Александр Забусов

Книга 3

Византийский узел

1

Многие столетия Византийская империя, словно столп, поражающий окружающий мир ослепительным блеском сказочного богатства, притягивала к себе взоры соседних государств. Манила призрачным счастьем наемных воинов и купцов, ученых и богачей, каждый видел в этом государстве пример для подражания радости бытия. Только знающие люди, занимающиеся политикой на профессиональном уровне, понимали, сколь хрупким государством может быть столь огромная территория, собранная по крупицам, отрываемым столетиями у других государств, многие из которых совсем перестали существовать, ложась под пяту захватчика. Часто в самой империи вспыхивали мятежи бунтовщиков, призывающих сместить засидевшегося на троне императора и заменить своим ставленником, и тогда по всей огромной территории щедро лилась кровь граждан, чаще всего невинных, не участвовавших ни в каких заговорах, звенели оковами колонны новых каторжников, направленных в имперские каменоломни, ветер раскачивал тела повешенных на пеньковых веревках и выставленных на всеобщее обозрение неудачников. И снова годы затишья внутри страны, и снова внешняя политика империи коренным образом переправляет судьбы малых народов, земли которых граничили с Византией.

Твердыни крепостей, возводимых вдоль границ, повергали в трепет врагов и союзников империи. Непомерно раздутая армия, состоящая из коренного населения и наемников, действующая слаженно и бездушно, с применением стенобитных машин и греческого огня, имеющая в управлении опытных полководцев, обладающих тайной искусства войны, наводила страх на царьков еще непокоренных государств и людей, живущих в них.

Но не только военная мощь армии способствовала расширению границ империи. В руках императоров имелось оружие, гораздо острее клинка гоплита, оно было коварней и изощренней, и это оружие называлось византийская дипломатия. От этого оружия пострадало уже не одно племя, не один народ, не одно государство.

Если интересы императора и Византии требовали нарушения взятых на себя обязательств перед кем-то или обрушения добрососедских отношений, хитрость и интриги шли в ход, нарушались любые обещания. Старое римское правило «Разделяй и властвуй!» главенствовало в действиях имперцев.

Десятый век империя встретила с ослабевшей армией, в коей службу несло уже не коренное население империи, а наемники и варвары. Земли, которые еще два-три поколения назад не входили в состав Византийской империи. Исходя из этого, дипломатия вынуждена была стать еще изощреннее и изворотливей. Искусство лжи наполнилось ядом дружественного участия в судьбе государств и народов, тех государств, которые попали в зону интересов империи. Радушные объятия, предложенные имперцами, вдруг становились смертельным захватом удава, один рывок и мгновенное удушение.

Соседствующие с империей племена в большинстве своем вели кочевой образ жизни, поклонялись своим богам, подчинялись своему родовому закону. Все это послужило тому, что граждане империи называли их «варварами». Подчинить их было сложно, поэтому главной задачей дипломатии было заставить варваров служить нуждам империи, не допустить набегов на ее границы. Варваров подкупали не только деньгами, их вождям раздавали титулы, золотые диадемы, мантии и жезлы. Девушек из знатных патрицианских семей выдавали замуж за вождей племен.

Сотни опытных дипломатов плели паутину интриг вокруг варварских вождей, не давая усилиться соседям, подчинить одно племя другому, разжигая войны между своими союзниками. Все это происходило при непосредственном заверении вождей в благосклонности императора. Сотни купцов и миссионеров следили за развитием событий в той или иной стране, искали любые возможности влияния на правящую верхушку, вся информация шпионского характера стекалась к первому министру – великому логофету.

В случае если сильного правителя невозможно было купить или одолеть чужим оружием, не удавалось отравить или уничтожить как-либо посредством наемного убийцы, страна его подвергалась экономической и политической блокаде, лишалась торговых контактов, а вдоль границ сжималось кольцо кочевников, готовых в любой момент совершить набег на непокорного.

На момент нашего повествования попытки византийской дипломатии подчинить Русь окончились неудачей. Сама русская держава превратилась в большое государство, раскинувшееся от Варяжcкого моря до устья Днепра, разорвала экономическую блокаду победоносными морскими походами киевских князей. Посланный на Русь священник Григорий, искусный политик и дипломат, не смог распространить христианскую веру среди недоверчивых славян, тем самым не смог открыть дорогу на Русь священнослужителям и миссионерам – шпионам Византии.

Единственно, к чему удалось склонить князя Киевского, так это к войне с болгарским царем Петром, но и здесь произошло простое совпадение интересов.

События, произошедшие в самом Константинополе, повергли империю в краткосрочный ступор. На пятьдесят седьмом году жизни принял смерть от руки Иоанна Цимисхия император Никифор Фока, процарствовав шесть лет и четыре месяца.

Анципофеодор поднял за волосы отрубленную голову Никифора Фоки и громко прокричал:

– Да, здравствует император Иоанн Цимисхий!

Патриции и охрана императора, собравшиеся в Золотой палате, послушно повторили, опустившись на колени:

– Да, здравствует император Иоанн Цимисхий!

Произошел очередной виток истории, доказывающий аксиому, касаемую самой Византии: «Императоры приходят и уходят, но империя вечна».

Солнечным, ясным весенним утром из боковой башни южных ворот, в фарватере реки караульные узрели ладью, замедлившую ход, направленную кормчим к пристаням Гордеева городка. О приплывших по реке тут же был оповещен дежурный начальник караула. И уже через короткий промежуток времени два десятка вооруженных, закованных в броню русичей вышли к берегу. Отряд бодро подошел к деревянным вынесенным в реку мосткам, наблюдая, как корабельщики закрепляют канаты, брошенные с кормы и носа судна, к столбам. Старший из прибывших воев с двумя страхующими его копьеносцами приблизился к срезу борта. Им навстречу шагнул уже немолодой, добротно одетый в русское платье бородатый славянин, на поясе которого висел короткий меч, оружие ближнего боя, пользующееся любовью купцов, перевозящих товары по речным дорогам.

– Здравы будьте, витязи! – улыбаясь доброжелательно, показав ряд крепких белых зубов, поприветствовал прибывший, отвесив при этом соразмерный своему положению в обществе поклон.

– И тебе здоровья. Что-то не видели тебя ранее у берега нашего. Что привело тебя к нам? Кто сам будешь? Из каких краев? – набросал после приветствия вопросов десятник городковской стражи.

– Купец я, из Турова, из земель княжества Киевского. Сейчас из Олешья домой ворочаюсь. Слава богам, хорошо расторговался у моря Греческого.

Краем глаза десятник Свирыня заметил вышедшего из небольшой каюты на палубу высокого, худого, словно жердь, человека, одетого в черную длиннополую одежду с символом Белого Бога на груди, висевшим на серебряной цепи. Длинные с проседью черные волосы, окладистая борода и цепкий, умный взгляд, мельком зацепившийся за происходящее на пристани, дополняли портрет грека. А то, что это был именно грек, Свирыня не сомневался, насмотрелся на них в Чернигове прошлым летом, куда ездил с сотником Андреем и Боривоем.

– Эк тебя, мил человече, занесло в сторону. Али кормщик твой хмельного меда перепил, али вина византийского? Вы ж до нас по реке Псёл поворот сотворили. А вам прямо по Днепру на Переяславль плыть потребно было.

– Та не, все мы правильно сделали. Вон, глянь, византийца везу, со служкой его. Нам за провоз до Курска уплачено. Ну, я и не против через посемесские земли пройти. Глядишь, барыш будет, а это в нашем купецком деле никак не лишнее.

– Ну, то ясно. А, что за гусь лапчатый?

– Я же говорю, священник ихний. А вон и служка евойный, – указал кивком купец.

В это время из каюты показался другой грек, отроком его назвать уже было нельзя, но все ж он был молод, растительность на лице лишь слегка пробивалась на щеках и бороде. Одежда явно соответствовала христианским канонам священника, но выглядела проще, чем у старшего монаха. В руках молодой служка нес небольшую резную шкатулку.

Словно признав, что речь сейчас идет о них, оба грека направились к говорившим. Они аккуратно обходили принайтованный к бортам с внутренней стороны груз и людей, отдыхающих на скамьях у весел, ожидающих, чем закончится разговор купца со стражей и какие будут дальнейшие указания хозяина.

– Здрав будь, воин, – обратился старший грек к десятнику. – Это по моей просьбе Драгувит завернул к пристани вашей. Увидав стены крепости, решил я повидать князя здешнего. Прошу, оповести его о желании моем встретиться с ним, для разговора приватного.

– Князь наш на Черниговском столе сидит. А хозяин здешний, боярин Гордей Вестимирович. Коль охота увидеться с ним, милости просим в Гордеево городище пройти.

Обернувшись, Свирыня, встретившись глазами с одним из ратников, молча мотнул подбородком в сторону крепости. Тот бегом метнулся в указанном направлении.

– Ты, купец, тоже будь гостем. Я думаю, боярыня наша захочет встретиться с тобой. Привечает она купцов и дела с ними ведет. Людей можешь на постоялом дворе разместить, проживание у нас недорого стоит.

– Охотно воспользуюсь приглашением. Гул, оставь двух ватажников, а с остальными можешь в город пройти, пусть Велет бочонок вина возьмет и отрез оксамита, ну, того, что для таких случаев приготовлен. Догонит меня. Только быстро.

– Не тревожься, хозяин. Будет сделано, – звероватый, внешне сильный корабельщик повысил голос. – Велет, поживее исполняй, слышал, что хозяин велел. Ну!

Вскоре у мостков осталась слегка покачивающаяся на волне, опустевшая ладья, да двое корабельщиков о чем-то разговаривали со стражником, оставленным Свирыней у причалов.

Проходя дорогой, ведущей в боярский терем, старший из греков примечал и высоту крепостных стен, и башни, обложенные рядами кирпича, сами ворота, а войдя в городок, был удивлен чистотой улиц и порядком в нем. Жизнь кипела на улицах городка, русичи занимались своими повседневными делами, почти не отвлекаясь на пришлых. Все окружающее священника никак не соответствовало его представлениям о северных варварах, которые, по его мнению, должны были прозябать в грязи, одеваться в шкуры зверей и поклоняться темным божкам. Время, проведенное в плавании в обществе купца, он потратил в разговорах и расспросах о княжестве русов. Действительность удивляла его.

«Что может представлять собой местный боярин? Человек, создавший сие в глуши лесов, на краю границ с кочевниками, не может походить на варвара. Уж не опоздали ли мы в своей политике лет эдак на двадцать? Судя по всему, у русов началось строительство городов, окультуривание земель, а мы спохватываемся только тогда, когда стены их крепостей вырастают из частокола небольших селений, когда воины научились сражаться в составе многотысячных дружин. А в самой столице государства русов оперился молодой полководец, способный выигрывать сражения у великой армии. Необходимо толкнуть пачинаков на поход по южным рубежам, сровнять с землей такие вот городки, как этот, обескровить их войско, захватить пленников. Иначе, если и дальше так будет продолжаться, когда-нибудь русы приведут свои дружины под стены Константинополя».

На крыльце терема подошедших встречал высокий, красивый осанистый воин в дорогих доспехах, с мечом на поясе.

– Сотник, приплывшие византийские чернецы просят о встрече с боярином. А это купец туровский, мыслю, к боярыне его надо провесть, – доложил Свирыня.

– Добро, дружище, иди, неси службу дальше. Я сам с ними пройду. Доброго здоровья, уважаемые.

Прибывшие в земли кривичей греческие монахи поклонились сотнику.

– Следуйте за мной, провожу вас в светлицу. Боярин подойдет сейчас.

После позапрошлогоднего буйства скандинавов светлицу отремонтировали, стены, не скупясь, отделали тканой материей небесно-голубого цвета, поломанную мебель заменили на новую. Плотники, приложив руки и мастерство, сотворили возвышенность у центральной стены, застелили ее коврами и установили резное кресло, по примеру княжеского стола. По бокам, впритык стенам были установлены лавки, обитые выделанной, крашеной кожей. На самих стенах висело со вкусом подобранное оружие и доспехи.

– Присаживайтесь, ожидайте, – предложил Андрей. Громко хлопнул в ладоши, на что из боковой дверцы молодая стройная девушка вынесла поднос, на тусклом серебре которого стояли две чаши немалых размеров.

– Угощайтесь, святые отцы, – словом и жестом снова предложил он.

От этих слов старший грек вздрогнул.

– Благодарствуем, как-то не имеем желания.

– Обидеть норовишь, чернец? – хищная улыбка тенью промелькнула по лицу Ищенко.

– Да что вы, и в мыслях не было!

– Тогда испей. Не бойся, не отравим, у нас нравы простые, если б хотел – я тебя просто бы зарезал. Ножом по горлу чик, и в колодец. Ха-ха-ха! Шучу.

Оба пришлых, открыв рот, во все глаза смотрели на веселого русича.

– Однако!

– А что вы хотели? Еще неизвестно, с чем вы на Русь пожаловали, – Андрюха, словно приятелям, по-дружески подмигнул. – Что? Велено пошпионить, небось?

– Сын мой, да…

– Андрей, иди делом займись. Нечего тебе здесь жеребячье племя пугать. А вот Славку и Михаила пришли сюда. Оба мне нужны.

– Понял, командир.

При виде вошедшего славянского феодала чернецы поднялись на ноги, поклонились.

Перед взорами византийцев предстал варяг, одетый в легкую холщовую одежду и мягкие высокие сапоги, в голенища которых были заправлены шаровары. Светлый, длинный клок волос, спускавшийся с макушки головы, был заброшен за левое ухо. Умные голубые глаза обежали взглядом обоих пришлых.

– Присаживайтесь, уважаемые.

Сам варяг неторопливо проследовал к креслу, уселся в него.

Прежде чем сесть, старший чернец вновь поклонился боярину:

– Здравствовать тебе и семье твоей многие лета, боярин!

– Тебе тоже не хворать, добрый человек. Что привело тебя к нам? Зачем искал встречи со мной?

– Русь и империя Византийская всегда были добрыми соседями, и святые отцы в Константинополе скорбят о том, что люди, населяющие земли княжества русского, вот уже много веков не приобщены к вере истинной. Родятся в грехе, живут в нем и умирают, не зная о рае небесном, в ад попадая. Мы, монахи монастырей христианских, посланы к вам патриархом, дабы нести слово Божье, помочь вступить в лоно церкви, замолить грехи, поколениями свершенные.

Открывшаяся дверь впустила двух молодых воинов, один из которых был коротко стрижен, на голове другого раскинулась грива густых рыжих волос.

– Звал, батька? – спросил один из витязей.

– Да, звал. Слава, подходи сюда, становись рядом. А ты, Мишаня, сходи за Людмилой, нужда мне в ней есть. С ней сам сюда придешь. Поторопись, чувствую, разговор у нас со святым отцом долгим будет.

– Понял. Сейчас придем.

Между тем, рыжий юноша проследовал к помосту, молча встал за левым плечом боярина.

– Как звать-то тебя, чернец?

– Я монах Иоанн, со мной вот послушник Петр. Богу нашему Иисусу Христу молимся денно и нощно, о том, чтоб ниспослал он на землю благодать великую, помог славянским племенам избрать веру новую для них, веру праведную…

– Стоп, стоп, это я уже понял. Ты расскажи мне, что в вашей империи происходит. Как здоровье императора? Не беспокоят ли границы ваши армии восточных царей? До нашего медвежьего угла вести доходят с большим опозданием.

Не успел разговор начаться, когда в светлицу вошел Мишка с молодой женщиной в широком сарафане, ее живот указывал на то, что не за горами то время, когда на свет появится младенец. Молодой воин по кивку боярина поставил рядом с его креслом обшитый плотной тканью столец и, подав руку, усадил на него женщину.

– В империи, слава богу, все в порядке, правит нами сейчас мудрый базилевс. Несмотря на свою молодость, Иоанн Цимисхий уже проявил себя умелым полководцем, ведя войны в Малой Азии. Что касается его здоровья, то он здоров. Границы наши тверды, как никогда. А помыслы императора направлены на север, он может оказать своему брату Святославу любую помощь в делах его ратных и поместных.

– А нужна ли Святославу помощь базилевса?

– От протянутой Византией длани помощи еще никто не отказывался, тем более империя ничего не требует взамен.

– Странно слышать мне речи твои, монах. Византийская империя неоднократно использовала в своих целях кочевников, живущих в степях Причерноморья, соседствующих с Херсонесской фемой. Руководитель внешней разведки империи – ваш великий логофет – недаром ест свой хлеб. При его непосредственном участии чиновники министерства не раз толкали печенегов на войну с Русью, тем самым удерживая дружины князя от дальних походов. А когда Русь не воюет, печенегов ведь можно направить и на Дунай к болгарам. Ведь так?

– О чем ты, боярин?

– Да все о том же, о протянутой длани базилевса. Самих печенегов можно держать арканом конных тысяч хазарского хакана. Надо всего лишь проплатить войну. Если хазары отобьются от рук – на них можно натравить гузов и аланов. Нехай колбасят друг дружку. А в это время базилевс будет созерцать происходящее со стороны, лишь изредка подергивая нужные ему нити у марионеток. Хороша безвозмездная помощь. Ха-ха-ха! Вот и ты, монах, и сотни таких, как ты, узрев, что пахнет жареным, пришли на Русь. Ну, скажи, в чем я не прав?

Брови монаха сошлись у переносицы, черные глаза смотрели твердым взглядом в глаза Монзырева, в них отражалась противоречивость чувств и мыслей византийца.

– Откуда столько познаний у деревенского боярина? Откуда ты взялся такой умный на землях пограничных, – вырвались вопросы у чернеца. – Я вижу, боярин, с тобой не надо юлить и изворачиваться, можно сразу говорить о деле. Предложить тебе неплохо заработать и подняться вверх по лестнице бытия.

– Ну и какие будут предложения у скромного монаха христианской конфессии?

К уху Монзырева приник Слава, зашептал:

– Батька, монах-то приверженец мистического течения в христианстве. Исихаизм называется. Таких, как он, широко используют в шпионаже на чужой территории, они совершают подкуп, устраняют неугодных. К тому же я чувствую, что он обладает личиной, сродни чародею. Когда ты с ним говорил о политике, он мыслил о том, что с тобой делать, замочить тебя или подкупить. Склонился к подкупу.

Монзырев кивнул. Информация принята.

– Ну, так что мы имеем?

Монах пристально вгляделся в Славку.

– Не знаю, о чем тебе поведал столь юный советник, но все же хочу обратить твое внимание на события в великом княжестве. В средине прошлого лета умерла архонтесса русов – Ольга. Вся внутренняя политика государства была завязана на ней. Святослав – воин. Он не любит заниматься рутиной налогов, пошлин и даней. Ему претит мирная жизнь. О прошлом годе он вел войну с болгарским царем Петром. Вот его удел. Через месяц-два он снова двинет дружины в болгарское царство. Что с того, что он наделил княжеской властью своих сыновей. Они слишком юны для княжеских дел.

Теперь Людмила зашептала пояснение речей византийца:

– Все трое получили столы в княжение. Ярополк – Киев, Олег – Древлянскую землю, Владимир – Новгород.

Словно услыхав ее, грек подтвердил:

– Да, незаконнорожденный сын рабыни, как вы называете робичич, Владимир, тоже сел на княжий стол. Настает время больших возможностей для таких, как ты, боярин.

– Объяснись?

– Скажем так, в Константинополе были бы не против, если бы на юге Руси вдруг возникло новое княжество, возглавляемое умным человеком. Деньгами ему помогут. Ну, а на текущий момент Святослав собирает дружины под свою руку, кое у кого есть заинтересованность в том, чтобы из княжества Черниговского русы не представили князю Киевскому ни одного воина. Оправдаться можем, скажем, ожидаемым печенежским набегом.

Иоанн обратился к послушнику:

– Петр, отдай боярину наше подношение.

Молодой послушник, подойдя к помосту, опустил перед Монзырев шкатулку, откинув с нее крышку. В шкатулке поблескивали золотом кругляши монет.

– Прими, боярин, сии деньги, чтоб не быть голословным перед тобой.

– Небось, в Курск-то вез, монах, – криво усмехнулся боярин. – Как теперь с наместником курским разговаривать будешь?

– Ему тоже найдется что сказать.

– Стало быть, при моем желании базилевс наденет мне на голову княжескую шапку?

– И с превеликим удовольствием. Мы навели справки о тебе, боярин. Ты умный, хитрый, изворотливый политик. Приняв под свою руку обнищавшие земли, всего лишь за три года умудрился обогатить их. Чернь тянется к тебе. Ты отладил систему оповещения о появлении у границ твоих врагов, содержишь большую, по местным меркам, дружину, воины, которой ничем не уступают княжеским гридням. В Киевском княжестве не все довольны политикой Святослава, возьми хоть князя Черниговского, имея такой же статус, как у Святослава, он всегда находится на вторых ролях. В случае согласия часть боярства примкнет к тебе, примет твое главенство как должное. Мы об этом позаботимся, поверь, у Византии есть друзья на Руси. Вместе с помощью просим не препятствовать нашим священникам, чтобы могли воздвигнуть храмы в твоих землях, и пусть варвары беспрепятственно смогут посещать их.

– Хм! А скажи, чернец, сможешь ли ты повлиять на пару родов печенегов, кочующих неподалеку от моих владений?

У монаха Иоанна сложилось впечатление, что разговор, начатый им на свой страх и риск в данном ключе, на чужом поле, им выигран. Варвар пошел на контакт, не возмущается, не противоречит сказанному, практически согласен на все требования. Информация, собранная о местном феодале, оказалась правдивой. Ко всему прочему он еще и жаден. С такими людьми монах работать любил.

– Да, конечно, я думаю, мы уладим все вопросы с починакскими старейшинами и князьями. А что ты хотел от них?

– Понимаешь, давно у меня зрел план пройти с дружиной через земли кочевников. Навестить полуостров Таврику, прошвырнуться огнем и мечом по городам Феодосии и Херсонесу, да заодно и по малым городкам греческой фемы. Если обеспечишь мне проход, поделюсь добычей, в накладе не останешься. Ну как, по рукам?

Оторопело глядя на варвара, монах воскликнул:

– Да, в своем ли ты уме, боярин? Что ты мне предлагаешь?

– А что только что предложил мне ты?

– Петр! Боярин твой! – вскакивая на ноги, вскричал монах.

В руках юного послушника вдруг откуда-то появились два метательных ножа. Резкий взмах ими, и сам послушник валится всем телом вперед, не успев применить оружие. Из спины его торчит арбалетный болт, выпущенный кем-то из потайного оконца, почти незаметного на фоне стены.

– А-а-а! – взревел Иоанн. Он выставил руки вперед, по напряженному лицу и вискам заструился ручейками пот. С кончиков пальцев сорвался сгусток голубовато-красной энергии, метнулся шаром в сторону боярского кресла. Монзырев не успел бы ничего предпринять. Только Людмила, словно защищаясь, выставила ладонь навстречу летящему сгустку смерти и как бы смахнула его. Тот, изменив направление, выбив слюду из рамы окна, вылетел на улицу, а уж там грохул взрывом, напоминавшим разрыв гранаты.

Поняв, что проиграл, монах переиначил свои помыслы, изменил положение тела. Его дыхание стало ускоряться, глаза закатились, сознание в них померкло, тело дернулось в конвульсии. Своим сознанием он растворился в океане сущего, ощущая только течение Вечности. Оторопевшие от происходящего присутствующие в светлице заметили, как тело чернеца стало подвергаться трансформации, становиться все более прозрачным. За какое-то мгновение через него уже можно было увидеть предметы, находящиеся за его спиной, еще мгновение и он исчез вовсе.

– Боярин, не ходи на Дунай. Погибнешь сам и людей своих погубишь! – раздался из небытия голос монаха.

– Интересно девки пляшут, – потер пятерней подбородок Монзырев. – Как это он, а?

– Трансформировался, – молвил Славка, – я ж говорю, чародей.

– Андрюха! Ну, где ты там?

– Да иду уже, командир.

Из-за дверцы, ведущей в боковушку, показался Андрей с арбалетом в руках.

– Надо было чернявого еще раньше валить. А все ты, командир, успеем, успеем. Вот и успели. Скользким гнида оказался.

– Ничего. Что-то мне подсказывает, что мы с ним еще встретимся, – хищно ощерил зубы Монзырев. – Мишка, срочно собирай всю старшину на совещание и прикажи, пусть эту падаль, – он кивнул на труп послушника, – вынесут и скормят рыбам. В землю не вздумайте зарывать, не хватало нам тут под боком упыря завести. Такие прыткие даже после смерти нагадить могут.

– Сейчас распоряжусь. А с купцом-то что делать?

– Купец пусть на постоялом дворе отдыхает. А вот имущество, находившееся при этих двух клоунах на судне, прикажи страже изъять. Посмотрим, может, что интересного найдем.

– Ага.

Монзырев подошел ко все еще сидевшей на стульчике Людмиле, не пришедшей в себя после случившихся событий в светлице. Погладил ладонью ее голову, заставив встрепенуться от размышлений.

– Ну, как ты, Мила? Ты хоть поняла, что смогла сделать с огненным шаром колдуна?

– Анатолий Николаевич, я только хотела закрыться от опасности, в голове никаких мыслей и не было вовсе.

– А между тем, походя, смахнула смертельный огонь в форточку. Кстати, Слава, иди, проверь, не пострадал ли кто-нибудь из дворни, – он снова переключил внимание на молодую женщину. – Так все ж как смогла?

– Не знаю. Вестимира бы спросить, если б он жив был.

– Да, жаль нет больше с нами старика!

Нелегко дались прошедшие годы всему населению Гордеева городка. Только утратив Вестимира, Монзырев да и остальные ребята, попавшие в прошлое, поняли, сколь дорог всем был мудрый волхв, в груди которого билось храброе сердце. Его энергия заряжала родичей, ум способен был дать добрый совет, сам он протягивал руку помощи любому нуждающемуся в ней. Теперь его нет. Смело пройдя земною дорогой, он так же решительно ступил на Калинов мост, уйдя по нему за кромку к давно ушедшим предкам. Видавший в этой жизни много очевидного и невероятного, Монзырев верил, что Вестимир, как считали славяне, пройдя по Звездному Мосту, попал в Обитель Светлых Богов и праведных душ – Ирий. С его уходом сам Монзырев лишился советника и первого помощника, незримо прикрывавшего спину в жизненных коллизиях реальной действительности людских отношений десятого века.

– Так что, Людмила, теперь только бабка Павлина сможет объяснить нам, как и что здесь произошло. А то ведь как в присказке получится, тихо шифером шурша, крыша едет не спеша. А нам всем сейчас нужны светлый ум и трезвая голова.

В светлицу, громко топая, вошли людины, возглавляемые Боривоем.

– Мы тут убраться пришли, батюшка боярин, – обратился к Монзыреву Боривой, кивнув на распростертое тело молодого византийца.

– Боря, разденьте его и нагого в реку сбросьте, глядишь, к берегу пристанет где-нибудь, так пусть никто не сможет определить рода-племени утопленника. И болт арбалетный выньте, чай, имущество войсковое, еще сгодится.

– Зробим, батюшка. Не сомневайся, – обернувшись к родовичам, скомандовал: – Чего застыли дубами? Хватай его за руки и ноги. Понесли.

– Анатолий Николаевич, – снова обратилась к Монзыреву Людмила, глядя, как тело убиенного выносят из светлицы. – Вы заметили, как после стольких событий, связанных с набегами и войной, мы все привыкли к смертям, к виду крови и трупов. Даже дети спокойно воспринимают все это.

– Век такой безжалостный, беспощадный. Если мы будем к врагам своим жалость проявлять, погибнем или в рабство угодим. Вон, у Андрея спроси, как там в рабстве быть. Так что нам этого допускать нельзя, и так уже многих потеряли.

– Да-да, с этим я согласна.

– Ну, а коли согласна, иди к себе, приляг, отдохни маленько, тебе сейчас перенапрягаться не рекомендовано.

Монзырев подал ей руку, проводив до двери. Потянувшись, расправил плечи, приводя мышцы в рабочее состояние после долгого сидения в кресле, заглянул в шкатулку, где все так же поблескивали кругляки византийского золота, подумал: «Надо бы в Курск и Чернигов нарочного с письмами отослать, ведь не один же Иоанн в этом деле замешан. Наверняка другие тоже найдутся, кто золотом за предательство платить готов».

Между тем в дверь просунулась хитрая лысая Сашкина морда, обозрев светлицу, он остановил взгляд на Монзыреве.

– Можно, командир?

– Можно Машку под забором. Дисциплину забыл, старлей? Входи. Где тебя носит, начальник разведки? Тут такие события развиваются.

– Да я уж знаю. Андрюху видел и Боря с мужиками трупешник к реке потащили, рыбок кормить. Что, братья греки предлагают халявную американскую помощь?

– Предлагают. А мне ни много, ни мало предлагают встать во главе нового княжества. Хотят по-взрослому сорвать Святославу поход на Византию. Прочухали уже, к чему дело идет. Боятся. И самое главное, эта византийская крыса намекнула, что в среде бояр черниговских добрая половина работает на их разведку.

– А я и не удивлен. У нас все события по кругу идут, в стране ничего не меняется. Вспомни, в семнадцатом году Ильича в запломбированном вагоне через границу в Россию перебросили, так потом вся страна сколь лет кровью харкала. А в девяностых к власти пришли губошлеп с рыжим, и что? Население срочно стало на кладбища переселяться, с голодухи-то, гэбэшное ведомство америкосам слили, армия в жопе оказалась, СССР на мелкие княжества развалилось, агенты влияния, как гадюки, вползли в правительства и парламенты. Лепота, делай что хочешь и плюй на всех. С тех пор и по сей день Россия ведь оклематься так и не может.

Светлица стала наполняться оповещенной о совещании старшиной, рассаживающейся на лавках у стен. Вошедшая боярыня Галина приветственно кивнула присутствующим, на что те, встав, склонились в поклоне, проследовала к возвышению, уселась рядом с Монзыревым на столец. Последним прибыл воевода Улеб Гунарович, заняв почетное место неподалеку от боярина.

Окинув взглядом собравшихся, Монзырев констатировал:

– Все в сборе. Собрал я вас, здесь присутствующих, чтоб сообщить, что пришло время слезать нам с теплой печи, напяливать кольчуги, брать в руки оружие. Сегодня прозвенел первый звонок, оповестивший о том, что мирная жизнь для дружины в этом году закончилась.

Услышав сказанное, высокое собрание зашумело. Монзыреву пришлось поднять руку, тем самым успокоив народ.

– Никак вести о печенегах получил, херсир? – поднявшись на ноги, задал вопрос воевода.

– Да, нет, Гунарович. Все гораздо серьезнее. На дворе весна девятьсот семидесятого года. Наш великий князь, Святослав, собирает под свою руку полки и вскоре двинет их на Дунай. Его цель – Болгария, за ней Византия. Сотни лет империя греков травила Русь печенежскими ордами, хазарами и венграми. Негласно мешала развитию княжества, а попытки насильственно насадить христианскую веру не прекратились и по сей день. Шпионы шныряют по государству, как по собственной избе, блеск золота мутит рассудок иных бояр и князьков, готовых в нужный момент закрыть глаза, не видя происходящего, увести свои дружины с поля брани, пойти на сговор с противником. В прошлом году мы прикрыли спину Святославу от печенежского набега, в этом наша разведка доложила, что набега на Русь не ожидается. Так ли это, сотник? – Монзырев посмотрел на Горбыля.

Тот поднялся с лавки.

– Это правда. Цопон оповестил, что после прошлого набега их племя не восстановилось. Молодых воинов мы повыбивали. В степи идет захват пастбищ другими племенами. Им впору самим искать помощи, чтобы удержаться и выжить.

– Ему можно верить?

– Да. Старик пытается не допустить гибели родов.

– Хорошо! Тогда остается вопрос, не нападут ли другие племена печенегов? Ведь покойный Кулпей был не единственным великим князем в степи.

– По нашим данным, полученным из различных источников, печенежские князья отправятся в поход вместе с дружиной Святослава. Предстоит большая война, а значит, на горизонте маячит большая пожива. Там где пожива – там и печенеги.

– Согласен. Воевода, теперь вопрос к тебе. Насколько готова дружина к дальнему походу?

Улеб поднялся с места, пристально глянул на боярина.

– Да ведь ты и сам все ведаешь, херсир. Или хочешь еще раз услышать от меня, чего стоит твоя дружина? Тогда слушай. Три сотни конного воинства, во главе сотники, Андрий, Ратмир, Мстислав. Вороп Горбыля – это еще одна сотня. У Рагнара Рыжего под дланью два дракара и кнарр, а это сто шестьдесят хирдманов. Да мы с тобой, вот и весь расчет. Вои к походу и бою готовы. Воинским припасом ведает Боривой, под его началом четыре десятка людин имеются, готовых, если нужно, обнажить мечи.

– Вот отсюда и плясать будем. Андрей и Ратмир, готовьте своих бойцов к походу, три дня вам на сборы. Сашка, половиню твой вороп, кого со мной старшим над твоими головорезами пошлешь?

– Так, а я не гожусь, что ли? Командир, побойся бога!

– Я его и так боюсь, но для тебя задача отдельная стоять будет.

– Опять?

– Ты мне попререкайся еще! Так кто в полусотники пойдет?

– Олекса, кто ж еще.

– Пришлешь его ко мне и сам проследишь за подготовкой воропа.

– Понял.

– Рыжий, готовь суда, один дракар и один кнарр с тобой на запад поплывут, второй дракар на восток к Рыбному, в помощь Горбылю.

– Ё-о! – вырвалось у Сашки. – Опять!

Словно и не заметив, Монзырев продолжал:

– Мстислав, твоя сотня остается на базе, охраняешь городок, обеспечиваешь порядок на подконтрольных землях. Гражданская администрация будет в руках у боярыни Галины, все, что касается службы – в твоих. Уяснил?

– Батька, возьми с собой!

– Нет. У тебя жена вот-вот родит. А мне здесь нужен крепкий тыл, чтоб не повторилось то, что случилось в позапрошлом году.

– Вон, у Ратмира жинка тож на сносях, а его берешь?!

– Приказы не обсуждаются. Я так решил, на твой век еще войн хватит. Теперь так, через три дня дружина уходит со мной и воеводой. Идем сначала в Чернигов, потом догоняем воинство Святослава. Через седмицу корабли Рыжего выдвигаются к Днепру. У слияния двух рек, на границе земель берендеев, ожидают нас. Рагнар, понял ли меня?

– Да, херсир.

– Хорошо. Горбыль, с остачей воропа и сотней, собранной из партизан наших селищ, в самом начале лета, еще до русальной недели, выдвигаешься к Рыбному, туда же приплывет и дракар с пехотой. Рагнар, назначь на судно старшего. Смотри, за его действия головой ответишь!

– Сделаю, батька, коли надо, и отвечу.

– Не сомневаюсь. Сашка, – Монзырев взглянул на расстроенного Горбыля, – посылаю тебя туда, чтоб наверняка знать, что спина моя прикрыта. Задача тебе – разведка и диверсии, если таковые потребуются.

– Есть.

– В случае чего шли гонца в Курск. Оповещай округу, призови северян, действуй через волхва Святогора, он большой вес у племенной старшины имеет.

– Понял.

– Вам, старшина моя гражданская, – обратился он к своим бригадирам, – дел хватит тоже. Во-первых, боярыню слушать. Землю пахать да хлеб растить. Нелегко вам придется, ведь в строю у вас, почитай, бабы да детишки остаются. Галина, тут нам греческий священник деньжат подкинул. Найми на работу людей из других племен, стены кирпичом обложить надобно. Денег не жалей.

– Не волнуйся, любый, все осилим.

– Вот, кажется, и все, что хотел вам поведать. У некоторых осталось мало времени на все про все, так что идите и работайте.

Старшина поднялась с мест, обсуждая услышанное, потянулась на выход из светлицы.

– Толя, зачем мы в войну втягиваемся? – тихо задала вопрос Галка. – Ведь многие могут с нее не вернуться.

– Так надо, любимая. Во-первых, мы создали поселение воинов, и война наш хлеб. Во— вторых, если мы не пойдем туда, война может прийти к нашим порогам. Византия, поверь мне, сильна, а нынешний базилевс еще тот фрукт. Натравит на нас кочевников, а это новый набег. Ну, и в-третьих, подспудно хочу дать шанс Святославу выжить. В известной истории, Людмила рассказывала, он должен погибнуть от рук печенегов.

– Тебе лучше знать, что делать.

– Это так. Спасибо, что понимаешь меня. Что там с купцом туровским?

– Обычный купец. Для нас он интереса не представляет.

– Ну, так и отправь его восвояси.

– Я так и поступила. Завтра съедет.

– Вызови бабку Павлу с Ленкой. Людке скоро рожать, а мне к тому же с лешим повидаться надо. Пусть призовет.

– Сегодня же пошлю за ними повозку.

– Однако пора и пообедать.

– Так идем. А то ты все в делах погряз, аки пчела.

– Хорош прикалываться, я тебе не Ваня Грозный.

– Ха-ха!

В подготовке к походу одним мгновением пролетели три дня, и вот уже на утренней зорьке все население Гордеева городка высыпало за черту северных ворот, провожать дружину. Выстроенные в две шеренги всадники бросали взгляды на своих родных, стоящих напротив строя. По дороге друг за другом разместились двадцать повозок, запряженных по две лошади в каждую – тыловое хозяйство Боривоя. Во всех действиях воинства наблюдался порядок, все ждали боярина. Легкий топот копыт, и из открытых настежь ворот показалась небольшая кавалькада, проскочившая к центру построения. Монзырев остановил лошадь. Следовавшие за боярином Горбыль, Галина и Мишка осадили своих коней. С правого фланга дружины, навстречу боярину подъехал воевода Улеб, в тишине строя раздался его громогласный голос:

– Херсир, дружина для марша построена, в строю полсотни воропа, две сотни бронных воев, сорок один боец тылового обеспечения. Среди людин больных нет, заводных лошадей согласно твоему приказу в поход не брали, – доложил он.

– Вольно!

В крепости давно привыкли к новым порядкам докладов и построений, введенных боярином и сотниками Андреем и Горбылем. Такие ритуалы нравились особенно гражданскому населению городка. Необычная манера строевых отношений теперь могла смутить своей необычностью человека, недавно попавшего в крепость, но не старожилов.

Монзырев обратился к воинству:

– Бойцы! Впереди поход, нелегкое бремя войны, но я знаю, что вы готовы к его тяготам и невзгодам. Я не знаю, когда мы вернемся к родным очагам, знаю, что это будет не скоро. Мы уходим в чужие земли не ради наживы и грабежа, а для того, чтобы война не пришла к порогам вашим и ваших родовичей. Сейчас там, на далеких дунайских берегах, будет решаться вопрос, последуют ли и далее набеги кочевников на земли русские. Мы с вами обязаны поддержать крепость исконно славянских богов, коим поклонялись еще наши диды. Мы – воины, защитники державы нашей.

Боярин обернулся к остающимся родичам.

– Сейчас можете подойти и проститься со своими близкими!

Толпа хлынула к строю, женщины и дети обнимали дорогих для себя людей, уходивших надолго, быть может, навсегда. Слез и причитаний не было, не принято это у славян, заранее оплакивать воинов.

– Толя, прошу тебя, будь осторожен, помни, что мы с Олюшкой ждем тебя и любим, – напутствовала Галка мужа, по-нормальному они простились еще в тереме, нечего было смущать людей.

У стремени Монзырева собрались почти все попавшие с ним из будущего в этот беспокойный век. Подошедшая бабка Павла, встретившись с ним глазами, улыбнулась ему.

– Ты не волнуйся, боярин, воюй спокойно. Я уж как-нибудь постараюсь отвести беды.

– Спасибо на добром слове.

Сашка протиснулся между провожающими к Андрею, потрепал его по плечам.

– Что, Андрюха, опять воевать на разных фронтах придется? Ты на запад, я на восток.

– Ничего, друг, мы еще встретимся и разопьем с тобой боевые сто грамм.

– Николаича и ребят береги.

– А то сам не догадался.

Андрея кто-то потянул за рукав, обернувшись, он увидел смущающуюся Ленку.

– О-о, Кнопка! Никак вспомнила своего кавалера?

Ученицу ведуньи уже с большим натягом можно было назвать «кнопкой», вытянувшаяся, повзрослевшая девушка расцвела, похорошела. Можно было смело сказать, что перед Андрюхой стояла красавица.

– Андрюшенька, я вот тебе оберег сотворила, – она набросила ему на шею шнурок с подобием ладанки. – Это науз, он будет хранить тебя от хворей и нечисти. Запомни, мы ждем вас всех домой живыми.

Сашка шутя, бережно приобнял Ленку, подмигнул Андрею.

– Да, Андрюха, мы тебя будем ждать.

– По ко-оням! – прозвучала команда из уст воеводы. Все воинство пришло в движение, родовичи отхлынули от его рядов. – Вороп, выдвинуться в передовой дозор, расстояние от остальных подразделений – в полверсты.

– Вороп, ма-арш! – отдал приказ разведчикам Олесь, начальник разведки монзыревской дружины.

С места в галоп разведка помчалась по намеченному летнику.

– Сотни, левое плечо вперед, марш-марш! – снова скомандовал старый варяг.

Подразделения выдвинулись за воропом, следом потянулись повозки. Вскоре провожающие, машущие руками хвосту дружинной колонны, слыша отголоски звуков, издаваемых колесам повозок, потеряли из видимости дружину, растворившуюся в хвойной зелени леса. Словно сразу осиротевшие, кривичи потянулись к проему ворот, предстояло жить надеждами и ожиданиями.

2

Тучи плотной пеленой закрыли синеву неба так кучно, что лучи солнца совсем перестали проглядывать из редких промежутков в них. Порыв прохладного ветра принес с собой влажную морось, а вскоре по крышам домов забарабанили капли дождя, монотонно отбивая ритм. Так часто бывает весной на южных окраинах Руси, в северных районах еще не растаял снег в лесах, хотя реки уже вскрылись, и синева высокого неба испускает дыхание холода, а юг чередует дни, отмечая их, то дождем, то ярким солнцем и теплом. В такие дни селяне обычно не выходят из домов, готовясь к более теплым денькам, чинят нехитрую упряжь, сети для рыбной ловли, чистят в хлеву у скотины или наводят порядок в погребах. Даже главные ворота селища в такие дни боярская стража без большой нужды не открывает, наблюдая за подходами к веси из-под навесов крыш, вышек, стоящих у ворот с внутренней стороны ограждения. Если сегодня зарядил дождь, значит, и ночь будет холодной и сырой. Не повезло стражникам, даже кутаясь в овчинный тулуп, можно промерзнуть до костей при этаком ветре и сырости, поневоле позавидуешь смердам из близлежащих деревень. Живут себе, не тужат под крылом у боярина, а придут печенеги, даже если заглянут в северянские земли, попрячутся в лесах, переждут набег. Дружина у боярина Военега, конечно, не велика, всего два десятка и еще семеро воев будет, так у других и такой нет. Старейшины уводят в лес поселян, там собирается ватага из десятка селищ и уже из лесных ветвей угощают стрелами поганых да нападают на их станы. Быть в боярской дружине все-таки лучше, сытнее, опять же, выезжая с боярином по зиме на полюдье, по его деревням, можно тоже поживиться кое-чем. Нет, просто смердом, пашущим землю, пасущим скот, он, Тужир, быть не хочет.

От мысли о черной работе стражник даже поежился, не привык к ней. Вгляделся в серую дождевую пелену. Селище будто вымерло, даже собаки попрятались в своих конурах, глупые куры и те не ходят во дворах. Рядом зашевелился напарник, одетый в такой же тулуп. Привалившись к столбу, стоя спал, делая вид, что пристально вглядывается за внешнюю сторону частокола. Под тулупом совсем не грела кольчуга, да и железный шлем своей тяжестью давил на голову через подшлемник. Сама усталость от стояния на ветру подсказывала Тужиру, что скоро уже придет смена. А сменившись, уйдут по дождю, прямо по грязевой хляби, в теплое помещение войсковой избы.

Тужир бросил взгляд за частокол, заметив, как прямо по дороге, ведущей к веси, не обходя лужи, словно не замечая их, бредет человек, одетый в черную одежду. Молодой он или старый, разглядеть не удавалось, хотя зрением стражника боги не обидели. На голове человека был напялен капюшон, из-под которого можно было разглядеть лишь седину в длинной бороде. Тужир толкнул в плечо напарника, того аж качнуло спросонья и от неожиданности.

– Глянь, Ротан, – указал он на человека, который подошел уже почти вплотную к воротам. – Хтой-то пожаловал к нам.

– А-а? – начиная приходить в себя, Ротан ухватил круглый щит одной рукой, другой же взялся за стоящее сбоку копье. Наклонился сверху к воротам, дождевые капли тут же звонко стали долбить по железу островерхого шлема. – Ты хто такой, человече? За какой надобностью пришел до нас?

Не снимая капюшона и лишь чуть сдвинув его назад, пришлый поднял кверху голову, разглядел высунувшуюся голову наклонившегося над частоколом стражника.

– Здесь ли ныне боярин Военег обретается или выехал куда, по делам своим боярским?

– Здеся он. И какое дело у тебя к нему?

Будто и не замечая тяжелых капель, падающих и стекающих с лица и одежды, пришлый смиренно, не возмущаясь и не тяготясь разговором со стражем, проникновенным голосом молвил:

– Передай боярину, что знакомец его давний, монах византийский Иоанн, пришел в его вотчину, видеть и говорить с ним желает.

– Ага. Византиец, значит. Передам сейчас, жди.

Голова стражника спряталась за частокол. Дождевые капли, словно по желобу, скатились со шлема за шиворот Ротана.

– Бр-р, ну и погодка. Слышал, Тужир, византиец это. Все беды от них, от византийцев. Помню, весен пятнадцать тому, я с прежним боярином нашим, еще будучи молодым воем, на византийцев в поход ходил. Нас тогда князь Игорь Старой водил.

– Так и что делать?

– А что? Хорошо сходили, только боярин назад не воротился. Там от хвори и помер. Вот с тех пор энтот, Военег который, у нас боярствует. Он тоже в том походе был. Да…

– Ротан, я спрашиваю, что? Боярину сообщить потребно о том, что под воротами чернец дожидается.

– А-а, ну да. Иди, сходи. Оповести боярина. А може смену дождемся, все одно в детинец по грязи идтить придется?

– А чернец?

– А хай стоит там, мокнет. Не все ж нам одним кости на такой хляби выстуживать.

– Не-е! Так не пойдет, пойду, скажу. Вдруг боярин осерчает.

– Ну-ну. Иди. Ты у нас воин молодой, вот и иди.

Боярин Военег, поместный глава северян, был мужчина от роду сорока годов, костистый, худой, с лицом цвета пергамента, с поседевшей бородкой, остроносый, с глазами-буравчиками. Скаредный, хитрый. Троих жён пережил, ни от одной из них детей так и не нажил.

Услыхав имя пришедшего к воротам веси монаха, пинками вытолкал насквозь мокрого Тужира за дверь.

– Ворота открыть немедленно, бездельники. Гостя с почтением проводишь ко мне. Уж я вас научу, как службу нести полагается, уж попомнишь у меня, медведь безлядвый.

Быстро удаляясь в сторону ворот, Тужир еще долго слышал рассерженный голос боярина, на ходу подметил всполошившуюся прислугу, поднятую, словно по тревоге.

«Кто ж это к нам пожаловал? Словно отца родного встречать готовится. Обычно снега зимой не выпросишь у нашего скопидома, а тут нате вам, к встрече готовится».

Сама встреча боярина с византийцем на Тужира тоже произвела впечатление. Прежде, чем за монахом закрылась дверь теремной влазни, еще на крыльце, он увидал, как родовой боярин униженно-почтительно приветствует монаха, привечая его, как старшего в роду.

«Тьфу! Было бы куда уйти, ушел и не оглянулся. Вон, соседям кривичам с боярином повезло. По слухам, богатеют не по дням, по часам. Вместо сельской веси за два лета город возвел, поганых изничтожил. Гулянья, свадьбы, праздники веселые, подарки опять же. Говорят, на полюдье не ездит – из деревень к нему сами все везут. Старейшин селищ к себе в гости зазывает, привечает. Вои, как гридни, у князя разодеты, гривнами одарены, а наш-то сморчок все под себя, все ему мало. Уйдет за Калинов мост, некому и добро оставить-то будет. Эх! А ведь одно из племен северянских к кривичам подалось. Люди бают, у боярина Гордея никаких различий, кривич ты или северянин, только живи да пользу родам приноси».

Задумавшись, Тужир споткнулся, приземлился в лужу на четыре кости, выпачкал грязью при этом лицо, окончательно испортив себе настроение.

В это время в избе боярин потчевал монаха разносолами, рассказывая о своей нелегкой жизни в лесной глуши, сетуя на неповоротливость, отсталость, лень и хитрость людей русских.

– От холопов никакого прибытку нет, а еще князю, по зимнему полюдью приходящему, все самое лучшее отдай, с чем сам остаюсь. Соседи на угодья мои глаз положили, того и гляди, оттяпают кус пожирнее. А у меня дружина мала и трех десятков не наберется. А ведь и тех поить-кормить потребно. Опять же, боярин по соседству, кривического корню, появился. Откель только взялся? О позапрошлом годе от печенегов деревеньку мою уберег. Теперь житья не стало, смерды ленивые в его сторону глядеть стали. Видишь ли, хозяином пограничья прозвали. Чуть что, теперь не ко мне, к нему за советом да помощью бегают. Того и гляди из-под руки уйдут. А мне что делать?

– На все воля Божья! – глубокомысленно изрек монах. – Все мы в руке его.

– Батюшка Иоанн, помоги. Помоги, как тогда в молодые годы со старым боярином помог. Я в долгу не останусь.

– Долг-то чем отдавать будешь? Вон, своим истуканам поклоняешься. Много они тебе помогли? Веру истинную принять не желаешь.

– Так ведь я завсегда готов. Только ты уйдешь, а я с этими людинами здесь останусь. Они ведь Белого Бога не примут.

– Не все сразу, сын мой, не все сразу. Есть ли среди твоих воев надежные люди, готовые сделать все, что им прикажут?

– Ну…

– Услуги будут хорошо оплачены.

– За плату найдутся. А что делать-то надо?

Пропустив мимо ушей вопрос боярина, монах, размышляя, задал свой:

– Так, говоришь, что твои холопы за помощью к кривическому боярину повадились бегать?

– Да. Я за такое, подумываю, как наказать и отвадить их.

– А ты, сын мой, не думай. Я за тебя подумаю. Лучше пришли-ка сюда двух холопов своих, кои за деньги любой приказ выполнить горазды.

Боярин подошел к двери, открыв ее, крикнул:

– Жерава! Жерава, где ты там есть?

– Здеся я, батюшка боярин. Где ж мне быть.

– Зови сюда Трута и Умысла. Да, поживее поворачивайся, корова сисястая.

– Слухаюсь, батюшка, – раздалось из соседней комнаты.

Иоанн осмотрел двоих прибывших боярских воинов. Пристально, заглянув каждому в глаза, остался доволен выбором Военега.

– Мне необходимо, чтобы вы сделали для меня кое-какую работу. Обидел меня боярин, хозяин городка. В отместку хочу больно его наказать, но болью не телесной, а душевной. Возьметесь? Оплата по пять золотых на брата.

– Хлопотно с боярином ихним связываться. Вона, нурманы его восхотели, и где они теперь? Видели мы боярина того. С виду человек, как все, а присмотришься, опасностью от него веет, будто от хищного зверя. Кто не понимает этого, долго не живет. А нам пожить еще охота. Правда ж, Трут?

– Ага, твоя, правда.

Монах, прищурившись, посмотрел на Военега. Его взгляд говорил о многом. Тот пожал плечами, в мыслях соглашаясь со словами своих протеже.

– Хочу вам поведать, что боярина тамошнего уж седмицу как в городке нет. В Чернигов с дружиной он подался. Вернется явно не скоро, да и вернется ли.

Переглянувшись, наемники слегка расслабились.

– Так что ты от нас хочешь, добрый человече?

– Места здешние хорошо знаете?

– Так выросли здесь, как не знать.

– Есть неподалеку от Гордеева городка полянка приметная, на ней изба рубленая стоит, под сосной раскидистой. Живет в этой избе старуха, из ума выжившая, с отроковицей. Охраны никакой при этой ведьме нет. Лесными тропами пройдете, чтоб никто вас не узрел. И старую, и девку из луков застрелите стрелами печенежскими. Найдете таковые?

– Найдем. Знать, бабка Павла в чем-то тебе дорогу перешла.

– Не ваше дело, холопы. Вам за это звонкой монетой уплачено будет, – повысил голос боярин.

– Дык, а мы что? Ты, монах, гроши вперед плати, да укажи, когда дело сие зробить. А уж дальше наше дело будет.

Монах, вытащив из-под широкой рясы небольших размеров кошель, бросил его на стол перед нанятыми им людьми. Умысл почти на лету подхватил кошелек, рассупонив тесьму, заглянул внутрь, продемонстрировав содержимое Труту, затянув, тут же сунул за пояс. Улыбка промелькнула на лицах обоих наемников.

– Завтра с рассветом и двинетесь в путь. Большаком не ходите, по тропкам пробирайтесь. Я вас с вестями у вашего боярина ждать буду. Сроку вам на все про все – седмица, времени больше, чем надо.

Оставшись вдвоем с боярином, монах задумчиво смотрел на тусклое пламя масляного светильника, стоявшего на столе, заставленном различного рода закусками. Не решаясь беспокоить мысли византийца, Военег, притихнув, искоса наблюдал за гостем, не подозревая, какие мысли витают в голове у чернеца.

Меж тем монах анализировал ситуацию, произошедшую с ним. Не первый раз он посещал страны варваров, выполняя сначала мелкие поручения отцов церкви и первых слуг базилевса, потом удостоился быть признанным к свершению более крупных дел. Побывал на востоке и западе, довелось поработать в странах, где люди имели черный цвет кожи. Везде сопутствовала ему удача, везде он находил учителей, добавивших к его нелегкой стезе знания чародейства и волшебства, что не противоречило заветам Евагрия Понтийского и неофициальной доктрине Византийской церкви. Тогда не думал монах Иоанн, что в богом забытой варварской стране, где по полгода реки скованы льдом, а земля засыпает под покровом снежного одеяла, где нет ласкового моря, а есть зеленые просторы лесов, он допустит непозволительный для него просчет. Необходимо было выправить положение. Но как? Одно неверное движение, шаг ли, брошенное слово, и чернь донесет об этом, тем, кто находится у кормила власти Гордеева городка. С ними надо было отработать тоньше, хитрее, профессиональнее, чем с теми же старейшинами северянских селений. Убийство ведьмы – это только укус, а нужен бросок и удар, после которого кривичи уже не смогут подняться. О, эта сладкая месть! Месть за его личное поражение и унижение. Затем он догонит воинство Святослава и уничтожит ненавистного кривича и всю его дружину. Лицо монаха расплылось в довольной, хищной улыбке. Он глянул на молча сидевшего за столом Военега, что-то жующего, не решающегося вымолвить слово.

– Так ты говоришь, что твои холопы повадились за помощью в Гордеево городище?

– Да, святой отец. Никакого сладу с ними нет. Я этих жалобщиков изловлю, запороть велю!

– Не нужно будет этого делать. Все и так само собой разрешится, уж поверь мне, – улыбаясь доброй, располагающей улыбкой, промолвил Иоанн. – Вои-то у тебя надежные?

– Да, как тебе сказать? Я ж их, почитай, с рук кормлю. Но сколь волка ни корми, он все едино в лес смотрит.

– Есть у меня, Военег, одно восточное средство, если им попотчевать твоих воинов, они храбрыми и послушными будут. От них потом никаких проблем ожидать не будешь. А ведь тебе таких воинов сейчас и не хватает. Я прав?

– Так это, не помрут ли от зелья заморского?

– Ха-ха-ха! Не волнуйся, ни один из них на здоровье жаловаться не будет.

– Тогда что ж, давай свое зелье. Сейчас ключнице велю, чтоб в еду подсыпала.

– А вот ключницу не тревожь, сам управлюсь. Что это на столе за бочонок у тебя стоит? – спросил не притронувшийся за весь вечер к питью и еде монах.

– Так это же я для тебя специально вино ромейское выставил. А ты даже не пригубил.

Обойдя широкий дубовый стол, чернец приблизился к бочонку, легко вынув деревянную пробку, наклонившись над отверстием, понюхал.

– Неплохое винцо.

– Да уж!

Монах извлек из-за широкого пояса мешочек, пошитый из толстой, плотной ткани, расширив горловину его, быстро высыпал содержимое в отверстие бочонка.

– А-а-а… – оторопевший от увиденного боярин смог выдавить из себя только этот звук.

– Не переживай так, я тебе обещаю, скоро ты повкусней этого вина напиток отведаешь. Зови десятника своей стражи, угощать буду.

– Ага, – расстроенным голосом согласился боярин. – Жерава, где ты, ленивая баба?

Когда боярин вышел из светелки, монах, не торопясь, высыпал остатки порошка ему в чашу. При появлении троицы: боярина, ключницы и незнакомого воина приподнялся из-за стола, обратился к вою:

– Боярин уже сказал тебе, сын мой, что я хочу преподнести угощение всей боярской дружине, дабы наладить хорошие отношения между нами. Бери сей бочонок, отнеси воинам, пусть каждый выпьет чашу вина за мое здоровье и за здоровье вашего боярина.

Воин вопросительно глянул на Военега.

– Уноси бочонок, Хлуд. Святой отец угощает от чистого сердца. Да смотри, чтоб не понапивались, каждому по кружке и все. Понял ли?

Молча кивнув боярину, так же молчком, с легкостью взяв бочонок в руки, десятник, зыркнув на монаха, удалился. За ним следом из светелки выскочила Жерава, крупная женщина отнюдь не малых габаритов.

– Разговорчивый он у тебя.

– Да, он такой всегда, молчун одним словом, но дело свое знает.

– Что ж, боярин, ты тут давеча посетовал, что я вино с тобой не пью. Так давай и мы выпьем за то, чтоб у нас все получилось, что задумывалось.

– С радостью!

Они сдвинули чаши, выпили их содержимое до дна.

– А скажи, святой отец, за что это ты так на кривича зол? Я ведь заметил.

– О чем ты, Военег? Тебе помочь хочу. Мы ведь с тобой старые друзья. Помнишь, ты попросил отправить к предкам своего родича, старого боярина? Я тебе тогда помог и сейчас помогу. Хорошие люди должны помогать друг другу.

– Что ты, что ты! Ч-ч-ч! Я все помню, но не надо об этом говорить, – зашептал боярин. От напоминания минувшего глаза его расширились, лицо покрылось бледностью, на висках проступил предательский пот.

– А и давай не вспоминать, коль не хочешь этого.

За столом засиделись допоздна, и спать разошлись уже глубокой ночью, а на утро боярин слег. Навестивший его ближе к обеду монах застал в постели больного человека, с осунувшимся бледным лицом, одышкой, закрытые веки даже не поднялись, чтобы взглянуть на вошедшего.

Вместе с боярином захворала и дворня, не поднялись с лавок в войсковой избе дружинники, а солнечная погода погожим днем не располагала селян интересоваться жизнью боярской усадьбы. Каждый занимался своими делами, радуясь светившему из синевы неба Яриле.

Единственный человек, подметивший странности происходящего рядом, был десятник Хлуд. Он был уже немолод, но крепок и матер. В свое время тоже ходил в поход с князем Игорем, хорошо запомнил то, что после встречи Военега с византийским чернецом захворал и помер их старый боярин. Здраво рассудив, он не стал угощаться дареным вином, а утром увидел хворых дружинников. Пошел прямиком к себе домой.

Зайдя в свою избу, узрел удивление его приходом на лице жены, спокойно сказал ей:

– Ставица, сбирай детей, с собой в узел только съестное бери. Уходим мы сейчас отсель.

– Ка-ак? – только и смогла выговорить молодая женщина, плюхнувшись пятой точкой на лавку, готовая ревом огласить округу.

– Нишкни! Вчера в селище принесла нелегкая византийского чернеца. Знаю его, а там где он появляется, следом Марена приходит. Этот черный ворон, чую, смерть до нас привел, будь он неладен. Поэтому одень потеплее детей и уходим.

– Пойдем-то куда, любушка мой? К кому мы прислонимся, без подмоги родовичей?

– Цыть! К боярину Гордею уйдем, он примет, у него не пропадем.

Вскоре мужчина в воинском наряде, женщина и трое малолетних детей, пройдя через открытые, никем не охраняемые ворота деревенской изгороди, спешно ушли по натоптанному летнику в южном направлении и через какое-то время скрылись в лесу.

К вечеру кончился боярин, умер, а вместе с ним, кто раньше, кто позже, ушла его дружина и челядь, вкусившая угощение византийского монаха. Смерть пришла за ними, расплескав синеву по их лицам, заставив пузыриться пену у рта.

Притихшая деревня почувствовала неладное, но воспитанная Военегом боязнь не позволила смердам решиться на то, чтобы послать кого-нибудь за северянским волхвом; ближайшее капище находилось от селища в десяти верстах. Люди отсиживаясь по избам, ждали, что произойдет дальше. Уже в сумерках по деревне слышался протяжный вой собак.

В деревню пришла смерть.

Когда над селением взошла луна, византиец наблюдал ее восход на боярском подворье. Прямо на земле двумя рядами лежали покойники. Здесь были все: и челядь, и воины боярина, да и сам боярин.

– Ну, что ж приступим к действию, – удовлетворенно произнес монах.

Взяв в руки отполированный кусок металла, старанием неизвестного мастера превращенный в зеркало, направил его на круглый шар ночного светила, поймав его отражение, опустил бледный луч на лица мертвецов. Из уст грека отчетливо звучали слова заклинания:

Ты, ночное светило, бледный свет в зеркалах преломи,

По пути от весны до зимы путь свой пройди.

Лик, Геката, богиня ночная, богиня подземного царства яви,

По лунной дорожке в царство мертвых пусть души умерших пройдут.

Зиму и смерть в тело се загони.

Пусть ночною порой жажда крови мученье ему принесет,

Лишь, напившись ее, отпустит слегка.

Пусть ночною порой из могильной земли поднимает его

Приносящая тьму.

Быстро отставив зеркало в сторону, чернец маленьким, острым как бритва ножом, полоснул себя по внутренней стороне руки у запястья, зажал выходящую из раны кровь. Проходя по рядам, он слегка приоткрывал рану, давая каплям крови стечь на губы очередному покойнику. Обойдя всех, остановившись между рядами, поднял лицо к луне, продолжил произносить заклинание:

С криком утренней птицы настанет восход – воскресение дня,

Спрячь, Геката, под землю от Солнца злой дух упыря.

Тот от часа сего всецело подвластен лишь мне,

А, земля, где рожден и взращен он,

Не примет се тело к себе.

Лежавшие до сего момента неподвижно покойники зашевелились, стали вращать невидящими глазами, еще не осознавая происшедшего с ними. Да и было ли в них сознание?

– Вставайте, упыри! – воскликнул византиец. – Пища ожидает вас! До крика первых петухов селение в полной вашей власти.

В разных концах деревни послышался протяжный собачий вой, наполненный страхом и безысходностью ночи, нестерпимая жажда погнала десятки упырей на ночную охоту. Жителям беззащитной деревни искать сочувствия было не у кого.

– Если я правильно просчитал все, то осталось подождать здесь кривичей, – прошептал Иоанн, лицо исказила гримаса улыбки.

3

– Расскажи, мне о нем подробно, каков он сам, в чем одет, голос, какой у него голос?

– Так, я ж уже говорил, – Хлуд, недоуменно посмотрел на крепкого воина, с полностью бритой головой, с вислыми, длинными усами цвета вызревшего зерна, нервно теребившего косицу витого кожаного пояса, к которому медными кольцами были пристегнуты ножны тяжелой сабли. – Пять дней тому в селище пришел чернец. Я его, как узрел, сразу вспомнил, такого не забудешь, хотя с последней встречи прошло никак не меньше пятнадцати годов. Волос длинный, черен, но теперь уж с проседью. Бородища, будто перо на весле, окладиста, глаза тебя так и сверлят, пытаясь проникнуть в душу, хотя лицо при том благостное. Сам весь в черное, длинное до пят одет, а из-под бороды оберег в серебре проглядывает, Белый Бог на кресте распятый. Голос ручьем льется, слова правильно произносит, не по-деревенски, но сам язык русский чистый. Бери, грит, бочонок вина ромейского, дружину, мол, угостить желаю. А я к тому вину даже не притронулся. Токмо поутру гляжу, а стражи у ворот-то и нет, в воинской избе все хворыми лежат. Ухватил я тогда свое семейство, да к вам деру дал. Там, где монах Иоанн проявится, хорошего ждать не стоит.

– Он это! – воскликнул сидевший на лавке Славка. – Точно описал византийца.

– Ну-ну! Что еще скажешь? – спросил сотник Горбыль Хлуда.

Этот разговор происходил в светлице терема Гордеева городища. Среди собравшихся присутствовали: боярыня, восседавшая в монзыревском кресле, Горбыль, Мстислав, в одночасье ставший крепостным воеводой, Славка и с утра пришедший в городок вместе с семейством Хлуд.

– В тот же вечер два стражника боярина Военега, Трут и Умысл, хвастали перед старым Ротаном тем, что византиец им по пять монет золотом отвалил, за выполнение какого-то дела на ваших землях. В ночь и ушли.

– Какого дела? – насторожился Горбыль, словно гончая, учуявшая запах дичи.

– Об этом не ведаю.

– А что за люди эти, Трут с Умыслом?

– Жадные, своей выгоды никогда не упустят, но воины отменные.

– Значит, говоришь, золотом расплатился?

– Да.

– Ну, ладно. Сам-то ты у нас остаешься или виды какие иные имеешь? – задал очередной вопрос Горбыль.

– Останусь, коли в дружину возьмете.

– Из терема выйдешь, у охранника на воротах спросишь, чтоб десятника Судислава указал. Его десяток нынче в состав караула входит, – напутствовал Хлуда боярич Мстислав. – С сего дня у него в десятке служить будешь.

– Благодарствую, воевода.

– Постой, – остановила готового покинуть светлицуХлуда боярыня. – Ты ведь жену с детьми привел?

– Да, боярыня, это так.

– А где остановились?

– Да пока нигде. Определимся к кому-нибудь на постой, чай, мир не без добрых людей. Теперь вот служба есть, прокормимся.

Галина громко хлопнула в ладоши. На ее призыв из маленькой двери появилась славница.

– Звала, матушка? – с поклоном, приятным грудным голосом вопросила боярыню.

– Проводишь добра молодца. Там у ворот теремного подворья женщина с детьми ожидают. Так вот, прогуляешься с ней к Лесавне, скажешь ей, что я велела отдать избу на окраине восточной стены в пользование этому семейству; да, выдать корову, определить земельный надел, помочь с посудой и домашней утварью. Пусть сена для коровы завезут. Семенами для посадки чтоб наделить не позабыла. Поняла ли?

– Все поняла, матушка. Все сделаю и передам.

Потерявший дар речи Хлуд смотрел во все глаза на боярыню, от волнения позабыв слова благодарности. Такого просто не могло быть.

– Что-то еще, Хлуд? – обратилась к нему боярыня.

– Благодарствую, матушка! – только и смог произнести воин, поклонившись боярыне в пояс.

– Приятно, Галка, почувствовать себя Санта-Клаусом? – хитро улыбнулся Горбыль.

– Ты, Саша, заканчивай шутки шутить. Делом займись. Два отморозка вот уже который день нашу землю топчут, а мы об этом ни сном, ни духом. Что думаешь делать? – спросила боярыня.

Сразу посерьезнев, Сашка ответил:

– Да делать-то ясно что. Ты вот, Мстиша, – обратился он к Мстиславу, – усиль-ка наряды, особое внимание обрати на иногородних. По лесу-то эти кадры ходить не будут, в лесу им делать нечего, разве что ночевать только. Я же весь свой вороп на пятерки разобью. Кого в засаду посажу, кого по деревням отправлю. Сам к бабке Павле поскачу с пятеркой бойцов, может, она что знает, если нет, может, у лесной нежити что спросит. Короче, никуда эти сволочи от нас не денутся. Справимся.

– Вот и займись этим, – кивнула Горбылю Галина.

– Слышь, хозяйка, чую пригляд за избой нашей. Глазом недобрым смотрят, подлость зробить хочут, – маленький человечек в расшитой рубахе, подпоясанной бечевой, с ухоженной бородой на лице, стоя у печи, невероятно сочным баском поделился с ведуньей своими выводами. – Трава еще не везде проклюнулась, а так бы у лугового спросили, хто энто за нами погляд ведет. И ведь чую, недалече вражье око.

Из-за печи появилась Востуха – водимая домового.

– Никак, хозяйка, нас тати снова грабить пожаловали? – забеспокоилась мелкая берегиня домашнего очага и хозяйства.

– Сейчас поймем, откуда ветер дует! – успокаивающе произнесла бабка. – Ты, Олена, сиди в избе, не вздумай выходить, чтобы ни случилось. Поняла?

Ленка, сидящая за столом за разбором сухих прошлогодних трав, не сразу и въехала в разговор домашней нежити с бабкой, увлекшись работой.

– А что такое, бабуля?

– Я говорю, сиди за столом, работай, из избы не выходи.

– Хорошо.

Остановившись перед дверью, ведунья на миг призадумалась. В это время хвостатый черношкурый бандит, кот Игрун, соскочив с Ленкиных коленей на пол, подбежал к бабкиным ногам, заурчав, стал тереть загривок о них. Не обращая никакого внимания на животину, Павла зашептала заговор:

Выйду из избы не дверьми,

Из двора не воротами —

Мышиной норой, барсучьей тропой, окладным бревном;

Выйду через густой лес, на широко поле,

Поднимусь на высоку гору,

Ты, Ярило, положи тень мне под ноги,

Звезды ясные, поднимите ее на небо,

Ты, луна, призрачным светом, дай ее мне в руку.

Ленка с интересом наблюдала, как вокруг бабкиной фигуры образовалась энергия, обволакивая ее, словно в кокон. После заключительных слов наговора кокон распался, и оболочка его втянулась в левую руку ведуньи. Оттолкнув от себя входную дверь, бабка Павла шагнула на улицу, и тут же невидимая сила отбросила ее тело назад в избу. Бабка из последних сил выбросила в открытую дверь накопленный сгусток энергии, и он, расправившись в дверном проеме на сформированный Павлой фантом, метнулся прочь от раскрытой настежь избы. Дубль черного кота и ведуньи споро мчались через поляну к лесным зарослям. Со стороны луга, ближе к противоположным от избы деревьям, послышалась ругань:

– Трут! Увалень косорукий, ты промазал! Стреляй же, стреляй! Уйдет.

Послышался шелест пущенных стрел. Ленка, стоя у открытой двери, видела поднявшегося с земли воина, громко ругавшего напарника, видела тень бегущей бабки Павлы, через которую насквозь пролетали стрелы второго, невидимого ею человека.

– Дочка, закрывай скорее дверь на щеколду, – проскрипел из-за спины голос ведуньи. – Эти тати нас не грабить, а убивать пришли.

Ленка на автомате потянула на себя дверь, закрыла ее, поставила деревянную щеколду на стопор.

«Долго ли выдержит? Если два здоровенных лба возьмутся ее ломать…» – подумала девушка.

Обернувшись к бабке, ужаснулась. Та лежала на полу, привалившись плечами к стене печи. В правой стороне груди торчала черная стрела, оперенная перьями серого цвета.

– Бабушка, – склонилась она над ведуньей. – Бабушка, что мне делать? Ты только не умирай, – запричитала над раненой. Все навыки, заложенные в нее знахаркой, сразу куда-то выветрились. Рядом с Ленкой застыли столбами представители маленького народца, домашняя нежить, уставились на бледное лицо хозяйки.

Между тем с улицы раздавались непонятного происхождения звуки, завершившиеся отборным русским матом, потом ненадолго все стихло. Снова послышался людской говор и звуки, издаваемые лошадьми. В дверь громко затарабанили, и Ленка, узнав голос Горбыля, с радостью бросилась откидывать щеколду.

– Сашка, – повисла на шее со слезами. – Бабулю подстрелили, гады!

– Значит, все-таки не успел.

Сашка, отодвинув девушку в сторону, прошел в избу и, не обращая внимания на ушастую, глазастую мелкоту, склонился над бабкой, разглядывая, в какое место угодила стрела. Ведунья приоткрыла глаза, замутненным взором всмотрелась в Сашкино лицо.

– Что же ты, Брячиславна, так подставилась? Судя по лежкам, эти козлы тебя давно выпасали.

– Вот, Олексаша, такое со мною случилось. Думала успею, подозревала воры за рухлядью пожаловали.

– Ага, а это киллеры, мать их так, свисток им в задницу, прогуляться вышли. Людогор, где ты там? Кладите бабку вместе с Сувором на стол.

Аккуратно взгромоздили Павлину на стол, та ойкнула, ощутив боль.

– Полегше, трутни косолапые.

– Батька, да мы и так…

– Ленка, чего стоишь, уставилась, иди сюда, свою бабку лечить будешь. Ты давай, Брячиславна, командуй. Сразу не скопытилась, чего ж теперь о смерти думать. Ты еще нас всех переживешь, болезная!

– Спасибо, Саша, за слова твои ласковые, – интонация ехидства проступила из уст знахарки. – Вы меня под локотки аккуратно приподнимите. Та-ак. Олена, смотри. Наконечник стрелы видишь?

– Да, бабуля. Он из спины, считай, на вершок вышел.

– Вот и хорошо. Саша, у тебя сил поболе, обломи его. Только помни, что остальная стрела во мне торчит.

– Не боись, старая, я мигом, не больно и без анестезии.

Со стороны бабкиной спины послышался звук ломаемой сухой рейки.

– Ой!

– Все, все, Брячиславовна, вот наконечник, – Сашка продемонстрировал окровавленный наконечник печенежской стрелы.

Отдышавшись, старуха, глянув полными слез глазами на Сашку, молвила:

– Теперь резко выдерни сам черен.

– У тебя, Брячиславна, выпить чего есть?

– Я потерплю уж как-нибудь.

– Да нет, я для себя. Чтоб в руке твердость была.

– Я тебе, лайдоку, щас такого зелья налью, чтоб руки были твердыми, как камень, а в портах естество в мякиш превратилось.

– Ну коли шутишь, по-оехали… – Сашка схватил черенок стрелы обхватом и резко дернул.

Бабкино сознание провалилось в небытие, из раны хлынула кровь.

– Ленка, дальше уж ты сама, Сувор тебе поможет. Пойдем, Людогор, улов поглядим, глядишь чего интересного узнаем.

Горбыль вместе с Людогором вышли из избы. У коновязи стояли привязанные к ней три пары лошадей. Трое наворопников, оживленно о чем-то болтая, не обращали внимания на тела татей у себя под ногами. Один тать был связан кожаными ремешками по рукам и ногам, лежал, монотонно поскуливая на одной ноте. Тело второго распростерлось, раскинув руки, лицо выпачкано кровью, между широко открытых глаз аккуратно торчал арбалетный болт.

Горбыль подошел к бойцам, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Говорил о чем-нибудь пленный?

– Батька, дык мы эту падаль и не спрашивали, – за всех ответил Ослябь.

– Поставьте его на ноги. Сам поспрашаю.

Сильные руки вздернули живого татя кверху, поставив его перед сотником. На его бледном лице, испачканном грязью, еще непросохшей после дождя, виновато бегали глаза, не желая остановиться и взглянуть в лицо стоявшему перед ним человеку.

– А скажи мне, чмо болотное, кто ж ты у нас будешь? Трут или Умысл?

Осознав, что кривичи знают их имена, разбойник совсем скис, если бы не было больно, откусил бы себе язык, чтоб только не общаться со страшным лысым воином, по повадкам и внешнему виду явно варягом. Так ведь больно, а боли он боялся всегда.

– Ну? – взял татя за плечо рукой, сжав его, будто клещами.

– А-а-а! Я – Умысл. Трут вона, дохлый лежит. Это он в бабку из лука стрелил.

– Ага, а ты, значит, вроде как и ни при чем, просто погулять вышел. Так, что ли? Ну-ка, парни, снимите с него рубаху, оголите до пояса. Раз этот козел говорить не желает, надо будет его маленько помучить.

– Скажу! Скажу! Все скажу! Что ты хочешь услышать, боярин?

– Ну, это же совсем другой разговор. Давай, дружище, рассказывай все с самого начала. Хочу услышать, что ты нам будешь петь.

– Я петь не могу. Прости, у меня песни петь никогда не получалось.

– Ха-ха-ха! – русичи покатились от хохота, от словесной непонятливости рецепиента.

– Ох-хо-хо, ну насмешил, клоун. Ладно, не можешь петь – словами рассказывай. Давай, слушаем тебя.

От услышанного с лиц разведчиков сошли улыбки. Под боком обосновался матерый зверь, спланировавший действия убийц. Организовал для себя базу, нашел помощников. Что он будет делать дальше?

Не верить сказанному не было причин. Смущал только вопрос, почему грек траванул дружину Военега? Ответа на этот вопрос Горбыль найти не мог.

В тот же день бабку перевезли в городок, Ленку, естественно, тоже, оставив на хозяйстве в избушке домовитую нежить. А уже через два дня, вместе с уходом эскадры Рагнара Рыжего, в городок черепашьим шагом приползли слухи о том, что в землях соседнего боярина не все гладко. По ночам на селища нападают упыри, убивая людин и скот, не гнушаясь даже дворовыми собаками.

– Бред какой-то! – выразила свое мнение Галина. – Разве такое возможно?

– Еще и как возможно, – сощурилась бабка, услыхав такие речи. – Ведь чего удумал, мерзавец, он ведь сразу несколько ходов просчитал и исполнил. Сами смотрите, любезные мои. Оборотил боярина и дружину его в упырей – это, во-первых. Меня, старую, из строя вывел, конечно, он считает, что убили меня, это во-вторых, слухи до Гордеева городища дошли, это в-третьих. И наконец, вы, услыхав обо всем случившемся, пошлете помощь северянским селищам.

Бабка Павла призадумалась ненадолго и продолжила:

– Что собой упыри представляют, вы, конечно, не знаете. Посланная вами помощь, придя в селище, будет уничтожена, люди испиты и сожраны. Да он умелец, этот ваш византиец. Таких по округе днем с огнем не найти.

– Делать-то что, Брячиславна? Я так понимаю, тут без литры выпитой не разобраться, – зачесал в затылке Горбыль.

– Ленка пока в этом деле вам не помощница. Я поранена, тоже только вам обузой буду. Придется тебе, Санечка, самому постараться, а я научу как.

– Ты научи, а я уж постараюсь.

– Тогда слухай. Колдун обратил дружину Военега в упырей. В глухую полночь, выходя из могил, где лежат они нетленными трупами, рыщут по округе в поисках живой крови, оружия им непотребно, их оружие – зубы, крепкие, словно стальные капканы, сокрушают практически любую преграду, способны прогрызть дубовую дверь, лишь бы добраться до плоти человеческой.

– С тактико-техническими данными ясно. Ты давай, поведай, как их уничтожить, – попросил Сашка.

– Какой же ты нетерпеливый. Ты здесь не торопись, ты там, на месте, поспешать будешь, иначе смерть. Так вот, предрассветный крик петухов заставляет упыря мгновенно исчезнуть, сбежать или повергает его наземь. Найти его можно по следам, рассыпав в месте, куда он стремиться пройти, толченый мел, привезенный с меловых гор. По следу дойти до могилы, раскопать ее, а вытащив упыря из ямы, вогнать ему в сердце осиновый кол. И пусть там лежит, дожидаясь лучей Ярилы.

– Ага, я понял. Прихожу по утрени, ищу, нахожу. Кол в сердце хрясь и на солнышко греться. Правильно?

– Ну, в общем-то, да. Только вот послать бы гонцов к семи криницам, на воду которых в этом годе никто наговоров не делал. Я бы вам на крайний случай воды наговорила. Какая-никакая, а все ж защита.

– Ну и где ж их искать?

– А чего их искать. Местные знают. Пошлешь, боярыня?

– Пошлю, Павлина Брячиславовна.

– Так поторопись, люд-то гибнут. Сколько воев с собой возьмешь, Олександр?

– Да вот, думаю, пяти хватит.

– Мало, родимец. Бери хотя бы десяток.

– Зачем?

– Пока найдешь, пока выкопаешь. А вдруг не успеешь али не всех найдешь, ведь отбиваться придется. Ты об этом подумал?

– Нет.

– Вот и подумай.

– Понял тебя, осознал, за тупость прощения просим.

– Паяц, – возмутилась Галина. – Сашка, ты бы посерьезней ко всему относился.

– Эх, Галочка, если бы я ко всему серьезно относился, давно бы уж под холмиком лежал. Все, родные, завтра поутру выступаем, а сейчас готовиться к выходу надо.

Поздно вечером к уставшему от дел и беготни Горбылю пришел Олег.

– Ну и чего тебе, дитятко?

– Батька, возьми с собой. Жарко там будет, опять мамаша приснилась, а ты же знаешь, что сниться она не к добру.

– Нет, Олежка, не возьму. Десяток уже сформирован.

– Возьми, Пашку-то берешь!

– Сказал же, нет, так что не приставай даже. Дай перед поиском выспаться.

Олег, обиженно вздохнув, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

4

Конный десяток воинов весь день скорым маршем шел на северо-запад. Проводником разведчиков выступил новый дружинник Монзыревой дружины, Хлуд. Позади остались земли кривичей. Жители селищ, лежащих на пути следования маленького отряда, завидев наворопников, приветствовали их. Сашку везде хорошо знали, старейшины зазывали в гости.

– Некогда, уважаемые. Вы уж простите нас, на обратном пути обязательно заедем, – оправдывался он.

Хлуд удивлялся отношению смердов к людям Гордеева городка. Вспоминал, как Военег с дружиной объезжал свои деревни, как люди прятали скот и припасы. Спросил Людогора о разнице во взаимоотношениях.

– А что ты хотел? – сразу и не понял вопрос десятник. – То ж все родовичи наши. А на то, что кто-то из них кривич, а кто-то северянского корня, так Гордею Вестимировичу чихать с высокой телебашни. Мы все, здесь живущие, кровью в боях породнились. Все знают, случись чего, боярин поможет, подскажет. Боярыня к делу пристроит, чтоб не только не голодали, а еще и богатели. Она у нас такая. У нее даже подразделение свое имеется, объезжает селища, определяет, не терпит ли кто нужду, и если терпит, то почему дела в хозяйстве идут плохо. Нерадивому смерду пистон такой вставит, что сам боярин отдыхает. Так чего ж им к нам относится по-другому, понял теперь?

– Это я понял, еще когда боярыню увидел.

– Так чего ж и спрашиваешь тогда?

– Слушай, десятник, – понукая лошадь, чтоб не отстала от лошади Людогора, – а что такое телебашня и пистон?

– Гм! А это ты на привале у сотника спрашивай. Я-то знаю, вот объяснить толком не могу. А пистон – это вроде как плетей всыпать.

– Ага, понял.

– Хлуд, где ты там отстал? – раздался голос Горбыля. – Ты в голове колонны двигаться должен, так займи свое место. Дорогу указывай!

«Нервы, что ли, разыгрались? – одернул себя Сашка. – Чем ближе к боярской веси, тем изощренней скребут когтями кошки в груди. Со мной десять бойцов, считай подразделение, кроме Хлуда, прошли печенежские степи, остались живы – не сломались. Здесь все по-другому, другой противник. По словам бабки, если не успеем за день упокоить упырей, то ночью нас будут грызть, кусками пластать, любят они это дело. Добраться бы до той сволочи, которая заварила всю эту кашу, хлебай ее теперь, не расхлебаешься. А на людей кричать нельзя, при нынешней ситуации – это самое последнее дело. Бойцы должны видеть, что командир спокоен, обстановка ясна, отданные приказы четки и верны. Эх, мне бы их уверенность! Так, скотина, возьми себя в руки».

Узкая лесная дорога, проходящая между по-весеннему голыми кронами деревьев и кустов, скрашивалась иногда зеленью попадающихся сосен и елей, да редким кустарником можжевельника, торчащего ветлами у самой земли. Шелест песка под копытами да легкое бряцанье конской упряжи нарушали лесную тишину. Солнце находилось в той точке небосвода, когда каждому становится ясным, еще чуть-чуть и наступят сумерки, не за горами ночь.

– Хлуд, где мы находимся?

– Это, сотник, уже земли боярина Военега. До веси десятка полтора верст-то и осталось.

– Сто-ой! Павел, ко мне.

Пашка подъехал к Горбылю, натягивая узду, осадил лошадь.

– Звал, батька?

– Вот что, Пашок, поскачешь вперед, а мы за тобой гусиным шагом двинем. Твоя задача – определить место ночлега. Нам, на ночь глядя, ближе к византийскому цирку подъезжать никак нельзя. Для здоровья вредно. Исполняй.

– Слушаюсь!

Поскакав вперед по дороге, Павел на глазах у сослуживцев растворился в мареве в одночасье спрессовавшегося воздуха перед мордой его коня, миг, и он стал невидим. Только по звуку можно угадать, что где-то впереди скачет всадник.

Не торопясь, цепочка всадников растянулась по дороге.

«Сейчас определимся с ночевкой, устроим себе лежку, перекантуемся как-нибудь до утра. Надо будет еще до света поднять народ, как говорится: «Время – деньги». А для нас актуальнее: «Время – чья-то сохраненная жизнь». Что бы ни произошло, нужно выжить».

Уже в сумерках вороп подъехал к спешенному, наблюдающему за движением воев, Павлу Он стоял у мало заметной в лесной темени тропы.

– Метров триста отсюда в лесу пятачок, поросший редколесьем. Поляной назвать трудно, но все разместятся, – доложил Пашка.

– Веди.

Лес надвинулся на путников сплошной чернотой, застил и землю и небо, и воздух, обнял прелым сладковатым запахом, постелил им под ноги мягкие, неслышные мхи. Добравшись до искомой полянки, дружинники наломали с елей лапника, бросив его на землю, сверху постелили попоны, постели готовы. Обиходили лошадей, сами заправились сухомяткой. Стемнело окончательно. Поделив ночь на две смены караула, Сашка улегся спать, оставив за собой дежурство в «час волка».

– Есть кто живой?

На громко произнесенный вопрос, ответа не последовало. Большой терем, как и вся деревня, был пуст и молчалив.

Солнечным утром десяток Горбыля пересек черту настежь открытых ворот северянской веси. Деревня встретила прибывших людей тишиной улиц. Ни лая собак, ни мычания и блеяния скотины, ни людского говора наворопники не услышали. Проезжая по улице, Сашка наблюдал картину погрома. Открытые калитки, кое-где створы ворот, избы, ощеренные выбитыми дверьми, встречались проломы в крышах.

– Разобрались парами, проверяйте избы, может, кого живого найдете. Хлуд, веди к боярской хате.

Стоя в светлице боярского терема, Горбыль анализировал ситуацию, в которую окунулся по самые ноздри. Он уже успел прочесть послание неизвестного. Кусок бересты, пришпиленный острым небольшим ножом к столешнице длинного стола, на котором ровным, каллиграфическим почерком, было написано: «Вы все здесь подохнете. Вас заживо сожрут. Спасайтесь, если сможете».

«Однако большой оригинал. Заботится о нас, предупреждает. Цирк уехал, клоуны остались. Ты, родной, в доблестной Российской армии не служил, знал бы, спецназ не сдается. Мы тебя, урода комнатного, сами сожрем, кровь по капельке выпьем».

Послышался топот бегущих ног, в помещение вбегали подчиненные.

– Что топаете, как слоны в посудной лавке?

– Там это, батька, – запинаясь от волнения, подал голос Людогор. – Там, во всех домах живых нема! Обглоданные кости людей и животных, стены в потеках крови, кое-где куски мяса валяются, оторванные головы людские. Даже собак пожрали, людоеды проклятые.

Бойцы стояли в молчании, поглядывая на своего командира. На бледных лицах читалось ожидание приказа, понуждающего к действиям.

– А вы чего ожидали увидеть? Думали, что упыри вас здесь хлебом-солью всей толпой встречать выйдут. Вот, мол, отведайте, уважаемые, нашего угощения! Так, что ли?

– Что делать будем, батька? – за всех задал вопрос Людогор.

– Слушай приказ! Работаем боевыми двойками. Быть готовым к реальному бою, не расслабляться. Хлуд.

– Я, батька!

– Сколько у боярина в дружине воинов было?

– Двадцать семь, вместе со мной, Трутом и Умыслом.

– Значит, осталось двадцать четыре, приплюсуем сюда боярина, двадцать пять. Короче, самым тщательным образом прочесываем территорию деревни. Ищем свежие захоронения. Нашли, раскапывайте. Трупы вытаскивать на солнышко и кол осиновый в грудину. Обезвреженных упырей сносить и складировать на дорогу центральной улицы. Времени у нас – до захода солнца. После пересчета трупы сжечь. Не успеем, тогда пипец нам настанет. Я ясно выразился?

– Да-а! – ответил хор голосов.

– Тогда вперед и с песней!

Территорию веси проходили словно неводом. На расстоянии видимости пара страховала друг друга, и дело пошло. На заднем дворе одной из халуп нашли первых трех упырей. Свежевскопанная земля указала на то, что под ее слоем что-то есть. Тут же из хозяйского сарая были извлечены две лопаты. Привычные с детства к работе на земле русичи стали копать, отбрасывая землю, не заботясь, куда она упадет. Быстрей! Быстрей! Пот стекал между лопаток вдоль спины. Что-то есть!

– Отгребай!

Из земли проявилась нога, обутая в кожаный поршень.

– Есть, отбрасывай землю. Братцы! Кажись, нашли!

Те из бойцов, кто был поблизости, подбежали к раскопанной яме. Заглянули в нее. На глубине четырех локтей, не более, в яме лежали трое покойников, уложенных в рядок. Двое в холщовых рубахах и портах, заляпанных бурыми пятнами несвежей крови, на третьем, кроме всего этого, присутствовала кольчужная рубаха дружинника. Оба разведчика, нашедшие первое захоронение, даже не разглядывали, кого нашли, чего там разглядывать, мертвяк, он мертвяк и есть. Ухватили за руки, за ноги, перебросили через край ямы.

– Принимайте, оттаскивайте.

Схватили следующего.

– Принимай!

Только когда все три трупа оказались за пределами ямы, воины рассмотрели их. Осмотр поставил бойцов в ступор. Перед ними лежали упитанные кровью трупы – тучные, раздутые и румяные. От них исходил противный приторный запах застоявшейся испорченной крови. Появление сотника было даже не замечено.

– Чего встали, козыри дивные? Расслабились. Где осиновые колья?

– Так в мешках же!

– А должны быть под рукой. Пашка! Мухой прожужжал, колья сюда.

В отдалении послышался возглас:

– Нашли – троих!

Чуть дальше, новый выкрик:

– Мы нашли захоронение. Копаем!

– Так, ребятки, – удовлетворенно потирая руки, произнес Горбыль. – Кажись, дело пошло. Пашка! Ну, где ты там?

Подбежал запыхавшийся Павел, с мешком за спиной. Вывалил колья у ног сотника. Горбыль взял один в руку. Свежевыструганный, обработанный, он лег в ладонь удобно, будто боевой нож. Подошел к троице трупов, загорающих на солнце.

– Смотри сюда, орлы, и делай как я. Резкий удар, и обязательно один. Повторений не допускать. Ведунья говорила, что кол можно вбивать в грудину, можно в спину, это без разницы, но обязательно с одного раза. Отошли все на пару шагов назад, чтоб кровью вас не забрызгал. Бабка рекомендовала, под кровь вампира не подставляться.

Сашка присел над одним из упырей, примерился и с размаху вогнал кол мертвецу между ребрами, прямо в сердце, погрузив его до половины в плоть упыря. Мертвец дернулся, засучил конечностями, изо рта его ощерились два ряда крепких, словно капкан, зубов. На мгновение в мертвых, открытых глазах, промелькнула искра сознания и тут же потухла. Мертвое тело сделало выдох и затихло навсегда.

Сашка тоже сделал выдох, нервное напряжение с него спало.

– Готов, зараза. Отмучился. А нам еще куролесить до самого вечера.

Повернул лицо к подчиненным.

– Ну, видели? Уяснили? Сложного ничего нет. Один удар, ра-аз и ку-ку! Людогор, ты следующий. А вы пока с третьего кольчугу снимите. Через железо, подозреваю, вам кол несподручно вгонять будет. Работайте, я к следующим пошел. Не забудьте трупы к дороге сносить.

Сашка подошел ко второй группе, нашедшей захоронение упырей.

– Ну, что у вас тут, Рылей?

– Сам смотри, батька. Трое.

– Ну, так и чего вы на них уставились, как солдат на вошь? Ох, мать моя женщина. Ведь говорила же мне, Сашенька, иди в гинекологи, и руки в тепле, и деньги всегда. Нет, офицером захотелось стать. Давай кол, показывать буду.

К обеду, детально прочесав всю весь, нашли девятнадцать упырей. Прошлись еще раз. Хоть убейся, больше захоронений не нашли.

«Куда бы я сам их закопал, если б подляну хотел сделать? – призадумался Сашка. – Территорию прочесали. Осталось разве что за частоколом пройтись, да в халупах поискать, полов-то в них нет, люди бедно жили, полы земляные. А вдруг!»

– Так, орлы мои сизокрылые. Слухай сюды. Людогор, берешь напарника из своей двойки, пошуруйте за частоколом. Хлуд, ты с двойкой Рылея обходите избы, шукайте захоронки в земляных полах. Остальные, сноси всех в одну избу, облейте все внутри и снаружи маслом и поджигайте. Я в боярском тереме ожидаю от всех докладов и думу думаю, как нам эту ночь пережить, если остачу не найдем.

Сашкины раздумья прервало появление неизвестного. Открылась дверь, и в светлицу спокойным шагом вошел монах в черной рясе, с серебряным крестом на груди. Он проследовал к столу и уселся напротив Горбыля, разглядывая его в упор. Сашка и не подумал вскакивать с места, задавать глупые вопросы, вроде того: «Кто ты есть? Как ты сюда просочился?» Он уже понял, что перед ним византиец, устроивший весь этот цирк.

– Здравствуй, сын мой, – произнес Иоанн.

– Здравствуйте, батюшка, – смиренным голосом ответил Сашка.

– Я смотрю, вы тут порядок наводите.

– Так куда денешься, приходится за вами дерьмо подчищать. Это ведь вы тут развлекаетесь, а нам после вас порядок наводить приходится.

– Да-а, я так понимаю, старая ведьма не погибла, жива.

– Вашими молитвами, батюшка. Небось, денно и нощно поклоны отбиваете за здравие бабки Павлины?

– А ты, сын мой, оказывается, интересный человек. Даже жалко будет, когда тебя сожрут этой ночью. Жаль. Но чтоб вас, варваров, к истинной вере подтолкнуть, потребно сначала гнездо ереси выжечь любыми средствами, иначе так и будете своим истуканам требы класть.

– Ну почему же сразу варвары? Вы вот тоже не совсем теми методами пользуетесь, которые нам Господь Бог заповедал. Что-то я не заметил, что вы придерживаетесь одной из его заповедей, «не убий». У вас, святой отец, слово расходится с делом.

– Не тебе, безбожник, говорить о заповедях Божьих, – повысил голос чернец, раздосадованный тем, что так и не смог вывести Горбыля из себя.

– Ну почему же?

Сашка развязал тесьму на вороте рубахи и, запустив руку к груди, вытащив ее, продемонстрировал удивленному монаху серебряный крест на ладони.

– Ты-ы?

– Что, удивлен? Это я тебя должен спросить, как же священник дошел до жизни такой, что призвал бесов, продал душу дьяволу?

Словно и не услышав Сашкиных слов, монах вскочил с места, возмущенно выкрикивая обвинения:

– Ты, христианин, служишь им, вместо того, чтоб приносить пользу святой церкви. Ты потакаешь безбожникам, спокойно наблюдая, как беснуются колдуны на капищах. Ты…

– Ту-ту-ту-ту, успокойся, батюшка, придет время, на Руси повсеместно будут верить в бога нашего, Иисуса Христа, священники заменят волхвов, старые боги спокойно уйдут на покой, уступив место Белому Богу, да и сами священники будут русскими по крови. А пока надо работать с теми, кто есть. Стараться не допустить на Русь византийских ублюдков вроде тебя. Вот над этим всем я, не покладая рук, и тружусь. А за попытку организации переворота путем внедрения на отдельной территории, входящей в государство Киевское, банды упырей, чрезвычайной комиссией в моем лице ты, чернец Иоанн, приговариваешься к смертной казни. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Сашка помнил рассказ Монзырева о том, как этот монах ушел из рук в Гордеевом городище, поэтому, выхватив метательный нож, почти без замаха бросил его в колдуна.

– Н-на!

Нож вошел в рясу, прямо в сердце монаха, но, пройдя через одежду и тело его, словно через воздух, пролетел дальше и воткнулся в стену, там и застрял между бревнами. Сам чернец растаял в воздухе, будто его и не было. Горбыль остался в комнате один.

«Однако! Может, привиделся в моем больном воображении? Я тоже хорош, ЧК какого-то фига приплел. Нет, надо отдохнуть, разберусь с упырями, два дня меня не кантовать. Скажу боярыне, чтоб даже не искали, а сам к старейшине в Синички, баня, водка, девочки, лепота. Герою нужен отпуск».

Вечерело, в тереме собрались все бойцы. Поиски упырей пришлось прекратить, смысла в них уже не было. Все, что могли, перерыли, перепахали. Между делом откопали еще троих покойников, одного за частоколом, двоих, как и подозревал Горбыль, в халупах. Искать в лесу или полях-огородах смысла никакого не было, уж слишком большая площадь поисков.

– Что мы имеем? – обратился Сашка к бойцам. – Не найдено, как минимум, трое упырей. Так?

– Ну вроде да, – согласился Людогор.

– По рассказам бабки Павлы, для нас этого количества за гланды хватит. А если их будет больше?

Поникшие воины вопросительно смотрели на своего командира. Они привыкли всецело доверять ему. «Батька из любой жопы выход найдет!» Вот только сам Горбыль сейчас не разделял их точку зрения. Дело приходилось иметь не с людьми, а не понятно с кем. Убить упырей, так они и так мертвы. Как же быть?

– Значит так, бой будем принимать в тереме. Место позволяет. Двери в любую из комнат дубовые, с металлическими петлями и запорами. Окна решетками защищены. Спасибо Военегу, он тут, судя по всему, собирался приступ врагов отбивать. Второй этаж укреплен, мама не горюй как. Сгружайте с заводных коней мешки с мелом, не жалея рассыпайте вокруг терема так, чтобы нам завтра, а я верю, что оно наступит, по следочкам, тех, кого не добьем, разыскать. Пашка, ты лошадок выгони с территории деревни, пусть в поле гуляют, а то сожрут. Жалко животинку. Сам назад возвращайся, у нас теперь каждая пара рук к месту будет. Воду из семи источников, бабкой заговоренную, каждому при себе иметь, оружие проверьте, колья чтоб у каждого были, все в дело пойдет. Людогор, крышу на крепость проверь, чтоб потом не было больно за бесцельно прожитые годы жизни. Кажись, все. Работаем.

Ночное небо вызвездили звезды. Ветер утих, будто тоже ушел на покой. Мертвая деревня не подавала признаков какой-либо жизни. Звенящая тишина била по нервам. Люди, превратившие терем в цитадель, ожидали нашествие мертвецов. Мерцающий свет горящих глиняных светильников во всех комнатах позволял пригасить темноту ночи внутри терема. Ожидание схватки затянулось.

– Угу. Угу, – услышали крик ночной птицы.

– Сейчас начнется, – прозвучал шепот кого-то из воинов.

– Не дрейфь, хлопцы. Двум смертям не бывать, или вы хотите жить вечно? – спокойно, обычным голосом произнес Сашка. – Мы тоже не девочки-целочки, знаем, как северному зверю, песец который, шею свернуть.

Ободренные русичи уставились на входную дверь, дверь, за которой была темнота ночи и неизвестность. Глянув в зарешетченое окно, Сашке в голову пришла запоздалая мысль. «Надо было хотя бы пару изб поджечь, все равно деревня накрылась, а нам бы было видно, что там на дворе происходит. Теперь-то чего об этом? Хорошая мысля, как известно, приходит опосля. Где ты, Николаич, где Андрюха, чем сейчас занимаетесь? Небось и не знаете, что вашего другана Сашку сейчас местные уроды поедом жрать будут. Как мне вас не хватает».

Снаружи послышался удар во входную дверь, еще удар, теперь помощнее. Дубовая дверь держала удары, как ей и было положено. Далее пошла монотонная долбежка. Слышно, как мимо стены, с наружной стороны, на большой скорости пробежала толпа нелюдей. Удар в окно, слюда осыпалась осколками на пол. Сквозь решетку просунулась рука с когтями, на человеческие ногти это было мало похоже. Рука потянулась сквозь решетку внутрь помещения, кто-то, будто слепой ощупывал воздух, в надежде вцепиться в кого-либо живого. Рылей с саблей в руке, подобрался вдоль стены к окну, наотмашь рубанул по вытянутой клешне.

– Ы-ы-ы! – раздалось в ответ.

Обрубок когтистой лапы глухо брякнулся на деревянный пол. И тут же в прутья решетки вцепились руки, с невероятной силой пытались раскачать граты.

– Га-а-аа! – слышалось с наружи.

Людогор нацедил из бурдюка бабкиной водицы в глиняную кружку и выплеснул в окно на руки и в темноту.

– Уа-уу! – взвизгнули сразу две твари. – У-у-у!

– Что, не нравится? О-то ж!

– Людогор, что ж ты, брат, так неаккуратно зубастых обидел. Небось, осерчали на тебя? – изрек Горбыль.

– Ха-ха-ха! – хохот потряс помещение, нервная разрядка произошла. Люди поняли, что они способны противостоять любой пакости, они отряд, они сила.

Удары в дверь прекратились, послышался скрежет внизу дверного полотна, похожий на звук маломощной фрезы, работающей неравномерно.

– Ты смотри, прогрызть пытаются, – высказал мнение Хлуд.

На крыше раздались топот и возня.

– Уже и до крыши добрались, – констатировал сотник. – Людогор, крыша выдержит?

– Там плашки дубовые набиты, а снизу толстые, струганные доски. Только кто ж его знает, силища-то какая, гля, как дверь прогрызают, уже и челюсть появилась.

Действительно, угол двери был изгрызен начисто, словно гусеница заточила лист фруктового дерева.

– Е-о, мое! Если и дальше так пойдет, они весь терем разгрызут. Людогор, дуй наверх, с тобой трое. Смотри там в оба.

– Понял!

– Пашка, чего смотришь, плесни водички, нехай стружку запьет.

– А-а-ах! – раздался возмущенный рык, пропитанный болью от Пашкиного угощения.

– Хороша водица.

Снова попытка выломать железную решетку, теперь уже на другом окне. В раскачку, в раскачку. Плеск воды, возмущенный рык и отскок.

– Полет нормальный, – удовлетворенно высказался Пашка.

Опять заработала «фреза» за дверью. Одновременно на крыше послышался скрип и скрежет отрываемой доски, ругань Людогора с элементами Сашкиной ненормативной лексики.

– Люда, ты чего там материшься, дорогой, – крикнул Горбыль.

Из проема выхода на второй этаж свесилась голова Людогора.

– Лезут проклятые, батька. Крышу на части рвут.

– Много их там?

– Да, кажись, трое. Пока не посчитать.

– Откуда столько?

– А дидько его знает!

– Так, парни, я наверх. Вы не стесняйтесь, поливайте дверь и окна водой. Никому не расслабляться.

Сашка прыжками, по всходу взобрался на второй этаж.

– Как тут?

– Хреново, сам смотри.

Крыша трещала от отрываемых нечеловеческими усилиями плашек. В узкой полоске можно было разглядеть звезду на небе.

– Сейчас полезут. Людогор, готовь воду, Сувор, ты с колом наготове, я – с саблей, остальные страхуют.

В образовавшуюся щель приличных размеров спрыгнул упырь, толстенный, глаза навыкате. Клыками ощерился на встречающих. Почти одновременный возглас потряс пространство:

– Баба!

– Жерава! – это Хлуд.

– Люда, воду! – это Сашка.

Людогор плеснул в лицо упырихе водой.

– А-а-у!

Сашка саблей снес башку с шеи. Возглас стих. И тут же, на всякий случай Сувор всадил кол в спину, между лопаток покойнице.

– Бинго! – вырвалось у Горбыля. – Трупешник в сторону, чтоб не путался под ногами. Ждем-с следующего.

Страхующие бойцы только успели оттащить от пролома над головой обезглавленную упыриху, когда вниз соскочил следующий клиент. Звероподобный, бородатый увалень, явно при жизни своей воином не был, с большим брюхом, с клыками в два ряда. Он расставил руки в попытке обхватить сразу всех. Глаза горели жаждой крови, его мучил голод. Вот в эти-то глаза пришелся выплеск бабкиной воды. Взревел, но, в отличие от Жеравы, ослепнув, метнулся в сторону, сбив плечом одного из подручных Горбыля. Упыри вместе со смертью получают такое качество, как скорость, становясь в три раза быстрей, сильней и выносливей любого крепкого мужчины. Ни Сашка, ни Сувор не успели сработать, а кровопийца, почти вслепую разорвав зубами шею наворопника, припал губами к брызнувшему фонтану крови.

– На-а! – вогнал между лопаток людоеду кол Сувор.

Сверху, промелькнув серой тенью, соскочил упырь. Горбыль взмахнул саблей, но она прошла над головой присевшего упыреныша. Малец, на вид лет одиннадцати, ухватившись руками за ногу Хлуда, щелкнул челюстью в попытке перекусить ее. Вырвал кусок мышцы из икры. Проглотить не успел, голова откатилась в сторону, отрубленная наворопником, но тело гаденыша свою хватку не ослабило.

– А-а-а! – вопил Хлуд от боли и ужаса.

Сашка, зверея, пришел в боевой транс, наконец-то сработал подарок перехода. Очередного «десантника», успевшего только опуститься в прыжке на полусогнутые конечности, разделал под карандаш. Два взмаха шашки, и руки упыря от самых плеч, валятся на пол. Сувор встромил осиновый кол в грудную клетку.

– Спокойничек! Да, успокойте кто-нибудь Хлуда, так ведь и будет орать.

Сувор всадил в спину безголовому мелкому пакостнику кол, оторвав его от Хлуда, отбросил безголовое тело подальше в сторону. Божидар помог Хлуду отойти к дальней стене, перетянул ногу жгутом. В это время на первом этаже послышалась возня и ругань с криками. Звуки борьбы привлекли всеобщее внимание.

– Людогор, я вниз, там жарко! – подался к лестнице Горбыль.

– Угу.

На первом этаже было действительно жарко. На одном из окон мертвяки все-таки сумели вырвать решетку, и сейчас в светлице находилось двое упырей, еще один, уже по плечи залез из-под прогрызенной двери внутрь терема. Настырный, несмотря на то, что его облили водой, упорно продирался дальше. Видать, подпривык к водице!

Сашка быстро оценил ситуацию. Размахивая саблями и прикрываясь щитами, по светлице разведчики гоняли двух упырей, а может, упыри гоняли разведчиков, уклоняясь от сабель, норовили вырвать кого-либо из хлипкого строя.

«Та-ак!»

Горбыль с замаха опустил саблю над дверью, отделяя ползуну голову вместе с плечом и одной рукой от остального тела, половиня его. Метнулся к окну, рубанул уже влезшего на подоконник мертвого подонка. Почувствовал, как сзади чья-то рука мертвой хваткой хватает его за плечо, развернув к себе. Смрадный дух ударил в ноздри. На автомате оттолкнул напавшего колом, удерживаемым левой рукой. Угодил в грудь.

– Бинго! Сдулся засранец.

Загнанного в угол, коллективно зажав щитами, поливаемого водой вампира охренакали колом остальные разведчики.

Высунувшись в окно, Горбыль поглазел на сереющую ночь. Мимо окон промелькнули двое упырей. Оглянулся. Его люди дышали как загнанные, запаленные кони, отходя от бегов по большой комнате с препятствиями. Уставились на своего командира. От двери к людям, цепляясь единственной конечностью за пол, подтягивая плечо с болтающейся головой полз ополовиненный урод.

– Помоги товарищу, – Сашка кивнул наворопнику на неудачливого упыря.

– Ага!

Подойдя к ползущему обрубку, боец в упор выстрелил из арбалета, пригвоздив голову к деревянному полу. Конечность вхолостую скреблась по доскам пола, не в состоянии сдернуться с болта.

– Чего прижухли, кони стоялые, копытами не бьете? – ухмыльнулся Горбыль.

– Барсука гады загрызли, батька!

Лицо Сашки на миг омрачилось.

– Наверху тоже минус один. Вот так-то. Но будем жить! Еще ничего не кончилось. Сколько еще этой нечисти, неизвестно. А посему берите тело Барсука и уносите наверх. Все наверх, здесь можем не удержаться.

Все поднялись на второй этаж терема, захлопнули за собой широкую, дубовую ляду, застопорив ее на металлические щеколды-засовы.

– Откуда их столько, Хлуд? – спросил Горбыль у стонущего дружинника. Тому уже сделали перевязку на ноге. – Да, не стони так, герой. Кость цела, мясо нарастет. Так, откуда? Мы ведь насчитали двадцать пять.

– Дворня. О-ой! Дворню не посчитали. Баб-то видел? Это Жерава, ключница Военега, да малец, так ведь они не одни в тереме жили. А дворня с дружиной не то чтобы в дружбе была, но друг друга прикрывала, ежели что. Жизнь такая. Вот и выходит, что и дворня винишком ромейским побаловалась. О-ой!

– Считаем по новой. Жерава, малец, вон увалень. Так? Сколько еще?

– Не больше трех осталось.

– Та-ак! Уже хорошо. Четверо, становись у пролома. Шашки наголо. Страхующие, с колами на изготовку им за спину. Работаем мясорубку. Все слышали, этих тварей не больше троих осталось. До рассвета дотянем, а там будем посмотреть.

– Батька, гля!

В проломе показалась голова упыря, пристально оглядев представителей торжественной встречи, вампир скрылся. По крыше протопали шаги.

– Военег! – подал голос Хлуд. – Он!

«Умный с-сука, первым под танки не поперся. Не вышло у челяди, решил сдернуть по тихому. За ним пойти?»

Горбыль оглядел своих пацанов, те в ответ поглядывали то на него, то вверх на разобранный потолок.

«Можно нарваться. Бесполезной смерти нам и нать не нать. Подождем утра, а там по следочкам найдем эту погань».

В это время кто-то снизу как-то нерешительно попробовал приподнять крышку входа на этаж. Это было замечено всеми, оно и понятно, напряженная тишина и нервы как натянутые струны, чуть тронь и лопнут, обострили внимание. Сашка приложил палец к губам, кивнул Людогору, пальцовкой указал: «Открой запоры».

В ответ, кивнув головой, Людогор тихим шагом подкрался к ляде, ме-едленно отсунул обе щеколды и так же тихо отпрянул в сторону. Сашка, напротив, подошел к стороне, где крышка крепилась петлями. Отпальцевал Рылею, мол, подойди ближе и повернись спиной к отверстию лаза. Поняв, что выступает в роли «подсадки», Рылей вышел на исходную. В руках у Горбыля осиновый кол, занесенный для удара. Опять нерешительная проба поднять крышку. Пошла. Приподнялась вверх не больше чем на ладонь. Ага, осматривается, что он может там увидеть кроме ног стоящего перед ним? Сашка в режиме, для него время и пространство спрессовалось в плотную массу, для него движения людей словно в тягучем киселе проходят. Для всех крышка с невероятной быстротой откинута назад, мелькание выскакивающего упыря. Для Сашки ляда просто быстро двинулась вверх, по лестнице приподнялась фигура, при выходе высунулась по пояс. Прыжок на открывающуюся в его направлении крышку, и вот он уже ногой застопорил продвижение гаденыша, одна половина которого с раскинутыми в стороны руками припечатана к доскам пола. Удар колом между лопаток. «Хрясь!» – брызги вонючей красной, тягучей жидкости расплескались по сторонам. Клиент задергался в конвульсиях.

«Готовченко», – Сашка вышел из режима.

Рылей вытер вспотевший лоб.

– Да-а, батька, перетрухал я однако, чуть не обосрался.

– Страшно было?

– Ага!

– Это нормально, значит, с тобой можно идти в разведку, Рылей. Это только безголовые идиоты да вот упыри ничего не боятся. С одними опасно ходить, потому, что не знаешь, когда он тебя под выстрел подставит, ну а другие и так уже мертвы, чего им бояться-то.

Утром меловой след привел наворопников к лесу, буквально в двух шагах от его опушки, бойцы раскопали в двух ямах Военега и еще одного бывшего дружинника. Вогнали по колу в грудную клетку, вытащили на утреннее солнышко. Третья яма оказалась пустой.

– Это того, которого батька замочил, – выразил общее мнение Рылей.

Из-за дерева к воинам вышла зеленоволосая, зеленоглазая красавица в длинной холщовой рубахе, расшитой листьями и цветами. Улыбнулась глазевшим на нее бойцам.

– Спасибо, витязи. Тяжко мне было такое соседство переживать. Пусть боги пребывают с вами, и будет вам удача воинская.

– Спасибо за слова добрые, – отозвался Людогор. – Прости нас, берегиня, угостить тебя нечем и народец твой лесной. Да мы и сами голодные.

– Что ты, витязь, я и так вам обязана, – она обернулась к гоблинской роже Горбыля, улыбнулась ему. – А тебе, воин, предскажу близкие события. Предстоит тебе вскоре поездка в сторону восхода Ярилы, будет у тебя встреча с той, что сродни мне является, да только плотью обладает и реку хранит.

«Вот не было печали, ну про поездку, положим, я и так знаю, а вот встреча…»

– Спасибо, конечно, красавица. А без встречи предсказание никак не сбудется?

– Ха-ха-ха! – Звонкий колокольчик смеха удаляющейся в лес берегини окончательно испортил Сашке утреннее настроение.

Полуденное солнце разбросало лучи над северянской землей. Вороп на лошадях уходил на юг, оставляя за собой бушевавший пожар, горела мертвая северянская деревня, бывшая вотчина боярина Военега. Ушел в небытие еще один славянский род. В ранце у Горбыля лежало берестяное послание монаха, в котором каллиграфическим почерком было написано: «Ну что ж, здесь не получилось, так ожидайте смерти своего боярина!»

5

Позади остались поля, перелески, дубравы и тяжелые, едва проходимые леса – привольная земля северянских русичей. В густых и сумрачных лесах отряду встречалось немало деревень, люди жили по своим родовым, испокон веков заповедным законам. В пути ночевали в небольших селах, чаще просто в лесу под открытым небом. Дружинники клали на землю лапник, сверху стелили попоны, под голову седло, вот постель и готова. Караул выставлялся по очереди от всех подразделений, исключая вороп, у разведчиков дел и так хватало. Даже на своей территории Олесь завел постоянное наблюдение и разведку в пути следования. Уроки Горбыля даром не прошли. Иногда на пути встречались небольшие отряды воинов, не все из них имели броню. Молчаливо смотрели на проходящую мимо Монзыреву дружину, сопровождали некоторое время следом, затем растворялись в лесной чащобе. Олесь сообщил боярину, что это дружины родовых бояр, по землям которых шло его воинство.

Чернигов вырос среди лесов и полей неожиданно. За гладью большой реки – весенний разлив Десны в этом году еще не сошел полностью – вставали высокие стены крепости, рубленной из тяжелых бревен вековых исполинов, частокол на самих стенах, княжеский детинец. В стороны от речной магистрали отходили рукава небольших речушек. Островерхие крыши домов, кучно разбросанных по изрезанным берегам, уходя в овраги и возвышенности вершин, делили город на ряд отдельных участков, посадов. Сами городские посады были тоже укреплены крепостными стенами. Богатым светлым градом предстал Чернигов глазам дружинников, многие из них в своей жизни видели только свое селище, а Гордеев городок считали чуть ли не столицей Руси.

С возвышенности, на которую прямо из леса выехала дружина, воины разглядели не только город, но и то, что навстречу им, перейдя по мосту, следует два десятка всадников. Сразу было видно, что всадники не простые, собранные в ополчение по деревням, а бронные, хорошо одетые и оружные воины. Монзырев остановил дальнейшее продвижение дружины, сам с подъехавшими соратниками стоял ожидая. С лошадей спешиваться не стали.

Понукая лошадей, черниговские витязи по скосу бугра взобрались на возвышенность.

– Здрав будь, боярин кривичей. Светлый князь Вратислав, зная о твоем приезде, направил меня для встречи и сопровождения в детинец. Я сотник молодшей дружины князя, Горыня.

Перед Монзыревым восседал на коне человек немалых размеров и силищи, в островерхом шлеме с наносником, на плечи которого спускалась железными кольцами бармица. В его кольчужную рубаху, наверное, могли одновременно влезть двое обычных людей и чувствовать там простор. Конь был под стать седоку.

«Богатырь, – подумал Монзырев. – Однако никогда не думал, что встречу человека, описанного в былинах».

– И тебе здоровья, витязь, подобный горе, так, по-моему, можно переложить твое имя на обычный язык. Если ты сотник молодшей дружины, то каким тогда должен быть сотник старших гридней?

– Ха-ха-ха! Ты не поверишь, боярин, тот сотник мне едва до плеч достает. – Разливистый, басовитый хохот сотника заставил смеяться бойцов, находившихся поблизости от говоривших, а вскоре смеялись даже те, кто не слыхал, о чем велась речь. Просто людям стало весело уже оттого, что их боярин смеется, а значит, все хорошо.

«Наш человек!» – отметил про себя Монзырев, отсмеявшись.

– А как это стало известно, что я с дружиной подхожу к Чернигову?

– Дак известно уже давно. Поместные бояре, через земли коих шла дружина, гонцов присылали. А что идешь именно ты, так по штатндарту твоему и поняли. На полотне небесного цвета в священном коле нетопырь расправил крыла.

В свое время Монзырев, не мудрствуя лукаво, поднял над крепостью стяг, где на контурах земного шара расправила крылья летучая мышь черного цвета, символ Российской военной разведки, вот и получился казус с нетопырем и божественным кругом славян.

– Так что поехали в княжьи хоромы, там давно тебя дожидаются.

– Стой, а воинство где разместить? Не здесь же становищем стоять?

– Зачем здесь? Вон, – богатырь указал рукой направление, – в Беловозском посаде и место для твоих сотен имеется. Оно, конечно, по-походному развернутся, так зато за стенами, не в чистом поле.

– Провожатого дашь?

– Я знаю, где это, батька, – подал голос Ратмир. – Чай, город-то мне родной.

Светлое просторное помещение в княжеском тереме, стены которого были покрыты тонким слоем пчелиного воска, натерты челядью до зеркального блеска, радовало глаз. Ведя неспешную беседу с князем, удалившим своих ближних бояр, недовольных таким решением, Монзырев подмечал предметы интерьера в княжей светелке. В оконные рамы, не в пример его терема в Гордеевом городке, были вставлены не слишком качественно обработанные листы слюды, тускло пропускавшие дневной свет с улицы. Светильники, расставленные по углам, представляли собой сбор дизайнерских разновидностей и видов, но свои функции выполняли неплохо. Мебель заменялась покрытыми тканиной и коврами сундуками и лавками.

Отвлекшись на мгновение, Монзырев ухватил концовку княжьей речи, мысленно выругал себя за то, что из-за своего любопытства, оценки функциональности своего и княжеского жилища, может быть, что-то существенное пропустил в речи князя.

– Да-а, жаль. Так ты что, решил после случившегося, что пора дружину в седла сажать, и ко мне приехал? – донесся до ушей Анатолия голос князя.

Монзырев посмотел в умные, цепкие глаза черниговского правителя.

– Да нет, это только звоночек прозвучал, а еще ранее случился у меня серьезный разговор со знакомцем одним. Вот он-то мне и присоветовал по весне в поход идти.

– И кто сей знакомец? – с усмешкой на устах, будто наперед зная ответ, спросил коронованный собеседник.

– С Велесом я встречался.

– Эх, любят тебя боги наши. Может, и не поверил бы тебе, боярин, если б волхв Святогор не поведал, в каких отношениях ты с этим богом. Говорит, друзья вы с ним.

– Шутит. Кто я, а кто Велес. Просто приятели. Он мне помог, потом я ему, снова он, а затем я. Какая дружба, обычные приятельские отношения.

– Ага, у меня Велес в приятелях не ходит. А боярин курский Вадим так тот прямо доносит, ты с Перуном знакомство свел. Так ведь? Молчишь, знать, правда.

Во взгляде князя промелькнуло любопытство и вместе с тем, победные интонации, соответствующие невысказанному вслух вопросу: «Что, поймал я тебя, боярин?»

– Ну свел, так что, на каждом углу об этом кричать?

– А я, князь, за всю жизнь ни разу не удосужился того, о чем мой боярин даже говорить не желает.

– Ну да, а еще Лада со мной шутку пошутила.

– Это какую-такую шутку?

– Да вот, боярыню мою мне сосватала.

– Врешь! – с непосредственной простотой жителя деревенской глуши воскликнул князь.

– Клянусь. – Монзырев еле сдержался от желания подтвердить правдивость своих слов отмашкой православного креста. Князь мог бы и не понять такого жеста со стороны родового боярина кривичей.

– Да-а, любят тебя боги. Ну и чего там тебе Велес насоветовал?

– Не посоветовал, прямо сказал. Иди, говорит, по весне, со Святославом в поход. Вот я к тебе и привел дружину.

– Так я не Святослав.

Толик хмыкнул. Уже серьезным взглядом зыркнул в лицо венценосного шутника.

– Я это знаю, но ты мой князь. Я что, через твою голову прыгать буду? Ты начальник, вот и решай, а уж если не пустишь, останусь. Сам с богами разбирайся, почему не пустил.

– Слова-то какие мудреные говоришь, я таких и не знаю. Опять же, странный ты человек, боярин, я других бояр в бараний рог скрутить могу, а с тобой как-то не получается. Мы тут вдвоем, могу и прямо сказать. Ты вроде и племени другого, и боярин поместный, захудалый, и на земле моей сидишь, а говорим вот с тобой на равных, как два вотчинных князя. И ты этому не удивлен, и я ничего поделать не могу. Вот почему так?

– А что тут непонятного, если уж напрямую разговор пошел, прости, конечно, но я, в отличие от твоих бобиков, задницу тебе не лижу и лизать не собираюсь. У тебя дружина для защиты княжества, и у меня для того же. И ты знаешь, что, в отличие от некоторых твоих, я тебе завсегда плечо помощи подставлю и серебра-злата, земель дареных не спрошу. Не нужно мне это все. И на посулы ничьи не пойду. Теперь понял? Ведь и раньше обо всем сам догадывался, от меня, наверное, услышать захотел.

Помолчали.

– Как там боярыня твоя поживает?

– Спасибо. Дочь у нас, почитай, уже два года ей.

– Наследник нужен, у меня уже двое сыновей.

– Для меня это не цель. Парня видел, что со мной к тебе пришел? Мишкой зовут. Смену себе ращу.

– Как так? – удивился князь.

– А вот так. Я не князь, за удел не держусь. Мне на смену не обязательно сын прийти должен, главное, чтоб дело знал да дураком не был.

– Вот я и говорю, странный ты. Ладно, засиделись с тобой, идем трапезничать.

– Прости, князь, не в обиду, отпусти меня. Скоро ночь, а мне еще к свату заглянуть нужно. Обещал.

– Ха-ха-ха! Какой же ты все-таки, не похожий на других. Те бы за счастье почли… Ха-ха-ха! Ладно, иди уж, занимайся делами. Завтра после полудня жду у себя. Завтра и решение приму.

– Буду.

– Постой! – поколебавшись, задал мучивший вопрос. – Как думаешь, печенеги в набег придут?

– Нет. Обескровил я их. Может, в следующем году, а в этом, разведка донесла, не придут.

– Все, иди.

Выйдя из княжьего терема, Монзырев наткнулся на ведущих беседу с гриднями Андрея и Мишку. Заметив его, оба, простившись с новыми знакомцами, направились боярину навстречу.

– Ну как? – задал вопрос Андрей.

– К верху каком, завтра все решится. Мишаня, лошадей веди.

– Сейчас приведу, батька.

Оставшись вдвоем, Андрюха поделился услышанным:

– Не все тут гладко, Николаич. Здесь, как и у нас в будущем, боярство поделено на две партии. Одна за поход ратует, другая склоняет князя к тому, чтоб к границам идти, мол, печенеги набегом придут, землю родную защищать надо. В самом городе полно пришлых греков. Я так думаю, идет банальный подкуп местных «депутатов», то бишь думных бояр. Короче, распоясались агенты влияния.

– Это я уже понял по некоторым вопросам и высказываниям князя.

– Сейчас-то куда?

– К Ставру. Звал.

– Ты понимаешь, сват, я, конечно, грешен, но ведь эти-то подлецы прямо толкают князя на то, чтоб не вмешивался в политику Киева. Отделался бы посылом в войско киевского князя боярского ополчения. Пусть, мол, идут в поход те бояре, которые согласятся воевать в землях чужестранных. И мотивация есть – печенеги. К ним не подкопаться. Две весны тому я к Святославу со своей дружиной ходил, с двумя старшими сыновьями. Восемьдесят городов на Дунае и задунайских землях мы тогда взяли. Шли по землям болгарским достойно, без грабежей и насилия, князь запретил, все ж братья славяне. В Переяславце обосновались, думали ну все, конец войне. Князь готов был принять вассальные обязательства болгарских боляр. А тут печенеги в спину ударили, подкупили ихних вождей византийцы. Видимо, много злата отвалили, напали те на Киев. Одна из орд по земле черниговской прошлась, ну это тебе известно. Стар я стал, а так хочется Византийскую империю за вымя пощупать. Молодым самое время в поход пойти, а они золото византийское в своих сундуках пересчитывают. Эх, куда мир катится?

– Я тоже столкнулся с этим, Твердятич.

Монзырев обстоятельно поведал обо всем, что произошло в его вотчине и почему он здесь со своей дружиной.

– Значит, и к тебе подбирались? Что ж от княжества отказался? – лыбясь, Ставр косо глянул на Монзырева, разлил по чашам хмельной мед.

– А зачем ты со Свяитославом в поход ходил? – сделал глоток Монзырев. – Во-от! Главное для нас с тобой – единство помыслов и действий. А опасность для Руси сейчас с юга идет, Византия, Булгария, печенеги. Вся срань оттуда прет, и воевать нам выгодно сейчас на чужой территории, и княжества новые нам сейчас не нужны.

– Давай.

Выпив, перекусили слегка. Монзырев давно уже утолил голод, сидели они с Твердятичем у того в горнице, расположившись за столом у стены, украшенной шкурами и рогами диких животных, с развешенным по ним всевозможным оружием. Была поздняя ночь, и даже боярская челядь разошлась почивать.

– Значит, в круг княжих ближников входят предатели? – задал вопрос Анатолий.

– Ну, зачем так сразу и предатели. Нет. Просто здесь затронуто противостояние княжьих столов и интересы многих, как они понимают политику, совпали с интересами Константинополя. Ну, а уж коли за это еще и деньги плачены, так и вообще прибыль всему. Ты думаешь, сам князь не понимает этого? Надоело ему голову склонять перед Святославом, будто Чернигов не ровня Киеву.

– Ты-то сам на чьей стороне?

– А ты как думаешь? Я своему князю вассальную клятву давал, я боярин его, такой же, как и ты.

– Так чего ж тогда ерепенишься?

– А время сейчас такое, что Святославу помочь треба. Ладно, поздно уже. Что мы все о делах? Ратмира я сегодня так и не увидел, домой к батьке не пришел. Что это он?

– Завтра придет. Ты мне гридня молодшей дружины отдавал. А сейчас он сотник, у него люди в подчинении, и пока он не обустроит их, не придет. Извини, приучен так.

– Ага, отрадно это. Значит, отрочество кончилось, наступает зрелость.

– Значит так.

– Ну, а невестка моя как там поживает?

– На сносях она. Скоро очередной раз дедом будешь.

– Шо, правда?

– Не вру.

– Так чего ж ты молчал?

– Ага, я на порог, а ты не о родных, ты о делах сразу заговорил.

– Давай, сват, выпьем за моих младшеньких.

– Другой бы спорил, а я ни грамма.

Маятник качнулся и завис в том положении, которое предполагал Монзырев ранее. Бояре черниговские сказали свое слово, и князь Вратислав согласился с ними.

Дружина черниговская будет стоять на землях своих, ожидая набег кочевых орд, боярам поместным, кои изъявят желанье сходить в поход под дланью великого князя Киевского, препон не чинить. Охотникам сим, дорогу к воинству Святославову пусть каждый осиливает за свой кошт, за действа свои в походе ответствует не перед князем своим, а лишь пред богами, кои удачу в деле ратном каждому свою измыслят.

Узнав о приговоре по походу князя и бояр, Монзырев не удивился и даже не расстроился. После полудня, как и было велено, отправился в палаты княжеские.

Князь в молчании встретил боярина, на приветствие лишь скупо кивнул. Помолчали оба.

– Уже знаешь? – первым подал голос Вратислав.

– Знаю.

– Ну и что скажешь на сей счет, боярин?

– А что тут скажешь? Ты князь, я боярин, ты – голова, я – рука твоя. Как повелишь, так и сделаю, не в ватаге разбойной живем, в государстве. А свое мнение я тебе еще вчера высказал.

– Какое число дружины у тебя?

– Две сотни основного войска, пятьдесят наворопников, сотня боярина Ставра, да полторы – судовая команда, в днепровских плавнях ждать меня будет.

– Хм! У иных князей воев меньше, чем у тебя. Ладно, езжай в свой стан, ожидай. Гонец доставит тебе грамоту к Святославу, вторая грамотка для тебя. По ней можешь брать под руку свою всех бояр-охотников, кои из земель черниговских к князю Киевскому потянутся.

– Благодарю, светлый князь.

– Постой благодарить. Все вы уходящие, простые охотники, я тебе помощи не окажу, своей мошной трясти придется, полностью на своем коште будешь.

– Благодарю, светлый князь. Меня в поход византийский базилевс, считай, сам снарядил. На его золото у тебя в граде закупимся, бедовать не будем.

– Ну тогда ожидай грамот, гонец привезет.

– Прощай, светлый князь.

– Удачи тебе, боярин.

Терем византийского купца Периклоса Спула находился в западном посаде Чернигова, по соседству с подворьями богатых купцов, неподалеку от кузнечной слободы и улицы оружейников, на извилистом берегу реки Стрижни. Испокон веку эта часть посада славилась зажиточным, небедным народом, умеющим зарабатывать деньгу, купцами, мастерами, воинами. Конечно, боярской роскоши терема не имели, но постройки были добротные, заборы высокие, ворота крепкие, скрывающие от посторонних глаз секреты торговцев и мастеров.

Еще в далекой молодости, попав на Русь и заработав в Чернигове свои первые, достойные деньги, Периклос захотел обосноваться в этом городе, открыть лавки, завести постоянную торговлю, но заработанных денег на все это было явно маловато. Тогда-то на его пути и появился человек одной с ним веры и национальности, человек в возрасте и достатке, да и встретился он ему не в холодной Руси, а на родине, в теплом и уютном Константинополе.

Тогда, вернувшись из своего первого путешествия, Периклос, соскучившись по родному городу, оставив привезенный товар на отца и старшего брата, просто вышел пошататься по константинопольским улицам, поглазеть на дворцы патрициев, с их колоннами и крышами портиков, на величественный купол храма Святой Софии, заглянуть на рынок Быка. Проголодавшись и разомлев от всего увиденного, молодой Спул зашел перекусить в харчевню, прямо перед входом в которую на металлической решетке жарились куски мяса, вымоченные в вине и приправленные травами и специями, тут же на углях жарились каштаны. От приятного пряного запаха рот мигом наполнился слюной.

Войдя под крышу, спрятавшись от палящих лучей солнца, Периклос уселся за стол у окна, почувствовав прохладу сквозняка, поступающего из открытого настежь оконного проема. Слуга-подавальщик, заметив посетителя, тут же подошел к нему.

– Что господин желает?

– Принеси холодного вина, только не кислятины, мясо и каштанов. Да и проследи, чтоб оливковое масло в каштанах подали не прогорклое.

– Обижаете, господин! Какое мясо желаете? Есть молодая козлятина, баранина и свинина.

– Давай козлятину, она не такая жирная.

Слуга шустро удалился за прилавок и уже оттуда юркнул в заднюю комнату. Ожидая заказа, Периклос уставился в окно, глядел, как нищие выпрашивают подаяние у проходящих мимо людей.

– С вами рядом можно присесть, уважаемый?

Молодой человек обернулся. Перед ним стоял мужчина в возрасте, аккуратная стрижка, ухоженная борода, умные, не сказать чтобы добрые глаза. Одет был неброско, но не бедно, в длинную белую рубаху, поверх которой имелась накидка – долматик, такого же, как и рубаха, цвета, с красной полосой вдоль края.

Спул окинул взглядом полупустой обеденный зал харчевни, но противиться соседству не стал.

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Появившемуся слуге, с подносом со съестным и кувшином вина для Периклоса, сосед-незнакомец бросил медяк, расторопно подхваченный на лету и упрятанный за щеку, немногословно объявил:

– То же самое, что и молодому господину.

Периклос отпил из чаши вино, оно было неплохим, в меру кислым, утоляющим жажду, духовитым и явно не разбавленным водой.

– Хорошо, – вгрызаясь в жареную мякоть мяса, удовлетворенно констатировал он. Каштаны тоже шли «на ура».

Закусив, слегка выпив, разговорились с соседом. Тот оказался государственным чиновником, звали его Константин Схолл. Человек, который имел талант слушать, он и слушал. Периклос даже не заметил, как рассказал о своем путешествии на Русь, свои наблюдения и замечания.

– Ну, что ж, молодой человек, буду с вами откровенен. Наша встреча в этом месте не случайна. Я служу в третьей канцелярии великого логофета, это само по себе свидетельствует, какое значение имеет для вас наша беседа. Я еще вчера был оповещен о вашем приезде и решил, почему бы не пообедать вместе с вами, соединив приятное с полезным. Зачем вызывать вас в чиновничьи апартаменты.

Настороженно глядя на собеседника, Спул охрипшим голосом задал вопрос:

– Чего хочет от меня одно из ведомств великого логофета?

– Сотрудничества, – просто ответил Схолл, – причем вы заинтересованы в этом сотрудничестве больше нас. Сами посудите, вы младший сын у отца, купца средней руки, каких много в империи, у него есть преемник, ваш брат. А вы вечно будете на вторых ролях, унаследовав лишь сопровождение товаров да роль старшего приказчика. Вы и сами все это должны знать.

– Что вы можете мне предложить? Поступить к вам на службу, став мелким чиновником?

– Ха-ха-ха! Смешно. Для этого у нас хватает других людей. Я предлагаю вам обосноваться на Руси, скажем в Чернигове. Вам ведь понравился этот город? Купить дом, завести торговлю, заиметь свое судно для перевозки товаров. Вам будет нужно вжиться в общество варваров, выучить их язык, обычаи, повадки, жениться, наконец.

– Эк, вы наговорили, но для всего этого потребуются немалые деньги. Откуда они у меня?

– Казна вам выдаст некоторую сумму для всего этого. Но вам надо стать глазами и ушами империи, вам надо обрасти там друзьями и людьми, готовыми выполнить любой ваш, а значит, наш приказ.

Константин замолчал, изучая мысли, написанные на лице молодого человека. Молчал и Спул. В конце концов, размышление прервалось.

– Я согласен.

– На сей счет у меня не было сомнений, вы ведь человек умный.

С тех пор прошли десятки лет, постарел Периклос, давно не было в живых Константина Схолла, но за эти годы купец разбогател, обжился и считался в своем кругу почти своим. Славяне с большим терпением относятся к иноверцам.

Раздобревший, поседевший, со стриженной бородкой на щекастом лице, с большим животом, одетый в одежду варваров, Периклос Спул восседал за столом под образами. Помимо него в горнице присутствовал еще один человек.

– После того, как князем было принято решение не препятствовать охочим боярам идти в поход со Святославом, ты вышел у меня из доверия, Хрисанф. Разве я не говорил, как и с чем, к какому боярину подойти? Разве тебе мало было выдано серебра и золота для подкупа и подарков? Ты все получил. Где результат, Хрисанф?

– Господин, вы можете ругать меня, можете отослать в империю для разбирательства и суда, можете лишить меня жизни, в конце концов, но я вам точно скажу: всему виной проклятый боярин из племени кривичей, прибывший в Чернигов из захолустного городка. Это он смутил князя чем-то. У них был разговор с глазу на глаз.

– И ты не знаешь, о чем они говорили, – с издевкой на лице дополнил сказанное Хрисанфом Периклос.

– Не знаю. Не удалось подслушать. Не знаем и того, о чем он болтал с ближником князя, боярином Ставром.

– Теряешь навык. Не пора ли тебя заменить на кого-нибудь порасторопней?

– Твое право, господин.

– Конечно, мое. Мы по твоей вине не удержали черниговских воинов от похода.

– Как же не удержали? Дружина князя ведь не ушла! Воины ближних бояр тоже на месте. Ушли только те, кто нуждается в добыче, ушли голодранцы да кривич со своей дружиной, но его-то как удержишь? У меня за плечами воинства нет.

– Число этих, как ты их назвал, голодранцев около двух сотен. Мне об этом доложили. Теперь у кривича, а он выступает вождем, полтысячи воинов. Это, по-твоему, мало? Еще один такой промах, и ты пойдешь пасти свиней, станешь свинопасом, как твой отец.

– Да, господин.

Периклос Спул налил в чашу хмельного меда, к этому напитку византиец привык, находил его в чем-то даже привлекательнее вина, сделал добрых два глотка, уставился на подчиненного.

– Ну, говори, я же вижу, что у тебя есть что сказать.

– Да, господин. После полудня на подворье боярина Ставра прискакали три всадника от кривичей. Один из них боярич Павел…

– Павел? Странное имя для дикаря. Ну-ну?

– Рассчитывал догнать своего боярина в Чернигове, да опоздал. Один из дворни поделился с моим соглядатаем, что тот везет письмо боярину и что-то еще, это что-то показывал Ставру, а тот удивлялся, осматривая сей предмет.

– Что везет-то?

– Холоп боярский рассмотреть не смог, видел только удивленное лицо боярина. Подслушать тоже не получилось, говорили тихо. Завтра поутру продолжат путь. На Киев пойдут.

– Мне нужно письмо и предмет. Ты, наверное, догадался, что у тебя впереди бессонная ночь? Я не хочу, чтобы ты оплошал еще раз. Задействуй в сем деле своих разбойников. Пусть поработают обе ватаги. Как их атаманов-то кличут, запамятовал?

– Сом и Истома.

Купец открыл шухляду стола, достал два кисета, плотно набитые металлом, бросил на конец стола, перед почтительно стоящим в полусогнутом состоянии Хрисанфом. Золото в кошелях упало на столешницу, глухо звякнув по ней.

– Расставь обе ватаги последовательно по дороге, пусть выберут место поспокойней и уничтожат гонцов. Да-а! Боярича взять живым. Потом…

Спул провел ребром ладони вдоль шеи.

– Я все понял, господин.

«Что ж могло произойти на окраине южных границ? – оставшись один в горнице, размышлял Периклос Спул. – По рассказу Пантелеймона Варда, посланного в земли Смоленские, к этому дикарю, боярину кривичей, был послан отец Иоанн, умелец в делах переговоров, да и другими качествами он славен в определенных кругах. Об этом не многие знают, а те, кто знал, уже никому не смогут рассказать. И что я вижу и узнаю: боярин с дружиной ушел на Киев, о монахе Иоанне ни слуху, ни духу. Странно? Ладно, завтра, максимум после завтра, все прояснится».

Пять дней в пути для троих наворопников во главе с Пашкой прошли в скачке по лесным дорогам, тропам и большаку. Ночевали в небольших селищах и один раз на лесном хуторе, где жило семейство, по какой-то причине, в свое время отделившееся от большого рода. В Чернигов прискакали после полудня, на пятый день путешествия, уплатили подать с людей и лошадей на воротах, узнали, что дружина Монзырева вот уже четыре дня как ушла из Чернигова на Киев. Недолго думая, Пашка повел своих прямиком к подворью боярина Ставра Твердятича, расспросив дорогу у прохожих. Все-таки родня как-никак.

Твердятич встретил боярича Павла как родного, приветил, накормил, в баньку отправил, расспросил о последних новостях, повозмущался деяниями византийца, в конце концов, уложил всех троих отдыхать. А утром накормленных разведчиков, вышедших к оседланным лошадям, ждали два десятка оружных, закованных в броню всадников.

– С тобой пойдут, боярич, – сказал, как припечатал, Твердятич.

– Зачем, Ставр Твердятич? – даже возмутился Павел.

– Ты, Паша, молод еще, жизнь мало знаешь, допускаю, боярыня Галина женским умишком рассудить не смогла, а вот сотник твой большую ошибку сотворил, отправив тебя перевозить оный предмет с малым числом ратников. Вот эту ошибку я, старый, тертый жизнью калач, и исправлю. И не вздумай перечить мне, родич. – Твердятич повысил голос на открывшего было рот для возмущения Пашку. – Езжай, сынок. Ратников назад возвертать не треба, в сотню мово Бранислава войдут. Слыш, Белян? – Глянул на старшего десятника боярин. – А пока под рукой боярича ходить будете. Не смотри, что молод. Он в Дикое поле хаживал и живым возвернулся.

– Понял, батька!

– Пусть боги не оставят вас в трудный час, а дорога будет ровной и не тяжелой.

– Будь жив, мудрый диду! – поклонился прямо из седла Пашка. – За мной, рысью, ма-арш!

Дорога от Чернигова до Киева шла большаком, наезженным и нахоженным и конными и пешими, и телегами и подводами. Под копытами стелился то песок, то чернозем, по обочинам зеленела поднявшаяся после весенних дождей трава. Это дружина идет не ходко, сопровождаемая повозками. Всадники, пустив коней в галоп, шли быстро, сноровисто. Утреннее солнце позолотило лучами землю, бликуя от наползающих и уходящих облаков. Птицы гомонили в зелени деревьев, радуясь наступлению погожего дня. Кавалькада обогнала купеческий караван, вышедший из стольного града еще затемно, состоящий из десятка телег, на которых аккуратно уложенная рухлядь сверху была прикрыта широкими кусками плотной серой холстины. Проскочила, перешла на рысь, перестроилась на ходу, считай по кромке дороги, у самой обочины. В благодарность сопровождающие купца люди, да и он сам, поснимали шапки, кланялись, здороваясь с воями. По правую руку открылось зеркало реки с изрезанными недавним сходом льдов и половодья берегами. Десна на всем протяжении пути то открывалась, то уходила от дороги за лес и холмы, напоминая о себе лишь доносимой ветерком речной свежестью.

– Пашка… – Ослябь, один из сопровождавших Павла бойцов, догнал лошадь боярича. – Пашка, стой!

Павел натянул поводья, останавливая лошадь, поднял руку над плечом, и весь отряд остановился.

– Что случилось, Ослябь?

К говорившим, удерживая разгоряченного скачкой коня, подъехал Белян.

– Сам смотри, всю дорогу по-над лесом птахи щебетали, а тут ни звука. Не удивлюсь, что мы в полосу засады въехали.

– Что скажешь, Белян?

– Я, конечно, не лесовик, но думаю, что твой вой прав, поберечься треба.

– Что ж, как у нас говорят, береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет. Белян, дай команду щиты из-за спин на руки перебросить, стрелы на луки наложить, смотреть по сторонам внимательно, если кто что-то углядит, пусть оповещает всех. Двигаем дальше.

В это же самое время неподалеку от остановки отряда Павла, у лесной тропы шла словесная перепалка. Сом, вожак разбойников, крепкий, бородатый мужик с узловатым, застарелым шрамом на правой скуле, видном даже через жесткую щетину волос, в кольчуге, с островерхим шеломом на голове, отплевываясь слюной из щербатого рта, чуть ли не орал на худощавого, остроносого, лысеющего, плюгавого мужчину.

– Мы так не договаривались, Хрисанф. Речь шла о троих всадниках, а этих больше двух десятков. Да у меня в ватаге народу меньше. Ты что, хочешь, чтоб нас как косой покосили. Благодарствую, я пока не хочу оказаться в царстве Мары.

– Да ты пойми, атаман. Я сам не знал, что их будут сопровождать воины боярина, но деньги ты получил. Вот и отрабатывай их.

– Деньги я за троих получил. Где деньги на остальных? – с издевкой, глядя в глаза греку, наглея, задал вопрос Сом, великолепно знал, что больше денег у нанимателя нет.

– Ладно, поступим по-другому. Твои разбойнички из леса стрелами обстреляют отряд и после того, как живые ускачут по дороге дальше, завалят дорогу деревьями. Согласен?

– Ну, это можно.

– Вот! Опосля боярские людишки напорются на ватагу Истомы, а ты подмогнешь со своими ватажниками, ударив в спину. Согласен на это?

– Это тоже можно.

– Так чего ты стоишь? Выдвигай к дороге своих увальней. Делай, что сказано. А я к Истоме поскакал, скоро ратники появятся. И не забудь дорогу завалить деревьями.

– Ты меня еще поучи!

Пройдя узкое, словно бутылочное горло, место, Пашкин отряд из леса выскочил к участку, где с правой стороны к большаку примыкало зеркало реки, а лес по левую сторону отступал от обочины. Из лесного массива на ратников посыпались стрелы.

– Прикрыться щитами! – подал команду Белян.

На ходу ратники, выискивая среди лесной зелени нападавших разбойников, пускали стрелы в ответ. За спиной разнесся звук скрипа и глухого удара о землю.

– Ву-гух! – Будто со стоном и последним вздохом дорогу перегородили три ствола с раскидистыми ветвями.

– Все, назад не проскочить! Вперед! – крикнул Павел.

Понукая лошадей, прибавляя им прыти, отряд помчался вперед. По щитам дробью долбили выпускаемые из лесной чащи стрелы, разбойники не жалея опустошали колчаны. Один из ратников не уберегся, получил стрелу в шею, вылетел из седла, второй, зажимая рану, припал к лошадиной гриве, его лошадь, поддерживая общий темп скачки, не отставала от строя. Еще под одним витязем застрелили лошадь, и он на ходу, высунув ноги из стремян, скатившись по холке через споткнувшуюся лошадь, соскочив на землю, теряя щит, пробежав четыре шага по тверди летника, запрыгнул на круп придержавшего своего коня соседа, обосновавшись у того за спиной. Отряд наконец-то проскочил опасный участок, оставив позади лесных стрелков.

– Кажись, проскочили, – подал голос Белян.

– Как же! Сам посуди, если дорогу позади завалили, значит, жди беды впереди.

– Отряд, сто-ой! Белян, своих людей заводи в лес колонной по одному. Войдете, занимай круговую оборону. Лошадей увести в глубь леса. От дороги далеко не отходить, ты ее должен видеть и контролировать.

– Что я должен делать? – не понял слово Белян.

– Ты должен при надобности обстрелять противника на дороге.

– Ага, понял.

– Захватите наших лошадей и броню.

– Броню-то зачем?

Павел, Ослябь и Храбр, соскочив с лошадей, тут же стали стаскивать с себя защитное железо и шлемы. Оставшись в пятнистой, холщовой одежде, достали из седельных сум пошитые разгрузки. Напялив необычное для черниговцев одеяние, проверили на ходу, все ли лежит на привычных местах. Удивленные воины Беляна по одному заводили в лес лошадей. Наворопники мазнули лица черными полосками краски.

– Белян, смотри тут в оба, – напомнил Павел, прощально махнул рукой, и трое разведчиков растворились среди зелени леса.

Лесная поросль и молодые листья деревьев также хорошо скрывали передвижение своих, как, впрочем, и вполне возможную засаду разбойников. Все трое вслушались в звуки леса впереди движения, старались производить как можно меньше шума, хотя тонкие ветки то и дело хлестали по лицам, и приходилось постоянно уклоняться от них. Двигались быстро.

– Пашка!

Павел расслышал шипящий шепот Ослябя, остановился, затих, обернулся к напарникам.

– Паша, впереди различаю голоса.

– Я тоже слышу звуки встречного продвижения, но еще далеко до нас, – отозвался Храбр. – Идут навстречу по лесу вдоль дороги.

– Парни, делайте лежки, ожидайте выход вражеской группы на вас. Я пройду вперед, пропущу их и ударю в тыл.

Павел пошел в сторону противника. По всему телу прошла мелкая дрожь, это было не от страха, выброс в кровь немеряного количества адреналина в преддверии схватки разбередил нервы. Сейчас он действовал как отлаженный механизм, настроенный на бой, от того, как он, лично он, отработает свою задачу, зависела жизнь его товарищей. Мысленно привел себя в состояние перехода, почувствовал плотно сгустившуюся пелену перед собой, вошел в нее и растворился в ней. Все, он стал невидим для своих и для чужих. Пройдя еще метров семьдесят, увидел, как навстречу, по еле заметной тропе движутся друг другу в затылок вооруженные различным оружием, одетые в кольчуги, некоторые со щитами, разбойники. Павел отступил в сторону, буквально на два шага, затих, наблюдая, как мимо него проходят люди. Стойкий запах пота ударил в ноздри. Под ногами у худого лесовика хрустнула ветка.

– Хорек, я сейчас тебе шею сверну, сколь раз говорил, смотри куда наступаешь, – негромко окликнул Хорька бородатый громила со шрамом на щеке.

– Сом, ты сам посуди. Ратники давно ускакали по дороге. Мы их уже и не догоним. Ватага Истомы без нас управится, людей-то у него раза в два больше, чем у нас. По дороге надо было идти.

– Замолкни, еще одно слово, и я отправлю тебя на встречу с Марой.

– Молчу.

Мимо Павла протопали десятка полтора разбойников, когда он услышал крики и стоны со стороны засады своих напарников. В лесной тиши разнеслись крики, ругань, кто-то из разбойников загнанным лосем метнулся через густые кусты в глубь леса, кто-то повернул назад, прямо на Павла.

«Пора!» – понял он. Пользуясь своей невидимостью, неразберихой и страхом врага, заработал клинками, срубая с плеч головы и разя тела пробегавших мимо него.

– А-а-а! – фальцетом орал разбойник, выпучив на лоб глаза, даже не осознавая, какая сила смахнула голову с плеч соседа. – А-а… – оборвался крик ужаса.

Фонтан крови, вырвавшись из обезглавленной шеи злодея, обрызгал толкнувшего уже мертвое тело в сторону с тропы, которое тут же упало под ноги бегущему позади. Кто-то, наоборот, выскочил из леса на дорогу и растянулся в ее пыли с болтом между лопаток. Мгновения спрессовались в небольшой промежуток времени, и на тропе все стихло. Ни стонов, ни криков, и только где-то далеко в гуще леса еще слышался треск ломаемых веток. Кому-то все-таки удалось уйти. Догонять убегающего не стали.

– Как там? – уже не таясь, прокричал Пашка.

– Порядок, но кто-то ускользнул.

– Да и хрен бы с ним. – Пашка вышел из пелены, проявившись, материализовался, вытер об одежду одного из мертвецов клинки, двинулся в обратном направлении, вглядываясь в поверженных противников.

– Их атамана и Хорька нет, – констатировал он. – Больно хитрыми оказались.

– Будем догонять?

– Нет. Возвращаемся.

– Что с трофеями делать?

– Оставим здесь, не до трофеев сейчас.

Просочились по тропе назад, еще издали увидали настороженные лица дружинников Беляна.

– Свои! Не стрелять! – окликнул ратников Ослябь, понимая, что напряжение и готовность вступить в бой способны сыграть злую шутку с лучниками.

– Белян, приготовьтесь принять бой. Разбойников не более четырех десятков, – оповестил десятника Павел. – Желательно первым выстрелом проредить разбойников, потом атакуем, в мечи этих сукиных детей.

– Зробим, боярич!

Время шло, но ни на дороге, ни по лесной тропе, находившейся неподалеку от кромки леса среди лесного бурелома, так никого и не было. Затаившиеся воины томились в ожидании боя. Потревоженные ранее птицы слетались на свои облюбованные места. Десна, видимая между стволами деревьев и кустарником, несла свои воды вдоль берегов. Казалось, ничто не может нарушить спокойствие погожего дня.

– Может, двинемся дальше? – предложил Белян. – Скорей всего, разбойников уже и след простыл.

Павел не успел ответить, как со стороны тропы, откуда ждали неприятеля, отчетливо проявились шорохи. Он вгляделся в мелкую, еще прозрачную лесную зелень, заметил медленное продвижение людей. Опытные и матерые воины-лесовики, не один год промышлявшие на «большой дороге», шли крадучись, внимательно осматривая окрестности, готовые в любой момент вступить в схватку. Пока что ратников они не видели, но это вопрос ближайшего времени, дорога и тропа вдоль нее были единственными магистралями движения, по ним можно было идти конным либо вперед, либо возвращаться назад, лесной бурелом прохода не предоставлял, дорога назад была перекрыта. Это знали и те и другие.

6

Далеко позади осталось место, где Десна впадала в широкий Днепр. Дорога вдоль него шла по кромке леса, вытоптанная ногами прохожих и наезженная телегами и всадниками. Сама река бурно несла свои воды, преодолевая немалых размеров пороги.

Дружина Монзырева в землях черниговских пополнилась малыми отрядами и одиночными воинами, представляла теперь грозную силу, способную противостоять тысячам всадников печенежской орды. Боярин принимал в свое воинство всех желающих, лишь бы имели коня, да были оружны. На привалах сколачивал подразделения – сотни, ставя командовать ими своих проверенных людей. Несмотря на сопровождавший дружину обоз, тактика продвижения была позаимствована боярином у печенегов, воинство двигалось быстро. До Киева оставались считанные версты, когда к Монзыреву прискакал Олесь.

– Батька, вернулись посланные в Киев вои. Нет Святослава в Киеве, ушел с войском вниз по Днепру.

– Давно ли?

– Та уже давненько, две седмицы тому, – на ходу докладывал начальник разведки.

– В город не заходим, обходим его по левую руку, нам в городе делать нечего. Давай, Олесь, торь дорогу, минуя Киев.

– Слушаюсь, батька! – разворачивая коня, скаля зубы в довольной улыбке, ответил Олесь.

– Воевода! – обернувшись в седле, позвал Монзырев старого варяга. – Распорядись, пусть начальник тыла заскочит в Киев, закупит продовольствия.

– Догонит ли Боривой потом воинство? Телеги-то идут медленней, чем дружина, хевдинг.

– Ничего, если поторопятся, догонят. Станем на привал внизу за Киевом, у него полдня и ночь впереди. Догонит.

Пологий левый берег, такой низкий, что воды Днепра свободно вторгались в него широкими извилистыми заливами, заставлял и дорогу изгибаться вдоль реки. Дружинники проходя по дороге, смотрели на крутые, покрытые зеленью леса холмы на правом берегу, а на самом высоком из холмов, горе Кия, прозванной в народе просто Гора, прилепились над обрывами стены и башни, это виднелся Киев, стольный город великих князей Киевских. Кроме самих стен, с этой стороны реки не было возможности рассмотреть красоту теремов и иных строений, да и посады находились с противоположной стороны города. Так и прошла дружина, лишь мельком узрев столицу Руси, отсчитывая версты копытами своих лошадей.

Потрудившийся за день Ярило готовился уйти на покой, уступая место ночному светилу, когда Монзырев, увидав на берегу небольшое рыбацкое селеньице, состоявшее из восьми избенок да десятка сараев, приказал размещаться на ночь. Ратники сходили с лошадей, разминая затекшие за день конечности, ставали табором, заполонив все пространство близ населенного пункта, разводили костры, ставя на них походные казаны, поили и купали лошадей. Не так-то просто обиходить животину после марша, наладить жизнь на привале для воинства численностью более полутысячи бойцов. Андрей выставлял караулы, Олесь рассылал наворопников вниз по реке. Сам Монзырев, вместе с Михаилом прошелся по деревне, оглядев хозяйство рыбаков, да и не деревня была это вовсе при близком-то рассмотрении, а легкие постройки-времянки под камышовой кровлей, да шалаши, оставшиеся с прошлого года. Спустились к заливу реки. Увидев подошедших витязей, от костра, горевшего у самой воды, поднялись смерды, дед, двое взрослых мужчин и двое отроков, лет по двенадцать-тринадцать.

– Вечер добрый, – первым поздоровался Монзырев.

– И вам, витязи. Коль не побрезгуете, милости просим поснидать с нами ухой, – ответил дед, весь седой, со шрамами на лице и серьгой в виде кольца, вдетой в левое ухо.

– Почему, нет. Спасибо за приглашение. Мы не откажемся от еды, только вот сполоснемся в реке, дорога была длинной, надо бы смыть с себя пыль и пот.

– Ага, тогда мы вас обождем.

Сбросив на траву у костра железо и одежду, оба – и Монзырев и Мишка – вошли в холодную весеннюю воду Днепра, быстро окунулись с головой и, немного проплыв, загребая воду руками, повыскакивали на берег.

– Ах, хорошо! – воскликнул Мишка. – Батька, чем вытираться будем? Так высохнуть? Так ведь холодно. Замерзнем.

– Валуй, подай витязям холстину, – распорядился дед.

Один из мальцов встрепенулся, подбежал с отрезом серого небеленого, но чистого полотна, протянул его Монзыреву, однозначно признав в нем старшего.

– Спасибо, отроче… – Толик, взяв полотно, набросил его Мишке на глову. Сам ладонями согнал капли воды с крепкого голого тела, отжал длинный варяжский оселедец волос на бритой голове.

Подошли Андрей с воеводой и тремя ратниками, несшими попоны.

– Расстелите у костра и идите в свое подразделение, – велел ратникам Монзырев.

– Караулы расставлены и проверены, Николаич, – доложил Андрей.

– Хорошо, – одеваясь, кивнул Монзырев. – Так что, диду, угощаешь ухой?

– Так присаживайтесь до нас, поближе к костру.

Наваристая уха, в которой была лишь рыба да сухие травы, была явно недосолена, о чем Андрюха тут же спросил хозяев.

– Видишь ли, мил человече, мы люди небогатые, а соль она вещь дорогая, по цене сходни серебру, – произнес старик.

Вообще, сидя у костра, беседы с пришлыми воинами вел дед, остальные, оказавшиеся его сыновьями и внуками, жившими на Подоле – посаде, расположенном на неширокой полосе песка у подножия холмов, посаде, в котором селились ремесленники, рыбаки, пришлые торговые люди, не допускавшиеся за городские стены, – предоставили право говорить отцу и деду.

Андрей, хмыкнув в усы, снял с ремня вышитый кисет, наполненный желтоватыми крупного помола крупицами соли. Доброй щепотью посолил варево прямо в казане. Дед длинной деревянной ложкой размешал уху, зачерпнув, подул на горячий суп, остужая, отведал.

– Гм, да-а!

Андрей тоже попробовал.

– Ну, так это же другое дело, – констатировал он. – Давай, Гунарович, открывай свою баклагу, угостим хозяев медом, под уху он самое то.

Над рекой всходили звезды, светила луна, ветерок, хоть и южный, приносил к костру речную прохладу, потянуло запахом водорослей. По кивку деда мальцы-внуки подтащили к костру хвороста и веток побольше, подбросили в огонь. Языки пламени заструились по ним, почувствовал свежее угощение. Полилась неспешная беседа после трудового дня.

– По говору слыхать, вы не киевского корня, а еще по вышивке на рубахах, – глядя в лицо Монзыреву, произнес дед. – То, что выглядите как варяги, вводит в смущение, хотя природный варяг среди вас все ж есть.

Дед кивнул в сторону воеводы.

– Кривичи мы, отец, – ответствовал Монзырев. – А что, так уж и заметно, что не природные варяги?

– Далече вас занесло. А насчет «заметно», так это только для меня. Я ведь по молодости тоже в походы хаживал, навидался всякого. Небось, с князем к Царьграду желаете сходить?

– Имеется такое желание.

– С отцом его, Игорем Старым, я тоже в ромейском походе был. Еле ноги унесли, это уже десятка три годов прошло как.

– Расскажи, как там было? – попросил нетерпеливый Мишка.

Старик бросил взгляд в его сторону, вопросительно глянул на Монзырева. Толик, улыбнувшись, ответно кивнул старику. Задумавшись на время, будто вспоминая былое, определяя, с чего начать рассказ, старик заговорил:

– Той весной князь Игорь собрал большой караван судов. Я, тогда еще не старый, крепкий, воинский муж в сотне боярина Избра, отплыл от пристани Витичева. По речной дороге соединились с судовой ратью Киева. Глядя на морскую дружину, все понимали, что несдобровать ромеям, такого количества людин не собирал даже Олег Вещий.

– Скажи, диду, а чего это Игорь Старый поперся в земли империи? – спросил вдруг Монзырев.

– Ну, витязь, ты вопросы задаешь. Ответы у простого воина, идущего за добычей, могут быть самыми разными, вот только правильные ли они? О чем там князь думал и чего хотел, откель же я знаю. Може, прославить имя свое хотел, може, еще чего. Да-а! Еще, о том годе вести из Царьграда пришли, мол, византийцы насильничают над русскими купцами, може, и поэтому.

– Ну-ну, рассказывай дальше.

– Вот я и кажу, поглядеть на плывущие лодьи было одно удовольствие, вперед ли глядеть, аль назад, всюду высокие просмоленные борта с красными щитами на них. На солнце блестят шоломы дружинников, словно камышовая поросль над ладьями, встали поднятые кверху копья. Весла, мерно поднимаясь и опускаясь, разбрызгивали днепровскую воду. Э-эх! По берегу большие сторожевые заставы шуганули копченых. В рощах Хортицы наш караван сделал последнюю остановку, вои прощались с родной землей. Дале была чужая земля. На острове мы передыхали, наш князь приказал принести в жертву у священного дуба черного быка, перевозимого для этой цели на одном из судов. Какой же поход без жертвы богам. Поутру поплыли по реке уже мимо чужих берегов. В днепровском лимане ветер погнал соленые волны навстречу каравану, прямиком из Русского моря.

– Какого моря? – не понял Андрей.

Дед вопросительно посмотрел на пришлых витязей.

– Ха-ха! – негромко усмехнулся старый воевода, уже давно переставший удивляться вопросам и действиям своих товарищей.

– Черного, Черного моря, Андрюха! – пояснил Монзырев.

– Понял.

– Ты рассказывай, рассказывай, отец, – заинтересовался повествованием рыбака Монзырев.

– Да, я ж и кажу. Из днепровского устья ладьи направились на закат. Таились, плыли ночью, днем отдыхали в безлюдных местах, прячась под песчаными береговыми обрывами.

– И что, на море так никто не повстречал столь большую рать? – с недоверием в голосе спросил Монзырев. – Не верю.

– Та не, оно ж море. Конечно, встречали купеческие корабли, та князь наш повелел всех встречных пристраивать к каравану, хай, мол, идут вместе с войском до границы империи, будь она неладна. А як будет тая Византия, пообещал всех отпустить с миром. Он так и сделал. Отпустил. Проплыли устье Буга, Днестра и Дуная, болгарский берег прошли в тумане, повезло нам, боги оценили жертву, приняли подношение. Береговая стража даже не чихнула в нашу сторону.

– Только напрасно все это было, хевдинг, – подал свой голос варяг, тоже слушавший повествование рыбака.

– Почему напрасно, Гунарович? – встрепенулся Монзырев.

– Продали нас тогда печенеги. Херсонесский стратиг получил от копченых весть, что русы большим количеством дракаров проплыли по Днепру в сторону моря. Послал гонца тогдашнему императору Роману. И пока конунг Игорь шел вдоль берегов со своим воинством, посыльный напрямки через море принес весть в Царьград. Император успел подготовить для встречи флот, хотя мы-то тогда считали, да и вороп подтвердил, что в гавани Царьграда боевых кораблей нет. А они были. Были, хевдинг!

– Ты что, воевода, тоже тогда воевал? – спросил Андрей.

– Да.

– А чего ж не рассказывал раньше?

– Так ведь никто и не спрашивал. И я ходил в тот поход, и Стегги, пусть ему будет сейчас хорошо в дружине одноглазого Ворона. В том походе он ногу-то и оставил. А все одно, интересно киевлянин рассказывает, сижу, слушаю, и опять все как наяву передо мной проходит. Говори, дед, хай наш хевдинг послухает твои сказки.

– Ага! – все, включая и дедовых внуков, обратились в слух. – На мысу, перед проливом, с башни маяка, вои увидели клубы черного дыма. Это обслуга подавала сигнал опасности византийцам. А опосля из-за мыса выплыли большие боевые галеры.

– Триеры называются, – пояснил воевода.

С Днепра, в сторону берега, подул, чуть изменив направление холодный ветерок, погнав волну на песок. Ночь полностью вступила в свои права.

– Византийских кораблей было так много, что наш князь не решился идти на прорыв и приказал поворачивать к берегу на мелководье. Большие корабли на мель идти не могли, уж слишком велики по сравнению с нашими, да тяжелы. «Пойдем на Царьград сушей», – объявил нам боярин Избор. И мы вместе со всеми ратниками князя двинулись по пыльным дорогам византийской земли, оставляя за собой горящие поместья ромейских бояр. Всю добычу, весь хабар свозили на ладьи, да и легко доставалась добыча. Греки бросали все свое имущество, бежали, спасая себя и своих близких. Захваченных вои не жалели. А чего их жалеть? Чужаки, иноверцы. Кровушка бурлила в жилах у нас. Однако прямо из-за зеленых холмов, из-за домов и больших садов на нас обрушилась тяжелая конница. Всадники с длинными копьями потеснили нас, застав врасплох во время грабежей. Наши сотники да бояре спешно стали сколачивать строй, многие вои гибли по одиночке, не успев добежать до своих. Мне повезло, успел, стал в ряд, прикрыв себя и соседа щитом. Мы приняли бой. Это был страшный бой. Нас со всех сторон долбили закованные в железо ратники, нас жгли огнем, нас расстреливали из луков. Рать медленно шла к морю, к лодьям, оставляя за собой кровавый след и тела своих побратимов и товарищей. Греки перекрыли нам путь к отступлению своими ратями, а мы шли на прорыв, отбрасывая горящие щиты, оставаясь незащищенными. Шли, переступая через трупы византийцев, и они отступили, побоявшись смерти. Было уже совсем темно, когда те, кто выжил в этой бойне, добрались к ладьям. В зареве костров я видел кресты на холмах, на которых распяли наших пленных воев.

– Страшно было? – вырвался из Мишкиных уст вопрос.

Дед, пошамкав остатками зубов во рту, глянул на языки пламени в костре, перевел взгляд на Михаила, выдохнул:

– Страшно! Не смерти боялись, боялись вот так, быть приколоченными к крестам.

– Дальше рассказывай, как вырвались, – нетерпеливо попросил Андрюха.

– На рассвете ладьи тихо отчалили от берега, образовав клин, мы пошли на прорыв. На первой ладье, как и подобает вождю, плыл наш князь, Игорь Старый. Ладьи от носа до кормы воины укрыли мокрыми бычьими шкурами, чтобы ромейский огонь не пожег их. Нас заметили, на вражеских кораблях тревожно запели трубы, предупреждая об опасности, над морем прокатилась барабанная дробь, пошли наверх якоря, снимая корабли греков с якорных стоянок. Флот Византии попытался преградить удар нашего клина, но сомкнуть строй они не успели. Передовая ладья вошла в свободное пространство между кораблями, застучали по бортам стрелы, огненные ручейки поплыли по мокрым шкурам. В проход за первой ладьей шли другие наши корабли. Даже скатываясь в воду, огонь горел и там. Мне казалось, что наша ладья плывет по огненному морю. В проход проскочили и мы. Камни, пущенные с катапульт, били по бортам, иногда сносили воинов в море, калечили нас. Погиб наш боярин, погибли многие. Наша ладья прорвалась через строй греков последней. Мы изо всех сил налегали на весла, кто-то, оказавшись посвободней, срывал клочки дымящихся шкур с палубы. Мы видели гибель тех, кто не смог вырваться из византийской ловушки.

– Я был на третьем дракаре, – задумчиво произнес воевода Улеб. Всего их вырвалось девять.

Монзырев снял с шеи витой обруч гривны, протянул старику.

– Возьми, диду, это тебе за рассказ о походе и как проявление уважения к старому воину. – Оглядев сидевших у костра, подвел итог: – Пора отдыхать, завтра дорога не спросит, выспался ли ты за ночь. А тебе, Андрей, еще предстоит проверка караулов.

Подбросив поленьев в костер, воины завернулись в попоны, отошли на покой, и только сотник Андрей легкой походкой, словно и не устал за день, растворился в ночи.

7

Хортица – остров за порогами седого Днепра. Остров, имеющий место силы, место, избранное когда-то в незапамятные времена славянскими богами. Он, как огромный корабль, стоящий на якоре, обвивался с обеих сторон водой широких рукавов реки, стойко перенося невзгоды, смены времен года. Высокие скалы, песчаные берега опоясали его зеленые просторы балок и луговины полян, поделив тело его. Сам вид острова вызывал у человека, впервые увидавшего его, удивление, страх и восторг одновременно. Ступив на остров, человек будто переходил порог сказочного мира. Живность, собираясь в стаи и одиночками, торила тропы к водопою, разделив ими свои охотничьи угодья. С приходом весны в прибрежных зарослях камыша, прошлогодние стрелы которого отливали на солнце золотом, а из воды видны уже молодые зеленые побеги, вовсю резвились перелетные крылатые путешественники, радостные тем, что добрались к месту летних каникул. Заводи кишели рыбой, черепахами и речным пушным зверем. Хортица – остров, за которым вниз по могучей реке брали свое начало чужие земли, населенные людьми иного, неславянского корня.

Андрюха с полусотней своих ратников, издали, с крутого берега углядел три скалы, стоящие рядом, клыками поднимающиеся из пучины могучей реки, с проходами быстрины между ними. За скалами россыпь островов и скал помельче, наконец, и сам остров, поразивший наповал Андрюхиных бойцов высокими скалами, величаво нависшими над стремниной воды. Еще вчера пополудню они отделились от основной дружины, переправившись через реку. Монзырев, приняв правее, повел воинство по проторенной витязями Святослава дороге. Андрей же продолжил путь вдоль берега реки, имея приказ боярина найти корабли Рагнара Рыжего, указать ему маршрут следования.

Глянув на закат солнца, Ищенко с облегчением распорядился:

– Все, привал, десятникам организовать готовку и прием горячей пищи. Первый десяток в охранение, рядом чужая территория.

Соскочил с лошади, потянулся, разминая затекшие от долгой скачки конечности, глянул, как бойцы сноровисто расседлывают лошадей, образовывают походный лагерь у обрывистого берега, стаскивают хворост и коряги для костров.

«Люблю армейский дурдом. Сто лет, пятьсот пройдет, а в армии русской ничего не изменится. Она и Родину защитит и, если надо будет, сама себя прокормит. Уж на что в наше время, лихие девяностые были, помнится, страна в демократическом угаре пребывала. Свободы слова, сколько хочешь было, о ком хочешь, что хочешь разглагольствуй, суверенитета гребаного хоть ложкой хлебай. Боря, сука, дает добро. Гарант конституции бляций. Только жрать не проси и денег за работу не требуй. Мелочь в челноки подалась, хищники недра страны прихватизировали, а вместе с недрами под распил пошли и предприятия, которые при Советах на ногах крепко держались. Старики от голода, болезней и безысходности на кладбища потянулись, молодняк в дешевой водке тонуть стал. Кто поумней, Родину променял на «сладкий пирог чужбины». В чеченских войнах необстрелянных пацанов сотнями под пули Березовские с Ковалевыми клали. В армии зарплату по полгода не платили, офицеры на любую подработку шли, лишь бы семьи прокормить. Выдюжили, костяк армейский сохранили, на этот костяк новое мясо наросло, спасли армию. А почему? Потому что знают богатенькие засранцы, территория большая, богатств немеренно, не будет тех, кто защитить сможет, сожрут страну и не подавятся. Так и сейчас, смотришь на русичей и понимаешь, пока держат русские воины оружие в руках, быть Руси».

Такие мысли витали в Андрюхиной голове, в прошлом, или теперь уже в далеком будущем, бывшего лейтенанта Российской армии, разгильдяя и любителя выпить, переросшего возраст отрочества двух звезд на погонах и ставшего сотником в роду кривичей. Он невзначай бросил взгляд с обрывистого берега вниз, туда, где река облизывала песчаный пляж. Увидел фигуру мужчины у вытянутой на песок лодки. Пригляделся. В лучах заходящего солнца человек именно ему подавал призывные знаки.

«Однако чего бы вот это я руками размахивал? Вон, кажется, в ста шагах отсюда и спуск к реке виднеется. Пойду. Может, что дельное скажет».

– Позвизд!

– Я, батька, – откликнулся один из его десятников.

– Останешься за меня, пойду, спущусь к воде. Вон, видишь мужик сигналы подает.

– Сам пойдешь? Може, послать с тобой кого? Мало ли что.

– Не надо. Занимайтесь своими делами.

– Ага, мы отсюда приглядим.

– Ну-ну!

– Батька, мы тебе похлебки оставим, коли задержишься.

Андрей кивнул, удаляясь к спуску. Дорога вниз с обрывистого берега была нерукотворной, да и кому придет в голову делать ее вдали от селищ; ближайшее от места стоянки верстах в пятнадцати-семнадцати, не меньше. Он, цепляясь руками за уступы боковой стены, чертыхаясь про себя, пошел вниз, раздумывая при этом, ну, какого фига он это делает и как будет взбираться обратно.

Оказавшись в самом низу, ступив на песок, Андрей, неторопясь, побрел, загребая ногами сыпучий, высохший за день на весеннем солнце песок. Навстречу ему шел седовласый старец, длинная окладистая борода и усы которого спускались ниже пояса. В заскорузлой руке его был зажат посох, явно вырезанный из корневища дерева.

– Здрав будь, витязь! – сочным, совсем нестарческим голосом произнес незнакомец. Пристальный взгляд выцветших глаз с интересом изучал Андрея.

– Долгих лет тебе, диду. Зачем звал? Или я не так понял твои взмахи руками?

– Звал. Я тут тебя уж давно дожидаю.

– Хм. Именно меня? Мы ведь с тобой впервые встречаемся.

– Встречаемся впервые, но это не значит, что жду не тебя.

– Загадками говоришь, старый.

– Сидай в лодку, нам с тобой к острову потребно сплавать.

– С чего бы это? Ежели чего надо, говори здесь. Меня мои вои ожидают.

– Подождут твои вои, садись.

– Да ты хоть назовись сперва, да имя мое спроси. Может, ошибся, не того позвал.

– А чего тут знать, что надобно, я и так вижу и знаю. Чеславом меня нарекли, я единственный насельник на сем острове сейчас и волхв Перунов.

Заскочив в лодку, выдолбленную из цельного ствола дерева, Андрей присел на широкую перекладину доски, придержал ножны меча, направив их вдоль бедра. Волхв аккуратно положил свой посох в долбленку, легко столкнул ее с песка, сам, шагнув одной ногой в воду, оказался в лодке. Загребая воду единственным веслом, Чеслав направил лодку в сторону острова. Преодолевая быстрое течение реки, борясь с днепровской волной, волхв, вглядываясь в мутные воды, заговорил, будто продолжая давний спор с самим собой, вспоминая события княжьего похода в земли чужестранные. Андрею пришла на ум мысль, что старик, по-видимому, давненько живет отшельником на огромном острове, редко общаясь с людьми.

– Большую власть взял под себя князь Киевский, никто не спорит – великий воин. Однако захотел основать для себя новую столицу. И где? Болгарские земли ему, видишь ли, по нраву пришлись, – умело работая веслом, вещал волхв, казалось бы, сам себе. – Поделил столы между младшими княжичами, старшего под крылом в поход увел. Восходя вверх, не теряй себя, сохраняй свой род, свою богами данную тебе землю. Зачем тебе те болгары? Каждое дело, каждое событие несет в себе не только то, что видят люди, но и скрытый смысл, который порой не ведом им.

– Постой, дед. Как это старшего с собой взял? Он ведь вроде старшего на Киевский стол посадил.

Словно и не заметив вопроса своего пассажира, старик смотрел в сторону приближающегося острова. Лодка, покачиваясь на волне, споро шла к берегу Хортицы.

– Опять-таки, все князья, покидая Русь, следуя походом через южный рубеж берегом Славуты, завсегда у священного дуба приносили жертву и требы Перуну. Ведь он благословляет идущих в бой русов. А здесь так и нет. Али, высоко взлетев, побрезговал святилищем? Неистов бывает к такому поступку бог-воин. Вот и пожинай плоды. Есть законы выше человеческих чувств и разума. Гнев богов может коснуться любого. Но если ты князь, так исполняй божью волю, храни вверенную тебе землю и роды, живущие в ней. Никто не запрещает тебе ходить в походы, но княжить на чужбине… Лучше сразу отказаться от верховной власти.

– Дед, ешкин корень, ты как там? В порядке? А то мне, извини, со стороны кажется, что у тебя крышу напрочь снесло. «Тихо сам с собою я веду беседу». Может, объяснишь наконец, за каким лешим я с тобой на остров поперся?

Лодка с разгону уперлась в песок небольшой островной заводи. Андрея качнуло вперед, заставив крепче ухватиться за борта долбленки. Чеслав соизволил взглянуть в глаза Андрею. Сумерки опустились на землю. Последние лучи заходящего Хорса оповещали все живое о том, что скоро ночь вступит в свои права.

– Постой, – Андрей даже сделал жест рукой, останавливая волхва, готового заговорить. – Погоди, дай догадаюсь, что сейчас скажешь. Ага, во! Слазь, москаль, прыихалы. Так?

– Вылезай, витязь, приплыли. Нам надо идти, времени совсем не осталось.

– Ну что ж, в целом я угадал.

Андрей следовал за волхвом по натоптанной тропе между кустарником и деревьями с молодой весенней листвой, бледнеющей в вечерних сумерках. Слегка опираясь на посох, дед совсем не по-стариковски шагал по тропе. Прошли мимо криницы, из которой Андрей зачерпнул на ходу ладонью прохладной воды, сделал глоток. Через поляну тропинка нырнула в сосняк, потом уже по темени прошла средь вековых дубов, выведя путников к гряде диких мшистых скал.

– Ну, почитай пришли.

Андрей заметил вдали на одной из скал темнеющие контуры огромного тысячелетнего дерева, к которому шла тропа, но старик свернул влево с дороги, по узкой тропинке повел Андрея вверх вдоль скалы. Миновав кустарник, подошли к узкому проходу в камне.

– Сейчас, – волхв извлек из-под одного из камней факел, высек на него искры и, дав разгореться, поднял над головой. Кивнул Андрею на вход в скалу. – Идем.

Шли по узкому, не больше метра в ширину, извивающемуся, словно тело змеи, проходу с высоким, в два человеческих роста, потолком. Природа-кудесница постаралась на славу, выстраивая сооружение пещеры. Стены и выступы ее покрывал серый мох, отсвечивающий в бликах факельного огня. Воздух, пропитанный ароматом сухих трав, был свеж и прохладен, сырость не ощущалась вовсе. Звук шагов по неровному полу пещеры эхом отдавался по пространству коридора.

– Змиева пещера, – промолвил волхв. – Мое жилище на острове.

– Прикольное у тебя жилье, – откликнулся Андрей.

Коридор вывел в просторную пещерную камеру с узким отверстием в высоком потолке по центру, прямо под ним Андрей разглядел в потемках контуры открытого очага. Чеслав прошел вдоль неровных отвесных стен жилища, поджигая от факела закрепленные на них светильники. У одной из стен в грунт врос большой черный камень, ровный, словно отполированный вручную, он на метр возвышался над полом, отражая свет от своей антрацитовой поверхности. На нем лежал человек.

– Вот и на месте, – констатировал жрец.

Указав на человека, молвил:

– К нему тебя и вел.

Андрей подошел к лежащему на камне человеку. Наклонился, и брови на его лице поползли от удивления вверх. Перед ним лежал офицер, служивший в их части, капитан Лукашин, его тезка. В свое время пришедший «двухгадюшником – пиджаком» служить в армию, да так в ней и оставшийся в силу своих принципов и жизненных понятий. Бывает такое иногда, человек находит свое призвание случайно, оказавшись в нужном месте в определенное время, и понял, что он точно попал, куда требовалось, а на «гражданке» этот же человек, спокойно прожив отпущенный ему срок жизни, так бы и не осознал, что родился именно для армейской службы.

Грудь Лукашина неравномерно вздымалась в дыхании, была перевязана кусками полотна, сквозь которое проступали бурые плямы подсохшей крови. Голый череп и горбоносое лицо покрылись бисеринками пота. Глаза закрыты. Левая рука отсутствовала по локоть, культя, туго перетянутая и замотанная тряпкой, продолжала слабо кровить, образовав лужицу на черной поверхности камня.

Андрей вопросительно посмотрел на стоявшего рядом волхва.

– Сегодня утром переплыл Славутич в южной части острова. Когда его нашел, думал скоро кончится, а он живучий. Три стрелы извлек из тела, ребра переломаны с левого бока. Скажу сразу – не жилец. Сказ у него к воинам княжеским. Пока усыпил его, чтоб хоть боли не чуял.

– Чудны дела твои, Господи, – вырвалось у Андрюхи. – И как нам дальше с ним быть?

– А никак. Я ж тебе кажу, не жилец. Руды много утекло, да и раны дрянные. В сознание я его сейчас приведу, обскажет все и за кромку уйдет. Я уже вижу, как Мара протянула руку к страдальцу.

Протянув ладонь под затылок Лукашина, волхв надавил лишь ему известные точки на теле. Капитан сделал глубокий вдох, открыл глаза.

– О-о-х-х! – вырвался стон, из уголков мутных глаз заскользили слезы. Ему было невероятно больно. Боль разрывала все тело, болело все. Через эту боль проступил смутно знакомый голос, пытающийся достучаться до сознания. Наконец Лукашин услышал и смысл речи.

– Лукас! Лукас, ты меня слышишь?

– Кто ты? – фокусируясь на говорившем, хрипло выдавил он.

– Ищенко я, Андрей. Ну, ты что, капитан, не признал?

– Андрюха… Ты?

– Я. Тебя-то как угораздило оказаться здесь?

– Василич, командир наш, по вашему следу с ментами отправил, – напрягаясь, ответил Лукашин, скосил на Андрюху глаза, превозмогая боль. – Собака завела в какую-то хренотень. Вошли в туман, а вышли из него я да ментовской кобель. Законников в погонах фаршем выплюнуло. Погибли все. Я с тех пор у Святослава на службе, – прохрипел раненый. – Ты мне вопросов не задавай, слушай, боюсь, умру скоро, больно и тело все захолодело.

– Говори.

– Святослав о прошлом годе на Русь ушел, печенегов под Киевом мочить. В Болгарии оставил воеводой боярина Волка и сына своего старшего. Молод еще княжич самостоятельно править.

– Как старшего? А Ярополк разве не старший?

– Слушай. Вопросы потом задашь. Время уходит, – напомнил Чеслав.

Лукашин отдышался, с благодарностью посмотрев на волхва. Продолжил:

– Болгарские боляры вместе со спецслужбами византийского императора подняли мятеж по всему царству. Никто не успел предупредить нас о готовящемся путче. Гарнизоны русов были захвачены врасплох. Потом узнали, вырезали наших воев. Нас осадили в Переяславце. Врагов тьма, отбивали приступ за приступом, жрачка кончается, вот-вот в городе голод настанет. …В самом городе заговор зреет. Воевода понял, что песец подкрался незаметно, решил людей сохранить да княжича спасти. Пошел на хитрость…

Внезапно Лукашин закашлялся. От боли тело, лежащее на камне, выгнулось дугой, дернулось и расслабленно вытянулось на своем твердом ложе. С уголка губ скатилась крупная красная вишня – капля крови.

– Лукас! Лукас! – Андрей склонился над однополчанином. Бледное лицо расслабленно мерцало в свете факела, нос заострился. – Чеслав, это что, конец?

Волхв прислонил палец к шее капитана, нащупывая пульсацию на жиле жизни.

– Нет. Болевой обморок. Сейчас оклемается.

Андрей приложил свою ладонь к бритой голове Лукаса, ожидая, когда тот придет в себя. Лукашин глубоко вздохнув, охнул, открыл глаза, глянул на Андрея.

– Воевода перехитрил христиан, – снова продолжил повествование он. – На городской площади прилюдно объявил, что русы будут защищать Переяславец до последнего воя. И той же ночью повел войско к реке на захват кораблей противника. А два десятка лучших бойцов, среди которых был и я, уходили на лошадях в обратном направлении, спасая княжича. Не знаю, что там получилось у Волка, а княжича мы вывели и тихими тропами по суше прорвались на Русь. Уже на границе Руси ощутили погоню. Подозреваю, кто-то нас сдал врагам… Попали в засаду. Воины полегли все. Княжича живого увозят вдоль Днепра греки, а я здесь и ничем не могу ему помочь… Выручай, Андрюха! Спасай княжича от позора.

– Да-а, Лукас. Сколько помню тебя, любишь ты проблемы подбрасывать не вовремя.

– Христом Богом тебя прошу, помоги!

– Добро. Сделаю. Когда и где в засаду попали?

Ответа не последовало. Лукашин спокойно лежал на камне с широко открытыми глазами на умиротворенном лице.

– Кончился. Увела Мара за кромку витязя, до конца выполнившего свой долг, – проговорил волхв.

Андрей вышел из чрева пещеры, вдохнул свежесть ночного воздуха. Ночь расцветила небо звездами. Издали слышался плеск речных волн, удары воды о скалы. На душе было тоскливо и муторно. За плечом отчетливо прозвучал вздох.

– Не журись, витязь, для нас, внуков Сварожьих, такая смерть все равно что награда, – молвил Чеслав. – Ты лучше подумай, как свое слово, данное умирающему, держать будешь.

– Мне, диду, еще корабельщиков найти потребно.

– Две лодьи нурманские, на них ватаги из русов. Не их ли шукать вознамерился?

– Да.

– Так чего их шукать. В плавнях одной из заводей острова притаились. Но это отсель далеко, остров-то не маленький.

– Ну, хоть здесь все удачно. Время поджимает, утекает как в песок. В какую сторону поиск княжича вести, ума не приложу.

– Дорога у ворога одна – вниз по реке, а там уж следопыт, коий у тебя в воинстве имеется, укажет, где повернуть требуется. След от широкой балки бери, там, по рассказам погибшего, бой был, там и витязей, княжича сопровождавших, в Ирий проводить как положено нужно. Чтоб не расклевали птицы тела, не растащил зверь костей.

– Чеслав, просьба к тебе.

– Ну?

– Где могут лодьи пристать к нашему берегу? Нужно место с пологим спуском к реке.

– Есть недалече такое. С десяток верст вниз по Славуте, как раз между Хортом и близнецом его, Малым Хортом. Гавань не велика, но для двух судов сойдет. И берег там пологий.

– Отлично. Диду, лодку твою возьму, переправлюсь на ней к своим воинам. Тебя прошу, ты уж не взыщи, несмотря на ночную пору, пройди к нашим корабельщикам. Верховодит ими Рагнар Рыжий. Передай ему, что сотник Андрей с воями будет ждать его хирд по утру в той малой гавани. Успеешь?

– Да уж постараюсь.

Андрей благодарно кивнул.

– И еще, – голос подвел его, внезапно сев. – Друга моего захорони потом.

Такую просьбу можно было бы и не озвучивать перед волхвом. В ответ прозвучало с обидой в голосе:

– Весло в лодке. Переправишься, не забудь закрепить ее у берега.

– Закреплю.

Андрей, взяв размеренный темп, побежал назад по тропе. Время не просто шло, оно летело словно на крыльях, догнать его не сможет ни один смертный, лишь попытка идти хотя бы у него за спиной, не отставая ни на шаг с его бегом, могла помочь приблизить решение легших на Андреевы плечи проблем. Вытащив лодку на берег, окинул взглядом отвесные скалы, стеной возвышавшиеся перед ним: «Где же подъем на эти кручи?»

– Батька!!! – послышалось вдоль пляжа снизу по реке.

– Я! – обрадованно откликнулся Андрей.

Глухой топот с шорохом песка, фигуры тенями выныривали одна за другой.

– Позвизд! Вы-то чего такой толпой шорохаетесь в ночи?

– Ну, дак, батька, ты ушел, прискакал боярич Павел с воями. Тебя ждем, а ты все не идешь, – слегка заикаясь от волнения, докладывал десятник.

– Ладно. Что это вы без факелов в потемках бродите?

– Так, без них по реке лучше видно. Вот и тебя издаля узрели. Сейчас через лаз по веревкам поднимемся быстро.

– Ну, веди тогда, Сусанин.

Пашка, увидав появившегося у лаза Андрея, бросился обнимать его, будто год не виделись. Сидя у костра, рассказал эпопею своих странствий по княжеским землям.

– И ты знаешь, Андрей, из всего этого я сделал вывод, что византийские шпионы чувствуют себя на землях славянских как у себя дома, а шайки бандитов у них на прикорме. Ну, мы две группировки татей уничтожили, а сколько их еще по дорогам шарится.

– А что в этом необычного. Вспомни хоть наше время. Что, при Боре бандитов и воров по дорогам мало разъезжало? Криминал с ментами повязан был. Вот послушай хоть про наш закрытый городок. Дома с семьями за заборами, магазины, гаражи, на КПП солдаты стоят, хрен вроде бы и вытащишь чего. Так они, суки, что придумали! Из соседнего города, который от городка в тридцати пяти километрах находится, урки связались с одним ушлепком из гражданских, имеющим гараж. Он им сдает информацию, они ночью перелезают через забор, вскрывают гараж и угоняют машину в черную дыру гаража местного скота. Машина разбирается на запчасти, они следующую так же. Споткнулись на четвертой тачке. Идёт из гаражей подвыпивший майор, слышит возню, причем шум в темноте, шепот. Он не будь дураком, возвращается к своей пьяной компании: «Мужики, – говорит. – Там гараж вскрыли, пытаются машину завести». Толпа и так на взводе, а тут такая развлекуха светит, «Айда, показывай!» Ну, короче, урки в гараже закрылись, держат оборону изнутри. Снаружи долбят, кричат: «Открывай, с-суки, не убьем, только покалечим!» Кому ж охота быть покалеченным? Тати по мобиле связываются со своими подельниками в городе, и в ДПВК[1] поступает звонок: «Отпусти, мол – заплатим», в ответ: «Пошли на х… уроды, заберете своих теперь только в эмской ментовке!» А надо тебе сказать, что отделением милиции в поселке, куда сдали обосравшихся неудачников, руководила баба, ну бабой ее можно было только по внешности и по паспорту назвать, а так, натуральный конь с яйцами под юбкой. Подчиненные ее больше любой мафии боялись. Так вот, недоумки допёрли, что все может кончиться плохо, орут из-за закрытых дверей: «Только не самосуд! Вызывай ментов, им сдаваться будем!» Пока приехавшие менты вели этих огрызков до КПП, сопровождавшая толпа пьяных по случаю наступающих выходных автомобилистов, их слегка помяла. Кому руку сломали, кому ухо оторвали походя, ну одному фейс подкорректировали. Вот так. Но на этом дело не кончилось.

– А что дальше было?

– Я тебе про ДПВК рассказывал, так вот, отследить передвижения нужного лица вне городка сложно. А обиделись за его речи конкретно. Это он одному из боссов по ушам матерщиной проехался. В один прекрасный вечер идет он по улице городка, а возле общаги вроде как подвыпившие мужики стоят. Городок большой, всех не упомнишь. Ну, вдаваться в подробности не буду, по морде хрясь, в одну руку волыну сунули, за которой «висяк», в другую пакетик с «дурью» для надежности, тут же в полиэтилен вещдоки сложили, в наручники сковали и привет от тети Груни. Вот только через забор такого кабана даже вчетвером не перекинуть, а тут знакомые проходят: «Петрович, за что это тебя так?» – «Граждане, проходите, оперативные мероприятия милиции!», и корочки тычут. Граждане законопослушные у нас, кто процессию сопровождает до КПП, кто вперед побежал, новому ДПВК сообщить. Когда Петровича к КПП подвели, оно уже было перекрыто, причем довольно плотно. Мент из квартета подходит первым, представляется, тычет удостоверением в ряху борзого капитана – ДПВК. «Взяли, – говорит, – с наркотой и паленым стволом». – «Свидетели есть? Ах, нет! Ну, тогда звиняйте, батьку, бананьив нема. Взять!» Волыну протёрли и сделали оттиск отпечатков уже представлявшемуся менту. Отпечатки на пакетике с наркотой заменили на оттиски пальцев уже другого мента. Курирующему городок особисту капитан по телефону бодрым голосом доложил: «Взяли на территории ЗВГ террористов с волыной и наркотой. Свидетели? Свидетелей десятка три предоставим». Вот таким Макаром. А ты мне пытаешься глаза на нынешнюю действительность открыть. Господи, ну ничего не меняется в государстве! Что-то я отвлекся. Ты лучше поведай мне, Паша, за каким таким хреном ты за мной попёрся, а не свернул за Монзыревым, если его ищешь?

– Так, промахнулись слегка. Думали, Николаич вдоль реки пойдет. Ну ничего, с тобой вместе Монзырева догоним.

– Нет, Паша, задача у меня поменялась. Ухожу в свободный поиск. Сейчас письмо состряпаю, передашь майору. Кемарни часок, скоро всех подниму, дел за гланды у нас сегодня.

– Андрей, я с тобой в поиск хочу пойти, а посылку ребята отвезут вместе с твоим письмом.

– Тебе кто задачу ставил, салага?

– Горбыль, кто ж еще-то.

– Вот и будь любезен, исполняй приказ. Тем более не пустым идешь.

– Сотник, ты же знаешь, что я со своим даром тебе больше пригожусь, чем в большом войске. Да и до монзыревской дружины всего два перехода пройти надо будет, они ведь отсюда не далее шестидесяти-семидесяти километров находятся. Парни нагонят.

– Спи, давай! Я приказ отменять не буду. Запомни, не в банде служим, а в армии.

Утреннее солнце отогнало речную свежесть, обозначив наступление теплого дня. Из небольшой гавани между островами отплывали на веслах корабли Рагнара Рыжего, получившего подробные инструкции от сотника. Рагнар с кормы бросил прощальный взгляд на одиноко стоявшего на берегу хортицкого волхва, махнул на прощание рукой. Перевел взгляд на кручи, нависшие над рекой, поймав хвост удаляющейся полусотни Ищенко. Вспомнилось: «Всё что мы знаем о греках, это то, что у них в руках княжич, что идут они в земли Византии. Да вот Чеслав предупредил, в их отряде действует колдун. Численность диверсионной группы греков мы не знаем пока. Как пойдут, неизвестно. Замысел неясен. Ясно одно, нам придется группу догнать, княжича освободить, врага уничтожить. Идем вниз по реке, по следам ромеев. Ты, Рагнар, по реке. Каждые тридцать верст остановка, считай наш дневной переход. Ищи место, приставай к берегу – жди. Отвернут от реки или переправятся на другой берег, и мы корректируем свои планы. Но даже сейчас скажу, отвернут вправо – значит, пошли на Болгарию. Отвернут влево и переправятся, значит – на Тавриду. Тогда ясно, что будут рваться в Константинополь через море. Отсюда и ты, Рыжий, выходя в море, повернешь либо вправо, либо влево».

Рагнар глянул на напряженные спины своих воинов, работавших веслами.

– Прибавить ход, тролль вас разорви! По течению идем, а скорость как у черепахи. Хэ-эй! И раз, и-и ра-аз! На весла навались!

Рагнар посмотрел назад. Судовая рать на втором корабле тоже увеличила темп работы веслами. Брызги воды и влажную пыль, играющую на солнце радугой, теплый шелоник своими порывами сдувал в лица гребцов, не давая им вспотеть.

– Ничего, речные варяги. Гэ-гэ-эй! Ветер изменится, поднимем парус. Навались!

8

Дорога казалась бесконечной, сколько пройдено пути по территории противника, Василий Лактрис уже и не считал. Кто же знал, что для него болгарский поход против северных варваров продолжится бешеной скачкой вдали от этой самой Болгарии, вдали от основных войск, возглавляемых самим императором. Он, комит – командир тагмы легкой кавалерии, состоящей из четырех кентархий всадников, попал под стены Преслава в составе легкой конницы доместика Востока.

Лактрис вспомнил утро 12 апреля 971 года. Тихое и прохладное из-за недалеких гор. Туман белесым неживым дымом, клубами выползал из ущелий на равнину, подкрадывался к стенам города. Вспомнил, как рассветная тишина неожиданно взорвалась ревом боевых труб, звоном литавр и кимвалов. Византийские войска прямо из тумана разворачивались в боевые порядки на равнине, зеленевшей весенними всходами.

Огромное войско императора Цимисхия закованное в железо, было готово к бою, было готово идти на приступ крепостных стен и только ожидало приказа своего повелителя. Гордо развевалось бело-голубое знамя «бессмертных», выдавая присутствие в войске самого базилевса.

Взыграли трубы: «Слушай повеление императора…» Византийское войско двинулось к стенам Преслава. С левого фланга войскового построения Лактрис увидел выходящих из ворот русов. Многие годы службы, войны, в которых он участвовал на многих направлениях интересов Византийского государства, опыт – все это привело Василия в замешательство. Он был удивлен и озадачен. Согласно правилам сражений, численное меньшинство неприятеля, застигнутого врасплох, способствовало тому, что этот неприятель обязан был сесть в осаду до подхода подкрепления. Перед воинством базилевса встал пеший строй варваров в одинаковых кольчугах и остроконечных шлемах из светлого железа. Строй ощетинился иглами пик из-за каплевидных красных щитов. Василий на глазок определил глубину строя тяжеловооруженной пехоты русов: «Тяжело достанется этим утром победа нашему базелевсу! Если я не путаю, магистр Варда Склир уже сталкивался с подобным строем под Аркадиополем. Радует только то, что русов ныне не так много, как тогда. Варвары совершили ошибку, покинув крепость!»

Полки пеших стратиотов, выставив вперед длинные копья, двинулись на русов. Шли уверенно, неторопливо, время от времени останавливаясь, давая возможность приданым подразделениям лучников и пращевиков метнуть смертоносные «подарки» в строй дикарей. Камни и стрелы сыпались кучно, выстукивая по щитам непрерывную барабанную дробь. Русы непоколебимо стояли в сомкнутых рядах. Лактрис не находил видимых потерь у противника.

Запела труба. Расступившись, стратиоты пропустили вперед тяжелую конницу катафрактов. Над полем битвы раздалось протяжное, надрывное «А-а-а!», и мощный удар закованных в латы лошадей и всадников пришелся в красные щиты. Звон клинков, крики, стоны, проклятия, возгласы восторга неслись со стороны стычки. Падали лошади, своим предсмертным ржанием напоминая плач ребенка, сваливая под себя бойцов и седоков. Русы стояли, строй лишь слегка прогнулся в двух местах.

Две фаланги пехотинцев, греков и русов, все-таки сошлись вплотную. Словно дикий кабан-секач, умудренный опытом и силой, своей тяжестью и клыками, греки врубились в ряды славян, сметая первую шеренгу на своем пути. Русы всем строем качнулись назад, изогнулись дугой, но тут же выпрямились, со страшной силой разогнувшейся стальной пружиной отбросили поредевшие ряды стратиотов назад. Добивали замешкавшихся, отставших и раненых византийцев, не оставляя за спиной живых врагов.

Из рядов русов прогудел голос рога, и бойцы, прикрывая щитами спину отступили, заняли свои прежние позиции, попутно унося раненых товарищей.

Лактрис оглянулся на воинов своей тагмы, с интересом наблюдавших происходящее действо. Молодежь с нетерпением ждала приказа идти в атаку, желая проявить себя в бою.

– Кентархам, навести порядок в подразделениях! Наше время еще не пришло. Не вижу дисциплины! – в попытке найти просчеты вновь вгляделся в строй варваров.

Снова на равнину, усеянную телами павших, выскочила тяжелая конница империи. Строй славян стоял. Русы отбили удар катафрактариев.

Взметнулся бело-голубой стяг в рядах императорской армии, базилевс двинул в бой своих «бессмертных». Две тысячи отборных всадников, закованных в броню, неистовым напором смяли левое крыло русов. Неподалеку запела труба, доместик Востока призывал к атаке привычных к стремительным рейдам своих конников.

– Вперед воины, в атаку-у! – Лактрис первым сорвался в галоп, увлекая тагму следом за собой. Он повел свою кавалерию в тыл неприятеля, отрезая варварам путь к отступлению. Еще пять кавалерийских банд рванулись в бой.

Ни замешательства, ни беспорядочного бегства русы при отступлении не проявили. Все наскоки на пешие войска славян окончились тем, что всадников в легких доспехах основательно пощипали отходившие строем русы. Цепь Лактрисовой тагмы, выставленная перед строем неприятеля в попытке не пропустить варваров в город, была разорвана мгновенно. Под комитом убили его лошадь, помяли и его самого, а удар чьего-то меча пришелся по шлему плашмя, отправив командира тагмы в небытие. Это-то и спасло Василия Лактриса от гибели.

Строй русов втянулся в открытые ворота Преслава, заперев их за собой.

Комита нашли его кавалеристы во главе с Аристофаном Волярисом, с кем Лактрис прошел не один поход. Они в прямом смысле откопали его из-под груды тел. Ран на теле своего командира воины не обнаружили, порезы не в счет, привели в чувство, отвезли к эскулапам. Дальнейшую осаду Преслава комит наблюдал со стороны, да и от тагмы его осталось не более двух сотен воинов, остальные полегли при разрыве варварами живой сети.

Лактрис не видел, как метательные орудия паракимомена Василия, предводителя вспомогательного войска, крушили стены и выжигали улицы города. Не видел, как клубы черного дыма закрыли солнце над Преславом, не видел, как через разбитые ворота стратиоты колоннами врывались на улицы обреченного города, сметая немногочисленные заслоны русов и болгар.

Утром семнадцатого апреля комита вызвали к самому базилевсу.

– Я, помню тебя, Лактрис, еще декархом, – ответив на приветствие офицера, произнес Иоанн Цимисхий.

Перед Лактрисом стоял не тот военачальник, которого он знал когда-то. Диадема базилевса Византии изменила суть Цимисхия. Лактрис видел перед собой уже не человека, а полубога, которому поклонялось полмира. Лицо белое и красивое, русые волосы на голове редели ко лбу. Голубые глаза над тонким носом, словно острые стрелы, пронизывали комита в попытке заглянуть в душу. Несмотря на свой малый рост, император вглядывался в высокого Лактриса, как бы сверху вниз. Как это получалось у Цимисхия, Василию понять было сложно.

Комит молча склонил голову, услышав речь императора. Он тоже помнил базилевса молодым турмархом, но молчал, ждал, что последует далее.

– Так вот, Лактрис, я позвал тебя для особого задания. Быть может, от твоих деяний будет зависеть исход военной кампании… – Император опять замолчал, пристально глядя на комита, как бы в раздумье, определяя стоит ли доверить большое дело стоящему напротив него человеку.

В шатре кроме них находились полководцы империи. Здесь были и Варда Склир, и паракемомен Василий, и начальник Лактриса доместик Востока, два командующих фемами – стратиги и худой, морщинистый старец, одетый в шерстяную тунику, которая едва виднелась из-под длинного потертого плаща с капюшоном, скрепленного на правом плече медным аграфом. На голову старика был напялен колпак с остроконечной тульей, такой же потертый, как и одежда. Старик никак не вписывался в общество императора и свиты блестящих воинов.

Иоанн Цимисхий задумчиво потер рукой свою рыжую бороду, принимая окончательное решение.

– Пока ты отлеживался в хоспитале, залечивая синяки и ушибы, войска взяли город. Но сегодня ночью воевода русов атаковал войска магистра Склира, вырвался из стен дворца болгарских царей. Конечно, варваров окружили и хотя те, надо отдать им должное, дрались храбро и не просили пощады, уничтожили. Придворные историки для потомков запишут, что все русы погибли на дворцовой площади Преслава. Приватно я могу сказать тебе, комит Лактрис, что волк с горсткой дружинников из города все же вырвался. Через сады и виноградники русы прошли к нашим судам, захватили их и отплыли от берега. Да-а! Они сожгли оставшиеся невостребованными корабли.

Цимисхий резко обернулся к своим полководцам, молча стоявшим в стороне.

– Это твоя вина, Склир.

– Я согласен с твоим упреком, божественный!

– А мне не нужно твоего согласия! По вине твоих солдат я остался без флота в этой глухой провинции!

– Моя вина! – склонился в поклоне Варда Склир.

Базилевс опять перебросил свое внимание на Лактриса.

– Но я тебя вызвал совсем для другой цели, комит.

– Я слушаю тебя, сиятельный.

– Лазутчики донесли нам, что выходка вожака варваров была лишь акцией прикрытия, устроенной для того, чтоб дать возможность незаметно уйти сыну Святослава – архонта русов, – базилевс опять обернулся к своим полководцам. – Только вопрос: почему такие вести доходят до нас лишь поздним утром? Кого я должен за это наказывать?

Нервно пройдясь перед молчаливыми сановниками, базилевс опять обратился к Лактрису:

– Я поручаю тебе, комит, возглавить отряд преследования. Ты обязан захватить сына вождя варваров живым и невредимым. Привезти мальчишку ко мне или, на худой конец, переправить его в Константинополь и перед, мальчишку сопровождают два десятка варягов. Я думаю, что твоих людей хватит для того, чтобы справиться с русами.

– Благодарю тебя, великий, за возложенную на меня службу. Я оправдаю твое доверие!

Базилевс поднял согнутую в локте руку, знаком призывая воина замолчать.

– Не благодари, – он кинул взгляд на стоявшего обособленно старика. – Лупус, подойди.

Старик приблизился к императору, молчаливым поклоном завершив шаг.

– Лактрис, вот тебе помощник в дорогу. Не смотри так удивленно, благодарить будешь потом, и да простит нас с тобой Бог, ведь на службу мы берем помощника самого дьявола. Лупус – колдун. Да, да, комит, не удивляйся, он самый настоящий колдун. Я жалею, что не воспользовался его услугами при штурме города, быть может, потерял бы меньшее количество воинов. Поможет он тебе, Лактрис, при возвращении домой, ну и для того, чтоб княжича русов живым взяли. Я рисковать не хочу.

Так для Василия Лактриса – командира тагмы легкой кавалерии – начиналась бесконечная дорога. Позади были земли Болгарского царства, переправы через Серет, Прут, скачка по степи западных печенегов, давно остался позади Южный Буг и Берендеи. Лишь у порогов Борисфена Лактрисов банд нагнал беглецов. Казалось, еще немного и те ускользнут от преследователей. Помог Лупус. Старикашка знал свое дело, в одной из балок, где ночевали русы, византийцы набросились на спящих колдовским сном варваров. Бой был скоротечным и кровавым. Лактрис лишился еще трех десятков своих кавалеристов, погибли также двое декархов и кентарх, который служил с комитом уже больше полутора десятков лет. Обидно! Но княжича взяли живым.

Дальше фортуна отвернулась от византийцев. То ли славянские боги, на землях которых произошло это событие, обиделись на них за содеянное, то ли лимит удачи был сам по себе исчерпан перебором везения до исхода с окраины Руси, но идти по своим следам, обратно в Болгарию, комит не смог.

Лазутчики доложили своему командиру, что огромное войско архонта севера проследовало на юго-запад, тем самым отсекая продвижение его отряда в Болгарию. Помимо этого, в том же направлении следуют отряды воинов, догоняя своего повелителя. Можно было элементарно нарваться как минимум на неприятность, как максимум погибнуть при следовании по прежнему маршруту. Оставалась дорога на юг.

С горем пополам, переправившись через Борисфен, поредевшая тагма легкой кавалерии порысила через земли Хазарии, двигаясь на полуостров Тавриду, изгаляясь не нарваться в степи на кочевья печенежских князей, мигрирующих в это время года на север своей территории к границам Руси, между реками Днепром и Северским Донцом. Чудом никуда не встряв, по узкому перешейку проскочили в фему Климатов, где все еще хозяйничали в степной местности хазарские феодалы. Лупус спинным мозгом чувствовал погоню, взявшуюся непонятно откуда, постоянно торопил Лактриса. Лишь один раз он попросил комита задержаться, потом Василий наблюдал спонтанные передвижения колдуна по степи, его приседания в некоторых местах, манипуляции над почвой. Весь отряд, включая пленника, с интересом смотрел на чудачества колдуна. Когда Лактрису надоело глядеть на это, он подошел к колдуну, заглянул за его плечо. Лупус сосредоточено подергивал нить одним концом уходившую в нору.

– Чем ты занят, старец?

Оторвавшись от своего занятия, колдун глянул на комита недобрым взглядом, поднял из дыры нить, на конце которой был шарик из какой-то зеленой субстанции.

– Да вот, вышел на охоту.

– …!

– Знаешь, кто живет в норах на этой земле? Это обиталище паука тарантула. Сам он в размере чуть больше фаланги пальца на руке, и при укусе его умирает не каждый человек, но если паука правильно использовать, он может стать опасным оружием. Смотри, на нить вешаем шарик из липкой смолы, опускаем в нору и…

Плавно подергивая нить, колдун вскоре вытащил из норы вцепившегося в шарик мохнатого паука черного цвета.

– …И помещаем его в сей маленький короб, – он сноровисто сунул насекомое в деревянный коробок. – Думаю, пяти особей хватит.

– Зачем тебе они нужны?

– А-а-а! Придет время, узнаешь, нам лишь бы поскорей добраться до гор Таврики.

Не все так просто, Василий прекрасно знал, кто в доме хозяин, имелся в виду полуостров. Комит не был по натуре своей тупым военным, он интересовался обстановкой в империи, знал, что через узкий перешеек в Крым проникают печенеги, что на больших территориях степной Таврии проживают в своих поместьях знатные хазары, считая полуостров своим уделом. В небольшом, когда-то греческом городе на побережье, Судаке, обосновался наместник хазарского кагана – тархан, правитель провинции. Да, хазары оставили грекам города для проживания и самоуправления, но при этом обложили их налогами, данью и торговыми пошлинами. Базилевсу некогда заниматься Тавридой. Поэтому фема Климатов на сегодняшний день не что иное, как фикция. Она давно перешла на малый пятачок Херсонеса, образовав лишь микроскопическую фему Херсона и не более того. Вот до нее им необходимо добраться и довести живым славянского волчонка. Вон он, сидит на лошади, зло смотрит исподлобья, звериная кровь. «Господи! Дай мне силы доставить его в Константинополь!» Между тем колдун пытается заставить переть буром, идти напрямую. «Тупой, недальновидный простолюдин!»

– Идем на восток! – хрипло бросил комит своим кентархам. Первым пнув вымотавшегося коня, направился по едва заметной тропе в степи. Своего командира тут же обогнал передохнувший передовой дозор. Василий не видел, как бешено, злобно блеснули глаза Лупуса, но колдуну ничего не оставалось иного, кроме как последовать примеру воинов.

Вокруг простиралась все та же степь, которая сопровождала кривичей все предыдущие дни. Плоское до самого горизонта пространство, лишь иногда встречаются островки феодальных усадьб хазарских аристократов, распаханные латки полей, виноградники да небольшие пятачки садов, белеющих распустившимися цветами на плодовых деревьях. Юг, одним словом, на Русь такая весна придет еще не скоро, а так буйствовать природа начнет только летом.

Поместья, встреченные на пути, греки обходили стороной, русичи это видели по следам. А еще следопыты доложили Андрею о том, что отряд наступает противнику на пятки. Доложили примерный численный состав ромеев и даже то, что с пищей у них дело обстоит погано.

На предложение Андрея малость увеличить темп передвижения Лютень, десятник команды следопытов, покачал головой, ответил, взвешивая каждое слово:

– Не можно, сотник. И так на пределе животина идет. Ты вспомни, когда лошадям, да и воям, полный роздых давал? А якщо прибавим ходу, так лошади падать начнут. Мы либо отстанем, либо, глядишь, в расставленные силки угодим. Имперцы уже давно знают, что мы их гоним.

– Так что ты предлагаешь, Лютень?

– Ты казал, что на этой земле поначалу степь будет, за ней горы пойдут, по горам на лошадях шибко не навоюешь. Вот пешим ходом и нагоним ворога. Мыслю я, гоним то мы легкую византийскую кавалерию, она не пехота, непривычно им ногами по горушкам скакать. Это нам все едино конно или пеше воевать.

Обсуждение велось на коротком привале, где славяне подъедали последний съестной припас. Раком вставал вопрос, где добыть пропитание? Благо дело, что лошади кормились самопасом, а вот люди не могли себе позволить даже охоту в изредка попадавшихся балках и лесах. Леса в степи были сквозными, байрачного типа.

На следующий день голод побудил остановить воинство неподалеку от встреченной на пути усадьбы богатого хазарина. После недолгого замешательства хозяин продал кривичам три десятка баранов, муку, вино и другую снедь по мелочевке. Андрей с хозяином усадьбы расстались довольными друг другом. Тем не менее разведка доложила, что хазарин направил в южном направлении посыльного, судя по всему оповестить кого-то из начальства о приходе русов.

– А-а, насрать, – поразмыслив, высказался по этому поводу Ищенко. – Сейчас у нас у самих дел по горло, нехай и хазары вспотеют. Скоро горы начнутся, хазарин в горы не полезет, а мы из Крыма на лодьях уплывем. Рыжему на сей счет указания даны, да и место стоянки я ему качественно обрисовал. Я здесь по малолетке, почитай, каждый год отдыхал. Еще не забыл бухту Ласпи.

Следующие трое суток погоня пошла по другому маршруту. Греки изменили направление движения, поскакали на юго-запад. Преследователи вырвались с просторов степи, попали на каменистую возвышенную равнину, почувствовали на первый взгляд безжизненность засушливой земли. Травы не баловали буйством порослей, чаще виднелись голые, глинистые проплешины среди каменистых россыпей и развалов. Пронизывающий ветер носил по просторам прошлогодние комья перекати-поля. Только в долинах редких ручьев, мимо которых продвигались русичи, можно было вволю напоить лошадей и запасти в бурдюки воды.

Вдруг крутым высоким уступом эта увалистая равнина обрывалась, судя по всему к морю. Следы вновь меняли направление, теперь они вели к западу.

«Зачем такие сложности? – задавал себе вопрос Ищенко. Они, словно зайцы, пытаются путать след».

Вскоре след вывел к самому морю, весенняя синева прозрачной воды раскинулась перед взорами кривичей. По узкому каменистому пляжу вдоль побережья едва угадывались следы конного отряда.

Подскочив к остановившемуся отряду, Лютень доложил свои выводы сотнику:

– Ромеи обошли горы, сотник. Думаю, пойдут берегом на Херсон.

– С чего ты это взял?

– В моем десятке людин имеется, Кудлаем звать. Он раньше с купцами посемесьских земель сюда хаживал. Берега Таврики хорошо знает. Он и надоумил.

– Давай сюда своего Кудлая.

Плечистый малый, словно сбитый из твердого дерева, еще не старый, с глубокими морщинами и шрамом над правой бровью, седой воин с медной серьгой в ухе, в добротном доспехе, Кудлай остановился напротив Ищенко. С лошадей не вставали, разговаривая сидя в седлах.

– Полуостров-то совсем невелик, – повествовал Кудлай. – Его с восхода на закат, ежели на лошадях скакать по степи, не забираясь в горы, за седмицу пройти можно. Три сотни верст с гаком будет. Ежели морем огибать побережье, поболее. Мыслю, у ромеев проводник из местных имеется, вот и вывел отряд к береговой черте. Мы сейчас точнехонько между городами византийской колонии находимся. Справа – Понтика, а ромеи на Алусту подались. Так вдоль берега и пойдут на Партенит, Горзувиты. Только так, одна у них дорога.

– Отчего думаешь, что в каком-нибудь из этих городов не сядут на корабли и не отплывут в Византию морем?

– Э-э-э! Сотник. Города – одно название только. На самом деле поселения греческие, вроде наших городищ будут. Окромя рыбачьих шаланд там кораблей нет. Иногда купец товар привезет. Так на том корабле разве что два десятка воев уплывут. Вот только по всему югу, на побережье, у богатых ромеев замки стоят, исарами прозываются. Не бог весть какие укрепления, но время на них потратим, ежели в бой вступим. Их там с десяток натыкано.

– Обойти можно?

– Там мы вдоль них и пройдем.

– Как мыслишь, с Горзувитов куда дальше пойдут?

– Дале? Дале, недалече Ай-Тодор, мыс святого Федора, там от харакса Харакены большак до самого Херсонеса имеется, иа Милитари называется, что по-нашенскому Военная дорога. Мыслю, что из Херсонеса до Царьграда греки на кораблях отплывут.

– Да-а! Скажи, а что такое харакс?

– Это по-ихнему крепость.

– Значит, эти орлы мало того, что продукты получат в городах, так еще и крепостью прикроются.

– Другой дороги все едино нет. Через горы с лошадьми ни они, ни мы не пройдем, а пройдем, так время упустим, – влез в разговор Лютень.

– Есть задумка, сотник, – хитро блеснули глаза Кудлая.

– Говори.

– В Алустах посадим два десятка воев в рыбачью шаланду, больше не разместим, с попутным ветром, под парусом, обогнем юг Таврики и высадимся в одной из бухт. Поднимемся на горку и оседлаем Военную дорогу.

– Да, нападем на туеву хучу византийской кавалерии и погибнем смертью героев. Так?

– …!

– Другие предложения есть?

Воины прислушивались к разговору командиров, попутно использовали минуты вынужденной передышки, так внезапно выпавшей в дороге. Вопрос о возможной гибели не застал никого врасплох, это было время, когда к своей жизни люди относились несколько по-иному, славяне считали пребывание в этом мире переходом коридора в мир Ирия. Все молчали, спокойно глядя на командира, верили, что он примет правильное решение.

– Если других мнений нет, тогда вперед. Направление на Алушту!

9

Павел с товарищами и воинами Беляна рассчитывал догнать монзыревское воинство за два-три дня, но так уж случилось, даже загоняя лошадей, они натыкались на следы воинской колонны. Монзырев торопился. На границе русских земель заставил перегрузить все имущество и продовольствие на вьючных лошадей, купленных в двух встреченных на пути городищах. Из неповоротливой гусеницы дружина превратилась в мобильную, большую группу, за день проходившую дневной переход в шестьдесят-семьдесят километров пути. Шли по следу Святославова воинства, не отвлекаясь на видимых издали кочевников. Степной воздух напоен запахом сухих трав, а из земли уже вовсю лезла зелень молодых побегов травы. Изредка на пути попадались балки, а саму степь то здесь, то там бороздили, перегораживая проход, овраги, с бегущими ручьями криниц на дне некоторых из них. Дышалось легко, еще солнце не пекло как в середине лета в этих местах, угадывалось присутствие большой реки впереди. А на ночных привалах, расположившись у костров, кривичи отдыхали по-походному, лежа на попонах, стреножив коней, не сгоняли их в табуны, а расположив тут же подле себя.

С первых же дней Толик твердой рукой подмял под себя всю черниговскую вольницу, сколачивая влившиеся подразделения в дисциплинированную дружину, натаскивая правильно нести дежурства по охране походного стана, поправляя любые поползновения в стороны разгильдяйства и лени. Силой своего характера и непререкаемого авторитета у родовичей заставил бояр малых отрядов забыть претензии на свое мнение, насаждая единоначалие. А требованием ежевечернего доклада о состоянии людей и лошадей в отрядах после марша первоначально приводил бояр в замешательство. Но вскоре даже ночные обходы ночлега дружины, постов и секретов стали обыденностью.

Только после переправы через Днестр Пашка догнал дружину. Удивленный и вместе с тем тревожный взгляд Монзырева заставил Павла улыбнуться в ответ, обнявшись с Николаичем, и сказать:

– Все в порядке, батька!

– Тогда почему ты здесь?

– Гостинец тебе привез от бабки Павлы, ну, само собой и приветы от жены и всех наших. Есть новости.

– Та-ак. Воевода, – окликнул старого варяга Монзырев, – это сколько мы уже в пути, как из Чернигова вышли?

– Почитай вторая седмица на исходе.

– Объявляй привал. Пусть люди отдохнут, помоются в реке. Боривой, начинайте готовить горячую пищу. Олесь, разошли вороп по округе, пусть проведают безопасность этих мест. Тебе приказываю отоспаться, ходишь как привидение с кругами под глазами. Ратмир, от твоей сотни охрана, выставь посты и разъезды.

– Херсир, не рано ли на привал встаем? Ярило еще даже не в зените.

– Ничего, Гунарович, завтра наверстаем. Выходной сегодня, айда, новости из дому послушаем.

Лагерь, как разбуженный пчелиный рой, загомонил, задвигался у зарослей и деревьев на берегу большой реки. Заполыхали огнем костры, в казанах закипела уха. Люди смывали с себя дорожную пыль, купали лошадей. Мишка, вернувшийся из передового дозора, спрыгнул с лошади прямо в объятья Павла, скалил зубы в довольной улыбке, соскучился по родным. Монзырев тихо вздохнул: «Эх, ведь по нашим понятиям еще дети совсем. А здесь они уже взрослые, в нашествие печенегов выжили, в крови умылись, повезло, что не отравились нею. Теперь опять веду на войну. Все ли вернемся?»

Сидя у костра, где собрались все дружинные сотники, воевода Олесь – начальник разведки, подошедшие бояре – командиры своих малых отрядов, Пашка докладывал Монзыреву о состоянии дел в городище, о том, как Горбыль водил воинов уничтожать появившихся по соседству упырей. С гордостью произнес фразу о том, что отряд вернулся без больших потерь.

– Молодцы, – кивнул Монзырев.

Рассказал о неудавшемся нападении на ведунью, о дорожных приключениях, стычках с купленными византийцами разбойниками. Слушая рассказчика с интересом, Ослябь и Храбр молча стояли за спиной Павла, лишь иногда соглашаясь, кивали, переживая повествование старшего, народ тихо делился впечатлениями об услышанном.

Достав из шитого ранца шкатулку, Павел протянул Монзыреву.

– Подарок тебе от бабки, батька!

Толик открыл коробочку, заглянул в нее. Сидевший подле него воевода тоже глянул. На донце шкатулки лежал нож, поблескивая на солнце клинком, тесьмой прочно привязанный за рукоять к деревянной дощечке.

– Х-хы! Привязали-то зачем? Да и для чего это мне бабка нож передала?

– Позволь, батька? – Пашка протянул руку к шкатулке. Получив ее обратно, развязал узлы на тесьме, аккуратно извлек нож за рукоятку, показал всем длинное тонкое лезвие клинка. Резко размахнувшись, вогнал нож себе в грудь.

– А-ах! – вырвался возглас из уст всех присутствующих. Воины, занимавшиеся делами неподалеку от собрания командиров, дернулись к костру, еще не поняв, что так поразило собравшихся.

Пашка, гад, как ни в чем не бывало извлек из раны клинок. На клинке не было ни капли крови, да и пореза на одежде не замечалось.

– Вот так! – он еще два раза проткнул ножом свою ладонь, улыбаясь, подал нож Монзыреву. – Носи этот нож всегда при себе, батька. Не давай его никому в руки. Так бабка сказала.

– Не понял прикола. Ну и на фига он мне нужен?

– Я тут вам всем рассказал про то, как мы упырей мочили. Так вот был в той деревеньке знакомый тебе персонаж, которого ты, батька, лично знаешь.

– Неужели монах проявился?

– Он! Он Горбылю пообещал тебя уничтожить. Сашка в него нож бросал, так нож через его тело, словно через пустоту прошел. Монах только посмеялся и исчез. Бабка говорит, что бестелесного лишь этим ножом убить можно. Говорит, это счастье, что ей лет пятьдесят тому назад это чудо в руки попало. Что с ним делать, она не знала, да видно время его пришло. Так что пользуйся на здоровье.

– Спасибо.

– Это еще не все. Была у нас в пути еще одна встреча.

– Ну-ну.

– Андрея встретили. Передай, говорит Николаичу, что меняю планы, ухожу в свободный поиск.

– Блин горелый, что за хня? С чего ему такое в голову взбрело, разгильдяю?

– А ты послушай…

И Павел поведал о захвате княжича, о решении Ищенко преследовать диверсантов.

– …Рагнар Рыжий тоже с ним ушел.

– Какой на хрен княжич. Всех княжичей Святослав по своим землям раскидал. Кто-то дезу пустил, а Андрюха как пацан купился, – недовольно высказался Монзырев.

– Не всех, – хрипло прозвучал голос за спиной у Толика. Он обернулся на голос, встретившись глазами со стоявшим и слушавшим весь разговор боярином Ярославом, примкнувшим к монзыревской дружине в Чернигове. – Не блядословит твой воин. Один из сынов Святославовых в Булгарии обретался, там он его и оставлял.

– А ты откуда знаешь сие? – задал вопрос воевода Улеб.

– Так я лонись сам с князем Святославом из Булгар возвернулся. Уходя, князь воеводе Волку заповедал пуще живота Мечеслава беречь. А оно вона как вышло. Теперь-то базилевс из князя веревки вить сподобится. Любит Святослав сына-то. Правильно твой сотник зробил, може, отобьет княжича. Когда сие случилось?

– Дней пять тому назад. – Глянул на Ярослава Пашка.

– Та-ак. – Монзырев задумался, разглядывая нож. – Все чудесатее жизнь становится. Однако.

Поднялся на ноги, неспешной походкой прошелся к деревьям, росшим у самой воды, в раздумье остановился на берегу. Надо было обдумать услышанное. Сидевшие у костра командиры подразделений вслух обсуждали услышанную новость. К Монзыреву подошел Ярослав, слегка тронул за плечо, отвлекая от дум.

– Что решил, боярин?

– А что тут можно решить? Вот думаю, говорить князю про сына или промолчать?

– Мыслю, сказать придется. И про то, что сотник за ним пошел, тоже сказать.

– Да что ж так хреново-то все?

– Доля такая. Она у каждого своя.

– Ну да, ну да.

С первыми лучами солнца дружина поднялась в седла и уже двигалась изо дня в день с рассвета до заката. Монзырев вел воинов без остановок. Даже малую нужду люди справляли не соскакивая наземь. Лишь вороп работал в режиме «на износ», бойцы сновали вперед и назад, отгоняя мелкие отряды печенегов с пути. Когда спал Олесь, Монзырев даже не подозревал, казалось, тот вообще не отдыхает. Уже в землях самой Болгарии начальник разведки доложил, что по его информации, полученной от задержанных, от Святослава ушли дружины печенегов и венгров. Бегут болгары, испугавшиеся численного превосходства ратей императора Цимисхия, а сам болгарский царь Борис готовится воевать в рядах императорского воинства. Князь киевский находится в граде Деревестре и пока что не выступил навстречу базилевсу.

Дружина наконец-то вошла в контакт с княжеским воинством. В десяти верстах от Доростола вороп напоролся на разъезд, и остаток пути монзыревские вои проделали совместно с воинами Святослава.

Еще издали Монзырев разглядел мощную крепость с высокими башнями, стенами, по его прикидкам достигавшими никак не меньше пяти метров в высоту, крепкими обитыми железом воротами. Рядом протекающая, широкая лента Дуная в этом месте делала изгиб. На речном мысу правого берега реки возвышался сам город. Неровная местность была покрыта густым лесом. Перед самим городом-крепостью прорыт широкий ров с крутыми высокими краями, наполненный речной водой. Через ближние ворота кривичи проскакали по опущенному мосту, вступили в крепостные пределы, проследовали к отведенному им месту у левой стены, едва поместившись на выделенном пятачке.

– Воевода, займись обустройством. Я к князю, представляться… – оповестил Улеба Монзырев. Мишка принял у боярина лошадь, а сам Монзырев двинулся за провожатыми в доростольский дворец.

Князь стоял у окна, сквозь широкий проем, забранный причудливой бронзовой решеткой, разглядывал полоску дунайского берега, ладьи, вытащенные на сушу, и людей, копошившихся возле них. Ветер с реки, проникая через окна в сумрак облицованных мрамором стен огромного зала, приносил сквозняком промозглую сырость, переполнял покои зловещими тенями бликующего солнца, несущихся по небу облаков, то наползающих, то убегающих от вечного светила. Мысли бабочками порхали у него в голове.

Святославу донесли, что более трехсот кораблей Византийской империи вошли в устье Истра, отрезав славянам путь к отступлению. Княжьи лазутчики приносили одну за другой плохие вести. Тридцатитысячное отборное войско, во главе с императором, густыми колоннами прошло перевалы Гимейских гор, обрушилось на Преслав, вспомогательные полки, обозы и осадные орудия заполонили дороги. Время упущено, еще до начала похода надо было стать сторожевыми заставами на перевалах, разрушить мосты через ущелья и горные потоки, а он, оставив гарнизоны в городах, успокоился на этом. Теперь придется платить за свои промахи.

Будто по золотой клетке, Святослав прошелся по скользким каменным плитам дворца. Хотелось побыть одному, никого не видеть. Сердце сжималось от мыслей о сыне. Где сейчас Мечеслав? Удалось ли ему вернуться на русскую землю? Воевода Волк сделал все возможное, чтобы сохранить Святославу сына, но неизвестность дальнейшей судьбы княжича пугала. Ко всему прочему, при первых же известиях о появлении большого войска, возглавляемого базилевсом, за Истр ушли союзные дружины печенегов и венгров, оставив русов одних воевать с византийцами, к которым, предав, присоединились болгарские боляры со своими отрядами.

Святослав уселся в золоченое кресло, стоявшее на возвышенности, вцепился руками в подлокотники. Вчера в этом зале он встретился с патрикием Калокиром. Мерзкий засранец, пытающийся давать советы славянскому пардусу. Позорно сбежал из Преслава, как крыса отсиделся в норе, теперь приполз к нему:

– Великий князь, у базилевса Цимисхия как минимум в пять раз больше войск против тебя. Нельзя идти на открытые столкновения с ним. Необходимо выждать время, послать посольство к германскому императору Оттону. Он тоже не в восторге от политики Византии. А заключив союз с германцем, собрав новое войско со всего княжества, снова наняв печенежские орды, одним ударом раздавить Цимисхия, развеять по ветру его армию и, как твой великий предок, прибить на Константинопольских воротах свой щит.

– В чем-то ты, может, и прав, патрикий. Да вот только, проигрыш одного сражения не означает, что проиграна война. Ты больше дипломат, чем воин. Твое время ушло с этой земли, сейчас время мечей, а не интриг и красивых слов. Я тебя больше не задерживаю. Даю время до рассвета, чтоб ты смог покинуть Деревестр и убраться за Истр.

Побелевший с лица патрикий молча поклонился и быстрым шагом покинул дворцовую залу.

Пусть убирается, сейчас Калокир стал бесполезным. Печалило Святослава то, что практически без боя византийцам сдались Плиска, Диная, Тырнов, крепости поменьше. В Доростол стекались отряды русичей, вытесненных со всех ключевых точек Болгарии, он больше не контролировал Болгарское царство.

Из задумчивости князя вывел отрок, используемый им как посыльный в большом дворце, всегда находившийся у дверей, рядом с воинами охраны. Несмело приоткрыв дверь, заглянул в залу, остановив свой взгляд на князе.

– Чего тебе? – недовольно согнув бровь крылом, спросил князь.

Полностью протиснув корпус через дверную щель, отрок сообщил:

– Там сотник Тул у дверей дожидает, с ним черниговский боярин. Вятший боярин, с дружиной немалой пришел, просит елико принять его. Твоих бояр звать?

– Вятший, говоришь?

– А то!

– Никого не зови. Черниговца пусть пропустят.

Через порог открывшейся двери переступил высокий, статный варяг с длинным, густым чубом – оселедцем на бритой голове, заправленным за левое ухо, усы крыльями свисали, минуя выбритую до синевы бороду. Из-под корзна проглядывала искусно сработанная мастерами байдана, с посеребренными бляхами на груди, по длине доходившая почти до колен. Высокие мягкие черевы дополняли картину. Князь глянул на оружие пришлого боярина, отметив его рабочие качества. Внешним видом вошедшего остался доволен.

– Здрав будь, великий князь! – первым нарушив молчание, поклонился Монзырев.

Между делом Толик осмотрелся, любуясь многоцветным мозаичным полом, холодным мрамором стен, богатой обстановкой большого помещения. Полусумрак и сырой воздух дворца никак не вязался с синим небом и ярким солнцем южного города, снаружи дворцовых стен. Обстановку зала можно было сравнить с осенней погодой.

– Здравствуй, боярин. Мне поведали, что привел дружину. Так ли это, варяг? И как рекло твое?

– Я – вассал светлого князя черниговского, родовой боярин кривичей, Гордей. По велению князя своего привел в помощь под твою руку дружину, числом в пять сотен воев, – Монзырев сунул руку под корзно, извлек из пришитого к изнанке кармана свернутую в трубку грамоту черниговского князя, подошел ближе к Святославу, протянул ее. – Вот, передаю из рук в руки, как заповедал мой князь.

Святослав, не отрывая взгляда от лица Монзырева, взял письмо, читать его не торопился.

– Боярин кривичей, говоришь? Странно мне слышать, что кривичи живут в уделе черниговского князя. Скажи, как так случилось, ведь ваши родовые земли даже не граничат с Черниговом.

– Великий князь, еще при деде нынешнего князя роду моему были дадены земли в пограничье, дабы оберегать их от кочевых печенежских племен.

– Ну и как? Получается?

– Жалоб нет. Разве что печенеги нами не довольны.

Святослав развернул свиток, вчитался в текст послания. Монзырев получил возможность разглядеть самого князя. Перед ним находился крепкий сорокалетний мужчина, чем-то очень похожий внешностью на Перуна, каким его видел Монзырев в северянском городище, даже жесты, наклон головы, поднявшийся подбородок были настолько схожи, что Толик хмыкнул про себя: «Похож!»

– Не о тебе ли я слышал, что какой-то боярин задержал продвижение кулпеевской орды, уничтожив воинов рода почти полностью?

– Скорее всего, обо мне.

– Слух идет, что любят тебя боги, боярин.

– Ну, это как сказать. Во всяком случае, я не могу пожаловаться, что обделен их вниманием.

– Добро. Располагай свою дружину, будешь под дланью воеводы Икмора ходить.

Кивнув князю, Монзырев слегка потупился.

– Тут еще одно, государь.

– Слушаю тебя.

– Есть вести о сыне твоем, Мечеславе.

Святослав выронил свиток, приподнявшись над креслом, подался корпусом вперед, сильней уцепился в подлокотники руками.

– Говори, – голос выдал волнение.

Монзырев обстоятельно рассказал все, что знал. Упомянул, что сотник, идущий по следу ромеев, уж если взял след – мертвой хваткой уцепится и не отпустит похитителя.

– Пока нет повода сильно переживать за сына, государь. Сын твой жив, а это главное.

Святослав поднял опущенную было голову, пронзительно глянул в глаза боярину.

– Ступай к воеводе Икмору. Ввечеру вместе со всей старшиной и первыми боярами жду тебя здесь. Иди.

Поклонившись, Монзырев покинул дворец, направился разыскивать княжьего воеводу, его ставка располагалась где-то неподалеку от купища.

Уставший за день, Монзырев уже затемно добрался в расположение своей дружины. Зайдя в указанный караульным, отведенный для него дом, прошел в светлицу, не просто уселся, плюхнулся на табурет.

– Батька, есть будешь? – осведомился Мишка.

– Давай, – глянул на молчаливо сидевших у окон на лавке и ближе к столу на табуретах: воеводу, своих сотников и бояр – руководителей, влившихся в дружину черниговских отрядов. В комнате повисло тягостное молчание и витал невысказанный всеми вопрос: «Как?» Монзырев ложкой зачерпнул варево, поданное Мишкой в котелке. Медленно глотая, практически не чувствуя вкуса пищи, поглощал еду, о чем-то размышляя.

– Тьфу! Болдырь тебя покусай, – не выдержал старый варяг, придвинул табурет поближе к жующему Толику. – Да когда ж ты уже наешься? Ну?

Прислонившись спиной к стене, отодвинув от себя ложку и котелок, глянул в глаза старому.

– Все плохо, дружище. И это мягко сказано. Объяснил мне Икмор положение дел. А ко всему прочему времени у нас совсем не осталось, того и гляди византийское войско нагрянет. Боярин Бранислав, – обратился к старшему сыну своего свата Ставра Твердятича.

– Слушаю тебя, Гордей Вестимирович, – воин, усвоивший порядки в монзыревском воинстве, поднялся с места.

– Готовь свою сотню. Ближе к утру быть тебе с воинами у правой городской брамы, туда же подойдет сотня от Икмора с сотником Пещаком во главе. Сотник местность хорошо знает, только воинство у него наполовину из своих бойцов, остальная часть из спасшихся в граде Преславе да тех, которые из других мест смогли к Доростолу просочиться. Однако все равно старшим воевода Икмор его назначил. Это и понятно, мы здесь новички.

– Понял, – спокойно без эмоций кивнул Бранислав.

– По сведениям от беглецов, император Цимисхий быстрым маршем сюда двигается. Ваши сотни отойдут верст на двадцать в сторону юга, и обязанность на вас ляжет образовать передовую заставу. Героев из себя делать не нужно, вы мне живыми нужны. Ваше дело выявить неприятеля, слежка за ним и, естественно, оповещение командования о передвижениях греков. Уяснил?

– Да. А чего воинов так много? Две сотни – это не застава.

– Это партизанский отряд. Я знаю. Костяк заставы останется у дороги, образуете засаду, разъезды веером разойдутся по местности, ну и гонцов надо будет не по одному посылать. Еще вопросы?

Поднялся с места Олесь.

– Батька, это вроде мое дело – разведка. Почему другого посылаешь?

– Потому что по второй профессии, для тебя основной, ты диверсант. Предполагаю, что это качество вскоре будет ой как востребовано. Садись. А для тебя, боярин, еще раз повторюсь. Ваше дело только разведка и присланные вовремя сведения. Иди, готовь людей, больше тебя не держу.

Поклонившись, Бранислав ушел. Монзырев поднялся на ноги, потянув натруженную за день спину, прошелся по сравнительно небольшому помещению.

– Ну-у! – опять не выдержал воевода.

– Что ж, слушайте диспозицию. Здесь, в Доростоле, у Святослава двадцать тысяч воинов, с натяжкой, считая просочившихся с юга – максимум двадцать две. Не более. Это вместе с нами. Венгры с печенегами, ранее составлявшие легкую конницу войска, благополучно сбежали. Помощи ждать неоткуда, надеяться не на кого. Ванька, базилевс ромейский, ведет с собой только одной отборной пехоты двадцать тысяч гоплитов, да всадников тысяч пятнадцать будет, ну и разной мелкой шелупони, умеющей пользоваться ножиком, еще тысяч пятнадцать набежит. Короче, полная жопа. Кто не согласен, может высказаться.

Боярин Ярослав, поднявшись, ступил ближе к Толику, приосанившись, выпятил грудь вперед. При тусклом свете коптящих светильников Монзырев рассмотрел, как налилось кровью его лицо, глаза метали молнии.

– Что нас пугаешь, живота гонезе? Потребуется, так все здесь костьми ляжем, а кощеями у ромеев нам не бывать!

Монзырев, соглашаясь, кивнул.

– Тут ты прав, пугаться поздно, да и не нужно. Баловство это все. Но расстановку сил вы должны осознавать. Наша задача – как можно больше уничтожить врагов, самим по возможности выжить. Ну, и чтоб, не дай бог, князь не погиб.

– В точку, херсир!

– А посему своим людям все обсказать, разъяснить и настроить только на победу. Боря?

– Здеся я, батюшка, – Боривой выглянул из-за спины Ратмира.

– Припасы, которые привезли с собой, экономь. Нет. Запрещаю вообще употреблять. Плати деньги, переплачивай, но покупай продукты у болгар, и чтоб НЗ у тебя лежал в неприкосновенности. Кажется, все сказал. Расходитесь, ночь длинная, впереди вас ждут великие дела. Ну, а я тоже не из железа, мне хоть иногда все-таки отдых нужен. Воевода, спозаранку жду тебя здесь. Доброй ночи всем.

Толик подошел к окну. Дневная духота в безветрие и сам дом, пропитавшийся дунайской сыростью, никак не способствовали доброму сну.

– Ха-ха, – он вспомнил, как когда-то Леха Волков еще в той, прошлой жизни рассказал, стоя на плацу, свой сон.

«Просыпаюсь среди ночи в холодном поту. Приснилось, что часть вывели на учения, а подразделение обеспечения оставили на зимних квартирах. Толком ни пожрать, ни поспать. Нашел место, уютно кровать стоит, даже наволочка с простыней имеется. Жарко, разделся, улегся, заснул. Ночью просыпаюсь, будто душит кто. Смотрю, а это подполковник Дьяконов рядом со мной и тоже раздетый лежит, душит меня и внятно так бормочет: «Ну, иди сюда, моя Наташенька!» Меня с кровати пружиной унесло. Так я и на самом деле с кровати чебурахнулся, даже шишмарь себе об тумбочку поставил. Оклемался, пригляделся, лежит на другой половине кровати моя ненаглядная Наталья Сергеевна. Вот так! К чему бы это такой сон?» А ближе к обеду Леху за что-то выдрал Дьяконов. Вот и не верь после этого снам. Видно, приснился с четверга на пятницу, зараза».

«Как бы и мне при такой духоте чего-нибудь подобное не приснилось».

Уже лежа на деревянной кровати, оставшейся от прежних хозяев, услышал за окнами до боли знакомую, любимую им песню, принесенную в этот мир безбашенным Андрюхой Ищенко и пустившую корни в Гордеевом городище:

Над Кубанью над рекой,

Под зеленым дубом,

Повтречалася казачка

С парнем черночубым.

Ой-да, ой-да, да, ой-да,

Ой-да, ой-да, да, ой-да,

Повстречалася казачка…

Толик даже не почувствовал, как провалился в тревожный сон. А завтра была война.

Еще затемно через городские ворота процокали копыта лошадей. В ночь в сторону Плиски уходили две сотни засадников. Следуя в колонну по два, мелкой рысью уходили те, кто должен стать глазами и ушами защитников Доростола. Дорога углубилась в лес, заставив потемнеть серые сумерки нового дня.

– Скоро с небес глянет на нас Ярило, расплещет брезг по округе. Как думаешь, боярин, насколько далеко отъехать от градских стен надобно? – задал вопрос Браниславу Пещак, слегка придержав коня, чтоб боярин смог на полкорпуса продвинуть свою лошадь, оказавшись стремя в стремя с ним.

– Мыслю, верст на десять-двенадцать отъедем, нам же еще оттай у дороги, нырищу присмотреть придется, да разъезды разослать.

– Правильно мыслишь, боярин. Остроух!

– Здесь, сотник.

– Скачи вперед, поторопи передовых. Сотня-я! Галопом, ма-арш!

Расплескав лучи по небесной синеве, встало над лесом солнце. К месту засады подтягивались разъезды русов, разосланные по дорогам и тропам. Соскакивая со взмыленных лошадей, в спешке переводя дух, докладывали Пещаку о подходе византийского войска. Поразмыслив, сотники приняли решение.

– Будем продолжать наблюдение дальше. Остроух, возьмешь пятерых воев из своего десятка, скачи в Деревестр к князю, скажи, ближе к обеду пусть встречает большое войско ромеев под стенами града. По переду войска идут дозором сильные отряды легкой кавалерии, за ними катафракты и пехота. Все понял?

– Понял, сотник.

– Тогда торопись, назад не ворочайся, оставайся в граде.

Обратился к молодому боярину:

– Предлагаю оседлать дорогу с обеих сторон. Схоронимся, пропустим воинство, а там боги подскажут, что делать и где у ромеев слабое место. А уж когда наши в бой вступят, то и мы с тыла подмогнем.

– Согласен, Пещак. Только зачем воев делить?

– А вдруг кого из нас заметят, так другой неприятелю в спину и ударит.

– Добро.

Враг не заставил себя долго ожидать. По дороге, ведущей к Доростолу, на рысях шел большой отряд легкой конницы, ведомый крепким, дюжим трибуном, разодетым в дорогие одежды и заказной доспех. Для отряда малоазиатских всадников такая работа была рутиной, они прошли не первый поход, так что уверенность и знание положений поиска читались на их лицах. Следуя плотным строем, прикрываясь с обеих сторон щитами, воины вглядывались в лесную зелень, отступавшую от каждой стороны дороги на добрую стадию.

Может быть, всадники Феодора Мисфианина так бы и прошли мимо засады русов, не приметив ее, если бы в сотне Пещака были исконно его воины, но сборная солянка, собранная из пришлых, нарушила первоначальный замысел сотников. Вольница до добра не доводит. Сухобор, один из пятидесятников, открыто возмутился проходом византийцев:

– Знаете, что они делали с нашими в Преславе? А ну, давай, хлопцы, пощекочем ромеев!

– Сухобор, охолонись!

– Их не боле двух сотен тут!

– Т-ты…

– Стрелами их, браты!

В ромейский отряд полетели стрелы, вонзаясь в щиты, лошадей и людей. Деваться было некуда.

– В седла! Гайда за мной! – подал команду сотник.

– Гик! Гик! Гик! – Лава засадников выскочила к дороге, не успевая набрать разгон для удара, ощетинилась пиками. Из-за спин передовых по византийцам тренькали стрелы тыловой поддержки, непрерывно срываясь с тетивы луков.

Боярин Бранислав сразу не понял случившегося, но сориентировался быстро.

– Всем стоять на месте! Стреляйте в спины византийцам!

Сам наложил стрелу на тетиву, прицелившись, пустил ее в спину азиату, готовому дать отпор конной лаве. Сотня дружно, одну за другой, пускала стрелы из лесного кустарника.

Предсмертные крики раненых, падение с лошадей убитых, конское ржание – все смешалось. На дороге происходила рукопашная свалка. Русы, выжившие после гибели Преслава, словно взбесились, волками набросились на добычу, даже в предсмертный час, лишившись оружия, зубами грызли врагов. Ор, гвалт, стоны и крик на всем промежутке дороги, это была просто бойня. Командир византийцев Феодор Мисфианин, потеряв щит, использовал вместо него тело мертвого русича, рубился мечом, рубил, рубил направо и налево врагов, лезущих к нему в попытке достать. Ромейский отряд истаял на глазах. Остался малый пятачок греков вокруг своего командира-силача и русы повсюду, куда ни кинь взгляд. Всю дорогу усеяли трупы людей и лошадей.

– В седла! – подал команду Бранислав. – За мной, ма-арш!

Пришпорив коня, первым вырвался на нем из леса. Повел свою сотню, приняв вправо от бойни, к идущему на рысях новому отряду греческих всадников, выходившему на оперативный простор, минуя излучину небольшой речушки.

– Крепи тара-ан! – выкрикнул ближайшим к нему сородичам. Услышав его, черниговцы плотнее подвинулись к своему командиру, образуя построение «свиньей», выставив пики перед собой, приподняв до уровня глаз каплевидные щиты красного цвета.

– Гик! Гик! Гик! – раздавалось из строя, а вскоре две конные массы впечатались друг в друга.

Пошла мясорубка, звон мечей, крики, глухие удары по щитам, ржание лошадей. Шум и скрежет стоял неимоверный. Бранислав давно выронил пику, пригвоздив ею кого-то из ромейского начального состава, прикрываясь щитом, отводил удары, свалив всадника, обагрил клинок чужой кровью. Колышущаяся карусель войны закрутила, понесла по кругу, сбивая дыхание и напрягая силы. В мозгу вместе с поднимающимся вверх и опускающимся на чье-то плечо мечом, долбилась мысль: «Победить! Победить и не погибнуть!» Наставление Монзырева тем, кто ушел с ним в разведку. И снова мельтешение в свалке, свой, свой, чужой. Взмах: «У-угх!» Меч опускается на ромейский шлем. Крик, стон, падение тела вниз под копыта, а это смерть, затопчут.

Звуки труб, барабанов и еще какой-то пищащей дудки вывели черниговцев из состояния боя, внимание переключилось на тяжелую поступь лошадиных копыт со стороны. К месту битвы галопом неслась тяжелая конница катафрактариев, готовая затоптать всех и вся на своем пути, задавить тяжестью и своей неуязвимостью.

«Это конец!» – ввинтилась в мозг тревожная мысль.

– Всем в лес! В ле-ес! – проорал-прохрипел Бранислав, отмахнулся от назойливой мухи – византийского кавалериста, с усилием развернул своего вороного, постарался крикнуть погромче, но из сухой глотки раздался хрип. – В ле-ес! Сотня, всем в лес!

Удар пришелся по кольчуге, конь вынес его из-под удара, и только самым кончиком меча располосовало звенья железа на спине. Из круговерти боя смогли выйти единицы. Наяривая лошадей, вламывались в кустарник, царапая ветками деревьев и без того окровавленные лица, пытались держаться поближе к боярину, по шуму определяя движение его коня.

«Вот и овраг. По его дну уйти сподручней, катафракты тяжелы, пройти не смогут, это им не равнина».

– Сотня, все, кто слышит меня!

Уже больше двух десятков воинов выскочили из зарослей на голос боярина, переводя дыхание, вытирая и зажимая кровь на ранах. Лошади из последних сил перекачивали потоки воздуха боками, запаленные, но сумевшие вынести своих хозяев из боя.

– Слушай сюда! Через лядину пройдем по дну оврага, это для нас единственный путь. А уж там посмотрим, какова наша доля. За мной!

Первым вломился в кустарник, откинулся на конский круп. Осторожно вышагивая, вороной спускался по заросшему склону. Воины последовали за предводителем. А по следу, словно рвались огромных размеров кабаны, ломились одетые с головы до ног в броню византийские катафракты.

10

Вся дорога была усеяна телами погибших. Базилевс вместе со свитой долго стоял на поляне рядом с дорогой, всматривался в мрачные лица проезжающего мимо воинства. Участвовавшие во многих походах закаленные ветераны, двигаясь на Доростол, с удивлением и растерянностью на глаз определяли, что русов погибло существенно меньше, чем своих, а значит, предстоит нелегкая война и неизвестно еще, какая участь выпадет на их долю.

«Попробовать предложить скифскому архонту без боя уйти за Истр? Еще неизвестно, как сложится эта война. Конечно, варваров по числу гораздо меньше, чем у меня, воинов, но первая сшибка у Доростола прошла не в мою пользу. Враги показали, что они на равных могут сражаться с катафрактами. Стоит задуматься!»

Чуть обернувшись, он обратился к свите:

– Остался кто-либо в живых из отрядов, идущих в передовом дозоре?

– Да, сиятельный. Жив предводитель первого отряда, Феодор из Мисфии, а с ним пятеро всадников легкой кавалерии. Ты хочешь их видеть?

– Избави бог. Я помню Мисфианина. Лев Диакон.

– Я весь внимание, мой повелитель!

– Найди Мисфианина, поговори с ним. Потом напишешь о подвигах наших воинов и дикое сопротивление варваров. Не стесняйся описывать пролитую кровь и необузданный характер дикарей. Потомкам будет интересно узнать, с чем мы столкнулись в этой провинции и как спасли месян.

– Я все понял, богоравный. Уже бегу.

Не обращая внимания на придворных, император коленями приударил в бока своего коня, в порыве гнева ожег его круп плетью, поскакал к доростольской дороге, а встав на нее, двинулся вдоль растянувшихся колонн стратиотов, упруго шагавших без устали, несших щиты и оружие, с любовью глядевших на своего полководца. «Бессмертные» тенью следовали за базилевсом.

Выехав на равнину, Иоанн Цимисхий увидел вдали сам город Доростол. Отсюда крепостные стены и башни выглядели невысокими и совсем не грозными. Император, оглядев пейзаж глазами полководца, пришел к мысли, что сама равнина, местами пересеченная речушками и ручьями, вполне подойдет для битвы, а с бугра, на котором остановился базилевс, даже виднелся полноводный по весне Истр.

Преграждая путь к крепости, на равнине выстроилась живая стена пеших русов, стоявших сомкнутым строем за большими щитами. Перед строем, направив взор на подходившее греческое воинство, спокойно восседал на коне человек, закованный в броню, в красном плаще на плечах. Святослав.

Ничего нового в построении варваров для императора не было. Цимисхий, распоряжаясь, выстраивал свое войско следующим образом: по центру, в фаланги, поставил пехоту, по ее краям, катафрактов, всадников и лошадей, закованных в железо. За рядами пехоты находились лучники и пращники, им предстояло без остановки стрелять по славянскому строю. Напряженность витала в воздухе. Казалось, еще миг, и две силы сойдутся в смертельном поединке.

Монзырев еще в процессе построения подошел к Икмору, обратился к нему:

– Воевода, князь выстраивает воинство стеной, не оставляя даже малого резерва за плечами. Если стену обойдут с флангов, ударят в наш тыл, ведь опереться будет не на кого.

Икмор, покачав седой головой, издали глянул на князя, в трех десятках шагов гарцевавшего на белом коне, общавшегося с воинами первой шеренги.

– Сам скажи. Больно послушает он кого. Сейчас он в боевой лихорадке. Уж коли решил что так быть, уже никому не переубедить.

– Скажу.

Выслушав Монзырева, в раздумье окинув зарвавшегося боярина рачьим взглядом, князь хотел накричать на выскочку, да вдруг решил наказать по-другому, не дать вместе со всеми стоять в строю, отлучить от воинства. А что, пусть подумает на досуге, почему его дружина не воюет бок о бок с остальными. Больно умен.

– Вот и бери свою дружину, кою привел за собой. Становись за спинами воинства. Глянешь, как другие воюют. Ступай!

Монзырев поклонился князю. Он совершенно не страдал от такого решения, тем более византийского войска еще не наблюдалось на горизонте. Прошел через скаливший зубы строй, услыхав в свой адрес некоторое количество шуток и высказываний. Выкрикнул:

– Воевода! Улеб Гунарович, выводи дружину в тылы.

Гунарович, привыкший беспрекословно подчиняться боярину, напряг сотников, и добрых четыре с гаком сотни воинов отошли за спины русского строя. Толик уже со стороны окинул «стену», определяя, что она собой представляет.

Простое, без всяких хитростей и примочек построение. Триста метров по фронту занимали бойцы первой шеренги в комбинации защиты, щит, шлем, панцирь. В первую шеренгу Святослав поставил свою проверенную гридь, с копьями, мечами да мощными двуручными секирами, а сами гридни к тому же были одеты поверх кольчуг в ламинированный доспех – панцирь, покроя сравнимого разве что с кафтаном, с разрезом спереди или на правом плече. В глубину строя шли двадцать шеренг ополчения да скандинавские хирды, нанявшиеся к князю. Здесь и вооружение было попроще. Вместо трапециевидных щитов щиты круглые, у кого из дерева, у кого дерево обито по кромке железом, да и в середине щита присутствовал медный или железный умбон. Шлемы в основном сферической формы с наносником, с бармицей и без нее. Кольчужные рубахи с рукавами до локтей, а подол доставал до бедра с разрезом спереди и сзади. У скандинавов ламелярный доспех, сработанный корсетом, состоящий из нагрудника и наспинника, по бокам скрепленный и снабженный наплечными лямками из кожи с металлическими заклепками. Почти все имели копья и мечи, у некоторых вместо мечей – боевые топоры, правда помельче, чем топоры гридней. Короче, можно было надеяться, что хотя бы первый натиск будет отбит.

– Гунарович, выстраивай наших в полста шагах от Святославовой «стенки». Дели бойцов на две фаланги. В правой только наших поставишь, и она под твоей рукой будет. Левая – моя, туда всех остальных и полусотню Олеся. Ясно?

– Да. Только давай наоборот, Николаич. Наши-то понадежнее будут.

– Дружище, делай, что говорю, после боя рассуждать будем.

Больше не отвлекаясь на выстраивание дружины, стал высматривать кого-то в ее рядах.

– Боривой! Подойди ко мне.

Ласково похлопал тяжелой, в кольчужной рукавице ладонью по плечу подошедшего помощника по хозяйственной части, улыбнулся ему.

– Что, Боря, никак воевать собрался?

– Так мы, батюшка, завсегда с тобой рядом, хошь за стол, хошь на смерть. Сегодня Мара соберет богатый урожай с ратного поля.

– Вот посему собирай своих помощников, и мчитесь мухой в город. Прошерсти там болгар, реквизируй для воинской надобности бочек десять, больших. Загрузишь на телеги да наполнишь водой. Прихвати пару бочонков вина-кисляка. Бочки привезешь, по возможности равномерно расставь в тылу русской «стенки».

– Понял тебя, батюшка. А вино куда? Нашим?

– Ха-ха! Я тебе дам, на-ашим! В каждую бочку по паре ведер вольешь потом. Оно, смешаясь с водой, хорошо жажду утолить поможет.

– Понял.

– А задача тебе с воинством твоим будет такая. Сам в драчку не лезь и своих не пускай, мы уж как-нибудь сами справимся. А вот раненых из боя выносить да раны перевязать это уж ваше дело. И смотри, ни один наш, черниговский, без вашей помощи остаться не должен, про иных тоже не забывайте.

– Сделаю, батюшка.

– Ступай.

«Кажись, все, что мог, в сложившейся ситуации сделал».

Двинулся к двум выстроенным отрядам своей дружины, отмечая недовольные взгляды черниговских бояр. Окинул взором лица бойцов в строю, заговорил, не повышая голос:

– Многие меня хорошо знают. Не раз вместе рисковали жизнью на поле брани. Те, кто присоединился к дружине по дороге, могут сомневаться в моих поступках и деяниях, но вы сами пришли ко мне, я вас не звал. Ну, а коли пришли – знайте, что я принимаю решение и несу за него ответственность перед вами, перед собой и перед нашими богами. Бояре, не смотрите на меня волками, осуждая, что стоите не в общем строю, что князь наложил опалу на меня, значит и на вас. Ради дела стерпим. Я вам обещаю, что наша малая дружина сегодня не раз выручит стоящих впереди. Призываю вас лишь к одному. Будьте стойкими в бою! Будьте храбрыми, не покидайте строй. Мы сильны единством, выручайте товарища, стоящего рядом. Сегодня мы поработаем пожарными, будем двигаться туда, где горячо, где потребуется наша помощь.

– Батька, дивись, – стоящий в первой шеренге Олесь указал рукой. – Одначе ромеи в долине строй крепят.

Монзырев обернулся, вдали за людской стеной, за проходимым оврагом, действительно увидел стройные шеренги византийцев, которые были еще очень далеко от русского воинства. Прямо с марша ромеи выстраивались в боевые порядки. Пройдет никак не меньше часа, прежде чем войска встанут друг против друга для боевых действий. Переглянулись с воеводой, старик в преддверии боя чуть ли не бил копытом.

«Вижу, воевода, что настрой твой соответствует «последнему и решительному… Непорядок. Нам с тобой никак погибнуть нельзя. Кто потом пацанву из этой дырки вытаскивать будет?»

– Мишка! – позвал, не оборачиваясь к строю.

– Тут я, батька!

Молодой воин встал у плеча Толика.

– Пусть Павел подойдет.

– Есть.

Пашка, обосновавшийся после приезда в подразделении Олеся, отозвался на зов Михаила, подбежал к Монзыреву.

– Паша, не фиг тебе у разведчиков делать. Переходи в другую фалангу.

– Как так, батька?

– Кверху каком. Вестимира мы уже потеряли, не хочу еще и Улеба терять. Видишь, перед боем его адреналин распирает. Прямо орел, – зашептал боярин. – Ты, Паша, от перехода в дар невидимость получил? Вот за спиной у деда невидимкой и поработай. Мысль понял?

– Понял.

– Иди, сынок, работай.

Растянувшееся было время ускорило свой бег. Из приоткрывшихся городских ворот вынеслись телеги, прогрохотали по бревнам моста. Расторопный Боривой подвез к воинству огромные бочки и с сотоварищами сноровисто разгружал их за «людской стеной», не забыв снабдить каждую деревянными черпаками.

– Зробил, батюшка! – оповестил Монзырева. – Телеги куда?

– Сколько их у тебя?

– Одиннадцать.

– Половинь и ставь их под углом по флангам за «стеной».

Византийское войско пошло на сближение. Поднявшемуся в седло Монзыреву было хорошо видно, как по фронту шли, набирая скорость для удара, конные полки катафрактариев. Земля дрожала под тяжестью закованных в железо людей и лошадей. Все ближе и ближе наблюдалась неотвратимость удара, и не ясно еще, в какое место придется этот удар, то ли в «чело», то ли по флангам, или вовсе, с охватом флангов в «чело» с одновременным выходом в тыл.

Уже можно было хорошо рассмотреть первую шеренгу ощетинившихся копьями всадников, прикрывшихся помимо брони круглыми деревянными щитами, выкрашенными в синий с белым цвета. Над куполовидными и сферическими, с навершием конуса, шлемами у многих развевались плюмажи из крашеных перьев. Можно было заметить, что многие лица закрыты металлом защитных масок с уродливой личиной.

Все это показалось Монзыреву до боли знакомой картиной, знакомой по кадрам фильма «Александр Невский», где тевтонские «псы-рыцари», закованные в латы, так же разгоняли тяжелый строй.

Вот-вот ударит молот по наковальне, вот-вот тяжелый удар латной конницы придется по русскому строю. Незначительное, почти незаметное в процессе передвижения, перестроение, и по левому флангу русской фаланги пришелся тяжелый таран. Звон, скрежет, разгонная сила инерции, и строй прогнулся. Прогнулся, но попятившись, теряя людей, выстоял. Началась рубка, беспощадное уничтожение друг друга. Толик не то что заметил, почувствовал в происходящем начавшийся охват конницей фланга. Сто метров до телег.

– Бояр Ярослав! – повысил голос, перекрикивая шум битвы. – Быстро веди фалангу на левое крыло! Используй телеги как стену.

– Чернигов, за мной!

Строй побежал к телегам, выстроившись, прикрывшись щитами, сразу же осыпал стрелами плотную массу устремившихся в тыл русов катафрактов.

Монзырев дождался момента, когда в скулу правого фланга Святославовой дружины ударили конные полки греков.

– Старый! Свою фалангу к правому ряду телег. Бего-ом!

– Ур-ра! – строй кривичей, ведомый воеводой, выдвинулся на фланг.

Русский строй удержался под железным напором. Устоял и под дикий рев двинулся в атаку, перемалывая боковые оконечности катафрактаривых крыльев, вгрызаясь в середину византийских полков.

Из тылов ромейского воинства пропели трубы, и конница, закруглив свой бег, отхлынула от русского войска, уходя на виток, отступая, теряя людей. Русы выдержали первый удар. Они отошли на прежнее место, снова вставая тесным строем. Перед их позициями землю устилал слой тел убитых и раненых воинов и лошадей. Своих раненых уносили за «стену», попутно добивая раненых греков. К бочкам с водой потянулись напиться воины, переводили дух и снова занимали свое место в строю.

На прежние места подтянулись и черниговцы, многие в крови своей и чужой, с разорванными кольчугами, но не сломленные, скалясь в улыбках, радостно смотрели в глаза предводителю.

Воевода, чуть прихрамывая, подошел к Монзыреву.

– Как?

– Добре, Николаич, отбились. Если б телеги не стояли, было бы хуже, могли стоптать.

Не дав толком перевести дух, византийцы пошли в новую атаку. Теперь на строй русов надвигались пешие полки стратиотов, а вся конница двинулась на левый фланг.

– Все к телегам левого фланга! – рявкнул Монзырев, соскакивая с лошади, сам возглавил свою дружину.

– Олесь, из арбалетов стреляйте залпом в упор. Выставить копья! Лучники, пускать стрелы непрерывно, до самой рукопашной.

В тыл заходил клин катафракторной конницы, набравшей разгон, готовой смести все на своем на пути.

– Первая шеренга, закрыться щитами! – повысил голос до крика Монзырев. – Вторая, третья – выставить пики! Лучники, пускай стрелы!

Рой жалящих вестниц смерти вошел в надвигающуюся массу.

– Так их, ребятушки! Так! – с восторгом в голосе заорал старый воевода. – Бе-ей!

– Арбалеты, пли! – скомандовал Олесь.

– Держать удар!

Теряя людей и лошадей, катафрактарный полк наконец-то смог обогнуть телеги, потерял темп, но все же стал пробиваться через монзыревское воинство к тылу основной «стены». Кривичи и черниговцы сами встали в плотную стенку. В круговерти кровопролития кололи, рубили, резали, только стрелять не было ни времени, ни возможности. Обломки щитов, порезы на кольчугах, синяки и ссадины на теле, раны, легкие и тяжелые, кто на все это обращает внимание в процессе боя.

Зов византийских труб – и вдруг отхлынуло убийственное море конницы, пеной оставляя на берегу трупы и израненных людей. Много трупов. Повсюду кровь, смешавшаяся с пылью, превратившая землю в липкую грязь под ногами.

Утерев лицо рукой с зажатым в ней клинком, пот пополам с кровью, Монзырев огляделся. Стоящие бойцы хрипели как загнанные лошади, пытаясь отдышаться. Боривой с двумя десятками тыловиков оттаскивал раненых в сторону ворот. Те, кто был ранен, но стоял на ногах, и не подумали уходить с поля боя.

«Молодцы!»

Они снова выстояли.

До вечера русы сдержали еще десять атак. Самая последняя была самой тяжелой. Усталость брала свое, а свежие силы в лице трех тысяч «бессмертных», выпущенных базилевсом, заставили отступать, даже бежать с поля боя русское воинство. Ушли. Ушли, наглухо закрыв за собой городские ворота.

– Боря, знаю, что устали, но наших нужно накормить, раненых обиходить.

– Все давно готово, боярин. Я ж как чуял, Явора и Мокроуса в Деревестре оставлял, так что идем снедать.

– Молоток! А я вот тебе про это не дотумкал сказать.

– Идем, батюшка.

– Раненых накорми.

От усталости, еле передвигая ноги, Монзырев последним шел за колонной своей дружины.

«Сегодня только есть и спать».

Все тело болело и ныло.

Полная луна встала на небосвод, призрачным светом залила стены улиц древнего города. Всю ночь императорские гоплиты простояли в строю перед воротами Доростола, боясь, что русы могут пойти на ночную вылазку, но сил у тех не было, все силы ушли на дневной бой.

Поутру Цемесхий лично выбрал подходящий холм, где и приказал оборудовать укрепленный лагерь. Весь день греки копали землю, роя глубокий ров, насыпали валы, на гребнях которых водружали копья и крепили щиты. Зоркие сторожевые заставы и выставленная стража дополняли прочность укреплений. А в самом лагере стратиоты ставили шатры для императора, свиты и военных начальников.

Русы зализывали раны, подсчитывали потери. Война словно замерла, подарив день передышки. Когда следующим утром у стен Доростола появились отряды закованных в броню византийских всадников, князь принял решение в боевой контакт не вступать ввиду отсутствия штурма стен, а всадников обстреливать стрелами. Потеряв около сотни убитыми и ранеными, начальники отрядов отвели своих людей подальше от крепостных стен.

У Монзырева в дружине погибло шестьдесят два бойца, еще семеро скончались от ран в течение следующего дня, неизвестна была судьба сотни Бранислава. Толик ходил темной тучей, злился на себя, кого-то, невовремя попавшегося без дела под руку, хорошо взгрел. К тому же настроение подпортилось еще и тем, что воевода Сфенекл вечером вывел свою дружину в конном строю за пределы города.

Во время ужина в византийском лагере из обоих городских ворот появились конные русичи. Цимисхий возложил охрану ворот на двух полководцев. Восточные ворота караулил патрикий Петр, под командой которого были фракийский и македонский полки. Западные стерег Варда Склир, приведший под стены Доростола полки с восточных окраин империи. Полководцы вылазку скифов смогли пресечь. После сшибки, где боги не дали победу ни тем, ни другим, дружина возвратилась в Доростол.

Про черниговский полк все будто забыли.

Уже в глубоких сумерках старый варяг Улеб донес до ушей Монзырева еще одну новость: византийский флот поднялся по реке к самому городу. Толик не поленился, поднялся на крепостную стену, поглазел на то, как императорские триеры цепью растянулись по фарватеру вдоль всего берега, на безопасном расстоянии от крепостных метательных орудий.

«Песец! Называется, приплыли. Теперь из этой норы нам ни посуху, ни по морю не выбраться. Хотя, насколько я помню из истории, хоть и извращенной умными головастыми книжными червями, враг будет разбит, победа будет за нами».

11

Ласковое солнце клонилось к закату, когда из леса на открытое пространство дороги, примыкающей к речной заводи, поросшей камышом и аиром, показались два десятка воинов, одетых в холщовую одежду, раскрашенную плямами расцветки лесной зелени. Железных доспехов на воинах не наблюдалось, зато каждый из них имел при себе множество различного вооружения. Вместо луков, постоянного атрибута славянских витязей, в чехлах, прикрепленных на спины специальным ремнем, были видны самострелы, а к бедрам пристегнут короткий колчан с болтами. Щиты за лямку крепились у задней оконечности седел и при скачке слегка постукивали степных лошадок по крупам, помогая понукать животных к движению. Сами воины, все как один, парни молодые, здоровые, самый старший из них, может быть не так уж и давно, разменял не более двадцати весен. Загорелые лица обрамлены усами, короткие стрижки на головах, растительность на щеках и бороде отсутствовала.

Выскочив из лесу, первый всадник придержал коня, подняв над головой десницу, сжал пальцы в кулак, чем вызвал немедленную остановку всего отряда, следовавшего за ним.

– Людогор, – обратился к старшему стоявший слева от него всадник, указал пальцем направление. – Вон за той излучиной, поросшей акациями, по летнику версты полторы проехать вдоль реки и увидим халупы Рыбного. Вы-то два лета тому с нашим боярином через Перунов проход ушли, а мы по сему летнику так до самого Гордеева городища и добирались верхами, да с повозками.

– Не путаешь, Балуй?

– Та не. Я хорошо запомнил дорогу.

– Добро. Вороп, за мной ма-арш!

Отряд бодро порысил вдоль заросшего деревьями берега реки. Песок, плотно утоптанный, глушил перестук некованых конских копыт. Несмотря на теплый денек, с реки веяло влажной прохладой, что создавало всадникам дополнительный комфорт при скачке.

За излучиной реки взору наворопников уже издали представился вид северянской деревни, утонувшей в зелени раскидистых деревьев и кустов. Отряд шагом вошел в покинутую, притихшую весь. За плетнями заборов не было видно сельчан, не слышно привычных звуков, издаваемых домашней скотиной, лай собак не оповещал о прибытии незваных гостей.

Людогор крутанул указательным пальцем над головою, указал направление вдоль деревенской улицы и остался спокойно сидеть в седле, зорко наблюдая за действиями подчиненных. Так же быстро осуществив разведку, вои собрались перед своим командиром.

– Ну?..

– Ни души. Можно было бы погрешить на печенежский набег, да вот только халупы целы, пожаров не было, плетни не поломаны. Подсохшей крови тоже не видно. Видать, сами ушли, може, нас углядели и испужались.

– Рылей, скачи к сотнику, доложи, что мы на месте. Печенегов нет, северян тоже не видать.

– Слушаюсь!

Развернув лошадь, Рылей рысью помчал по той же дороге в обратном направлении. Людогор успел направить три пары наворопников в дозоры, когда из зелени ветвей дерева у крайней избы раздался возглас:

– Кажись, свои!

В один миг в руках бойцов очутились заряженные арбалеты, причем направлены они были не только в сторону возгласа.

– Не стреляйте. Балуй, это я, Скотень. Ну, помнишь, я тебя, с сотником вашим к воеводе Улебу провожал.

– Покажись!

С ветки, перепрыгнув на крышу, а с нее соскользнув в палисад, на деревенскую улицу из-за плетня вышел юноша, одетый в порты и рубаху, подпоясанную ремнем. В руке северянин держал лук, а на ремень был подвешен короб со стрелами, другого оружия, за исключением охотничьего ножа, у парня небыло.

– О! Скотень, – обрадованно воскликнул Балуй. – Возмужал-то как, совсем на отрока не похож. Прямо мужик стал.

– Здравы будьте, витязи, – поздоровался со всеми Скотень. – Уж и не чаяли, что возвернетесь до нас.

Балуй по-дружески обнял юношу, похлопав его ладонями по окрепшей спине.

– Народ-то где? – осведомился Людогор, окидывая оценивающим взглядом парня.

– Да где ж ему быть? В плавнях ховаются и скотину туда же увели. Самое время поганым с набегом появиться, вот старейшина наш, Бажан, ежели не запамятовали, и распорядился уходить. А тут вы!

– Не повезло печенегам в сей год, сотник Горбыль с малой дружиною через ваши земли пройдет. Скоро здесь будут. Так что иди, давай, оповести Бажана, хай выходит встречать. У вас переночуем.

– Это я мигом! – заулыбался Скотень и со всех ног бросился в сторону реки.

Подняв клубы пыли, в селище на рысях вошла неполная сотня кривичей, одетых и оружных так же, как и передовой дозор.

– Спешиться! – подал команду крепкий, с полностью бритой головой, горбоносый вой, лет тридцати с хвостиком. Спрыгнув со своей лошади, обернулся к подскочившему Людогору.

– Батька! Людин в Рыбном нема, поховались по плавням, набег копченых ожидают. Вошли в контакт с местным наблюдателем, отправили звать старейшину. Дозоры в сторону степи направлены.

– Хорошая работа, Людогор. Эйрик, прими коня. – Горбыль перебросил повод через голову скакуна, сунул узду в руки находившегося поблизости отрока, распорядился: – Бойцам обиходить и напоить лошадей.

Направился к знакомому тыну, за которым в зелени кустов проглядывала окнами изба старейшины, попутно наблюдая за действиями подчиненных. Прибывшие вои по-деловому, без суеты располагались в северянской деревне. Душа Горбыля радовалась, глядя на бойцов, взращенных его трудами, сердце сжималось от осознания того, что уже завтра, рано утром они, под его командованием, пройдут нелегкий путь по территориям, занятым потенциальными врагами.

Войдя в калитку, сотворенную хозяином из ивовых прутьев, Сашка оказался в палисаде у дома, где стоял стол, втиснутый меж фруктовых деревьев, укрывавших зеленью листьев место отдохновения. Уселся на одну из лавок, откинувшись назад. «Хорошо! Так бы сидел и не дергался. Иногда так мало надо человеку для полного счастья, просто посидеть да отдохнуть. Вот только не думать не получается. Особенно сейчас. Ведунья зря беспокоиться не станет, а вообще тяжело жить в веке, где понятие «связь» не существует как таковое. Вот и думай теперь, как там Андрюха и где его сейчас леший носит. Вот уж действительно год начался, зима беспокойно прошла, весна такая же, уже и лето на двор смотрит».

А началось все для него, Сашки Горбыля, совершенно не по намеченному Монзыревым плану. Кануло в лету дело с упырями, Горбыль готовил свою сотню к летнему походу в степь, когда однажды вечером после «трудового» дня в комнату к уставшему Сашке заглянул озабоченный чем-то Олег.

– Батька, там тебя Галина просила зайти к ней, когда умоешься и в порядок себя приведешь.

– А че там у нее за тема ко мне?

– Не знаю, не интересовался. Только вот от бабки Павлы гонец прибыл. Может, вести какие принес?

– Ладно, спасибо, что передал.

Галина встретила Сашку взволнованной речью, обычно спокойная, в этот раз протарахтела как из пулемета:

– Саня, толком ничего не знаю, поняла только, что с Андреем беда может приключиться. Седлай коня, езжай к Павлине. Узнаешь все, приедешь, расскажешь. Да-а, и ее с Ленкой сюда привози. Людмиле рожать скоро, а если бабка рядом будет, то и мне спокойней.

– Ну, мать-боярыня, ты задач на ночь глядя напихала. Ладно, поехал выполнять. Скажешь завтра Людогору, чтоб с орлами без меня занятия начинал, а я только к обеду, чувствую, подтянусь.

– Передам.

Прискакавшего к заветной избушке Сашку ведунья, как в сказке, без лишних слов накормила, напоила и, цыкнувши на взволнованную чем-то Ленку, уложила спать, только и сказав:

– Утро вечера мудренее. Проснешься, уведу тебя к заветному месту, там и поговорим, сам все поймешь. А мне неча лишний раз язык о зубы бить.

Вот так, сказала как отрезала. После слов ее Горбыля не на шутку потянуло в сон. Глаза закрылись, отсутствовало желание и силы даже согнать с груди разъевшегося бабкиного котяру, умостившегося и урчащего тихий кошачий мотив. Так и заснул.

Показалось, лишь миг назад закрыл глаза, а уже сквозь сон донесся скрипучий бабкин голос:

– Вставай уж, витязь! Утро. Ярило вот-вот взойдет, и нам пора. Хоть и недалече идти, а все ж пораньше с делами управиться потребно.

Собранная в дорогу Ленка вывернулась из-за бабкиного плеча, за что тут же получила упрек ведуньи:

– Ты-то куда, пигалица? Дело важное. Мы, девка, сей день без тебя обойдемся.

– Как же это, бабушка?

– Я сказала, дома будь, – припечатала старческую ладонь о столешницу Павлина. Глянула на Сашку. – А ты, Олекса, зброю-то свою в избе оставь, да пояс распусти, да поршни сымай, босым пойдешь.

– Так ведь холодно. Замерзну.

– Сымай, сказала. Узлы, какие на одежде есть, распусти.

– Понял, – со вздохом откликнулся Горбыль. – Куда хоть идем? И зачем?

– Все узнаешь в свое время, а сейчас вон из избы. Да-а, и крест с выи сыми, неча им светить в заповедном месте.

Поеживаясь, стоя у тропы, растирая через рубаху замерзшие мышцы на теле, молча костерил бабку на чем свет стоял, глядя невинными глазами в выцветшие от времени глаза ведунье.

– Пойдешь за мной, молчи всю дорогу, неча нам с тобой говорить. Подойдем к кринице, встанешь перед ней на колени, как руку на плечо положу, наклонись над водой, смотри и слушай.

– Куда смотреть?

– Я тебе твоими же словами отвечу, можешь обижаться. В воду смотреть будешь, конь педальный! Усек?

– Ага.

– Все, идешь за мной.

Тропа повела в зелень леса. Вставшее солнце пробудило гомон птиц. Слегка закоченевший Сашка плелся за простоволосой, тоже босой, идущей в одной нательной рубахе, бабкой. Павлина легко, словно не было за плечами многих десятков лет, отмеряла шагами лесную дорогу. В деснице ведунья несла небольших размеров узелок. Вскоре до Сашкиных ушей донесся звонкий голос ручья, а уже за извилиной поворота он увидел криницу, стены которой были аккуратно выложены гладкими камнями, успевшими порости зеленым мхом. Деревья отступали от родника метров на шесть-семь, образовав над местом колодец, уходивший кронами в небо.

Пропустив Горбыля перед собой, Павла слегка толкнула его в плечо, и тот бухнулся перед самим родником на четыре кости. В лицо пахнуло прохладой, а перед глазами образовались маленькие буруны из песка на дне под водой. Знахарка распустила узелок, сгорбившись возле Сашки, легкими движениями стала бросать в прозрачную воду пучки сухой травы, заговорила громким, зычным голосом, расцвечивая плетение заклинания:

Встану поутру рано,

У родовых богов благословясь.

Пройду из ворот в ворота,

Войду из дверей в двери.

Перейду чисто поле,

Пройду айною, звериной тропою.

Амбала амболою, мимо жиги дорожного,

Приду к кринице с чистою водою,

Приведу сына Сварогова Олексу.

Ты, родник, не замути воды,

Ты, криница, покажи побратима его Андрия,

Ты лес-батюшка, донеси голос его.

– Смотри, витязь, слушай!

Горбыль, глядя в воду, различая мелкую гальку на дне родника, вдруг увидел отражение тучи, набежавшей на водную гладь. Туча расступилась в стороны, и в просвет показалось синее небо. Мгновенно стихли все звуки, до этого окружающие Сашку, лишь заколыхались кроны деревьев в вышине, зашелестела листва на них, и он увидел, будто в экране телевизора, лицо Андрея, лица окружающих его соплеменников. С шелестом листвы услыхал голоса воинов, но все это виделось ему урывками, словно компьютер подтормаживал ретрансляцию передачи через расстояние, так бывает, если не хватает скорости передающего устройства.

Вокруг Андрея и его бойцов простиралась бескрайняя степь, в которой Горбыль сразу узнал печенежское Дикое поле, разглядел утомленных, уставших людей, вымотанных лошадей.

– Теперь мы точно знаем, что ромеи направляются в Тавриду, – услышал сотник голос Ищенко. – Знаем, что число их, как минимум, в четыре раза больше, чем нас, и они найдут на полуострове помощь и поддержку, но отступать нам нельзя…

Вдруг гладь воды подернулась серой тучей. Сашка уже хотел было подняться с колен на ноги, но на плечо легла бабкина ладонь, а тучи опять разошлись в стороны, снова пошла проекция. Народ из Андрюшкиного отряда с ожесточением рубится с огромными мохнатыми пауками у кромки морского галечного пляжа. До его ушей доносились крики и стоны людей, но самого Андрея он не увидел. «Что происходит?» Из уст непроизвольно вырвался рык негодования. Родник тут же отозвался на проявление Сашкиного настроя, и картинка поползла, сначала ее затянуло тучей, а затем пробудились, проявившись, краски леса, камешки и буруны на дне родника.

– Все, – проговорила стоявшая рядом ведунья. – Хоть успел чего увидеть?

– Д-да. Андрюхе срочно нужна помощь.

– Ну-ну! Вот и я о том же. Это Ленке скажи спасибо, она ведь Андрею оберег на шею надела, да влюбилась в него к тому же, вот и повязана с ним. Сны ей плохие сниться стали, мы и подняли тревогу…

От воспоминаний задумавшегося сотника отвлекло появление старейшины Рыбного и десятников его дружины, с гомоном заходивших во двор. Завидев поднявшегося навстречу Горбыля, Бажан поклонился ему в пояс:

– Здрав будь, боярин.

– И тебе здоровья, старейшина. Не боярин я, а сотник его. Боярин наш ныне с князем Святославом в Болгарии византийцев плющит, а мы так, погулять вышли. Я смотрю, вы тут партизанить начали, захватчиков ожидаете.

– Ась?

– Не бери в голову. Скажи лучше, как виды на урожай? – с сарказмом спросил сотник.

Знал бы старик, насколько далек был Сашка от вопросов урожая, не стал бы распинаться обо всем том, что близко сердцу каждого смерда на Руси. Прожив два года в десятом веке, Сашка только из школьной программы знал, что хлеб растет на земле, а не на хлебной пальме, а молоко и масло получается от коровы, а не покупается в магазине. Деревенский урожай ему был до глубокой фени, но требовалось проявить уважение к нуждам и чаяниям крестьян, способных приютить и накормить дружину.

– Дак тепло уже, землицу давно вспахали и засеяли. Слава богам, поганые до сих пор не пришли, значит, и к уборке точно не придут.

– Почем знаешь, что не придут?

– Э-э! Имели б силу, давно бы уж пришли. Через нас завсегда выжиги ихнего князя Колпинея ходют, так летось нет боле его, убили. И войска евонного нема. Хто ж придет?

– Да, дед, Кулпея мы уничтожили, тут ты прав, только плохо ты этих дуремаров знаешь. Они ж как саранча. Извели мы одно племя, его пастбища захватят другие жаждущие. Диалектика жизни.

– Чаво-о?

– Вот тебе и чаво! Да я смотрю, старинушка, ты за деревней своей смотришь в оба, расслабиться народу не даешь. Смотрю, у односельчан твоих новые избы поднялись, клети да амбары. Опять-таки, догадываюсь, где-то рядом с плавнями мельницу община поставила. Или я не прав?

– Прав, батюшка, ох и, приметлив же ты.

– Да я-то приметлив, а вот вы бы с сельчанами лучше частоколом деревню обнесли б, все польза была. Ну да это не мое дело. Что, Бажан, заночевать-то в деревне разрешишь? Не бойся, не обидим, прокорм у нас свой.

– Да, что ты, милостивец. О чем кажешь, чи обидеть хочешь? Идуть уже сельчане, так шо ставь на постой у каждую хату по пять-семь ратников. Прокормим, я тебе не девка, у коей ум короткий, а волос длинный. Помню, хто нас от поганых хистил.

– Добро, старинушка. За то тебе великое спасибо, – и уже обратился к своим младшим командирам:

– Дождетесь сельчан, устройте людей поживее, не тяните кота за все подробности. Дайте людям и лошадям как следует отдохнуть. После Рыбного покой нам будет только сниться, и то короткими урывками. Люда, проследи тут за всем, а я к реке прогуляюсь. Завтра дружину до зари поднимем и в путь.

– Когда ждать-то тебя, батюшка Олекса, – задал резонный вопрос хозяин.

– А к ужину и жди. Сполоснусь и приду.

– Ты б поостерегся, водяник у нас иногда балует. Да и вода еще холодная.

– Вода в заводях уже прогревается хорошо. А с водяником вашим как-нибудь поладим, если встретимся.

– Боги да не оставят тебя в трудный час.

Сашка усмехнулся в усы, перебросил вышитый рушник через плечо, направился по деревенской улице в сторону реки, шаркая ногами, обутыми в высокие, выше колен, кожаные поршни, по плотному утоптанному песку, кое-где поросшему ползущим спорышем. Шел, разглядывая, как возле деревенских изб располагались квартировать его бойцы. Услыхав топот ног за спиной, оглянулся. Сотника догонял юный нурман Эйрик, приказом Монзырева взятый Горбылем на воспитание. Запыхавшись, подбежал к Сашке.

– Батька, я с тобой! Можно?

– А чего ж, идем, коли охота поплескаться имеется.

Кивнув головой, немногословный парнишка приноровился к Сашкиному шагу, пошел, сопровождая своего воспитателя, незначительно приотстав от него, левой рукой придерживая саблю у бедра. Местные жители, встреченные по пути, приветливо кланялись, многие приглашали зайти в гости. Уже у большинства изб кипела работа, сельчане и помогающие им дружинники растапливали печи, женщины и девицы носились по хозяйству как заведенные, с радостью принимая свалившихся как снег на голову гостей. Между тем Сашка, сопровождаемый Эйриком, вышел за околицу. Дорога вильнула влево, выводя их к поросшей зарослями и акацией реке, зазмеилась в обе стороны вдоль ее русла. Сашка бросил взгляд на противоположный берег. Река в этих местах была не широкая, не более пятидесяти метров от берега до берега.

– Эйрик, видишь, как рыба в реке играет? Эх, сейчас бы удочку, да вот посидеть в такой теплый, чудесный вечер у речки. Наловить окушков да стерлядки. Ушица была бы знатная, да чтоб казан на костерке. Классно, да?

– Батька, никак проголодался? Рыбного взвара желаешь? Так я мигом к бабке сбегаю, накажу, чтоб сготовила.

– Эх, приземленный ты человек. Я тебе о прекрасном толкую, а ты на бытовой лад переводишь. Однако и правда, беги-ка ты к бабке, скажи, ухи хочу, пусть сварит.

– Ага, я быстро. Потом назад.

– Давай уж.

Эйрик дернулся в сторону северянской деревни и резко затормозил на бегу, подняв ногами россыпь песчаных брызг с дороги, обернулся.

– А ты где будешь, батька?

– Да вот найду заводь у дороги, там и искупаюсь.

– Ага!

Оставшись один, Горбыль не далее как в ста метрах нарвался на небольшой пятачок песчаной заводи, где река образовала мелкую подкову. Прошелся по мелководью босыми ногами, глянул на небо, где солнце почти опустилось за кроны деревьев, создав сумерки над рекой, сказал сам себе:

– Здесь и буду.

Быстро, по-военному разделся, бросив сверху на свою одежду пояс с саблей и боевым ножом. Влез в воду в чем мать родила. Отфыркиваясь, проплыл на быстрину реки. Подзамерз сразу же, но заставил себя поплавать.

– Все, выхожу, а то так и в пингвина превратиться можно.

Подплыл к берегу, решив сплавиться к пляжу по течению, тут же услышал над головой из ветвей деревьев звонкий девичий голос:

– Гутыньки-гутыньки! Давно суженого поджидаю, да он, видно, не торопился ко мне!

Сашка поднял голову вверх и разглядел на ветке дерева свою давнюю знакомицу, русалку, с которой виделся последний раз еще на Донце. Та, глядя на него, мило улыбалась, показывая ряд белых, словно жемчуг, зубов во рту, глядела на Сашку с любовью и ухмылкой одновременно.

– Песец! Приплыли. Ты что там делаешь, на дереве?

– Ха-ха-ха! – поплыл серебром над рекой девичий смех. – Влазь ко мне, любый мой!

У Сашки, стоявшего в реке, вода которой доходила ему до причинного места, от простоты предложенного отвисла челюсть, ходившая от холода ходуном.

– Т-ты в-в своем уме, б-болезная? Или я п-похож н-на п-придурка?

Горбыль, развернувшись, побрел к пляжу, взбаламучивая шагами толщу воды. «Ща, полезу к тебе на дерево, держи карман шире. Нашла дурака за пять сольдо! – мысленно возмущался он. – Если ты такая умная, то чего ж строем не ходишь?»

У одежды стояла улыбающаяся красивая девушка с русыми, длинными, ухоженными волосами. Она совершенно не стеснялась стоять нагой перед Сашкой. Сотник сжал в горсти, типа прикрыд срам, свое уменьшившееся от холода хозяйство внизу живота. Так промерз, что красивая грудь и великолепная фигура девы реки не возбуждала. Исподлобья глянув на шагнувшую навстречу русалку, молча попытался обойти ее справа. Не тут-то было, русалка взяла Сашку за свободную руку, прижала ее к своей груди, и Сашка «поплыл». «А в нашем времени, помнится, говорили, что они холоднокровные. Типа вроде и женщина, а прикоснешься, жаба жабой. Вот и верь после этого слухам»

– Ха-ха-ха! – Весело засмеялась русалка, то ли Сашкиным ощущениям, то ли его прочитанным мыслям, то ли еще чему-то своему. – Ну как?

– Охренеть!

Русалка убрала Сашкину руку с его причинного места, теплой ладошкой провела по естеству и растительности над ним. Все, что секунду назад было скукожено от холода до размеров надкушенной сосиски, подросло до состояния зрелого баклажана, став таким же эластичным и плотным.

– Работает как часы! – объявил Сашка, уже сам потянувшийся к девушке.

– Нет! – вывернулась русалка из мужских объятий. – Не сейчас. Сними свой оберег с груди, распятый бог не наш, не росский. Тяжко мне видеть его.

Как у всякого мужика при виде красивой женщины и ее открытых прелестей, у Сашки моментально упала планка. Если бы сейчас он был одет в ОЗКа и хэбэшку, побил все мировые рекорды на раздевание. Горбыль в одно касание сорвал с груди крестик, бросил на одежду, снова потянулся к девушке.

– Не сейчас, Олекса. Одевайся, скоро отрок твой вернется, коего в деревню посылал.

– А…

– Я сейчас. Ты одевайся. Вместе в селище пойдем.

Русалка исчезла в зарослях ивняка. Сашкино хозяйство падало с неохотой, но шлангом повисло между ног, а к пляжу вышел Эйрик.

– Батька, ужин готов, айда снедать!

Молча, растерев тело рушником, сгоняя с него остатки речных капель, Сашка с сопением оделся и, уже натягивая на ноги сапоги, изрек:

– Эх, Эйрик, Эйрик!

– Чё, батька?

Из ближайших зарослей послышался шорох.

– Готовы идти, витязи?

Оба, развернувшись, увидели стоявшую улыбающуюся девушку, одетую в расшитую полотняную рубаху ниже колен, подпоясанную пояском под грудью. Волосы ее были заплетены в тугую косу толщиной в руку. Босыми ногами она подошла к воинам, взяла Сашку под руку.

– Гм, знакомься Эйрик, это моя…

– Водимая я его, Эйрик. Дивия меня звать. Что, Олекса, идем, ужин ведь стынет.

Обалдевший не менее своего воспитателя, озадаченный Эйрик пошел вперед. Дивия, потянувшись к Сашке, шепнула на ухо:

– Не журись, любый мой, все будет.

– Кхм, надеюсь!

Короткая майская ночь для Сашки пролетела быстро. Лежа на сене рядом с Дивией, утомленный и довольный, словно кот, объевшийся сметаны, лежал расслабленно, прикрыв глаза, ладонью лениво поглаживая упругую грудь женщины. У стены зашуршало сено. Сашка глянул в ту сторону, чтоб не разбудить любимую, спросил шепотом:

– Кто здесь?

– Кто-о? А сам не догадался? – ответил мужской хриплый голос. – Сами не спите и другим не даете. Нормальные людины занимаются тем, чем вы занимались, один раз за ночь. А ты ее, наверное, задрал уже. Она там хоть живая?

– Слышь, ты, я, кажется, вопрос задал?

– Овинник я, добро хозяйское берегу, да вот за вами приглядываю, гостечки дорогие. Дед Бажан скоро будить придет, а ты еще и не спал.

– Слышь, Овинник, пошел отсюда.

– Куда-а?

– За свечкой пошел, раз шустрый такой.

– Оставь, любый, – удовлетворенно, с ленцой потянулась Дивия. – Он в своем праве. Поднимут нас скоро. Слушай меня. Все знаю: и куда идешь, и к чему придешь! Поле дикое перейдешь без потерь и волнений. Вдоль Донца иди, а там к восходу примешь и Таврида появится. Друга своего ищи у теплого моря, там, где скалы тянутся к небу, где живет народ греческий, люди хитрые и вероломные, богу белому поклоняются. Вот только застанешь ли в живых друга своего? Не знаю. Все в руке твоей. Одно скажу, спешить тебе потребно. Ну а уж я тебя дождусь. Не коснется тебя своей десницей Мара. За меня ты не волнуйся. Ха-ха, даже сейчас все, что я хотела, получила от тебя, любый мой. Воюй умело, степной лис.

Снаружи, из темени утренних сумерек была слышна людская суета и конское ржание, лай собак, беготня и скрипы. Сашка отчетливо услышал приближающиеся шаги. Настала пора отправляться в дорогу.

12

Далеко позади остались Алусту и Партенит с их домами, сложенными из бута, в основном двухэтажными под черепичными крышами. У Партенита на мысе Плака Лактрис позволил воинам отдохнуть, расположившись прямо под стенами исара Ламбат, башни которого возвышались над вытоптанной поблизости дорогой. Византийцы по камням спустились к еще прохладному морю, сбросив кольчуги и одежду, смывали с себя пыль дальней дороги.

Лактрис с кентархами и Лупусом навестил хозяина исара, лохага, отвечающего за участок побережья, Якова Плинея. Лохаг, мужчина в рассвете сил, не обладал телом героя, был рыхл, тучен. Его светлые, закручивающиеся мелкими кольцами волосы были аккуратно уложены и умащены приятно пахнущей мастикой. Лицо при виде гостей расплылось в благожелательной улыбке.

– Рад приветствовать дорогих гостей в своих пенатах. Прошу, прошу проходите в дом. Хозяйка сейчас предложит угощения, слуги предупреждены и вскоре подогреют воду для омовения после дальнего пути.

Лохаг, относившийся к крымской знати, жил в большом одноэтажном доме с несколькими комнатами. Сам дом примыкал стеной к одной из башен, имел внутренний вход в нее. Ярко-коричневая черепица покрывала крышу. Высокий каменный забор отделял крытые террасы двора от самой крепости, образуя как бы дополнительное укрепление.

– Уважаемый Яков, – разглядывая внутренние постройки хозяйского двора, молвил Лактрис, – я впервые на землях фемы Климатов, но вижу, что в провинции вы устроились не хуже, чем живут чиновники в столице. Правду сказать, городки здесь маловаты, но многое напоминает прибрежные районы Средиземного моря.

– Вы очень любезны, комит Лактрис, польстили нам, но поверьте, несмотря на то, что в Тавриде уже давно образованы и действуют пять христианских епархий, имеются много богатых монастырей, таких, например, как монастырь Апостолов. Но не все так красочно и богато. Население, проживающее в горах, селится в хижинах, выстроенных из дерева и крытых дерном или глиной. Очаги в тех хижинах выложены лишь снаружи строений. Бедствуем.

– Ну-у, в центральной части империи нищие тоже не во дворцах живут. Ха-ха-ха!

Раскаты общего смеха потрясли пространство двора.

– А вот и хозяйка исара Ламбата – моя жена Елена, – представил Плиней довольно миловидную, еще совсем не в годах, женщину в легкой тунике, вышедшую к гостям. За правым плечом хозяйки стоял священник. Комит приложился губами к кисти руки Елены, шагнул в сторону, встретился взглядом с чернецом.

– Благословите, святой отец!

– Храни вас бог, дети мои! – Осенил крестным знамением священник пришлых. Лупус, отстав, отвернулся в сторону, его лицо перекосила гримаса отвращения.

– Прошу отведать пищу в нашем доме, – предложила хозяйка.

Быстрая скачка и приближение Горзувитов разбудили в памяти комита воспоминание об отдыхе в провинциальном семействе, тонкий запах благовоний и почти забытый запах женщины, исходивший от хозяйки дома. «Доберемся до Константинополя, сдам волчонка с рук на руки и отдыхать, сниму сразу двух порнай. Сниму на сутки, пусть изнасилуют до полного изнеможения, уж слишком долго я задержался в походе!» – мысленно загадал себе Лактрис.

Лупус на скаку догнал комита, повышая голос до крика, обратился к предводителю:

– Чувствую близкую погоню, комит. Попадется на пути деревня, хижина или любая другая халупа, оставь со мной десяток воинов, а сам следуй дальше. Мы вас потом нагоним.

Василий кивнул, не сбавляя скорости движения, окликнул стратиота из второй кентархии:

– Альбикерий!

– Я, мой комит! – Воин в ламинарном доспехе, в остроконечном шлеме, с краев которого спадало кольчужное полотно на плечи и лицо, пристроил бег своей лошади бок о бок с конем комита.

– Останешься с декархией у ближайшего жилья. Поступаешь в распоряжение господина Лупуса, считай, что приказы, отданные ним, это мои приказы.

– Слушаюсь, комит!

Уже через две версты отряд прошел мимо хижины, приткнувшейся к горному кряжу. Переправился через мелкую, каменистую речку, пропилившую себе дорогу через горы к морю, берега которой между скалами поросли ветвями светло-зеленой растительности. Остановившись у тропы, поднимающейся к жилищу, Альбикерий подал команду:

– Спешиться!

Обратился к колдуну, разминавшему ноги после долгой скачки.

– Какие будут указания, дорогой Лупус?

– Проверьте хижину. Если там есть люди, свяжите их. Они мне нужны живыми.

– А если здесь живут греки?

– Не имеет значения, кто здесь живет! Исполняйте.

Выражения лица из-под кольчужной полумаски десятника не было видно, но голос выдал недовольство приказом.

– Пошли! – распорядился декарх; доставая из ножен меч, прикрыл левый бок каплевидным щитом синего цвета с белой каймой по краю.

Цепочка воинов потянулась друг за другом по тропе вверх к хижине. На скромном пяточке у жилья, утопающего в зелени высоких деревьев со стороны гор, дымил сложенный из камней очаг, на огне грелся закопченный казан, в нем вкусно пахло варево. Из открывшейся двери хижины навстречу византийцам вышла загорелая, ещё довольно не старая женщина. Увидав гостей, от неожиданности прикрыла рот ладонью, глуша готовый вырваться крик. Не долго соображая, двое воинов повалили ее у входа и сноровисто связали за спиною руки.

– А-а-а! – прорвался крик. Альбикерий, оказавшийся рядом, предполагая громкую истерику, влепил женщине чувствительную пощечину. Голова запрокинулась от жесткого шлепка.

– Как тебя зовут? – склонился над ней декарх.

– Таис. – Женщина расширенными, полными слез глазами смотрела на маску воина.

– Декарх, в хижине никого больше нет, – доложил один из воинов.

– Хорошо! Ты одна здесь живешь, Таис?

– Нет.

– Где остальные?

– Муж и сыновья пасут коз и овец на пастбище в горах. Придут вечером.

Дикарх приподнялся с колена, распределил воинов:

– Игнатий, Феоклит, подниметесь на три сотни шагов вверх по тропе. Кто появится, вяжите. Ипато, спускайся к морю, уйдешь на двести шагов в ту сторону, откуда мы пришли. Заметишь приближение неприятеля, беги скорее сюда. Остальные будут находиться здесь. Лошадей не расседлывать. Господин Лупус, хижина в вашем распоряжении.

Лупус, устало дыша, отдуваясь после крутого подъема, нес объемную кожаную сумку за плечом. Вошел в открытую дверь жилища, сбитого из струганых досок, обмазанных снаружи глиной, и выбеленного известью. Огляделся, отметив скудную обстановку, земляной пол. «В этих местах греки превратились в варваров, – сложилась мысль в голове колдуна. – Однако надо торопиться». Стал выкладывать из сумки прямо на пол у порога свои колдовские принадлежности. Он не был магом в полном смысле этого слова, не учился у магрибских колдунов, но все же знал многое. Знал, как обращаться и получить помощь у дьявола, как использовать в своем деле демонов. Он многое умел, но за это расплачиваться приходилось жестоко. В свои тридцать пять лет он выглядел древним старцем, ушли в прошлое мечты о славе и могуществе, ушла радость бытия. На этот момент в нем осталась только стойкая нелюбовь к людям, к людям без частностей, ко всем живущим на этой земле, к их жизнелюбию, к их способности радоваться наступившему дню и пришедшей ночи, к их способности дать потомство и воспитывать свое продолжение в нем. Он завидовал даже ростовщикам, копящим деньги и взимающим долги, с блеском в глазах берущим в ладонь монету, которая из руки уходила в ларец. Лупус тряхнул головой, отгоняя наваждение лезущих в голову мыслей, глянул на женщину, лежавшую у порога, поскуливающую, словно собака, в предчувствии того, что ничего хорошего с ней теперь произойти не может. Ритуальным ножом начертил в центре комнаты пентаграмму, ковыряя клинком землю пола, очертил ее кругом.

– Десятник, я видел рядом с очагом деревянные миски. Пусть принесут одну, ту, что побольше размером, – приказал стоящему у входа декарху.

Женщина заскулила громче, непонимая, что происходит под крышей ее дома.

– Уймись! – отвлекся на нее Лупус. – Или я тебе перережу горло прямо сейчас.

Расставив семь смоляных свечей в местах на пентаграмме, ведомых ему одному, зажег их фитили, и свечи зачадили. Поставив принесенную миску в центр знака, из баклаги налил в нее жидкость. По хижине распространился едкий запах уксуса. В миску положил пять кусков извести, каждый величиной с куриное яйцо. Под воздействием уксусной кислоты известь закипела. Шипя, наполняла пространство хижины ощутимым смрадом.

«Никак колдовать начнет? – думал десятник, глядя через порог на происходящее. – Выходит, я помогаю самому дьяволу. Почему комит выбрал именно меня? То, что сейчас происходит, большой грех. Господи! Прости меня грешного, охрани от колдовства диавольского, а я поставлю в соборе Святой Софии самую большую свечу тебе! Пожертвую десять номисм храму. Только охорани меня от падения во грех тяжкий!»

– Декарх, пошел вон отсюда! – раздался из хижины рык Лупуса. – Своими дурацкими мыслями ты мешаешь мне делать дело.

Альбикерий со всех ног бросился по тропе вниз к морю, попутно отдав приказ своим воинам:

– Остаетесь у хижины. Приказы Лупуса исполнять как мои!

Черные свечи, установленные в начерченную пентаграмму, нещадно коптили в хижине. Стратиоты, сгрудившись у дверей, слышали, как колдун произносит слова заклятия. Не все им было понятно, но обрывки речи наводили на застывших воинов ужас. Страх перед неведомым вызывал непонимание происходящего.

«Да будет путь их тьма! Да приидет ему сеть! – доносились обрывки фраз колдуна. – …обимет и в сеть да впадет! Да будет день их короток. Пусть эти пять жвал да падут на них, словно углия огненныя, низложиши в страстех и не устоят оне…»

Всадники-стратиоты видели, как Лупус, доставая из коробов, вбрасывает в очерченный круг мерзких пауков, собранных им в степи, они отшатнулись от хижины, попятились к тропе.

Пауки, очутившись на воле, попытались сбежать, забиться в щель, но вычерченный круг, словно невидимый стеклянный купол, не давал им прохода. Они метались внутри круга возле миски, в которой бурлили уже маленькие кусочки извести, растворяясь в растворе. Резанув себе руку у запястья ножом, колдун протянул ее над пентаграммой, обильные капли крови упали внутрь круга.

– Ты, властитель ночи, заклинаю тебя… …быть послушным воле моей… – издали слышали напуганные византийцы.

Между тем колдун закончил ритуал, задул свечи. Провел ножом по контуру нарисованного круга, и колдовской, невидимый купол исчез, пауки порскнули в разные стороны, освободившись от пентаграммы, забились, кто под ложе, стоявшее в одном из углов хижины, кто в щели. Лупус усталой походкой, завершив тяжелый труд, с ножом в руке вышел из дома. Глянул на стоящих воинов, прижавшихся друг к другу с мечами в руках, хрипло распорядился:

– Несите женщину в дом. Руки и ноги ей не развязывать, бросьте на пол.

Двое византийцев нерешительно подошли к порогу, переглянувшись, приподняли за локти Таис, потащили.

– А-а-а! Помо-огите, прошу! А-а-а! Умоляю, Христом Богом прошу-у!

Втащили кричащую в истерике женщину внутрь и положили в центре жилища, прямо на использованную пентаграмму. Вышли.

– Теперь закройте дверь, забирайте тех, кто стережет тропу, и уходите к морю. Передайте декарху, чтоб ожидали меня в версте от тропы. Выполнять!

Удаляясь, стратиоты отметили про себя, что старик-колдун на глазах дряхлел, лицо его бороздили морщины, становясь еще ярче, фигура сгорбилась, будто кто-то положил на плечи пуда два дополнительной тяжести. Воины поторопились ретироваться от этого страшного места. Из закрытой хижины раздавались вопли несчастной.

Повезло. На такое везение Ищенко даже не рассчитывал. Проходя мимо одной из бухт, подковой втиснувшейся между скал, передовой дозор с высоты гор заметил корабль, вытащенный на галечный пляж, и людей, копошащихся на берегу. Кудлай, теперь находившийся под рукой у Андрея, глянув вниз, мотнул головой в сторону моря:

– Монорема, одномачтовая. Она вроде нашего струга будет. Судя по всему, греческий купец попал в шторм, теперь чинится.

Наморщив лоб, Андрей наблюдал за происходящим на берегу, отметил количество экипажа судна, их вооружение.

– Интересно, как это византийцы мимо прошли и не обратили внимания на купца?

– А что тут необычного? Они спешат, прошли по верху, как и мы сейчас идем. Это место по верху удобней пройти, чем по побережью. Прошли в сумерках, верст через пять к побережью спустились, к бухте не вышли, скалы мешают. Просто не заметили, вот и все.

Мысли птицами кружили в голове у сотника. Он визуально изучал большую лодку с веслами по бортам. Издали и сверху корабль казался похожим на большую щепку на воде. Прикинув расстояние до нее, Андрей определил примерную длину судна: «Пятнадцать-двадцать метров. Команда тридцать три человека. А что если с горки спустимся, корабль тиснем, да под парусом пойдем, да на весла наляжем, глядишь и обгоним противника. Надо рисковать, надоело за хвостом гнаться. Э-эх, рискнем!»

– Белаш, Божедар!

– Здесь, батька!

– Возьмете Лютеня, следопыта и со своими десятками продолжите преследование византийцев по суше. Остальным готовиться к спуску на побережье. Белаш, ты старший в отряде. Освободившихся лошадей поведете в замыкании. В бой по возможности не вступать, но с ромейского хвоста не слезать, идти, наступая врагу на пятки, пусть думают, что мы все идем по их следам.

– Понял тебя.

– Коли понял, уводи людей, неровен час греки на берегу нас заметят. Командиры, чьи десятки остаются со мной, предупредите людей, пусть возьмут из вещей все необходимое и ослабят подпруги лошадям.

Пока воины в отряде выполняли поставленную задачу, Андрей продолжал наблюдение за купцом и его людьми. На берегу в это время шла рутинная работа, люди продолжали загружать корабль вещами и товаром, вытащенным на время ремонта подальше от морских волн. Пригревающее солнце подходило к зениту, наполняя весельем буйную растительность гор. По отвесным каменным уступам, едва поросшим уцепившимися за трещины ветками плющей, скользили потёками струи воды, прорвавшиеся где-то в глубине гор из земляных трещин. Андрей наметил место спуска к пляжу, определив возможность скрытного перемещения по веревкам. С правой стороны бухты горные породы прикрыла почва, и колючий кизильник укрепил ее своими корнями, вот там и предстояло пройти. Кто-то тронул его за плечо. Обернувшись, увидел склонившегося Лютеня.

– Сотник, Белаш увел свой отряд, остальные готовы работать здесь.

– Хорошо. Все лишнее бросить наверху. Со шмотьём оставишь троих, этого будет довольно. Остальным… – указал рукой на поросль кизильника. – Во-он, видишь заросли? Скрытно обходим подкову бухты и спускаемся вниз, накопившись у пляжа, атакуем купца и команду. Предупреди всех, чтоб не повредили корабль, идешь первым.

Оказавшись внизу, скопившись за огромными валунами, совершили бросок к кораблю. Уже не маскируясь, шлёпая ногами по сыпучей, гладко обработанной морем гальке, с обнаженными мечами, со щитами в руках напали на судовую бригаду. В один миг из раскрытых глоток раздалось подбадривающее каждого кривича громкое «ура!». Позади нападавших воев заработали «снайперы». У Андрея в сотне был специально подготовленный десяток бойцов, которые занимались только отстрелом из луков противника. Когда основные силы шли на приступ, шли в атаку, или стояли стеной в обороне, эти десять воинов занимались только тем, что расстреливали самых рьяных врагов и их командиров. Вот и сейчас шорох летящих стрел привел к тому, что греки, схватившиеся за оружие, не имеющие брони на теле, полегли в первую очередь. Остальная команда купца встала как по команде на колени перед напавшим внезапно противником, подняв руки с раскрытыми ладонями над головой. Кто-то упал ниц, распластавшись на камнях, закрыл руками голову и, со страхом подвывая, ожидал смерти или рабства.

– Давай, братцы, сгоняй их в кучу к отвесной скале, все оружие отобрать! – отдышавшись, распорядился Андрюха, смахнув капли холодного пота со лба. – Второй десяток, залазь на посудину, сбрасывай в море всю рухлядь. Кудлай!

– Я, сотник.

– Проследи, чтоб на корабле остались только жрачка и вода. Готовься рулить этой скорлупой.

– Слушаюсь, батька! – Расплылся в щербатой улыбке обычно смурной Кудлай.

Время подгоняло бойцов, неутомимо, ни на миг не замедляя свой бег. Совершенно не обращая внимание на усаженных на голыши пляжа греков, кривичи сноровисто выбрасывали со струга купеческие вещи, не заботясь о том, что многие товары падали прямо в воду. Глядя на этот беспредел, сам купец, хозяин груза, толстый с гладко выбритыми щеками и бородой человек небольшого роста глазами провожал очередной тюк с товаром, принятый морской волной.

– Всё! – встретившись глазами с Андреем, оповестил Кудлай.

Кивнув в ответ, сотник мысленно примерился к лодке. Пятнадцать метров в длину, по восемь весел с каждого борта, с узким корпусом, не шире четырех метров, на ее борта были кверху нарощены доски, проконопачены и просмолены наново после шторма. На эту посудину можно было поместить до восьмидесяти человек, но с увеличением веса и скученностью людей лодка имела бы медленный ход. Андрюхины оставшиеся с ним тридцать восемь бойцов – это был оптимальный вариант плавания на ней.

– Сталкивай баркас на воду, отходим! – скомандовал сотник.

Бросив оторопевших от невнимания к ним греков на берегу, команда, оттолкнув лодку с мелководья, как тараканы, полезла в неё.

– Первый десяток разобрались по веслам левого борта, – командовал Кудлай. – Второй десяток по правому борту.

Бойцы усаживались на банки, вталкивали весла в уключины, неумело берясь за отполированное руками гребцов дерево весел.

– Левый борт, поднять весла! Правый борт, весла на воду. На себя тяни-и! Еще раз тяни-и! Еще раз!

Лодка неуверенно поворачивалась кормой к берегу.

– Оба борта, весла на воду, и-и на себя тя-яни-и! И ра-аз! Ра-аз! – командовал Кудлай. Струг тем не менее, несмотря на неопытность гребцов, набирал скорость, отходил от берега.

Кудлай глянул на стоявшего рядом Ищенко, высказался:

– Ничего, втянутся. Выйдем из бухты, поставим парус, ветер попутный.

И снова обратился к гребцам:

– Веселей, братцы! И-и раз!

Вторая вахта русичей, пока незадействованная в гребле, с интересом наблюдала за берегом, мимо которого проходил корабль. Кольчуги воины прятали в походные мешки. Плавание началось.

Лупус, прислонившись к стенке остывающего очага, устало наблюдал за дверью хижины. За ней раздавались крики Таис, возня и глухие удары в дерево стен изнутри. Последствия своего колдовства он даже не представлял, знал только то, что женщина должна погибнуть, выступив жертвой в его деяниях. И вот наступил момент, когда колдун почувствовал, что все кончено, прекратились крики и возня, только громкий шорох напоминал о том, что в доме находится что-то живое. Лупус поднялся на ноги и сделал шаг к порогу. Сильный удар в дверь заставил его остановиться, еще один удар привел к тому, что дверь сорвалась с петель, сделанных из кожаных ремешков, и на порог высунулось нечто, что могло присниться только в страшном сне. Через порог протиснулись мохнатые лапы-сгибатели, оттолкнувшись, перенесли туловище черного цвета, на котором из тени хижины проступили очертания бородатой головы. Из ворса бровей проступили четыре пары глаз, уставившихся на стоявшего перед домом колдуна. Лупус завороженно смотрел на плод своего колдовства. Еще шаг, и перед ним во всей красе стоял тарантул, стоял паук-волк, гроза степной мелкой живности. Но какой? Величиной с теленка, черного цвета, на панцире спины виднелся витиеватого узора серый крест, словно вышитый на плюше. Четыре пары глаз излучали ненависть и чувство голода. Из-под шелковистой бороды его виднелись клыки-хелицеры, каждый длиной в локоть. Паук, изучив стоящего перед ним человека, направился к нему, медленно переставляя свои конечности. За первым пауком, будто из норы, из дверного проема полезли еще четверо таких же созданий проклятого, нетерпеливо отталкивая друг друга, пытаясь первыми пролезть в дверь. Жилая постройка, подвергшись воздействию силы, скрипела, шаталась, но стояла.

Лупус наблюдал за всем этим, лишь протянул навстречу монстрам руки ладонями вперед, шептал текст заученного еще в молодости наговора. Он замечал, как мохнатые существа, остановившись, поджали под себя огромные лапы.

– Да будет так, по велению темного! – закончил он наговор.

Его мозг, его мысли вдруг тесным образом переплелись с мыслями гигантских насекомых, сроднились с ними. Лупус ощутил в себе чувство дикого, всепоглощающего голода, излучаемое всеми пятью пауками. Он на правах хозяина этой волчьей стаи отдал мысленный приказ, сойти по тропе к морю и затаиться в камнях, напасть на тех, кто пройдет мимо, убить их и насытиться.

Поднявшись на конечности, пауки друг за другом уползали вниз по тропе, оставив колдуна у остывшего очага.

Смахнув холодный пот со лба, Лупус подошел к ощерившемуся пустотой дверному проема дому. На полу распростерлось растерзанное тело женщины. Таис, еще недавно полная сил и здоровья, с остатками былой красоты на лице, сейчас было не узнать. На полу лежала мумия старухи, обтянутая пергаментом кожи под лохмотьями одежды. Пауки, вырастая и набираясь сил, выпили из нее всю кровь и все соки.

Вздохнув, колдун забросил на плечо свою облегчившуюся после ритуала сумку, повернувшись, пошел вслед за пауками. Выйдя к неширокому подножию тропы, сделал шаг в сторону, залег за высоким зеленым кустом. Ждать пришлось долго. Он окидывал взглядом местность из укрытия, пытался подметить схроны спрятавшихся пауков, почувствовать их шевеление, но не заметил ничего. Лишь связующая нить дикого, нечеловеческого голода и ненависти ко всему живому, пульсирующая в мозгу, выдавала то, что сами пауки на месте, контролируют проход и ждут часа, чтоб напасть на жертву.

Стук копыт по гальке пляжа вывел колдуна из потока мыслей. Он высунулся из ветвей, наблюдая, как практически напротив него с лошади соскочил один из двух варваров, наклонился, присел, удерживая одной рукой повод своей лошади, взял в ладонь катыш конского навоза, не брезгуя, размял в пальцах.

– Совсем уже близко, навоз свежий, – подняв голову вверх, сказал второму, находившемуся в седле, сдерживающему поводьями разгоряченного скачкой коня, танцующего на месте, в испуге косящего глазом в сторону валунов, фыркая, оттаптывал шаги к воде.

– Да, стой ты! Чего ты пляшешь? Танцор. Стой, тебе го…

Оправдывая свое второе название – волк, пауки разом выдвинулись из своих укрытий, прыжком набросились на всадников и их лошадей. Присевший на колено воин не успел выпрямиться, как был подмят лапами под брюхо «крестовика»; его лошадь, зацепленная поводом за руку жертве, вырваться и убежать не смогла. На спине у лошади оказался второй паук, лапами обхватив хребет животного, вонзил хелицеры ему в шею, без труда прокусывая шкуру и впуская в плоть порцию яда. Рванувшись в последний раз, лошадь жалобно заржала, пала на передние ноги, завалилась на бок. Ее задние ноги дернулись в конвульсии, отпихивая от себя горстями прибрежную гальку. Животное быстро умирало под страшным по своей красоте, созданным природой и дьяволом, монстром. Лупус с радостью созерцал, как второй варвар, сидящий в седле, не растерявшись, несмотря на видимый испуг своего жеребца, успел выхватить меч, отмахивался от нападок сразу двух тарантулов, поднявшихся в боевую стойку на четыре задних конечности, выставив хелицеры на уровень лошадиной головы. Всаднику даже удалось рубануть по лапе одного из нападавших пауков. Темно-желтая жидкость толчками выступила из поврежденной конечности. Оба паука отпрыгнули назад, и когда варвар уже думал, что ему удастся вырваться и ускакать, ему на спину, подкравшись, в прыжке обрушился третий паук, вонзая жвалы в плоть воина, между кольчужной рубашкой и железным шлемом, практически сразу перекусывая позвоночник. Печальная участь хозяина постигла и коня.

Колдун видел, как пауки утаскивают за валуны уже мертвую добычу. Исчадья ада готовились пировать, а вскоре ментальная связь между пауками и им оповестила о насыщении дьявольских созданий. Голод в мозгу колдуна временно отступил.

Волны Сурожского моря спокойно набегали на опустевший пляж, где мгновения назад произошла страшная драма гибели людей. Лупус подался всем телом назад, прячась в зелени кустарника, прислонился к тонким стволам растений, прикрыл глаза. Усталость и апатия навалились на постаревшего в одночасье Лупуса. Казалось, уже не важно, кто победит в дальнейшей схватке, не интересно то, что пауки уничтожили передовой дозор варваров. Он понял, что платит за колдовство слишком дорогую цену, но вернуть назад прошлое было нереально.

Не прошло и часа, как к месту случившихся событий вышел отряд Белаша. Русичи на лошадях быстро двигались, внимательно оглядывая окрестности по ходу движения, все в кольчугах и шлемах, готовые к внезапному нападению. Кавалькада поравнялась с местом, от которого тропа шла вверх к видневшейся хижине.

– Глянь, Белаш, перед нами след. Кажись, бой был, вон меч валяется, вон щит. Не наших ли дозорных побили? – Указал один из ехавших по левую руку от десятника. – Похоже, мертвых во-он за те валуны утащили.

– Проверь, Яр, – остановив отряд, распорядился десятник, бросая косой взгляд поверх скал, откуда могли прилететь стрелы затаившихся врагов. – Всем спешиться. Щиты на руки вздеть, мечи к бою.

Яр, молодой воин из десятка Божедара, направил лошадь к валунам, лежащим неподалеку от поросших кустарником скал. Лошадь неохотно шла к камням, упираясь, всхрапывала, и только понукание всадника заставляли ее медленно приближаться к поросли. Но, не доезжая до места, Яр приподнялся в стременах, пытался издали заглянуть за серые навалы камней, удерживая лошадь на месте. В это время из-за камня на лошадь и всадника прыгнул один из пауков, издали слившийся с похожим камнем. Миг и всадник лежал на земле, терзаемый паучьими клыками.

– А-а-а! – раздался крик погибающего кривича.

– Отряд! Стали стеной! Вторуша, Скор, стрелами по отродью пуляйте.

Тут же двое ратников, наложив стрелы на тетиву, стрельнули, целясь в глаза чудовищу, убившему их товарища. Русичи построились стенкой в две шеренги, ощетинились копьями, прикрывшись мечами, полушагом направились к валунам. Стрелы, пробивая хитон паучьей головогруди, погружались в его тело. В нем уже торчало с десяток стрел, когда паук развернулся к приближающейся стене воинов. Это был уже не тот сильный и быстрый паук-волк, в его движениях чувствовалась вялость и неповоротливость. Русичи, сделав еще с десяток шагов и почти вплотную приблизившись к восьминогому монстру, получили приказ Белаша:

– Бе-ей!

Копья пригвоздили тело паука к ближайшему валуну. Кто-то из воев мечом рубанул ему по глазам и жвалам, из разрубленной раны на руки и лица воинов брызнула вонючая жидкость – паучья кровь.

– Вот видишь, как все просто, – отдышавшись после схватки, вслух объявил Белаш. – Все живы?

– Троих потеряли, – мрачно доложил Божедар, он проскользнул возле поверженного монстра, провел клинком по волосатой лапе, сунул острие в разрубленную пасть с клыками-жвалами. – Однако. И откуда это чудище взялось? Я у нас такого отродясь не видывал, даже не слыхал, что такое может быть.

Расслабившиеся после схватки русы даже не предполагали, что за ними все это время из своего укрытия следил колдун, находившийся в полуобморочном состоянии, испытывая жуткую боль, лишившись одного паука. Спрятав лошадей за огромными валунами, десяток стратиотов византийской легкой кавалерии тоже созерцали бой, так и не решив для себя, кому сочувствовать во время этого боя, варварам или исчадью ада.

– Тревога! К оружию!

Четыре огромных тарантула напали одновременно с разных сторон. Внезапно выскочив из-за камней, убили сразу четверых зазевавшихся воев, не дав им времени даже осмыслить свою смерть. Бросив трупы, дальше ринулись в атаку, споро переставляя лапы через крупный галечник.

Если атака первого паука была встречена стенкой, то нападение остальных заставило воинов биться группами, да и людей стало меньше, существенно меньше.

Размахивая мечами и пытаясь отогнать напавшую мерзость копьями, бойцы сами рисковали нарваться на ядовитые жвалы тварей. Двенадцать человек принимали свой последний смертный бой, срубая нечисти лапы, калеча им бородатые пасти, они сами гибли один за другим. Из своего укрытия Лупус разглядел, как издох сначала один паук, в прыжке ломая своей тушей очередного дикаря, задавил его. Остатки отряда копьями закололи еще одного паука, при этом погибли двое славян.

«О-о, какая боль!»

Участвуя в этой кровопролитной бойне, варвары выдыхались, но все ж третий тарантул издох, издох после того, как на спину ему с вершины камня запрыгнул рус и с размаха всадил в головогрудь свой клинок по самую рукоять. От боли во всем теле Лупус готов был выть. Уцепившись мертвой хваткой за стволы кустов, пожаловаться на третьего паука он бы никак не смог, прежде чем издохнуть, тот погубил четверых славян, своими хелицерами, словно боевой слон, изнахратил тела воинов в кольчужных рубахах. Последний паук, умертвив троих, лишившись двух передних конечностей с правой стороны туловища и заполучив в брюхо стрелу, медленно, уже неповоротливо, оставляя за собой обильную полосу вонючей желтой жидкости, отполз за валун и затаился там. Уполз то ли сдыхать, то ли копить силы для броска. Двое русичей, оглядев поле боя, испытали горечь победы. Участок пляжа, на котором шел бой, был весь забрызган кровью людей и жидкостью издохших тварей.

– Ну что, Верещага, одни мы с тобой остались. Что делать будем?

– Одни, Белаш. Только чую, скоро и за мной Мара явится. Поранила эта тварина меня в плечо. Вон, гляди, кольчугу прокусила. Худо мне, помру видать.

Воин прилег, прислонившись к камню, тускнеющими глазами глядя на своего командира.

– Ты уж обскажи там все как было, – непослушными губами молвил он. – Хай наш боярин за семьей приглядит, деток не оставит в трудную годину. Жинка молодая, може, аще замуж выйдет.

– Скажу.

Белаш на корточках присел рядом с умирающим, разглядел прокол на левом плече друга; обломок клыка, желтея, был виден в дыре металлических колец брони.

– Как же это, Белаш? – синеющими губами лепетал вой. – Хто ж нас всех в краду положит?

– Не журись, друже. Добрые люди отыщутся везде. – Белаш прикрыл веки вконец сомлевшего Верещаги. – Ща, только остатнюю нечисть упокою и приду до вас, до всех.

Лупус весь превратился во внимание, глядел, как последний оставшийся в живых варвар двинулся к камню, за которым прятался паук. Он даже не заметил, как над ним нависла тень человека, почувствовал неладное лишь тогда, когда ухо уловило громкий выдох: «Хгык!» Резко обернулся на звук и ощутил вспышку взрыва у себя в голове. Свет померк. Над распростертым телом колдуна стоял худой, жилистый мужчина средних лет, с курчавой бородой на бледном лице, одетый в шаровары и жилет из овчины поверх туники. В трясущейся руке он сжимал окровавленный топор, не имеющий ничего общего с семейством боевых топоров. На тропе стояли два мальчугана, погодки десяти-одиннадцати лет от роду, очень похожие лицами на мужчину.

– Вот, – глухо произнес он. – Этот человек погубил вашу мать. Следы врать не умеют.

– Отец, как мы без мамы? – спросил старший.

Мужчина, глянув на детей, вышел на тропу.

– Оставайтесь пока здесь. Пойду, гляну, что там у моря происходит.

Сжимая в руке окровавленный топор, направился по тропе вниз. Ему навстречу по пляжу шатающейся походкой шел израненный Белаш.

– Здрав будь, добрый человек.

– Приветствую тебя, росич. Что произошло здесь?

– Колдовство, мерзкое колдовство. Смотри сам. – Он жестом окинул место побоища. – Просьба у меня к тебе будет.

– Говори. Чем смогу, помогу. У самого горе, в одночасье жены лишился.

– Вот кошель, – Белаш снял с пояса кожаный мешочек, вложил греку в свободную руку. – Прими. У берега лошадей отловишь, они твои.

Силы оставили Белаша, и он неловко опустился на гальку.

– Прошу тебя, возложи павших воинов на костер, сам не могу, сил нет. Приютишь меня до выздоровления? Вот такая просьба.

– Сделаю. А теперь поднимайся, обопрись на меня. К жилью пойдем.

Вдали от опустевшего пляжа стратиоты тихо поднялись из-за камней и быстро направились к лошадям, стараясь как можно тише передвигаться по гальке. Оглянувшись в последний раз, десятник понял, что Лупуса уже можно больше не ждать.

13

Только к сумеркам русичи пообвыклись с трудностями морского похода. В большинстве своем кривичи были сухопутными людьми. Самое большее, что их связывало с водой, это рыбалка на реке с использованием лодки-однодревки. И надо же, вдруг счастья полные штаны привалило, до хруста в мышцах и сухожилиях они гребли веслами. Удача была лишь в том, что свежий ветер в попутном направлении позволил поставить парус, но сотник вместе с воинами, усевшись на банку, приказал грести и сам греб, полностью выкладываясь. Судно неслось по волнам под мерные команды Кудлая да скрип весельных уключин. Вдали по правому борту проплывали поросшие кустарником береговые скалы, нависающие над пляжами, а во многих местах вырастающие прямо из волн. Белокрылые чайки с криками носились над парусом, выпрашивая подачки. Брызги морской воды принимались загорелыми лицами новоявленных моряков при каждом подъеме и оседании судна от накатывающих на борт волн.

– Смена на веслах! – отдал команду Кудлай.

Небольшая заминка, и судно вновь восстановило прежний темп своего хода, а уставшие воины, перекусив всухомятку и запив все водой из баклаг, устало разлеглись ближе к корме.

За ночь Андрей отстоял на веслах еще одну смену и, вымотанный, как вся смена, утром сморился, забывшись беспокойным сном. Яркое солнце не смогло помешать спать усталым мореходам. Проснувшись, вглядывался в сторону берега. Побережье, мимо которого шли, было весьма изрезано многочисленными бухтами, бухточками и заливами. Андрей слегка поежился от подувшего в сторону суши бриза, принесшего к тому же влажную прохладную морось из-под весел.

– Кудлай!

– Я, батька, – отвлекся от наблюдения за работой гребцов кормчий.

– Сколько прошли уже?

– Так… – Работа мысли нарисовалась на лице русича. – Самую южную оконечность Тавриды ночью прошли. К средине Военной дороги только завтра поутру выйдем.

– Хорошо!

– Хорошего мало.

– Что так?

– Ветер свежий, если заметил на море волнение, а само море темнеть начинает, как бы бури не было. Гневается на нас греческий бог. Предлагаю, если волнение моря и ветра увеличится, зайти в ближайшую бухту и переждать в ней шторм.

Андрюха наморщил лоб, глянул на не такой уж и далекий берег, голубизну неба и солнце, облака, будто в дымке плывущие над ними. Очень не хотелось лишиться преимущества внезапности, не хотелось снова плестись в хвосте у греков, упустить возможность сделать первый ход в игровой партии. Рядом кто-то из воев засопел. Андрей бросил взгляд на него, встретившись с хитрыми глазами своего первого зама. Глаза излучали буйство мыслей и флюиды авантюризма.

– Что, Позвизд?

– Рискнем, батька, а-а?

– Ха-ха-ха! – Андрей перевел взгляд на серьезного, ждущего приказаний Кудлая. – Давай, капитан, гребем дальше. Шторма, насколько я помню, здесь не такие уж и мощные.

Покачав головой, в мыслях не соглашаясь с сотником, Кудлай тем не менее принял решение беспрекословно подчиниться.

– Смена на веслах, – объявил он. – Отдыхающей смене найти и приготовить к работе кожаные ведра.

– Зачем это? – задал вопрос Базлай, разминающий крепкие плечи после смены, приложился к баклаге с водой, не отводя при этом взгляда от кормчего.

– Если вода начнет переливать борта, будете черпать ее ведрами, – устало ответил Кудлай.

– Лютень, смени Кудлая, – распорядился сотник. – А ты спать ложись, и это не обсуждается.

В ночь усилился ветер, и волны бросали струг словно щепку. Парус давно был убран, и все бойцы веревками привязались, кто к чему смог. Кормчие уже вдвоем стояли у рулевого весла, а чтоб отдать команду, надо было перекричать и ветер, и шум моря. Небо затянули тучи, и вскоре темень стала такой, что в трех шагах не было видно ничего. Дождь, набирая обороты, выстукивал дробь о голые спины русичей. Волны шли в перехлест бортам, и вскоре ноги людей по щиколотку находились в воде.

– Свободной смене черпать воду! – пересиливая шум стихии, проорал Кудлай, направляя нос судна к набегающей волне.

Все, кто был свободен от весел, приняли участие в игре, зовущейся «борьба за живучесть плавсредства». Ведрами за борт выливали воду, при этом людей мотало из стороны в сторону так, что куда там «американским горкам».

– Перун, помогай нам! – выкрикнул кто-то из русов.

Словно в ответ на возглас, из разверзшихся туч светлой стрелой пронеслась молния, осветив недалекий берег, возвышавшийся стеной скал, а вскоре божественный свет догнал запоздалый раскат грома, взорвавший тишину совсем неподалеку от судна:

– Гу-гух-рщух, – пронеслось над стихией.

– А-а-а! – выкрикнул кто-то во тьме, скорее всего тот, у кого сдали нервы и напрочь сносило крышу.

– Я тебя, козлина, самого за борт брошу, – прокричал в темноту, в сторону вопля Андрюха. – Всем работать! Мать вашу туды через коромысло.

Снова вспышка, на миг осветившая все вокруг и показавшая отвесными стенами вздымавшиеся скалы суши. Теперь уже всем стало понятно, что надеяться с волной ворваться в одну из бухт и пристать к пляжу невозможно. Сейчас нужно было только одно, выгребать подальше от суши, не дать буре расколотить в щепки скорлупу с людьми.

– Гу-гух-рщух!

И люди как заведенные выполняли работу по своему спасению, каждый на своем участке.

Ближе к утру дождь прекратился, в серой мгле распогодившихся туч люди уже хорошо различали друг друга; в сиреневых тонах виднелись очертания далекого берега. Волны и ветер сделались явно слабее, хотя стихия продолжала еще держать форму. Усталые, вымокшие до нитки люди сонными мухами ползали по судну, выполняя монотонную работу, но все уже знали, что выиграли свой бой с природой и остались живы. Кормчие, Кудлай и Лютень, сломанными куклами повисли на кормовом весле, лишь подправляя киль судна в приемлемую сторону.

– Вот и рискнули-и! – вырвалось возмущение из уст Кудлая, когда мимо него от борта к боту пробирался Позвизд.

– Ну, всяко бывает… – отмахнулся тот, подол его длинной рубахи и левый рукав были выпачканы в блевотине, морскую болезнь для многих еще никто не отменял.

С появлением солнца волнение улеглось еще существенней, и Кудлай распорядился ставить парус. По закону подлости, отвесные скалы и каменистый берег остались далеко за кормой. Весла убрали, и утомленным соплеменникам Андрей разрешил спать. На корабле, идущем под косым парусом, не спали только он да Кудлай с Лютенем.

Немного оклемавшись, Кудлай уже крепко держал кормовое весло. Косо глянув на пригорюнившегося Ищенко, молвил, обращаясь к нему:

– Ничто, батька, Горзувиты прошли. Прошли Форос, а сей ночью и Палакль. Небось видал в сумерках огни на берегу? Это мы его и прошли, теперь на полдень повернем и в одной из бухт пристанем. А там уже пехом по горам наверх. Как ты любишь говорить, оседлаем иа Милитари – Военную дорогу.

– Эх, Кудлай, твоими бы устами, старый, да мед пить. Нам бы успеть. А не успеем, всю жизнь потом вместо меда говно хлебать придется, причем полными ложками. Ой, как перед Монзыревым стыдно-то будет.

– Эт да-а! Боярин за такое шею свернет.

Какое счастье, никуда не надо торопиться! Это можно понять только после того, как за плечами у тебя нелегкий, долгий путь, полный опасностей и тревоги за порученное тебе дело.

Еще вчера Лактрис, рвавший жилы себе и подчиненным, сегодня успокоился, привел свои мысли в порядок, решил дать отдых всей своей неполной тагме, отдохнуть самому. Горзувиты, небольшое поселение греков в прекрасной долине у огромной спускающейся в море горы, похожей издали на разожравшегося медведя, встретило византийских легких кавалеристов если не с распростертыми объятиями, то все же доброжелательно. Комит не рассчитывал задерживаться надолго в нем. Пополнить припасы и вино во флягах, двигаться к вожделенному Херсонесу, вот и вся задача. Прибытие декарха Альбикерия и его рассказ о судьбе Лупуса и гибели отряда варваров, бельмом в глазу омрачавшего путь в Константинополь, поменяли планы комита.

«Жаль Лупуса, но признаться, человечишко был преотвратный. Сам себе на уме. Не ясно, какую выгоду для себя он преследовал, сопровождая славянского волчонка. Но все к лучшему. Теперь можно пару дней отдохнуть, расслабиться».

Лактрис послал гонца в Херсонес с объявлением о том, что, по приказу базилевса, его прибытия в порту должны дожидаться два военных корабля. Княжича велел посадить в один из казематов Горзувитской крепости, но при этом хорошо кормить – впереди еще предстояла длинная дорога, не дай бог, помрет от истощения. За такое император не осыплет милостью и наградами. Как бы самому не оказаться в темнице.

Василий выглянул в открытое окно в отведенной ему комнате, выходившее на вид Горзувитской долины. На горных массивах буйствовала россыпь дикой растительности, а вдоль гор тянулись чередой поля и виноградники, пирамидальные тополя и кипарисы навевали воспоминания о далекой родине.

– Ничего, пройдет совсем немного времени, и окажусь на землях империи, и синее небо над Константинополем будет улыбаться только мне.

– Батька, там ромейского гонца захомутали. Позвизд до тебя послал, сказать!

– Добро, скажи, сейчас приду.

Еще с утра Андрюхин отряд оседлал Военную дорогу, соединяющую Гурзуф с Херсонесом. Сотник, переживая за то, что византийцы могут проскочить место выхода славян, без устали гнал подчиненных в гору. Броня и оружие сняты и увязаны в тюки, каждый воин несет свой тюк на собственном загривке. Отрадно было и то, что горы Крыма в большинстве своем не похожи на вершины Памира, но попотеть пришлось изрядно. Выйдя к дороге, отрядные следопыты чуть ли не обнюхали ее и единодушно пришли к мнению о том, что в ближайший отрезок времени ни один отряд, насчитывающий более пятидесяти всадников, по этой дороге не проходил, причем в обоих направлениях. Обрадованный Ищенко разослал в обе стороны разведку с приказом определить место засады и возможность бескровного отхода от него после боестолкновения. Сейчас одна из посланных групп, с Позвиздом во главе, умудрилась перехватить чьего-то гонца.

Сильно помятый, но живой, перед Андреем прямо на дороге сидел, привалившись спиной к камню у обочины, воин в одежде всадника легкой тагмы и рукавом вытирал кровь из разбитой губы. Простеганный войлочный подклад под кольчугу, зеленого цвета, ниже колен, при падении смягчил удар о землю, способствуя тому, что воин ничего себе не сломал. Сотрясение мозга и порезы на лице, да разбитая ударом кулака губа, на всякий случай, вот и все повреждения.

– Н-ну, гусь лапчатый, и кто ж ты есть у нас такой? – с улыбкой херувима на лице задал вопрос пленнику Андрей.

– Батька, да он не понимает по-нашему.

– Тупой, что ли?

– Не-е, грек он.

– Ну да, ну да. Обшмонали? Что-нибудь нашли при нем?

Воин в возрасте, с развевающимся на свежем ветерке сивым оселедцем, протянул Андрею бумажный свиток.

– Вот цыдуля комита малой тагмы Василия Лактриса к стратигу фемы Климатов Ипатию Колхину. В ней он уведомляет стратига о том, что через два-три дня прибудет в Херсон, и передает повеление парфироносного базилевса держать в готовности большие боевые корабли, для перехода на них в Царьград.

– Свирыня, ты что, по-ихнему и читать, и говорить можешь?

– Обижаешь, батька, – расплылся в улыбке вой. – Небось запамятовал, я ведь десять годков у прежних базилевсов в этериотах прослужил. Все-таки императорская гвардия не последние люди в государстве. Если б к дому не потянуло, може, и по сей день во дворце охрану нес.

– Хм, так говоришь, через два-три дня?

– Ага.

– Ладно. Позвизд, позаботься о клиенте. Я так понимаю, он нам больше не потребуется, так чего ж его мучить.

Кивнув, Позвизд шагнул к византийцу. Лезвие ножа с мягким шорохом вошло под подбородок пленнику, перерубив сонную артерию, попадая в мозг под углом. Десятник сноровисто отшагнул, прикладывая все усилия, чтоб не испачкать одежду, убрал клинок в ножны. Безвольное, мертвое тело свалилось в дорожную пыль.

– Гул, Зловид, сбросьте тело вниз, да так, чтоб с дороги не видно было, – распорядился десятник.

«Значит, как минимум сутки у нас в запасе имеются. Классно! Дело за малым. Найти место, устроить засаду, отбить пленника и уйти в отрыв, – раздумывал Андрей. – Эх, как не хватает сейчас Горбыля. С Сашкой мы бы здесь таких дел наворотили, мама не горюй. Ну что ж, за неимением гербовой пишут на простой. Бог не выдаст, свинья не съест».

К вечеру определились с местом засады. Дорога петляла в скальном проходе, поросшем деревьями и кустами. В версте от него уходила на юг козья тропа, змеясь по кручам, каменной крошкой и щебнем стелилась под ногами, иногда пропадая в колючих кустах, проползая в шаге от обрыва, вызывая дрожь в коленях от одного взгляда вниз. До самого моря было ох как далеко, но и к морю требовалось не только выйти, а еще и, по Андрюхиным прикидкам, совершить марш на юго-восток расстоянием, никак не меньше тридцати километров, и то если считать по прямой. Много! Но поделать ничего нельзя. Андрей ориентировался по своим детским воспоминаниям о так понравившейся ему тогда бухте Ласпи, где его отряд ожидали сейчас корабли Рагнара Рыжего. Конечно, можно было послать за подкреплением, но оно могло и не успеть к самой разборке, а любой из бойцов в нынешних условиях был на вес золота.

«Решено, – сделал вывод Ищенко. – Обойдемся своими силами».

Весь следующий день бойцы оборудовали позиции для засады, таскали наверх камни. Десятники, по приказу Андрея, промеряли и прикидывали маршрут отхода для своих подразделений. Наконец, закончив с приготовлениями, ушли отдыхать, обживая свои позиции.

Утомившийся за день Андрей прилег в своем ПНП – передовом наблюдательном пункте, с которого ему, может быть уже завтра, предстоит вытаскивать молодого княжича в передовые порядки своих бойцов. Прикрыл глаза и расслабил напряжение в мышцах. Сразу накатило в душу что-то вязкое, даже неприятное, тупое и неотвязное, липкими нитями подобралось к сердцу и обволокло его осенним листопадом и дождем. Если бы рядом был его прежний начальник, наставник и друг, подполковник Семибратов, он бы смог объяснить лейтенанту, что это может быть только одно – предчувствие беды. Предчувствие, которое проявляется у каждого, кто воевал, пролил кровь свою и чужую, у кого планка подсознания работает уже совсем в другом, запредельном для понятия обычного, мирного человека режиме. Но Семибратова рядом не было, да и не могло быть. Друзья тоже далеко, и грусть вошла в душу. Шалишь, нас так просто не взять! Он был молод, иногда горяч, порой несносен для окружающих, а вся жизнь только начиналась, молодому пацану нельзя думать о плохом. Накатили воспоминания о прошлой службе в войсках некогда великой страны, сейчас она казалась ему несбыточной мечтой, ведь он не успел помесить грязь чеченских дорог. Попытался вспомнить что-то хорошее, веселое, шальное.

«Как весело отметил двадцать третье февраля! Танюшка, где ты теперь?»

Вспомнилось старое здание штаба, сборно-щитовой сарай с тонкими перегородками между кабинетами. По случаю Дня защитников Отечества весь личный состав части был усажен на стульях в узком коридоре этого сарая. Подполковник Дьяконов зачитывал праздничный приказ, а его, Андрюху, в это самое время Танька затащила в пустой класс по боевой подготовке, и они целовались под шум поздравительных аплодисментов, раздававшихся из-за закрытой двери. Андрей в то время был уже далеко не девственник, но напор, с которым тридцатилетняя ефрейтор залезла ему в брюки, привел в состояние аффекта. От нежной женской руки, вцепившейся словно доярка в коровью титьку, Андрюхин инструмент для ювелирной работы встал колом. Женская военная форма всем хороша, но зима на дворе и тонкие колготки – лишнее препятствие для любви. Задрав юбку, пока добрался до белоснежных кружевных трусиков, семь потов сошло. Ощутил горячую влагу. Пальцами раздвинул шелк волос, а в коридоре уже происходило вручение грамот.

– Как? – шепнул Татьяне в самое ухо.

Та молча отстранилась, развернувшись, лягла животом на стол.

Под призывные слова замполита части крепить боевую готовность Андрей монотонно двигал бедрами, стараясь как можно глубже нырнуть к самому сладкому на свете. Какая уж тут любовь? Чистая химия. Танька зубами вцепилась в подставленную Андреем руку, чтоб не стонать. В конце концов, излив всю скопившуюся энергию в ненасытное лоно, с облегчением выдохнул: «Фу-ух!»

Натянув трусики и колготки, оправив юбку, Танька чмокнула в щеку:

– Спасибо, милый. С праздником!

Народ в коридоре, похватав в руки стулья, расходился по кабинетам пить водку и поздравляться. Танька, приоткрыв дверь, проскользнула в нее, оставив Андрея курить у открытой форточки. Он понял, что его ненавязчиво поимели.

От воспоминаний защемило сердце. Как там будет завтра?

Ночь прошла спокойно.

А утром. Утро красит нежным светом стены…

Стены скал, покрытые плющом, колючими лианами ежевики и кустарником, нависали над проходом, по которому в коротком промежутке змеилась старая военная дорога, построенная латинянами, бог знает в каком забытом году. Снайперы с луками в руках заняли позиции по пять бойцов с каждой стороны. В нужном месте схоронились десять бойцов – группа захвата, остальные свиньей, во главе с Андреем, в ответственный момент врубятся в тагму, создадут толчею и неразбериху, а потом, отступая, будут сдерживать самых активных и дисциплинированных византийских воинов.

Время отщелкивало свой бег, не делало поправок, не раздавало кредитов. Вот уже и солнце стало в зенит. Неужели впереди еще день ожидания? Не может быть! Предчувствие скорой развязки не покидало Андрея, он, сцепив зубы, вглядывался в сторону дальней высокой горушки, высматривая сигнал от наблюдателя. А в зелени растений высвистывали свои песни лесные птицы, обвыкшись с присутствием людей в своих законных владениях. В небе, насыщенном синевой, расправив крылья, бороздил воздушные потоки сапсан.

Наблюдатель, закрывшись кустарником с внешней стороны, поднял руку вверх и тут же сгинул в зеленой поросли.

«Есть!»

Андрей поднялся на ноги, чтоб было видно всем, отпальцевал полную готовность к бою. И время убыстрилось, словно лавина катившихся с гор камней.

Послышался топот лошадиных копыт приближавшегося большого отряда, стали слышны голоса, и вот показались первые византийцы, ехавшие в плотной колонне.

«Пора!» – проскочила мысль.

Словно угадав мысли своего командира, лучники выпустили первые стрелы, и с пулеметной скоростью шелест стрел нарушил относительную тишину. Вниз посыпались камни.

– А-а-а! Боже, спаси нас! К оружию! Кентархии к бою! – и снова крики боли. – А-а-а!

Раздался рык Андрея, перекрывающий вся и всех:

– Впере-о-од!

Группа захвата, прикрываясь круглыми щитами, словно спортсмены на стометровке, совершили из схронов бросок вперед, к шеренгам погибающих всадников. Их вел Позвизд, уже издали приметивший юного княжича, руки у которого были привязаны спереди к луке седла. Вои прыжками отталкивались от трупов людей и лошадей, мечами срубая подвернувшихся, еще не пришедших в себя стратиотов. В один миг прикрыли собой юнца-пленника. Седой Свирыня с маху пересек ножом кожаные путы, бросил княжича на широкое плечо и отпрыгнул в сторону своих. Их тут же прикрыли щитами, чтобы даже шальная стрела не смогла нанести урон.

– Наза-ад! – срываясь на фальцет, закричал Позвизд, последним покидая место сшибки. Отступая, русичи уносили на себе раненых.

– Выпускай свинью! – проревел Ищенко и первым, держа в обеих руках по мечу, возглавил ударный клин.

Клин был невелик, но в толчее и неразберихе прохода, да сопровождаемый стрелами лучников, он достиг цели. Крики, стоны, ругань, непонятые команды византийских начальников наносили моральный ущерб отряду, не хуже чем от боевого железа славян. Где-то в свалке затерялся комит, были погибшие кентархи. Давка, много крови и раненых, жалобный плач лошадей – все смешалось. Но уже чувствовался порядок и напор в задних рядах византийцев. Скоро они полностью придут в себя и тогда…

– Отходи-и! – подал команду сотник.

Не все русичи вышли из боя, половина погибла или из-за ран не смогла отойти. Здесь знал каждый, потери неизбежны, а задача должна быть выполнена.

Все, кто смог выйти из боя, бегом бросились бежать по дороге к месту отхода. Времени на отход почти не было. Вскоре со своих гнезд уйдут лучники, и тогда времени не останется вовсе. Поэтому беги, боец, беги, пока есть возможность и боги смотрят в твою сторону. Фортуна в войне переменчива и не всегда справедлива. Беги, русич, беги! Тебе еще предстоит на горных тропах прикрывать отход своих. Беги, и может быть, пройдя долгий путь, ты останешься жив и вернешься к родному очагу. Ну, а если погибнешь, что ж, да свершится предначертанное каждому. Мертвые сраму не имут!

Обливаясь потом, отхаркивая вязкую слюну, Андрей и оставшиеся в живых вои встали у тропы, ожидая тех, кто еще мог вернуться. Дождались не всех. Вымотанные, с пустыми колчанами, семеро лучников пробежали по тропе вниз. Андрей последним встал на тропу.

На дороге показались всадники, нахлестывающие лошадей, стремящиеся достать варваров, уничтожить всех, вырвать упущенную добычу.

Комит медленно приходил в себя. Щурясь от солнечного света, он прикрыл рукой лицо, ощупал ладонью виски и лоб. Ощутил на пальцах что-то липкое и влажное. Кровь! Кровь, перемешанная с дорожной пылью. Голова гудела, как после дикого похмелья, к этому примешивалась сухость во рту, язык напильником прошелся по горячим губам. Закрыв солнце, на тело комита легла тень. Всмотревшись, Лактрис узнал отрядного эскулапа.

– Что там? – спросил медика, имея в виду сразу все происходящее вокруг.

– Жить будешь, твоя милость. У тебя на теле, считай, и ран то нет.

– А это что? – Василий выставил испачканную пятерню. – Или кровь не моя?

– Твоя. Это тебе в свалке шлем с головы сшибли, ну и кожу на виске оцарапали. А так ты цел, чего не скажешь о твоей тагме.

– Смутно все, как в тумане. Мы отбились?

Доморощенный Гиппократ, подсунув руку под спину комиту, приподнял его тело в положение «сидя».

– Смотри.

Василий окинул взглядом неширокий проход между скал.

– Ох-х! – непроизвольно вырвался стон.

Совсем короткий отрезок дороги превратился в баррикаду из трупов людей и лошадей его тагмы. Нет, не только его, вон поодаль лежит варвар, вон еще один, и вон. «О боже! Сколько же здесь полегло моих?»

Будто услышав невысказанный вслух вопрос, медик произнес:

– Сорок семь погибших, больше трех десятков раненых, правда, половина из них сравнительно легко. Лучники у противника постарались.

– Где волчонок?

– …

– Славянский пленник где?

– А-ах, этот! Дикари его освободили, с собой увели.

– Проклятье! Ы-ы-ыг! Где мой отряд?

– Отсюда неподалеку. У тропы стоят, по которой варвары ушли. С кентархом Спатой стоят. Единственный оставшийся в живых сотник остался, остальные уже на небесах, у врат святого Петра в очередь встали.

– Помоги лучше подняться и подведи во-он ту лошадь.

– Слаб ты еще.

– Делай что говорят.

Уже с высоты седла оглядел место бойни, ужасаясь увиденным, тронул поводья, поскакал по дороге, оставляя за спиной эскулапа, раненых и погибших воинов, оставляя свои амбиции, а вместе с ними свои сомнения и страхи.

– Почему стоим? Кентарха ко мне.

– Здесь, комит!

Собравшееся у козьей тропы византийское воинство можно было назвать толпой, спорившей, ругающейся, напоминающей разбуженный пчелиный рой, не решающейся на какие-либо действия.

– Спата, почему не организована погоня?

Седой воин, должность сотника и звание кентарха которого были потолком в его военной карьере, благоразумно промолчал, преданно поедая глазами начальство.

Донимающая головная боль и разгильдяйство подчиненных привели комита в бешенство. Сдерживаясь, скрипя зубами, скомандовал, приводя толпу в порядок:

– Строиться по кентархиям вдоль дороги. В две шеренги станови-ись!

Привычка подчиняться приказам мгновенно взяла верх над остальными чувствами. Уже находясь перед строем, комит почувствовал себя лучше, даже боль отпустила.

– Доложить о потерях! Декарх Лесандр Меот, ко мне!

Вскоре десятник Меот, сопровождаемый пятью стратиотами, на копытах своей лошади нес стратигу Херсонеса весть о варварах, высадившихся на побережье в тридцати верстах от фемы Клематов. О том, что есть необходимость послать хотя бы банд, а лучше таксиархию скутатов, пройтись вдоль побережья. Отправить фемный флот на перехват вражеского корабля, ведь на чем-то варвары приплыли к берегам Тавриды.

Вместе с тем сотня воинов, покинув седла, без привычки, понукаемая командами декархов, ступила на тропу, ругая северных дикарей, осмелившихся малым числом ступить на земли империи. Освоившись на серпантине, византийцы набрали приличный темп, передвигаясь между поросшими кустарником скалами. Одно неловкое движение – и вниз с шумом катится щебень, заставляя скользить подбитые толстой кожей подошвы, рассчитанные на передвижение в стременном седле. Хотелось прижаться к отполированному ветрами и временем гранитному утесу, не идти дальше по горным карнизам.

– Шевелитесь, сонные тараканы! Проморгали пленника, позволили убивать себя, теперь терпите, – буйствовал Лактрис, передвигаясь в середине колонны. – Не стонать! Декархам обеспечить порядок на дистанции. Темп, те-емп!

– А-а-а-а! – послышался рядом удаляющийся в неглубокую пропасть вопль человека, тупой звук падения и удара о земную твердь: «бфп-пп, бфп-пп». И только шелест каменной крошки под ногой. В самом низу сломанной куклой, больше похожей на груду тряпья, лежало тело еще миг назад живого человека.

– Боже, царица небесная, спаси и сохрани нас, грешников. Не дайте погибнуть в этом гиблом месте! – из строя прозвучали призывные слова, обращенные к небесам.

Тропа змеей петляла по горам, уводила людей в сторону Херсонеса.

Поредевшее, вымотанное горными тропами и погоней, Андрюхино воинство тащилось между скал, минуя обрывы и пропасти. Грязные, давно небритые, голодные бойцы несли на себе раненых товарищей. Для одетых в кольчуги воинов каждая пройденная верста давалась нелегко. Никто не бросил оружие, за спинами виднелись окружности щитов, единственное, что было выброшено, так это колчаны. Зачем их нести, если нет стрел? Полтора десятка стрел остались на весь отряд.

Позади послышался шелест щебня на тропе, а вскоре оглянувшийся сотник увидел бегущего воя, оставленного в замыкании.

– Сотник, вороги неподалеку, прут буром аки кабаны, – отдышавшись, выпалил он. – Ежели не поторопимся, к полудню догонят.

– Выходит, эти сучьи дети, тоже всю ночь без отдыха шагали. Липень, ты своими глазами их видел?

– Издаля, как тебя вижу, батька.

– Ускорили шаг, браты! – подбодрил бойцов Андрей. – Кто жрать хочет, испейте водицы, ничего другого не предложу.

Часа через полтора русичи вышли к неширокой луговине с высокой травой, в зелень которой, где-нигде вкраплялись мелкие белые цветки. Луг плавно клонился книзу на юг, стремясь другой оконечностью вверх на север, туда, где лезли в небо отроги недалеких гор. Тропа пересекала этот небольшой пятачок альпийского луга прямо посередине, удаляясь дальше в покрытые кустами и порослью кавказской сосны скальные выступы. Звонкий ручей, дающий жизнь этому великолепию, журчал неподалеку от строения, сколоченного из неструганых досок, обломков лесин, обложенного понизу валунами, посаженными для крепости на глину. Не строение, а сплошное недоразумение, продуваемое ветрами, брошенное, пришедшее в упадок. Рядом порушенная, рассохшаяся изгородь для скота и открытый очаг.

– Сто-ой! Привал. Лютень, Позвизд, Кудлай, Свирыня, ко мне! – Андрей плюхнулся на пятую точку, облокотился на руку, откинул лицо, подставляя его солнцу и ветру. Подошедшие вои встали перед ним, вместе с ними к Андрею приблизился молодой княжич, с которым за весь пройденный путь Андрюха перемолвился едва ли парой слов. – Садитесь, уважаемые, в ногах правды нет. Слушай сюда. Первое, византийские шакалы идут за нами по пятам, мало того, наш следопыт Липень доложил, что если и дальше таким ходом идти будем, то к полудню они нас догонят. Второе. Позвизд проследи, чтоб все наполнили фляги водой, раненых напоить, коли покормить нечем.

– Понял, батька. Еще одного раненого боги забрали в Ирий.

– Кто? – Блеснул глазами в сторону Позвизда сотник, нервно прошелся пятерней по небритому подбородку.

– Смеян. Как хоронить будем?

– Эх, Позвизд, как нас с тобой похоронят, еще неизвестно. Что предлагаешь?

– Вон, в брошенной халупе на горище сено лежит, внесем Смеяна туда и все подожжем.

– Хорошо, так и сделаешь, когда уходить будем. Кудлай, помнишь, я тебе про мелкую бухту говорил? Ласпи ее называл.

– Помню, сотник, отчего ж не помнить, знаю место сие, греческое поселение там, избенок с десяток будет, рыбной ловлей промышляют. Да и название Ласпи само за себя говорит, по-ихнему это «грязь». Уж не знаю почему, но бают, через бухту с гор грязевые потоки сходят.

– Н-да, на то, что там есть поселок, я не рассчитывал. Песец поселку настал!

– Отчего это?

– Короче, Кудлай, выводишь отряд на эту бухту. Спускаетесь к морю, там вас Рагнар Рыжий ожидает. Нас не ждать. Уплывайте. Рыжему передашь, пусть держит курс на Болгарию, а уж там войско Святославово отыщите. Понял?

– Да, а…

– Свирыня, с сего часу ты у княжича тенью будешь, а понадобится – так и кормильцем, пока на руки князю Мечеслава не передашь. Можешь не есть, не спать, но чтоб передал его, иначе гибель братьев наших пустой окажется. Понял?

– Я давно понял, батько. Позволь с тобой остаться. Може, другой хто за няньку будет? – Полным надежды взглядом Свирыня смотрел на командира. По щекам седого руса протянулись две бороздки влаги. Андрей благодарно кивнул воину.

– Нет, брат. На твои плечи кладем самое дорогое, так донеси же его до места.

Гордо глядевший в лицо сотника мальчишка молчал. На ум пришло чье-то высказывание о том, что в людях порода видна сразу.

– Боил, – молвил княжич, – а теперь послушай, что я скажу.

– Слушаю тебя, Мечеслав.

– Боил, враги преследуют вас из-за меня. Пусть унесут раненых, а мы примем бой здесь. Я бы один остался на тропе с оружием в руках, да понимаю, что скажи я такое божичам, обидитесь ведь. Так?

– Так, княжич, – улыбнулся Андрюха, фалангой большого пальца расправив свои усы. – Все так, да вот только от луговины этой у нас пути расходятся. И это никем не обсуждается.

Андрей строгим взглядом обвел присутствующих.

– Со мной остаются Лютень и еще трое добровольцев. Один из них должен быть из десятка лучников. Лютень, проследи, все стрелы, что остались, чтоб ему отдали. Ты, Позвизд, готовься к уходу.

– Слухаюсь, батька.

Андрюха растянулся на мягкой траве, ловя кайф от того, что тело находится в состоянии покоя. Расслабленные мышцы, казалось, ныли везде. Тихое сопение рядом заставило Андрея оставить предаваться самокопанию в своих болячках. Рядом все так же тихо сидел Мечеслав, ждущий, когда сотник обратит на него внимание.

– Боил, дозволь остаться с тобой. Коли суждено погибнуть, так с оружием в руках, плечом к плечу с тобой.

– Если бы было так просто, первого, кого бы я выбрал среди остающихся, был ты. Но я не могу позволить шакалам захватить даже твое мертвое тело. Знаешь, мой юный друг, такое слово – политика. Так вот ты сейчас попал под понятие разменной монеты в войне с Византией. Живи, Мечеслав, а если мы погибнем, живи за нас за всех. Каждой прожитой минутой жизни доказывая себе, что за тебя не зря положили жизни в горах Крыма едва знакомые тебе люди.

Мечеслав, расстроенный, посеревший лицом, опустил в раздумье свою буйную голову на грудь. Вдруг глянул в глаза Андрею.

– Прямо в елане биться будете?

– Я показался тебе настолько простым?

– Нет.

– Тогда твой вопрос глуп. Естественно, мы пройдем за вами по айне, выберем в скалах проход потесней и поуже и устроим византийцам своеобразное дефиле с песнями и плясками.

– Я так и предполагал. Когда я встречусь с отцом, расскажу ему про всех вас.

Андрей молча кивнул, соглашаясь с восторженным юнцом. Со стороны халупы потянуло дымом, а вскоре языки пламени лизали высушенные ветром и солнцем доски. В последний путь уходил Смеян, веселый парень, добрый друг и хороший воин. Диды, встречайте родовича на Калиновом мосту!

– Строиться-я!

Слегка передохнувшие кривичи выстроились в походную колонну. Остающиеся с Андреем взглядами провожали уходящих.

– Прощевайте, родовичи, – не сговариваясь, поклонились им. Андрей глянул на Позвизда, смахнувшего слезу. – Княжича сохрани, если увидишь нашего боярина, передай бате привет. Скажи, если вывернемся, в городище уйдем.

– Зроблю, батька! – приостановился Позвизд.

– Все, уходите.

Проходя мимо, Мечеслав бросил на ходу фразу Андрею:

– Удачи тебе, боил.

– Спасибо на добром слове.

Дождавшись, когда не стало видно за скалами ушедшей колонны, заслон неторопливо двинулся по извилистой тропе, оставляя за спиной полыхавший пожар в елани у отрогов гор на дальней северной стороне.

– Кудлай, ну что? Она?

– Она!

– Ты и на ту бухту казал, что это Ласпи.

– А шо, я виноват, что они похожи. Я ж ее только с моря видел.

Поросшие средиземноморскими соснами и можжевельником скалы круто обрывались к морю, образуя местами грандиозные обвалы каменных скоплений. С небольшого плато, на котором гурьбой стояли русичи, открывалась панорама вечернего заката. Горы, надоевшие всем за долгий переход, обхватывали бухту с трех сторон. Синяя жемчужина морской воды в оправе густого леса, подступавшего к пляжу, завораживала взгляд. Шум морского прибоя доходил до плато.

– Смотри, Позвизд, во-он две лодьи на берегу! Видишь?

– Ага. Кажись, дошли. Все, княжич, дошли! – обернувшись к молодому воину, молвил десятник. – То наши.

Юнец, подтянувшись и окинув взглядом указанное Позвиздом направление, произнес:

– Коли наши, вели выдвигаться дальше.

– Ага! Кудлай, ты первым. Пошли, родовичи, совсем маленько осталось, спускаться – не в гору лезть.

Свирыня, молчавший всю дорогу от самой елани, переживающий расставание с оставленным заслоном, в душе обвиняющий себя в том, что не настоял остаться, тенью шагнул за спину Мечеслава, страхуя его, как страховал всю дорогу. Сознание того, что скоро будут у своих, поедят и отдохнут, выспятся за все дни похода, прибавило сил людям. Движение ускорилось, откуда и силы появились. Даже раненые попытались идти самостоятельно, но, поняв, что это замедлит ход, их снова приняли на руки. Спустившись по тропе ниже, божичи вошли в лес, источающий приятный терпкий запах.

– Арча, – пояснил шедшим за собой Кудлай, – можжевельник, как у нас, только не кустом, а деревом растет.

У тропы кое-где в небо тянулись сосны, пошло редколесье и мелкий кустарник, и снова лес, только густой, раскидистый, разлапистый, и внезапно проплешина открытого места. Порушенные, сожженные строения прибрежной деревни указывали на то, что в ней не осталось живых людей. Пляж с мелкой галькой и огромными валунами, разбросанными по всему побережью бухты. Взгляды на море, и там скалы и валуны, торчащие прямо из воды, два судна, до половины вытащенных на берег, одно из которых узнаваемых очертаний. Дракар.

– Родовичи-и! Браты-ы! – заорал Кудлай, поставив ладони рупором в сторону кораблей.

– Чего кричишь, Кудлай? – раздалось за спинами воинов. Все обернулись на голос. – Чего шумишь? Мы уж вас давно слышим, правда, думали ромеи идут.

К пляжу из схронов, кустов и развалин высыпало оружное воинство, одетое в брони. К Кудлаю подошел рыжий предводитель судовой рати.

– Сотник где?

– Там, сотник, нурман. В горах остался нас прикрывать.

Приблизившись к говорившим, Позвизд рукой пригласил подойти Мечеслава.

– Оце, Рагнар, то княжич Мечеслав, сын великого князя Киевского.

Рагнар Рыжий поклонился мальцу:

– Здрав будь, княжич. Я – старший морского хирда родового боярина кривичей Гордея. Мы здесь, чтоб доставить тебя к отцу.

– Здоров и ты, витязь. Благодарю за заботу обо мне. Но все ж, пошли своих воев в горы, помочь отбиться вашему сотнику от византийцев.

Рыжий косо глянул на Позвизда. Десятник, опустив голову на невысказанный вопрос, покачал ею:

– Велел по прибытии к кораблям не ждать его, немедленно, – поднял глаза на скандинава Позвизд, – слышишь, немедленно уплывать. Сказал, что из Херсонеса могут послать на перехват корабли.

– Прости, княжич, раз сотник приказал, я нарушить приказ не могу.

Рыжий зычно подал команду:

– Дружина, сталкивай корабли от берега, кормчие к рулевым веслам! Раненых разместить ближе к корме.

Слаженная судовая рать впряглась в работу, крепкие мозолистые руки на автомате выполняли работу. Первым из бухты вышел «дракон моря», беря курс на запад, хищно разрезая волны килем. Ветер с востока позволил расправить парус, и вот уже судно мощно бороздит морской простор, оставив по правому борту Тавриду. Второй корабль, расправив парус, не отставал от флагмана. Рыжий распорядился именно на нем перевозить взятых в бухте княжича и бойцов. Южное низкое небо, словно на полотне, выткало огромные яркие звезды, и даже полная луна не могла разметать его черноты. Рагнар хотел до рассвета уйти подальше от берегов, каждый взмах весел приближал корабли к поставленной цели.

– Старший! – раздался голос с носа дракара, громко шептал Ждан, глазастый малый, еще в городище примеченный Рыжим.

– Чего тебе? – откликнулся он.

– Старший, по переду блазнятся корабли.

Шустро передвигаясь между гребцами, Рыжий очутился у драконьей головы. Схватился за один из вантов, вглядываясь в темноту.

– Где?

– Прямо по ходу наших стругов. Я бы и не заметил, да отблеск от фонарей выдал засаду.

– Вот и я не вижу.

– Да есть, есть, я тебе говорю, далече, но они там есть.

Рагнар опрометью бросился к корме. Доверившись Ждану, зашипел кормчему:

– Вороти весло, влево уходим. Похоже из корсунской земли ихний стратиг корабли нам на перехват выслал.

– Много?

– Ждан кажет, трех приметил. Далече, поглоти их Эгир. Да сними ты опашень, старый. Или все мерзнешь? Так климаты тебя сейчас быстро подогреют, если нас заметят. Впору у злобного Локи помощи просить.

– Не узнаю тебя, Рагнар-хевдинг. Еще пару лет тому ты бы первым напал на этих морских котов, а ныне хочешь незаметно улизнуть.

– Выставляй весло, дурья твоя голова. Каким местом только думаешь, старый? – Рыжий, обернувшись за корму, удовлетворенно отметил, что второе судно сменило курс, пошло следом. – Всем хирдманам полная тишина на дракаре. Весла втянуть на палубу.

И дальше заговорил только с кормчим:

– Тебе бы почаще с сотником Горбылем общаться не мешало. Мы сейчас не на свободной охоте. У нас княжич на шее завис, и пока его Святославу не сбагрим, будем северного зверька с руки прикармливать.

– Да, понял! – зашипел в ответ кормчий.

– Раз понял, рули, конь педальный. Я к Ждану пройдусь.

– Ага, – обиженно засопел старый воин.

Пробравшись на нос судна, Рыжий примостился рядом с впередсмотрящим, даже не глядя в темноту ночи.

– Ну, чё видишь?

– Как в сторону отвернули, так вроде у берегов ромеи остались. Видать на якорях стоят, утра дожидаются. От нас сейчас они правее на полторы тысячи саженей быть должны.

– Должны-ы! Внимательно смотри, пиздося!

– …

Упущенный ветер порывами заполоскал парус. Волна, передавая посудину своей товарке, раскачала дракар, тормозя его ход.

– Идем на веслах! – Рыжий викинг пьяной мартышкой пробежал по проходу вдоль банок на корму. – Старый, чтоб ты опоздал на свой собственный бал-фор, что ж ты ветер теряешь? Безлядвый халамидник!

– Чего ругаешься? Не можно было шелоник удержать. Сам к веслу становись, коли не веришь.

– Старший! Старший, подь сюды! – Рыжий ястребом метнулся на нос судна.

– Что?

– По переду, опричь от тех византийцев, которых обошли, еще корабль, – зашипел Ждан. – Мы прямо на него плывем.

– Тьфу! Поганка какая! Брони всем вздеть, готовиться к бою. Горшки с горючкой приготовить.

– Батька, а с какого борту ворог?

– А хрен его знает! Ждан толком не разглядел.

Металлический шелест кольчуг прошелся по всему кораблю. Вои готовились к бою. В руках у пятерых кривичей появились горшки с горючей смесью – приблуда, придуманная Людмилой еще год назад.

Практически в двадцати саженях из темноты вызвездился корпус византийской хиландии, и тут же мореходам по ушам ударил глухой звук тревожного била. Византийцы заметили кривичей.

– Сигурд, – заорал Рыжий. – Старый ты мудак, правь на грека, борт к борту!

– Понял!

– Подпаливай стравный фитиль!

Уж очень поздно византийские моряки заметили славян. Никто не ожидал, что ночью кто-либо отплывет от Таврики. Уже была видна беготня греков на их корабле. Вот уже до него рукой подать.

– Борт к борту, старый! – ревел Рыжий. – Бросай горшки!

Миг и на палубу грека полетели емкости с горящими фитилями. Корабли шоркнули бортами друг о друга. Греческий корабль занялся пожаром, пламя с порывом ветра взметнулось вверх, пожирая паруса.

– А-а-а! Бо-оже! – по левому борту скользнул душераздирающий крик и остался позади за кормой, вместе с треском ломающихся весел. И громкий веселый вопль Рыжего довершил встречу дракара с хеландией:

– Не ту страну назвали Гондурасом! К Эгиру вас, пиндосово семя!

И уже ладья русов, проносясь мимо греков, добавила еще пяток горшков, прибавляя огня на верхнюю палубу византийцев. Живые факелы метались по палубе, обезумев, бросаясь в воду, но и там продолжая гореть.

– А-а-а!

– Старший, – скалясь в ночи, задал вопрос кормчий, – а что за страна такая?

– Не знаю, Сигурд! Домой придем, сам у Горбыля спросишь. Таба-ань!

Поровнявшись бортами с ладьей, Рыжий, перегнувшись с кормы, позвал:

– Творинег! Включай скорость, двигай к Болгарскому побережью, я здесь сам с остальным флотом византийцев разберусь!

– По-онял!

– Удачи-и!

– Пусть помогут тебе боги, старший!

Дракар отвалил в сторону севера, набирая ход, весла мерно поднимались и опускались в волны.

– Зажечь факелы по бортам, обозначить ход судна! – радостный голос Рагнара, освободившегося от тяжелой ноши на сердце, звенел. – Как говаривает наш папа Саша, ну что, мальчики, потанцуем. Гуляй рванина!

Вдали за кормой догорала греческая хеландия.

14

Крымское солнце нещадно припекало, несмотря на порывы свежего ветерка, доносившего запахи водорослей с морского побережья. На каменистой поверхности почвы, покрытой зеленой травой, красные маки каплями крови вышили пейзаж с обеих сторон старой, выложенной камнем, отполированной за долгие годы использования дороги. Уже сейчас солнце нагрело камни до температуры, что рукой притронуться можно, но удержать ее проблематично, слишком горячо. В полуверсте на запад ровная лента дорожного полотна упиралась в крепостные ворота, крепкое дерево которых было обито листовой медью, полосы которой бликовали в сторону степи. У открытых настежь ворот скучала немногочисленная охрана, состоящая из воинов византийской фемы. Вправо-влево от ворот ровной, правильной линией уходили городские стены, положенные на бутовый фундамент блоки византийской рустованной кладки, тянувшиеся вверх к небесной синеве. Только выступающие наружу, на два шага, башни, стоящие колоссами, нарушали геометрию правильной линии. Под черепичными крышами башен изредка из-за каменных зубцов можно было углядеть крепостной наряд, наблюдающий за происходящим вне города, да в высоко расположенных бойницах на стенах вдруг промелькнет железный шлем стратиота.

На большом камне, прилепившемся у дороги, сидел человек, несмотря на жаркую погоду, одетый в холщовую одежду, выкрашенную под цвет листвы и травы, перепоясанный широким поясом с мечом в ножнах, какие обычно в ходу у хазаров, а не у греков. За его спиной можно было разглядеть бородку на клинке боевого топора. Широкие шаровары заправлены в мягкие кожаные сапожки ниже колен, из козлиной шкуры.

Проходившие и проезжавшие жители Херсонеса и близлежащих селений с опаской поглядывали на спокойно сидевшего у дороги варвара, не уделяющего даже крупицы внимания людям, изредка снующим по дороге.

Лицо варвара было задумчиво. Под горбатым носом длинные усы обвисли вниз, словно обломанные крылья у птицы. По лысой без единого волоса голове на лицо стекали бисером капли пота, заставляя лосниться шрамы от старых ожогов. Глаза то опускались в землю, то поднимались кверху, упираясь в тело мертвеца, распятого на кресте на противоположной стороне дороги. Нервным движением руки он периодически подносил флягу к губам и делал из нее добрый глоток, после чего рукавом вытирал влагу с губ и усов.

Два десятка крестов, сколоченных из грубо струганного дерева, были врыты в каменистую землю вдоль всей дороги до самих ворот, на пяти из них крупными металлическими штырями прибиты люди, судя по обрывкам одежды, не относившиеся к ромейскому племени никаким боком. Исходя из того, что мухи крупным роем перелетали с одного на другого, эти люди были мертвы уже не первый день. Их тела слегка вздулись, и тонкий сладковато-отвратный запах тлена между порывами ветра доходил до обоняния сидевшего напротив крестов человека. Очередной раз приложившись к баклаге, он продолжил на минуту прерванный разговор с мертвецом на кресте.

– Ну, скажи теперь, и нах тебе нужен этот Святославов выродок? А? Что, скажешь оно того стоило? Сучонок. Как же мы теперь? Решил по-тихому свалить? Мудак ты, Андрюха! Му-у-дак!

Человек очередной раз от души приложился к почти опустевшей фляге.

– Крра! С кем же я теперь Людкин самогон пить буду? Молчишь? Ну-ну, что тебе теперь остается делать. Молчи! А помнишь, как мы с Лехой на Велесов день знатно нажрались? Ха-ха! Споили лешего, под чистую споили. Николаич тогда нам еще звездюлей выписывал. Хорошо повеселились.

Снова приложился к фляге.

По-видимому, охране у ворот надоело просто так наблюдать за варваром, или кто-то из законопослушных граждан намекнул на то, что дикарь у стен города – это подозрительно. Двое скутатов быстрым шагом направились к нахальному сидельцу. Одетые в доспехи, шлемы, в легких плащах синего цвета, закрепленных фибулами у правого плеча, с круглыми щитами и копьями в руках, они чувствовали себя хозяевами положения, готовыми диктовать свою волю любому. Даже не подозревали о том, что пьяный Горбыль – это даже не человек, а бочонок с неприятностями для любого встречного.

– Что ты здесь делаешь, варвар? – задал вопрос старший наряда, выпятив грудь вперед. Бороденка вздернулась кверху, подчеркивая пренебрежение к кочевнику, за которого приняли Горбыля.

Ничего не поняв из сказанного на иностранном языке, Сашка уперся взглядом в переднего византийца. Старший скутат поперхнулся очередным вопросом, в его лицо впился взгляд дикаря. Выпученные, налитые кровью глаза в одно мгновение оказались рядом, что-то твердое, по силе удара похожее на кувалду, припечатало тулью византийского шлема к макушке, это Сашка своим лысым черепом приложился к ромею. Старший наряда пролетел вдоль дороги, демонстрируя всем, что при полете ноги могут быть выше гловы. Шум от выпадающего из рук оружия и защиты, катящейся каски и доспеха на теле, заставил второго вратаря принять боевое положение для атаки, но было поздно. Горбыль, выпуская накопившийся пар, захрустел шейными позвонками грека; этот хруст и оповестил неподалеку бредущим за телегой двум крестьянам, что надо срочно поворачивать оглобли восвояси, а в город можно попасть и завтра, не такое уж и срочное дело у них.

Сашка окинул взглядом тела воинов на дороге.

– Хы! Клоуны, язык русский учить надо. Понаехали тут гастарбайтеры, наш Крым оккупировали. Вот брошу пить, за вас возьмусь. – Горбыль глянул на тело Андрея, повисшее на кресте, смахнул пьяную слезу. – Я смотрю, тут их давненько не пи…ли, мы это дело поправим. Ты пока повиси, братишка, скоро вас заберем. И с хорьком, тем, который тебя сюда определил, разберемся. Кровную месть в нашей конторе еще никто не отменял.

От ворот отделилось с десяток византийцев, бегом припустили к Сашкиному местопребыванию. Он помахал им рукой и, сойдя с дороги, побежал по траве, ногами сбивая кровавые головки маков, а вскоре упал, растворившись в зелени, ползком переместился за каменную гряду и был таков.

На дороге у тел осталась стоять недопитая баклага с вином.

– Ну, что, дорогие товарищи диверсанты! Собрал я вас, командиры вы мои младшие, чтоб объяснить политику партии. Предстоит нам нелегкий труд в этой богами забытой сторонушке. Но сначала хочу услышать своего, так сказать, зама по оперативной работе. Что удалось выяснить за столь короткий срок нашего пребывания на землях Корсунских?

Людогор поднялся с лавки, на которой помимо него сидело еще трое десятников воропа. Остальные Сашкины командиры разместились кто где смог.

Вот уже сутки, как горбылевская усиленная сотня оккупировала небольшую рыбачью деревеньку под боком у Херсонеса. В ней было всего пяток домов да три сарая, колодцы, пара малых сооружений – тарапанов, для производства вина, и цистерны при них. Всех местных не стали даже убивать, повязали да в погреб запихнули, включая чад и домочадцев.

– Докладывай, Люда.

– С торгового подворья наши людины, посланные в Корсунь, весточку от тамошних купцов принесли. Два дня тому пришел византийский отряд, он тоже участвует в специальных операциях. Пришел дюже потрепанный, по слухам из трех сотен только три десятка вернулись. Командует ими комит Лактрис. Это он тела воев сотника Андрия и его самого привез. По его указке и на кресты их прибили. Уже мертвых прибивали. Сам византийский вороп в казармах размещен. Здание казармы большое, двухэтажное, из каменных блоков построено, окна – бойницы. Казармы прямо за юго-восточными крепостными воротами выстроены, для гарнизона, несущего стражу на стенах Корсуня и у ворот. Недалече от казармы крепостная башня, тоже головняк для нас. Купцы кажут, стратиг, это корсунский воевода, этим Лактрисом недоволен. Говорят, из-за него много воев погибло, корабли ихние потонули. Так что недоволен.

– Через ворота пройти сможем?

– Только днем, и то с боем.

– Отпадает. Что перед воротами?

– Как по правую, так и по левую руку от дороги у ромеев старое буёвище. Даже перед городской стеной в каменных сараях богатеи мертвые лежат.

– Это склепы.

– А склепы – не сараи?

– Сараи, сараи, твою мать! Дальше трави.

– В центре буёвища капище выстроено, какой-то ихней святой матери.

– Храм.

– Во-во.

– Что по самому городу скажешь?

– Сам Корсунь расположен на мысу между двумя бухтами. Крепостными стенами перегорожена часть мыса, чтоб ворог с суши не прошел. Две гавани: торговая и военная. Купцы кажут, что в военной сейчас два корабля всего-то и стоит, – задумался, наморщил лоб. – Во! Дромон, а помельче него – хеландий.

– Ну такие подробности не нужны. Что собой представляют городские постройки?

– Кварталы, отгороженные стенами из камня, в человеческий рост высотой. За стенами постройки, тоже из камня. Дороги между кварталами прямые, узкие. А так все как у всех, храмы, торговые склады и амбары, площади и рынки. Город большой.

– Занятно. Что предлагаешь для отвлекающего удара?

– Предлагаю две точки удара.

– Молодец. Ну? Знал ли я три года назад, что таких кадров воспитаю? Дальше.

– Батька, коли не то, поправишь.

– Однозначно.

– Предлагаю. Полсотни в сам Корсунь направить. Ночью через стену пролезут. В районе буёвища и пролезут.

Горбыль молча кивнул, глянув на остальных командиров, те, внимательно слушая Людогора, косили глазом на сотника. Сам Людогор от столь долгой речи, ранее непривычной для него, множество раз подмечавшего, как это делал Горбыль, даже вспотел от напряжения.

– Остальной вороп поделим пополам, и пусть одновременно нанесут удары. Один отряд на бухту Символон, она тут неподалеку от нас, верст шесть, не более.

– Что за бухта? – спросил один из десятников.

– Небольшая совсем, с узкой горловиной, со всех сторон окруженная горами. Вместо дороги к ней по суше тропы проложены. Если разобраться, так не бухта, а пиратский притон. Надо будет войти туда и поджечь все, что горит, чтоб из Корсуня увидали пожары. В ночи зарево далеко видно. Ну и уйти, не дожидаясь подхода ромеев.

– Молодец! Ставь вторую точку.

– Вторую? Вторую мне купцы подсказали. У херсонеситов здесь, под Корсунем, около двух сотен крупных усадеб. Клеры называются. Каждая усадьба имеет двор, вокруг которого квадратом располагаются жилые и хозяйственные постройки. В некоторых усадьбах даже башни имеются. Клеры от города расположены с противоположного боку, чем бухта. Вот и получится, бухту запалят, ромеи туда побегут, через короткое время клеры загорятся, и туда воинство отправят помощь оказать. Городские ворота на замке, наш вороп уже в городе. Работай в свое удовольствие.

– Ах, красавец, ах, молодец! На операцию – добро. Вот только спешить пока не будем. Люд, назначай старших групп, сегодня уже поздно, а вот за завтрашний день всем командирам исползать места работы. Подмечать все, что может пригодиться в бою, наметить места отхода, место сосредоточения после выполнения задачи. Всем все ясно?

– Да-а, батька! – неровный строй голосов эхом прошелся по рыбачьей постройке.

– Тогда отдых, и после него действуйте.

Все двинулись на выход к своим людям. Сашка опять кивнул Людогору:

– А вас я попрошу остаться! – тоном Мюллера остановил он зама. – Ты, Людогорушка, пошли людей к Корсуню, пусть снимут ребят с крестов и привезут сюда.

– Сделаю, батька.

Горбыль по короткой тропинке спустился к пляжу. Крохотная бухта, на скальных выступах которой прилепились жилые постройки в каменистом грунте с большой примесью земли, под сенью смоковниц и ореховых деревьев, которые в будущем народ назовет грецкими. Справа от деревенских домов, вверх по пологому склону, зеленели листвой выстроившиеся в ряды виноградные лозы. Вечернее солнце привносило в пейзаж особый аромат всего видимого. Цикады завели свою песню, стрекоча, словно сверчки в средней полосе России, но внося в свою музыку что-то свое, подвластное только им, и только в южных широтах.

Сашка вдохнул полной грудью чистый морской воздух, напоенный влагой и йодом. Казалось, лишь только солнце уйдет за горизонт, и клочья серого тумана выползут из кустарников и деревьев, заполнят все пространство вокруг.

С детства Сашка любил именно это время года. Ему никогда не нравилась дождливая осень с желтизной опадающих листьев, предвестница холода в скором времени и заморозков по ночам. Не нравилась зима, когда все замирало до весны и белая перина снега покрывала землю. Весной с моря подует ветер, принося дрожь в тело. И только летом оно оживляло все сущее, заставляя его жить полной жизнью. Все живое радуется лету.

Горбыль присел на гальку пустого пляжа, еще теплую, не успевшую остыть. Искупаться охоты даже и в мыслях не было, сейчас весь этот морской бассейн только начинает нагреваться, постепенно, как аккумулятор, набирая при заряде тепло каждый день. Бросил гальку в морской прибой, наблюдая, как пенится море у самого берега.

– Эй!

Сашка, обернувшись, посмотрел по сторонам. Никого нигде не было. «Может, почудилось?»

И снова:

– Эй! К тебе обращаюсь, лысый.

– Что за черт? Вроде протрезвел. Ты где?

– На руку свою посмотри.

Сашка опирался рукой о гальку пляжа, глянул туда. У самой кисти стоял одетый в шаровары и нечто похожее на шерстяную тунику бородатый мужичок, размером с сосновую шишку. Волосы на его голове были растрепаны, лицо выражало подобие гнева. Сашка пальцем попытался добраться до ушастого мальчиша-кибальчиша.

– Осторожно!

– Етическая сила! Ты откуда такой взялся?

– Оттуда, откуда и ты пришел. Давно это было. Я смотрю, лысый, ты тут самый главный.

– Ну?

– Так ответь, что с моими насельниками делать собрался?

– А тебе-то какое дело до них?

– А что, на Руси уже не почитают домовых?

– Ага, так ты домашняя нежить?

– Сам ты нежить. Так че делать с моими-то будешь?

– Не бзди. Нормально все будет. Мы уйдем, они живы останутся.

– А не врешь?

– Зуб даю.

– Не понял. Это как?

– Ну, обещаю. Живы будут. Слушай, а ты классно по-нашему говоришь. Где выучился?

– Ну ты дремучий… Я с Руси и есть. Предков моих насельников ромеи в рабство захватили, ну и я с ними переселился. Здесь и обосновались потом.

– Видел я домашнюю нежить, но она все ж побольше тебя будет. Что, в детстве болел?

– Сам ты боле-ел. Вырождаюсь я помаленьку на чужбине. Сам догадаться не мог?

– Ну извини, у нас в школах по нежити домашней занятий не проводилось. Собак, кошек изучали, слонов там, тараканов, нежить – нет, что-то я такого не припомню.

– Сотник, сотни-ик! – позвали из деревни. – Эйрик вернулся.

– Иду! – вставая на ноги, откликнулся Сашка.

– Эй, лысый, распорядись там, чтоб моих накормили. Дети ведь там тоже есть.

– Ладно, распоряжусь, покормят. Бывай.

– И городище не пожги, смотри. Они ведь на треть по крови русичи!

– Надоел ты мне, мужичок-с-ноготок. Неровен час не рассчитаю да наступлю на тебя. Тьфу! Да не собирался я тут ничего поджигать.

Уже в спину, заглушаемый морским прибоем, до Сашкиного слуха донесся писклявый голос домового, в далекие времена не расставшегося со своими домочадцами и застрявшего на солнечном берегу Крыма:

– Верю тебе.

Навстречу Горбылю по тропе сбежал молодой ординарец.

– Что там?

– Балуй в дозоре ромеев споймал! – Губы Эйрика, под едва пробивающейся светлой порослью, расплылись в улыбке, выказывая в темени вечерних сумерек ряд ровных белых зубов.

Почти вся сотня отдыхала от перехода и дневных трудов, и только выставленные дозоры несли службу в секретах и на подходах к бухте, пригревшей славян.

– Добро! Сейчас глянем, что за ромеи в гости пожаловали. Да-а! Эйрик, накажи там нашему кашевару Туге, пусть сельчан местных накормит. Чего их голодом морить. Они, оказывается, наши земляки, только родились здесь, у моря.

– Ага.

Зайдя во двор, где располагалось жилище, в котором он квартировал, прошел к дому мимо больших глиняных сосудов, врытых в землю почти по самую горловину; местные хранили в них зерно и соленую рыбу. Тут же стояли амфоры с водой, пресная вода на полуострове была в дефиците. У самого входа Сашку встретили Балуй с Глумом и Бояном, которых сменила на посту очередная смена дежурного наряда.

– Связали и в хату внесли, – оповестил Балуй, поймав вопросительный взгляд сотника.

– Посмотрим.

Все вместе прошли в сложенный из камня дом, ступили на земляной пол, обмазанный глиной. Мимо плотных занавесей, которые разделяли жилища на комнаты и из-за которых раздавался молодецкий храп отдыхающих воинов, прошли в помещение, где домочадцы принимали пищу. Перед столом с задвинутыми под него табуретами лежали упакованные греки с кляпами во рту. Сашка, усевшись в единственное высокое кресло, место главы семейства, распорядился:

– Развяжи, что за разговоры со связанными. Усади их вон хоть на сундуки у стены.

– Это мы скоренько, батька.

Зажженные глиняные светильники, установленные на стол и прямо на пол, с налитым в них оливковым маслом, почти не чадили и не портили воздух в комнате, хорошо освещая ее, так что Сашка мог детально разглядеть незваных гостей.

Оба пойманных представляли собой мужчин лет под сорок. Черноволосые, носатые, с подстриженными, ухоженными бородками, морщинами на лбу и лице, они были одеты в узкие брюки, заправленные в высокие, выше колен, сапожки. Рубахи-хитоны, у одного алого, у другого бирюзового цвета, свободно свисающие книзу. Оказав сопротивление, оба были слегка помяты, и рубахи на них были разорваны. Незнакомцы исподлобья смотрели на главаря пленивших их воинов.

– Ну и кем будете, козыри дивные? Зачем к нам пожаловали, да еще втихаря?

Ответом Сашке была тирада на незнакомом ему языке. Дождавшись, пока один из греков словесно иссякнет, Горбыль, нахмурившись, кивнул ему. Повернувшись к Балую, молвил спокойным голосом:

– Ты знаешь, чувствую, мы от них ничего не добьемся. Нормального языка они не понимают. Что с интуристов взять? Переводчика возить с собой накладно. Остается только одно, в расход. Бери их обоих, Балуй, повесьте вон на орехе перед домом. Завтра утром проснусь, выйду из дома, солнышко светит, птички поют, опять-таки, этих в петлях ветерок раскачивает. Красота-а! И сразу жить хочется. Короче, по-ве-сить. Забирайте их.

Оба пленника как по команде бухнулись на колени, поползли к Сашкиным ногам.

– Не убивай, господин! Все что хочешь, все для тебя сделаем. Только не убивай! – уже по-русски загомонили оба.

Сотник улыбнулся воинам, подмигнул Балую.

– Ну это же другое дело. А то прикидываетесь таджиками: моя твоя не понимает. – Резко сменил тон с благодушного, дружественного на строгий: – Я задал вопрос. Не слышу ответа.

– Местные мы.

– Это я и так понял. Дальше.

– У купца Миния Эврипида в команде состоим. Здесь неподалеку, в бухте Символон, селение наше. Сам купец в Херсоне проживает, дом у него там, склады имеются, личная пристань.

– А в Символне у него малый корабль и команда при нем, и тоже склады, – подхватил речь второй задержанный. – В Херсоне он законопослушный гражданин, уважаемый всеми, торговлю ведет, свои лавки имеет, магазины. Налоги исправно платит.

– А в бухту кораблем шелк и другие товары привозит, кои запрещены к продаже варварам… – поперхнулся, даже в отблесках глиняных светильников можно было заметить бледность на лице.

– Значит, уважаемый Эврипид промышляет контрабандой под носом у властей полиса. Ну а мы тут при чем? Какого, извините, хэ, вы сюда приперлись, придурки?

– Так мы не сами. У купца, занимающегося таким ремеслом, за которое можно лишиться всего имущества в пользу императора и попасть в каменоломни, всюду соглядатаи. Вот и донесли, что в округе появились воины, может быть самого базилевса. Вот и послали проведать, так ли это?

– Значит, сработала служба безопасности. Только вас послали, или еще кто пошел проведывать?

– Пошли. Он людей всюду парами разослал. Нас вот сюда прислал.

– Значит, работают по квадратам. Грамотно, твою мать нехай! И что мне теперь с вами делать прикажете, а? – Сашка с жалостью посмотрел на греков, выражая им свое сочувствие проникновенным голосом, подавшись всем корпусом вперед к стоящим на коленях. Спросил:

– Жены¸ дети есть? Небось, единственные кормильцы в семьях?

– Есть!

– Есть и жены и дети!

– И так, наверное, не часто родных видите? Где семьи-то живут?

– Так в бухте Символон и живут, я же говорил уже. В селении живут.

– Ага. Глум, а ну мухой, десятника Вышезара сюда.

Глум, молодой парень со светлыми короткими волосами на голове, молча метнулся из помещения. Сашка между тем опять перевел взгляд на греков.

– Вот что, дорогие мои, сейчас вас накормят, вернут пояса и … Балуй, что там у них еще было?

– Стилеты, батька, а так больше и ничего.

– Вернут ваши железки. Дыры на своих рубахах заштопать не забудьте.

В комнату вместе с Глумом ввалился десятник Вышезар, молодой парень Глумовых лет. Сотник кивнул ему, мол, стой и слушай.

– По простоте душевной я вам от щедрот своих по золотой монете отсыплю. Балуй, как они тут монеты называют?

– Номисмы, батька.

– Вот, по номисме и дам. А за это за все вы свои языки в задницу засунете.

– Ха-ха-ха! – раздался смех русов.

– Купцу вашему скажете, что в бухте этой все тихо, чужих нет. А мой десятник, вот этот… – Сашка указал на Вышезара. – На пару дней с вами в Символон прогуляется. И если хоть слово кому сболтнете про нас, ваши семьи вырежут под корень. Меня ясно поняли?

– Да, – поежившись, в унисон ответили греки.

– Балуй, проводи интуристов.

Оставшись вдвоем с Вышезаром, Сашка промолвил:

– Все понял?

Десятник утвердительно кивнул.

– Два дня тебе на изучение обстановки. Берешь свой десяток и роешь носом землю в той бухте. Тебе ее и громить придется, так что изучай. Каждые полсуток присылай бойцов с докладом и свои выводы. Уяснил?

– Да.

– Тогда иди. Собирайтесь в поиск.

Двое суток носом рыли землю по всем направлениям. Информация по объектам сбрасывалась в штаб к Людогору, анализировалась и обсуждалась, представлялась сотнику на правку и утверждение плана действий.

С торгового подворья свалили славянские купцы, предварительно передав весть, подстегнувшую Сашку. Комит Лактрис, отдохнув в Корсуне, пропьянствовав и ублажив деньгами гетер, собирался отплывать в Царьград. Русичи захоронили погибшую пятерку бойцов, и Сашка в одиночку долго стоял над холмом братской могилы, в которой отныне будет покоиться его лепший кореш Андрюха.

Прощай, брат, когда придет и мое время, надеюсь, встретимся с тобой, разопьем, что там есть на небесах крепкого, за встречу. А чтоб тебе там не было одиноко, мы поставим на уши весь этот цирк и возьмем кровью причитающуюся нам с византийских клоунов мзду. Спи спокойно, дорогой товарищ. Засранец, и чего тебе было переться в Крым?

А за тысячу верст от Андрюшкиной могилы, на тихой лесной поляне, в избушке под старой раскидистой елью вдруг встрепенулось девичье сердечко, забилось птичкой в тесной клетке и захолонуло. Из рук выпал сухой пучок травы, и дева, теряя сознание, рухнула на пол. Вокруг нее тут же собралась вся честная компания домашней нежити, помощники по хозяйству и хранители очага. Зашептались, не зная, что делать, не зная, как помочь молодой хозяйке.

– Бабка где?

– Сказала, к обеду будет, в лес пошла по делам.

– Вечно ее носит незнамо где, когда тут нужна. Что делать-то будем?

– Не знаю.

– Олена, Оленушка!

– Жива хоть?

– Да жива.

– Водой ее облейте.

– Зачем?

– А че еще сделать можно?

– Лей.

Ленка пришла в себя, обвела мутным взглядом комнату, до боли знакомую и родную, гурьбу своих помощников, пролепетала:

– Его больше нет! У меня отняли любовь.

– Али привиделось чего, Оленушка? – гладя по волосам девы маленькой ладошкой, спросила Востуха.

– Андрюшки больше нет. Я знаю. – Слезы ручьем полились из глаз.

Вот и не стало ее второй половинки в этом большом, бурлящем радостями и невзгодами мире. Вспомнилась бабушка Наташа, Ленкина родная бабушка, единственный человек, заботившийся о ней после смерти отца.

Пожилая женщина, пережившая и мужа, погибшего в далеком Афганистане, еще в восьмидесятом году, и сына, сгинувшего неизвестно как в лихие девяностые, бабка, сколько могла, опекала Лену, не позволяя ее опустившейся матери, своей невестке, толкнуть девочку к опасной черте для достижения своих целей, не выходящих за рамки банального добывания денег на низменные сиюминутные потребности. Незадолго до своей кончины Наталья Григорьевна позвала внучку. Это была их последняя встреча, происходившая в больнице, в кардиологическом отделении.

– Уйду я скоро, Леночка, ничего тут не попишешь. Видать, столько мне прожить на роду написано. Ты потом погорюй обо мне, одну ведь тебя оставляю.

Ленка, обняв лежащую на больничной кровати бабулю, уткнувшись лицом в одеяло, плакала навзрыд. Погладив внучку по светловолосой головке, бабка заставила придвинуть ушко девочки к самым губам.

– Слушай. Останешься одна, будь сильной. Есть в тебе наш родовой стержень, не сломаешься, все выдержишь. В детский дом тебе попадать никак нельзя, поэтому за мать свою непутевую держись, только голову на плечах имей. Настанет время, станешь взрослой, отыщется твоя вторая половинка. Предрекаю, счастливой будешь. Запомни только, твоя мать такого не объяснит, порченая она у тебя. Жить счастливо с мужчиной, прожить с ним целую жизнь можно лишь в том случае, если вы оба будете соблюдать несложные принципы. Конечно, у мужчин они полегче, чем у нас, женщин, но тут уж ничего не сделаешь, мать-природа именно так распорядилась.

Бабка отдышалась, будто собираясь с мыслями, скосила взгляд на мордашку Елены, анализируя, как идет процес восприятия сказанного.

– Мужчина что, он обязан семью материально обеспечить, да жену любить, да детей холить. Вот и все обязанности. Правда, они, мужики, не все даже догадуются, что не нужно проблемы с работы в семью тащить. Знавала я таких, вернется домой в плохом настроении, выплеснет весь негатив на голову жены, ему и полегчало. А то, что это не красит его как главу семьи, об этом он забывает. Зануда. Мужчина любые проблемы решать должен сам, а до дому приходить всегда с улыбкой, с ласковым словом. Мы, бабы, от такого даже внешне хорошеем, у нас за спиной крылья вырастают, хочется жить, хочется любить только мужа. Мы, женщины, существа гораздо выносливее мужчин, поэтому бог и возложил на наши плечи груз потяжелее. Нелегко содержать в чистоте и порядке семейный очаг, потом сама поймешь. Муж должен быть всегда ухожен, дети сытые и обихоженные, в гнезде уют. Да не такой, как в стерильной операционной, а чтоб суженому чувствовалось, что тебя ждут, что тебе всегда рады. Но этого для счастья в семье недостаточно. Есть существенный аспект взаимоотношений, из виду который упустишь, можешь потом пожалеть.

Бабка опять отдышалась, видно было, что устала от длинных напутствий. Девочка, перестав плакать, внимательно слушала Наталью Григорьевну, своим еще детским умом понимая, что никак бабушке не отложить этот разговор еще эдак лет на десяток.

– Мужчина – существо нежное, кобелиное. Ты его хоть к ноге привяжи, он все равно на сторону глядеть не перестанет. Сволочи они все, ничего с этим не поделать. Такими уж их бог создал. Поэтому, как говорила еще моя мать, держать их всегда надо за яйца. Поймаешь, вот и держи. Только нежно держи, ласково, с любовью. Если потребуется, так слегка и зубками за член прикуси, поверь, не последнее дело. Знаю, навидалась ты при матери всякого, чужих мужиков-то та часто водит, поэтому и говорю тебе сейчас все как есть. Не будет у меня другого времени. Когда замуж выйдешь, половинку свою найдешь, помни, постель для мужа почитай на главном месте стоит. Не стоит при ласках бревном лежать, раскинув руки, от восторга постанывать да поскуливать, радуясь о себе любимой. Своего мужа радуй не только щелью между ног. Любовь в постели дело обоюдное, после твоих ласк ему не должно хотеться взглянуть налево. Вот тогда у тебя в семье и будет порядок.

Давно уж нет Натальи Григорьевны, а то, о чем она говорила тогда, Ленка помнила всегда. Вот только не применить ей бабкиной науки на практике, не стало больше ее половинки на этом свете, а вернуть время вспять нельзя. Не помог науз любимому. Темная ночь и зимняя стужа поселились в душе.

Ночь. Безмятежная крымская ночь укрыла землю своим покрывалом. Свет бледной луны периодически прерывался бредущими по небу барашками облаков, и тогда становилось так темно, что глаза человека, привыкшего к ночи, не различали того, что происходит от него в трех шагах. Безветрие усилило слух, ничто не мешало уху услыхать шорох неподалеку. Еще не скоро нагретая за день земля и камни на ней отдадут поглощенное за день тепло от солнца, это произойдет позже, под утро, заставив траву покрыться прохладой росы и в низинах подняться туманам. Но это будет потом, а сейчас низкое звездное небо зависло над морем, над сухой каменистой землей, над Херсонесом и крепостными стенами его. Даже в ночи возвышавшиеся башни в лунном свете выпустили тени в сторону старого некрополя. На стенах и башнях только что произошла смена наряда, и разводящий декарх повел смену скутатов по каменным ступеням вниз. Даже за стенами было слышно, как радостные сменившиеся с постов воины шаркают ступнями по гладкой поверхности ступеней, переговариваясь о чем-то своем. Теперь надо ждать, пока караульные пообыкнутся к стенам и бойницам, пройдутся взад-вперед по отрезку стены, закрепленному за каждым из них, заглянут за блоки зубцов и бойниц на наружную сторону, загодя зная, что, как и всякий раз, ничего не разглядят там. Зато снаружи, из темени ночи хорошо виден срез стены, факелы на всем протяжении внутреннего прохода освещали его, а если присмотреться и рассчитать, то можно точно определить, где в любой отрезок времени находится тот или иной караульный, периодичность их схождения. Русы тенями скользили меж плит и надгробий, меж склепов и одиноких кипарисов, подбирались к стене на расстояние уверенной видимости охранников, клином хоронились на отрезке, рассчитанном для преодоления стены. Замерали, ожидая приказа командира.

Горбыль внимательно пригляделся к окружающей обстановке, в очередной раз чертыхаясь про себя, в связи с отсутствием прибора ночного видения. Рядом засопел Людогор.

– Чего сопишь, старый? – зашипел сотник.

Людогору по возрасту было не больше двадцати одного года, да и весь вороп, в свое время набранный Сашкой, был не старше Людогора. Самым младшим в сотне считался Эйрик.

– Может, кошку забросить, батька? По веревке взойдем на стену.

– Нельзя, Люда. Металлическая кошка в ночи будет слышна за версту. Переполошим весь курятник. Сам же знаешь, в этом месте стены из ракушечника, так что делай, как решили.

– Рылей, выдвигай свой десяток к стене. Балуй, со своими строй приступки, – зашипел Людогор себе за плечо.

– Есть! – прошелестело в ответ.

Караульные, встретившись на маршруте, от скуки зацепились языками:

– Патрикий-то наш приезжего комита выдрал как кота, не посмотрел, что тот послан самим базилевсом.

– Да знаю, завтра отплывает в Константинополь.

– Все-таки уговорил превосходительного дать боевой корабль?

– Так ведь протонотарий фемы торговый караван снарядил, все равно сопроводить надобно.

– Это правильно, пусть уплывает. Говорят, провалил поручение базилевса. Теперь император накажет неудачника.

Обоим послышался шелест за стеной, выглянув в бойницу, как должно ничего не разглядели там. Глянули друг на друга. Все вроде тихо.

– Мыши летучие, будь они неладны, в ночи мечутся. Если не знаешь, со страху и обмочиться можно.

– Ха-ха.

– Слышал фемный протоканкелларий сегодня опять в дом к меняле поперся, старый пердун!

– За деньгами?

– Ха-ха! За сладким. Меняла с утра в Горзувиты уехал. Еврейка молодая, небось не запросто так старого дурака у себя примет, пока муж в отлучке. Ха-ха!

– Ха-ха!

Смех заглушил звуки за стеной. Металлические стержни, вложенные в арбалеты, с расстояния в тридцать-сорок метров друг за другом вгрызались в наружную стену полиса, образуя своеобразные приступки. Уцепившись за стержни, наворопники из десятка Рылея, подтягиваясь, практически без шума полезли вверх по импровизированной лестнице. Миг, и замерли уже на верхотуре, приникнув к бойницам. Еще миг, и двойка воинов приземлилась на внутреннюю площадку стены. Мягкие подошвы из кожи, спружинив, не издали ни звука. Бросок. Легкий хрип умирающих караульных не потревожил никого. Мертвые тела аккуратно уложили под стену. Сверху, разворачиваясь из колец, к подножию стены упали веревки. Очередная двойка русов проскальзывала отверстия бойниц. Вправо-влево метнулись тени диверсантов, а на стену по веревкам и штырям уже влезали очередные воины.

– Следующий десяток, – зашипел Людогор.

Из-под плит некрополя рванулись тени. Все закрутилось в бесшумном веретене, и только в самом конце произошла заминка.

– Что там? – недовольно спросил Горбыль.

– Проводника через стену придется силой втягивать. Уж больно тучен, батька, – доложил десятник пятого десятка, Халява.

– Дайте ему люлей. Сам взберется.

– Боюсь, не поможет. Пудов восемь чистого веса.

– На хрена такого брали? С ним мороки больше, чем с жидовским кагалом.

– Такого наши купчины прислали. Сам знаешь, дареному коню…

Практически весь отряд уже был за стеной, в обеих сторожевых башнях подчистую вырезали наряд. Сашка глянул за стену. Там, где в ночи должна находиться Балаклава, к небу поднималось зарево пожара. Свою задачу Вышезар выполнил.

С соседней башни византийцы тоже заметили зарево, подняли тревогу. Раздался звук ударяемого в железо била, и сонная дремотность пропала со стен. Вдоль ворот забегали воины, из караулки к ним бежали одетые в броню представители отдыхающей смены. Шум, гвалт, повсюду крики. Распахнув двери настежь, ожила казарма.

– Накиньте на себя плащи и шлемы с мертвых ромеев. Всем изображать беготню на стене, сейчас военные подвалят к бойницам, – оповестил Горбыль. – Готовьте арбалеты, гасить, всех гасить по-тихому. Трупы за стену.

Действительно, на стену полезли те, кто по боевому расписанию должен прибыть именно туда. Стоя в очереди, их разбирали русичи, не давая мявкнуть, поднять голову от ступеней. Потушив большую часть факелов, затемнили площадку на стене. Мертвые тела полетели со стен на землю внешней стороны полиса. Шум и неразбериха сыграли на руку диверсантам.

Добрая часть византийского воинства отчалила от казарм в сторону центра Корсуня. В открытые ворота прямо из конюшен проследовал отряд катафрактариев в ламинированных доспехах, закованных с головы до ног. Кованые копыта лошадей, цокая по мостовой, навевали уважение на граждан Херсонеса, живших неподалеку от ворот и первыми поднявшихся с ложа созерцания Морфея.

Со стороны площадей в полисе раздались звоны колоколов, это в центральном соборе звонари оповещали город о том, что фема Климатов подверглась нападению врага. Со стены хорошо было видно, как в сторону центра толпами и поодиночке выдвигались граждане. Народ стекался к центральным площадям перед магистратом. Жителям полиса часто приходилось отстаивать свой город с оружием в руках. В случае войны практически все взрослые мужчины принимали участие в обороне, поэтому у каждого из них в доме хранилось оружие, у многих доспехи. Шли образовывать ополчение.

– Три с лишним сотни, батька. – доложил Людогор, когда за последней шеренгой катафрактов охрана закрыла крепостные ворота.

– Класс! Рылей.

– Я, батька! – из шеренги одетых в трофейную одежду выбежал Рылей. На голове его красовался византийский островерхий шлем, с перышком на шишаке. Только лицо, вымазанное полосами сажи, совсем не походило на грека.

– Как сработали?

– Чисто. Никто и пикнуть не успел. Шли как бараны на заклание. Оно и понятно, разбирали с последних ступеней. Все как ты учил, либо бритвой по горлу, либо шею свернуть. Сам удивляюсь, что никто не успел закричать. А сейчас на стену никто больше и не идет.

– Чудненько. Теперь наша очередь. Морды щитами прикрыли и за мной, плющить казарму.

Сашкино плечо тронул рукой Людогор.

– Батька, глянь, – пальцем указал в сторону центра города.

– Не понял?

– Да ты выше смотри. Зарево!

Над херсонесскими клерами вздымалось пламя пожаров. Судя по рассветным краскам в ночи, усадьбы горели знатно. Сашкин десятник Зловид, оправдывая свое имя, с двумя десятками подчиненных поджег не только дома и постройки, но и склады с оливковым маслом.

– Сейчас опять попрутся.

– Нет, батька. Через другие ворота пойдут, там ближе. Вот только, сколько их уйдет?

– Судя по пожару, Люда, до хрена и больше, но на нас с тобой и оставшихся за глаза хватит. Все, хорош байки травить. Вперед и с песней в казарму.

Храмовый колокол не прекращал звонить, бросая в ночь тревожный перезвон.

То, что казарма окажется пустой, не ожидал никто. Пройдя оба этажа, русичи не застали там ни души.

– Да-а! Судя по всему, сейчас это самое спокойное место во всем городе, – спускаясь со второго этажа, сделал вывод Горбыль. Койки, расставленные в четыре ряда у стен, покидались в спешке еще сонными людьми. На полу валялись тряпки, какие-то холсты, вещи солдат, что-то еще путалось в темноте под ногами. – Перемудрили мы, однако. И где теперь искать комита? Людогор!

– Я.

– Строй отряд и зажгите, в конце концов, факелы. Темнотища кругом.

Чадящие в высокий потолок казармы факелы осветили центральный проход. Сашка окинул взглядом бойцов, стоящих в две шеренги, прошелся вдоль строя. Лица ребят подняли настроение, перед ним стояли уверенные в себе и в действиях своего командира люди.

– Хочу вам сказать, парни. Наш хорошо выстроенный план пошел по пи…де. Придется его менять. Просто уйти из Корсуня, после того как мы сюда влезли, было бы огромной дуростью. Идти в центр города и дергать слона за яйца – глупость вдвойне. Там сейчас только кадрового состава фемы свыше тысячи бойцов будет, да еще ополчения около трех. Посему, Халява!..

– Здесь, батька! – из строя вышел десятник.

– Проводник с тобой?

– Туточки.

– Ко мне его.

Подталкиваемый в спину Халявой из строя вышел тучный, с окладистой бородой, в длинной рубахе навыпуск, подпоясанной кушаком, с мечом, лямками привязанным к кушаку, мужик.

– Да, шевелись ты, дядьку!

– Тебя Жиздором зовут? – задал Сашка вопрос.

– Да, сотник.

– Мне Людогор доложил, что город ты знаешь хорошо.

– Да.

– Надо вывести отряд к пристаням, туда, где стоят военные корабли византийцев. Но вывести не через центр, а по окраине. Сможешь?

– Да.

– Экий ты немногословный. Короче, прикинь, как пойдем.

Горбыль обратился к бойцам:

– Всем отрядом просочимся по одной из улиц в направлении пристани. В двух кварталах от порта расходимся десятками по параллелям магистралей, зачищаем пространство перед входом в порт. После зачистки опять сходимся к той улице, по которой двигались, и атакуем порт. Командиры, всем понятно?

– Да!

– Жиздор, готов?

– Да. Там перед самым портом купеческие подворья, купцы останавливаются. Там же и склады да амбары с товарами, рядом портовый, морской и рыбачий кварталы.

– Вот и ладушки, веди. Халява, будешь сопровождать купца со своими орлами. Идешь передовым дозором. Все на выход.

Жиздор повел отряд по городской окраине, выбрав нужную улицу, находившуюся в двух кварталах от крепостной стены. Вороп бесшумно передвигался, скользя тенями по брусчатой мостовой между уличных стен, выстроенных выше человеческого роста. Тучному проводнику нелегко дался марш-бросок к пристаням порта. Уставшего, страдающего одышкой, молодые парни тащили его на себе. Всех встреченных по дороге горожан безжалостно убивали. Закон войны суров, дашь слабину, сожрут и не подавятся.

Отряд рассыпался для зачистки перед броском в порт. И надо же было случиться тому, что, сунувшись в один из уличных лабиринтов, десяток, с которым шел Горбыль, нос к носу столкнулся с отрядом морской пехоты византийских кораблей, охранявших район морского порта, и приданной им кентархией городского ополчения. Сразу же завязался бой. Двадцать арбалетных болтов нашли свои жертвы. Вопли и стоны раненых только раззадорили ромеев. Выбив ближайшую калитку, наворопники толпой вперлись во двор, огороженный прямоугольником каменного забора, с двухэтажным домом, выстроенным из плоской плинфы. Ветви смоковниц и орехов зеленью листвы укрыли его черепичную крышу. Пробежав по ухоженным дорожкам, бойцы двинулись мимо хозяйственных построек, клумб, цветника, под аркой, оплетенной виноградной лозой, спешили к глухой стене, перебравшись через которую, можно было оказаться на соседней улице. Сашка задержался у раскуроченного входного проема, крикнул пытавшимся остаться с ним бойцам:

– Догоню!

Какие-то уроды вынесли на балконную лоджию факелы, зажгли светильники, осветив темноту ночи, да и сама ночь превратила пространство вокруг в предрассветные сумерки, не оставив черноты полночного покрывала. Сама луна поблекла, сдвинулась с привычного места.

Горбыль почувствовал приход боевого транса, восприятие действительности перешло на другой уровень, движения ускорились, само тело раскрепостилось для боя. Сунувшихся во двор гоплитов Сашка рассеял ударами клинка, с неимоверной скоростью крутился на месте, менял положение ног, уходил из-под ударов, почти растворялся перед глазами противника, чтобы снова материализоваться в пяти шагах от того места, где был секунду назад. Граждане южного города впервые столкнулись с подобием северного берсерка. Все происходящее перед ними напоминало колдовство, но в самом плохом смысле для атакующих. Там, где прошел Горбыль, оказалась проложена улочка из мертвых тел. Но скутатов было так много, что, образовав строй и закрывшись забором щитов, они оттеснили Сашку в глубину двора. Усвоив урок, стали метать в него издалека копья и дротики. В круге Сашкиного щита, подобранного с тела мертвого ромея, застряло так много копий, что он перестал быть подъемным, даже несмотря на звериную силу его владельца, стеснял движения.

Горбыль отбросил щит в сторону и снова ринулся вперед, сократив дистанцию, наносил удары и уколы в незащищенные доспехами места. В свалке умудрялся подмечать все, помогал дар перехода. Начальствующий над византийцами, глядя со стороны на происходящее, осознал истину, без щита варвар долго не протянет.

Периферийным зрением увидав, что его последний боец покинул двор-ловушку, Сашка маневрируя, отступил к тупику глухой стены высокого забора. Шаг за шагом, при этом нанося потери врагу, распаленный дракой, вспотевший так, что вдоль хребта заскользил ручей влаги, отступал. Уклонялся от пролетевших у самой головы копий, чуть не подставившись под клинок горожанина на левом фланге. Переступил через тело одного из своих в пятнистой одежде, во втором узнал проводника Жиздора, стрела попала тому в основание черепа.

Византийцы расступились, освободив место для морских пехотинцев, загородились щитами в плотном строю, и Сашка понял, что его хотят просто подставить под расстрел у стенки, но расстреливать будут бросками пик и дротиков.

В последний момент, на войне его называют момент истины, со среза стены, по гоплитам, примерявшимся для броска, тренькнул ливень болтов. Это один десяток русичей, встав за стеной на плечи своим товарищам из другого десятка, дал одиночный залп. Все что смогли.

– А-а-а! Хр-р! Госп…! – стоны, задержка, секундный шок.

Сашка не прозевал, воспользовался заминкой. Ударом ноги выбил у ближайшего горожанина, стоящего у самой стены, миндалевидный щит, клинком отвел его меч в сторону, кулаком левой руки приложился в незащищенный кольчугой живот и, когда тот согнулся, пытаясь стоя принять позу эмбриона, прыжком взлетел ему на опустившиеся плечи, оттолкнувшись от них, запрыгнул на забор.

– Гандоны штопаные! – бросил в народ непонятое никем оскорбление.

Все произошедшее не укладывалось в голове, настолько быстро и сюрреалистично это было. В заключение Сашка из чистого хамства показал херсонеситам неприличный жест «стахановского движения». Махнул согнутой в локте рукой с кулаком и отогнутым вверх средним пальцем, даже не надеясь, что кто-то из этих дикарей поймет язык жестов будущего. Перебросил ногу через стену и спрыгнул в объятия своих бойцов.

– Какого хера ждем?

– Тебя, батька!

– Уходим!

Пробежали мимо горевших купеческих складов и амбаров. Какой-то из десятков смог поджечь жилища в квартале портовых таверн. На самой пристани шел бой, скорее похожий на избиение младенцев. Кривичи под руководством Людогора добивали остатки корабельных команд и прислуги. Разбив топорами устройство сифонов с греческим огнем на дромоне, подожгли его. Гурьбой влетели на хеландию, попутно добивая одиночек на палубах, затаскивали своих раненых товарищей.

– Батька, наши все… – оповестил Людогор.

– Руби концы!

Нечай – с одного конца судна, Звонислав – с другого топорами перерубили причальные канаты, веслами вместе с родовичами толкнули от пристани неповоротливое для неумех морское корыто.

На пристань, гремя оружием и бряцая доспехом, вбегали толпы негодующих жителей и военных полиса, выкрикивая проклятия захватчикам и грабителям. Запрыгнуть с пристани на отвалившее судно уже было нельзя.

– Людогор, – позвал Горбыль. – Отправь на весла по десятку бойцов с каждого борта. На кормовое поставь пару человек, но чтоб хоть приблизительно имели понятие, как им работать. Эйрика поставь, он все ж когда-то плавал.

– Найдем, батька.

– Балуй! Рылей!

– Нет Балуя. Погиб он.

– Сопли подотри, Рылей, мать твою за ногу. Закрыться с правого борта щитами. Врежьте из арбалетов по толпе. Видишь, бегут к нам, небось милостыню просить.

Слаженный залп в плотную толпу привел к тому, что передние бегуны, поймав болты своими телами, падая на мостовую, заставили спотыкаться и падать остальную толпу бегущих. По образовавшейся свалке был произведен еще один залп, прежде чем двигавшийся черепашьим шагом корабль смог развернуться и также медленно двинуться из Корсунской бухты.

Рассвет, вставший над гладью морскою, заставил поблекнуть краски пожара в городских кварталах, примыкающих к набережной полиса. На веслах хеландия был усажен весь отряд, включая командира. Двухпалубный хеландий пенил морскую волну, работать с парусами в отряде никто не умел. Корабль вдоль побережья курсировал на север полуострова.

– Людогор. Проверь запасы воды и съестного на корабле, – налегая на весло по левому борту, приказал Горбыль. – Нам до места встречи еще верст сорок вдоль побережья волочиться.

Спокойное море и ясное утро позволили издали рассмотреть городские постройки, купола соборов, снующие по городу точки, представляющие людей, а через пару часов – только дым над клерами. Остались позади горы Крыма, и Сашка с удовольствием отметил, что за бортом видна лесостепь, хоть иногда и со скалами вдоль побережья; это радовало глаз, после Чечни он перестал наслаждаться видами гор и красотами природы.

Плавание затянулось. Все расчеты Горбыля шли коню под хвост. Большое неповоротливое судно, рассчитанное на присутствие на нем команды умелых моряков и еще до ста двадцати человек морской пехоты, управляемое непрофессиональным кормчим и идущее на веслах с непривычными к ним гребцами, двигалось медленно, что называется, ползло по воде. И если бы у херсонеситов было чем догнать его, они бы с легкостью догнали и утопили судно.

Только к вечеру второго дня вышли к месту встречи с остальным отрядом, но приблизиться к берегу ближе чем на сто метров не рискнули, побоялись сесть на мель. Это не купеческий струг, который можно было вытащить на берег, а потом так же столкнуть на воду.

Разглядев поблизости от побережья костры и людей, вышедших к кромке моря, признали своих. Горбыль распорядился бросить якорь и втянуть весла на палубу. По причине отсутствия шлюпки разделся догола, чтоб легче было плыть. Оставил командование на Людогора. Взял в руки нож и выпрыгнул за борт. Вечернее море встретило его прохладной водой и легкой волной. Сашка саженками поплыл к берегу, ощущая, как прохлада проникает в тело, заставляет покрываться его гусиной кожей.

Почувствовав приближение мели, встал на ноги и побрел по песчаному дну к берегу, где радостные крики его бойцов оповестили о том, что люди счастливы увидеть своего командира, выжившего, захватившего чужой корабль и не бросившего их на произвол судьбы на чужбине.

Его, выбравшегося на берег, бросились тискать, передавая с рук на руки. И какое же было удивление, когда он попал в объятия не только своим наворопникам, но и совершенно неожиданно рыжебородому скандинаву Рагнару, а вместе с ним и другим родовичам, плававшим на дракаре.

– Ты-ы?

– Я, сотник Олекса!

– Как ты здесь?

– Идем к костру, согреешься, все обскажу.

– Идем к костру, батька! Снедать хочешь?

– Да сыт я, но замерз как цуцик.

Неподалеку на берегу, словно тоже почувствовав радость встречи, заржала лошадь, ответно подали голос другие кони. По песчаному пляжу гурьбой направились к кострам, галдя и перебрасываясь шутками, а с хеландия встречу на берегу наблюдали повеселевшие новоявленные моряки.

Уже сидя у костра, согреваясь добрым крымским вином, бойцы разграбили винные погреба в клерах, Сашка слушал рассказ Рыжего. Услышанное совсем не радовало. «Дракон моря», как пресловутый «Варяг» в начале двадцатого века, вступил в неравный бой с тремя кораблями греков. Отвлекая на себя неприятельскую эскадру, давая уйти судну с сыном князя Святослава на борту, Рагнар Рыжий подманил корабли противника к берегу и атаковал первым. Бой был жестокий и беспощадный, результат предсказуемый. Дракар, утопив один из кораблей, сам сгорел в пламени греческого огня. Горел корабль, горело море вокруг, покрывшись жирной пленкой, не давая спастись русам. Лишь полтора десятка воинов из Рагнаровой дружины, опаленные огнем, сбросив кольчуги, сумели проплыть под водой подальше от горящего дракара и добраться до берега.

Согревшись и слегка захмелев, Горбыль, покачав лысой головой, глянул на сидящего напротив скандинава, произнес, щуря глаз:

– Да-а, Рыжий! Если ты ругаешься матом, хлещешь водку, да к тому же еще и мудак, это не повод, чтоб я поверил, что твоя нурманская морда совсем обрусела. Ты устроил на море день открытых дверей в дурдоме. Все бегут и все навстречу.

– Это как это? – еще не понимая до конца, прав он или в чем-то виноват, Рыжий набычился.

– Ну скажи мне на милость, вот на хрена тебе сдались те византийцы, с которыми ты махался, лишившись дракара? Решил предметом мужской гордости помериться? Ну и у кого толще оказался? Ушли бы просто в ночь, ищи-свищи вас. А драчка это уж на крайняк. Не-ет! Ты сразу поперся крымчан мочить. Огнями себя осветил. Вот он, я здесь! Подходи – отоваривать буду!

– Ну дак…

– Считаю, обмен один к одному для нас не равнозначен и не приемлем. Да бог с ним, с кораблем. Вон он… – Сашка рукой указал на хеландий. – Плыви, принимай аппарат, он твой. Людей жалко. Думай, Рагнар, думай, прежде чем что-то делать. У нас в городище женщины не свиноматки, не успеют тебе новый хирд нарожать, а дядя Саша не успеет их воевать выучить. Понял?

– Да.

– Вот и хорошо, что понял. Забирай своих людей, вплавь добирайтесь на корабль, принимай командование. Эту ночь ночуем здесь, с утра поднимешь паруса и идешь вдоль берега. Я с парнями с рассветом по суше выдвинусь. Как найдем подходящее место, чтоб ты мог пристать, а мы лошадей на нижнюю палубу завести, так ждем один другого.

– Добре, сотник, только мы мудно пойдем, сам понимаешь, на судне воины, не моряки. Да и не управлял я ране таким насадом, пообыкнуть потребно.

– Вот к утру и разберешься и с кораблем, и с сифонами, которые огнем плюются, их там на палубе аж четыре штуки.

– Ты б хоть одного византийца в полон съемал, который учен со смагой ладить.

– Иди, советчик. Тебя забыл спросить.

После ухода остатков морской дружины воины еще долго рассказывали Горбылю о своей малой партизанской войне. В конце повествования Вышезар макнул пальцы в кружку с вином, спрыснул капли в огонь костра.

– Благодарим Макошь Пряху за долю, пусть спряжет нить жизни для нас, быть рядом, когда нам хорошо, и в трудную годину, когда мы все в смертельной опасности. Просим тебя, Велесе, хранить память и родовые знания и передать их нашим потомкам!

Гул голосов раздался от костров:

– Да будет так!

Горбыль облокотился на попону, вытянул вдоль кострища усталые ноги. Теплый вечер и близость моря, которое шумом прибоя успокаивало хоровод мыслей, заставили расслабиться. Завтра предстоял нелегкий день, пора было выбираться из западни полуострова, продолжить свой путь на землях болгар. Пришла пора найти Монзырева.

– Батька!

Сотник, приподнявшись, повернулся на зов. К костру подходил Зорко, молодой воин из пятого десятка, для него этот поход был первым. Он сопровождал древнего, сгорбленного деда. Седой дед был одет в японицу, длинный плащ, уже и не понятно какого цвета, выгоревший на солнце, истрепанный непогодой, скрепленный сустугом, металлической пряжкой у правого плеча. В кулаке высохшей руки зажат дорожный посох, опираясь на который старый подволакивал правую ногу. У дедовой ноги неспешно семенил пес, таких же преклонных лет, что и его хозяин, весь в репье на мохнатой шкуре. Горбылевские наворопники оторвались от своих дум и занятий, переключив внимание на подошедших.

– Батька, ось дивись, кои кудесы. Этот шиша незнамо как наши посты минул, только у самых лошадей узрели, да и то, животина чужака почуяла, ежели б не лошади, так и вовсе прощелкали. Но на ромея не похож, на хазарина тоже.

– Добро, Зорко. Иди, неси службу. Разберемся. Будь здоров, диду. Садись у моего костра, отведай брашно славянское.

Опершийся на посох дед кинул руку к колену, обозначил поклон. Было заметно, что спина старика не хочет изгибаться, но поклон должен иметь место быть.

– И тебе здравствовать, ипат дружины росской. Спасибо за приглашение к твоему очагу, приму его с удовольствием, се бог ладный я, с животиной своею.

Дед уселся рядом с подвинувшимся Горбылем. Сашка не мешал ему принимать пищу, запивая ее вином. Торопиться было некуда. В кострище подбросили дров, и языки пламени весело заплясали, облизывая и им предложенную пищу.

Насытившись малым, дед выплеснул остатки вина в огнище, что-то бормоча про себя. Его пронырливая псина обошла все кострища русичей, тоже не осталась голодной, улеглась подле деда, положив морду на передние лапы.

– Кто сам будешь, уважаемый? – задал Сашка вопрос.

– Гарип. Вот странствую по землям предков своих. Иду иногда без дороги, как придется, сопровождаемый вожем своим, – кивнул на пса, с закрытыми глазами сопевшего под боком. – Грустко, возраст берет свое. Не знаю уж, сколько мне отпущено богами, но и на том спасибо, что увидал сей год зелень желды.

Старик пригоршней вырвал зеленый кустик полыни рядом с собой, поднес к носу, вдохнул пряный аромат.

– Так ты местный?

– Да.

– …

– Я помню расцвет Херсонеса, то время, когда доряне относились терпимо к людям моего племени, когда наше божество Дева хранила каждого рожденного под этим ласковым солнцем. Сколько веков прошло с тех пор, как на наши земли приходили аланы и сколоты, когда ромеи стали поднимать города у моря, а пастбища для нашего скота раскопали, сея хлебные зерна и высаживая виноградную лозу, не знаю. Жители полисов звали нас таврами.

– Да сколько ж лет тебе, диду?

– Кто ж их считал? Городище, в котором я рождён, находилось в бухте Примет, которую херсонеситы переименовали в Симболон. Много воды утекло с тех времен. Давно хожу по земле своей. К полуноще к Бук-озеру, к полудне – к Бараньему Лбу. Бываю и у Киммерийского пролива. Теперь вот сюда ноги принесли, ажно узрел воев. Дивлюсь, ипат, на твою чадь, молодые, старших почитай и нет, зброя добрая, а байданы ни одной. Одёжа под цвет трав да деревьев крашена. Что за люди вы? То, что росы, я уж понял.

– Ну, теперь-то секрета нет. Византийцы захватили сына князя Киевского на Днепре.

– Это на Борисфене, что ли?

– Да. Мой побратим погнался на выручку, ну и занесла нелегкая в Крым.

– В Тавриду.

– Ну, да. Так вот, княжича отбили, а побратим погиб. Вот мы малость и погуляли в Херсонесе. Короче, отомстили уродам.

– Ага.

– Что ж ты, дед, сам-то остался без роду и племени? Как так произошло? – Сашка сделал глоток вина, с вопросом глянул в глаза старого.

Дед подбросил ветку в костер, сыпнул горсть чего-то пряного в пламя, искры полетели в небесную темень. Горбыль заметил, что его бойцы все как один спали у затухающих костров, но тревоги на душе не почувствовал.

– Что тебе ответить, ипат Олекса. В нашем мире нет ничего постоянного, все меняется. Одна эпоха сменяет другую, на смену одному народу приходит другой, поглощая и растворяя в себе тех, кто жил на этой земле до пришлых. – Горбыль заметил изменение лексики в речи старика. Слова строились в правильные предложения, а предложения соответствовали речи человека двадцать первого века. Это удивило его, но не взбудоражило. – Вспомни сам уроки истории. Была ведь великая Римская империя… И где она? Нет! Ушла в небытие. Через четыре сотни лет от Византийской империи останутся осколки да одни воспоминания. Да вот, даже в мире, из которого ты попал сюда, грядут перемены.

– Как?

– Вот прямо так. Русская империя, которую тоже можно назвать великой, может исчезнуть.

– Как это исчезнуть?

– Ну, все прелести тамошней жизни ты на себе прочувствовал, но это дела внутренние. Каждый народ достоин того вождя, которого избрал. Так что нечего жаловаться на то, как вам тяжко живется в вашем государстве. Чего хотели, то и получили. А вот на ваших границах неспокойно. Это у вас называется холодная война.

– Дед, она у нас там закончилась два десятка лет назад.

– Ха-ха, закончилась. Да она у вас никогда не закончится. Территория Руси издревле Ристалищем Богов зовется, это тебе не Америка, которая Северная, та всю жизнь была и останется Желудком планеты. Все бы им жрать, никак нажраться не могут. И ведь не обожрутся! Сейчас вторжение НАТО в Россию может произойти в любой момент, выгодный Западу и Америке. У них для этого практически все готово. Сам посуди. Скоро лопнет мыльный пузырь американских зеленых бумажек, в США наступят тяжелые времена. Как выйти из дикого экономического кризиса? Выход один – надо ограбить самую богатую державу. Твою, Горбыль! Захватить ее ресурсы. Для этого в странах Балтии уже развернуты войска НАТО. В Средней Азии временные базы этой же организации превратились в постоянные. В Грузии развернута разведывательная сеть США и тоже военные базы. В странах Скандинавии войска для броска на Россию готовы.

– У нас не плохая армия.

– Ты из какого года попал сюда?

– Из две тысячи первого.

– Нет больше армии. Вашей армии всего один миллион человек и осталось. Стрелковое оружие, за исключением десятка известных придворных частей, сдано на склады, боеприпасы там же. Военно-промышленный комплекс в переходном, на натовский стандарт, состоянии. Лучшая техника гонится за рубеж и в войска поступает единично. Ракеты устарели. Такие, как «Сатана», сняты с производства и вооружения. Офицеров и генералов посокращали, воинские части тоже подверглись реорганизации не в лучшую сторону. Тебе это сорок первый год не напоминает?

– Да, кто же такое сотворить придумал? Куда же министр обороны смотрит?

– А министр обороны у вас там торгаш, он и в армии не служил толком. На то, что в войсках происходит, из окна своего кабинета смотрит. Да и посадили его на этот пост исключительно для развала армии.

– Это как? А президент наш, гарант Конституции, едрит его ангидрит, а правительство?

– Ну ты тормоз! Они реформы продолжают. Ты, насколько я знаю, в ГРУ служил?

– Ну?!

– Вот сам подумай. В любой стране, если сокращается численность армии, наращиваются структуры разведки. Так?

– Это аксиома.

– А у вас, ГРУ, скоро могут реорганизовать в простое управление разведки.

– Значит, будут кромсать по живому!

– Будут. Да и сейчас-то знаешь, чем занимаются структуры вашей системы за рубежом? Показухой своей деятельности, настоящая работа и не ведется вовсе. Профессионалов из этих структур «ушли», иные сами в коммерцию подались. Скоро, как ты любишь выражаться, придет большой северный зверек – песец называется.

– Дед, а ты кто?

– Доброжелатель, твою мать.

– Ну и зачем ты, доброжелатель, все это мне рассказал? Поможешь вернуться домой?

– Нет, не могу. Не в моей власти это. А рассказал все это для того, чтоб злее был, может, и тонкие структуры будущего, глядишь, изменятся. Если здесь постараться, то там и армия на ноги встанет, и государство окрепнет, на Европу миллионы беженцев с Востока хлынут, а опосля и Северной Америке кирдык наступит, потопнет в пучине морской. Вы уж постарайтесь! Хотелось бы чтоб сценарий грядущего в нашу пользу свершился. Завтра к полудню найдешь пристань. Погрузишься на корабль. Плыви в Болгарию, своему Монзыреву все и расскажешь. Бейте там, ребята, имперцев похлеще, от них вся эта зараза пошла. Может, и Святослава выручите, не погибнет. А теперь спи, сегодня ночью вам ничего не угрожает, я прослежу. Прощай, сотник, запомни, вам в свое время еще лет пять попасть не удастся.

Сашкины глаза помимо его воли закрылись, и наступившая тишина не тревожила сон спящего русского стана, только ветер с моря колыхал прибрежную траву.

15

Заканчивался второй месяц лета, а воинство византийского императора, застряв под стенами Доростола, топталось на месте, теряло людей. Осаждая крепость, базилевс то и дело был вынужден оборачиваться, смотреть, что происходит у него за спиной. Совсем не радостные вести приходили из империи.

В Константинополе опять назревал мятеж. Лев Фока, брат убитого Цимисхием Никифора, прежнего базилевса Византии, ядовитой змеей выполз из норы, попытать счастья, ужалить императора в спину. Война отвлекала внимание от провинций, где тоже было неспокойно. В приграничных областях восточных территорий мир и война балансировали на грани, и достаточно дуновению ветерка сменить направление, неизвестно куда качнется маятник, к миру или войне.

Цимисхий уже понял, что, даже выиграв войну у скифа, он может потерять свое царство, оставшись без войска, которое, если и дальше продолжать боевые действия, почти все поляжет под стенами Доростола. С кем тогда он останется? Как сможет удержать власть?

Такое положение дел, как предполагал базилевс, сейчас было и у Святослава. Истощенное, ослабленное голодом за трехмесячное сидение в осаде, готовое погибнуть за интересы своего князя, славянское войско, погибая, перемалывало византийские отборные полки. Победителей в этой войне, по определению, просто не могло быть.

Конечно, императора радовало, что у скифского князя, словно простые воины, в строю гибли полководцы. В самом конце весны в ночном бою погиб знаменитый еще по Преславу воевода Сфенекл. Но варвар, будто решив посчитаться за гибель товарища и друга, уже на следующую ночь, по совету ранее неизвестного в славянском войске воеводы черниговской дружины, усадил на ладьи две тысячи дружинников. Ладьи, незамеченные в ночи, да еще в плохую погоду, проплыли между берегом и стоящими на якорях триерами вверх по реке. Дождь и шквальный ветер заставили стражу на всем промежутке следования попрятаться в шалашах. Как-то уж очень продуманно и изощренно умело русы захватили воинский обоз с продовольствием, стоявший как по заказу у самого берега. Пропажу обоза, скорее всего, обнаружили бы не ранее утра. Работу ювелира можно было распознать сразу. Да только черниговец не захотел просто уйти. Пропустив вперед ладьи, нагруженные продовольствием, он с дружиной причалил к берегу и устроил резню в спящем лагере, уничтожив многих, по ночной поре бездоспешных и безоружных, греческих воинов. Не понеся потерь, русы безнаказанно ушли в Доростол. Сфенекл был отомщен.

Скифы, засев за каменными стенами, при любом удобном случае, вылазками досаждали грекам. Недели тянулись медленно, складывались в месяцы, как вдруг князь русов будто подстегнул медленно ползущее время, вывел свое войско за крепостную стену, решив снова сразиться на бранном поле. Иоанн Цимисхий путался в догадках, что заставило архонта русов снова пойти на открытое противостояние армий?

Неприятно тягуче, надсадно ныло плечо. Вчера при очередной вылазке какой-то гоблин из византийского стана, булавой раскромсав щит, от всей души приложился к нему. В свалке ночного боя Монзырев мечом снес голову с плеч гоблина, но сам после этого уже как боевая единица работать не мог. В конце концов, увел дружину за крепостные стены. Аккуратно сняв кольчугу и поддоспешник, просто разорвав присохшую кровью рубаху на нем, Боривой, поколдовав, обмыл рану с огромной гематомой, наложил вонючего с примесью трав варева, чистой холстиной забинтовал полкорпуса. Теперь плечо, рука и половина спины ощутимо ныли, не давая вольготно развалиться на лежбище. Приходилось спать, усевшись за стол, положив голову на согнутый локоть здоровой руки. Спать это сильно сказано, коротать время, иногда проваливаясь в сон и выныривая из него раз по пять-по семь в течение ночи.

Вот опять повеяло сквозняком из окна, пламя светильника потянулось в сторону открывшейся двери. Монзырев приподнял голову от стола, глянул, кто там вошел без стука. У двери стоял опрятно одетый в вышитую рубаху, опоясанную кожаным ремнем с мечом в потертых ножнах, Андрей Ищенко. До боли знакомая широкая улыбка на красивом лице лейтенанта на мгновение заставила забыть о боли. За Андрюхиной спиной стоял еще кто-то, но от стола невозможно ничего разглядеть кроме лысого, бритого черепа.

– Андрюха! Дружище, если б ты знал, как я рад тебя видеть! – Монзырев, морщась, поднялся из-за стола навстречу другу.

– Здорово, Николаич! – Андрей тоже шагнул к командиру.

Обнялись. Монзырев вздрогнул от пронзившей плечо боли.

– О-о, как тебя скрутило, командир!

– Да вот вчера один муфлон постарался, булавой погладил. Теперь радуюсь, что не по темечку удар пришелся. Смотри-ка, знакомая личность. Лукас, ты, что ли?

– Я, Толя, я.

– Тебя-то как угораздило в это время провалиться?

– Все, парни, – посерьезнев, Андрей уселся на табурет. – Николаич, времени у нас совсем мало, так что слушай. На противоположном берегу Дуная, в плавнях, наши парни обосновались, с ними и княжич Мечеслав находится. Требуется обеспечить переправу, так что посылай завтра вороп через реку.

– Сколько их там?

– Больше полусотни человек будет.

– Та-ак! Вы-то как перебрались?

– С нами другая песня. Нам твой знакомец подсобил.

– Какой-такой знакомец?

– Да сам глянь. Лукас, кликни.

Через порог в комнату твердой поступью, расправив грудь кряжистой фигуры, шагнул бог Велес, собственной персоной. Совсем по-людски протянул Монзыреву широкую ладонь для рукопожатия.

– Не ожидал, боярин? Вижу, не ожидал увидеть. Твой сотник уже сказал, времени у нас действительно мало, не будем его попусту терять.

– Присаживайся за стол, Велес Корович.

– Благодарствую, сяду… – Под массивной фигурой славянского бога табурет жалобно заскрипел. – Хгм, меблишка у этих болгар хлипковата. Так вот слушай. По вашему счислению, двадцать второго июля наступит день последнего сражения в этой затянувшейся войне. Чем для тебя он станет знаменательным, так это тем, что встретишь ты еще одного старого знакомого. Кинжал бабки Павлы не потерял?

– Никак монах прорежется?

– Он.

– Здесь кинжал. Носить, правда, его неудобно, все норовит из-под одежды клинок показать, так в шкатулке на столе и лежит.

– Теперь носи его при себе.

– Понял.

– Ну, за княжичем твои вои сплавают, про это тебе Андрий уже сказал. Однако пора нам.

Монзырев вскочил из-за стола.

– Как, вы все уходите? – пытливым взглядом окинул офицеров.

– Нельзя нам оставаться, Николаич, никак нельзя. Прости. – Андрей обнял Монзырева. – Береги тут наших. Сашке привет передавай. Скажи, Андрюха торопился, но когда встретимся с ним, обязательно выпьем, как он и предлагал в Крыму.

– Пора!

На прощание Велес обнял Анатолия, рукой провел по раненому плечу.

– Устал ты, боярин, с плечом своим намучился. Ложись отдыхать.

Монзырева непреодолимо поклонило в сон. Велес в два шага подвел его к кровати, подтолкнул к подушке.

– Прощай, боярин, пусть удача не покидает тебя в сражении.

Спокойное дыхание спящего оповестило о его глубоком сне.

– Уходим, росы, пора нам!

Толика разбудили пробившиеся в окна лучи утреннего солнца. Он выспавшимся поднялся с кровати, в раздумьях осмотрел свое обиталище. Что-то все же было не так. На столе стоял потухший светильник, за ночь в нем выгорело все масло, обычно лежавшая на краю стола шкатулка была придвинута к нему. Толик вспомнил, что было ночью, вышел за дверь. Его личную охрану сморил сон, воины спали прямо на полу, своими телами перекрывая проход в комнату.

«Велесовы проделки» – хмыкнул он про себя.

Будить бойцов не стал, переступив, по скрипучей лестнице спустился на первый этаж дома, вышел на улицу, где вовсю кипела жизнь, дружина занималась привычными делами.

– Батька, уже поднялся? – Мишкин голос донесся из-за спины.

– Седлай коня, – обернулся к улыбающемуся юнцу. – К князю поеду.

– Обожди пять минут, заседлаю, подведу.

– Давай.

– Утро доброе, великий князь.

– Уже здоров, боярин? А мне тут говорят, что ранен, отлеживается.

– Здоров.

– Молодец. С дружиной своей большое дело сделал, теперь-то у Цимисхия машин поубавилось!

После того как император распорядился подтащить осадные машины к самим стенам крепости и непрерывно бросать камни за городские стены, житья не стало, погибло немало воинов от действий камнеметов. Вот монзыревская дружина ночной порой и разобралась с самими агрегатами для метания и с прислугой при них. В том бою Монзырев был ранен, но уводя своих бойцов в город, приказал брать подвернувшихся под руку «языков». Командиру воропа показалось, что у камнеметов, отбивая атаку, гарцует на лошади сам император ромеев, он и прихватил его с собой, правда уже только «грузом двести», живым взять не смогли.

– Кого там мои приволокли? Начальник воропа доложил, что самого императора полонили.

– Ха-ха-ха! Нет, друже, всего лишь его кровного родича, но ипостасью с базилевсом схож, особливо в ночи. Но все ж величина, сам магистр Иоанн Куркуас отправлен к Белому Богу, ответ за грехи держать. Полоняники кажут, сей родич базилевса занимался грабежом православных болгарских церквей, а встававших на защиту имущества священников так просто убивал. Вот твоими руками его Белый Бог и наказал. А еще нас варварами считают.

– Ну, в общем, я так и предполагал, что это не может быть Цимисхий.

– Цимисхий воин, а не грабитель. Голову Куркуаса я велел на пику вздеть и на стене выставить, нехай любуются представителем доблестной византийской элиты.

– Великий князь, я к тебе с вестями.

– Говори, – заинтересованно глянул на Монзырева князь.

– Прошу разрешения на ночной выход двух сотен кривичей за стены Деревестра. В плавнях за полосой Истра мои люди хоронятся, с ними и твой сын Мечеслав находится. Дай добро на проводку людей через реку.

– Как узнал про них?

– Знакомец меня навестил этой ночью.

– Сюда его, немедленно. Сам все услышать хочу.

– Боюсь, он не придет к тебе, великий князь.

– Когда велит князь, о желании не спрашивают, боярин.

Святослав встал из кресла во весь рост, его глаза метали молнии, дыхание участилось. Кто посмеет прекословить хозяину земель русских?

– Прости, государь, но я, да и ты тоже, не вправе приказывать ему. Он высоко стоит над нами, не дотянуться до него. Это Велес.

Пронзительным зраком князь глянул на боярина кривичей. Три месяца войны так и не сблизили этих непохожих людей. Каждый по-своему относился к другому, уважение было с обеих сторон, но не более, духовной близости и дружбы так и не случилось, слишком разные они были, и оба понимали это.

– Даже так. Что еще тебе сказал скотий бог?

– Сказал, что последнее сражение в этой войне случится двадцать второго июля, потом мир. Мы уйдем к себе на Русь.

– Оставим Болгарию грекам?

– Да.

– До назначенного числа еще не один ромей успеет лечь под эти стены. – Сменил тему. – Уверен, что тебе хватит двух сотен?

– Уверен. Мой вороп справится.

– Тогда делай, что задумал. Иди, не держу.

В сумерках от берега с тихим, почти неслышным плеском отплывали люди. Их тела были вымазаны растворенной в оливковом масле сажей, сливались с береговой полосой. Один за другим они исчезали в водах Дуная. Сумерки – время, гораздо опаснее дня или ночи. Человеческое зрение в этот промежуток времени находится на границе смены света и тьмы, видимость замыливается, зрение становится ненадежным.

Олесь выбрал проход между двух кораблей, стоявших в цепи по всему дунайскому фарватеру. В отличие от других, эти были не такими уж и огромными, а значит, и судовой дружины на них существенно меньше. Теплые воды Дуная ласково обволакивали скользкие тела, людям приходилось бороться с довольно сильным течением реки.

В свое время Горбылю пришлось здорово потрудиться, заставив своих диверсантов преодолеть страх перед речной нежитью, научить их хорошо плавать против течения реки. Сейчас это все сгодилось, востребовались навыки, полученные на реке Псёл. На тела плывущих людей были надеты только разгрузочные жилеты да полоски материи, скрывающие гениталии, чтоб мужское хозяйство не «звенело», раскачиваясь из стороны в сторону, когда люди окажутся на палубах насадов. В руке у каждого диверсанта был зажат лишь боевой нож, за спиной – короткий арбалет в чехле с пятью болтами в нем.

Преодолев немалое расстояние и счастливо миновав места водоворотов, наворопники подплыли к довольно высоким бортам кораблей. Облепив их деревянные «тела», замерли, прислушиваясь к голосам моряков и рабов, прикованных к веслам, отдыхали, восстанавливая дыхание и силы. Ночь, уже полностью вступившая в свои права, еще не всех погрузила в объятия Морфея. Приходилось ждать, определяя наиболее подходящие места для штурма хеландий. Остывающие тела подавали сигналы к действию. Наконец наверху постепенно все успокоились, слышались лишь тихий говор часовых на корме, мерное расхаживание по палубе да плеск наползающих на борта волн, присутствие неспящего на носу судна. Кто-то бодрствовал на верхней палубе, прохаживаясь по освещенному светильниками пространству.

«Пора», – решил Олесь, жестом подал приказ на «штурм».

Работая «двойками», помогая друг другу вскарабкаться на корабли, диверсанты попали на нижнюю палубу. В одно мгновение уничтожены часовые. Босыми ногами мимо банок с гребцами протопали к корме. Если кто-то из спящих рабов просыпался, безжалостно закалывали его, чтоб ненароком не поднял тревогу. В кормовой части вырезали спящих стратиотов, даровав им легкую смерть во сне. На верхней палубе пришлось повозиться, уж больно много солдат там было. В ход пошли ножи, метательные звезды и даже арбалеты. Корабль зачистили практически в тишине. Тела греков оставили на тех же местах, где они приняли смерть. Шума на втором судне Олесь тоже не услышал.

Выждав какое-то время, Олесь, забрав плащ у мертвого стратиота и прикрывшись, светильником просигналил на берег требование переходить к следующей фазе операции. С борта насада наблюдал, как в створ хеландий прошли ладьи и лодки с кривичами. Теперь оставалось только ждать. Его бойцы, спустившись на нижнюю палубу, контролировали спящих рабов.

– Олесь… – Нечай приблизился вплотную к командиру. – Может, зачистим и соседний насад?

– С ума сошел? Отморозок. Иди, наблюдай за «соседом». Пока все тихо, ожидаем. Не гневи богов.

Ночную тишину нарушал плеск играющей рыбы. Лунная дорожка протянулась по водной глади. На соседнем, стоящем метров за семьдесят, корабле византиец охранник, подойдя к борту, шумно помочился в воду.

«Скотина безрогая!» – подумал о нем Олесь. Спустился на нижнюю палубу, тенью проскользнул между банок с рабами, проверяя готовность своих людей при необходимости быстро прекратить любой шум. Только сейчас почувствовал вонь, исходившую от людей в лохмотьях, запах нечистот, въевшийся в дерево палубных досок. Снова поднялся наверх, перенес внимание на противоположный от крепости берег, пытаясь рассмотреть, что происходит за лесом прибрежного камыша.

«Небо-то как вызвездило. Слишком ночь светла, как бы ненароком, как говорит батя, все большим женским прибором не накрылось. Помогайте нам, боги родовые!»

Словно услыхав обращение к себе своего родовича, ветер с севера пригнал стадо плотных облаков, закрывших свет бледной луны, нарушив световой отблеск дорожки на воде и прикрыв далекое мерцание звезд.

«Спасибо за то, что в трудный час помогли внукам своим!»

Олесь наконец-то разглядел выплывший из ночного сумрака нос первой ладьи, услышал тихий плеск весел.

«Кажись, дело пошло!», – восторженно подумал он.

Легкие лодьи и лодки кильватерным строем в свободном створе проплывали мимо хеландий. Олесь, свесившись по пояс с палубы, вглядывался в лица родовичей на проплывающих насадах. Заметил, как на одной из последних лодок Ратмир, встав в полный рост, прямо в створе, осветив себя, указал знаком окончание операции. Выждав время, чтоб плеск весел смолк, Олесь подошел к бортовому светильнику, отсигналил Павлу, старшему второй команды.

– Нечай, по-тихому буди рабов, поднимайте якоря, идем к берегу. Скажи хлопцам, нехай стараются тишину не рушить.

– Есть!

– Гавран, становись к кормовому веслу. Все корабельные светильники потушить, – глухим голосом, почти шепотом, распоряжался Олесь.

В кромешной темноте оба византийских корабля сделали первые гребки по воде, и Дунай проснулся, осветился факелами на палубах других кораблей, вспучился беготней, выкриками команд и ругани.

До доростольского берега рукой подать. Уже не маскируясь, не пытаясь сохранить остатки тишины над рекой, Олесь в полный голос заорал:

– Ходу-у! Наддай рабам по тыквам, прибавь ход!

Привычные к гребле рабы, почувствовав ветер смерти над головой, навалились на весла, гул и гудеж наполнил нижние палубы хеландий:

– Гув-гу! – Поднимались и опускались весла. – Гув-гу! Гув-гу! – Корабли набирали силу хода, увеличивая скорость.

– Хорошо-о! Прибавь еще! – послышался Пашкин голос из темноты.

Оба судна на большой скорости шли на сближение с берегом, с разгона влетели на мелководье, прочно засели в грязи и песке берегового мула под днищем.

– Разбивай смыки на рабах! – распорядился Павел. Одним из первых подскочив с металлическим прутом-ломиком к запорному замку, за одно мгновение своротил его. Поползли цепи по проушинам, освобождая связующие колодки на ногах.

– В воду! В воду и бегом на берег!

Следующий запор, следующий, еще, еще. С нижних палуб насадов выпрыгивали на речное мелководье оборванные, грязные, вонючие люди, еще мгновение назад бывшие рабами. Выпрыгивали и бежали в сторону крепостных стен, рассеивая тучи брызг из-под ног.

Диверсанты покидали оба судна, оставляя на них только тела судовых команд и морских пехотинцев императора. Из цепи боевых кораблей вырвались огненные кометы пресловутого греческого огня, прицельно метко угодили в оба корабля, поджигая их. В сумерках утра, распугивая туман над водой, недалеко от береговой черты еще долго полыхали два костра, бывшие не так давно кораблями греческой эскадры.

А еще ночью на берегу Святослав с гриднями и старшиной, с Монзыревым и остатками его дружины, проведя нелегкое время ожидания, встречали кривичей, прорвавшихся через реку.

Обняв сына, князь пытливо заглянул ему в лицо.

– Отец, как же я соскучился! Если бы ты знал, как я хотел еще хотя бы раз увидеть тебя!

– Все, сынок, теперь ты у своих, теперь будет все хорошо. Идем во дворец, расскажешь, что с тобой было. Здесь, я думаю… – Святослав бросил взгляд на Икмора, – справятся и без нас.

А ладьи и лодки, бесшумно шурша днищами по песку, подходили к берегу одна за другой. С них тут же выпрыгивали люди, а сами насады вытаскивались подальше к стенам города. Монзырев не раз попадал в объятия вырвавшихся из Крыма людей. Радовался встречам.

– Прости, херсир, не сберег флот, – оправдывался Рагнар Рыжий.

– Николаич, здравствуй, старый черт! Я уж и не надеялся, что когда-нибудь доберусь до тебя, – говорил Горбыль, прижимая к груди Монзырева. – Уж очень конкретно эти гопники реку стерегли.

Дождавшись прихода диверсантов, под освещение двух кострищ на реке, Монзырев вместе с Икмором увел дружинников в город.

Весь двор у отведенного Монзыреву дома был забит людьми, яблоку негде упасть. Люди стояли, сидели кто где смог примоститься. В центре спонтанно образовавшегося круга восседали Монзырев, Икмор и Горбыль с воеводой Улебом – шел уже второй час повествования крымских страданий и приключений.

– В маленькой бухте, неподалеку от Балаклавы, мы его и похоронили. Жаль только, что до Лактриса так и не смог добраться, – вздохнул Горбыль, смахнул набежавшую непрошеную слезу со щеки.

– Хорошую смерть принял сотник, видно, при жизни у богов в любимцах ходил. Нам ему только позавидовать можно, – сделал вывод старый варяг.

Горбыль хмыкнул:

– Гунарович, мы ему и тризну добрую справили. Половину Херсонеса спалили да корабль увели. Только сам корабль, да и лошадей своих, бросить пришлось: после того как поняли, что к вам сюда с таким багажом не пробьешься, корабль утопили, лошадей выпустили на волю.

Извести о гибели Андрея, подчиненного и друга, погибшего давно, с которым он виделся вчера ночью, разговаривал с ним, радовался встрече, повергло Монзырева в шок. Сгорбившись под тяжестью случившегося, с наплывшей на лицо тенью от потери, он тихо сидел, отстранившись от всего, молчал, вспоминая ночной разговор. Сидя в кругу родовичей, он еще не знал, что уже завтра фаланга русской пехоты, в которой будут стоять и черниговцы, сражаясь за городскими стенами, принесет тяжелые потери византийской коннице, что сидящий рядом с ним воевода Икмор погибнет в том бою, сраженный Анемасом, сыном предводителя критян. Не знал, что юный княжич Мечеслав, вырвавшийся из лап Лактриса в Крыму, будет пронзен копьем катафракта, а его мертвое тело Ратмир вынесет с поля боя на своих плечах. Не знал, что взбешенный от горя Святослав двадцать второго июля сам выведет все войско в поле и заставит запереть за собой городские ворота, чтоб никто из воинов даже не помыслил искать спасения в отступлении. Все это будет потом, а сейчас он молча скорбел по ушедшему в Ирий другу.

Сашка Горбыль, пройдя все испытания, которые подкинула ему судьба в дороге, оказался в воюющем Доростоле, но все равно расслабился, попав к своим. Будучи любимцем всего Гордеева городища и его округи, слинял подальше от глаз начальства. Сделав прозрачный намек Боривою, оказался обладателем доброго жбана болгарского сливового самогона.

– Батюшка Олекса, ты только не выдай, коли боярин заметит, да и с другими не пей. Сам-то, ежели что, выкрутишься, а нам, сирым, туго придется, сам знаешь его тяжелую руку.

– Не бзди, Боря, бог не выдаст, Монзырев не заметит. Ну, а чтоб не беспокоился, пить буду один, под одеялом. А то хочешь, вдвоем выпьем?

– Боже упаси!

– Тогда пошел на хрен, друг дорогой. За сивуху спасибо.

В угловой комнате «монзыревского» дома с устатку раздавил почти всю емкость, как говорится, в одну харю, потом добросовестно, как и положено, отрубился. Он не мог знать, что в течение дня на вопрос Монзырева «где Горбыль?» многие пожимали плечами. Лишь Боривой, преданно глядя в глаза боярину, отвечал: «Устал сотник, отдыхает».

В себя пришел ближе к вечеру, лежа на полу крохотной комнатки, стены которой были выкрашены в зеленый цвет, с одним окном, выходящим в садик, столом, табуретом и кроватью.

Мутило, но терпимо. Мучил сушняк. Сашка, сделав усилие и перевалившись, уселся на полу, спиной прислонившись к боковой доске кровати, обозрел помещение.

«Блин горелый, стены ну точно казарменный кубрик. Че, другой краски не нашли? О-о-о! Однако давненько я так не нажирался. Срочно требуется опохмел!»

Рукой потянулся, хватаясь за спинку, чтобы подняться. Взгляд зацепился за существо, сидящее задницей на столе, сантимеров десять высотой, одна нога которого свешивалась со стола, другая интеллигентно перекинута через колено первой, вместо ступней – аккуратные копытца. Перекинутая нога, отбивая такт, ритмично покачивалась на весу. Левая рука отставлена назад, правая покручивала собственный хвост, чем-то отдаленно напоминающий хвост осла, с кисточкой на конце. Прищуренные глазки на свинячем, с пятачком вместо носа, лице, улыбка твари и гламурные рожки на макушке окончательно добили Горбыля.

– О-о, бля, кажись, допился. Здравствуй, белочка! Чем это таким меня Боря опоил, сучий потрох?

– Что, болезный, гляжу, хреново тебе? Опохмелиться хочется?

– Ага.

– А я как знал, вовремя от тебя баклагу отодвинул, не дал сразу всю выжлуктить. Подымайся, опохмеляться будем.

Сашка неловко и с трудом поднялся, сел на табурет, не отрывая взгляда от твари, весело подмигнувшей ему.

– Ну, давай остограмимся, что ли? Глядишь, полегчает.

Сашка через силу влил в себя действительно грамм сто сивухи, занюхал рукавом своей же рубахи, крякнул, прислушался к ощущениям. Продукт назад не полез.

«Порядок! Жить буду. Если черти после пьянки видятся, значит, белая горячка уже в пути, а встретить и приветить-то и нечем».

Болезненность и ломота в теле помаленьку отпускали, жизнь налаживалась. Черт уселся на столе напротив Сашки, по-турецки подсунув под себя копыта, с интересом смотрел на Сашкины ощущения, проявившиеся на лице.

– Слушай, а почему не зеленый? Непорядок!

– Не понял, ты поконкретней.

– Ну-у, после перепоя, говорят, являются черти исключительно зеленого цвета, а ты вон какой-то неправильный.

– Ах, это. Да нет, дорогой, я, видишь ли, по другому департаменту служу. И к выпивке твоей никакого отношения не имею.

– Так ты кто? Черт? И откуда здесь взялся?

Скривив умиленную рожицу, существо осклабилось, панибратски подмигнуло Горбылю.

– Наливай, там еще, по-моему, что-то плещется, – словно фокусник, извлек откуда-то наперсток, глянул в него, дунул внутрь, подсунул ближе к Горбылю. – Ну и мне накапай.

Махнули оба, уже даже не морщась.

– Относительно вопроса «откуда?» сразу скажу: местный я. Прежних жильцов этого дома за заговор и смуту ваш князь на плаху отправил, а я вот остался. Ну, а по вопросу «кто я?» тоже скажу. Нет, я не черт. Вот ты по жизни своей прежней офицер?

– Ну.

– Извини, я у тебя, пока ты спал, в мыслях поковырялся. Вот и у нас иерархия примерно как у военных имеется. На данный момент я, по-вашему, в ефрейторах хожу. Ниже меня только бестелесная сущность, лярва прозывается – по-вашему рядовой. Ну а я мелкий бес.

– Поня-ятно. А начальники у тебя, значит, черти?

– Да как сказать, они существа тоже сплошь подневольные, тоже не сами по себе службу тащут. И до дембеля нам не то что вам, аж до скончания века корячиться. Опять-таки, дедовщина у нас сплошная. Знаешь, как иногда тяжело бывает? Э-эх! Наливай, что ли?

Бес занюхал сивуху кончиком хвоста. Было видно, что он слегка осоловел, чего нельзя было сказать про Горбыля.

– Представляешь, пока все ступени пройдешь, локтями потолкаешься, кого ногой вниз спихнешь, кого от начальства ототрешь, ни одну жопу вылижешь, не раз своей кровушкой умоешься-то.

– А много ступеней?

– Дак не меньше чем у вас. Лезть наверх захекаешься. Все как в вашей армии, считай сам… – Тварь принялась загибать пальцы на руках. – Враг, лукавый, нечистый, шут, черт, ненавистник рода человеческого, демон. Этот уже величина, майор, так сказать. Вельзевул вашему полковнику соответствует. Сатана, князь тьмы, царь тьмы – этот на министра обороны тянет, никак не меньше. И каждый норовит тебе по хлебальнику врезать, с грязью смешать или на хвост наступить и потоптаться по нему как следует, чтобы побольнее было.

– Нелегко тебе приходится.

– А ты как думал, вон, когда ты из Чечни вернулся да по госпиталям отвалялся, ведь каждый день квасил. Тьфу! Жив остался, так радуйся, а ты водкой травиться. Дурак, прости меня проклятый! Тебе тогда что Василенков сказал?

– Не помню. Буду я еще каждый пук командира части запоминать.

– Эх, ты. Он, когда тебе в кабинете задницу словесно развальцовывал, прямо сказал…

Сашка вздрогну: вдруг перед ним предстал настоящий полковник Василенков десятисантиметрового роста, в полковничьем кителе, при всех регалиях. До боли знакомый голос стал грозно вещать на всю комнату:

– Сашка, бляцкий род, до каких пор я тебя на службе пьяным в хлам видеть буду? Если еще раз увижу… – Далее шла чисто деловая, служебная лексика, где предлоги «в» и «на» чередовались со словами профессионального сленга, испокон веку употребляемыми в государстве расейском.

Из личины полковника Василенкова бес материализовался в себя родимого.

– Теперь вспомнил?

– Ну, ты дае-ешь!

– А то! – прозвучало с гордостью, типа «знай наших!». – А вообще, скажи ему спасибо. Если б не твой полковник, давно бы в деграданта превратился, спился, да и сдох под забором, никому не нужный. Давно бы догадался, государству вы все не нужны, так, пушечное мясо, разменная монета, а потом и лишняя обуза. Вспомни, сколько раз вашу армию правительство Борьки – гаранта Конституции – подставляло… Побольше б в армии таких Василенковых, глядишь, и люди целее были, и сама армия нормальная была. Да-а, женщин бы из армии убрать, чай не Израиль… – подняв когтистый палец, покрытый редковатой шерстью, кверху, бес акцентировал ударение в названии еврейского государства на второе «и», – Россия. Пусть лучше своими детьми да мужьями занимаются, а не плац сапогами полируют. Давно доказано, все зло от них. Возьмем обратно, как пример, твоего полковника. Орел, голова, умница, а жена его, незабвенная Полина Юрьевна, пусть она будет здорова, у вас же и служит. С виду ну такая добрая и ласковая, а внутри кремень-баба, кого невзлюбит, со свету сживет, подставит под мужа и не поморщится. Он ее любит, это понятно, даже не замечает, когда ее мнение в его убеждение перекинется. И это в вашей армии повсеместно, когда жены у мужей в частях служат. Скажешь, не прав? А вот х… на ны! У соседнего командира, начальника гарнизона, в части то же самое, один к одному.

– Прав, – признал Горбыль.

– Во-от! А заметил окружение у Полины? Зайдешь к ним в кабинет, сплошной серпентарий, в глаза улыбаются, отвернешься – шипят, смогли бы, не только языками покусали. Они ж не знают, что когда к нам в чистилище такие попадают, их через день на процедуры к далекой родне водят.

– Что за родня такая?

– Да такие же змеи, как они, только натуральные. Гадюки, кобры, аспиды разные, шипят, кусают.

– А почему через день? День передохнуть дают?

– Нет. По другим дням раскаленной кочергой им языки прижигают, чтоб помнили, что нельзя людей за спиной осуждать, обсуждать и гадости про них говорить.

– Бес, ну откуда тебе все это известно?

– Так я ж говорил, пока ты дрых, я и посмотрел, что у тебя в подкорке запечатлелось.

Сашка свернул со скользкой темы, ему больше не хотелось слышать, чего еще запечатлелось в его воспаленном алкоголем мозгу.

– Скажи, а что у русичей вашего брата тоже хватает?

– Почти что и нет вовсе. Разве только в местах, где греки поселились, купцы там разные, челядь ихняя.

– Как это? Почему?

– Понимаешь, сейчас славяне варвары, люди темные, добро и зло друг от друга не отделяют, при этом их боги, по совместительству дальние родичи, их еще и крышуют. Ну, ничего, мы обождем, лет через двадцать придет на русские земли вера греческая, укоренится, ну и мы вместе с ней переселимся, эмигрируем, так сказать, для начала гастарбайтерами, а потом уж, со временем, натурализуемся как родные. Ты наливай быстрее, как говорится, пока не началось. Вздрогнем!

Горбыль очередной раз занюхал выпивку рукавом, лицо покраснело, разгладилось, соловые глаза заблестели.

– А что должно начаться?

– Эх, Сашок, друг мой сердешный, я что здесь, по-твоему, дурака валяю. Это ты просто пьешь, а я на работе, трудоголик я. Да и должность у меня такая – мелкий бес. Через минуту сюда зайдет твой Монзырев и за пъянку будет тебя драть. Ха-ха! Нам, мелким бесам, это все равно что бальзам на душу. Прощевай, Саня. Ежели что не так, прощения просим.

Бес исчез, как не бывало. Меньше чем через минуту дверь открылась, и в комнату вошел озабоченный чем-то своим Монзырев.

Николаич драл долго и со знанием дела снимал стружку. Десяток бойцов из Сашкиного детища – воропа обливали его холодной колодезной водой. Стоя у колодца, весь мокрый до нитки, подняв глаза, Горбыль увидел сидящего на подоконнике окна второго этажа хихикающего беса, непроизвольно погрозил ему кулаком.

16

Вот он наконец-то и добрался до вожделенной точки своего путешествия. Обида и разъедающая изнутри ненависть к обидчику, человеку, нарушившему все его чаяния и планы, связанные с Русью, подгоняла, влекла его за собой. Выбравшись из совсем уж далекой славянской глуши в стольный град Чернигов, он, как и ожидалось, опоздал. Его личный враг и враг империи в одном лице давно уже ушел из города.

Остановился в доме у Периклоса Спула, представителя уважаемого в Константинополе купеческого семейства, по совместительству резидента очень хитрого государственного департамента, занимающегося деятельностью, отнюдь не связанной с профессией купца. Разведка, подкуп, убийство, интриги – вот основная доменанта деятельности господина Спула в Великом княжестве Киевском. Прикрывшись благообразной внешностью, богобоязнью и необычайной честностью к партнерам по ремеслу, он создал образ человека, далекого от любой политики, при этом имея разветвленную сеть шпионов и убийц на черниговской земле. Нити паутины от его логова тянулись в печенежские степи, в земли Германской империи, в северные леса, подконтрольные новгородской вольнице.

За долгие годы жизни среди славян Спул, обжившись, научился просчитывать их в большинстве своем бесхитросные планы, стараясь быть хотя бы на шаг впереди фигур, делающих свою игру на шахматном поле государства русов. Да, видимо, годы берут свое, за последние четыре года он «проспал» несколько событий, произошедших в стране варваров, из-за самых существенных из них византийское войско сейчас и терпит поражения.

Приняв благочинного монаха Иоанна у себя в доме, Периклос на его просьбу поделился богатой, скрупулезно собранной информацией на родового боярина кривичей. Они с монахом знали друг друга уже много лет, изредка пересекаясь в столице Византии, занимаясь одним и тем же делом, но в разных странах. Купец таиться не стал, рассказал про интриги при дворе, о том, что не смог помешать кривичу набрать среди бояр и воинов полк для болгарской войны. Упомянул про трех гонцов из Гордеева городища, бывших на постое у боярина Ставра, что после их отъезда случилась пропажа его доверенного человека и двух ватаг лихих людей, работающих на него.

Отдохнув и восстановившись за неделю, Иоанн дальше отправился по следам кривической дружины. Он – не воин, он маг, приверженец исихаизма, мистического течения в христианстве, он – правоверный монах, посему и дорога в Болгарию растянулась для него на более долгий срок, чем для просто вооруженного всадника. Посетил Киев, Переяславец. Сплавившись по Борисфену до порогов, через земли кочевников и берендеев ступил на земли болгар. Когда воюют почти на всем пройденном пути, эта дорога для обычного монаха растянулась бы, может быть, на полгода, Иоанн же прошел ее значительно быстрей. Встречи с татями, печенегами и венграми оказались для них встречами с негативными последствиями. Кто смог выжить, бежал без оглядки со скоростью, которой не обладал никогда до этого.

К Доростолу монах добрался, можно сказать, «к шапочному разбору». Придя в лагерь императора, через епископа Евхаитского Феофила попросил аудиенции у базилевса. Благосклонно получив разрешение, Феофил привел монаха в императорский шатер. Иоанн Цимисхий был в расстроенных чувствах. С одной стороны, радовался: ему доложили о гибели в случившемся сегодня бою скифского воеводы Икмора и сына Святослава, княжича Мечеслава. С другой стороны, росы перемололи еще два полка катафрактов.

В шатре огромных размеров, наполненном роскошью и красками шелковых тканей, деревом резных столиков и кресел, ковров на полах, монах увидал императора. Белое ухоженное, со здоровым румянцем на щеках, лицо, белокурые волосы, слегка поредевшие повыше лба, под тонким носом рыжие усы и борода на подбородке. На тонкой материи одежды надет пластинчатый доспех, металл на котором был покрыт тонким слоем золота. Впечатление от созерцания полубога на земле портил маленький рост.

«Да, Господь наш явно пожадничал, дав этому недомерку столь малый рост. Отсюда и комплексы берутся, всем хочет доказать, что он особенный. Ходят легенды о его щедрости, бесстрашии, колоссальной физической силе. Правда, злоязыкие недоброжелатели пускают слухи, что на пирах не воздержан в питие, да не пропустит мимо ни одной девы. Так кто не без греха, бог ему судья!» – просканировал взором базилевса монах из-под мохнатых бровей.

В свою очередь, пронзительный взгляд голубых глаз базилевса старался проникнуть внутрь сущности монаха, пришедшего из Руси.

«Не прост монах. Феофан доложил, из какого гнезда вылетел этот ворон, сказал, может помочь. Только вот чем? Армия шепчется по углам, в воздухе витает вопрос: можно ли вообще победить русов? Все изрядно устали от крови. Тут появляется этот колдун с крестом на груди. Что я, базилевс, должен сделать? Ладно, посмотрим».

– Мне доложили, что ты пришел к нам из земель архонта русов. Так это?

– Истинная правда, богоравный! Прошел по княжествам варваров, говорил с ними, беседовал с нашими купцами, давно осевшими у них.

– Ну и каков твой вывод о тех, кто там живет?

– Темный люд, поклоняются деревянным идолам, ни добра, ни зла не ведают. Язычники. Вот и богов их невозможно разделить на добрых и злых. Не понимают, что во всех их идолов давно воплотился сам Сатана. Когда ты выиграешь эту войну, нужно будет посылать сотни священников на славянские земли. Настала пора нести свет веры Христовой в души заблудших.

– Хорошо. На досуге я подумаю над твоими словами. Что ты можешь мне предложить и чем помочь? Или я неправильно истолковал речи епископа?

– Я знаю, что для тебя не секрет что я могу многое. Готов всемерно помогать тебе в достижении победы, великий император. Хочешь, я обрушу стену между крепостными воротами в завтрашнем сражении? Стратиоты строем пройдут в город, умертвят всех. А если пожелаешь, отравлю воду в колодцах, и варвары будут умирать мучительной смертью, прося лишь о том, чтобы хоть кто-то, сжалившись, прикончил их. Я лишь прошу одного: отдай мне боярина кривичей в награду за труды мои.

– Где же ты раньше был, чародей? Три месяца мое войско теряет людей под стенами этой крепости, и лишь только теперь ты соизволил явиться ко мне с предложением помочь.

– Прости, несравненный, слишком нелегким оказался путь к тебе.

– Завтра я сам смогу выиграть битву. Если потребуется помощь, я вспомню о тебе. О просьбе твоей мы поговорим позже. А сейчас ступай.

С рассветом створы обоих ворот поползли в стороны и распахнулись настежь. Русское воинство колоннами хлынуло наружу, за крепостные стены. За спиной последних выбежавших бойцов ворота со скрипом затворились, а обе колонны сошлись в плотный строй, образовав большую фалангу, закрывшуюся щитами и ощетинившуюся копьями. Наступило двадцать второе июля.

Князь сам возглавил войско, не стал ждать построения византийцев, чтоб те по обыкновению двинули свою конницу во фланговые атаки. По его приказу русы быстрым шагом устремились к греческому лагерю.

Византийский полководец Петр успел построить против русской фалаги пехотный строй полков, но двинуть вперед своих стратиотов он уже не успевал, греки так и приняли бой, стоя на месте, закрывшись щитами. Тяжелая кувалда обрушилась на пехоту византийцев, строй зашатался, десятками теряя бойцов. Удар был настолько мощный, незащищенный конницей, что греки попятились назад, по их первым шеренгам словно прошлись косой. Переступая через тела, славяне двинулись дальше. Будто кегли от тяжелого шара, в сторону рассыпались конные катафракты.

Отступление было уже общим, когда прибытие императора Цимисхия с «бессмертными» остановило его. Две армии уперлись грудь в грудь, невообразимый шум стоял над полем. Ртутью, упавшей на асфальт, русы втекали в ряды противника, уничтожая «островки» стратиотов и катафрактов, попавших внутрь строя, снова сближались, вместе образуя фалангу. Монзырев постоянно чувствовал локти друзей рядом с собой, где-то справа от него рубился воевода Улеб. Горбыль крутился веретеном, успевая отмахиваться от сабель «бессмертных», не пользующихся щитами, рубивших славян клинками с обеих рук. Он клином тащил за собой родовичей, расширяя проход, освобождая место, иногда вспарывал животы лошадям. Шум и крики, стоны и ругань неслись отовсюду. В том месте, где рубился черниговский полк, ухо Монзырева различало выкрики отборного русского мата.

«Сашка, поганец, окончательно испортил народу язык. Потом историки будут ломать головы, откуда на Руси нецензурная лексика пошла», – тупо работая мечом, подумал Толик.

Отбив клинки нависшего над ним представителя «бессмертных», махом в сторону, приложив усилие, срубил ему правую руку. Фонтан крови из обрубка обагрил лицо и кольчугу на груди. Монзырев сдернул с седла обмякшее тело, сам запрыгнул на лошадь. Уже из седла увидел, что многие славяне рубятся сидя на ромейских лошадях; осмотревшись по сторонам, взглядом нашел Улеба, встретился с глазами Олеся, неподалеку от него все так же буйствовал Горбыль.

Еще усилие, и ошарашенная, потерявшая всякое понятие о строе, греческая пехота лавиной понеслась в сторону своего лагеря, по пути роняя ставшие после такого боя тяжелыми щиты, теряя копья, спотыкаясь и падая. Хваленая конница «бессмертных», отбиваясь на ходу, стала выходить из-под удара. Но и славянам требовалась передышка, у воинов не осталось сил для преследования, было необходимо хотя бы перевести дух, ко всему прочему сказывался голод из-за нехватки съестного в Доростоле. К тому же сбежавшееся со всей Болгарии к Святославу русское войско было создано из боярских дружин, больших и малых отрядов, предводители которых в большинстве своем погибли в первой византийской кампании. Нынешние же вожди вышли уже из простых воинов, избранных самими отрядами, но по стилю действий они так и остались простыми бойцами. Святославу пришлось самому снова выстраивать боевые порядки. В конечном итоге фаланга и отряд всадников на ромейских лошадях двинулись вперед, догоняя далеко сбежавшего противника.

Неимоверными усилиями патрикий Роман выстроил свою пехоту перед самым византийским лагерем и двинул ее навстречу варварам. Император выслал отборную конницу Варды Склира в обход скифской фаланги. Новое боестолкновение с пехотой, неожиданное появление конницы у себя в тылу заставило русов приостановить свое победное шествие. В дело снова вступили «бессмертные», натиск на пехотные таксиархии ослабел. Смертельная мясорубка опять заставила греков бежать, сытое, отдохнувшее воинство Цимисхия, легко оторвалось от уставших славян, оставив под ногами русов тела товарищей.

– Князь ранен! – раздались крики из русского строя, и воинство встало, переговариваясь, еще не веря в случившееся.

Святослав действительно в одной из стычек с «бессмертными» был ранен в ключицу. Пока шел бой, он держался из последних сил, но передышка заставила силы покинуть его.

– Стоять в строю! – поднял на дыбы лошадь перед строем Монзырев. – Князь ранен, но не убит! Святослава внутрь строя! Слушать мою команду! Стро-ой, первая шеренга прикрыться щитами, вторая, третья, выставить пики! Стро-ой, вперед ма-арш!

Ряды качнулись и двинулись вперед, перед строем на лошади гарцевал Анатолий.

Нелегко бы было полководцам Византии собрать в кулак разрозненное потерпевшее поражение войско. Да, в бою погибла лишь часть «бессмертных», и полки катафрактов не разбежались кто куда, легкая конница маячила вдали от лагеря, часть пехотных полков могли бы преградить, может быть только на время, продвижение русов, временно было утеряно самое главное – общее руководство над всей армией. Для Иоанна Цимисхия это была катастрофа. Рушился мир, рушилась именно его империя. В Константинополь мог прийти другой базилевс, высшие чиновники могли решиться запустить механизм государства в империи, но его, Цимисхия, там могло уже и не быть. Стройные ряды славян тяжелой поступью надвигались на лагерь.

Над полем брани сгустились серые тучи, мглою накрыв все пространство у Доростола, стал сеять мелкий, холодный дождь. Из ворот полевого лагеря ромеев выехал всадник в черной одежде. Легкой рысью поскакал на двигающуюся фалангу оружных воинов. Кто он? Почему скачет в одиночку, быть может, навстречу своей смерти?

На мгновение одинокий кавалерист замер на месте. В направлении русов чернец поднял обе руки, ладонями кверху. Что-то знакомое почудилось Монзыреву в манере поведения всадника. Мозг, как компьютор, просеивал информацию, сопоставлял варианты.

«Монах!»

Всадник продолжил движение, из-за его спины поднялся страшный ветер, задул в лица наступающих воинов. Уже не капли, струи ливня косо с большой силой забарабанили по щитам и кольчугам.

– Колдун! Колду-ун! – послышались голоса из рядов наступающих славян.

Силы природы словно высвободились из темницы, вырвались на простор бранного поля. Еще миг и разразилась настоящая буря, погнавшая облака пыли, напополам с грязью, в глаза людям. Все тяжелее было устоять на ногах, сопротивляться напору стихии. С трудом было можно услышать голоса рядом стоящих, вокруг все ревело, завывало ураганом. Строй сорвало с места и понесло к городу, упавших на землю, не устоявших на ногах, споткнувшихся, поволокло вместе с мертвыми телами погибших ранее воинов.

Монзырев сколько мог удерживал лошадь, топтавшую копытами стерню прямо напротив колдуна. Когда понял, что животное, не выдержав разгула стихии, скоро может сойти с ума, сполз с него на землю, лег плашмя прижав голову к стерне. Чтобы не сдуло, вогнал в почву боевые ножы, полностью утопив клинки в грунт, держался за их рукояти. И в рот, и в нос набились комья грязи, он стал плохо видеть, что происходит перед ним. Звериным чутьем определил своего врага в десятке шагов от себя, услышал.

– А ведь я не сомневался, что сегодня мы встретимся на этом поле. Глупец! Ведь мог бы спрятаться за стенами, отдалив ненадолго свой конец. Хотя зачем ждать, я бы везде тебя достал.

Их обоих закрыло от разбушевавшейся стихии невидимым прозрачным куполом, отделило от остального мира, приглушив все звуки снаружи. Монзырев устало поднялся на ноги, выплюнул изо рта сгусток грязи напополам с травой, поочередно, прикрывая пальцами ноздри, высморкал их, спокойно поднял взгляд на всадника, ожидал, что тот еще соизволит сказать.

– Молчишь? Ты не понравился мне сразу, тогда-то и нужно было уничтожить тебя.

– Так чего же ждал?

– Не все так просто, как кажется. Сейчас, сегодня я сильнее тебя, я сильнее всей вашей ватаги, вышедшей из своих лесов пограбить жителей империи. Сегодня я уничтожу тебя, загоню весь скот, называемый тобою людьми, в хлев, именуемый Доростолом, чтоб не гоняться за каждым по отдельности по полю. Назад, домой, не вернется ни один варвар.

Иоанн соскочил с коня, приблизился к Толику вплотную, встав перед ним. Его глаза горели огнем ненависти, напомнив глаза буйно-помешанных, когда-то виденных Монзыревым в Белых Столбах, куда он отвозил своего прапора, свихнувшегося после приезда с Кавказа, – зачистка чеченской деревни оставила глубокий след у того в мозгах.

– Хочешь перед твоей смертью я тебе расскажу, что дальше будет на Руси?

– Ну-ну, хотелось бы послушать.

– Я приведу на ваши земли сотни таких же, как я сам. Каленым железом мы выжжем ваши гнезда ереси, оставив в живых лишь тех, кто захочет влачить рабское существование, кто отречется от своих истуканов.

– Занятно глаголешь. Твои слова прямо за душу берут. Захотелось слезу пустить. Исихаист ты наш, недоделанный. – Терять Монзыреву было нечего, и он на грани фола просто издевался над византийцем. – Если уж на то пошло, я расскажу тебе, что будет на самом деле. Твои домыслы меня не убедили.

– Откуда захудалый феодал из глубокого ануса Руси может знать будущее целой империи? Ты хотел рассмешить меня?

Не обратив внимания на реплику, Толик продолжил:

– Пройдет совсем немного столетий, и от Византии останутся только воспоминания. Дикие кочевники поработят твой народ, отнимут у него даже веру. Гордое название Константинополь заменят на непонятное сейчас для тебя – Стамбул. Твоего имени в истории не сохранится, ты канешь в неизвестность. А мое государство останется свободным, и жить в нем будут славяне, а еще те народы, которые по своей воле примкнут к ним.

– Лжешь! Варвар!

– Да нет, не лгу. Я ведь не здешний, сюда из двадцать первого века загремел.

Глаза монаха расширились от внезапной догадки, от страха, от ненависти к собеседнику.

– Ты умрешь!

Иоанн, присев, рукой выдернул из земли один из монзыревских клинков. Анатолий, проэкспериментировав, попытался тронуть голову наклонившегося монаха. Как и следовало ожидать, рука через капюшон и саму голову под ним прошла как сквозь пустоту. Иоанн поднялся, сжимая в руке нож.

– Думаешь, как меня убить? Не выйдет, я бестелесный, пройду сквозь любую стену, сквозь любое препятствие. Твое оружие для меня не опасно.

– Сочувствую, никчемное состояние, вроде ты есть, а вроде и нет тебя.

– Снова глупец. По желанию я возвращаю себе плоть. Знаю, физически ты сильней меня. В своей бестелесности я неуязвим. Из сферы, прикрывшей нас, ты выбраться не сможешь, от меня не сбежишь. Я выколю твои глаза, твоим же ножом вырежу поганый язык, проткну твое сердце. Ты беспомощен, варвар! Попробуй, убей меня!

Глаза монаха искрились радостью садиста, предвкушением мести. Анатолий, сжимая в руке рукоять бабкиного клинка, шагнул к монаху. Картинно размахнувшись, всадил его чернецу в печень, почувствовал, как легко вошедший в невесомость кинжал наливается тяжестью, с каждой секундой прибавляя ощущение появляющихся килограммов в теле врага. Глаза Иоанна вышли из орбит, открывшийся рот замер провалом, изумление читалось на лице.

– Смотри-ка, как, оказывается, просто было тебя замочить, – глядя в лицо монаху, произнес Монзырев. Ощутил, как по руке стекает из раны кровь византийца. – Все восхищаются, колдун, маг, волшебник, а ты и хвост распустил.

– А-а-а-а! – вырвался хрип изо рта умирающего.

– А вот не надо себя умнее других считать. На белом свете всегда кто-то найдется сообразительней тебя.

Монзырев вырвал нож из раны, ногой отпихнул тело врага. Монах был мертв. Пытаясь закрепить нож в специальное крепление на поясе, на котором его носил раньше, не смог этого сделать. Клинок на кинжале стал обычным, таким же, как все.

– Однако.

Толик обратил внимание, что силы природы за прозрачной сферой почти успокоили свой ералаш, ветер утих, а вместо ливня моросил мелкий дождь, тучи посветлели, превращаясь в облака, да и сама сфера, истончаясь, таяла на глазах. Дождавшись, когда пленка на ней исчезнет полностью, Монзырев вскочил на жеребца мертвого чернеца и галопом поскакал в сторону города.

Войска императора на бранное поле в этот день так и не вышли. Впоследствии епископ Феофил распространил слухи по всему византийскому воинству, что сам великомученик Федор Стратилат, появившись в критический момент, своей десницей заставил русов бежать от императорских полков. Победа! Полная победа над варварами. Все в ромейском лагере охотно поверили в это, потому что хотели в это верить.

Император Цимисхий уже на следующий день согласился на переговоры с князем русов Святославом, чувствуя, что еще одной такой сшибки его войску просто не выдержать. А встретившись с князем, с радостью откупился от него золотом и хлебом. Заключил мир.

Война закончилась, русы покидали Болгарию.

17

Их заметили далеко на подступах к славянскому лагерю, причем заметил не один секрет. Они появились в вечерних сумерках пешими, по пять человек в каждой группе. По одежде наворопники признали печенегов. Как и было приказано Монзыревым, пропустили мимо себя, не тронув, не полонив их. Лишь от каждого секрета отделилось по человеку, змеями проползли под носом у лазутчиков и так же незаметно пробрались в свой лагерь, минуя посты княжьей гриди, выставленные у самого лагеря. По одному входя в монзыревскую палатку, бросали скупой доклад:

– Батька, у нас гости.

– Где?

– С северной стороны лагеря, пятеро копченых, наблюдают за лагерем, определили местоположение выставленного поста, количество часовых.

– С западной стороны пятеро печенегов…

– С юга пришли…

– Сашка, – Монзырев оглядел своих ближников. В шатре присутствовали Горбыль, Олесь, Мишка, Павел и Ратибор. Всех остальных, еще по осени, во главе с воеводой он отправил со Свенельдом через Киев в родное городище. Нужно было отвезти свою часть добычи, да и зачем подставлять и так существенно пощипанную в боях дружину под печенежские сабли. С ним остался только вороп, бойцы-диверсанты, приученные к боевым действиям в любых условиях, в частности в окружении. – По-моему, началось.

– Это только разведка, Николаич, – резюмировал Горбыль.

– Я догадался. Всем особое внимание. Лазутчиков не трогать, пусть как пришли, так и уходят. Олесь, как уйдут, группы секретов подтянуть к лагерю, усилить людьми. Михаил, тебе северное направление, Ратибор, на тебе юг, запад возьмет Олесь. Паша, невидимка ты наш, от Святослава не отходишь ни на шаг.

– Понял.

– Ты, Сашка, четыре десятка воропа собираешь в кулак. Готовьте укрепрайон у самого княжьего шатра, там где чур стоит, волхва потревожь, чтоб в курсе происходящего был.

– Дед и так ночами не спит. Я проверял.

– Сам возьмешь двух людей и шуруй в поиск. Действуй по полной программе. Разведка, язык, местоположение противника. К утру жду полных сведений.

– Сделаем, – улыбкой осклабился Сашка.

– Кажись, все. Действия производить с максимальной скрытностью. Я к Святославу пошел.

Отправив Свенельда в Киев степью, Святослав с большей частью воинства поплыл на родину на ладьях, а пристав к берегу, решил перезимовать в Белобережье. Боярин кривичей пробовал убедить князя пройти степи верхом, не дожидаясь осенней распутицы, но нарвался на непонимание с его стороны. Недостаток лошадей для большинства русов и добычи и нежелание бросить на произвол судьбы сами ладьи привели к тяжелой, голодной зимовке, а долгий весенний переход на веслах к Днепровским порогам – к встрече с печенежскими клановыми ордами.

И как было объяснить упертому князю, что только по его прихоти мышеловка, которую можно было обойти, захлопнулась. Соскочить, вырваться из расставленных силков теперь не получится. Все шло тем же чередом, как в истории, которую сам Монзырев хотел обмануть, переделать, написать заново, не допуская гибели русского князя. Сейчас, следуя к шатру князя Киевского, Монзырев тешил себя надеждой, что в прошлой истории славянское воинство печенеги вырезали, застав его врасплох. Здесь же можно было заблаговременно приготовиться к бою, выбрать удобную позицию, принять бой и победить. Но самое главное, необходимо попытаться дать возможность выжить самому князю. Если Святослав живым доберется на Русь, изменится и вся расстановка сил на Руси, не будет братоубийственных войн, и все сыновья князя еще долго будут жить, а княжеский стол перейдет из рук в руки тому, кого Святослав посчитает достойным.

Ко всему прочему, Монзыреву очень хотелось наказать одного из ближних бояр Святослава. Прошедший рука об руку с князем все походы, преодолевший тяжести и лишения военной жизни, взлеты и падения политической карьеры, Свенельд, как знал из истории Монзырев, под конец пути решил предать своего вождя. Анатолий, уже сейчас шествуя к князю, знал, помощи из Киева не будет, а сам Свенельд всячески тормозит посылку воинства к Днепровским порогам. Хитрый скандинав сделал ставку на старшего сына князя, на зажравшуюся торговую касту киевлян, на бояр, не участвовавших в походах. После смерти Святослава он все так же будет самым влиятельным человеком, стоящим у престола великих князей, сам станет князем. Сказать все это Святославу заранее Монзырев не мог, уж слишком разные весовые категории они со Свенельдом имели у князя.

Проходя по лагерю, Анатолий отметил, что у костров люди сидят в простых рубахах и портах, даже мечи не висят на поясах, просто положены на землю недалече. Оно, конечно, дневной весельный переход против течения забрал немало сил, но вот то, что даже кольчуги упрятаны в походные мешки, дабы не ржавели, это совсем непорядок. Цепкий глаз, уже для скорого боя, прикинул, что русов у костров не больше двух тысяч наберется, в общем-то это не мало. Вытащенные на берег ладьи с хабаром тоже отвлекут некоторую часть нападающих, не могут не отвлечь, кочевники по натуре воры и бандиты, пограбить у них в крови. Это тоже хорошо.

– Государь, мой вороп приметил лазутчиков-печенегов, кои сейчас высматривают подступы к нашему лагерю, – сказал он Святославу. – Думаю, что поутру на нас нападут.

Уже не раз, имея дело с этим необычным в своем роде боярином, Святослав не стал дергаться раньше времени, лишь спросил напрямик:

– Что предлагаешь?

– Ни вверх, ни вниз по реке нам от них не уйти. В любом случае придется принимать бой. Дождемся, пока их вороп уйдет на доклад, поднимем людей, расставим, как нам требуется, пусть наденут кольчуги, ну и примем бой, авось сдюжим. К утру мне доложат, с какими силами нам придется столкнуться, кто их ведет и чего от них ожидать.

– Ну что ж, бегать от противника не будем, коли суждено нам у порогов мечи скрестить с печенежской ордой, по яругам от нее хорониться не будем, нам сие невместно. Мы принимаем бой! – окликнул одного из гридней, стоявших у входа в шатер. – Боярина Тура кликни.

Откинув полог на шатре, долго смотрел на воинский стан, кострами раскинувшийся неподалеку от затона, куда корабельщики вытащили ладьи. Люди готовили пищу, располагались на отдых, несли к кострам собранный хворост и срубленный сухостой. Мартовская ночь была холодна, от близости реки веяло влагой, люди, кутаясь в меховые телогрейки и плащи, подбитые овчиной, тянули озябшие руки к огню. До полуночи было еще далеко. Князь через плечо посмотрел на Монзырева.

– Как считаешь, отобьемся?

– Во всяком случае, врасплох они нас не застанут. Прости, княже, дозволь уйти, ежели будет чего нового, приду, доложу.

– Иди.

Монзырев вышел из княжей палатки, на выходе чуть ли не столкнулся с боярином Туром и сотниками княжеской гриди, спешившими на зов своего вождя. Сегодня всем предстояла нелегкая хлопотливая ночь.

Ближе к полуночи лазутчики печенегов благополучно ушли. Объявившийся Сашка принес нерадостные вести. Печенежский князь Курей привел к порогам большую орду, пятнадцать тысяч кочевников, еще до рассвета нападут они на княжеский стан, степными шакалами попытаются затравить, загрызть раненого пардуса. Само нападение предполагает неожиданную атаку с трех сторон, полное уничтожение русов и захват ладей с хабаром и деньгами.

Русские воины, одетые в броню, по сотням выстроились в стороне от княжьего шатра, прикрылись большими щитами, сжимая стружия копий, в любую минуту были готовы дать отпор любому ворогу. Строй образовал каре, внутри которого находилась шеломань с врытым чуром Перуна на самой вершине, простоявшим у рони не один десяток лет. От углов каре лучами уходили четыре фаланги по сотне русов в каждой, укрывшиеся за каменистыми неровностями местности, за голым кустарником, деревьями росшими вдоль реки. У костров, слегка тлеющих, не дающих высокого пламени, иногда промелькнет тень то в одном, то в другом месте. Люди скупо подбрасывали в костры хворост, лишь бы те не погасли, создавая иллюзию присутствия спящих вокруг них.

Монзыревский вороп затих, схоронившись на выбранных старшими местах, приготовился к тихому ночному бою с теми, кто первым придет резать спящий лагерь, а что придут, Горбыль не сомневался.

Монзырев прошел вдоль занятой Святославовыми воинами местности, пытаясь в темноте распознать расположение дружины. Место, выбранное для стоянки людей, имело как плюсы, так и минусы. Небольшая долинка, окруженная со всех сторон, кроме речной, пологими возвышенностями, в центре высился холм с чуром посредине. Места в долинке хватило бы для размещения небольшой деревеньки, изб эдак на двадцать – двадцать пять, естественно с хозяйственными постройками и огородами соток по десять. С трех направлений к холму вели натоптанные дороги, можно был сделать вывод, что жители деревень как левого, так и правого берега не забывали навещать славянского бога, молниерукого Перуна. Выйдя к тлеющим кострам, пригляделся, чуть вздрогнул, когда из кустов бесшумно выскользнул Мишка. Оскал белозубой улыбки воспитанника заметил даже в темноте.

– Мы готовы, батька! – бодро зашептал он.

Толик вдруг поймал себя на мысли, что он переживает за парня, за тех, кто укрылся в этом кустанике и ожидает прихода печенегов. После гибели Андрея он стал бояться за своих людей, раньше он этого за собой не замечал. Война есть война, бывает, люди гибнут, и это обычное дело, хочешь жить спокойно – будь кем угодно, только не выбирай профессию военного. Болгария изменила в нем многое.

«Наверное, старею, становлюсь мягкотелым», – подумал он.

– Сколько с тобой бойцов?

– Пятнадцать. С другой стороны лагеря соседствую с Олесем.

– Хорошо. На меня не отвлекайтесь, делом занимайтесь.

– Есть!

Прошел через костры, приблизившись к вывороченным валунам, заметил легкое движение приподнявшегося на руках от камней Олеся, отмахнулся:

– Не отвлекаться.

Проследовав дальше, напоролся на горбылевский временный блокпост, которого еще вечером здесь не было. Сорок бойцов посносили с округи все мало-мальски подъемные валуны, сложили стену с бойницами на определенном для этой цели Горбылем месте, как самом опасном направлении. К тому же, если прижмет бойцов разведки или княжьей дружины, всегда можно укрыться за полуростовой стеной, места правда в сложенном доте немного, но, как говорится, в тесноте да не в обиде.

Вот и ряды самой дружины, щиты уперты в землю, за ними, как за сплошным забором, сидя укрылись вои, они тоже отдыхают, не им принимать первый удар, с князем и его ближниками все оговорено. Первый удар возьмут на себя кривичи. Монзырев прошел полосу ответственности подразделения Ратмира.

«Все-таки хорошего парня заполучил в свою семью», – подумал о сыне боярина Ставра.

Пройдет совсем немного времени и настанет момент истины, некогда будет думать о постороннем. У любого воина в такие минуты мысли только об одном: «Победить и выжить». Это уже потом могут шалить нервы, произойти истерика, но только потом, после боя.

Ожидание затянулось, время неумолимо двигалось к рассвету. Вдруг Монзырев приметил, что у самого начала долины вспыхнул костер, кто-то бросил в него охапку хвороста, и языки пламени взметнулись выше, поедая принесенную пищу, осветили человека, поднявшего вверх правую руку и в свете костра жестом передающего информацию.

«Началось!»

Количество нападавших в темноте даже приблизительно было невозможно подсчитать. К кострам крадучись вышла темная масса пеших печенегов, негромкий недовольный гортанный говор выдал неуверенность, растерянность и недовольство. Они как по проходу обходили костры, демаскируя себя. Из кустарника с одной стороны, из развалов камней с другой в темноте ночи раздались щелчки.

– А-а-а! Курмеге ха-а! А-а-а! – стоны и вопли раненых, появление убитых разорвало ночь звуковой неразберихой.

Уже вошедшие в долину печенеги, не имевшие в большинстве своем кольчуг и защиты даже из твердой кожи, не попытались прижаться к земле. Они шли убивать спящих, а попали под раздачу ночных невидимок.

Быстрая перезарядка арбалетов, и болты вновь летят, впиваясь в тела степных бандитов. Печенеги стадом ломанулись по своему же проходу в обратном направлении. Бежали спотыкаясь, падая, умирали. Их убивали, калечили. В ход пошли дротики, пики, метательные звезды и, в конце концов, легкие мечи наворопников, выскочивших из укрытий, на бегу полосуя отстающих неудачников. Крики и стоны вырвавшихся из ада печенегов, топочущих, словно стадо антилоп, оповестили об окончании первого боя.

– Всем назад! Разобраться по подразделениям! Перезарядиться, – послышались команды Олеся. – Пройти по оставленному лагерю, добить раненых ворогов. Быстро! Быстро! Все по местам!

В это же время подразделение Ратмира так же удачно сработало в своей полосе. На их долю пришлось всего десятков пять печенегов, сказалось то, что направление главного удара кто-то из вождей определил именно по спящему лагерю и пристани. Из капкана не ушел ни один копченый. Сама ночь подходила к концу, серые, еще довольно темные сумерки вползли в долину. Над самой долиной раздался отдаленный гул, который с каждой минутой нарастал. А вскоре все пространство над ней заполнилось ордами конных кочевников, они врывались в дорожные проемы, спускались с пологих круч. Шум стоял невообразимый, боевые кличи слышались повсюду. Ржали, храпели лошади, понукаемые всадниками, с неохотой спускаясь в низину.

«Да, они нас массой, количеством задавят», – подумал Монзырев, глядя на происходящее.

Посыпались, запели, засвистели стрелы с обеих сторон, щиты русов покрылись щетиной от застрявших в них вестниц смерти. Кто-то вывалился из строя, истекал кровью. Кто-то захрипел в предсмертной судороге, схватившись за горло или грудь, пытаясь выдернуть тонкое древко. Щиты сдвинули еще плотнее, выставив вперед пики, обрубали волосяные арканы, удавками затянувшиеся на телах и оружии русов. Строй скалой стоял на месте, будто ноги дружинников вросли в грунт. Щелчков арбалетов в этой кутерьме не было слышно вовсе, из щелей и бойниц блокпоста в плотную массу диверсанты отрабатывали болтами. Завязалась рукопашная внутри укрепления, копченые с седел запрыгивали через низкий парапет из сложенных камней внутрь. Горбыль юлой крутился в ограниченном пространстве, кромсая саблей и ножом плоть, успевал выручать своих, прижатых печенежской массой к стенам, не замечая, как из порезов и ран на его теле струится кровь, пропитавшая незащищенную кольчугой пятнистую рубаху на спине и руках. Мысли в голове отсутствовали, грудь вздымалась, легкие перекачивали воздух кубами, адреналин в крови бурлил. Со стороны происходящее напоминало картину охоты на разбуженного, поднятого из берлоги медведя. Обычно так свора лягавых во время охоты, кружась, цепляется зубами в лапы и спину хищника, а шерсть клоками летит вокруг, кровью приклеиваясь к зубастым, пенившимся пастям, когда хозяин леса ударами когтистых лап ломает им хребты, втаптывая в грязь, сам рвет зубами зарвавшихся четвероногих охотников.

Окрасив рассвет легкими красками, чуть выглянувший на востоке солнечный полудиск дал возможность рассмотреть горы трупов людей и лошадей перед покрытыми весенним мхом камнями временного защитного сооружения с внешней стороны, теперь было невозможно верхом на лошадях близко пробиться к его стенам. Внутри него наворопники добивали последних смельчаков, передвигаясь, наступали на мертвые тела, наверное в два слоя устилавшие землю, спотыкаясь и подскальзываясь в крови. Из четырех десятков воропа на ногах осталось меньше половины.

– Ищите своих, может, еще есть живые! – отдышавшись, распорядился Горбыль, глядя, как беспредельно вымотанные подчиненные с отрешенными лицами привалились к стенам, ловили секунды передышки, все помятые, перепачканые кровью, одежда которых превратилась в рванье.

Вокруг продолжали свистеть стрелы, но блокпост выстоял, временное затишье перед ним позволило Сашке посмотреть на возвышенность неподалеку. Сильно истаявшее в бою дружинное каре славян продолжало удерживать шеломань с возвышавшимся на самой верхней точке чуром. Поредевшее воинство отодвинулось, отступило, уменьшилось в размерах, словно льдина, подтаяв, окропила влагой место, где лучи солнца, падая, искрясь в ней, нагревали ее. Где-то там, в этих стройных рядах, находился Святослав, плечом к плечу с простыми дружинниками держал удар орды; где-то там, рядом с ним, рубился Монзырев. Краем глаза Горбыль заметил непонятную сутолоку и волнение в нитке окружения.

– Все ко мне! Залп по правому крылу копченых! – рявкнул он, поднимая вороп на ноги, первым разрядил свой самострел в скучковавшуюся массу противника. Два десятка болтов покинули ложа арбалетов, еще два десятка сорвались с тетивы самострелов, навсегда потерявших в бою своих владельцев. А вскоре через выкошенный болтами проход прорвались восемь человек в пятнистых рубахах, в разгрузочных жилетах, истекающих кровью, неся на себе двоих раненых. Прошли по навалам из трупов, перевалились через уже такую низкую стену.

– Батька, спасибо, что подсобили! – прохрипел Олесь, запыхавшись, переводя дыхание. Это он, упершись рогом, с остатками людей прорвался на блокпост. – Думали, хана нам.

– На здоровье. Это все с тобой?

– Все.

– А где Мишка со своими орлами?

Более или менее приведя дыхалку в порядок, отдышавшись, намеренно отводя взгляд в сторону, Олесь, осмелившись, выдал:

– Батька, они с нами, а сам Мишка вон лежит. Живой! Но без сознания. По темечку его приложили, с-суки нестроевые, а в лопатке наконечник стрелы застрял.

– Твою ма-ать!

Дикий возглас восторга разнесся у подножия шеломани. Прорвав строй русских воинов, в образовавшийся проход по трупам врывалась конная лава печенегов, растекаясь по сторонам внутри каре. Это было преддверие конца обороны, своеобразные конвульсии перед гибелью дружины, уж слишком огромные силы привел к днепровской рони печенежский князь Курей.

– Образовать стро-ой! В колонну по три! С боков прикрыться щитами, раненых внутрь стря. Приготовиться к прорыву! Арбалеты заряжены! Олесь, замыкающий!

– Есть!

– По-ошли!

Хлипкой, совсем мелкой фалангой, по бокам прикрывшись щитами, быстрым темпом двинулись в направлении возвышавшегося чура. От еще сохранявших строй с их стороны княжеских дружинников кривичей отделяло не больше ста метров.

Напор печенегов на порядки дружины усилился, теперь кочевники давили с обеих сторон. В теле деревянного истукана торчало десятка три стрел. Старик волхв умирал у подножия требища, вестница смерти, войдя в грудь, цветом спелой вишни испачкала его белую, полотняную рубаху. Выцветшими от времени глазами он уставился в голубое утреннее небо, прощался с тем миром, земную жизнь которому посвятил. Он уже не слышал близкого шума битвы, не видел, как порвался русский строй еще в двух местах. Озверевшие степные бандиты, погибая сотнями, конной массой давили остатки славян.

На усах Святослава запеклась кровь, ветер развевал клок седых волос. Прикрываясь круглым, деревянным щитом, он с остатком гридней отбивался от наседавших всадников. Даже несмотря на то, что дружина, считай, погибла, он ощущал, как силы природы, быть может, сами боги помогают, стоят на его стороне. Он чувствовал, что его будто кто-то невидимый прикрывал со спины, закрывая прозрачным щитом, не давая ни стреле, ни копью, ни сабле в этой сутолоке боя дотянуться до него. Он, уверовав в неуязвимость, рубил печенегов перед собой, не отвлекаясь на свой тыл. Ох, немало женщин в печенежских кочевьях не дождутся из набега своих мужей и сыновей, не скоро роды взрастят новых защитников и кормильцев. Удар вправо, и голова шустрого кочевника с длинной густой бородой, полетела на землю, удар влево, и из раны на шее другого бандита фонтаном брызнула кровь. Прикрылся щитом, отвел пику смельчака на лошади, полоснул сталью бедро, лишил иллюзий на сладкую жизнь после боя. Хруст перерубленной кости и дикий вопль. Ох, не ходить тебе больше на двух ногах, печенег, будешь помнить княжий подарок до конца своего века. Лошадь унесла раненого всадника, освободив обзор князю, еще издали он увидал боярина кривичей, тот прорывался к нему со своим небольшим отрядом. Вот он уже рядом, срубил мечом скользнувшего под руку печенега. Шорох, удар в кольчугу, хруст, и князь чувствует боль у сердца. Пробив бронь, стрела вгрызлась в плоть, щит в левой руке сразу стал непомерно тяжел.

– Святослав… – Монзырев заметил боль на лице князя. – Государь, нужно прорываться к ладьям!

– Поздно, друже! Видать, Мара решила указать нам дорогу через Калинов мост.

Монзырев прикрыл князя щитом. В доски стукнули сразу две стрелы, третья, пролетев рядом, впилась в княжью кольчугу. Князь пошатнулся, устоял на ногах, при этом почувствовал тяжесть, легшую на плечи, давившую к земле. Почувствовал, как чьи-то руки уцепились за порваное корзно. Скосив взгляд, увидел лицо молодого кривича, будто из ниоткуда проявившегося, подбородком упершегося в его плечо, прижавшегося своим телом к кольчуге на спине. Смотревшие в пустоту глаза парня говорили о том, что он мертв.

Увидав вдруг материализовавшегося Пашку, Монзырев глянул за спину князю, сразу понял, что все, парень погиб, в спине молодого разведчика, пробив защитную кольчугу, торчат четыре стрелы. В предсмертной судороге Павел вцепился в князя, стараясь намертво закрыть тому спину.

Из шума и толкотни сражения, отбрасывая в стороны неприятеля, показался Горбыль, как ветряная мельница лопастями, сотник работал клинками в обеих руках, матерился по-черному, в нецензурных выражениях поминая и маму, и бабушку печенежских вождей и воинов. За Сашкой, шедшим на острие клина, двигалась, отмахиваясь от постоянных нападок, поредевшая колонна воропа, с пристроившимися к ней княжескими воинами, со слабой надеждой в душе зацепиться за кого-то, глядишь выведет.

– Николаич! Мы с тобой!

Монзырев отвлекся на миг и тут же пропустил удар. В последний момент периферийным зрением заметил летящий клинок, отшагнул назад. Самый кончик сабли молнией пронесся перед глазами, рассекая бровь и щеку на правой стороне лица. Горячей кровью залило глаза, розовой пеленой прикрыв зрение, и тут же кто-то из противников приложился чем-то тяжелым по монзыревскому шлему, напрочь сбивая его с головы, заставляя уйти в нирвану, при этом ощущая, как чьи-то руки, ухватив его, потащили куда-то в сторону.

Беспамятство было недолгим. Сначала накатившая боль, потом шум и давка вокруг привели его в чувство, Сашкин голос неподалеку, галдеж воинов и все та же розовая пелена на глазах.

«Вот и все! – подумалось ему. – Теперь уж никогда нам не вернуться назад!»

Лежа на чем-то твердом, Монзырев так ярко представил себе ставшие родными места неподалеку от реки Псёл, скрученные в узлы кривые березы места силы, у прохода через пространство и время, яркое, такое родное солнце над головой, которое, почему-то вспыхнув, запылало, обжигая своими лучами. И светит оно сейчас прямо в глаза, разгоняя розовую взвесь. Господи, как раскалывается голова! Куда уйти от этой боли?

Словно кто-то неведомый, подслушав его невысказанную вслух просьбу, выключил освещение, прикрыв глаза спасительной тенью, заставил уйти от него боль.

Сознание вернулось к Анатолию вместе с болью. Болела голова, болела правая сторона лица. Лежа с закрытыми глазами, он услышал неподалеку от себя спокойный голос Горбыля. Открыв глаза, скосил их в сторону голоса, руками определил, что его тело прикрыто шкурой, чтоб не замерз.

– Сашка! – хрипло позвал друга, услыхав радостное восклицание в ответ:

– О! Ё-моё, кажись, в себя пришел!

Сразу две головы склонились над Монзыревым, одна лысая, горбоносая, с красными от недосыпа глазами, другая нечесаная, бородатая, с разного цвета радужками глаз, один глаз был черным, другой – зеленым.

– Леха, я тебе говорил, что он живучий, как сто китайцев? А ты-ы, завтра оклемается, завтра!

– Здрав будь, боярин!

Сфокусировав еще мутный взгляд на втором человеке, Монзырев наконец узнал его. Нет, не человек перед ним, нежить. Леший собственной персоной склонился над ним.

– Встать-то помогите, обалдуи! Сашка, рассказывай, как это мы вырвались? Где мы сейчас?

– Ага-а! Сразу допер.

К лежащему Толику подтягивались усталые дружинники, все как один в рваных кольчугах и одежде, грязные, со следами ран и запекшейся крови, было сразу видно, как нелегко они пережили последний бой. Все уставились на усаженного, подпертого стволом березы боярина, плотным кольцом окружив единственного выжившего в сече вождя. Только теперь Монзырев рассмотрел, что его окружали не только соплеменники, но и люди Святослава. Их глаза выражали явный интерес по отношению к персоне полулежачего человека, косые взгляды иных бросались в сторону лешего, сидевшего рядом, не обращавшего внимания на людей.

Горбыль радостно, громогласно вещал:

– Эх, Николаич, как зажали нас, да с разных сторон, думал все, пришел лохматый северный лис! Не выберемся! Все поляжем! А жить-то как сразу захотелось! Ага, вот. Ты в беспамятстве, народ гибнет сотнями, оно и понятно, устали махаться против такой толпы, раненых много. Черножопые беснуются, лаются, горланят что-то непонятное на своем. Окружили, под мечи уже и соваться не хотят, издаля из луков расстреливают. Ну, в общем жопа наступила! Смотрю, ты дернулся, но в себя вроде и не пришел, а рядом с тобой знакомая пелена образовалась, серая такая, ну точно как тогда у северянской деревни. Терять нам было нечего, спросить не у кого. Вот я, не будь дураком, и скомандовал бойцам отход в пелену. Естественно, наш вороп первым пошел, для них уже дело привычное, своих раненых и убитых, кого смогли, унесли. Посмотрел, в обратку никто не выходит. Остальных, кто рядом воевал, туда почти силком загонял. Печенеги забеспокоились, почувствовали неладное, а понять, что происходит, не могут. Вот мы почти все сюда и вышли, тебя вынесли. Я последним уходил, правда, проход после меня еще некоторое время держался, а по нему чернявые отморозки полезли, да мы их на этой стороне качественно приголубили. Потом окно закрылось. Чуть расслабились, дух переводим. Гляжу, киевляне забеспокоились, повскакивали с земли, оружие похватали. Что такое, думаю? А это наш Леха приперся. И так сразу на душе радостно стало, выжили, от придурков степных оторвались, опять-таки Леха, если что, поможет.

– Попить дайте, – приложившись к баклажке с водой, Монзырев вытер грязным рукавом губы. Задал вопрос лешему: – Ты как тут оказался?

– Сказать по правде, даже не знаю, только вот потянуло что-то к этому месту. Вас всех нашел, тебя обиходил. Я тебя, Николаич, травками напоил, – леший заглянул в глаза Монзыреву, взвешивая его состояние через зеркало души. – Тебе покой потребен, седмицу на лавке полежишь, не думая ни о чем, здоровее прежнего будешь.

– Та-ак! А где это мы сейчас?

– Так городище ваше неподалеку, верст с десяток отсель, – леший махнул рукой в сторону опушки леса.

Поморщившись, Монзырев попытался встать, опершись на Сашкино плечо.

– Лежи… – Леший когтистой рукой припечатал его к стволу березы. – Рано тебе вставать.

– Князь где? – задал давно мучивший его вопрос.

Лица воинов посмурнели, разговоры заглохли, вокруг повисло гробовое молчание. Ответа уже было не нужно, все было сказано общим молчанием.

– Ясно!

– Николаич, ты не думай, мы его сюда уже мертвым внесли, чтоб печенеги над телом не глумились. Ему стрела в основание черепа вошла, сам знаешь, летальный исход… – Сашка вздохнул, словно чувствуя за собой вину в смерти князя. – Наш Пашка тоже погиб, вон они рядом лежат.

Горбыль указал рукой влево от себя. Кольцо воинов разошлось в стороны, сидящий Монзырев разглядел два десятка уложенных в ряд тел. Его глаза загорелись огнем, он встрепенулся, откуда и силы взялись. Уцепившись за Горбыля, с его помощью поднялся на ноги. Голова закружилась, слегка замутило, повело в сторону. Постоял, опершись о березу, продышался, сопровождаемый с обеих сторон Горбылем и лешим, неуверенным шагом приблизился к погибшим воинам. Помолчал, вглядываясь в спокойные, восковые лица. Не было сил склониться над Павлом, уже в прошлом весельчаком и балагуром, любимцем городковских отроковиц и просто другом. Ветерок бередил седой оселедец на макушке Святослава, под большим курносым носом в усах запеклась кровь, камни ушной серьги лучиками переливались, играли на солнце. Невольно в голову Монзырева пришло воспоминание из прошлого. Будучи из рода донских казаков, вспомнил объяснение деда Платона по поводу серег, еще кое-где носимых старыми дедами:

– Дай бог, внучок, чтоб в наших станицах старики носили по одной сережке в ухе до скончания веков. Это значит, что нет перевода казачьему роду. Серьга в ухе у казака говорит о том, что он старший в роду. А вот две сережки – это уже плохо, значит, последний из рода. Все, род может прерваться.

Вот и сейчас перед Монзыревым лежал старший в роду, и знал Толик, что с его уходом в стране начнется бардак – гражданская война. Княжичи, как бойцовые собаки, будут грызть глотки друг дружке.

– Прости, княже, не уберег я вас, – прошептал Анатолий. – И ты, Павлик, прости. Когда-нибудь однажды мы встретимся, я точно это знаю, обязательно встретимся.

Монзырев обернулся к молчавшим воинам и уже спокойным, уверенным голосом приказал:

– Лес рядом, собрать сухостой, срубить пару берез и сосен. Готовьте краду, в Ирий проводим братьев наших. Тризну отметим в Гордеевом городище.

Три сотни воинов, все, кто смог вырваться из лап печенегов, от берегов днепровской рони, устроили пышные проводы своему князю и погибшим в бою воинам. Когда языки пламени поднялись ввысь, а тела мертвых шелохнулись в огне, над полянкой пролетела стайка жаворонков.

– Видно, диды вышли родовичей встретить!

Загалдел народ, наблюдая за пролетом птиц.

– Сейчас подхватят души наших братьев и прямо в Вырий отнесут!

– Хороший сегодня день, Радуница! Повезло им.

Повернувшись лицом к живым, Толик произнес короткую, многим непонятную фразу:

– Радует меня, что братьев наших сейчас в Ирии диды по-людски встретят, и то, что не позволили мы всяким уродам из черепа нашего вождя чашу для пьянок сотворить!

Опираясь на плечо лесного хозяина, Толик двинулся через поляну, к знакомой лесной тропинке, за ними потянулись остатки выжившей дружины.

Веселый, звонкий смех дочери донесся со двора, тут же послышался нравоучительный голос няньки, выговаривающий детяти, чтоб вела себя потише и не шумела почем зря, так как родители еще почивают и не надобно их тревожить в такую рань. Уже давно проснувшаяся Галина улыбнулась, представив деловое и вместе с тем хитрое личико девочки, росшей шустрым, не глупым ребенком, баловницей, доставлявшей немало хлопот мамкам и нянькам. Скосила взгляд на еще спящего мужа. Еще не заживший шрам от сабельного удара бороздил правую сторону его лица, розовой полосой поделил бровь на две половинки, оставляя след на всей щеке. Аккуратно и нежно взяла его руку в свои ладони, приблизила к губам, поцеловала ее. Тихо откинула с себя одеяло, приподнялась, опустив ноги на пол, встала с ложа, подойдя к застекленному окну, выглянула во двор.

Утреннее солнце поприветствовало боярыню погожим деньком. Со второго этажа терема можно было хорошо рассмотреть, что жители городка давно встали и занимаются повседневными делами. Крестьянские избы и хозяйственные постройки при них раскинулись вдоль нешироких улиц, отходивших лучами от высокого дубового забора, огородившего боярский терем. Жители городка по примеру своего боярина тоже огородили свои дворы заборами, на случай прорыва ворогов за крепостные стены каждый двор превращался в маленькую крепость. Из печных труб на крышах домов вились, закручиваясь на ветерке, дымки. По открытому широкому коридору, на высокой крепостной стене, покрытой двускатной крышей, прошлась дозором пара караульных воинов. До Галкиных ушей донесся далекий перестук молотков, раздававшийся с окраины городища, там, где построилась кузнечная слобода. Боярыня всегда с большим интересом наблюдала за небольшим пятачком площадки, отведенным Монзыревым еще в прошлом году под торговые ряды, там с раннего утра шла бойкая торговля. В Гордеев городок с некоторых пор стали наезжать купцы из городов Руси, почувствовав к себе расположение власти, да и в самом городке образовалась небольшая купеческая община, во главе которой боярыня поставила Боривоя. Внимание боярыни привлек воевода Улеб, распекавший двух десятников городковской стражи, стоя у входа в сторожевую башню, находившуюся от терема на довольно приличном расстоянии, да и окно Галина не открывала, поэтому не слышала голоса старого варяга, а то, что он чем-то недоволен, поняла по мимике лица и жестикуляции рук.

– Что там?

Услышала за спиной еще сонный голос мужа. Галка развернулась от окна, улыбнулась Толику, радуясь в душе его присутствием рядом с ней.

Прошел уж месяц с тех пор, как в Гордеево городище вернулся хозяин. Давно успокоились домочадцы – да и весь городок – радостью встречи и печалью потерь. Зелеными листьями укутались ветви деревьев и кустарники, сочная трава поднялась по обоим берегам реки. Жители городища отсеялись ячменем и рожью на вспаханных клочках земли, а сейчас женщины занимались посадками огородов. Уже Мишка поднялся на ноги и семенящей, ковыляющей походкой совершал недолгие прогулки по внутреннему крепостному периметру, самостоятельно подняться на стены он был еще не в состоянии. Из всей разведывательно-диверсионной сотни кривичей домой воротились двадцать восемь человек, остальные полегли у стен Доростола и у порогов седого Днепра. Бабка Павла, оставив свое лесное жилище, вместе с Ленкой перебралась в боярский терем, ежедневно обходила раненых и увечных пациентов, вернувшихся с войны. Притихшая, замкнувшаяся в себе после гибели Андрея, Ленка отогревалась любовью в большом боярском семействе. Два дня назад Ратмир с женой и маленьким сыном, сопровождаемые тремя десятками бойцов, уехали в Чернигов навестить родителей, показать им внука, а еще отвезти черниговскому князю письмо от боярина Гордея Вестимировича.

Старейшины деревень и селений, узнав, что Монзырев вернулся, по очереди наведывались к своему родовому боярину – поделиться нуждами и радостями в подконтрольных им весях, спросить совета, предложить помощь, да просто посмотреть на него, исхудавшего, вернувшегося из дальнего похода.

Сотник Горбыль, отдохнув в городке пять деньков, больше не выдержав спокойной жизни, с десятком бойцов гарнизона, не участвовавших в походе, прихватив с собой чудом уцелевшего Эйрика, ускакал в объезд боярских владений, проведать самые дальние селища кривичей, а еще тянуло его как магнитом в далекую северянскую деревушку, туда, где когда-то распрощался с приглянувшейся ему русалкой.

– Что там? – задал вопрос Монзырев.

– Все хорошо, милый. Полежи еще, отдохни.

Толик потянулся лежа в кровати, чувствуя, что выспался и пришла пора подниматься. Война для него закончилась, началась реальность гражданских будней. Жизнь продолжалась, лишь на сердце появился свежий рубец незаживающей раны от потери близких ему людей. Словно услыхав мысли мужа, Галка подошла к кровати, присела на одеяло, прильнув к его груди, спросила:

– Опять переживаешь? Скажи, стоило оно того, идти за сотни километров от дома, чтоб потом многие не вернулись к родным очагам?

– Во всяком случае, историю стоило попытаться переиначить. Выходит, что мы слабы что-либо поменять в происходящей действительности. Прости, не получилось. У меня правда осталась пара вопросов без ответа, а ответ может дать кое-кто здесь, неподалеку. Сегодня я постараюсь завершить страницу нашей жизни, перелистнуть ее, чтоб не оглядываться назад. Гал, я ненадолго отъеду из городка, к вечеру вернусь.

– Сегодня?

– Да.

Она приподнялась над ним, кивнула, соглашаясь с его решением.

– Тогда поднимайся завтракать, а дальше поступай как решил.

– Распорядись, чтоб оседлали лошадь. В сопровождающие никого не назначать.

Он мелкой рысью шел вдоль реки, неторопливо несшей свои воды к широкому могучему Днепру. Извилистое русло змеей скользило у подножия высокого русского берега. Придержав лошадь, Толик с седла глянул вниз, на зеленые воды Псёла, улыбнулся в усы.

«Не широка, всего метров семьдесят-восемьдесят в ширину, да и не очень-то и глубока наша река. Однако нас от печенегов спасает. Берег со стороны Дикого поля пологий, а наш высокий, на такую верхотуру ни одна орда не взберется. На сотни верст броды редко имеются, да их еще и знать надо. К городку с того берега ходу нет, хоть и полого, но разлив поймы и глубина приличные».

Вспомнив о деле, пришпорил животное и, уже не отвлекаясь на красоты природы, на реку и птичий щебет, галопом помчался к поставленной цели.

Добравшись, соскочил в траву, привязал узду за ветви разлапистого кустарника, направился к корявым березам, стоящим особняком даже в большом лесу. Узловатые, искореженные стволы утопали в высокой, насыщенной ядовитой зеленью, траве. Подходя к уродицам, кинул взгляд на огромное, черное пятно кострища, за месяц так и не проросшее травяными ростками, последнее пристанище Святослава и погибших русов.

Остановившись, задумался, что делать дальше. Как вызвать голографического дедка, посредника информационного поля Земли? Раздумывая, так и не пришел к решению проблемы, плюнул на все.

– Э-эй, дед! Слышишь меня?

Ответом была тишина.

– Де-ед! Ну, дед!

Выругался, стараясь не употреблять ненормативную лексику.

– Де-ед, отзовись!

Понял, что все бесполезно, обернувшись, пошагал к лошади, щиплющей сочную траву.

– Ах, Анатолий Николаевич, до чего же вы, любезный друг, нетерпеливы. Хотя это я вам и в прошлый раз уже говорил. Два раза крикнул и уходить. Не дал старику потешиться, лишил возможности насытиться чувством юмора, а уж оно у меня в избытке имеется.

Монзырев стоял, глазея на уже знакомого старичка, одетого в холстину, обутого в лапти. Нос-картофелина и улыбка в розлохмаченной бороде не изменились. Не изменилась и соломенная шляпа с надорванным краем на голове у деда.

– Вы б видели, уважаемый, как прикольно смотрелись ваши призывы со стороны, ха-ха, – закашлялся смехом несносный старик.

– Да уж, это конечно. Ты бы, дед, хоть картуз для приличия сменил. Что там у вас, другой одежды не предусмотрено?

– Ну, отчего же. Пожалте, только для вас!

Тело деда раздергалось пучками электронов в стороны, в один миг снова собралось обратно. В пяти шагах от Монзырева стоял подполковник Дьяконов Игорь Александрович, в полевой форме одежды. Широколицый, одетый в камуфляж, в пятнистом же кепи на чернявой голове.

– Зачем пришел, майор? Только говори четко, по-военному, не трать мое время.

– Тьфу! – в сердцах сплюнул Монзырев.

– Что? Опять не то?

– Ладно. Пара вопросов имеется.

– Давай.

– Как это получилось, что проход открылся у порогов Днепра?

– Это тебе, Монзырев, бонус от нас был, так сказать, за выполненную работу, одноразовая акция.

– Понятно!

– Следующий вопрос.

– Горбыль рассказал, что у нас там… – кивнул головой на проход между кривых берез, – совсем погано. Это так?

– Ничего, выдержат. У русского народа жопа широкая. Придут к власти умные люди. Осилите и пиндосов, и НАТО. Своих бы выдержали, с вашим министром обороны никаких забугорных врагов не требуется, но думается, скоро он покинет ваши ряды, направят что-нибудь другое разваливать. Мастер. На этом все? Прощай, свои пару вопросов ты уже задал.

– Постой!

– Ну?

– Последнее. Нельзя ли нас, не дожидаясь срока, отсюда вывести?

– Ха-ха-ха! Ну ты спросил! Отвечаю для тупых. Нельзя! Конечно, через проход вас пропустить можно, только не поручусь, что пройдя его, вы не окажетесь в году, эдак, ну допустим в 1812-м. Майор, ты хочешь с французами повоевать?

– Нет.

– Ну, так и не дергайся, жди своего часа. Прощай. – Подполковник Дьяконов повернулся через левое плечо, сделав два строевых шага, исчез, словно его и не было вовсе.

Монзырев, запрыгнув в седло, направил лошадь через лесную поляну к дороге.

Примечания

1

Дежурному помощнику военного коменданта.

Content

Александр Забусов
Книга 3
Византийский узел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания