

Не подсказывай! Сам я распутаю,

Где беда,

а где счастье моё.

Не тверди мне, что с каждой минутою

Я теряю, теряю её…

Что остаётся?

Остаётся смятая кровать,

Пахнущая нежным

смуглым телом,

Остается право ревновать

И возможность заниматься делом.

Остаются шпильки на полу

Странный взгляд,

на прежний не похожий,

И совет «не ворошить золу»,

И последний поцелуй в прихожей.

Остается снимок,

а ещё

В том,

тобой подаренном блокнотце,

Телефон.

И это хорошо.

Плохо только слово «остаётся»…

Сон

Душной кавказской ночью

сон приходит не скоро.

Долго по телу бродит

гул миновавшего дня,

Но только смыкаю веки —

по длинному коридору

Ты навсегда уходишь,

оглядываясь на меня.

И говоришь мне что-то,

но голос всё глуше, глуше.

Я вижу, как плачут губы,

как помощи просит взгляд

И как по щеке стекает

чёрная струйка туши,

Я знаю: ты хочешь вернуться!

Но нет дороги назад.

– Постой! – я кричу. – Куда ты?

И вслед за тобой бросаюсь.

– Вернись! – я кричу. – Куда ты?

И не могу помочь:

К земле прирастают ноги…

Я плачу и просыпаюсь.

Кругом стоит неподвижно

густая южная ночь.

Всё так же слышны обрывки

гортанного разговора,

Всё так же видна полоска

берегового огня…

Но только смыкаю веки —

по длинному коридору

Ты навсегда уходишь,

оглядываясь на меня…

Стихи о разлуке

Электричка с истошным звуком

Мчится,

свет впереди неся…

Приучайте сердца к разлукам,

Ведь иначе

прожить нельзя!

Ведь иначе…

А что иначе?

Не изменит привычка нас —

Ты глядишь на меня

не плача, —

Потому что нельзя сейчас,

Потому что,

во встречу веря,

Ты —

ещё не простившись —

ждёшь,

Потому что сомкнутся двери,

Прогремит по вагонам дрожь,

И столбы побегут проворно,

Замелькают в глазах кусты,

Станет крошечною платформа,

А на ней белой точкой —

ты.

…Закурю.

Возьму себя в руки,

Втиснусь в правильную канву:

«Если жизнь – это вид разлуки,

Значит, я хорошо живу!»

Невозможное

Ты опять заглянула вперёд

И губами твердишь неживыми:

– Неужели всё это пройдёт —

И однажды мы станем чужими?

Неужели однажды, ничуть

Ни лицом, ни душой не печалясь,

Ты отправишься дальше в свой путь,

Словно мы никогда не встречались?

Я же стану расчётливой впредь:

Только так может жизнь получиться…

Это невероятно,

как смерть,

Но всё именно так и случится!

Диалог

– Послушай,

что будет потом,

Когда ты…

полюбишь другую?

Жить в городе этом

пустом,

Как прежде,

одна —

не смогу я!

– Послушай!

Что будет, когда

Нас вовсе не будет на свете?!

А ты жить мечтаешь всегда,

Как малые дети!

– Как дети…

Тайна

Не нужно объяснений никаких.

Моя любовь —

как терпкий день весенний,

Как звёздный свет,

как прозвеневший стих,

Как нелюбовь —

не знает объяснений.

А станут внятны сердцу и уму

Весна,

стихи,

мерцанье звёздной пыли,

Пусть остаётся тайной,

почему

Мы, полюбив,

однажды разлюбили…

Разрыв

В доме пахнет безлюдьем,

Хоть все лампы горят.

Мы с тобою не будем

Разбираться,

кто прав, виноват,

Багровея от пыла.

Выяснять,

чья правей правота:

Это всё уже было —

Дипломатия, и прямота,

И уходы с возвратом,

И прощенье с улыбкой змеи…

Это страшно, как атом, —

Расщепленье семьи…

С коляской

Сегодня у меня семейный вид!

Иду —

смотрю по сторонам с опаской:

Я не один,

я с детскою коляской,

В которой,

улыбаясь,

дочка спит.

И все тревоги моего пути

Вам, папы, мамы, хорошо знакомы:

Преодолеть колдобины,

подъёмы,

Внимательно дорогу перейти…

Усилие —

подъём внезапно крут.

Усилие —

бригада яму рыла.

Усилие…

А может быть, та сила,

Что

движущей

в истории зовут?

Дочь

Круглолица и светловолоса,

Мы с тобою – две капли воды.

Ты – ответ на мои вопросы,

Для чего эти дни и труды.

Голубые глаза поднимаешь,

Смотришь весело и хитро.

Ты пока ещё понимаешь,

Что такое – зло и добро.

Только всё затуманят годы.

Жизнь пройдёт,

как по телу дрожь.

…Ты меня сохранишь от невзгоды

И от счастья убережёшь.

Полночный муж

Петру Корякину

Явиться домой

в половине второго,

На кухню скользнуть,

в темноте

Найти в сковородке немного второго,

Оставленного на плите,

Жевать и внимать,

как за стеночкой тонкой

Поскрипывает тишина,

Как встала к проснувшемуся ребёнку

Уставшая злиться жена, —

И вдруг загрустить о любви стародавней,

Забытой любви

и о том,

Что вот и пора —

собирать свои камни,

А я уже выстроил

дом.

Когда-нибудь

Всё в жизни, наверно, возможно:

Когда-то и я, может быть,

Любить научусь осторожно,

Без боли, без страха любить.

В минуты прощанья и встречи,

Предательство даже открыв,

Я буду спокойно беспечен,

Насмешливо нетороплив.

Смогу и любовь, и утраты

Принять,

безмятежность храня…

И с этой поры

никогда ты

Не сможешь

так мучить меня!

Расходимся

Расходимся сдержанно,

честь по чести,

«Условия» обговорив меж собой.

И завтракаем пока ещё вместе,

А всё остальное —

давно вразнобой.

Но чтобы сдержанней сердце стучало,

Допустим,

что не было прожитых лет,

Допустим,

разрыв – это наше начало:

– Так, значит, в субботу на Сретенке?

– Нет.

Воспоминания о несчастной любви

Закрываю глаза и чувствую

Душный запах её волос,

Вспоминаю улыбку грустную,

Нежно-требовательный вопрос:

– Ты меня не разлюбишь?

Правда же?

– Как ты можешь!

Конечно, нет! —

Я носил на свиданья ландыши

(За полтинник – большой букет)

И в кино до конца

выдерживал

Производственные боевики:

Все сеансы в ладонях

удерживал

Две её тонкоперстных руки.

У подъезда,

уже на прощание,

Мы стояли с ней обнявшись.

Я такие

давал обещания —

Не исполнить за целую жизнь!

Сердце в сладких мучениях корчилось,

А душа была счастьем полна,

Но понятно,

чем всё это кончилось:

Разлюбила меня она!

Как смотрел я на мир с отчаяньем

И пойти был на всё готов,

Обойду я пока молчанием:

Это —

тема других стихов.

Почему ж мне с улыбкой вспомнилась

Та мальчишеская беда?

Потому что кончилась молодость.

К сожалению,

навсегда…

В час пик

В переходе метрополитена

В час, когда народ спешит домой,

Два потока встречных непременно

Нас столкнут когда-нибудь с тобой.

Мы под шум толпы о всяком-разном

Поболтаем несколько минут:

– Как на личном фронте?

– Всё прекрасно!

– А дела служебные?

– Идут…

– Ты прости…

– Да что ты! Всё забыто…

– Ты пойми!

– А кто меня поймёт?..

Тут прохожий нас толкнёт сердито:

Это, мол, не сквер, а переход!

Я затороплюсь и неуклюже

Телефон попробую узнать,

Неудачно пошучу про мужа,

Попрошу увидеться опять…

Ну а ты,

улыбчиво печалясь

(Хочешь в грусть, а хочешь, в радость верь),

Скажешь:

– Мы удачно повстречались:

– Я тебя забыть смогу теперь…

Телефон

А вот – пожелтелый блокнот

В красивой обложке тиснёной.

Страница, другая…

А вот —

И номер её телефона.

Сомнений на пару минут:

А что там?

А как она встретит?

– Такие у нас не живут,

– Неласковый голос ответит.

Наверное, ошибка?

Опять

Вращается диск:

– Извините…

– Вам что? Сорок раз повторять?

И больше сюда не звоните…

А ты по «09» проверь.

Но девушка медлит с ответом…

И думай, что хочешь теперь,

А можешь —

не думай об этом.

Бездорожье

«Счастье существует лишь на проторенных путях

(в обыденной жизни)»

Цитата из романа Шатобриана «Рене».

Пушкин любил это высказывание и часто цитировал.

Из источника

…А Пушкин не был декабристом:

Уж так сложилось,

что не смог

Избрать

в российском поле чистом

Печальнейшую из дорог.

И не пришёлся ко двору он:

Царям свободная хвала,

Которую поэт дарует,

Тогда не надобна была.

Зато святому самовластью

Любви

служил он не за страх,

Но знал,

что обретают счастье

Лишь на обыденных путях,

Но знал и то,

что искра божья,

Не озаряя торный путь,

Всегда ведёт по бездорожью.

И в этом – суть. И в этом – суть!

Мураново

Ты помнишь, мы в Мураново брели

Вслед за бегущей по лазури тучей,

Нисколько не робея той земли,

Где жил поэт российский Фёдор Тютчев.

Шёл дождь из жарких солнечных лучей

Со звонким градом

птичьих песнопений.

Он становился ярче, горячей,

А душный ветер веял всё степенней.

До немоты прозрачная река!

Как из другого мира тени рыбьи!

Речной травой обвиты облака,

Плывущие по золотистой зыби!

…И стёрлась непонятная черта,

Как будто бы пришёл конец разлуке.

И я впервые Тютчева читал,

Сменив слова на запахи и звуки!

Реконструкция

Ломают люди старый дом —

Мотор ярится.

Водитель в стену бьёт ядром

И матерится!

Умели строить в те года:

Вот это – кладка!

Что здесь механика,

сюда

Нужна взрывчатка!

Прораб по-фронтовому крут —

Не любит споров:

Ведь люди новоселья ждут!

Давай сапёров!

Пришли.

Рванули.

Божья мать!

Щебёнка – градом…

А можно было не ломать

И строить рядом.

Воспоминания о райкоме

Павлу Гусеву

Я был инструктором райкома,

Райкома ВЛКСМ.

Я был в райкоме словно дома,

Знал всех и был известен всем.

Снимая трубку телефона,

Я мог решить любой вопрос:

Достать молочные бидоны

И провести спортивный кросс.

О, как я убеждал умело,

Старался заглянуть в нутро.

Когда ж не выгорало дело,

Грозился вызвать на бюро!

К полночи доплетясь до дома,

Снопом валился на диван,

Как будто я построил домну

Или собрал подъёмный кран.

Оговорюсь на всякий случай:

Я знал проколы и успех.

Да, я инструктор был не лучший,

А всё же был не хуже всех!

Как говорится, по другому

Теперь я ведомству служу,

Но в переулок тот, к райкому,

С хорошей грустью захожу.

Здесь всё в дыму табачном тонет,

Как прежде, срочных дел – гора.

И, словно взмыленные кони,

Проносятся инструктора.

Мальчишечка звонкоголосый

Кричит, настойчив и ретив:

– Вы не решаете вопросы!

А для чего тогда актив?..

И, трубку положив

сердито,

Он, хмурясь, остужает пыл.

Ещё всё это не забыто:

И я таким недавно был!

Предполагал успеть повсюду,

А в голосе звенела сталь,

Но я таким уже не буду

– Смешным, напористым…

А жаль.

Дорожная исповедь

Геннадию Игнатову

Дождливый ветер просквозил до дрожи.

Автобус опоздал на целый час.

Чем дальше в жизнь —

тем становлюсь похожей

На вас, мои попутчики,

на вас!

А был когда-то

простодушным богом,

Предполагал весь мир

перевернуть!

Нуждался в малом, рассуждал о многом…

Все так,

должно быть,

начинают путь.

Чем дальше в жизнь,

тем всё трудней на деле

По-божьи жить

и думать о святом:

Сначала понял,

что небеспределен,

Что невсесилен —

выяснил потом.

И так живу,

от глупостей опомнясь.

Попутчиками

сдавленный с боков…

Как втиснулись

в окраинный автобус

Полсотни неудавшихся богов?!

Иронический автопортрет

Всё время спешащий,

беседующий сам с собою,

С тоскою смотрящий

хорошеньким девушкам вслед,

Зашоренный службой,

стреноженный милой семьёю —

Таков рядовой современный советский поэт.

Нет! Он, как и был,

выразитель, певец и так дале…

В нём Дантов огонь подугас, но ещё не зачах:

Он ищет любовь

в заурядном семейном скандале,

Он душу народа исследует в очередях.

Он пишет о БАМе, о храме,

о старенькой маме,

Про трубопрокатный

и трепетный девичий стан,

Он может всплакнуть

над берёзкою, ставшей дровами.

Воспеть лесорубов,

перевыполняющих план.

Он пишет в автобусе, в поезде и в самолёте,

Использует также

троллейбус, метро и трамвай,

Поэтому эпоса

вы у него не найдёте:

Сложил три куплета —

и хватит, приехал, вставай!

Вот так он живёт

и прижизненной славы не просит,

Но верит, конечно:

в один из ближайших веков

Прикрепят, быть может,

в автобусе сто сорок восемь

Табличку:

ЗДЕСЬ ЖИЛ И РАБОТАЛ

ПОЭТ ПОЛЯКОВ

Из книги «Личный опыт»

(1987 год)

Понимаете, люди!

Я, наверное, в чём-то,

как в юные годы, беспечен.

И пока ещё,

к счастью,

тяжёлых не ведал потерь,

Но совсем незаметно

я стал понимать,

что не вечен.

И скажу даже больше:

я в этом уверен теперь!

Присмотритесь:

всё меньше

на солнечных улицах в мае

Ветеранов войны…

Поглядите:

от года тесней

Городские кладбища…

Я это теперь понимаю

Не умом изощрённым,

но грешною плотью своей.

В глупой юности веришь,

что высшею метой отмечен:

Философствуешь,

плачешь,

надеешься…

Ну а сейчас

Я спокоен и твёрд.

Потому что, как все мы,

не вечен…

Понимаете,

люди,

как общего много у нас!

«Давным-давно…»

Давным-давно,

в детстве, мне объяснили,

что солнце

неумолимо остывает и когда-нибудь —

через много тысяч лет —

погаснет вовсе.

И тогда всё сущее на Земле

погибнет!

По ночам я плакал

и мучительно фантазировал:

как же уберечь солнце от угасания,

а человечество

от неминуемой лютой смерти?

Я с трудом успокоился,

когда меня твёрдо заверили,

будто время от времени

в солнце врезается огненная комета

и светило разгорается с новой силой!

Теперь вечерами

я всматривался в чёрное небо,

похожее на огромный рентгеновский снимок,

ища глазами хвостатую спасительницу

рода людского.

– Не беспокойся! – смеялись взрослые. —

– На твой век солнца хватит!..

– А как же потом? – недоумевал я.

Прошло время.

Много времени…

Иногда вечерами я поглядываю на небо,

но уже не ищу комету-избавительницу,

я просто прикидываю,

какая будет завтра погода

и стоит ли выезжать с семьёй на природу…

А в газетах пишут,

что солнце продолжает остывать,

и даже быстрее,

чем считалось раньше.

Донской монастырь

«Она бы мне могла составить счастье!» —

Какой старорежимный оборот…

Нам нужно было раньше повстречаться,

А может,

позже…

Кто тут разберёт?

В Донском монастыре гуляет осень,

Ограды полны

палою листвой.

Монахов нет…

Давай у гида спросим:

Как дальше жить,

что делать нам с тобой?

И как из дней,

счастливых, буйных, пёстрых,

Вернуться в мир

постылой тишины?..

Но у тебя,

как у принявшей постриг,

Глаза печальны

и отчуждены…

«Разбилось лишь сердце моё…

«Разбилось лишь сердце моё…» —

это из романса.

Теперь так не говорят,

теперь скажут: «Инфаркт!» —

и, уж конечно, не по причине

любви.

«Разбилось лишь сердце моё…» —

это метафора.

Но почему же тогда,

возвращаясь домой

после нашей последней встречи,

я слышал,

я чувствовал,

как слева в груди

дробно и жалобно

стучат друг о друга

осколки?

«Разбилось лишь сердце моё…» —

это из романса.

Актриса

С тобой нужно быть

смелей и злей,

А я слепым щенком

скулю и тычусь…

Но ты же не из плоти —

ты из тысяч

Забытых и несыгранных ролей.

Я грех такой

на сердце не возьму!

В тебя влюбиться —

получить в придачу

И горний мир,

где ни черта не значу,

И вашу закулисную возню.

Вот ты вошла,

насмешлива,

легка, —

Присела к зеркалу,

втираешь грим умело,

А может быть, не грим —

крем Азазелло?

Узнаю после третьего Звонка…

Одиночество

Мне нравится быть одиноким —

Зайти в переполненный бар

И, выпив чего-нибудь с соком,

Поймать удивление пар,

Их недоуменные взгляды:

«Откуда такой нелюдим?

А ведь «упакован»

как надо

И молод. И всё же один!»

А после

под стереовопли,

Под грохот танцующих ног

Грустить,

что ботинки промокли,

Что осень,

что я одинок,

Что вся эта радость хмельная

И девушки в джинсах тугих,

Как будто планета другая,

Доступная лишь для других.

А я уж чего-нибудь с соком

Ещё на дорожку попью.

…Вот я и побыл одиноким —

Пора возвращаться в семью.

В пионерском лагере

Ныряет месяц в небе мглистом.

И тишина, как звон цикад,

Дрожит над гипсовым горнистом,

Плывёт над крышами палат,

Колеблет ветер занавески.

Все как один,

по-пионерски,

Уставшие ребята спят…

А там, за стеночкой дощатой,

Друг друга любят,

затая

Дыханье,

молодой вожатый

И юная вожатая…

Всей нежностью, что есть на свете,

Июльский воздух напоён!

Ах, как же так?

Ведь рядом дети!

Она сдержать не в силах стон…

Ах, как же так?!

Но снова тихо.

И очи клонятся к очам…

И беспокоится врачиха,

Что дети стонут по ночам…

«Я видел…»

Я видел,

как двое влюблённых

пытались и не умели расстаться.

Был тёмный ветреный вечер.

Над городом повисла тяжёлая холодная туча.

Влюблённые медленно, с трудом

размыкали объятья,

потом,

крепко держась за руки,

отстранялись друг от друга,

точно хотели лучше разглядеть

и запомнить любимые черты.

Наконец,

разорвав пальцы,

они, мучительно,

непрестанно оглядываясь,

начинали расходиться в разные стороны.

Я видел,

как неожиданно,

словно приняв некое важное решение,

юноша резко повернул назад

и бегом воротился

к замершей в ожидании подруге,

обнял её,

и всё началось сначала, —

только на этот раз

воротиться пришлось девушке.

И, конечно,

ни юноша, ни девушка

не догадывались,

что в этих бесконечных прощаниях

и возвращениях,

как в витке гена,

зашифрована вся их будущая

любовь…

Зелёный лист

Поглажу ствол.

Он холоден и мшист.

Вверх посмотрю,

чтоб солнце ослепило…

Зелёный лист!

Ты превращаешь в жизнь

Сгорающее заживо светило.

Луч,

пролетевший сквозь безбытие,

Преодолевший чёрное безмолвье,

Вонзая в щит зелёный острие,

Становится дыханьем,

плотью,

кровью,

Тобою, мною…

Видно, неспроста

Я думаю и думаю про это.

А может быть,

и странный дар поэта —

Подобие зелёного листа?

Земляничная поляна

…И вот – рассветный лес,

парной,

туманный,

Трава умыта,

ствол сосновый рыж,

А дальше —

земляничная поляна:

Казалось,

ступишь – ноги обагришь,

Казалось,

не собрать всего и за год…

Но вот растаял

золотистый чад,

И я иду из леса

с горстью ягод,

Да и они —

по-моему —

горчат…

«Некогда я был учителем словесности…»

Некогда я был учителем словесности.

И однажды,

пытаясь выразить ученикам

ту ненависть,

которую испытывали

к Жоржу Дантесу-Геккерну

современники Пушкина, —

я сказал:

– Представьте себе на минуту,

что Юрий Гагарин

не разбился во время испытательного полёта,

а был убит на дуэли

смазливым и наглым юнцом…

По глазам,

по лицам учеников

я понял,

что нашёл самое убедительное для них,

самое горькое сравнение…

Справедливость

Дантес умер пэром во Франции в 1895-м – в год образования «Союза борьбы за освобождения рабочего класса».

Он умер в девяносто пятом!

Министром был и пэром стал!

Заделался аристократом,

Как в Петербурге загадал.

Скончался старцем именитым

И схоронен

куда пышней!

Где ж вы шатались, Эвмениды,

Со справедливостью своей?

Вы покарать любого в силе.

Так почему

душе пустой

За кровь певца не отомстили

Бесчестьем или нищетой?

Зачем, в добро ломая веру,

Его не уложили в гроб,

Поставив к новому барьеру,

Вогнав свинец в бездарный лоб!

Зачем гниением проказы

Его не обратили в грязь,

Чтоб он про юные проказы

В застолье вспоминал,

смеясь!?

Чтоб сладко пожил,

не ответив

За всё сполна – в конце концов.

Иль божьей кары нет на свете

Для извергов и подлецов!?

Да был бы я на вашем месте,

О Эвмениды, —

ни на миг

Не мешкал бы с кровавой местью!

– Дантес? Он милый был старик…

Завещание

Секундант на рассвете придёт.

Примиренье?

Не может быть речи!

Подпоручик всю ночь напролёт

Переводит бумагу и свечи,

Унимает озноб,

а не страх, —

Нужно трезво подумать о многом:

О семье,

о друзьях,

о долгах —

Перед тем

как предстать перед Богом…

В сердце взвесить и зло, и добро,

Тихо вымолвить слово прощанья…

Подпоручик,

кусая перо,

Сочиняет своё завещанье.

У него талисман на груди.

Он шутя попадает в монету

И, не веря,

что смерть впереди,

Пишет,

пишет почти до рассвета.

…Под окном дробный шелест дождя.

Сон предутренний тёмен и сладок…

Дело чести мужской, уходя,

За собою оставить порядок!

Сельское кладбище

Здесь у меня никто не похоронен,

И надписи мне мало говорят,

Но я брожу

под зычный грай вороний

По лабиринту крашеных оград,

Читаю даты

и считаю строки,

Как будто жизни суть —

в её длине…

А в чём ещё?

Ни свод небес высокий,

Ни прах подножный

не ответят мне.

Да и зачем ответ,

простой и скорый,

Что вместо лада

нам несёт разлад,

Как этой старой церкви,

на которой

Ещё видны большие буквы —

«СКЛАД».

В старом сквере

В старом сквере,

жёлтом от акаций,

Сладкий ветер наполняет грудь…

Стоило на белый свет рождаться,

Чтобы умереть когда-нибудь?

Ненависть к природе

потайная

И надежда:

«всё – не то,

что – я»!

Это – детство.

Оторопь ночная

И утробный страх небытия.

Время научило мыслить шире.

Я природу понял и простил:

Счастлив тот,

кто в ненадёжном мире

Радостно и долго прогостил.

В командировке

Бесхитростный гостиничный уют.

На шифоньере —

инвентарный номер.

Здесь, чая наливая,

намекнут

На комнату,

где кто-то как-то помер.

Здесь не ищи оставленный дневник

По тумбочкам…

Сей этикет старинный

Теперь забыт.

Ты обнаружишь в них

Обёртку мыла,

тюбик «Поморина»,

Использованный.

Или на стене

Прочтёшь душещипательную строчку,

С которою согласен я вполне:

«Как скучно просыпаться в одиночку!»

…Сыграли гимн,

а я лежу без сна,

Пугаясь тьмы,

своей и заоконной,

И жизнь так одинока,

так грустна,

Как эта ночь в гостинице районной!..

Одноклассница

Листья в жёлтое красятся,

Не заметив тепла…

У моей одноклассницы

Дочка в школу пошла!

Сноп гвоздик полыхающий

И портфель на спине…

Нет, ты, Время, пока ещё

Зла не делало мне.

И пока только силою

Наполняли года!

Одноклассница,

милая,

Как же ты молода!..

«Когда я – очень редко…»

Когда я – очень редко —

заворачиваю в мой

Балакиревский переулок,

заставленный бело-синими

новыми домами,

похожими на литровые пакеты молока, —

я отыскиваю глазами

старенькие, такие щемяще знакомые

деревянные домики,

окружённые выбеленными заборчиками

и старыми тополями,

ветви которых аккуратно ампутированы

во имя чистоты улиц.

Когда я – очень редко —

брожу по моему Балакиревскому переулку,

глубоко вдыхая

металлический запах тёплого летнего дождя,

я испытываю странное чувство,

словно мне повстречался давний знакомец,

который с годами не старится почему-то,

а, наоборот, молодеет!

И вот я стою перед ним

и пытаюсь разглядеть

на его непривычно юном лице

милые моему сердцу,

но почти совершенно разгладившиеся

морщины…

Мысленный эксперимент

Есть люди потрясающей удачи!

Она к ним словно

приворожена,

Самой собой: машина,

деньги,

дача,

Кинематографичная жена.

Они что хочешь

купят, обменяют,

Они с любым начальником на «ты»,

Их женщины такие обнимают,

В которых мы не чаем наготы.

Они всегда улыбчивы и горды,

Для них проблем,

как говорится,

нет!

Понадобится —

душу сплавят чёрту

За тридцать с чем-то

памятных монет!

Они переживут любые бури,

Всё потеряют —

и опять вернут…

Пожил бы я в такой везучей шкуре!

Из любопытства…

Несколько минут…

Наставник

У поэта эстрадная стать

И костюм с золотистым отливом.

Он стихи меня учит писать,

Озираясь зрачком суетливым.

Он листает мой сборник,

кривясь,

И, смешно наслаждаясь собою,

Говорит про непрочную связь

Между строчкой моей и судьбою.

Он по столику перстнем стучит

И опять начинает сначала:

Мол, строка у меня не звучит —

Наставляет,

как жить,

чтоб звучала…

Крепко врос он в приятную роль

Златоуста,

пророка,

патрона —

Обветшалой эстрады король,

За ненужностью свергнутый с трона…

Сытый, самовлюблённый осёл!..

Но сижу, уважительно стихший:

У него я однажды прочёл

Гениальное четверостишье…

В электричке

Речитативом монотонным

Про долю горькую твердя,

Она влачится по вагонам,

Несёт чумазое дитя,

Она бормочет еле-еле,

В глаза стараясь заглянуть:

Мол, погорели,

погорели,

Мол, помогите кто-нибудь!

А я читал в одной газете,

Что всё как раз наоборот,

Что просто попрошайки эти

Морочат трудовой народ,

Что у такой вот мнимой нищей,

Разобездоленной на вид,

Хранятся на сберкнижке тыщи

И дом —

дай каждому —

стоит,

Что это – просто тунеядцы,

Им только бы урвать своё,

Не смей, товарищ, поддаваться

На их притворное нытьё!

Народ наш не возьмёшь обманом,

Народ наш вовсе не таков!

…И каждый шарит по карманам,

Сор обдувая с медяков.

Современный спор

Николаю Игнашину

Остепенённый врач завёлся быстро

И стал кричать,

что существует Бог!

В ответ поэт,

носитель божьей искры,

Его перевоспитывал,

как мог.

До хрипоты,

друг друга обзывая,

Поэт и медик спорили о том:

Что есть душа,

и что есть плоть живая,

И что куда девается потом?!

Известно:

богословие – трясина,

Но никуда не денешься,

пока

Порой ещё бессильна медицина,

Ещё порой

беспомощна строка!

Врач, убеждая,

кофе лил на скатерть.

Поэт был аккуратен и речист…

Двадцатый век:

хирург – богоискатель.

Служитель муз – научный атеист!

«А может быть…»

А может быть,

все любови,

которые выпадали на долю

миллиардов людей,

тысячелетиями приходивших

на Землю

и уходивших с неё…

А может быть,

все любови,

о которых говорили,

вздыхали,

молчали

под Луной,

стёршейся под затуманенными взорами,

точно старый-престарый пятак…

А может быть,

все любови,

которые, отцветая,

роняли семена

будущих страстей и желаний,

связывая всё новые и новые поколения

в одну бесконечную очередь за счастьем.

Так вот,

может быть,

все эти любови

суть

задуманный и осуществлённый

мудрой природой

долговременный конкурс

на самую жаркую,

самую нежную,

самую чистую,

самую верную,

самую крепкую…

Короче говоря,

самую-самую любовь?!

Когда протрубят подведение итогов,

пара-победительница

получит в награду

вечную жизнь,

а значит, – и вечную любовь!..

Вот так!

А ты опять

пугаешь меня разводом…

Футурологические стихи

Всё бесследно уходит,

и всё возвращается снова.

И промчатся года

или даже столетья,

но вот

Отзовётся в потомке

моё осторожное слово

И влюблённый студент

в Историчке

мой сборник возьмёт.

Полистает небрежно,

вчитается и удивится:

«Надо ж, всё понимали,

как мы…

Про любовь и про снег…»

Но потом,

скорочтеньем

скользнув остальные

страницы,

«Нечитабельно, – скажет. —

Двадцатый – что сделаешь – век!..»

«Снег цвета довоенных фото…»

Когда складываешь стихи в итоговый сборник, становится очевидна определенная «тематическая статистика». Так вот, я обнаружил, что у меня много стихотворений, посвященных Великой Отечественной войне и особенно 1941 году. Я сочинил их в основном в 1970-1980-х, хотя и позже обращался к этой теме. Многие стихи написаны в Группе советский войск в Германии, где я служил солдатом-артиллеристом. Лет пять назад я вновь побывал в тех местах, в Олимпийской деревне на окраине нынешнего Берлина. Увы, о почти полувековом пребывании тут великой Красной армии уже ничто не напоминает, лишь глумливая табличка на фундаменте: «Здесь было кафе «Ивушка», где развлекались советские офицеры». Но музей оккупации, что располагался лет десять назад в нашем полковом клубе, закрыли, теперь там «Центр толерантности». Возможно, в следующий раз обнаружу «Центр изучения межрасовой сексуальной агрессии».

Тема Великой Отечественной войны была для моих сверстников, если хотите, «поколениеобразующей». Мы выросли под могучим влиянием «стихотворцев обоймы военной», а шире – под впечатлением громадного народного подвига, еще живого и близкого, как дыхание недавней очистительной грозы. Не зря же лучший поэт моего поколения Николай Дмитриев писал:

В пятидесятых рождены,

Войны не знали мы, и все же

В какой-то мере все мы тоже

Вернувшиеся с той войны…

Он за книгу, где были напечатаны эти строки, получил премию Ленинского комсомола, а я за цикл стихов о войне «Непережитое» в 1980 году – премию имени Владимира Маяковского. Но уже тогда нас упрекали, мол, зачем вы касаетесь того, чего не видели? Зачем пишете о том, чего не пережили? Оставьте это фронтовикам! Пришлось мне даже выступать со статьей «Право на боль», где я написал: «Есть боль участника, но есть боль и соотечественника. Человеку, чье Отечество перенесло то, что выпало на долю нашей страны, нет нужды заимствовать чужую боль, потому что она принадлежит всем и передается от поколения к поколению, равно как и гордость за одержанную Победу… Мирные поколения должны знать о войне все, кроме самой войны. Откройте сборник любого поэта, рожденного, как принято говорить, «под чистым небом», и вы непременно найдете стихи о войне… Откуда она, эта «фронтовая» лирика 1970-1980-х годов, написанная людьми, не знающими, что такое передовая (линия, а не статья), не ходившими в атаку (разве только учебную)?…Дело, видимо, в том, что исторический и нравственный опыт Великой войны вошел в генетическую память народа, стал свойством, чуть ли не передающимся по наследству в числе других родовых черт…»

Вот на эту-то генетическую память и повели охоту уже тогда, в 1980-е. Сначала осторожно: «Ну что с того, что я там был?», потом все наглее. В 1990-е развернулась настоящая битва за память. Войну пытались выставить кровавой разборкой двух диктаторов, стоившей миру миллионов жизней. Хатынь в нашей исторической памяти пытались заменить на Катынь, и не без успеха. Когда я стоял в прошлом году возле Василия Блаженного, а на меня, обтекая храм, двигался полумиллионный «бессмертный полк», я думал о том, что в битве за память наметился перелом в нашу пользу. Теперь главное, чтобы в Ставке не оказалось предателей. Такое мы уже проходили и не раз…

Стихи о войне, разбросанные по разным моим сборникам, я свел воедино, добавив к ним, доработав, несколько стихотворений, остававшихся в черновиках. Но в основном я почти не притронулся к тем давним текстам, оставив в них все, как было: и наше тогдашнее прямодушие, и неведение, и горячие заблуждения, и веру в то, над чем ныне принято ухмыляться…

Ю. П.

Обращение

Ушедшие, они, конечно, знают,

Как мы живём, наш каждый шаг и час

И думают, и созидают с нами,

А иногда, быть может, и за нас.

Поэтому, наверное, взрослея

Пронзая толщу невозвратных дней,

С годами человечество мудрее,

В мечтах смелее и в делах сильней.

Рационализаторство природы!

Умы ушедших светят нам из тьмы…

О, как за те четыре страшных года

Непоправимо поумнели мы.

Ни часу я под пулями не прожил.

Мне мирная страна судьбой дана,

Но не могу я без холодной дрожи

Произнести короткое – «война».

Она во мне горит кровавым нервом,

Вдается в душу огненной дугой,

Ведь не обрушься небо в сорок первом —

И я бы нынче был совсем другой.

И как поэты прежде муз просили

Гнать кровь стиха в сплетеньях строчек-жил,

Так павших я прошу о вещей силе

Сказать о том, чего не пережил…

1984

Свадебная фотография 1941 года

Она не выдержала и смеётся,

В его плечо шутливо упёршись.

…Он послезавтра станет добровольцем,

Его подхватит фронтовая жизнь.

Нахмурясь, чтобы не расхохотаться,

Он купчик обвенчавшийся. Точь-в-точь!

…Ей голодать, известий дожидаться,

Мечтать о нём, работать день и ночь.

Своей забаве безмятежно рады,

Они не могут заглянуть вперёд.

…Он не вернётся из-под Сталинграда.

Она в эвакуации умрёт.

А если б знали, что судьба им прочит,

На что войною каждый обречён?!

…Она так заразительно хохочет,

Через мгновенье засмеётся он.

1974

Ключи

На фронте не убили никого!

Война резка —

в словах не нужно резкости:

Все миллионы —

все до одного —

Пропали без вести.

Дед летом сорок первого пропал.

А может быть, ошибся писарь где-то,

Ведь фронтовик безногий уверял:

Мол, в сорок пятом в Праге видел деда!

…Сосед приёмник за полночь включит,

Сухая половица в доме скрипнет —

И бабушка моя проснётся, вскрикнет

И успокоится:

дед взял на фронт ключи…

1975

Сумасшедшая

Она кричала о войне:

О сорок первом, сорок третьем…

Я замер – показалось мне,

Что до сих пор война на свете!

Она кричала о врагах,

О наших танках,

О Сталине и о станках,

О спекулянтах,

О том, что вот она верна.

И про «овчарок».

В её глазах была война —

Свечной оплавленный огарок.

Закон ей в этом не мешал,

Она ещё кричала что-то.

Вокруг был мир, кругом лежал

Снег цвета довоенных фото.

1975

21 июня 1941 года. Сон

Как я хотел вернуться в «до войны» -

Предупредить, кого убить должны.

Арсений Тарковский

Сегодня я один за всех в ответе.

День до войны. Как этот день хорош!

И знаю я один на белом свете,

Что завтра белым свет не назовёшь!

Что я могу перед такой бедою?!

Могу – кричать, в парадные стучась.

– Спешите, люди, запастись едою

И завтрашнее сделайте сейчас!

Наверно, можно многое исправить,

Страну набатом загодя подняв!

Кто не умеет, научитесь плавать —

Ведь до Берлина столько переправ!

Внезапности не будет.

Это – много.

Но завтра ваш отец, любимый, муж

Уйдёт в четырёхлетнюю дорогу,

Длиною в двадцать миллионов душ.

Запомните: враг мощён и неистов… —

Но хмыкнет паренёк лет двадцати:

– Мы закидаем шапками фашистов,

Не дав границу даже перейти!.. —

А я про двадцать миллионов шапок,

Про всё, что завтра грянет, промолчу.

Я так скажу:

– Фашист кичлив, но шаток —

Одна потеха русскому плечу…

1975

Бабушка

Включаю телевизор:

танки, грохот,

Врага под корень режет пулемёт…

А бабушка моя тревожно вздрогнет,

Вязанье сложит,

в кухню перейдёт,

На всю квартиру —

крики, рёв орудий…

– Куда же ты?

– Да мочи, милый, нет.

– Так это ж – немцев!

– Тоже, внучек, люди…

В борьбе с фашистским зверем пал мой дед!

1975

«Душа, как судорогой сведена…»

Душа, как судорогой сведена,

Когда я думаю о тех солдатах наших,

Двадцать второго,

на рассвете,

павших

И даже не узнавших,

что – война!

И если есть какой-то мир иной,

Где тем погибшим суждено собраться,

Стоят они там смутною толпой

И вопрошают:

– Что случилось, братцы?!

1976, ГСВ

Киногерой

На экране – круговерть,

Леденящие моменты,

Но ему не умереть:

Впереди еще пол-ленты!

Нужно милую обнять,

С крутизны фашиста скинуть,

Потому легко понять,

Что герой не может сгинуть.

Эта логика проста.

Но идёт на пользу нервам.

В это верит даже та,

Чей герой пал

в сорок первом.

1977, ГСВГ

Из отцовского дневника

«Фашист – не человек! – сказал майор. —

Взбесившаяся гадина, зверюга…

Нет у него ни братьев, ни сестёр,

Нет ни отца, ни матери, ни друга!

Нет у него жены и нет детей…

И нет души.

Ему лишь крови надо!

И дела нет, товарищи, святей,

Чем раздавить зарвавшегося гада!

Теперь второе. Как пожар тушить,

Когда на дом упала «зажигалка»…

А нам бы в бой – фашистов задушить…

По ним ведь не заплачут. Их не жалко!

1977, ГСВГ

Мой фронтовик

До фронта не доехал он,

Дорогой не прошёл победной.

Взлетел на воздух эшелон —

И стал воспоминаньем

дед мой.

Вот он стоит передо мной —

Русоволосый, сероглазый

Солдат,

шагнувший в мир иной,

Так и не выстрелив ни разу…

Война!

Ты очень далека.

Но вечно близок

День Победы!

И в этот день я пью за деда —

За моего фронтовика!

1977, ГСВ

Вдова

Она его не позабудет —

На эту память хватит сил.

Она до гроба помнить будет,

Как собирался,

уходил,

Как похоронку получила

И не поверила сперва,

Как сердце к боли приучила,

Нашла утешные слова,

Что, мол, у жизни —

тыща граней,

А нежность —

разве это грех?

Но был погибших всех желанней,

Но павших был достойней всех.

И на года,

что вместе были,

Она взирает снизу ввысь…

А уж ведь как недружно жили:

Война – не то бы разошлись.

1977, ГСВГ

У музейной витрины

Он погиб восемнадцати лет —

Затерялся в кровавых потёмках.

Вот его комсомольский билет,

Изрешеченный, в бурых подтёках.

Парень шёл, выбивался из сил,

Но о смерти не думал заране

И свои документы носил

Возле сердца, в нагрудном кармане.

Значит, в сердце ударил свинец…

Я стою, словно смерти отведав.

Боже! Сколько пробитых сердец!

Люди! Сколько пробитых билетов!

А ведь мог он вернуться живой,

Если б строчку в Устав дописали:

«Комсомольцам, идущим на бой,

Выдаются билеты из стали…»

1977, ГСВГ

Зависть

Неуёмная зависть

мальчишечьи души томила:

Конармейцы галопом

врывались в тревожные сны,

А наутро ребята

судьбу укоряли уныло,

Что явились на свет

только после гражданской войны.

Но недолго казалась война

романтической сказкой —

На июньской земле

засыпали бойцы под дождём,

И когда они видели

храбрые сны о гражданской,

Говорили друзьям,

что приснилось им детство и дом…

Этим людям,

всей грудью

хлебнувшим и горя, и гари,

Всем живущим по крови,

по пролитой крови родным, —

Я внимаю с любовью,

за землю мою благодарен,

Но я даже во сне —

никогда —

не завидую им!

1977, ГСВГ

Газета

Комплект газеты «Правда»

За сорок первый год.

Почины и парады:

«Дадим!»,

«Возьмём!»,

«Вперёд!».

Ударники, герои,

Гул строек по стране…

Июнь.

Двадцать второе.

Ни слова о войне.

Уже горит граница,

И кровь течёт рекой.

Газетная страница

Ещё хранит покой.

Уже легли утраты

На вечные весы.

Война достигнет завтра

Газетной полосы.

Мы выжили.

Мы это

Умели испокон.

Мне свежую газету

Приносит почтальон…

1977, ГСВГ

Закон

У жизни неизменные законы.

Лишь кровью можно

уничтожить зло.

Вовек бы не изгладились окопы,

Когда бы в землю столько не легло!

1977, ГСВГ

Погибшие

Без вести пропавшие бои!

Сколько их, неведомых,

в которых

Падали ровесники мои

На перекореженных просторах.

Ни к чему громоздкие слова.

От убитых не родятся дети.

Утешалась и была права

Крепче всех любившая на свете.

И других —

по-прежнему чиста —

Ласковым одаривала взглядом.

Приходили…

Но не на места

Тех,

ушедших,

а вставали рядом.

Словно перетянуты шнурком

Их места, как на музейном кресле.

Воротился каждый бы в свой дом,

Если бы сейчас они воскресли…

1977, ГСВГ

Две темы

Нет, невозможно это!

Попробуй-ка назови

Хотя б одного поэта,

Который не пел о любви.

Но и в тишайшие годы

Ты не отыщешь мне

Хотя б одного кого-то,

Кто не писал о войне…

1977, ГСВГ

Сороковые

Нам никуда от них не деться

Их век неизмеримо страшно долог!

В подушке каждого младенца

Сидит заржавленный осколок…

1977, ГСВГ

Монолог расстрелянного за невыполнение приказа

Владимиру Цыбину

Я был расстрелян в сорок первом.

«Невыполнение приказа

В смертельный для Отчизны час».

Ударил залп.

Я умер сразу,

Но был неправильным приказ!

И тот комбат, его отдавший,

В штрафбате воевал потом,

Но выжил, вытерпел и даже

Ещё командовал полком.

Тут справедливости не требуй:

Война не время рассуждать.

Не выполнить приказ нелепый

Страшнее, чем его отдать.

…Но стоя у стены сарая,

Куда карать нас привели,

Я крепко знал,

что умираю,

Как честный сын своей земли…

1980

Каждый год

В городе Сланцы в братской могиле похоронен поэт Г. Суворов. Каждый год издалека в его день рожденья на могилу приезжает женщина с цветами…

Говорят, что она каждый год приезжает сюда,

На могилу солдатскую, в городе этом неблизком,

И положит цветы, и стоит, вспоминая года,

Что лежат непробудно, как мертвые, под обелиском.

Говорят, что покоится тут молодой лейтенант,

Фронтовая любовь, ослепившая сердце когда-то.

Он был весел и смел. Он имел неуёмный талант

И к стихам, и к войне —

той, что не пощадила солдата.

Летней ночью в округе победно поют соловьи.

Зимней ночью метель дышит с болью, как наша эпоха.

Говорят, ничего нет на свете дороже любви,

А они её отдали всю – до последнего вздоха.

1981

Ответ фронтовику

Не обожжённые сороковыми,

Сердцами вросшие в тишину,

Конечно,

мы смотрим глазами

другими

На вашу большую войну.

Мы знаем по сбивчивым,

трудным рассказам

О горьком победном пути,

Поэтому должен хотя бы наш разум

Дорогой страданья пройти.

И мы разобраться

обязаны сами

В той боли,

что мир перенёс…

Конечно,

мы смотрим другими глазами,

Такими же,

полными слёз.

1983

Баллада о профессоре

Жил в «европах» профессор.

Когда он встречал человека,

Убежденного в том,

что война разразиться должна,

То сердился, кричал:

«В середине двадцатого века —

Вы поймите – никак

не возможна большая война!

Вы подумайте здраво:

кругом крейсера, самолёты,

Танки, бомбы, снаряды,

тротил – чёрт возьми! – аммонал…

Ну, какая война?

Люди всё-таки не идиоты!»

И об этом профессор

весомый трактат написал.

«Почему будет мир» —

золотятся слова на обложке.

Эта книга в одном

из музеев лежит на виду.

А для справки добавлено:

автор погиб под бомбёжкой

В середине столетия —

в сорок четвертом году.

1984

Мой сосед

Я расскажу про моего соседа.

Седой солдат.

На танковой броне

В Берлин въезжал он.

Мы вели беседу

За пивом «жигулевским» о войне.

Не о минувшей, – о другой,

что будет

Страшней любого Страшного суда.

И он сказал:

«Бессмысленные люди!

Всем надобен покой,

а им – беда!

Они перед своей Москвой

заслонов

Не ставили.

Знай, на чужбине рушь.

За день Победы

двадцать миллионов

Не долларов,

а человечьих душ

Не заплатили.

Там, у них, не знают,

Как воет над младенцем мёртвым мать!

Они ещё войны не понимают.

И я бы не хотел им объяснять…»

1984

Они

Мы брали пламя голыми руками.

Грудь разрывали ветру…

Николай Майоров. Мы. 1940

Мир казался стозевным,

готовым наброситься зверем

Эта схватка была им

самою судьбой суждена.

И они её ждали, готовились…

Мы же не верим,

Если честно сказать,

в то, что может начаться война.

И мечтой о сражениях

наши сердца не терзались.

Мы геройством не грезили,

чтоб не накликать беду.

А они её ждали —

и всё-таки чуть не сломались

Те железные парни

в том сорок проклятом году.

1984

Кино

По телевизору война.

Какой-то фильм,

почти что новый.

Рассвет. Безмолвие. Весна.

Но дрогнул ствол многодюймовый

И фронт ожил,

и враг попёр,

Обрушилась артподготовка…

Но узнаваемый актёр

Уже приподнялся неловко.

Вот он,

бесстрашием гоним,

Взлетел на бруствер —

и по знаку

Массовка двинулась за ним

В несокрушимую атаку!

И вдруг,

разрывом опалён,

Споткнулся

и упал в сторонку…

Но однорукий почтальон

Надёжно спрятал похоронку…

Но жив герой!

Сквозь забытьё,

Сквозь кровь

на той траве весенней

Усталые глаза её

Показывали путь к спасенью.

Потом —

завшивленный барак

И шёпот о побеге скором —

Недолго поглумился враг

Над узнаваемым актёром!

Вот общий план:

дорога, даль…

О, путь домой,

какой он длинный!

Луч солнца высветил медаль,

Медаль «За взятие Берлина»…

И мой сосед вздохнул опять:

– Ведь это ж надо

так завраться!

А впрочем…

Правду рассказать —

Недолго сердцу разорваться…

1986

Парад Победы

Зачем анафемой грозите вы России?

А. Пушкин, «Клеветникам России».

Я стою на трибуне парада

Как соратник, а не ротозей.

Справа – красной гробницы громада.

Слева – славы имперской музей.

Эта площадь хранит отпечатки

Победительных майских шагов,

И вослед им гремит по брусчатке

Поступь праздничных сводных полков.

Их движение неудержимо.

Содрогаются стекла окрест.

И во славу российского Крыма

Марш «Славянки» играет оркестр.

Мимо с предупредительным гулом

Проплывает родная броня,

И своим мироточащим дулом

Танк новейший глядит на меня.

Промелькнули в нижайшем полете

Истребители.

Головы

Перешептываются в заботе

Атташе надоевших держав.

Эта мощь рождена не для страха.

Для покоя.

И помня о том,

Как дымились руины рейхстага,

Не грозите нам черным перстом!

2015

22 июня 2016 года

Будь проклят, сорок первый год!

Семен Гудзенко

Ударит хладом обреченным

От тех «котлов», от тех высот,

Останется навеки черным

Проклятый сорок первый год.

Он в памяти у нас доныне —

Как невзорвавшийся снаряд —

И вечным пламенем Хатыни

Огни на площадях горят.

И в наших траурных аллеях

Живым цветам не увядать…

Но сорок пятый год алеет —

Попробуйте не увидать!

2016

Фронтовики

Им рай положен или светлый лимб

И вечная загробная атака,

Чтоб в полный рост, не погибая, шли б

Мои фронтовики на штурм Рейхстага!

2017

Бессмертный полк

В день пресветлый портреты героев

Мы проносим под сенью Кремля.

Победив и Отчизну отстроив,

Вы ушли. Но родная земля

Отпускает вас в этот великий,

В этот горький и радостный час:

Из могил поднимаются лики

И с презрением смотрят на нас…

2019

Из ранних и неопубликованных стихов

(1970–1985 годы)

Как я уже сказал, мы, молодые поэты 1980-х, ответственно относились к составлению своих сборников, стараясь отобрать самое лучшее из написанного, а редакторы помогали нам отсеивать то, что не доведено до нужного уровня. Критерии «настоящей поэзии» были тогда довольно ясные и жесткие, а повадку выдавать профессиональную беспомощность за «новизну» графоманы в ту пору еще не освоили. Кроме того, существовало такое понятие, как «непроходные стихи», к ним причисляли не только строчки «с душком», понятное дело – антисоветским, но и любые сочинения, почему-либо не вписывавшиеся в общепринятый канон, даже метрический или метафорический. К своей непохожести надо было приучить – сначала редакторов, а потом уже критиков и читателей. Случалось, что именно «непроходные стихи» становились потом, как у Юрия Кузнецова, новым словом в русской поэзии.

Предприняв несколько лет назад генеральную ревизию моего литературного архива, я обнаружил множество стихотворений, которые в свое время были забракованы, отсеяны и остались лежать в папках. Некоторые из них мне показались небезнадежными – с любопытными поворотами мысли и запоминающимися образами. Интересны они были и как свидетельство тех мучительных поисков своего голоса, через которые проходит любой поэт. Но на многих стихах лежала удручающая печать ученичества и бросались в глаза явные огрехи начинающего автора – банальные рифмы, метрическая небрежность, немотивированные, высосанные из пальца образы, заезженные метафоры и прочие «штампы». Пришлось взяться за перо и кое-что исправить, исходя из обретенного литературного опыта. Вот почему под некоторыми стихотворениями стоят две даты, вторая – это год авторской редактуры, не нарушающей, ручаюсь, первоначальный замысел… Впрочем, стихотворение «Женщина», написанное мной в 16 лет, я оставил в неприкосновенности нарочно…

Ю.П.

Женщина

Чего же ты хочешь, женщина?

Чего же ты хочешь, женщина?

В моем интеллекте трещина,

Трещина поперёк!

Из этой пылающей трещины

В глаза восхищённой женщины

Капает, капает, капает

Самый бесценный сок!

А щёки горят от радости,

Глаза потемнели от жадности,

А руки всё тянутся, тянутся

В погоне за самым большим,

За тем, что хранится бережно,

О чем вспоминают набожно

(И цвета, наверное, радужного!)

Так вот, чего руки хотят!

И тянутся, тянутся к трещине,

Всё ближе, ближе и ближе…

Чего же ты хочешь, женщина?

Не любви же!?

1970

Оттепель

…Дома простудились в январской капели

И громко чихают хлопками дверей.

«Пора распускаться?» – оторопели

Деревья, морщины собрав на коре.

Дрожат от озноба и клонятся по ветру,

Глаза удивленных скворечен раскрыв…

Останкино, словно огромный термометр,

Торчит из горячей подмышки Москвы!

1972,2014

В кино

Киносеанс. Спокойно в тёмном зале.

Вдруг кресла гром аплодисментов залил.

И зрители в порыве общем встали:

Через экран шёл сам товарищ Сталин.

Неторопливо, в знаменитом френче,

Сутулясь, он партеру шёл навстречу,

Как будто чудом до сегодня дожил,

А люди били яростно в ладоши…

От радости калошами стучали:

– Ну, наконец-то! Мы по вас скучали!

Усы, усмешка, голова седая…

Я тоже хлопал, сердцем замирая.

1973,2014

На смерть Пикассо

Маленькая акробатка

С напряжённой циркачьей улыбкой,

В голубом истертом трико,

Стоявшая в позе шаткой

И с грациозностью зыбкой,

Балансировавшая

тонкой рукой, —

С шара на землю

Упала

И растеклась голубой лужей красок.

Умер Пабло…

Вчера умер Пабло Пикассо…

1973

Старые трамваи

Не верьте московским трамваям!

Заняв поудобней места,

Мы как-то совсем забываем,

Что это не поезда.

Трамвай, умудрённый летами,

Несётся, гремя и стуча,

И рельсы назад улетают,

Как ленты из губ циркача.

Иным повинуясь законам,

За пыльным окошком отстав,

Мелькнули полузнакомо

Знакомые с детства места.

Трамвай убегает за город,

Понятное скрылось вдали.

И хочется всякий пригорок

Принять за округлость земли.

Какие-то дивные веси.

Всё ново – деревья, трава…

На Беринговом проезде

Вдруг вспомнишь, что это – трамвай.

1974, 2014

«Я в лес вхожу, как в тайную страну…»

Я в лес вхожу, как в тайную страну,

Перешагнув крутых корней пороги.

Шумит листва, пни помнят старину,

Росистою травою вяжет ноги.

Седых стволов качающийся скрип,

Органную напоминает мессу.

И если я найду волшебный гриб,

То вызову зелёных духов леса!

1975, 2014

«Метро к ночи похоже на Помпеи…»

Метро к ночи похоже на Помпеи:

Всё в умерших шагах погребено,

Как в сером пепле.

Звуки всё слабее.

Здесь неба нет. Немыслимо оно.

Мозаика легла, как тень, на стены…

Здесь кто-то жил когда-то, но ушёл…

И щёткой, что похожа на антенну,

Уборщица метёт античный пол…

1975

«Итак, я маг, волшебник, чародей…»

Итак,

я маг, волшебник, чародей

И я могу единым мановеньем

Остановить летучее мгновенье,

Остановить природу и людей:

Бегущих – в беге,

Любящих – в любви,

Врагов – в борьбе,

Обиженных – в обиде,

Убийцу – в страхе,

Мёртвого – в крови…

И обойти весь мир и миг увидеть.

Вот странный дождь

Над городом застыл,

Застыли:

молния и

с зонтиком прохожий,

Взметённые кленовые листы

И холодок, помчавшийся по коже…

И капля побежала по стеклу,

Когда я вновь раскрепостил минуты,

Вне времени оставив поцелуй,

Который был последним почему-то…

1975

«Природа всё запоминает…»

Природа всё запоминает. Всё!

Два леса, как сошедшиеся рати,

Лесной ручей кровь русичей несёт

И пропадает в розовом закате.

А зайчик солнечный, отчаянно кружа

Среди благоухающего лета,

Отчаясь, мечется, как будто бы душа

Большого, но забытого поэта.

Природа помнит счастье, горе, страх, —

Всё то, чего давно не помнят люди.

И солнце на закатных небесах,

Как голова Крестителя на блюде.

1974

«Я держу в ладонях эту душу…»

Я держу в ладонях эту душу.

Осторожно,

как чужую тайну.

Бережно,

Как нежную медузу,

Но душа в моих ладонях тает.

Я люблю её,

Но что же делать?

Я клянусь,

Но сколько можно клясться!

Клятвы предназначены для тела,

А душа уходит —

между пальцев…

1975

Мальчик «Я»

Где-то там, в конце пятидесятых —

Мальчик «Я» с веснушчатым лицом

В курточке, в сандалях рыжеватых

Еле поспевает за отцом.

Сероглазый, с уймою вопросов

(«Почему?» – и нет иных забот)

Мальчик «Я», пошмыгивая носом

Улицей Бакунинской идет.

В праздники Москва нетороплива.

Он читает вывески подряд.

Пьёт отец, покряхтывая, пиво.

Мальчик «Я», зажмурясь, лимонад.

Это может показаться странным,

Но шумят, толпясь перед пивной,

Очень молодые ветераны

С еле различимой сединой.

Мальчик не улавливает соли

Разговоров: что-то о жене,

О станке, о плане, о футболе —

Только ни полслова о войне.

Мальчик «Я» не представляет даже,

Что до этой праздничной весны,

Воблою пропахшей, будет так же

Далеко, как нынче до войны,

Что бывают и другие дали

Их шагами не преодолеть,

Что однажды майские медали

Просто будет некому надеть,

Что, скользя, как тучи над водою,

Годы отражаются в душе,

И что «Я» останется собою,

Но не будет мальчиком уже….

1977, ГСВГ, 2014

Наставления младшему брату

А знаешь, брат, и двойка не пустяк,

Когда ни дня нам не дано для пробы.

А детство, юность, зрелость, – это так…

В судьбе ориентироваться чтобы.

Из детства всё: умение дружить,

Любить, терпеть, врагам давать по шее,

И, как не высоко, уменье жить,

И умирать, поднявшись из траншеи.

И потому, братишка, не «пшено»

Твои, лентяй, позорные оценки!

…Но ты не слышишь, ты следишь в окно

Смешные переулочные сценки.

Есть мир, что виден лишь из окон школ,

Огромный, многоцветный, многошумный.

Звенит звонок – и всё что ты прошёл,

С доски стирает в тишине дежурный.

1977, ГСВГ

«Брат лежит в спокойствии мучительном…»

Брат лежит в спокойствии мучительном.

Как же быстро минул классный час!

Навсегда ты стёрт с доски учителем,

Ничему не научившим нас…

2013

Одиночество

Ну что ж, и оно мне сослужит:

Во вздрагивающей тишине

Припасть, затаиться и слушать,

Что там происходит во мне?

Мерцающим отзвукам этим

Внимая, возможно, пойму,

Что завтра случится на свете,

А, может быть, – и почему.

Как ни были б отзвуки хрупки.

Они матерьяльны уже:

Картины, мосты, «душегубки»

Мерцали когда-то в душе…

1977, ГСВГ

Литературоведческий сон

По грустным дням полночного порой

Ко мне приходит, гневно хмуря брови,

Чувствительный лирический герой

Былых стихов о пройденной любови.

Суровый и решительный на вид,

Он, в существо разрыва не вникая,

– Как ты посмел! – надрывно говорит. —

Ведь ты же сам писал: «Она такая…»

С чем только ты не сравнивал её,

Изматывая сердце на пределе,

Выходит, что стихи твои – враньё?

И было всё не так на самом деле!

В ответ молчу, киваю головой,

Мол, я ей благодарен и поныне…

Иди ты, мой лирический герой,

К моей – в тебя влюблённой героине!

1977, ГСВГ, 2014

Вдали от детства

Рассветы встречая,

Усталый, в дорожной пыли,

Я очень скучаю,

До боли скучаю

От детства вдали.

Смеёшься и веришь:

Он жив, этот детский уют,

В котором теперь уж,

Наверно, теперь уж

Другие живут.

Там улицы наши,

Там наш романтичный чердак

Там в детстве всё так же

По-прежнему так же.

Кто скажет: не так?

Мечта есть такая:

Домой, в те былые года,

Я предполагаю,

Я предполагаю

Вернуться туда,

Но прежде бы надо

Все взрослые тайны узнать

И нашим ребятам,

Дворовым ребятам

О них рассказать.

Слегка запинаясь

На взрослых значениях слов,

Чтоб мучила зависть,

Смиренная зависть

Мальчишек-врагов.

Чтоб двор увлечённо

Шумел о рассказе моём.

А щёки девчонки,

Той самой девчонки

Пылали огнём.

1977, ГСВГ

Песенка

А чем закончится любовь?

А чем закончится?

А тем, что снова полюбить

Душе захочется.

И снова сердце заболит

От ожидания

И взгляд любимый заслонит

От мироздания.

И снова будет суета

И ослепление:

Сначала: та! Потом: не та!

И отрезвление.

А чем закончится любовь?

А чем закончится?

А тем, что снова полюбить

Душе захочется…

1977

Межпланетный контакт

Большие наступают времена.

И человек устал от изумлений.

Такие у явлений имена,

Что, в сущности, уже не до явлений.

Однажды утром разверну в постели

Газету «Правда»… Господи! Ура!

Космическое чудо! К нам вчера

Венерианцы в гости прилетели!

Такая радость, братцы, спозаранок.

Теперь мы в новой эре, коли так.

А кстати, как насчет венерианок?

И главное – возможен ли контакт?

1979, 2014

«А то, что остаётся за спиной…»

А то, что остаётся за спиной,

Оно и в самом деле остаётся?

А может, ускользает в мир иной,

Покуда кто-нибудь не обернётся?

Но даже оглянувшись резко так,

Как только можно, не решить задачи —

Не подглядеть потусторонний мрак,

Который всё невидимое прячет.

Кому же ведом запредельный свет?

Быть может, тем,

кто безутешно машет

В последний раз любимому вослед.

Но тот, кто видел, никому не скажет!

1979, 2014

Дом рожденья

Тот дом, где появился я на свет

(Куда, точнее, прибыл из роддома),

Стоит —

и внешних изменений нет.

А вот внутри всё стало по-другому.

Где коридор, похожий на насест?

Куда девалась кухня и стряпухи?

Теперь тут главк, а может, целый трест!

Трещат машинки, шелестят гроссбухи…

Где я, забывшись,

сделал первый шаг,

Потом упал и зарыдал, опомнясь, —

Там секретарша с пачкою бумаг

Идет к столоначальнику на подпись.

А там, где я впервые невпопад

Заговорил, слова перековеркав, —

Какой-то красномордый бюрократ

Весь день орёт на бессловесных клерков.

Но жизнь права.

И драма не нова.

А где ещё им размещаться, трестам?

Всё правильно. Но лучше бы трава

Росла на месте, освящённом детством…

1979

«Всех ближе та…»

Всех ближе та,

Которую недолюбил:

Виною маета,

Когда не до любви.

Другая женщина

Иль множество причин —

Всё несущественно,

Когда в ночи

Она сквозь сон

Тебе погладит лоб

И скажет: всё

Иначе быть могло б!

Достав вполне

Любовей и чинов,

На это не

Ответишь ничего…

1980

Семейные ссоры

Ах, эти семейные ссоры —

Букет непрощённых обид.

Язвительные укоры,

Надменно-обиженный вид.

Соседи наш спор не осудят.

Им ведом воинственный дух.

– Ноги моей в доме не будет!

– Уж если не будет, то двух!

Но в криках супружеской злобы

Немного осталось огня.

И дверью я хлопаю, чтобы

Опять ты вернула меня…

1984

Мечта

Мечтаю жить легко, неторопливо,

Мечтаю жить солидно, не спеша,

Достойно, обстоятельно, счастливо,

Чтоб суеты не ведала душа.

А что на деле? Только ветра посвист

В ушах от постоянной беготни.

Моя судьба, как уходящий поезд:

Умри в рывке, а лучше догони,

Запрыгни на последнюю подножку,

И рухни на свободные места,

И выясни, передохнув немножко,

Что в спешке перепутал поезда…

1984,2014

Стихи о стихах

Ну, поместит стихи журнал,

Ну, пролистнёт стихи читатель,

А ты мыл слово, как старатель,

Ты потрясти людей желал.

Иль удивить. Хотя б слегка,

Но все удивлены настолько,

Что от стихов не стало толку.

Слаба, беспомощна строка.

Все это понимают,

Но Прут в мир стихи, друг другу вторя.

Так в кризис жгут в печах зерно,

Так молоко сливают в море…

1984

Высоцкий

Я был к нему не то, что равнодушен,

А, мягко выражаясь, не влюблён.

Вино, табак, товарищеский ужин…

Высокий спор. В углу магнитофон.

О Бродском, о Камю, об озаренье

С пиитом дискутирует пиит,

Не слыша, как в предвечном озверенье

Похмельный гений песенки хрипит.

1984, 2014

Попутчик

Качнулось вправо задание вокзала.

И он сказал, взглянув на небосвод,

Где в красных тучах солнце исчезало:

«Как этот день, так наша жизнь пройдёт!»

И водки мне налил.

С толпой народа

Уплыл перрон, похожий на причал.

«Закат – лишь только повод для восхода…» —

Подумал я, но выпив, промолчал.

Июль 1985,2014

Верлибры

Археолог

Наверное, археолог грядущего,

С трудом раскопав наше время,

Напишет в научном отчёте:

«Особенно интересна страна,

Занимавшая обширные земли

Европы и Азии.

Она оставила после себя

десятки тысяч

изваяний вооруженных людей.

И можно предположить,

что это

была крайне жестокая и

очень воинственная

цивилизация…»

Вот так он напишет о нас,

О Советском Союзе,

Едва уцелевшем

В нашествиях, битвах, блокадах….

У зеркала

Иногда я представляю себе,

Как буду выглядеть на смертном одре.

Попросту говоря, в гробу.

Я стою перед зеркалом

И расслабляю мышцы лица,

Смыкаю веки, оставив щёлку,

И растягиваю губы

В куриной улыбке мертвеца.

Для достоверности

Надо бы совсем

закрыть глаза,

Но тогда меня не станет

В зеркале…

«Свежая весенняя трава…»

Свежая весенняя трава

Появляется не на голой земле.

Сначала

Меж прошлогодних стеблей

Проткнутся зелёные шильца ростков.

Потом бурое быльё

Минувшего лета

Переплетётся с новыми побегами.

Наконец,

Через неделю, другую —

Прошлогодний подшёрсток

Совершенно скроется

в маленьких джунглях

Нового разнотравья.

…Показывая на растения,

Я объяснял дочери

Как на земле

Сменяют друг друга

Поколенья людей.

1984, 2014

Из новых тетрадей

(1995–2020 годы)

Став прозаиком, к лирике или иронической поэзии я обращался редко и нерегулярно, считая это занятие рецидивами литературной молодости. Но иногда, словно из параллельного мира, где я все еще юн, горяч и свеж, на меня накатывало давно забытое поэтическое вдохновение – и рука решительно просилась к перу. Мне кажется, некоторые стихи из «Новых тетрадей» заслуживают того, чтобы поместить их в «Избранное».

Ю. П.

Серафимы

Случится это поздно или рано,

Но кончится заветное кино.

И я уйду с обжитого экрана

Туда, где ни светло и ни темно.

Но жизнь мою, как будто киноплёнку,

Не смоют, я надеюсь, не сотрут —

На дальнюю, заоблачную полку

Её положит Главный Кинокрут…

И горнею пытливостью томимы —

Чтоб мир людской расчислить и понять —

Бесплотные, как пламя, серафимы

Мою судьбу решат с той полки снять.

Но, созерцая дни мои и ночи,

Мой путь земной, как был он, без прикрас,

Они опустят ангельские очи

В унынии – и вдруг увидят нас.

Да, нас с тобой в том сумасшедшем мае…

И серафимы, глядя с высоты,

Пожмут крылами, недоумевая,

Зачем навзрыд от счастья плачешь ты?

1995

«Ах, фантазёрки с честными глазами…»

Ах, фантазёрки с честными глазами!

Вам гор златых не надо обещать —

Из нас, обычных, вы спешите сами

Выдумывать героев и прощать…

Химеры женские, они гранита крепче,

Надежней волноломов штормовых, —

Безжалостные будничные смерчи

И день и ночь ломаются о них!

И вдруг однажды, пошатнувшись хрупко,

Обрушится герой… Но вечна суть:

И снова ты готова, словно шубку,

Судьбу под ноги вымыслу швырнуть!

1996

«Я в любви почему-то грустнею…»

Я в любви почему-то грустнею,

Как, бывало, грустнел от вина.

Мне б смеяться, что встретился с нею,

Ликовать, что со мною она!

Что же мне, окаянному, надо?

И к чему эта грустная речь?

Дал Всевышний любовь нам в отраду,

Не наставив, как счастье сберечь…

1990-е

Надежда

Растрачена святая сила,

Победный изветшал венок,

И мнится: сломлена Россия…

Но – Пушкин, Лермонтов и Блок!..

Они всегда и всюду с нами.

Хранят того, кто изнемог,

Шестью нетленными крылами

Вновь – Пушкин, Лермонтов и Блок!

Изведена страна обманом,

А нам урок опять не впрок.

Но в мире этом окаянном

Есть Пушкин, Лермонтов и Блок!

И в час, когда бессильно слово,

За честь свою спускать курок

Учили и научат снова

Нас Пушкин, Лермонтов и Блок.

Считает серебро Иуда,

Но мелким бесам невдомёк:

Россию не сломить, покуда

Есть Пушкин, Лермонтов и Блок!

1998

Совдепия

Ренэ Гера

Бедный Дельвиг умер, затравленный:

Бенкендорф Сибирь посулил.

Бедный Горький умер, отравленный:

Сам Ягода яду подлил.

Слёзы жертв до сих пор не высохли.

И теперь, кого ни спроси:

При царях ли, при коммунистах ли

Только мучились на Руси.

Как и вы, ненавижу цепи я.

Но нельзя жить, отцов кляня!

То, что вы называли «Совдепия»,

Это Родина для меня…

2010

Дальневосточные мотивы

* * *

Мелькнула женщина за одичавшей сливой,

Плакучей флейты смолк последний стон.

Туман над озером горчит, как дым пожара.

Грустна любовь в эпоху перемен…

* * *

Смотрю в окно на тёплый майский ливень

И вспоминаю женщину под душем,

И водопад в ложбинке меж грудей.

И слёзы лью, холодные, как осень.

* * *

Я руку поднял, но опять такси

Промчалось, окатив водой из лужи,

И подмигнув зелёным дерзким глазом.

Прошедших женщин почему-то вспомнил…

* * *

Я слушал песню иволги в саду.

Но трели оборвав, она вспорхнула

И унеслась, оставив мне на память

Литую каплю тёплого гуано.

Ах, бабы, бабы, все таковы!

* * *

Сначала ты смеялась, а потом

Стонала счастливо,

Потом вдруг замолчала,

Заплакала. И наконец, ушла.

* * *

Смешная девочка боится темноты.

Нагая девушка – стеснительного света.

Увядшая жена – что муж уйдёт.

Старуха – что не хватит на лекарства.

* * *

Лежу, не сплю и вспоминаю детство.

Живой отец ведёт меня к реке

Учиться плавать. Я боюсь и плачу.

О память, золотая тень от жизни!

* * *

За полчаса из города Тиньдзяня

Домчались мы до города Пекина.

Пешком бы шли без малого неделю.

Как долго люди жили в старину!

* * *

Мудрец сказал, что люди на том свете

О смысле жизни спорят и, поладив,

Вернутся в мир.

Не ждите, не вернутся…

* * *

Как бабочки выпрастывают крылья

Из коконов, так зелень прёт из почек.

А я смотрю и вижу, как последний

Пожухлый лист кружится с ветки наземь…

* * *

О нет, не может клоун суетливый

С лиловой нарисованной улыбкой

Работать укротителем медведя!

И выключил я глупый телевизор,

Где снова угрожал Москве Обама.

* * *

Любил смотреть, как раздевалась ты,

Снимая платье и бельё из шёлка.

Лежал и верил, что когда-нибудь

Ты снимешь тело, душу обнажая…

* * *

Есть ли загробная жизнь,

Не так уж и важно, пожалуй…

Есть ли загробная память?

Это вопрос так вопрос!

* * *

Тот самый врач, который мне поставил

Смертельный, но неправильный диагноз,

Сам вскоре занемог, и понимая,

Что безнадёжен, спрыгнул в одночасье

С верхушки роковой Каширской башни.

К чему я это вспомнил? Ни к чему…

* * *

Всё чаще я бессонно сокрушаюсь,

Что мог бы век прожить совсем иначе —

Умнее, бережливее, точнее —

И выучить английский в совершенстве.

Был в юности поэт. Теперь – бухгалтер…

* * *

С каждым апрелем всё больше

Юных, чарующих женщин

Ходит по улицам нашим

Радуя глаз пожилой…

Как ты, природа, мила

В жестком своём обновленье!

* * *

Никакой остроносый «Конкорд»,

Никакой звездолёт светоскорый

Не умчит так далёко отсюда,

Как сколоченный наскоро гроб…

* * *

Плавая в море, завидуем рыбам.

Мчась в поднебесье, завидуем птицам.

Но не завидуют птицы и рыбы

Нам.

Кто завидовал, стал человеком…

* * *

Во сне плутаю, как в дремучей чаще.

Не понимая, кто я, где и с кем.

А просыпаюсь – исчезаю в жизни

Которая нелепей снов моих.

2014, Китай

Московска юность

Ещё ты спишь, рассыпав косы,

Любимая…

Но мне пора!

Я выхожу в открытый космос

Из крупноблочного двора

И улыбаюсь сквозь зевоту

Всему, чего коснется взгляд:

Вокруг меня компатриоты,

Подобно спутникам, летят,

Бег с циферблатами сверяя,

Гремя газетой на ветру,

Докуривая и ныряя,

В метро, как в чёрную дыру.

Тоннель из тьмы и света соткан.

Но к солнцу лестница плывёт.

Растёт уступами высотка,

Напоминая космолёт.

Строку, задуманную, скомкав,

Я застываю впопыхах,

На миг влюбляюсь в незнакомку

С печалью звёздною в очах.

И вновь спешу, прохожий парень,

Мечту небесную тая.

Я твой неведомый Гагарин,

Москва, Вселенная моя!

Любовь

Он был неутешен.

Она утешала его.

Он был неуспешен.

Она возвышала его.

Он был лицемерен.

Она обожала его.

Он был ей неверен.

Она же прощала его.

Он был надоедлив,

Но весело было ей с ним.

Он был непоседлив.

Она поспевала за ним.

Когда заболел он,

Она ободряла его.

Когда околел он.

Она хоронила его.

Под скрежет лопаты

Впервые ругала, кляня:

– Зачем же, проклятый,

Не взял ты с собою меня!

В России

Сели с другом. Взяли по сто грамм.

Выпили, немного закусили.

И пошли бы тихо по домам,

Если бы мы жили не в России.

Ну а дома все нехорошо.

Слева в челюсть на второй минуте.

Я бы из семьи давно ушел,

Если бы в Кремле сидел не Путин.

Утро, как заблеванный вокзал.

На меня супруга смотрит криво.

Я бы к люстре петлю привязал,

Если бы не возвращенье Крыма!

Доживание

Эта жизнь, от которой тошнило

И была мне она не мила,

Эта жизнь, что вертела-кружила,

Как-то сразу взяла и прошла.

Потянулись согласно привычке,

Доживательные времена.

Словно жду я своей электрички,

А она уже отменена.

Те женщины

Те женщины, которые могли бы

Когда-то жизнь мою переверстать,

Давно в свои вернулись судьбы,

либо

Туда ушли, где ждет нас благодать.

С иными я успел на фото сняться:

Их лица, непростительно грустны,

Мне иногда они ночами снятся,

Потом я долго помню эти сны,

Где вновь я молод, вновь изнемогаю.

За дюною залив песком шуршит,

И Наденька влюбленными шагами

К поэту на свидание спешит.

1915

Послевоенная свадьба

В общежитии свадьба: гармошка

Заливается. Шум. Беготня.

И со шкафа таращится кошка,

Как ватрушки крадет ребятня.

Молодая – в цветном крепдешине.

Весь по форме жених-морячок.

И ему как мужчина мужчине

Гордый тесть наливает «сучок».

«Горько!» – требуют гости хмельные,

Гомонят и считают до ста,

И покорные им молодые

Неумело сближают уста.

И встают, и смущенно уходят,

Чтобы строгая мамка потом

При честном распахнула народе

Простыню с честным алым пятном.

2016

Карловы Вары

1

Иду к бювету улицей весенней,

Стекает минералка по усам.

Жру за троих и плаваю в бассейне

С такими же тюленями, как сам.

Я пью женьшень, хочу оздоровиться

Но нет еще от старости вакцин,

Чтоб снова любознательной девице

Не в дедушки сгодиться, а в отцы!

2

Я гуляю по Карловым Варам.

Пью водицу из адских глубин.

Вот и стал я почти уже старым,

Но покуда люблю и любим.

Жизнь прошла, пронеслась, как на Волге

Торопливый и жадный пикник.

Дома книжек прочитанных полки

Да десяток написанный книг.

С неба вечные звезды мигают.

Пахнет снег опоздавшей весной.

И жена вслед за мною шагает,

Как усталый почетный конвой.

Впереди – приобщение к тайне,

Той, что заживо не разгадать.

А пока – моцион и питанье.

Диетическая благодать!

2016

«Прочь любовь, прочь обиды и оханья!..»

Прочь любовь, прочь обиды и оханья!

Сердцу проще, когда налегке.

Почему же теперь без тебя одиноко мне,

Как последнему мамонту на леднике!?

Отпуск

Вдали от родимых рельефов

И духоподъемных глубин,

До синего моря доехав,

Я снова один на один

С Царь-градом – земным и небесным,

С Иисусом, что неумолим,

И с русским загадочным бесом —

Соавтором давним моим.

Сверстники

Все чаще вспоминаются ровесники,

Ушедшие с земли давным-давно.

Во тьму заторопившиеся вестники,

Гонцы от поколенья моего.

Ах, как вы жили, трепачи и лабухи!

В глазах горел лукавой мысли свет.

Ночные споры, озаренья, запахи

Дешевого вина и сигарет.

Веселые, хмельные, разноликие,

Крушили вы рутину и совок.

Какие были замыслы великие!

Но этот не успел, а тот не смог…

Когда за мной задернут вечный занавес,

(На всякий случай душу сохраня),

Я и во тьме, друзья мои, узнаю вас.

А вы меня?

Осень в Переделкине

Ноябрь уже наступит скоро.

День раньше, чем вчера погас.

Моя береза у забора

Теряет золотой запас.

Дождь ночью пробежал по крыше,

Но лужи утром в струпьях льда.

И подбираются все ближе

Врачующие холода,

И все смешнее мне ужимки

Необходимой суеты.

И стали первые снежинки,

Как прежде первые цветы.

Варенье чаем запивая,

Я не мечтаю вгорячах

О сумасшедших птицах мая,

Но лишь – о мартовских ручьях.

Цикл

Так долго оды пели,

Что даже отупели.

Так рьяно верой жили,

Что все разворошили

И гневно обличали,

Пока не заскучали

По временам наивным:

По одам и по гимнам…

Медитация

Ход времени подобен муке.

Мы снова разъединены.

О если б в горестной разлуке

Одни и те же видеть сны!

Тогда по сновиденьям общим

Могли бы мы бродить с тобой,

Как будто по июньским рощам,

Насквозь просвеченным луной.

И от истерик соловьиных

Томиться, нежно и грешно,

Соединяя половины

Того, что целым быть должно.

А после, лучшее изведав,

Упав в траву, следили б мы

За извержением рассветов

Из побледневшей звездной тьмы.

И ты бы тихо говорила

Мне обо всем и не о чем,

Пока не рассечет светило

Сердца сиамские лучом.

Утром

Называлась водка та

«Чистые, блин, росы»…

Утром – тремор, тошнота,

Вечные вопросы…

Жутко ноет правый бок,

Колотье в моторе.

Очевидно, есть ли Бог,

Я узнаю вскоре.

Хоть ложись и помирай.

В теле дрожь сквозная.

Вероятно, есть ли рай,

Я теперь узнаю…

Но: бутылочка пивка

Да еще с прицепом —

И вопрос про ад пока

Выглядит нелепым.

Раскурчавилась душа.

Нет причин для грусти.

До чего же хороша

Водочка под грузди!

2020

23 февраля

У «дембеля» врата тесны,

А служба нелегка…

Но эротические сны

В казарме артполка!

Напрасно в чай нам сыплют бром.

Кровь юная, играй!

Я сплю на ярусе втором —

Там мой солдатский рай.

Пока не прокричат: «Подъем!»,

Не брызнет свет в окно, —

Я вновь с любимою вдвоем,

Навек сплетясь в одно!

О, где ты, мой армейский пыл,

Где робкий отзыв твой?

Неутомимо-нежен был

Тот спящий рядовой.

…Давно за выслугою лет

Отпущен я домой,

Последний бормочу куплет

Из песни строевой.

Я стар. Почти. И мир не нов.

Он подлостью пропах.

Но сладость тех солдатских снов,

Как прежде, на губах…

2020

Карнавальные стихи

Я не сразу догадался, как назвать этот раздел моего «Избранного», но потом сообразил. Карнавальная стихия вообще присуща поэзии. Не случайно ввели специальный термин – «лирический герой», обозначающий ту литературную маску, которую вольно или невольно надевает автор даже в откровенных своих стихах. Ну, подумайте сами, если бы Блок на самом деле был, как он писал, «пригвожден к трактирной стойке», то когда же, скажите, он сочинял свои многочисленные шедевры? Спьяну, знаете ли, не порифмуешь…

Поэты частенько скрывали и скрывают свое авторство по разным соображениям. Пушкин, например, упорно отрицал, что именно он сочинил богохульную до неприличия «Гавриилиаду». Сознался лишь царю. Мало того, поэты публиковались не только под своими именами или прозрачными псевдонимами. История знает удивительные мистификации. Читатели, восхищаясь творениями Оссиана, Черубины де Габриак или таинственной Нелли, лишь со временем узнавали, что это не реальные авторы, а всего лишь карнавальные маски, придуманные Джеймсом Макферсоном, Николаем Гумилевым и Валерием Брюсовым соответственно.

Напомню, что карнавалы – не простые народные гуляния. Они были, как бы помягче выразиться, праздниками вседозволенности, когда, скрыв лица за масками, люди, в повседневной жизни стреноженные условностями и запретами, раскрепощали чувственные инстинкты и отдавались беззаконным порывам. А в бесплодных семьях потом вдруг появлялись «дети карнавала». Михаил Бахтин называл это «торжеством низа». Поэты тоже, выходя за рамки привычной эстетики или морали, скрывались, как правило, за карнавальными масками псевдонимов. Не избежал подобного превращения и автор этих строк.

Так получилось, что, перейдя на прозу, я всерьез вернулся к стихам лет через пятнадцать, но писал их от имени персонажей моих сатирических романов, пародировавших в том числе и художественную жизнь девяностых годов, которые были не только лихими, но и срамными. Лирикой эти пародии назвать нельзя, они скорее принадлежат к эпатажной литературной игре. Разумеется, лауреат премии Ленинского комсомола поэт Юрий Поляков никогда не позволил бы себе стихи, которые легко строчит Ангелина Грешко, персонаж моего романа «Гипсовый трубач» (2005–2013 годы), мастерица «либидозных манифестаций» в духе куртуазных маньеристов и умозрительных эротоманов, вроде Веры Павловой.

Готический камин огнем ярится,

Доспехи наспех сброшены в углу,

Голубоглазый странствующий рыцарь

В мой замок постучал и зван к столу.

Перепелов анжуйским запивая,

Расскажет он, желанием томим,

Как позвала его Земля Святая,

Как долго брел он в Иерусалим,

Как сарацины саранче подобны,

Как хитроумен вождь их Саладин,

Как на песке легли костьми безгробно

Все те, кто не дошел до палестин…

А на рассвете, замок мой покинув,

Он в сердце верном унесет с собой

Мою гостеприимную вагину

И робкий, терпеливый анус мой!

Но особенно много я сочинил «карнавальных стихов» во время работы над романом «Веселая жизнь, или Секс в СССР» (2016–2019 годы). У меня возникла идея предпослать каждой главе стихотворные эпиграфы из неподцензурной советской поэзии, дерзко нарушавшей строгие каноны целомудренности и политической лояльности. Такие беззаконные, полуподпольные поэты в СССР имелись в изрядном количестве, но талантливых среди них было не так уж и немного. Я придумал таинственного «вольнописца», блестящего версификатора и эротического проказника, скрывшегося за литерой «А» («Аноним»). Он присылал свои бесшабашные шедевры в редакцию газетки «Столичный писатель», где служил герой романа – молодой литератор Жора Полуяков. Я так увлекся сочинением озорных четверостиший под маской Анонима, что написал гораздо больше, чем понадобилось для романа, но это дело обычное, а под хранение таких «излишков» и предназначен, как вы понимаете, писательский архив.

Однако после выхода в свет «Веселой жизни» на людных встречах с читателями выяснилось, что озорные эпиграфы заинтересовали народ не меньше, чем прозаические главы. Более того, некоторые доверчивые граждане спрашивали, где можно почитать другие стихи замечательного «Анонима». Как говорится, идя навстречу пожеланиям трудящихся, я помещаю в «Избранное» не только полную версию эпиграфов, но и другие стихи «Анонима», которые объединены в циклы «Четвэростишья» и «Подражания Анакреонтову». Но сразу предупреждаю: лауреат премии имени Владимира Маяковского, бывший поэт Юрий Поляков не несет никакой ответственности за раблезианские проделки подпольного советского стихотворца «А».

Ю. П.

Озорные эпиграфы из романа «Веселая жизнь, или секс в СССР»

1

Надоело ворошить архивы,

Соблюдать диету и режим.

«Девушка, постойте, вы красивы!

Погуляем, выпьем, согрешим…»

2

Вы пробуждались поутру,

Свое не помня отчество,

Когда весь мир не по нутру

И только пива хочется?

3

О, как мы пели, пили и любили,

Оцепенев от лени золотой!

История, куда ты скачешь в мыле?

Здесь хорошо. Пожалуйста, постой!

4

Ты выпил и от счастья застонал.

И зародилась жизнь в глазах твоих.

Да здравствует Интернационал

Тех, кто соображает на троих!

5

Позвали в кабинет.

Уж так заведено:

Заходишь как поэт —

Выходишь как г…о.

6

– Отчего не рубит он сплеча?

– Не беда, немного подождёте!

Не смущайте криком палача —

У него дебют на эшафоте.

7

Вчера у знакомых на видео

Порнухи навиделся всласть.

За что же ты нас так обидела,

Рабоче-крестьянская власть?

8

Мой друг, не помышляй о многом,

Смирись и не перечь судьбе!

Мы ходим по земле под Богом,

Под мухою и КаГеБе…

9

Сначала прыг и чик-чирик,

А после гвалт трескучий.

Как много шума да интриг

Вокруг навозной кучи!

10

Ты лучше б нос себе отгрыз

Иль что-нибудь пониже!

Нет, не любить тебе актрис,

Как не бывать в Париже…

11

Что ты жадно глядишь на девчонку,

Особливо на спелую грудь?

Ты женат. Облизнись ей вдогонку

И за хлебом зайти не забудь!

12

Проспаться, побриться, одеться

И жить – без надежд и без чувств.

Семья, мой любимый Освенцим,

Я скоро к тебе ворочусь!

13

Плоть, казалось, навсегда устала,

Но покой был явно не про нас.

«Ты волшебник!» – скромница шептала

И опять за палочку бралась…

14

В парткоме, товарищ, не мучат,

Младенцев без соли не жрут.

С тебя только взносы получат

И в пыль, если надо, сотрут.

15

С аппаратом окаянным

Некогда ни спать, ни есть.

Брешут, что за океаном

Секс по телефону есть…

16

Нет в прошлое возврата,

Нет на башке волос.

Теперь зовем развратом,

Что юностью звалось…

17

Советской морали невольник,

Помыслить об этом не смей!

И помни закон: треугольник

Приводит к распаду семей!

18

Опять за окошком две стройных ноги

Стучат босоножками бодрыми.

А вдруг, идиот, это твой андрогин

Уходит, играючи бедрами?!

19

Нет, жизнь не напрасна, покуда

Торопится рюмка к устам,

Пока есть пустая посуда,

Которую встану и сдам…

20

Не пролезть рвачам и лежебокам

В коммунизм, который – наша цель.

С удовлетворением глубоким

Утром – в цех, а вечером – в постель.

21

Сияют звезды над Кремлем, алея,

И месяц проплывает, как ладья.

Выходит ночью вождь из мавзолея

И плачет, коммунизма не найдя.

22

Как я люблю твой ждущий взгляд,

Но зря сняла ты платье…

Мне дали на ночь «самиздат»,

И должен дочитать я!

23

Без убогих своих агитпропов,

Без марксистских своих идиом

Разъясни нам, товарищ Андропов,

Кто мы, где мы, куда мы идем?

24

Заунывно бубнил Виктор Цой.

БАМ вгрызался в таежные дали.

Мы куда-то бежали трусцой

И по Брегу потом голодали…

25

Как хорошо быть Буратино,

Мальвину целовать взасос

И к ней под юбочку интимно

Совать свой любопытный нос.

26

– Как живете, жополизы,

Меж мартеном и жнивьем?

Отвечают журналисты:

– Ничего себе, живем…

27

Ты позвонила, позвонила,

И выпало из рук перо.

И крикнул я что было силы:

«Да здравствует Политбюро!»

28

Хоть дуракам не писан «дуралекс»,

Народ живет согласно идеалам.

В СССР есть всё, и даже секс,

Но не публичный, а под одеялом.

29

Она строга и холодна со всеми,

Но мне той нашей ночи не забыть!

С такими телесами рушить семьи,

А не секретарем райкома быть!

30

По краешку запретному скользя,

Свободу мысли обращая в шалость,

Мы думали о том, о чем нельзя,

И говорили то, что разрешалось…

31

Прёт в коммунизм страна моя,

Работает на совесть,

А на прилавках ничего,

Лишь под прилавком всё есть.

32

В объятия девушку схватив

(А кто не увлекается?),

Используйте презерватив,

Чтобы потом не каяться….

33

Дом построен. Дерево посажено.

И ребенок вовремя рожден.

К этой жизни, до смерти налаженной,

Я булавкой счастья пригвожден.

34

И пусть пока талант твой не замечен,

Пускай ты ничего не написал,

Но если двинешь кони, обеспечен

Тебе, по крайней мере, Малый зал.

35

Рыдает прощальная медь,

Несут на подушечках алых

Награды… Хочу умереть

Еще при живых идеалах!

36

Побит рекорд. Волненья в Газе, А Третий мир разут-раздет. Гляжу, воссев на унитазе,

В бесстыжие глаза газет.

37

«Вы, товарищ, не принципиальны!

К коллективу будьте ближе впредь!»

…Вот бы мне, не выходя из спальни,

От любви и водки умереть!

38

Большой поэт пришел из ресторана.

Он изнемог в идейной духоте:

Кругом литературные бараны

И крашеные овцы в декольте.

39

Вам «полубокс», а может быть, «каре»?

Могу «под бобрик». Вариантов масса.

Вы станете совсем как Жан Марэ.

Хотите, подстригу под Фантомаса!

40

Ждать под часами – чистое страданье.

О молодость, о чувственный аврал!

И сам я во взведенном состоянье

Полуденные стрелки повторял.

41

И миг настал – она разделась

(Как уболтал – не помню сам),

Но вдруг смутилась и зарделась,

Ладошкой скрыв курчавый срам….

42

До вечной тьмы я ждал Вас под часами.

В свое депо трамвай ушел, звеня.

Ну, разве мог я, рассудите сами,

В тот вечер не напиться, как свинья?

43

Лёд любви, какой он тонкий!

Вот и хрустнул под стопой…

Каждый на своем обломке —

Расплываемся с тобой.

44

От суматохи одурев,

Бегу туда, где успокоюсь, —

На ложе трав, под сень дерев!

Прощай, фекальный мегаполис!

45

А я бы Павлика Морозова

Ремнем порол по жопе розовой.

Ори, пацан, от боли адовой,

Но папу, сука, не закладывай!

47

Здесь пили, знали женщин и писали

Титаны прошлых лет.

Как чемодан, забытый на вокзале,

Пропал их след…

48

В тесном советском отеле

С пряным названьем «Шираз»

Сделали мы, что хотели,

И повторили шесть раз.

49

В баснословном Переделкино

Хвойными гуляем кущами,

Повестей не пишем Белкина,

Водочку до «белки» кушаем…

50

Дитя общепита, пестун пионерских костров,

Я верил вождям и безумно любил коллектив.

При всякой погоде был выпить с друзьями готов

И мчался к девчонкам, пол-литра с собой захватив.

Теперь я не тот…

51

Эх, мужик пошел не тверд —

Огорченье телу.

Четверых взяла на борт —

Даже не вспотела!

52

Так здравствуй, Мом, веселый бог запоя,

Налей вина! Уж я не в силах сам.

Давненько не скитались мы с тобою

По преисподней и по небесам.

53

Жаль, я не Емеля…

Грусть-тоска, молчи!

Ездил бы с похмелья

Только на печи.

54

Поверьте, ваше обнажение

(Пей перед этим иль не пей)

Ведет фатально к умножению

Онтологических скорбей…

55

Я протрезвел, проспался и, тоскуя,

С небес спускаюсь в низость бытия.

Друзья, скажите, ну какого хрена

Навек в запое не остался я?

56

Изъели вас напраслиной,

Отказами изранили…

Теперь-то вы хоть счастливы

В своем родном Израиле?

57

Судьба с жестокостью садистки,

Ее тиранит с детских дней.

И у подруг всегда сосиски

В тарелке толще и длинней.

58

Когда гульба покатится лавиной,

Пей, но следи, кто громче всех несет

КПСС да рюмку половинит —

Тот, к бабке не ходи, и есть сексот!

59

Нет, не читал я вашего «Живагу»,

Но знаю: автор – гад, герой – дебил.

И я бы дефицитную бумагу

Куда полезней злоупотребил.

60

Шагая с нашим веком в ногу,

Он поспевал едва-едва,

А пил нечасто и немного:

Раз в день от силы литра два…

61

Из мира прилизанных монстров

Сбегаем нетрезвой походкой

На необитаемый остров,

Тепло омываемый водкой.

62

Что, поэт, косишься хмуро?

Год пропьянствовал уже!

Ну, порезала цензура…

Не кастрировала же!

63

Мы разделись. Пахло в сауне

Мятою и чабрецом.

– Ах, не надо! – ты сказала мне

С разрешающим лицом.

64

Чтобы остограммиться с утра,

Нет ни денег, ни пустой посуды.

Что ж вы, пролетарии всех стран,

Не соединяетесь, паскуды?!

65

Когда отшелушится лжи окалина,

Когда опять обложат Кремль враги,

Еще не раз вы вспомните про Сталина,

Шепча: «Святой Иосиф, помоги!».

66

Нет ни рубля. Жена ушла к соседу.

И выпер геморрой как на беду.

Пей и ликуй, что не случилось это

С тобою, брат, в 37-м году.

67

Ты был начальником немалым,

С вождями за руку знаком.

Но кто ты перед трибуналом?

Червь под асфальтовым катком!

68

Сядешь с Богом в подкидного.

Козырей полна рука.

Глядь-поглядь: продулся снова.

Обманули дурака.

69

Я еще по жизни поскитаюсь

И, покуда веки не смежил,

Поищу любовь – заморский кактус

С аленьким соцветием меж игл.

70

Впрямь ударной была пятилетка.

Вспоминаю опять ту весну я:

Слева нежно храпела брюнетка,

А блондинка спала одесную.

71

Скрылась, будто солнышко за тучами,

Молодость. В бессонной тишине

Забываю девушек уступчивых,

Помню всех, не уступивших мне.

72

От Новопеределкино до Неринги,

От Старого Оскола до Инты,

Мы сладострастно «Голосу Америки»

Внимаем, широко разинув рты,

Развесив уши

На шестую часть суши.

73

Елочку пейзанин спилит,

Курочку обжора съест.

Наша жизнь – игра на вылет.

Выигрыш – могильный крест.

74

Вот два друга – не разлей вода,

Пополам заботы и забавы.

Но врагами стали навсегда.

Почему? Конечно, из-за бабы…

75

Купайся в море, пей «Напареули».

Ласкай подругу с бархатным лобком.

Античный рок тебя подкараулит,

Как беглый шизофреник с молотком.

76

Не верь, товарищ, гороскопам!

Герой или мерзавец ты,

Когда родился и закопан,

Ласкал одну иль всех баб скопом, —

Телам небесным… до звезды.

77

Нет, я вам не сатрап

И готовлюсь к Исходу:

Напиваюсь с утра —

Выбираю Свободу!

78

Приснилось, мне позолотили фаллос.

Я на него смотрел, как идиот.

А ты, ломая руки, волновалась,

Что позолота вскорости сойдет…

79

Сижу, подсолнух лузгаю,

В окно уставил взгляд,

Томясь мечтою русскою —

Найти за печкой клад.

80

Октябрь – заплата на заплате:

Багрянец, зелень, желтизна…

А незнакомка на кровати —

О господи, моя жена!

81

Тебя бранят наперебой:

И то не так, и это плохо…

Мне было хорошо с тобой,

Прощай, веселая эпоха!

Четвэростишья

Вечный зов

Все те же позы, всхлипы, ласки,

Слова…

Другого не дано.

Вот так же трахались пеласги,

Что вымерли давным-давно.

Шум и ярость

Залезли мы под самые стропила,

Ища для поцелуев тихих мест.

Но эта недотрога так вопила,

Что перевозбудила весь подъезд!

На Тверском бульваре

Рыдают молодые губошлепы.

Скрипят зубами граждане в летах.

Пора бы запретить такие формы

Выгуливать в общественных местах.

Страшная женщина

Вчера со мной. Теперь с магнатом.

А завтра… Нрав ее таков.

На этом алтаре мохнатом

Приносят в жертву мужиков.

Морячок

Плоть русалочьим блудом побалуешь

И, насытившись впрок срамотой,

Вспомнишь вдруг, что вернуться пора бы уж

В порт приписки – к единственной, той…

Первая любовь

Весна любви – вод родниковых чище.

Какой там секс? Какая там кровать?

И мчусь я из Докукина в Мытищи —

Сквозь блузку грудь ее поцеловать.

Карнавал

Мне снился очень странный карнавал:

Все нагишом, но в масках зажигали там.

И я знакомых женщин узнавал,

По голосам, глазам и гениталиям.

Миф

В Эдеме трое: он, она и гад.

Адам давно устал смотреть на Еву.

И Ева тоже… Моногамный ад!

Есть только Змий, чтобы сходить налево.

Ностальгия

С каждым годом прошлое новее.

Ей – шестнадцать, восемнадцать – мне.

До сих пор от тех прикосновений

Бегают мурашки по спине.

Спортсмен

Боролся он и так и этак,

На тренировках не потел,

Но молодых легкоатлеток

Легко переводил в партер.

Гордость и предубеждение

Вы ерепенились в начале,

И не хотели снять пальто,

Потом: «Ах, что это?!» – вскричали,

Хотя прекрасно знали – что.

Фиаско

Она отдаться мне хотела,

А я от страсти сатанел,

Но не добыл тугого тела,

Как император Дарданелл.

О Русь!

А вы на сеновале

Ну хоть когда-нибудь

Крестьянку целовали

В немнущуюся грудь?

Жалоба Казановы

В мире секса всегда конкуренция.

Молодые самцы подросли.

И веселое слово «эрекция»

Скрылось в мемориальной дали.

Завтрак на траве

Дальними садами ветер пах,

Шевелил осоку у затона.

Вы рукой прикрыли темный пах,

Сняв купальник от Луи Виттона.

Деваться некуда

Отнюдь не полезна виагра,

Но радует старость мою.

Ужасен поэт Пеленягрэ,

Но песни его я пою…

Воспоминания

В разлуке часто вспоминаю

О счастье вечном и простом,

Как я в постель тебя вминаю

Под тихий благодарный стон.

Итог

Смотрю на пенный вал прибоя,

На тающий ажурный след.

Ах, как штормило нас с тобою!

И что же? Даже пены нет…

Встреча

Худышку Гехт я не признал сначала

В толстенной тетке непонятных лет,

А в юности от сквозняков кончала.

Я подошел: «Не узнаете?» – «Н-нет…»

О том же

Восточных дев любили мы и сами,

Но встретишься лет через двадцать пять

И выяснится, что она с усами,

А талию бригадой не обнять.

Совет девам

В обольщении будьте легки.

Уступайте, но не моментально.

И молю вас: не брейте лобки,

Ведь любви полагается тайна.

Географичка

В тончайшем летнем платье на просвет,

Она меня вопросами достала:

«Что, Поляков, Керчи на карте нет?»

Но я смотрел на выступ Индостана.

Начало

Задернула платьем измятым

Разгаданный стыд наготы.

– Не больно? – спросил виновато.

– Немножко… – ответила ты.

Застойная юность

О боже, что мы вытворяли,

Вскипая страстью молодой:

Ты обнажилась на рояле,

Я «Мурку» подобрал елдой…

Мачо

У него большие игры,

Он, как донесла молва:

Укротительницу тигров

Отымел на шкуре льва!

Стройотряд

Клевета, что в стройотряде

Юность пьянством занята,

Что студентки – просто б…

Ах, какая клевета!

Последствия

Он ушел, этот ласковый зверь

В синеве уркаганских наколок,

Пусть тебя утешают теперь:

Венеролог, психолог, проктолог.

ЧП

В цинке увезли домой останки.

Весь военный городок бурлит:

Мол, стрелялся с ротным замполит

Из-за молодой официантки.

Пионерская зрелость

«Это у Гавриловой такая!» —

Мы шептались в душе, у стены,

К дырочке заветной приникая,

Зрелостью ровесниц смятены.

Воспоминания

Когда я крепнул на ее глазах

(Как говорится, что взялось откуда),

Она в восторге восклицала: «Ах,

Ну разве это не восьмое чудо!»

Ревность

С твоим непонятным уходом

Смирился. Какого ж рожна

Я мучусь, что с этим уродом

Ты так же бесстыдно нежна!

Личный опыт

Еще не зная о любви-присухе,

Я целовал тебя, прижав к груди,

Но и теперь скажу: не все вы суки!

У некоторых это впереди…

Колыбельная

Спи, недотрога бесстыжая,

Это заслуженный сон.

Долго руно твое рыжее

Я добывал, как Ясон.

Чудо

Объясняла: беременность ложная.

Полтора мужика на село.

Но потом родила как положено:

Рост – полметра, и вес – три кило.

Всерьез

Она была звездою бодибилдинга

И над моим смеялась животом,

Но то, что зря меня тогда обидела,

Я всесторонне доказал потом

Вопрос

Мы вместе навеки! Я твой андрогин!

Все счастье Вселенной – одним нам.

А все же: какой ты бывала с другим —

С таким же, как я, андрогином?

В гостинице

Дежурная по этажу

Читает Мопассана.

Когда я мимо прохожу,

Она глядит туманно…

Принципы

Родители всегда блюли

Красавицу Анюту,

Чтоб не сдавалась за рубли,

А только за валюту.

Сераль

Жизнь в гареме золотая,

Сладко дни идут подряд.

Меж подушек утопая,

Жди, чем оплодотворят.

В баре

Губки пухлы, грудь упруга.

«Загрустили что-то вы?»

А потом пришла подруга…

«Лесбиянки чертовы!»

На воде

От желаний стало жарко,

Но байдарка не понтон,

Не для этого байдарка.

Еле выплыли потом…

Ресурс

Зря, раскинув ноги, ты

Вновь глядишь с охотою!

Я от вида наготы

Больше не работаю…

Биржа

Когда свернула жизнь на убыль,

Всё девальвируют года…

И мне важней, чем твердый рубль,

То, что твердеет иногда.

Максима

Есть женщины, они как цитадели,

И за стеной хранят свои дары.

Их штурмовали, но не овладели,

А есть, как постоялые дворы…

Школьные мотивы

Бледная Шура мне нравилась в школе.

Вот уж полвека прошло. Даже боле…

Позже я сох по разряднице Вале.

Валя жива. А вот Шура едва ли…

Скучно!

Нудистский пляж… бесстыжие повадки!

Поозирался – скучно стало мне:

Там дамы, обнажив срамные складки,

Лежат, как на витрине портмоне…

На отдыхе

В заснеженном пансионате

С тоски помереть, если б не

Сестра в белоснежном халате

Давленье не мерила б мне…

Соседка

Эта соседка – несчастье.

Я улетаю в астрал.

Дернул нас черт повстречаться

В лифте, который застрял.

Надежда

Я надеюсь на встречу в грядущем,

Что-то есть ведь за смертным одром.

И на облаке, в небе плывущем,

Мы устроим с тобой сексодром.

Врата

Что жизнь моя? Борьба и суета…

Но, видимо, и в ней возможно счастье.

В твой рай такие тесные врата,

Что хочется входить и возвращаться…

Сила

Ах, боже, что за чувственная сила

Была в ней! До сих пор меня томит.

Она ко рту лишь вилку подносила,

А я уже был весь, как сталагмит.

Военнослужащая

Вся по форме. И взгляд из металла.

Сразу видно: командный состав.

Боже, как она честь отдавала,

Наготу из мундира достав!

Фотосессия

Могу от общенья избавить,

Но ты мне еще дорога.

Позволь тебя щелкнуть на память

Раздевшуюся донага.

Подражание Бродскому

Привет мой Главк, надеюсь, ты обут,

Одет, накормлен, в мягкой спишь в постели.

Я слышал, в Риме мальчиков е…

Черкни, как там у вас на самом деле?

Меломаны

Под похоронный марш Шопена

(Сбежав от мужа и от дел),

Ты раздевалась постепенно,

А я в намереньях твердел.

Школьная быль

Химичка спит с десятиклассником!

Уже пошел сигнал в РОНО.

А для нее жизнь стала праздником

И что там будет – все равно!

Дежурные

На швабру закрывали класс,

Не зная ничего про похоть.

Я признавался, ты клялась

И разрешала грудь потрогать.

Молодость

Ненасытны и неукротимы,

Мы подруг не умели беречь:

Страсть советские презервативы

Разрывала, как будто картечь!

Подражания Анакреонтову

Желание

Никто не знает, сколько нам осталось,

Ведь ложкой можно вычерпать ведро.

Даруй, Господь, мне ветреную старость,

Пошли по бесу в каждое ребро,

Чтоб вновь и вновь красотка молодая

Шептала, задыхаясь, поутру:

«Нельзя же, милый, не переставая!

«Дай, старче, отдохнуть, а то умру!»

Воздушный поцелуй

Погрустив под танго Пьяцеолы,

Шлю издалека приветный стих

Я тебе, сообщнице веселой,

Самых потаенных снов моих.

Ночью снова встречи жду с тобою,

Приходи, лишь только прикорну…

Мы опять придумаем такое,

Что и не приснится никому!

Седина

Последняя любовь? Да вот она —

Вспорхнула, словно бабочка с перильца.

Сперва мне это мысль была странна,

Потом я с ней пытался примириться.

Что в зеркале увидишь – седину?

Как гимнастерка, сношенное тело?

Кто седину поставит мне в вину?

Ведь ты, сознайся, этого хотела!

Ну, вот, старик, тебе и карачун.

Любовь смеется из-под блузки летней.

А я хочу, я до смерти хочу,

Чтобы она впрямь была последней!

Брошенная невеста

То было в омраченном Ленинграде.

Уже не помню, с радостей каких

Я оказался с девушкой на хате.

Ее, как будто, обманул жених.

Любое горе лечится шампанским,

Я, веселя печальницу, вспотел,

Но все-таки не поступился шансом,

Сумев переместить ее в постель.

Она сначала плакала в подушку,

Меня уйти куда-нибудь моля,

Потом зажегся взгляд ее потухший,

И рассмеялась брошенка моя.

Но вот все сокровенное разверсто,

А ночь бела… И до последних сил

В союзе со злопамятной невестой

Я жениху неведомому мстил.

Не торопись!

Женщина красиво раздевается,

Туфли, бусы, сарафан, белье…

Сердце мое нежно разрывается

От движений медленных ее.

Словно бы бесцветными чернилами

Некогда начертанный секрет,

Всеми сокровенностями милыми

Предо мной является на свет.

Отчего, загадочная, летняя,

С родинкой на млечной полосе,

Кружева перешагнув последние,

Станешь ты такою же, как все?

Гагры

Здесь, на пляже ночном так безлюдно, безлунно и тихо.

Мы от мира укрылись за грудой пустых лежаков.

Я – студент суетливый, а ты – молодая ткачиха.

Изнемогшая, видно, в Иванове без женихов.

И дрожа, и дыша влажным после купания телом,

Поднимаясь и падая нежно-соленой волной,

Ты, нема и покорна стараньям моим неумелым,

Запасаешься лаской до новой поры отпускной.

Замигали огни. Докатился гудок от вокзала.

Бледным светом луна дотянулась в наш тайный закут.

Тонко вскрикнула ты, а потом виновато сказала:

«Завтра я уезжаю. Домой. Меня Валей зовут…»

Первая женщина

Стряхивая капли с бедер мокрых,

Вот она сама к тебе идет!

Ты о ней ночами грезил, отрок!

Ну, скажи хоть слово, идиот!

Ты еще не видел женщин голых?

Это не «Плейбой» тебе листать.

Погляди, как черный треугольник

Вписан в равнобедренную стать!

Талия скрипичная какая!

Что ж ты растерялся и обмяк?

Грудь ее, волнуясь и кивая,

Обещает все тебе, сопляк!

Скоро ты обучишься безумствам —

Долго ехать – быстро запрягать.

В этом треугольнике бермудском

Пропадет твой маленький фрегат.

Сатира

Ироническое мироощущение было свойственно мне смолоду. Из эссе «Как я был поэтом» читателю уже известно, что свой литературный путь я начинал с пародий. В разные времена я вновь и вновь обращался к стихотворной сатире, особенно в девяностые годы, когда сама российская реальность напоминала глумление над здравым смыслом. Отсюда жестокая хлесткость многих персональных оценок и характеристик, особенно в политических эпиграммах. За одни мне ныне неловко, но другие я и сегодня бы подтвердил, даже усилил. Впрочем, поэт интересен людям прежде всего искренностью, а не уклончивостью, и я оставил те давние тексты в неприкосновенности.

Некоторые сатирические стихи, например, «Стансы», я, будучи главным редактором, публиковал в «Литературной газетой» под псевдонимами: «Дивеев», «Зимин» и т. д. В этом «Избранном» они впервые выходят под моим именем. Особо хочу обратить внимание на недавний цикл «Политические рифмы» – я попытался вести злободневный дневник в стихах. Надолго меня не хватило, но, возможно, кому-то эти опыты покажутся интересными и перспективными…

Ю. П.

Пародии (1973–1977 годы)

Посконное

Хоть сижу не под люстрою,

Благодарен судьбе.

Хорошо себя чувствую

В пятистенной избе.

Л. Беляев

Сруб с замшелыми брёвнами,

Покосившийся хлев,

За дорогой неровною

Прозябающий хлеб.

А прозябший – ковригою

Ублажает живот.

За недальнею ригою

Дорогуша живёт.

Красной косовороткою

Удивляю быков.

Батя сгинул за водкою —

Магазин далеко.

Чу! Повеяло ладаном.

Боже, рай наяву!

Только вскорости надо нам

Возвращаться в Москву.

Много наших там кормится,

Деревенских не счесть…

У меня ведь и горница

В блочном тереме есть!

Овец

А вот в отдельной клетке хмурый,

Огромный обезьян. Самец…

Ты принимаешь вызов гордо,

Бескомпромиссен ты в борьбе,

И что такое «про» и «контра»,

Совсем неведомо тебе.

Валентин Солоухин. «У зверей».

Не отличая «про» от «контра»,

Загвоздок от альтернатив,

Застыл он, взгляд суровый гордо

К воротам новым обратив.

Протест в душе бараньей зреет,

Отвага светится в глазах.

Стоят ворота – он звереет.

И вдруг удар – трах-тара-рах!

Ворота повалились наземь.

За ними повалился он,

Но не моргнуло стадо глазом

И не покинуло загон.

Нет, не понятен подвиг стаду!

В пыли найдя себе конец,

Лежит, осмеянный в награду,

Овец. Наверное, самец…

Таксомотор

Отвези меня домой!

Выйду я, а ты останься.

Жалко мне, а ты расстанься,

Но еще чуть-чуть постой…

Пусть рука дрожит на дверце,

Пусть порадует мне сердце

Гул мотора холостой!

Ирэна Сергеева

Много девок одиноких.

Если с парнем – то спроси:

Насчитаешь не у многих,

Чтоб работал на «такси».

Эх, катает он подругу,

Неженатый-холостой,

К дому, из дому, по кругу —

Звук мотора холостой.

Но женатому шофёру,

Как начало всех начал,

Нужно, чтобы в такт мотору

Счётчик бережно стучал.

И когда-нибудь супругов

Повезет, взметая пыль,

К дому, из дому, по кругу.

Собственный автомобиль!

Восхищение

По прочтении книги стихов

Я. Козловскогос исключительно

каламбурными рифмами

У яков, козлов с кий

За каждым ухом – по рогу.

О, Яков Козловский,

Вы подошли к порогу

Какая открылась даль:

Омонимы все ваши!

И утопился бы Даль

От зависти к вам в Сиваше…

Автор безутешен, что не смог в последней строке достичь полной омонимии.

Ей-Богу!

Иногда вдруг почувствуешь:

В чём-то

И где-то

Повторяешь себя…

В. Максимов

Так слава приходит к поэту:

Сидел я, вихор теребя,

И понял, что в чём-то и где-то

Я сам повторяю себя.

Не всякого так осеняет —

Я тайны сберечь не сумел.

И вот уж меня повторяют

ЦК, ЦРУ, ЦДЛ…

От пят до кишечного тракта

Меня повторили давно.

Взял Пушкина где-то и как-то.

Вы мне не поверите, но…

Ей-богу!

Предостережение

На меня надвигался рояль…

Вадим Сикорский

Не хочу вас пугать беспричинно,

Но душа за поэта болит:

Друг мой так же шутил с пианино,

И теперь навсегда инвалид!

Тайна

Однажды я спросила удивленно: – Откуда я?

– Нашли.

– А где?

– В лесу…

Валентина Ильина

Однажды, игрушки отбросив

И взявшись за смысл бытия,

Ребёнок настойчиво спросит:

«Откуда же, мамочка, я?»

Потупится мать и уныло

На этот проблемный вопрос

Ответит:

– На рынке купила…

А может быть, аист принёс

– А кто эти аисты?

– Птицы…

– А как же они донесут?

Подходит отец, горячится:

– Тебя мы сорвали в лесу!

Ребёнок поверить не может

И возобновляет допрос:

– Мы с папою очень похожи.

Он тоже под деревом рос?

Родители молча краснеют

И правильный ищут подход.

А дочка, когда повзрослеет,

Генетики тайну поймет.

Но есть и другие секреты.

Наука не сводит концы.

Откуда берутся поэты,

Похожие, как близнецы?

Талант

Колкое время в охапку связать

И перемочь беду,

Что-то успеть начертать-нашептать

Между УА и АУ…

Петр Вегин

Новый поэт народился. УРА!

Мудрость запомни одну:

Пусть остальные кричат: УА!

Ты голоси: АУ!

Нет вдохновенья, муза ушла?

Дар стихотворный скис?

Горю помогут АУ и УА,

В коих бездонный смысл!

Будешь в искусстве жить по уму,

Будут тома и тома,

Где меж УА и прощальным АУ

Только АУ и УА…

При дверях

Это вот в эти двери

Входили

В канун зимы

«Моцарт и Сальери»

«Пир во время чумы»,

«Рыцарь скупой»

и Белкин…

Вл. Жуков

Так стою перед дверью,

Литературный вахтёр.

Ходят и люди, и звери.

Как-то забрался к нам «Вор».

Волк(без ягненка)случался,

Демон с Тамарою был.

«Домик в Коломне» стучался,

Медный копытами бил.

Бродят поэмы, баллады,

Горе с визитом к уму.

Как-то с «Фрегатом «Паллада»

Шла, обнимаясь, «Муму».

Часто случается – трушу,

Обледенеешь всерьёз:

Ломятся «Мёртвые души»,

Шмыгает за полночь «Нос»!

Спросите, что за охота

И для чего тут стою?

Может, от Жукова кто-то

В дверь постучится мою…

Не трожь!

И в этот тонкий и прозрачный вечер,

Что выплетут из песен соловьи

Я снова имя тающее встречу

И губы незамужние твои…

Мы были близки, а потом далеки.

Ты вышла замуж, деток родила.

Я стал поэтом, выплетаю строки

Про жизнь, про смерть и прочие дела.

Стихов и лет немало пролетело.

На улице увидел я тебя.

Как прежде – белолица и дебела,

И в тот же миг, повторно полюбя,

Я речь завел о чувственной свободе,

Но ты сказала, не скрывая дрожь:

«Грудь, плечи, губы у меня в разводе.

Все остальное замужем. Не трожь!»

ОБХСС

Чтоб заселить пустующие кущи,

Был на Адама матерьял отпущен.

Всего одно ребро ушло налево,

А в результате появилась Ева.

Классика и жизнь

1

Был лес прекрасен, хоть и не велик.

Звенели птахи, меж ветвей летая.

Приехали бульдозеры – и вмиг

«Отговорила роща золотая».

2

Теперь дома особенные строят.

Я слышу, как внизу бифштекс горит,

Как наверху кого-то чем-то кроют.

И как «звезда с звездою говорит».

3

Мой друг окончил институт.

Семья. Зарплаты не хватает.

Сидит в долгах… И вспомнишь тут:

«Науки юношей питают…»

1974–1976

Паноптикум (1991–2010 годы)

Эпиграммы

Гайдары

Им всё равно, кому служить:

Лишь бы, причмокивая, жить.

Сергей А. Ковалев

С врагами России всегда в унисон —

Замызганный правозащитный клаксон.

Непотопляемый

Шторм не опасен бригантине —

Хоть волны хлещут через край.

Не тонет и Сергей Шахрай,

Но по совсем другой причине!

Загадка

Что такое Хакамада?

Наглость, пудра и помада…

Козырев

За сытный атлантический фуршет

Он Сахалин с Курилами отдаст.

Громыку величали мистер «Нет»,

А Козырева кличут мистер «Да-с».

Обыкновенная история

Был президенту предан.

Был президентом предан.

Кто президенту верен,

Закончит так, как Ерин…

Депутатка

В парламенте, в фондах, в правленьях

Засела… Что скажешь о ней?

Есть женщины в русских селеньях

Гораздо умней и честней…

Черномырдин

Мне чья-то запомнилась фраза:

«Россия такая страна,

Где можно при помощи газа

И муху раздуть до слона!»

Волкогонов

От словоблудья генерал,

Морочащий народ.

При коммунистах в меру врал.

Теперь без меры врёт.

Смерть героя

Пошел на лагерный иврит

Войною Полтаранин.

И был немедленно убит —

Ивритом протаранен!

Е. Киселев

В раздумье и с большим трудом

Подводит он «Итоги».

Наверно, думает о том,

Как будет делать ноги…

Черниченко

Сей буйный телехлебороб

Не знает, как растет укроп!

Адвокат

Бочка сала в три обхвата.

Тошно вспоминать о ней.

Были толще адвокаты —

Только не было подлей!

Меченый

Болтать до смерти не устанет!

Лукав, бездарен, жалок,

но

Из-за таких Россия станет

Размерами с его пятно…

Вопрос

Где был вчера бассейн «Москва»,

Сегодня лепят храм…

Что, городская голова,

Ты отмываешь там?

Актуальная мистика

В железных ночах Ленинграда

С суровым мандатом ЧК

Шёл Киров. Ему было надо

Отправить в расход Собчака…

Дирижёр

У сварливой супруги на помочах,

Но свободе – опора.

Демократ с лицом Ростроповича

И душой гастролёра…

Гримаса истории

Знать, мы прогневили Всевышнего,

Что шлёт нам таких подлецов.

Все Минина ждали из Нижнего

А вылез какой-то Немцов…

Гаврила Попов

Я б со сраму смолк навеки —

Этот учит нас опять…

Эх, умеют всё же греки

Нам арапа заправлять!

Госсекретарь

Аптека. Улица. Фонарь.

На фонаре – госсекретарь…

На покое

Побыл министром Авен

Всего какой-то год.

Теперь, богат и славен,

И взяток не берёт!

Дободался

Просто было на бумаге:

Всё – сексоты да ГУЛАГи…

Знай – бодай врага!

А вернулся на руины —

Лишь схватился за седины…

Зря точил рога!

Сванидзе

Папаша в «Политиздате» орудовал.

Сын вырос – и тоже теперь при политике…

Таких называли всегда «лизоблюдами»,

Теперь их зовут – «аналитики»!

Разговор Явлинского с Чубайсом

– Ты скажи, друг милый Гриша,

У тебя какая крыша?

– Много лет уж, Толя, я

Под крышей Капитолия.

Оптимистическое

Я верю: исчезнет, как страшный сон

Та нехристь, что вышла когда-то

Из старых сахаровских кальсон

И боннерского халата!

Клоун

Кривляющихся до седин

Власть любит офигенно.

Особенно любим один —

Вип-шут Хазанов Гена.

Режиссёр могучий

Кавказец в шапке ходит даже в сакле.

Без кипы не выходит иудей.

Могучий ставит слабые спектакли.

Сними бейсболку, не смеши людей!

Диагноз

Главу Сбербанка трижды осмотрев,

Воскликнул доктор: «Как попал сюда он?

По всем симптомам, этот Герман Греф

Не дауншифтер, а всего лишь даун!»

Ироническая лирика

Курортные стихи

На зло международным пидарасам

Обдумывая новую главу,

Я отпускным, неторопливым брассом

Вдоль берега болгарского плыву.

И размышляю: «Зря смеетесь, гады!

Ещё не кончен вековечный спор.

Ещё мы доберёмся до Царьграда

И вычерпаем шапками Босфор!

2011

Стансы

Ночью снова думал о России!

Как тысячелетнее дитя,

Развели державу, раструсили,

Погремушкой гласности прельстя!

Бал у нас теперь свобода правит.

И закон начальству не указ!

Если надо, разбомбит парламент.

Если можно, усмирит Кавказ.

Депутаты – в розницу и оптом.

Был генсек, теперь дуумвират.

Почему мы разбиваем лоб там,

Где другие на своём стоят.

Отчего – то вправо мы, то влево,

То до основанья, то с нуля.

Вот у англичан есть королева.

Может, нам царя иль короля?

Он от слёз удержится едва ли,

Оглядев развалины Руси.

Боже правый, всё разворовали!

Хоть святых последних выноси!

Вместо субмарин – буржуев яхты.

Вместо танков – «меринов» стада.

Где рекорды, доблестные вахты?

Где герои честного труда?

Где самоотвержцы, что готовы,

Русь храня, остаться неглиже?

Где наш Минин? Вместо Третьякова

Вексельберг с яйцом от Фаберже!

Для того ль на Прохоровском поле

Плавилась броня и дым чадил,

Чтоб теперь на Куршавельской воле

Прохоров с девчонками чудил?

Как же ты, страна, такою стала?

Где стихи? Кругом один центон!

Всюду вышибалы да менялы

Да зубастый офисный планктон.

По фигу и город, и село нам.

Космос до звезды. Но там и тут.

От Рублевки и до Барселоны.

Замки новорусские растут.

Олигархам, что мои просторы?

Жить в России им не по нутру.

Для таких Отечество – офшоры.

Дети в Итон ходят поутру.

Им плевать, что кончатся однажды.

Нефть и газ. Что дальше? Кто смекал?

Будем усыхающим от жажды,

По трубопроводу гнать Байкал?

Вся страна давно пошла на вынос.

А Сибирь сбегает за Урал.

За стеной кремлёвской верят в бизнес.

Я не верю – чёрт его побрал!

Закладные, взятки и откаты.

Из ментовки не уйдёшь живым.

Тройка-Русь, остановись, куда ты?

Там уже не ездят гужевым!

Прёт Китай, как из бадьи опара.

Где на вызов времени ответ?

Акромя позора и пиара,

Ничего за целых двадцать лет!

Нет, не маслом – кровушкой картина:

Лес горит и тонет теплоход,

Рухнул дом и треснула плотина

И опять разбился самолёт.

Сорняки на плодоносных пашнях,

Вдоль шоссе продажные «герлы».

Кто мы? Где мы? На кремлёвских башнях.

Вперемешку звёзды и орлы.

И живём мы без идеологий,

Чтобы не задуривать башку,

Верим только нано-технологий

Маленькому шустрому божку.

Видим только, сердцем индевея,

Как теснит подсолнушки поп-корн,

Как национальная идея

Хохмачам досталась на прокорм.

Как экран чернухой забесили.

Как лютуют Эрнст и кич его.

До утра я думал о России…

Так и не придумал ничего.

2011

Искусствоведение

В большом искусстве страшная утрата!

Когда музей закрылся на обед,

Украли раму с «Черного квадрата» —

Позарился преступник на багет.

По счастью вор был не искусствовед.

Программа оппозиции

Мы создаем Кремлю проблемы

За то, что сами не в Кремле мы!

Космополит

Без паспорта жил Паниковский,

Немытый, смешной старикан.

А Познер совсем не таковский:

Живет с паспортами трех стран.

На Западе в тихой канаве

Сидел бы, как старый гундяй,

У нас же на Первом канале

Дает он Кремлю нагоняй.

И лысиной модной блистая

(Как мыслями кто-то иной)

Он щурится, «пиплу» вдувая,

Что нам «не свезло» со страной.

Факт

Снова доллар жирнее,

Снова евро дороже.

Что, банкир стал беднее?

Не заметно по роже…

Украинской поэтессе, написавшей: «Никогда мы не будем братьями…»

Эх, дурашка ведомая —

Рот обиженной гузкой.

Коль такая «свидомая»,

Что ж рифмуешь по-русски?

Обложив нас проклятьями,

Млеешь перед европами…

Не хотите быть братьями,

Оставайтесь холопами!

2015

Смерть карикатуристов

Кошмар на улице Парижа:

Сирены, выстрелы, разлад…

И опускает нос всё ниже

Нелепый президент Олланд.

Мне жаль тех карикатуристов!

Ирония – высокий дар.

За злую шутку – смертный выстрел…

Несоразмерный гонорар!

Я сам смешлив. И так занятно

Втыкать сарказма остриё

Во всё, что чуждо, непонятно,

Что по природе не твоё.

Да будет нам та кровь уроком.

Уймись, веселый ум, остынь!

Не смейся над чужим пророком

И не оскверняй чужих святынь…

Молодым писателям

Юность мы даром растратили,

К черновикам наклонясь.

Ах, молодые писатели,

Вы не похожи на нас!

Как плодовито-отзывчивы

И коллективно-новы,

Как на зоила обидчиво

Стаей бросаетесь вы!

И потешаясь над буками,

Вросшими в письменный стол,

Вы за фуршетного «Букера»

Смените веру и пол.

В кайф вам тусить и пиариться

Да в Интернете галдеть.

С вами тягаться – запариться, —

Лучше в тени посидеть,

Слушая, как вы из «ящика»

Кроете власть и жучил.

Вроде, почти настоящие…

Кто б вас писать научил!

Меломан

Вчера ходил в консерваторию

(Бывает иногда со мной)

Там слушал музыку, которую

Не зря считают неземной.

Не знаю, с вами совпаду ли, но

От Вагнера впадаю в транс.

Когда ж отравят Губайдуллиной,

Спасает Моцарт или Брамс…

Памяти Эдуарда Лимонова

Прощайте, товарищ Лимонов —

Писатель, нацбол и плейбой!

Не став вожаком миллионов,

Вы все же остались собой.

В трясине гнилых компромиссов,

В которой мир Божий увяз,

Остаться собой – это вызов,

Как с негром… в романе… у Вас…

Хоть в прошлом: и слава застенка,

И шумных подполий тщета,

Прощайте, подросток Савенко!

В России Вас будут читать…

2020

Политические рифмы

Партокруты

Сергею Шнурову

Хватит вопрошать: «Доколе?!»,

Рвать себя за волоса.

На электоральном поле

Происходят чудеса!

Всё мы потеряли, вроде:

Земли, сбереженья, честь,

Но пошла молва в народе:

Партия такая есть!

Демос в радости запрыгал,

Верить в лучшее горазд:

«Вы слыхали, Стивен Сигал

В лоб «За правду» сразу даст!»

Поп-расстрига Охлобыстин

Как вернулся на амвон:

Всю линейку вечных истин

Лохам растолкует он.

И – кругом великолепен,

Наша гордость на века —

Беллетрист Захар Прилепин

Нам устроит День Сурка.

Возвещая перемены,

Оборотистый комбат

Полиграф обыкновенный

Превращает в банкомат…

Перспектива

Конституцию исправив

И министров поменяв,

Самоих себя поздравив

И Европе попеняв,

Встав на новую дорогу

И поклявшись: «Не сверну!» —

Будем дальше с веком в ногу

Разворовывать страну.

Старинный рецепт

Спрос на маски страшно вырос,

И пилюли нарасхват.

К нам грядет короновирус,

Фармацевтов друг и брат.

Смертью веет из Китая!

Телевизор аж охрип…

Не печалься, Русь святая,

Водкой лечат даже грипп!

Дружба

Вот не дали Батьке газу.

Это что ж – на дружбе крест?

И к Москве стал ближе сразу

Пограничный город Брест.

Нет, конечно, мы не трусы,

Но всегда, во все века

Первым делом белорусы

Поднимались на врага.

Нефть, да газ, да мирный атом…

Словно здравый смысл дразня,

Гоним деньги супостатам.

На хрена Москве друзья?

Вечер с Соловьевым

Мать в эфире перемать…

Надо ж так схлестнуться им!

Спорят, стоит ли вставлять

Русских в конституцию.

Мол, народец, есть такой,

Тихий – пианиссимо.

Если ж помянуть строкой,

Слишком возгордимся мы.

Нас, хлебавших лаптем щи,

Обуяет мания…

Русским лучше воз тащить

Без упоминания.

Гельман с нами!

Голова важнее тулова.

Так, а не наоборот.

Но смотрю я на Трегулову,

И сомнение берет….

Уж не знаю, кем ей велено

Недотыкомок опять

Славить и Марата Гельмана

В Третьяковке выставлять.

Для чего? Для устрашения?

Не хватает крепких слов.

Значит, снова поношения,

Клизмы вместо куполов?

Надоело парню шляться и

Побираться за бугром.

За такие инсталляции

Били на Руси багром.

Знать, сбывается пророчество

Про страну для дураков…

И во гробе заворочался

Бедный Павел Третьяков!

Греф-фрукт

На «Сбербанке» погорев,

Грустный, как покусанный,

Хочет сляпать Герман Греф

Интеллект искусственный

По подобью своему…

Он всерьез иль тешится?

Если повезет ему,

Всем нам впору вешаться!

И мои поправки

Какой уж на ночь заварил я травки?

Теперь не вспомню. Но глубок был сон.

И снилось мне, что я строчу поправки

Пером гусиным в Основной закон.

Жар конституционный чуя в теле,

Я был в своих наказах прям и прост:

«Чтоб мы транзитом не осиротели,

«Отец Державы» будет главный пост!

Орел двуглавый, чтоб смотрели вдаль мы

Уверенно и чтоб цвела страна,

Сжимать обязан в лапах ветку пальмы

И грозную ракету «Сатана»,

Как предостереженье супостату…»

А под конец я написал во сне:

«Земля у нас обильна и богата

Для всех, а не для тех, что при казне!»

Двойник

В прессе снова прошла информация, что Путин не раз отказывался от предложений подобрать ему двойника.

Нужен Путину двойник?

Я считаю: нужен.

Вот гарант устал, поник,

Не пошел на ужин,

Водочки налил в стакан

И сидит, тоскуя:

Не страна, а балаган.

Ну, какого хрена

Снова сперли миллиард?

Чем не кража века?

Люди ропщут: «Вот уж март,

А в полях нет снега!»

Пилят присные бюджет,

Кто не вор – хапуга.

Не поднялся суперджет —

Валят друг на друга.

А элита, вашу мать,

Хоть сажай всех сразу —

Не желает выполнять

Майские указы.

Опузырились от вилл,

Три гражданства на нос

Доведет народ до вил

Нуворишей наглость!

Сколько объясняли им!

Уж понять пора бы…

…Вдруг за Иерусалим

Поднялись арабы.

Тель-Авив пошел вразнос,

Меркель интригует,

Эрдоган воротит нос

Дональд Трамп быкует.

Лукашенке газу дай!

Поддержи Гвинею!

Надо ехать на Валдай —

Слушать ахинею.

Запад, вечный паразит,

Русское несчастье,

Поломать грозит транзит

Богом данной власти.

В Лондон смывшись, давний друг

Обличает смело.

Затаился ближний круг:

«Что там наш Акела?»

Приспособишься едва,

Глядь – короновирус!

Закобенилась Литва.

Снова доллар вырос.

Как же тут не сбиться с ног?

Трудно без совета.

Но властитель одинок —

Аксиома это.

Что ж, ускорив Русь пинком,

Ухнем, с веком споря…

А с хорошим двойником

Можно выпить с горя!

Твердая рука

В прессе прошла информация о том, что, по данным опросов, до 45 % россиян снова поддерживают идею «твердойруки»…

Безбедная жизнь, ты опять вдалеке!

И вновь, если верить анкетам,

Народ наш мечтает о твердой руке.

Но ведь и не только об этом!

Мы грезим, согласно всеобщей молве,

С надеждой в грядущее глядя,

О мудрой, пускай без усов, голове.

Об этом спросите нас, дяди!

И мы вам ответим в глаза, что иной

России не требуется рулевой!

В пути нам надежнее с этим!

…Вот только куда же мы едем?

Сравнительная этнография

Не ругайте зря евреев.

И скажу я больше вам:

Ни еврея нет в Корее.

Ну и что хорошего?

Исторический опыт

Говорят, что зреют гроздья гнева.

Кличут – от добра искать добро.

Кто-то самодержца кроет слева,

Кто-то справа тычет под ребро.

Только от сменяемости власти,

Право, не менялись никогда

Ни погода, ни народа счастье,

Ни производительность труда.

Новый царь, конечно, это мило.

Но хоть кол на голове теши,

Ведь в России и берут кормило

В руки, чтоб кормиться от души…

12.03.2020

Поправочка

Сергею Шнурову

Со Шнуром вновь в диалоге я.

И спрошу его: «Сергей,

Есть еще саентология.

Как мы обойдемся с ней?»

Я считаю твердо: надобно

Вставить в Основной закон

Лафайета Рона Хаббарда.

По разводкам главный – он!

Бог за нас…

Путин и такое смог:

Будто на иконе,

Засияет скоро Бог

В Основном законе!

С атеизмом навсегда

Кончено советским,

Ведь без веры никуда

В государстве светском.

Ну а мы, друзья, опять

На правах рептилий:

В Конституцию вставлять

Русских запретили,

Чтобы тем не досадить.

Тату иль вайнаху,

Нас решили осадить

И послали на фиг:

«Русский – это кто такой?

Деревенский житель?»

Вместо нас литой строкой

Будет Вседержитель!

Утершись не в первый раз,

Хныкать мы не вправе:

В Конституции за нас

Бог! А Он не фраер…

Дружеский совет

В светлый день Восьмого марта

Не пристало зажигать.

Брось друзей, вино и карты,

Вспомни про жену и мать!

Ну, когда, скажи меж нами,

Ты в последний раз, вандал,

Слал привет родимой маме

И супругой обладал?

Томление

На глазах демократия ржавеет,

Глядь, в труху превратится она.

Как-то хочется самодержавия.

И сильнее всего – с бодуна…

Законопроект

Дума большинством голосов отклонила предложение внести в новую редакцию Конституции запрет госчиновникам и депутатам иметь собственность и счета за рубежом, а также – двойное гражданство.

Из газет.

Так рвачи и толстосумы,

Не дрожали испокон:

Златоусты нашей Думы

Разработали закон.

Будь ты губер вороватый,

Оборотень-силовик,

Член Семьи или Палаты, —

Всем вам наступил кирдык!

Полно, суки, прохлаждаться,

Паспортинами трясти:

К черту лишние гражданства,

Если больше десяти!

Вон зашлись, как в лихоманке,

Жертвы платиновых карт:

Не держите в чуждом банке

Более, чем миллиард!

Сколько можно хапать виллы?

Где он – нестяжанья дух?

Если виллы – три на рыло.

Если замки – хватит двух.

Мы в России, а не в Польше,

И понятья таковы:

Тырим из казны не больше,

Чем двойной бюджет Тывы.

Нет пути у нас иного.

У границы – вражья рать!

А без подданства тройного

В Думу впредь не избирать!

2020

Статьи и очерки о поэзии

Прозрений дивный свет

К 100-летию Сергея Есенина

Есть боговдохновенные поэты. К их строкам обращаешься всю жизнь: в любви, в радости, в тоске… И всякий раз находишь если не ответ на вопрос, то, по крайней мере, врачующее созвучие своему сердцу. А это и отличает подлинное искусство от бесчисленных подделок и поделок, к которым современники норовят привешивать ценники со многими нулями, превращающимися со временем просто в ноль.

К таким боговдохновенным поэтам принадлежит и Сергей Александрович Есенин. Его стихи не столько факт русской литературы, сколько фактор, определяющий и формирующий своеобычие духовного мира русского человека XX века. Если сделать фантастическое допущение и изъять Есенина из нашего культурного обихода, то лишь по одной этой причине следующие поколения людей, думающие по-русски, будут резко отличаться от своих предшественников. И подозреваю: не в лучшую сторону…

Много сказано и написано о простоте есенинской поэзии, о «моцартовском» начале в его творчестве, позволявшем как бы в обход книжного знания, «премудрости скучных строк», находить путь к людским душам. Это – миф, который в известной мере лукаво поддерживал и сам поэт, по образованию стоявший вполне «с веком наравне», но в своих поэтических озарениях намного опережавший современников.

Талант – самый короткий путь к истине. Навязывание литературных авторитетов (явление, характерное для переломной эпохи с ее попыткой тотальной смены художественной элиты) очень задевало Есенина, видевшего в этом то, что мы сегодня называем «манипуляциями общественным сознанием». И он писал:

Я вам не кенар!

Я поэт!

И не чета каким-то там

Демьянам.

Пускай бываю иногда я пьяным,

Зато в глазах моих

Прозрений дивный свет…

А прозрения Есенина очень беспокоили людей, которые в ту пору калифствовали над страной, ибо они, прозрения эти, были связаны с главной болью эпохи – трагедией «отчалившей Руси». Честно говоря, эту боль поэта долгие годы трактовали упрощенно, в духе «смешного дуралея», жеребенка, неспособного догнать «стальную конницу». Любили приводить признания поэта о том, что он «остался в прошлом одной ногою…». И только теперь, пережив это страшное состояние, когда не понимаешь, «куда несет нас рок событий», и только теперь, увидев страну, «вздыбленную на пики звездные», гораздо глубже осознаешь смысл исторической тоски автора «Анны Снегиной». Консерватизм – всегда от глубины. Радикализм – всегда от поверхностности. И нет на свете ничего страшнее людей, стоящих в будущем обеими ногами!

Сергея Есенина мучил не страх перед «электрической лихорадкой» преобразований, его терзала мысль, почему любой рывок России к новизне происходит за счет необратимых утрат того, что делает Россию Россией. Почему обещания поднять Отечество на небывалую высоту неизменно заканчиваются тем, что страну опускают на колени? Почему за приобщение к очередной версии прогресса необходимо расплачиваться отчими землями, целыми сословиями, миллионами загубленных жизней?! Расплачиваться выморочными судьбами, которые

Несжатой рожью на корню

Остались догнивать и рассыпаться.

Эти строки мне часто приходят на ум, когда сегодня я вижу на улицах бесчисленных нищих стариков, честно проработавших всю жизнь и оказавшихся вдруг никому не нужными. Есенин одним из первых задался вопросом, который и сегодня мучает любого совестливого человека: почему каждый раз ценой страшных лишений нужно подгонять народ под прогресс, а не наоборот, и почему всякий раз на крутых поворотах истории мы оказываемся бессильны перед Чекистовыми и Рассветовыми, для которых

Россия пустое место,

Россия лишь ветер

да снег.

Не стоит, правда, впадать в другую крайность и представлять себе поэта яростным врагом революционных перемен, одно время он называл себя «самым яростным попутчиком». Колоссальные исторические сдвиги всегда завораживают, и появляется чувство: если это случилось, если в этот вихрь вовлечены миллионы, то должна быть в этом какая-то правота, обязана быть. И этой правоте можно и должно служить.

Хочу я быть певцом и

гражданином,

Чтоб каждому как

гордость и пример

Быть настоящим,

а не сводным сыном

В великих штатах СССР!

Но видел поэт и другое: стремление людей к лучшему почему-то чаще всего используется как таран для разрушения хорошего. Что это – глумливый закон истории? Или подобно тому как сам Есенин не смог спастись от своего «черного человека», так и мы не можем спастись от «черных людей», живущих в нас самих?

О мучившей и жегшей поэта любви к родному краю написано очень много. Но вспомним: о своей любви к Отечеству он настойчиво и безоглядно писал в те годы, когда многими Россия мыслилась всего лишь как огромная вязанка хвороста, приготовленная для мирового революционного костра, когда все, что составляло славу дореволюционной державы, было объявлено позорным историческим хламом, когда за отчетливый и даже безотчетный патриотизм можно было угодить в ЧК, что, собственно, и случилось с поэтами есенинского круга. Сегодня, когда многое повторяется, совершенно по-особенному воспринимаются слова, вложенные Есениным в уста одного из обитателей «Страны негодяев»:

Страна негодует на нас.

В стране еще дикие нравы.

Здесь каждый Аким и Панас

Бредит имперской славой.

Еще не изжит вопрос,

Кто ляжет в борьбе из нас.

Честолюбивый росс

Отчизны своей не продаст…

Эти «дикие нравы» через шестнадцать лет после гибели поэта спасли Отечество в войне с фашизмом, когда мировой пожар все-таки взметнулся, но совсем не тот, на который рассчитывали. Полагаю, и ныне эти же «дикие нравы» вызволят Россию из теперешней вялотекущей катастрофы. Если переводить поэзию Есенина на современный политический язык (иногда, очень редко, это стоит делать!), можно сказать: наш национальный гений никак не хотел смириться с тем, чтобы во имя «общечеловеческих ценностей» жертвовали интересами страны, ее геополитическими константами, укладом жизни, культурой. Просто в те годы под «общечеловеческими ценностями» понимались социализм и революция, а сегодня – как раз наоборот. Поэт отчетливо сознавал: общечеловеческие и национальные ценности противостоять друг другу не могут. Если они противостоят, то какая-то одна из «ценностей» фальшива… Даже в моменты оптимистического очарования, в минуты готовности «идти по выбитым следам», даже допуская счастливое завершение начатого большевиками социального эксперимента, Есенин был непреклонен в одном:

Но и тогда,

Когда на всей планете

Пройдет вражда племен,

Исчезнут ложь и грусть,

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким «Русь».

И еще об одном трагическом парадоксе мучительно размышлял поэт: на самых крепких цепях, как правило, вычеканено красивое слово «Свобода». Вообще, у Есенина, человека, пережившего развал Российской империи и уничтожение сформировавшего его жизненного уклада, были непростые взгляды на те противоречивые, порой взаимоисключающие явления общественной и духовной жизни, которые мы обыкновенно объединяем одним словом – «свобода»:

Еще закон не отвердел.

Страна шумит, как непогода.

Хлестнула дерзко, за предел

Нас отравившая свобода…

Нет, речь не о свободе личности на выбор пути и символа веры. Этой свободы не было с самого начала, когда штурвал взял в руки «застенчивый и милый» капитан Земли. Хотя, впрочем, и те времена, которые поэт именует «царщиной», тоже слишком уж идеализировать не стоит. Есенин ведет речь совсем об иной «свободе» – страшной свободе от нравственности, от долга перед Отечеством, замененного на партийную или мафиозную дисциплину. И он остро предчувствовал, что наследники Ленина «страну в бушующем разливе должны заковывать в бетон», ибо диктатура, даже тирания – это не козни отдельного прорвавшегося к трону властолюбца, а возмездие народу, вольно или невольно пренебрегшему своей исторической миссией.

Именно об этом горько думаешь сегодня, перечитывая многие строки Есенина. Ведь и мы с вами живем в пору «неотвердевшего закона» и «хлестнувшей за предел свободы». И все-таки Есенин не был бы для нас тем, чем он стал, если б от его поэзии, несмотря на всю ее трагичность, не исходил целительный ореол надежды и веры в торжество добра. Наверное, это самое главное в нем, этом, быть может, самом русском гении из всех гениев, рожденных на нашей земле.

…В первый раз я от месяца греюсь,

В первый раз от прохлады согрет,

И опять я живу и надеюсь

На любовь, которой уж нет.

Это сделала наша равнинность,

Посоленная белью песка,

И измятая чья-то невинность,

И кому-то родная тоска.

Потому и навеки не скрою,

Что любить не отдельно, не врозь —

Нам одною любовью с тобою

Эту родину привелось.

«Российская газета», октябрь 1995

Светоносный

К 200-летию Пушкина

Когда-то любомудр Дмитрий Веневитинов заметил: «Приписывать Пушкину лишнее – значит отнимать у него то, что истинно ему принадлежит». В праздничном бесновании мы горазды на приписки, излишние восторги и филологические фейерверки. А ведь если разобраться, нашему национальному гению в XX веке на юбилеи не везло. Грандиозно отпразднованное в 1937-м столетие со дня его гибели совпало с годом, ставшим символом послереволюционного террора. Да, в двадцатые годы народу извели куда больше. Да, как раз к середине тридцатых революция начала пожирать своих жестоких, запачканных кровью отцов и детей. Однако именно 1937 год, не самый кровавый год террора, в нашем общественном сознании и в нашем коллективном бессознательном стал черным нумерологическим символом… Кто знает, может быть, именно потому и стал, что был еще и 1837 год?

Но парадокс истории в том, что, устраивая грандиозные торжества в честь «солнца русской поэзии», склонный к знаковым поступкам Сталин в определенном смысле отмечал возвращение России на свой традиционный имперский путь из тупика интернационалистского прожектерства. И эта символика, конечно, многими современниками угадывалась.

Пушкин, мучительно размышляя о Великой французской революции и многое предвидя в будущей российской истории, писал в стихотворении «Андрей Шенье»:

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари. О ужас! О позор!

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая, нет, не виновна ты

В порывах буйной слепоты,

В презренном бешенстве народа.

Кстати, в годы послереволюционной «варваризации» и бешенства не столько народа, сколько интеллигенции, в годы, когда чуть ли не вся прежняя Россия признавалась позорным недоразумением, многое удалось уберечь, сохранить именно благодаря Пушкину. Все накопленное, как в сказке, скаталось в космическое яйцо пушкинианы и пережило трудное время, когда уже не нужно было «мстить за Пушкина под Перекопом», а если уж и судить Онегина, то не за крепостничество, а за потерю единственной в его жизни подлинной любви. Не случайно поэтому самые буйные обновленцы первым делом всегда норовили сбросить с парохода современности именно Пушкина. Уж пароходами этими забиты отстойники Истории, а Александр Сергеевич все на палубе:

Шуми, шуми, послушное ветрило!

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Без Пушкина не смогли обойтись ни декабристы, ни самодержцы, ни революционные демократы, ни белые, ни красные, ни советские, ни антисоветские, ни постсоветские… В строках Пушкина, в этом, по известному выражению, «светском евангелии» во все эпохи искали не только «тайны вечности и гроба», но и ответы на иные, порой до смешного сиюминутные вопросы. Для власти Пушкин был авторитетом, чья правильно истолкованная строка могла оправдать любой поступок, даже такой, за который вспыльчивый африканец надавал бы по щекам. К сожалению, борцы за свободу обходились с Пушкиным почти так же.

Двухсотлетие национального гения мы отмечаем в пору, когда Россия до обидного похожа на село Горюхино. Но почему-то все нынешние наши беды приноровились списывать на народ и революции, а не на дурных управляющих. И Пушкиным, «горевшим свободой», предвидевшим обломки самовластья, особенно восхищаться теперь не принято. Не принято сегодня восхищаться и Пушкиным-«империалистом», радовавшимся славному виду бегущего врага, Пушкиным, гордо скакавшим с пикой в рядах русской армии, завоевывавшей турецкий Кавказ. В «Путешествии в Арзрум» есть строки, которые обычно приводят в подтверждение того, как горевал «невыездной» поэт: «…Арпачай! Наша граница!..Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моей любимой мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России». Пушкинская простота всегда сложна и неоднозначна, и в этих строках досадливой самоиронией сочинителя политических эпиграмм прикрыта гордость автора «Полтавы» за могуче расширяющуюся державу.

Современники отмечали в Пушкине особенную черту – «патриотическую щекотливость». Он не спустил своему другу Адаму Мицкевичу, который в поэме «Дзяды» представлял Россию эдакой уродливой империей зла, где даже «лица пусты, как окружающие их равнины»:

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана;

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана.

Великий сын Польши, как мы бы сейчас сказали, в виртуальном мире поэтического слова служил своему расчлененному Отечеству. Иные невеликие, но «продвинутые» сыны России, как это бывает и сегодня, ему поддакивали. Пушкин служил своему Отечеству. И в свете этой давней, забытой полемики двух славянских гениев лучше понимаешь смысл, казалось бы, хрестоматийных строк:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо как Россия!..

Отвечая Чаадаеву, Пушкин писал: «…Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал…» Иной раз любят лукаво эти слова столкнуть с другими, из письма к жене: «…Чёрт догадал меня родиться в России с душой и с талантом!» При этом забывают напомнить, что в первом случае мы имеем дело с принципиальными историософскими размышлениями поэта-патриота, а во втором случае с жалобой «раздраженного литератора», издающего подцензурный журнал. Как говорится, почувствуйте разницу! Кстати, многие друзья, даже Жуковский, не увидели «ни на грош» поэзии в знаменитых «Клеветниках России». А жаль, ведь это была особенная, державная, если хотите, даже «геополитическая» поэзия, вдохновляющая ратное сознание соотечественников и выжигающая в душах «врагоугодничество»:

Иль Русского Царя еще бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет Русская Земля?

Особенность «геополитической» поэзии в том, что в годы державного могущества (как в пору написания «Клеветников») она наполняет души законной гордостью и святым патриотическим восторгом, а в пору упадка и оскудения, напротив, язвит гражданскую совесть, полнит сердца негодованием. Не знаю, как другие, а я процитированные выше строки не могу сегодня читать без скорби и стыда. Известно, что в сюжете «Медного всадника» Пушкин использовал популярный по тем временам исторический анекдот. Медный Петр I явился к Александру I, сдавшему Москву Наполеону, и возмущенно заявил: «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию!» Впрочем, медный Пушкин, сойдя с пьедестала и явившись в сегодняшний Кремль, мог бы гневно воскликнуть то же самое…

Гоголь романтически мечтал: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет». До срока, означенного автором «Мертвых душ» (статья написана в 1832 году), осталось уже недолго, и, полагаю, тех, кто доживет, ожидает разочарование. Русский человек почти через двести лет черпает национальную духовность в пушкинском прошлом. В этой же статье у Гоголя есть строки, которые цитируют значительно реже: «Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами…»

Много сказано об оторванности дворянской интеллигенции от народа. Но сегодня мне иногда кажется, что просвещенные современники Пушкина, говорившие порой по-французски лучше, нежели по-русски, «чувствовали и выражали» свой народ лучше людей, называющих себя нынче «российской элитой», а на самом деле являющихся все той же неистребимой «светской чернью». И далеко не случайно смертельный удар по поэту был нанесен из нессельродевского окружения, совершенно лишенного русского национального самосознания. Именно эти люди во многом подготовили катастрофу Крымской войны, именно о них в стихах, навеянных пушкинскими «Клеветниками», писал Лермонтов:

Да, хитрой зависти ехидна

Вас пожирает; вам обидна

Величья нашего заря;

Вам солнца Божьего не видно

За солнцем Русского Царя.

Итак, Пушкин-вольнолюбец и Пушкин-державник не нужен сегодня людям, старающимся всеми силами «царю Борису сдержать венец на умной (так в оригинале. – Авт.) голове». Те, кто внимательно следил за публикациями и передачами, посвященными 200-летию, наверное, заметили, что на первый план во время этой «предпраздничной вахты» выдвигался Пушкин-повеса, Пушкин-эротоман, Пушкин-балагур, Пушкин-эпатажник, Пушкин-чернокнижник… Например, по Москве расставили стенды, где под цитатой «Мне скучно, бес!» собраны все многочисленные черти из пушкинских рисунков. Странно еще, что на телевидении не поставили стриптиз-шоу «Царь Никита и сорок его дочерей», а в буквари не включили матерные места из переписки с друзьями! Нет, я не ханжа и «ненормативный» Пушкин и мне так же дорог. Но это стремление оправдать слабостями, метаниями и озорством гения наше сегодняшнее нравственное и государственное ничтожество – вещь отвратительная. Почему ж тогда не облечь в мрамор и не воздвигнуть подле храма Христа Спасителя страшный пушкинский рисунок – Сатану, распятого на кресте?

Александр Блок писал: «Великие художники русские – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой – погружались во мрак, но они же имели силы пребывать и таиться в этом мраке: ибо они верили в свет, они знали свет. Каждый из них, как весь народ, выносивший их под сердцем, скрежетал зубами во мраке, отчаянье, часто злобе. Но они знали, что рано или поздно все будет по-новому, потому что жизнь прекрасна».

Да, Пушкин знал свет! Этим светом пропитаны его сочинения, да и вся жизнь его светоносна. Когда мы читаем его строки, этот свет льется нам в душу, освещая самые ее потайные глубины. Свет мысли «умнейшего мужа России» помогает нам сегодня отвечать на мучительные вопросы о судьбе Отечества. Пушкин старался понять и Петра, который «уздой железной Россию поднял на дыбы», и несчастного Евгения, крикнувшего отчаянное «Ужо тебе!..» безжалостному царю-окнорубцу, и Пугачева, ведь через его «окаянство» Бог наказывал Россию… Прежде всего в этом всепонимании и заключена знаменитая всеотзывчивость Пушкина.

Пушкин – световой код, с помощью которого Россия сама себя открывает, разгадывает, расшифровывает. Кто знает, быть может пушкинский «либеральный консерватизм», как определил взгляды своего гениального друга П. Вяземский, и есть наша столь безуспешно искомая национальная идея…

Газета «Слово», июнь 1999

Рифма – оружие пролетариата

Недавно мне довелось сидеть в жюри поэтического конкурса. Честное слово, такие конкурсы еще проводятся. Собралось человек сто пятьдесят. Не профессионалы, конечно, а любители. Самому старому поэту было за восемьдесят. Самой молодой поэтессе – двенадцать лет. Были тут и домохозяйки, и бизнесменистые молодые люди, и студенты, и пенсионеры, и бомжи… Страсть к стихописанию – это своего рода болезнь, которая не разбирает ни социального положения, ни возраста.

И вот несколько часов я слушал стихи. Не стану касаться художественной стороны дела – настоящий поэт всегда редкость. Но традиционно в России поэзия была отражением общественных настроений. Рейтинги и опросы, которыми потчуют нас Киселев или Сванидзе, сооружаются неизвестно где и неизвестно кем. Их главная задача – приготовить из очередного премьер-министра Дездемону для нашего кремлевского Отелло. Я думаю, Степашин уже по ночам вскрикивает из-за своего катастрофически растущего рейтинга. А вот стихи непрофессионалов – это глас народа в чистом виде. О чем же пишут поэты? Понятное дело, о любви, дружбе, весне и осени… О чем еще? О России. И стихи эти нерадостные. Они пишут о проданной, преданной, разграбленной стране. Очень часто стихи содержат, как говорится, прямой призыв к изменению конституционного строя. Постоянно фигурирует образ скамьи для подсудимых, куда поэты с маниакальным упорством стремятся посадить всенародно избранного президента со всей семьей. Нехорошо отзываются стихотворцы и об олигархах, по своей лирической наивности не понимая, как можно честным путем за два-три года, ничего не производя, заработать миллиарды долларов. Далее, явно впадая в гиперболу, поэты внезапное богатство немногих напрямую увязывают с обнищанием большинства. Достается от любимцев муз и Америке. Особенно за бомбежки Сербии. Поэтический метод познания действительности встает в тупик перед американским принципом ликвидации одной гуманитарной катастрофы с помощью другой гуманитарной катастрофы. Несколько гневно-эротических эпиграмм были напрямую посвящены оральным взаимоотношениям Моники и Клинтона.

Вот такие стихи… Конечно, кремлевская власть давно заткнула себе уши и не воспринимает то, что говорят о ней на самом деле. Борису Николаевичу, дабы узнать настроения подданных, достаточно увидеть счастливую кроличью улыбку орденоносного Макаревича, словно перенесшегося на своей «Машине времени» в эпоху махрового застоя. Но если в глубинах президентской администрации еще остались серьезные аналитики, пусть они проанализируют эту самодеятельную поэзию, ибо в ней зарифмовано невеселое будущее тех, кому сегодня очень хорошо.

1999

Песней – по жизни

1. Орало эпохи

Когда-то, еще на советском телевидении, существовала передача «С песней по жизни». Название, кстати, удачное, довольно точно передающее важную мысль: песня сопровождает человека на всем его земном пути. К тому же с разными песнями идут по жизни по-разному: с «Муркой» в одну сторону, а с «Монтажниками-высотниками» – в другую. Давно замечено, что у каждого времени – свои песни. «Песня о встречном» («Не спи, вставай, кудрявая…») могла быть сочинена только на заре советской эпохи, а вот «Песня про зайцев» («А нам все равно…») – только на закате. Перепутать невозможно.

Однако песня – не только голосистый свидетель эпохи, она, и это очень важно, мощнейший инструмент формирования общественного сознания, выстраивания системы нравственных ценностей и жизненных ориентиров. «Перепахать» человека, причем почти незаметно для него самого, может не только книга, но и песня. Скажи мне, что ты поешь (или напеваешь), – и я скажу тебе, кто ты. Вся страна не просто так подхватывала: «Первым делом, первым делом самолеты…» Люди и в самом деле ставили общую задачу, в данном случае победу в войне, выше личного обустройства. И как бы сегодня над этим ни издевались наши телевизионные витии, народ в своей коллективной мудрости оказался прав: без общей победы над фашистами не было бы частного счастья. Как, кстати, не было бы и большинства нынешних телевитий – их родовые ветви просто сгорели бы в огне «окончательного» решения одного из вечных вопросов.

Почему же тогда, спросите, не падала рождаемость, если «девушки потом»? Отвечу полусерьезно: наверное, потому, что при этом слушали еще и Козина, и Юрьеву, и Шульженко, и Плевицкую, и Лещенко, и Лялю Черную… Как писал Александр Межиров:

Вечеринка молодая —

Времени бесшумный лёт.

С временем не совпадая,

Ляля Черная поет…

Песня была важнейшим оружием в политической борьбе. Во время Гражданской красные не только оперативно перехватили военное имущество царской России, включая легендарные маузеры, кожанки, «богатырки», ставшие «буденовками», броневики, но и позаимствовали мелодии некоторых старорежимных песен, присочинив к ним новые слова. Это можно рассматривать как плагиат и осуждать, а можно расценивать как пассионарную переимчивость новой цивилизации. В самом деле, не осуждаем же мы заокеанцев за то, что они быстренько изготавливают свой, американский «ремейк», переиначивая под себя почти каждый нашумевший европейский фильм вроде «Никиты». Главный признак перспективной цивилизации – плодотворное освоение достижений предшественников или поверженных противников.

Но вернемся к теме нашего разговора. Что сыграло большую роль в деле Победы над фашизмом – Т-34 или «Вставай, страна огромная!», – вопрос спорный. Мне кажется, что «ярость благородная», которую поднимала в людских душах эта замечательная песня, вполне сопоставима с мощью военной техники. Странно, но никто пока не написал исследование (мне, во всяком случае, не попадалось), посвященное сравнительному историко-культурологическому анализу германских и советских фронтовых песен, их значению в страшном военном противостоянии. Думаю, такое исследование показало бы: мы одолели врага не только на передовой, в конструкторских бюро, мерзлых цехах, в штабах, но и в студиях, где композитор и поэт священнодействовали или же попросту мараковали у рояля, напоминающего огромную черную глянцевую птицу…

И в результате Алексей Фатьянов смог написать:

Майскими короткими ночами,

Отгремев, закончились бои…

Да, кстати, здесь и далее я за редким исключением опускаю имена создателей музыки. Нет, я очень уважаю композиторов, но герои этих заметок не они, а авторы песенных текстов. О них и речь.

2. Черный кот – враг народа

Время шло. Страна вырастала из мобилизационных форм существования и жесткой политической дидактики, возможно, необходимой на занятиях кружка «Долой безграмотность!», но совсем уж излишней для народа, пережившего культурную, в хорошем смысле, революцию. Советская идеология начинала непоправимо запаздывать и проявлять опасную нечуткость к реальным запросам страны, не только материальным, но и духовным. Так плохая жена осознает, что муж недоволен, лишь в тот момент, когда супружеский кулак стремительно приближается к ее глазнице.

Я хорошо помню трансляции концертов 1960-х. Конферансье, похожий на заведующего отделом Министерства иностранных дел, выходил к микрофону и, словно извиняясь, объявлял: «Шуточная песня "Черный кот"». Или: «Лирическая песня "На улицах Саратова" из кинофильма "Дело было в Пенькове"». Слава богу, что из кинофильма, а то бы никогда не пропустили в эфир слова Николая Доризо: «Парней так много холостых, а я люблю женатого». Женатого? Зайдите в партком!

Кстати, «Черного кота» перед тем, как реабилитировать и допустить в репертуар, травили всей мощью советской печати. «Как же так, страна перекрывает сибирские реки, летает в космос, осваивает целину! А вам, кроме как про озабоченное животное, и спеть не о чем? Позор!» Однако в моем родном общежитии маргаринового завода из комнат по воскресеньям доносилось:

Даже с кошкой своей за версту

Приходилось встречаться коту…

Любопытно, что тот же конферансье никогда не объявлял, например: «Партийно-пропагандистская песня «Ленин всегда живой!» Зачем? Это был, как полагала власть, тогдашний песенный «мейнстрим», а все остальное – лишь допустимое или недопустимое отклонение от генеральной линии. Однако смысл истории и заключается в том, что со временем проселки становятся магистралями, а магистрали – проселками. Правда, уже в те времена начала складываться новая советская песня, сочетающая очеловеченную веру в коммунистические идеалы с легкой футурологической романтикой:

Я верю, друзья, караваны ракет

Помчат нас вперед от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далеких планет

Останутся наши следы…

Это, между прочим, Владимир Войнович, будущий политсатирик и воинствующий нелюбитель всего советского. Именно в этом направлении впоследствии развивалась и молодежная песня. Точнее, в двух направлениях: открытое, вписывающееся в советскую парадигму жизнелюбия «Веселых ребят», «Песняров» или «Самоцветов» и карманное фрондерство «Машины времени», выдаваемое теперь чуть ли не за вооруженную борьбу с прежним режимом. Не случайно чуткий Виктор Астафьев, еще не омраченный недостижимостью Нобелевской премии, назвал свой фельетон о группе Макаревича «Рагу из “Синей птицы”». Но про творческих мучеников, спасавшихся от страшного социалистического террора, перебегая с посольского приема на кремлевский фуршет, мы поговорим как-нибудь в другой раз.

Любопытно, что эстрада, которая все еще дотошно контролировалась властью, тем не менее постепенно деполитизировалась: «Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды?» Или в лучшем случае: «Надежда, мой компас земной…» А вот кухонно-гитарная и походно-бардовская песня, напротив, политизировалась, становясь все более оппозиционной. Порой спохватывались, хмурили державные брови. «О чем поет Высоцкий?» – возмущенно вопрошала пресса. А он в конференц-залах бесчисленных НИИ и на номенклатурных дачах пел про штрафные батальоны, про которые тогда по радио было нельзя, как сегодня нельзя по телевидению про то, что коммунисты и комсомольцы действительно шли в бой первыми.

Впрочем, чаще бардовская песня просто интеллигентно упрекала, нежели обличала, ибо обличители вроде Галича быстро оказывались там, где давно уже поняли, что «движенье направо начинается с левой ноги». Но ведь можно было и не обличать, а так, только намекать понятливым: «И заржал печально пони: “Разве, разве я не лошадь, разве мне нельзя на площадь?..”» И все, конечно, догадывались, кто тот несчастный пони, которому никак нельзя на площадь. И очень сочувствовали. А когда его, «непускальца», наконец-то пустили на площадь, мы получили табуны этих самых пони всех мастей – отощавших и утративших смысл жизни. Речь, разумеется, о советской кухонной интеллигенции, которая так любила «намекательные» песни, книги, фильмы… Вот такой парадокс истории!..

Впрочем, наблюдался какой-то период, когда в застолье, допев «Комсомольцев-добровольцев», затягивали: «А ты такой холодный, как айсберг в океане…», а потом: «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…» Наверное, это и был тот самый застой, о котором теперь грезит добрая половина населения суверенной России, не желая туда тем не менее возвращаться. Еще один парадокс истории.

Однако даже власть, обладающая мощнейшими средствами политического контроля, не способна заставить людей петь и слушать то, чего они не желают, и, наоборот, запретить петь и слушать то, что хочется. Как в воду смотрели: «Эту песню не задушишь, не убьешь!» Эта песня, хоть «на ребрах», все равно дойдет и «останется с человеком». Были, конечно, еще попытки взять трудную идеологическую сферу под суровый контроль, даже нашли новые подходы и формы – клубы студенческой песни, где начинали многие нынешние гиганты Грушинского фестиваля. Одно время упорно старались заразить молодежь модернизированной революционной романтикой:

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

– Как это? – простодушно поинтересовалась начитанная активистка у старшего комсомольского товарища. – Почему продолжается бой? Это же Троцкий: перманентная революция…

И старший глянул на нее так, как, наверное, библейский царь смотрел на свою семьсот первую жену, на которую у него уже не хватало ни сил, ни денег…

Помню глупейший скандал вокруг отличной песни Юнны Мориц «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…». Комсомольцы 1920-х, вполне заслуженные, добрые, но безнадежно отставшие от времени люди, возмутились, мол, когда они были молодые, то строили Магнитку, а не чушь пороли (хотя забыли – тоже, конечно, пороли, например, про мировую революцию!)… Писали письма в ЦК, требовали принять меры… Но все это уже выглядело как форменное скалозубство, а интеллигентные люди лишь печально переглядывались: «Ну теперь-то вы все понимаете?..»

Когда же у костра запели: «Бьется в тесной печурке Лазо, на поленьях глаза, как слеза…», стало ясно: жить Советской власти осталось совсем чуть-чуть…

3. Рыбные олигархи

Сегодня мало кто знает, что при развитом социализме официальными олигархами были… поэты-песенники. В тридцатые-пятидесятые годы труд творческих деятелей, нашедших общий язык с властью, оплачивался очень прилично. Не хуже, чем труд военных, научных и «ответственных» работников. В частности, поэты-песенники получали за исполнение своих сочинений по радио и со сцены, за граммофонные записи. Механизм был, если в общих чертах, такой: артисты филармонии заполняли специальные рапортички. Скажем: «Концерт для участников слета передовых доярок Ставрополья. Песня «Казачья шуточная» («Черноглазая казачка подковала мне коня….»). Исп. засл. арт. Кабардино-Балкарской АССР имярек…». И вот вскоре на сберкнижку автору стихов Илье Сельвинскому, в прошлом поэту-конструктивисту, капала скромная сумма. Но ведь таких филармоний в нашей огромной стране насчитывался не один десяток. Жить можно вполне безбедно, даже широко.

Так они и жили, поэты-песенники этого поколения: Г. Регистан, Е. Долматовский, М. Матусовский, В. Лебедев-Кумач, В. Гусев, А. Чуркин, М. Исаковский, Л. Ошанин, Г. Поженян, В. Боков, Р. Рождественский, М. Танич, М. Пляцковский, И. Шаферан, Л. Дербенев и многие другие. Были шедевры, становившиеся народными песнями, были и «проходные» сочинения, однако ниже определенного уровня никто не опускался. Даже если славили то, во что не очень-то верили, или если верили в то, что не очень-то славилось… Впрочем (из песни слова не выкинешь), ходила и такая эпиграмма:

Обратился шах Ирана:

«Дайте песен Шаферана!»

Но ответил Хомейни:

«Обойдемся без х…!»

Тут пора сказать несколько слов о специфике песенного стихотворчества, как я его понимаю. Спеть, конечно, можно все что угодно, даже подзаконный акт. Но есть стихи, словно специально предназначенные для пения. Кстати, частенько именно такие строки встречаются у весьма средних поэтов. В том же XIX веке пели ведь не только Некрасова, Полонского и Григорьева, но и мало кому ведомых ныне Ратгауза, Риттера, Галину… И наоборот, в наши времена были восхитительные поэты, чьи стихи за редким исключением как-то не легли на музыку. Например, Б. Слуцкий и П. Васильев. А вот Рубцов лег и практически весь теперь поется, вплоть до шуточных экспромтов. Песенная, извините за выражение, конвертируемость стиха есть тайна, и тайна мистическая…

В моем поколении запомнился в этом смысле Владимир Шленский, поэт весьма скромного дарования. Вдруг он сочинил несколько песен на музыку А. Журбина, в частности, знаменитое «Послевоенное танго». Слава и благополучие уже вытирали ноги о коврик возле его двери, когда он внезапно умер, не выдержав перенапряжения очередных хлебосольных дней литературы. По моим наблюдениям, в песенных строчках должна присутствовать некая структурная внятность. Сейчас появилось выражение «шаговая доступность». Так вот, песенные стихи должны обладать «слуховой доступностью». И еще они должны быть как бы «музыкопроницаемыми», составлять с мелодией единое целое, тогда эмоционально-эстетическое воздействие самого незамысловатого текста необычайно усиливается.

Дело в том, что песня – искусство синтетическое, и если в поэзии стихи самодостаточны, то в песне они – лишь элемент. Важный, но элемент. Как сценарий в кино или либретто в балете. Тот, кто хоть однажды пробегал глазами сборники Высоцкого, Визбора или Окуджавы, понимает, о чем речь. Читаешь их стихи, не положенные на музыку, – одно чувство, а на следующей странице обнаруживаешь строчки, которые в сознании сопровождаются знакомой мелодией, и ощущение совершенно иное – будто из декораций леса попал в настоящую, живую рощу.

В середине шестидесятых размеренно-плановое процветание советской песни взорвал бум ВИА. Сотни вокально-инструментальных ансамблей, которые по недосмотру какого-то финансового органа были в гонорарном смысле приравнены к филармониям, обосновались на эстрадных и ресторанных подмостках. И теперь если ВИА запевали какую-нибудь песню, полюбившуюся народу, то автор, оставаясь часто безвестным, просыпался богатым человеком. Так случилось, например, с мясником московского рынка И. Юшиным, который между обвесами сложил строки:

Травы, травы, травы не успели

От росы серебряной согнуться…

Понятно, что, вдохновленные подобными примерами, в профессию тут же ринулись люди, плохо чувствующие слово, но зато очень хорошо улавливающие, где можно много заработать. Вскоре поэтов, сочиняющих песенные стихи, решительно потеснили текстовики. Именно тогда появилось выражение «рыба», восходящее к сатирической эстрадной миниатюре о таком вот деловитом изготовителе текстов. Тот, чтобы не забыть музыку, в которую ему надобно засунуть слова, запоминал ритм с помощью названия разных пород рыб. К примеру, первые две строчки «Подмосковных вечеров» в рыбном варианте выглядели бы так:

Караси, сомы, нототения,

Судаки, ерши, густера-а…

Попробуйте спеть! Получилось? То-то. Этот наплыв в профессию людей случайных или полуслучайных сразу же сказался на качестве новых песен, прежде всего на их содержании, или, как говорили в те годы, на идейно-художественном уровне. Помню, мы, молодые поэты, хохотали над простодушно-нелепыми строчками песни, которую пел блистательный Валерий Ободзинский:

Позвонить ты мне не можешь,

Чтобы тихо извиниться:

Нету телефона у меня…

Но то были пока еще эпизодические, всеми дружно осуждаемые профессиональные срывы. А тем временем продолжали сочинять свои песни замечательные мастера жанра: Е. Шевелева, В. Харитонов, А. Вознесенский, И. Кашежева, Н. Добронравов, С. Гребенников, М. Агашина, И. Гофф, К. Ваншенкин, Е. Евтушенко, А. Дементьев, Л. Дербенев…

Кстати, с именем выдающегося поэта-песенника Леонида Дербенева связана одна история. Случилось же вот что. На трибуну грандиозного писательского пленума, а было это, кажется, в самом конце семидесятых, выскочил незапланированный повесткой дня Владимир Лазарев. Сведения о том, что в те времена простому человеку невозможно было прорваться на высокую трибуну, сильно преувеличены. Лазарев был талантливым поэтом, критиком, литературоведом, но еще он сочинял песни, однако из-за своего неуживчивого характера не вписался ни в одну из сложившихся тогда групп влияния песенного сообщества. Более того, он опубликовал статью о кризисе песни и кое-кого даже конкретно покритиковал. Это сегодня журналисты в глаза называют министра жуликом, а он в ответ только государственно улыбается. В прежние времена критику воспринимали очень болезненно, и товарищи по песенному производству не простили этого Лазареву, даже, как говорится, кое-где перекрыли кислород. Надо признаться, отомстил он им по-ленински.

Выйдя на трибуну, Лазарев, обращаясь к залу, сказал примерно следующее: «Вы помните, коллеги, как трудно жил Леша Фатьянов?» – «Еще бы!» – отозвались вполне благополучные обитатели пленума. «А как нищенствовал Коля Рубцов, помните?» – «Разумеется!» – подтвердили из зала даже те, кто прорабатывал Рубцова за антиобщественный образ жизни. «А знаете, сколько заработал за один только прошлый год поэт-песенник Дербенев?!»– «Ну и сколько?»– иронически полюбопытствовал из президиума Сергей Владимирович Михалков, вполне сохранивший при Советской власти качество жизни своих дворянских предков. «Сто сорок шесть тысяч рублей!» – страшным голосом доложил Лазарев. Зал обледенел. А Михалков покачал головой.

Напомню, «жигули» стоили тогда пять тысяч рублей и средний гражданин копил эти деньги полжизни. Случился жуткий скандал, финансовые органы резко сократили гонорары за исполняемые вокальные сочинения, а Лазарев уже никогда не писал песен, во всяком случае, я их больше не слышал. Однако, несмотря на тяжелейший материальный ущерб, никто из пострадавших не «заказал» разоблачителя, и во время перестройки он благополучно эмигрировал. Времена были гуманнее, а олигархи порядочнее и человеколюбивее…

4. О чем поет Газманов

Всякая революция – это, кроме прочего, мятеж дилетантов против профессионалов. Капитан круизного теплохода, лениво покачивающий штурвал, кажется порой пассажирам эдаким бесполезным и легко заменимым пижоном. Кому ж не хочется во всем белом постоять у руля? С этого понятного, в общем-то, чувства начинается лавинообразная, чудовищная дилетантизация, из которой страна потом выбирается десятилетиями. Кстати, именно этим наше Отечество сейчас и занимается. Потому-то людям и жалко отпускать Путина, только-только ставшего профессиональным президентом. Нечто подобное произошло и с песней. Зачем, решили многие певцы и композиторы, делиться славой и деньгами с какими-то там поэтами, можно ведь и самим подбирать слова. Говорю, конечно, не о тех, кто счастливо соединил в себе поэта и музыканта, речь не об Анчарове, Талькове, Башлачеве, Малежике, Антонове, Митяеве, Розенбауме, Пшеничном, Шевчуке, Городницком или Градском… Речь о тенденции.

В этом отношении меня всегда изумляли песни Олега Газманова, почти монополистически работающего сегодня в официально-духоподъемных жанрах. Кстати, в своем недавнем интервью он объявил, что считает себя прежде всего поэтом, а лишь потом музыкантом. Что ж, значит, и разбирать тексты автора «Есаула» будем именно так, как принято среди литературных профессионалов. Сам я эту школу стиха прошел в творческом семинаре поэта Вадима Витальевича Сикорского. Многие рифмующие даже не подозревают, что стихосложению, как и музыке, надобно учиться. И достаточно долго.

Мне многократно приходилось видеть, как во время исполнения песни «Офицеры» боевые командиры, звеня наградами, встают и даже подхватывают. Понять их можно: замороченные всеядным хохмачеством, достигшим государственного уровня, люди просто соскучились по здоровой патетике. Особенно люди военные, более других испытавшие на себе безжалостную глумливость постсоветского агитпропа. (Кстати, именно в этой простодушной, но востребованной патетике одна из причин популярности песен Олега Газманова.) Но что они подхватывают? Давайте разбираться:

Господа офицеры,

По натянутым нервам

Я аккордами веры

Эту песню пою…

На слух все вроде нормально, даже красиво. А если вдуматься! Объясните, пожалуйста, как можно «петь по нервам», да еще «аккордами веры»? Я, конечно, догадываюсь, что имел в виду автор слов. Мол, он поет эту песню, аккомпанируя себе на собственных нервах, натянутых, как струны, извлекая из воображаемого щипкового инструмента «аккорды веры». Сомнительный образ? Безусловно. В любом литкружке, куда, видимо, Олег Газманов никогда не заглядывал, засмеют. Но ведь даже этот неудачный замысел не реализован, на деле получилась просто полная тарабарщина типа: «Замолчи свой рот!» И это только начало.

А теперь озадачимся, к кому обращается Олег Газманов? Он не скрывает, что поет

Тем, кто выжил в Афгане, свою честь не изгадив,

Кто карьеры не делал от солдатских кровей…

Я пою офицерам, матерей пожалевшим,

Возвратив им обратно живых сыновей…

Оставим на совести педагогов, учивших будущего поэта синтаксису, неуклюжее и двусмысленное сочетание «пожалевшим, возвратив» (когда именно они пожалели: до или после?). Но совсем уж непонятно, почему «от солдатских кровей»? Правильно ведь «на солдатской крови». «Кровь» во множественном числе – «крови» – в русском языке означает ежемесячные дамские недомогания. При чем тут воины-интернационалисты, состоявшие в основном из мужчин? А вот при чем: через строчку появляется слово «сыновей». Рифма. Возникает и еще один странноватый смысл: если автор специально обращается к офицерам, выжившим, «свою честь не изгадив», значит, предполагается наличие контингента командиров (ограниченного, хочется верить!), честь изгадивших, матерей не жалевших и потому сыновей им обратно не возвращавших. Виноваты в гибели солдат, выходит, не душманы и кремлевские стратеги, а лейтенанты и капитаны, которые, как известно, при выполнении боевых задач умирали и получали увечья вместе с рядовыми. Понимают ли все это военные люди, стоя подпевая явной напраслине на былую Советскую армию, небезукоризненную, конечно, но отнюдь не бесчеловечную?! Это я утверждаю как автор «Ста дней до приказа».

Уверен: самопровозглашенный поэт хотел как лучше и ни о чем таком даже не помышлял, но это, увы, следует из контекста. Еще герой Мольера сокрушался, что необходимость постоянно подыскивать рифмы заставляет некоторых сочинителей нести полную околесицу. У Олега Газманова содержание тоже часто определяется не намерением, а близлежащей рифмой или заданным размером. Эта детская болезнь в стихосложении одна из самых распространенных, что-то вроде кори или свинки. Но страдать поэтической свинкой в зрелом, орденоносно-лауреатском возрасте?! Очень редкий случай…

Однако продолжим анализ текста, который я взял для разбора не потому, что он худший из всех, что поют сегодня. Не худший. Просто он типичный и часто звучащий. Но самое главное – песня претендует на определенную государственную патетику и идеологическую установку. А это уже серьезно и заслуживает строгого смыслового анализа, к чему Газманов, любимец кремлевских концертов, уверен, явно не привык. Но если он считает себя поэтом и планирует в дальнейшем множить свои патриотические сочинения, то пора привыкать…

Думаю, все согласятся с тем, что от песен в нашем сознании остаются прежде всего припевы. Соответственно, и требования к этой части текста повышенные. Увы, и тут у нас беда:

Офицеры, офицеры,

Ваше сердце под прицелом.

За Россию и свободу до конца!

Офицеры, россияне,

Пусть свобода воссияет,

Заставляя в унисон звучать сердца.

Кстати, иные творческие работники приняли за свободу ликвидацию в 1991-м художественных советов, которые в первую очередь отсеивали художественно слабые, а потом уже идеологически вредные сочинения. Был такой совет по песне и при Гостелерадио, его тоже упразднили. И свобода воссияла! Просто некому теперь объяснить автору, что сердца все-таки «стучат», а не «звучат», что если свобода «заставляет», то это очень подозрительная свобода, ведь именно «тоталитарные режимы» «заставляют в унисон звучать сердца», а свобода как раз предполагает вполне самостоятельные ритмы сердечных мышц.

Во втором куплете «Офицеров» тоже находим достаточно пугающей невнятицы:

Господа офицеры,

Как сберечь вашу веру?

На разрытых могилах

Ваши души хрипят…

Как сберечь офицерскую веру, всем давно ясно: не надо громить собственную армию – ни во имя общепролетарских, ни во имя общечеловеческих ценностей. И не надо вешать на офицерский корпус – в том числе и в песнях – грехи политического руководства страны. Неясно же другое: почему души офицеров «хрипят на разрытых могилах»? Наверное, имеются в виду свежевырытые могилы, куда в присутствии уцелевших командиров опускают тела павших солдат. Значит, так надо и писать, ведь из-за неверно подобранного слова опять возникает нечаянный смысл, а именно хичкоковская картина: кто-то зачем-то разрывает могилы воинов-интернационалистов… При чем тут кладбищенский вандализм и хрипы душ? Более того, Газманов нас предупредил, что он конкретно поет офицерам, возвратившим «живых сыновей». Тогда почему же снова появляется назойливая тема офицерской вины?

Вновь уходят ребята, растворяясь в закатах,

Позвала их Россия, так бывало не раз.

И опять вы уходите, может, прямо на небо.

И откуда-то сверху прощаете нас.

Сколько себя помню, в графоманских стихах всегда кто-то уходит или в зарю, или в закат, или в зеленя… Но это как раз мелочь. Вчитайтесь в текст! Получается, что юноши, откликнувшиеся на очередной призыв Отечества, отправляются не на охрану рубежей, не на борьбу с террористами и даже не в «учебку», а «может, прямо на небо…», видимо, вообще минуя воинскую службу. Ну и какая мать после этого захочет отпускать сына в армию? А как можно «прощать откуда-то сверху», я – убейте меня – совсем не понимаю! Вот уж верно говорят на Востоке: сто мудрецов не растолкуют то, что ляпнул один… немудрец.

Когда в следующий раз будете подпевать не в подпитии, просто-напросто вдумайтесь в смысл слов. Иногда помогает.

5. Песня как диагноз

И тут возникает главный вопрос: а о чем же, собственно, песня? Об отнятых у матерей невинно павших мальчиках, которые «теперь вечно в глаза глядят» своим нерадивым командирам и всем нам – живущим? Или о славных российских офицерах, готовых «за свободу и Россию до конца», несмотря на то что их «сердце под прицелом»? Получается, что припев и куплеты дают нам прямо противоположные ответы на этот вопрос. В психиатрии это называется раздвоением сознания и признается чрезвычайно опасным симптомом. Нет, я ни на минуту не сомневаюсь в отменном душевном здоровье Олега Газманова, просто у него так вышло…

Иной чувствительный читатель возмутится: «Как же можно столь кощунственно препарировать такую святую тему? И вообще, это стихи!» Во-первых, это не стихи. Вас обманули. А во-вторых, разве не кощунство вываливать в сознание людей этот «сумбур вместо песни», хаотически спекулируя на памяти «ушедших прямо на небо»? Впрочем, вопрос еще серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Если бы эту песню автор спел в узком кругу друзей – нет проблем. Сейчас многие сочиняют и напевают, «бардство» давно сделалось русским национальным развлечением. Но эта песня стала широко известна, постоянно исполняется, ее текст так или иначе вошел в сознание, засел в мозгах миллионов. А это уже называется «нейролингвистическое программирование». Почувствуйте разницу!

Наверное, многие, проснувшись поутру, не раз ловили себя на том, что некий песенный текст навязчиво крутится в голове. Наше мироощущение не в последнюю очередь зависит от того, какие именно тексты вращаются у нас в мозгах и какую работу они там выполняют – созидательную или разрушительную. Вот почему всякое серьезное государство так или иначе заботится о том, какие песни поют и слушают граждане. Нет, не навязывает, как сегодня телевидение навязывает нам фабричную попсу, но заботится хотя бы о профессиональном уровне текстов. Песня, которая, с одной стороны, вбивает в наше сознание невнятный, несправедливый и по большому счету оскорбительный комплекс вины, а с другой – глуповато славит сияние столь же невнятной свободы, рождает в человеке очень опасную внутреннюю раздвоенность. Подробности о последствиях желающие могут почерпнуть из любого учебника психиатрии…

Такими же «нечаянными» смыслами полна, кстати, и «Москва» Олега Газманова. Мотив, что и говорить, запоминающийся. Но лучше бы это был вокализ! После «Дорогой моей столицы» Марка Лисянского, где, как говорится, «ни убавить, ни прибавить», диковато обнаруживать такие вот строки в песне, тоже претендующей на статус столичного гимна:

В ярком злате святых куполов

Гордо множится солнечный лик.

С возвращеньем двуглавых орлов

Продолжается русский язык.

Все вроде в рифму. И снова как бы красиво. Однако вдумаемся. Что значит «продолжается русский язык»? А что, до «возвращенья двуглавых орлов» – при серпе и молоте, в СССР, русский язык «не продолжался»? Или мы говорили не по-русски, а по-советски? Нет, по-русски говорили, а «советизмов» в языке было даже поменьше, чем сейчас «американизмов». Более того, сегодня мы видим стремительно сужающиеся границы нашего великого языка. На той же Украине природных русских людей заставляют изъясняться на своеобразном «мовоязе», который и сами-то коренные малороссы не всегда разумеют из-за его явной скородельной искусственности. Что же имеет в виду Газманов? Может, он просто радуется тому, что после переворота 1991-го младореформаторы, сориентированные целиком на Америку, милостиво разрешили туземному населению продолжать говорить по-русски? Сомнительно. Или же автор вообще подразумевает другое значение слова «язык», а именно – «народ». Опять неувязка, ибо именно под сенью орлов в России началась резкая убыль населения – миллион в год. В этом случае надо бы петь «…сокращается русский язык…». Невольно на ум приходит популярная ныне в народе фраза: «Сам-то понял, что сказал?» Наверное, я бы не стал останавливаться на этом столь подробно. Но именно куплет про русский язык, продолжающийся благодаря двуглавым орлам, я услышал из репродукторов недавно поутру, сойдя с «Красной стрелы» на московскую землю. Обидно начинать трудовой день с нелепицы, к тому же получившей почти государственный статус.

Я уверен: популярный композитор и подвижный певец Олег Газманов ни о чем таком даже не помышлял. Придумывая слова к заводной мелодии, он просто рифмовал: «орлов – куполов», «лик – язык», «икон – времен»… Но главное отличие настоящего или по крайней мере профессионального поэта от любителя заключается именно в том, что в его строках не может быть нечаянных смыслов. Это, кстати, самое трудное. Тайные смыслы могут быть и даже необходимы, а вот дурацкие – нет. Увы, современные масштабы тиражирования песен делают смысловой «ляп», непростительный даже для рифмующего тинейджера, вынужденным достоянием ни в чем не повинных миллионов людей.

6. Синдром да Винчи

Так в чем же дело? К сожалению, многие нынешние эстрадники, испорченные легкой телевизионной славой, страдают «синдромом да Винчи». Не путать с кодом да Винчи! Поясню свою мысль: великий Леонардо брался за все, и у него все получалось. Наши телеэстрадники тоже берутся за все, но у них чаще ничего не выходит. У Олега Газманова многое получается, но стихи, увы, не его конек. Зачем же он упорно сочиняет тексты к своей музыке? Считает себя поэтом? Так ведь и я могу счесть себя певцом лишь на том основании, что после нескольких рюмок мной часто овладевает неодолимое желание затянуть что-нибудь душевное. «Щас спою!» Однако я ограничиваю себя домашним застольем и не рвусь на сцену Большого театра, чтобы повокалить! А может быть, эстрадной звезде денег не хватает? Не поверю! Нынче самый занюханный «фанероид» зарабатывает много больше, чем хирург-кардиолог, спасший тысячи жизней, или боевой офицер, который «свою грудь подставляет за Россию свою». Замечу попутно, что стихотворную книжку с названием «Они подставляли грудь за Родину» лично я читать бы не стал…

Нет, «синдром да Винчи» идет прежде всего от состояния нашего общества, от вседозволенности 1990-х, когда заведующего отделом журнала «Коммунист» назначали главным реформатором страны, когда мелкие жулики объявлялись предпринимателями, а крупные – олигархами, когда страдающие «фефектами фикции» малограмотные граждане становились телеведущими, а прохиндеи – политической элитой… Торжество дилетантизма, изгнание профессионалов из всех сфер чуть не погубило Россию. Достаточно вспомнить новогодний штурм Грозного, позор козыревской дипломатии или наше пятнадцатилетнее нефтяное донорство, за которое нам платили презрением. Почему же на эстраде должно быть иначе?..

Однако времена меняются. Выздоравливающее общество снова начинает ценить профессионалов и задумываться, в частности, о том, зачем нам безграмотные песенки, исполняемыесмешнымифанернымизвездами. А ведь не надо забывать: вся эта самодеятельная невнятица обрушилась на головы слушателей, воспитанных на качественной песенной поэзии А. Дементьева, Д. Сухарева, В. Кострова, А. Шаганова, С. Каргашина, Л. Завальнюка, Р. Казаковой, Ю. Ряшенцева, А. Поперечного, Н. Зиновьева, М. Андреева и других. Они, кстати, все живы, многие творчески активны, а вот востребованы далеко не все. Почему? А потому, что только при отсутствии профессионалов становится возможна труднообъяснимая, но фантастически оплачиваемая любительщина. По той же причине, между прочим, не допускаются в эфир новые, по-настоящему сильные и свежие голоса.

Вот один эпизод. Меня пригласили на юбилейный вечер очень серьезной государственной организации.

Пели звезды, каждая – по единственной песне, и лишь одна, совершенно мне неизвестная певица с необыкновенно красивым голосом была все-таки вызвана на бис, несмотря на жесткий концертный цейтнот. Когда же я увидел телевизионную версию концерта, то обнаружил: именно той самой исполнительницы, которая больше всего понравилась слушателям, в эфире-то и не оказалось. Отрезали. Оно понятно: на безголосье и Буйнов – певец.

Но допустим, кому-то из эстрадников все-таки очень хочется слыть «давинченным», «полноприводным» автором исполняемых песен. Ну не хочется ему сотрудничать и делить славу с профессиональными поэтами-песенниками. Как, например, бессмертная Алла Пугачева – с неиссякаемым Ильей Резником. Ладно, хозяин – барин. Тогда хоть не позорьтесь – пригласите себе редактора! Ведь не жалеете же вы денег на специалистов-аранжировщиков! Или вам все равно, какие слова петь? Зато нам не все равно, что слушать. За весьма скромную плату, а может, и бескорыстно, из любви к искусству, такой поэт-редактор облагородит ваш дилетантский текст. И никто об этом никогда не узнает, зато слушателям не придется ломать голову, почему это вдруг у Газманова «по золоту икон проходит летопись времен»? Ведь если летопись времен где-то и проходит (хотя трудно себе представить прохаживающуюся летопись), то уж в самую последнюю очередь «по золоту икон», ибо святой образ предполагает консервативность, максимальное следование древнему канону вопреки бегу времени, наперекор изменчивой живописной моде. Это знает любой мало-мальски образованный человек.

Кстати, у меня был забавный случай. Мой знакомый режиссер собрался снимать клип на основе песни знаменитого барда и предложил мне написать сценарий. На каком-то торжестве он подвел меня к этому барду, и тот, будучи без гитары, просто полунапел мне текст. Речь шла опять-таки о нашем парне, погибшем теперь уже в Чечне. Павший, как водится, отправлялся прямо на небо, и «Господь прижимал его десницами к груди».

– Ну как? – спросил бард, закончив.

– Изумительно, – сообщил я. – Можно только одно маленькое редакторское замечание?

– Пожалуйста! – кивнул он, насупливаясь.

– Все-таки наш православный Бог не Шива и вряд ли у него несколько правых рук. А если вас уж так тянет на старославянизмы, то поменяйте «десницы» на «длани». Остальное нормально.

– Спасибо! – вымолвил бард, побуревший, как свекла, и я понял, что никакого сценария от меня больше не требуется. Никогда.

Обиделся. А что, собственно, случилось? Я, с вашего позволения, профессиональный поэт, автор нескольких книг стихов и лауреат премий именно за стихотворчество. Да, я давно не сочиняю, но из поэтического цеха, так же как из спецслужб, уходят только в запас. К тому же мной защищена диссертация именно о поэзии – фронтовой. То есть, как сейчас принято выражаться, я эксперт. И вот эксперт дает бесплатный редакторский совет барду, имеющему, скажем мягко, несколько меньший филологический опыт и допустившему в своем тексте довольно смешной ляп. Спасибо надо говорить и проставляться, а не надуваться, как индюк. Но, увы, повторюсь, частое пребывание в телеэфире обладает каким-то мало еще изученным, но чрезвычайно мощным оглупляющим воздействием, которое в конечном счете приводит к полной утрате чувства реальности…

7. Долой текстовщину!

В заключение выскажу некоторые конкретные предложения. Мне кажется, без возвращения в песенную индустрию профессиональных поэтов, без восстановления профильных художественных советов на телевидении и при Министерстве культуры, без создания, скажем, на базе Литинститута специального песенного семинара, где будут преподавать классики жанра, дело не сдвинется. Мы и дальше будем вынуждены слушать доносящуюся отовсюду изобретательно аранжированную полуграмотную текстовщину, унижающую здравый смысл и наши национальные песенные традиции. А все это ведет в итоге к усугублению того социального и нравственного неблагополучия нашего общества, которое сегодня признано всеми, независимо от политической и прочих ориентации. И последнее. Вы давно слышали новую хорошую патриотическую песню? Лично я – давно. Не пишут-с. Даже к 60-летию Победы не сподобились! А вот про «дитя порока» и про то, что рай, оказывается, начинается в ресторане, где гитары и цыгане, слышу постоянно…

Умный народ глупых песен не поет. Он либо отторгает навязываемую ему нелепицу, либо сам непоправимо глупеет, а затем исчезает из Истории…

«Литературная газета», 2006

Открытие моего поколения

Николай Дмитриев был и остается самым значительным открытием моего поэтического поколения. Его первая книжка «Я – от мира сего» вышла в издательстве «Молодая гвардия» в 1975 году, когда автору, только-только окончившему Орехово-Зуевский педагогический институт и работавшему сельским учителем, исполнилось всего двадцать два года. При тогдашней неторопливо-плановой системе выпуска сборников современной поэзии это был не просто ранний, а сверхранний дебют, ибо, как правило, в ту пору первую книгу поэтам удавалось «пробить» после тридцати, а то и после сорока. Иным эти трудности старта испортили литературную биографию и характер. Но очень многих уберегли от профессии, на которую у них попросту недоставало таланта.

Я хорошо помню эту тоненькую, в один авторский лист, брошюрку на тетрадных скрепочках из серии «Молодые голоса», потому что все мы, юные и не очень юные «бескнижные» поэты, внимательно ее читали и бурно обсуждали между собой.

Общеизвестно, творческая ревность – один из важнейших движителей литературного процесса, и всякий поэт склонен объяснять успех собрата по перу любыми, самыми фантастическими обстоятельствами, но только не талантом. Однако в случае с Николаем Дмитриевым все было как раз наоборот: его дар оказался настолько очевидным, органичным и столь рано стилистически оформился, что оставалось только недоумевать, гадая, как, каким образом наш ровесник в то время, когда мы ещё только учимся вгонять смысловую внятность в рифмованный размер, пишет стихи, словно взятые из какой-то будущей хрестоматии:

За окном проселок хмурый

Да кротами взрытый луг.

Я – полпред литературы

На пятнадцать верст вокруг.

Много теми, много лесу,

Всё трудней проходят дни,

А в дипломе – что там весу!

Только корочки одни.

И девчонка (вы учтите),

Лишь под вечер свет включу,

«Выходи, – кричит, – учитель,

Целоваться научу!»

Прошло без малого тридцать лет, а во мне до сих пор живет светлая, почти счастливая оторопь от первого прочтения стихов Николая Дмитриева. Я вдруг понял, что столкнулся с одним из тех редких случаев (известных мне в основном по классике), когда слова не сбиваются в стихи усилием филологической воли, а таинственным образом превращаются в поэзию, как вода – в вино. Возникало даже странное, брезжащее откуда-то из потемок родовой памяти ощущение, будто когда-то очень давно люди вообще свободно разговаривали и мыслили стихами, потом этот дар был утрачен и совершенно неожиданно вновь обрелся у этого молодого учителя словесности из подмосковного города Руза:

Напомню: я – зимний Никола,

Полжизни стихи бормочу,

Толкаю судьбы своей коло,

По замята коло качу.

Не шибко счастливое коло,

Да разве другое найти!

Ну вот и старайся, Никола,

Стихи бормочи и – кати!

Но не только «органикой поэтического языка», как сказал бы специалист, Николай Дмитриев привлек к себе в середине 1970-х внимание читателей, ровесников-стихотворцев и таких знаменитых поэтов, как Николай Старшинов, а позднее и Юрий Кузнецов.

Напомню, это были последние годы торжества могучей советской цивилизации, казавшейся в ту пору еще незыблемой. Так вот, «советизм» – совершенно искренний, талантливый у одних, и бездарный, подхалимский у других – пронизывал весь тогдашний поэтический «мейнстрим», если выражаться нынешним языком. Огромным художественным и нравственным авторитетом пользовались «стихотворцы обоймы военной», не выдвинувшие, по точному замечанию Сергея Наровчатова, поэта, равного Пушкину, но все вместе, в совокупности, ставшие таким вот Пушкиным XX века. Ещё вполне искренне пели «Гренаду» и читали со сцены по праздникам «Стихи о советском паспорте». Сейчас это кажется невероятным, но советская версия русского патриотизма обладала тогда огромной пассионарной мощью и вдохновляла таких разных поэтов, как Е. Евтушенко, Р. Рождественский, А. Межиров, Ф. Чуев, Л. Васильева, В. Соколов.

Впрочем, уже набирала силу и поэзия, строившаяся на уклонении от «совка», молчаливом неприятии советских мифологем, а то и на зашифрованном, убранном в подтекст их осмеянии. Из этого направления потом вырос, вырвавшись из-под цензуры, литературный соц-арт, именуемый почему-то «концептуализмом». Противостояние двух мироощущений очень забавно отражалось в поэтической тематике и атрибутике, наполняя стихи одних бамовскими спецовками и комиссарскими кожанками, а строчки других – фонарщиками и крысоловами с дудочками. Впрочем, были и такие, которые вполне непринужденно писали и о крысоловах, и о пыльных комиссарских шлемах.

Так вот, стихи Николая Дмитриева каким-то непостижимым образом выпадали из этого противостояния, предлагая некий третий путь, иную форму мировосприятия:

«Пиши о главном», – говорят.

Пишу о главном.

Пишу который год подряд

О снеге плавном.

О желтых окнах наших сел,

О следе санном,

Считая так, что это все —

О самом, самом.

Пишу о близких, дорогих

Вечерней темью,

Не почитая судьбы их

За мелкотемье…

Собственно, только одно слово в этом стихотворении – «мелкотемье» – возвращает нас к литературной борьбе, которая разворачивалась тогда. И надо сказать: слово это у Николая Дмитриева означает совсем не то, что означало оно в сердитых критических статьях, распекавших тогдашних поэтов за уход от проблем советского варианта глобализации в «бытовую лирику». Это вовсе не свидетельствует о том, что поэта не волновали те проблемы, которые тревожили его сверстников. Например, у тогдашних молодых поэтов было немало стихов, посвященных Великой Отечественной войне. Кто-то, мысливший себя вне героики русской истории, считал это «ковырянием в чужих ранах». Большинство полагало здоровым литературным патриотизмом. Но мало кто догадывался, что на самом деле это – приобщение к духовному опыту выстоявшего поколения победителей накануне сокрушительных испытаний, которые вскоре вновь обрушатся на Россию. Именно знаменитое, вошедшее во все антологии стихотворение Николая Дмитриева «В пятидесятых рождены…» стало символом этого приобщения – приобщения не ритуально-идеологического, а глубинного, если хотите, на нравственно-генетическом уровне:

В пятидесятых рождены,

Войны не знали мы, и все же

Я понимаю: все мы тоже

Вернувшиеся с той войны.

Летела пуля, знала дело,

Летела тридцать лет назад

Вот в этот день, вот в это тело,

Вот в это солнце, в этот сад.

С отцом я вместе выполз, выжил,

А то в каких бы жил мирах,

Когда бы снайпер папу выждал

В чехословацких клеверах?..

Но главной темой Дмитриевских стихов, с которой он пришёл в литературу, была, конечно, тема деревни, не уходящей, как у его предшественников и учителей – Есенина, Клюева, Рубцова, – а уже фактически ушедшей. Деревни, поглощенной городом, ставшей «как все внутри кольцевого шоссе» или стремительно теряющей обаяние исконности, пораженной «духом безволья, духом распада»… Именно к этой, утрачиваемой малой родине обращен крик-мольба: «Не исчезай, мое село! Твой берег выбрали поляне… Ты будто "Слово о полку" – в одном бесценном экземпляре…» Тематические, интонационные, даже метрические созвучия можно уловить, сравнивая Дмитриева с поэтами есенинского круга, с Сергеем Клычковым, например:

У окон столб, с него на провод

Струится Яблочкин огонь……

И кажется: к столбу за повод

Изба привязана, как конь!..

Солома – грива… жерди – сбруя…

Всё тот же мерин… тот же воз…

Вот только в сторону другую

У коновязи след колес.

Конечно же, мощной есенинской традицией определена и другая ведущая тема стихов Николая Дмитриева – тема возвращения на Родину, которая у поэта тесно переплетена с трагическим мотивом неумолимого ветра времени, неузнаваемо меняющего родное и привычное, сметающего с земли дорогих людей:

Когда в каникулы домой

Вернулся в хмурый час, —

Увидел ельник молодой

На вырубке у нас.

В один из сумасшедших дней

Заехал на чаек —

Услышал – от реки моей

Остался ручеёк.

На третий мне открыла дверь

Уже старухой мать,

И вот на родину теперь

Боюсь я приезжать.

Заметной особенностью стихов Николая Дмитриева является постоянное обращение к фольклорным, сказочным мотивам, органично вплетающимся в его лирику. Но в отличие, скажем, от Юрия Кузнецова, у которого обращение к сказочной образности – это непременный выход на космогонический символ, на заиндевевший от дыхания Вечности архетип, у Николая Дмитриева фольклорный образ непременно вплетен в нашу земную, запутанную, неустроенную, но такую щемяще родную жизнь:

Ой, зерно непроходимое, бобовое,

Ты туда ль, сюда однажды протолкнись!

Ой ты, сказка, сказка русская, неновая,

Ты концом своим счастливым повторись!

Давно замечено, что глубина и, так сказать, разрешающая сила таланта по-настоящему проверяется в переломные эпохи, когда жизнь стремительно меняется, рушится привычное и на глазах строится новый порядок вещей. А новизна, особенно социальная, всегда жестче, агрессивнее и несправедливее прежнего, обжитого и вследствие этого более очеловеченного мироустройства. Если бы не произошел трагический слом начала 1990-х, возможно, Николай Дмитриев так и остался бы последним советским деревенским лириком, неспешно уклоняющимся от настырных социальных заказов и пишущим о своем негромком «самом-самом». Но случилось то, что случилось…

У Николая Дмитриева есть жесткое, больное стихотворение о неумении сохранить и приумножить то, что щедро отпущено человеку Творцом. На первый взгляд этот горький упрек обращен поэтом к самому себе, причем с характерным для него использованием образа сказочного «дурака», вечно попадающего впросак. Именно так, как грустную, ироничную констатацию своей личной житейской, да и литературной нераспорядительности, я поначалу и воспринял эти строки. Но, вчитавшись, понял: в стихах есть и другой, обобщающий план, есть печальная мысль о целом поколении русских людей, а шире – о народе, который опять, в какой уже раз, не смог и не сумел спасти и сохранить родное:

Мне было все дано Творцом

Без всяких проволочек:

И дом с крыльцом, и мать с отцом,

И складыванье строчек.

Россия – рядом и – в груди,

С мечтой о новом Спасе,

С тысячелетьем позади

И с вечностью в запасе….

И вот теперь сказать могу

(Не за горами старость),

Что все досталось дураку.

Все – дураку досталось…

В 1990-е годы у разных поэтов, даже прежде благостно камерных или либерально настроенных, появилось много страстных, буквально кровоточащих стихов, рождённых гневом, скорбью и отчаяньем от происходящего в стране. Взять того же Юрия Разумовского:

Разделившись с Серпом и Молотом,

Живем под властью той же нечисти, —

Живем в сообществе расколотом,

Живем в разваленном отечестве….

Чиновничья пирует братия,

Способная лишь только к «братию»…

И если это – демократия,

Я проклинаю демократию.

Такая инвективная поэзия была направлена против поругания прежних святынь, против нищенства и унижений, которым подверглась большая часть народа. Главная, воспаленная мысль этих сочинений: «За что?» В стихах же Николая Дмитриева, написанных в эти же годы, мне слышится иной вопрос, даже два вопроса: «Почему?» и «Что дальше?». Один из самых пронзительных и запоминающихся образов гибнущей, разламывающейся, как Атлантида, Большой России, именовавшейся СССР, я нашел именно у него в стихотворении о гармонисте, собирающем милостыню в подземном переходе:

…Бомж зеленый маялся с похмелья,

Проститутка мялась на углу.

Цыганята, дети подземелья,

Ползали на каменном полу.

Что-то там из шмоток продавая,

Зазывала, отирая пот,

Чудь да черемиса луговая —

Этот вечный разинский оплот,

А вверху гуляла холодина,

И была Москва, как не своя,

И страна трещала, словно льдина,

И крошились тонкие края….

Мимо люди всякие сновали,

Пролетали, а куда? – Спроси!

Но все чаще лепту подавали —

Как на собирание Руси.

Следуя нынешней аналитической моде, в этом стихотворении можно выделить два ключевых для нового, постсоветского Дмитриева словосочетания: «Москва как не своя» и «собирание Руси». Сначала поговорим о первом, а потом вернемся и ко второму. Сквозь лирику последнего десятилетия, вышедшую из-под пера героя этих заметок, мучительно проходит тема утраты своей страны, на глазах превращающейся в другую, чуждую страну, где столица «похожа на Париж времен фашистской оккупации», где «есть ощущенье срамоты и длящегося унижения». И снова, как в начале творческого пути, поэт обращается за поддержкой к своему главному нравственному судье – фронтовику-отцу, уже ушедшему из жизни и являющемуся своего рода потусторонним протагонистом героического поколения, сохранившего, отвоевавшего Отечество. О чем же диалог отца и сына, говорящего от имени поколения, не сохранившего свою страну?

И спросит он не без усилья

Вслед за поэтом, боль тая:

– Так где теперь она, Россия,

И по какой рубеж твоя?

Нет у меня совсем ответа.

Я сам ищу его во мгле,

И темное безвестъе это

Удерживает на земле.

Это жгущее чувство вины нашего поколения, которое так точно и просто, без повинного позерства, выразил Николай Дмитриев, неизбежно заставляет его отвечать на вопрос «Что дальше?» и выводит на другую важнейшую тему – «Собирания Руси». А для начала – «Сохранения Руси». Именно так развился и преобразился в новое время прежний «деревенский» мотив поэта, мотив «неупиваемой чаши осенней родины…». Но теперь речь о другом – о сохранении средствами поэзии не только русской деревни, но самого русского способа жить, чувствовать, мыслить, понимать жизнь по-русски. Теперь вечная голограмма стиха сохраняет для будущего не просто родную «тропинку от крыльца», но сам русский путь, до неузнаваемости искажаемый агрессивным натиском чужого и чужих – везде: в политике, в экономике, в культуре, в поэзии, наконец. Лично для меня самое главное в этих строках – русская оценка происходящего и стремление «не добавлять миру зла», а также верность своим корням, которые иным, продвинутым, кажутся ныне заблуждениями:

Под чертов чох, вороний грай,

Свою домыкивая долю,

Я уношу с собой не фрай,

А русскую тугую волю.

И последнее. Размышляя о стихах Николая Дмитриева, я старался показать, как в его творчестве отразилась одна из самых героических и в то же время одна из самых трагических страниц российской жизни. Как почти любой крупный поэт, он дает для этих раздумий поразительный и пронзительный материал. Но бывают поэты (и талантливейшие!), чьими строчками сподручно иллюстрировать и даже обозначать эпоху, но для сердца, для врачевания душевной смуты мучительной гармонией стиха книги таких поэтов не предназначены. Николай Дмитриев принадлежит к совсем другому поэтическому племени. В его стихах есть то щемящее совершенство, та влекущая сердечность, та словесная тайна – в общем, все то, что заставляет вновь и вновь возвращаться к его строчкам, которые постепенно, неуловимо и навсегда становятся частью души читателя, облагораживая и возвышая ее. А ведь, по сути, для этого и существует Поэзия.

…Когда я писал это предисловие к сборнику избранных произведений Николая Дмитриева (книга вышла в издательстве «Молодая гвардия» в 2004 году), мне и в голову не могло прийти, что моему ровеснику, едва переступившему порог пятидесятилетия, жить осталось чуть больше года. Он умер ранним летом 2005-го на своей даче, которую очень любил, от сердечного недуга, умер ночью – именно так, как и предсказал в стихотворении «Последняя ночь». А написал он его в 1979-м, будучи совсем еще молодым, полным сил человеком:

В желтых сумерках липа цветет,

Вязкий запах дыханье спирает,

И привычная дума придет:

Кто-нибудь в эту ночь умирает.

И под звон комариный, под стон

Коростелей, цикад и лягушек,

Перед бездной – что чувствует он

Над издевкой лекарств и подушек?

Что природа творит? Забытье?

Пышны проводы в сырость и стылость!

Этот вечер – жестокость ее

Или вера, и тайна, и милость?

Вера в то, что за той пеленой,

За прощальною гранью суровой

Сон привидится в вечность длиной

О Земле – золотой и лиловой.

Кто-то из исследователей литературы заметил: чем талантливее поэт, тем точнее и подробнее он предсказывает свой уход. Не уверен, что эта формула универсальна, но в отношении Николая Дмитриева она работает универсально. Его земной путь закончился, он больше не напишет ни одного нового стихотворения. Но его творческий путь продолжается. Нет, эти мои слова не дань трафаретному оптимизму, в каковой обычно впадают люди, едва заходит речь о неизбежном. Открылся Музей Николая Дмитриева, в честь него в Балашихе названа улица, учреждена премия его имени, он и сам посмертно удостоен премии Антона Дельвига.

Но это все лишь внешние проявления позднего, даже опоздавшего, признания. Есть внутренние, куда более глубокие приметы. Суть в том, что подлинно художественные произведения обладают одной важной особенностью: единожды войдя в сознание людей, они продолжают там жить самостоятельной жизнью. Их заново открывают, переосмысливают, обнаруживая в них все новые и новые глубины. Они становятся неотъемлемой частью вечной духовной симфонии человечества. И там стихи Николая Дмитриева соседствуют со строками Александра Блока, Николая Рубцова, Сергея Есенина, Николая Заболоцкого…

Нет, дорогой читатель, это не преувеличение и не посмертная, ни к чему не обязывающая лесть ушедшему собрату по перу. Это – правда, потому что там, в этой симфонии, нет иерархий и степеней славы, а есть вечное созвучие, перетекание смыслов и чувств.

Именно это, по-моему, имел в виду Николай Дмитриев, когда писал: «Но я уйду – и музыка вернется…»

2004–2008

«Россия, встань и возвышайся!»

Слово о Пушкине, произнесенное в Музее А. С. Пушкина на Пречистенке 10 февраля в час гибели поэта

Читаешь Пушкина и словно уходишь в толщу культурного слоя, переполненного сокровищами всесильного слова. Думаешь о Пушкине и понимаешь, что твои мысли – лишь эхо, отзвук давно уже вымышленного, сказанного и написанного о национальном гении России. Пушкин – космос, почти загромождённый чуткими научными аппаратами, иные из которых и запускать бы не следовало. Но это нормально, правильно: у «светского евангелия» и должно быть столько разночтений, толкований, комментариев, что своим объемом они стократ уже превосходят сам боговдохновенный первоисточник. Ведь у каждого человека, каждого времени, каждого прозрения и каждого заблуждения свой Пушкин.

Некогда в нем черпали энергию тайной свободы и просвещенческой дерзости, от него заражались восторгом освобождения от запретов и канонов, а позже, напротив, искали опоры, чтобы противостоять мятежной дисгармонии и «детской резвости» всеобщего переустройства. Не льстец, Пушкин дарил самооправдание тем, кто слагал свободную или невольную хвалу властям предержащим. В нем искали смысл той русской всемирности, которая для большинства (гении не в счет) – лишь бегство от недугов своего народа к язвам вселенского масштаба.

В годы «буйной слепоты» поводырей и «презренного бешенства народа» великий поэт наряду с другими нашими титанами стал хранителем гонимой и классово чуждой культуры. Его дерзость и бунтарский дух, свойственный всякой талантливой молодости, был приписан к первому этапу освободительного движения и стал, по иронии Истории, охранной грамотой для бесценного груза имперского наследия, уже приготовленного к выбросу с парохода современности. Для мыслящих людей той трудной, но неизбежной эпохи символом окончания безжалостной борьбы с прошлым стал, в частности, выход в 1929 году первого номера возобновленной «Литературной газеты», прочно связанной с Пушкиным и его плеядой. Хочу обратить внимание на еще одно символичное обстоятельство: воссоединению русских церквей, московской и зарубежной, предшествовало воссоединение двух пушкиниан: той, что развивалась в рамках советской цивилизации, и той, что творилась нашими эмигрантами в убывающем мире изгнания.

В советские годы те, кому было скучно строить социализм и тяжко мыслить обязательными категориями диалектического материализма, эмигрировали не только за границу, но и в Пушкина – ведь по одним его аллитерациям или аллюзиям можно скитаться всю жизнь, как по атолловому архипелагу, затерянному в лазурном океане. А толкуя «донжуановский список», можно было спрятаться от директивного целомудрия. «О, как мучительно тобою счастлив я!» – восхищались мы, поэты 1970-х, эротизмом самого пушкинского словосочленения. Впрочем, со временем оказалось: опостылевшее директивное целомудрие все же лучше добросовестного статусного разврата, а потребительский материализм даст сто очков вперед диалектическому…

В наследии нашего гения, словно в тайном хранилище, скрыты прообразы будущих литературных веяний, направлений, течений и даже трендов с дискурсами. В строке «мой дядя самых честных правил», отсылавшей современников к басне Крылова про крестьянина и осла, который тоже был «самых честных правил», возможно, предсказана вся простодушная механика нынешнего центонного пересмешничества, самопровозгласившего себя новой поэзией. Но то, что у автора «Евгения Онегина» было оттенком, одной из красок на богатейшей палитре, у суетливых поборников обедняющей новизны стало моноприемом, превратившим таинственную цевницу в штатив с дребезжащими пробирками. Впрочем, самопровозглашенность в искусстве заканчивается обычно тем же, чем и в геополитике: смущенным возвратом под державную длань традиции.

Пушкин остро чувствовал, что сама природа творчества тянет художника к самоупоению: «Ты царь: живи один. Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум…» Но тем талант и отличается от литературного планктона, раздутого критиками до размеров фуршетного осетра, – что истинный художник знает меру вещам. Да, он может не дорожить «любовию народной» и для «звуков жизни не щадить», но он при этом готов пожертвовать собой во имя высшей идеи, своего народа, отчей земли. И Пушкин, записной бретер журнальных полемик, потрясенный кровавыми жертвами холерных бунтов, восклицает: «Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы!»

Помню, какое сильное впечатление у читающей публики вызвала общедоступная вроде бы цитата, использованная мной в статье в начале 1990-х годов. Все, конечно, слышали в школе про «…русский бунт – бессмысленный и беспощадный», зато сказанное классиком дальше традиционно опускалось: «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка…» Ведь так оно и случилось… А нынче разве часто мы слышим это вещее предостережение гения? То-то и оно!

Именно в творчестве Пушкина целые поколения черпали энергию истинного патриотизма даже в те годы, когда любовь к «отеческим гробам» считалась сначала контрреволюционной, а позже просто неинтеллигентной, достойной лишь снисходительной иронии. В середине 1970-х на большом литературном вечере молодая поэтесса вместо своих стихов прочла вдруг «Клеветникам России», и зал, огорчив «легкоязычных витий» эстрады, встал, взорвавшись аплодисментами. Потом большое начальство долго разбиралось: а что она, собственно, имела в виду? Лучше бы они задумались, почему в едином порыве поднялся зал. Возможно, мы жили бы сегодня в иной стране!

В Пушкине отыщем и решение русского вопроса, снова волнующего народ и пугающего власть, хотя человека с русским вопросом ей надо бояться менее всего! Во всяком случае, меньше телеобозревателя с двойным гражданством. Для нашего великого поэта русским являлся тот, кто сердцем привержен к судьбе России, ее взлетам и падениям, озарениям и помрачениям. Неслучайно о своей любимой героине он сказал: «Татьяна, русская душою…» Душою! У гениев не бывает случайных слов, и если бы автор хотел отметить чистоту ее родовых корней, он бы так и сделал. Глянем на историю его собственной семьи, на его верных соратников и муз-вдохновительниц. В их крови смешался весь тогдашний аристократический интернационал. Но все они русские душою! Напротив: в стае гонителей и губителей Пушкина рядом с чужеземцами, заброшенными к нам «на ловлю счастья и чинов» и откровенно презиравшими Россию, мы найдём высокородных аборигенов, продавших свою русскую душу дьяволу алчности, зависти и властолюбия. И как же это темное сплочение против светлого гения напоминает нынешнее сплочение против возрождения нашего Отечества!

Почти банальностью стали слова о том, что художника следует судить по законам, им же установленным. С этим не спорят ни архаисты, ни новаторы. Но ведь и свой народ, его государственное обличие, художник тоже обязан судить по тем законам, которые определены ходом и роком истории. Можно ли, как это делают ныне многие, оценивать историю нашей страны, в частности, невиданные перемены и мятежи прошлого века, сумрачных героев той эпохи, не понимая глубокого замечания Пушкина: «Мы живем не веками, а десятилетиями». Можно ли сначала поднимать Россию на дыбы, а потом браниться, что у нашего Отечества дурная историческая иноходь?

В наши времена, когда окончательно пали всяческие догмы и Пушкин открыт любым пытливым ветрам, коим вздумается подуть, появилась возможность понять и оценить государственно-политическую деятельность «умнейшего мужа России» в связи с устремлениями свободного русского консерватизма. Именно «либеральным консерватором» считал своего друга Вяземский, кстати поначалу не принимавший пушкинской «патриотической щекотливости» и «географической фанфаронады». Мы продолжаем, писал князь, «лежать врастяжку, и у нас от мысли до мысли 5000 верст». Впрочем, предсказанное автором «Клеветников России» вероломство священных союзников и крымская катастрофа заставили Вяземского иначе взглянуть на «озлобленных сынов» просвещенной Европы и понять провидческую ярость собрата.

Ныне, вспоминая строки поэта, полные горячечной гордости за широко разбежавшуюся Империю, сознаешь: сбылись-таки в сердцах брошенные нашими парадоксолистами пожелания – увы, Россию сузили да еще и подморозили. Нас теперь все меньше на земле пращуров, и если встанем, то уже не «от хладных финских скал до пламенной Колхиды» и Тавриды. Но разве ж мы сделались счастливы, убывая и отступая? Нет, не счастливы… Однако и сейчас продвинутая наша поэзия буквально набита тоскливыми сарказмами по поводу неповоротливой и бессмысленно огромной России. Урок, как говорится, не впрок. А ведь утраты родного пепелища, перекройка границ начинаются с того, что поэтам в тягость нести пусть даже словесную ответственность за обширную многоплеменную державу. Куда легче считать своим отечеством русское слово, которое легко перелетает с континента на континент, собирая мышеловочные гранты и лукавые поощрения. Однако русское слово без русской почвы долго не проживет, развеется. Поговорят, поговорят на языке Пушкина из уважения к былым заслугам, да и позабудут вкупе с поэтами, гордившимися своим интертекстуальным озорством, как декабристы – подвигами на поле брани.

В минувшее двадцатилетие Пушкина упорно старались превратить в «достоянье доцента», своего рода вербальный пазл, который можно складывать и так и эдак, не заботясь об изначальных смыслах. Почему? Причин много. Но одна очевидна: в противном случае надо признаться, что творческое развитие привело нашего национального гения к убеждению, что поэт, конечно, не должен «гнуть ни помыслов, ни шеи», но и в то же время он не имеет права быть вечным супостатом государства, язвить, клеймить, толкать под руку и отдавать «возвышенные затеи оценке хитрых торгашей». Поэт совсем не обязан быть непримиримым врагом власти, если «не жесток в ней дух державный». Он не должен осмеивать «животворящие святыни» и народных героев, чей пример рождает в потомках волю к жизни, подвигу и созидательному реваншу. Ибо если поэт не воскликнет: «Россия, встань и возвышайся!» (встань с веком наравне, возвысься в могучем миролюбии!) – она никогда не встанет и не возвысится. Так и дотянет свой исторический век «больным, расслабленным колоссом», какие бы там указы, законы и призывы ни громоздили цари, генсеки или президенты.

«Литературная газета», февраль 2013

Не больше, чем поэт

Евгений Евтушенко был выдающимся поэтом, одним из самых ярких во второй половине XX века. Поэты-шестидесятники вернули в поэзию либерально-гражданственные темы и мотивы, царившие, скажем, при Некрасове и Блоке, и утраченные в 1930-е годы. Одновременно шестидесятники обогатили метрический репертуар, напомнив об открытиях Серебряного века и русского авангарда, как до-, так и послереволюционного. Когда они гремели в Политехническому был школьником и начинающим поэтом. Должен сказать, их метрика, рифмы, тропы оказали влияние и на моё поколение.

Евгений Александрович принимал необыкновенно активное участие в общественной жизни, обладал редким умением быть в изящной оппозиции к власти. Ссорясь с ней, он не выходил из доверия. Потом некоторые, в том числе Бродский, поставили это ему в вину, называли даже «осведомителем КГБ». Но что значит «осведомитель»? Любой советский литератор, выезжавший тогда за рубеж (а поэт посещал сложные в политическом отношении страны) проходил соответствующий инструктаж: разумеется, его посвящали в некоторые тайны дипломатии. И что? Достаточно вспомнить, как, включив воду, он тайно беседовал с Кеннеди в ванной во время Карибского кризиса. Наверное, американскому президенту объяснили, что сказанные слова будут переданы советским стихотворцем кому следует в СССР. При чем тут осведомительство?

Наше знакомство – отдельная история. В 1985 году я готовился к выступлению на грандиозном поэтическом вечере в рамках Фестиваля молодёжи и студентов. Арена в «Лужниках», на трибунах – двадцать тысяч человек. На сцене – лидеры многонациональной советской поэзии, гости из соцстран. Даже будущий нобелевский лауреат Боб Дилан приехал с гитарой. Мне, кстати, он тогда не показался. Высоцкий круче! Накануне сижу в ЦДЛ. Вдруг ко мне подходит Евтушенко и говорит грозно:

– Потом Вы будете стыдиться, что согласились выступать в «Лужниках». Ведь Вас позвали только потому, что Вы секретарь комсомольской организации Союза писателей.

Хотя я и был известен в своём поколении как поэт, позвали меня, согласен, именно поэтому. Мероприятие масштабное – нужна гарантия, что от молодёжи выйдет человек, который не ляпнет глупость на весь мир. А Евтушенко кто-то успел накрутить, вот он и ринулся на меня.

– Почему мне должно быть стыдно? – спрашиваю. – Вы тоже были секретарём той же самой организации. Или нет?

– Я не знаю ваших стихов, – продолжал наступать он. – Говорят, вы даже не умеете рифмовать. У вас вообще книжка-то есть?

Протягиваю ему новый сборник – посмотрите. Полистал, с удивлением поднял глаза:

– Умеете. Странно. Вот это прочтите, про Христа. На вечере я прочёл «Ответ фронтовику». Удачно.

Стадиону понравилось.

Потом мы изредка общались. Когда я стал главным редактором «Литературной газеты», он часто присылал из Америки стихи, и все шли в печать с колёс. Евтушенко ведь! Он отличался колоссальной работоспособностью и феноменальным творческим долголетием на протяжении шести десятков лет. Даже смерть застала его за работой – Евгений Александрович издавал при поддержке московского правительства (попасть в профильную программу ему помогли Лариса Васильева и ваш покорный слуга) многотомную антологию русских поэтов. К сожалению, в последних томах сделан акцент на эмигрантской лирике в ущерб почвенической традиции. Он хотел быть гражданином Земшара, ощущал себя шире русского мира. С лидером этого направления Юрием Кузнецовым, гениальным поэтом, он так и не нашёл точек соприкосновения. Разошёлся он и с другом юности, моим учителем, замечательным русским лириком Владимиром Соколовым. Былые друзья с усмешкой следили издали за его планетарной суетой.

Тем не менее для всех полной неожиданностью стал его отъезд в США… Он ведь принимал активное участие в демонтаже Союза писателей СССР, ему прочили руководство обновлённой организацией, он страстно к этому стремился и вдруг, оставив на хозяйстве мутного таджикского прозаика, отбыл за океан на ПМЖ. Надолго. Навсегда. Межиров, его учитель, изумительный поэт, фронтовик, эмигрировал, поскольку ему грозил тюремный срок за ДТП со смертельным исходом. Бродский, по-моему, с самого начала готовил себя к жизни там. А над Евгением Александровичем никаких туч не сгущалось. Наоборот, пришло его время, воплотились его либеральные грёзы. И вот тебе…

Конечно, это его жизнь, но, на мой взгляд, уехал он зря: почти тридцатилетний отрыв от почвы дал о себе знать. Его поздние стихи напоминают мне отличные фрукты, законсервированные в 1960-е, и вскрытые в наши дни. А в политике он стал наивен, как американский фермер. Впрочем, в России его любили, люди по-прежнему шли послушать его стихи. Он получил Президентскую госпремию. С этим связан ещё один смешной эпизод. Однажды, приехав на побывку из Оклахомы в Переделкино, он мне позвонил:

– Юра, у нас в посёлке закрыли почтовое отделение.

– Ну да, – отвечаю, – много чего закрыли после советской власти.

– Нет, Юра, это важно. Я получаю приглашения в посольства с опозданием и не успеваю на приёмы. Ты ходишь на заседания всякие, Путина видишь, скажи ему – пусть откроют почту!

– Евгений Александрович, неудобно как-то по мелочам!

Он рассердился:

– Очень удобно! Мы его для того и выбрали, чтобы людям помогал!

Прошло лет десять, и вот ему Путин вручает госпремию в Кремле. Подхожу с бокалом, поздравляю, а заодно и спрашиваю:

– Ну как, Евгений Александрович, сказали Путину про переделкинскую почту?

– Юра, вы с ума сошли! В такой момент! В таком месте! Какая ещё почта?

Он был талантливым, живым, противоречивым человеком, зацикленным, как и все поэты, на себе. Впрочем, мне встречались в жизни и неэгоистичные поэты, но писали они отвратительно, а Евтушенко писал хорошо. Лучшие его стихи останутся надолго.

Литературная газета, 2016

Безупречный поэт

Мы, юные поэты семидесятых, любившие посидеть в Пёстром зале ЦДЛ, были существами весьма ироническими. Прошедший мимо Вознесенский забавлял нас своими кокетливыми шейными платками. Евтушенко – парчовой расцветкой пиджаков. Окуджава огорчал отсутствием гитары. Ахмадулина смешила грациозной нетвёрдостью шага. Но я не помню, чтобы кто-то сказал нечто шутейное о Владимире Соколове. Когда он появлялся, тяжело опираясь на толстую резную трость, лица молодых остроумцев сразу серьёзнели. Шёл Безупречный Поэт. Пожалуй, так же относились ещё только к Арсению Тарковскому.

Весной 1979 года на торжественном закрытии Седьмого Всесоюзного совещания молодых писателей главный редактор «Молодой гвардии» Николай Машовец вручил издательские договоры нескольким участникам, чьи рукописи получили высокую оценку при обсуждении. Я попал в семинар Риммы Казаковой и Вадима Кузнецова, двух давних литературных врагов, сведённых вместе большим начальством, по-моему, в воспитательных целях. Но надо отдать им должное, молодёжь они в свои «бои без правил» не втягивали, и единодушно рекомендовали мою рукопись к выпуску в серии «Молодые голоса».

К первой книге полагалось предисловие мастера. И хотя все советовали взять таковое у Казаковой, секретаря правления СП СССР и баловницы власти, я решил снова обратиться к Владимиру Николаевичу Соколову, который уже писал напутственное слово к моей большой подборке в «Московском комсомольце», вышедшей летом 1976 года, перед самым моим уходом в армию. Подборку пробил работавший в МК поэт Александр Аронов, с ним мы дружили до самого расстрела Белого дома в 1993 году. Он-то и посоветовал тогда обратиться к Соколову, хотя не очень верил в успех этой затеи.

Однако Владимир Николаевич ответил согласием и назначил мне свидание всё в том же Пёстром зале. Он внимательно читал мою подборку, прихлёбывал кофе, покашливал и морщил тонкий нос, что не предвещало ничего хорошего. У него вообще было лицо снисходительного скептика. Потом, внимательно посмотрев на меня, поэт спросил:

– А вы знаете, когда у поэта появляется свой стиль?

– Э-э-э…

– Нет, Юрий, не тогда, когда поэт понимает, как надо писать, а тогда, когда он понимает, как писать не надо!

Удивительно точное, я бы сказал, онтологическое наблюдение над природой творчества, и не только словесного. В общем, предисловие Соколов мне написал, чем, кстати, удивил многих. И вот спустя три года я снова позвонил и попросил у Владимира Николаевича ещё одно напутствие, теперь к книжке. И он снова согласился: «Приезжайте, только побыстрее!» Вскоре мы сидели на кухне его квартиры в Безбожном переулке, поэт диктовал, а я записывал:

«…Быть самобытным – это значит самому свято хранить память о тех, кто бытовал до тебя на твоей земле…»

Чем-то я, наверное, понравился Владимиру Николаевичу, возможно, тем, что вышел не из литературной среды, уже тогда наплыв «писдочек» и «сынписов» превращался в бедствие. Я не подражал ни Бродскому, ни Рубцову, ни Вознесенскому. Но вот беда, собираясь к нему, я заробел и для храбрости захватил с собой двух друзей-медиков, а они – бутыль казённого спирта, настоянного на лимонных корках. Вечером с работы вернулась жена поэта Марианна Евгеньевна и разогнала пьяные посиделки. Объяснить, что собрались мы с уважительной целью – сочинить предисловие молодому дарованию, никто уже не мог: спирта было слишком много. На следующий день я позвонил, чтобы извиниться.

– А Юра! – обрадовался Соколов. – Славно мы с вами вчера… – но вдруг запнулся и продолжил грозным механическим голосом. – И больше мне никогда не звоните!

Я пришёл в ужас, но вечером вышел на связь сам Соколов и торопливо разъяснил:

– Всё нормально! Просто в комнату вошла Марианна… Ну и пришлось…

Книга появилась весной 1980 года, и я ходил гордый: Соколов мало кому писал предисловия к сборникам, мне, кажется, вообще первому. В третий раз я обратился к мэтру через год за рекомендацией в Союз писателей СССР, но уж эту ценнейшую бумагу я приехал на Лаврушинский забирать без приятелей и спиртного, чем, кажется, несколько озадачил мастера.

Мы дружили до самой его смерти в 1997 году. Работая на «Семейном канале», я с режиссёром Розой Мороз сделал фильм «Мастер и Марианна», где рассказал историю их красивой любви. Мне с товарищами выпало хоронить замечательного поэта, до сих пор помню, как мелкий снег падал на мраморное лицо и не таял…

Незадолго до кончины Соколова я, как бы возвращая долг, издал последнюю его прижизненную книжку «Стихи Марианне». Жизнь любит опоясывающие рифмы… Дело в том, что на «Семейном канале» я вёл в прямом эфире передачу «Стихоборье». Это был своего рода турнир поэтов, где победителей определяли зрители – и те, что в студии, и те, что дома, у телевизоров. Интерактив! Соколова я постоянно приглашал в качестве председателя высокого жюри. Средства на передачу нам щедро выделял «Союз реалистов», который возглавляли тогда Юрий Владимирович Петров и Нина Борисовна Жукова, они же дали деньги на сборник «Стихи Марианне».

Для книжки я написал предисловие, которое называлось «Классик». С тех пор оно не переиздавалось, поэтому приведу текст полностью:

«Едва ли кто-нибудь станет спорить с тем, что стихи Владимира Соколова – классика русской поэзии XX века. Это очевидно. А поскольку это очевидно в конце столетия, когда, как говорится, есть из кого выбирать и с кем сравнивать, то, полагаю, «приговор» этот окончательный и обжалованию не подлежит.

Иногда думают, будто «классичность» – результат успешной самореализации таланта, для которого «нет школ никаких, только совесть, да кем-то завещанный дар». Борьба школ выдвинула в XX веке немало ярких «стихоборцев», ставших героями литературных, да и политических битв, они нанесли немало внушительных поражений национальному архетипу, литературной традиции да и самому родному языку. Перед их фанерными монументами с уважением склоняешь голову. Именно о них написаны известные строчки Владимира Соколова:

Это страшно – всю жизнь ускользать,

Уходить, убегать от ответа.

Быть единственным, а написать

Совершенно другого поэта.

Классический поэт – всегда «ловец человеков», точнее, ловец человека. И этот единственный человек – он сам. Для того мучительно и вяжется небесная сеть стихов, ибо она способна уловить мятущуюся, ускользающую, любящую душу, а вместе с ней и дух своего народа, и эпоху, в коей довелось жить поэту. Для классика традиция – не груда обломков, превращенная в пьедестал, но ступени, по которым происходит тяжкое восхождение к себе. Только тому, кто постигает себя, интересны другие, интересно то, что «за стихами». Родной язык для классика не распятое лабораторное тельце, дёргающееся под током натужного эксперимента, но тёплая кровь, струящаяся в строчках живого стихотворения.

Классик обречён на гармонию. Наверное, поэтому, стараясь понять Соколова, критика некогда относила его к «тихой поэзии», но если слово «тихий» и подходит к нему, то лишь в том смысле, в каком это слово подходит к названию океана. Ведь способность гармонизировать внутренний и внешний хаос бытия и есть тот изначальный дар, без которого художник никогда не достигнет горних высот, не научится врачевать души классическим стихом. Но гармония требует колоссальных затрат энергии, неведомых тем, кто пришёл в литературу для самоутверждения. Источник же этой нечеловеческой энергии один – любовь.

«Стихи Марианне» – не просто книга стихов о любви. Но – Книга Любви. Этим сказано всё. Больше могут сказать только сами стихи».

Что ещё добавить? Что поэт масштаба Владимира Соколова мог бы украсить золотую полку любой европейской литературы, но до сих пор, несмотря на многочисленные обращения, не установлена мемориальная доска на стене дома в Лаврушинском переулке, где прошли последние десятилетия его жизни… Что до сих пор не вышел его том в «Библиотеке поэта»… Что современники завистливы, а потомки забывчивы… Но поэзия Владимира Соколова вошла в наши гены, в наш культурный код, она живёт в сердцах и врачует души классическим стихом.

Литературная газета, 2017

Космическая Лариса

На 83-м году скоропостижно в расцвете сил умерла Лариса Николаевна Васильева. Нет, я не оговорился – до последнего момента она поражала своей космической энергией, жизнелюбием, разнообразием творческих интересов и планов. Она была человеком уникальной витальной силы, закованной в железо самодисциплины.

– Юра, вы обливаетесь утром холодной водой?

– Да вот как-то…

– Надо. Каждый день. Лучше на снегу.

Лариса Васильева пришла в отечественную литературу в конце 1950-х, когда на советском Парнасе было тесно от гениев. Её первую книгу «Льняная луна» сразу же заметили, а автора, молодую темноволосую красавицу, призвали на пир великих. Её любили классики: Леонид Мартынов, Николай Тихонов, Сергей Наровчатов… Восхищённые слушатели на руках выносили её из Политехнического музея. В её строках высокая культура стиха серебряного века соединилась с социальной бодростью советского мироощущения:

Брусчатые, заезженные плиты

Мелодии часов. Молчание церквей.

И елей голубеющие свиты,

Придворные исчезнувших царей…

Иная Васильева явилась читателю в книге «Альбион и тайна времени», в которой она рассказывала о своей жизни в Англии, куда уехала работать вместе с мужем-журналистом Олегом Васильевым, кстати, основателем издательства «Вагриус». Это была прежде всего блестящая проза, но и в то же время – пристальный, умный, незашоренный взгляд на англо-саксонский мир, которого нам так не хватает и сегодня.

Феноменальный успех имели книги о кремлёвских жёнах и детях. Выросшая в семье генерала, Васильева изнутри знала мир советской элиты, и её рассказ о судьбах людей, подхваченных смерчем большой политики, взволновал миллионы читателей. Лариса Николаевна писала много и легко, любила эксперимент, даже мистификацию. Мало кто знает, что она соавтор продолжения «Войны и мира».

Но при этом Васильева была глубоким мыслителем, старавшимся постичь незыблемые метафизические основы меняющегося мира. Особенно её влекла космическая природа женского начала, она много размышляла и писала о месте женщины в социуме, в истории, в том числе в отечественной. Иногда мы спорили с ней о современной России, и она неизменно сетовала на то, как мало у нас женщин во власти. «Мужчина пользуется властью, как воин, а женщина, как мать», – говорила она.

В 1983 году с «Книги об отце», выдающемся военном инженере Николае Кучеренко, началась её подвижническая работа по увековечиванию памяти о тех, кто создал чудо военной техники XX века – Т-34. С 2001 года она возглавляла созданный ею же музей знаменитого танка на Дмитровском шоссе. Там мы и простились с Ларисой Николаевной.

Несказанная утрата! Конечно, остались книги, которые будут читать. А чем талантливее писатель, тем большая часть его личности остаётся в произведениях. Васильева была очень талантлива. Но как писал её старший товарищ по поэтическому цеху Александр Твардовский, «…и всё же, всё же, всё же…».

Литературная газета, 2018

Последний оптимист

Впервые я увидел Андрея Дементьева в начале 1970-х годов. Он только-только перебрался из Твери в Москву и работал, кажется, ещё в ЦК ВЛКСМ. Много лет спустя Андрей Дмитриевич рассказывал мне, как его брали на работу в высший исполнительный орган комсомола. Беседовал с ним лично первый секретарь Евгений Тяжельников. После расстрелянного Александра Косарева генеральных секретарей в ВЛКСМ больше никогда не было – только первые. Тверской выдвиженец главному вожаку понравился энергией, статью, а главное – возрастом. «Мы Вас утверждаем! Молодёжь нам нужна!» – сказал он и только после того, как счастливый соискатель вышел из кабинета, глянул в анкету – и обомлел: новый сотрудник перешагнул сорокалетие, ту возрастную черту, после которой в аппарат ЦК не брали: установка на омоложение. Более того: утверждённый новый сотрудник оказался ровесником первого секретаря. Нонсенс! Тяжельников в растерянности посмотрел на заведующего организационным отделом, присутствовавшего на собеседовании: «Что же делать?» – «Не знаю…» – «А он кто у нас?» – «Поэт» – «Хороший?» – «Говорят, хороший…» – «Тогда пусть работает!»

Поэтов в ту пору ещё уважали! 90 лет Евгению Михайловичу Тяжельникову мы отметили в мае этого года. Он был бодр, кипуч и собирался в Тверь на 90-летие своего бывшего сотрудника лауреата премии Ленинского комсомола Андрея Дементьева… Не сложилось.

Так вот, где-то в середине 1970-х (точнее не помню) мы, молодые поэты, узнали, что в Большом зале Дома литераторов состоится творческий вечер Петра Вегина и Андрея Дементьева. Объяснюсь: Большой зал ЦДЛ для полноценной творческой встречи в двух отделениях (Бюро пропаганды платило за это автору аж 48 полноценных советских рублей) предоставлялся только признанным классикам: Павлу Антокольскому, Николаю Тихонову, Константину Симонову, Сергею Наровчатову, Александру Межирову, Сильве Капутикян, Борису Олейнику, Егору Исаеву, Рыгору Бородулину, Людмиле Татьяничевой, Эдуардусу Межелайтису, Мирзо Турсун-заде, Николаю Абашидзе, Евгению Евтушенко, Роберту Рождественскому, Белле Ахмадулиной… Учитывался не только возраст, но и заслуги перед родной словесностью, выражавшиеся в премиях и орденах. К примеру, ровесники Есенина – Рюрик Ивнев или Мария Петровых на Большой зал не тянули. Пьющий Николай Глазков и драчливый Анатолий Передреев – тем более…

В тех случаях, когда авторы уже получили известность, но ещё не в вступили в легион бессмертных, практиковались вечера на двоих, их называли почему-то «двуспальными». Впрочем, это ещё вполне деликатная дефиниция, коллективные поэтические сборники вообще именовали «братскими могилами». Помню, в подобном «двуспальном» формате выступали замечательные, тонкие, но ныне забытые поэты Олег Дмитриев и Евгений Храмов, последний в 1990-е кормился тем, что переводил эротомана Генри Миллера. В подобной ситуации оказались Вегин и Дементьев: известность есть, а казённого штампа «классик» ещё нет. Им тоже дали зал на двоих. В первом отделении выступал, если не ошибаюсь, Дементьев. Надо ли объяснять, что в этой парности была своя драматургия.

Пётр Вегин (настоящая фамилия – Мнацаканян) представлял мягкую диссидентскую ветвь отечественной поэзии, что вдумчивому читателю понятно из псевдонима. Лидер твёрдой диссидентской ветви Иосиф Бродский уже отбыл из СССР. Пётр жил и творил под явным влиянием Андрея Вознесенского: иногда их можно было видеть вместе, причём Вегин шёл за автором «Треугольной груши» так, словно подносил ему чемодан. При этом он был уверен, что торит новые пути в поэзии, вследствие чего носил длинные волосы и одевался в «Берёзке». У него были большие марсианские глаза и лиловые негритянские губы. В конце 1980-х он уехал по армянской линии в Америку, где тихо жил, изредка присылая в Л Г стихи, и иногда мы их печатали, потом он умер.

Дементьев был полной его противоположностью. Во-первых, он работал в ЦК ВЛКСМ, что для мыслящего советского криля являлось клеймом, хуже жёлтой звезды в Варшавском гетто. Во-вторых, своей улыбчивой свежестью и вольной статью он бросал вызов тем, кто считал, будто в СССР свобода и творчество невозможны, как жизнь в вакууме. В довершение, вопреки неряшливой литературной моде, на нём был дорогой и прекрасно сидевший костюм, а также ослепительно белая сорочка и модный, но без евтушенковских парчовых пальм галстук. Дементьев словно олицетворял собой тогдашний партийный лозунг: сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня.

– Про комсомол сейчас будет читать, – сморщился сидевший рядом со мной молодой поэт, писавший в основном почему-то эклоги. Мы его так и звали «экложист».

– Посмотрим… – ответил я.

Прошло больше сорока лет, и я не помню в точности, что именно читал Дементьев. Помню: то были стихи о детстве, о Твери, о России, о Пушкине, о стыдливой женской щедрости, о верности и великодушных обидах любви… Вопреки ожиданиям ни строчки о комсомоле не прозвучало. Приглашённая окололитературная публика, занимавшая первые ряды, вежливо пошлёпала в ладоши, зато сидевшие в глубине зала простые любители поэзии, купившие билеты в кассе, громко хлопали и просили: «Ещё, ещё, ещё!» Первое отделение затягивалось, организаторы вечера переглядывались, боясь обидеть любимого ученика Вознесенского. Сам-то Андрей Андреевич был человеком безобидно лукавым, а вот сердить его жену-музу Зою-Озу Богуславскую не стоило: дама служила ответственным секретарём в Комитете по Государственным и Ленинским премиям. Замечу, Дементьев тогда ещё не подружился с композитором Мартыновым, не стал автором шлягеров, не работал заместителем главного редактора журнала «Юность», он был просто поэтом, ещё вчера провинциальным и не очень-то известным столичному бомонду, но слушатель его сразу узнал и полюбил.

В заключении Дементьев прочитал «Никогда, никогда ни о чём не жалейте!» и ушёл под долгие, не отпускающие аплодисменты. С охапкой цветов, что было редкостью в то безбукетное время. «Ещё», – требовал зал. Однако организаторы были неумолимы. Первое отделение и так непростительно затянулось. Мне кажется, именно тогда наметился не всем понятный конфликт поэта с «диктаторами творческой моды», которые никогда не прощают художнику, если он способен завоевать публику без посредников. Им не понятна та естественная эстетика, когда образ рождается замыслом, а не наоборот:

Лишь бы озеро вашей души не мутилось,

Да надежды, как птицы, парили в душе.

– Ну что? – спросил я у экложиста.

– На публику работает.

– А на кого должен работать поэт?

– На вечность… – А-а-а…

Публика рванула в буфет, а мы распили предусмотрительно принесённый с собой портвейн «Агдам» в укромном месте возле бильярдной, благородно налив заплутавшему во времени и пространстве старику Рудерману – автору бессмертной «Тачанки». Закусывали солёными сушками и обсуждали услышанное: кто-то критиковал автора за неточные рифмы, кто-то – за дидактику: «Не смейте забывать учителей!», кто-то упрекал Дементьева за танки на улицах в Праге.

– А сейчас вы услышите настоящую поэзию! – предупредил экложист, и мы вернулись в зал.

На сцене уже стоял щуплый Пётр Вегин, похожий издали на бескрылого ангела, севшего на диету. Его стихи были грамотные, выстроенные, местами изощрённые и оснащённые метафорами, уместными, как поручни трамвая, но не трогающими сердце:

И выбегаешь, пестун городской,

Джинсы заляпав жёлтою глиной,

Только заслышу над головой

Лёт лебединый, лёт лебединый…

– Кто выбегает? – тихо переспросила женщина, сидевшая впереди.

– Пестун.

– Ай, разве так можно!

– Ты понял, какое слово он имел в виду на самом деле? – шёпотом спросил меня экложист.

– Понял.

– Учись!

– Чему?

– Тайнописи. А «лёт лебединый» – так это просто в десятку.

– В каком смысле?

– Не понял?

– Нет.

– Объясняю для простейших. «Лёт» звучит как «Лёд. Так?

– Так. Ну и что?

– Получается «лёд лебединый». Значит, в этой стране заморожен любой порыв ввысь.

– Иди ты!

– Конечно! Если ты так не научишься писать, вали из поэзии, не оглядываясь!

Забегая вперёд, скажу: из поэзии свалил сам экложист, кажется, стал шить кроликовые шапки под «молодую ондатру». Тем временем первые ряды усердно аплодировали после каждого стихотворения, простые любители поэзии в глубине зала переглядывались. Последнее стихотворение Вегина, помню, заканчивалось строчкой: «За убийство любви – расстрел!» При этом он так повёл руками, словно стрелял «от живота» из «шмайссера», причём явно не по первым рядам…

В наших разговорах Андрей Дмитриевич иногда сетовал:

– Ну почему они меня так не любят? Я же печатаю их «с колёс», двигаю на премии, радуюсь их успехам…

– Вы сейчас о ком?

– О Белле, Андрее, Женьке…

– А что вы хотите? Тайнописцы других не признают.

– Понимаю. Но всё равно обидно.

Несколько лет назад Андрея Дмитриевича выдвинули на соискание Государственной премии в области литературы. Я, как член Совета при Президенте, участвовал в голосовании, даже выступил перед этим, объясняя, что речь идёт не только о старейшем русском лирике, но о поэте народном, горячо любимом читателями. Покивали и прокатили.

В последний раз мы виделись с Андреем Дмитриевичем 1 июня на его авторской радиопрограмме «Виражи времени». Поговорили в прямом эфире, как всегда, остро. Когда выходили из студии, его жена и вдохновительница Аня Пугач сказала:

– Молодцы, ребята! Теперь передачу точно закроют… Андрюша, скорее, мы опаздываем!

На высоких ступеньках «Ямы» мы распрощались до юбилея, который Дементьев хотел отметить в Твери. Оказалось, расстались навсегда. Если бы я был начальником Москвы Собяниным или хотя бы его заместителем Печатниковым, то на бульваре возле Литинститута поставил бы памятник поэтам-шестидесятникам: Дементьеву, Соколову, Рождественскому, Рубцову, Ахмадулиной, Евтушенко, Поликарпову, Вознесенскому, Ларисе Васильевой… Пусть стоят рядом все – и тайнописцы, и те, что шли к читательскому сердцу напрямик…

Литературная газета, 2018

Поэт святого братства

Когда человеку, с которым ты был знаком и даже дружил (пусть на правах младшего товарища) исполняется 100 лет, остро осознаёшь, что медленный ураган времени неумолимо несёт тебя за край земной жизни… В июле этого года мы отметили сто лет со дня рождения замечательного русского поэта Юрия Разумовского.

В молодости я часто выступал на литературных вечерах вместе с поэтами-фронтовиками. Меня призывали в их заслуженные ряды, потому что я, как и многие в моём поколении, сочинял стихи о Великой Отечественной, увиденной глазами послевоенного юноши. И вот однажды (уже началась перестройка) со мной рядом на сцене ЦДЛ, если не ошибаюсь, 9 мая оказался в кресле ветеран, которого прежде я не встречал на подобных мероприятиях: подтянутый, лысоватый, на груди – внушительная наградная колодка, на лацкане пиджака – значок «Мастер спорта СССР», большая редкость по тем временам. Дожидаясь очереди к микрофону, мы разговорились. Фронтовика звали Юрий Разумовский.

– …Он из тех самых Разумовских, из графьёв! – услышав наш тихий разговор, вставил известный шутник и поэт Марк Соболь.

– Ну не совсем из тех… – скромно усмехнулся мой новый знакомый. – А вы, Юра, не из тех Поляковых?

– Совсем даже не из тех, – ответил я, поняв, что речь идёт о знаменитом предреволюционном меценате Самуиле Полякове, издателе «Аполлона».

Наконец, Егор Исаев, ведший вечер, объявил поэта Юрия Разумовского, с некоторой иронией добавив, что тот не только участник войны, но ещё, видите ли, «спортсмэн». Мой сосед насупился, встал, подошёл к микрофону и отлично поставленным голосом, почти как актёр, начал читать:

Канцелярскому слову – «участник»

Возражает и слух, и язык.

Это слово звучит, будто «частник», —

Мне милей и роднёй – «фронтовик».

Я вступил в это братство святое

В самый трудный для Родины год

И впервые познал, чего стою.

И узнал себя в слове «народ»…

Вызывая ревнивое недоумение мэтров цэдээловской сцены, зал бурно аплодировал Разумовскому и долго не отпускал, требуя ещё и ещё стихов. Он читал снова и снова:

Я не сказал бы, что досталось

Мне больше горя, чем другим,

Но то, что в памяти осталось,

Узлом завязано тугим.

И с каждым годом всё больнее

Мне эту правду сознавать:

Я был во всём отца сильнее,

Я был всегда нежней, чем мать…

Ну а в заключение, отнимая хлеб у юмористов, которые томились, ожидая, когда под конец вечера их выпустят для потехи публики, Разумовский прочитал несколько иронических миниатюр:

Наш язык ещё в зачатье

Был замешан грубовато:

Он, как справка без печати,

Недействителен без мата.

Зал устроил поэту такую овацию, что Егор Исаев долго не мог унять аплодисменты, чтобы продолжить вечер.

– Ещё, ещё! – кричали слушатели.

– Ну, хватит, хватит, друзья мои! – увещевал ведущий, – у нас сегодня не авторский вечер Разумовского. Дайте же выступить и другим!

– А когда у вас будет авторский вечер? – тихо спросил я вернувшегося на своё место поэта, порозовевшего от радости признания.

– Никогда, – был ответ.

…Потом, как водилось после выступлений, мы спустились с Юрием Георгиевичем в Пёстрый зал, и буфетчица Люся налила нам в кофейные чашки коньяку: на дворе лютовала горбачёвская антиалкогольная кампания. Мы выпили. За разговорами я узнал, что во время войны Разумовский, окончив Военно-воздушную академию имени Жуковского, служил офицером во фронтовой авиации, был награждён орденами и медалями:

Комэск, с которым на войне

Летал я в паре,

Сказал однажды обо мне:

«Хороший парень!»

Однако после Победы он избрал не военную, а гражданскую стезю, точнее, сразу две стези: литературную и спортивную, поэтическую и волейбольную. Кстати, волейбол являлся излюбленным видом спорта у предвоенной и послевоенной литературной молодёжи, сохранилось множество мемуаров о горячих матчах между сборными ИФЛИ и Литинститута. В 1951 году в числе других поэтов-фронтовиков, вскоре прославившихся, Разумовский окончил Литературный институт, но не стал литсотрудником или профессиональным поэтом, а пошёл по волейбольному ведомству, даже был включён в тренерский коллектив сборной СССР. И первую книгу лирики «Радуга» он выпустил только в 1961-м, на волне оттепели, в 42 года от роду, что явно поздновато даже по тем неспешным советским меркам. Через три года его приняли в Союз писателей СССР, но следующей «взрослой» книги – «Наедине» – ему пришлось дожидаться 25 лет. Впрочем, он переводил, писал стихи для подрастающего поколения и стал одним из лучших детских поэтов того времени, в чём-то повторив судьбу обэриутов.

Нынче в школе первый день —

Первый день учёбы.

Мы оставим дома лень,

Не мешала чтобы.

Все мы – Сени, Нади, Вани —

Лень осталась на диване —

Ей вздремнуть охота.

Вон она лежит и злится —

Скучно ей одной лениться.

– Почему так долго тянули со второй книгой, Юрий Георгиевич? – удивился я, имевший к тридцати годам уже три сборника.

– Почему? – грустно усмехнулся он. – Видели, как смотрел на меня Исаев?

– Видел…

– Если бы только смотрел. Сколько раз приносил ему в «Советский писатель» рукописи… А толку? Ладно, не буду жаловаться, лучше прочту стихи.

В те годы декламация за столиками в Пёстром зале была делом обычном, иногда, после пяти-шести чашек «кофе», поэт мог вскочить на стул и горланить, что твой Маяковский. Но даже строгие администраторы к этому относились с пониманием, милицию не звали: поэты – народ горячий. Но Юрий Георгиевич читал тихо, доверительно наклонившись ко мне, зато очень выразительно:

Я не был критикой отмечен —

В глухом безмолвии творил:

Никто не брал меня за плечи

И добрых слов не говорил.

Чины редакций издевались, —

Поэт без власти не поэт, —

Мои стихи не издавались

Почти что два десятка лет.

Когда совсем уже устану,

Сносить издёвки и беду,

Я фронтовой наган достану

И всё до дела доведу!..

После того вечера в ЦДЛ мы стали перезваниваться, общаться, но особенно нас сблизила такая вот история.

С делегацией журнала «Юность» я оказался во Франкфурте-на-Майне, где в рамках «нового мышления» случилось то, что ещё год назад повлекло бы за собой серьёзные оргвыводы, а теперь воспринималось как рискованная «народная дипломатия». Мы посетили редакцию журнала «Грани», которую возглавлял тогда, вроде бы, прозаик-невозвращенец Георгий Владимов. Он одарил нас связками номеров «Граней» за последние лет десять. Однако гласность гласностью, а везти кипу антисоветских журналов через границу я не отважился, но, прежде чем оставить груду книжек в гостиничном номере, стал с интересом листать запретную литературу, за которую пару лет назад можно было отправиться на длительную экскурсию в мордовские лагеря. И вдруг мне на глаза попалась большая подборка стихов Юрия Разумовского. «Тот ли?» – удивился я и прочитал:

Жизнь пока не выпил всю до дна я,

Мучаюсь сомнением одним.

Родина… Она-то мне родная.

А вот я-то был ли ей родным?

Тот!

Поразмышляв, я решил рискнуть партбилетом. Принимая от меня книжку в мягкой синеватой обложке, Юрий Георгиевич даже прослезился: кажется, то была его первая большая публикация в толстом журнале.

– А я и не знал… У меня эти стихи давно взяли…

Возлагая большие надежды на перестройку, на отмену советской «уравниловки», на торжество справедливости в новом жизнеустройстве, на признание его таланта, Разумовский, как и большинство мечтательных критиков «совка», ошибся, он был потрясён развалом страны, а затем стремительным обнищанием, больнее всего ударившим по ветеранам. Либеральные хлыщи, захватившие тогда власть в литературе, поэтов-фронтовиков воспринимали как «мусор истории», их стихи не брали в газеты и журналы, не пускали в эфир, а о новых книгах даже мечтать не приходилось. Но в 1995 году, к 50-летию Победы, при поддержке «Союза реалистов» мне удалось издать томик избранных стихов Юрия Разумовского под названием «Шрамы», а также напечатать большую подборку в альманахе «Реалист», который я тогда редактировал. Там есть одно стихотворение, очень характерное для поэта, для его мировосприятия, насмешливо-горькое, с эпиграфом из Твардовского «Разрешите доложить…»:

…Разрешите доложить, —

Мне хотелось бы дожить

До начала третьей тыщи.

Заглянуть хочу туда, —

В те далёкие года,

Где все люди будут чище…

– Ну а если будет грязь.

Если будет та же мразь,

Та же подлость без просвета?..

– Разрешите доложить, —

Всё равно хочу дожить,

Что бы плюнуть хоть на это!..

Юрий Георгиевич умер в декабре 2000 года, совсем чуть-чуть не дожив до третьего тысячелетия. Он тяжко болел, но успел к 55-летию Победы воплотить последний большой замысел – стихотворный перевод «Слова о полку Игореве», который читал мне в своей тесно уставленной книгами квартирке возле метро «Аэропорт». Виртуозно владея формой и глубоко изучив тему, поэт выполнил работу виртуозно. Уверен, когда в «Библиотеке поэта» будут переиздавать «Слово о полку Игореве», непременно включат туда и перевод Разумовского.

Первый номер «Литературной газеты», который я подписал в качестве главного редактора, вышел в свет в начале мая 2001 года и был посвящен Дню Победы. Конечно же, там были стихи Юрия Разумовского, большого русского поэта из могучего поколения «стихотворцев обоймы военной»:

В день, когда отгремит моя лира,

А точней – в день моих похорон,

Что-нибудь из ушедшего мира

Захвати мне на память, Харон!

Впрочем, знаю, проси не проси я, —

Ты оставишь всё там – на земле.

Но тогда хоть шепни мне: «Россия…»,

Чтоб светлее мне было во мгле…

Я пишу эти строки, сидя за письменным столом, который Разумовский завещал мне перед смертью. Стол замечательный, сработанный полвека назад умельцем-мебельщиком по затейливым чертежам Юрия Георгиевича. Тут есть, как и в многострадальной русской поэзии, свои потайные ящички, их не сразу найдёшь и откроешь. Но нужно, нужно искать и открывать…

Литературная газета, 2019

Content

Юрий Поляков
Времена жизни
Избранные стихи и очерки о поэзии

Как я был поэтом

1. Влеченье – род недуга

2. Байроновский аспирин

3. Цветы неизбежности

4. Зачем вы пишете стихи?

5. Говорящие рога

6. Избиение младенца

7. Смертельно опасная женщина

8. Первая публикация

9. Опоясывающие рифмы

10. В лапах цензуры

11. Не ходите по небу!

12. Дорогой Леонид Ильич!

13. Великий советский читатель

14. Как умирают поэты

15. Как воскресают поэты

16. Пациент жив!

Стихи

Из книги «Время прибытия» (1980 год)

Старая школа

Стихи о невоевавшем отце

Открытие времени

«И каждый взрослый шаг…»

Стихи о первой любви

Железнодорожное сравнение

На вокзале

Прощание

В армию

Возвращение

Солдатский сон

Женщина с упрямыми глазами

Двое в лесу

Стихи об охране любви

Влюблённые

Пожилая библиотекарша

В северном городе

Из истории московских улиц

Рыбалки

О сказках

Люди

Осенние пруды

Попытка к славословию

Памяти знакомого

Зачем вы пишете стихи?

Из книги «Разговор с другом» (1981 год)

«Апрельские снега…»

Мой переулок

Из дневника рядового

Усталость

Старинные хроники

За чаем

«Уходя из детства, оглянись…»

Двор

Фотография

Детское впечатление

Друзья

Про школу

Воспоминание первое: я – ученик

Воспоминание второе: я – учитель

Старый друг

«Мне кажется, я…»

Первая любовь

Письма

Письмо в северный город

До свиданья, любовь!

Случайная встреча

Семейное счастье

Печальница

Песни

Легенда о богомазе

Рассказ экскурсовода

Листопады

Красота

В поезде

О значениях слов

О своевременности браков

Перечитывая Уэллса

Тихая непогода

«Красная стрела»

Память

Дорожная элегия

Перед зеркалом

Гипотеза

«История любви» (1985 год)

«Когда она приходит…»

Домой

Вечный вопрос

Древо жизни

Воспоминания о ночных тревогах

Пять минут

На полигоне

Кто же останется?

Личный опыт

17 лет. Метро

В старинном парке

«По арбатским переулкам…»

Почему?

С каждой минутой

Что остаётся?

Сон

Стихи о разлуке

Невозможное

Диалог

Тайна

Разрыв

С коляской

Дочь

Полночный муж

Когда-нибудь

Расходимся

Воспоминания о несчастной любви

В час пик

Телефон

Бездорожье

Мураново

Реконструкция

Воспоминания о райкоме

Дорожная исповедь

Иронический автопортрет

Из книги «Личный опыт» (1987 год)

Понимаете, люди!

«Давным-давно…»

Донской монастырь

«Разбилось лишь сердце моё…

Актриса

Одиночество

В пионерском лагере

«Я видел…»

Зелёный лист

Земляничная поляна

«Некогда я был учителем словесности…»

Справедливость

Завещание

Сельское кладбище

В старом сквере

В командировке

Одноклассница

«Когда я – очень редко…»

Мысленный эксперимент

Наставник

В электричке

Современный спор

«А может быть…»

Футурологические стихи

«Снег цвета довоенных фото…»

Обращение

Свадебная фотография 1941 года

Ключи

Сумасшедшая

21 июня 1941 года. Сон

Бабушка

«Душа, как судорогой сведена…»

Киногерой

Из отцовского дневника

Мой фронтовик

Вдова

У музейной витрины

Зависть

Газета

Закон

Погибшие

Две темы

Сороковые

Монолог расстрелянного за невыполнение приказа

Каждый год

Ответ фронтовику

Баллада о профессоре

Мой сосед

Они

Кино

Парад Победы

22 июня 2016 года

Фронтовики

Бессмертный полк

Из ранних и неопубликованных стихов (1970–1985 годы)

Женщина

Оттепель

В кино

На смерть Пикассо

Старые трамваи

«Я в лес вхожу, как в тайную страну…»

«Метро к ночи похоже на Помпеи…»

«Итак, я маг, волшебник, чародей…»

«Природа всё запоминает…»

«Я держу в ладонях эту душу…»

Мальчик «Я»

Наставления младшему брату

«Брат лежит в спокойствии мучительном…»

Одиночество

Литературоведческий сон

Вдали от детства

Песенка

Межпланетный контакт

«А то, что остаётся за спиной…»

Дом рожденья

«Всех ближе та…»

Семейные ссоры

Мечта

Стихи о стихах

Высоцкий

Попутчик

Верлибры

Археолог

У зеркала

«Свежая весенняя трава…»

Из новых тетрадей (1995–2020 годы)

Серафимы

«Ах, фантазёрки с честными глазами…»

«Я в любви почему-то грустнею…»

Надежда

Совдепия

Дальневосточные мотивы

Московска юность

Любовь

В России

Доживание

Те женщины

Послевоенная свадьба

Карловы Вары

«Прочь любовь, прочь обиды и оханья!..»

Отпуск

Сверстники

Осень в Переделкине

Цикл

Медитация

Утром

23 февраля

Карнавальные стихи

Озорные эпиграфы из романа «Веселая жизнь, или секс в СССР»

Четвэростишья

Вечный зов

Шум и ярость

На Тверском бульваре

Страшная женщина

Морячок

Первая любовь

Карнавал

Миф

Ностальгия

Спортсмен

Гордость и предубеждение

Фиаско

О Русь!

Жалоба Казановы

Завтрак на траве

Деваться некуда

Воспоминания

Итог

Встреча

О том же

Совет девам

Географичка

Начало

Застойная юность

Мачо

Стройотряд

Последствия

ЧП

Пионерская зрелость

Воспоминания

Ревность

Личный опыт

Колыбельная

Чудо

Всерьез

Вопрос

В гостинице

Принципы

Сераль

В баре

На воде

Ресурс

Биржа

Максима

Школьные мотивы

Скучно!

На отдыхе

Соседка

Надежда

Врата

Сила

Военнослужащая

Фотосессия

Подражание Бродскому

Меломаны

Школьная быль

Дежурные

Молодость

Подражания Анакреонтову

Желание

Воздушный поцелуй

Седина

Брошенная невеста

Не торопись!

Гагры

Первая женщина

Сатира

Пародии (1973–1977 годы)

Посконное

Овец

Таксомотор

Восхищение

Ей-Богу!

Предостережение

Тайна

Талант

При дверях

Не трожь!

ОБХСС

Классика и жизнь

Паноптикум (1991–2010 годы)

Эпиграммы

Ироническая лирика

Курортные стихи

Стансы

Искусствоведение

Программа оппозиции

Космополит

Факт

Украинской поэтессе, написавшей: «Никогда мы не будем братьями…»

Смерть карикатуристов

Молодым писателям

Меломан

Памяти Эдуарда Лимонова

Политические рифмы

Партокруты

Перспектива

Старинный рецепт

Дружба

Вечер с Соловьевым

Гельман с нами!

Греф-фрукт

И мои поправки

Двойник

Твердая рука

Сравнительная этнография

Исторический опыт

Поправочка

Бог за нас…

Дружеский совет

Томление

Законопроект

Статьи и очерки о поэзии

Прозрений дивный свет К 100-летию Сергея Есенина

Светоносный К 200-летию Пушкина

Рифма – оружие пролетариата

Песней – по жизни

1. Орало эпохи

2. Черный кот – враг народа

3. Рыбные олигархи

4. О чем поет Газманов

5. Песня как диагноз

6. Синдром да Винчи

7. Долой текстовщину!

Открытие моего поколения

«Россия, встань и возвышайся!»

Не больше, чем поэт

Безупречный поэт

Космическая Лариса

Последний оптимист

Поэт святого братства